КулЛиб электронная библиотека 

Слава, любовь и скандалы [Джудит Крэнц] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Джудит Крэнц Слава, любовь и скандалы

Жинетт Спанье, открывшей для меня двери Парижа, с любовью, в память о долгих годах дружбы.

Стиву. Ему принадлежит моя любовь. Без него я никогда не написала бы эту книгу.

1

Фов в ярко-красном плаще, распахнутые полы которого реяли у нее за спиной, как крылья гигантской птицы, стремительно прошла через вестибюль и успела заскочить в лифт за секунду до того, как двери закрылись. Тяжело дыша, она хотела потуже свернуть большой полосатый зонт, но народу набилось столько, что не пошевелишься.

Если бы Фов приехала раньше, то поднималась бы наверх в полном одиночестве, но в это дождливое сентябрьское утро 1975 года на Манхэттене не оказалось ни одного свободного такси. Ей пришлось бесконечно долго дожидаться автобуса на Мэдисон-авеню, а потом бежать через Пятьдесят седьмую улицу. Промокшая Фов чувствовала себя очень неуютно. Выйдет ли хоть один человек до десятого этажа? Нет, на это нечего даже надеяться.

Старый, поскрипывающий лифт административного здания Карнеги-холла медленно полз вверх. Если не считать лифтера, то все небольшое пространство заполняли молодые женщины, испуганные, сосредоточенные, молчаливые, полные какой-то яростной энергии. Каждая из них выросла с сознанием, что именно она самая красивая девушка школы, родного города и штата, и ни минуты в этом не сомневалась. Это путешествие на лифте было последним шагом к той цели, о которой они с таким пылом мечтали многие годы. Их ожидал отбор в агентстве «Люнель», самом известном, престижном и могущественном модельном агентстве мира.

Фов ощутила почти невыносимую тяжесть тревоги и предвкушения, наполнявших воздух и пульсировавших вокруг нее. Казалось, лифту тоже нелегко тащить груз напряжения и страха. Она закрыла глаза и мысленно поторопила его.

— Кэйси уже спрашивала, не видел ли я вас, — обратился лифтер к Фов так громко, что его слова услышали все. — Она ждет вас наверху.

— Спасибо, Гарри, — Фов втянула голову в плечи, пытаясь спрятаться от двадцати пар внимательных и враждебных глаз, немедленно уставившихся на нее. Стоявшие рядом с ней девушки открыто рассматривали ее профиль, оценивали лицо от лба до подбородка и не находили ни малейшего изъяна. Оказавшиеся у Фов за спиной вынуждены были признать — и Фов ощутила их неудовольствие, — что она выше многих из них. Даже те, кого потеснили в самый дальний угол кабины, не могли не заметить ее роскошных волос такого экстравагантного рыжего цвета, что он мог быть только естественным.

Осмотр проходил при гробовом молчании.

— Вы модель? — спросила девушка, напряженно застывшая справа от Фов. Она словно обвиняла ее и откровенно завидовала.

— Нет, я просто здесь работаю, — ответила Фов и явственно ощутила всеобщий вздох облегчения. Она выпрямилась, потому что теперь на нее никто не обращал внимания. Пришедшие на отбор больше не видели в ней конкурентки. Как только двери лифта открылись, Фов вышла в коридор и направилась в агентство «Люнель», ни разу не оглянувшись.

Она знала во всех подробностях, что будет происходить у нее за спиной. Девушки выстроятся в очередь на открытый кастинг, который проводился три раза в неделю по утрам в этом агентстве, основанном сорок лет назад Маги Люнель, бабушкой Фов. Из нескольких тысяч девушек, пытавшихся пройти отбор каждый год, агентство отбирало не больше тридцати.

Пока Фов торопливо шла к своему кабинету, она думала о том, что, возможно, кому-нибудь и повезет. Может быть, кто-то из них обладает тем, что все в агентстве называют «искрой». Откуда этим девушкам знать, рассуждала про себя Фов, открывая дверь своего отдела, что одной красоты недостаточно?


Кэйси д’Огастино, помощница Фов, удивленно посмотрела на нее, подняв глаза от сигнального номера журнала «Вог». Миниатюрная кудрявая двадцатипятилетняя Кэйси была немного старше своей начальницы.

— Ты выглядишь так, словно за тобой гонится канадская конная полиция, — фыркнула она.

— Мне едва удалось вырваться из когтей разъяренных фурий… Я попала в лифт вместе с девушками, пришедшими на кастинг.

— Так тебе и надо. Нечего было опаздывать.

— Разве я часто опаздываю? — воинственно поинтересовалась Фов, сбрасывая мокрый плащ и со вздохом облегчения опускаясь в кресло. Она сняла промокшие туфли и положила ноги в зеленых колготках на стол. Фов всегда одевалась так, чтобы бросить вызов плохой погоде и поднять настроение, поэтому на этот раз она выбрала оранжевую водолазку и пурпурные брюки из твида.

— Редко, — согласилась Кэйси, — но тебе незачем извиняться. Ты все равно пришла вовремя. У нас проблемы.

— Проблемы? — Фов посмотрела сквозь стеклянную дверь кабинета, ее рыжие брови недоуменно взлетели вверх. Насколько она могла видеть, агентство работало нормально, десятки букеров — служащих, обеспечивающих контракты для моделей, — не отрывались от своих телефонов. Пока работали телефоны, никаких по-настоящему серьезных проблем в агентстве «Люнель» возникнуть не могло.

— Проблемы с Джейн, — коротко пояснила Кэйси. Она выглядела очень серьезной, и Фов занервничала.

— Опять? — Она стукнула карандашом по блокноту с такой силой, словно у нее в руках был молоток судьи, объявившего смертный приговор. — Я ее предупреждала на прошлой неделе. И что на этот раз?

— Вчера Артур Браун должен был снимать Джейн для «Харперс базар». Банни, его стилист, позвонил сегодня утром, совершенно багровый…

— Как ты это определила? По телефону? — съязвила Фов. Ей так не хотелось слышать то, что окончательно испортит ее и без того перегруженный и напряженный день. Новости о Джейн, топ-модели агентства «Люнель», не сулили ничего хорошего. Джейн была просто Джейн без фамилии, без запоминающихся звучных псевдонимов, потому что она была самой красивой синеглазой блондинкой в мире. Ее красота производила ошеломляющее впечатление без всяких «если бы», «но» и «возможно». Из всех моделей, с которыми была знакома Фов, только Джейн была довольна собой, невыносимая, несносная Джейн, знающая, что она само совершенство.

— Я хотела сказать, что Банни просто кипел от возмущения, — продолжала Кэйси. — Вчера Джейн опоздала на два часа, но Банни ничего другого и не ждал. Она же никогда не появляется вовремя. Так что проблема не в этом. Ее волосы оказались в ужасном состоянии. Но и этот вопрос они уладили: стилист их вымыл. Она принялась оскорблять визажиста, но обошлось и здесь, потому что его не так просто обидеть. Потом Джейн объявила, что едва держится на ногах от голода, и пришлось трижды посылать человека за разными йогуртами, прежде чем их светлость осталась довольна. Затем ей потребовалось позвонить личному астрологу, и она полчаса проговорила с ним. Но и это ничего. Проблема в том, что они до сих пор не сделали снимки. Джейн не позволила подрезать себе волосы.

Фов вскочила на ноги. На ее красивом живом лице застыла гримаса недоумения, большие серые глаза метали молнии.

— Джейн знала, что будет демонстрировать новую модель прически! Она знала, что им придется подрезать ей волосы на два дюйма. В этом был весь смысл! Проклятие! Разница в стрижке на следующий сезон составляет всего каких-то два дюйма. Я все обсудила с Джейн еще месяц назад, когда она согласилась сниматься для «Харперс базар».

— Только, видишь ли, наша Джейн передумала. Астролог сказал ей ничего не менять до тех пор, пока в ее гороскопе Солнце не окажется под влиянием Нептуна.

— Вот как! Что ж, Джейн должна уйти. Я намерена сегодня же разорвать с ней контракт.

— Но, Фов… — простонала Кэйси, думая о том, что Джейн предстояло сниматься по очень плотному графику следующие три месяца.

— Нет. Это невозможно. Как я смогу требовать от других девушек отличной работы и разумного поведения, если не отреагирую на эту ее выходку?

— Если ты разорвешь с ней контракт, то завтра же ее подберут «Форд» или «Вильгельмина». Ведь Джейн неповторима, и другие агентства пойдут на что угодно, лишь бы заполучить ее, — предупредила Кэйси.

— Ты не права, Кэйси. Рано или поздно появится новая Джейн, — спокойно сказала Фов, — а вот агентство «Люнель» уникально.

— Ну хорошо, убедила. Но, может быть, тебе все же стоит прежде обсудить это с Маги? — спросила Кэйси.

— Маги?! — удивленно воскликнула Фов. — Но ведь ее не будет, сегодня же пятница.

Для бабушки уик-энд обычно начинался с пятницы. На выходные она уезжала, и вся ответственность ложилась на плечи Фов.

— Маги сказала мне, что дождь слишком сильный, чтобы ехать за город. Она собирается уехать завтра. Так что большой босс в своем кабинете, — усмехнулась Кэйси.

— Разумеется, я поговорю с ней о Джейн, — задумчиво ответила Фов. — Еще какие-нибудь проблемы?

— Есть еще одна, но с этим ты ничего не сможешь сделать. Там работает Пит. — Кэйси говорила о телефонном мастере, который проводил в агентстве половину недели, разбираясь с неполадками на сотне внешних и десятках внутренних линий. — У Эдны что-то случилось с телефоном, так что теперь она принимает звонки пациентов какого-то психиатра, а он разбирается с нашими клиентами. Эдна всем советует хорошенько поплакать, потом принять холодный душ, выпить две таблетки аспирина и… молиться.

— Это никому не повредит, — уже с порога отозвалась Фов и направилась к большому угловому кабинету Маги Люнель, королевы модельного бизнеса.


Некоторых красавиц годы щадят. Другие безотчетно цепляются за какой-то период своей жизни и стараются остаться в нем, но все же постепенно увядают. Есть и такие, чья красота исчезает в один миг, и о ней вспоминают только те, кто видел их молодыми. Маги Люнель не старела. С двадцати шагов она казалась все той же семнадцатилетней девушкой, самой красивой натурщицей Монпарнаса. С десяти шагов Маги выглядела определенно самой утонченной женщиной Нью-Йорка. В ней сохранилось неповторимое изящество, которое старались копировать несколько поколений жительниц этого города. И даже самый пристрастный наблюдатель, оказавшись в двух шагах от нее, не подумал бы о том, что этой удивительной женщине давно уже исполнилось шестьдесят, настолько сильным было ее очарование, заставляющее забыть о подобных подсчетах.

— Магали, как жаль, что погода все испортила! Дарси очень расстроился? — Фов подбежала к бабушке, чтобы поцеловать ее, называя ее настоящим именем, на что никто, кроме нее, не имел права.

— Он немного поворчал, но потом договорился встретиться за ленчем с Хербом Мэйсом в «21», и это подняло ему настроение, — ответила Маги, обнимая внучку. — Вчера вечером по радио сообщили, что повреждены линии электропередачи, поэтому я отказалась ехать. Обычно мне изменяет моя выдержка, если приходится бродить по дому со свечой и жарить гамбургеры в камине.

— А я-то считала тебя такой романтичной… Что ж, еще одна иллюзия рассеялась как дым. Но все же я очень рада, что ты здесь. Я решила разорвать контракт с Джейн… — Фов посмотрела на Маги одновременно вопросительно и твердо.

— Я все гадала, когда же это случится. Мы с Лулу поспорили, что она не продержится и трех месяцев.

Фов удивилась: Лулу, старший букер агентства и любимица Маги, никогда не давала волю своим чувствам, демонстрируя редкое смирение перед выходками Джейн.

— И кто же выиграл? — поинтересовалась Фов.

— Лулу, разумеется. За последние пять лет мне ни разу не довелось выиграть у Лулу, но я не теряю надежды… — Маги улыбнулась и выразительно пожала плечами. Она решила, что этим хмурым осенним утром Фов выглядит просто сногсшибательно в своем странном ярком наряде и зеленых чулках. Любой из обожавших яркие насыщенные тона художников-фовистов, в честь которых девочку назвали, пришел бы от нее в восторг. Маги не сомневалась, что любой мужчина пришел бы в восторг от Фов, но никогда не говорила ей об этом. Не то чтобы Фов была тщеславна, но эти слова прозвучали бы естественно в устах любой бабушки, гордящейся своими потомками. Уже несколько десятилетий никто не оспаривал мнение Маги. Ее чутье на красавиц было известно во всем мире. И все же в глубине души она была рада, что Фов не стала манекенщицей. Она могла бы быть лучше их всех, она бы заткнула за пояс саму Джейн, но Маги никогда не желала для нее такой карьеры.

— Который сейчас час? — неожиданно спросила Фов. — Я оставила часы дома, а все потому, что очень торопилась. Но мне не хотелось бы пропустить ту рекламу творога, в которой снялась Энджел.

— Сейчас почти половина одиннадцатого.

— Отлично, мы ничего не пропустили. Можно включить твой телевизор? — В кабинете Маги специально стоял телевизор с большим экраном, чтобы она могла смотреть ролики своих моделей. — Или ты сейчас занята? Тогда я могу пойти к себе.

— Нет, останься, дорогая. Сегодня у меня не так много дел, и я с радостью посмотрю на Энджел вместе с тобой. Я слышала, что эта девушка очень хорошо справляется с работой, как ты и предсказывала.

Фов включила телевизор и села в кресло у письменного стола. За тридцать секунд Энджел сумела убедить даже их, что нежирный творог может стать лакомством для гурманов.

Ролик закончился, женщины пожали другу другу руки и поздравили себя с успехом. Они обе смеялись, и в их смехе было что-то, заставлявшее любого услышавшего его остановиться, прислушаться и подождать, не прозвучит ли он снова.

— Ты была права, когда перевела ее в топ-модели. Этот ролик можно крутить бесконечно.

— Я уже вижу, как она решает, что ей лучше купить на полученный гонорар — особняк или стадо коров. Вероятно, Энджел остановится на «Ягуаре», — с этими словами Фов потянулась, чтобы выключить телевизор.

В этот момент на экране появилась надпись: «Специальный выпуск новостей», и Фов опустила руку. Женщина-диктор затараторила:

— Жюльен Мистраль, считавшийся крупнейшим из ныне живущих французских художников, умер сегодня ночью от пневмонии в своем доме на юге Франции на семьдесят шестом году жизни. Его дочь, госпожа Надин Дальма, была рядом с ним. Более подробное сообщение вы услышите в полдень.

Фов и Маги застыли. Шок буквально пригвоздил их к креслам. На экране зазвучала музыка рекламного ролика. Маги пришла в себя первой, вскочила, выключила телевизор, а Фов все сидела неподвижно, ее живые, яркие глаза померкли. Маги подошла к ней, обняла за плечи и прижала поникшую рыжеволосую голову к своей груди.

— Господи, услышать это так неожиданно, — бормотала она, укачивая внучку словно маленькую.

— Все так внезапно, я ничего не чувствую.

Они молчали, цепляясь друг за друга, на Пятьдесят седьмой улице выли сирены, но Фов и Маги не слышали их. Жюльен Мистраль умер, и время остановилось для этих двух женщин. Они обе любили его.

На письменном столе Маги стояла единственная фотография в рамке. И, словно повинуясь неслышному приказу, они посмотрели на снимок, с которого им улыбалась Тедди, блестящая модель, красивая женщина, которая была дочерью Маги, любовницей Мистраля и матерью Фов.

Наконец Маги выпустила Фов из своих объятий, как будто ее французская прагматичность победила нахлынувшие чувства и подсказала, что делать дальше.

— Фов, ты должна поехать на похороны. Давай вставай. Едем к тебе, я помогу собраться. А Кэйси займется билетом на самолет.

Фов шевельнулась в первый раз после того, как услышала сообщение. Она встала, подошла к окну, посмотрела на стену дождя и сказала, не оборачиваясь:

— Нет.

— То есть как это «нет»? Я не понимаю.

— Нет, Магали, я не могу ехать.

— Фов, это шок, но он пройдет. Твой отец умер. Я знаю, что ты не разговаривала с ним больше шести лет, но ты должна присутствовать на его похоронах.

— Нет, Магали, нет. Я не поеду. Я не могу.

2

В Париже царила праздничная атмосфера. Казалось, город влюблен в самого себя. В этот майский понедельник 1925 года парижане сочли, что на их памяти каштаны ни разу не цвели так пышно. Ах, этот неповторимый, чудесный город. О, его волшебный воздух, наполненный дыханием искусства, моды и светской роскоши. Жизнь впервые ощущалась так опьяняюще-остро и кружила голову как никогда. Парижане забывали о синеве неба и звездных ночах, только когда горячо обсуждали последние сплетни.

В своей мастерской в это утро Шанель создала свое первое маленькое черное платье. Колетт вносила последние исправления в скандальную рукопись «Конец Шери». Молодой Хемингуэй и полуслепой Джеймс Джойс встретили этот рассвет вместе за бутылкой хорошего вина. А накануне вечером Мистингет появилась в «Казино де Пари» и вновь доказала, что искусством спускаться с лестницы владеет только она. Братья Картье приобрели самое удивительное колье, три нитки совершенного розового жемчуга, на создание которого потребовалось два столетия, и публика гадала, кому же они продадут его.

Семнадцатилетнюю Маги Люнель не интересовало жемчужное ожерелье. Она стояла на углу улицы. Это место называлось «перекресток Вавен». Девушка доедала свой второй завтрак — жареную картошку из пакетика, приобретенную у уличного торговца за четыре сантима. Маги, сбежавшая из родного дома в Туре, провела в Париже больше суток, но уже успела понять, что устройство собственной судьбы неотделимо от невероятного чувства голода.

Прохожие смотрели на нее и даже оборачивались, не веря своим глазам, любуясь ее высокой стройной фигурой, удивляясь, что она стоит на тротуаре, как будто владеет им, и не замечает противоречия между ее лицом и одеждой. Согласно последней моде, на ней была синяя саржевая юбка в складку ниже колен и белая креповая блуза.

Но в то время, когда ни одна дама, богатая или бедная, не появлялась на улице без шляпы, ее волосы свободно вились вокруг лица. Маги не пользовалась косметикой, не выщипывала и не рисовала брови, не покрывала лицо пудрой, не красила губы. Ее красота была естественной, дикой, время которой придет только через четверть века. Белая кожа туго натянулась на высоких скулах. Маги гордо несла голову на грациозной шее.

Все женщины Парижа стриглись коротко, а волосы Маги ниспадали каскадом на спину, напоминая цветом темно-оранжевый абрикосовый джем. Широкие, невыщипанные брови на оттенок темнее подчеркивали красоту зеленых глаз, казавшихся слишком широко расставленными. Они смотрели прямо и блестели, а их цвет напоминал желтовато-зеленый перно до того, как его разбавили водой. Ее очень пухлые и четко очерченные губы привлекали к себе внимание, как самое яркое пятно на ее лице.

Маги Люнель, дожевывающая последний ломтик картофеля, казалась большой золотистой кошкой, вышедшей понежиться на солнышке. Никто не дал бы ей ее возраста, но ее кожа была нежной, как у младенца, а на прямом точеном носике рассыпались еле заметные веснушки.

Она вытерла руки носовым платком и оглянулась по сторонам. Перекресток Вавен располагался всего в нескольких шагах от бульвара Распай. Наискосок начиналась улица Деламбр. С того места, где стояла Маги, казалось, что все улицы сбегают вниз. Ее окружали высокие каштаны, а над ними сияло голубое весеннее небо. Но в воздухе не чувствовалось деревенского спокойствия, его наполняли энергия, напор, и даже голуби выглядели деловитыми. Маги показалось, что прохожие не просто идут, а бегут по своим делам, стремясь достичь каких-то своих, неведомых ей целей.

Как бы ей хотелось проглотить весь Париж целиком, завладеть им, получить в свое полное распоряжение эту загадочную шкатулку с драгоценностями, столь желанными и недостижимыми. Она переступила с ноги на ногу, торопясь начать, пристукивая каблучками туфель с перемычкой и вертя головой, пытаясь заглянуть в окошко всех проезжавших мимо такси. Маги настолько переполняли любопытство и нетерпение, что она не заметила, как сама стала объектом пристального внимания собравшихся вокруг нее людей. Это была довольно разношерстная толпа: молодые женщины в дешевых кричащих нарядах, старухи в шлепанцах и передниках, старики с трубками в зубах, малыши, цеплявшиеся за руку матерей, дети постарше, которым определенно следовало быть в школе. Все они ждали с привычным смирением, а тревога Маги придавала ей сходство с чистокровной кобылкой, пританцовывающей на старте.

Постепенно вокруг Маги образовалось плотное кольцо. Все эти люди знали друг друга, они переговаривались, разглядывая незнакомку и толкали друг друга локтями.

— Ты кого-нибудь ждешь? — наконец спросила полногрудая женщина лет тридцати пяти.

Маги вздрогнула от неожиданности, оглянулась и ответила улыбкой.

— Надеюсь на это, мадам, — вежливо сказала она. — Я ведь ничего не перепутала, правда?

— Это как посмотреть.

— Но ведь ярмарка натурщиков здесь? Разве не на этом перекрестке мне следовало ждать, чтобы получить эту работу?

— Это то самое место, — согласно кивнул ей двенадцатилетний мальчишка, разглядывая ее с живейшим интересом. — Я в деле. Я еще не родился, когда меня нарисовали в первый раз, — похвастался он, — но моя мать была на последнем месяце.

— Замолчи, дурачок. — Мать потянула его за руку и спрятала позади себя. — Ты не натурщица, — обратилась она к Маги, и в ее голосе слышались обвиняющие нотки.

Первая такая ярмарка возникла на Монмартре семьдесят пять лет назад. Профессиональные натурщики собирались у фонтана на площади Пигаль и ждали, пока их наймут на работу художники. Когда живописцы переехали на Монпарнас, натурщики последовали за ними. Но они по-прежнему получали работу по утрам в понедельник и дожидались своих нанимателей на улице.

Этим ремеслом кормились целые семьи из поколения в поколение, и появление Маги эти люди встретили неодобрительно. Так профессионалы встречают явного любителя.

— Если кто-то захочет заплатить мне за позирование, разве я не стану натурщицей? — возразила Маги.

— Так вот как ты себе это представляешь? Но это очень тяжелая работа, девочка.

— Отлично. — Маги засунула руки в карманы юбки и еще больше выпрямилась, уверенная в себе и своих новеньких ладно сидящих туфельках.

Натурщики и натурщицы, подошедшие поближе, чтобы слышать этот разговор, вдруг разом отвернулись от Маги. Они все не сводили глаз с молодой хорошенькой девушки в модной шляпке-колокольчике на темных блестящих волосах. С ней рядом шли двое мужчин, не сводившие с нее восхищенных взглядов. Когда она заметила Маги, то оглядела ее с ног до головы с весьма неприязненным видом. Незнакомка удивленно подняла брови, а потом равнодушно пожала плечами и громко, так, чтобы ее все слышали, прокомментировала:

— Так вот какие дикарки приезжают теперь из провинции? Эта жердь явно никогда в жизни не видела ножниц. Вероятно, мыло с водой в тех местах тоже в дефиците, потому что я отчетливо слышу запах навоза.

Девушка рассмеялась, делая вид, что не слышит ответных смешков в толпе, и ушла вниз по улице.

— Кто эта… женщина? — возмущенно поинтересовалась Маги.

— Это Кики Монпарнасская. И ты ее не узнала? Вот она настоящая натурщица, королева среди нас. — Женщина обрадовалась неосведомленности Маги. — Все знают Кики, а Кики знает всех. Да, ты еще совсем зеленая.

Маги собралась было ответить, но тут чья-то рука тяжело легла ей на плечо, разворачивая девушку лицом в другую сторону.

— Так, что у нас здесь?

На нее смотрели двое мужчин. Говоривший оказался ниже ее ростом, в щегольском полосатом пиджаке и отлично отутюженных брюках, с булавкой в галстуке и соломенной шляпой, сдвинутой на одно ухо. У него были маленькие умные глазки, а широкая улыбка обнажала пожелтевшие редкие зубы.

Второй мужчина выглядел монументальным, как ствол каштана, к которому он прислонился. Очень высокого роста, настоящий гигант, не укрощенный городом и воспитанием, в чьей фигуре было что-то одновременно дикое и благородное, он мог быть альпинистом, взирающим на мир с высоты покоренного пика. Это впечатление лишь усиливалось в городской толпе. Его глаза цвета воды в океане сбивали с толку, как и неподвижный мрачный взгляд. Великолепной формы голова, сидевшая на крепкой шее, широкий открытый лоб под темно-рыжими, круто вьющимися волосами, выступающий нос с заметной горбинкой и большой рот довершали картину. Пока этот великан оценивающе рассматривал Маги, ей показалось, что он похож на галантного, потрепанного боями рыцаря, появившегося из прошлого, несмотря на его коричневые вельветовые брюки рабочего и синюю рубашку с открытым воротом.

— Мистраль, — обратился к нему его спутник, — что ты думаешь? — Он взял Маги за подбородок и аккуратно повернул ее голову сначала в одну сторону, затем в другую. — Недурно, а? Глаза… Какой интересный цвет. И определенно в ней есть что-то необычное, даже странное. Посмотри на ее рот. С нее хорошо писать каннибала, ни прибавить, ни убавить. — Мужчина взял пальцами прядку волос Маги, ощупывая их словно материю. — Гм-м… Что ж, по крайней мере они чистые, и она их не остригла.

Маги стояла не шевелясь, она пребывала в шоке. Ее в жизни не касался ни один мужчина. Оцепенев, она уставилась на пучки лука-порея, которые рыжеволосый мужчина держал под мышкой. Так было легче терпеть столь бесцеремонное разглядывание. Должно быть, тут так полагалось. Когда коротышка отодвинул волосы от ее уха, чтобы получше рассмотреть ее профиль, Маги сделала шаг вперед, потянула луковицу, поднесла ее к губам и с хрустом раскусила ровно пополам. Длинные зеленые листья упали на тротуар. Мужчина в полосатом пиджаке, Вадим Легран по прозвищу Вава, опустил руку и смотрел, как она жевала. Маги откусила еще кусочек.

— Вы могли бы попросить, — сказал Жюльен Мистраль.

— Когда вы смотрите на животных в зоопарке, вы должны их кормить, — парировала Маги. Мистраль даже не улыбнулся.

— Мистраль, — обратился к нему Вава, — я беру ее в Академию и посмотрю, на что она годится. Идем. — Он знаком приказал Маги следовать за ним.

— Зачем? Вы и так меня уже рассмотрели. Чего вам еще нужно? — требовательно спросила Маги.

— Он хочет посмотреть на твои сиськи, — с важным видом объяснил ей мальчик.

— Там? Сейчас? — Маги не верила своим ушам.

Мать мальчика ехидно рассмеялась.

— Давай, шевелись, девочка. Иди и сними с себя все в первом же пустом классе, как и все мы. Или ты думаешь, что у тебя есть что-то особенное, чего они никогда не видели? Ох уж эти дебютантки! Она думает, что сделана из другого теста.

— Ты идешь или нет? Давай решай, — поторопил Маги Вава. — Мне сегодня модель не так уж и нужна.

— Да, — услышала Маги свой голос, — конечно.

Она повернулась и торопливо пошла следом за художником, спеша уйти подальше от толпы натурщиков, чтобы они не заметили предательский румянец, вспыхнувший у нее на щеках.

— Подожди, Вава, — Мистраль догнал их и остановил коротышку. — Я беру эту девушку.

— Я первый ее увидел.

— И что это, черт побери, меняет? Или ты перепутал меня с кем-то, Вава? Ты же знаешь, что мне плевать.

Вава позеленел.

— Ты уже в который раз проделываешь со мной этот трюк!

— Я просто получаю то, что хочу. У меня нет желания досадить тебе.

— Ах вот как? Браво! Это уже почти извинение. Такого от тебя еще никто не слышал, Мистраль. Бери ее. Бери! Мне все равно надо работать над портретом мадам Бланш. Никто не покупает твои картины, так что времени у тебя предостаточно, можешь удовлетворить свое любопытство. Но только скажи мне, ты сможешь заплатить натурщице?

— А кто, черт возьми, может? Но я не могу позволить себе тратить время на льстивые портреты богатых женщин, — ответил Мистраль равнодушно, не боясь обидеть собеседника. — Идем со мной, — обратился он к Маги и быстро пожал руку коротышке. Достав из кармана перочинный нож, он отрезал еще одну луковицу, очистил ее, протянул Маги и зашагал вниз по бульвару Монпарнас, даже не оборачиваясь, чтобы посмотреть, идет ли за ним девушка. Маги побежала за художником, насвистывая простенькую танцевальную мелодию, которую слышала накануне. Ее играли на уличном балу под окнами ее дешевого отеля.


Жюльен Мистраль пребывал в дурном настроении. Он машинально срезал путь до своей мастерской на бульваре Араго, размышляя о положении дел. А дела были таковы: живопись представлялась ему огромной глыбой, а себя он видел в роли каторжника в цепях, которому приказали крохотным молоточком разнести эту глыбу в пыль. С того дня, как он вышел из класса Школы изящных искусств в Сорбонне, Мистраль решил, что будет искать свой собственный путь, станет писать душой, а не рассудком. За четыре года, прошедшие с тех пор, выяснилось, что отключить от процесса голову практически невозможно. Ему не удается вырваться из тюрьмы французской школы, освободиться от классицизма, всегда доминировавшего во французской живописи. Его снедало желание довести до конца свои попытки и положить краски на холст без диктата своего тренированного французского мозга.

Высокий мужчина торопливо шел под стройными деревьями парка больницы Кошен, не обращая внимания на девушку, которой приходилось бежать, чтобы успевать за ним. Он совершенно забыл о ее существовании, мысли его занимала выставка, которую они с Леграном посетили этим утром.

Даже эта сволочь Матисс и тот вместо живописи занимается шахматной игрой. Использует контраст двух цветов, чтобы создать третий, которого никто не видит, даже он, Мистраль, будь он проклят. Так почему бы Матиссу не назвать себя математиком или оформителем интерьеров и успокоиться на этом? А этот чертов акробат Пикассо и его приятель Брак, серый, скучный, однообразный подражатель Брак? Эта парочка ничем не лучше. Тупо верят в эту чушь, придуманную Сезанном, будто всю природу можно изобразить при помощи треугольника, квадрата и круга. И чего они добились? На их картинах нет жизни, нет воздуха. Это самый ужасный круг ада, в котором все они и пребывают.

Мистраль был так зол, что прошел мимо дома, где жил, и опомнился только тогда, когда прошагал лишних полквартала. Он резко развернулся, выругался, вернулся назад и вошел в распахнутые двери, которые вели в переулок под крышей. Маги следовала за ним по пятам.

Артистический городок на бульваре Араго, построенный в 1878 году, напоминал деревушку в Нормандии. Вымощенная булыжником улица вела к ряду двухэтажных, наполовину деревянных домов с высокими щипцовыми крышами и стенами из стекла. Длинные тротуары вились мимо разросшегося сада с яблонями, штокрозами и геранями. У каждой студии был свой маленький садик, ограниченный кустами самшита и низкой изгородью.

Мистраль поднялся по трем ступенькам и открыл дверь своей мастерской. Он прошел на кухню, напоминавшую поле боя, и сердито оглянулся, ища свободное место, куда можно было бы положить принесенный лук-порей. Маги осталась стоять на пороге, испуганная его молчанием и резкими движениями. Ей показалось, что художник при ходьбе борется с воздухом, будто с врагом. Она запыхалась и разрумянилась, но высоко держала голову, пытаясь скрыть неожиданную и непривычную для нее застенчивость.

В конце концов Мистраль бросил лук на пол и направился в просторное ателье, на ходу кивком головы велев Маги следовать за ним. Она вошла и огляделась в изумлении. Картины царили на стенах мастерской, с них лился поток красок, подобных которым Маги никогда не видела. Девушка почувствовала, что может окунуться в них, будто в океан. Ее окружали радуги, облака, звезды, цветы, дети, купола цирка-шапито, карусели, солдаты, обнаженные женщины, флаги, берущие препятствия лошади, упавший жокей, и на каждой картине словно задержался луч самого солнца.

— Спальня там, — буркнул Мистраль, указывая пальцем на дверь. — Иди раздевайся. Халат тоже где-то там.

Маги оказалась в крохотной комнате, в которой едва помещалась кровать. За дверью на крючке висело пыльное шелковое кимоно красного цвета, которое Мистраль держал для натурщиц.

Девушка сняла юбку и блузку, аккуратно сложила их на постели и тут же остановилась. Во рту у нее пересохло.

— Художники рисуют кожу, — напомнила она самой себе, вспоминая уроки рисования в школе и пытаясь обрести уверенность. — Рубенс нарисовал горы белой кожи с красными прожилками. Рембрандт писал желто-зеленую кожу, а Буше — розовую и белую. — Дрожащими пальцами она стянула новенькие шелковые чулки. — Художники похожи на врачей. Для них тело — это только тело, объект, а не личность, — бормотала Маги себе под нос, чувствуя, что готова закричать.

Она уже не в первый раз оказывалась в ситуации, из которой могла выпутаться только благодаря врожденной уверенности в себе. Разумеется, она понимала с самого начала, когда еще только решила сбежать в Париж и стать натурщицей, что ей придется позировать обнаженной. С привычной бравадой Маги решила, что это раз плюнуть, и приступила к исполнению своего плана.

И вот теперь, солнечным майским утром, она дрожала, ежилась и потела от страха. Собираясь в Париж, Маги не вспомнила о том, что ни один мужчина не видел ее голой, даже доктор, потому что она ни разу в жизни не болела.

Она попыталась было насвистывать полюбившуюся мелодию, снимая рубашку, недавнее приобретение, первый предмет настоящего женского нижнего белья. На ней остались только панталончики, белые и абсолютно прозрачные, как того требовала мода. Ничто, никакая сила в мире не могла заставить ее снять их.

— Что ты там, черт побери, копаешься? — прозвучал грубый голос Мистраля из мастерской.

— Иду, — еле слышно откликнулась Маги. Нетерпение в голосе художника заставило ее накинуть кимоно поверх панталончиков и поплотнее завернуться в него. Пол оказался очень холодным, и Маги надела туфли. Пальцы у нее тряслись, и ей никак не удавалось справиться с маленькими пуговичками. Наконец она сдалась и не стала их застегивать, а так и вышла из спальни. Ремешки туфель чуть слышно хлопали при каждом ее шаге. Она остановилась в десяти шагах от Мистраля, стоявшего с кистью перед мольбертом, и стала ждать. Ее рыжие волосы и красный японский шелк кимоно словно притягивали к себе весь свет в комнате.

— Иди встань у окна и положи руку на спинку кресла.

Маги повиновалась и застыла у кресла.

— Ради бога, сними ты это кимоно! — рявкнул Мистраль.

Девушка закусила губу и дрожащими пальцами развязала пояс. Кимоно с еле слышным шелестом упало на пол у ее ног.

Широкие плечи и длинная красивая шея. Нежная юная грудь совершенной формы, словно два чистых конуса с маленькими упругими сосками. Аккуратная линия грудной клетки от подмышек до талии. Длинные крепкие ноги с изящными коленями и тонкими щиколотками. И белоснежная чистая кожа, которая словно светилась изнутри.

Мистраль инстинктивно отреагировал на ее красоту. Он привык к профессиональным натурщицам, раздевавшимся без смущения, носившим кожу так, будто это было старое платье. Он ценил обнаженные модели только за тот труд, которого требовало их изображение на холсте. А Маги, стоявшая с таким видом, будто была Жанной д’Арк перед костром, выглядела необыкновенно эротично. Как только Мистраль понял, насколько Маги возбуждает его, он сразу стал грубым ради самозащиты.

— Ты что это себе выдумала? Это что тебе, «Фоли Берержер»? С каких это пор натурщицы позируют в трусах и туфлях? А? — Он свирепо посмотрел на Маги. Она скинула туфли и принялась возиться с пуговицами, удерживавшими панталоны на талии. В ее глазах застыли слезы унижения и ярости.

— А теперь что? Стриптиз? Здесь не бордель! Или ты решила, что я для этого тебя нанял? — проревел Мистраль. — Хватит, можешь не беспокоиться!

— Все в порядке, — прошептала Маги, не поднимая головы. Ей никак не удавалось расстегнуть пуговицу.

— Вон! — крикнул Мистраль. — Я сказал, довольно! Я не могу писать натурщицу, которая стесняется. Ты просто смешна. Это абсурд. Тебе вообще не следовало приходить. Я даром потерял с тобой время, черт бы тебя побрал. Вон отсюда! — Он отмахнулся от нее с такой яростью, как будто прогонял кошку, забравшуюся на чистый холст. Маги убежала в спальню, прикрываясь кимоно, будто простыней.

— Дура, дура, дура, — ругала себя Маги, выбегая полностью одетая из студии Мистраля. Она не осмелилась даже взглянуть на него перед уходом, но если бы она это сделала, то увидела бы, что художник не сводит глаз с кресла у окна. Ее обнаженное тело запечатлелось в его мозгу помимо его воли.

3

Дрожащая, разозлившаяся на себя Маги добежала до Люксембургского сада и рухнула на первый же свободный стул, не обращая внимания на игравших поблизости детей. За последние полчаса мечта, которую она лелеяла последние четыре года, обернулась таким провалом, что Маги обхватила себя руками и от стыда нагнула голову.

Рядом с Маги села молодая мать с ребенком, и ее чувство собственной значимости и гордости пробилось к Маги сквозь ее собственные эмоции. Она подняла голову и обвела взглядом этот зеленый мир, в котором люди постарше загорали на солнышке, а дети бегали и играли. У нее стало теплее на душе, когда маленький мальчик проковылял к ней и положил резиновый мяч ей на колени. Маги покатила цветной шар по дорожке, пытаясь доставить малышу удовольствие. Он притащил его обратно, словно послушная собачка, приносящая палочку, и вскоре Маги обнаружила, что ее окружают дети, пораженные тем, что взрослый человек снизошел до игры с ними. Эта рыжеволосая тетя была так не похожа на их собственных матерей, ни разу не отступивших от заповедей французского воспитания: «Не трогай, отряхни руки, не испачкайся, не бегай слишком быстро, не бери это в рот».

Маги в течение часа играла с детьми. Она как будто снова вернулась в собственное детство, когда была настоящим сорванцом и единственной девочкой в школе, которая могла лучше любого мальчишки бросить камень, поймать мяч или влезть на стену.

Вскоре после того, как последнего ребенка увели домой обедать, Маги тоже ушла из парка. Голод снова привел ее на перекресток Вавен, но ни в одном из ресторанчиков, мимо которых она проходила, не оказалось свободного места. Едва миновал полдень, и на террасах кафе «Куполь» и «Ротонда» невозможно было найти свободного места. Официанты подставляли дополнительные стулья и столы, поэтому люди сидели у самого края тротуара. Но ни один непосвященный не мог там сесть, потому что завсегдатаи ни за что не уступили бы места в первом ряду партера этого удивительного театра.

Маги остановилась возле уличного торговца, купила красную гвоздику и приколола ее к блузке. Настроение у нее неожиданно поднялось, и она направилась к кафе «Селект», надеясь, что там найдется для нее место внутри.

Из экономии она заказала только бутерброд с сыром и лимонад и принялась разглядывать толпу шумных, галдящих, перебивающих друг друга, странно одетых людей, устроившихся на высоких барных табуретах с таким видом, словно они намеревались провести там весь день. Вокруг нее все громко разговаривали, воздух в зале становился все более серым от дыма, и вскоре Маги уже различала десяток акцентов в потоке французских слов. В то время иностранные художники господствовали на Монпарнасе. Это были годы Пикассо, Шагала, Сутина, Цадкина, Кислинга, Чирико, Бранкузи, Мондриана, Диего Риверы и Фудзито. Французские художники, такие, как Матисс и Леже, оказались в меньшинстве, американцы, немцы, скандинавы и русские чувствовали себя хозяевами квартала.

Радуясь тому, что здесь ее никто не знает, ощущая себя невидимкой, потому что вокруг не оказалось знакомых, Маги не замечала заинтересованных взглядов. Наконец-то она стала свидетельницей экзотического спектакля, который девушка ожидала увидеть в Париже. Именно о такой жизни рассказывал Константин Моро, ее учитель рисования. Неудавшийся художник забивал школьникам головы сказками о Монпарнасе, о вечеринках, куда его никогда не приглашали, о вражде, участником которой он ни разу не стал. Недостатки свои как преподавателя он восполнял преисполненными восхищения рассказами о доле творческой личности, о насыщенной страстями и драмами жизни богемы, к которой он так жаждал принадлежать. Пребывание в Туре казалось ему ссылкой, и он болезненно переживал ее. Именно Моро внушил Маги мечты о карьере натурщицы, именно он оживил для нее богемную жизнь Монпарнаса, именно он уверил ее, что сам Ренуар захотел бы написать ее, будь она даже выше всех остальных женщин в мире. И вот теперь Маги следила с полуоткрытым ртом за намеренно эксцентричными выходками посетителей «Селекта». «Наверняка так и выглядит рай», — думала она, от всей души желая стать частью этого мира.

— Привет, малышка! Значит, это ты новенькая девушка, верно? Позволь мне угостить тебя выпивкой.

Маги изумленно обернулась. Она так увлеченно рассматривала мужчин у стойки, что даже не заметила женщину за соседним столиком, пристально изучавшую ее вызывающе рыжие волосы и необычные черты лица.

— Так это ты или не ты? — спросила женщина.

— Я новенькая, это точно, — ответила пораженная Маги. Девушка решила, что заговорившей с ней незнакомке уже за сорок, но она все еще оставалась необыкновенно хорошенькой, хотя была достаточно пышной. Именно таких женщин рисовал Фрагонар.

— Меня зовут Пола Деланд, — объявила женщина с важным видом. — А как твое имя?

— Маги Люнель.

— Маги Люнель, — медленно повторила Пола, словно пробуя имя на вкус. Ее близорукие глаза не отрывались от Маги. — Неплохо. В этом есть некий шарм, некий порыв. Вполне вероятно, оно подойдет. Во всяком случае, и в имени и в фамилии по два слога, другой Маги в квартале нет, насколько мне известно — а я знаю всех, — так что одобряю. Пока это нам подойдет.

— Как мне повезло. А если бы я не заслужила вашего одобрения?

— Смотрите-ка, малышка отбрехивается! — Улыбка Полы, обладавшая магической силой прогонять дурное настроение, стала шире. — Для провинциалки ты слишком нахальна.

— Провинциалка! — взорвалась Маги. — Второй раз за день я это слышу. Это уж слишком! — Хотя она не знала ни одного парижанина за исключением Моро, она поняла, что к выходцам из провинции любой рожденный в Париже относится свысока.

— Но это сразу бросается в глаза, моя бедная голубка, — в голосе Полы послышалось раскаяние. — Не обращай внимания. Девяносто девять процентов живущих в квартале приехали из провинции. Но я исключение. — Она явно гордилась собой, это дитя улиц Монпарнаса, «цветок мостовой», как с романтическим вздохом она сама себя называла.

Пола была дочерью багетчика и выросла в ста шагах от перекрестка Вавен. Все, что Пола Деланд знала или хотела знать о природе, находилось за оградой Люксембургского сада. А все, что она знала о человечестве, — а она погружалась в эту тему, как вишня в бутылку коньяка, — она выучила, позируя художникам или сидя в кафе. В своем кругу Пола была воплощением страсти к сплетням, нескончаемым пересудам, которые так глубоко укоренились в артистической жизни Монпарнаса.

Встреча с Маги привела Полу в расположение духа, которое она бы отнесла к самой высокой категории из тех, что себе позволяла. Каждое утро она прислушивалась к своему эмоциональному состоянию, которое было либо так себе, либо ничего, либо отличным. Определение «отличный» Пола давно зарезервировала за длинной чередой любовников — всегда найдется мужчина, которому по душе классическое трио: красота, полнота и сорокалетие. Но совсем недавно она обнаружила, что если первой узнает сплетню, неизвестную остальным жителям в квартале, то настроение мгновенно взлетает к наивысшей отметке. А Маги обещала полный короб новостей.

Каждый понедельник, когда ее ресторан «Золотое яблоко» был закрыт, Пола обходила Монпарнас, собирая воедино обрывки сплетен, на которые у нее не оставалось времени в течение трудовой недели. Каждый вечер она сидела во главе стола среди художников и коллекционеров со всего света, приносивших ее ресторану высокий доход. Пола Деланд была прирожденным, хотя и не получившим образования аналитиком, который с легкостью обобщал информацию, составляя полную картину происходящего.

— Так что же, Маги Люнель, сегодня утром с Мистралем дело не заладилось, а?

— О! — воскликнула Маги. — Как вы могли об этом узнать? Вы же никогда меня раньше не видели!

— В этом уголке Парижа новости распространяются быстро, — самодовольно ответила Пола.

— Но… кто вам рассказал?

— Вава. Он заходил к Мистралю сразу после того, как этот ублюдок вышвырнул тебя, бедняжка, на улицу. А так как это Вава, то он не утерпел и разболтал всем. Я всегда говорила, что он всего лишь старая баба.

— О нет! — Маги стукнула кулачками себя по коленям, обтянутым новенькой юбкой, словно наказывая их. Она чувствовала, что ее щеки заливает густой румянец стыда. Она выставила себя маленькой недотрогой из провинции перед всей столицей.

— Это не имеет никакого значения, — торопливо проговорила Пола. — Ты не должна принимать происшедшее близко к сердцу. Каждому приходится когда-то начинать.

Но Маги ее уже не слушала. Две женщины и трое мужчин только что уселись за столик в самом центре зала. Одной из женщин была Кики, которая взглянула на Маги, толкнула локтем в бок свою подругу, указав пальцем на Полу и ее юную собеседницу. Мужчины приподняли шляпы, издевательски приветствуя девушку, а женщины захихикали.

— Опять она! Только этого мне и не хватало, — сердито пробормотала Маги.

— Какое отношение имеет к тебе Кики? — поинтересовалась Пола.

— Сегодня утром, проходя мимо меня по улице, эта женщина меня оскорбила.

— В самом деле? — пробурчала себе под нос Пола.

— Я не нахожу это забавным, — горячо парировала Маги, обиженная интонацией Полы.

— Я тоже, поверь мне. Мне это кажется просто потрясающим. Эта сучка редко снисходит до того, чтобы оскорбить кого-нибудь. Значит, она тебя уже заметила. Что ж, следует отдать ей должное, у нее наметанный глаз.

— Так вы тоже ее знаете?

— Да, я знаю Кики. Пойдем-ка на воздух. В этом кафе теперь дурной запах. Приглашаю тебя на настоящий второй завтрак. Вставай, вставай. Вчера вечером я выиграла триста франков в покер у Зборовского, и господь свидетель, он не обеднел от этого. Прекрати разглядывать эту шлюху и ее мерзавцев-прихлебателей. Делай вид, что их здесь нет. Мы отправляемся к Доминику есть шашлык. Звучит, как по-твоему?

— Шашлык? А что это такое? Надеюсь, съедобно. Я страшно голодная. Мне все время хочется есть. — Маги быстро встала, демонстрируя окружающим все свои пять футов и девять дюймов роста. Пола, прищурившись, взглянула на нее снизу вверх.

— Господи, ну и длинная же ты! Ладно, это пустяки. Идем, у Доминика сейчас толпа, но для нас местечко найдется.

За углом, на середине улицы Бреа, обе женщины вошли в скромную дверь, которая, казалось, вела в мясную лавку. Но за витринами, в которых были выставлены холодные русские закуски, оказался маленький зал с низким потолком и красными стенами, где расположились мраморные стойки и высокие табуреты.

Когда они уселись, и Пола заказала еду для них обеих, она повернулась к Маги и снова принялась ее расспрашивать.

— Расскажи мне о себе и постарайся ничего не пропустить. Учти, я сразу замечу, если ты что-то недоговариваешь.

Маги замялась, не зная с чего начать. За все семнадцать лет ее жизни никто ни разу не попросил ее об этом. В Туре, где она жила с рождения, все и так все о ней знали. Стоит ли ей приукрасить факты? Что-то во взгляде Полы заставляло ее сказать правду. У этой женщины были умные и добрые глаза, а Маги очень хотелось поговорить с кем-нибудь. Это желание заглушало даже чувство голода. Она сделала глубокий вдох, набралась храбрости и решила начать с самого неприятного.

— Самое главное — это то, что мой отец умер за неделю до свадьбы с моей матерью. У него была оспа. Если бы он выжил, то меня считали бы очередным недоношенным ребенком в нашем городе. А так я незаконнорожденная.

— Понятно, но такие вещи случаются даже в самых лучших семьях.

— Но только не в респектабельной еврейской семье. Такого просто не может быть. Я единственный ублюдок во всей еврейской общине Тура, и мне постоянно тыкали этим в нос.

— Но почему же твоя мать просто не переехала из Тура в какой-нибудь другой город и не сделала вид, что она вдова? Так поступают многие женщины.

— Она умерла в родах. Тетя Эстер всегда обвиняла маму в том, что она сумела избежать скандала и осуждения за свое поведение.

— Очаровательно! Какое трогательное сочувствие! И эта милая тетушка вырастила тебя?

— Нет, я жила с бабушкой. Но четыре месяца назад она умерла. — Маги с тоской вспомнила о нежной старой женщине, растившей ее в маленьком домике. Она так радовалась улыбкам Маги, ее любовь вселяла в Маги храбрость. Бабушка всегда противостояла тете Эстер и не соглашалась с ней, когда та говорила, что Маги должна заплатить за грех своей матери.

— Именно бабушка Сесиль, мама моей мамы, назвала меня Магали, потому что это было ее любимое семейное имя. Она всегда называла меня только так, хотя все остальные звали просто Маги. Люнель переехали в Тур из Прованса после Великой французской революции. На провансальском языке Магали значит маргаритка.

— Так, значит, ты с юга, если судить по твоим корням?

— Да, и со стороны отца тоже. Его звали Давид Астрюк. Астрюк по-провансальски означает «рожденный под счастливой звездой». Но для него это оказалось не так. Бабушка обычно рассказывала мне всякие семейные истории, чтобы развеселить меня, когда другие дети дразнили меня ублюдком. Она говорила, что хотя мои родители и совершили ошибку, но они оба из старинных хороших еврейских семей Франции, появившихся здесь задолго до крестовых походов, и я всегда должна вспоминать об этом с гордостью.

Маги жестикулировала, увлеченная воспоминаниями о тех городах, о которых говорила бабушка: Ним, Кавальон, Авиньон.

— А что случилось после ее смерти? — спросила Пола, тронутая почти детским сожалением Маги об утраченном величии.

— Именно поэтому мне и пришлось уехать из Тура, чтобы никогда больше туда не возвращаться, именно поэтому я здесь. Моей тете не терпелось избавиться от меня. Не успели мы похоронить бабушку, как началась охота за мужем для меня. Разумеется, в других городах. В Туре я навсегда останусь ублюдком Люнелей. Наконец нашлось семейство в Лилле, чей сын был так уродлив, что они не могли найти девушку, чтобы та просто пошла с ним в кино, не говоря уж о том, чтобы выйти за него замуж… И они обо всем договорились! — Маги в ярости отбросила волосы назад, показав идеальных пропорций уши. — Меня вообще никто не спросил, брак был делом решенным. Да-да, в наши дни они по-прежнему так делают. Как только я об этом узнала, я решила действовать по-своему.

Она замолчала, пережевывая маринованное мясо барашка, вспоминая тот день, когда мечта превратилась в необходимость. Предполагаемое замужество стало движущей силой этого превращения. Маги накопила пятьсот франков, триста из них она истратила в магазине на улице Бордо на дешевенький чемодан и кое-какую одежду. Единственной роскошью, которую позволила себе Маги, стали три пары шелковых чулок, разве могла она появиться в Париже в черных хлопчатобумажных?

— Итак, — прервала ее раздумья Пола, — короче говоря, ты красивая еврейская девственница.

Маги весело рассмеялась ее словам, обнажая белоснежные ровные зубы, а янтарно-зеленые глаза засверкали как драгоценные камни в полутьме ресторана.

— Никто никогда так не называл меня, а меня как только не называли. Бабушка посылала меня к раввину Тарадашу, чтобы он отругал меня как следует, потому что у нее самой это никогда не получалось убедительно. Я бывала у него не реже одного раза в месяц. Он говорил, что это приятное разнообразие, так он отвлекался от подготовки мальчиков к бармицве. Но ребе всегда поддавался моей логике, так что дело кончалось тем, что он просто просил меня пообещать, что больше я так делать не буду. Я обещала, но следующий мой проступок оказывался всегда хуже предыдущего. Красивой меня никто, кроме моей бедной бабушки, не называл. И девственницей тоже.

— Но ведь ты девственница?

— Разумеется! — Маги удивилась. Ее, конечно, всегда ругали за то, что она всюду носилась с ватагой мальчишек, но они оставались только приятелями, партнерами по шалостям.

— И это к лучшему, — сказала Пола, — во всяком случае, пока. У тебя все еще впереди, а так в Париже начинать лучше всего.

Перед глазами Полы прошло множество девушек, появлявшихся на Монпарнасе и исчезавших. Совсем немногие уезжали на роскошных автомобилях с миллионерами, больше умирали от сифилиса, но чаще всего натурщицы становились женами художников и превращались в настоящих гарпий. Счастье обретали единицы. Но Пола не сомневалась, что еще ни разу ей не доводилось видеть такой многообещающей девушки, как Маги Люнель.

— Да, я собиралась начать новую жизнь в Париже, но только начало оказалось хуже некуда. — Ни сытый желудок, ни внимательная слушательница в лице Полы не помогли Маги забыть о том, что произошло в мастерской художника, которого все называли Мистралем.

— Послушай меня, малышка. Ты должна выбросить Мистраля с его отвратительными манерами из головы. Вава говорит мне, что он гений. Но если это так, то почему он не продал ни одной картины? Что это за гений, если он не может себе позволить питаться в моем ресторане? — Судя по всему, этот факт оставался для Полы мерилом успеха.

— А эта женщина, Кики Монпарнасская, она у вас обедает? — поинтересовалась Маги.

— Эта претенциозная костлявая мартышка не осмелится ступить на мой порог. А зовут ее Алиса Прэн. Тоже мне Кики Монпарнасская! — На лице Полы появилось мрачное и суровое выражение, насколько позволяли ее пухлые щеки. — Так называть себя при том, что она даже родилась не в Париже, это отвратительно…

— Но мне сказали, что она королева среди натурщиц.

— Тебя обманули. Эти люди ничего не знают. Когда-то, и это было не так давно, я была королевой натурщиц. А Алиса Прэн даже рядом с этим званием не стояла. — Пола поджала губы. Она не могла объяснить Маги с ее невинностью, что женщина, называющая себя Кики Монпарнасской, увела у нее не одного, а нескольких любовников. И эта гадина принялась рассказывать о своих «подвигах» всему Монпарнасу.

— Интересно, почему она оскорбила меня? Я не сделала ей ничего плохого.

— Потому что Кики так гордится собой, что просто обязана высмеивать любую женщину, которая попадается ей на глаза. Но она и ее прихлебатели не играют никакой роли. Послушай меня, Маги. Ты не похожа ни на кого. Ты рождена для того, чтобы художники рисовали тебя.

— Рождена? — Маги запнулась. Слова Полы, произнесенные с такой уверенностью, лишили ее дара речи.

— Да, ты рождена быть натурщицей, как колибри рождена искать нектар, как пчела рождена жалить, а цыпленок рожден для того, чтобы его зажарили. Но этот бизнес, эта ярмарка натурщиц на улице, это не для тебя, ты понимаешь? Я познакомлю тебя с художниками, которые будут платить тебе от пятнадцати франков за три часа позирования, они все мои приятели. И кстати, Мистраль заплатил тебе? Нет, разумеется, он не дал тебе ни гроша. Меня это не удивляет. Но теперь ты будешь работать только за максимальную плату. Разумеется, тебе надо сначала кое-что усвоить, но я всему смогу тебя научить. Все дело в том, чтобы уметь без стеснения раздеваться. Но ведь это не так уж и сложно, ей-богу? Видишь ли, художники просто обязаны знать, как устроены женщины. Так что они нуждаются в нас больше, чем мы в них.

— Правда? — В голосе Маги слышалось неприкрытое изумление.

— Конечно. Ты только представь, Маги. Уже несколько веков художники гоняются за самой обычной вещью, обнаженным женским телом. Ничто не отражает с такой точностью сильные и слабые стороны художника, как нагая натура. Если человек не может написать обнаженную женщину, всем сразу ясно, что он не художник.

— Константин Моро никогда не говорил нам об этом. Он только один раз сказал, что Ренуар захотел бы написать меня.

— Возможно, Моро хотел сохранить работу. Иначе, что бы вы, школьницы, рассказывали дома? Итак, я предлагаю заняться твоей карьерой. И я не просто устрою тебе несколько сеансов позирования. Я хочу, чтобы ты заткнула за пояс эту невыносимую, отвратительную Алису Прэн, имевшую наглость вообразить, что она может занять мое место только потому, что моя молодость прошла и я прибавила пару килограммов. Мое место! Она не умеет смотреть в будущее, но я-то знаю, что придет день, когда ее молодость тоже уйдет, и даже твоя молодость, моя семнадцатилетняя голубка, останется позади. Но до тех пор мы еще славно проведем время. Что скажешь, Маги?

Прежде чем девушка успела ответить, Пола предупреждающе подняла руку:

— Ты уверена, что хочешь этим заниматься? Я не стану даром тратить мое время. Это скучная работа, тебе все время либо слишком холодно, либо слишком жарко. И потом, позировать намного тяжелее, чем ты себе представляешь. Тебе будет хотеться заплакать от боли, но клиент не должен подозревать об этом. Ты можешь пошевелиться только через полчаса. Десять минут перерыв, и снова за работу. Ну так что? Заставим Алису Прэн пожалеть о том дне, когда она оскорбила тебя? В атаку?!

— О да! Да, пожалуйста. — Горя от нетерпения, Маги случайным жестом уронила стакан с чаем на пол. Совершенно неожиданно после утреннего фиаско ее мечта предстала перед ней в новых сияющих одеждах. Маги показалось, что достаточно одного движения, и Париж будет лежать у ее ног. В конце концов, разве имеет значение, что Ренуар уже умер?

4

— Послушай меня, Маги Люнель, — сурово произнесла Пола. — Ты когда-нибудь видела яйцо в юбке?

— Среди моих знакомых яиц таких не было, — ответила Маги, посмеиваясь без всякого уважения. Меньше чем за неделю знакомства она успела полюбить Полу. А тех, кого она любила, она всегда поддразнивала.

— Ты делаешь ошибку, не принимая меня всерьез, детка! Ты должна представить со всей силой своего воображения, что твое тело — это корзина яиц разной формы и цвета. Твои груди — это страусиные яйца, под волосами внизу живота прячется яйцо чайки, а твои соски — это яйца недокормленного воробышка. Голое яйцо — это самая естественная вещь на свете. Оно настолько совершенно, что даже Брилла-Саварэн не предложил его как-то украсить.

— А как насчет яиц, которые красят на русскую Пасху? — запростестовала Маги.

Гораздо скорее, чем она могла предполагать, она научилась не обращать внимания на то, что стоит обнаженной перед художниками. Сначала приятели Полы просто решили дать подработать ее протеже, но потом они устроили настоящее соревнование за ее время. Сначала, когда Маги чувствовала, как румянец стыда заливает щеки, она прикрывала лицо волосами, представляла себе яйцо и успокаивалась. Но шли недели, и вскоре она уже с легкостью меняла позы, относясь к своему телу как к предмету.

Пасэн нарисовал ее с розами на коленях, в образе чувственной властности. Шагал написал ее в образе невесты, парящей на фоне пурпурного неба. Пикассо рисовал ее снова и снова в своем неоклассическом стиле, и она стала любимой одалиской Матисса.

— Ты, дружок, — заявила Матиссу Маги, — мой самый любимый клиент. И не из-за твоих красивых глаз, а из-за твоего восточного ковра. У тебя я могу, наконец, присесть. Это просто каникулы.


На следующий день после встречи с Полой Маги переехала в комнату с умывальником, биде и камином на последнем этаже дома рядом с «Золотым яблоком», рестораном ее новой приятельницы. Она платила за нее восемьдесят пять франков в месяц, хотя там стояла только большая кровать. Маги купила новый матрас и постельное белье. Пола отдала лишнее кресло, а в лавке со старой мебелью они нашли стол и платяной шкаф. Когда все это расставили по местам, места осталось только для зеркала над раковиной. Из окна Маги видела изломанную линию крыш Монпарнаса на фоне переменчивого парижского неба и не желала ничего лучшего.

В доме, где поселилась Маги, оказалась редкая консьержка, добродушная, всем довольная мадам Пулар. Она все дни напролет просиживала в своей каморке за ножной швейной машинкой. Она шила для всех ближайших соседей. Своих детей у нее не было, но она относилась как к дочерям ко всем девушкам, для которых шила наряды. Они с Маги выискивали в «Журнале мод» фасоны, которые можно было скопировать, так как две готовые блузки и две юбки, которые девушка привезла из Тура, оказались совершенно неподходящими для ее новой жизни.

К октябрю 1925 года Маги стала достойной соперницей Кики, сравнявшись с ней по популярности. И Пола не уставала повторять, что если Кики требуется добавлять к имени уточнение Монпарнасская, то Маги хватает одного имени.

Но именно Маги, единственная и неповторимая Маги, всегда со свежей красной гвоздикой в петлице, торопилась с одного сеанса на другой, всегда в такси, потому что ей вечно не хватало времени; именно она танцевала всю ночь напролет танго или шимми в «Жокее» и «Джунглях»; именно она попала в знаменитый «Негритянский бал», где почувствовала себя совершенно чужой среди тех, кто родился на Мартинике или Гваделупе, так же как Скотт Фитцджеральд и Кокто, тоже отплясывавшие бегуэн, танец, так похожий на румбу.

Маги приглашали в Зимний цирк на матчи по боксу, длившиеся двадцать два раунда. Туда она отправлялась в сопровождении восхищавшихся ею мужчин, способных защитить ее от грубой толпы. Бывала она и на скачках с препятствиями в Отее, радовалась, когда лошадь, на которую она поставила, чисто преодолевала все барьеры. Маги охотно тратила выигрыш на шампанское для своих приятелей и редко проигрывала.

К осени Маги чувствовала себя на Монпарнасе, как в родной деревне, и устроила шумную вечеринку в честь своего восемнадцатилетия. Девушка украсила биде охапками красных гвоздик, уставила единственный стол множеством бутылок с вином и пригласила около сотни гостей. Пришли все, прихватив с собой друзей, и они сидели на лестнице, выпивали и пели песни, пока не приехала полиция.

Случалось, что Маги проводила вечер в одиночестве. Она смотрела в окно, пытаясь привести мысли в порядок. Маги улыбалась, думая, что ребе Тарадаш осудил бы ее, если бы знал, как она зарабатывает на жизнь. Он вряд ли мог себе такое даже представить, но Маги догадывалась, что она все равно осталась бы для него его маленькой мазик. Это слово на иврите означало любимого ребенка, который был умным и шустрым проказником.

Девушка не скучала по дому, она скучала по бабушке Сесиль. Она часто вспоминала, как они проводили вечера накануне субботы, когда покой и радость наполняли их домик, в гостиной горели две свечи на столе, и происходило освящение вина. Никто из Люнелей не отличался особенным благочестием, и в семье не слишком ревностно следовали древним традициям, но эта еженедельная церемония как-то по-особому успокаивала Маги. Каждый год она с нетерпением ждала того момента, когда можно будет каждый день зажигать по одной свече в бабушкином красивом семисвечнике в канун Хануки, пока все свечи не засияют ласковым светом в память о том огне, который горел в храме Иерусалима в течение восьми дней, хотя запасов масла должно было хватить только на один. Но теперь все эти воспоминания относились к той жизни, которую Маги оставила в прошлом.

Пола не уставала напоминать своей подопечной, что у Монпарнаса есть и другая, темная сторона. Здесь пили и принимали наркотики, не выходя из состояния дурмана. Но даже без ее предостережений Маги прошествовала бы без ущерба сквозь нескончаемые вечеринки. Небо, окрашенное яркими огнями ночных клубов и баров, на свет которых слетался весь Париж, не оставило своего кроваво-красного отблеска на Маги. Ее хранили неискушенность и невинность, наследие семнадцати лет, проведенных под опекой бабушки в провинциальном Type.

Очень часто Маги танцевала босиком, и не потому, что ей так было удобнее, а из-за того, что оказывалась выше большинства своих кавалеров. И еще она упорно отказывалась остричь волосы.

Маги не стригла волосы не из упрямства или каприза, а потому, что художникам, которым она позировала, не нравилась модная стрижка. Иногда она даже получала на несколько франков больше благодаря своим роскошным волосам. Живописцы получали наслаждение от всего женского тела, от кончиков пальцев до шапки волос, и никак не могли взять в толк, с какой стати женские волосы следовало стричь совсем коротко и распрямлять непокорные пряди. Но Маги следовала моде в одежде, предписывающей носить свободные платья, едва подчеркивающие линию бедер и скрывающие грудь. Своенравная художница Мари Лорансен протестовала и говорила, что женщина не может быть похожей на спичку, но Шанель, Пату и Молинё полагали, что именно к этому и следует стремиться. Так что, сообразуясь со своими весьма ограниченными средствами, Маги пыталась следовать за модой.

— Тебе совершенно не нужны грации и нимфы, — шутила она с Пикассо, косясь одним глазом на то, во что превращалось ее тело у него на холсте. — Это не ты придумал, дружок, перекроить женскую анатомию. Мы и без тебя отлично справились. Ты видел мое новое платье? Не стоит забывать, что все эти груди, бедра и другие части тела, с которыми ты так вольно обращаешься, принадлежат нам.

Для работы Маги обзавелась яблочно-зеленым шелковым кимоно и во время перерывов в работе прохаживалась в нем по мастерской, зорким оком рассматривая незаконченную картину.

— Так вот как ты меня видишь! У меня дома, конечно, нет такого большого зеркала, чтобы я могла увидеть себя в полный рост, но я уверена, что соски у меня одного цвета. Разве ты не замечаешь, что один у тебя получился цвета малины, а другой похож на перезрелую землянику? А мои глаза? Неужели они в самом деле настолько отличаются друг от друга по форме? Я слышала, что в языке эскимосов двадцать пять слов обозначают снег. Значит, ты принадлежишь к школе эскимосов? Но вполне вероятно, что у тебя особый талант. Кто знает? Я, разумеется, не эксперт.

На художниках, которым она позировала, Маги оттачивала свой сарказм, баловала их своей щедростью и изводила своим нахальством. Полу она любила и не мучила своими капризами. С ней Маги отлично ладила. Пола относилась ко всем победам Маги как к своим собственным. Иногда женщины вместе обедали в кухне «Золотого яблока», и, наблюдая за тем, с каким зверским аппетитом Маги поглощает еду, Пола понимала, что Маги все еще не нашла себе мужчину. Любовной тоской здесь и не пахло. Ничего, одобрительно думала Пола, у девочки еще достаточно времени.


Пока Маги завоевывала Монпарнас, Жюльен Мистраль пытался справиться с финансовым кризисом. В течение трех лет он очень осторожно расходовал деньги, унаследованные после смерти матери, но теперь с ужасом осознал, что они почти закончились. Только о какой экономии могла идти речь, если он так безоглядно расходовал холсты и краски?

Мистраль всегда покупал все необходимое для работы в таком количестве, что ему даже удалось уговорить владельца специализированного магазина на улице Бреа Люсьена Лефевра предоставить ему небольшую скидку. Разумеется, можно было покупать краски и дешевле, но только Лефевр сам смешивал их с маковым маслом, а не с льняным, и поэтому его краски пахли медом и обладали, по мнению Мистраля, особой насыщенностью цвета. Правда, даже с учетом скидки счет в магазине очень вырос. Что ж, ограничивать себя? Нет, невозможно!

Ограничения, экономия, сведение концов с концами, всем этим «радостям» Мистраль предавался в повседневной жизни. Он пил только дешевое красное вино, платил гроши за студию, выгадывал сантимы на еде. А женщины, думал он, собираясь на костюмированный сюрреалистический бал, куда его пригласила молодая богатая американка Кейт Браунинг, женщины обходились ему даром. Их у него было не меньше, чем блох у уличного пса, и ни одна не стоила ему ни франка.

Мистраль потянулся и едва не стукнулся головой о низкий потолок спальни. Он решил не утруждать себя, не бриться и не причесывать густые темно-рыжие кудри, так как единственным элементом его маскарадного костюма являлась старомодная черная широкополая шляпа, приобретенная в магазине подержанных вещей. Не собирался он суетиться из-за этих сюрреалистов, чье определение красоты как «случайной встречи швейной машинки и зонтика на столе в прозекторской» приводило его в ужас.

Мистраль ненавидел все эти «измы», к стану которых он относил и политические партии любого толка, все религиозные группы и всех, кто верил в любую точно сформулированную систему морали. Искусство не имеет ничего общего с моралью, оно выше нравственности, выше любых определений красоты. Почему, интересно, люди суетятся ради того, чтобы поддержать какие-то идеи, вместо того чтобы писать картины?

И все же Мистраль выкроил время, чтобы попасть на этот бал. Кейт Браунинг может вскоре приобрести еще одну картину, и уж тогда, господь свидетель, он найдет применение этим деньгам. Эту молодую женщину никто не назвал бы непривлекательной. Кейт была по-американски хорошенькой, строго воспитанной, несколько аскетичного вида блондинкой. За последние два месяца Мистраль продал ей два небольших полотна, что делало мисс Браунинг еще более привлекательной в его глазах. Вообще-то Мистралю нравились менее суровые лица.

Как бы там ни было, экономить на материалах он не станет. Мистраль торопливо вышел из дома, скатав по дороге счет от Лефевра в шарик и выбросив его в чужой сад.


Было ли в 1926 году маскарадов больше, чем в 1925-м? И будет ли их еще больше в 1927-м? Никто не смог бы с уверенностью ответить на этот вопрос в те бурные времена. Каждую неделю на чьи-нибудь деньги устраивали костюмированный бал. В апреле 1926 года русские артисты уже дали свой «Банальный бал», как и международная организация гомосексуалистов, устроившая «Бал педерастов». Так что, когда сюрреалисты организовали «Бал без причины», чтобы отпраздновать все и ничего в частности, никто не сомневался, что его ни в коем случае нельзя пропустить.

Всего за год до этого сюрреалисты устроили небывалый скандал на банкете в «Клозери де Лила», закончившийся попыткой линчевания, пресеченной своевременным вмешательством полиции. Двое из них, Миро и Макс Эрнст, создали декорации к спектаклям дягилевского «Русского балета», а их же товарищи по движению пытались сорвать представление, гудели в рожки, произносили громкие речи и нападали на зрителей, за что и были выдворены прочь.

Учитывая такую репутацию устроителей, кто из мира искусства, литературы или моды, претендующий на заметное место в этом мире, мог бы остаться дома в этот вечер?


— Сюрреалистический это маскарад или нет, я отправлюсь на него в том, что мне идет. Я всегда так поступаю, — заявила Пола за неделю до бала.

— Неужели в костюме Помпадур? Опять?! — воскликнула Маги. — Ты просто невозможна. Я устала от твоего костюма. Не понимаю, как он тебе самой еще не надоел?

— Есть только один повод появиться на маскараде, — как ни в чем не бывало продолжала Пола. — У тебя должна быть возможность продемонстрировать ту часть тела, которую ты не можешь никому показать из-за современной моды. Сейчас такие банальные времена! Я не собираюсь ничего выдумывать. Пусть этим занимаются те, кому показать нечего, у кого нет моих потрясающих белых плеч, моих восхитительных грудей и моей все еще тонкой талии. Но на этот раз, исключительно ради разнообразия, я появлюсь в костюме Дюбарри.

— Дюбарри или Помпадур, это ничего не меняет. Снова твои пышные розовые юбки из тафты, атласный синий корсаж в обтяжку, кружевная косынка на плечах, немного кружев на запястьях, пудреный парик и мушка. Ты меня позоришь!

