КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Покоритель джунглей (fb2)


Настройки текста:



Луи Жаколио Покоритель джунглей

Часть первая Озеро Пантер

Глава I

Адамов пик. — Прибытие парохода. — Озеро Пантер. — Восстание сипаев.


Первые солнечные лучи начинали разгонять неясные тени с бескрайней глади Индийского океана, его спокойные и безмятежные воды едва морщило дуновение свежего утреннего ветерка. Древний Тапробан, Цейлон, волшебный остров, Земля наслаждений — Тео-Тенассерим, как называют его бирманцы, постепенно пробуждался, и свет заливал его остроконечные горные вершины, покрытые вечной зеленью, его тенистые долины, служившие убежищем для крупных хищников, его берега, изрезанные чудесными бухтами, где кокосовые пальмы, раскинув веером широкие листья, подступали к самой воде.

По всем тропинкам, стекавшимся к городу Пуант-де-Галль, легкой поступью сбегали сингальцы, неся на голове корзины с фруктами и овощами, циновки, глиняную посуду, шкуры тигров и пантер, а также местные сувениры, которые они собирались предложить многочисленным путешественникам, ожидавшимся в этот день пароходами из Европы.

Было начало мая 1858 года, самый разгар восстания Индии против английского владычества, и три корабля с солдатами и офицерами, чиновниками гражданских служб и иностранными добровольцами, а также французский почтовый корабль «Эриманта», о прибытии которых сообщалось накануне, ждали рассвета, чтобы по единственному и узкому проходу войти в гавань.

За несколько лье отсюда, на одном из высокогорных плато Соманта-Кунты, покрытом почти непроходимыми девственными лесами, на берегу маленького озера с прохладной, прозрачной водой, которое местные жители называли озером Пантер, двое мужчин, опершись на карабины, с морскими биноклями в руках, казалось, с неослабным вниманием и интересом наблюдали за прибытием кораблей. В нескольких шагах от них крепкого сложения индус-маратх с пышными усами, густыми и жесткими бровями разжигал валежник, чтобы приготовить на костре завтрак, ему помогал юноша-метис, малабарец лет двадцати.

Маратх был мужчина в расцвете сил, лет тридцати пяти, высокий, хорошо сложенный, с лицом умным и энергичным. Он сохранил все черты расы победителей и воинов, которая в течение 75 лет отчаянно сопротивлялась Ост-Индской компании. Унаследовав ненависть предков к угнетателям своего народа, он слышать не мог об англичанах, и всякий раз, как о них заходила речь, улыбка ненависти и бессильного гнева придавала его физиономии выражение особой жестокости.

Поэтому он был просто опьянен известием о восстании, которое ставило господство англичан на волосок от гибели. Восстанию этому он всячески содействовал с того самого дня, когда Нана-Сахиб призвал к мятежу полки сипаев в Дели и восстановил в королевских правах старого набоба, потомка Ауранг-Зеба.

При первых вестях о восстании он попросил у хозяина разрешения присоединиться к армии Наны, которая вела осаду Лакхнау, но тот ответил ему: «Нет, Нариндра! (Так звали маратха). Ты мне нужен. Кроме того, у тебя не раз еще будет возможность утолить свою ненависть к англичанам. Очень скоро мы будем у стен Лакхнау». Нариндра остался, и ему не пришлось раскаяться в своем повиновении.

Имя юного малабарца, который помогал Нариндре в его кулинарных хлопотах, было Ковинда-Сами, но по-дружески его называли обычно Сами. Он исполнял при хозяине обязанности его личного слуги, мы бы сказали — камердинера, если бы это слово не звучало слишком претенциозно в глуши индостанских джунглей.

Что касается двух особ, которые у подножия последнего отрога Адамова пика, возвышавшегося более чем на 2000 метров, наблюдали за прибытием в Пуант-де-Галль французского и английских кораблей, казавшихся им, учитывая расстояние, всего лишь черными точками на лазурной скатерти, то они заслуживают более подробного разговора, так как именно в них и состоит главный интерес нашего повествования.

Несмотря на бронзовый загар, которым долгая и бурная жизнь, полная приключений и проведенная под тропическим солнцем, словно патиной, покрыла их лица, с первого взгляда было ясно, что принадлежат они к белой расе. Старший, лет сорока, роста значительно выше среднего, был стройный, могучий, подвижный человек без малейшего намека на полноту. С непринужденностью и лихостью, свойственной военным, он носил типичный костюм всех настоящих охотников и путешественников, исследующих бесконечные леса Азии и обеих Америк или африканские пустыни: на нем были брюки с гетрами, доходившими до колен, охотничья куртка, подпоясанная широким ремнем, на котором висели револьверы, охотничий нож, служивший при необходимости штыком, и патронташ. Голову защищал шлем, сделанный из сердцевины алоэ и обвитый переплетенной кисеей, которая должна была уменьшать палящий жар солнца.

Внешность этого искателя приключений отличалась аристократическим изяществом, лицо его украшали тонкие, шелковистые усы, закрученные на кончиках кверху; темно-голубые глаза и хорошо очерченный насмешливый рот привлекали к себе внимание. Все черты его волевого лица невольно заставляли вспомнить о типе французского офицера кавалерии, сделавшемся известным благодаря рисункам Детайя.

Наш герой действительно принадлежал к этой национальности и какое-то время служил в армии. Благородство его манер, тщательность, с которой он заботился о своей персоне, несмотря на беспокойную жизнь, которую ему приходилось вести, изысканные выражения, которыми он пересыпал речь, — все указывало на то, что он не принадлежал к породе обычных авантюристов, выброшенных на чужеземные берега из-за прискорбных недоразумений с правосудием собственной страны. Но каково было его прошлое? Чем он занимался до приезда в Индию? Семью, друзей, родину не покидают без серьезных на то причин и без надежды на возвращение. Когда прибыл он на Землю лотоса? Никто не мог ответить на эти вопросы, даже его спутник, с которым мы вскоре познакомимся ближе.

В течение уже многих лет он странствовал по Индостанскому полуострову — от Цейлона и мыса Кумари до вершин Гималаев и истоков Инда, до границ с Тибетом и Китаем. Его сопровождал верный Нариндра, к которому присоединился юный Сами. Произошло это в ту пору, когда его нынешний спутник стал делить с ним тяготы жизни в джунглях, полной таинственных приключений. Но никогда, даже в минуты грусти и одиночества, когда человек ищет дружеское сердце, чтобы излить перед ним воспоминания о прошлом, не вырвалось у него ни единого слова, ни малейшего признания, которые имели бы хоть какое-то отношение к его прежней жизни и причинам, заставившим его покинуть родину.

Неизвестно было даже его имя — ни подлинное, ни вымышленное. Индусы звали его Белатти-Срадхана, что буквально означает «чужеземец, покоритель джунглей», для слуг он был просто сахиб или Сердар, что означает повелитель или командир.

Своему спутнику, которого француз встретил случайно у крепостных стен Бомбея, где расстреливали сипаев, их жен и детей, и с которым его сблизила их общая жажда мести по отношению к англичанам, он кратко представился так:

— В детстве меня звали Фредерик. В память о тех счастливых временах зовите меня Фред.

— All right![1] Отлично, мастер Фред, — ответил его собеседник.

Это было все, что его новому товарищу удалось узнать. Сам же он, напротив, рассказал свою историю во всех подробностях.

Боб Барнетт — так его звали — родился в Балтиморе и происходил из старинной американской семьи. Как истый янки, он испробовал все профессии, которые допускались приличиями. В нежной юности он пас индюков и коров, затем был зубным врачом и школьным учителем, журналистом, адвокатом и политиком. Кончил он тем, что записался добровольцем в армию генерала Скотта во время мексиканской кампании 1846 года и заслужил эполеты полковника федеральной армии.