— Что ж, меня всегда недооценивали, — вздохнула Пола. — Вместо кружевной косынки будет чучело питона. Змея будет спускаться с моего правого плеча и проходить под обнаженной грудью. А закреплю я ее на левом плече. Язык гада будет лизать мне ухо.

— Обнаженные груди?

— Разумеется. Мне кажется, я уже все объяснила.

— Поздравляю! Я тобой горжусь.

— Никаких дополнительных усилий. Только питона придется одолжить. А что наденешь ты?

— Я буду представлять вазу с фруктами.

— Какой ужас! Лимоны в волосах и платье в форме яблока? Маги, это тебя недостойно.

— Подожди, и ты все увидишь. — Маги помешала кофе и закрыла глаза.

— И с кем же ты пойдешь? С Аленом?

— С Аленом и его друзьями. Всего четверо мужчин.

— Как всегда думаешь о безопасности, верно?

Маги надула губы и дунула, как будто пытаясь убрать со лба воображаемую прядку волос. Она всегда так делала, когда смущалась. Из-за этой детской привычки ее часто дразнили. Пола, как всегда, была права.

Монпарнас представлял собой настоящий сексуальный зоопарк. Обычные семейные пары, лесбиянки, гомосексуалисты, фетишисты… Ни один из ликов Эроса не был чужим или запретным в квартале. Все было возможно и все дозволено.

В этой пугающей атмосфере Маги с самого начала куда уютнее чувствовала себя в роли зрителя, а не участника. Месяцы бежали один за другим, а она ругала себя за то, что все еще хранит девственность, о которой никто, кроме Полы, не подозревал.

Маги скрывала этот немодный, позорящий ее факт ото всех. И все полагали, что у нее должен быть любовник. Тот факт, что Маги отвергала внимание любого мужчины, как только отношения выходили за пределы легкого флирта, создал ей репутацию верной и умеющей хранить тайну любовницы какого-то неизвестного счастливчика.


У Алена и его друзей ушло полдня, чтобы создать костюм Маги. Ее правую грудь они расписали в виде грозди зеленого винограда, левую в виде кавальонской дыни, которую подают целиком с наполняющим ее сладким вином. Руки и плечи превратились в связки спелых и слегка зеленоватых бананов. На груди до пупка рос ананас, а его широкие зеленые листья скрывались в волосах на лобке. Таз превратился в ломти дыни, бедра — в связки ревеня. От колена до ступни ноги выглядели как виноградные лозы, а под мышками художники изобразили яблоки.

На лице Маги почти не было рисунка, не считая двух пчелок на лбу. Волосы удерживала гирлянда цветов. Она отказалась уступить протестам художников, в один голос уверявших ее, что зеленый шелковый шарф, который она намеревалась надеть в качестве импровизированных миниатюрных трусиков, совершенно не соответствовал общему духу костюма.

Маги внести должны были в зал на овальном деревянном блюде, выкрашенном серебристой краской. Мужчины изображали различные сыры: Андре — сыр бри, Пьер — целый камамбер, Анри — кусочек рокфора, а Ален — половину козьего сыра… Сыры были нарисованы так реалистично, что казались съедобными. Вся четверка принадлежала к реалистической школе, и их композиция «Сыры и блюдо с фруктами» должна была стать вызовом сюрреалистам с их идеей расчленения предметов.

— Подождите, — остановила их Маги, когда они попытались прорепетировать вход в зал. — Чем бы мне занять руки? Может быть, взять цветок или что-то еще?

— Нет, ты испортишь всю идею. Просто положи голову на локоть и лежи совершенно спокойно. И ради бога, постарайся не потеть. Черт побери, Маги, почему ты не разрешила нам использовать масляные краски вместо акварели?

— Потому что я не намерена провести весь завтрашний день, отмокая в ванне с растворителем, — ответила она. — И без того серебряная краска немного щиплет. Я не уверена, что она нормально высохнет. Помнится, когда-то короли покрывали тела рабов золотой краской. И если я не ошибаюсь, бедняги от этого умирали.

— Все слухи, дорогая. И потом, серебряная краска касается только твоей задницы. А теперь в путь. Бал начался уже час назад. Маги, слезай с блюда, и идем с нами. Мы составим композицию у входа в зал.

— Сейчас, только накину пальто и надену туфли.

— Зачем? На улице совсем тепло, — запротестовал Андре.

— Но до бального зала надо пройти три улицы.

— Не вздумай смазать краску, — заволновался Пьер.

— Пожалуй, я все же надену пальто и возьму такси. Встретимся там.

— Ох уж эта мне мелкая буржуазия, — поддразнил ее коротышка Андре.

Маги угрожающе подступила к нему:

— Ты хочешь умереть, москит, раздавленный парочкой бананов? Возьми свои слова назад.

— Ты бы не рассердилась, если бы они не были правдой! — крикнул он, отбегая от нее на безопасное расстояние.

— Эй, у нас не осталось времени на любовные штучки, рявкнул Ален. — Если мы затянем с появлением, все уже выпьют слишком много, чтобы нас заметить. Вперед, на баррикады!


Пятьсот человек толпились в ресторане «Бюллье» к тому времени, когда там появилась Маги. Среди присутствующих были Дариус Мило, Сати и Массин. Там были графиня де Ноайль, Поль Пуаре и Эльза Скиапарелли. Пикассо в костюме пикадора и Громэр в костюме испанского иезуита, к которому он добавил женские объемные панталоны с ярко-красными лентами. Бранкузи превратился в восточного принца с персидским ковром на плечах и в расшитых бисером шароварах.

Крики «браво!» ознаменовали появление Маги и ее спутников, которым удалось, не потеряв равновесия, поднять свою драгоценную ношу по знаменитой лестнице. Музыканты по очереди замолкали, увидев Маги сквозь сигарный дым, а потом каждый звуком своего инструмента приветствовал ее, пока она плыла на серебряном блюде по бальному залу. Танцующие останавливались, теснились вокруг группы реалистов, аплодировали, кричали что-то одобрительное. Маги была так искусно разрисована, что присутствующие не сразу поняли, что на ней, кроме шифонового шарфа, ничего нет. И это вызвало новые аплодисменты.

— Что же это такое? — спросила Кейт Браунинг у Мистраля. Ей было все отлично видно. Они сидели у столика на возвышении.

— Манифест реалистов, — пожал он плечами.

Мистраль сразу же узнал Маги. Ни у одной женщины на Монпарнасе не было волос такого яркого оранжевого цвета, которого ему никогда не забыть. Но ему никак не удавалось совместить в своем воображении образ застенчивой, неловкой девушки, которая ничего не знала о позировании, и это беззастенчиво выставляющее себя на показ создание, эту лежащую обнаженной под прицелом сотен глаз женщину, смеющуюся от души. Она смеялась!

Мистраль слышал о ней от многих художников по мере того, как она становилась знаменитой, не раз видел ее мельком на улице, но за те одиннадцать месяцев, что пробежали со дня ее появления на ярмарке натурщиков, они не обменялись ни единым словом. Если бы Мистраль был честным с самим собой, ему бы пришлось признать, что он избегает встречи. Он бы даже согласился с тем, что ему стыдно за свою грубость. Но такое отношение к жизни было ему чуждо. Что там вспоминать о какой-то провинциальной дурочке? Нет, жизнь слишком коротка, а сделать надо так много.

— Жюльен, ты умеешь танцевать? — спросила Кейт Браунинг в своей обычной властной манере.

— Да, я танцую, но не слишком хорошо, должен тебя предупредить.

— Так ты не хочешь потанцевать?

— В этой толпе?

— Идем, мне хочется танцевать. — Она не привыкла, чтобы ей отказывали.

— И что же это они сейчас играют? — спросил Мистраль.

— «Зеленую гору», забавная и милая мелодия. Ты не можешь сидеть на месте.

Мистраль неохотно встал и последовал за тоненькой американкой на площадку для танцев, где людей было так много и они так тесно прижимались друг к другу, что его умение танцевать не имело никакого значения. Он был выше всех присутствующих в зале. Несколько минут они двигались по самому краю толпы, но потом музыка неожиданно сменилась, и зазвучал пульсирующий мотив регтайма. Неожиданно Мистраля и Кейт плотно прижали друг к другу желающие получше рассмотреть Маги, приближающуюся к ним в сопровождении четверки «сыров».

А Маги, возлежащая на своем серебряном блюде, опьянела от всеобщего восхищения, окружавшего ее. Это оказалось таким освобождением. Обнаженная, но скрытая слоями краски, она была видимой и невидимой одновременно. Ей казалось, что она свободно парит над бальным залом. Со всех сторон тянулись руки, чтобы коснуться ее, но Маги ощущала себя в безопасности, потому что художники все выше и выше поднимали свою ношу, чтобы она оставалась недосягаемой.

Неожиданно кто-то громко крикнул в толпе:

— Долой реалистов!

— Долой сюрреалистов! — немедленно отозвался десяток голосов по всему залу.

Толпа, за секунду до этого пребывавшая в самом мирном расположении, ринулась в битву. Именно этого гости ждали весь вечер. Кейт Браунинг, мгновенно почувствовавшая опасность, резко развернулась и пошла прочь, заставляя Мистраля идти следом за ней.

Гости столпились вокруг четверки реалистов. Люди толкались, выкрикивали оскорбления, пихали друг друга локтями, чуть не сбив Алена и Андре с ног. Пьер и Анри, камамбер и рокфор, мужественно отбивались. Но шаткое равновесие было нарушено, и Маги с ужасом осознала, что сползает с блюда. Если она окажется на полу, ее просто растопчут. Она настороженно огляделась. Кругом была масса тел, дерущиеся мужчины, толкающиеся и визжащие женщины. Маскарад превратился в свалку.

Маги собралась в комок и, резким движением оттолкнувшись от подноса, прыгнула в сторону от толпы, стараясь долететь до единственной точки опоры, которую она разглядела. Это была черная шляпа Жюльена Мистраля.

Он охнул от удивления, но легко поймал ее, и она устроилась у него на руках, словно маленькая девочка. В ее глазах не было ни испуга, ни паники. Она все еще находилась под очарованием момента.

Маги обняла Мистраля за шею, и ее голова упала ему на плечо. Он автоматически прижал ее к себе покрепче, а она сжалась еще плотнее, инстинктивно сгибая ноги и прикрывая ягодицы, испачканные серебряной краской.

Наконец Мистраль сделал шаг в сторону. Недалеко от них находилась дверь на улицу, и он направился к ней, расталкивая всех на своем пути, как будто спасал Маги из волн бушующего моря.

Когда они оказались на улице, Маги заговорила:

— Куда мы идем?

— Недалеко.

— Я надеюсь, что это не слишком претенциозное место.

— Оно именно такое.

Мистраль перешел улицу и вошел в подъезд здания в псевдомарокканском стиле. За стойкой стояла женщина, поджидающая посетителей.

— Добрый вечер, месье. Вам на двоих или на одного? — она ничуть не удивилась при виде мужчины, несущего на руках обнаженную раскрашенную женщину.

— На одного, пожалуйста. Придется ли нам подождать?

— Нет, сегодня вечером вам повезло. У меня как раз все готово. Следуйте за мной, прошу вас.

Женщина пошла по коридору, вдоль которого на равном расстоянии друг от друга расположились двери. Она открыла одну из них и знаком пригласила Мистраля войти.

Маги увидела совершенно пустую комнату, если не считать огромной ванны, заполненной почти до краев горячей водой. На стуле возле нее лежало полотенце, кусочек мыла и салфетка из махровой ткани, употребляемая вместо мочалки. Все еще держа девушку на руках, Мистраль наклонился и пальцем попробовал воду. Удовлетворенный ее температурой, он осторожно опустил Маги в ванну.

— Убийца! — воскликнула Маги.

— Не могу сказать, что мне не понравился твой костюм, но ты перепачкала мне всю рубашку, — ответил он, яростно намыливая махровую салфетку.

— Дай ее мне.

— Ни в коем случае. Это мужская работа.

Мистраль скинул промокший пиджак, закатал рукава рубашки и опустился на колени возле ванны. Маги попыталась встать на ноги, но никак не могла обрести равновесие в глубокой посудине. Она высунулась до половины, но тут же снова сползла назад. Мистраль не обращал никакого внимания на ее попытки выбраться из воды и быстро проводил салфеткой по любой части тела, которая оказывалась в его досягаемости. Через несколько секунд вода из прозрачной голубой стала темно-серой.

И тут Маги расхохоталась. Она послушно опустилась в воду и совершенно спокойно позволила Мистралю вымыть ее плечи и ноги. Но когда он приблизился к ее груди, она неожиданно ударила его ребром ладони по шее. Шляпа Мистраля свалилась в воду, от неожиданности он выпустил из рук салфетку, и этих нескольких секунд оказалось достаточно. Маги плеснула ему в лицо мыльной водой. А пока он грязно ругался, пытаясь протереть глаза полотенцем, она закончила смывать краску с тела. Маги хохотала как ненормальная при виде свирепого Мистраля, стоявшего на коленях возле ванны в залитой водой рубашке и с покрасневшими и слезящимися от мыла глазами.

Наконец Маги бросила салфетку на деревянный пол, оставшись сидеть в мутной воде, закрывавшей ее до самых плеч. Мокрые волосы облепили ее лицо, в глазах блестели слезинки от смеха, на губах играла проказливая улыбка. Неожиданным движением она нахлобучила на себя мокрую черную шляпу Мистраля.

— Отличная работа, — похвалила она его, — но каковы ваши планы на остаток вечера?

Мистраль сел на корточки. В самом деле, что делать дальше?

— Я замерзаю и страшно проголодалась, — угрожающе заявила Маги. — А когда мне холодно и я хочу есть, у меня очень портится характер. Хотите рискнуть и проверить это? — В ее голосе, в ее глазах, в наклоне головы, даже в ее рыжих бровях притаился вызов. Да, она обнаженная сидела в грязной воде, но она бросала Мистралю вызов, бесцеремонно завладев его шляпой.

— Не уходи, — приказал Мистраль, вскочил на ноги и вышел из комнаты, забрав с собой полотенце и пиджак и не забыв плотно закрыть за собой дверь.

— Ну и сукин сын! — громко крикнула Маги.

Она с отвращением посмотрела на края ванны, где уже начала образовываться неприятная серая кайма. Девушка попыталась добавить немного воды, но кран оказался заперт. Она пожала плечами, встала и принялась сдирать с себя воду ладонями, обрадовавшись, что ее кожа не приобрела нездоровый пепельный оттенок. Маги осторожно вылезла из ванны и отряхнулась, помотав из стороны в сторону мокрыми волосами. Брызги веером разлетелись вокруг нее. К счастью, вечер был теплым, да и в комнате было не холодно.

Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге снова появился Мистраль. Маги выпрямилась, прикрывая живот его шляпой, а груди рукой.

— Ты забыл постучать.

— Прости, — он протянул ей два чистых полотенца. — Вытирайся. Да ладно тебе, я не буду смотреть. Потом можешь надеть мой пиджак. Нас ждет такси.

— Я надеюсь, что ты найдешь милое местечко для ужина.

— Обязательно.

— Ты знаешь, как обращаться с девушкой.

Она надела его пиджак, рукава оказались слишком длинными и закрывали пальцы. Пришлось запахнуться, но это одеяние скрывало ее всю, если не считать голых ног.

— Что ж, я готова и, пожалуй, отлично выгляжу, но твой вид весьма сомнителен. Рубашка вот совсем мокрая, — проворчала она.

— Я думаю, что мы оба достаточно… чистые, — ответил Мистраль, направляясь к дверям общественных бань. — А когда человек чистый, все остальное не имеет значения.

Шлепая по полу босыми ногами, Маги пошла за ним на улицу. Они перебежали к стоящему на другой стороне такси.

— Бульвар Араго, дом шестьдесят пять, — сказал Мистраль изумленному шоферу.


По-прежнему босиком, но теперь уже в ярко-красном кимоно, Маги удивленно улыбнулась, найдя его на том же самом месте, что и во время своего первого визита в мастерскую Мистраля — девушка вошла в неярко освещенную студию. Мистраль вечером всегда выключал рабочие лампы. Она поискала, где бы присесть.

Если спальня выглядела почти пустой, то в мастерской яблоку негде было упасть. У Мистраля была привычка часто навещать старьевщиков по соседству и выбирать что-нибудь среди их товара. Огромная фаянсовая миска для супа с дырой, наполовину изъеденная жучком носовая фигура корабля, несколько фигурок из когда-то потрясающего набора оловянных солдатиков, викторианское кресло, обтянутое пурпурным атласом, с бахромой, поврежденной молью.

Вещей было много, но обстановкой это нагромождение никак нельзя было назвать. Маги решила устроиться в викторианском кресле. Ее мучило любопытство и предвкушение приключения. Она никогда не думала, что снова окажется здесь, поэтому вечер тревожил ее смутными догадками.

— А суп будет? — крикнула она Мистралю, возившемуся на крохотной кухне.

— Здесь тебе не ресторан. Если я хочу супа, то отправляюсь куда-нибудь пообедать. Можешь рассчитывать на хлеб, сыр, ветчину и красное вино, и будь этим довольна.

— Ты не слишком радушный хозяин.

— Я редко принимаю гостей, — отозвался Мистраль, с раздражением глядя на ветчину, которую он пытался нарезать. Она выглядела не слишком свежей. Он торопливо собрал на поднос разномастные тарелки и два стакана, один из которых был немного надколот, и принес все в студию. Мистраль остановился на полдороге, увидев Маги в пурпурном кресле. Ее оранжевые волосы разметались по красному шелку кимоно, и Жюльену почудилось, что в углу его мастерской разгорелся огонь.

— Не стоит там сидеть.

— Почему?

— Это кресло того гляди развалится.

— И что же ты предлагаешь? Сидеть на полу?

— У меня есть небольшой столик в саду. Я думал, что мы можем поесть там.

— А поставил ли ты там еще и кресла? — со смехом поинтересовалась Маги.

— Представь себе, поставил.

— Что ж, в таком случае кто сможет устоять перед такой великолепной перспективой?

Маги вышла, и на нее обрушился аромат цветущей сирени, чьи пышные молочные гроздья нависали над деревянным столиком, выкрашенным белой краской. Два кресла из гнутой древесины со спинками в форме сердца и полосатыми подушками на деревянных сиденьях стояли в нескошенной траве. Мистраль зажег высокую свечу в низком резном медном подсвечнике. Маги присмотрелась к ветчине.

— Давай попробуй кусочек, — подбодрил ее Жюльен.

— Она не слишком… как бы это сказать… молода.

— Тогда лучше не будем ее есть, — он поставил тарелку на траву. — Думаю, что сыр вполне съедобный. Ты и в самом деле проголодалась? Я могу сходить и принести что-нибудь еще. Здесь за углом есть мясная лавка, она не закрывается допоздна.

— Нет-нет, не надо. Я просто дразню тебя. Но ты сам ужинал?

— Ну…

— Что это значит?

— Я только что вспомнил, где я ужинал.

— И?

— Я ужинал с женщиной, богатой американкой. Она коллекционирует картины, и именно она пригласила меня в тот сумасшедший дом, который устроили сюрреалисты.

— В таком случае у нее есть серьезный повод для недовольства. — Маги подняла свой стакан и знаком предложила Мистралю присоединиться к ее тосту. — Выпьем за даму, которая начала вечер с господином Мистралем. Кто знает, с кем она его закончит? Я желаю ей удачи.

— За удачу, — согласился Мистраль, их стаканы соприкоснулись с глухим стуком.

Пока он пил, из его головы испарились даже воспоминания о Кейт Браунинг. Ничто больше не существовало для него, кроме этого сумрачного уголка, наполненного сладким запахом сирени. Кроме музыкального, низкого голоса Маги, льющегося словно ручей, отгораживающий его от прошлой жизни.

Жюльен Мистраль ощутил, как прежде непоколебимая сила воли покидает его, словно падают на землю тяжелые доспехи, которые он так долго носил. Он как будто помолодел на десяток лет и снова почувствовал теплое прикосновение ночного апрельского воздуха, услышал шепот высокой травы, вдохнул сладостный аромат сирени, распробовал терпкий вкус красного вина.

Горела одинокая свеча, а от этой юной женщины исходило сияние. При самом легком движении ее кожа отражала лунный свет, от огонька свечи в зеленых глазах вспыхивали искры такие яркие, что луна стыдливо пряталась в зарослях. Звук голоса Маги лишал Мистраля дара речи, возбуждал его, смущал и очаровывал.

Неохотно, будто против собственной воли повинуясь неслышимому приказу, покоряясь непривычному, но необоримому желанию, художник опустился на траву и взял ступни Маги в ладони.

— Бедные ножки озябли, — прошептал он.

Маги не ответила. Прикосновение его крупных гибких пальцев, жар и шершавость кожи заставили ее задрожать от ощущения, доселе ей неизвестного. Она откинула голову назад, и ей показалось, что от далеких звезд исходит ровное мощное тепло.

Губы Мистраля коснулись высокого свода ее стопы легко, словно крылья бабочки. Маги затаила дыхание, боясь шевельнуться. Мистраль говорил с ней на незнакомом языке, но она его почему-то понимала. Она закусила губу. Когда его язык коснулся ее кожи, настойчивый, упрямый, горячий, Маги застонала. Бедра ее раздвинулись сами собой, стоило только почувствовать его прикосновения к тонкой коже под коленями.

— Прекрати, — задыхаясь, приказала она, — прошу тебя.

Мистраль встал, и его гигантская фигура выглядела черным силуэтом на фоне луны, и подхватил ее на руки. Он смотрел на нее, а между бровями пролегла сосредоточенная складка.

— Прекратить? Ты уверена? — Он поцеловал Маги в губы и отстранился, чтобы увидеть выражение ее лица. — Нет, она не уверена, совсем не уверена, — вздохнул он и снова приник к ее губам нежным, чувственным, неторопливым поцелуем, от которого ее рот превратился в огненный цветок.

Смущение Маги и охватившая ее тревога растаяли под этими поцелуями. Она засмеялась, и в этом смехе появились непривычные для нее самой нотки, потому что в ней проснулись новые силы, прятавшиеся так глубоко, что она их и не замечала. Ее губы отвечали на поцелуи Мистраля, ее руки обхватили его мощную шею, лаская вьющиеся волосы. Маги вывернулась из его рук и бесстыдно прижалась к нему всем телом. Они долго стояли так, чуть покачиваясь от поцелуев, а потом вдруг оба замерли. Издав гортанный звук, еле сдерживая желание, Мистраль распахнул полы кимоно, сгорая от нетерпения прикоснуться к телу, которое он до этого касался лишь взглядом, ощутить пальцами кожу, дотронуться до грудей, до тугих сосков загрубевшими от работы пальцами. Маги заговорила еле слышно, словно находилась в трансе:

— Не здесь… Идем в дом.

Спотыкаясь, расстегивая на ходу рубашку, он покорно пошел за ней в спальню. Луна освещала простыни. Спустя несколько секунд он уже стоял в свете луны обнаженный, возбужденный, великолепный в своей наготе.

— Позволь мне посмотреть, — в голосе Маги было столько настойчивого любопытства, что Мистраль послушно ждал, пока она приблизится. Вся ее игривость исчезла, когда она мягко касалась пальцами его плеч, груди, спускаясь ниже и ниже. Потом вдруг быстро скинула кимоно и легла на кровать, ожидая его.

«Наконец-то, — думала она, — наконец-то». Она не покорялась его рукам, а поощряла их. Выгибаясь и потягиваясь словно кошка, она играла с Мистралем, поддерживала руками груди и предлагала их его жадному рту, пока вдруг не вырвалась одним сильным гибким движением и не приникла губами к его соскам, подражая его движениям. Он вскрикнул и оторвал ее от себя, не в силах дольше терпеть эту сладостную муку.

— Ах вот оно что, двое не могут играть в эту игру, — пробормотала Маги и почти мгновенно получила ответ на свой вопрос. Дрожащими руками он развел ее бедра, и его язык побежал по внутренней их стороне. Молчание обволакивало их своим покрывалом. Маги едва дышала, ожидая продолжения, растеряв всю свою бесшабашность.

Мистраль резко и сильно вошел в ее тело. Она была очень влажной, и он не сразу понял, что имеет дело с девственницей, и остановился. И тут Маги, не обращая внимания на вспышку боли, сама устремилась к нему навстречу, потому что его пылающая плоть, пытающаяся соединиться с ней, стала для нее центром вселенной. Они оба застыли на мгновение, как два гладиатора, готовые продолжать схватку.

— Я не знал, — прошептал Мистраль, удивленный до такой степени, что ему на ум пришли только самые банальные слова.

— Я не сказала тебе. Какое это имеет значение?

— Никакого, никакого.

Теперь они лежали на боку и смотрели в глаза друг другу. Одной рукой Мистраль обнимал Маги за плечи, а другой нашел маленький комочек плоти, прячущийся в нежных складках, и принялся ласкать его осторожно, настойчиво, пока Маги не задохнулась от наслаждения. И только тогда он дал волю своим чувствам, но был осторожен и нежен, что только увеличивало его собственное наслаждение.

5

Впервые Жюльен Мистраль нарисовал Маги, впервые дошел до тени между ее грудями, впервые окунул кисть в краску, не думая ни о чем, впервые нашел для этой тени верный оттенок, и тут же в его мозгу прозвучало удовлетворенное «Ага!». Удивленный, сбитый с толку, он увидел, как его рука, держащая кисть, будто сама по себе порхает над холстом, а пальцы онемели от совершенного открытия. Ему вдруг стало жарко, и он разорвал на себе рубашку. Ему не терпелось следовать за своим видением, и в конце концов он принялся просто выдавливать краску из тюбиков прямо на холст.

Настал тот день, когда он начал писать именно так, как хотел. Никаких внутренних запретов, никаких расчетов, только свобода, словно потолок и стены студии исчезли, и он стоял под открытым синим небом.

Маги как зачарованная следила за ним, лежа неподвижно на груде зеленых подушек, не осмеливаясь пошевелиться, хотя прошло уже больше часа. Но вот Мистраль отошел от холста и бросился к ней, сияющий, мокрый от пота.

Жестом, который не являлся ему даже в мечтах, он вытер руки о ее кожу, покрывая ее зеленым и тициановым красным, как будто она была еще одним полотном. Он рывком снял с себя брюки, забыв расстегнуть их, и с жадностью набросился на нее, пригвождая к подушкам большим, горячим, влажным телом, пока не пришло освобождение, которое он встретил хриплым рычанием победителя.

Шли недели, а Мистраль все еще писал Маги. Он понял, что странное преломление света на ее теле дарит ему вдохновение. И дело было не только в прозрачной белизне ее кожи, не только в огненном сиянии ее волос. Просто его воображение было готово к этому рывку, он ни о чем не просил, ни о чем не задумывался. В глубине души он был уверен, что свет исходит от самой Маги, поэтому каждое новое полотно становилось источником света. Маги видела, что с ним произошло нечто очень важное, недоступное ее пониманию, но, когда она попросила объяснить, у Мистраля не нашлось нужных слов. Его новые ощущения невозможно было описать словами. Из суеверия Мистраль вообще не хотел ничего обсуждать.

Это была самая лучшая весна в жизни Маги, начавшаяся с той самой ночи в апреле, которую они провели вместе. С этой весной она еще будет сравнивать другие весны. Маги понимала, что это было ее золотое время. Как и любая женщина, она догадывалась, что ничто не может длиться вечно. Но она не спрашивала себя, что же будет завтра. Маги жила одним днем, ощущая его круглым, полновесным, как золотое солнечное яблоко.

Счастье Мистраля было счастьем художника.

Жюльен Мистраль ни разу не подумал о том, что у Маги до бала сюрреалистов была своя жизнь и она не могла позировать только ему все семь дней в неделю. Он занимал все ее время и считал, что имеет на это право. Мистраль прекращал работу только тогда, когда у Маги начинали невыносимо болеть все мышцы и она молила о пощаде. Его поистине королевский эгоизм не позволял ему сомневаться в том, что Маги счастлива забыть о собственной жизни, оставить свою комнату, не встречаться с друзьями, никуда не ходить. Когда Мистраль бросал кисти, ему казалось совершенно естественным, что Маги оказывается под рукой, и он занимался с ней любовью, как изголодавшийся, безудержный зверь, снимая нервное напряжение.

Маги щедро отдавала ему себя, словно была полем, на котором он мог срывать цветы удовольствия.

Час за часом она выдерживала его внимательный взгляд, понимая, что он не видит ее и не думает о ней, как о Маги. Ее любовь не требовала ничего, кроме возможности наблюдать за его работой. Его сжигала такая страсть творчества, что она казалась ей святой. Два месяца Мистраль писал серию портретов Маги, получившую позже название «Рыжеволосая женщина», и все это время они были отрезаны от обычной жизни. Они оба стали легендой, как два человека, пережившие вместе невероятное героическое приключение, никогда раньше не испытанное людьми. Эта серия полотен стала вехой в истории искусства, но ни Маги, ни Мистраль никогда об этом не говорили.

К концу мая 1926 года Мистраль закончил семь портретов Маги и перестал интересоваться обнаженной натурой так же внезапно, как до этого обрел к ней неистовую страсть. Он вернулся к обычной жизни. Мистраль не обращал внимания на свой сад, где расцвели июньские цветы, но предметы в его студии, приобретенные на блошином рынке или купленные по дороге — ваза с пурпурными и белыми астрами, разрезанный арбуз, — вдруг повернулись к нему совершенно другой стороной благодаря его новому видению. Они были живыми, такими же, как Маги. На них падал свет, они дышали им. Мир только что родился для Жюльена Мистраля.

Он позволил своему ощущению игры, о котором он не вспоминал с детства, вырваться на волю. Тайные уголки его души открылись навстречу солнцу и ветру, он использовал холсты и кисти как трубы, которые должны были своим звуком открыть для него ворота рая.


Когда Маги и Мистраль исчезли из жизни квартала, поползли слухи, а когда Мистраль отпустил ее и она вернулась к привычной жизни, это вызвало новый шквал вопросов.

— Разумеется, ты сделала это ради любви? — спросила Пола.

— Пола! Маги была шокирована. — Ты же не думаешь, что я могу попросить его заплатить мне?

— Нет, к сожалению, я так не думаю. Господи, до чего же глупы женщины.

— Но ты просто ничего не понимаешь, — весело пропела Маги. Она была слишком счастлива, чтобы сердиться.

— Напротив. Я все отлично понимаю и категорически не одобряю. Это сумасшедшая страсть, и этого следовало ожидать, только не требуй от меня поздравлений. Мне казалось, что ты стала профессиональной натурщицей.

— Ты старый циник, Пола. Но Жюльен отдал мне самую первую и самую большую картину, мою любимую. Ту, где я лежу на зеленых подушках.

— Замечательно! Месяцы работы, и в результате ты получаешь картину художника, который никогда ничего не продает! О, Маги, я никогда не думала, что ты кончишь как подружка художника. Это совсем тебе не подходит. — Пола так расстроилась, что не скрывала своих чувств. — Но теперь Мистраль закончил тебя рисовать на какое-то время, так что ты можешь вернуться к своему обычному занятию и позировать тем, кто платит. И я полагаю, что ты отдаешь ему заработанное. Верно?

— Это нечестно, — запротестовала Маги. — Жюльен работает как дьявол, и у него нет ни гроша. Разумеется, я плачу за все. И это только естественно. Но это только до тех пор, пока он не начнет продавать свои картины, Пола.

— Скажи-ка мне вот что. Что еще делает для тебя Жюльен Мистраль, кроме того, что использует тебя как натурщицу и позволяет тебе делить с ним постель?

— Ах! — Маги даже задохнулась от неожиданности и возмущения. Она не понимала, как Пола могла так заблуждаться по поводу ее отношений с Мистралем.

— «Ах!» — сказала простушка, — суровым эхом передразнила ее Пола. — А кто готовит еду и убирает мастерскую, кто отдает белье в стирку — или, упаси господи, — сама стирает, кто следит за тем, чтобы в доме было достаточно вина, кто ходит утром за круассанами к завтраку, кто варит кофе и застилает постель, которой немало достается? Неужели месье Мистраль занимается всем этим в обмен на те деньги, что ты зарабатываешь?

— Пола, ну какая же ты смешная! Разумеется, Мистраль ничего такого не делает. Да и у меня самой не очень-то хватает на это времени. Я просто покупаю кое-что в мясной лавке, и мы устраиваем пикник…

— Больше ни слова! — приказала Пола.

Все оказалось даже хуже, чем она предполагала. Даже у плохих художников «я» гигантского ребенка. Младенцы-монстры, каждый центр собственной вселенной, а остальные люди созданы лишь для того, чтобы потакать их прихотям и удовлетворять их потребности. Женщина, живущая с художником, наживает себе беду.

Изредка, когда Пола пребывала в добром расположении духа, она признавалась самой себе, что в этом мире, где, по ее мнению, шедевры были уже созданы, только человек с непомерно развитым «я» мог принимать себя всерьез и работать, надеясь на успех. Сама Пола не дала бы и ломаного гроша за то, что удерживает их в этой жизни, потому что после одного посещения Лувра им наверняка захотелось бы перерезать себе вены. Правда, у Полы хватало мудрости никогда не говорить подобных вещей вслух. И все же, если на ее глазах очередной художник пожирал судьбу своей женщины, Пола теряла к поклонникам кисти и холста всяческое сочувствие. Конечно, ей следовало придерживаться истины и признать, что иногда художник все-таки женился на своей модели, и порой этот брак оказывался долговечным. Например, Моне рисовал сады и клумбы с лилиями, потому что его жена пригрозила уйти из дома, если муж приведет натурщицу. Но это было давно.

Пола нисколько не заблуждалась насчет Мистраля. Она никогда не доверяла красивым мужчинам. Совершенство черт тревожило ее и казалось неприличным. Красота, говорила себе Пола, должна доставаться только женщинам, которым она нужна для борьбы с этим жестоким миром. Даже она, Пола Деланд, не любившая Мистраля, не могла не оглянуться ему вслед, когда он рассекал поток прохожих, словно разбойник с большой дороги, гадая, каково это — очутиться с ним в постели, каково оказаться под этим совершенным телом? Даже она ловила себя на том, что, если бы не ее возраст, уж она бы укротила этого высокомерного зазнайку. Пола знала о десятках его коротких связей с девушками из квартала. Нет, этот мужчина не годился в потенциальные мужья. А вот в любовники… Ну почему Маги не нашла кого-нибудь не столь эгоистичного?

«Богема, черт бы ее побрал», — подумала Пола, и сердце у нее упало. Маги, ее дорогая красавица Маги — чистая душа, — поддалась мечтам и жила теперь в мире фантазий. Печально. Очень печально.

— Ладно, оставим это. — Пола взяла себя в руки. — Вчера вечером я проиграла пятьдесят франков в кости и теперь недоверчиво отношусь к людям, особенно к самой себе. Не обращай внимания.

— Я и не обращаю, — совершенно искренне ответила Маги.


Если бы Пола побольше знала о Жюльене Мистрале, она бы лучше понимала его, но тревожиться меньше за свою обожаемую, обезумевшую Маги она все равно бы не стала.

Художник родился и вырос в Версале. Если бы оба его родителя были с ним, единственным ребенком в семье, то он бы привык к маленьким радостям семейной жизни, но его детство оказалось удивительно серым, лишенным веселья и смеха.

Отец Жюльена строил мосты в колониях по заказам правительства и почти весь год проводил вне дома. А мать, казалось, была только рада такому положению дел. Вероятно, она вообще охотно согласилась бы жить в полном одиночестве, только бы ее не лишали вышивания, составлявшего подлинный интерес ее жизни. Она вышивала сложные узоры на церковных облачениях со страстью, не имевшей ничего общего с религией, хотя вполне вероятно, что в монастыре она чувствовала бы себя счастливее.

Мадам Мистраль, с трудом отрываясь от любимого занятия, заботилась о сыне, пока он был еще совсем маленьким, но как только она смогла отдать его в детский сад, то сразу же предоставила мальчика самому себе, причем сделала это с чистой совестью. Жюльен рос здоровым развитым ребенком. Служанка кормила его, следила за его одеждой, заставляла его мыться и отводила на занятия.

Когда Жюльен вспоминал школьные годы, то осознавал, что не получил никаких полезных знаний. Он жаждал иного и учил сам себя. Как и все дети, он был прирожденным художником, и у него появились собственные символы для обозначения людей, домов, деревьев.

Когда ему исполнилось шесть, прежде чем дети начинают любить реализм в своих рисунках, Жюльен принялся составлять из отдельных элементов целое. Очень скоро он просто не мог надышаться на чистые листы бумаги, которые носил в своем ранце, дорогие его сердцу остро отточенные простые и цветные карандаши, на которые он тратил все карманные деньги. Так как рисование превратилось в смысл его существования, он стал менее разговорчив и почти перестал обращать внимание на уходящее время. Его занимали другие вопросы: форма предметов, соотношение разных форм и соотношение формы элемента и целого. Грамматика, правописание, математика и даже чтение не имели никакого отношения к тем проблемам, которые занимали его мозг.

Когда учителя обратили внимание матери на рассеянность Жюльена, она признала плачевное положение вещей. Но даже отличная система французского образования не может справиться с ребенком, если его не интересует мнение других людей, наказание воспринимается как досадное недоразумение, а мать забывает о его прегрешениях, стоит ей отойти на десять шагов от кабинета директора школы.

Не обращающий на учебу внимания, оставленный в покое учителями, которые считали его олухом, получая самые низкие оценки, Жюльен просидел в школе до тех пор, пока не получил возможность уйти оттуда. Еще в начальных классах те, кто мог бы стать его приятелями, оставили всяческие попытки общения с ним. Если бы Жюльен был застенчивым, то он легко стал бы их жертвой, но полное отсутствие интереса к окружающим защищало его с таким же успехом, как его рост и физическая сила.

В семнадцать лет одноклассники Жюльена записывались в добровольцы, чтобы воевать с кайзером, а Мистраль поступил в частную художественную школу в Париже. Он работал в академической традиции и показал себя блестящим учеником, затем сдал экзамены на факультет изящных искусств. Проведя несколько лет в Сорбонне, Жюльен понял, что его не устраивают традиционные подходы к искусству. Сначала про себя, а затем и вслух он начал говорить о том, что мастерству художника нельзя научить. «Технике, да, колористике, да, анатомии, да, а всему остальному, нет». Мистраль ушел из университета, когда ему только исполнилось двадцать один год. Его отец, работавший в Алжире и без возражений и нотаций посылавший ему достаточно денег, умер за год до этого. Чуть позже скончалась мать, оставив почти все, чем владела, своему единственному сыну.

И вот Жюльену Мистралю исполнилось двадцать шесть, а он так и не создал себе имени. Репутацией, правда, он обзавестись успел. Для него владельцы галерей и продавцы картин, или иначе дилеры, были злейшими врагами. Когда он услышал, как Марсель Дюшан назвал дилеров «вшами на теле художников», то принялся уверять всех, что Дюшан выразился еще слишком мягко.

— Как назвать Шерона, заплатившего Цадкину десять франков за шестьдесят рисунков? Этот же слизняк кинул Фудзите семь франков пятьдесят сантимов за акварель! И этого человека вы называете вошью? Да его следовало бы вздернуть, придушить, потом снять, пока он не задохнулся совсем, и расчленить. Дать двадцать франков Модильяни за портрет, это неслыханно.

Но наследство, полученное Жюльеном, почти закончилось, а Кейт Браунинг, богатая, высокомерная американка, не вернулась, чтобы снова купить у него картины. Может быть, ему следовало написать ей письмо с извинениями за то, что он бросил ее на балу, рассуждал про себя Мистраль. Но эта мысль задержалась ненадолго, и вскоре он уже снова вернулся к мольберту.


Кэтрин Максвелл Браунинг из Нью-Йорка не обладала большим талантом. И что самое неприятное, она об этом знала. У нее был острый ум, она тонко чувствовала прекрасное. Кейт была способна выбрать самое лучшее, стремиться к нему, но создать ничего подобного сама не могла. Она называла себя скульптором. Ее семья, сделавшая состояние на бирже, думала о ней с восхищением и удивлением, называя настоящим художником, так как ни один из ее родственников не имел ни малейшего отношения к искусству и не осмеливался его иметь. Даже те, кто учил Кейт в колледже, были настроены оптимистично и всячески ее подбадривали. Но она сама всегда знала правду.

Кейт Браунинг приехала в Париж в начале 1925 года, чтобы учиться у Бранкузи, но он не захотел с ней заниматься. Тогда Кейт отправилась в университет на факультет изящных искусств, и там профессор позволил ей приходить на занятия, после того как она показала ему фотографии лучших своих работ. Он не сомневался, что эта американка последует примеру многих своих соотечественников: купит студентам выпивку, появится несколько раз в мастерской, а затем тихо исчезнет.

Его поведение не было продиктовано абсолютно нетрадиционным и не свойственным французам желанием быть милым с иностранцами, а исключительно французским преклонением перед ее красотой, этим странным сочетанием очарования и силы воли, которые привели совершенно бесталанную девушку в самое сердце мира искусств.

Ей было двадцать два года, и совершенная форма головы позволяла ей носить на прямой пробор пепельно-белокурые, коротко остриженные волосы. Высокий лоб, выщипанные в ниточку брови, серые глаза и обтянутые скулы делали ее лицо запоминающимся, а удивительная правильность черт превращала ее в настоящую красавицу.

Ранней весной 1926 года Кейт Браунинг, говорившая на хорошем, но несколько школьном французском, появилась в мастерской Жюльена Мистраля. Ее привел сокурсник.

В первую минуту его полотна шокировали ее натренированный глаз, но она мгновенно была покорена их необычностью и тут же захотела их купить. Ей хватило одного взгляда, чтобы раствориться в этом потоке красок, и она сразу все поняла. Кейт Браунинг больше не сомневалась, что Жюльен Мистраль величайший художник своей эпохи, хотя пока с ней никто бы не согласился.

Но Кейт оказалась достаточно умной и сдержанной, чтобы противостоять импульсивному желанию немедленно скупить все работы Мистраля. Во время их первой встречи она спокойно выслушала его филиппику по поводу частных коллекционеров.

— Я знавал таких, кто покупал все, написанное художником, по бросовым ценам, потом они выжидали, пока рынок поднимется до их вкусов. И оп-ля! Они получали огромные прибыли. Эти акулы еще хуже дилеров. По крайней мере, имея дело с дилером, ты заранее знаешь, что тебя наверняка надуют.

Жюльен Мистраль поперхнулся бы от возмущения, если бы кто-нибудь сказал ему, что безмятежно слушавшая его излияния Кейт Браунинг уже видела себя его патронессой, покровительницей его таланта, ангелом-хранителем его карьеры. С этого дня Кейт не раз просыпалась по ночам, думала о Мистрале, планировала, как сделать его знаменитым. Она знала, что художник этого заслуживает.

Ее натуру собственницы прикрывала лишь легкая вуаль общепринятых норм поведения. Кейт была коварной, хитрой и упорной. Под той маской, которую она являла миру, скрывались примитивные, необузданные силы, но Кейт умела с ними справляться. Она купила одно полотно Мистраля, затем через месяц еще одно. Американка сдерживала себя, потому что поняла: несмотря на невероятную стесненность в деньгах, которую она немедленно угадала чутьем богатой женщины, Мистраль с крайней подозрительностью отнесется к любому, кто посягнет на него самого. А что такое работы Жюльена Мистраля, как не воплощение его натуры, воссозданное красками на холсте?

Кейт едва удалось уговорить Мистраля пойти с ней на бал сюрреалистов, а когда он удалился с Маги на руках, она не один раз шепнула себе: «Терпение», и приложила немало сил, чтобы не счесть его поступок оскорблением.

Может быть, Кейт захотелось вкусить другой славы, прекратив собственную безнадежную борьбу за созидание? Или этот безжалостный, невоспитанный, грубый человек стал центром ее интересов? Высокий рыжеволосый художник, двигавшийся с грацией дикого зверя, чье лицо невозможно было забыть из-за его красоты и силы?

Это не имело никакого значения. Со всей страстностью своей натуры Кейт выбрала для себя единственный путь в жизни.


В самом начале июля, в субботу после полудня, Маги чистила картошку на крошечной кухне в доме Мистраля и напевала что-то себе под нос. В дверь постучали. Жюльен работал, а значит, ничего не слышал. Маги сама открыла дверь, ее охватило любопытство. На пороге стояли двое. Молодая, тонкая, хорошо владеющая собой женщина была слишком элегантно одета для жительницы квартала. Ее модное платье из белоснежного крепдешина напоминало дудочку, а белая шляпка-колокол из соломки скрывала волосы. Мужчина, как подумала Маги, был чем-то похож на фермера, приодевшегося для поездки в большой город.

— Месье Мистраль дома? — спросила женщина.

— Да, но он работает. — Маги не осмелилась бы побеспокоить его ради случайных посетителей.

— Но он ждет меня, мадемуазель, — с вежливой улыбкой пояснила Кейт.

— Жюльен не говорил мне… — Маги замолчала, не закончив фразы, потому что Кейт легко прошла мимо нее. С открытым ртом Маги смотрела, как странная пара входит в мастерскую. Мистраль неохотно отложил кисти, нахмурился, но все же подошел и пожал Кейт руку. Рядом с ее хрупкой фигурой он выглядел цирковым борцом, грудой роскошно вылепленных мышц.

— Итак, ты обо всем забыл, Жюльен! Не имеет значения. Я предупредила Адриана, что ты вряд ли будешь нас ждать. Адриан, позволь представить тебе Жюльена Мистраля. Жюльен, а это тот самый друг, о котором я сообщила тебе в записке, Адриан Авигдор.

Мужчины обменялись положенным в подобных случаях рукопожатием, Кейт непринужденно рассмеялась. Подобный смех призывают на помощь именно в таких ситуациях, когда необходимо сгладить неловкость. Он дает понять, что смеющийся не может ни сделать, ни сказать чего-то неверного.

Маги торопливо сняла передник и вытерла им руки. Она как всегда была босиком, в домашнем простеньком платье в цветочек. Маги откинула голову и широким шагом вошла в студию. «Слава богу, что я такая высокая», — думала она, пожимая руки Кейт и Адриану. Посетители оказались значительно ниже ее. Почему же Жюльен не предупредил, что ждет гостей? Вероятно, именно об этом говорилось в телеграмме, которую он получил утром и отшвырнул в сторону с раздраженным ворчанием.

— Не хотите по стаканчику красного? — услышала Маги голос Мистраля. — Садитесь, — он широким жестом обвел комнату. — Маги, принеси вина.

Пытаясь разыскать на кухне четыре целых стакана, которые не стыдно было бы подать гостям, Маги чувствовала, как волна жара поднимается по ее шее и лицу. Будь он проклят! Ну почему Жюльен ничего не сказал ей? Эта женщина выглядит так, словно только что сошла на берег с яхты. Так вот какая она, эта американка, которую он бросил тогда на маскараде. Он не говорил, что она молодая и красивая. И какое чудесное платье! Ну что за платье, просто прелесть! И почему они с Мистралем вечно еле сводят концы с концами? Авигдор вряд ли любовник этой женщины. Он выглядит слишком просто для того, чтобы быть хотя бы ее другом. И все-таки это имя она уже где-то слышала. Маги нашла почти полную бутылку красного вина, поставила ее на поднос вместе с четырьмя стаканами разной высоты — два с зазубринами, два целых — и понесла в студию. Наплевать, она не горничная.

Пока Мистраль разливал вино, Кейт поддерживала светскую беседу, легкую, пустую, и только американская манера произносить «р» очаровательно контрастировала с ее формально правильным французским. Адриан Авигдор оглядел ателье. Маги заметила, что взгляд у него невнимательный, как у человека, размышляющего о своем огороде и о том, соберется ли к вечеру дождь. Казалось, Авигдор едва прислушивается к болтовне Кейт, но стоило той замолчать, как он напрямую обратился к Мистралю:

— Я видел две картины, которые Кейт купила у вас. Они мне очень понравились.

— Именно так она мне и написала, — ответил Мистраль с таким видом, как будто комплимент показался ему неискренним.

Маги снова обругала его про себя. Если этот фермер готов что-то купить, то Жюльен мог бы быть и повежливее. Чем, интересно, она станет платить на рынке? Торговки не дадут ей в кредит, это не его продавец красок и холстов. В конце концов, они тратят ее франки.

— Вы не возражаете, если я посмотрю картины? — спросил Авигдор. Его яркие голубые глаза смотрели с удивительной честностью с открытого добродушного лица. Он вызывал доверие, в нем чувствовались достоинство и доброта, и Маги не могла не откликнуться на это, хотя и была раздражена неожиданным визитом.

— Послушайте, Авигдор, дилеры, подобные вам, не могут просто смотреть, — неожиданно злобно заявил Мистраль. — Вы приходите к художнику в субботу днем не для того, чтобы убить время. Вы намерены что-нибудь прикарманить. Не считайте меня дураком. Да что там, именно такие дилеры, как вы…

— Месье Мистраль, вы совершаете ошибку, — спокойно прервал его Авигдор. — Не стоит смешивать всех дилеров в одну кучу, это нечестно с вашей стороны. Как насчет Зборовского? Он же поднял цену на портреты кисти Модильяни до четырехсот пятидесяти франков. А кто, кроме него, смог бы заинтересовать этого американца, Барнеса, картинами Сутина? И вспомните о множестве других честных посредников. Ведь есть Баслер, Кокийо, поэт Франсис Карко. Вы же не станете утверждать, что все они бесчестные люди?

— Согласен, есть несколько, один-два, не больше. Но это исключения. И я своего мнения не изменю. Все дилеры обычные воры, подлецы и первосортное дерьмо!

Кейт встретила его слова спокойным, веселым смехом.

— Отлично сказано, Жюльен! Но, как я тебе писала, Адриан и есть исключение из правил. Иначе я бы его к тебе не привела. Так, может быть, ты разрешишь ему посмотреть картины? И мне, кстати, тоже? Я давно не видела твоих работ.

— Ну смотрите, раз уж пришли, — проворчал Мистраль. — Только не ждите, что я буду тут стоять и любоваться вами. Я прихожу в ужас, когда слышу весь тот бред, который несут люди, глядя на картины. Как закончите смотреть, выходите в сад, я буду ждать вас там. Идем со мной, Маги. И захвати бутылку.

Авигдор принялся рассматривать висевшие на стенах полотна.

— Нет, Адриан, — нетерпеливо остановила его Кейт. — Давайте посмотрим новые работы, на остальное можно взглянуть позже. — Она принялась перебирать холсты, стоящие у стены. — Помогите мне.

Авигдор очень быстро и умело повернул все холсты лицом в студию и расставил вдоль стены. Он, не отрываясь, смотрел на них. Он работал с быстротой взломщика, боясь, что Мистраль может передумать и вернуться в студию в любую минуту. Наконец все картины были расставлены, и они с Кейт оказались окружены ими. Они стояли и молча смотрели. Авигдор тяжело дышал от напряжения, Кейт дрожала от возбуждения и еще какого-то чувства, которое приводило ее в ярость.

Адриан Авигдор переводил взгляд с одного изображения Маги на другое, и ему казалось, что он прижимается обнаженной кожей к живой плоти, что он наслаждается чужой молодостью, впитывает ее в себя, упивается ею. Авигдор вдруг понял, что ему хочется забрать все полотна, и это ему, который всегда славился своей невозмутимостью, с холодным спокойствием оценивая любую работу. Дилер поймал себя на том, что готов броситься навзничь и кататься по этим картинам, ударяя каблуками от возбуждения. Эта девушка изображена так, что он мог бы взять ее в любую минуту. Маги на полотне возбуждала его намного сильнее, чем Маги из плоти и крови.

Наконец Авигдор заставил себя оторваться от семи больших полотен с изображением Маги и взглянуть на остальные. И ему почудилось, что он лежит под открытым небом в высокой траве, блаженствующий, невинный, свободный, как язычник, и покоряется только потоку своих ощущений. Словно молодой пес в поисках заветной косточки, он перебегал от одного полотна к другому, не в силах смотреть на каждое из них дольше, чем несколько секунд, потому что его тут же манило следующее, которое он видел уголком глаза.

Кейт наблюдала за ним, и в ее душе зарождалось ощущение победы. Да, она не сомневалась в гениальности Мистраля, но все-таки ей очень хотелось услышать мнение Авигдора. Он был, по мнению многих, самым авангардным из всех дилеров. Всего за один год его новая галерея на улице Сены создала имя нескольким художникам, о которых никто раньше не слышал, и, разумеется, отличный рынок.

Кейт повернулась спиной к этим вопиющим ню. Было что-то такое в этих картинах, что внушало ей отвращение, вызывало тошноту. Но остальные работы! Они потрясли ее. Более ранние полотна Мистраля, висевшие на стенах, как и те две, что она купила, блекли в сравнении с той энергией, с тем взрывом жизненных сил, которыми были пропитаны новые работы. Вот одинокая огромная циния с двойным ореолом плотных розовых лепестков на фоне неба, впитавшая в себя красоту всех цветов. Рядом с ней на огромном холсте изображен уголок студии, где от каждого предмета исходит такая жизненная сила, что картина кажется таинственной, живущей по собственным законам, выходит за рамки полотна. Кейт почувствовала, что у нее закружилась голова, эмоции переполняли ее.

— Итак? — Кейт обратилась к Авигдору по-английски, так как он отлично говорил на этом языке. А для нее английский всегда оставался языком деловых переговоров. Ведь она привела сюда Авигдора исключительно в целях бизнеса.

— Я у вас в долгу, моя дорогая, — еле слышно отозвался Авигдор, как будто во сне отворачиваясь от изображения Маги на зеленых подушках.

— Адриан, будьте внимательны. — Кейт подошла к нему ближе и щелкнула пальцами перед его носом. — Я понимаю, что вы чувствуете, но вы здесь не для того, чтобы просто глазеть.

— Господи, Кейт, у меня подгибаются колени, глаза вылезают из орбит. У меня такое ощущение, будто меня ударила молния. Дайте мне время прийти в себя, я чувствую запах грозы. — На лице Авигдора снова появилась широкая улыбка добродушного крестьянина.

— Так вы согласны со мной? — Кейт не собиралась отступать.

— Вне всякого сомнения.

— Как насчет выставки одного художника? Вы говорили, что у вас все расписано и вы не сможете выставить его картины. Что вы скажете теперь?

— Полагаю, я только что открыл новый месяц в 1926 году. Мы можем назвать его октябрем.

— Вы собираетесь открыть этой выставкой сезон? — Брови Кейт взлетели вверх.

— Естественно, — ответил Авигдор с простотой преуспевающего крестьянина, обсуждающего цены на свеклу.

— Естественно, — эхом повторила за ним Кейт, еле дыша от грандиозности собственной победы.

Она стала покупать картины у Авигдора сразу же после открытия его галереи, и ее уверенность в его прозорливости росла по мере того, как она наблюдала за тем, как Адриан движется от одного открытия к другому. И теперь, увидев с какой быстротой и решимостью он действует, Кейт поняла его лучше, чем понимала раньше.

Насколько верно она все рассчитала, когда решилась привести Авигдора в мастерскую Мистраля, не дав Жюльену шанса заявить, что он не желает его видеть у себя. Авигдор, как и все дилеры, обычно сначала покупал картины и только потом выставлял их. Разница между ценой, уплаченной художнику, и деньгами, полученными от покупателя, составляла как раз ту сумму, которую дилер мог выручить или потерять.

Кейт понимала, что Авигдор заплатит Мистралю намного меньше того, что намерен получить сам, хотя отдавала должное его честности, но ее это вполне устраивало. Если художник может контролировать дилера, то никакие патронессы ему не нужны, рассуждала Кейт. Но когда придет время и цены на картины Мистраля взлетят вверх, а это произойдет очень скоро, она намеревалась стать его агентом.

Кейт и Авигдор стояли в тишине, словно заговорщики, но они уже относились друг к другу с подозрением, каждый ждал, пока заговорит другой. Авигдор первым нарушил молчание:

— Мне лучше пойти и поговорить с ним.

— О, нет, Адриан.

— Но, моя дорогая Кейт, пусть у вашего этого Мистраля аллергия на разговоры о деньгах, как вы меня предупреждали, но, пока он не подпишет со мной эксклюзивный контракт, нам не о чем будет разговаривать.

— Адриан, поверьте мне. Сегодня неподходящий день, чтобы упоминать о контракте. Сейчас вы должны сказать ему только о том, что через три месяца вы намерены организовать его персональную выставку. Ведь пока я ни в чем не ошиблась, вы согласны?

— Кейт, я ничего не могу обещать этому человеку, пока не буду на сто процентов уверен, что он не подведет меня и не обратится в другую галерею, — Авигдор говорил твердо, как владелец выставленного на продажу племенного быка.

— Я вам гарантирую это.

— И вы серьезно полагаете, что я удовлетворюсь вашим обещанием? Вы так уверены, что говорите со мной вместо него?

— Поверьте мне на слово, — спокойно, но твердо стояла на своем Кейт.

Адриан некоторое время молча рассматривал ее. Он ею восхищался. Кейт обладала безупречным, утонченным вкусом, удивительным для человека непосвященного. Неужели высокомерный, нетерпеливый, грубый гигант Мистраль находился под ее влиянием? Ничто не указывало на это, и все же, все же… Адриан не мог усомниться в словах Кейт, когда она говорила с такой уверенностью, с такой ясной, твердой определенностью. Пожалуй, он должен рискнуть. Тот же инстинкт, который подсказал Авигдору открыть сезон персональной выставкой картин художника, с которым он познакомился меньше часа назад, говорил ему теперь, что он не подберется к Мистралю, минуя Кейт. Авигдор кивнул головой в знак согласия и направился к двери, ведущей в сад.

— Мне сказать ему о выставке, Кейт, или это сделаете вы?

— Адриан! Разумеется, он должен услышать такую новость от вас. Это ваше решение, ваша галерея. — Губы Кейт сложились в усмешку.

О да, подумал Авигдор, она очень умна. Холодок пробежал у него по спине. Понятно, почему его никогда не тянуло к ней как к женщине. Он не любил женщин таких же умных, как и он сам. Или более умных.

6

Адриану Авигдору исполнилось двадцать восемь, когда он познакомился с Жюльеном Мистралем, но он мог бы совершенно искренне сказать, что всю жизнь готовился к тому моменту, когда его решение изменит жизнь художника.

Его семья много веков занималась продажей антиквариата.

— Мы, — говаривал его отец, величественным жестом обводя роскошный магазин на набережной Вольтера, — продавали им антиквариат еще тогда, когда они не построили собор Парижской Богоматери.

Под этим «мы» он подразумевал Авигдоров-евреев, а местоимение «они» относилось ко всем остальным жителям Франции. Адриан, любивший своего отца и подсмеивавшийся над ним, гадал, почему тот попросту не сказал, что Авигдоры продавали старинные вещи фараонам, когда те еще не помышляли о строительстве пирамид.

Ребенком Адриан ездил с отцом по стране в поисках предметов старины. Очень быстро он понял, насколько по-разному размышляют те, кто покупает антиквариат для перепродажи, и те, кто приобретает его для себя. Адриану было только восемь, а он уже с легкостью мог представить, за какую цену уйдет пара кубков, если покупатель только посмотрит на них сквозь витрину магазина и захочет их купить. К десяти годам он сразу указывал на инкрустированную шкатулку или чайник, которые никто никогда не купит. Да, ими будут любоваться, восхищаться, брать в руки, торговаться в течение четверти часа, но эти предметы так и не покинут стен магазина. Из двух дюжин фарфоровых лиможских чайных чашек его рука сама выбирала ту единственную, на которой был скол у самого основания.

Когда отец умер, Адриан не захотел работать вместе с двумя старшими братьями, а открыл собственный магазин на улице Жакоб всего в нескольких шагах от церкви Сен-Жермен-де-Пре. Он был убежден в том, что люди намного охотнее покупают, если магазин расположен в тени церкви, а еще лучше собора. К двадцати пяти годам Адриан уже имел собственное состояние, и — неслыханное для Авигдоров дело — продажа антиквариата перестала его интересовать. Он вдруг понял, что достиг критической черты, когда продал кофейный сервиз, который, по всей вероятности, не принадлежал императрице Жозефине, хотя мог бы быть ее собственностью. Он получил за сервиз в пять раз больше, чем заплатил при его покупке, и едва не заснул во время заключения сделки.

— Мы, — сказал самому себе с таким видом, будто сдохла одна из его свиней, — слишком долго продавали им осколки ушедших столетий.

Буквально за несколько часов Адриан Авигдор принял решение. Он намеревался сменить мир антиквариата, где все, что можно было бы продать, уже существовало, на мир искусства, где прибыль давали еще не созданные творения. Его хорошо обученные помощники вполне могли продолжать его дело на улице Жакоб, разумеется, при контроле с его стороны.

Адриан позабыл о скуке, раздумывая о том, что ему предстоит занять место там, где уже царили такие гиганты, как Поль Розенберг, братья Бернхейм, Рене Гимпель, Вильденштайн и самый богатый из них Воллар, составивший состояние на двухстах пятидесяти картинах Сезанна. Он купил их у художника по цене в среднем пятьдесят франков за полотно. Непросто было начинать все с нуля среди уже заработавших репутацию дилеров, которым не только принадлежали творения самых известных мастеров той эпохи, таких, как Матисс и Пикассо, но которые могли небрежным жестом достать из своих запасников картину Веласкеса, рисунок Гойи или полотно одного из великих импрессионистов. Они легко привлекали покупателей, в частности американских миллионеров.

Несмотря на внешнюю благопристойность и даже торжественность этого мира с его приемными, затянутыми серым бархатом, Авигдор знал, что на самом деле это клубок змей, шипящих от зависти. Дилеры сражались между собой с тем большей яростью, чем выше поднимались их коллеги в Нью-Йорке. Они буквально рвали на себе волосы, услышав, что братья Бернхейм продали картину Матисса за двадцать тысяч долларов, а Вильденштайн выручил шестьдесят тысяч за полотно Сезанна. О таких ценах во Франции даже не слыхивали.

Адриан Авигдор был достаточно умен, чтобы сообразить: если такие деньги делали на картинах художников, о которых еще двадцать пять лет назад никто не знал, то вскоре таким же спросом будут пользоваться и работы тех, кто сейчас совершенно не интересует крупных дилеров. Только очень высокопоставленные коллекционеры могут приобретать картины старых мастеров, чтобы обеспечить собственное бессмертие. Лишь немногие рискнут заплатить несколько тысяч за картину, если репутация художника только-только установилась. Но в мире должны существовать люди, которые только начинают создавать свои коллекции и могут истратить суммы, куда меньшие, чем те, что необходимы для покупки Матисса.

Ведь никто не покупает произведения искусства ради того, чтобы выжить. Но если выживание обеспечено, достигнут определенный уровень комфорта, то владение совершенно ненужными вещами сразу же становится насущной потребностью. Крестьянская жена, дождавшаяся хорошего урожая, тут же покупает глиняный горшок, чтобы украсить верхнюю полку буфета. Чем, собственно, отличается она от Рокфеллера, скупающего бесценные ковры? А между крестьянской женой и Рокфеллером есть много потенциальных клиентов, предназначенных для него, с радостью заключил Адриан Авигдор.

В течение двух лет он изучал новое дело. Но по его виду никто бы этого не сказал. Антиквар выглядел скучающим джентльменом-любителем, этаким выходцем из неторопливого восемнадцатого века. Он не один раз посетил все лучшие галереи, где его принимали с распростертыми объятиями как весьма обеспеченного, образованного коллегу из мира антиквариата. Он улыбался своей доброй, крестьянской улыбкой и заговаривал о том, что подумывает и сам начать собирать картины… Но в этом, пожимая плечами, признавался Авигдор, он совершеннейший профан.

В галерее Гимпеля он застенчиво прошептал, что даже не думает о такой редкости, как рисунок Греза или небольшая картина Мари Лорансен, но, может быть, для него найдется что-то у художников молодых? У Розенберга он печально заговорил о Пикассо. Да, он им восхищается, но вряд ли сможет позволить себе выложить за его картину несколько сотен тысяч франков. Хотя, может быть, есть картина более молодого художника? У Зборовского он заявил, что с радостью купил бы картины Сутина. Правда ли, что еще год назад они не могли найти на них покупателя, а теперь за каждую платят не меньше пятнадцати тысяч франков? Потрясающе! Именно так он слышал. До чего же непредсказуем рынок картин, кто бы мог подумать, ай-ай…

Авигдор обратился за советом к нескольким известным критикам, работавшим на специализированные журналы, чьи читатели постоянно покупали картины. Не скупясь на лесть, он попросил уважаемых господ подсказать ему, с чего бы можно было начать его воображаемую коллекцию. Некоторые давали ему советы за небольшой гонорар, как это было принято, другим он помог выгодно приобрести антиквариат. Кто же откажется от старинного столового серебра, кресла в стиле ампир, нескольких тарелок мейсенского фарфора? Эти люди стали его приятелями и желали ему только добра.

Он даже отважился посетить мастерские нескольких художников. Авигдор не говорил ни плохого, ни хорошего, ничего не покупал, а только смотрел.

К 1925 году двадцатисемилетний Авигдор был готов открыть галерею, которую он снял и отремонтировал на улице Сены. Он выбрал картины семерых художников, которые его заинтересовали. Им предстояла еще долгая дорога к славе. Он сделал ставку на них, и ему повезло. Авигдор проявил себя с наилучшей стороны, глаза его не подвели. Через год он уже обладал репутацией авангардного дилера с удивительным чутьем. Очень скоро весь мир искусства заговорил о каждом его поступке. Его добрые друзья среди критиков аплодировали. Разве не они научили его всему тому, что он знал? И разве не был он добрым товарищем? Критики, не относившиеся к разряду его друзей, злобно набросились на него, обеспечив ему тем самым бесплатную рекламу. Картины стали продаваться еще лучше, потому что в Париже считают: если произведение искусства не спровоцировало скандал, то на него незачем и смотреть.


Хорошо скрывая облегчение, Мистраль согласился на персональную выставку. Но почему-то, стоило ему только обо всем договориться, как ему стало казаться, что подписание эксклюзивного контракта не имеет большого значения. Он счел совершенно разумным объяснение Кейт, что без контракта не будет выставки. И именно она посоветовала не устанавливать очень высокие цены на его картины.

— Позволь мне самой поторговаться с Авигдором вместо тебя, — сказала Кейт. — Всем известно, что ни один художник не может назначить верную цену. Это должен делать человек, чьи чувства эта сделка не затрагивает. А я отлично с этим справлюсь. Ведь примерно этим моя семья и занимается. Позволь мне, Жюльен, ты сделаешь мне одолжение.

Мистраль, ненавидевший даже мысли о деньгах и с ужасом представлявший, как ему придется спорить с Авигдором, с благодарностью передал все финансовые вопросы в ведение Кейт Браунинг. С этого момента он мог все силы отдать подготовке грядущей выставки.

Многие годы он не обращал большого внимания на уже законченные полотна, не натягивал их на подрамники и не покрывал лаком. Они занимали какие-то углы в его студии. Теперь его гордость за последние работы была так велика, что любая мелочь требовала внимания. За три месяца до выставки он уже был слишком занят, чтобы работать. Маги продолжала содержать его, позируя другим художникам. Кейт появлялась в любое время и часто увозила его в своем новехоньком синем «Тальбо». То требовалось проверить гранки будущего каталога, то определить рисунок на пригласительных билетах, то встретиться с Авигдором.

Кейт установила самые лучшие деловые отношения с изготовителями рам, с которыми требовалось обращаться очень бережно, потому что их обидчивость была известна всем. Мистраль вдруг обнаружил, что все больше зависит от Кейт.

Маги наблюдала за всем со стороны и ждала, а в ее сердце росла тревога. Неприятное предчувствие не отпускало ее. У нее не было другого оружия, кроме ее тела и ее любви, но теперь все внимание Мистраля было поглощено выставкой. Когда он занимался с Маги любовью, между ними оставались тени ее невысказанной ревности и его предвкушения открытия выставки.

Мистраль жил, охваченный возбуждением и тревогой, волнение смешивалось с надеждой, а к ожиданию победы примешивалась паника. И все же под всем этим скрывалось растущее, набирающее силу, пугающе сильное ощущение триумфа. Человек, который столько лет наплевательски относился к собратьям по кисти, который шел своим путем, который осуждал коммерческий характер современного искусства, теперь отчаянно, всеми силами неукрощенной варварской души жаждал занять свое место в этом мире, добиться наконец признания.

Чем меньше времени оставалось до вернисажа, тем беспокойнее становился Мистраль.

Каким-то образом именно Кейт, верившей в его гениальность, удавалось найти те самые верные слова, в которых он нуждался, чтобы почувствовать некоторое облегчение. Он все чаще обращался к ней за утешением, хотя делал вид, что не слушает ее.

Если бы даже Маги знала, что сказать, Жюльен не обратил бы на нее внимания. Она была слишком молода и невежественна, чтобы ее мнение могло повлиять на Мистраля. Разумеется, Маги считала его работы великолепными. А почему нет? Что она знала об искусстве, кроме жалких крох, подобранных ею из разговоров? Разве могла она сравниться с образованной женщиной, дочерью богатого человека, которая в двадцать три года сумела очень быстро познакомиться в артистических кругах Парижа со всеми, кто что-то значил? Казалось, что тонкие пальцы Кейт лежат на пульсе этого мира и очень верно судят о его состоянии.


В июне того же года Розенберг выставлял картины Пикассо, написанные за последние двадцать лет. Когда 5 октября 1926 года Авигдор открыл первую выставку картин Мистраля, всем стало ясно, что это второе событие года. Толпы приглашенных на вернисаж не знают жалости. Если картины кажутся им неинтересными, они тут же поворачиваются к ним спиной и принимаются болтать между собой, попивая вино, если его предлагают гостям, и вскоре расходятся по своим делам, не принеся никаких извинений дилеру.

Но если картины задевают их за живое, если они видят перед собой новый талант, они готовы отпихивать локтями тех, кто мешает им все как следует рассмотреть, и не думают о вежливости, как если бы они ловили последнее такси дождливой ночью. Потом волна желания купить накрывает галерею, захватывая одного посетителя за другим. Жажда приобретения заразительна, как истерика, и изысканно одетые коллекционеры ведут себя как плохо воспитанные дети на празднике, хватающие последний кусок сладкого пирога.

Авигдор, осаждаемый покупателями, прикрепил красный листок с надписью «продано» на последнюю из пятидесяти картин меньше чем через два часа после открытия выставки. Многие поторопились прийти, следуя советам критиков, знавших заранее, что Авигдор предоставит им отличный повод для статей. А ему самому потребовался весь запас терпения и доброжелательности, чтобы успокоить старых клиентов, которым не достались те картины, которые они хотели бы купить.

— Приходите завтра, — повторял он, уверенно глядя на них своими мягкими голубыми глазами, — возможно, мне удастся что-нибудь для вас найти. Но не ждите от меня чуда. Это будет очень маленькая картина. Простите меня, друг мой. Нет, уверяю вас, я ничего не оставил для себя. Вы же знаете, что я никогда так не поступаю. Завтра, мой дорогой, завтра. Я попытаюсь что-нибудь разыскать. — Авигдор подумал о том, что при таком спросе легко избавится от ранних работ Мистраля.

Мистраль словно безмолвный утес возвышался над толпой. Умом он понимал, что победил, но в душе вместо ожидаемого триумфа он ощущал пустоту и смятение. И было что-то еще, куда более неприятное. Это был страх.

Успех… Сначала Мистраль отрицал его как таковой, потом жаждал его. Но теперь победа стала слишком серьезной переменой в его жизни, чтобы он мог вот так сразу принять ее. Это была опасная зона, он чувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение, цена оказалась слишком высокой.

Незнакомые ему люди по очереди подходили к Мистралю и поздравляли его, но с каждым разом их слова значили для него все меньше. Вокруг него отчаянно жестикулировали, болтали, но он не ощущал связи всей этой суеты с картинами на стенах. Ему не удавалось найти звено, соединяющее его работу, рвущуюся из души и выливающуюся на полотно страсть и те комплименты, которыми его щедро награждали. Он бормотал слова благодарности, но смотрел поверх голов, время от времени отбрасывая непокорные рыжие кудри со лба, покрывшегося испариной от духоты в зале.