Уволенный со службы после подписания мирного договора, он отправился в Индию и предложил свои услуги радже Ауда, армия которого была обучена французскими генералами Алларом, Мартеном и Вентурой и который с благосклонностью принимал всех иностранных офицеров. Его назначили на должность командующего артиллерией в чине генерала, он получил в свое владение дворец, земли, рабов. Перед ним открывалось прекрасное будущее, его ждали богатство и почести, когда лорд Дальхузи, вице-король Индии, поправ все договоры и высшие законы права и справедливости, отнял владения у раджи Ауда под следующим лживым предлогом: несчастный монарх не умел управлять государством, и царящий в нем беспорядок служил дурным примером для соседних владений английской Ост-Индской компании.

В таких именно дерзких и попирающих всякую мораль выражениях и был составлен декрет, закрепивший этот возмутительный грабеж.

Раджа, не желая напрасно проливать кровь, благородно покинул престол, протестуя против этого пиратского акта, и отправился в Калькутту, где вместе со всей семьей был заточен во дворец на берегу Ганга. Ему угрожали лишением пенсии при малейшей попытке протеста.

Генерал Боб Барнетт получил приказ в двадцать четыре часа покинуть не только дворец раджи, но и столицу, и территорию Ауда. В случае неповиновения, по словам офицера, доставившего приказ, ему грозил расстрел как мятежнику.

С этого дня янки жил только надеждой отомстить, и восстание сипаев, в котором, как мы увидим, он сыграл важную роль, произошло весьма кстати, позволив ему утолить жажду мести.

И физически, и духовно Боб был полной противоположностью своему спутнику. Плотный, коренастый, широкоплечий, небольшого роста, коротконогий, с мощной грудью и непропорциональной телу головой, он был совершенным воплощением того англосаксонского типа, благодаря которому вся нация получила прозвище Джона Булля, типа вульгарного и плебейского, еще часто встречающегося среди лондонских мясников, но который после полуторавекового отбора почти исчез у американских потомков первых пенсильванских поселенцев. Тем не менее в силу редкостного атавизма он проявился в Бобе во всем своем блеске.

Насколько товарищ его был хладнокровен, спокоен, рассудителен даже в минуты самой серьезной опасности, настолько бывший генерал короля Ауда был вспыльчив, необуздан и неосмотрителен. Не раз в течение девяти месяцев, когда в качестве посланцев старого императора Дели они вместе участвовали в партизанской войне против англичан, поведение Боба приводило к тому, что они оказывались на краю гибели, и маленький отряд бывал обязан своим спасением только выдержке и мужеству Покорителя джунглей.

Боб был по преимуществу человеком действия и шел навстречу опасности, не отступая ни на шаг. В своей безрассудной отваге он всегда был сторонником самых дерзких планов, и надо сказать, что порой их невероятное сумасбродство как раз и приводило к удаче, ибо сами враги не могли поверить, что кто-то осмелится их осуществить.

Так, однажды ночью Фред, Нариндра и Боб, переодевшись в слуг, предназначенных для самой отвратительной работы, похитили из английской казармы в Чинсуре около полутора миллионов в золотых монетах по 20 шиллингов с изображением Ее Величества.

Для этого, поделив между собой работу, они должны были сделать около двенадцати ходок, минуя всякий раз часовых, которые, несомненно, приняли их за лагерную обслугу.

Эта дерзкая вылазка и сотни других, еще более удивительных, снискали им во всей Индии легендарную славу как среди англичан, так и среди местного населения.

Губернаторы Калькутты, Бомбея и Мадраса, единственных городов, которые благодаря приморскому положению еще признавали власть англичан, оценили их головы в огромную сумму, целую гору рупий, то есть в двести пятьдесят тысяч франков. Четыре пятых этой суммы предназначались за поимку Белатти-Срадханы, или Покорителя джунглей, тогда как Боб и Нариндра вдвоем были оценены всего в пятьдесят тысяч франков.

Подобный метод борьбы, позаимствованный из варварских времен, но весьма привычный для английских властей, готовых затем отречься от агентов, чьей низостью они воспользовались, привел к тому, что по следам наших героев пустилась целая банда висельников, которым, однако, пока не удалось обмануть их бдительность. Местные грабители и воры, единственные существа, которые достаточно гнусны, чтобы взяться за подобное отвратительное дело, в целом не отличаются храбростью, и никто из них не был способен встретиться с ужасным карабином Покорителя джунглей: Фред поражал на лету ласточку и никогда не промахивался, на каком бы расстоянии ни находилась цель.

Тем не менее Фреда и его товарищей ожидали вскоре встречи с противниками более опасными, которые брали если не отвагой, то по крайней мере числом и ловкостью.

Среди местного населения у наших друзей были свои шпионы, которые и предупредили их, что полковник Лоуренс, начальник полиции Бомбея, выпустил из исправительной тюрьмы сотню заключенных, принадлежавших к касте тугов, или душителей, членов секты богини Кали, пообещав им не только окончательную свободу, но и объявленную сумму награды, если они доставят живыми или мертвыми Покорителя джунглей и его спутников.

Нависшая над ними угроза, куда более серьезная по сравнению с тем, с чем они сталкивались прежде, казалось, не слишком испугала наших отважных друзей, так как на стоянке, известной только им одним, в Гатах Малабара они оставили маленький отряд из двадцати пяти отборных смельчаков, выбранных Нариндрой среди прежних собратьев по оружию. Обычно Покоритель джунглей расставался с ними только тогда, когда отправлялся на совершение подвигов, восхищавших индусов и внушавших мистический ужас англичанам. Удары наносились почти всегда неожиданно и в тот момент, когда страшного врага ждали совсем в другом месте. Фреду и его приятелю понадобилось редкое мужество, чтобы пересечь почти в одиночку всю восточную оконечность Индостана и рискнуть проникнуть на территорию Цейлона, не поддержавшего восстание сипаев и где рано или поздно об их присутствии стало бы известно властям Канди.

Подобного рода отчаянные вылазки на индийской земле удавались нашим героям довольно легко, ибо Срадхана всегда мог рассчитывать на помощь местного населения даже тех немногих областей, которые оставались верны англичанам. В этой гигантской революции, носившей не только национальный, но в еще большей степени религиозный характер, каждый индус более или менее открыто желал победы Нана-Сахибу и старому императору Дели. Иной была ситуация на Цейлоне, где местные жители были буддистами, между ними и их индийскими братьями стояли религиозные предрассудки. Поэтому Покоритель джунглей не только не должен был надеяться на помощь, но, напротив, мог быть уверен, что его станут травить и преследовать как дикого зверя, как только губернатор предложит корыстолюбивым сингальцам легкую и выгодную добычу.

Все заставляло предполагать, что маленькому отряду с трудом удастся ускользнуть от преследований, объектом которых он неминуемо станет, и уже одно это обстоятельство позволяло судить о важности миссии, взятой на себя Покорителем джунглей, поскольку ради нее он готов был пожертвовать жизнью своей и своих друзей.

Они находились у стен Лакхнау, последнего оплота англичан в Бенгалии, осаду которого вел Нана-Сахиб, когда однажды вечером в палатку Срадханы явился сиркар. Чтобы заставить француза последовать за собой, он вручил ему высушенный лист лотоса, на котором были начертаны какие-то знаки. Покоритель джунглей их, несомненно, понял, ибо молча поднялся и ушел вместе с посланцем.

Вернулся он через два часа, встревоженный и задумчивый, и заперся вместе с верным Нариндрой, чтобы приготовиться к отъезду. На рассвете он послал за Бобом, командовавшим артиллерийским взводом, и хотел проститься с ним, но тот стал горячо возражать: разве не поклялись они никогда не расставаться, делить друг с другом тяготы, горести, опасности, радости и удовольствия? А теперь Фред, нарушая слово, отделяет свою судьбу от судьбы товарища. Но Боб и слышать об этом не хочет, он последует за другом даже против его воли, если это необходимо. К тому же в его присутствии у стен Лакхнау больше не было толку, так как Нана решил одолеть крепость с помощью голода. Кроме того, у него нет недостатка в офицерах-европейцах, которые жаждут заменить Боба.