Мистраль находил в себе силы смотреть только на Кейт, когда она без усилий пробиралась сквозь толпу зрителей и становилась с ним рядом, только ей он слабо улыбался. Они обменивались ничего не значащими замечаниями о невероятном количестве посетителей, об удачно подобранных рамах, но чем меньше они говорили, тем ближе друг другу чувствовали себя. Мистраль впитывал силу, исходящую от Кейт, не испытывавшей никаких отрицательных эмоций, связанных с таким ошеломляющим успехом. Это была не совсем ее победа, она могла держать себя в руках, но здесь была капля и ее меда, и Кейт радовалась.

Маги стояла в уголке, гордо выпрямившись. Когда она увидела зрителей, столпившихся вокруг семи картин, представлявших ее во всей нагой красоте, она испытала ужасное чувство. Одно дело позировать художнику, и совсем другое — демонстрировать себя всему свету. Если бы она знала, как будет себя чувствовать, она бы вообще не появилась на этом вернисаже. Маги призвала на помощь все свое мужество и весь свой опыт, чтобы спокойно принимать поздравления, пожимать протянутые руки и не вздрагивать от кидаемых на нее исподтишка жадных взглядов.

Ей казалось, что она ничем не отличается от лошади, выигравшей скачки, или собаки, получившей награду за экстерьер. «Великолепно, мадемуазель» и «потрясающе, просто потрясающе» говорили ей и быстро отходили в сторону, как будто она не была разумным существом, с которым можно поговорить. Вероятно, скоро кто-нибудь из мужчин попытается положить ей в рот кусочек сахара. Что ж, она откусит ему палец.

Если бы только Жюльен был сейчас рядом с ней или хотя бы встретился с ней взглядом, но он неподвижно стоял в центре зала, словно его пригвоздили к полу. Почему же именно сегодня он игнорирует ее? Маги чувствовала себя совершенно несчастной.

Даже Пола, сначала державшаяся рядом, и та отошла к толпе коллекционеров, художников и критиков, постоянным клиентам своего ресторана. Пола вела себя так, будто это была вечеринка, устроенная в ее честь. Если бы Пола Деланд не дала бы Маги Люнель возможности позировать, Мистраль так бы и прозябал в неизвестности. Теперь Пола сама не знала, радоваться этому или нет.

— Удивительное событие, мадам, вы не согласны? — обратился к ней мужчина, которого она раньше никогда не встречала.

— Согласна, конечно же, — ответила Пола, чуть наклонив голову.

Даже маркиза де Помпадур не сочла бы это движение излишним. Пола сразу же сообразила, что перед ней американец. Его французский был достаточно хорош, но не безупречен. Впрочем, он и не делал вида, что говорит на нем свободно.

— Мадам сама коллекционирует картины?

— Я не слишком этим увлекаюсь. — Пола с интересом взглянула на мужчину. — А вы, месье?

Как всегда сначала она отметила, сколь хорошо незнакомец сложен и приятен лицом. И только потом — его отличный, но слишком правильный костюм, без той обязательной небрежности, выдающей истинного француза. Что ж, американец — это тоже неплохо.

— Я тоже, но разве можно жить в Париже и ничего не коллекционировать?

— Некоторым это удается, но я с такими людьми незнакома. — Пола еле слышно рассмеялась.

— Позвольте мне представиться. Меня зовут Перри Килкаллен.

— Пола Деланд.

Пока они обменивались рукопожатиями, Пола прикинула на глазок: так, около сорока, белокурые волосы, только начинающие седеть на висках, серые глаза, в которых горел юношеский энтузиазм, и, кроме того, несомненная дура богатства. Пола решила, что он из тех американцев, кого даже англичане вынуждены с сожалением признать джентльменом, несмотря на место рождения.

— Вы что-нибудь купили сегодня? — задала она вопрос.

— К сожалению, нет. Те картины, которые я хотел бы купить, уже проданы.

— И какие же вы выбрали? — Пола постаралась как можно очаровательнее надуть губки.

— Я бы приобрел любую из обнаженных натур. Мне кажется, они лучше всех.

— У месье пристрастие к возвышенному, — поддразнила его Пола.

— Я заметил, что вы говорили с молодой леди, которая позировала для этих картин. — Перри Килкаллен кивком головы указал на Маги, стоявшую у стены. — Ведь эта девушка была моделью, я не ошибся?

— Вы же не решитесь предположить, что у такой женщины может быть двойник?

— Полагаю, она жена художника?

— Боже упаси!

— Значит, она его подруга? — Вопрос был задан деликатно, но ударение на слове «подруга» выдавало его истинный смысл.

— Разумеется, нет. — Пола решительно не желала создавать своей подопечной такую репутацию. — Маги профессиональная модель, лучшая из лучших. Она позирует многим художникам.

— Маги?

— Да, Маги Люнель, моя протеже.

— Девушка очень красива. — Перри Килкаллен произнес это так, что Пола внимательно посмотрела на него.

Он открыто разглядывал Маги, и в этом взгляде было неприкрытое вожделение. Пола, конечно же, рассмеялась бы, но, надо признаться, ей потребовалось некоторое время, чтобы оправиться от удара, нанесенного ее самолюбию. Ну да ничего не поделаешь. Ей сорок три, и пусть она прекрасно выглядит, но ей никак не сравниться с сиянием восемнадцатилетней Маги. Это грустно, но, увы, совершенно естественно.

— Как же она стала вашей протеже? — Перри не скрывал любопытства.

— О, это долгая история, — уклончиво ответила Пола. Молодость — это прекрасно, но надо и себя не забыть. Этот красавец Килкаллен должен хорошенько постараться, если хочет узнать то, что его интересует.

Маги, по-прежнему стоявшая в углу, не сводила глаз с Мистраля. Это становилось совершенно нестерпимым. Она не могла больше выносить эту пытку, не прикоснувшись к нему. Отчего бы ему не обнять ее за талию или хотя бы подержать за руку? Ей просто необходимо услышать хоть одно ласковое слово. Ну почему она ведет себя как ребенок? Даже улыбка Жюльена позволила бы ей продержаться еще какое-то время. Маги начала пробираться сквозь толпу к Мистралю. На ее пути оказался Авигдор, вниманием которого завладел высокий мужчина с выкрашенными в иссиня-черный цвет волосами.

— Авигдор, кому принадлежит картина с обнаженной женщиной, лежащей на зеленых подушках? Я хотел бы разыскать этого удачливого сукина сына и попытаться перекупить у него это полотно. Это всего лишь вопрос денег. Я заплачу столько, сколько он скажет. Будьте другом, помогите мне.

— Эта картина не продается, — негромко сказала Маги.

— Мадемуазель Люнель права, — поддержал ее Авигдор. — Полотно принадлежит мисс Браунинг.

— Черта с два! — парировал его собеседник. — Где она? Я хочу поговорить с ней!

— Месье Авигдор ошибается, — голос Маги звучал твердо. — Именно эта картина принадлежит мне с того самого дня, когда она была написана. Жюльен подарил мне ее, и она не имеет цены, потому что я не собираюсь ее продавать.

— А что скажете вы, Авигдор?

— Вероятно, это недоразумение… Возможно, мисс Браунинг… Я не могу… — Авигдор выглядел так, словно разверзлись небеса и град побил его урожай.

— Следуйте за мной, — обратилась Маги к высокому мужчине. Надо было все выяснить раз и навсегда. С трудом пробравшись к Мистралю, Маги потянула его за рукав. — Жюльен, твой дилер только что сказал этому господину, что моя картина мне не принадлежит. Ты не мог бы все ему объяснить?

Мистраль повернул голову и яростным взглядом обжег их обоих. Его губы, крепко сжатые от досады, искривились от раздражения.

— Что за глупости, Маги? Здесь все посходили с ума, неужели и ты не устояла?

— Жюльен, послушай меня. Речь идет о моей картине, самой первой. Авигдор сказал этому господину, что картина принадлежит мадемуазель Браунинг.

— И это правда, — раздался спокойный голос Кейт. Она появилась рядом с Мистралем в ту же секунду, когда к нему подошла Маги.

Тот сердито потряс головой.

— Я не понимаю, что за чертовщина тут творится!

— Ничего особенного, Жюльен, — Кейт была совершенно спокойна. — Перед открытием выставки я оставила все ню себе. Они ценны именно в серии, и это была единственная возможность. Иначе эти картины сейчас принадлежали бы семи разным владельцам.

Маги отпустила рукав Мистраля.

— Вы не могли купить эту картину, мадемуазель Браунинг. Она моя. Спросите Жюльена. Жюльен, да скажи ей, наконец! Ты же помнишь, ты не мог забыть…

Мистраль закрыл глаза, и Маги мгновенно вспомнила его в тот день — всклокоченного, уставшего, потного, бросившегося на нее, вытиравшего об нее руки, испачканные краской, уверенного в том, что она принадлежит только ему.

— Жюльен нарисует для вас еще что-нибудь, — Кейт даже не повысила голоса. — Верно, Жюльен? Будьте благоразумны, мадемуазель, успокойтесь. Вы просто не можете ожидать от художника, чтобы он выполнял все опрометчиво данные обещания. Ведь это первая работа целого цикла, она очень важна для понимания всего его творчества. Я полагаю, это совершенно ясно.

— Жюльен, почему ты молчишь? Ты же отлично знаешь, что подарил мне эту картину, — Маги почти кричала, совершенно потеряв над собой контроль.

А художник переводил взгляд с одной женщины на другую. Щеки Маги пылали, на лице застыло выражение тревоги, ее пухлые губы выдались вперед в гримасе ожидания. А Кейт стояла спокойная, изящная, грациозная, очаровательной формы голова покоилась на красивой шее. И ее поза красноречивее любых слов убеждала в ее правоте.

— Перестань вести себя как ребенок, Маги! — сурово приказал Мистраль. — Кейт абсолютно права. Эти семь картин составляют единое целое. Я тебе возмещу это полотно, черт побери! С тебя не убудет, если ты уступишь эту картину!

Маги не сводила глаз с его лица. Она будто надела маску, скрывавшую ее страдания, слушая его слова. Голоса людей стали глуше, она видела только Кейт и Жюльена. В эту секунду Маги узнала о них обоих больше, чем они знали о себе сами.

Она сразу поняла, что Кейт — ее полная противоположность, но только теперь увидела ее глаза — глаза росомахи. Эта женщина купила картины не потому, что они ей понравились, а потому что она ненавидела их, хотела, чтобы они исчезли. А Мистраль, которому Маги так доверяла, просто выплеснул на нее свое раздражение, не гнушаясь откровенной ложью.

И в этот день триумфа Мистраль вдруг показался Маги чужим и неинтересным, он как будто даже стал меньше ростом. Почему-то ей пришло на ум сравнение с попавшим в ловушку, укрощенным и посаженным в клетку диким зверем. В Кейт чувствовалась безжалостность, истинные размеры которой Маги только начала понимать. У нее не было сил, не было друзей, ей не удалось бы одержать победу на этой арене. Оставалось только уйти с достоинством. Маги будто обмякла, потеряв стержень. Если она постоит перед ними еще немного, то завоет от обиды, от боли… Но и это ей не поможет.

Очень медленно произнося слова, Маги спокойно обратилась к Кейт.

— Если вам так отчаянно хочется иметь мой портрет, мадемуазель, что вы готовы даже украсть его, то я вам его дарю. Цены он не имеет. Храните его там, где вы все время будете видеть его, но помните, он никогда не будет принадлежать вам. — Маги повернулась к Мистралю: — Ты ничего не сможешь мне «возместить», Жюльен. Ты сделал мне подарок, а потом передумал и отобрал его… Все так просто, что даже я, ребенок, это поняла.

— Проклятье! Маги, перестань преувеличивать…

— Прощай, Жюльен. — Она холодно кивнула Авигдору и Кейт, развернулась и направилась к выходу из галереи. Ей казалось, что ее ноги еле двигаются, но она гордо вскинула голову. Маги шла в доспехах холодного достоинства, и люди расступались перед ней и смотрели вслед. Удивляясь, сколь не похожа девушка на свое изображение. Та натурщица, что позировала Мистралю, была эротичным, смеющимся созданием, такой молодой, такой спелой. А мимо них шла женщина, красивая холодной, враждебной красотой, недоступная, царственная и очень печальная.

7

Когда Перри Маккей Килкаллен наконец вырвался с вернисажа, он твердо знал, что ему следовало бы поймать такси, так как он уже опаздывал. От галереи Авигдора было одинаково недалеко и до отеля «Ритц», где Килкаллен жил, и до перекрестка Вавен. На такси дорога была бы короче, но не хотелось сидеть в душном и темном красном «Рено». В ранних октябрьских сумерках таилась особая прелесть, в теплом воздухе задержались ароматы лета, так откровенно что-то обещавшие, что было бы грешно их пропустить.

Перри шел к «Ритцу», надо было переодеться для делового ужина. Он остановился на мосту «Карусель», оглянулся на остров Ситэ, похожий на плывущий корабль, где высился фасад собора Парижской Богоматери, посмотрел на запад, там вдоль реки на фоне лимонного неба на левом берегу стояли высокие серые дома, а на правом синели деревья сада Тюильри. Перри замер, впитывая в себя увиденное. Этот вид всегда казался ему высшим достижением цивилизации.

Но сегодня перед его глазами стояла высокая рыжеволосая девушка с созданными для его поцелуев губами и телом, к которому он жаждал прикоснуться. Его переполняли желание и нетерпение. Нахлынувшие чувства не помешали ему вспомнить фразу Шелли о «мошке, устремившейся к звезде», и он рассмеялся от счастья. Никогда раньше ему не приходилось испытывать столь сильных эмоций, ему всегда казалось, что поэты намеренно выдумывали их, чтобы заставить завидовать тех, кто не наделен поэтическим даром.

Перри Килкаллен в свои сорок два года мог считаться представителем элиты американской ирландской католической аристократии. Родственник богатых Маккеев, он рано женился на представительнице большого и утонченного клана Макдоннеллов, очаровательной и очень набожной девушке. Она легко могла доказать, что ее большая семья восходила корнями к королевскому ирландскому роду и говорила о Макдоннеллах тринадцатого столетия как о ближайшей родне.

Шли годы, и Мэри Джейн Килкаллен, так любившей генеалогию, пришлось задуматься о продолжении рода, потому что они с Перри оказались практически единственной среди своих ровесников парой, не имеющей детей.

Сначала бездетность вызывала чувство досады, затем им пришлось с этим смириться. Они забыли о личных отношениях, основанных на легкой юношеской влюбленности, и каждый из супругов занялся своими делами.

Мэри Джейн заседала в комитетах многих католических общественных организаций, а Перри посвятил все свое время международным финансам. К 1926 году он проводил в Париже большую часть года и редко появлялся в их квартире на Парк-авеню.

Париж стал настоящей любовью Перри, утешением в неудавшейся личной жизни. Этот город сохранил его молодость, как сохраняет ее всякому, кто по-настоящему любит его. Как любовь к Лондону дарит человеку мягкость, любовь к Риму придает характеру патину времен, так любовь к Парижу гарантирует молодость души.

Перри Килкаллен жил в трехкомнатных апартаментах, окнами во внутренний двор «Ритца». Его жизнь в Париже была наполнена телефонными разговорами, заседаниями, деловыми ленчами и официальными ужинами, но он часто отпускал шофера и отправлялся бродить по будоражащим кровь улицам древнего города.

И теперь женщины оглядывались ему вслед, когда Килкаллен торопливо шел к Вандомской площади. Было что-то такое в его походке, быстрой, уверенной, по-военному четкой, что заставляло их оборачиваться.

Перри Килкаллен не видел никого. В его голове звучало только два слова: Маги Люнель. Маги Люнель!


На следующее утро Перри потребовалось всего полчаса, чтобы выяснить, что мадам Пола Деланд является владелицей ресторана «Золотое яблоко». Он вспомнил, что она называла Маги Люнель своей протеже. Что бы это могло значить?

Перри попросил секретаршу заказать на вечер столик в «Золотом яблоке» и ужинал в одиночестве, не замечая ни великолепия изысканно приготовленной баранины, ни зрелости сыра бри. Он лишь ждал того момента, когда Пола Деланд снизойдет до него и остановится возле его столика. Она уже поприветствовала его по приходе и сделала это достаточно сердечно, но теперь она переходила от одного столика к другому в переполненном ресторане, словно все гости бесконечно требовали ее внимания.

Пола заметила нетерпение американца. Он просто глотал пищу, не обращая внимания ни на ее качество, ни на вкус. Пола дольше обычного болтала со своими постоянными посетителями. Пусть подождет. Это решение ей подсказала ее оскорбленная гордость. Когда Перри Килкаллен выпил вторую чашку кофе, Пола подошла к его столику и кивнула. Он немедленно вскочил из-за стола.

— Позвольте мне угостить вас рюмочкой коньяка, мадам.

— С удовольствием. — Пола села напротив него, положила пухлые локотки на стол и задумчиво оперлась аккуратным подбородком на руки. Она гадала, когда же Килкаллен решится заговорить о том, что привело его в «Золотое яблоко». Наверняка примется ходить вокруг да около.

— Мадам, я должен ее увидеть.

Пола восхищенно вскинула бровь. Прямое нападение. Не так плохо для американца.

— Вы можете помочь мне, мадам?

Она подняла вторую бровь, и очаровательные черты ее лица застыли между выражением согласия и выражением сомнения.

— Мадам, я влюблен.

Пола презрительно щелкнула пальцами:

— Вот как? Это невозможно.

— Мадам, я серьезный человек. Вы же понимаете, что это не просто каприз. Я не подвержен легкой смене настроения. Поверьте, я никогда не испытывал ничего подобного. Я банкир…

— Банкир? Смотрите-ка, это становится все более и более невозможным.

— Уверяю вас… Пожалуйста, не смейтесь. Вот моя карточка. Я прошу вас только о возможности встретиться с ней.

Пола так долго и внимательно изучала визитную карточку, словно хотела прочесть по ней будущее. Маги ночевала у нее, и они проговорили полночи. С Мистралем все было кончено. Маги сказала, что неважно, занимался он с Кейт любовью или нет, на этот раз была задета гордость Маги. С ней обошлись как с пустым местом. И Пола поверила ей. Она всегда чувствовала, когда ей говорили правду. Мистраль отвергал Маги неделю за неделей, а она отказывалась это признавать. Но теперь она знала, что Мистраль уважает ее меньше, чем американку. И, поняв это, Маги не станет больше ждать от него подачек. Ничего. Никогда. Одно дело поглупеть от любви, такое может случиться с каждым, в этом нет никакого позора, но позволять себя дурачить — это совсем другое.

Пола не сомневалась, что Маги все еще любила Мистраля. Страсть, тем более первая страсть, подобная той, которую она пережила с ним, оставляет в жизни женщины неизгладимые отметины. Но продажа картины настолько ярко показала Мистраля в истинном свете, что возврат к прежнему был невозможен. Маги не могла больше слепо любить его. Она щедро отдавала себя Мистралю, потому что верила — пусть по-детски, пусть по-глупому, — что Мистраль так же сильно любит ее, как и она его. А когда эта вера была разрушена, Маги оказалось не за что ухватиться.

Она уже больше не испытывала гнева. Ведь Мистраль ни разу не сказал, что любит ее. Она сама так решила и принимала это как нечто само собой разумеющееся. Теперь подобное отношение казалось ей совершенно ребяческим и наивным. Маги не плакала. Только так и можно справиться с ситуацией. Если она примется рыдать, то просто сломается под тяжестью горя. Утром Маги послала мальчика за своими вещами, еще остававшимися в мастерской Мистраля, и теперь вновь устраивалась в своей прежней комнате.


— Мадам… — Перри Килкаллен нарушил молчание, решив, что Пола Деланд слишком долго рассматривает его визитную карточку. Глядишь, бумага пожелтеет от времени.

Пола раздумывала. Он определенно богат, говорит искренне. Был ли он на самом деле влюблен в Маги, хотя не обменялся с ней ни словом, это вопрос спорный, но сам американец, разумеется, в этом уверен. Желание, да, конечно, но любовь… Это совсем другое дело. Вероятнее всего, этот симпатичный банкир женат, но это не имеет значения. Маги нанесли слишком серьезную рану, и чем раньше благотворный бальзам прольется на нее, тем лучше. И господь свидетель, на этого Килкаллена приятно посмотреть. Кто лучше, чем добрый, богатый, красивый американец, поможет Маги быстрее прийти в себя после неудачного приключения с Жюльеном Мистралем? Пусть он слегка сумасшедший, но в жизни каждой французской женщины должен быть хотя бы один американец.

— Завтра вечером, месье Килкаллен, вы можете пригласить нас на ужин, — серьезно произнесла Пола, чувствуя себя в некотором смысле кормилицей Джульетты.

Перри вздохнул с огромным облегчением. Он уже приготовился отправиться к Авигдору, если мадам Деланд откажет ему в просьбе, но все же чувствовал себя менее смешным, когда разговаривал с женщиной.

— Мы встретимся в ресторанчике «У Мариуса и Жанетт», — продолжала Пола, — сейчас самое время есть устрицы. — А про себя подумала, что к «Максиму» Маги просто не в чем пойти. Наряды, сшитые мадам Пулар, годились до недавнего времени, но у «Максима» в них не появишься.

— Как мне отблагодарить вас? — с жаром воскликнул Перри.

— Просто не возражайте, когда я закажу вторую дюжину устриц, умоляйте меня, чтобы я попросила принести третью, но не позволяйте мне есть десерт. Мне легко угодить, я предпочитаю простые радости.

— Как жаль, что у меня нет брата, — с восхищением сказал Килкаллен.

— Мне тоже жаль…


Во время первого их совместного ужина, пока Пола наслаждалась устрицами, Перри Килкаллен сумел разглядеть под маской холодного равнодушия на лице Маги, насколько глубока ее душевная рана, как она отчаянно пытается скрыть свою боль. Перри понял, что он просто обязан ей помочь. Ее очарование было столь велико, что, по мере того, как ужин приближался к концу, Перри охватила буря эмоций, встревожившая его, но не напугавшая.

В последующие дни он ухаживал за Маги так, как джентльмены ухаживали за девушками во времена его молодости, то есть в начале века. В его манерах сказывались золотые времена правления короля Эдуарда, когда никто никуда не спешил.

В квартирке Маги стало не повернуться от корзин с цветами, которые доставляли каждый день из лучшего парижского цветочного магазина, но Перри не позволил себе дарить ей что-то более существенное. Проходя каждое утро мимо магазина Картье, он с вожделением смотрел на его парадную дверь. Как бы ему хотелось ворваться туда и скупить все, но он понимал, что так не положено. Перри водил Маги ужинать так часто, как она соглашалась. В те времена для ужина в ресторан полагалось надевать вечернее платье, и ему пришлось смириться с ее желанием посещать места попроще, где она не смущалась своих простых нарядов и черной накидки. Очень осторожно, как будто Маги была редкой, пугливой птичкой, Килкаллен наводил ее на разговоры о ее детстве, о ее бабушке, о ребе Тарадаше, о ватаге сорванцов, с которыми она носилась по улицам Тура всего два года назад. А он рассказывал ей о том, чем ирландцы отличались от всех остальных иммигрантов, приехавших в Соединенные Штаты.

— Они любят хорошую драку, Маги, и хорошую песню. Они непоследовательны и дьявольски горды, и они будут сражаться ради свободы и справедливости, какими они себе их представляют. Ирландцы всегда уверены, что правы, даже когда ошибаются. Но такова натура уроженцев Зеленого острова, такой огонь пылает в их душах.

— Мне кажется, ирландцы мне понравятся, — Маги улыбнулась его горячности.

И тут Перри вдруг увидел перед собой лицо жены, в которой ирландский огонь погас много лет назад. Мэри Джейн Килкаллен превратилась в сухую, деловитую даму-патронессу, заседавшую в нескольких благотворительных комитетах. Когда Перри думал о ней, он всегда как-то смутно вспоминал большой дом, обставленный антикварной мебелью, безупречно начищенное серебро и тонкие, свежеотглаженные льняные простыни, удачный удар на поле для гольфа, отлично смешанный коктейль. Но он не помнил, какими были на ощупь ее волосы, не помнил вкуса ее губ. Его реальностью стали округлые плечи Маги, сияние широко расставленных золотисто-зеленых глаз, необычность ее лица, без которой немыслима настоящая красота.

Прошло две недели такого изящного ухаживания, и Перри Килкаллен, который так прямо говорил с Полой, уже начал проклинать себя, потому что его чувства к Маги оказались такими сильными, что буквально парализовали его. Он понимал, что превратился в робкого подростка, который боится протянуть руку и коснуться девушки, в которую влюблен, из опасения быть отвергнутым. Он забывал отвечать на письма и звонки и спрашивал себя: как это вышло, что он ведет себя как заботливый, добрый дядюшка?

Еще одна неделя миновала.

Как-то вечером после обильного ужина Маги почувствовала, что не против потанцевать.

— Куда пойдем? — спросил обрадованный Перри.

— В «Жокей», — ответила Маги.

После вернисажа она не бывала в кафе, бистро и ночных клубах Монпарнаса. На Правом берегу вероятность наткнуться на Мистраля или на любящих чужие скандалы знакомых сводилась к нулю. Но этим вечером она выбрала «Жокей», потому что ей впервые было все равно, кого она могла там встретить. Этот ночной клуб любили посещать художники. Они чувствовали себя там настолько по-домашнему, что зачастую являлись туда в рабочем халате.

Очень скоро Перри и Маги оказались в толпе людей в узком темном зале, который был, вероятно, самым шумным местом в Париже. «Жокей» оформили как западный салун, облепили стены афишами и повесили на них грифельные черные доски с изящными лимериками на американском сленге. Ли Коуплэнд, бывший ковбой, играл на пианино, ему аккомпанировали два гавайских гитариста. Когда они уставали, им на смену приходил фонограф с последними записями в стиле джаз и блюз из США.

Примитивное, чувственное возбуждение пульсировало под крышей «Жокея» все четыре года его существования, и каждый вечер роскошные лимузины, подобные тому, в котором ездил Перри, останавливались перед его черными стенами, на которых яркими красками были нарисованы индейцы и ковбои. Сбежавшие с официальных балов пары быстро исчезали за дверями клуба, чтобы всю ночь напролет пить виски и танцевать. Маги и Перри устроились за столиком. На крошечной площадке для танцев в сумасшедшем ритме двигались пары.

— Черт побери, я так не умею! — в отчаянии воскликнул Перри.

— Я тоже, я не была здесь уже несколько месяцев, — ответила Маги и сделала глоток виски. — Так можно руку сломать.

Наконец Ли Коуплэнд заиграл медленный фокстрот, и Перри с облегчением улыбнулся.

— С этим я справлюсь. Потанцуем?

Маги встала и по привычке сбросила туфли. Впервые Перри держал ее в своих объятиях, и их тела заговорили друг с другом при первом прикосновении. Физическую совместимость так легко определить, если ваша кожа касается кожи партнера. И если это ощущение вам неприятно, то все остальное уже не имеет значения. Но если вы рады ему, то за первым танцем может последовать многое.

Жизнь стала намного проще, когда появилась возможность танцевать на балах или вечеринках. Ничего странного в том, что долгие годы дальновидные матроны не позволяли своим дочерям танцевать вальс. Стоит только разрешить мужчине обнять женщину и двигаться с ней в такт музыке, многое может произойти.

Из всех танцев, популярных в двадцатые годы, именно медленный фокстрот был наиболее опасным по сравнению с чувственным танго и взрывным веселым шимми. Медленный фокстрот предполагал объятия в сочетании с простым шагом под медленную музыку, но крохотный зал «Жокея» делал практически невозможными даже эти движения. Как только гавайские гитары принялись выводить вместе с пианино волшебную мелодию Гершвина, все чудесным образом изменилось. Узы нерешительности и робости, сковывавшие Перри последние три недели, просто растворились в мелодии.

Лиризм простых банальных слов всегда будет для него источником радости, думал Перри. Они обнимали друг друга, пока не кончилась музыка. Пианист заиграл следующую мелодию, но они оставались стоять на месте, глядя в глаза друг другу. Маги не шевелилась, но Перри казалось, что ее тело изгибается под порывами весеннего ветра.

— Я могу попросить пианиста снова сыграть эту мелодию, — мечтательно произнес Перри.

— Или вы можете отвезти меня домой, — прошептала Маги ему на ухо с особенным выражением. Держась за руки, они вышли из клуба, задержавшись у столика лишь на мгновение. Перри расплатился, а Маги надела туфли. Лимузин ждал на улице и быстро домчал их до дома Маги у ресторана «Золотое яблоко».

Она все еще напевала мелодию медленного фокстрота. Они поднялись по лестнице, выщербленной, плохо освещенной, и добрались до ее квартирки на шестом этаже. Уже с третьего этажа им пришлось аккуратно пробираться между корзинами с цветами, которые стояли на каждой ступеньке. А когда она распахнула дверь, Перри ахнул. Огромная кровать плыла в море цветов.

— Похоже, я перестарался, — пробормотал он.

— Если вы посылаете цветы девушке, их никогда не бывает слишком много.

— Негде даже сесть.

— И нет места, чтобы я могла сварить вам кофе.

— И вы не можете подойти к камину, чтобы зажечь огонь.

— И я не могу открыть дверцу шкафа, чтобы повесить ваше пальто.

— У меня нет пальто.

— Это все упрощает. У нас нет выбора, верно?

— Нет. Либо мы ложимся на кровать, либо будем стоять так всю ночь.

— У меня болит нога, — пожаловалась Маги.

— Тогда остается только одно…

Когда его губы коснулись губ Маги, их дыхание смешалось, он понял, что цель достигнута. Они стояли и целовались среди цветов.

— И что же? — прошептала Маги.

Они легли поверх лоскутного одеяла. В неярком золотистом свете уличного фонаря, лившемся через окно, Перри разделся. Без отлично сшитого костюма, накрахмаленной рубашки, он был просто золотоволосым мужчиной с мышцами лыжника.

Перри стянул тонкие бретельки платья Маги с ее плеч и спустил его до талии. Его рука ласкала ее тело, овладевая им постепенно, пока Маги не расслабилась и ее голова не упала на подушку. Тогда он стянул с нее платье и бросил на корзину с фиалками. Маги лежала перед ним нагая, обольстительно пассивная, выжидающая, что он станет делать дальше. Перри долго любовался совершенством ее юного тела, а потом лег с ней рядом. Они оказались почти одного роста, губы к губам, соски к соскам, сердце к сердцу.

— Маги, я так тебя люблю. Ты позволишь мне любить тебя?

— Попробуй только уйти от меня… — Маги залилась смехом. — О да, люби меня… Перри, дорогой… Люби меня и не задавай больше вопросов.

Сначала их ритм не совпадал. Маги, привыкшая к бурному натиску Мистраля, его нетерпеливости, опередила Перри, неторопливо ласкавшего ее. Маги почувствовала, как нарастает ее возбуждение, осознала собственное нетерпение, и вдруг поняла, что незачем стремиться к немедленному удовлетворению. Она приноровилась к Перри, затаила дыхание, отдаваясь его губам и пальцам с блаженным любопытством. Каждый момент был совершенством сам по себе, переходя в следующий так плавно, как ноты сливаются в мелодии. «От него пахнет медом», — мечтательно подумала Маги, и Перри наконец взял ее, уверенный в себе, сильный. Они вместе достигли пика наслаждения, и Маги вдруг показалось, что из ее тела вылетела стайка бабочек, растворившихся в ночном воздухе.

Дважды за эту ночь они просыпались и поворачивались друг к другу, наслаждаясь близостью.

Когда Маги окончательно проснулась, за окном ярко светило солнце, а Перри еще крепко спал. Она выбралась из постели, надела серебристые лодочки, накинула на голое тело черную накидку и побежала в булочную за углом, где купила шесть еще теплых круассанов. Когда она вернулась, Перри все еще спал. Маги отодвинула в сторону корзину с цветами и подошла к единственной газовой горелке, чтобы сварить кофе и подогреть молоко. Она налила крепкий напиток в две большие чашки, поставила их на поднос вместе с кувшинчиком горячего молока, сахарницей и круассанами, затем расчистила место на полу возле кровати и поставила там поднос.

Перри лежал на животе. Где-то среди ночи он натянул на себя одеяло, так что видны были только макушка и одна рука. Маги нагнулась и лизнула его мизинец. Перри заворчал, но не проснулся. Язычок Маги пробрался между мизинцем и безымянным пальцем и стал ласкать нежную кожу. Перри убрал руку, но Маги перехватила ее и чуть прикусила его указательный палец. Он подскочил на кровати, словно у него над ухом зазвонил колокол.

— Какого черта… Что это? Маги, ах ты дьяволенок! — Он потянулся к ней и потащил ее к себе на постель. — Почему ты в плаще? Сними немедленно и поцелуй меня!

Маги упала на подушку, ее рыжие волосы разметались огненными языками по белоснежной наволочке. Когда она ответила на поцелуй Перри, тому показалось, что он снова вернулся в детство, когда каждый день полон неисчислимых возможностей, минуты кажутся часами, еще ничего не испорчено, все только предстоит.

— Кофе! — умудрилась пробормотать Маги. — Он остынет!

— Почему же ты ничего не сказала? — поддразнил ее Перри. — Я слышу его запах, но ничего не вижу.

Маги свесилась с кровати и подняла поднос так аккуратно, что не пролила ни капли.

— Боже мой! Откуда это все взялось? — поинтересовался Перри, когда Маги налила горячее молоко в чашки. — Вчера вечером ты говорила, что тебе негде сварить кофе… А сегодня утром такой пир!

— Утром некоторые вещи становятся более важными, поэтому я изменила свою точку зрения. Возьми круассан.

— Так вкусно. Ничего вкуснее я в жизни не ел. Где ты их взяла?

— Я сбегала в булочную, пока ты спал, — Маги впилась зубами в теплое воздушное тесто.

Когда с едой на подносе было покончено, Перри откинулся назад и потянулся. Он огляделся, впервые по-настоящему рассматривая место, где он провел ночь. Единственным красивым предметом в комнате были корзины с цветами, часть из которых теперь прикрывала его сброшенная второпях одежда. Обои на стенах выцвели и кое-где отошли, позолота на кровати потрескалась и облезла. Подержанный платяной шкаф упирался в низкий потолок, и комната казалась очень тесной.

— Я могу принять ванну? — спросил он.

— В коридоре, вторая дверь слева.

— У тебя нет собственной ванны?

— Одна ванная на этаж, сэр. У меня есть раковина и биде и только холодная вода. Так что если мне хочется принять ванну, то я иду к Поле. А когда мне надо в дамскую комнату, я иду по коридору и открываю вторую дверь слева.

— Ты случайно не помнишь, куда я бросил брюки?

— Они наверняка где-то здесь.

— Если они не отыщутся, мне придется отлить в биде, — пригрозил Перри и сам себе удивился. За двадцать лет брака он ни разу так свободно не говорил с Мэри Джейн.

— Вон твои брюки, среди розовых роз. Подожди, не вставай, я тебе их принесу. — Маги пробралась между корзинами с ловкостью кошки, совершенно не стесняясь своей наготы, приведя Перри в состояние одновременно восхищения и шока. Никогда в жизни его жена, получившая воспитание в католическом монастыре, не разгуливала перед ним без одежды.

Когда он вернулся в комнату, Маги уже успела почистить зубы, умыться и собрать все предметы его одежды, теперь она восседала на постели, закутавшись в пеньюар из сиреневого шелка.

— Маги. — Перри уселся рядом с ней с видом человека, собирающегося сделать важное заявление.

— Ванная соответствовала твоим ожиданиям?

— Даже более того. Послушай, любовь моя, ты не можешь больше здесь жить.

— Почему же? Из моих окон открывается великолепный вид.

— Потому что мы не можем питаться только кофе и круассанами. Потому что мне нестерпимо думать, что у тебя нет ванной. Потому что есть слишком много вещей, которые я хотел бы подарить тебе. Потому что я не могу ночевать здесь и каждое утро ехать в «Ритц», чтобы побриться, принять ванну и переодеться перед тем, как отправиться на работу. У меня нет на это времени. И еще потому, что здесь недостаточно места для твоих цветов.

— Проводить здесь каждую ночь? — Маги повторила именно то, на что обратила внимание.

— А ты этого не хочешь?

— Нет, я очень хочу!

— Каждую ночь? — Его серые глаза настаивали на утвердительном ответе.

— Я не уверена насчет каждой ночи. — Маги улеглась к Перри на колени и смотрела на золотистые волосы, покрывавшие его грудь. — Но определенно сегодня ночью, завтра ночью и послезавтра ночью…

— Вот видишь, моя девочка, ты обязана переехать. Здесь не хватит места для моей одежды.

— И для твоего лакея.

— Особенно для лакея. Ты хочешь жить в «Ритце»? Нет, забудь об этом. Через пять минут весь персонал примется обсуждать наши отношения, а я не понимаю, почему это должно стать достоянием общественности. Маги, ты позволишь мне найти для тебя квартиру? Позволишь подписать все бумаги, чтобы у нас было достойное жилище?

— Это «достойное» место будет только для меня или для нас? — спросила Маги.

— А какая разница?

— Я не перееду в квартиру или в дом ни к одному мужчине. Я предпочитаю жить в своей комнатушке. Мне она подходит. Но если это будет моя собственная квартира, ключ от которой будет только у меня, я могла бы об этом подумать…

— Я обещаю! Клянусь! Квартира будет только твоей. Единственный ключ останется у тебя. Я стану звонить и просить о свидании. Согласна ли мадемуазель Люнель встретиться сегодня с месье Килкалленом? Согласна ли мадемуазель, чтобы звонивший развлек ее? Согласна ли мадемуазель, чтобы означенный господин поцеловал ее в шейку или у мадемуазель появились более нестандартные желания? Не хочет ли мадемуазель, чтобы он коснулся ее между…

— Прекрати! — Маги вырвалась из его объятий. — У мадемуазель больше не осталось желаний на сегодняшнее утро.

— Но ты обещаешь мне, Маги? Ты переедешь? Ты все еще не сказала мне «да». — Перри с тревогой смотрел на нее. Она была такой непредсказуемой, такой независимой, что он боялся, что она предпочтет оставаться свободной. Но он не мог даже представить себе, чтобы эта красавица по-прежнему жила в такой жалкой комнатенке, хотя именно здесь он провел самую восхитительную ночь в своей жизни.

— Перри, скажи прямо, чего ты хочешь, без уверток и недомолвок. — Маги неожиданно стала очень серьезной. — Ты ведь намерен содержать меня, верно? Со своим собственным ключом или без него, если я соглашусь, то стану твоей содержанкой, так?

— Это такое неприятное слово! — в ужасе воскликнул Перри. — Зачем употреблять его?

— Но ведь я права? Именно так станут называть меня люди.

— Маги, ты просто невозможна, — простонал Перри.

— И я полагаю, ты захочешь, чтобы я одевалась у лучших портных, ты захочешь дарить мне меха и драгоценности…

— Да! Черт побери, я буду все тебе дарить! Что в этом такого ужасного?

Маги вскочила на ноги, на ее губах заиграла веселая улыбка, она закружилась по комнате, полы ее кимоно взвились, обнажая стройные ноги.

— Браслеты с бриллиантами от запястья до локтя? Шиншилла до самого пола? Путешествия в Довиль? Собственная машина?

Перри не понимал лукавого выражения на ее лице.

— Браслеты на обе руки, до самого плеча, если только возможно… Десять шуб… Вся новая коллекция от Шанель… И это только начало.

— О! — Маги кружилась все быстрее, пока не упала рядом с ним на кровать. — Я всегда мечтала стать содержанкой. Это было мечтой моей бедной юности. — Она сладострастно вздрогнула. — Что бы сказала тетя Эстер, если бы узнала об этом?

— Давай не будем ей ничего говорить, — торопливо предложил Перри.

— Ни за что! Послушай, дорогой, как скоро ты начнешь содержать меня? Если говорить откровенно, я хочу уехать отсюда и никогда больше не возвращаться. Моя жизнь здесь закончена. Эта глава дописана, страница перевернута. Я покончила со всеми, кроме Полы.

— Ты сегодня же уедешь отсюда. Я сниму для тебя апартаменты в «Лотти». Эта гостиница всего в нескольких шагах от «Ритца». И мы немедленно начнем искать квартиру.

— О, да! Я знала, что жизнь на содержании будет раем. Но стать содержанкой богатого, высокого, красивого, щедрого, сумасшедшего американца! — Маги осыпала его лицо градом поцелуев. — Вот это жизнь, мой дорогой, отличная жизнь!

— Отличная жизнь, — эхом повторил Перри, — да, моя дорогая, у нас будет отличная жизнь, я обещаю тебе.

8

— Мистраль не работает, — объявила Кейт, когда они сидели с Авигдором в кафе. — После вернисажа он ни разу не взялся за кисть. У него нет на это сил.

Дилер замер. Художник, который не работает регулярно, каждый день, может оказаться таким же плохим вложением капитала, как и истощившаяся золотая жила.

— Все из-за той проклятой девчонки. Она не вернулась, верно?

— Дело совсем не в этом, — раздраженно ответила американка. — Разумеется, Мистраль злился на нее после того, как она устроила тот скандал на вернисаже. Зрелище было просто отвратительным. Но он не из тех мужчин, кто станет тосковать из-за женщины. Эта Люнель больше не нужна ему в качестве модели. Я полагаю, они были вместе всего несколько месяцев. Рыжая девица ничего для него не значит.

— Ну, если вы так говорите, — согласился Авигдор.

Свои мысли он оставил при себе. Могла ли девушка, которая ничего не значила для художника, вдохновить его на такие работы? Но что-то в ледяном голосе Кейт, в ее поджатых губах, суровом выражении лица останавливало его. Не стоит дальше развивать эту тему. Во всяком случае, вслух.

— У меня есть теория на этот счет, — продолжала Кейт. — Это своего рода реакция на успех выставки. Я и сама чувствовала себя несколько… опустошенной, так что могу себе представить, что переживает Мистраль.

— Но он хотя бы пытался писать? — поинтересовался Авигдор.

— Да, и именно это волнует меня больше всего. Вот уже две недели, как Мистраль каждый день час за часом стоит перед мольбертом и просто смотрит на полотно, пока краски сохнут на палитре. Каждый раз, когда я захожу его проведать, я вижу, что на холсте не появилось ни единого мазка. Вечерами он напивается, хотя никогда раньше этого не делал. Он не хочет об этом говорить. Адриан, он выглядит… напуганным. Только это слово приходит мне на ум, когда я пытаюсь описать выражение его глаз. Мне кажется, что он охвачен паникой, но я просто этого не понимаю.

— Мистралю необходимо уехать на некоторое время, увидеть что-то еще, кроме стен мастерской. Он не первый художник, который не может взяться за кисти после большого успеха.

— Я уже предлагала ему отправиться путешествовать.

— И что же?

— Мистраль говорит, что у него нет настроения. По его словам, он не из тех, кто берет отпуск. Он утверждает, что за несколько месяцев не написал ничего путного и должен оставаться в студии, пока его снова не посетит вдохновение.

— Может быть, мне самому с ним поговорить?

— Прошу вас, Авигдор, попробуйте. Мистраль считает, что вы отлично организовали его выставку.

— Благодарю, — сухо произнес Авигдор.

Не слишком щедрое признание его заслуг, а ведь именно он сделал этого человека сенсацией сезона. Но если бы дилеры ждали искренней благодарности от художников, то отправлялись бы в постель каждый вечер, охваченные горьким разочарованием. Дилер, который занимается продажей картин в надежде на благодарность, должен сменить род занятий. Разведение собак такому человеку подойдет больше, особенно крупных и слюнявых.


Два дня спустя, ранним утром в середине октября, Мистраль отправился в Прованс. Накануне отъезда, когда они вместе выпивали на прощание, Кейт вдруг предложила от везти его на своей машине, как будто мысль об этом только что пришла ей в голову.

— Мне знакомы только Париж и немного Нормандия. Я бы и сама с удовольствием посмотрела Экс и Авиньон, но я не люблю путешествовать одна. Если я поеду с тобой, тебе не придется ехать на поезде…

Мистраль выглядел оскорбленным.

— Ты переходишь все границы, Кейт. Неужели ты полагаешь, что я захочу, чтобы ты повсюду меня возила?

— Можешь сам сесть за руль, — в отчаянии выпалила Кейт.

— Потрясающе! Это так по-американски. Ты уже знаешь, у меня нет машины и я не умею ее водить.

— Я научу тебя за полчаса, как только мы окажемся в сельской местности. Это очень просто.


Как только они миновали Фонтенбло, Кейт свернула с основного шоссе. После краткого курса вождения она спокойно доверила двухместный спортивный синий «Тальбо» Мистралю. Слава богу, у него великолепная реакция, и потом, ей было любопытно увидеть, как Мистраль выпутается из такой ситуации. Не давая ему никаких инструкций, она молча наблюдала, как его красивые руки с длинными, сильными пальцами справляются с рулем и рычагом переключения передач.

Через десять минут художник вполне освоился с машиной. Они вернулись на главную дорогу и поехали по направлению к Солье, двигаясь на юго-запад по почти пустынной дороге со скоростью девяносто километров в час.

Кейт сидела молча. Ей было уютно и тепло в красивом, отлично сшитом твидовом ржаво-коричневом костюме, мягких кожаных перчатках и фетровой шляпке в форме колокольчика. Они ехали по равнинной местности департамента Ионны, между бесконечными рядами деревьев, за которыми виднелись убранные поля. Стоял хороший осенний день, в котором не чувствовалось грусти увядания, а прозрачный воздух был напоен радостным ожиданием, особенно если путешественник направлялся на юг.

В Аваллоне они наспех перекусили и отправились дальше, по-прежнему не разговаривая между собой. Мистраль, казалось, наслаждался ощущениями скорости и воспоминаниями, и раздумьям не осталось места.

Время от времени Кейт искоса разглядывала его профиль и вскоре заметила, что его губы, обычно сжатые в упрямую линию, стали мягкими и чувственными. Ей не удалось рассмотреть выражения его глубоко посаженных глаз, но что-то в царственной посадке его головы не позволяло ей завести разговор.

— Далеко ли мы едем? — все же решилась спросить Кейт, когда день стал клониться к закату и вечерняя прохлада стала ощущаться в открытой машине, несмотря на теплый костюм и свитер Кейт.

— Мы должны попасть в Лион, там где Рона сливается с Соной. Много лет назад это было священным местом. Для меня Прованс начинается именно там, хотя любой провансалец скажет тебе, что это еще север. Никаких остановок до Лиона.

— Но до него почти двести километров, — запротестовала Кейт.

— Да, но дорога все время идет под гору, — заверил ее Мистраль. — На юге это всегда так.

В Лионе они нашли маленький отель, отлично поужинали за мизерные деньги и отправились в свои комнаты, измученные, с обветренными лицами. На следующий день они ехали вдоль величественной Роны, непредсказуемой и быстрой реки, проезжали через деревушки, чьи названия напоминали список вин. Они проехали от Лиона до Баланса, а потом от Оранжа до Авиньона. Там они наконец пересекли реку и поздно ночью остановились около дверей маленького пансиона в Вильнев-лез-Авиньон, где Мистраль бывал однажды еще студентом университета.

Мадам Бле купила пансион у одного фермера. Собственно, здание с 1333 года до Великой французской революции было кардинальским дворцом и аббатством, и лишь позже его передали в светское пользование. И все же здесь до сих пор царили странное умиротворение и покой. Здание было выстроено в форме подковы вокруг дворика, где покрытые мхом мраморные колонны бывшего монастыря стояли словно часовые в темном саду. В старом аббатстве не было ничего монастырского, ничего церковного. Здесь давали тепло, покой и приют тому, кто устал от мира, но не от даров и радостей природы. В центре двора располагались старинные ступени, ведущие в кардинальский винный погреб, который и представлял собой истинный центр здания.

Мне придется найти путеводитель по этим местам, — сказала Кейт на следующее утро после позднего завтрака.

— Зачем?

— Мы ехали с такой скоростью, что я чувствую себя потерявшейся в пространстве. Я даже не представляю, что находится к востоку или к западу отсюда, но я ощущаю аромат истории, и мне не хотелось бы оставаться невежественной.

— Аромат истории? — Мистраль поднял кустистые брови, изображая изумление.

— Ради бога, Жюльен, прекрати. Здесь же множество руин, церквей, музеев и всего такого, что мы должны увидеть. Перестань так на меня смотреть! Разве плохо, что я хочу узнать что-то новое? Мы проделали путь от Парижа почти до Средиземного моря за два дня, и я хочу знать, почему ты выбрал именно это место из всей Франции, чтобы остановиться.

— А разве книга объяснит тебе это?

— Почему бы и нет? Мы же не можем просто так бродить по округе?

— Отчего же?

— Нет, мы, конечно, можем гулять просто так, но наверняка что-нибудь пропустим, — упрямилась Кейт.

— Ты можешь прочитать десяток книг и провести здесь десяток лет и все равно пропустишь что-нибудь замечательное, расположившееся прямо под самым твоим очень американским носом. Почему бы тебе просто не расслабиться и не посмотреть по сторонам? Я приехал именно для этого — просто смотреть, и все.

Кейт промолчала. Хотя ее любовь к порядку не терпела прогулок по окрестностям без путеводителя, на который можно было сослаться и с которым можно было бы свериться, но ей не хотелось спорить с Жюльеном по пустякам.

Весь этот день и следующий они гуляли по Вильнев-лез-Авиньону, узнавая город, выстроенный в четырнадцатом веке, когда папа переехал из Рима в Авиньон. Священнослужители устроились в Вильневе, и там вырос суетливый город с великолепным монастырем и величественным фортом, от которого остались лишь квадратные, сонные, благоухающие площади и несколько узких улочек, где еще можно было найти камни епископских дворцов.

На третий день они направились на восток, мимо Авиньона, к богатой фруктовой долине Апт, расположенной между двумя горными массивами. К югу от долины стояла гора Люберон, именно ее северный склон очаровал Мистраля в его предыдущий приезд. Он не мог забыть причудливые изгибы известняка, изъеденного ветром, за который отчаянно цеплялись редкая растительность и деревушки, нависавшие над главной дорогой. Казалось, туда было не подобраться, но Мистраль все же нашел узкую проселочную дорогу, ведущую к ним.

В далекие времена люди жили в этих укрепленных деревнях, и враги, проходившие по дороге внизу, не видели их. Многие сотни лет жители сражались с тиранами с севера, а теперь в этих охваченных дремой, крошечных деревушках вдоль узеньких улочек столпились дома серые и бледно-охряные, увитые виноградом, стоящие в тени серебристых оливковых деревьев, а по стенам ползли причудливые, цвета коралла цветы, которые местные жители называли «пальчиками фей». По ночам над деревушками поднимался туман. Как говорили, это были призраки некогда живших здесь протестантов, безжалостно вырезанных во времена религиозных войн. Теперь под мирным небом здесь жили те, чье благосостояние зависело от маленьких, но процветающих ферм в долине Апт.

Мистраль был очень возбужден. Никогда раньше он не забирался так высоко в горы. Отсюда он сумел разглядеть какую-то особенную ферму в долине Апт. И вот он уже тащил вниз по тропе упирающуюся Кейт, чтобы снова сесть в машину и снова мчаться в долину Апт и искать ту самую ферму.

Каждая большая ферма В Провансе представляла собой собрание каменных строений, выстроенных вокруг двора с невероятным количеством каких-то переходов, башенок, арок. Все крыши оказывались на разной высоте.

— В мире нет более прекрасного места, — объявил Мистраль Кейт, после того как они три дня подряд проездили по горам и фермам, возвращаясь в Вильнев только к ужину.

— Достаточно ли ты видел, чтобы судить беспристрастно? — не удержалась от едкого замечания Кейт.

— Есть очевидные вещи. Что можно еще просить у природы, Кейт, как не эти горы, эту землю, это небо, эти деревья и эти камни? Я был прав, что вернулся сюда. В Париже я забыл, что такое горизонт, я забыл, что такое зелень. Ничто на земле, Кейт, не бывает таким зеленым, как лист винограда, когда на него падает послеполуденное солнце.

Кейт еще ни разу не видела Мистраля таким довольным. Казалось, все его существо переполняет свет Прованса.

Да она и сама чувствовала себя иначе. Дни, проведенные на свежем воздухе, пропахшем вереском, розмарином и тмином, заставили ее забыть об утонченности. Острые черты ее лица, которое она обычно покрывала тонким слоем пудры, смягчились и загорели, и оно стало казаться круглее, мягче, теплее. Тонкие губы, на которых больше не было привычной ярко-красной помады, выглядели полнее и мягче на фоне порозовевших щек и белоснежного лба, на который падали пепельно-белокурые легкие пряди. Ими играл ветер, и Кейт забыла о правильном проборе, перестала надевать шляпу, позволяя волосам ложиться так, как им заблагорассудится. И эта новая небрежность только подчеркнула совершенство ее лица. Оказавшись в деревне, она уже не выглядела так неприступно, и никак не старше своих двадцати трех лет.

— Ты был прав насчет путеводителя, — призналась Кейт, когда они заканчивали ужинать в саду пансиона мадам Бле.

— Но, Кейт, подумай только, ты же не видела папский дворец в Авиньоне, не посмотрела на римскую арену в Арле и фонтаны в Эксе. Да, чуть не забыл, еще мы не посетили так называемый «Квадратный дом» в Ниме, а ведь его построили в шестнадцатом веке до нашей эры!

— Почему ты все время дразнишь меня, Жюльен? Я уже сказала, что ты был прав. Ты хочешь, чтобы я извинилась?

— Извинилась? Ты? Высокомерная нью-йоркская дама, богатая и элегантная американка, манипулирующая людьми с такой ловкостью, что они даже об этом не подозревают? — Мистраль усмехнулся.

— Это несправедливо, я с этим не согласна. — Кейт говорила спокойно, не повышая голоса, но она чувствовала, как ее охватывает гнев. Почему всякий раз, как она идет ему навстречу, он на нее набрасывается?

— Почему же? Ты просто не хочешь видеть себя такой, какова ты на самом деле. Должен признать, что здесь, в Провансе, ты несколько изменилась. Но в Париже ты была в своей среде, и мне еще не доводилось встречать женщину, которая умела бы так настоять на своем. Ты неподражаема, Кейт. И что плохого в том, что ты богата, отлично одеваешься, не видишь дальше своего носа и берешь от жизни то, что тебе хочется? Многие женщины с удовольствием поменялись бы с тобой местами.

— Черт бы тебя побрал, Жюльен! Как ты можешь судить о том, что Я за человек? Ведь, кроме твоей работы, ты ни о чем больше не думаешь, я в этом убедилась. Ты настоящий монстр. — Кейт едва верила своим ушам. И это ее губы произносят все эти горькие слова? Где ее выдержка, где чувство меры и приличий, так свойственные ее натуре? Что с ней вообще происходит?!

Мистраль улыбнулся, словно мальчишка, дразнящий котенка.

— А ты, дражайшая Кейт, конечно, позволишь любому переступить через тебя, потому что ты слишком добросердечная. Мягкая, миролюбивая Кейт, ничего никогда не требующая взамен Кейт Браунинг, довольствующаяся в жизни только теми плодами, которые сами падают к ее ногам.

Слишком рассерженная, чтобы ответить ему, она молчала, кусая губы, пытаясь справиться со вспышкой гнева.

А Мистраль продолжал лениво:

— Мы с тобой просто замечательно приличные люди, две неповторимые личности, которые могут составить интересную комбинацию. Что скажешь, Кейт? Стоит ли нам провести эксперимент?

Она выскочила из-за стола и ушла в темный угол сада, подальше от света фонарей. Мистраль догнал ее и схватил за плечи. Тело Кейт напряглось, сопротивляясь, она отвернулась, крепко сжав губы. Но Мистраль сломил ее сопротивление, повернув ее лицо к себе. Кейт не подняла глаз. Было ли это негодование или обида, его, в сущности, не заботило. Мистраль захотел эту женщину, и она, конечно же, вызвалась сопровождать его в этой поездке не из человеколюбия. Опыт подсказывал ему, что женщины так не ведут себя. Даже богатые американки в дорогих твидовых костюмах.

— Кейт, идем в мою комнату. Я хочу увидеть тебя обнаженной на моей кровати.

— Жюльен!

— Только не говори мне, что ты шокирована. Неужели я слишком откровенен для мисс Браунинг? Тебе нужны изящные выражения, Кейт? Я хочу трахнуть тебя. Если тебя это не устраивает, просто скажи мне об этом. Я не стану просить снова. Так да или нет?

— Как романтично, — пробормотала она.

— Повторяю, да или нет?

В сумраке сада он увидел, как на ее лице отразилась такая буря противоречивых эмоций — от гнева и обиды до откровенного желания, — что он просто обнял ее, не говоря больше ни слова. Мистраль повел Кейт через сад, потом вверх по лестнице, едва придерживая рукой за талию. Кончики его пальцев ощущали, насколько неподатливо ее тело, как она не хочет прижаться к нему, как старается идти так, словно он не касается ее, и все же она идет, куда он пожелает.

Он отпустил ее, чтобы запереть дверь комнаты, а когда снова повернулся к ней, то обнаружил, что Кейт отошла к окну и, как ему показалось, зачарованно смотрит в сад. Через секунду Мистраль уже стоял с ней рядом. Он осторожно провел по ее шее кончиком пальца. Кейт не вздрогнула и не повернулась к нему, а продолжала стоять, вцепившись пальцами в подоконник.

— Кейт, как же мы начнем наш эксперимент, если ты даже не хочешь повернуться ко мне? — шепотом поддразнил он ее.

Она не шевельнулась и ничем не показала, что слышала его. Мистраль нагнулся и коснулся ее шеи губами. Кейт вцепилась в подоконник. Он едва заметно улыбнулся и коснулся кончиком языка того самого места, где кончались ее коротко остриженные волосы, и медленно спустился вниз по позвоночнику, остановившись между ее лопатками. Его губы прижались к ее коже, но он не сделал больше ни одного движения, пока ее руки не упали вниз. Она резко обернулась к нему. Кейт дрожала, ее лицо побледнело.

— Ты даже ни разу не поцеловал меня, Жюльен.

— Ошибка с моей стороны… Одна из немногих, в которых я признаюсь. — Мистраль нагнулся, поднял подбородок Кейт. Ее губы были холодными и крепко сжатыми, она не желала сдаваться, и он изумленно отпрянул. — Кейт, я никогда не навязываюсь женщинам, если они меня не хотят.

— Нет, Жюльен, нет, я хочу тебя. — Голос Кейт звучал застенчиво, что странно противоречило смыслу ее слов. Она обхватила его руками за шею и стала целовать, но ему показалось, что она клюет его.

Удивленный, Мистраль отстранил ее от себя.

— Не так быстро, Кейт, и не так яростно.

— Господи! Когда же ты перестанешь надо мной смеяться?

Вместо ответа Мистраль поднял ее на руки и отнес на кровать. Он лег с ней рядом, обнял ее и прошептал:

— Еще одна моя ошибка… Я забыл, насколько ты нетерпелива. Я научу тебя терпению, Кейт, потому что ты в этом отчаянно нуждаешься.

Она замерла. Мистраль провел руками по ее телу.

— Я не собираюсь раздевать тебя, Кейт, пока не собираюсь, — пробормотал Жюльен, склоняясь к ее губам. — Лежи спокойно, — приказал он, сосредоточивая все свое желание, а он давно не имел женщины, на этих плотно сжатых губах, пока они не стали теплыми, не набухли и с готовностью не раскрылись навстречу его языку. Он долго ласкал ее губы, чувствуя, как постепенно расслабляется ее тело. Кейт перестала дрожать в тревожном ожидании, и скоро от ее пассивности не осталось и следа, Жюльен почувствовал, что ей хочется большего, чем эти нежные поцелуи, но он не отрывался от ее губ, смеясь про себя над тем, что он заставляет ее переживать. Она застонала. «Ты еще попросишь меня о том, чтобы я взял тебя, ты будешь умолять об этом, холодная, американская сучка», — говорил он себе, хотя сам едва справлялся с возбуждением.

— Жюльен, — еле слышно выдохнула Кейт, — раздень меня.

— Нет, Кейт.

— Жюльен, прошу тебя.

— Если ты хочешь меня, так раздень меня сама, — потребовал он, упав спиной на покрывало и скидывая ботинки. Кейт посмотрела на великолепного мужчину, который предлагал ей себя. Он сводил ее с ума. Дрожащими пальцами Кейт с яростью набросилась на пуговицы его рубашки, едва не отрывая их. Потом ее пальцы вцепились в пряжку ремня. Так, теперь брюки… Она ощутила величину и силу его пениса, напряженно ждавшего ее прикосновения, и вдруг почувствовала, что больше не может.

— Прошу тебя, Жюльен, разденься сам, — взмолилась она.

— Где же твоя уверенность, Кейт? — Он внимательно смотрел на нее, хотя каждая клеточка его тела требовала, чтобы он немедленно взял эту женщину.

— Черт бы тебя побрал! — яростно заорала Кейт, глубоко вздохнула и принялась расстегивать пуговицы. Он предстал перед ней возбужденный и нагой, потому что не носил ничего под вельветовыми брюками. Мистраль дышал так же тяжело, как и Кейт, осторожно расстегивавшая пуговицы по одной. Когда она расстегнула последнюю, он одним резким движением стянул с себя брюки и опрокинул ее на постель.

— Хорошо, Кейт, очень хорошо… Ты была терпеливой, — бормотал он, опытными руками медленно снимая с нее одежду. Как он и ожидал, у нее оказались маленькие груди, узкие бедра, а белокурые волосы внизу живота нежные, как у девочки.

— Очаровательная Кейт, — прошептал он, накрывая ее тело своим.

Он обнимал ее, согревая ее наготу своим теплом, пока не почувствовал, как она тает в его объятиях. Если бы с ним была любая другая женщина, он бы давно овладел ею, но Кейт была слишком бесчувственна, слишком неопытна. Да, она хотела его, но она хотела пройти через это как можно быстрее, не теряя себя, а этого Мистраль допустить не мог.

Когда ее тело стало таким же теплым, как и его собственное, он стал ласкать ее спину, мальчишески маленькие ягодицы, но как только он ощутил ее напряжение, он шепотом повторил:

— Терпение, Кейт, терпение, — и убрал руку. Потом он вновь и вновь ласкал ее, и наконец почувствовал, как она сама прижимается к его рукам. — Терпение, терпение, — шептал Мистраль, находя совершенно новое для себя удовольствие в том, что он так долго возбуждал женщину. Его никогда не заботили подобные мелочи, он никогда не сдерживал себя так долго и не испытывал боли от воздержания. Когда его пальцы скользнули между бедер Кейт, он удивился тому, насколько она возбуждена. Мистраль больше не испытывал к ней жалости, и его пальцы нашли потаенный уголок. Его средний палец стал таким же ловким и нежным как кончик языка. Он двигался медленно и мягко, потом все быстрее, все его желание сконцентрировалось в кончике его пальца и этом комочке плоти, который он пробуждал с таким умением.

— Жюльен… О господи! Перестань! — воскликнула Кейт, но он ответил только одним словом:

— Терпение… — Его палец задвигался еще быстрее, пока Кейт не содрогнулась в экстазе. Она уткнулась ему в шею, пытаясь заглушить крик удовольствия. Его пальцы не оставили ее, пока ее тело не перестало содрогаться. Она лежала на спине, удовлетворенная, но с широко раскрытыми глазами.

— Теперь ты видишь, что можно заработать терпением, Кейт? — прошептал Мистраль ей на ухо, но она не ответила и не кивнула, а лишь внимательно и серьезно смотрела на него.

— Такого никогда раньше со мной не случалось, — наконец проговорила она.

— Значит, наш эксперимент удался не полностью. Теперь моя очередь, Кейт, — ответил Жюльен и вошел в ее податливое, раскрывшееся ему навстречу, готовое его принять тело.

Кейт покрывала его руки поцелуями благодарности, пока не поняла, что Мистраль уже давно крепко спит.

9

Кейт Браунинг не находила себе места. Целую неделю каждую ночь после того, как Мистраль засыпал, насытившись любовью, она лежала без сна, в ее точеном теле эхом отдавалась страсть, о существовании которой она раньше не подозревала, потому что была слишком осторожной, чтобы позволить себе такое. Мысли о наслаждении, которому научил ее Мистраль, словно стрелы пронзили ее, причиняя сладостную боль. Она опускала руку между бедер, касаясь ядрышка плоти, непривычного к ее прикосновениям. Оно все еще трепетало, готовое снова содрогнуться от наслаждения. Каждый день тянулся бесконечно долго, а Кейт томилась по рукам и губам Мистраля. За едой она смотрела, как его пальцы ломают хлеб, держат приборы, и с ужасом ловила себя на том, что сжимает бедра под столом. Она стонала вслух при виде его рта, такого твердого при посторонних и такого горячего и мягкого на ее коже. Ее соски болели, и все-таки она терлась ими о руку Мистраля.

Смысл ее жизни изменился, и она склонилась перед неизбежным. Кейт не находила отдыха, думая о недоступности подлинного «я» Мистраля. Как она могла так бездумно отдаться этому человеку, который ей не принадлежит? Кейт чувствовала, что даже во время самого акта любви Мистраль не отдавался ей полностью, ни разу не признался в том, что она нужна ему, ни разу не сказал, что любит ее. И Кейт гадала, что тому причиной: его врожденная скрытность или ему просто все равно, кто лежит с ним в постели.

— Ты мне нравишься, Кейт, — говорил он, и это самое большее, на что она могла рассчитывать. А ей так хотелось услышать простые и вечные слова «я люблю тебя», но он молчал, и Кейт тоже не произносила их. Но с каждым днем она любила его все больше и больше. Мистраль стал единственным призом, который она жаждала получить. Только рядом с ним ее чувства насыщались, и этому ничего не мешало. Для Кейт не были помехой трудности, которые создавал Мистраль, ей не мешали его столь очевидные недостатки, она не думала о женщинах, с которыми он спал до нее. Все это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме жадной одержимости, подобной пристрастию наркомана или алкоголика, которую не утолить ничем, кроме обладания.

Кейт была очень сильной женщиной, гордой, хитрой и изворотливой, но ее нервы были так натянуты из-за необходимости скрывать свои чувства, что она плакала, лежа рядом с великолепным мужчиной, который крепко спал, не думая о ней. Но, выплакавшись, Кейт лежала без сна, обдумывая сложившуюся ситуацию хладнокровно и серьезно. Дальновидности не смогла бы у нее отнять никакая страсть.

В глубине души Кейт не признавала поражений.


Пошла вторая неделя их пребывания в Провансе, и Мистраль решил съездить в Ним. Там они с Кейт гуляли в парке, потом карабкались вверх по каменным ступеням лестницы, ведущей к развалинам римской сторожевой башни, откуда открывался великолепный вид на медово-золотистый город. Они лежали на траве, испытывая приятную усталость. После долгого молчания Мистраль наконец заговорил:

— Я бы никогда не смог написать этот вид. Я не стал бы даже пытаться. Он настолько полный, в нем столько простора, здесь есть ответы на все вопросы, и он не нуждается в человеке.

— Ты не увидел в Провансе ничего такого, что тебе захотелось бы написать? — осторожно поинтересовалась Кейт. Жюльен впервые заговорил о живописи с того дня, как они выехали из Парижа.

— Нет, — ответил он.

Но Мистраль не сказал ей, что это испугало его. Никогда раньше он не испытывал такого ощущения пустоты, у него пропали желание и потребность рисовать. Вот молодая пара на скамье, их руки почти соприкасаются. Им нет дела до этого вида. Вероятно, молодые люди здесь выросли, матери водили их сюда играть. Но сейчас они осознали, что самой большой загадкой является другое человеческое существо. Раньше он бы писал эти едва соприкасающиеся руки, сделал бы десяток, сотню набросков и так бы и не сумел выразить свое ощущение от этих четырех рук, которые не осмеливаются коснуться друг друга. «Но я не хочу писать эти руки, — думал Мистраль. — Мне не для чего их писать. А раз я больше не художник, то почему я все еще жив?»

— Полагаю, — осмелилась высказать свое мнение Кейт, — этот вид писали множество раз. Здесь все такое… живописное… Наверное, поэтому тебе неинтересно.

— Что-то в этом роде, да, — коротко отозвался Мистраль. «Когда я был здесь в прошлый раз, — думал он, — я бы ни за что не вышел на прогулку без альбома для набросков. Я бы сгорал от возбуждения. И мне было бы плевать, что и кто писал до меня. Прованс звал меня, манил, мне казалось, что никто до меня не изображал его на холсте. Я остановился только тогда, когда почувствовал, что схожу с ума, как Ван Гог. «Живописное», твою мать. Тебе не понять этого, Кейт, а я не умею тебе объяснить. Но сойдет и такое объяснение, как и любое другое, факт остается фактом. Я потерял желание писать, и даже Прованс не сумел вернуть мне его».

— Вставай, Кейт, — коротко сказал он, поднимаясь, — трава еще влажная.

В течение следующей недели Мистраль все чаще ездил в Фелис, деревушку на северном склоне горы Люберон. Его тянула туда игра в шары, ставшая для него настоящей страстью.

В единственном кафе городка в полдень и вечером собирались все местные мужчины, которые могли ходить, чтобы выпить рюмочку-другую пастиса. Так как наступила осень, к ним присоединились и фермеры, проводившие в кафе большую часть свободного времени в этот период года, когда урожай был уже собран, а сезон охоты еще не начался. Промочив горло, мужчины выходили на плоскую площадку в тени деревьев позади кафе и начинали бесконечную игру в шары, чем-то напоминающую боулинг, только на юге Франции ее правила настолько сложны, что занимают три страницы убористым типографским шрифтом.

Один из фермеров, молодой человек по имени Жозеф Бернар, оглядел Мистраля с ног до головы, когда они с Кейт второй раз появились в кафе.

— Ты играешь в шары? — спросил он.

— Я всего лишь турист, — словно извиняясь, ответил Мистраль.

— Не имеет значения. Хочешь попробовать?

Мистраль справился. У него была отлично развита координация движений, и, хотя он ни разу в жизни не держал в руках стальные «ядра», ему все же удалось выбить шар соперника с позиции, близкой к цели. Жозеф Бернар получил море удовольствия и пригласил Мистраля принимать участие в игре всякий раз, как тот окажется по соседству.

Мистраль возвращался не один раз, увлеченный перипетиями игры, куда в обязательном порядке входили бесконечные споры, оскорбления, насмешки и подкалывания. Это, не считая бросков шара, в которых не прочь отличиться любой мужчина.

Кейт наблюдала со стороны, удивленная способностью Мистраля отдаваться игре, которую она сама находила предельно скучной. Но пока он играл, она могла исподтишка рассматривать его. Как быстро он стал своим среди игроков. Он с такой же легкостью бросал шары, спорил с таким же пылом, так же громко смеялся, играл, забывая о времени, и с каждым днем его мастерство росло.

— Ты уверен, что ты не из этих мест? — спросил Жозеф Бернар своего нового друга. — Прованс у тебя в крови и в твоем имени. Мистралем в Провансе называют «главный ветер». У меня есть родня по фамилии Мистраль, они живут на южном склоне горы. Может быть, мы родственники с тобой?

— Все возможно, только я не могу этого доказать. Я не знаю, где родились мои дедушки и бабушки. Они уже умерли. А когда были живы, я их не слушал и ни о чем таком не спрашивал. Мне было неинтересно.

— Обычно, когда чужаки пробуют играть в шары, они выглядят дураками. Это только со стороны все кажется простым. Если бы ты еще попрактиковался несколько недель, я бы взял тебя в мою команду. В последнюю субботу ноября у нас проходит турнир.

Мистраль обнял молодого фермера за плечи и заказал выпивку на всех присутствующих в кафе. Он понимал, насколько такой жест важен для человека, который обсуждает турнир по игре в шары как самое главное событие года.

— Мне бы тоже хотелось этого, Жозеф, но я должен работать, чтобы жить.