Натура грубая и неотесанная, янки был в то же время способен на преданность вплоть до полного самоотречения, он был связан с Фредом узами дружбы, способной вынести любые испытания, и страдал, если ему не платили взаимностью.

Он привел свои доводы, раскрасневшись и запинаясь. Искренне растроганный, Фред протянул товарищу руку и произнес:

— Милый Боб, я ставлю мою жизнь на карту из-за двух чрезвычайной важности вещей: во-первых, мне предстоит выполнить один священный долг и, во-вторых, отомстить — благоприятного момента для мести я ждал более десяти лет. Но распоряжаться твоей жизнью я не имею права.

— Я дарю ее тебе, — пылко прервал его янки. — Я привык сражаться рядом с тобой, жить с тобой одной жизнью. Что мне делать без тебя?

— Хорошо, будь по-твоему, отправимся в путь вместе и, как и прежде, станем делить радости и невзгоды. Но поклянись, что бы ни случилось, не задавать мне вопросов до тех пор, пока я не смогу раскрыть тебе тайну, которая является не только моей, и объяснить причину моих поступков.

Бобу разрешили сопровождать товарища, это все, чего он хотел, и ему дела не было до причин, побуждавших тою действовать. Поэтому, сияя от радости, он дал Фреду требуемое слово и тоже поспешил собираться в дорогу.

Тогда-то они покинули лагерь в сопровождении небольшой группы маратхов и спешно направились к малабарским Гатам, чтобы сбить со следа шпионов полковника Лоуренса и обмануть англичан относительно своих истинных намерений.

Маратхи под командованием Будра-Веллайи, назначенного субедаром Декана Великим Моголом Дели, укрылись в пещерах Карли, неподалеку от знаменитых подземелий Эллоры, ожидая своего часа, а маленький отряд, который мы встретили у озера Пантер, на вершине Соманта-Кунты, под предводительством Покорителя джунглей направился к Цейлону через дремучие леса Траванкура и Малаялама.

Экспедиция была столь удачной, что четверо мужчин без помех прибыли в самое сердце Цейлона, оставшегося верным англичанам и превращенного ими в центр снабжения и сопротивления индийскому восстанию. При этом англичане ни секунды не подозревали о прибытии своих самых заклятых и ловких врагов.

План Покорителя джунглей — наша привилегия историков позволяет нам частично раскрыть его перед вами — был велик и принадлежал истинному патриоту. Этот гениальный искатель приключений мечтал отомстить англичанам за все их предательства, отомстить за Дюплекса и Францию и восстановить французское господство в Индии, изгнав оттуда ее нынешних угнетателей. К настоящему моменту против англичан поднялась только Бенгалия, но если бы все южные провинции, входившие некогда в Декан, последовали примеру северных братьев, с британским владычеством было бы покончено. Достичь этого было проще простого, ибо воспоминания, оставленные французами в сердцах индусов, были таковы, что по сигналу из Пондишери все поднялись бы как один на борьбу с красными мундирами. Все раджи и потомки старинных правящих фамилий, с которыми предварительно велись секретные переговоры, пообещали встать во главе восстания, лишь бы им дали трехцветное знамя и несколько французских офицеров для командования войсками.

Разумеется, учитывая официально-дружеские отношения между Англией и Францией, добиться от губернатора Пондишери сигнала, которого требовали раджи, чтобы начать драку, было невозможно. Но это обстоятельство не смущало Сердара, как мы будем впредь чаще всего называть Покорителя джунглей, чтобы не загромождать наше повествование его многочисленными прозвищами.

Человек действительно необыкновенный, он — не выдумка забавы ради, мы знавали его в Индии. Ему едва не удалось осуществить намеченное и вернуть нам дивную Страну лотоса. Он задумал отчаянный план, по которому власть в Пондишери должна была оказаться в его руках на сорок восемь часов, и этого времени ему было бы достаточно, чтобы вызвать такой взрыв, который навсегда бы покончил с процветанием Альбиона в Индии.

Измученная Крымской войной, не располагая войсками в Европе, имея всего четыре тысячи человек в Калькутте для подавления мятежа в Бенгалии, семь месяцев спустя после начала восстания Англия все еще не изыскала способ, как послать подкрепление горстке солдат, в большинстве своем ирландцев, которые сражались скорее за честь знамени, нежели надеясь победить двести тысяч сипаев, поднявшихся по призыву Нана-Сахиба. Союз с севером должен был привести англичан к непоправимой катастрофе. Для всех было очевидно, что, как только они будут изгнаны из Калькутты, Бомбея и Мадраса, которые были их единственным оплотом, им неизбежно придется оставить идею о возвращении себе Индии, на сей раз потерянной для них навсегда.

На трех кораблях, которые зашли в то утро в Пуант-де-Галль только на сутки, чтобы пополнить запасы угля и продовольствия, было всего 1800 солдат. Но одновременно англичане послали своего лучшего офицера, генерала Хейвлока, героя Крымской войны, который поставил себе целью снять блокаду Лакхнау и оказать сопротивление мятежникам до подхода более крупных подкреплений.

Прекрасно осведомленные обо всех этих обстоятельствах, Нана-Сахиб и Сердар вели между собой долгие тайные переговоры: они отдавали себе отчет в том, что английский генерал, известный своей храбростью и умением, может, собрав гарнизоны Мадраса и Калькутты, поставить под ружье около семи тысяч испытанных солдат и что сипаи, несмотря на свою численность, в открытом бою не устоят перед мужеством и дисциплиной солдат-европейцев.

Тогда Нана понял допущенную ошибку: сразу после начала восстания ему следовало идти на Калькутту и Мадрас, как советовал ему Сердар. Но время было упущено, города эти подготовились к длительной осаде и могли продержаться несколько месяцев. Тогда-то Покоритель джунглей и замыслил дерзкий план — похитить генерала Хейвлока, который один только мог успешно завершить задуманную операцию.

Полнейшая тайна была непременным условием успеха этого двойного плана. Понятно, что, несмотря на дружбу с Бобом, которого в минуты хорошего настроения Фред дружески называл «генерал», он не мог доверить ему столь важный секрет, так как славный малый был воплощенной болтливостью.

У Боба тоже были враги, но о своей ненависти он рассказывал первому встречному, кстати и некстати, так что если его соперник не был предупрежден о чувствах Боба, то, конечно же, не по вине американца.

Всякий раз, когда с ним случалась какая-нибудь неприятность, он угрожающе потрясал в воздухе кулаком и восклицал с комичным гневом:

— Чертов Максвелл, ты мне за это заплатишь!

Максвелл был офицер, который по приказу свыше явился во дворец генерала Боба Барнетта и приказал ему под страхом расстрела очистить вышеупомянутый дворец, не позволив унести с собой ни одной рупии.

И Боб, который катался как сыр в масле и, словно паша в гареме, предавался сладкому безделью — лишь изредка, как верховный правитель артиллерии, он осматривал на крепостных стенах с десяток пушек времен Людовика XIV, — воспылал к капитану Максвеллу ненавистью, которую поклялся утолить рано или поздно.

В Память о многочисленных занятиях — а в своей бурной жизни ему пришлось заниматься и коммерцией, без этого он не был бы настоящим янки — он держал в голове своеобразную книгу бухгалтерского учета, где все злоключения записывал в дебет капитана Максвелла, дав себе слово подвести баланс, как только пути их вновь пересекутся.