Но Мистраль не знал, сможет ли он снова начать работать. Шары помогали ему забыться на несколько часов, отвлечься от поисков того, кого он мог бы обвинить в том, что былое пламя угасло. Кто же виноват: Авигдор, потому что он был дилером и хотел получить только предмет для продажи? Кейт, потому что она устроила выставку, до которой он писал так же легко, как дышал? Маги, потому что она была дурой и ребенком и единственной женщиной, которая от него ушла? Собственно выставка, потому что она открыла ему глаза на алчность коллекционеров, покупающих за секунду то, на что было потрачено несколько месяцев работы? Коллекционеры, которые не уважают труд художника, ничего в нем не понимают, а просто открывают кошельки и покупают кусок его души? Мистраль знал, что никто из них не виноват, и все-таки снова и снова прокручивал в голове эти мысли, пытаясь найти виновного.

— Нам тоже приходится работать, — возразил Жозеф, — но всегда найдется время, чтобы поиграть в шары. Иначе зачем вообще работать?

Было еще кое-что, помимо шаров и кафе, что манило Мистраля в Фелис. Невдалеке он обнаружил заброшенную ферму. Как-то раз из чистого любопытства он свернул в глубокую колею, идущую вокруг невысокого холма. Из тенистого сумрака дубов дорога вынырнула на аллею высоких кипарисов, за которой высилась стена, окружающая ферму.

Мистраль оставил машину на лужайке между кипарисами и стеной дома. Солнце высушило крошечные желтые кустики чертополоха и диких трав. Высокие тяжелые двойные ворота не позволяли заглянуть внутрь. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь сухим, приятным для слуха стрекотом цикад. Не было слышно привычных для фермы звуков. Не лаяли собаки, никто не гремел посудой в кухне, никто не окликал детей. Жимолость вольно карабкалась вверх по стене, распространяя вокруг сладкий аромат, такой сильный, что его, казалось, можно было потрогать руками. Красные и желтые бабочки стайкой порхали над лужайкой, словно на китайской шелковой картине.

Кейт и Мистраль обошли кругом, пытаясь заглянуть во двор, но фундамент стены густо зарос кустами ежевики, а ветки жимолости уходили высоко вверх.

Наконец стена уперлась в небольшую круглую башню, где они разглядели два окна, не прикрытые ставнями, высоко над их головами. Но тот, кто покинул это место, знал наверняка, что никто посторонний внутрь не проникнет. Им удалось разглядеть только пять черепичных крыш на разной высоте и верх оконных переплетов. Ферма располагалась в центре земельного надела, где поля казались частью огромного круга и были разделены между собой высокими стенами из кипарисов или кустарника. Один сегмент круга занимала оливковая роща, второй — поле невозделанной красной земли, затем шел виноградник, где никто не потрудился убрать налившиеся спелостью гроздья. Далее располагался абрикосовый сад, где землю устилали гниющие оранжевые плоды, а за ним снова невозделанная земля, выглядевшая так, будто плуг никогда не бороздил ее.

— Это просто невероятно! — взорвался Мистраль. — В этих местах используют каждый клочок земли, а ты только посмотри на это! Виноград и оливки не собраны, абрикосы гниют! Они выросли, созрели, но никто не нашел времени, чтобы их собрать. Какое безобразие!

— Возможно, эта ферма продается, — осмелилась подать голос Кейт.

— Но ведь ничего же не написано. Я заметил только название на почтовом ящике: «Турелло». Это слово провансальское. По-моему, означает небольшую башню или что-то в этом роде. — Мистраль был рассержен. — Скорее всего, эту землю оставили в наследство, а теперь наследники не могут договориться. Такое часто случается. Если они не станут вместе обрабатывать землю, им придется продать ее на аукционе.

— В Фелисе должны об этом знать, — предположила Кейт. — Если ферма продается, мы можем попросить разрешения осмотреть ее.

— Нет, не думаю. Я не хочу заходить внутрь. — Что-то в голосе Мистраля заставило Кейт насторожиться.

— Не хочешь? Ты? Мы же не пропустили ни одной фермы в округе. Почему же ты не хочешь побывать здесь?

— Не могу тебе объяснить. Это всего лишь ощущение.

На самом деле Мистраль защищался. Интуиция подсказывала ему, что он никогда не сможет забыть, как выглядел этот скрытый от посторонних глаз тихий уголок. Пусть он и видел только черепицу на крышах, но их простая геометрия оказалась настолько совершенной, что она тронула его сердце. Эта ферма на холме настолько сливалась с природой, что Мистраль не хотел ее осматривать, тем более, что здесь никто не жил и ее определенно можно было купить.

Он никогда в жизни не владел домом, и желание иметь собственный дом, знакомое любому человеку, никогда прежде не закрадывалось ему в душу. Ему хватало впечатлений, когда он осматривал фермы Прованса. Мистраль понимал, что именно это жилье было единственно возможным для него на этой земле. Он испытывал эстетическое удовлетворение, не испорченное желанием обладать. Но стоит ему переступить порог этой фермы, и он изменится навсегда.

— Хорошо, — согласилась Кейт, уважая его желание.

Они с Мистралем были очень похожи в том, что не хотели слышать того, о чем не хотели знать.

В течение следующей недели они еще четыре раза возвращались на заброшенную ферму, но Кейт ни разу не повторила своего предложения, хотя преклонение Мистраля перед этим местом буквально выводило ее из себя. Он влюбился в этот старый дом, ревниво повторяла она про себя, обхаживает его, как будто несговорчивую женщину, бродит вокруг, словно больной от любви подросток. Жюльен сидел в кафе, играл в шары и гулял вокруг фермы. Больше он не делал ничего. Когда же он снова начнет писать?


Они сидели в кафе в Фелисе, когда Жозеф Бернар задал Мистралю вопрос:

— Ты говорил, что ты художник. Мы тут видели разных художников. Но они не рисуют ничего, кроме природы. Я-то думаю, что художник должен уметь рисовать людей так, чтобы они были похожи на себя. Что ты на это скажешь?

— Не каждый художник может написать портрет, Жозеф. И не каждый портрет выглядит точно так, как тот, кто на нем изображен. Или так, как человеку кажется, что он выглядит со стороны.

— Я так и думал, что ты начнешь нести всю эту чушь, — ответил Жозеф, и на его открытом лице появилось выражение явного разочарования. — Значит, ты не можешь нарисовать меня таким, каким я вижу себя в зеркале?

— Может, да, а может, и нет. Но я точно могу сделать кое-что, чтобы заставить тебя улыбнуться. — Мистраль взял со стойки карандаш и оторвал листок бумаги от блокнота, где записывали свои результаты игроки в карты. — Ну-ка погляди? — Несколькими крупными штрихами он нарисовал карикатуру на Бернара. Этим даром он владел с юности, и карикатуры всегда очень легко ему давались.

— Кто же это еще, если не я! Мой большой нос и все остальное! — Жозеф Бернар расхохотался. — А теперь изобрази Анри, пока он не нализался!

Он схватил старика-фермера за плечо и силой усадил перед Жюльеном. Потом оторвал еще лист бумаги и положил его на стол. Очень скоро вокруг Мистраля собралась толпа, все просили его нарисовать карикатуру на них и спорили друг с другом, словно школьники, пытаясь не пропустить лезущих без очереди.

«Вот это да, работа так работа, — говорили они между собой. — И выглядишь как в жизни, и нарисовано за минуту. Просто волшебство какое-то»! Каждый разглядывал собственную карикатуру и ломал голову, как это художнику удалось такое? Те, кто жил рядом с кафе, сбегали домой, чтобы привести жену и детей. Скоро Мистралю пришлось взять еще один карандаш, за ним следующий. Они очень быстро становились тупыми, но ничто не могло остановить легких движений его талантливой руки. Наконец в Фелисе не осталось ни одного жителя, который не получил бы свою карикатуру. Теперь им было что разглядывать за ужином, выслушивая дружеские шутки.


Было уже почти семь часов, когда Мистраль и Кейт отправились обратно в Вильнев. Сердце Жюльена переполняла благодарность, и он не хотел разговаривать. Карикатуры, простое развлечение для вечеринок, он уже забыл, как легко это у него получалось. Благодарение небесам, карикатуры вернули ему способность творить. У него покалывало пальцы от желания побыстрее взяться за кисть, ему не терпелось вновь ощутить запах масляных красок на палитре, перед его глазами теснились образы, которые так и просились на полотно. И все потому, что он взялся за карандаш и попытался развеселить людей, которые ему так понравились. Они ответили ему таким теплом, так оценили его работу. Карикатуры переходили из его рук прямо к ним. Только такое вознаграждение за свою работу художник мог принять, не чувствуя себя отрезанным от того, что он сделал.

Мистраль наслаждался чувством триумфа, которое он никак не мог впитать в себя в вечер вернисажа. Он ощущал себя заново родившимся. Ему едва удавалось сдерживать собственное возбуждение. Как он сможет дождаться утра?


Тем же вечером после ужина Мистраль отправился на прогулку в одиночестве. В нем бушевала дикая энергия, которую невозможно было удержать под крышей. Его ликование было единственным и желанным спутником, когда он шел вдоль берега Роны, наслаждаясь прохладой, прислушиваясь к шелесту листвы и бормотанию воды. И вдруг он отчетливо понял, что не должен никуда уезжать из Прованса.

Никогда больше он не должен оказаться в одиночестве больших городов. Никакого Монпарнаса, где так много людей говорят на стольких языках, снуя в тысячах кафе и обсуждая правительства, религию, художественные школы. Никаких больше промозглых парижских зим, когда проливной дождь убивает свет и сияние красок. Каждый день он должен видеть горизонт. Он не должен уезжать из Прованса, потому что здесь он может работать. Ему словно открылось его будущее, это было видение, более сильное, чем суеверие, более ясное, чем любая логика.


На рассвете Мистраль разбудил Кейт:

— Каникулы закончены, Кейт. Я снова начинаю работать.

Она с облегчением вдохнула:

— Дай мне полчаса. Я очень быстро соберусь и упакую вещи.

— Не спеши, в этом нет никакой необходимости. Оставайся, сколько захочешь.

— Но ты же только что сказал, что возвращаешься к работе. О чем ты говоришь?

— Я остаюсь здесь, Кейт.

— Что?

— Да. Я буду жить в этой гостинице. Мадам Бле не закрывает ее на зиму, так что с жильем проблем нет. В Вильневе много пустых домов, я смогу снять помещение под студию. Как только откроются магазины, я немедленно позвоню Лефевру и попрошу выслать мне все необходимое для работы первым же поездом. А счет он может отправить Авигдору. Все просто.

— Полагаю, что ты остаешься только ради того, чтобы продолжать играть в шары, — ядовито резюмировала Кейт.

— Это было бы неплохим предлогом, чтобы не уезжать, но у меня есть предлог получше. — Мистраль мерил шагами комнату, не обращая внимания на побледневшее от тревоги лицо Кейт. — Все дело в этом месте. — Он не знал, как объяснить этой женщине свою убежденность, но этого, пожалуй, и не требовалось. — Все дело в свете, ты понимаешь?

— Отлично понимаю, — бесстрастно откликнулась Кейт. Спорить с ним не имело никакого смысла. Кейт никогда не ошибалась, оценивая позицию другого человека. Мистраля было не свернуть. — Тогда я останусь на пару дней, если ты не против.

— Тебе незачем спешить с отъездом. Живи здесь сколько захочешь, только ты, наверное, заскучаешь, если я буду целыми днями работать. Я буду рад, если ты останешься, Кейт.

— Посмотрим. — Он что, решил, что она будет тереться об его ноги, словно кошка? Кейт переполняла ярость. Она поняла, что это заявление вывело ее из комы. Ей приходилось так тщательно скрывать свою любовь к Жюльену, что она стала невнимательной. Она просто грезила наяву, сбитая с толку собственным телом. — Раз ты не возвращаешься в Париж, Жюльен, я начну собирать вещи. Придется кое-что купить. Я съезжу в Авиньон, может быть, там найдутся теплые свитера или пальто. Я возьму такси.

— Нет, возьми машину. Я пройдусь пешком, поищу помещение для студии. — Он даже не пытался скрыть свое нетерпение.

Кейт отсутствовала целый день. Когда она вошла в комнату ближе к вечеру, Мистраль едва мог усидеть на месте. Ему предстояло доехать до Фелиса — а на это уйдет не меньше сорока минут — и объявить своим друзьям о принятом решении.

По дороге Кейт попросила Мистраля свернуть налево, совсем недалеко от Фелиса.

— Зачем? Мы опоздаем на игру. Теперь я смогу бывать в «Турелло» в любое время.

— Я хочу тебе кое-что показать. Это не займет много времени. Прошу тебя, поедем.

Мистраль послушался, машина остановилась на знакомой лужайке.

— Хочешь посмотреть в последний раз? Я не знал, что тебе здесь так понравилось.

Кейт вышла из машины, подошла к высоким деревянным воротам, достала из кармана ключ, вставила его в замочную скважину и с трудом повернула. Мистраль в изумлении следил за ней. Кейт распахнула массивные створки и обернулась к нему.

— Входи!

— Что ты делаешь? Откуда ты взяла этот ключ? — Мистраль не собирался даже выходить из машины, не то что заходить внутрь.

Кейт вернулась к нему и протянула на ладони ключ.

— Возьми. Ключ принадлежит мне. Или, вернее, тебе. Если быть точной, это мое приданое.

Мистраль поперхнулся. Да, Кейт умела его удивить. И каков масштаб! Она ничего не делала кое-как и наполовину. Жюльен смотрел в ее серьезные, полные надежды глаза. Кейт никогда не выглядела нелепо, даже в эту минуту. Полная достоинства, она считала свое предложение вполне приемлемым, потому что она так считала.

— Ты станешь моим мужем, Жюльен? — спросила Кейт.

Художник молчал.

— Я люблю тебя, и тебе нужна жена. Тебе нужен дом. Сегодня днем я побывала у нотариуса в Фелисе и купила эту ферму. Прежний владелец умер, после него осталась только внучка, которой не терпелось продать этот дом. На следующей неделе в левое крыло переедут молодой фермер и его жена. Они наймут работников, чтобы те привели в порядок поля, посадки, виноградники. — Она остановилась на мгновение, но Мистраль все еще молчал. Кейт продолжала, рисуя перед ним заманчивые и четкие картины, словно выставляла на расстеленной на траве скатерти изысканные яства для пикника и выдержанное вино, приглашая его пировать. — Я ищу архитектора, чтобы он оформил твою студию. Я уже наняла опытного каменщика в Авиньоне. Завтра мы встречаемся здесь. С ним приедут водопроводчик и электрик. Здесь еще много придется сделать, прежде чем дом…

— Сможешь ли ты жить в деревне, в «Турелло»? — наконец прервал ее Жюльен.

— Судя по всему, я не смогу быть счастливой там, где нет тебя. Господи, помоги мне. Я и сама удивилась, когда поняла, что не в силах вернуться в Париж, оставив тебя зимовать здесь, а потом вернуться сюда в феврале под тем предлогом, что мне захотелось взглянуть на цветущий миндаль.

— Но я никогда не думал о женитьбе, — сказал Мистраль.

— Так подумай об этом сейчас, — с юмором заметила Кейт. — Пора заняться делом. Ты хорошо начал, но теперь предстоит самое трудное… Ты должен двигаться вперед, завоевывать новые земли, расширяться, создавать собственное государство… На это уйдут годы работы и много сил. Разве Флобер не говорил, что художники должны быть последовательными и обычными в жизни, чтобы быть страстными и оригинальными в творчестве?

— Я никогда не читал Флобера, — признался Мистраль. «Главное, — думал он, — состоит в том, что я хочу снова начать писать, и смогу это сделать только здесь».

— Жюльен, представь свою мастерскую в этом доме, откуда открывается вид на Фелис.

Кейт не стала сопровождать свои слова жестом. За нее говорил тот щедрый дар, который она предлагала Мистралю. Ее любовь не нуждалась в украшениях, чтобы ее заметили. Мистраль увидел перед собой упорядоченное, спокойное, великолепное будущее и понял, что это возможно.

— Подумай, — добавила Кейт, и ее голос задрожал от сдерживаемых чувств, потому что Мистраль все еще не дал ей желаемого ответа. — Подумай о турнирах по игре в шары, год за годом.

— Ты пытаешься подкупить меня, Кейт.

— Разумеется, — она крепко стояла на земле, все еще протягивая ему ключ на раскрытой ладони, серьезные серые глаза наконец согрелись теплом ее любви, которую она больше не скрывала. По выражению ее лица Мистраль понял, насколько слепо она верит в него и как она уязвима.

— Я пытаюсь придумать повод для того, чтобы сказать «нет», — медленно сказал Мистраль.

— И?

Он выскочил из машины и схватил ключ. Мистраль ощутил его тяжесть, и его затопило ощущение узнавания. Эта земля, эта женщина — вот его будущее. Они одновременно рассмеялись, это был смех сообщников, и это случилось не впервые. Так было с первой их встречи.

— Как непредсказуема жизнь! — воскликнул Мистраль.

— Люби меня немного, чтобы любовь продлилась долго, — пробормотала Кейт по-английски.

— Что это значит, моя умная, упрямая американка? — спросил он, привлекая ее к себе.

— Это стихи одного поэта, давно уже умершего. Когда-нибудь… ты поймешь.

10

— Нет, нет и еще раз нет! Это совершенно невозможно! Об этом не может быть и речи, — воскликнула Пола. Она выглядела настолько шокированной, что несказанно удивила Маги, предполагавшую, что ее покровительница повидала всякое.

— Но почему? — простонала Маги.

— По двум причинам. Твое белье и туфли — это просто катастрофа. Они никуда не годятся! О, Маги, ты только взгляни на это! Я сейчас расплачусь. — Пола удрученно махнула рукой, глядя на нижние юбки, которые она достала из комода Маги и разложила на кровати. По выражению ее лица можно было подумать, что речь идет о половых тряпках.

— Эта заштопана, у этой оторвана подпушка, а этой не хватает половины лент. У тебя нет ни одного комплекта белья в приличном состоянии, — продолжала Пола, подстегивая свое негодование. — А где, позволь спросить, твои корсеты и бюстгальтеры? Я вижу только плохого качества подвязки, заштопанные чулки, панталоны, которые ты, должно быть, привезла из Тура, и три невозможные нижние юбки. Должна признать, что они абсолютно чистые, но это все, что можно сказать о них хорошего! — Пола всплеснула пухлыми ручками.

Маги откинула волосы со лба.

— Ну почему ты ведешь себя как старая герцогиня? Во время работы они мне определенно не требуются. Совсем наоборот! А что касается нижних юбок, то их надо только немного привести в порядок. Мадам Пулар отлично с этим справится.

Пола села на кровать, как будто обессилев от этого спора.

— Ты, девочка, должно быть, сошла с ума. Как ты можешь надеяться, что великие кутюрье отнесутся к тебе с уважением, если они увидят эти лохмотья. Что скажет мадемуазель Шанель такой нищенке? И неважно, сколько денег ты собираешься оставить в их ателье, никто не станет даже разговаривать с тобой, пока у тебя не будет хорошего нижнего белья, хороших туфель и хорошей шляпки.

— Что ж, моя потрясающая карьера в качестве содержанки требует слишком многого. Еще До того, как она началась. Если у меня нет достойной одежды, чтобы пойти и заказать приличествующие моему новому положению наряды, так как же я смогу переехать в отель «Лотти»? Может быть, мне сказать месье Пату, что я жертва кораблекрушения и потеряла все? Или попытаться убедить мадемуазель Шанель, что меня украли цыгане, нарядили в эти лохмотья, а потом отпустили, не причинив больше никакого вреда? Как люди умудряются покупать одежду у кутюрье, если они никогда раньше не шили ее на заказ? Это хуже китайской головоломки.

Маги уселась на пол по-турецки, скрестив голые ноги, и упрямо уперлась подбородком о ладони.

— Сегодня утром все казалось таким простым, а теперь мне даже думать ни о чем не хочется. Год назад ты учила меня без смущения выпрыгивать из одежды, а теперь хочешь заковать меня в корсет! Мне придется сказать Перри, что мы остаемся здесь, а его лакей, его гардероб и его бизнес пусть проваливают ко всем чертям! Если я не нравлюсь ему такой, какая есть, что ж, ничего не попишешь. Во всем виноваты корсеты.

— Ладно, ладно, — торопливо прервала ее Пола. — Все проблемы можно решить. Успокойся, малышка. Надо все хорошенько продумать и спланировать, как и любое важное событие в жизни. Мы начнем с нижнего белья. Все должно быть новым. На улице Сент-Оноре есть магазинчик, им управляют три эмигрантки из России, все титулованные дамы. Они умеют хранить секреты, все понимают и очень быстро работают. Они специализируются именно на таких случаях, как твой…

— Что? Я уже стала «случаем»? — с возмущением перебила ее Маги.

— На данный момент при сложившейся ситуации, да, — как ни в чем не бывало парировала Пола и продолжала: — Если они сегодня получат заказ, а я объясню, насколько срочно это тебе нужно, то через неделю ты получишь изысканное белье. Что касается туфель, то есть один замечательный итальянский мастер. Я с ним знакома. Когда заказываешь обувь, о белье можно не думать, так что к нему мы отправимся завтра же.

— Я бы могла обойтись туфлями от Рауля…

— Туфли по восемьдесят франков? — Пола посмотрела на нее с ужасом.

— Но именно их я носила прежде, и ты никогда мне ничего не говорила.

— Забудь о том, что тебе приходилось делать раньше. Разве ты не хочешь, чтобы Перри тобой гордился?

— Он и так мной гордится, — мечтательно ответила Маги, играя рыжими прядями, упавшими ей на лицо. Ее романтические представления о жизни содержанки превратились в дым, не устояв перед практичностью Полы. Теперь будущее представлялось ей чем-то вроде скучной службы. Бесконечные примерки, дни, потраченные на походы от одного мастера к другому, корсеты и все такое прочее, чтобы она могла произвести впечатление на продавщиц, которые все равно будут смотреть сквозь нее. Маги заранее ненавидела продавщиц.

Но тут вдруг память услужливо представила ее мысленному взору Кейт Браунинг. Маги вспомнила, как выглядела молодая американка в день своего первого визита в студию Мистраля. Она выглядела такой уверенной в себе в одеянии из прохладного белого шелка ручной работы. Кейт Браунинг в чистейших белоснежных перчатках, всегда выглядевшая такой стильной, умеющая держать себя в руках. Пожалуй, никто не усомнился бы в том, что из чрева матери она вышла аккуратно, на цыпочках, в крошечных белых башмачках и потрясающей шляпке от Розы Деска.

Маги вскочила как ужаленная, напугав Полу.

— А как насчет перчаток? — поинтересовалась она, хватая Полу за плечи и тряся ее как грушу. — Глупая женщина, неужели ты забыла, что ни одна уважающая себя дама не появляется на улице без перчаток? Как я могу начать новую жизнь без шести дюжин перчаток, потому что я не намерена надевать каждую пару больше одного раза?

Она отпустила Полу и закружилась по комнате, подбирая то там, то сям чулок, просматривая его на свет, пока не нашла целую пару. Все остальные Маги выкинула в мусорную корзину.

— Двенадцать дюжин пар шелковых чулок я должна получить до обеда! Затем отправимся к русским аристократкам. Мне не терпится заказать себе белье: шелковое, нежное, с аппликациями из кружев, крепдешин цвета персика, пояс, подвязки и бюстгальтеры, чтобы мои сиськи казались еще красивее, бледно-зеленые, цвета лаванды и мокко панталончики, ночные рубашки из красного шифона… Что еще? Китайские пижамы! Но никаких корсетов!

Маги запыхавшись остановилась перед крошечным зеркалом, которое она когда-то повесила над раковиной, и принялась внимательно изучать свое лицо. Она заложила волосы за уши, потом подняла вверх и закрутила узлом на макушке и медленно покачала головой, недовольная собой.

— Мне необходима стрижка.

— Разумеется. Иначе ты не сможешь носить модные шляпки.

— Да, да. Без модной шляпки ни одна уважающая себя продавщица не позволит мне даже переступить порог салона. Теперь скажи мне вот что, Пола. Следует ли мне сначала немного подстричь волосы и потом отправиться к Антуану, или Антуан снизойдет и будет заниматься моими волосами в их нынешнем плачевном состоянии?

Пола вытаращила глаза. Антуан был самым известным мастером по прическам в мире. Двадцать лет назад он придумал стрижку, и великая актриса Ева Лавальер согласилась пожертвовать своими волосами. Эксперимент потребовал от мастера такого нервного напряжения, что он не повторял ничего подобного в течение следующих шести лет. Теперь Антуан безраздельно царил в собственном салоне на улице Дидье, в день открытия которого он дал бал для тысячи четырехсот человек, и все приглашенные дамы были одеты в белое. Каждая женщина во Франции мечтала доверить свою голову его рукам.

— Антуан? — еле слышно с уважением выдохнула Пола.

— Ну разумеется, — ответила Маги. — Ему хватит одного взгляда, и он сразу поймет, что я достойна его ножниц, хотя я была бедной и временно не имею пристойного нижнего белья.

— Как же ты сумеешь записаться к нему?

— Я просто пойду в салон. Неужели Антуан устоит перед искушением остричь такие волосы?

— Едва ли, — сказала Пола.

Антуан славился своей импульсивностью. Совсем недавно он заплатил пять тысяч франков на благотворительном аукционе за единственную перчатку собственной клиентки, поэтессы виконтессы Мари-Лоры Ноайльской.

— Тогда поднимайся, моя дорогая. Ты же не думаешь, что я отправлюсь туда без тебя?

— Я бы тебя и не отпустила, — рассмеялась Пола. — Вдруг ты передумаешь на полдороге?

— Да, это возможно.

Маги ласково провела рукой по своим длинным пышным волосам. Их необходимо остричь, в этом она не сомневалась, но хватит ли у нее смелости вот так запросто обратиться к знаменитому Антуану? Ее сердце тревожно билось, она готова была заплакать, но, натянув лучшее дневное платье из имеющихся в ее распоряжении, она уселась в такси вместе с Полой, не давая себе времени передумать.


Никогда женщинам не приходилось так трудно, если они хотели следовать моде, как в двадцатые годы. Новые фасоны не красили никого, женственность во всех ее проявлениях следовало прятать. Шляпы скрывали лоб и глаза, брови выщипывали в тоненькую ниточку, тело должно было выглядеть по-мальчишески плоским, косметикой следовало злоупотреблять. Существовали только три оттенка губной помады, а стрижки были настолько уродливыми, что только подлинная красота могла устоять под таким натиском.

В те времена стрижка могла преобразить женщину или изуродовать ее. Еще десять лет назад дамы казались прелестными в нарядах эпохи короля Эдуарда, с пышными, высокими, тщательно уложенными прическами. И вот теперь их выставили напоказ под беспощадным дневным светом, не оставив им ни очарования, ни прелести, и все это во имя моды. Те, кто совсем недавно казались воплощением царственной красоты, превратились в страшилищ с остриженными почти наголо головами, сидящими на немодных пышных плечах. Череп неудачной формы мог испортить будущее молодой девушки.

Маги сидела в кресле перед зеркалом, Антуан колдовал над ее головой, окруженный свитой помощников и учеников. Пола с мрачным видом устроилась в сторонке.

— Господи… Ваша линия волос! — воскликнул мастер с сильным польским акцентом.

— Что с ней не так? — поинтересовалась Маги, готовая вспылить.

Ей подошел бы любой предлог, чтобы уйти, сохранив достоинство. Уйти прежде, чем Антуан возьмется за ножницы. Она оглянулась по сторонам, охваченная паникой. У нее закружилась голова. Стены салона отделали зеркалами, лестницу, рабочие столики, украшения, светильники изготовили из стекла, чтобы угодить вкусу высокого, бледного поляка, который жил в хрустальном жилище над салоном и спал в хрустальном гробу. Это, как утверждал мастер, защищало его от вредного ночного электричества.

— Как вы могли так долго прятать вашу линию волос? — с упреком обратился он к Маги. — С нее начинается элегантность, мадам. А ваша линия волос — это настоящая поэма. — Без этого, — твердый палец Антуана коснулся высокого лба Маги, — не может быть никакой элегантности, линию волос необходимо показывать.

— Как скажете, — пробормотала Маги, закрывая глаза при виде появившихся в его руках ножниц.

С леденящим душу лязгом ножницы Антуана отрезали пряди ее волос. Каждый локон подхватывала ассистентка прежде, чем он успевал коснуться пола. Из этих волос делали шиньоны, косы, накладки, которыми клиентки, остриженные почти под ноль, могли воспользоваться вечером. Маги приоткрыла один глаз и увидела себя в зеркале, скорчившуюся и вжатую в кресло.

Она храбро выпрямилась, потому что пути назад уже не было. Незачем вести себя как трусиха, и Маги улыбнулась. Неужели это ее шея, такая длинная, белая, грациозная? И это ее уши, такие маленькие и розовые? Антуан намочил ей волосы и взял в руки бритву, создавая на ее голове подобие сияющей каски. Волосы оставались совсем короткими, как у школьника. Это была так называемая «итонская стрижка», которую могли позволить себе только необыкновенно красивые женщины. Волосы зачесывались назад, с тонким пробором сбоку, и по одной пряди с каждой стороны словно стрелы устремлялись к щекам. На затылке волосы остригли так коротко, что великолепная форма головы Маги теперь открылась для всеобщего обозрения. Ее огромные желто-зеленые глаза, так широко расставленные, стали казаться вдвое больше. Проступили высокие острые скулы.

Маги откинула прикрывающий ее кусок ткани и встала во весь рост, не сводя глаз со своего отражения в зеркале, поворачиваясь то так, то эдак. Свита Антуана замолчала, казалось, все затаили дыхание. Даже великий мастер не проронил ни слова, пока Маги рассматривала творение его рук.

А ей казалось, что она сейчас потеряет сознание. Создавалось впечатление, что ее голова существует отдельно от тела, как будто это надувной шарик, которому позволили свободно парить в воздухе. Женщина в зеркале казалась лысой. Женщина в зеркале выглядела старше прежней Маги и отлично владела собой. Женщина в зеркале была в высшей степени шикарной, хотя бедное платье Маги и ее старенькие туфли никуда не исчезли.

На лице Маги не отражалось ничего. Пола замерла. Ее протеже медленно, очень медленно приблизилась к зеркалу. Наконец она уткнулась носом в стекло и постояла так несколько секунд, туманя его своим дыханием, и вдруг поцеловала свое отражение.

— Ах! — с облегчением выдохнули зрители.

— Мадам осталась довольна, — констатировал Антуан с видом собственника.

— Мадам потрясена! — Маги обняла изумленного поляка, крепко сжала его руками и поцеловала в щеку возле уха. — К ней теперь следует обращаться «месье». — Она схватила гвоздику, пришпиленную к ее жакету, и заткнула ее Антуану за ухо. — От одного месье другому, — сказала она. — Я люблю вас.


Перри Килкаллен не знал, с чего начать, что, собственно, нужно женщине? В конце концов, мужчины тысячу лет содержат женщин, успокаивал он себя. Древние греки и римляне содержали женщин или мальчиков, в зависимости от своего вкуса. А может быть, и тех, и других? Кто знает? Все Людовики — XIV, XV, XVI — как-то справлялись с этой проблемой. Но как, ради всего святого, они все устраивали?

Впервые за много лет почувствовав себя истинным американцем в Париже, несколько обескураженный, но преисполненный решимости, Перри отправился к агенту по продаже недвижимости. Квартира Маги должна была находиться совсем близко от отеля Перри.

— В каком квартале месье желает поселиться? Сколько гостиных требуется месье? Сколько спален? И каков штат прислуги? Месье желает занять дом или квартиру?

— Послушайте, я ничего не смогу сказать, пока сам все не увижу. Покажите мне лучшее из того, что у вас есть.


Перри осмотрел не меньше десятка домов и квартир в фешенебельных кварталах Правого берега и отверг их все по той или иной причине. Он не брал с собой Маги, потому что хотел сделать ей сюрприз. Наконец на авеню Веласкеса ему показали просторную квартиру на третьем этаже, откуда открывался прелестный вид на благородный зеленый парк Монсо. И Перри сразу почувствовал себя в пустых комнатах как дома.

Маги он привез в квартиру вечером, уже в сумерках. Она буквально онемела, пока Перри с гордостью показывал ей одну комнату за другой.

— О мой бог! — наконец воскликнула она.

— Тебе не нравится? — встревожился Перри.

— Ты сосчитал комнаты? — В ее голосе послышались истерические нотки.

— Нет. Мне показалось, что их достаточно.

— В квартире одиннадцать комнат и не меньше двух десятков встроенных шкафов. Количество ванных комнат подсчету не поддается, и я не считала кухню, кладовые, прачечную и комнаты прислуги, которые, по твоим словам, находятся под крышей.

— Тебе кажется это слишком много? — Перри выглядел обескураженным и расстроенным.

— Мне хватило бы и двух комнат, если в одной из них есть ванная. Все остальное кажется мне лишним, — призналась Маги.

— Но, по-моему, ты сказала, что хочешь, чтобы тебя содержали как положено.

— О Перри, — Маги обняла его, — я помню свои слова, но это была всего лишь фантазия, а сейчас передо мной реальность. Мне отчаянно хочется вернуться обратно на Левый берег, найти крошечную комнатку в малюсеньком отеле, забраться с головой под одеяло и никогда больше не выходить!

Он крепко прижал ее к себе, обнял, погладил по спине, чтобы успокоить. Ко всему нужно привыкнуть. Перри вырос среди богатых нью-йоркских женщин, которые всегда знали, что рано или поздно им придется управлять большим домом. Их с детства приучали к этому. Но что знала обо всем этом Маги, его маленькая девочка, его первая и единственная любовь? И она стала ему еще дороже оттого, что испугалась при виде квартиры из одиннадцати комнат, хотя у нее хватило храбрости убежать из дома в семнадцать лет. Его Маги в душе все еще оставалась сорванцом, принимавшим риск как нечто естественное.

— Послушай, — прошептал Перри ей на ухо, словно уговаривал ребенка, — если хочешь, мы можем все время жить в отелях. Но почему бы нам не попробовать пожить здесь? Ведь тебе необязательно переезжать сюда завтра же, дорогая. Понадобится время, чтобы обставить комнаты. Когда работа будет закончена и квартира все еще будет казаться тебе слишком большой, я просто от нее избавлюсь. Ну, что скажешь? — Перри уговаривал ее и понимал, как ему хочется создать для Маги настоящий дом именно здесь, в прекрасном месте, где они смогут жить вдвоем. Здесь им никто не сможет помешать.

Маги прижималась лицом к его пиджаку, поэтому ее голос прозвучал приглушенно.

— А это долго? — с подозрением поинтересовалась она.

— Долго, очень долго, — заверил ее Перри.

Ему вдруг пришло в голову, что он не знает, как люди обычно обставляют квартиры. Его жена, его теща и его мать устроили такую суету перед свадьбой. Но Перри не обратил тогда на это никакого внимания. Мужчины его поколения получали уже со вкусом меблированные квартиры, разумеется, новые. А следили за порядком женщины. И все было хорошо.


В течение следующих шести месяцев Маги узнавала каждый день массу нового. Во-первых, она начала учить английский. Ей казалось несправедливым, что Перри приходилось говорить только на ее языке, когда они оставались вдвоем. А потом, куда бы они ни ходили, вокруг все говорили по-английски, и Маги злилась, что не понимает шуток.

Покупательная способность американского доллара была настолько высокой, что в Париже на пятнадцать долларов в месяц жили многие американцы, покинувшие родину. Они удивляли Маги своей беззаботностью, шумной веселостью, непочтительным отношением к Парижу как к огромному детскому манежу. Кто, кроме американцев, стал бы играть в ночном клубе в теннис при помощи бумажных ракеток и таких же мячиков? Кто, кроме американцев, мог присоединиться к джаз-оркестру и играть с таким воодушевлением? Люди, не говорившие по-английски в Париже 1926 года, пропускали самую веселую вечеринку в истории.

Каждое утро, сразу после завтрака, Маги начинала урок английского с уроженкой Бостона, женой американского писателя, которому никак не удавалось закончить роман. Первым английским словом, которое усвоила Маги, стало слово «простой». Так ее учительница объясняла состояние дел своего мужа. Позже, стоило ей только услышать его, Маги сразу вспоминала свою гостиную с пышными драпировками из бледно-голубого атласа.

Перри пригласил известного дизайнера Жана Мишеля Франка оформлять квартиру. Утром он отправлялся по своим делам, а Маги по своим.

— Ты даже не представляешь, Пола, — сердито говорила она, — как много дел у содержанки. Из номера нельзя выйти, если ты не надела костюм от Шанель. После обеда нельзя показаться на улице, если на тебе наряд не от Пату. Просто так коктейль выпить нельзя. Для этого следует соответствующим образом одеться. Что-нибудь эдакое от Молинё, с узенькими бретельками и вышивкой по подолу…

— Я полагаю, ты не жалуешься? — сурово поинтересовалась Пола. — За все надо платить.

— Мне кажется, содержанка один процент своей жизни проводит обнаженной в постели, а остальные девяносто девять переодевается, — задумчиво сказала Маги. — А шляпки, Пола, шляпки! К каждому наряду свой головной убор, а сколько разговоров о ширине полей или ленты! Кто бы мог подумать?

— Я могла бы предостеречь тебя, — со знанием дела заметила Пола, — но я побоялась. Ты бы бросила эту затею, если бы у тебя осталось время для раздумий.

— Теперь уже слишком поздно, — вздохнула Маги, к которой вернулось хорошее настроение.


— Беседовать с кандидатами в дворецкие? — недоверчиво переспросила Маги.

— Квартира будет готова в следующем месяце, — спокойно ответил Перри. — У нас должны быть слуги. А если есть слуги, то должен быть и дворецкий. Он поможет подобрать прислугу.

— Но я не представляю, о чем его спрашивать! — Маги даже вспыхнула от возмущения. — Я ничего не знаю о кормлении и воспитании сигар, о личной жизни ящиков с вином, о том, как объявлять, что обед подан, и о том, как правильно чистить серебро. И как неправильно его чистить, кстати, тоже. Если тебе необходим дворецкий, ты должен сам разговаривать с, ним. Я не уверена, что вообще перееду в эту квартиру.

— Ты ни разу не заехала посмотреть, как там идут дела. Разве тебе не интересно?

— Нет, — солгала Маги.

Она часто представляла себе, на что может быть способен месье Франк, но Маги не сомневалась, что стоит ей только высказать свое мнение, как это будет означать ее согласие жить в этой огромной, угнетающе большой квартире, которую приобрел Перри. С ее точки зрения, жизнь в отеле, даже таком престижном, как «Лотти», была наполнена очарованием суеты. В лифтах она часто встречала влюбленные парочки, определенно не супругов, в вестибюле слышался смех и играла музыка, с горничными всегда можно было поболтать минутку-другую, а с исполненными достоинства консьержами легко было обсудить шансы фаворита на скачках.

— Хорошо, я сам этим займусь, — смирился Перри.

— Послушай, я придумала. Позволь это сделать Поле. В этом она настоящий ас. Пола сразу понимает характер человека. Ее не проведешь. Во всяком случае, мне это ни разу не удалось. И не забывай, Пола замечательная сваха. Ее последний шидах ей, несомненно, удался.

— Шидах? — Перри оказалось незнакомо это слово.

— Знакомство. Ведь Пола познакомила тебя и меня. Но в нашем случае это слово не совсем подходит. В принципе, оно означает брак по договоренности родителей.

— Этому тебя научил твой раввин Тарадаш?

Перри нравилось, что Маги иногда употребляет еврейские выражения, неизвестные ему. От этого ее речь казалась ему горячей и пряной, как красная гвоздика в ее петлице.

— Не напоминай мне о моем бедном, ласковом ребе. Маги Люнель, живущая во грехе с католиком? Я даже представить себе не могу, что бы он на это сказал.

— Он бы вышел из себя?

— Вышел из себя, умер от горя, поседел от отчаяния, выбирай, что тебе больше по вкусу. Ребе бы не понял моего поступка, как и твой духовник. Хотя я отказываюсь чувствовать себя виноватой. Ты знаешь, в Талмуде написано: «Когда человек предстает перед своим Создателем, ему приходится отвечать за те удовольствия, которые он упустил случай испытать в жизни». С этими словами я совершенно согласна.

— Но ты не чувствуешь себя виноватой из-за того, что живешь со мной во грехе? — неожиданно серьезно спросил Перри.

— О нет, мой дорогой. Я не чувствую никакой вины, потому что так сильно люблю тебя. — Маги решила, что не стоит говорить Перри о том, какие чувства на самом деле она испытывает к нему.

Это была любовь, но без тайны, свободная от сюрпризов или грубости, такая любовь не могла причинить ей боли. Объятия Перри стали для нее крепостной стеной, которая защищала ее от новых разочарований. С ним Маги ощущала себя в полной безопасности, а теперь она знала этому цену.

Маги приходилось признать, что иногда ее настигали мысли о Мистрале, и она мгновенно вспоминала, как жесткая линия его рта становилась мягкой и чувственной под ее поцелуями. Но она гнала прочь непрошеные воспоминания и принималась считать свои раны. А что, если бы она прожила с Мистралем годы? Ее сердце было бы изранено этим одержимым художником, который никого никогда не любил. Ей удивительно повезло. Несколько месяцев жизни с Жюльеном Мистралем оставили в ее душе глубокие раны, но Маги верила, что ему не удалось соприкоснуться с ее подлинным «я». Она склонила голову на руку Перри и потерлась о нее щекой, ощущая, как колются тонкие белокурые волоски.

— Что касается дворецкого… — прошептала она.

— Я займусь этим.

— Я знала, что ты согласишься.


— Крепко закрой глаза и обещай не подглядывать. Я проведу тебя в гостиную. Хочу, чтобы эту комнату ты увидела первой, — сказал Перри, нежно обнимая Маги.

— Но это так глупо. Ну ладно, почему нет? Все это предприятие совершенно безумно.

Маги крепко зажмурилась и взяла Перри за руку. Ей показалось, что они шли очень долго. Наконец раздался голос Перри:

— Можешь смотреть.

Маги открыла глаза и посмотрела на то, что могло считаться первой по-настоящему современной комнатой двадцатого века. Ей показалось, что свежий бриз перенес ее в новый мир, золотой, бежевый, белый и цвета слоновой кости, где роскошь представала в самых чистых формах. Такого ей еще не приходилось видеть. Ни единой картины, ни единого украшения, только бледно-золотая поверхность, сама по себе произведение искусства в лучах белых гипсовых светильников причудливых форм.

Комната, показавшаяся невероятно огромной при первом визите, теперь наполняла Маги ощущением праздника. Проходя по белым коврам, она почувствовала себя в новом пространстве. Ей никогда не приходило в голову, что можно жить в таких условиях, где все дышит свежестью и открытостью, а привычные интерьеры кажутся захламленными и старомодными. Маги провела пальцем по спинкам простых белых кресел, обтянутых очень тяжелым шелком цвета слоновой кости без рисунка, погладила золотистую поверхность низких кофейных столиков и, почувствовав, что у нее кружится голова, упала на один из широких диванов. Она вытянулась во весь рост на бежевой натуральной коже и, полузакрыв глаза, изучала обстановку гостиной.

— Что скажешь? Разве это не замечательно? — с тревогой, торопливо спросил Перри. — Рисунок для ламп придумал Джакометти. На столиках сорок слоев золотистого лака, ковры сотканы вручную в Грассе.

— Не обременяй меня подробностями, дорогой, — сказала Маги. — Просто иди сюда и ложись со мной рядом. Мне кажется, что я парю…


Они переехали через три дня.

В первую ночь на новом месте Маги не смогла уснуть. Она тихонько выбралась из постели и завернулась в пеньюар. Молодая женщина бродила по квартире, и ей казалось, что чего-то недостает, что-то не так.

Никогда, думала Маги, проходя мимо шкафов, полных столового белья и серебра, она не мечтала о том, чтобы иметь так много всего. Все, что делало жизнь комфортной, было в этой квартире. Повсюду царила безукоризненная чистота, и теперь ее великолепные апартаменты в «Лотти» по контрасту казались Маги старыми и даже убогими.

Она зашла в гостиную и встала у высокой стеклянной двери, выходящей на балкон. С высоты третьего этажа ей был отлично виден самый веселый из парижских парков, классическая колоннада, овальный пруд и пирамида, привезенная по приказу герцога Орлеанского в 1778 году. Парк выглядел как гигантская сцена для старинного маскарада. Его дорожки словно ожидали процессию богинь в греческих туниках или стайку волшебных фей, созданных воображением поэта. Но Маги знала, что в парке ничего не произойдет до тех пор, пока там утром не появятся дети, хорошо воспитанные чада из живущих по соседству семей, в сопровождении гувернанток и бонн. Маги все бродила и бродила из комнаты в комнату, чувствуя, что в квартире чего-то нет, хотя никак не могла понять, чего именно. Она вернулась в постель и забылась тревожным сном.


На следующий день Маги вернулась в квартиру в сумерках, впервые воспользовавшись новеньким ключом. Порозовевшая от прохладного апрельского воздуха, она не стала снимать пальто, быстрым шагом пересекла вестибюль и вбежала в столовую. Под мышкой она держала объемистый пакет, завернутый в газету.

Все утро Маги провела в магазинчиках улицы Розье, пока не нашла то единственное, чего не хватало в ее новой квартире. Она поняла это рано утром, когда проснулась. Маги остановилась у низкого буфета, очень осторожно развернула пакет и поставила на буфет старый бронзовый подсвечник для семи свечей.

— Вот так будет лучше, — сказала Маги, когда менора заняла почетное место в ее доме.

11

Перри Маккею Килкаллену было наплевать. Наплевать на возмущенные письма матери, сестер и братьев. Наплевать на то, что уже сказала церковь, на то, что она продолжала говорить, и на то, что она еще скажет. Наплевать на молчаливое неодобрение партнеров и пересуды их жен. Наплевать на слухи, сопровождавшие его всюду. Наплевать на мнение тех, с кем он был знаком или кого он любил до того, как встретил Маги. В свои сорок два года Килкаллен прожил больше половины того срока, который обычно отпущен смертному мужчине, и только теперь понял, что значит по-настоящему жить. Маги. Без нее он был бы всего лишь подобием мужчины и так никогда не узнал бы об этом.

Перри по-прежнему усердно выполнял все свои обязанности в банке. Никто не смог бы обвинить его в пренебрежении интересами фирмы, но от своей прошлой жизни он отрекся окончательно и бесповоротно. Перри больше не принимал приглашений на ужин от своих друзей среди парижских банкиров. Когда его сокурсники по Йелю приезжали в Париж со своими женами, он не встречался с ними. Перри организовывал все свои дела так, чтобы ему не пришлось возвращаться в Нью-Йорк, где его с видимым спокойствием ждала жена, окруженная броней достоинства и религиозных убеждений. Мэри Джейн Макдоннелл Килкаллен была слишком гордой, чтобы дать понять своим друзьям, как она на самом деле относится к совершенно скандальному поведению мужа, открыто содержавшему в Париже любовницу-француженку. Она никому не давала повода пожалеть ее.

Осенью 1927 года Маги исполнилось двадцать. Она выглядела более светской, чем положено в ее возрасте, но в любой толпе женщин всегда обращала на себя внимание, хотя ее завораживающая красота никак не соответствовала идеалам того времени. Ее никто никогда не назвал бы миленькой, в ней не было ничего мальчишеского, как того требовала мода. За те несколько месяцев, когда Маги получила возможность потакать собственным капризам, она сумела добиться неподвластной времени, загадочной элегантности.

Чтобы отпраздновать день рождения своей любимой Маги, Перри повел ее в тот самый ресторанчик, где они впервые ужинали вместе под присмотром Полы, а затем они отправились в любимый ночной клуб Маги на Монмартре. Но этим вечером Маги почему-то оставалась странно задумчивой. Двадцать лет очень отличались от девятнадцати. Это был возраст молодой женщины, а не девушки. Ее девичество осталось позади, размышляла Маги и не знала, радоваться или печалиться. Она вздохнула и коснулась пальцами двойной нитки жемчуга, подарка Перри ко дню ее рождения.

— Что-то случилось, детка? — спросил он.

— Я больше никогда не буду по-настоящему юной. И не вздумай убеждать меня, что я говорю глупости.

— А что такого замечательного в том, чтобы быть, как ты выразилась, «по-настоящему юной»?

Маги покачала головой, удивляясь тому, что Перри не понял ее.

— Дело в том, что раньше все для меня было еще впереди. Я могла не задумываться о будущем, потому что оно было так далеко. Мои поступки не имели никакого значения. Что бы я ни делала, все в любом случае должно было еще измениться. Но теперь я чувствую себя такой… такой… — Маги сделала неопределенный жест рукой и досадливо покачала головой, не находя нужных слов.

— Ты хочешь сказать, что теперь тебе придется принимать решения? — ласково подсказал Перри.

— Что-то в этом роде. Как будто я же оказалась в моем будущем, как будто моя жизнь вот-вот должна измениться раз и навсегда, — она беспомощно пожала плечами.

— Твоя жизнь изменится. Ты выйдешь за меня замуж.

Маги недоверчиво всплеснула руками:

— Не говори этого! Ты же знаешь, что это невозможно. Как ты можешь говорить так даже в шутку? Я никогда об этом не думала!

— Ты не думала, и я знаю об этом, но об этом думал я. Мне кажется, что с того самого дня, когда я впервые увидел тебя, я только об этом и думаю. Жениться на тебе и жить с тобой до конца моих дней. Нет ничего более естественного, правильного или истинного. Мы принадлежим друг другу.

— Ты католик, и ты женат! — возмущенно возразила Маги. Она соглашалась на все, что обычно предлагал Перри, хотя общее будущее было для них невозможно. Все было против них. Он не мог жениться на ней, но Маги любила его, принимая ситуацию такой, какой она была.

— Мы с женой много лет не живем вместе, и ты знаешь об этом. У нас нет детей…

— Ну зачем ты заговорил об этом? — огорчилась Маги. — Ты же знаешь, что тебе не добиться развода.

— То же самое говорили Генриху VIII. — Перри лукаво усмехнулся.

Католики не могут разводиться, но это не значит, что они никогда не разводятся. Обычно в ход идут неограниченная власть, бесконечное терпение и деньги. Разумеется, никто из членов его семьи или его знакомых не сочтет разведенного добрым католиком. Он бы и сам присоединился к их мнению.

Но ради того, чтобы жениться на Маги, Перри Килкаллен готов был стать плохим католиком. Он с удивлением обнаружил, что его вера оказалась слабее его любви. Как только Перри дал волю своему воображению, он сразу счел свою жизнь бесплодной, свой брак бессмысленным продолжением того, что давно умерло, и законы церкви перестали его устраивать. Разве могут догмы, которые навязывают ему то, что глубоко противно его потребностям, быть правильными? Неужели он должен все оставшиеся годы подчинять свою личную жизнь только закоснелым «можно» и «нельзя», установленным некогда Римом? Каждый раз, когда он занимался любовью с Маги, с точки зрения церкви он совершал грех. Но ее груди, ее живот, ее бедра — все становилось для него благословением. Такое совершенство не может быть греховным.

— Ну что ты улыбаешься? Ты просто не понимаешь, что говоришь? — воскликнула шокированная Маги. — Ты сошел с ума.

— Разве ты не вышла бы за меня замуж, если бы это было возможно? — Перри ожидал ее радости, смущения, но никак не отказа следовать его счастливым планам.

— Я не хочу стать причиной твоего несчастья, — упрямо сказала Маги.

— Я не жил до того, как встретил тебя! — горячо возразил Перри. — Я умирал от жажды, и ты спасла меня. Без тебя я бы засох изнутри и стал пустым, как трухлявый пень.

— Но разве тебе не грозят неприятности? Серьезные неприятности? — стояла на своем Маги.

— Огромные, кошмарные неприятности, — на лице Перри снова засияла улыбка. Вот что ее огорчало, а он сразу не понял. — Все самое ужасное, что ты можешь себе представить. Но если ты согласишься выйти за меня замуж, если скажешь, что любишь меня, я готов на все.

— Ты же знаешь, что я выйду за тебя, — медленно ответила Маги. Его желание растопило ее страхи.

— Даже теперь, когда ты перестала быть по-настоящему юной? Ты не передумаешь? Ведь на это могут уйти годы.

— Возможно, я стала зрелой женщиной, но я еще не настолько стара, чтобы не попытать счастья.

— Значит, мы договорились? — Перри подался к ней.

— Хорошо. А теперь, пока я еще молода, давай потанцуем.

Через десять дней после двадцатилетия Маги Перри Килкаллен и его жена встретились в библиотеке их квартиры на Парк-авеню. За два часа Мэри Джейн ни разу не повысила голос и не позволила ни одному опрометчивому слову сорваться с ее губ. Она спокойно, не прерывая, выслушала все, что хотел сказать ей Перри. Перри выкладывал свои аргументы, излагал причины своего поступка и говорил о той боли, которую причиняет ему необходимость расторжения брака, и ему казалось, что жена впитывает каждое его слово. Возможно, ей самой хочется изменить свою жизнь. Он так давно не был дома, что вполне вероятно, Мэри Джейн нашла себе мужчину, который любит ее, потому что каждую женщину должны любить. Наконец Перри охрип и замолчал. Теперь жена знала все.

В библиотеке воцарилась тишина и длилась так долго, что Перри снова открыл рот, собираясь заговорить, но тут Мэри Джейн сказала очень тихо, едва слышно:

— Развод? Но я не могу так поступить с тобой, Перри.

— Но ты и не будешь ничего делать. Вся вина лежит на мне одном.

— Я не должна бросать тебя, Перри. Как ты мог думать, что я буду так жестока к тебе? — На лице жены появилось выражение сострадания.

— Мэри Джейн, перестань передергивать. Не ты меня бросила, это я оставил тебя.

— Ты не совершил ничего такого, что нельзя было бы исправить, Перри. — Она говорила так тепло, словно утешала испуганного ребенка. — Ты всего лишь совершил ошибку, хотя, возможно, люди скажут, что ты сбился с пути истинного. Это серьезно, но в этом нет ничего непоправимого. К счастью, церковь прощает своих заблудших овец и примет тебя обратно в свое лоно, когда все будет кончено.

— Мне казалось, ты слушала меня!

— Я слушала. Я слышала каждое слово. Но Перри, бедный мой Перри, ты словно забыл, что твоя душа бессмертна.

— Мэри Джейн, я взрослый человек. Мне сорок два года. Позволь мне самому заботиться о моей душе.

— Ты просишь о невозможном, Перри. Разве могу я взять на себя такой грех? Если бы я согласилась дать тебе развод, ты получил бы его и женился на этой девушке, пока я жива. Тогда тебя отлучили бы от церкви. И это будет не только на твоей совести, но и на моей.

— Я согласен на это, Мэри Джейн.

— Я не намерена обрекать тебя на посмертные страдания. И у тебя нет никакого права просить меня об этом.

Перри мрачно посмотрел на жену. Может быть, она лишь играет в свою игру, прикрываясь благочестием? Но на лице Мэри Джейн он увидел только фанатичную убежденность в своей правоте. Перри понял, что надежды у него нет. Ее вера отрицала само существование его страсти. Маги и его любовь к ней оставались нереальными для Мэри Джейн. Они были пустой абстракцией, грехом, который он мог бы искупить, сходив на исповедь, принеся покаяние и вернувшись к ней. Перри понял, что проиграл.

Он вышел из библиотеки. Его жена посмотрела на часы и нахмурилась. Она пропустила заседание комитета Гильдии младенца Иисуса, на котором должна была председательствовать. Но она просто обязана была заставить Перри понять, что не существует таких обстоятельств, при которых она могла бы обречь его душу на вечные муки ада.

Мэри Джейн подняла трубку телефона, собираясь позвонить и извиниться за свое отсутствие на заседании. И ей вдруг стало жаль Перри. Боже, он надеется, что может быть счастлив вне церкви. Бедный грешник, он зашел так далеко, что возомнил себя способным убедить ее, Мэри Джейн Макдоннелл, стать первой женщиной в истории их клана, с которой развелся муж. И это показывает, насколько глубоко он погряз в своем грехе.

Перри провел в Нью-Йорке несколько недель, пытаясь уговорить членов своей семьи, имеющих влияние на его жену, помочь ему. Но все его попытки провалились. Ряды Макдоннеллов и Килкалленов сомкнулись, потому что речь шла о разводе. Когда он попытался заговорить о Маги, лишь одна из сестер согласилась его выслушать, и то только потому, что была неукротимой сплетницей. Он, собственно, ничего ей и не сказал, представив себе, как это будет выглядеть в ее изложении: «Двадцатилетняя натурщица, моя дорогая. Вы же понимаете, что это значит».

Разве мог Перри донести до них чистоту души Маги? Некоторые из родственников-мужчин не слишком осуждали его прежде, когда он всего лишь изменял жене с молоденькой француженкой. Такое случалось и с ними. С большинством из них, если быть честными. Но развод?! Это невозможно.

Перри смог вырваться в Париж только через два месяца. Он все время писал Маги.

Она уверяла Перри, что у нее отличное настроение; она часто встречается с Полой; она заказала себе соболиную шубку, как он настаивал; она снова занимается английским и уже достаточно бегло говорит. Да, она ужасно по нему скучает и надеется на его скорое возвращение.

Перечитывая письма Маги в зале Йельского клуба, Перри Килкаллен благодарил бога за то, что он богат. Причем настолько богат, что ему нечего беспокоиться об одобрении окружающих. Его родственники могут закрыть перед ним двери своих домов, но они не могут помешать ему создать собственный мир с Маги, где исполняются все желания, невозможен лишь законный брак. Они будут жить вместе, а французы понимают такие отношения. Еще перед отъездом он обратился к своему парижскому адвокату мэтру Жаку Юло с просьбой обеспечить Маги безбедную жизнь. Юло платил слугам, проверял и оплачивал все счета, занимался личными счетами Маги. Один из его клерков каждую неделю выдавал Маги некоторую сумму наличными, поскольку в то время ни одна французская женщина не могла открыть счет в банке на свое имя. Но в своих ежедневных посланиях возлюбленной он ни словом не обмолвился о результатах своей встречи с женой. А Маги в ответных письмах его об этом не спрашивала. Маги никогда не почувствует, что он ей не муж, разведен он или нет. Разумеется, она будет горько разочарована, когда он ей все расскажет, но, как истинная француженка, она все поймет.

А что касается его загробной жизни и бессмертной души, о которой так беспокоится Мэри Джейн, то с ними Перри сам как-нибудь разберется. Пока у него есть Маги, он непобедим.


Маги приехала встречать его в Шербур. Перри получал свой багаж и сразу же увидел ее по другую сторону барьера. На ее лице застыло выражение ожидания и еле сдерживаемого возбуждения. Каждый день долгого путешествия по штормовому океану он представлял себе этот момент. И вот остались считаные секунды. Сейчас тягостные недели разлуки окажутся позади. Перри не терпелось сжать Маги в объятиях, но он все-таки предпочел бы, чтобы они встретились позже, уже в Париже. За четыре часа под неторопливый перестук колес он бы нашел необходимые слова, чтобы обрисовать Маги их совместное будущее в самых ярких красках. Мэри Джейн окончательно и бесповоротно отказалась дать ему развод, и Перри пока не мог относиться к этому с оптимизмом.

И тут Маги вдруг выбежала из-за барьера, подлетела к Перри и осыпала его лицо поцелуями. Заворчавшему было на нее таможеннику она сказала на арго что-то такое, отчего он вдруг смутился, покраснел и тут же сменил гнев на милость.

— Дорогой мой, у меня такая новость! Это не может ждать! Я встала в четыре часа утра, чтобы успеть… О Перри! — Маги вдруг замолчала.

А он едва понимал смысл ее слов, потому что просто не мог на нее наглядеться, как в самую первую их встречу. Он ответил ей какой-то непритязательной шуткой, как если бы они продолжали только что прерванный разговор, а его пальцы нежно гладили щеки Маги.

— Если это не может ждать, почему же ты мне ничего не говоришь?

— Я слишком смущена, — ответила она, и ее лицо на фоне темного шелковистого меха собольей шубки казалось белоснежным.

— С каких это пор ты стала такой стыдливой? — поинтересовался Перри. Он и забыл, насколько юная, упругая у нее кожа.

— Я всегда была застенчивой. Я просто это скрывала. И люди никогда ни о чем не догадывались, потому что я слишком высокого роста, чтобы они могли заглянуть мне в лицо. — Маги говорила нервно, быстро.

— И ты встала в четыре утра, чтобы поведать мне о своей скромности? Твой рост тоже весьма интересная тема для разговора, но лишить себя сна ради этого…

— Угадай, — Маги отстранилась и приложила палец к губам.

— Ты уволила кухарку?

— Прошу тебя, будь серьезным, — попросила она.

— Дорогая, мы с тобой не виделись почти два месяца, а в твоих письмах не было и намека на тайну. Подожди минутку… Я, кажется, догадался! Вчера в ресторане Прюнье ты обнаружила жемчужину в раковине с устрицей, и теперь тебе хочется украсить ею мою булавку для галстука.

— Теплее, теплее, — прошептала Маги.

— Ты нашла уникальную модистку, о которой никто в Париже еще не знает; тебе предложили роль в фильме вместе с Рудольфом Валентино, и ты оставляешь меня, чтобы отправиться в Голливуд; ты купила замок в провинции, и мы сможем проводить там выходные; ты научилась кататься на коньках; ты выиграла соревнование среди исполнителей танго… Мне продолжать или я могу все же поцеловать тебя?

Маги глубоко вздохнула и перешла с французского на английский:

— У меня будет ребенок. Нет, не так. У нас будет ребенок.

— Это невозможно!

— Меня уже тошнит по утрам, — с робкой гордостью заявила Маги.

— Маги… Я никогда не мог иметь детей.

— Теперь ты живешь с другой женщиной, и все изменилось. — Ее губы улыбались, но глаза смотрели с тревогой.

— Я просто не могу в это поверить, — ошеломленно произнес Перри.

— Значит, ты не рад? О, я так боялась этого, Перри. Мне очень жаль…

— Нет! Господи, ты не должна ни о чем жалеть. Не говори так. Маги, моя дорогая, ты даже представить себе не можешь, как я всегда хотел ребенка. Я перестал надеяться много лет назад. Это самая замечательная новость! — Слезы радости потекли из его глаз, и, как только Маги увидела это, ее алебастровые щеки окрасил нежный румянец.

Пока Перри был в Штатах, Маги то радовалась, то впадала в отчаяние, то ликовала, то дрожала от страха. А вдруг она не станет его женой? Как только Перри уехал, она стала подозревать, что беременна, но почему-то постеснялась написать ему об этом. А вдруг она ошиблась? Теперь Маги была уже почти три месяца беременна. Это подтвердил и врач.

— Благодарение господу, что этого не случилось раньше, — сказала Пола, когда Маги поделилась с ней новостью. — Если бы ты забеременела от Мистраля, я бы посоветовала тебе избавиться от ребенка. Я знаю нескольких врачей, которые отлично справились бы с этой работой. Но Перри ты можешь доверять, он честный и хороший человек. Согласна, проблема с его разводом существует, но все можно уладить раньше или позже. Я не сомневаюсь в том, что американцы разводятся направо и налево. И ты только подумай, Маги, у тебя будет и муж, и ребенок… Я в своей жизни сожалею только о том, что у меня нет детей. Но у тебя, малышка, будет все. Признаюсь, я тебе завидую.

Маги снова и снова повторяла про себя слова Полы, искренне надеясь, что они окажутся правдой. И теперь она склонила голову на плечо Перри.

— Обними меня покрепче, ты даже не можешь себе представить, как ты мне нужен. — И Маги надолго замолчала. Только по дороге в Париж она наконец решилась спросить с напускной легкостью:

— Что же все-таки тебе сказала твоя жена?

— Все будет в полном порядке, дорогая, — немедленно ответил Перри. — Это всего лишь вопрос времени.

— Мы ведь не можем заставить Ватикан поторопиться, я полагаю?

— Ты хочешь знать, буду ли я свободен к тому времени, когда родится ребенок?

— Я на это надеялась, — призналась Маги.

Перри помолчал немного, потом заговорил негромко:

— Боюсь, что это невозможно, Маги. Но тебе не о чем тревожиться. Я клянусь тебе, что, когда наш малыш подрастет достаточно, чтобы разбираться в таких вопросах, мы будем уже обычной супружеской парой, как и многие другие. А пока ты должна как следует заботиться о себе, чтобы не случилось ничего плохого.

— Плохого?

— Я так хочу этого ребенка, Маги.


Теодора Люнель родилась в мае 1928 года. Ее имя означало «дар божий» в переводе с греческого, и родители решили, что оно очень подходит их дочери. Малышка была удивительным ребенком с первого дня жизни: редко плакала, отлично ела, спокойно спала по ночам и просыпалась с улыбкой. И она была необыкновенной красавицей. Тем, кто думает, что все маленькие дети красивы, можно посоветовать пройтись по палате с новорожденными, чтобы понять: все груднички очаровательны в своей беспомощности, но никого из них нельзя назвать красивым. Тедди, чьи черты сразу были четко обрисованы без обычной младенческой расплывчивости, а светло-рыжие волосы вились, стала принцессой в детской палате.

Перри Килкаллен почувствовал свою правоту как никогда раньше. Атавистическая потребность продолжения рода, которую он скрывал долгие годы, пробудила в нем больше эмоций, чем он ожидал. Чудо рождения ребенка, его собственного ребенка, поглотило его, и Маги, прикованная после родов на две недели к постели, ощутила приступ ревности, но немедленно устыдилась своих чувств.

Больше всего радости ей доставляли ночные кормления, когда она оставалась с малышкой одна.

— Маленький ублюдок, — шептала она дочери с нежностью и любовью, — маленький обожаемый ублюдок, откуда в тебе эта снисходительность? Ты смотришь на мир с таким достоинством, даже когда сосешь мою грудь, что тебя можно принять за наследную принцессу. Ага, ты принимаешь себя всерьез, верно? И не думаешь о своей бедной матери. Ублюдок и дочь ублюдка, маленький двойной ублюдок, тебе следовало бы уделять мне побольше внимания. Ты только подумай о тех муках, через которые мне пришлось пройти, чтобы ты появилась на свет. Я требую некоторого уважения. Но разве тебе есть до этого дело? У меня не было матери, которая кормила бы меня грудью, и все же я выжила. Ты самый счастливый ребенок на свете, и все-таки ублюдок.

Когда Перри и Маги бывали вместе, они ни разу не заговаривали о том, что дочь носит фамилию матери. Перри не уставал повторять, что все будет исправлено, как только они поженятся. И все же это беспокоило Маги больше, чем она ожидала. Она редко вспоминала о собственном незаконном рождении, но, когда появилась Тедди, в мыслях Маги снова возник школьный двор и то, как яростно она била любого, кто называл ее ублюдком. Она не пасовала даже перед теми, кто был старше и сильнее, поэтому ее очень скоро оставили в покое. Ей казалось, что, если она сама будет называть Тедди ублюдком, никто другой этого сделать не посмеет. Она отсасывала яд прежде, чем он начнет циркулировать в крови ее дочери.

Маги поделилась своими страхами и сомнениями только с Полой. Вскоре после того, как Маги и ребенок снова оказались дома, Пола, часто навещавшая их в больнице, получила приглашение к чаю. Оставшись с Маги наедине, она сурово отчитала ее:

— Для француженки ты просто сущая дурочка, детка. Ты беспокоишься о том, что будет улажено. У нас, французов, врожденная склонность к улаживанию. Ты только посмотри по сторонам. Что может быть роскошнее, чем твой дом? Я не могу найти ни единого недостатка ни в чем, начиная от английской няни для малышки Теодоры до нитки великолепного жемчуга, которую ты так спокойно носишь на шее. Оглянись, Маги. Тебя окружает все то, о чем женщина только может мечтать. Каждая мелочь говорит о том, что Перри собирается жениться на тебе. Тебе должно быть стыдно, ты не должна произносить слово «ублюдок» даже про себя, если говоришь об этом великолепном ребенке. Пройдет время, и юридические тонкости будут улажены. Это твое несчастное детство заставляет тебя нервничать, только и всего. — Пола положила себе на тарелку еще один миниатюрный эклер. — Ты неблагодарная девчонка, у тебя есть даже собственный кондитер, который творит чудеса.

— Какая же ты материалистка, Пола, — со смехом запротестовала Маги.

— Разумеется, я материалистка. А что в этом плохого? И где же ты прячешь очаровательную наследницу? Я должна немного понянчить ее. Ты не можешь отказать мне в такой малости.

Тедди Люнель родилась в очень интересный год. В Париже пятнадцать стран подписали пакт Бриана — Келлога, согласно которому они отказывались от войны как орудия национальной политики. Сенсацией парижского салона стал портрет обнаженной Жозефины Бейкер в полный рост. Французская публика ломилась в кинотеатры, чтобы увидеть фильмы с участием Мэри Пикфорд, Чарли Чаплина и Глории Свенсон. Дом «Гермес» выпустил самую удобную сумочку из тех, что когда-либо носили женщины. Коко Шанель стала любовницей герцога Вестминстерского, самого богатого человека в Англии. Жан Пату впервые привез в Париж американских девушек, чтобы они демонстрировали его платья, придумал крой по косой и изобрел новый цвет, среднее между серым и бежевым, который стал цветом самых стильных женщин.

Это был удивительный год, и Маги позабыла обо всех своих страхах и тревогах, поглощенная жизнью молодой обеспеченной матери. Прислушиваясь к тому, как Маги поет, занимаясь ребенком в выходной няни, Перри решил, что ее не так уж и интересует его быстрый развод. Она как будто спокойно ждала, пока неторопливо вертятся колеса в Ватикане, но он-то не мог разделить оптимизма, который сам же ей внушил.

Перри просыпался по утрам, и его первой мыслью была мысль о разводе. Каждый день он собирался что-нибудь предпринять, но день клонился к вечеру, Перри вспоминал решительный отказ Мэри Джейн и позволял бездействию снова соблазнить себя. Рядом с Маги и Тедди он чувствовал себя счастливейшим из мужчин.

Их дочери исполнился год, а Перри как будто впал в транс. Летом 1929 года они всей семьей, с няней и личной горничной Маги, отправились на шесть недель в Бретань, на побережье, где воздух всегда признавали полезным для детей. Тедди уже бегала и не хотела сидеть в коляске.

Перри посмотрел на две супружеские пары, сидевшие неподалеку под большим пляжным зонтом. И как только он это сделал, вся четверка дружно отвернулась. Тут к нему подбежала Тедди и уткнулась к нему в колени с криком:

— Папа, папа!

И у Перри кровь отхлынула от сердца. Он узнал в соседях по пляжу своих деловых партнеров с женами. Килкаллен снова посмотрел в их сторону и увидел, что они пересели так, чтобы не видеть его. Перри знал, что здесь, на отдыхе, и по возвращении в Париж они только и будут говорить, что о Перри Килкаллене и его незаконной дочери.

Перри подхватил Тедди на руки и пошел прочь с пляжа, прижав ее к себе с такой силой, что девочка вскрикнула. С горечью назвал он себя трусом. О да, он купил себе счастье на два года, обманув Маги. А как быть с правами Тедди? Какое будущее ее ожидает? Какой он отец своему ребенку, своему единственному, обожаемому ребенку?


Перри отправился к своему адвокату Жаку Юло, чтобы проконсультироваться с ним перед тем, как начать новое сражение с Мэри Джейн. Может быть, он получит хотя бы минимальное преимущество, если примет французское гражданство? Юло многословно отказал ему, объявив, что он не может использовать французские законы для своего удобства.

Вскоре после разговора с Юло Перри уехал в Нью-Йорк, готовый заставить Мэри Джейн дать согласие на развод. Она назначила ему встречу только в середине октября. Жена показалась ему похудевшей и постаревшей. Перед ним предстала седеющая женщина средних лет, от былого очарования которой осталась лишь тень. Ее голубые глаза поблекли, и в них появилось выражение горечи, когда она увидела по-прежнему молодого мужа. Перри мало изменился со дня их свадьбы. Время пощадило его. «Как это несправедливо», — подумала Мэри Джейн.

— Мэри Джейн, у меня родилась дочь.

— Ты же не думаешь, что я об этом не знаю, Перри? Мне кажется, не осталось ни одного из знакомых, кто не сообщил бы мне об этом. Ты ждешь от меня поздравлений?

— Но разве ее появление на свет не изменило положение вещей? Теперь дело не только в твоих религиозных убеждениях или в моем отлучении от церкви, речь идет о будущем моей единственной дочери. И если я готов гореть в аду и быть навеки проклятым, то почему ты не хочешь отпустить меня?

— Я не несу ответственности за будущее этой девочки. Она была зачата в грехе и рождена в грехе. Она для меня ничто. Закон, установленный господом, ясен, и лично я намерена ему подчиняться.

— Мэри Джейн, я не могу поверить, что ты говоришь серьезно. Ты ведь не жестокая женщина…

— Почему ты так уверен в этом? Откуда тебе знать, какой женщиной я стала? Сколько лет прошло с тех пор, как ты отвернулся от меня? Уходи, Перри! Мне омерзительны и ты, и твой ублюдок!

Она ушла, а Перри остался стоять у окна библиотеки, глядя на неприветливые серые здания Парк-авеню. Его рука нащупала в кармане фотографии Тедди, которые он взял с собой, чтобы показать жене и попытаться смягчить ее сердце. Но теперь он понимал, что это только подлило бы масла в огонь. Перри радовало, что Мэри Джейн все-таки вышла из себя. Она показала свои истинные чувства, оставила свою позу святой, думающей только о его спасении. Так что теперь они непременно сумеют договориться. Он придет снова, через неделю, через две недели. Он станет приходить каждую неделю в течение года, если потребуется. Главное теперь не сдаваться. Когда-нибудь Мэри Джейн капитулирует. Перри отправился обратно в Йельский клуб и постарался выплеснуть свое раздражение на корте для игры в сквош. Иначе он завыл бы в голос.


Две недели спустя, 29 октября 1929 года, рынок ценных бумаг рухнул. Семнадцать миллионов акций были проданы по бросовым ценам. Следующие несколько недель Перри пришлось справляться с паникой инвесторов, чьими деньгами он распоряжался вместе со своими партнерами. Ему стало ясно, что уехать из Нью-Йорка в такой момент невозможно. Поэтому Перри написал Маги, чтобы она вместе с Тедди приехала к нему в Штаты.

— Слава богу, я выучила английский, — сказала Маги Поле, наблюдая за тем, как укладывали вещи в дорожные сундуки.

— Что случилось с состоянием Перри после краха на бирже? — с тревогой спросила Пола. За последние несколько недель она все реже видела в своем ресторане некогда щедрых и шумных американцев.

— Не знаю. Но он такой умный. Видишь ли, я никогда не говорила с ним о деньгах. Все происходило как по мановению волшебной палочки. Я покупала вещи, часто забывая спросить о цене.

— Нет! — Пола была шокирована. — Одно дело, когда тебя содержат как герцогиню, но не спросить о цене, это совершенно не по-французски.

— Представь себе. — Маги хихикнула. — Я вела себя как одна из американских туристок. Я так рада, что мне удалось наконец изумить тебя. Я даже не представляла, что такое возможно.

Пола снисходительно фыркнула. Она просто не поверила Маги. Это было слишком, чтобы оказаться правдой. Пола смотрела на Маги, которая перебирала свои наряды, переливавшиеся всеми возможными оттенками шелка, бархата, атласа.

Та бросила платья на кровать, подбежала к Поле и обняла ее.

— Почему бы тебе не поехать со мной? Я приглашаю тебя. Ты ведь никогда не выезжала из Парижа, моя дорогая домоседка.

— Спасибо за приглашение, но нет, я не поеду с тобой. Я слишком стара, чтобы менять место жительства. Зачем плыть куда-то, чтобы полюбоваться небоскребами, если я устояла перед искушением взглянуть на гору святого Михаила в Бретани? Мне всегда хватало Парижа. Кстати, когда ты вернешься?

— Не знаю, не могу сказать наверняка. Скорее всего, когда все уладится.

— Надеюсь, что это скоро произойдет, — проворчала Пола. — Все эти глупости на бирже очень дурно влияют на дела.


Девять дней спустя Маги сошла на берег в Нью-Йорке. Она прошла по трапу, крепко держа Тедди, пытаясь совладать с собственным возбуждением и предвкушением встречи с Перри. За ней следовала няня Баттерфилд, приятная англичанка, присматривавшая за Тедди. Перри должен был встретить их и отвезти в квартиру, которую он заранее снял.

Маги стояла под гигантской светящейся буквой Л в длинном темном коридоре таможни, глядя вокруг веселыми сияющими глазами. Она так тщательно оделась, готовясь к их встрече. Коротенькая вуалетка зеленой атласной шляпки-колокольчика едва доставала до кончика ее носа. Поверх зеленого дорожного костюма с воротником из собольего меха она накинула прилагавшуюся к нему накидку с опушкой из соболя, но все-таки Маги дрожала на пронизывающем осеннем ветру, вдыхая незнакомые запахи. Ее улыбка погасла, когда неприветливый таможенник заставил ее открыть все сундуки и чемоданы. Тедди закапризничала, няне Баттерфилд уже пора было кормить ее вторым завтраком. Где же Перри? Почему он не пришел? Три носильщика погрузили ее вещи в тележки, и один из них спросил:

— Куда теперь, леди? Вас ждет машина или вам нужно такси? Все эти вещи не поместятся в одну машину.

— Я должна позвонить, — рассеянно отозвалась Маги, оглядываясь по сторонам в поисках высокой фигуры Перри.

— Это здесь.

Уже стоя в будке телефона-автомата, Маги сообразила, что у нее в сумочке нет американских центов. Почему Перри так задержался? Это непростительно. Маги вернулась к носильщику.

— Не могли бы вы одолжить мелочь для телефона и показать, как он работает?

— Конечно, леди. Вы у нас в первый раз, верно? Идемте за мной.

Он бросил монетку в щель автомата и дал телефонистке номер, который подсказала ему Маги. Она звонила в офис Перри на Уолл-стрит. Носильщик вышел, закрыл за собой дверь и остался ждать снаружи, гадая, на какие чаевые он может рассчитывать.

— Могу я поговорить с мистером Перри Килкалленом?

— О! Я сейчас соединю вас с его секретаршей. Как мне представить вас?

— Мисс Люнель.

— Одну минуту.

Когда ей ответил другой женский голос, Маги нетерпеливо сказала:

— Здравствуйте, это мисс Люнель. Вы не могли бы мне сказать, где мистер Килкаллен? Мы должны были встретиться с ним несколько часов назад.

— Вы одна из клиентов мистера Килкаллена?

— Нет, — Маги гневно закусила губу.

— Вы его друг, мисс Люнель?

— Да, разумеется, — рявкнула Маги, потеряв терпение. — Теперь я могу поговорить с ним? Это какой-то абсурд!

— Вы ничего не знаете, — устало ответила ей секретарша. Это был не вопрос, а утверждение.

— О чем я не знаю?

— Мне очень неприятно сообщать вам об этом… Все так расстроены. Четыре дня назад мистер Килкаллен играл в сквош, у него случился сердечный приступ, и он… Сожалею, но он умер.

— Мистер Перри Килкаллен? — механически переспросила Маги, все еще надеясь, что это какой-то другой Килкаллен, кто-то из родственников Перри. Телефонная трубка вдруг показалась ей ядовитой змеей, норовящей ужалить.

— Да. Мне очень жаль. Похороны состоялись вчера. Об этом сообщали все газеты. Может быть, вы хотите поговорить с кем-то еще? Я могу вам чем-то помочь?

— Нет, нет, нет.

12

Если бы не няня Баттерфилд, Маги, наверное, не пережила бы случившегося. Рассудительная англичанка все взяла в свои руки и отлично справилась с практическими вопросами. Побледневшая как полотно, онемевшая от горя и только что не парализованная ужасом, Маги не видела и не слышала ничего.

Няня Баттерфилд нашла корабельного казначея, обменяла франки Маги на доллары, узнала у него название приличного отеля, сняла две смежные комнаты в «Дорсете» и уложила свою хозяйку в постель с помощью гостиничного врача. Следующие несколько дней она обращалась с несчастной женщиной как с малышкой возраста Тедди, кормила с ложечки, сидела с ней, пока та не засыпала под действием лекарств.

Каждое утро Маги просыпалась, и вместе с ней просыпалась острая боль в сердце, настолько мучительная, что Маги не могла оставаться в постели наедине со страшными мыслями. Дрожа от холода, несмотря на теплый и уютный халат, Маги стояла перед зеркалом в ванной комнате и боялась взглянуть на свое отражение. Слезы текли по ее щекам и капали в раковину, пока она, пересиливая себя, чистила зубы и умывалась. Ей вспоминалась их жизнь с Перри, и каждая деталь становилась острым осколком льда, режущим ее измученное, пронизанное страданием тело.

Маги провела неделю в ночной рубашке и в халате, меряя шагами слишком сильно натопленную комнату, невидящим взглядом водя по обоям, словно их гладкая кремовая поверхность могла оградить ее от горя. Шторы в комнате не открывали, горели все лампы, а Маги все ходила из угла в угол, дрожа, ссутулившись, словно она могла умереть от страданий, если остановится хотя бы на минуту. Она боялась ложиться в постель и просто падала туда от усталости.

Няня на несколько минут приводила к ней Тедди. Маги, ничего не видя и не чувствуя, прижимала к себе ребенка, пока живая и непоседливая Тедди не вырывалась из ее рук и не убегала играть. Эта малышка осталась единственным теплым существом в ее жизни. Маги была похожа на человека, легко и радостно скользившего на коньках по серебристому льду и неожиданно провалившегося под лед в холодные воды Арктики и начавшего тонуть. Она опускалась все глубже… глубже. Но Тедди была такой теплой. И Маги не могла утонуть, потому что Тедди все еще дарила ей тепло.

— Мы вернемся в Париж, мадам? — спросила няня Баттерфилд, заметив, что Маги готова подумать о будущем.

— Сколько денег у меня осталось?

— Около трехсот долларов, мадам.

— Я должна дать телеграмму мэтру Юло, чтобы он выслал мне еще. Этой суммы не хватит на билеты, — глухо ответила Маги.

Ответная телеграмма пришла на следующий день:

«Глубоко скорблю вашей потерей. Мистер Килкаллен не оставил никаких распоряжений по поводу вашего содержания, кроме ежемесячной оплаты квартиры и личных счетов. Все оплачено. Денег вперед выслать не могу. Передал все дела его адвокату Нью-Йорке мистеру Луису Фэрчайлду, Бродвей, 45. Советую вам обратиться за деньгами к нему.

Мэтр Жак Юло».

— Посмотрите на это, — Маги протянула телеграмму няне Баттерфилд, слишком изумленная, чтобы возмутиться.

— Он просто умыл руки, — прокомментировала ситуацию англичанка.

— Значит, необходимо встретиться с мистером Фэрчайлдом, — сказала Маги.

— Да, и как можно быстрее, — няня посмотрела на смертельно бледную Маги, с красными от слез глазами, с опухшим лицом. — Почему бы вам не написать ему и не договориться о встрече? И простите меня, мадам, но сегодня вам следует одеться и пойти погулять с Тедди и со мной. Здесь есть очень милый парк, и перемена обстановки пойдет вам на пользу. Стоит такая хорошая, солнечная погода.

— О нет, няня, я не могу.

— Вы должны, — ответила няня, а с ней никогда не спорили ни дети, ни взрослые.


Через три дня Маги встретилась с Луисом Фэрчайлдом в его офисе. Она каждый день по нескольку часов гуляла в парке с Тедди, а этим утром отправилась в салон Ричарда Блока, чтобы привести в порядок волосы. Ради встречи с адвокатом Маги накрасила губы самой яркой красной помадой.

— Благодарю вас за то, что вы уделили мне время, — обратилась она к седому мужчине, сидевшему за внушительным письменным столом.

— Не стоит благодарности. Должен сказать, что я был удивлен, получив ваше письмо…

— Вы знаете, кто я? — взволнованно спросила Маги.

— Разумеется, но бедняга Перри не говорил мне, что вы должны приехать в Нью-Йорк. Позвольте мне принести вам свои искренние соболезнования. Он был моим другом. До сих пор не могу поверить, что такой молодой человек, который никогда ничем не болел…

— Мистер Фэрчайлд, — взмолилась Маги, — прошу вас, перестаньте. Я не могу об этом говорить. Я пришла к вам за советом. Не могли бы вы прочитать эту телеграмму и сказать мне, что я должна делать?

Адвокат долго, внимательно читал текст, потом покачал головой.

— Я ведь говорил Перри, чтобы он составил завещание! Но он так этого и не сделал. Как и многие люди в его возрасте, он полагал, что у него в запасе еще много времени.

— Я не понимаю… Пожалуйста, обрисуйте мне мое положение.

— Положение? Боюсь, что у вас его просто нет.

— Но Перри намеревался разводиться! Мы должны были пожениться! — воскликнула Маги.

— Он умер женатым человеком, мисс Люнель. С точки зрения закона у вас нет никаких прав. К несчастью, в его бумагах нет никаких распоряжений на ваш счет.

— Но как же Тедди, наша дочь! Что будет с ней? — В голосе Маги слышалось неподдельное недоумение.

— Весьма сожалею, но прав нет и у нее.

Луис Фэрчайлд подумал, что, если бы Мэри Джейн была настроена иначе, он бы, возможно, сумел уговорить ее выделить девочке какую-то сумму, пусть и незначительную. Но жена Перри настаивала, что именно из-за этого ублюдка ее муж умер, не раскаявшись в своих грехах. Во всем виновата эта француженка и ее незаконнорожденная дочь, говорила она.

— Но ведь Перри обещал… — голос Маги прервался.

С той минуты, как она оказалась в Нью-Йорке, она ощущала только огромную, невосполнимую потерю. А теперь гнев сдавил ей горло. Маги вдруг увидела себя со стороны, как она сидит перед адвокатом и хнычет: «Он обещал», как делали это миллионы других женщин испокон веков. Глупых, наивных, пострадавших женщин. Непростительно глупых женщин, веривших в своих мужчин, этих беззаботных мужчин, получавших то, что они хотели. Эти мужчины лгали, лгали, лгали… Жюльен Мистраль и Перри Килкаллен. Маги выпрямилась в жестком кресле и взглянула на совершенно несчастного адвоката.

— Прошу вас, мистер Фэрчайлд, скажите мне, чем я владею?

— В вашем распоряжении только ваша личная собственность, драгоценности, меха и подарки, полученные от мистера Килкаллена. Возможно, у вас есть машина?

— А наша квартира в Париже?

— Ею и ее содержимым распорядятся до того, как наследники получат наследство.

— Распорядятся, — повторила Маги. Гнев сделал ее голос сухим и деловитым. — Полагаю, слугам заплатят?

— Мэтр Юло переписывается со мной по этому вопросу.

— Я надеюсь, что они получат компенсацию за то, что лишились работы без предупреждения. Это будет справедливо, не так ли? К счастью для них, они потеряли только место. Да, мне тоже следовало бы научиться чему-нибудь полезному.

— Что вы будете делать? — спросил Фэрчайлд. На самом деле, ему совершенно не хотелось этого знать, не хотелось думать о будущем этой удивительной, но абсолютно неимущей женщины. Но приличия требовали задать этот вопрос.

— Вот об этом мне придется очень хорошо подумать. — Маги накинула на плечи великолепную шубу из серебристой лисицы и принялась натягивать длинные серые перчатки.

— Если я могу помочь вам советом…

— Вы могли бы подсказать мне имя честного ювелира. Полагаю, будет весьма разумным избавиться от кое-каких безделушек, которые у меня не будет времени носить. — Маги старалась говорить как можно беззаботнее. За гостиницу предстояло расплачиваться в конце недели.

Фэрчайлд написал имя на своей визитной карточке.

— Я всегда обращаюсь к мистеру Соммерсу, когда ищу жене подарок ко дню рождения. Скажите ему, что вы мой друг. Послушайте… — Адвокат замялся, не решаясь предложить денег взаймы самой обворожительной женщине, которую ему приходилось встречать. — Если вам нужны наличные, я буду рад помочь вам…

— Благодарю вас, вы очень добры, но этого не понадобится. — Маги вспомнила о собственной гордости. Есть вещи, которые делать не следует ни при каких обстоятельствах. Во всяком случае, пока.

Луис Фэрчайлд проводил ее до лифта, а потом вернулся, чувствуя себя совершенно несчастным. Какая несправедливость. Он полагал, что мисс Люнель отправится обратно в Париж и найдет себе мужа. Такие женщины всегда могут найти себе спутника жизни. И если быть честным, то он совершенно не осуждал Килкаллена. Если бы у него появился шанс получить такую женщину, он бы его не упустил. Только ему хватило бы здравого смысла составить завещание. Во всяком случае, он на это надеялся. Такая женщина кого хочешь заставит забыть обо всем на свете.


Вечером Маги впервые раскрыла свою шкатулку с драгоценностями с тех пор, как оказалась в Штатах. Красивые, сверкающие украшения казались давно позабытыми детскими игрушками. Она задумчиво отложила натуральные камни в одну сторону. В другую сторону Маги положила бижутерию, и эта горка оказалась значительно больше.

Тем не менее этого достаточно, чтобы они продержались долго, очень долго, размышляла она. Перри любил заходить с ней к ювелирам без всякого повода, каждый раз, когда они оказывались рядом с Вандомской площадью. Он требовал, чтобы Маги выбрала себе что-нибудь, просто чтобы отпраздновать еще один день, проведенный вместе. «Надо как-то отметить четвертый зубик Тедди», — говорил он, или: «Это исключительно ради твоих сосков, самых розовых сосков в Париже».

Маги решительно вынула все настоящие драгоценности, за исключением жемчуга — женщина должна иметь жемчуг — и любимого браслета, из бархатных футляров и сложила в свою сумочку. Ей не по карману сентиментальность, и, кроме того, она покончила с чувствами раз и навсегда, потому что они в конце концов приводят к печальной развязке.

Молодая женщина не могла простить себя. Она оказалась простодушной, легковерной дурочкой, над которыми всегда смеялись французы и которые верили любым розыгрышам. После встречи с Фэрчайлдом Маги почувствовала себя намного старше, мудрее и жестче. Никогда больше она не поверит мужчине. Маги чувствовала, как растет эта уверенность в ее душе, и она словно согревалась изнутри, в ней зарождалась новая сила. Не слишком весело в двадцать два года понять, что ни одному мужчине — любит он тебя на самом деле или нет — нельзя верить. Не слишком весело сознавать, что надеяться можно только на себя. Но зато это было полное понимание, без вопросительных знаков и исключений. Мутная, холодная вода, с которой боролась Маги, отступила, оставив ее на суше. Возможно, это пустой и неприветливый берег, но он куда меньше пугал ее теперь, когда она узнала, что помощи ей ждать неоткуда. Так бывало и раньше, но она выжила.

Маги выпрямилась в полный рост и посмотрела на свое отражение в зеркале. «Тебе остается только идти вперед», — сказала она себе и задумалась, что лучше всего надеть для встречи с ювелиром. Во-первых, простое черное платье от Вионне. Затем черное пальто от Скиапарелли, с широкими плечами, двубортное, напоминающее деревянного солдата. Наряд выглядел достаточно воинственным, но такой она и хотела себя чувствовать — суровой, целеустремленной, совершенно иной. Она наденет строгую черную шляпу от Каролины Ребу. Будет ли она выглядеть как вдова? Черное всегда ассоциируется с трауром, но она не должна вызывать жалости, это было бы чересчур.

Утром, облачившись в свои доспехи, Маги спокойно вошла в магазин Тиффани и нашла продавца, рекомендованного Фэрчайлдом. Мистер Соммерс просиял, когда она назвала себя.

— У меня нашлись кое-какие драгоценности, которые теперь мне не подходят, — как можно небрежнее заявила Маги. — Мистер Луис Фэрчайлд говорил мне, что вы можете помочь найти им нового хозяина.

Продавец погрустнел.

— Вы хотите вернуть то, что вы купили?

— Я покупала их не здесь, а в Париже.

— Но, мадам, мы никогда не принимаем драгоценности обратно, даже наши собственные. Это политика компании.

— А у других американских ювелиров другая политика? — Маги позволила себе лишь слегка удивиться.

— Ах, мадам, сейчас очень многие поняли, что у них куда больше драгоценностей, чем им требуется.

— В самом деле. Право, как это неудобно. — Маги помедлила, вздохнула и искоса поглядела на ювелира с видом заговорщицы.

Соммерс кашлянул.

— Послушайте, вам наверняка больше повезет в маленьком магазине. Ювелиры-частники всегда оказываются сговорчивее. Они работают только на себя, так что они обрадуются хорошей покупке.

— Вы можете посоветовать мне, к кому обратиться? — Маги спросила об этом с такой призывной ноткой в голосе, что ювелир сразился бы ради нее с драконами.

— Нет, этого я не смогу. Но за углом, на Мэдисон, через пару кварталов, есть очень милый магазинчик. Его хозяина зовут Гарри Клейн. Помните, это лишь предположение, я вам ничего не говорил, вы понимаете.

— Разумеется, и я очень вам благодарна. Вы были очень добры.

— Это доставило мне удовольствие. Вы первый человек, с которым я говорю сегодня. Но паника на Уолл-стрит не может длиться вечно. Так что, когда фортуна снова будет на вашей стороне, загляните ко мне. Тиффани всегда будет к вашим услугам.

Соммерс смотрел вслед Маги с нескрываемым вожделением. Он бы отдал все на свете, только бы увидеть на ней то новое ожерелье из рубинов и бриллиантов и серьги из комплекта. И больше ничего, может быть, только туфли на высоких каблуках.


У Гарри Клейна выдалось плохое утро. Одна старая клиентка, которой много лет назад он продал кольцо с сапфиром, пришла, чтобы сделать новую оправу для камня. Она настояла на том, чтобы лично присутствовать при переделке, чтобы мастер не сумел подменить сапфир другим, меньшей стоимости. У нее просто паранойя! В эти дни все словно посходили с ума. Клейн едва не сказал ей, чтобы она убиралась и поискала себе другого ювелира, которому она доверяет, но потом все же согласился. Мастера будут вне себя от ярости. А теперь еще эта молодая женщина вывалила ему на прилавок кучу украшений. Она что, принимает его за Санта-Клауса? Никто из ювелиров не стал бы сейчас ничего покупать. Клейн рассматривал серьги, браслеты, кулоны быстрым внимательным взглядом профессионала.

— Могу предложить только продажу на вес, — произнес он устало.

— Простите, я не совсем поняла вас.

— Предлагаю продажу камней на вес, потому что камни очень маленькие. — Он терпеливо показал ей пару серег, усыпанных мелкими бриллиантами. — Видите, они совсем крошечные.

— Но большие камни такие скучные! — воскликнула Маги. — Мне хотелось носить только забавные украшения, интересные. Крупные камни подходят лишь старым герцогиням.

— Камни приличного размера можно продать снова, — Клейн объяснял ей прописные истины, как маленькой.

— Я никогда не считала драгоценности вложением денег, — тихо ответила Маги. Она постаралась прогнать воспоминания о веселых завтраках в саду отеля «Ритц» и походы по ювелирным магазинам в поисках чего-нибудь блестящего и забавного. Пусть она была дурочкой, но Перри покупал ей все, что она хотела.

— Леди, леди, разве вы не знали, что драгоценности становятся вложением только в том случае, если вы не собираетесь продавать их ближайшие лет пятьдесят? Да и тогда понадобится везение. Я говорю о том, чтобы вы могли получить почти столько, сколько за них заплатили. Но это относится только к крупным камням очень высокого качества, очень чистым. Лучше рубин в два карата настоящего малинового цвета, чем рубин в пять карат, но с изъяном.

— Но посмотрите на дизайн, на работу! — рассердилась Маги. Неужели все ее сокровища бесполезны? Этот человек, вероятно, пытается обокрасть ее.

— Это ничего не значит. Когда вы продаете украшения на вес, как melee, учитывается только вес камней и металла, из которого изготовлена оправа.

Маги насторожилась, услышав французское слово, а ювелир продолжал:

— Видите ли, в моем сейфе наверху полно камней без оправы, точно такого же размера, как в ваших безделушках. Возможно, они не так хороши, как эти, но тоже приличного качества. Я не могу предложить вам ничего, кроме небольшой суммы, весьма далекой от той цены, за которую вы покупали эти вещи. Сколько труда придется потратить на все эти ваши «забавные» штучки, чтобы вынуть камни. Впрочем, я все равно не могу их купить, потому что мой бизнес основывается на спросе и предложении, а после краха на бирже спроса на драгоценности нет. — Клейн кивком указал на жемчуг Маги. — Ведь ваше колье стоило целое состояние, верно? Но теперь японцы научились выращивать жемчуг, так что… — Он печально вздохнул, оглядывая кучку блестящих украшений, которые невозможно было продать.

— Вы употребили французское слово melee, но оно означает борьбу, схватку. При чем тут это?

— Ювелиры переводят это как «лом». То есть речь идет о драгоценностях, которые идут на переделку и оцениваются исключительно по весу. Вы француженка?! — В голосе Клейна послышалось изумление.

— Да, конечно. А что из-за этого мой, как вы выразились, лом будет приравнен к огромному рубину?

— Увы, увы. Но как может такая красивая французская девушка не иметь крупного бриллианта? — Ювелир говорил с ней сурово. — Почему у вас нет хотя бы большого сапфира или рубина? Вы не слишком сообразительны.

— Сообразительной я точно не была, — согласилась Маги, улыбаясь помимо своей воли его искреннему возмущению.

Она расстегнула пальто, сняла его и положила на прилавок. В магазине мистера Клейна было очень жарко, и к тому же Маги решила, что в простом черном платье у нее будет вид еще более безутешной вдовы. Вдруг этот мужчина неравнодушен к молодым французским вдовушкам? Стоит попытаться продать этот, как он выражается, лом даже за бесценок.

— Минутку… А это что такое? — Мистер Клейн схватил ее за руку и стал рассматривать браслет, который Маги решила оставить себе.

— Еще немного лома, я полагаю, плюс несколько изумрудов.

— Эти камни выглядят интересно. Снимите браслет, я должен рассмотреть их получше. С вашим везением в них наверняка окажется какой-нибудь изъян.

Клейн осмотрел украшение через сильную лупу, по очереди разглядывая каждый изумруд. Наконец с удовлетворенным хмыканьем он вернул браслет Маги.

— Хорошо, очень хорошо. Ради этих изумрудов я готов сделать исключение. Не так уж и важно, если я не сумею продать их в скором времени.

— Вы хотите сказать, что можете приобрести у меня браслет?

— Я дам вам за него максимально справедливую цену.

— Но мистер Клейн, — Маги не собиралась с ним сюсюкать, — я не хочу продавать только браслет, я хочу продать все украшения. Тот, кто покупает браслет, должен приобрести и все остальное.

«А она совсем не дурочка», — подумал мистер Клейн с мрачным удовлетворением.

Для такого скромного ювелира, как он, шансы приобрести четыре очень хороших изумруда по два карата каждый были весьма призрачными. Даже ювелиру с хорошей клиентурой приходится долго ждать, чтобы такие камни попали к нему в руки. Можно сделать две пары великолепных серег или даже ожерелье… Нет, два ожерелья, по два изумруда в каждом в окружении бриллиантов. Пусть ему придется сидеть на этих камнях всю оставшуюся жизнь, он не может их упустить.

Маги надела браслет на руку и потянулась за пальто.

— Куда это вы собрались?

— Поищу того, кто купит все сразу.

— Хорошо, хорошо. Не стоит так торопиться. Мы заключим сделку…

Маги и сама знала, что изумруды хороши, но сначала пусть он их оценит.


К тому времени как Маги и Гарри Клейн заключили сделку по продаже ее драгоценностей, они стали добрыми друзьями. Он узнал ее печальную историю. Муж-француз, Андре Люнель, неосмотрительно вложивший деньги в Соединенных Штатах, разорился и погиб в автомобильной катастрофе, оставив ее с маленькой дочкой на руках. Клейн услышал рассказ о ее бабушке Сесиль и даже записал семейный рецепт жаркого, но не узнал ничего о жарких ночах на Монпарнасе, о художнике по имени Мистраль или о неосторожной девчонке, скидывавшей свое зеленое шелковое кимоно перед всяким, кто платил за это, желая нарисовать ее. Наконец, когда Маги получила на руки чек на двенадцать тысяч долларов, Гарри Клейн почувствовал живейший интерес к ее будущему.

— Полагаю, вы заберете дочурку и отправитесь домой? Может быть, начнете небольшой бизнес? В наши дни с такой суммой наличных можно делать большие дела.

— Я еще ничего не решила.

Маги медленно шла по Мэдисон-авеню, глубоко задумавшись, а драгоценный чек был надежно спрятан под одеждой. Этих денег ей и Тедди хватит на четыре-пять лет, если она найдет комфортабельную квартирку в не очень дорогом районе Парижа. Но когда деньги кончатся, что она станет делать? Каким бизнесом она могла бы заняться, когда она ничего не знает и не умеет? А если дело не пойдет и она потеряет все деньги? Может быть, она сумеет стать продавщицей в одном из тех магазинов, где она с такой легкостью оставляла деньги Перри, никогда не спрашивая о цене?

Она оглянулась по сторонам, втянула носом воздух. До Рождества оставалось несколько недель. День выдался ярким, солнечным, пронизанным синевой зимнего неба. Нью-Йорк выглядел удивительно живым, многообещающим, шумным, и по сравнению с ним Париж вдруг показался ей старомодным, традиционным и… непривлекательным. Почему не начать все сначала? Почему не остаться здесь, где для всех Маги станет миссис Люнель, вдовой. Зачем возвращаться туда, где люди знают о ней слишком много? Маги развернулась и бегом вернулась в магазин Клейна.

— Если вы передумали, то уже слишком поздно. Мы обо всем с вами договорились. — Гарри Клейн сурово поднял на нее глаза, когда она влетела в магазин с раскрасневшимися щеками.

— Я должна получить работу! Здесь, в Нью-Йорке! Я только что решила: во Францию я не вернусь.

— И что вы станете делать?

— Не знаю. Может быть, вы мне что-нибудь посоветуете?

— Девушка, которая ни дня не работала… Вы что, шутите?

— Ну, я немного работала моделью.

— Какого рода моделью?

— Для… модных дизайнеров.

— Вот оно что. — Ювелир внимательно оглядел ее с ног до головы. Он ничего не знал о моделях, но потрясающую красавицу он бы никогда не пропустил. — У меня есть друг, который занимается этим бизнесом. Мы с ним дважды в месяц играем в покер. Он итальянец и очень многого добился. Мальчик из бедной семьи, но сейчас об этом никто не догадается. Его зовут Альберто Бьянки. Когда-то мы вместе играли на улице, а теперь он занимается модой. Я позвоню ему, узнаю, сможет ли он вам помочь. — Гарри ушел в кабинет позади магазина и через несколько минут вернулся сияющий. — Им нужна манекенщица, и, возможно, вы подойдете. Но он ничего не обещал. Одна из их постоянных манекенщиц сбежала с мужем их лучшей клиентки. Парень решил ради разнообразия сделать подарок на Рождество самому себе. Идите туда сейчас же. Теперь рабочие места улетают, как горячие пирожки. Вот адрес, — Клейн протянул Маги листок бумаги, — и поцелуй на счастье. — Ювелир расцеловал ее в обе щеки.


Маги нервничала как никогда. Стеклянные двери салона Бьянки на Восточной Пятьдесят пятой улице были закрыты шторами, рядом с ними не оказалось никаких витрин. Да и само здание было всего лишь кирпичным модернизированным городским домом.

Она вошла и впервые с момента приезда в Нью-Йорк почувствовала себя дома. Пораженная этим, Маги остановилась и глубоко вздохнула. Сердце предприятия билось где-то совсем рядом в таком знакомом ритме, что она почувствовала его в пульсации собственной крови. Ее окружала музыка Дома моды. Звучали голоса за дверями примерочных, почтительные и неторопливые продавщиц, высокие, нерешительные и капризные — клиенток. Запахи тоже были привычными: смешение ароматов дорогих духов, сигаретного дыма, новых тканей и меха.

Ее сердце забилось быстрее в этой особой атмосфере, пропитанной ожиданиями многих женщин, уверенных в том, что на них обязательно обратят внимание, если они найдут тот особый, нужный фасон платья. И это платье преобразит ту, которая наденет его. Все эти фантазии наделяли вещи большей силой, чем те могли иметь.

«Храм тщеславия», — подумала Маги. Сюда приходят не для того, чтобы молиться, а для того, чтобы мечты стали явью. Кто-то хотел стать моложе, кто-то красивее, кто-то изящнее, кто-то желаннее. Концентрированная сила этих фантазий могла бы разнести стены салона, но контролируемый покой царил в приемной с серыми бархатными стенами и высокими зеркалами.

Патрисия Фолкленд, темноволосая женщина средних лет, в великолепно сшитом костюме, сидела за полированным столом, на котором стояла узкая ваза с единственной белой розой. Она многие годы работала на Альберто Бьянки, выполняя совершенно необходимую роль посредника между продавщицами и клиентками. Она сама никогда ничего не продавала, но ей полагалось давать советы колеблющимся клиенткам и контролировать работу персонала. Патрисия, как никто, умела с первого взгляда оценить новую клиентку.

Мисс Фолкленд легко узнавала в безвкусно одетой женщине средних лет жену владельца скотобоен из Чикаго, готовую потратить, не считая, тысячи долларов, и сразу видела, что молодая светская женщина, одетая по последней моде, не забывшая о роскошных аксессуарах, никогда не станет платить по счетам. Патрисия знала всех богатых женщин в Нью-Йорке, которые предпочитали приходить в салон Бьянки, чтобы получить великолепно исполненные им копии моделей от Шанель, Вионне и Жанны Ланвен, а не отправляться в Париж за новыми вещами. Хотя в 20-х годах моду диктовала только столица Франции, многие американки не собирались тратить по нескольку месяцев в году на перемещения из Нового Света в Старый и обратно, на бесконечные хождения по модным бутикам и бесчисленные примерки.

Когда Маги переступила порог приемной, Патрисия Фолкленд еле удержалась, чтобы одобрительно не присвистнуть. Такой реакции удостаивалась редкая женщина. Маги воплощала собой идеал, который оказывался не по карману даже самым богатым женщинам. Патрисия внимательно оглядывала незнакомку с ног до головы, от безупречно вычищенных туфель до изумительной шляпки, понимая, что на этой рыжеволосой даме оригинальные вещи из тех, что Альберто Бьянки привык копировать для своих клиенток. Вокруг нее витал неуловимый дух Парижа, который невозможно повторить или подделать, как бы тщательно ни работал мастер, подбирая ткани, пуговицы, отделку. Патрисия всегда задавалась вопросом, как это у лягушатников получается, но ответа не находилось.

Какое-то время обе женщины молчали. Маги оглядывалась по сторонам с видом богатой клиентки, оценивая, вынося приговор и ни минуты не сомневаясь в том, что ее приходу рады. За два года беззаботной жизни с Перри она к этому привыкла. Этому невозможно научиться, никакие тренировки не помогут, если человек не привык тратить большие суммы. Поведение Маги проистекало из внутреннего ощущения и зависело от отношения к одежде. Казалось, она заявляла открыто: «Нет ничего такого из того, что вы можете мне предложить, чего бы я не могла купить, если захочу. Но понравится ли мне что-нибудь? Попробуйте соблазнить меня. Вполне возможно, что я настолько пресыщенна, что даже не захочу, чтобы вы меня искушали. Покажите мне все самое лучшее. И если мне что-то понравится, я это куплю. А может быть, и нет. Решать буду только я».

Наконец Патрисия встала из-за стола и почтительно приблизилась к Маги.

— Могу ли я помочь вам, мадам? — Она говорила таким тоном только с самыми лучшими клиентами.

— Очень на это надеюсь, — ответила Маги.

— Присядьте, пожалуйста, я немедленно пришлю к вам продавщицу. — Мисс Фолкленд улыбнулась, словно прося прощение за то, что продавщица не материализовалась из воздуха в ту самую секунду, как Маги переступила порог салона.

— Нет, прошу вас, не надо. Я хотела бы поговорить с кем-нибудь о работе манекенщицы.

— О работе? — переспросила Патрисия, и ее улыбка увяла.

— Мне сказали, что вам нужна манекенщица. Я бы хотела занять это место.

— Это совершенно невозможно, — резко ответила мисс Фолкленд, и в ее голосе явственно слышались гневные нотки.

Как посмела эта женщина войти в салон с видом клиентки, когда ей всего лишь нужна работа? Просто немыслимо! Непростительно! Неслыханно! Патрисия Фолкленд рассердилась на эту женщину за то, что она заставила ее совершить ошибку там, где Патрисия стопроцентно полагалась на свою компетентность. Ее вывело из себя то, что она обратилась к соискательнице места, как к клиентке.

— Мой друг, мистер Гарри Клейн, сказал, что Дому моды Бьянки нужна манекенщица. Мистер Клейн говорил с мистером Бьянки не больше четверти часа назад, поэтому я сразу же пришла.

— Мистер Бьянки ищет профессиональную манекенщицу, а не дилетантку. Мы платим тридцать пять долларов в неделю, а на эти деньги не купишь и одной вашей туфли. И потом, наши девушки должны работать как звери за эти деньги, иначе им не продержаться и пары дней. Мы не будем даже говорить с той, кто не имеет опыта работы.

— Прошу вас, позвольте мне попробовать, — настаивала Маги. «Этой тетке не удастся от меня избавиться, — думала она. — Я больше не застенчивая дурочка из провинции, которая стесняется раздеться». — Мистер Бьянки сказал мистеру Клейну, что ему нужна…

Мисс Фолкленд услышала и отметила про себя настойчивость и упрямство в голосе молодой женщины. Патрисия всегда сожалела о том, что ее работодатель продолжает поддерживать связь со своими старинными приятелями, с которыми он играл в покер. Но она отлично знала, насколько патрон щепетилен в отношении друзей. Ей пришлось смириться с тем, что не удастся выгнать нахалку из салона немедленно.

— Идите за мной, — приказала Патрисия. — Но вы напрасно потеряете время.

Она поднялась на один пролет вверх, и они оказались в комнате, где висели французские оригиналы и стояли столики с косметикой для манекенщиц. Мисс Фолкленд выбрала белое атласное вечернее платье, настолько глубоко вырезанное спереди и сзади, что трудно было отличить перед от спинки. Скроенная по косой двуслойная юбка, зрительно увеличивающая объем бедер, превращала этот наряд в самый невозможный для носки из всех, придуманных мадам Жанной Ланвен. Патрисия протянула платье Маги и, не сказав ни слова, вышла.

Черт бы побрал эту девицу, кипела от злости Патрисия. Она знала достаточно, чтобы поминать мистера Клейна через слово, но ей не хватило ума сообразить, что стать манекенщицей она не сможет. Манекенщица не может быть такой, чтобы клиентке пришло в голову себя с ней сравнивать. Как бы ни была красива девушка, демонстрирующая платье, у женщины, его покупающей, не должно даже зародиться чувство зависти. Манекенщица не имеет права быть с клиенткой на одном социальном или материальном уровне. Клиентка всегда должна чувствовать свое превосходство. Об этом знали все, кто продавал одежду.

Мисс Фолкленд все еще злилась, когда Маги появилась на верхней ступени лестницы. Она завернулась в накидку из горностая, которую нашла на вешалке рядом. Ее волосы казались укрощенным пламенем, все еще разделенные на пробор, как это когда-то сделал Антуан, но теперь они отросли и волнами прикрывали уши. Словно ожившее изваяние она двинулась вперед, не слишком быстро и не слишком медленно, ритм ее шагов позволял зрителю как следует рассмотреть ее наряд, но устремленный в пустоту взгляд не допускал никакого личного контакта. Исчезла, словно ее и не было, та Маги, которая вошла в салон. Вместо нее появилась манекенщица, созданная только для того, чтобы служить другим.

Казалось, она говорила: «Не смотрите на меня, смотрите на мой наряд, потому что он может стать вашим. Я всего лишь помогаю вам реализовать ваши мечты. Я ничто, весь смысл в моей одежде, а разве она не великолепна? Я горжусь тем, что ношу ее, хотя бы и несколько минут. Представьте, как обворожительно вы будете выглядеть в этом платье».

Маги спустилась по лестнице и прошла по приемной. Мисс Фолкленд, разглядывая ее недружелюбным, придирчивым взором, заметила, что она нашла пару атласных вечерних туфель. Но любая женщина, даже самая безобразная, смогла бы завернуться в накидку из горностая и создать такой эффект. Все манекенщицы Бьянки надевали ее и все выглядели очень хорошо. Этот отвлекающий маневр не произвел на Патрисию впечатления.

Но Маги развернулась перед ее столом и вернулась обратно к основанию лестницы. Там она привычным жестом сняла мех так легко, словно это была органза, и, волоча его за собой, предстала перед Патрисией в белом платье. Наряд вдруг стал чрезвычайно соблазнительным, и именно потому, что его надела Маги.

Одну клипсу из фальшивых бриллиантов от Шанель, которую она нашла среди аксессуаров, она прикрепила внизу V-образного выреза спереди, а вторую сзади. Такого никто в Нью-Йорке еще не видел. Маги сделала круг по комнате, волоча за собой мех, а на ее губах появилась теплая, мечтательная улыбка. И этого легкого движения губ оказалось достаточно, чтобы дать зрительнице понять, насколько хорошо она может себя почувствовать в этом платье. Эта улыбка соблазняла, искушала, манила. Маги не смотрела на Патрисию Фолкленд, не искала ее одобрения или осуждения, но если бы и взглянула, то увидела бы, что женщина сурово поджала губы.

— Кто это? — услышала Маги мужской голос.

Мисс Фолкленд вскочила, а Маги осталась невозмутимо стоять. Она ждала, предлагая себя и одновременно сохраняя дистанцию.

— Эта девушка хочет получить работу манекенщицы, мистер Бьянки, — торопливо ответила Патрисия. — Мне кажется, она не подходит.

— Вам следовало бы проверить зрение, Пэтси. Как вас зовут, мисс?

Нейтральное выражение на лице Маги исчезло, она на всю мощь включила свое обаяние.

— Магали Люнель, но когда я работаю, то предпочитаю, чтобы меня называли просто Маги.

— Так это вы та девушка, о которой со мной говорил Гарри! Я не ожидал… Когда вы могли бы начать?

— Когда вам будет удобно. Завтра, если это вас устраивает.

— А как насчет того, чтобы приступить немедленно? Пэтси, миссис Таунсенд только что звонила. В конце концов она передумала и решила не ехать в Палм-Бич, так что ей просто необходимы новые наряды для вечеринок на Рождество в Такседо-парк. А манекенщиц у нас не хватает.

— Я готова начать прямо сейчас, — сказала Маги.

Ей понравился мистер Бьянки, который когда-то жил по соседству с мистером Клейном. Его отличали утонченность и изысканность европейца. Полноватый, с блестящими глазами, он был, несомненно, мастером своего дела. Маги легко понимала таких людей. Если его разочаровать, он превратится в демона, но будет добрым и даже щедрым, если Маги окажется тем совершенством в работе, которого он ждал.

Несколько часов спустя, продемонстрировав десятки платьев, костюмов и пальто для миссис Таунсенд, Маги вышла из Дома моды Альберто Бьянки, получив работу манекенщицы за тридцать пять долларов в неделю. У нее в душе пели птицы. Она все-таки умела кое-что. Разве она не провела несколько лет, раздеваясь и одеваясь для художников? Разве не была внимательной зрительницей на показах мод? Она сумела вести себя так, как известные парижские манекенщицы. И это дало ей возможность получить работу. Ей хватит денег, чтобы платить няне Баттерфилд, и у нее еще останется пятнадцать долларов.

Маги дошла до угла Пятой авеню и Пятьдесят седьмой улицы и остановилась, очарованная красками заката. Ей вдруг показалось, что рядом с ней остановилась другая, семнадцатилетняя Маги, ожидавшая решения своей судьбы на Монпарнасе апрельским утром. «Как мало я тогда знала, — подумала сегодняшняя Маги, — как мало знаю теперь. Как многому мне надо научиться. Интересно, где тут цветочный магазин?» Маги должна была купить красную гвоздику для своей бутоньерки.

13

Почему Лавинии Лонгбридж удавалось влиять на самых молодых представителей нью-йоркского света? Даже вдовы, играющие в бридж в Саутгемптонском пляжном клубе, спрашивали об этом друг друга.

Один циник сказал, что в природе существует всего лишь четырнадцать групп, к которым можно отнести любые предметы от кристаллов до яблок, но на вершине каждой группы наверняка обнаружится Лалли Лонгбридж. Но это был бы слишком простой ответ. Хотя еще будучи дебютанткой, Лавиния произвела такой фурор и пользовалась такой популярностью, что все остальные девушки, впервые появившиеся в свете вместе с ней, выглядели безликой серой массой.

Когда Лавиния вышла замуж за Корнуоллиса Лонгбриджа, она вполне могла бы стать одной из богатых молодых жен, но она отказалась от такой роли. Поэтому в эпоху традиционных семейных пар супруга осталась самостоятельной личностью, сохранив свою индивидуальность, а Корни Лонгбридж превратился в одного из ее подданных.

Лалли была миниатюрной и очень красивой, с черными глазами, черными волосами, белоснежной кожей и ярко-красными губами. Но в Нью-Йорке достаточно и других красавиц. Нет, ее влияние основывалось не только на красоте и популярности. Главным козырем Лалли Лонгбридж было ее умение проводить время, наслаждаясь жизнью. А наслаждалась жизнью она только тогда, когда рядом с ней веселились и другие.

Веселость Лалли Лонгбридж с бесчисленных вечеринок двадцатых годов плавно перешла на мрачные и пугающие тридцатые. Состояние ее мужа не пострадало во время краха на бирже, поэтому Лалли очень серьезно относилась к тому, как со всей несерьезностью принимать гостей. Их дом стал тем очагом, у которого мог погреться любой, кто оказывался рядом. Считалось, что у Лалли самый лучший бар в городе, и, разумеется, она знала всех бутлеггеров. Лалли придумала ужин — шведский стол. Еда в ее доме всегда приобретала очарование пикника. Она с таким вкусом подбирала гостей, что ее вечеринки всегда удавались на славу. Лалли приглашала к себе джазовых музыкантов, репортеров, профессиональных боксеров, чечеточников из бродвейских шоу, авторов стихов для модных песенок и даже, как шептались завистливые сплетницы, гангстеров, что придавало вечеринкам только большую остроту. Смех и дружелюбие Лалли объединяли всех приглашенных, создавая великолепное единство.

Иногда, когда веселье было в самом разгаре, Лалли отходила в тень и наблюдала за происходящим с чувством режиссера, следящего за удачной постановкой. Она принимала гостей часто, потому что ее дом существовал ради гостеприимства. Слуг выбирали за их способность обслуживать большое количество людей так же вежливо и быстро, как одну очень важную персону.

Лалли Лонгбридж заказывала платья у Альберто Бьянки еще с того времени, когда была дебютанткой. Она принадлежала к числу тех женщин маленького роста, кто умеет одеваться так, чтобы казаться высокими. Дело в том, что Лалли никогда не считала себя маленькой, просто все остальные казались ей слишком крупными. До прихода Маги в Дом моды ни одна из манекенщиц этого не понимала и не показывала с таким желанием платья, которые, теоретически, могли носить только женщины, на голову выше миссис Лонгбридж.

За те полтора года, что Маги демонстрировала ей одежду, Лалли успела ею заинтересоваться. Миссис Люнель определенно оказалась совсем не такой, какими обычно бывают манекенщицы, но что за загадку хранила эта француженка-вдова, если она ни в какую не соглашалась ничего о себе рассказывать? Любой человек, на которого Лалли обращала свое благосклонное внимание, всегда выкладывал ей о себе все. Скрытность Маги почти оскорбляла миссис Лонгбридж.

Однажды весной 1931 года она удивила Маги, пригласив ее в свой дом на вечеринку.

— Прошу вас, Маги, скажите, что вы придете! После ужина мы устраиваем игру «мусорщик идет на охоту», и победившая команда получит невероятный приз. Будет очень весело!

Маги замялась. Манекенщицы никогда не общались с клиентками вне Дома моды. Их разделяла социальная пропасть, которую признавали обе стороны.

— Не будьте такой консервативной! Я знаю, о чем вы думаете. Это слишком глупо, чтобы даже говорить об этом. Сейчас многие женщины работают. Это не значит, что вам запрещено веселиться.

— Я с удовольствием приду, — серьезно ответила Маги.

Она решила, что просто обязана дать себе поблажку. Последние полтора года были временем суровой дисциплины и тяжелого труда. Больше десяти часов в день она демонстрировала наряды для клиенток Альберто Бьянки, и ей очень редко удавалось отдохнуть дольше десяти минут.

Но именно работа позволяла ей не думать о прошлом и засыпать, едва голова коснется подушки. Лишь изредка сны о Перри будили ее среди ночи, и она тихо плакала. Сны о Мистрале приходили чаще, заставляя ее скрежетать зубами от ярости. Почему ей до сих пор снится мужчина, которого она ненавидит? Маги в гневе задавала себе этот вопрос, пытаясь не думать об оргазме, разбудившем ее. После таких снов она с радостью мчалась на работу, потому что там у нее не оставалось времени для размышлений.

Теперь Маги стала ведущей манекенщицей в Доме моды Бьянки, и остальные девушки смотрели на нее снизу вверх. Даже Патрисии Фолкленд пришлось признать, пусть и про себя, что никто не мог так показать и продать платье, как эта рыжеволосая француженка. В редкие свободные моменты, когда манекенщицы собирались в комнате для переодеваний, девушки часто спрашивали у Маги совета, и она мгновенно одобряла или отвергала все, начиная от новой прически до оттенка чулок. Как-то так выходило, что именно Маги всегда успокаивала или мирила других манекенщиц, выслушивала отчеты о романах и предлагала какие-то решения, продиктованные либо собственным горьким опытом, либо воспоминаниями о том, что ей внушала Пола. Она даже отчитывала тех, кто прибавлял в весе, подсказывала, как лучше подкрасить глаза или губы.

Показы мод в благотворительных целях устраивались в Нью-Йорке очень часто, и Дом моды Бьянки всегда приглашали принять в них участие. И вскоре Маги стали просить о помощи организаторы подобных показов. Она отлично справлялась с манекенщицами, в роли которых в таких случаях выступали нервничавшие с непривычки, неловкие светские дамы, ни разу не ступавшие на подиум.

Благодаря этой дополнительной нагрузке заработок Маги поднялся до пятидесяти долларов в неделю. Правда, ей пришлось взять немного из отложенной заветной суммы, когда она обставляла небольшую квартирку на Шестьдесят третьей улице, которую сняла для своей маленькой семьи.

И все же заработка Маги едва хватало на то, чтобы прокормить Тедди и няню Баттерфилд. Ее собственные расходы свелись к минимуму. Парижские наряды пока оставались модными, так как это были авангардные модели от самых известных кутюрье, и американцам они казались совсем свежими… Да это и не имело большого значения, говорила себе Маги, потому что ей не представлялось случая по-настоящему одеться для выхода.

Когда Маги только начала работать у Бьянки, другие манекенщицы часто приглашали ее в кабачки, где спиртные напитки продавали из-под полы, или в ночные клубы, где всегда оказывалось достаточно молодых мужчин, желающих с ней познакомиться. Но, побывав там несколько раз, Маги стала отказываться от подобных приглашений, и вскоре их поток иссяк. В письмах к Поле она даже не намекнула, что предпочла одиночество. Ее дорогая наставница наверняка не одобрила бы подобный выбор. Но как только рабочий день заканчивался, Маги бежала домой, чтобы поужинать вместе с Тедди и дать отдых усталым ногам.

И теперь, собираясь на вечеринку к Лалли Лонгбридж, Маги понимала: ей просто необходимо повеселиться как следует. Джаз потерял былую популярность, его убила депрессия, но Маги так хотелось снова услышать звук саксофона, томный перезвон гитары. Напевая мелодию, модную лет шесть назад, Маги одевалась и думала о том, что майским вечером даже Нью-Йорк, безжалостный, суровый город из бетона и стекла, может стать волшебным и полным обещаний.


Список гостей был готов, приглашения отпечатаны, но Лалли понадобилось не меньше часа, чтобы составить команды для салонной игры «мусорщик идет на охоту». Не имело никакого смысла объединять похожих людей и тех, кто уже давно знал друг друга. Эта игра становилась смешной только в том случае, если от души веселились сами члены команд.

Лалли решила, что Маги Люнель настолько умна, что ее необходимо включить в одну команду вместе с Гаей Барнс, в чьей очаровательной белокурой головке не нашлось бы ни одной здравой мысли. Гая была самой известной моделью до того, как вышла замуж за Генри Оливера Барнса, который был старше жены на тридцать пять лет. Лалли, всегда проявлявшая интерес к другим людям, поняла, что Гая завоевала светское общество Нью-Йорка благодаря двум особенностям своего характера. Во-первых, очаровательная блондинка выглядела необыкновенно декоративной, а во-вторых, она никогда не понимала рискованных шуточек, которые отпускали в ее адрес мужчины. Справедливости ради стоит заметить, что на эти шуточки их провоцировала сама Гая.

И каких мужчин добавить к таким женщинам? Лалли задумалась и прикусила кончик пальца. Может быть, Джерри Холта? Его колонку в «Уорлд» читал весь город, он человек умный, хотя и с сомнительной репутацией. Что ж, так ему и надо. И к этой троице стоит присоединить Джейсона Дарси, которого все звали исключительно по фамилии.

Можно себе представить, насколько оскорбленным будет выглядеть этот известный вундеркинд издательского бизнеса двадцати девяти лет от роду, когда узнает, что ему предстоит играть вместе с бывшей моделью, манекенщицей из Дома моды и журналистом-гомосексуалистом. Такая команда наверняка доставит самой Лалли массу приятных минут. На каждой вечеринке она создавала по меньшей мере одну группу из таких совершенно не подходящих друг другу людей, и это была только ее игра, и наслаждалась ею только она, Лалли Лонгбридж, хозяйка дома.


Несколько часов спустя, после ужина, десять команд собрались в украшенной белоснежными тюльпанами гостиной Лалли, где царили модные металл и стекло, создававшие атмосферу стерильности. Все ворчали и стонали, читая списки, которые она им раздала.


Одна дебютантка этого сезона, и только красавица.

Одна туфля мисс Этель Берримор.

Одна собака, непременно белая.

Одна программка, подписанная непременно Аделью и Фредом Астером.

Одна скатерть из ресторана «Колони».

Один английский дворецкий, и никаких подделок.

Один только что изданный экземпляр романа Хемингуэя «Прощай, оружие».

Одна желтая перчатка.

Одна каска нью-йоркского полицейского.

Одна куртка официанта из кабачка «У Джека и Чарли».

— Это просто жестоко! — воскликнула Гая Барнс. — Мы никогда не выиграем.

— А сколько у нас времени? — спросила Маги.

— Два часа, — объяснил Джерри Холт. Побеждает та команда, которая принесет больше всего вещей из списка до истечения указанного времени.

— Меня только что осенило! — объявила Гая Барнс. — Ведь в правилах не сказано, что мы не можем разделиться. Зачем нам всем вчетвером идти за одной и той же вещью? Мы с Джерри можем начать искать первые пять вещей, а вы двое попробуйте найти остальные. Как вам мое предложение?

— Я знаю только, что желтая перчатка непременно у меня найдется, — сказала Маги. Ее удивляло то, что эта молодая женщина затеяла такую возню, чтобы остаться наедине с гомосексуалистом.

— Решайте как хотите, — согласился Дарси, — но пора действовать. Мы и так уже потеряли пять минут.


Когда они вышли на Парк-авеню, Дарси помог Маги сесть в длинный лимузин.

— Восточная Пятьдесят вторая улица, дом двадцать два, — приказал он шоферу. — Я подозревал, что Лалли устроит еще одну игру «мусорщик идет на охоту», поэтому я попросил шофера подождать, — объяснил он Маги.

Огромный темно-синий «Паккард», который подошел бы и самому Моргану, был только одним из признаков, которыми Джейсон Дарси отличался от своих ровесников. Единственный сын владельца страховой компании, он стал лучшим среди однокурсников в Гарварде, который он окончил в восемнадцать лет. Позже он одолжил деньги у своего отца, чтобы открыть три новых журнала, каждый из которых быстро завоевал популярность и принес огромную прибыль.

Деньги вернулись к Дарси с процентами, и он жил на широкую ногу, словно паша. Он успел покрутить романы с большинством хорошеньких женщин Нью-Йорка, не разделяя сословий и отличаясь одной оригинальной чертой: со светскими дамами он обращался как с хористками, а с хористками как со светскими дамами. И как ни странно, это всех устраивало. Ни одной из его «пассий» не удалось выйти за него замуж, и растущее племя брошенных им любовниц утешалось громогласными заявлениями, будто Дарси женат на своей работе.

Джейсон Дарси был по-настоящему влиятельным человеком, который рисковал превратиться в человека с большим самомнением. К несчастью для него, ему никогда не хотелось того, чего он не мог бы получить. Теперь он решил добиться расположения Маги, а значит, Гая Барнс, какой бы пустоголовой она ни была, выбрала как нельзя более удачный момент, чтобы разделиться на пары. Впрочем, если бы такой случай не представился, Дарси предпринял бы более конкретные шаги.

На Маги, откинувшуюся на мягкие удобные серо-голубые подушки, нахлынули воспоминания о Перри и его роскошном автомобиле. Она уже начала забывать, насколько уютно она всегда себя там чувствовала. Для нее ни один запах не был более чувственным, чем аромат внутри лимузина.

Она посмотрела на Дарси с интересом. Несмотря на его молодость, у него было худое продолговатое лицо ученого или философа. Взгляд серьезных серых глаз говорил, что его ничем не удивишь. Двигался он изящно и неторопливо, не позволяя себе лишних или суетливых движений. Он был готов обдать кого угодно презрением. Большой рот выглядел жестким. Темные волосы Дарси гладко причесывал, и он оказался выше Маги по крайней мере на несколько дюймов. «Этот человек похож на клинок», — решила она и выбросила его из головы. Автомобиль возбуждал ее больше, чем любой мужчина на свете.

Маги расстроилась, поскольку поездка закончилась слишком быстро. Они вошли в кабачок «У Джека и Чарли», заведение, больше всего похожее на клуб и самое дорогое в Нью-Йорке из тех, где нелегально продавали спиртное.

Их очень быстро усадили за столик, Дарси заказал шампанское и о чем-то шепотом договорился с официантом. Маги не терпелось вернуться в лимузин, и она не могла дождаться, пока принесут их заказ.

— Разве это не пустая трата денег? — спросила она. — Мы не сможем выпить всю бутылку. Вы только взгляните на этот список — английский дворецкий, шлем полицейского… Сколько у нас осталось времени? — В ней рос дух соперничества. Момент казался ей совершенно неподходящим для того, чтобы сидеть и лениво потягивать запретное шампанское, пусть и настоящее, французское.

Дарси остановил на ней снисходительный и достаточно высокомерный взгляд.

— Я договорился с официантом, и он одолжит нам свою куртку. Я позвоню домой, и мой дворецкий Кларксон будет ждать нас на тротуаре возле дома Лалли с моим экземпляром романа Хемингуэя. Кларксон когда-то работал у герцога Сазерленда, а за желтой перчаткой мы можем заехать к вам на обратном пути.

— Вы так представляете себе соревнование? — Маги нахмурилась. Этот человек лишил ее возможности повеселиться, предусмотрев все заранее.

— Я бы назвал это врожденной мудростью. Мы же не давали клятву на крови, что обязательно выиграем. Это всего лишь игра. И к тому же разве вам еще не наскучили все эти «мусорщики», вышедшие на охоту?

— Разумеется, нет! Я никогда в нее прежде не играла. Кто дал вам право превращать этот вечер в посиделки для двоих за бокалом вина? — резко бросила Маги. Как она их ненавидела, этих мужчин, думающих, что имеют право командовать женщинами.

Дарси не ответил. Он допил свое шампанское, внимательно глядя в ее сердитые зеленые глаза. Он чувствовал, что его тянет к ней, ощущал глубоко скрытую в ней страстность, которой она легко управляла. Дарси ничего не знал об этой женщине, но она не могла оставаться незнакомкой вечно.

— Где Лалли вас откопала? — поинтересовался Дарси. — И почему мы раньше не встречались?

— Я работаю у Альберто Бьянки, — коротко ответила Маги.

— И что вы там делаете? — Итак, перед ним еще одна из скучающих дамочек, нашедших себе «занятие», чтобы продемонстрировать окружающим, что их не сломила депрессия.

— Я демонстрирую одежду, которую покупают другие женщины.

— Я вам не верю.

— Но это правда.

— Вы хотите сказать, что на самом деле пострадали от краха на бирже и теперь зарабатываете себе на жизнь?

— Именно так. Я получаю пятьдесят долларов в неделю. Как выяснилось, у меня неплохо получается.

— Расскажите мне все, — попросил он, уверенный, что его спутница жаждет именно этого. А какая бы женщина не захотела?

— Вы чертовски грубы, вы об этом знаете? Почему я должна вообще вам что-то рассказывать? Я не запомнила даже вашего имени, если говорить откровенно. Вы помешали мне получить удовольствие от игры, вы ведете себя совершенно бесцеремонно. И более того, вы даже не спросили, люблю ли я шампанское, прежде чем заказать его.

— Вы совершенно правы. — Дарси даже опешил от ее слов. — Приношу свои извинения. Вы хотите выпить что-нибудь другое?

— Этого более чем достаточно, благодарю, — сухо ответила Маги. Она оглянулась, не обращая больше на него внимания.

— Миссис Люнель, меня зовут Джейсон Дарси, мне двадцать девять лет, я родился в Хартфорде, штат Коннектикут, в весьма респектабельной семье. Я не сидел в тюрьме, я не жульничаю в покере, люблю животных, моя мать очень высокого мнения обо мне, и обычно я веду себя лучше, чем вы думаете.

— И вы рассказали мне все? — Маги соблаговолила слегка улыбнуться.

— Я издатель. Мне принадлежат журналы «Мода», «Журнал для женщин», «Городская и сельская жизнь».

— Надо же, три журнала у одного мужчины. И чем же занимается издатель? Кроме того, что ведет себя как следователь, разговаривая с незнакомыми женщинами?

— Я самый главный.

— Какое туманное объяснение. Кто вам подчиняется и почему? Будьте красноречивее, прошу вас.

Дарси посмотрел на нее, уловив издевку в ее словах.

— Неужели я не произвел на вас впечатления?

— А должны были? Я понятия не имею о том, чем конкретно занимается издатель.

— Я придумал эти журналы, я решил, как они должны выглядеть, я нашел нишу на рынке и своих читателей, я установил стандарты, форматы. Все, кто занимается собственно изданием журналов, отчитываются передо мной и докладывают мне о состоянии дел.

— Это издательская империя? — спросила Маги. — Как у мистера Херста, например?

— У меня скорее издательское королевство, а не империя, — сбавил обороты Дарси.

— Вы так скромны, мистер Дарси.

— Но вас совершенно не радует, что вы пьете шампанское с влиятельным человеком?

— Я слишком стара и умна, чтобы радоваться таким пустякам, мистер Дарси.

— Просто Дарси, прошу вас.

— Хорошо, Дарси. То, что я видела в этом мире, оставило меня пресыщенной, утомленной, испорченной и, что хуже всего, голодной.

— Сразу после ужина?

— Ужин всегда оставляет меня голодной.

— Здесь готовят отличное куриное рагу. Не хотите попробовать?

— Это совершенно варварское блюдо. — Маги давно не чувствовала себя такой свободной, такой пьяняще веселой с тех пор, как приехала в Штаты. И как же приятно выставлять мужчину дураком! Мужчины только на это и годятся! Пола так говорила, и она оказалась права.

А Джейсон Дарси не мог оторвать взгляд от Маги, от ее удивительных золотисто-зеленых глаз, оранжевых волос, точеного лица. Она раскраснелась, как ребенок, выбежавший на мороз. Кто же такая, черт побери, эта Маги Люнель? Не хористка и не светская женщина. И к тому же он знал всех красавиц в городе.

— Я понял наконец! Вы новая девушка Пауэрса.

— И что это должно значить? — удивилась Маги. Последнее время она часто слышала это словосочетание, но у нее никогда не находилось ни времени, ни желания выяснить, что значит это выражение.

— Просто фотомодель, работающая в агентстве Джона Роберта Пауэрса. Прошу вас, не делайте вид, что вы этого не знаете.

— Поверьте мне, я далека от этого мира. Я всего лишь демонстрирую копии парижских моделей и помогаю вести светские показы мод. Дом моделей Бьянки никогда не пользуется услугами девушек Пауэрса.

— Агентство все время расширяется. Сам Пауэрс в этом бизнесе чуть больше двух лет, но с тех пор все журналы используют фотографии вместо рисунков.

— И сколько зарабатывают девушки Пауэрса?

— Насколько я помню, они начинали с пяти долларов за час, но теперь самые востребованные получают по пятнадцать.

— Пятнадцать долларов в час! Это же целое состояние! — Маги была потрясена.

— Чертовски верно замечено, тем более, что девушки работают все больше и больше, несмотря на депрессию. В наши дни любому товару нужна реклама, иначе можно оказаться на мели, а кто же продаст товар лучше, чем хорошенькая девушка?

— А сам мистер Джон Роберт Пауэрс сколько зарабатывает?

— Десять процентов от заработка модели.

— И сколько моделей на него работают? — продолжала расспрашивать Маги.

— Не могу сказать точно. Мне кажется, около сотни, включая мужчин и детей. Если вы и в самом деле манекенщица, получающая пятьдесят долларов в неделю, вы должны работать на него.

— Благодарю вас, — рассеянно ответила Маги.

Джейсон Дарси по-прежнему был далек от мысли, что Маги на самом деле та, за кого она себя выдает. Его переполняли подозрения.

Маги Люнель вела себя не так, как полагалось. В ее поведении, в ее взгляде, улыбке Дарси не заметил ни намека на желание его заинтересовать, и это показалось ему невероятным. Он отлично знал, что он самый привлекательный мужчина Соединенных Штатов. У него было все. Во-первых, в свои двадцать девять лет он был богат и влиятелен. Во-вторых, он был свободен от обязательств любого рода. И помимо этого, когда Дарси смотрел на себя в зеркало, бывал очень доволен отражением. Молод, хорош собой, богат — чего еще надо. Да, разумеется, всего лишь счастливое сочетание генов, но важен результат.

Так почему же эта непостижимая женщина сидит с ним, пьет его шампанское и расспрашивает его о девушках Пауэрса, словно он для нее всего лишь источник информации и только?

Возможно, Маги Люнель влюблена? Только это объяснение могло бы удовлетворить Дарси. Но ведь она пришла на вечер одна. Ему отчаянно захотелось разузнать о Маги больше.

— Так где же знаменитое рагу? — неожиданно спросила она. — И почему мой бокал пуст? Может быть, мы потанцуем? — Маги говорила как-то равнодушно, как будто ее не очень интересовал ответ. Дарси отметил это про себя с изумлением, но обрадовался тому, что его спутница выказала хоть какие-то пожелания.

— А как насчет игры, которую затеяла Лалли?

— Но это, по-вашему, скучная и смешная американская игра, не так ли?

— Куда бы вы хотели пойти? На крышу отеля «Сент-Режис», в «Эмбасси» или «Коттон-клаб» в Гарлеме?

— В «Жокей», — задумчиво произнесла Маги.

— «Жокей»? — изумленно переспросил Дарси.

— Я так сказала? Неважно, его закрыли много лет назад. Давайте отправимся в Гарлем.


С тех пор, как пять лет назад Жюльен Мистраль поселился в Фелисе, после совершенно невероятной женитьбы на Кейт Браунинг, Авигдор трижды устраивал выставки его картин в Париже, и все полотна оказывались проданными. Каждая персональная выставка была успешнее предыдущей.

Весной 1931 года пришло время показать картины Мистраля в Нью-Йорке. Хотя показывать было практически нечего. Мистраль писал очень много, но выставлять картины не любил просто патологически. Он вовсю пользовался правом художника написать на обороте холста: «Не для продажи» — или даже вовсе запретить выставлять картины, хотя с Авигдором его связывал контракт.

Каждый год, за четыре месяца до предполагаемой выставки, Авигдор отправлялся в Прованс и проводил изнурительную неделю в «Турелло» в спорах с Мистралем по поводу его новых картин. В 1928 году Мистраль остался недоволен всеми своими работами, и осенняя выставка не состоялась, о чем Авигдор всегда вспоминал с тоской. Мистраль сжег не удовлетворявшие его картины в огромном костре под Новый год, бросая полотна в огонь подобно дьяволу с картины Иеронима Босха. Он бессердечно, с ухмылкой пригласил Авигдора посмотреть, как холсты с картинами на сотни тысяч франков дымом уносятся в небо.

— Я это делаю нарочно, Авигдор. Ведь если я завтра умру, то вы сразу же продадите те картины, которыми я сам не был доволен.

Мистраль по-прежнему подозревал всех и вся, как и крестьяне, среди которых он жил. Художник доверял только Кейт. Он ни минуты в ней не сомневался. Хотя Авигдор знал наверняка, что Кейт не станет следовать запретам мужа.

Для Авигдора наблюдать за ежегодными кострами в «Турелло» было мучительно, но в некоторой степени отрадно: пусть у него не остается на руках ни одной картины после ежегодной выставки, но ни один другой дилер в Париже не может похвастаться, что у него в запасниках имеется хотя бы одно полотно Мистраля. Насколько было известно Авигдору, никто из коллекционеров, купивших картины Мистраля, до сих пор ни одну из них не продал. А свои самые любимые полотна Мистраль держал у себя.

Цены на его работы поднялись намного выше того, что когда-то планировал Авигдор, потому что ажиотажный спрос всегда превышал весьма скромное предложение. Но Авигдор напоминал самому себе, что в мире всего тридцать шесть картин Вермеера, так, может быть, Мистраль знает, что он делает?

В любом случае не следовало бы позволять художникам жениться на богатых женщинах. Это дает им слишком много свободы. Ладно, Мистраль все же согласился выставить в Нью-Йорке свои новые картины и некоторые из старых. Многие американские коллекционеры решили предоставить имеющиеся у них полотна для выставки, так что экспозиция должна получиться внушительной. Критики из американских газет и журналов не оставляли Авигдора в покое. «Вэнити фэар» заказал большую статью о Мистрале, и фотограф приезжал в Прованс делать снимки. Владелец одной из лучших галерей в Нью-Йорке, Марк Нэтен, собирался устроить вернисаж, на который соберется весь артистический и светский Нью-Йорк. Это станет одним из самых значительных событий весны 1931 года в мире искусств. Всем было любопытно увидеть работы этого отшельника из Прованса, равнодушного к обрушившейся на него славе и создаваемой вокруг его имени легенды.


— Перед ужином, пожалуй, стоит заглянуть в галерею Нэтена, — предложил Дарси, разговаривая с Маги по телефону.

— Зачем? — У нее совершенно не было времени, чтобы следить за культурной жизнью города.

— Французский художник, Мистраль, выставляет там свои работы. Ты, должно быть, слышала о нем.

Маги оперлась о каминную полку, чувствуя, как отчаянно рвется из груди сердце. Шок от имени Мистраля, произнесенного так неожиданно, парализовал ее. Автоматически она ответила:

— Да, я его знаю, но у меня нет желания куда-либо идти сегодня вечером.

— Маги, что случилось?

— Я очень устала, мне не хочется никуда выходить, не хочется одеваться… Я, вероятно, простудилась.

— Мне очень жаль, — серьезно произнес Дарси.

— Мне тоже.

За те три недели, что прошли после их первой встречи, Дарси приглашал ее куда-нибудь пойти вечером чаще, чем Маги принимала его приглашения. Дарси не давали покоя ее сдержанность, ее упрямое нежелание ничего о себе рассказывать. Казалось, она уже сообщила ему все, что считала нужным. Маги настаивала на том, чтобы они встречались в ресторанах или кабачках, где продавали запрещенное спиртное. Она ни разу не пригласила его к себе, а когда они прощались у лифта в подъезде ее дома, Маги лишь пожимала ему руку и ни разу не подошла к нему достаточно близко, чтобы он мог коснуться легким поцелуем хотя бы ее щеки.

В его лимузине она всегда садилась подальше от него, складывала руки на коленях. А когда они танцевали, то Маги всегда держалась отстраненно и напряженно, что превращало песни, подобные «Ночь создана для любви», в жестокую насмешку. Была ли она фригидной, боялась чего-то или страдала от какого-нибудь особенного французского невроза? Загадочная женщина.

Дарси думал о ней все время, любопытство сводило его с ума, но Маги не давала ему ключа к разгадке. И что еще хуже, она оставалась недоступной. Всякий раз, когда Дарси говорил с Маги, ему казалось, что она едва сдерживается, чтобы не расхохотаться ему в лицо, но она ни разу не выдала себя. Какая же выдержка у этой женщины!

— Послушай, я позвоню завтра, но ты постарайся не заболеть. Ты сможешь лечь пораньше? — с тревогой спросил он.

— Да, — пустым, бесцветным голосом ответила Маги. — Обещаю тебе.

Джейсон Дарси безутешно бродил по галерее Нэтена.

Наблюдая за толпой, он удивился огромному количеству знакомых лиц. Это было больше похоже на премьеру оперы в Метрополитен, чем на вернисаж.

Но стоило Дарси взглянуть на картины, как он мгновенно утратил интерес к окружающим его людям. Ему показалось, что вихрь неистовой силы вырвал его из привычной обстановки и перенес в другую страну. Каждое полотно было шагом на пути в иной, лучший мир. Рассудок, размышления, логика, время и само пространство таяли, превращаясь в немыслимое великолепие красок, создававших нечто настоящее, живое, дышащее.

«Но что же вдохновило этого художника, что именно он изобразил?» — спрашивал себя Дарси. Столик в кафе и несколько стульев под оранжевым навесом; несколько тополей, млеющих на жаре; корзина с буханкой хлеба, редиской и букетом георгинов; женщина в утреннем саду. Все было таким простым, примитивным, много раз написанным другими художниками.

Но эмоции художника, охватившие его, когда он смотрел на эти предметы, настолько слились с тем, что он изобразил на холсте, что ему удалось стереть грань между своим миром ощущений и тем миром, в котором находился зритель. Какое-то мгновение Дарси видел мир глазами Мистраля, чувствовал, как он.

Пораженный, обрадованный, опьяненный нахлынувшими на него ощущениями, Дарси ходил по залу, и ему чудилось, что он уже не в Нью-Йорке, а где-то в сельской местности, среди просторов, залитых солнцем. Он прошел по длинному залу и оказался в небольшой комнате, но даже не заметил, что там необычно много народа и все говорят без умолку.

Маги! Дарси вздрогнул, волосы встали дыбом у него на затылке, когда он увидел на каждой стене огромные картины, на которых Маги, обнаженная, позволяла всем насладиться великолепием своего тела. Выставленная напоказ, бесстыжая, невероятно счастливая, открытая взгляду любого, более эротичная, щедрая и чувственная, чем любая из женщин, живая или изображенная художником.

Вожделение, ощутимое, голодное, неприкрытое, яростное вожделение насыщало картины, на которых Маги лежала, раскинув ноги на неубранной кровати, свесив одну руку на пол; стояла в ванной, намыливая свое тело; лежала на груде зеленых подушек и смеялась, ее соски были нежными и розовыми, а на волосах внизу живота горело солнце.

Дарси стоял неподвижно, застывший, не в силах отвести глаз от картин, и слушал обрывки фраз, долетавшие до него. В воздухе витало возбуждение, которое всегда предшествует грандиозному скандалу.

— Манекенщица у Бьянки, моя дорогая, эта французская девушка… Любовница Перри Килкаллена… Какая кожа… Я видел их вместе у «Максима»… Вы сказали, Бьянки?.. Вдова, черт побери…. Невероятная грудь… А разве у них не было ребенка?.. Встречала ее у Лалли, да, я уверена… Да-да, ребенок, девочка… Как комитет больницы мог только допустить подобную… Килкаллены наверняка в ужасе… Не будь такой провинциальной… Шокирующее зрелище… Когда было написано, вы сказали? Манекенщица у Бьянки… Бедная Мэри Джейн… Чья любовница, Перри Килкаллена?

Почему, черт побери, он не писал свои картины спермой? Почему ему было просто не трахнуть свои полотна, думал Дарси. Его затрясло от истерического, еле сдерживаемого смеха. Никогда еще жизнь не нападала на него так неожиданно. Эта непорочная лилия, эта сдержанная и таинственная принцесса, как ловко она его провела! Какая женщина! И восхищение Маги наполнило сердце Дарси, пока он рассматривал лица собравшихся в комнате мужчин, чьи глаза пожирали полотна. Он мог бы поспорить, что большая их часть еле сдерживает возбуждение. Сам Дарси, во всяком случае, чувствовал себя жеребцом. О, Маги, дорогая Маги, так, значит, ты «слышала» о Мистрале… Интересно, сколько раз он бросал работу, чтобы трахнуть тебя? И каким образом ему вообще удавалось вспомнить о своих холстах и кистях? У мужика просто талант концентрироваться на работе при любых обстоятельствах. О, Маги, ни одной женщине не удавалось так меня поразить! Я снова чувствую себя пятнадцатилетним девственником. Браво!


К полудню следующего дня Маги осталась без работы. Она ни в чем не винила Альберто Бьянки. Такая манекенщица ему не требовалась. Он ответил десятку возмущенных клиенток и только потом попросил Маги зайти к нему в кабинет. И если никто из них не назвал Маги падшей женщиной, то только потому, что это слово давно вышло из употребления. Разумеется, Маги никто бы теперь не доверил организовать показ мод в целях благотворительности. А что касается ее работы в качестве манекенщицы, то она пошла бы во вред продажам. Люди приходили бы взглянуть на Маги из-за возникшего скандала, но никто бы не стал заказывать те платья, которые она надевала. Наряд, побывавший на ее плечах, сразу бы получил невидимый ярлык: «Непристойно».

Прощаясь с Маги и вручая ей чек с суммой, равной ее двухнедельному заработку, Альберто Бьянки испытывал два чувства. Ему было жаль расставаться с лучшей своей манекенщицей, и он сгорал от желания побыстрее добраться до галереи Нэтена и своими глазами увидеть, как Маги выглядит в чем мать родила. Господь свидетель, он потратил немало времени на пустые догадки.

Дарси попытался поговорить с Маги по телефону, как только вернулся домой из галереи. Но у него ничего не вышло. Няня Баттерфилд сказала, что она уже легла. Дарси звонил еще и еще, но Маги не подходила. Не стала она разговаривать и с Лалли. Маги попросила няню подходить к телефону и всем отвечать, что хозяйка уехала из города и неизвестно когда будет.

Не дозвонившись до Маги, Дарси поехал к ней, но швейцар получил строгое указание никого не пропускать наверх. Дарси посылал ей цветы дважды в день, сопровождая букеты записками с просьбой позвонить ему домой или в офис, но Маги не откликалась на его мольбы. Он простаивал часами на тротуаре возле ее дома, но Маги так и не вышла. Дарси перепробовал все, ему оставалось только переодеться в мальчишку-рассыльного. Он сам удивлялся своему поведению, но отказаться от Маги Дарси не мог.


Через четыре дня после открытия выставки Дарси позвонил Маги ближе к вечеру, предполагая, что она наконец готова выйти из добровольного заточения. Когда зазвонил телефон, Маги нежилась в ванной, няня Баттерфилд готовила ужин для Тедди. Поэтому малышка осмелилась сама снять трубку, что ей категорически запрещали делать.

Тедди уже исполнилось три года. Она привыкла к восхищенным восклицаниям прохожих в парке и знала, что есть правила, которые ей не позволяют нарушать, хотя она такая красавица. Но все эти правила действовали дома. Няня и Маги старались держаться с ней построже, потому что обе были убеждены в том, что девочку очень легко избаловать. Звонящий телефон давно стал для Тедди объектом поклонения. Она схватила трубку с чувством вины и восхищения и негромко произнесла:

— Алло?

— Кто говорит? — спросил Дарси, полагая, что ошибся номером.

— Тедди Люнель. А вы кто?

— Друг твоей матери. Привет, Тедди.

— Привет, привет, привет, — она захихикала. — А у меня новые красные туфельки.

— Тедди, твоя мама дома?

— Да. Вы не хотите поговорить со мной? Как вас зовут?

— Дарси.

— Привет, Дарси, привет, Дарси. Сколько вам лет?

— Тедди, мне… Нет, неважно. Так твоя мама дома или нет?

— Она в ванной… Ой, нет, вот она. Мамочка, тебя к телефону.

Девочка торопливо протянула трубку Маги. Та быстро оглянулась в поисках няни Баттерфилд, потом взяла трубку, собираясь повесить ее, но потом передумала и коротко ответила:

— Да?

— Маги, слава богу, я думал, что ты так и будешь прятаться.

— Я не прячусь! — В ее голосе послышался гнев.

— Значит, у тебя зимняя спячка. Твоя дочка просто очарование, она куда милее тебя. Может быть, поужинаем сегодня вместе?

— Ни в коем случае. Я не выхожу из дома.

— Но все в Нью-Йорке говорят только о тебе.

— Дарси, раньше ты не был таким злым.

— Я говорю правду. Галерея просто ломится от желающих взглянуть на тебя. Тебя считают первой красавицей десятилетия.

— Это скандальный успех. Неужели ты думаешь, что я этого хочу?

— Но это Нью-Йорк, Маги. И любой успех — это успех. Всем наплевать, чем он вызван, если люди говорят о тебе, — сказал Дарси, пытаясь успокоить Маги единственным известным ему способом.

— Если бы это было так, то я не потеряла бы работу, — устало отозвалась Маги. Неужели он не понимает, насколько она унижена?

— Это совсем другое. Альберто Бьянки приходится считаться с клиентами. Они мнят себя очень важными птицами, но по-настоящему они что-то значат только в своем маленьком мирке.

— Неважно, Дарси, именно в этом мирке я и зарабатывала на жизнь.

— Маги, ты помнишь, как я принял тебя за одну из девушек Пауэрса? Почему бы тебе не встретиться с ним?

— Нет, — резко отказалась Маги. — Я никогда больше не стану никому позировать. Мне было семнадцать, когда я стала натурщицей для художников. Сейчас мне двадцать три, и с меня хватит! Хотя… наверное, я сейчас скажу глупость… — Маги замолчала, у нее не было желания продолжать.

— Скажи мне, Маги, не молчи.

— Дурацкая идея. Нет, может быть, она не совсем дурацкая… Ты помнишь, как говорил мне, что на Пауэрса работают около сотни моделей и он получает десять процентов от их заработка?

— Разумеется, помню. А в чем дело?

— Так получилось, что я всегда учила манекенщиц, что делать и как. У Бьянки все девушки обращались ко мне за советом. Мне кажется, это у меня в крови. Я не представляю, какие требования предъявляют к моделям фотографы, но они не могут слишком отличаться от требований художников к натурщицам. Я подумала, что могла бы… открыть собственное агентство, — закончила Маги, пораженная собственной смелостью.

— Ты хочешь составить конкуренцию самому Пауэрсу? — с сомнением переспросил Дарси.

— А почему нет? Что такое особенное может делать мужчина, чего не смогу я? А вдруг у меня получится лучше? Он всего лишь посредник, а я знала многих посредников. Поверь мне, в их работе нет никакого волшебства. — Помолчав, Маги выпалила, подхлестнутая его сомнениями:

— Дарси, у меня есть небольшой капитал, который я могла бы вложить в дело.

— Маги, ты потрясающая женщина! Хочешь работать с моими журналами?

— Разумеется, хочу! О Дарси, это может получиться, правда?

— Все уже получилось! — Почему он никогда раньше не слышал, как смеется Маги. От ее смеха танцует весь мир. — Маги, давай поужинаем сегодня вместе и отпразднуем твое решение. Шампанское вполне подойдет для крещения нового агентства.

— При одном условии. Ты должен позволить мне заплатить за ужин.

— Почему же?

— Модельное агентство «Люнель» желает угостить шампанским своего первого клиента.

Черт, подумал Дарси, черт меня побери! Он слишком поздно понял, что обожает эту невозможную женщину, которой только что помог начать свое собственное дело.

— Ты права, Маги, — мрачно резюмировал он, — тебе и в самом деле нечему учиться.

14

Девушек Маги, как все называли манекенщиц из агентства «Люнель», сначала было совсем мало, но очень скоро их ряды выросли и явно собирались расти дальше. Единственные соперницы из фирмы Пауэрса никак не могли сравниться с этими утонченными, похожими на бабочек созданиями.

Девушки Маги порхали по жизни в тридцатых годах, словно не было никакой депрессии. В роскошных вечерних туалетах, с орхидеями, приколотыми к корсажу, они кружились в танце на балах в «Сторк-клубе» и «Эль Марокко», их всегда сопровождали не меньше четырех мужчин. Для многих американцев, устремившихся в кинозалы, чтобы посмотреть фильмы из жизни богатых людей, они олицетворяли уход от реальности. Журнал «Вог» откровенно писал, что глупейший фасон новых шляпок «прекратил дискуссии о котировках акций и о приходе к власти мистера Гитлера». Девушки Маги удовлетворяли отчаянную потребность публики в веселье, пусть это веселье и оказывалось призрачным. «Нью-Йорк дейли ньюс» провела опрос среди женщин. На вопрос, кем бы они предпочли быть — кинозвездой, дебютанткой или одной из моделей агентства «Люнель», сорок два процента проголосовали за Маги.

Маги процветала в Нью-Йорке, а Жюльен Мистраль лихорадочно работал в своем поместье недалеко от Фелиса. Это время критики позже назвали «средним периодом» художника, и продлился он двадцать лет. Мистраль больше не писал те предметы или пейзажи, на которых останавливался его взгляд, как это случалось в двадцатые годы. Теперь Мистраль посвящал два-три года одной теме, и результатом сосредоточенной работы, требовавшей множества эскизов, становилась серия картин, как минимум из десяти, как максимум из тридцати пяти полотен.

Мистраль начал с серии «Наклеивать плакаты запрещено». На картинах, вошедших в нее, он изображал стены, заклеенные афишами и объявлениями. Затем последовала серия «Утро пятницы», в которой он изобразил рыночные сценки на площади Апта. Серию «Стелла Артуа» Мистраль назвал в честь своей любимой марки пива и посвятил ее жителям Фелиса, собирающимся вечером в кафе, чтобы поговорить, поиграть в карты и выпить. Серия «Праздник» была посвящена празднествам, проходившим в каждой из деревень на горе Люберон в честь того святого, чье имя носила деревня: сладкая вата, детишки на деревянных лошадках карусели, шествия и фейерверки, дикое веселье и бурлящие деревенские страсти.

Мистраль каждый день работал в своей мастерской сразу после завтрака, выходя оттуда только к ужину. Служанка приносила ему холодное мясо, хлеб и бутылку вина, и художник поглощал это, стоя перед холстом, не замечая, что он ест. Кейт, пользуясь тем, что мужа не интересовало ничего, кроме работы, полностью контролировала его деловые отношения. Она следила за выполнением контрактов, вела переписку с галереями и управляла фермой.

Один раз в год, во время сбора урожая, Мистраль бросал свою мастерскую и работал в поле вместе с наемными работниками, но все остальное время он пребывал в собственном мире. Газет он не читал. Политические перемены в Европе его заботили не больше, чем украшения из петушиных перьев на модных вечерних платьях. Что же касается игры в шары в Фелисе, то Мистраль регулярно принимал участие в турнирах. Но вот о поджоге Рейхстага он даже не узнал. Если Мистраль обнаруживал, что у него закончился последний тюбик с какой-нибудь краской, он выходил из себя, а когда услышал от фермеров в кафе о катастрофе дирижабля «Гинденбург», он не пробормотал ни одного слова сочувствия. Его не интересовало вторжение итальянцев в Эфиопию и оставляли равнодушным последние новинки кинематографа.

Мистраль пребывал в самом расцвете творческих сил, и его эгоцентризм лишь усугубило сознание, что никогда еще он не писал так хорошо. Что из происходящего в мире могло иметь значение, когда он просыпался каждое утро, чувствуя потребность немедленно встать к мольберту? Ни человеческие судьбы, ни исторические события не могли повлиять на него, пока он горел желанием работать.


Но Кейт Мистраль всегда находилась в курсе событий, происходивших за пределами Фелиса. Она несколько раз в год ездила в Париж, чтобы поддерживать связь с миром искусства и покупать новые наряды. Хотя Кейт жила в деревне, она все равно хорошо одевалась. Она тесно сотрудничала с Авигдором, представляла мужа на вернисажах, на которых сам художник отказывался появляться. Иногда Кейт покидала его на целый месяц, отправляясь в Нью-Йорк, чтобы встретиться с родственниками. Но Мистраль едва ли замечал ее отсутствие.

После краха на бирже в 1929 году Кейт больше не была богатой. Ей еще крупно повезло, что она истратила значительную сумму на покупку фермы «Турелло». Это оказалось очень хорошим вложением денег. Ее муж, которому она преподнесла ферму как свое приданое, даже не подозревал, что они вновь богатеют день ото дня. Поля вокруг дома были засажены плодовыми деревьями и овощами, собранный урожай отправлялся в Апт для продажи. У них были великолепные свиньи, куры, утки, несколько лошадей, новейшая сельскохозяйственная техника и сноровистые работники. Как только рядом появлялся свободный участок, выставленный на продажу, Кейт сразу же его покупала. Одна только ферма давала достаточно дохода для вполне комфортного существования, с удовлетворением думала Кейт, когда снова и снова подсчитывала все возрастающие суммы от продажи картин, которые она хранила в банке в Авиньоне. Счет в банке был, разумеется, открыт на имя Мистраля.

Финансовые способности Кейт во многих смыслах компенсировали отсутствие душевной близости между супругами. Мистраль редко говорил с ней о своей работе и ни разу не попросил жену позировать. Мистраль почти никогда не приглашал ее в свою мастерскую. И все же Кейт прославилась как гостеприимная хозяйка. Дом она обустроила с максимальным комфортом, и знакомые Кейт и Мистраля проводили в «Турелло» выходные.

Когда игроки в шары собирались на площадке у кафе, Мистраль почти ежедневно присоединялся к ним после того, как заканчивал работать. Домой он возвращался поздно. Зимой, когда для игры становилось слишком холодно, он работал целый день и рано ложился спать, буквально падая в постель, как изнуренный фермер. Но все же Кейт принадлежало его тело, всегда ненасытное, изголодавшееся. Мистраль удовлетворял себя, но Кейт этого хватало, чтобы достичь оргазма, потому что она существовала в постоянном возбуждении, вызванном близостью мужа. Стоило ему только прошептать: «Терпение, Кейт, терпение», и она была готова принять его.

Сидя в одиночестве в гостиной, когда Жюльен уходил спать, Кейт понимала, что Мистраль был для нее наркотиком. Но она ни о чем не жалела, не вспоминала с грустью о светской жизни, от которой отказалась ради него. Кейт знала: то немногое, что остается у Жюльена Мистраля, помимо его творчества, безраздельно принадлежит ей. Она улыбалась в темноте, защищенная толстыми стенами «Турелло», а за окном летели осенние листья, и тяжелая красная луна низко висела над замерзшими пустыми полями и голыми виноградниками.


Кейт не интересовалась гражданской войной в Испании, считая ее сугубо внутренним делом этой страны. Так она пыталась сохранить душевное равновесие, потому что в отличие от Жюльена читала газеты. В сентябре 1938 года было подписано соглашение в Мюнхене, и миллионы французов, англичан и немцев вздохнули с облегчением, уверенные, что войны не будет.

Летом 1939 года Кейт, не видевшая свою семью два года, отправилась в Нью-Йорк. Город предавался безудержному веселью в связи с открывшейся ярмаркой «Мир будущего».

За два месяца до этого Гитлер оккупировал Чехословакию, но каждый день по другую сторону океана двадцать восемь тысяч человек, для которых это событие не имело большого значения, выстаивали в очереди, чтобы взглянуть на весьма убедительный мир 1960 года, предложенный им компанией «Дженерал моторс». С точки зрения организаторов, должна была наступить такая эра, когда автомобили на дизельном топливе будут стоить не больше двухсот долларов и понесутся по безопасным хайвеям; изобретут лекарство от рака; федеральные законы будут защищать каждый лес, каждое озеро и каждую долину; каждый человек будет уходить в отпуск на два месяца в году, а у женщин и в семьдесят пять лет будет великолепная кожа.


— Кейт, ты должна немедленно вернуться домой, — заявил Максимилиан Вудсон Браунинг, любимый дядюшка Кейт, который до выхода на пенсию сделал карьеру как профессиональный дипломат. — В Европе оставаться опасно.

— Дядя Макс, откуда такой пессимизм? А как же Мюнхенский договор? Ведь Гитлер получил то, чего хотел. Он же не может повести себя как идиот и начать воевать с Францией. У нас есть линия Мажино, а солдаты Гитлера — это всего лишь плохо одетый и плохо вооруженный сброд. Это всем известно. У Германии нет оружия, даже форму шьют не из натуральной шерсти.

— Это все пропаганда, моя дорогая. Не верь тому, — что слышишь.

— Какая глупость! Зачем французским газетам и радио заниматься пропагандой? Разве они не свободны?

— Кейт, ситуация очень тревожная. Я считаю — и многие разделяют мою точку зрения, — что Гитлер обязательно постарается захватить остальные европейские страны. Это всего лишь вопрос времени. Если начнется война, ты можешь оказаться в ловушке.

— Но, дядя Макс, никто не хочет воевать, война никому не нужна. Ты сгущаешь краски.

— Кейт, ты невероятно поглупела!

Услышав такое от человека, которого она всегда любила и которым восхищалась, Кейт призадумалась. В конце концов дядя настолько убедил ее, что она немедленно написала письмо Жюльену, прося его приехать в Штаты.

Получив первое письмо от жены, Мистраль отложил его в сторону не читая. Опять какие-нибудь бабьи глупости. Зачем она только тратилась на марку? Он был очень занят, работая над серией, посвященной оливковым деревьям. В такое время Мистраль всегда старался защитить свои мысли от вмешательства извне. Ничто не должно помешать медленному вызреванию замысла. Второе и третье письма, полученные вскоре, Мистраль прочитал и немедленно ответил — в весьма неприятных выражениях, — что крестьяне в Провансе не верят, что будет война. У Гитлера кишка тонка, чтобы сразиться с французской армией. Или родственники Кейт не знают, что англичане, впервые в истории, наконец сумели что-то сделать хорошо?

Получив письмо мужа, Кейт принялась искать ферму к северу от Дэнбери, где Мистраль был бы счастлив. Она не сомневалась, что в случае ухудшения обстановки Мистраль поймет, что она была права, как это всегда бывало. Зная Жюльена, Кейт понимала, что просто необходимо найти удобную мастерскую, чтобы заставить его переехать. Тогда он последует за ней, пусть и неохотно, сопротивляясь до последнего. Как только мастерская будет готова, Кейт вернется во Францию и увезет Мистраля.


Первого сентября 1939 года немецкие войска вошли в Польшу, а два дня спустя Великобритания и Франция, связанные договором, неохотно объявили войну Германии.

Жюльен Мистраль мог бы, если бы хотел, уехать из страны, как сделали это тысячи французов. Но он только что начал серию картин под общим названием «Оливы». Воздух изменился, стал прозрачным, насыщенно-золотистым, что означало конец лета. Подул его любимый леденящий ветер-мистраль, унося листву с оливковых деревьев, и Жюльен не желал думать ни о чем, кроме своей работы. Он не мог уехать из Фелиса, словно женщина, у которой начались роды.

Всю зиму в своей мастерской Мистраль писал летние оливы, эти странные мифические деревья-гермафродиты со старыми узловатыми мужественными стволами, почти уродливыми, над которыми возносились к небу изящные женственные ветки и листья, серебристо-зеленые, ведущие извечный диалог с солнцем.

Мистраль иногда приходил в кафе, и там было спокойно. После поражения Польши все сошлись во мнении, что должен найтись какой-нибудь способ побыстрее покончить с этой «странной войной». Но пока Мистраль писал свои оливковые деревья, немцы отдохнули, собрались с силами и атаковали Европу. Семнадцатого июня 1940 года старый маршал Петен, ставший премьер-министром Франции, попросил о перемирии, о передышке, о прекращении огня или попросту сдался — оценка его поступка зависела от политических взглядов говорившего. Но в любом случае ловушка захлопнулась.

«Почему именно теперь? — в ярости спрашивал себя Мистраль, кляня собственную неудачливость. — Почему сейчас, когда мне так много надо сделать? Почему сейчас, когда у меня нет ни секунды свободной, когда я пишу лучше, чем раньше? Зачем меня прервали, почему мне помешали? А что будет, если я перестану получать краски из Парижа? Ведь в Авиньоне до сих пор нет приличного магазина! А откуда, черт побери их всех, я буду брать новые холсты?»

Он метался по студии, собирал пустые холсты и мрачно пересчитывал их, понимая, что осталось совсем мало. Из Парижа давно уже не было поставок. Правда, как и все художники, Мистраль всегда запасал краски впрок, но кто может сказать, сколько ему понадобится? А тут еще ферма… После того, как Кейт уехала в Нью-Йорк, дела в хозяйстве шли все хуже и хуже.

Жан Полиссон, тот самый молодой фермер, которого Кейт поставила управлять фермой еще до своей свадьбы с Жюльеном, всегда нанимал работников весной и осенью. Но теперь нанимать оказалось некого. Кто-то отправился воевать, кто-то оказался в немецком плену, кто-то должен был работать на собственной ферме, чтобы заменить ушедших на фронт. Полиссон старался изо всех сил, и купленная Кейт техника помогала ему в этом. Но наконец ему пришлось обратиться к Мистралю — он просто ворвался и помешал ему работать, так определил это сам Мистраль, — чтобы предупредить, что горючее для тракторов на исходе. Новое правительство виши ввело карточки на все.

— Черт побери, Полиссон! Разве это мое дело? — проревел в ответ Мистраль.

— Прошу прощения, месье, но я думал, что должен сказать вам, раз мадам нет дома.

— Полиссон, делайте, что хотите, но больше не смейте входить в мою мастерскую! Вы поняли?

— Но, месье Мистраль…

— Хватит, Полиссон! — рявкнул его хозяин. — Разберитесь сами, для этого вы и наняты!

Жан Полиссон торопливо вышел. Он бормотал себе под нос, что хотя месье Мистраль отлично играет в шары, делает вид, что, живет как все фермеры в округе, и покупает посетителям кафе выпивку, он все равно остается чужаком из Парижа, и с этим ничего не поделаешь.


Через пять дней после перемирия, 17 июня, перед ужином, Марта Полиссон тихонько постучала в дверь мастерской Мистраля. Обычно она просто оставляла поднос с едой у двери, но на этот раз ей необходимо было обсудить с ним ситуацию, и экономка постаралась подавить свой страх.

— Что еще? — рявкнул в ответ Мистраль.

— Месье Мистраль, я должна с вами поговорить.

— Входите, черт бы вас подрал! Какого дьявола вам понадобилось?

— Приехали люди на автомобиле с вещами. Они просят разрешения остаться на ночь. Это месье и мадам Берман и трое их детей. Я попросила их подождать у ворот, пока не поговорю с вами. Они едут к границе, чтобы попытаться попасть в Испанию. Месье Берман говорит, что евреям теперь небезопасно оставаться во Франции.

Мистраль в ярости ударил кулаком по ладони другой руки. Шарль Берман и его жена Антуанетта были его старыми друзьями. Берман — скульптор, и они познакомились еще на Монпарнасе. Он снимал студию рядом со студией Мистраля на бульваре Араго и часто подкармливал Жюльена, когда тот сидел на мели. Но теперь у супругов было трое маленьких детей. Несколько лет назад Кейт пригласила их на выходные, и шумные малыши совершенно вывели Мистраля из себя. Невыносимо! Почему Берман думает, что может вот так запросто свалиться ему на голову со своей жуткой семейкой, и ждет, что Мистраль приютит и накормит весь этот табор? Кто знает, насколько они решат задержаться, если им здесь понравится. Если Берман решил бежать в Испанию, потому что он еврей, так это его проблема. Ведь война кончилась, перемирие установлено.

— Вы сказали им, что я дома? — поинтересовался он, обращаясь к Марте.

— Не совсем так. Я сказала, что должна спросить у вас разрешения, прежде чем пущу их в дом.

— Возвращайтесь к ним и скажите, что не можете меня найти, что я ушел, и вы не знаете, когда я вернусь. Скажите им, что вы не можете оставить их ночевать без моего разрешения. Избавьтесь от них под любым предлогом. Вы ведь не пустили их во двор?

— Нет, ворота закрыты.

— Отлично. Убедитесь в том, что они уехали. Проследите за ними, пока машина не скроется за дубовой рощей.

— Да, месье Мистраль.


Через день после того, как он не пустил Берманов в дом, Мистраль отправился в кафе в Фелис и заказал пастис на всех. Он внимательно прислушивался к разговорам мужчин у стойки, что было ему совершенно несвойственно. Впервые между посетителями кафе возникли серьезные разногласия. Мужчины, многие годы добродушно и с юмором обсуждавшие политические проблемы, разделились на два непримиримых лагеря. Одни считали, что Петен спас Францию, а другие называли его предателем.

Сходились только в одном вопросе. Всех раздражало нашествие людей с севера, которым удалось убежать из оккупированной зоны до закрытия демаркационной линии. Чужаки были повсюду, неподготовленные к побегу, охваченные паникой, мечущиеся в поисках хлеба и бензина. Они осаждали местные власти своими просьбами, налетали как саранча на деревни и фермы. Крестьяне с большим неодобрением относились к этим ордам, которым не сиделось на месте.

Мистраль вернулся домой задумчивый. Он знал слишком многих в Париже. И многие из его друзей были евреями. Из-за Кейт и ее неуемного гостеприимства слишком много парижан знали дорогу к его дому. Следовало ожидать набегов нежеланных посетителей. Берманами дело не ограничится. Об их приезде невозможно узнать заранее, как нельзя предугадать степень их обнищания.

Он немедленно позвал к себе Марту и Жана Полиссонов.

— Полиссон, — обратился он к Жану, — я хочу, чтобы вы возвели ограду на повороте к «Турелло» с основной дороги. Я не хочу, чтобы сюда кто-то приезжал и мешал мне работать. В Провансе полно людей, которые постараются сесть мне на шею, а меня ни в коем случае нельзя беспокоить.

— Да, месье Мистраль.

— Мадам Полиссон, вы не должны прерывать меня, если я работаю. Если кто-то окажется у наших ворот, не беспокойте меня. Говорите, что я уехал, а вы не можете оказать им гостеприимство. Ни при каких обстоятельствах никому не открывайте ворота. Пользуйтесь окошком для почты. Вы меня поняли?

— Да, месье.


В следующие два года многие из друзей Мистраля, в ужасе покинув Париж, подвергая свою жизнь опасности, оказывались у ворот «Турелло». По дороге в Прованс им помогали простые французы и француженки, рисковавшие своими жизнями, укрывая незнакомых им людей. Все беглецы надеялись провести хотя бы одну ночь под крышей, вдалеке от преследователей, безжалостно охотившихся за ними. Большинство отчаявшихся все же добирались до высоких дубовых ворот фермы, но те оказывались на замке. А Марта Полиссон угрюмо отказывалась впустить их.

В основном бежавшие были евреями, и лишь немногие из тех, кому Мистраль отказал в помощи, пережили войну.


В июне 1942 года, идя в похоронной процессии за гробом матери, Адриан Авигдор понял, что теперь он может уехать из Парижа. Он поправил пиджак, чтобы ярко-желтая звезда Давида с черными буквами на ней, складывавшимися в слово «еврей», была хорошо видна. В Париже очень часто задерживали женщин, носивших сумочку так, чтобы скрыть заметную издалека звезду. Накануне арестовали мужчину, у которого звезда оказалась неаккуратно пришита. На прошлой неделе старенькую соседку Авигдора забрали и увезли неизвестно куда, только за то, что она вышла забрать почту в халате, на котором, разумеется, никакой звезды не было. По приказу от 29 мая 1942 года каждый еврей должен носить три звезды. Авигдору пришлось отдать карточки на текстиль за каждую из них.

Когда Авигдор два года назад решил остаться в Париже, он не мог предвидеть ничего подобного. А кто мог? Его мать была так изуродована артритом, что никуда ехать не могла. Они вместе смотрели из-за скрытых жалюзи окон его квартиры на бульваре Сен-Жермен на исход парижан.

Дни и ночи напролет людская толпа текла прочь из города. Французы пускались в дорогу на любом транспорте, бросая его, когда кончался бензин, чтобы продолжать путь пешком. Они несли плачущих детей, укрываясь от жаркого июньского солнца под зонтиками и соломенными шляпами, толкали перед собой детские коляски, наполненные бесполезными, но дорогими сердцу вещами. Фермеры тянули за собой коров, несли в деревянных ящиках домашнюю птицу.

— Уезжай, Адриан, уезжай, — упрашивала сына мадам Авигдор. — Я старуха. Ты не должен оставаться из-за меня. Мадам Бланше из квартиры напротив предложила ухаживать за мной. Уезжай из Парижа, сынок, пока еще есть возможность.

— Мама, не говорите глупости. Вы только взгляните на этих людей. Они не понимают, что делают. Это же стадо. Уверяю вас, у меня нет намерения присоединиться к нему. Разве могу я оставить моих художников, мою галерею?

Авигдор не стал говорить старушке, что не испытывает ни малейшего доверия к мадам Бланше и не хочет оставлять мать одну, когда в городе вот-вот появятся немцы. И он не лгал, ему и в самом деле необходимо было спасти множество картин, оставленных ему теми, кто решил бежать. Он не мог бросить полотна на произвол судьбы. Кто знает, что сделают с ними германские варвары? Гитлер ненавидел современное искусство. В глазах нацистов даже старина Пикассо был дегенератом. Так что Авигдор просто обязан был остаться.

И теперь, два года спустя, он мог только мрачно улыбнуться, вспоминая свою браваду, хотя и сейчас он принял бы точно такое же решение. Авигдор радовался тому, что ему удалось скрасить последние дни матери, и тому, что бедная женщина прожила недолго после приказа всем евреям старше шести лет нашить на одежду звезды Давида.

Но мать Авигдора прожила достаточно долго, чтобы отстоять на изуродованных болезнью ногах многочасовую очередь в префектуре Парижа и зарегистрироваться как еврейка.

Благодарение богу, она уже не узнает, что всем евреям Франции, вне зависимости от того, сколько веков они прожили в этой стране, запретили иметь свое дело или профессию, запретили пользоваться телефоном, покупать марки, посещать рестораны, кафе, библиотеки и кинотеатры, сидеть на лавочке в общественных скверах и парках. «Хорошо еще, — с мрачной иронией подумал Авигдор, — что нам разрешили покупать еду один раз в день с трех до четырех часов дня, когда большинство магазинов закрыты».

Авигдор знал, что Сутин нашел приют в Турени. Друг Авигдора и тоже дилер Канвейлер жил в Лимузене под именем Керсена, Пикассо продолжал работать в Париже, как и сотрудничавшие с немцами Кокто и Вламинк.

Галерею Авигдора конфисковали, и последние несколько месяцев он собирал информацию о том, как выбраться из Парижа. Главный его помощник Пола Деланд умерла несколько месяцев назад от сердечного приступа, и ресторан «Золотое яблоко» закрылся.

Пола с первых же дней стала активной участницей Сопротивления.

— Я тренировалась ради этого всю жизнь, — весело объявила она Авигдору. — Я всегда знала, что есть множество причин не уезжать из Парижа, а теперь я нашла самый лучший предлог. Я сижу здесь и помогаю другим уехать.

После первого приступа паники многие парижане вернулись в город. Те, у кого оставались деньги, не скрываясь, обедали и ужинали в ресторанах черного рынка и не испытывали чувства вины, так как десять процентов от уплаченного по счету шло на благотворительность. Как и большинство французов, Авигдор пользовался услугами черного рынка, чтобы не умереть с голода. Там отоваривались все, у кого были деньги.

Хорошенькие женщины носили новые шляпки. В кафе интеллектуалы продолжали вести жаркие споры. Люди все так же влюблялись, венчались в церкви, женщины рожали детей. Но не было ни одного человека, чья бы жизнь полностью не изменилась.

Авигдор пытался угадать, кому можно доверить свою жизнь, обратиться за фальшивым удостоверением личности и аусвайсом. Достать можно было абсолютно все, от явной фальшивки до подлинных документов, выданных полицией.

Нашлись надежные люди и еще оставались деньги, чтобы заплатить и выбраться из Парижа, ставшего для многих тюрьмой.

Две недели спустя Адриан Авигдор, обладатель удостоверения личности без надписи «еврей», необходимого аусвайса, карточек на продукты и одежду, ехал в битком набитом поезде, следующем на юг. Он сменил приличный городской костюм на синий комбинезон фермера и не спускал глаз с драгоценного для него велосипеда.

Несколько раз немецкие патрули дотошно изучали документы Авигдора, сличая его лицо с фотографией. Открытая, приветливая, честная и глуповатая физиономия с голубыми глазами ни разу не вызвала у них подозрений. Его документы, намеренно «состаренные» и стоившие ему столько же, сколько небольшое имение, оказались безупречными. Авигдор намеревался примкнуть к отрядам Сопротивления, действовавшим в районе Экс-ан-Прованса, но прежде решил заглянуть к Мистралю.

Кто знает, увидятся ли они еще когда-нибудь? Авигдору хотелось убедиться, что с художником ничего не случилось и он в безопасности. А что, если его отправили в Германию на принудительные работы? После капитуляции Франции связь между ними прервалась. Кое-какие новости все же доходили до Авигдора, и поэтому он был крайне встревожен отсутствием известий о Мистрале.


Адриану пришлось проделать на велосипеде долгий путь от вокзала в Авиньоне до Фелиса, и ему это понравилось. Он давно не был за городом, все как-то не хватало времени. Но следовало поспешить, чтобы добраться в «Турелло» до комендантского часа. Авигдор проезжал мимо невозделанных полей и заброшенных виноградников. Правительство Виши распоряжалось на неоккупированной территории ничуть не лучше немцев, с такой же легкостью оно отправляло на работу в Германию всех трудоспособных мужчин. Но так как продукты были тоже необходимы, то на полях трудились женщины, дети и старики.

С трудом переводя дух и с силой нажимая на педали, Авигдор въехал по дороге, ведущей к ферме, на холм, миновал дубовую рощу, пересек луговину и постучал в хорошо знакомые ему крепкие ворота. Ему пришлось долго ждать, пока наконец мадам Полиссон открыла небольшое окошко и недовольно посмотрела на него.

Авигдор улыбнулся:

— Нет-нет, мадам Полиссон, не пугайтесь, я не привидение. Как приятно вас видеть! Я надеюсь, у вас найдется для меня бутылочка доброго вина? Открывайте же ворота! А где месье Мистраль?

— Я не могу вас пустить, месье Авигдор, — ответила она.

— Что-то случилось? — встревожился Адриан.

— Нет, месье. Просто я никого сюда не пускаю.

— То есть как? Я проехал на велосипеде от Авиньона. Вы чем-то напуганы, мадам Полиссон?

— Ничем, месье, я просто выполняю приказ.

— Но я должен увидеть месье Мистраля.

— Его нет дома.

— Но, мадам Полиссон, вы ведь меня знаете! Сколько раз до войны я гостил в этом доме! Я друг, даже более чем друг для месье Мистраля. Впустите же меня! Да что с вами такое?

— Это все в прошлом. Месье Мистраля нет, и я не могу открыть вам ворота.

— Где же он? Его забрали на работу в Германию? А где мадам?

— Как я уже сказала вам, месье, хозяина нет дома. А мадам у себя на родине. Всего наилучшего, месье Авигдор. — Экономка отошла от двери и захлопнула окошко перед его носом.

Авигдор не верил своим глазам и ушам. Ферма выглядела совершенно неприступной, как какой-нибудь средневековый замок. Что за черт! Почему она не впустила его? И куда мог подеваться Мистраль? Интересно, что он сделает с этой мадам Полиссон, когда узнает, что эта мегера не впустила его? Авигдор решил постучать еще раз, но сначала взглянул на небо. Уже начинало смеркаться, и до комендантского часа осталось совсем немного времени. Авигдор решил, что ему стоит поторопиться, если он хочет успеть вернуться в деревушку Бометт, где есть гостиница.

Разъяренный, изрыгающий проклятия, Авигдор оседлал свой велосипед и поехал прочь. Но в дубовой роще он остановился и оглянулся, чтобы бросить последний изумленный взгляд в сторону фермы.

И тут в окне верхнего этажа он увидел голову Мистраля, которого невозможно было спутать с кем-либо еще. Художник стоял и смотрел ему вслед. Благодаря острому зрению Авигдор сумел разглядеть непримиримое, решительное выражение на его лице. Их глаза встретились на какое-то мгновение. Мистраль отпрянул от окна. Авигдор с сильно бьющимся сердцем помчался обратно к воротам и стал ждать, что Мистраль спустится и впустит его в дом. Это все экономка. Мистраль, конечно, ничего не знал.

Медленно текли минуты, сумерки подступали к молчаливой, зловеще замершей ферме. Адриан Авигдор все понял. Он не плакал, когда немецкие солдаты маршировали по Елисейским Полям; он не проронил ни слезинки, когда пришивал желтые звезды на свою одежду; он не оплакивал мать, когда шел за ее гробом, но теперь слезы брызнули из его глаз.


Через пять месяцев, когда Авигдор уже работал на Сопротивление, союзники высадились в Северной Африке, немцы заняли всю территорию Франции. Неоккупированная зона перестала существовать. Крупный немецкий гарнизон расположился в Авиньоне, войска стояли в пяти километрах от Фелиса.

Почти два года Мистраль работал в поле. Даже ему пришлось признать тот факт, что, если он не будет участвовать в выращивании продуктов питания, как это делали все в Провансе, ему грозят принудительные работы. В любом случае, если он хотел есть досыта, то должен был обрабатывать землю. В магазинах Фелиса давно пустовали прилавки. Только фермер имел возможность есть хотя бы прилично. В больших городах люди умирали от голода, а молоко, мясо и масло увозили в Германию.

Мистраль днем трудился на ферме, а по ночам писал, как следует закрыв ставнями окна мастерской, чтобы ни один лучик света не пробивался в темноте. Он пользовался свечами, которые купила Кейт еще до войны. Его дальновидная жена многое запасла, и теперь у него было даже мыло, ценившееся на вес золота. Кейт набивала бельевые шкафы тяжелыми льняными простынями и скатертями, к большому неудовольствию Мистраля. Но теперь эти простыни после специальной обработки служили холстами для его картин. Они превратились в его бесценные сокровища. Когда он начинал работать, то забывал о намерении аккуратно расходовать краски. Очнувшись после многочасового стояния у мольберта, Мистраль с тоской разглядывал полупустые тюбики, бывшие такими полными, тяжеловесными до начала работы. Он чувствовал себя совершенно несчастным.

Прошло несколько недель с тех пор, как немцы заняли Авиньон, и перед домом Мистраля остановился черный «Ситроен». Из машины вышел немецкий офицер в зеленой полевой форме. Его сопровождали два дюжих автоматчика. Побледневшая, испуганная Марта Полиссон пошире распахнула ворота, чтобы водитель мог поставить «Ситроен» во дворе.

— Это дом Жюльена Мистраля? — спросил офицер на приличном французском.

— Да, господин.

— Идите и приведите его сюда.

Все французы боялись немецких военных, даже Жюльен Мистраль, хотя в его доме не нашлось бы радиоприемника, настроенного на волну Лондона, он не принимал участия в Сопротивлении, не сочувствовал ему и ничем не насолил властям Виши.

Офицер с улыбкой назвал себя:

— Капитан Шмитт. — Он протянул руку, и Мистраль пожал ее. Шмитт махнул рукой автоматчикам, и те опустили оружие. — Это большая честь для меня познакомиться с вами, герр Мистраль. Я давно восхищаюсь вашими картинами. Я и сам немного рисую, правда, совсем по-любительски. Но я большой поклонник искусства.

— Благодарю вас, — ответил Мистраль. Этот тип разговаривал точно так же, как десятки других мазил, общения с которыми он в прошлом всегда избегал. Униформа плохо сочеталась с комплиментами.

— До недавнего времени я находился в Париже и бывал у Пикассо в его мастерской. Я надеюсь, что вы позволите мне взглянуть на вашу студию, если это не причинит вам неудобств. Я столько читал о ней.

— Прошу вас, проходите. — Мистраль повел немца в то крыло, где он работал. Шмитт внимательно рассматривал полотна, которые Мистраль расставил вдоль стен. Его замечания оказались лестными, умными и тонкими. Видно было, что Шмитт действительно хорошо знаком с творчеством художника. Он становился все более разговорчивым.

— Я не могу не писать, — болтал Шмитт, — это моя слабость, во Франкфурте у меня своя студия. В Париже последние два года я рисовал каждые выходные. Вы понимаете, что это такое.

— Отлично понимаю.

Капитан отдал приказание солдатам, один из них вышел и очень быстро вернулся с бутылкой коньяка. Оба автоматчика сразу же ушли.

— Я подумал… — Офицер явно смутился, протягивая коньяк Мистралю. — Прошу вас, позвольте мне… Вы окажете мне честь…

Тяжелый взгляд Мистраля остановился на вежливом, образованном, воспитанном и полном энтузиазма немце, первом человеке, увидевшем его работы за последние два с половиной года. Художник жил своим творчеством, дышал им, оно было неотделимо от него.

— Присаживайтесь, — пригласил Мистраль. — Я принесу стаканы. Давайте выпьем.


Капитан Шмитт стал постоянным гостем в доме Мистраля. Он появлялся каждые две-три недели. Во время первого визита он предложил Мистралю достать для него краски, разумеется, Мистраль пришел в восторг.

Когда в тот же год немцы частым гребнем прошлись по Провансу, забрав фермеров для строительства военных баз, взлетных полос и дотов, Шмитт сделал на досье Мистраля особую пометку, навсегда освободившую того от работы на рейх.

Если соседей Мистраля и беспокоила его дружба с немецким офицером, художник об этом не узнал, потому что он больше не бывал в кафе Фелиса. Выпивки там не осталось, хотя возникла совсем новая атмосфера, полная недоверия и взаимных подозрений. Только мальчишки и старики изредка пытались играть в шары, но уже без Мистраля.


Как-то вечером, вернувшись с огорода, Мистраль увидел, что мадам Полиссон чем-то разгневана.

— Они пришли и все забрали. Абсолютно все! Последних кур, турнепс, банки с джемом, продуктовые карточки. Эти бандиты обыскали весь дом. Они даже меня обыскали! О, месье Мистраль, если бы вы только были дома…

— Кто это был? — жестко спросил Мистраль.

— Не знаю. Я никогда их раньше не видела. Какие-то чужаки. Молодые дикари! Они ушли через лес к Лакосту…

— Эти молодчики заходили в мою мастерскую?

— Они побывали везде, открыли все двери.

Мистраль бегом поднялся в студию и вернулся с криком:

— Где мои простыни?

— Они унесли их с собой, прихватили еще пододеяльники и скатерти.

— Все простыни?

— Что я могла сделать, месье Мистраль, как по-вашему? — возмущенно воскликнула экономка. — Говорю же вам, это настоящие бандиты.

Когда на следующий день на ферме появился капитан Шмитт, принесший показать Мистралю свое очередное творение, художник встретил его, убитый горем.

— Что случилось? Какое-то несчастье?

— Меня ограбили, — мрачно сообщил Мистраль.

— Кто? Немецкие солдаты? Если это так, то виновные будут наказаны, не сомневайтесь.

— Нет, я не знаю, кто это был. По словам моей экономки, какие-то молодые негодяи.

— Партизаны?

— Мне известно только, что они не из этих мест. Мадам Полиссон их никогда раньше не видела.

— Что они забрали? — Шмитта встревожило выражение отчаяния на лице Мистраля.

— Много чего, все какую-то ерунду, черт бы их побрал. Но они унесли мои простыни! Как я теперь буду работать? У меня не осталось ни одного холста. Я бы их убил, попадись они мне в руки. Ублюдки! Мерзавцы!

— Куда они направились?

— Не знаю я! Мадам Полиссон говорит, куда-то в сторону Лакоста, по лесной дороге. Но теперь они могут быть где угодно.

— Я посмотрю, нельзя ли достать для вас холсты. Это почти невозможно, но я попытаюсь вам помочь.

Шмитт вернулся через два дня и привез простыни.

— Холстов я не достал, но возвращаю вам ваши простыни, — с торжествующей улыбкой объявил он.

— Как вам это удалось?

— Мы нашли воров там, где вы сказали. Это был целый лагерь. Они обирали местных жителей. Что вы хотите, партизаны!

— Они не были партизанами!

— Были, Жюльен, были. Двадцать человек. Не волнуйтесь, эти свиньи никому больше не причинят вреда.

15

Тедди Люнель с тоской и завистью смотрела на своих одноклассниц. За те семь лет, что она провела в школе «Эльм», небольшом частном учебном заведении рядом с Центральным парком, она так и не стала своей среди них. И Тедди вынуждена была признать, что причина кроется в том, что она на них совсем не похожа.

Во-первых, у нее не было отца и многочисленных родственников. Во-вторых, ее мать, в отличие от матерей ее одноклассниц, работала целый день. В-третьих, Тедди из первого класса перешла сразу в третий и поэтому оказалась на год моложе остальных. И наконец, она была выше всех. Тедди решила, что именно из-за роста ее определили в аутсайдеры. Верховодили в классе несколько девочек, и именно они решали, кто самый популярный в классе. Тедди всегда оказывалась хуже всех.

Ее никогда не приглашали на дни рождения, за исключением тех редких случаев, когда чья-нибудь мама настаивала на том, чтобы дочь позвала весь класс без исключения. Во время перерыва на ленч никто не занимал для нее места в кафетерии. Если девочки собирались стайкой и о чем-то шушукались, никто из них не махал призывно рукой, подзывая Тедди.

Иногда Тедди казалось, что ее «исключили» из разряда своих с первого же школьного дня, и ничто не могло этого изменить. Ей некого было спросить, в чем дело. Ее как будто не замечали, и загадочное коллективное решение не подлежало обжалованию.

Рядом с ней не оказалось никого, кто объяснил бы Тедди, что всему виной ее красота. Ее внешность была настолько совершенной, что девочки не могли с этим примириться. Когда взрослые делали ей комплимент, а лишь немногим удавалось воздержаться от этого, Тедди не принимала их слова близко к сердцу. Ведь им было невдомек, что, несмотря на идеальную правильность черт и непобедимое очарование, никто не любил Тедди.

Кто в тринадцать лет склонен к философским обобщениям? В крови бурлит желание быть такой же, как все, принадлежать к какой-то группе, с кем-то шептаться, кому-то поверять свои секреты и чувствовать себя своей среди себе подобных. Так ведут себя люди в лепрозориях, тюрьмах и на тротуарах Калькутты. Тедди не понимала, что всегда есть те, для кого не находится места в общепринятой иерархии.

Но даже если бы она задумалась об этом и что-то поняла, это никак не исправило бы ее настроения. В тринадцать лет Тедди Люнель была выше своего преподавателя мистера Саймона, а он был мужчиной нормального роста.

Маги не могла даже представить, что ее дочь — пария в своем классе. Тедди не нашла в себе сил рассказать о своих переживаниях матери, которая так любила ее, так гордилась ею. И эта любовь требовала, чтобы Тедди была счастливой в своей исключительности и стала воплощением всего того, что Маги мечтала видеть в ребенке. Тедди с ужасом думала о том, что перестанет радовать мать, если признается, как одиноко и печально ей в школе. Она скрывала свои раны от Маги, словно и в самом деле совершила нечто позорное, заслужив подобное отношение к себе. В очень раннем возрасте Тедди научилась фантазировать, создавая у Маги впечатление, что ее дочь провела чудесный, ничем не омраченный день.


Маги часто задумывалась над тем, что Тедди не хватает нормальной, естественной уверенности в себе. Но, возможно, это и к лучшему, учитывая ее юный возраст, успокаивала себя Маги, чувствуя себя мудрой и осторожной. Совершенная красота дочери казалась ей иногда колдовской. Тедди была существом, созданным из самых романтических контрастов. Ее густые темно-рыжие волосы вились, переливаясь всеми оттенками от каштанового до светло-золотистого. Белоснежная кожа отличалась прозрачностью дорогого фарфора, а вспыхивавший нежно-розовый румянец напоминал о лепестках цветущей яблони. Пухлые губы четкого, красивого рисунка казались накрашенными. Из-под изящно изогнутых бровей смотрели на мир широко расставленные, как у самой Маги, большие глаза, казавшиеся то серыми, то зеленоватыми, то голубыми в зависимости от освещения и настроения девочки. Нос хорошей формы придавал ей несколько высокомерный вид, но, пожалуй, был чуть крупноват для детского личика без косметики. Хотя Маги не сомневалась, что время исправит этот небольшой недостаток. Наметанный глаз Маги видел женщину, которой она станет, а не слишком высокую, слишком заносчивую, слишком не похожую на других девочку, какой она была на самом деле.

Когда агентство «Люнель» только начинало свою работу и Маги руководила им из дома, она радовалась тому, что работающие на нее девушки относятся к Тедди как к младшей сестренке. Ведь у девушки была только мать, и никого больше. Потом Маги заняла офисное помещение в административном здании Карнеги-холла, получила несколько телефонных линий, взяла на работу помощников. С тех пор она расширяла свои владения и штат каждый год. Тогда она просила няню Баттерфилд, а затем сменившую ее мадемуазель Галлиран приводить Тедди после школы Несколько раз в неделю к ней в кабинет, чтобы девочка могла побыть с ней несколько часов.

Когда Тедди подросла и должна была выполнять домашние задания, ей поставили небольшой письменный стол в одном из уголков поспокойнее. Девушки Маги, чье число достигло ста двадцати, заглядывали в «кабинет» Тедди, чтобы обнять ее, поболтать несколько минут, показать новые фотографии, пожаловаться на боль в ногах или попросить яблоко из корзины, всегда стоявшей на ее столе. Они ничем не хуже ватаги родственников, с вызовом думала Маги, отправляясь по субботам за покупками в магазин Сакса, чтобы приобрести для Тедди еще несколько новых кашемировых свитеров, дорогую импортную фланелевую или твидовую юбку.


От «Сан-Ремо», красивого многоэтажного дома на углу Семьдесят четвертой улицы и Западного Центрального парка, где Маги снимала квартиру, было совсем близко до школы «Эльм». Из окон дома были видны башни Пятой авеню, отделенные зеленым массивом Центрального парка. Именно эта отделенность понравилась Маги, когда та выбирала квартиру, хотя она могла позволить себе жить в самой элегантной части города на Восточных Шестидесятых или Семидесятых улицах и послать Тедди в более известную и модную школу. Но в Ист-Сайде девочка могла в любую минуту встретиться с кем-нибудь из Килкалленов, Макдоннеллов, Мюрреев или Бакли. Этот квартал принадлежал богатым католическим семьям, а после скандала с картинами Мистраля Маги старалась держать свою дочь подальше от них. Это легко сделать в большом городе. Достаточно сменить соседей и школу. Особенно легко, если ты никогда не принадлежал к этому кругу.

Тедди путешествовала по «Сан-Ремо», словно это были ее владения. Она знала историю жизни всех чернокожих лифтеров. Привратники обожали ее, и у них всегда находился кусочек мела, чтобы она могла порисовать на тротуаре. Тедди охотно играла в «классики» и благодаря длинным ногам всегда выигрывала. Вне стен школы она оставалась разговорчивой милой непоседой, носящейся то на роликах, то на велосипеде. Зимой она с удовольствием каталась с гор в парке. За ней всегда увязывались дети помладше. Тедди рассказывала им длинные, запутанные истории о тропических джунглях или Амазонке.

Ранней весной, когда шел мелкий дождик и первые золотистые цветы форсайтии оживляли серый парк, Тедди находила пристанище в саду Анны Хэтавей у подножия старой каменной башни и сидела там одна. И тут ее фантазии вырывались из строгих рамок, ее надежды взмывали ввысь, сердце пело, и Тедди мечтала о любви, гадая, — когда же она придет к ней.


В тринадцать лет Тедди, закончила среднюю школу.

Когда девочка прошла через сцену в белом платье, чтобы получить диплом, в зале раздались аплодисменты. Маги пригласила на церемонию Дарси, Лонгбриджей, Гаю и Оливера Барнсов и кое-кого из моделей. Двенадцать девушек в самых модных шляпках, получающих самые высокие гонорары и снявшиеся на обложках многих журналов в 1941 году, аплодировали, свистели и радостно приветствовали дочку Маги, когда та с врожденной грацией, о которой многие из них могли только мечтать, прошла по сцене.

— Господи, До, — обратилась одна из них, только что отметившая свой двадцать четвертый год рождения, к своей соседке, — разве не чудесно снова было бы стать молодой?

— Я все еще молода, дорогая, — уверенно ответила ей До, но ледяной палец сомнения коснулся ее сердца. Ей тоже было двадцать четыре.


В старших классах школы Тедди вдруг стала общаться с такими же непопулярными девочками, как и она сама. Они сплотились в крепкий союз: Салли, вечно обливающаяся потом, настоящий книжный червь в очках с толстыми стеклами; заика Гарриетт в ортопедических ботинках; Мэри-Энн, любимица учителей, всегда сидевшая за первой партой, готовая триумфально поднять руку, если другие задерживались с ответом. Эти три девочки стали лучшими подругами Тедди.

После уроков она перестала ходить в парк или в агентство «Люнель», а готовила домашние задания со своими новыми приятельницами. Вся четверка собиралась у кого-нибудь дома, побыстрее заканчивала с уроками и приступала к живому обсуждению романтических мечтаний. Они не говорили о каких-то конкретных мальчиках или молодых людях, это был смутный образ представителя мужского пола, которому в далеком будущем предстояло появиться в их жизни. Самая горячая дискуссия разворачивалась вокруг первой брачной ночи. Разве можно показаться мужчине в такой ночной рубашке, какую носит мама? Ведь она совершенно прозрачная, через нее все видно! Каждая из девочек проверила содержимое комода своей матери и обнаружила этот невероятный, шокирующий факт. Как выйти из ванной комнаты и прошествовать через спальню, если рубашка просвечивает? Допустим, всегда можно надеть халат, но как его потом снять? А потом еще нужно лечь в постель… Или надо прилечь поверх одеяла? А что дальше? На этом месте все начинали хихикать и отправлялись на кухню за печеньем и колой.

Однажды Тедди попыталась рассказать своим подружкам, что происходит дальше:

— Отец берет пенис в руку и вставляет в вагину матери, сперма изливается…

Ее прервали возмущенные возгласы. Девочки не желали выслушивать такие отвратительные подробности. Они не могли поверить, что мама Тедди — пусть даже она и работает — рассказала дочери такие ужасные вещи. Им всем недавно исполнилось четырнадцать, они еще не пришли в себя после шока от первых месячных, и то, что Маги называла «правдой жизни», казалось им совершенно неромантичным и абсолютно невозможным. Значит, незачем это все и выслушивать.

Интересно, что бы они сказали, если бы узнали о ней всю правду, часто думала Тедди. Ее подруги не хотят слушать, откуда на самом деле берутся дети, а как бы они повели себя, если бы узнали, что она незаконнорожденная?

Тедди уже и не помнила, когда Маги решилась рассказать ей об этом. Между собой они всегда говорили по-французски, а не по-английски. Маги казалось, что на родном языке ей будет легче открыть дочери правду. Тедди была еще совсем крошкой, а когда выросла и поняла, что на самом деле означают слова матери, то была уже достаточно взрослой, чтобы все понять правильно. Как так получилось, что Тедди всегда помнила — никаких расспросов о прошлом матери? Когда она научилась твердо отвечать, что ее отец умер? Бог его знает, но все это стало само собой разумеющимся много лет назад, и Тедди приняла это как должное.

Тедди сама уходила от опасной и запретной темы. Понимание настолько укоренилось в ней, что это табу распространилось и на общение Тедди с подругами. Хотя их дружба предполагала общие секреты, взаимную поддержку, чувство локтя и помощь в сложный период полового созревания.


Маги не стала рассказывать Тедди об отце слишком подробно. Когда она сочла дочь достаточно взрослой, она сообщила, что отец Тедди был ирландским католиком, который умер от сердечного приступа прежде, чем успел жениться на ней. Оформить брак раньше им помешали законы церкви. То, как Маги изложила все это, навсегда отбило у Тедди желание расспрашивать. Мать выглядела такой печальной и напряженной, что девочка никогда бы не решилась ничего спросить.

Тедди боготворила свою мать и все же немного боялась ее. Маги Люнель пугала многих.

Привычка руководить, отвечать за собственное дело изменила характер Маги, придав ему черты, которых не хватало большинству женщин в сороковые годы двадцатого века. К ней трудно было относиться как к матери, но очень легко воспринимать ее как «босса». Именно так обращались к ней девушки из ее агентства, воздерживаясь от этого только в те моменты, когда Маги сердилась. Тогда они шепотом сообщали друг другу, что «Мария-Антуанетта» разбушевалась. В такие дни почти все девушки придумывали предлоги не появляться в агентстве. Те, кто задержался накануне вечером дольше положенного в «Сторк-клубе» или в «Эль Марокко», тщательнее обычного накладывали косметику, И ни одна из моделей не осмеливалась опоздать на съемку.

В тридцать четыре года Маги выглядела как настоящая, признанная красавица и вела себя соответственно. В семнадцать она выглядела взрослее своих лет, а теперь ее сверстницы казались старше. Время лишь подчеркнуло изящество ее черт, не состарив великолепной кожи. В движениях появилась уверенность, в золотисто-зеленых глазах засветились мудрость и опыт.

В офисе Маги всегда появлялась в сшитых на заказ, идеально сидящих черных или серых костюмах, меняя их летом на белые. Ее шею неизменно украшал бирманский жемчуг, подаренный ей Перри к двадцатилетию, а в петлице по-прежнему пылала красная гвоздика. Известный дизайнер создавал для нее шляпы, которые Маги не снимала даже в рабочем кабинете. Так поступали в то время многие дамы из мира моды. Маги находилась в дружеских отношениях со многими из них. Она часто приглашала их на ленч в «Павильон», где для нее всегда был зарезервирован лучший столик.

Вечера она проводила с Дарси, лучшим другом, многолетним любовником, помощником в делах, за которого она не собиралась выходить замуж. Вот этого ее лучшая подруга Лалли Лонгбридж никак не могла понять, хотя Маги приложила все силы — господь тому свидетель, — чтобы объяснить.

Много лет назад Лалли спросила ее:

— Маги Люнель, ты совсем потеряла рассудок? Дарси умирает от желания жениться на тебе. Почему ты не скажешь ему «да», что тебе мешает?

— О Лалли, я не могу зависеть от мужчины. Все изменится, как только мы поженимся. Я отлично себе представляю, как будут разворачиваться события. Я буду появляться в своем офисе все реже и реже, пока совсем не заброшу бизнес. Я превращусь в домашнюю хозяйку, буду всюду сопровождать Дарси, следить за нашими домами, управлять прислугой, устраивать приемы и, вполне возможно, воспитывать детей. Я окажусь в его власти, Лалли, а этого я не хочу. Я не могу зависеть от мужчины, не могу позволить, чтобы он содержал меня. — Маги поставила бокал на стол и еле удержалась от желания встряхнуть Лалли, чтобы та наконец поняла. — А если выяснится, что мы не можем быть счастливы вместе и нам придется разводиться? И с чем я останусь? Нельзя бросить такой бизнес, как мой, а потом вернуться как ни в чем не бывало. Лучше все оставить так, как есть. Дарси знает, что я принадлежу ему и люблю его. В моей жизни нет другого мужчины. Мне его, конечно, жаль, но наши отношения иными быть не могут.

— А я собиралась организовать вашу свадьбу, — с преувеличенным сожалением заявила Лалли, но в глубине души она была встревожена подобными взглядами Маги на брак. Если бы все женщины так трезво рассуждали о разводе еще до свадьбы, род человеческий прекратил бы свое существование.

Маги понимала, что Тедди скоро начнет задумываться о ее отношениях с Дарси. Но если она не могла объяснить все умнице Лалли Лонгбридж, то она не станет даже пытаться говорить на эту тему с девочкой-подростком. Она столь многого не умеет объяснить своей дочери, с привычным чувством вины думала Маги. Она никогда не говорила Тедди, что и сама была незаконнорожденным ребенком. Из ее слов дочь поняла, что Маги очень рано осиротела. Тедди, зачитывавшаяся «Грозовым перевалом», бредившая «Унесенными ветром» и посмотревшая «Филадельфийскую историю» четырнадцать раз, утешалась романтическими сказками и ни о чем не расспрашивала мать.


Маги не воспитала дочь религиозной, а когда спохватилась, оказалось уже слишком поздно. Себя она осознавала еврейкой, но это никоим образом не зависело от соблюдения религиозных догм. Маги жила в плотном еврейском окружении в детстве, а раввин Тарадаш являл собой образец достоинств и мудрости иудаизма, но когда она убежала из дома, то совершенно не испытывала потребности следовать каким-либо традициям. Она ощущала себя еврейкой, и все тут. Та менора, которую она когда-то купила для своей новой квартиры, так и осталась в Париже. А приобрести взамен другую Маги отчего-то не хотелось.

Она послала было Тедди в воскресную школу при испанской и португальской синагоге. К ней отнеслись как к чужой. Тедди решила, что ничто на свете не заставит ее вернуться туда, потому что по сравнению с этой воскресной школой порядки в школе «Эльм» казались просто райскими. Когда Тедди подросла и могла сама доехать на автобусе до собора Святого Патрика, она вошла под его высокие своды, села на жесткую скамью и со страхом оглянулась.

Огромное каменное строение, разноцветные витражи, мягкое мерцание тысячи свечей, молчаливые, уверенные в себе люди, точно знающие, зачем они здесь и как должны себя вести… Какое отношение это имеет к ней, Тедди Люнель? Никакого, решила она. Она не католичка и не еврейка. Матери девочка объявила, что считает себя пантеисткой или, может быть, язычницей. Во всяком случае, ей больше по душе яблони в цвету, сестры Бронте, плакучие ивы, сиамские кошки, хот-доги на Джоунс-бич и паром Стейтен-Айленда.


— Пэтси Берг трогала мальчика там! — объявила Салли так, словно сама не верила своим словам.

— Я тебе не верю! — пораженно выдохнула Мэри-Энн.

— Если она так поступила, значит, он ее заставил, — сказала Гарриетт с видом знатока.

Тедди промолчала. Она бы отдала многое, чтобы только увидеть эту штуку. Чтобы до нее дотронуться, об этом она даже не мечтала. Она долго бродила по залам музея Метрополитен в надежде найти скульптуру с таким пенисом, который не выглядел бы как мраморная завитушка, похожая скорее на украшение для торта. Большая часть мужских изваяний вообще была лишена этого органа, обломанного как носы греческих статуй. Тедди не сомневалась, что музейные экспонаты далеки от правды.

Но ей вот-вот должно было исполниться шестнадцать, а только один мальчик приглашал ее на свидание, троюродный брат Гарриетт, которого звали Мелвин Алленберг. Он оказался крошечного роста, хрупкостью сложения напоминал эльфа и носил очки с толстыми стеклами. Но он учился в последнем классе школы, и что-то в его смущенной улыбке напомнило Тедди известного актера.

Когда Мелвин впервые увидел Тедди, она с легкостью вошла в его мечты, наполненные обожанием и желанием. Ее рост казался еще одним достоинством в сонме тех, которые украшали рыжеволосую девушку. Его воображение уносило Мелвина на остров, населенный высокими, красивыми женщинами, которые по первому требованию исполняют все его желания.

Перед тем как отправиться на свидание, Тедди сбрила тонкие золотистые волоски на ногах. Она первой из дружной четверки сделала это. Остальные наблюдали за ней с выражением мрачного отчаяния.

— Они отрастут и будут колоться, как щетина у мужчин на щеках, — предупредила Мэри-Энн. — Теперь тебе придется делать это каждую неделю.

— Всю оставшуюся жизнь, — не удержалась от ядовитого замечания Салли.

— Не могу поверить, что ты пошла на это ради коротышки Мелвина. Согласна, ему уже восемнадцать, но ты просто дурочка, Тедди Люнель. — Гарриетт неодобрительно сощурилась. — Ты знаешь, что сказала его мама моей? Она назвала собственного сына странным! Предполагается, что у него очень высокий коэффициент умственного развития, но он не хочет учиться в колледже, не интересуется спортом и ничем другим, кстати, тоже, кроме своего фотоаппарата и темной комнаты… Тетя Этель не может удержать в доме ни одну приличную горничную, потому что Мелвин заставляет их позировать. Горничную, ты представляешь? И потом, тетя нашла в его комнате кучу неприличных журналов. Тебе следует быть с ним поосторожнее. Пусть он достает тебе только до плеча, но кто знает, что у него на уме?

Тедди улыбнулась Гарриетт и принялась за левую ногу. Они просто завидуют, решила она. Ни одну из них еще ни разу не пригласили на свидание.


Тедди просидела весь фильм — «Смотри в оба, рядовой Харгроу», — не осмеливаясь встретиться взглядом с Мелвином, но она чувствовала, что он время от времени пристально рассматривает ее профиль, странно склонив круглую курчавую голову.

После сеанса они ели вафли, и Мелвин торжественно заявил:

— Ты самая красивая девушка в мире, Тедди Люнель.

— Я? — Она не поверила своим ушам.

— Совершенно верно. — Его очки блеснули, когда он посмотрел на нее. — Я признанный знаток женской красоты. Можешь спросить у нас в школе, и тебе это любой подтвердит.

— Я тебе не верю!

— Веришь или не веришь, это значения не имеет.

Тедди вспыхнула от смущения, в ушах стоял гул, и она испугалась, что вот-вот расплачется. Она часто слышала комплименты от взрослых и никогда не придавала им никакого значения, но слова Мелвина! Он действительно думал так, как говорил, ошибиться было невозможно. Этот юноша как будто вынес ей приговор, а за толстыми стеклами очков сияли его умные, проницательные, ярко-синие глаза. На его забавном круглом лице появилось выражение крайней серьезности. Мелвин выглядел как крохотная пичужка, сосредоточившаяся на необычайно упитанном червяке.

— Я стану называть тебя Рыжиком, — продолжал Мелвин. — Каждой красавице просто необходимо прозвище, чтобы ее красота не казалась такой пугающей. А называя тебя Тедди, я всякий раз вспоминаю о Теодоре Рузвельте. Когда парень смотрит на тебя, Рыжик, он видит то, что до этого считал несуществующим или возможным только на киноэкране. И он сразу пугается, что не сумеет сказать ничего интересного, ему не удастся привлечь твое внимание. Скорее всего, у тебя с этим возникнут проблемы. Люди не смогут с тобой нормально разговаривать и вести себя как обычно. Все красивые женщины от этого страдают. Только особенные мужчины понимают их.

— Ты просто псих, Мелвин Алленберг. — Тедди никак не могла прийти в себя от тех слов, что он так спокойно, с такой уверенностью наговорил ей.

— Подумай об этом, Рыжик, просто подумай, — миролюбиво успокоил он ее. — Когда-нибудь мы оба будем богаты и знамениты, и тогда ты скажешь мне, что я был прав.

Тедди не нашлась, что ответить. Это его небрежное «когда-нибудь» подействовало на нее так, словно волшебный луч указал ей дорогу в будущее, более того, подтолкнул ее к неведомому миру, где Тедди Люнель двигалась легко и свободно, где невозможное становилось возможным. Она опустила голову и впервые в своей жизни задала провокационный вопрос:

— Что такое грязный журнал, Мелвин?

— Значит, Гарриетт рассказала тебе. Я не могу даже собрать коллекцию художественных снимков, семья немедленно называет меня грязным чудовищем. Скажи, Рыжик, неужели я и тебе кажусь грязным чудовищем?

— Гарриетт никогда не говорила мне, что ты грязное чудовище. — Тедди поспешила защитить подругу. — Она вообще ничего не рассказывала о тебе, пока ты не пригласил меня в кино.

— Что ж, о тебе она тоже не упоминала, так что все справедливо. И к тому же я с ней не вижусь. Наши матери заключили своеобразный пакт и стараются не встречаться.

— Так Гарриетт никогда не говорила тебе о моей семье, о моем… отце?

— Нет. А зачем?

— Видишь ли, мой отец служил в бригаде имени Авраама Линкольна… Он погиб, сражаясь с фашистами в Испании… Он был настоящим героем.

Мелвин торжественно произнес:

— Господи, как ты должна гордиться им!

— Я горжусь. Моя мама… так и не смогла оправиться после его смерти. Она целиком посвятила себя работе. Мама — француженка из аристократической семьи. Среди ее предков есть даже один маркиз, которого казнили во время Великой революции… У них конфисковали всю землю и все деньги, но осталась гордость. Мама последняя в роду, вернее, последняя представительница семьи — это я… — Голос Тедди звучал мечтательно.

Ее собеседник завороженно сглотнул. Точно, Рыжик не похожа на тех девушек, с которыми он встречался раньше.

— Ты часто проводишь время вне дома? — поинтересовался он несмело после довольно долгой паузы, которой, по его мнению, следовало отдать дань погибшему маркизу.

— У меня очень строгая мама. Она разрешает мне всего два свидания в неделю, по пятницам и субботам. В воскресенье я должна рано ложиться спать из-за школы.

Мелвин немедленно взглянул на часы, так как ему напомнили о времени.

— Идем, я провожу тебя домой, Рыжик. Твоя мама сказала, что мы должны быть дома к половине двенадцатого. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

У парадного Мелвин Алленберг взглянул на странно молчаливую Тедди снизу вверх.

— Ты уже видела «Джейн Эйр»? — поинтересовался он.

Пусть он смешной коротышка, но Мелвин верил, что всегда надо просить то, чего тебе хочется, какой бы странной ни казалась просьба.

— Нет, — ответила Тедди, уже трижды посмотревшая картину.

— Хочешь сходить в следующую субботу? Если ты, разумеется, свободна.

— Гм-м… Может быть, сходим в пятницу? К сожалению, суббота у меня уже занята.

— Договорились, — просиял Мелвин. Как всегда его примитивный подход к решению проблемы, неведомый большинству восемнадцатилетних юношей, имел успех.

— Спасибо за приятный вечер, — поблагодарила его Тедди, которую перед свиданием ревностно натаскивали три ее подружки.

Мелвин улыбнулся, светская фраза Тедди вселила в него уверенность.

— Надеюсь, что ты так же хорошо провела время, как провел его я. Послушай, я сразу могу сказать, что ты не из тех девушек, кто позволил бы парню поцеловать себя на первом же свидании, но, может быть, ты сделаешь исключение?

Тедди не колебалась ни минуты. Она сняла с него очки и в порыве благодарности так крепко обняла его, что он уткнулся носом в ее ключицы. Мелвин высвободился и укоризненно покачал головой.

— Не так, Рыжик. Нагнись ко мне и стой спокойно. — Он коснулся ее губ целомудренным поцелуем. — Вот так! А теперь пообещай мне, что больше никому этого не разрешишь.

— Обещаю, — прошептала Тедди. Мужские губы оказались совсем непохожими на женские. Кто бы мог подумать? С первой в жизни игривой, флиртующей улыбкой она нагнулась снова, легко поцеловала Мелвина и снова водрузила ему на нос очки. — Только не говори никому, — пробормотала она. — А то ты разрушишь мою репутацию.

16

— Что ты ему сказала?! — Банни Эббот, соседка Тедди по комнате, не могла прийти в себя от изумления. Ей казалось, что она уже изучила все фантазии Тедди, сделавшейся знаменитостью среди четырехсот первокурсников мужского пола, поступивших в колледж Уэллесли вместе с ней осенью 1945 года.

— Я всего лишь прибавила себе росту, — спокойно повторила Тедди, вернувшаяся из телефонной будки, стоявшей в коридоре. — Таким образом, я избавляюсь от коротышек.

— Почему ты вообще продолжаешь эти свидания вслепую? — спросила Банни. — У тебя и так не осталось места в ежедневнике, все расписано по часам.

— Это меня забавляет… Возникает такое чувство, словно открываешь подарок на Рождество. — Голос Тедди звучал намеренно равнодушно, потому что она понимала, что не может объяснить то ощущение острого счастья, которое она испытывает здесь, в колледже. В первый же день своего появления в Уэллесли Тедди как будто заново родилась. Ее охватило пьянящее чувство радости. Каждую ночь она долго лежала без сна, пытаясь разобрать по косточкам и разложить по полочкам причины охватившего ее безграничного блаженства.

Тедди стала невероятно популярной. Каждый день ближе к вечеру телефон в спальном корпусе принимался трезвонить, не переставая. Девушка, отвечавшая на звонки, кричала «Люнель» с ироничной покорностью, но без всякого осуждения. В колледже Тедди поняла, что можно жить, будучи не похожей ни на кого.

На ее курсе были девушки, просиживавшие за книгами полночи. С ней учились и те, кто мечтал стать старостой, кто не интересовался ничем другим, кроме искусства, музыки или философии, и даже те, кто после занятий усаживался играть в бридж и при этом вязал носки со сложным узором. Если Тедди Люнель больше всего интересовалась мальчиками, то до этого никому не было никакого дела, пока она успешно училась. Она оказалась достаточно смышленой, раз ее приняли в Уэллесли вместе с остальными, так что прежде всего для девушек она оставалась их соученицей, с которой они провели в колледже уже четыре года.

В кампусе колледжа Уэллесли разразилась эпидемия свиданий, которая началась сразу после того, как только что поступившим девушкам раздали маленькие красные книжечки с фотографиями первокурсниц и их краткими биографиями. Предполагалось, что так им будет легче познакомиться между собой, но не прошло и суток, как копии разлетелись по всем мужским общежитиям колледжей Новой Англии, где среди вновь поступивших оказалось много ветеранов Второй мировой войны.

В течение второй недели обучения Тедди получила приглашения на все футбольные матчи вплоть до Рождества. Девять человек пригласили ее на зимний карнавал в Дартмуте, и ей оставалось только выбрать, с кем она туда отправится. И если бы не учеба, то она могла бы каждый вечер ужинать с разными мужчинами из расположенного по соседству Гарварда.

Когда Тедди в тот год приехала домой на рождественские каникулы, Маги поняла, что ее высокая дочка стала молодой женщиной, соблазняющей мужчин без всяких усилий с ее стороны. В холодильнике грудами лежали присланные орхидеи, которые Тедди могла при желании приколоть к корсажу платья. Каждое утро почтальон приносил любовные послания. Тедди отправлялась на свидание каждый вечер, а потом спала до полудня. Маги, наблюдая за дочерью, решила, что пусть лучше та флиртует и веселится, безжалостно издеваясь над поклонниками, чем станет одной их тех дурочек, которые доверяют мужчинам, потому что вообразили, что их и в самом деле любят.

Первые годы учебы в колледже Тедди провальсировала, окруженная любовью, и эти годы остались у нее в памяти, как первый поцелуй, который невозможно забыть и невозможно повторить. Один роман сменялся другим, и ее уверенность в собственных силах росла. Тедди научилась держать себя в руках и носить маску вечного счастья, как будто ничто на земле не могло ее расстроить или взволновать. Теперь она входила в каждую комнату с таким видом, словно не сомневалась, что ей рады. Любые перемены она принимала, будто их придумали исключительно с намерением доставить ей удовольствие. В ее мире не осталось места для разочарований и несбывшихся ожиданий.


«Я не верю, что это происходит со мной», — говорила про себя Тедди снова и снова, но она ни разу не произнесла этого вслух, потому что ее не покидал страх вновь оказаться аутсайдером так же неожиданно, как она взлетела на пике популярности.

Каким-то образом окружающему миру не удавалось проникнуть в ее подсознание, формируя жизненный опыт, на который она могла бы опереться. Ей было только шесть лет, а она уже научилась превращать повседневность в нечто более привлекательное, когда рассказывала Маги о проведенном в школе дне. Теперь каждый день был окрашен в самые радужные тона, и все-таки этого Тедди казалось мало. Внешний успех почему-то не мог преобразоваться во внутреннее удовлетворение, которое подарило бы ей покой. Мало-помалу фантазия, заставившая ее выдумать историю об отце, погибшем в Испании, и облагородить происхождение матери в разговоре с Мелвином Алленбергом, стала вторым «я» Тедди Люнель и расцвела пышным цветом.

Встречаясь со студентом из Гарварда, Тедди говорила: «Мой отец учился в Гарварде. Пока он не погиб, папа всегда водил меня на матчи по футболу, если команда Гарварда играла недалеко от Нью-Йорка. Он погиб на Тибете во время восхождения, но успел спасти тех, кто был с ним рядом». В Принстоне, среди тех, кто обсуждал планы на лето, она предавалась ностальгическим воспоминаниям: «В детстве я каждое лето проводила в семейном замке в Дордони. Люнели живут в Дордони с незапамятных времен. В замке около сотни комнат, но половина превратилась в настоящие руины. После смерти дедушки я ни разу там не была». На зимнем карнавале в Дартмуте она признавалась своему кавалеру: «Ты не будешь возражать, если я не стану кататься на лыжах? Видишь ли, мой отец погиб в Альпах на глазах у моей матери. Он прыгал с трамплина, готовясь к Олимпийским играм. С тех пор мама так и не стала прежней».

Никто ни разу не усомнился в правдивости ее рассказов. Тедди выглядела настолько необычно, что в ее жизни просто обязано было найтись место для трагедии и романтики. И потом, она обрушивала плоды своих фантазий только на головы тех молодых людей, с кем не планировала встречаться в Нью-Йорке, где они могли бы познакомиться с Маги и узнать правду.

А Маги взяла за правило знакомиться с теми молодыми людьми, с которыми встречалась дочь, при всякой возможности. Череда молодых людей в рубашках-поло, розовощеких, неиспорченных и преисполненных уважения, успокоила ее. Она решила, что они не могут обидеть ее дочь.

— Я уверена, что такое количество поклонников абсолютно безопасно, — говорила она Лалли Лонгбридж. — Хорошо, что Тедди встречается с десятком молодых людей, а не с одним или двумя. Но она ужасно с ними обращается… Я просто перестала ее понимать, если вообще когда-нибудь понимала. Я догадываюсь, что уже слишком поздно, ведь она учится в колледже, но все же мне не по себе. Я как будто утратила связь с ней… Тедди пугает меня, Лалли, а ведь я дала ей все… Я так ее люблю. У нее всегда был уютный дом, я всегда покупала ей самую лучшую одежду… Я просто не понимаю…

— Половина матерей из тех, с кем я знакома, говорят о своих дочерях то же самое, — успокаивала ее Лалли, защищенная своей бездетностью, о которой она редко сожалела. — Как только девочки уезжают в колледж, они становятся чужими. Ты уверена, что в жизни Тедди нет молодого человека, к которому бы она относилась серьезно? Ей скоро двадцать. Интересно, что ты делала в этом возрасте?

— Весь день примеряла наряды и вела жизнь замужней женщины, — задумчиво ответила Маги. — Мы во Франции настолько быстро взрослели. Или так было только в двадцатых годах? Не знаю, но молодые люди, окружающие Тедди, кажутся мне такими незрелыми. Они еще только ищут свой путь в жизни. Дочь уверяла меня, что эти мальчики даже не думают о том, чтобы заняться с ней любовью. Как ты думаешь, это правда?

— Разумеется, правда! О чем ты говоришь, Маги Люнель? Милые мальчики никогда не занимаются сексом с милыми девочками.

Все зависит от того, что понимать под «милыми», думала Маги, вспоминая, как у нее самой бурлила кровь от звуков гавайской гитары, как сводило ее с ума багровое небо над Монпарнасом, как тягучие мелодии танго заставляли семнадцатилетнюю девочку тяготиться своей невинностью. И ничто не могло заставить ее забыть, как весенним вечером пятьсот человек аплодировали и улюлюкали от восторга при виде ее обнаженного тела.


Но Лалли Лонгбридж не ошибалась. Конец сороковых годов был очень консервативным периодом. Большинство однокурсниц Тедди оставались невинными до замужества, и в эту эпоху флирта и поддразнивания Тедди Люнель причиняла подлинные физические мучения большему количеству молодых людей, чем любая другая девушка в Бостоне. На нее очень сильно повлияло подозрительное отношение Маги к мужчинам.

Лишь немногие молодые люди удостаивались разрешения целовать Тедди на заднем сиденье автомобиля или на диване в полутемной комнате, пытаясь достичь оргазма через плотную ткань, разделявшую их тела, потому что Тедди никому не разрешала расстегнуть брюки или забраться к ней под юбку. Она торжествовала над ними, позволяя получать лишь то удовлетворение, в котором она сама непосредственного участия не принимала. И никто из них не догадывался, что Тедди сама достигала оргазма очень легко, не выдавая себя ни единым звуком или движением, стоило ей только почувствовать прикосновение напряженного члена, скрытого брюками. Этот оргазм настигал ее даже на танцевальной площадке. Она никого не подпускала настолько близко к себе, чтобы кто-то узнал эту ее маленькую тайну. Платой за ее жестокость становилось наслаждение, когда молодые люди делали ей предложение.

Она не относилась равнодушно к тем, кто любил ее, но их мучения ее совершенно не трогали. Тедди обожала собственную популярность. Недоступная, высокомерная, отчаянная чувственность становилась несколькими капельками влаги для мужчин, жаждавших утолить жажду. Это сводило их с ума. Ощутить прикосновение ее набухших сосков, обнимать хрупкое, благоухающее тело, чувствовать, как от поцелуев опухают губы, и быть остановленными ее железной волей… «Я надеюсь, Тедди Люнель, — сказал ей один из них вне себя от ярости, — что однажды кто-нибудь заставит тебя страдать так же, как страдаю сейчас я».

Она изобразила приличествующее случаю сожаление, но не усомнилась, что такого никогда не случится.


Если в хороших колледжах в конце сороковых годов девушки редко занимались сексом до брака, то выпивали все без исключения. На первом же футбольном матче на стадионе Гарварда, на который пригласили Тедди, она попробовала очень крепкий ромовый пунш.

В колледже Уэллесли практически царил сухой закон. За пьянство на территории колледжа студентку исключали немедленно.

И ей понравилось пить. По-настоящему понравилось. Только спиртное позволяло ей достичь ощущения, когда мир наконец, становился понятным и появлялась возможность им управлять.


Тедди оставалось проучиться в колледже последний год. В самом начале осени в воскресенье ее приехали навестить участники музыкального ансамбля из Гарварда. Тедди отвела их в «Арборетум», скрытое от посторонних глаз и мало посещаемое место, где за зданием факультета естественных наук росли редкие деревья. Они вошли в ельник, наполненный ароматом смолы, под ногами зашептались опавшие иголки, и все инстинктивно понизили голос. Казалось, молодые люди очутились в совершенно незнакомом уголке, где-то далеко от Уэллесли.

— Выпьешь, Теодора? — поинтересовался один из ребят, вынимая из кармана фляжку и усаживаясь под деревом.

— Гарри! Что ты такое говоришь? Ты сошел с ума?

— Ничто не сравнится с глотком шнапса на свежем воздухе. Брось, здесь же никого нет, кроме нас, а мы, увы, совершенно безобидны.

— Не смейте! — крикнула Тедди, но студенты уже пустили фляжку по кругу.

Сначала она отказалась с ними пить, но потом, подчиняясь расслабляющему аромату смолы и неожиданно теплому октябрьскому воздуху, она осмелилась пригубить спиртное. Затем повторила, а потом приложилась и в третий раз. Гарри оказался прав. Выпивка на свежем воздухе оказалась волшебным приключением. Любой напиток действует иначе, если человек ощутил себя частью природы. «О, как прекрасно ощутить себя частью природы, какое блаженство», — думала Тедди, делая добрый глоток шотландского виски из второй фляжки.

— У джина отвратительный запах, бурбон слишком крепкий, смешанный виски просто ужасно, но тот, кто изобрел шотландский виски, был человеком добрым и искренним, — громко объявила Тедди. Она чувствовала, что совершила величайшее открытие.

— Роберт Грейвс выжил в окопах Первой мировой войны только потому, что выпивал по бутылке шотландского виски каждый день, — сказал Лютер, сосед Гарри по комнате. — А мне хватит и половины.

— А ты даже писать не можешь, — поддел его Гарри.

— Но я могу петь, правда, Гарри?

— Лютер, разумеется, ты можешь петь. Мы все можем петь чертовски здорово, что и делаем! И сейчас мы тебе споем, Тедди!

И ребята в самом деле запели, сначала негромко, нежно выводя старинные лирические баллады, настолько приглушая голоса, что было слышно пение птиц. Тедди улеглась на спину и наслаждалась музыкой и покоем. Потом студенты запели футбольные песни, уже не замечая, что их голоса громко разносятся по всему лесу. Тедди вскочила на ноги и исполнила какой-то дикий танец на еловых иглах. Пятеро певцов зааплодировали.

— Еще, Тедди, еще!

— Спойте песню Йеля, и я станцую.

— Ни за что.

— Ты предательница Гарварда, Теодора!

— Тогда спойте боевую песню ирландцев, — настаивала Тедди, чуть покачиваясь.

— Какого черта?

— Мы же не ирландцы!

— Да ладно вам, порадуем красавицу, а она пускай танцует.

Голоса взмыли вверх в боевой песне, а Тедди закружилась по поляне, неукротимый демон в шортах, удивительно грациозная и совершенно пьяная.

Именно во время выступления «на бис» ее увидели преподаватель философии и его жена, когда, привлеченные шумом, заглянули во время привычной послеобеденной прогулки в «Арборетум».


Через два дня Тедди уехала из Уэллесли. Ее исключили. Дело было немедленно расследовано, приговор вынесен и обжалованию не подлежал. Совершенное ею преступление оказалось слишком серьезным.

Садясь в поезд, Тедди помахала на прощание виновато понурившимся певцам из Гарварда, пришедшим ее проводить. Но когда поезд набрал скорость, она уронила голову на руки и закрыла глаза. «Глупая сука, глупая сука, безмозглая корова! Сама во всем виновата. Почему я решила, что мне все сойдет с рук? Дура, дура, чертова дура! Я все потеряла, все… Меня выбросили из рая пинком… И навсегда. Я никогда больше не буду счастлива». Она бы застонала или выругалась вслух, но вокруг сидели другие пассажиры. Никогда еще она не чувствовала себя такой беспомощной. Тедди и раньше не сомневалась, что ее жизнь в колледже слишком хороша, чтобы быть правдой. Ничто столь прекрасное не может длиться вечно. И вот теперь все подсознательные страхи, все мучившие ее предчувствия сплелись в один плотный комок, душивший ее.

Наконец она немного пришла в себя и заказала сандвич и кофе. Во время еды она осмотрелась по сторонам, впервые с той минуты, как вошла в вагон. С ней вместе путешествовали бизнесмены, и куда бы Тедди ни взглянула, она всюду наталкивалась на чужой взгляд, полный одобрения и восхищения. Мужчины смотрели на нее со жгучим интересом, их взгляды притягивали к себе, звали. У Тедди впервые отлегло от сердца с того момента, когда профессор Томкинс изумленно окликнул ее: «Мисс Люнель!» Тедди встала и медленно прошла по всему вагону до туалета. Оказавшись в узком пространстве, напоминающем шкаф, она встретилась глазами с собственным отражением. Неважно, что чувствовала Тедди, внешне за последние два дня она ничуть не изменилась. Поезд неотвратимо приближался к Нью-Йорку, а значит, все меньше времени оставалось до разговора с Маги, которого Тедди панически боялась. Было так страшно, что она даже не пыталась себе представить, что скажет ей мать.

«Ты должна что-то сделать, — мрачно сказала она себе. — Ты не можешь вот так явиться и сообщить, что три года учебы пошли коту под хвост. Ты должна придумать, чем займешься в будущем, составить какой-то план. Три года изучения истории и отсутствие диплома — это не плюс, а минус на рынке труда. Выходит, у меня ничего нет, кроме лица. Но я не могу приехать и просто так сидеть дома».

Тедди принялась рассматривать себя, вспоминая, что говорила Маги, отбирая фотографии моделей. Тедди помнила ее комментарии с тех пор, когда проводила много времени в агентстве еще девочкой. Прошло семь лет, сменилось целое поколение моделей. Их место заняли новые лица. И все это время Тедди лишь мельком просматривала глянцевые журналы, не обращая внимания на снимки. И все же она не забыла того, что должно быть в лице фотомодели. Маги слишком часто повторяла это, рассматривая снимки.

Уставясь в мутное зеркало, Тедди принялась перечислять требования, и ее сердце забилось быстрее. Высокие скулы, широко расставленные глаза, точеный нос, но не слишком маленький и не слишком большой, волосы, которые можно уложить в любую прическу, чистая кожа, длинная-длинная шея, маленький подбородок четкого рисунка, высокий лоб, линия волос хорошего рисунка, нетипичное лицо… О да, у нее все это есть. Тедди знала, что достаточно высока ростом и достаточно костлява, но вот фотогеничное ли у нее лицо?

Только камера могла это выяснить. Вопрос заключался в том, как выглядела на черно-белой фотографии сумма всех вышеперечисленных черт, представленная всего лишь в двух измерениях, лишенная объема и природных красок. Маги никогда не проявляла излишнего оптимизма по поводу потенциала новой модели, пока не увидит фотопроб, потому что многие девушки в жизни выглядели лучше, чем на снимках. И точно так же многие чувственные и красивые модели оказывались совершенно неинтересными в жизни.

«Нет, я ни в чем не могу быть уверена», — решила Тедди и вернулась на свое место. Но можно хотя бы попробовать. И мама, вероятно, одобрила бы ее выбор. «Глупая корова, кого ты пытаешься обмануть? Если бы она хотела, чтобы ее дочь стала фотомоделью, то почему она ни словом об этом не обмолвилась? Зачем тогда ей было посылать меня в Уэллесли? Но лучше соломинка, чем вообще ничего».


Маги была разгневана, Маги была расстроена, но позже она неожиданно задала себе вопрос: стоило ли так сурово наказывать дочь только за то, что она немного выпила на территории колледжа. Сама Маги в возрасте Тедди жила в грехе с женатым мужчиной и ждала незаконного ребенка. «Не забывай о прошлом», — с мрачной иронией обратилась Маги к самой себе. Да, Тедди не получит диплома, но она от этого не умрет. Пусть немного поработает моделью, это приучит ее к дисциплине.

Девушки из агентства «Люнель» были целеустремленными и неиспорченными, и труд их не был веселой игрой. Никто бы не догадался, глядя на красивые глянцевые фотографии, оживлявшие рекламные объявления и модные фасоны, сколько сил, энергии и готовности терпеть неудобства скрывается за игривыми улыбками и непринужденными позами.

Почти все успешно работающие модели рано ложились спать, чтобы отдохнуть не меньше восьми часов и быть готовыми к тяжелому трудовому дню. Деловые, настолько жизнерадостные, насколько это было возможно, они вставали утром и отправлялись на первую съемку. Пунктуальность была необходимым качеством. Модель должна быть полностью готова к съемке. Никто не мог отменить фотосессию под менее серьезным предлогом, чем госпитализация. И даже если модель валилась с ног от усталости, она не имела права это показывать, пока камера была направлена на нее. Усталость воспринималась как нечто неотделимое от денег, получаемых за работу. Топ-модель получала сорок долларов за час.

Эта сумма до сих пор удивляла Маги, хотя она изо всех сил старалась увеличить ее. Когда она впервые оказалась на Монпарнасе, натурщицы обычно получали не больше шестидесяти центов за три часа работы. Разумеется, когда трудоустройством Маги занялась Пола, ее гонорар сразу вырос до сорока центов за час. Но эти часы она проводила, стоя обнаженной в ледяной студии в разгар парижской зимы. Маги как-то удавалось жить на эти деньги и даже оплачивать комнату, покупать себе одежду, каждый день украшать свой наряд свежей красной гвоздикой и даже содержать Жюльена Мистраля в течение одной незабываемой прекрасной весны. Маги задумалась и на мгновение представила себя на месте той юной девочки. Что она тогда чувствовала? Но Маги хорошо помнила только канву событий, а все остальное исчезло из ее памяти.

Она пожала плечами. Наверное, еще и сейчас кто-то позирует художникам за гроши, но, если ее девочки снимались для рекламы нижнего белья, они получали по двойному тарифу, правда, расплачивались при этом потерей статуса. Ее самые известные модели вообще отказывались сниматься в ночных рубашках и пеньюарах. Что ж, в любом случае никто не прикажет Тедди снять трусы, и от этого у Маги стало легче на душе.


Маги долго обдумывала, какой фотограф должен сделать первые фотопробы Тедди. Эти снимки имели очень большое значение. Если они ее разочаруют, то все надежды на будущее дочери в качестве модели рухнут. Если фотографии окажутся удачными, то они составят первый фотоальбом Тедди, который станет ее визитной карточкой, паспортом и временным удостоверением личности. Потом, после долгих месяцев тяжелой работы, будет составлен портфолио из самых удачных ее фотографий, который она станет всюду носить с собой и показывать издателям, сотрудникам рекламных агентств и фотографам.

И вдруг Маги, давно закрывшая свое сердце перед натиском амбиций, надежд и мечтаний тысяч девушек, которые обращались к ней каждый год, отчаянно захотелось удачи для своей дочери. Когда-то с таким же желанием она пыталась открыть свое дело. Маги представила, как рассматривает фотоальбом Тедди и сравнивает ее… ну, скажем, с топ-моделью Санни Харнетт. Санни Харнетт стала воплощением белокурого шика, она выглядела так, словно бежала за теннисным мячиком под мягкими лучами солнца, даже когда она сидела на месте. Будет ли в снимках Тедди такая же энергия? Маги со всем ее опытом поняла, что ничем не может помочь Тедди. Разве только с макияжем? Легкая косметика подходила для ученицы колледжа, но для фотографий совершенно не годилась.

Маги перебирала в уме имена самых знаменитых фотографов и поняла, что ей придется обратиться к Фальку, одному из трех великих мастеров камеры. Он был сейчас более или менее свободен.


«Это все равно, что отправиться на гильотину, — думала Тедди, — или готовиться с вышки прыгнуть в кольцо пламени над водой бассейна». Она стояла перед входом в переделанную из каретного сарая студию Фалька между Легсингтон-авеню и Третьей авеню. Была пятница, пять часов, по улицам торопливо шли люди, спеша домой в предвкушении уик-энда.

Отличная погода для футбольного матча, сказала себе Тедди, дрожа на холодном ветру. Ей следовало бы находиться за сотни миль отсюда и готовиться к предстоящему свиданию. Она перебирала в памяти имена знакомых студентов из Гарварда. Как ей хотелось оказаться сейчас рядом с ними! А вместо этого ее причесали, накрасили, одели в новый наряд и отправили сюда. Тедди понимала, что выглядит великолепно, но от этого почему-то не становилось легче.

Фальк согласился сделать фотопробы для новой девушки из агентства «Люнель» при условии, что она придет в пятницу. Если бы Дора Мэзлин, главный букер Маги, не упросила секретаршу Фалька сделать ей личное одолжение, Фальк вообще не стал бы этим заниматься. Но секретарша была обязана Доре. Та не раз выручала ее в сложных ситуациях. Каждому фотографу иногда требуется топ-модель в последнюю минуту, и именно Дора могла ее прислать.

На звонок Тедди дверь открыла жизнерадостная молодая женщина маленького роста.

— Это вы новая девушка из агентства «Люнель»? Заходите.

Тедди вошла в приемную и огляделась. Комната выглядела достаточно уютно, но обычно, если не считать развешанных по стенам фотографий.

— Можно мне посмотреть? — обратилась она к секретарше, потому что нервничала и никак не могла усидеть на месте.

— Конечно, пожалуйста.

Тедди медленно переходила от одного фотопортрета к другому, а внутреннее напряжение росло с каждой секундой. Она никогда не обращала на подобные снимки особого внимания, но эти казались отражением сна, представляя мир, в чем-то похожий на мир реальный, но чудесным образом возвышенный, более значимый, наполненный магической силой. Маги узнавала лица девушек из агентства «Люнель». Ни одна из них не выглядела в жизни настолько интересной. Камере удалось каким-то образом обнажить их личность. За красивыми чертами проступало нечто таившееся в душе каждой модели. Это были не просто фотографии моделей, а фотопортреты женщин, и автору словно удалось подслушать их самые сокровенные мысли.

— Послушайте, — неожиданно обратилась к Тедди секретарша, — если я пробуду здесь подольше, то точно опоздаю на свидание. Звонить сегодня больше никто не должен, так что я ухожу. Вы не могли бы сказать боссу, что мы увидимся с ним в понедельник утром?

Девушка схватила пальто и сумочку и выскочила за дверь, махнув Тедди рукой на прощание.

Тедди присела на край кресла в пустой приемной. За следующие томительные двадцать минут не произошло ровным счетом ничего. В бывшем каретном сарае царила особая тишина, которая устанавливается в офисах только в конце пятницы, когда вся работа на неделю закончена. Неужели ей неправильно назначили время? Неужели она осталась здесь одна? Тедди не находила себе места.

Наконец она не выдержала, поднялась с кресла и, медленно переступая одеревеневшими ногами, вошла в студию и остановилась у самого порога. Она попыталась стянуть с рук плотно прилегающие перчатки, но те словно приклеились к пальцам. Сесть было негде, яркий свет ламп заливал все пространство. Тедди почувствовала, что обливается потом.

— Есть здесь кто-нибудь? — отважилась еле слышно крикнуть Тедди. Ответа не последовало. Неожиданно дверь темной комнаты распахнулась, в студию вошел мужчина с листком бумаги в руке и мельком взглянул на Тедди.

— Я сейчас вами займусь, — пробормотал он, потом вдруг уставился на нее во все глаза.

— Рыжик?

Тедди вздрогнула, прищурилась.

— Рыжик!

Выражение лица Тедди изменилось, предвещая бурю. Прикрывая глаза ладонью, она уверенно шагнула навстречу фотографу.

— Только один человек называл меня Рыжиком, и именно этот сукин сын несколько раз сводил меня в кино, научил целоваться по-французски, а затем бросил без всяких объяснений.

— Рыжик, я могу объяснить…

— Вот как? — Тедди, позабыв о страхе и волнении, схватила мужчину за рубашку. — Я выплакала из-за тебя все глаза, мерзавец! Я не находила себе места, считала себя уродиной, говорила матери, что мы с тобой поссорились, а твоей кузине сказала, что ты распустил руки… Так почему ты мне ни разу не позвонил, Мелвин Алленберг?

— Неужели ты и в самом деле думала обо мне? — спросил он.

— Негодяй, теперь тебе интересно узнать, насколько плохо я себя чувствовала. Ну ты и дрянь! Кстати, что ты делаешь здесь?

— Работаю.

— Понятно. Значит, тебе все-таки удалось умаслить знаменитого мастера, втереться к нему в доверие и устроиться на работу. Черная овца в белоснежном стаде Алленбергов… Держу пари, что твоя мать до сих пор этим расстроена.

— Она привыкла.

— А где Фальк? Я жду уже полчаса, — тоном королевы объявила Тедди.

— Фальк — это я.

— Бред!

— А ты видела здесь кого-нибудь еще?

— Докажи, что Фальк — это ты.

Мелвин Алленберг рассмеялся:

— Рыжик, ты ничуть не изменилась.

Тедди все так же крепко держала его за рубашку. Она даже пыталась трясти своего бывшего приятеля, но он стоял непоколебимо, как скала. Коренастый как медведь, Мелвин заливался веселым смехом, наблюдая за ее усилиями, рассердив Тедди настолько, что у нее из глаз брызнули слезы.

— Идем наверх… Я живу на втором этаже. Я представлю тебе все доказательства.

Он повернулся, вырвавшись из ее рук, и вышел в приемную. Тедди последовала за ним, начиная верить его словам. В движениях Мелвина сквозила уверенность хозяина, а поднявшись за ним по лестнице и войдя в просторное помещение, занимавшее весь второй этаж бывшего каретного сарая, она мгновенно поняла, что он у себя дома. Комната подходила Мелвину Алленбергу. Здесь было тепло, царил беспорядок, отовсюду на нее смотрели фотографии красивых женщин. Письменный стол скрывали наваленные грудой журналы. Низкие диваны и несколько кресел были обиты мягкой темно-зеленой кожей.

— Выпьешь? — спросил Мелвин, направляясь к подносу с бутылками и стаканами, стоящему на старом матросском сундучке.

— Шотландское виски со льдом, но этим тебе не удастся меня подкупить, Мелвин Алленберг.

— Мелвин Фальк Алленберг.

Тедди промолчала и нахмурилась, чтобы дать ему понять, что все еще недовольна им. Мелвин налил им выпить, уселся в кресло, оперся локтями о колени и положил подбородок на руку. Некоторое время он спокойно наблюдал за Тедди.

— Сними шляпку, — наконец велел Мелвин.

— Что? — изумилась она.

— Сними шляпку… Мне не нравится вуалетка, потому что я не вижу твоих глаз.

— Я еще не знаю, стоит ли мне вообще здесь оставаться, — ответила Тедди, сопровождая свои слова ледяной, как она надеялась, улыбкой. К ней вернулась бравада, приобретенная за те три года, что она купалась во внимании мужчин. — Я даже не уверена, что позволю тебе сделать мои пробные снимки. Все зависит от того, почему ты перестал мне звонить. Меня совершенно не волнует тот факт, что ты стал богатым и знаменитым, как и обещал.

— Я говорил, что мы оба будем богатыми и знаменитыми.

— Ты помнишь об этом? Спустя пять лет?

— Я помню все. Когда мы встретились, ты как раз вступала в фазу разрушения. Хотя мне едва исполнилось девятнадцать, я видел ее приближение, неизбежное как восход солнца, и я не хотел оказаться твоей первой жертвой. Поэтому я сбежал, прежде чем все эти безумные поцелуи у твоей парадной двери не свели меня с ума окончательно. — Помолчав немного, он добавил: — Незачем и говорить, что я ошибался. Было уже слишком поздно для спасения.

— Гм-м… — Тедди приходилось слышать подобные заявления в различных вариациях и раньше, но в словах Мелвина ее покорили безграничное терпение и смирение, куда более убедительные, чем любые страстные излияния. Она сняла шляпку. Мелвин все рассматривал ее, пока она проводила пальцами по волосам, разрушая прическу, позволяя электрическому свету заиграть на ее рыжих кудрях.

Тедди не спеша потягивала скотч, который теперь сохранит навсегда для нее вкус опасности, и спокойно выдерживала взгляд Мелвина. Он повзрослел, но это его не испортило. Алленберг по-прежнему напоминал птицу своим крючковатым носом и круглыми очками, но его большие глаза светились умом и энергией, излучая очарование. Его лицо не должно измениться с годами, время лишь подчеркнет его форму, твердый подбородок, широкий лоб, шапку густых волос. Ей никогда не забыть его рот, впервые поцеловавший ее.

— Полагаю… — начала Тедди, и в уголках ее губ затрепетала легкая улыбка, подсказывающая Мелвину, что она готова простить его. Потом Тедди замолчала, пораженная неожиданным воспоминанием. — А я собиралась при следующей нашей встрече пригласить тебя на выпускной бал. Но ты не позвонил мне, а я была слишком гордой, чтобы звонить самой.

— А как насчет легиона парней, с которыми ты встречалась?

— Я решила не приглашать никого из них, поэтому просто туда не пошла. Я пропустила свой выпускной бал, — печально солгала Тедди.

Мелвин резко поднялся, пересел к ней на диван, крепко обнял и поцеловал в губы.

— Мой дорогой Рыжик, моя бедная детка, мне так жаль… Мне следовало позвонить тебе, но что я мог тебе сказать? Я ничего бы не сумел объяснить тебе, не нашел бы нужных слов… — Он нежно вытер ее губную помаду носовым платком и снова поцеловал ее. Тедди он казался надежным, его губы были такими знакомыми. Ее столько раз целовали за те три года, что она провела в колледже, но эмоциональная память сохранила прикосновение Мелвина, его вкус и тепло. Он тоже изменился, с радостью поняла Тедди. Мелвин стал мужчиной и целовал ее как мужчина, а не как мальчик. Тедди скинула туфли и легла на диван, она не закрывала глаз и смотрела на розовые отблески сумерек на потолке. Она с наслаждением вздохнула и позволила Мелвину убрать волосы с шеи и целовать за ушами. Они раньше никогда не целовались сидя, и она намеренно увернулась и совершенно по-детски потерлась носом о нос Мелвина.

— Мир? — с тревогой спросил он.

— Я тебя прощаю. Но только ради прошлого, — проворковала Тедди.

Руки Мелвина пробежали по ее жакету, туго стянутому в талии.

— Все эти пуговицы, — пожаловался он, принимаясь аккуратно их расстегивать, — между мной и моей девочкой.

Это всегда становилось для Тедди сигналом тревоги, но сейчас она даже не пошевелилась, зная, что блузка защищает ее еще одним двойным рядом из мелких пуговичек, обтянутых тафтой. И скоро она уже лежала на диване в изящной блузке и новой юбке, паря в невесомости, взлетая и падая под натиском страстных поцелуев Мелвина. Неожиданность этого шквала, налетевшего без предупреждения, без флирта, без игры, без всякой прелюдии, осознание того, что они в доме одни, что вокруг нет еще десятка целующихся парочек, как это бывало на студенческих вечеринках, встревожили ее на мгновение, но Тедди взглянула в лицо Мелвина и успокоилась. Он снял очки и казался таким милым, таким привычным, что она отдалась его ласкам, ощущая свое превосходство, как чувствовала его всегда, когда целующий ее мужчина возбуждался все больше и больше, а его сердце билось все чаще. Но тут Мелвин повел себя совершенно иначе, чем предусматривала схема, отработанная за три года. Он поднял ее на руки и отнес в маленькую спальню, дверь в которую Тедди попросту не заметила.

— Мелвин! — запротестовала она, отбиваясь. — Прекрати немедленно! Что ты придумал? Я никогда не ложусь на постель с мальчиками!

— Все когда-нибудь бывает впервые, и я не мальчик, — отозвался он. Его голос звучал приглушенно, но твердо. Тедди попыталась отпихнуть его и встать, но он оказался намного сильнее. И потом Мелвин продолжал целовать ее: пальцы, подбородок, волосы, глаза горели как в огне от этих легких поцелуев. Ее проверенная годами стальная стена, за которую не удавалось проникнуть ни одному мужчине, рухнула.

«Этого просто не может быть», — думала она, пока Мелвин снимал с нее блузку, расстегивал пояс юбки и стягивал ее вниз. Его теплые пальцы расстегнули плотный бюстгальтер и освободили грудь, а Тедди все еще не верила в происходящее. Но когда его губы коснулись сосков, которых никогда никто еще не касался, даря потрясающее наслаждение, Тедди наконец поверила в то, что это происходит на самом деле. А потом Мелвин Алленберг вдруг оказался обнаженным, он прижимался к ее наготе. Она знала, что сейчас произойдет, и оказалась готова. Лежа, они идеально подходили друг другу, словно были одного роста. Мелвин действовал очень медленно, дрожа от необходимости сдерживать себя, он был изощренно терпеливым, но неумолимым. Он взял ее постепенно, всю целиком, не дав ей возможности ускользнуть, не оставив никаких секретов. Она лежала рядом с ним, освобожденная от груза сурового целомудрия, счастливая и благодарная.

17

Жюльен Мистраль стоял на трамплине, приготовившись нырнуть. Его мощное, загорелое тело прикрывала только узенькая полоска эластичных плавок. Этот фасон мужчины в Европе носили только пятый сезон. Ему исполнилось пятьдесят два, но пропорции подошли бы скорее тридцатилетнему мужчине. У него были крепкие, мускулистые ноги человека, проведшего многие годы, стоя перед мольбертом или расхаживая по мастерской, хорошо развитые мышцы рук и спины, потому что он привык к физическому труду.

Вид важничающего аристократа, присущий Мистралю еще в молодые годы, ничуть не изменился. Он всегда высоко держал голову, но теперь это не считали высокомерием, а говорили о взгляде гения, устремленном в далекие миры. Вокруг глаз появились морщины, резче обозначились носогубные складки, но ярко-синие глаза не потускнели. Мистраль коротко стриг густые рыжие волосы, на висках они поседели и оттенком напоминали песок. Рот ничуть не изменился, он был таким же суровым, бескомпромиссным, властным. У Мистраля было лицо вождя.

Он замер на мгновение, перед тем как нырнуть в бассейн. Нахмурившись, Мистраль как будто забыл о манящей воде в этот жаркий сентябрьский день 1952 года. Он прислушивался к звукам вокруг. Райское гудение пчел, некогда окружавшее «Турелло», давно исчезло.

Теперь новые звуки наполнили воздух Прованса. По дороге в Апт, расположенной в полумиле от «Турелло», взад и вперед сновали автомобили. На отдаленном поле, где некогда трудились наемные работники, гудел трактор. Время от времени над головой проносился самолет из Парижа в Ниццу или обратно. Из-за забора донесся резкий звук захлопнувшейся дверцы нового «Ситроена» Кейт, потом взревел мотор, и машина, визжа на поворотах, понеслась прочь. Как всегда его жена в последнюю минуту вспомнила, что не хватает какой-то мелочи для сегодняшнего званого ужина. Мистраль, поглощенный какофонией звуков, нарушавших мирную тишину сельской местности, не услышал легких шагов по трамплину.

— Папа! — взвизгнул детский голосок у него за спиной.

— Черт! — выругался Мистраль, подскочил на месте, поскользнулся, потерял равновесие и рухнул в бассейн.


Кейт Мистраль вернулась во Францию сразу после войны и через три месяца обнаружила, что снова беременна. За время их брака с Мистралем у нее было несколько выкидышей, но Жюльена это не слишком расстраивало. Он никогда не хотел ребенка, как хотят этого другие мужчины. Если бы он нашел время подумать над этим вопросом, то наверняка сказал бы, что дети вечно мешают, на них уходит масса времени, они не оправдывают возложенных на них надежд и непростительно своевольно вмешиваются в жизнь родителей.

Мистраль постарался загнать поглубже тревогу из-за поздней беременности Кейт, наступившей в сорок три года. Он хотел, чтобы ее внимание как можно быстрее снова вернулось к ферме. Он не собирался снова погружаться в пучину повседневных забот. Ведь когда Кейт прибыла весной 1945 года с двумя чемоданами, набитыми всякой всячиной, забытой французами во время войны, он вздохнул с облегчением. Ему больше всего на свете хотелось уходить в мастерскую на рассвете и не выходить оттуда до ужина, забыв о мучительных для него проблемах ежедневного существования. Обычно мужчины хотят, чтобы у них был сын, который продолжит их род. Таким образом они пытаются доказать самим себе, что существовали и оставили след на этой земле. Жюльен Мистраль знал, что он бессмертен и что его сын никоим образом не изменит то место, которое он занимал в истории живописи.

И все же, когда в феврале 1946 года Кейт родила девочку, маленькую, тощенькую, со странно недовольным выражением лица, она была так горда собой, что даже Мистраль почувствовал себя обязанным присоединиться к ее счастью. Кейт назвала малышку Надин и не разочаровала Мистраля, так как очень быстро перестала кормить младенца грудью, и уже через несколько недель к ней вернулась былая сила и присущая ей энергия.

Уже в 1946 году Францию наводнили дилеры из Штатов, чтобы посмотреть картины, написанные за годы войны. В мастерской Мистраля оказалось больше полотен, чем прежде, которые он счел возможным продать. Художник закончил все серии картин, начатые им в самом начале войны.

— Ты уже виделся с Авигдором? — спросила Кейт почти сразу же после своего приезда.

— Нет, я решил сменить дилера, — ответил Мистраль. — Авигдора всегда больше интересовали молодые таланты. Он не любит зарабатывать деньги для тех, кому обязан своим успехом. Почему этот субъект не открыл отделение в Америке, позволь тебя спросить? Его невнимательность стоила мне кучи денег. Я не продлевал с ним контракт во время войны, так что воспользуйся этим обстоятельством.

Как Мистраль и предполагал, Кейт послушалась его, не задавая больше никаких вопросов. Кейт в конце концов нашла дилера по имени Этьен Делаж, который продавал картины Мистраля в Нью-Йорке, Лондоне и Париже и был приятно удивлен тем обстоятельством, что не все художники приносят дилерам прибыль только после смерти. Жюльен Мистраль — явное исключение из этого правила.

Когда музей современного искусства в Сан-Пауло организовал выставку его работ в 1948 году, Мистраль даже не соизволил пересечь океан. За тем, как развешивают полотна, наблюдала Кейт. Год спустя она появилась в Нью-Йорке, где в музее современного искусства организовали ретроспективу работ ее мужа, а Мистраль снова предпочел остаться дома. Он присутствовал на выставке в честь двадцать пятой годовщины со дня его первой встречи с публикой. В течение двух месяцев толпы ломились на эту выставку в Париже.

Когда празднование закончилось, Мистраль объявил, что больше никогда в жизни не появится на выставке ни в одном музее, сколь бы престижным и посещаемым он ни был. Мистраль ненавидел все эти церемонии, множество незнакомых людей, которые считали себя вправе запросто обращаться к нему только потому, что им нравились его работы.

— Пусть Пикассо развлекается подобным образом. Он любит пускать все на продажу. А мне есть чем заняться, я не дрессировщик в цирке.

И Мистраль не изменял принятому решению.

Цены на его картины резко рванули вверх. Немногочисленность делала их очень ценными. В конце сороковых и в начале пятидесятых в Фелис устремились журналисты. Кейт едва удалось убедить Мистраля дать интервью хотя бы самым именитым из них. Правда, она оберегала его от тех, кто хотел написать о нем книгу, от желавших сфотографироваться с ним туристов, от девочек-студенток, жаждавших получить его автограф, от школьников, писавших работы о его творчестве, от коллекционеров, полагающих, что при личной встрече им удастся выманить у Мистраля что-нибудь, раз уж у Делажа ничего не нашлось. Так что ничто не отвлекало и не раздражало Мистраля, если не считать навязчивого желания Кейт играть роль хозяйки дома и как можно чаще принимать гостей.

Мистралю казалось, что именно бассейн, сооруженный известной фирмой из Канн, стал отправной точкой этого безумия. В начале 60-х годов Кейт превратилась в столп местного светского общества. Аристократы из Англии купили замок возле Юзеса, специалист по творчеству Сезанна из Америки поселился в Менербе, Гимпелы, семья дилеров, купили еще один замок недалеко от Фелиса. И теперь они и им подобные ездили друг к другу в гости, развлекались и веселились, и Кейт принимала приглашения и радовалась гостям в собственном доме.

Вскоре после того, как Кейт родила, Мистраль потерял интерес к ее телу.

Поэтому, чувствуя свою вину, Мистраль полагал, что надо подарить Кейт хоть какое-то удовольствие. Пусть уж обедает с Чарли Чаплином и герцогиней Виндзорской.

Да, амбиции начинают кружить женщине голову, когда ей отказывают в плотских радостях, рассуждал про себя Мистраль. Разумеется, себе он в подобных удовольствиях не отказывал. У него были женщины — в Авиньоне, конечно, чтобы сохранить видимость приличий. Молоденькие девушки менялись часто, ни одна не значила для него больше, чем пара шнурков, но ведь и без шнурков не обойдешься, верно?

Но Кейт явно была довольна постоянно растущим списком гостей, ее радовала Надин, которая становилась все говорливее день ото дня. Пару раз Мистраль разрешил Надин тихонько посидеть в уголке его мастерской, потому что она так просила позволить ей посмотреть, как папочка работает. Но несносный ребенок то и дело донимал Мистраля вопросами. «А зачем тебе столько красной краски, папа? А это большое желтое пятно — солнце? А ты можешь нарисовать птичку, папа?» Нет! Этого он был не в силах вынести. Мистраль запретил дочери переступать порог мастерской, хотя ее крошечный подбородок дрожал, она надула губки — все были без ума от этих ее дурацких ужимок — и принялась дергать себя за белокурые волосы.

В свои шесть лет Надин уже умела добиваться того, чего ей хотелось. У нее в запасе оказалось немало хитростей. Мистраль частенько ловил ее на лжи. Особенно часто она оговаривала прислугу. Когда Мистраль попытался настоять на том, чтобы девочку наказали, Кейт рассердилась.

— Она наделена богатым воображением и слишком чувствительна. И потом, Надин в ее возрасте не понимает разницы между слугами и другими людьми. Не будь таким моралистом, Жюльен.

Мистраль придерживался другого мнения. Он отлично знал, насколько легко солгать, и поэтому с большим подозрением относился к ребенку, научившемуся это делать так умело в столь юном возрасте. Но Марта Полиссон, у которой не было своих детей, как будто сговорилась с Кейт, и они вдвоем вовсю баловали Надин, несмотря на строгую дисциплину, которую тщетно пыталась установить няня из Швейцарии. Мистраль пробовал говорить об этом с женой, но она лишь смеялась в ответ и уверяла его, что только французы ждут от детей такого же поведения, как и от взрослых. Неужели он не понимает, что его дочь необычный ребенок? Она особенная девочка, у нее такой пытливый ум.

Плывя под водой после того, как он неудачно свалился в бассейн, Мистраль мрачно размышлял о том, что пытливый у этой девчонки ум или нет, но он задаст ей хорошую трепку и научит не подкрадываться сзади к человеку, если он стоит на трамплине. Но когда Мистраль вынырнул, Надин предусмотрительно убежала. Вот бестия! Его дочь родилась хитрой и расчетливой, сказал себе Мистраль и выкинул ее из головы.


Пока Жюльен Мистраль плавал в собственном бассейне, он думал о своей работе. Вот уже полгода он обдумывал новую серию картин, навеянных формами виноградных лоз зимой. Пол его мастерской устилали наброски и зарисовки, но по утрам ему больше не хотелось поскорее встать с постели, чтобы писать, писать, писать, пока не стемнеет.

С того дня, как Мистралю исполнилось пятьдесят, он все время думал о смерти. Он часто спрашивал себя, что настигло его раньше, размышления о неминуемом конце или утрата желания писать, что было для него равнозначно смерти, подкравшейся к нему изнутри. Не то чтобы он больше не мог писать. Совершенство его техники позволяло ему продолжать работу до последнего вздоха, но что-то неуловимое ушло из его полотен, и этого он не мог не замечать, пусть даже ему удавалось одурачить публику. Да и кто бы не смог обмануть это сборище кретинов?

Мистраль пытался найти причину затянувшегося кризиса. Присущее ему видение не исчезло, но больше не возникало непреодолимого желания отобразить на холсте то, что разглядели его глаза. Только ужас перед тем, что он умрет, если бросит живопись, заставлял его снова и снова приниматься за работу. Откуда же это… отсутствие аппетита к жизни? Вот оно, нужное слово!

Жюльен Мистраль вздрогнул. Многому в жизни можно научиться, многого можно достичь тяжелым трудом, но этот аппетит легко пропадает, и ничего с этим поделать нельзя. Как ни один врач не сумел объяснить, почему ровно через девять месяцев матка начинает работать и ребенок появляется на свет, никто не сумел определить, как возникает у художника эта божественная жажда творчества, заставляющая его утолять ее день за днем. Но когда эта жажда, этот аппетит проходят, то… Если бы Жюльен Мистраль верил в бога, он бы помолился.

18

— Совершенно невероятно, но у меня нехорошее предчувствие, — обратилась Мариетта Нортон, старший редактор журнала «Мода» к Биллу Хэтфилду, одному из лучших фотографов, работающему для ее журнала. — Последний раз подобные предчувствия возникли у меня после того, как я услышала о Перл-Харборе.

— Предчувствия, черт побери… Я так просто напуган до смерти. Последние три раза, когда Мистраля пытались сфотографировать, парни вернулись с пустыми руками. На пленке остался только его затылок. Но у них не было нашего секретного оружия, прекрасной Теодоры.

Мариетта и Билл сидели в стареньком такси, нагруженном чемоданами, и направлялись в «Турелло». Ночь накануне вся группа провела в гостинице. Первоначальный замысел Мариетты Нортон состоял в том, чтобы снять костюмы для отдыха в мастерских трех самых великих из живущих французских художников — Пикассо, Матисса и Мистраля. Благодаря связям Дарси в мире искусства она получила на это разрешение.

За один день в Валлариусе Билл Хэтфилд отснял пятнадцать пленок с Тедди и Пикассо. Среди скульптур Берри облачила Тедди в черное платье из шелкового органди без бретелек с нарисованными на ткани огромными белыми бантами. Чуть покачиваясь в черных босоножках на высоченных каблуках, Тедди стояла среди разрозненных металлических частей, которые Пикассо собирал для своей будущей скульптуры: рули и цепи от велосипеда, колеса и педали разных размеров, разнообразная железная рухлядь, которую можно найти на помойке. А Пикассо с наслаждением флиртовал с рыжеволосой красавицей, пока она изо всех сил пыталась не зацепиться тонкими чулками за гвозди и колючую проволоку. Затем Тедди быстро переоделась в цветное шелковое платье, и вся группа переместилась в студию, где мастер писал. Пикассо выглядывал из-за пузатой печурки, с гордостью показывая на свисающую с потолка паутину, которую он никому не позволял уничтожать. Билл щелкал при каждом удобном случае.

Из Валлариуса они направились в Ниццу к Матиссу, прикованному к постели в своем номере в отеле «Регина» и живущему среди великолепных зеленых растений, поющих птиц, воркующих голубей и вырезанных из бумаги разноцветных творений, созданных художником, который не мог больше писать.

Матисс встретил их очень тепло и был просто очарован Тедди в пышном платье, которое разноцветьем напоминало о Востоке. Он очень высоко оценил движение ее обнаженных рук и сказал, что ни одна из его одалисок не была способна на такое. Тедди приходилось все время переодеваться, чтобы заполнить восемь страниц журнала новейшими весенними моделями. А во владениях Мистраля Мариетта Нортон планировала отснять модели для зимнего отдыха, которые должны были занять еще четыре страницы.

По дороге в «Турелло» Тедди сидела рядом с водителем в машине, ехавшей следом за такси Мариетты. На заднем сиденье беседовали помощник Хэторилуа Сэм и Берри, отвечавшая за все во время путешествия. Между ними определенно развивались какие-то отношения, если судить по расслабленному и очарованному виду, с которым Берри накануне вечером вернулась в номер, который занимала вместе с Тедди. «Счастливая ты, Берри, — подумала Тедди, — я тебе завидую. Эта страна создана для любовников».

Такси миновало старинные, но по-прежнему работающие мельницы и каналы вокруг города Иль-сюр-ля-Сорг, и Тедди посмотрела на карту. До Фелиса оставалось ехать не меньше получаса. Тедди нервничала. Знают ли остальные, что ее мать когда-то позировала Мистралю? С того памятного шоу в Нью-Йорке в 1931 году серия полотен под общим названием «Рыжеволосая женщина» никогда больше не выставлялась. Но любой, кто хотя бы в малой степени интересовался искусством, наверняка видел их в репродукциях. И все же вряд ли в 1952 году их связывали с именем Маги Люнель.

Тедди училась в колледже, когда во время занятий преподаватель показывал им слайды и рассказывал о творчестве Мистраля. Она никогда не рассматривала эти картины внимательно, но в тот раз, сидя с пылающими щеками в полутемной аудитории, Тедди ясно поняла, что эта красивая, рыжеволосая, полная чувственности девушка и есть ее замкнутая, деловая, строго причесанная, элегантно одетая мать.

Приехав домой на каникулы, Тедди набралась храбрости и спросила Маги об этих картинах. Но услышала лишь краткий, невыразительный ответ:

— Я была совсем юной, когда позировала художникам. Это было так давно и так недолго, что я почти ничего не помню. Разумеется, мы все позировали обнаженными. Мне казалось, ты об этом знаешь.

Тон матери не оставлял ни малейшего сомнения в том, что она не намерена обсуждать свою жизнь в Париже и вдаваться в подробности. Тедди слишком ее боялась, чтобы настаивать. Почему-то жизнь Маги до приезда в Штаты тоже оказалась в числе запретных тем для разговоров, как и рождение Тедди или так и не заданные ею вопросы о ее отце.

За последние четыре года, став финансово независимой от Маги, Тедди почти забыла о мучительных для нее двойных стандартах. Вопросы без ответов перестали играть какую-нибудь роль в ее жизни. Тедди думала исключительно о себе, окруженная множеством поклонников. Только из-за грядущей встречи с Мистралем она снова вспомнила о старых проблемах.

Когда Маги узнала о съемках для «Моды», она категорически возражала против участия Тедди в этом проекте, но та настояла на своем. Тедди надеялась, что мать все-таки объяснит ей, почему она не хочет отпускать ее в Прованс. Но Маги привела десяток причин, ни одна из которых не имела отношения к Мистралю. В отместку Тедди отмела все ее возражения.

Тедди пыталась угадать, чего боялась Маги, и, когда такси свернуло на дорогу, ведущую к ферме, ее сердце забилось быстрее. Что это за секрет, который, по мнению матери, может иметь значение после стольких лет? Неужели мама так наивна, что думает, будто ее светскую дочь может ужаснуть это давнее позирование художнику, ставшему теперь глубоким стариком?

— Берри, — негромко сказала Тедди, — мы почти приехали. Пожалуй, тебе стоит снова подкрасить губы, пока Мариетта тебя не увидела.

— Мне очень жаль, что я заставляю вас ждать, — извинилась Кейт, обращаясь к Мариетте, — но Жюльен все еще работает, и я не осмелилась сказать ему, что вы приехали.

— Надеюсь, свет не уйдет, — озабоченно пробормотал Билл.

— Не волнуйтесь. Я заставила мужа пообещать, что он закончит работу ровно в пять, и напомнила ему об этом за завтраком. Он редко соглашается на это, но если мне удается добиться от него положительного ответа, то он всегда выполняет обещания.

— Мы вам крайне признательны, — произнесла положенные слова Мариетта и взмолилась про себя, чтобы за очередным проявлением благодарности с ее стороны последовало появление Мистраля. Пикассо работал с ними целый день, а Мистраля едва уговорили на несколько часов во второй половине дня.

— Что вы, не стоит. Я многолетняя читательница вашего журнала. Во Франции я получаю его по почте, — улыбнулась Кейт, воплощение жены великого художника. Она провела всю группу по дому, продемонстрировала просторные, в соответствии с модой несколько пустоватые комнаты с выбеленными стенами, высокими потолками и выложенными сверкающей восьмиугольной терракотовой плиткой полами. Корзинки с высушенной лавандой стояли среди изысканной антикварной мебели. Кейт выделила комнату для Тедди, где она могла переодеваться между съемками. Группа ждала художника больше часа, сидя в уютных креслах в увитой виноградом беседке и потягивая из высоких стаканов лимонад с ароматом черной смородины.

Кейт Мистраль не обращала внимания ни на кого, кроме Мариетты Нортон. Она обладала врожденной способностью сразу выделять из любой группы самое важное лицо и поэтому теперь говорила только с редактором отдела моды. Она хотела продолжать рекламную кампанию в самых модных изданиях, чтобы публика не утратила интереса к работам ее мужа.

Пока Кейт мило болтала с Мариеттой, сидя на плетеном диванчике, остальная группа расположилась в отдалении. Только Тедди осталась стоять в своем платье из белого джерси без рукавов от Анны Фогерти. Верх платья был заложен в мягкие складки и образовывал глубокий вырез в форме буквы V. Пышная юбка прикрывала ноги почти до щиколоток.

Чтобы подчеркнуть иллюзию того, что Тедди — одна из танцовщиц невидимого кордебалета, Мариетта украсила ее талию плотным золотым поясом. На ногах у модели были золотистые туфельки без каблуков, а повязка такого же оттенка удерживала массу ее солнечно-рыжих волос. В этом платье Тедди выглядела словно невесомая и переливающаяся снежинка посреди жаркого лета. Наряд — теоретически — не мялся. Но Берри не разрешила ей присесть, потому что верхнюю тонкую юбку поддерживали восемь накрахмаленных нижних. Мало ли что. Поэтому Тедди осторожно прислонилась к стене и аккуратно тянула напиток из стакана, который держала для нее Берри. Не хватало только капнуть розовым лимонадом на это платье, думала Тедди. Удивительно, но у нее дрожали руки. Почему, черт побери, он не выходит?

— Лихорадка перед выходом, — сочувственно пробормотала Берри, удивленная тем, что Тедди так нервничает. С Пикассо и Матиссом Теодора вела себя так, словно познакомилась с ними еще в детстве.

— Как мои брови? — спросила Тедди.

— Все еще на месте, — успокоила ее Берри.

Стиль 1952 года предписывал иметь широкие, изогнутые и очень черные брови, которые должны были располагаться намного выше, чем природные. Ни одна модель, даже Тедди, не могла пренебречь этой деталью. Но в отличие от остальных девушек Тедди не позволила ни сбрить, ни выщипать ее светло-рыжие брови. Она покрыла их слоем крем-пудры и нарисовала фальшивые повыше. На это ушло не меньше получаса.

— У меня такое жуткое чувство, что они потекли.

— Не беспокойся, я тебе скажу, если это случится.

Высокие двери мастерской распахнулись, и Жюльен Мистраль медленно вышел к ним. Он неторопливо прошел по краю бассейна, на ходу вытирая испачканные краской руки о тряпку, торчавшую из кармана его вельветовых брюк. Кейт познакомила его с Мариеттой Нортон, а затем попросила ее представить своих коллег. Мариетта, обескураженная воинственным обликом Мистраля и его очевидным желанием оказаться совсем в другом месте, поторопилась выполнить просьбу хозяйки дома, называя своих сотрудников только по именам. Пожимая руку Тедди, Мистраль посмотрел на нее несколько пристальнее, чем на остальных.

— Заходите в студию, — сказал он по-французски. — Давайте побыстрее закончим с этим.

Все его поняли. Берри учила французский в школе, Мариетта знала кое-что благодаря показам мод в Париже, на которых она бывала дважды в год. Тедди французскому научила мать, а Билл общался с французскими фотографами.

В огромной мастерской никто не проронил ни слова. Там царил особенный, величественный беспорядок, по сравнению с которым хаос в студии Пикассо казался банальным.

Только Билл, костеря на чем свет стоит необходимость выбирать между тем, чтобы посмотреть картины, и между уходящим дневным освещением, сохранил способность двигаться. Остальные замерли, застенчивые и робкие, словно школьники, не осмеливаясь произнести ни слова, потому что любая оценка показалась бы глупой перед величием картин. Каждое полотно показывало иной мир, в котором повседневные, привычные вещи становились волшебными. Внутреннее видение художника преображало их, и тот, кто смотрел на картину, как будто видел окружающий мир впервые.

Наконец Билл выбрал место для съемки.

— Иди сюда, Тедди, — он взял ее за руку. — Встань рядом с этим господином и сделай вид, что тебе весело.

Мистраль нетерпеливо ждал у мольберта перед пустым холстом.

Вспомнив, что она все-таки профессионал, Тедди довольно непринужденно подошла к художнику, ее юбки заколыхались, как театральное оперение Царевны Лебедь. Мистраль был таким высоким, что ей пришлось поднять голову, показывая длинную, точеную, белоснежную шею. Никогда раньше она не чувствовала себя такой маленькой рядом с мужчиной, думала она, чуть покачивая головой, оттянутой назад массой тяжелых волос. Цвет ее глаз не сумел бы определить даже Мистраль, в них словно плескались сумерки. Ее улыбка завораживала.

Мистраль взял Тедди за подбородок и бесстрастно повернул ее голову сначала в одну сторону, потом в другую. Его пронзительные синие глаза изучали ее лицо. Мистраль вытащил из кармана тряпку, о которую вытирал руки, и не успел никто даже ахнуть, как художник стер тщательно нарисованные брови Тедди. Мариетта вскрикнула, Берри взвизгнула, Билл выругался, Сэм присвистнул.

— Так-то лучше. Ты слишком усердно пользуешься косметикой, как и твоя мать. — Мистраль говорил совсем тихо, и только Тедди слышала его. Он неожиданно улыбнулся. — Только ты в тысячу раз красивее.

Когда все немного успокоились, съемочная группа вернулась в ту комнату, где переодевалась Тедди, и Мариетта Нортон принялась изучать нанесенный ущерб. Потом она велела всем ждать, а сама отправилась на поиски Кейт. Хозяйку дома Мариетта нашла на кухне.

— Мадам Мистраль, у нас проблема, — мрачно объявила она.

— О нет… Я могу вам чем-то помочь?

— К несчастью, месье Мистраль уничтожил брови моей модели.

— Что?

— Они были нарисованы, и он взял и стер их. К тому же месье Мистраль снял и грим со лба Тедди. Ей потребуется не меньше часа, чтобы заново сделать макияж. Но к тому времени солнце будет уже слишком низко, чтобы мы могли сделать цветные снимки.

— Но зачем же… — Кейт была так зла на мужа, что ярость помешала ей договорить.

— Не имею ни малейшего представления. Полагаю, это был творческий порыв. Но дело в том, что мы попали в безвыходную ситуацию. У нас нечем заполнить целых четыре страницы журнала.

— Поверьте, мне искренне жаль. Муж просто не ведал, что творил. Мне не хочется разочаровывать вас, вы проделали такой долгий путь. Я поговорю с ним. Если он сможет уделить вам время завтра утром, вы будете фотографироваться?

— Будем, — на лице Мариетты явственно читалось уныние.

— Позвольте мне предложить вам джин с тоником и все уладить.

— Не беспокойтесь, тоника не нужно, — Мариетта с облегчением вздохнула.

Кейт Мистраль знает свое дело, значит, четыре страницы будут, а больше Мариетту ничего не интересовало.


На следующий день, когда вся группа возвращалась обратно в «Турелло», Тедди не находила себе места. Она не могла забыть прикосновения Мистраля, он взял ее за подбородок и это отпечаталось в ее мозгу, словно ей выстрелили в лоб и пуля застряла. Сразу начался крик и всеобщий бедлам, но Тедди теперь не могла думать ни о чем другом. Как будто, когда Мистраль коснулся ее, режиссер крикнул: «Снято». Пока они не встретились, экран оставался белым, пустым, полным ожидания.

Когда вся группа ввалилась в его студию, Тедди увидела, как нахмурился Мистраль. Она сразу же поняла, что ему так же отчаянно хотелось увидеть ее, как и ей его. Ошибки быть не могло. Она подошла к мольберту, затаив дыхание. Мистраль протянул ей руку, и она пожала ее. Рукопожатие длилось долго, пока они не вспомнили, что им следует лишь едва коснуться ладонями друг друга, как это принято во Франции.

— Здравствуйте, мадемуазель Люнель. Как спалось?

— Здравствуйте, месье Мистраль. Я не спала вовсе.

— Я тоже.

— Тедди, — прервал их Билл Хэтфилд. — Повернись немного, мы не видим платья.

«Я должна дотронуться до его лица, — думала Тедди, поворачиваясь на несколько дюймов вправо. — Я должна коснуться ладонями его щек».

— Чуть пониже подбородок, сделай вид, что ты смотришь на полотно, — продолжал командовать Билл.

«Я хочу поцеловать его глаза. Я хочу ощутить под моими губами его веки», — говорила себе Тедди, невыразительно глядя на холст.

— Тедди, нельзя ли немного поживее? — Билл был явно недоволен.

«Я хочу коснуться губами его шеи в вырезе рубашки. Я хочу расстегнуть эту рубашку и положить голову ему на грудь. Я хочу вдохнуть его дыхание. Я хочу, чтобы мое сердце билось в такт его сердцу».

— Тедди, повернись ко мне спиной, пожалуйста, я снимаю платье.

«Я хочу, чтобы его рот таял под моими губами. Я хочу, чтобы его губы смеялись под моими поцелуями. Я хочу молить его о поцелуях, я хочу, чтобы он умолял меня поцеловать его».

— Черт побери, Тедди! — Билл был скорее удивлен, чем раздражен. Девушка никогда не нуждалась в его указаниях.

— Твой фотограф беспокоится, — спокойно констатировал Мистраль.

— Его настроение меня не интересует.

— Но он не успокоится, пока не получит те снимки, которые ему нужны.

— Вы правы.

— И чем скорее он закончит, тем скорее мы сможем поговорить.

— А о чем мы будем говорить?

— Тедди! Ради всего святого! Ты же знаешь, что я не могу снимать, если у тебя шевелятся губы! — вмешался разъяренный Билл.

— Так о чем же мы будем говорить? — повторила она.

— О нашей жизни.

— Завтра я лечу в Нью-Йорк.

— Неужели?

— Вы же знаете, что это правда.

— Послушайте, ребята… То есть я хотел сказать, месье Мистраль, это не годится. Почему бы вам обоим не подойти к столу. Вы можете показать Тедди вашу палитру? — Билл старался не показать своего гнева. А зол он был безумно, уж будьте уверены.

— Где мы можем поговорить? — спросила Тедди Мистраля.

— В Авиньоне, в ресторане «Иели» в восемь тридцать, сегодня вечером, договорились?

— Да. — Тедди улыбнулась Биллу, и он потом всю жизнь жалел, что не сфотографировал ее в тот момент.

Она начала двигаться, как хорошо обученное животное, принимая необходимые позы, чуть наклонив голову, чтобы иметь возможность смотреть на Мистраля, не встречаясь с ним взглядом. Если бы она заглянула ему в глаза, то ноги просто перестали бы держать ее.

Эти годы, думала Тедди, потрачены были на мечты, на поиски счастья, на разочарования, и все только ради этого дня, этой минуты, этой встречи. Мужчины, промелькнувшие в ее жизни до Мистраля, ничего уже не значили для нее. И никогда уже не будут значить.


Как только Тедди пришла в себя? Билл очень быстро отснял все необходимое. Кейт, вернувшаяся из Фелиса как раз к окончанию съемки, пригласила всю группу остаться на ленч. Но Мариетта вынуждена была отказаться. Ей хотелось успеть на дневной поезд в Париж.

— Ты уже собрала вещи? — Берри через плечо обратилась к лежащей на постели Тедди. Стены, обитые бледно-желтой тканью с крошечными цветочками в провансальском стиле, придавали их номеру почти домашний уют.

— Я остаюсь.

— Прошу тебя, Тедди, перестань шутить. Ты же знаешь, что у меня начисто пропадает чувство юмора, если речь идет о работе.

— Я не поеду с вами.

— Ты видела мой список? У меня на руках все эти чемоданы, а я никак не могу найти список вещей! Кстати, почему ты лежишь и ничего не делаешь?

— Ты меня не слушаешь, Берри. Я остаюсь в Провансе… на какое-то время. Мне здесь очень нравится.

— Но ты не можешь остаться!

— Почему? — Голос Тедди звучал спокойно, но в нем уже появились нотки нетерпения, а на скулах зажглись два красных пятна. Берри с тревогой посмотрела на нее:

— Ты заболела?

— Со мной все в порядке. Считаешь, что это каприз… Разве ты никогда не капризничаешь, Берри?

— Ни в коем случае. Еще лет десять я не смогу позволить себе капризничать. Что ж, оставайся… А вот и список. Господь бог, должно быть, услышал мои молитвы. Вот твой обратный билет, я кладу его на бюро. Ты могла бы раньше предупредить меня, только и всего.

— Я сама ничего не знала раньше. — Голос Тедди звучал мечтательно. — Я пошлю телеграмму в агентство, так что там узнают новость еще до твоего возвращения.

— А что скажет Маги? Ей ведь это не понравится, правда?

— Я думаю, она меня поймет, — медленно ответила Тедди. — У меня такое ощущение, что она поймет меня лучше, чем остальные.


В небольших французских городах лучший ресторан часто отличается полным отсутствием внешней роскоши, словно заявляя о том, что все внимание хозяина и персонала сосредоточено только на отличной еде.

Ресторан «Иели» в Авиньоне занимал просторный прямоугольный зал, отделанный банальными деревянными панелями. Большие столы были накрыты желтыми скатертями без рисунка, натертый паркетный пол сверкал как зеркало. На центральном столике стояло блюдо с огромным копченым окороком в окружении ваз со свежими фруктами, тарелками с жареными лобстерами и вином в плетеных бутылях. И больше никаких украшений, никаких штор на окнах, никаких цветов на столиках.

Мистраль и Тедди сидели за столиком в оконной нише лицом друг к другу, и Тедди думала о том, почему никто не предупредил ее, что любовь с первого взгляда лишит ее способности непринужденно вести беседу. Закаленная тысячами ужинов с малознакомыми мужчинами, она не замечала за собой подобной молчаливости. Они уже так много сказали друг другу при посторонних, защитившись от последствий своих слов их присутствием, что теперь, оказавшись наедине с Жюльеном, Тедди не могла выдавить из себя ничего, кроме банальных замечаний о еде.

Жюльен Мистраль, которому застенчивость представлялась чем-то вроде детской болезни, ни разу не задумавшийся перед тем, как высказать свое мнение, вдруг понял, что стал таким же молчаливым, как и Тедди. «Плачевное зрелище», — иронично заметил он про себя. Ему не терпелось высказать то, что было у него на душе, а вместо этого он возил кусочки мяса по тарелке. Мистраль твердо знал лишь одно — эта женщина должна навсегда остаться в его жизни.

Тедди казалось, что свет от неяркой лампы дрожит точно так же, как дрожат ее руки, когда она делает вид, что ест. Ей вдруг совершенно расхотелось прибегать в привычному для нее арсеналу кокетства. Она жаждала одного: прикоснуться к Мистралю, обнять его. Ей незачем было флиртовать с ним, потому что стадию флирта они миновали, признавшись друг другу, что провели ночь без сна.

С ужином было покончено. Тедди подняла глаза от своего бокала с вином и встретилась взглядом с Мистралем. Одинокая слеза, вызванная тем чувством, о котором Тедди не осмелилась бы заговорить, медленно покатилась по ее щеке. Мистраль подхватил ее кончиком пальца, и их окутала паутина неуверенной, робкой радости. Мистраль наконец смог заговорить:

— На прошлой неделе я не сомневался, что никогда больше не почувствую себя снова молодым. Я посмотрел на небо, которое я всегда так любил. Солнце пробивалось сквозь тонкую пелену облаков, и в этом освещении мне почудилась крайняя безнадежность. Я сказал себе, что старею, как и все люди, и странно полагать, что я неподвластен годам.

— А теперь? — напряженно спросила Тедди.

— Я чувствую себя так, словно раньше не был молодым. Я просто существовал в ожидании лучших времен. Я не был несчастлив. Я работал и жил, как любой другой мужчина, и не задавал себе вопросов. Я рисовал и верил, что только этого и хотел. Я не могу сказать, что мне не хватало тебя, потому что я не знал о тебе. Только сейчас я понял, насколько неполной была моя жизнь.

— Но ты прожил половину жизни к тому времени, когда я появилась на свет. — Тедди нежно улыбнулась ему.

— Неужели такое кажется тебе возможным? Я знаю, что это правда, но не могу заставить себя прочувствовать это.

— Нам следовало родиться в один день! — страстно воскликнула Тедди. — Мы должны были вместе расти… И тогда бы ты всегда был рядом со мной. По-моему, я всегда ждала только тебя. Все то время, когда я чувствовала себя несчастной, когда мне казалось, что я существую только наполовину, все это было оттого, что тебя не было рядом. — Она говорила открыто, радуясь возможности не скрывать своего счастья.

— Я наконец понял других мужчин, которые бросали все ради женщины… — не веря своим словам признался Мистраль. Я всегда презирал их. Но теперь я чувствую себя человеком, таким же, как все.

— Это наказание? — спросила Тедди, и в ее улыбке таилось обещание.

— Это было бы наказанием до вчерашнего дня. А теперь я ощущаю невероятное облегчение…

Мистраль говорил, слышал свои слова и удивлялся им. Никогда еще он не разговаривал так с женщиной, никогда не думал, что такое вообще возможно, не подозревал, что такие слова будут легко слетать с его губ, не представлял, что его может настолько захлестнуть чувство, которое стало для него самым важным из тех, что он испытал. И это было чувство восторга.

— Я не смогу пережить тебя, — в этом заявлении Мистраля смешались уверенность и догадка.

— Тебе не придется.

— Ты не оставишь меня. — Это был приказ, а не вопрос.

— Разве я могу? — спросила Тедди. Ее лицо светилось любовью, будто она протягивала ему в ладонях свое сердце.

— Ты не смогла бы.

Они рассмеялись вместе, как языческие боги. Всего пять фраз, но они договорились вычеркнуть окружающий их мир, отмели в сторону все вероятные проблемы, решились, даже учитывая все возможные последствия, что ни одному из них не будет позволено убежать, что ничто не остановит их. Они приняли хаос, сумасшествие, это безумие на двоих, которое поражает любовников и отныне станет их хлебом насущным.

— А теперь ты пойдешь со мной, — сказал Мистраль.

— Куда?

На мгновение Мистраль задумался. Он вспомнил об отеле «Европа», этом особняке вельможи шестнадцатого века с поющими во внутреннем дворике фонтанами, превращенном в гостиницу сто лет назад. В это время года там наверняка найдутся свободные номера. Завтра он снимет для них что-нибудь, но на эту ночь гостиница приютит их, как и раньше давала приют любовникам в этом напоенном чувственностью городе, где даже при папском дворе грешники не забывали о плотских утехах.

— Не спрашивай. Я позабочусь о тебе, разве ты этого не знаешь?

Тедди покраснела от совершенно нового для нее ощущения счастья. Ни один из мужчин не подозревал, что она жаждет, чтобы ей говорили, что делать, чтобы ей приказывали. Мелвин как будто догадался об этом… Мысль о нем всплыла на мгновение и тут же исчезла, чтобы никогда больше не появиться.

Тедди встала и пошла рядом с Мистралем, не замечая, что все мужчины в ресторане оказали ей наивысшую честь. Они перестали есть или пить, чтобы посмотреть на нее.


Неизбежно. Неотвратимо. Навсегда. Это слово зажглось в ее мозгу, когда Жюльен Мистраль в первый раз овладел ею. Навсегда. Едва оказавшись в номере, они вместе рухнули в постель, не колеблясь, не раздумывая ни одной лишней минуты. Безумное желание охватило их, не оставляя времени для ритуальной игры. Почти полностью одетые, они любили друг друга с неловкостью и поспешностью подростков. Они должны были соединиться немедленно, их пакт скрепило совокупление.

Только после этого Мистраль раздел Тедди и разделся сам, а потом долго ласкал ее длинными, сильными пальцами, словно он был слепым и мог узнать ее только ощупью.

А Тедди наслаждалась собственным послушанием, испытывая редкое наслаждение, не позволяя себе стонать или шевелиться, будто Мистраль приказал ей лежать и ждать. Теперь, когда она принадлежала ему, они могли не торопиться. Она приподнялась и накрыла его тело своим, обнаружив его почти мальчишеское нетерпение.

Навсегда. Он двигался внутри ее, наполняя собой, как никто не наполнял прежде. Она не отпускала его, позволяя всем своим чувствам расцвести, пока не воспарила свободно, вырвавшись из сдерживавших ее пут. Они слились в единое существо. Навсегда, подумала Тедди. Неизбежно. Неотвратимо. Навсегда.

19

Даже в разгар зимы в Авиньоне царило веселье. Тедди торопилась в парикмахерскую. Она куталась в пальто, прячась от порывов холодного, сухого воздуха, затопившего юг Франции. Но солнце по-летнему сияло в ясном небе, заливая золотом старинные камни города — серебристые цвета жженого сахара, шампанского, розовые и потускневшие пурпурные. Встреча с парикмахером в пятницу утром оставалась единственной запланированной заранее встречей, потому что совместная жизнь Тедди Люнель и Жюльена Мистраля не укладывалась в обычные временные рамки.

После первой ночи, которую они провели вместе, эти двое больше не расставались. Мистраль так и не вернулся в «Турелло», бросив дом, мастерскую, жену и дочь, словно это был старый, выношенный до дыр носок. Они с Тедди наслаждались счастьем, не перестававшим удивлять их самих. И это странное положение, длившееся последние четыре месяца, изолировало их от повседневной жизни. Эту пару не интересовали общепринятые соображения, они напоминали корабль, в чьи паруса подул сильный попутный ветер, понесший их к розовому острову.

Проведя первые несколько дней в отеле «Европа», они нашли большую квартиру в престижном квартале Префектуры. Она занимала весь второй этаж дома, выстроенного в восемнадцатом веке и некогда принадлежавшего богатому торговцу. Из высоких окон открывался вид на лужайки и цветники музея Кальве, по которым разгуливали павлины. Самую большую комнату Мистраль превратил в мастерскую, а рядом они устроили спальню, поставив туда огромную кровать с балдахином. На синем королевском бархате занавесей изнутри были вышиты сцены борзой охоты. В морозные ночи занавеси можно было задернуть и загородить постель со всех сторон.

В квартире не было центрального отопления, но в каждой комнате располагался огромный камин, где с начала ноября весь день и всю ночь горели еловые и эвкалиптовые поленья. В мастерской было теплее, чем в остальных комнатах. Там царила высокая венская печка из белого фаянса, похожая на взбитые сливки. Мистраль специально купил ее у торговца антиквариатом, чтобы Тедди не мерзла, когда позировала ему.

Мистраль говорил Тедди, что никогда в жизни он не ложился спать так поздно. Они засиживались перед камином в спальне далеко за полночь — она пленницей в его объятиях, — разговаривали, смеялись, щелкали орехи, поджаривали каштаны, пили фруктовые наливки из горлышка высоких бутылок. Тедди покупала их, не в силах устоять перед названиями: лесной терновник, ежевика, шиповник, лесная черника. И никогда раньше он не залеживался так долго по утрам. Просыпался Мистраль по-прежнему рано, но не вставал, а смотрел на спящую Тедди до тех пор, пока она не открывала глаза. Потом они занимались любовью, забыв о времени. Когда Тедди приходила в себя, она иногда не могла понять, где находится, разглядывая вышитых охотников, прыгающих борзых и крохотные полевые цветы.

— Мадам желает, чтобы я еще раз намылила ей волосы? — спросила помощница мастера.

Тедди кивнула в знак согласия и снова расслабилась, вспоминая мельчайшие детали своей новой жизни. Они жили словно монархи, закружившиеся в водовороте любви, довольные уже тем, что могут смотреть друг на друга, целоваться и знать, что они поступили правильно.

Каждый день перед ленчем они отправлялись в «Дворцовое кафе» выпить аперитив. Им не надоедало смотреть на площадь Часов, открытую, просторную, обсаженную рядами величественных платанов, с ее ленивыми голубями и оживленными горожанами, всегда прогуливавшимися здесь в середине дня.

Хотя Тедди частенько замечала, что люди смотрят на них с Мистралем на улице или в ресторане, ей казалось, что в Авиньоне никому нет до них дела. Мистраля авиньонцы привыкли видеть. Он то приезжал, то уезжал, а раз он появлялся с молодой женщиной, то глазеть на него было бы неприличным.

Друзьями они не обзавелись, если не считать доктора и его жены, занимавших квартиру под ними. Большей компании им не требовалось, тем более что Мистраль легко поддавался грубой примитивной ревности. Он хотел, чтобы Тедди не отходила от него ни на шаг, он не выпускал ее из вида. Мистраль тщательно скрывал свои страдания, когда она отправлялась за покупками, но даже по ночам он просыпался, прислушивался к ее дыханию. А когда мужчины смотрели на нее на улице, он готов был зарычать и вцепиться им в глотку. Тедди была его женщиной, его женой, его ребенком. Эта рыжеволосая женщина — его сокровище, не доступное никому другому.


Тедди, сидя в кресле парикмахера, нахмурилась, вспомнив письмо, полученное ею накануне от Маги. Мать явно хотела помириться, тон послания совсем не был похож на те жестокие и гневные проповеди, которые получала Тедди после того, как сообщила ей о своем намерении жить с Жюльеном Мистралем. Теперь Маги писала, что ее тревожит только будущее Тедди. Она боится, что ее собственная история может каким-то образом повториться, если намерение Жюльена развестись окажется не более успешным, чем попытки отца Тедди.

Как мама может сравнивать! В негодовании Тедди дернула головой. Кейт Мистраль протестантка. Их брак с Жюльеном гражданский. Все очень просто.

Времена изменились. Сегодня ни одна женщина не станет цепляться за мужчину, который для нее потерян.

Теперь Тедди выглядела моложе, чем в то время, когда начала сниматься для рекламы. Ее щеки порозовели, потому что они с Мистралем проводили много времени на свежем воздухе. Все эти ужины в ресторанах, аперитивы, вино, бренди на ночь и ленивые, неторопливые дни, когда Тедди позировала Мистралю всего три-четыре часа в день, нежась в тепле печки-голландки, привели к тому, что она прибавила в весе. Юбки, которые она купила, когда решила остаться в Провансе, стали тесны в талии, брюки, привезенные еще из Нью-Йорка, еле застегивались.

«Сегодня никто не взял бы меня на работу в модельное агентство, — размышляла Тедди, направляясь в «Дворцовое кафе», где ее должен был ждать Мистраль. — Мариетта Нортон упала бы в обморок, если бы увидела меня». Тедди остановилась у рынка, чтобы купить горшочек лавандового меда, длинный теплый батон, белый цилиндр козьего сыра и полкило бледно-желтого масла с фермы. Тедди готовила только завтрак. В остальное время они ели в кафе и ресторанах. Иногда они устраивали некое подобие пикника в просторной столовой, потому что их единственной мебелью были два глубоких кресла, обитых выцветшей золотистой парчой, и старинный инкрустированный карточный столик, на котором стояли четыре тяжелых серебряных канделябра разного рисунка. После безупречно чистого, ухоженного дома Кейт Мистраль наслаждался этим подобием богемной жизни.

Тедди взглянула на часы и ускорила шаг. Она увидела спешащего ей навстречу Мистраля. Художник на голову возвышался над прохожими, и его рыжие кудри были заметны издалека. Распугивая сонных голубей, Тедди побежала к нему.


Кейт Мистраль задумчиво стояла в большом хранилище без окон, где Мистраль складывал свои работы. Здесь ряд за рядом, защищенные от дневного света, пыли и пламени, покрытые лаком, но не подписанные и не вставленные в рамы стояли его лучшие полотна, созданные за четверть века. Мистраль никогда не продавал те картины, которые считал наиболее удачными. Кейт знала наизусть каждый холст, помнила, в каком ряду находится та или иная картина, знала до последнего пенни прибыль, которую получит Этьен Делаж, если ему отдадут их для продажи. Кейт включила все лампы и прошла в самый дальний угол. Там стояла картина, изображающая обнаженную Маги на груде зеленых подушек, самую известную из серии «Рыжеволосая женщина». Кейт не смотрела на нее ни разу после 1931 года, когда картина вернулась с выставки в Нью-Йорке. Но она никогда не забывала, что картина, как и шесть остальных, здесь словно смертельно опасное радиоактивное вещество в металлическом контейнере, невидимое, но живое.

О, да, это легко понять. Какой мужчина сумеет устоять? Молодая плоть, от нее все сходят с ума в его возрасте, и если бы мужчинам позволили, они бы покупали ее на рынке на вес. Жюльен ничем не лучше других. Ей ли не знать, что для него важнее всего то, что видят его глаза. Поверхности, ничего, кроме поверхностей. Но все-таки какой же он дурак! Самый обычный, типичный дурак, возомнивший себя юнцом. На этом не женятся, ради плоти не бросают свою жизнь!

Сколько времени Жюльену потребовалось, чтобы понять это, когда речь шла о матери этой шлюхи? Несколько месяцев. Как же я ненавидела ее, эту рыжеволосую девку, у которой не было ничего, кроме пухлых губок и пышного тела. Она так и не смогла сообразить, что нужно такому гению, как Жюльен, от женщины. Губы Кейт исказила брезгливая гримаса, стоило ей только вспомнить о Маги. Эта дрянь наверняка имела не одного любовника и после Жюльена, ведь это отродье наверняка незаконнорожденная, раз носит фамилию матери.

Возможно ли, чтобы Жюльен увидел в дочери мать? Неужели он решил, что может вернуть прошлое и снова стать молодым, если его тело сольется с молодой упругой женской плотью? Кейт еще крепче сжала кулаки, борясь с желанием разорвать, разрезать холст, благо острых инструментов в мастерской по соседству было достаточно.

Резким движением она задвинула картину на место. За семь лет, прошедшие после окончания войны, эта серия втрое выросла в цене, как бесценное свидетельство раннего творчества Мистраля. Это стало ее наилучшим вложением капитала, мрачно усмехнулась Кейт. Никто не поручится, что они не поднимутся в цене еще в два или три раза за следующие десять лет. Она ничего не выиграет, когда продаст их сейчас. Но если она все же решится их продать, если присутствие этих картин в доме станет для нее совершенно невыносимым, она обратится к Адриану Авигдору. Если уж иметь дело с евреями, а в этом бизнесе без этого не обойтись, то пусть это будет самый умный из них.

Кейт вспомнила свою поездку в Париж сразу после окончания войны и последнюю встречу с Авигдором. Ей было необходимо с ним увидеться, потому что у него еще оставались несколько картин Мистраля, переданные ему до оккупации. Кейт опасалась, что Авигдор станет настаивать на том, что именно он должен их продать, хотя его контракт с художником уже истек. Но, к ее изумлению, Авигдор буквально горел желанием передать все Делажу.

Кейт ничего не могла понять, пока Авигдор сам не объяснил ей, почему впредь не желает вести дела с Мистралем. Она возмутилась. Его не впустили в «Турелло»? Ну и что в этом такого?! Любой француз, давший приют еврею, рисковал своей жизнью, разве Авигдор об этом не знал? Ах, такой же прием был оказан Мистралем еще десяткам евреев. Ей в высшей степени наплевать на это. Хоть сотням, хоть тысячам.


Какое право имели они подвергать риску Жюльена, поинтересовалась она у Авигдора, сидевшего перед ней с красной ленточкой ордена Почетного легиона в петлице. Он не преминул сообщить ей, что это награда за активное участие в Сопротивлении. Кейт с гневом спросила, неужели с его точки зрения гений, подобный ее мужу, должен жить по тем же правилам, которые установил для себя Авигдор? Неужели он так мало знает о художниках после стольких лет работы с ними, что считает политику интересным для них предметом? Про себя она назвала Авигдора кретином и постаралась побыстрее о нем забыть. Свое дело он сделал.

Кейт вспомнила о своем разговоре с нотариусом, состоявшемся всего неделю назад. Для этого ей пришлось отправиться в Ниццу. В Фелисе был нотариус, но его жена была приятельницей Кейт. Могут пойти ненужные разговоры.

Собственно, визит не занял много времени, и ответы на ее вопросы оказались простыми. Нотариус заверил Кейт, что институт гражданского брака во Франции намного прочнее, чем в других странах. С 1866 года развод возможен только при наличии вины.

— При наличии вины? — переспросила Кейт, умело скрывая тревогу.

— Только после того, как будут представлены факты серьезного и неоднократного нарушения брачных обязательств, моя дорогая мадам, приведших к тому, что супружеская жизнь стала невыносимой. — Он явно наслаждался собственным красноречием и с удовольствием грассировал.

— Я не совсем понимаю вас, — забеспокоилась Кейт. — Означает ли это, что в том случае, если мой муж даст мне основания для развода, то я могу развестись с ним?

— Разумеется, мадам. Это вопрос времени и доказательств.

— Но если я не хочу с ним разводиться, несмотря на его вину?

— Тогда развод невозможен, — ответил нотариус.

— Даже в том случае, если муж сам захочет развода?

— Нет, мадам, без вашего согласия расторжение брака невозможно.

Кейт поблагодарила нотариуса, заплатила положенную сумму и отправилась в Фелис по длинной извилистой дороге мимо пустых зимних полей. Ей незачем волноваться, не нужно ничего предпринимать. Ее защищает столетний французский закон.

Интересно, а этот престарелый сумасброд, ее муж, знает об этом? Или он уже выяснил горькую правду у другого нотариуса? Кейт не собиралась ничего ему говорить. Пусть все узнает сам, пусть выяснит факты, и, может быть, тогда он начнет понимать, что впервые в жизни оказался бессильным что-либо изменить. Разумеется, сначала он не поверит, примется бушевать и все крушить, заявит, что ничто не помешает ему получить то, чего ему хочется, но… Кейт могла бы даже пожалеть его, если бы захотела. Но такого желания у нее не возникло. Мистраль наверняка забыл, каким безграничным терпением она обладает, и точно не помнит, что его жена никогда не сдается.

«Я не позволила тебе уйти, когда была молода, — размышляла Кейт, — когда я могла заполучить любого мужчину, которого хотела, когда могла выбирать собственное будущее. Но я выбрала тебя, Жюльен. Разве теперь, когда я посвятила всю мою жизнь твоей карьере, я отпущу тебя? Вряд ли ты напишешь мне и попросишь об этом. Ты слишком в себе уверен. Но как ты мог хотя бы на минуту поверить в то, что я отдам тебя этой распутной, наглой воровке? Неужели ты и в самом деле так плохо меня знаешь? Ты принадлежишь мне. Я владею тобой точно так же, как этими картинами. Я заплатила за них, у меня до сих пор сохранился чек, это моя собственность. И нравится тебе это или нет, но ты тоже моя собственность».

Мистраль резко отложил кисть и замер. Тедди мечтательно смотрела на лепной потолок, где среди цветочных гирлянд и бантов резвились купидоны, к которым она так привыкла за долгие часы позирования. Разве уже пришло время сделать перерыв? Ей казалось, что она только что улеглась на помост. Но вполне вероятно, что она задремала после необычно тяжелого второго завтрака. Мистраль подошел к ней, не отрывая взгляда от ее тела.

— Что случилось, дорогой мой? Только не говори мне, что я храпела.

Мистраль присел на корточки и пальцем провел линию по ее обнаженному телу от груди до живота.

— Нет, ты не храпела. Ты никогда не храпишь. Но ты изрядно поправилась.

— Я знаю. Это все от безделья и хорошей жизни. Скоро я составлю конкуренцию моделям Рубенса. Но мне все равно… А тебе?

— Я… Меня все устраивает, только…

В голосе Мистраля зазвучала легкая неуверенность. Возможно, ему на самом деле она нравится костлявой, такой, какой она была, когда работала манекенщицей. Возможно, ее новые округлые формы, так нравившиеся ей самой, не годились для его полотен. Французы всегда так беспокоятся о линии. Француженки, во всяком случае. Мистраль погладил ее налившиеся груди. Потом его руки спустились к талии. Тедди казалось, что он к чему-то прислушивается.

— Эй, что происходит? — рассмеялась она. — У тебя холодные руки.

— Ты беременна, — как будто не веря собственным словам, произнес Мистраль.

— Нет, что ты! — Тедди резко села, ее глаза в тревоге расширились.

— Ты беременна. Поверь мне, я знаю. — Мистраль уткнулся лицом в ее живот и принялся как безумный целовать белоснежную кожу. — Господи, ты даже не представляешь, как я счастлив!

— Жюльен, ты пугаешь меня! Откуда ты узнал?

— Ты думаешь, что это невозможно, Тедди?

— Нет! То есть… О нет! Это возможно. Черт, этого просто не может быть!

— Я прав, — торжествующе объявил Мистраль. — Я так и знал.

— Что же мне теперь делать! — Тедди схватила шаль и лихорадочно закуталась в нее.

— А зачем тебе что-то делать?

— Жюльен, ты же еще не развелся с женой!

— Тедди, я разведусь. Я клянусь тебе моей жизнью, моей любовью к тебе, моей работой; всем святым. Я получу развод! Особенно теперь, когда ты беременна. Когда Кейт узнает о ребенке, она поймет, что бессмысленно цепляться за меня. Я знаю, как она рассуждает, я знаю ход ее мыслей. Она просто еще ничего не поняла. Кейт никак не может взять в толк, что ты единственная женщина — единственный человек, — которую я любил и люблю в своей жизни. — Он встал и посмотрел вниз на Тедди, которая все так же куталась в шаль. — Меня самого это удивляет. Я благословляю каждый день, который провожу рядом с тобой. А когда мы станем семьей, когда я признаю ребенка в ратуше, когда об этом станет известно, гордость Кейт не позволит ей так это оставить… Она станет действовать, ради Надин, ради спасения собственного имени, чтобы люди не сплетничали. Да, я получу развод. Я убежден в этом.

— Знаешь, о чем ты мне сейчас напомнил? — с яростью поинтересовалась Тедди. — О племенах, где мужчины не считают возможным жениться на женщине до тех пор, пока она не забеременеет и не докажет, что не бесплодна. — Она заговорила громче. — Жюльен, ты говоришь обо мне, о Тедди Люнель! Это у меня будет незаконнорожденный ребенок. Ты будешь признавать его в городской ратуше?! Это же варварство! Я жительница Нью-Йорка, а не какая-нибудь крестьянка. Я зарабатываю три тысячи долларов в неделю! О Жюльен, ты просто не понимаешь! — Голос Тедди прервался, она замолчала и разрыдалась, цепляясь за него словно ребенок, чувствуя, как его руки обнимают ее все крепче и крепче.

Пока Тедди плакала, она вдруг поняла, что она перестала быть той Тедди Люнель, которая носилась по Нью-Йорку и зарабатывала по три тысячи долларов в неделю. Она превратилась в совершенно другую женщину, просто в женщину, которая любила мужчину и ждала от него ребенка, женщину, которая стала частью его жизни.

Она подумала о том, как легко было бы сделать аборт. Достаточно позвонить знакомым моделям, и ей сразу же подсказали бы адрес клиники в Швеции. Два часа самолетом от Марселя до Стокгольма, выходные в безупречно чистой больнице, и можно возвращаться домой во вторник или в среду. Но, думая об этом, Тедди уже знала, что не станет этого делать. Жюльен понял бы ее. Он настолько счастлив с ней, что ему не нужен младенец для полноты этого счастья.

Нет, Тедди уже чувствовала себя изменившейся, настоящей женщиной, не девчонкой. Лишь однажды она испытала это ощущение неизбежности. Такое же чувство родилось в ней в их первую ночь в гостинице «Европа». Это было неотвратимо, так же неотвратимо, как ее любовь к Мистралю. Значит, так и должно быть.


Один месяц сменял другой, кончилась зима, наступила весна 1953 года, приближался срок родов. Ребенок должен был появиться на свет в июне, как сказал Тедди ее врач, и она жила в состоянии очарования и гармонии с того самого момента, как узнала о своей беременности. Она знала, что Мистраль пытается добиться развода, но она совершенно не волновалась, выслушивая подробный отчет о переговорах с Кейт, которые, как она догадывалась, проходили достаточно сложно. Теперь ее не касались никакие неприятности. Чтобы Маги не суетилась вокруг нее, Тедди просто не сообщила матери о том, что ждет ребенка, хотя каждый месяц писала ей подробные письма. У нее еще будет для этого время. Когда она сможет сообщить о дне свадьбы, тогда напишет и о малыше.

Мистраль настоял на том, чтобы они наняли слуг, и Тедди выбрала молодую супружескую пару за то, что их любовь буквально бросалась в глаза. Тедди не противоречила Мистралю. Она даже позволила ему каждый месяц сопровождать ее к врачу, хотя никогда в жизни не чувствовала себя такой здоровой. Она любовалась своим отражением в зеркале, чего никогда не делала в гримерных при мастерских лучших фотографов мира. Она жаловалась только на то, что засыпала над вечерней рюмочкой, и Мистралю приходилось относить ее в постель.

По утрам они отправлялись на долгие прогулки, а во второй половине дня Тедди по-прежнему позировала. Никогда ничто так не захватывало Мистраля, как ее наливающееся тело. Его живопись всегда оставалась простой и понятной, в ней не существовало загадок и тайн, хотя он упивался рапсодией формы и цвета. Но теперь, когда он писал беременную Тедди, Мистраль принялся искать что-то новое, проникая дальше поверхности. Материнство как предмет живописи никогда не интересовало его раньше. Когда Кейт ждала ребенка, его отталкивал ее живот, растущий как будто отдельно от ее хрупкого тела, — оранжерея для одного-единственного плода. Лицо Кейт в то время побледнело, утратило свои краски и энергию. И хотя она никогда ни на что не жаловалась, Мистраль не испытывал к будущему младенцу никаких чувств, кроме досады.

Но Тедди расцвела. Ее груди, некогда маленькие, налились и казались огромными, бесстыдно вызывающими. Синие вены явственно проступили сквозь белую тонкую кожу, соски еще больше порозовели. Ее тело было чудом красоты, и в нем Мистраль чувствовал такую силу природы, какой не бывало ни в одном пейзаже. Ни гроза, ни небо, ни ночь, полная звезд, ни спелые фрукты, ни гроздья винограда никогда так не волновали его. Художник мог каждый день рисовать ее все время меняющийся живот. Законченных полотен в его студии становилось все больше и больше. Впервые после того, как он писал Маги, Мистраль работал так плодотворно.

В середине июня у Тедди начались схватки. Мистраль отвез ее в ближайшую больницу, и по старинной традиции Прованса ему разрешили присутствовать при родах. Тедди цеплялась за его руку, но ребенок родился через шесть часов, и ей не пришлось слишком страдать. Врачу пришлось несколько раз шлепнуть появившегося на свет младенца, чтобы он заплакал. Сестра быстро завернула новорожденного в розовую пеленку и передала Мистралю.

— Это девочка, месье, — с гордостью сообщила она, словно сама родила ее. Мистраль зачарованно смотрел на крохотный сверток. Красное личико, крохотный ротик, из которого вырывались сердитые крики, огненные волосы, и все это завернуто в розовую ткань. Он пристально изучал свою дочь, что-то ворча себе под нос.

— Господи, дорогая, ты родила маленькую дикую зверушку. А какие краски! Им позавидовали бы фовисты[1]! Давай назовем ее Фов… Тебе нравится это имя?

Тедди кивнула в знак согласия, но сестра запротестовала.

— Месье Мистраль, это не христианское имя. Разве вы не хотите назвать девочку, как принято?

— Черта с два! Никаких христианских имен! Фов — дочь художника!

20

— Мама, — захныкала Надин, — Арлетта сказала, что у меня теперь есть сестренка. А я сказала, что она врет. Не буду больше играть с ней. Она противная, я ее ненавижу.

— Почему Арлетта так сказала? Вспомни, Надин, постарайся.

— Она сказала, что ее мама услышала об этом от своей сестры, которая работает в больнице в Авиньоне.

— Когда Арлетта тебе об этом сказала?

— Сегодня в Фелисе, когда я ездила с месье Полиссоном на почту забрать посылку. Арлетта всем рассказала.

— Она солгала, Надин. У тебя нет никакой сестры и никогда не будет. Но у твоего отца родился незаконный ребенок. Таких называют ублюдками, и ты скажешь об этом Арлетте, когда ей захочется снова распустить свой длинный язык.

Глаза у Надин стали совсем круглыми, она обеими руками пригладила свои кудряшки. Девочка отлично знала это слово, да и какой семилетний ребенок в Фелисе его не Слышал? Дети прислушивались к разговорам взрослых с того самого момента, как родители сажали их к себе на колени во время еды.

— Я не понимаю, мама.

— Вспомни, когда отец уехал от нас. Сейчас он живет не с нами, а с плохой женщиной, а теперь эта женщина родила ребенка. Этот ребенок и есть ублюдок.

— А когда папа вернется?

— Тебе отлично известно, что у меня нет ответа на этот вопрос, но если ты будешь терпеливой, то твой отец рано или поздно появится.

— Он привезет с собой эту плохую женщину?

— Ты говоришь глупости, Надин.

— А ублюдка он привезет? — ревниво поинтересовалась девочка, используя слово только потому, что его уже произнесла мать.

Окружающие так баловали ее после отъезда отца, что Надин о нем почти не вспоминала. Мистраль всегда видел ее насквозь, и она его боялась. А теперь никто больше не критиковал ее плохие манеры за столом. Но у многих ее одноклассников были младшие братья или сестры, и с их слов Надин знала, что после рождения малыша старшим детям приходилось потесниться и уступить свое место в сердцах родителей младенцу.

— Разумеется, нет! Надин, прекрати нести чепуху!

Кейт вскочила и выбежала из комнаты, даже не подумав утешить захныкавшую дочь. Она бросилась к себе в спальню, заперла дверь, уселась в любимое кресло и уставилась прямо перед собой. Со дня на день Кейт ждала эту новость, но ей и в голову не приходило, что она услышит ее от собственной дочери.

Мистраль сообщил ей о беременности этой девицы Люнель месяцев шесть назад. Кейт даже согласилась встретиться с его адвокатом и изложила свою позицию. Ее муж сбился с пути истинного, он во власти иллюзий, это временное помешательство, от которого страдают миллионы мужчин в его возрасте. Она на развод не согласна.

Но Мистраль не смирился. Он продолжал посылать ей длинные, бессвязные письма, уверяя ее, что она ничего не потеряет, если даст ему развод. Ведь он все равно никогда не вернется к ней.

Ничего не потеряет? Кейт готова была расхохотаться ему в лицо. Она, мадам Жюльен Мистраль, пользовалась глубочайшим уважением в мире искусства, ее власть над самим Мистралем стала легендой. Ее умоляли о помощи кураторы музеев. Она могла создать имя любой галерее, позволив выставить работы Мистраля. Только она могла разрешить — а могла и не разрешить — печатать репродукции его картин. Лишь Кейт решала, кто из журналистов или студентов сможет пообщаться с гениальным Мистралем. Она столько лет вела его дела. И он говорит, что ей нечего терять?

А если бы она не привела тогда Авигдора взглянуть на работы Мистраля? С той ненавистью, которую Жюльен питал к дилерам, он бы так и не дождался первой выставки, а значит, и всего, что за ней последовало. Скольких художников давно похоронили к тому моменту, когда их работы заметили и оценили? Именно Кейт дала Мистралю шанс, и именно на ее деньги была куплена эта ферма. Только благодаря ее труду Мистраль мог свободно работать последние двадцать пять лет, не задумываясь ни о чем. О нет, Кейт не намерена все бросить и позволить молоденькой шлюшке, бывшей манекенщице, занять ее место. Мистраль обязан ей всем, всей своей жизнью.

Кейт скрипнула зубами от ярости, встала и принялась ходить от окна к окну. Как Мистралю только в голову пришло, что капля его спермы, попавшая в тело этой суки Люнель, заставит ее оставить все, чего она добилась собственным трудом? Как же плохо он ее на самом деле знает. Ничто другое не заставило бы ее так держаться за свои права, как рождение этого ублюдка. Жюльен в письмах предлагал ей все: ферму, все картины, деньги на счетах в банках, словно вопрос был только в том, чтобы дать ей достойные отступные. Он ничего не понимает. Она и только она мадам Жюльен Мистраль. И ничто не сможет этого изменить.

Кейт пригладила волосы и отперла дверь. Она плохо поговорила с Надин. Если девочка повторит ее слова, все станет только хуже. Скандал и без того дал жителям деревни славную пищу для разговоров и стал для них очередным развлечением. Они жили только ради того, чтобы обсуждать соседей, а о тех, кто по-настоящему «своим» не был, сплетничали с особым наслаждением, отличаясь отменным острословием.

Кейт нашла Надин на кухне. Она увела девочку в спальню и там усадила к себе на колени.

— Надин, дорогая моя, забудь все, что я тебе говорила. Мама вела себя глупо. Иногда взрослые тоже делают глупости, как и дети. Я не хочу, чтобы ты говорила хотя бы слово Арлетте, если она спросит тебя о папе или обо мне. Все скоро наладится. Папа вернется к нам, но с посторонними об этом говорить не стоит. Они все перепутают, и потом, наши дела их не касаются. И знаешь, я не хочу, чтобы ты сейчас ездила в Фелис…

— Но, мама, занятия в школе заканчиваются только в конце июня.

— Я помню, детка. Я поговорю с твоей учительницей, и она все поймет. Ты так хорошо учишься, что это не имеет значения. Мы проведем время вместе. Будем путешествовать на большой мамочкиной машине, ты будешь обедать со мной в ресторанах, увидишь много нового. Каждый день я буду покупать тебе особенный, неожиданный подарок, что-нибудь невероятно хорошенькое. Разве нам не будет весело?

Но Надин явно сомневалась. «Если бы я только могла увезти ее в Париж или Нью-Йорк, — думала Кейт. — Если бы только могла выбраться из этой чертовой долины, где все всё про всех знают. Но я не могу уехать. Небольшие поездки, на несколько часов в день, и только. Как только Жюльен узнает, что мы уехали, он решит, что я сдалась. Нет, я должна продолжать жить как обычно. Наступит день, эта история станет старой, неинтересной, не имеющей никакого значения. Но сейчас ни у кого не должно быть оснований жалеть меня».

— О чем ты думаешь, мама? — спросила Надин.

— Я решаю, что надеть сегодня вечером. У Гимпелсов званый вечер. Как считаешь, лучше надеть белый костюм или то синее платье, которое так тебе нравится?


Тедди и Мистраль сидели на террасе кафе «Сеннекье» в Сен-Тропезе и потягивали пастис. Годом раньше журнал «Вог» разрекламировал эту маленькую рыбацкую деревушку, но место оставалось еще неиспорченным. Как только Фов исполнилось две недели от роду, они упаковали вещи и отправились на побережье, прихватив с собой няню. Они сняли апартаменты в отеле «Доли» на все лето.

— Я беспокоюсь, Жюльен, — угрюмо сказала Тедди.

— Я знаю, дорогая. Чувствую, что еще немного, и ты на меня набросишься. Неужели я так долго играл в шары сегодня днем? Прости меня, местные старики чертовски хорошо играют. И почему только мне никогда раньше не приходило в голову приехать сюда? Это были замечательные каникулы.

— Еще бы! — взорвалась Тедди. — Мы с Фов стали для тебя наилучшими моделями. Любовница художника и его незаконнорожденная дочь… Классический сюжет!

— Тедди!

— Знаю, знаю, это не твоя вина. Господи, да ни в чем я тебя не обвиняю, но сколько все это может тянуться? Я просто в ярости, Жюльен! Это отвратительно.

— Дорогая, будь же благоразумна! Фов только два месяца. Когда-нибудь Кейт поймет, что ведет себя как собака на сене. Для нее все абсолютно безнадежно. Нам надо только немного потерпеть.

— Если тебя послушать, то это не развод, а отступление Наполеона из-под Москвы. Что ждет меня, Жюльен? Послушай меня. Я провела зиму в тепле, ела, спала, мечтала месяцы напролет, будто мама-медведица в берлоге. Маленькие хитрости природы, но мне тяжело жить, не зная, чего ждать.

— Ты получила очередное письмо от своей матери, — проворчал Жюльен.

— Ты угадал. И я уже начинаю думать, что она была права с самого начала. А что, если история и в самом деле повторяется? Ей так и не удалось выйти замуж за моего отца, а любой скажет, что она намного умнее меня.

Мистраль взял обе ее руки в свои и прижался губами к ладоням.

— Прошу тебя, любовь моя, не говори так. Все становится еще хуже, если…

— Тедди! Тедди Люнель! Не верю своим глазам! — взвизгнул по-английски высокий женский голос.

Изумленная Тедди подняла голову. На тротуаре перед кафе стояли двое мужчин и две женщины. Пегги Арнольд, узнавшая ее, последние два года работала на агентство «Люнель» и была настоящей звездой. Тедди вскочила и обняла ее. Ее саму удивило, насколько она была рада увидеть знакомое лицо. И даже Пегги Арнольд показалась лучшей подругой.

— Так вот где ты прячешься, оказывается! Все давно голову сломали и решили в конце концов, что ты пропала. Твоя мать сказала, что ты влюбилась во Францию и решила здесь остаться, но ей никто не поверил. Позволь представить тебе Джинни Максвелл. Она теперь тоже работает на «Люнель». А это Билл Кларк и Чейз Тэлбот.

Мистраль встал и тоже подошел к ним.

— Это Жюльен Мистраль, — произнесла Тедди голосом собственницы.

Ей вдруг на мгновение показалось, что тенистая терраса кафе превратилась в театральные подмостки. Она смотрела, как Жюльен пожимает руки четырем загорелым, одетым в белое американцам, неожиданно оробевшим, смущенным, неловким. Они не скрывали своего восхищения. Тедди вспомнила тот день, когда сама впервые увидела Мистраля, и, глядя на него теперь, она заново была покорена его величественной осанкой, крупной породистой головой, ростом и сдержанной силой его взгляда. Она так гордилась тем, что кто-то из ее прежней жизни увидел их вместе.

— О Пегги, у меня к тебе миллион вопросов! — воскликнула Тедди. — Послушай, может быть, вы поужинаете с нами сегодня вечером?

— Мы не можем, дорогая, мы уже пообещали появиться на одной вечеринке. Но я предлагаю другой вариант. Яхта Чейза стоит здесь в гавани. Почему бы вам не присоединиться к нам завтра? Мы могли бы выйти в море, поплавать и позавтракать на борту.

— Это просто замечательно, правда, Жюльен? Мы с радостью принимаем приглашение.

— Вы очень любезны.

Мистраль обрадовался бы любому приглашению, если бы оно отвлекло Тедди. Он не сомневался, что когда-нибудь Кейт обязательно сдастся, но стало ясно, что этот день наступит не скоро. Он не осмелился поделиться своими сомнениями с Тедди. С каждым днем ему все труднее было успокоить ее и внушить оптимизм.


На следующий день в десять часов утра Тедди и Мистраль поднялись на борт «Барона», яхты, принадлежавшей Чейзу Тэлботу. Команда из четырех человек, включая повара, была нанята, чтобы путешественники могли спокойно плыть из одного порта в другой вдоль побережья Франции и Италии.

«Барон» легко заскользил по синей глади залива, выходя из бухты Сен-Тропеза в открытое море. Вся компания расположилась на подушках на залитой солнцем корме. Рука Тедди лежала на руке Мистраля. Тедди упоенно болтала с Джинни и Пегги, впитывая новости из того мира, откуда она ушла, ни разу не оглянувшись назад.

Она вдруг поняла, насколько ей не хватало подруг из ее прежней жизни, таких же, как она сама. Они с Жюльеном жили в таком насыщенном одиночестве, что на какое-то время было просто замечательно окунуться в ту атмосферу, где разница между Беном Цукерманом и Норманом Нореллом была если не критической, то во всяком случае, заметной всем.

Женщины не умолкали ни на минуту, делясь новостями Нью-Йорка. Тедди легко поглаживала пальцем мускулы на руке Мистраля. Это легкое прикосновение давало ей возможность понять, что ее старая жизнь была лишь тенью настоящего существования. Она перестала поддерживать разговор и прикрыла глаза. Ее реальность — это Жюльен Мистраль, мужчина, сделавший ее жизнь полной, превративший ее из девчонки, боявшейся, что она никогда не сможет Полюбить, в женщину, которая знала, что может любить вечно. Реальностью была Фов. Когда она брала ребенка на руки, утыкалась носом в атласную шейку, ощущала пухленькое, но такое крепкое тельце, доверчиво приникающее к ней, Тедди охватывало чувство, так непохожее на то, что она раньше называла любовью, для которого она не находила нужных слов.

Реальностью были Жюльен и Фов. Реальностью было окончание каникул и возвращение в Авиньон. Реальностью были предстоящие осень и зима в городе цвета шампанского, покупка мебели для огромной квартиры в антикварных магазинах, прогулки с Фов в парке, запас дров, походы на рынок… О, реальность включала в себя столько замечательных вещей! И если в ее реальности найдется место еще для одного ребенка, Кейт придется признать свое поражение. Тедди усмехнулась про себя. И почему она раньше об этом не подумала? Великолепная идея!

— Давайте бросим «датчанина», — голос Билла прервал ее мечты.

— Что это такое? — удивилась Тедди.

— Это легкий якорь. Мы всегда им пользуемся, когда хотим остановиться на часок, чтобы поплавать или поесть. Есть еще один якорь; «пахарь», но с ним так много возни, что мы спускаем его только на ночь. Здоровенный ублюдок, так что я по возможности дольше держу его под кормой. Я ленивый яхтсмен.

— О! — Яхтсмены всегда норовят обрушить на вашу голову больше информации, чем требуется. Тедди помнила об этом еще с тех времен, когда проводила лето в Хэмптоне.

— Хотим ли мы поплавать, выпить или и то, и другое? — обратился к ним Чейз Тэлбот.

— А как вода? — спросила Джинни.

— Отличная. Если вы хотите купаться, то сейчас самое время.

Яхта стояла в спокойной воде в нескольких милях от берега. Солнце припекало. Все единогласно решили сначала искупаться, а потом выпить.

Тедди уже два года не ныряла, но после нескольких попыток к ее мускулам вернулась память.

— Джин-тоник для всех, — громко сообщила Пегги, когда Тедди собралась нырнуть еще разок. Тедди оглянулась. Все ее американские друзья уже улеглись на подушках на корме и тянули руки к подносу со стаканами. Она снова взглянула на океан. Из воды Жюльен махал ей рукой.

— Еще один прыжок, — откликнулась Тедди. Сейчас она нырнет, вынырнет, в несколько взмахов окажется рядом с Мистралем и примется его целовать, а между поцелуями поделится с ним своей замечательной идеей насчет второго ребенка.

Большое рыболовецкое судно прошло рядом с «Бароном», но из-за общего шума на него никто не обратил внимания. Волна ударила в борт яхты. «Барон» резко подпрыгнул. Тедди потеряла равновесие, взмахнула руками, пытаясь удержаться, и неловко свалилась, ударившись головой об острый край стальной лапы якоря. Мистраль, видевший это, мгновенно нырнул. Он сразу же нашел ее и вытолкнул на поверхность. Чейз и Билл помогли ему втащить Тедди на борт. Она не утонула. На это ей не хватило времени. Тедди умерла еще до того, как коснулась воды.


Через три дня Тедди похоронили на американском кладбище в Ницце. За гробом шли только Маги и Жюльен Мистраль. Он запретил приходить четырем американцам с яхты, а те были слишком напуганы его гневом, чтобы настаивать.

Теперь Маги и Мистраль сидели вдвоем в холле отеля. Маги не могла заставить себя посмотреть на него. Она чувствовала к нему такую горячую, всепоглощающую ненависть, что не в силах была пробормотать даже несколько приличествующих случаю слов. Она понимала, что должна сохранять спокойствие и убедить Мистраля отдать ей внучку. Ее дочь он уже убил.

— Я хочу забрать Фов с собой, — наконец произнесла Маги.

— Разумеется, — пробормотал он.

— Ты понимаешь, что я имею в виду? — Мистраль ведь мог просто ее не слушать.

— Естественно, ее должна забрать ты. Мне некуда везти девочку. Я никогда не вернусь в Авиньон. Видеть «Турелло» я не хочу. Уеду. Не знаю, куда.

— Если ты дашь свое согласие и я увезу Фов, ты не сможешь ничего изменить.

Мистраль тяжело поднялся. Его огромное тело дрожало, руки тряслись. Щеки заросли седой щетиной. Все три дня после гибели Тедди он не брился, не спал, не ел. Его глаза не покраснели, потому что плакать он не мог, они поблекли, погасли. Перед Маги стоял старик с потухшим взором.

— Возвращайся домой, Маги. Я больше не могу говорить. Уезжай. — Мистраль нетвердой походкой вышел из гостиницы. Спустя несколько минут Маги услышала, как отъехала его машина.

Она сидела неподвижно, не осмеливаясь встать, боясь, что он вернется. Потом все же подошла к стойке, забронировала билет на ближайший рейс в Париж, заказала такси и поднялась в свой номер, чтобы собрать вещи.

— Мадам? — няня ждала ее приказаний.

— Соберите один чемодан с вещами малышки. Чем вы ее кормите?

— Последние две недели она пьет обычное молоко, мадам. Только не забудьте подогреть бутылочку.

— Спасибо, мадемуазель, это я запомню.


Через день в сопровождении младшего консьержа из «Ритца», которого отправили проводить ее до самолета, Маги шла по залу аэропорта Орли, собираясь вылететь в Нью-Йорк. На руках она несла Фов. Проходя мимо газетного киоска, она неожиданно остановилась и так крепко прижала к себе девочку, что та заплакала. На прилавок только что выложил стопку новых номеров «Пари матч». Черно-белая фотография на обложке была снята на борту «Барона». Тедди и Мистраль беззаботно смеялись, поглощенные друг другом. Локон влажных волос Тедди лежал на его мускулистом плече. Мистраль крепко прижимал ее к себе обеими руками.

«Сколько минут оставалось жить Тедди?» — спросила себя Маги. Ей показалось, что у нее вырвали сердце.

— Что случилось, мадам? — с тревогой спросил младший консьерж, когда увидел выражение ее лица.

— Пожалуйста, купите для меня номер «Пари матч», — напряженно попросила Маги. Она должна прочитать статью. Она не сможет делать вид, что между Мистралем и ее дочерью не существовало никаких отношений, когда все прочтут ту или иную версию.

Маги села в зале ожидания для пассажиров первого класса и, прижимая к себе Фов одной рукой, принялась листать журнал. Ее пальцы так дрожали, что глянцевые страницы скользили, не желая переворачиваться. На обложке было написано: «Гибель подруги Мистраля». «Хорошо еще, что они назвали Тедди подругой, а не любовницей», — мрачно подумала Маги.

Судя по всему, в мире не произошло ничего более захватывающего или трагического, если издатели посвятили этой истории двенадцать страниц текста и фотографий.

Маги впервые увидела фотографии, сделанные Биллом Хэтфилдом в «Турелло», которые не были опубликованы в «Моде». Ему удалось заснять Тедди и Мистраля в мастерской художника, когда они говорили друг с другом, не замечая никого вокруг, не обращая внимания на камеру, уже влюбленные, уже потерянные для мира. Маги смотрела на более ранние снимки Мистраля, Кейт и Надин. Художник и его преданная семья, какими-нибудь двумя годами раньше. Среди фотографий Тедди, сделанных в то время, когда она снималась для рекламы, оказалась и вполне достойная фотография самой Маги в окружении ее самых известных манекенщиц. Она вспомнила, что этот снимок делали для журнала «Лайф» три года назад. И разумеется, как Маги и ожидала, присутствовала репродукция самой известной картины из серии «Рыжеволосая женщина». Эти чертовы зеленые подушки на развороте! Ей незачем было читать подпись, в «Пари матч» хорошо знали свое дело.

Она просмотрела текст, затаив дыхание от страха. До последних дней нигде не было ни единого упоминания о Фов. Сама Маги узнала о рождении внучки через три недели после знаменательного события… Тедди написала ей только из Сен-Тропеза. Маги была так шокирована, так разгневана, что не ответила ей. А теперь и отвечать было некому… Маги стало так больно дышать, что она едва нашла в себе силы не бросить журнал.

Вот оно. Во втором столбце. Журналисты нашли запись о рождении в ратуше Авиньона. Фов Люнель, enfant adulterine. Ребенок, родившийся от внебрачной связи лица, находящегося в законном браке, таков был социальный статус ее внучки. По французским законам такого ребенка отец не может признать. Это определение не имело ничего общего со статусом внебрачного ребенка, чьи родители могли бы пожениться, если бы захотели, и отец имел право дать ребенку свою фамилию, не вступая в брак с его матерью.

Тедди стала американской гражданкой в то время, когда гражданство получила ее мать. Но Маги знала, что достаточно репортерам порыться в записях парижской ратуши, и они найдут похожую запись: Теодора Люнель, enfant adulterine. Что ж, хотя бы это ищейки не раскопали.

Маги закрыла журнал, не дочитав статью до конца. Какая разница? Какое это может иметь значение теперь, когда Тедди больше нет? Тедди умерла, ее красивая, мечтательная, беззаботная, ласковая девочка… Маги незачем больше опасаться за нее, с ней уже ничего не может случиться.

Малышка на руках у Маги проснулась. Ее глазки, ясные, дымчато-серые, казались бездонными. Она посмотрела на Мага с пугающей сосредоточенностью. Девочка дважды моргнула, ярко-рыжий хохолок вздрогнул, но так как со стороны Маги ничего не последовало, она издала громкий писк. Пока Маги искала бутылочку с молоком в объемистой сумке, она вспомнила поговорку: «Бог троицу любит». Магали Люнель. Теодора Люнель. И вот теперь Фов Люнель.

Девочка закричала так громко, что все пассажиры обернулись. Маги ответила им свирепым взглядом. Этим людям что, заняться больше нечем? Или они думают, что она даст внучке холодное молоко?

— Послушай меня, ты, маленький ублюдок, — прошептала она Фов, — замолчи немедленно. Я сейчас дам тебе поесть. — Ребенок мгновенно перестал плакать. — Ах вот как. Значит, тебе больше нравится слушать, чем есть? Что ж, это по крайней мере признак ума. Возможно, ты станешь той, кому повезет.

Маги подозвала служащую, чтобы та подогрела бутылочку, а тем временем, нежно прижимая к себе Фов, принялась напевать ей колыбельную, половину слов в которой она не помнила. Откуда она знает эту песню? Маги пела по-французски, как ее бабушка, Сесиль Люнель.

21

— Как ты себе это представляешь? — обратилась Маги к Дарси. — Ребенок еще не умеет ходить. Разве она сможет играть с пандой в два раза больше ее самой?

— Я не смог устоять. Я проходил мимо магазина и увидел игрушку в витрине…

— Это ловушка для таких, как ты. Они наверняка продают полдюжины каждую субботу.

— Ничего подобного. Это выставочный экземпляр. Те, что в магазине, намного меньше, — с гордостью заявил Дарси. — Я проверял.

— Что ж, я положила медведя в манеж, и, так как с тех пор из комнаты не раздалось ни звука, надо полагать, панда ей понравилась. Ты обеспечил мне полчаса покоя. Будем наслаждаться тишиной, пока у нас есть такая возможность.

Прошел год с тех пор, как Маги привезла Фов из Франции. Они с Дарси сидели в роскошной гостиной ее только что отделанной новой нью-йоркской квартиры на Пятой авеню. Комнату обставляли с таким расчетом, чтобы у сидящих в ней создавалось впечатление, что за окнами расположен огромный парк поместья в георгианском стиле где-нибудь в Девоне. Квартира занимала половину этажа одного из самых безупречных зданий Манхэттена. Этот жилой дом на Ист-Сайде гарантировал отличную родословную всех, кому удалось здесь поселиться.

Маги решила: чтобы должным образом воспитать и вырастить девочку, чье незаконное происхождение отметила вся мировая пресса, она должна обеспечить себе достойное положение и окружение. В свое время Маги спрятала Тедди в немодном Вест-Сайде, определила в непрестижную школу «Эльм», но с Фов она поступила с точностью до наоборот. У ее внучки будет положение с самого начала. Все всё о ней знают. Отлично! Раз Мистраль — отец Фов, пусть это окажется для девочки преимуществом. Дочь одного из самых известных в мире художников, внучка и единственная наследница Маги Люнель, владелицы агентства «Люнель», Фов станет известной персоной еще в колыбели!

Маги часто говорила себе, что не стоило так суетиться. Она стала самой заботливой бабушкой на свете, но Фов и без ее забот обладала удивительной способностью располагать к себе людей. Стоило ей засмеяться, как даже незнакомые люди бросались выполнять ее требования. Девочка не любила, когда ее долго держали на руках. Она вырывалась, а освободившись, сразу же отправлялась изучать окружающую ее обстановку. Она обожала новые лица, новые предметы, все незнакомое. Она могла бы оказаться рядом с ядовитой змеей или злющей огромной собакой и все равно отправилась бы «знакомиться» с ними, повизгивая от восторга.

Фов ничего не боялась и не признавала никаких ограничений. В год и два месяца она приходила в бешенство от того, что еще не умела как следует ходить. Она трясла прутья своего манежа, как рассерженная обезьянка, выкрикивая все слова, которые знала. А словарный запас у нее был внушительный. Когда ее выпускали на пол, она передвигалась на четвереньках с невероятной быстротой, не обращая внимания на препятствия. Поэтому столы, лампы, пепельницы летели на пол, но она только от души смеялась, радуясь устроенному шуму. Если падающий предмет ударял ее, малышка плакала недолго. Жизнь слишком интересна, чтобы тратить ее на слезы. Слезы ярости лились дольше, но все равно лишь до того момента, пока на глаза Фов не попадалось что-нибудь новенькое.

У девочки была няня. На самом деле няни сменяли одна другую, не выдерживая ее энергии. Все они любили малышку, объясняли они Маги, даже обожали ее, но они так уставали… Маги сочувствовала и нанимала следующую.

И снова она старалась не совершить ошибку, которую, как она была убеждена, она совершила с Тедди. Маги проводила с Фов очень много времени, реорганизовав ради этого работу агентства. Она наняла трех человек, которые выполняли большую часть работы, а Маги сохранила общее руководство. Так что агентство процветало как никогда раньше.

По субботам у няни был выходной, поэтому Маги и Дарси обычно отправлялись с Фов на прогулку в парк, по очереди толкая ее коляску. Они шли на Пятьдесят Седьмую улицу в «Русскую чайную». Там Дарси и Маги могли выпить что-нибудь покрепче, сидя в обитом красной кожей кабинете напротив длинной барной стойки, пока Фов с наслаждением поглощала свежевыжатый апельсиновый сок. Официанты в красных косоворотках и русские старушки-официантки с радостью приносили сок очаровательной девочке, старательно выговаривавшей их имена. «Катя! Даша! Григорий!» — радостно выкрикивала Фов. Иногда к ним подходил владелец «Русской чайной» и рассказывал ей забавные истории, а девочка слушала, тараща круглые серые глазенки и удивленно поднимая рыжие бровки.


— Я похожа на бабушку? — неожиданно обратилась Маги к Дарси, пока они сидели, наслаждаясь редкой тишиной в квартире.

Ей исполнилось сорок шесть. Где-то между сорока и сорока одним годом она буквально за неделю перестала выглядеть моложе своих лет, хотя это отлично ей удавалось раньше. Маги проснулась однажды утром и увидела в зеркале женщину, достигшую согласно деликатному выражению французов, «определенного возраста».

Маги говорила себе, что замечательно сохранилась. Но «замечательно сохранить» можно только то, что уже утрачено. Разница была такой же, как между вечерним платьем, впервые надетым на бал молоденькой девушкой Викторианской эпохи, и тем же нарядом в музейной коллекции.

В следующие шесть лет во внешности Маги происходили необратимые изменения, заметные, правда, только ее строгому, придирчивому взгляду. Она не относилась к тем женщинам, которые в зеркале рассматривают только свои достоинства, подсознательно, но очень мудро избегая разглядывать следы, оставленные возрастом. Маги точно знала, как часто следует подкрашивать ее рыжие волосы, чтобы в проборе не появлялась седина. Она смотрела на свой рот, по-прежнему пухлый, и замечала, что над верхней губой появились вертикальные морщинки. Овал лица стал менее четким. Да, она женщина средних лет, и ни полноценный сон, ни отдых, ни усилия пластического хирурга не вернут ей юной свежести. Маги решила, что это неизбежно, как закат солнца, и бороться с этим не имеет никакого смысла.

Но она не увидела тех перемен, что произошли в ней после смерти Тедди. Ей и в голову не приходило, что горе, с которым она успела сжиться, может заметить посторонний по горькому выражению глаз, чей взгляд устремлялся вдруг в неизвестные дали.

Ее деловой стиль, никогда не отличавшийся мягкостью, стал еще более жестким, и теперь Маги чаще выходила из себя. Новые помощницы в агентстве знали, что им следует должным образом обосновывать любые свои решения, чтобы Большой Босс оставался справедливым и рассудительным. Большинство манекенщиц по-настоящему ее боялись. Маги об этом знала. Порой это ее огорчало, порой забавляло, но она считала, что расслабляться им совершенно незачем, а значит, все нормально.

— Так похожа я на бабушку или нет? — повторила Маги свой вопрос.

— Ты никогда не будешь выглядеть как бабушка, — ответил Дарси. Он не замечал в ней никаких перемен. Золотисто-зеленые глаза Маги, покорившие его когда-то, не утратили своей власти над ним. Она оставалась все той же великолепной женщиной, с которой он познакомился когда-то у Лалли Лонгбридж. Но он так и не смог понять ее до конца.

Их многолетняя связь раздражала многих. Если эти двое так близки, так преданы друг другу, то почему бы им попросту не пожениться, как всем нормальным людям? «Потому что мы не такие, как все», — мог бы ответить им Дарси, если бы кто-то осмелился прямо задать ему подобный вопрос. Он не сомневался, что Маги отдает ему все, что может отдать мужчине.

Маги коротко взглянула на него. Нет, Дарси не солгал ей. Он прямо ответил на ее вопрос, и этот его пронизывающий взгляд… Именно он привлек ее много лет назад. Лицо Дарси стало еще более утонченным с возрастом, его черты не смягчились, волосы заметно поседели, рот приобрел властное выражение. Маги с любовью коснулась его руки. Как она оказалась права, что так и не вышла за него замуж.

Позади них с грохотом обрушились книги. Маги и Дарси одновременно подскочили и оглянулись. К ним, переваливаясь на толстеньких ножках, не очень уверенно шла Фов, широко растопырив руки, чтобы не упасть. На ее лице сияло блаженное выражение.

— Панда! — крикнул маленький пешеход, направляясь к Дарси, который, сам того не ожидая, помог малышке выбраться из манежа-тюрьмы. — Лезла на панду!


Венеция, Лондон, Александрия, Осло, Будапешт — все эти города ни к черту не годились. И страны оказались ничуть не лучше. Швейцария, Испания, Гватемала. На островах — тесно. Иския, греческие Киклады, Фиджи. Нигде не нашел он того, что просила его душа. И наконец Жюльен Мистраль понял, что должен вернуться домой.

За три года после смерти Тедди он не написал ни одной картины, не сделал ни единого наброска, лишь безудержно пил, везде, где задерживался на день, на неделю, на месяц. Иногда Мистраль останавливался в отеле и выезжал оттуда через час, не объясняя причины. В некоторых городах он оставался надолго, хотя пейзаж уже потерял для него прелесть новизны, но его привлекала неподвижность камня, так непохожая на его метания. И вот он слишком устал, чтобы двигаться вперед. Теперь Мистраль мог только вернуться. Фелис — лучшее место из тех, что он повидал.

Когда Мистраль подъехал к «Турелло», ворота фермы оказались закрытыми. Он остановил машину на лужайке и не стал сигналить или звонить, чтобы ему открыли. Было время второго завтрака, и вся прислуга, должно быть, собралась на кухне. Мистралю хотелось избежать момента встречи. Он двинулся по почти заросшей, всеми забытой тропинке в обход фермы, вдоль высокой ограды, пока не оказался у низкой двери, ведущей в его мастерскую. От этой двери был только один ключ, и он по-прежнему лежал в его кармане. Только этот ключ он взял с собой, когда отправился на встречу с Тедди в Авиньон четыре года тому назад.

Мистраль открыл дверь и вошел. В мастерской было темно, лишь несколько солнечных лучей пробивались сквозь шторы, закрывавшие стеклянный потолок. Мистраль дернул за шнур, плотная ткань ушла в сторону, и в мастерскую хлынул поток полуденного света. После его отъезда никто ни до чего не дотрагивался. Чистый холст, возле которого он позировал фотографу вместе с Тедди, все так же стоял на мольберте. На старом столе лежала палитра с засохшими красками.

Он медленно огляделся. На стенах тесно висели картины, заставившие тогда всю группу из «Моды» потерять дар речи. Мистраль долго рассматривал их и вдруг понял, что всегда писал то, что он чувствовал в ту минуту, когда смотрел. Картины стали визуальным эквивалентом его чувств. Не мысли на полотне, но движения души.

Это внезапное озарение принесло ему первые минуты покоя с той самой минуты, когда он опустился на колени на палубу «Барона» и понял, что Тедди оставила его. Картины стали доказательством того, что Жюльен Мистраль жил, чувствовал, любил. Он покачнулся, сломленный усталостью и ужасом. Мистраль передвигался по миру последние три года под страхом того, что если позволить чувствам вырваться на волю, то за ними придет боль настолько страшная, что он покончит с собой, только бы избавиться от нее.

В углу мастерской стояло старое кожаное кресло. Его сделали много лет назад для владельца табачной плантации на Мартинике, и в нем скрывалось хитрое устройство, позволяющее человеку откинуться и вытянуться во весь рост. Мистраль опустился в него и с облегчением вздохнул. Через несколько минут он крепко спал.

Вскоре Кейт вышла во внутренний двор, чтобы поплавать в бассейне. Она заметила, что штора, прикрывающая стеклянный потолок мастерской, отодвинута. Но четыре года ее никто не трогал! Либо штора упала, либо в студии Мистраля побывал вандал или вор, пробравшийся через заднюю дверь. Неслышно ступая, Кейт подошла к студии и заглянула сквозь неплотно прикрытые ставни. Ей удалось увидеть только крупную мужскую руку, свисающую с подлокотника кресла. Кейт немедленно развернулась и отправилась на кухню.

— Марта, скажите кухарке, чтобы к ужину она зарезала еще одну курицу, — приказала Кейт. — Пусть садовник принесет еще латука, помидоров и винограда. А вы отправляйтесь в спальню месье и застелите постель. Проверьте, чтобы нигде не было пыли, повесьте полотенца в ванной, положите мыло… Почему вы так на меня смотрите?

— Вы мне не говорили, что ждете гостя, мадам, — с достоинством ответила Марта Полиссон. Она ненавидела спешку и суету.

— Месье вернулся.

— О мадам!

— Ничего удивительного, — холодно парировала Кейт. Она поспешно отвернулась, чтобы Марта не увидела ее торжествующей улыбки. — Я ждала его.


Однажды весенним вечером, четыре года спустя, в 1961-м, когда Маги одевалась к ужину, в ее спальню без стука ворвалась Фов. Маги резко повернулась, собираясь отчитать девочку, но суровые слова застыли на ее губах, когда она увидела свою внучку.

Фов было почти восемь. Ее одежда, как всегда после прогулки в парке, оказалась порванной, коленки ободранными, на туфлях лежал плотный слой пыли, кофточка выбилась из-под пояса юбки, один карман на которой был вырван с мясом. Что ж, на этот раз хотя бы без синяка под глазом, с облегчением вздохнула Маги, да и нос не разбит. Фов, как жаловались мальчишки-одноклассники, дралась «не как девчонка». Она уже успела поколотить их всех по очереди, но они все равно не оставляли ее в покое. Одноклассников неудержимо тянуло к ней, и они проявляли свою симпатию, как и положено восьмилеткам — тумаками и поддразниваниями.

Внучка Маги отличалась особенной, какой-то тревожной красотой. Ее всегда переполняла энергия, эмоции бушевали в ней с ураганной силой. Ее волосы из морковных превратились в рыжие, но ни один художник не смог бы подобрать точного названия для этих непокорных тугих завитков, где почти розовые пряди соседствовали с бронзовыми, а медные с золотистыми. Светло-серая радужка лучистых глаз была обведена более темной каймой. Если Фов была серьезной, то ее взгляд становился суровым и немного высокомерным. Когда Маги заглядывала внучке в глаза, то ей казалось, что туманная дымка чуть рассеивается, но только для того, чтобы открыть следующий слой тумана, еще более насыщенный и глубокий. Но сейчас глаза Фов сияли так ярко, что Маги решила: внучка на грани истерики.

— Что с тобой случилось? — с тревогой спросила она. Фов была любопытная, непокорная, своенравная и своевольная. Маги никогда не удавалось предугадать, что сделает внучка в следующую минуту.

Фов держала одну руку за спиной.

— У меня сюрприз, самый замечательный сюрприз в мире, Магали! — У Фов даже голос задрожал, так она старалась не выпалить все сразу. Маги не терпела, чтобы ее называли бабушкой, бабулей и тому подобное. «Маги» показалось ей чересчур фамильярным, и поэтому Фов, единственная из всех, называла ее настоящим полным именем. Маги потянулась к девочке, чтобы посмотреть, что та прячет за спиной, но Фов отступила назад.

— Надеюсь, это не какое-нибудь животное? — поинтересовалась Маги. Они давно воевали с внучкой по этому поводу.

— Я же тебе обещала, разве нет?

— Растение или камень?

— Нет, не угадала, — пропела Фов, дрожа от возбуждения.

— Тогда сдаюсь!

— Мой отец! — выпалила Фов и сунула в руку Маги листок из альбома для рисования. На нем была изображена Фов, сидевшая на скамейке.

Маги молча смотрела на внучку, пытаясь оправиться от шока, а слова потоком лились с губ девочки.

— Мы все играли в парке, а тут подошел старик с бородой и представился миссис Бэйли и миссис Саммер. Они так удивились и обрадовались. А потом он подошел ко мне и сказал, что я, должно быть, и есть Фов Люнель, и я ответила, что да, это я, и тогда он спросил… Он спросил, знаю ли я, кто мой отец. Я сказала, что я дочь Мистраля и что все об этом знают. И тогда, Магали представляешь, он сказал, что он и есть Жюльен Мистраль, мой отец! Я ему сначала не поверила, потому что на фотографии он намного моложе и бороды у него нет. Но потом я почувствовала, что он вправду мой отец, и крепко обняла его. И еще он сказал, что я выгляжу именно так, как он и думал. Он держал меня за руки и целовал их, и он как будто не знал, что еще сказать… Тут подошли миссис Бэйли и миссис Саммер, чтобы поговорить с ним, но он не захотел с ними разговаривать, а попросил меня посидеть минутку спокойно, чтобы он мог нарисовать меня. И он так быстро меня нарисовал, Магали, даже быстрее, чем я, а ты ведь знаешь, как быстро я рисую. И потом он еще написал письмо и заставил меня пообещать, что я передам его тебе. Мой отец! О Магали, я так счастлива! Я хотела, чтобы он пришел сюда вместе со мной, но он сказал, что не может, пока не может… А, да, вот письмо. — Девочка достала сложенный вчетверо листок бумаги из оставшегося целым кармана юбки.

— Фов, иди в свою комнату, вымой лицо и руки и переоденься в чистое, — тихо сказала Мага.

— Но я хочу посмотреть, как ты будешь читать письмо.

— Иди, дорогая, и возвращайся через десять минут. Ты же помнишь, что мы собирались с тобой поужинать, так что ты не можешь выглядеть пугалом.

«Итак, это случилось», — подумала Мага, не спеша развернуть письмо. Последние восемь лет прошли в ожидании этой минуты. Сначала она говорила себе, что это всего лишь вопрос времени, что Мистраль обязательно появится, несмотря на свое обещание. Когда Фов немного подросла, Маги почти удалось убедить себя, что она ошиблась. Возможно, этот человек, не подчиняющийся никаким законам, кроме собственных, забыл о внебрачном ребенке. И все же появление Мистраля не удивило ее. Маги медленно развернула листок.

«Дорогая Маги!

Я думал, что смогу один раз взглянуть на Фов и уехать. Мне пришлось приехать в Нью-Йорк по делам, а оказавшись здесь, я не смог устоять. Теперь я должен увидеться с тобой и поговорить. Завтра я позвоню тебе в офис или домой. Прости меня, но я уверен, ты поймешь меня.

Жюльен».

Простить его? Его так же невозможно простить, как легко понять. И он отлично об этом знал.


Жюльен Мистраль так и не догадался, что не его разумные доводы убедили Маги в необходимости отпустить Фов к нему на лето в «Турелло». Он даже не подозревал, что вообще мог не заводить разговор на эту тему и избавить себя от встречи с ней.

Годами после смерти Тедди Маги задавала себе бессмысленные, печальные вопросы. Сложилась бы жизнь Тедди иначе, если бы у нее был отец? Жюльен Мистраль был намного старше ее, и не поиски ли отца привели ее к нему? А если бы Маги рассказала ей о Перри Килкаллене? Может быть, тогда бы Тедди почувствовала, что у нее на самом деле был отец, а не довольствовалась бы лишь смутными воспоминаниями далекого детства, напоминающими счастливый сон? А если бы Тедди знала все об отношениях Маги и Мистраля? О том, как равнодушно он принял то, что семнадцатилетняя Маги могла ему дать — девственность, сердце, даже ее деньги, — а потом просто бросил ее, не задумываясь и ни о чем не сожалея, променяв ее на богатую американку. Может быть, Тедди возненавидела бы его еще в детстве? Сколько раз Маги упустила возможность изменить ход событий? Насколько велика ее вина?

В конце концов Маги заставила себя прекратить эти бесплодные мучения и приложила максимум усилий для того, чтобы жизнь Фов не оказалась ни в чем похожа на жизнь Тедди.