Солнце меж тем постепенно поднялось над горизонтом, озарив бескрайнюю гладь Индийского океана и остров с роскошной растительностью, похожий на букет, томно плавающий в золотистой лазури. С высот Адамова пика взору открывался один из самых живописных и очаровательных видов, которые можно себе вообразить, — чреда плато, причудливая волнистая линия горизонта, долины, поросшие деревьями — тамариндовыми, тюльпанными — с желтыми цветами, манговыми; яблонями, баньянами. В зелени пламенели ярко-красные цветы. Но у наших героев не было времени, чтобы освежить душу, соприкоснувшись с величественными картинами природы, все их внимание было поглощено кораблями, горделиво входившими в гавань. Они миновали многочисленные песчаные отмели, держась как можно ближе к Королевскому форту, и наконец бросили якорь в порту, в двух-трех кабельтовых от берега.

После нескольких минут молчаливого наблюдения Сердар убрал бинокль в футляр и повернулся к другу.

— Наконец-то корабли на рейде, — сказал он, — часов через пять нам доставят почту. Время от времени приятно получать новости из Европы.

— Говори только за себя, — ответил Боб. — Это ты ведешь переписку, словно настоящий министр. Что касается меня, то с тех пор, как я нахожусь в этой стране, черт бы меня побрал, если я получил хоть одно письмецо от моих старых товарищей! Когда я стал генералом раджи Ауда, то написал папаше Барнетту, чтобы сообщить ему о моем повышении, и старик, который всегда предсказывал, что из меня не выйдет ничего путного, ответил мне сухо, всего двумя строчками, написав, что не любит розыгрышей… Это была единственная весть, которую я получил от моего уважаемого семейства.

— Лишь бы Ауджали нашел Рама-Модели, — задумчиво проговорил Сердар, не обратив внимания на шутку друга.

— Ты был не прав, послав его одного, — ответил Боб, — я тебя предупреждал.

— Я не мог послать ни Нариндру, ни Сами. Они не знают Пуант-де-Галль и, не владея ни хинди, ни тамильским языком, на которых говорят на Цейлоне, не смогли бы расспросить, где находится дом Рамы, с которым я состою в переписке.

— А Ауджали? — смеясь, перебил его Боб.

— Ауджали прожил со мной у Рама-Модели два года перед началом войны, он сумеет разыскать его. Доверься его смекалке. Кроме того, я вручил ему достаточно толковое письмо на тот случай, если Рама не поймет, насколько важна почта, которую он получит и которая предназначена не ему. В пакете будет целая пачка писем, адресованных офицерам-европейцам из армии Наны. Не то в продолжение всей войны с Англией они не смогли бы получить вести из дома. Ведь все порты в руках англичан, поэтому восставшие не могут снестись с внешним миром.

— При малейшем подозрении твоего друга Раму вздернут без лишних слов на насыпи у крепостных стен.

— Рама не боится ни англичан, ни смерти.

— Послушай, — ворчливо сказал Боб, — ты не станешь уверять меня, что только для того, чтобы ты мог сыграть роль сельского почтальона, ты заставил нас пересечь марш-броском всю Индию и что мы забрались на вершину Адамова пика, чтобы устроить здесь наблюдательный пункт!

— Вот ты снова нарушаешь данную тобой клятву, — с грустью возразил Сердар. — К чему всякий раз задавать мне вопросы, если ты знаешь, что я не могу и не хочу тебе отвечать!

— Ладно, не сердись, — ответил Боб, протягивая ему руку. — Я больше ни о чем не буду тебя спрашивать и последую за тобой с закрытыми глазами, только не забудь позвать меня, когда завяжется драка.

— Я знаю, что могу рассчитывать на твою преданность, — произнес Покоритель джунглей с неподдельным волнением. — Не бойся, возможно, ты понадобишься мне раньше, чем мне того бы хотелось.

И снова взяв в руки морской бинокль, он погрузился в созерцание далей.

Именно так всегда заканчивались их беседы.

Тем временем Нариндра и Сами приготовили кофе и рисовые галеты, простую и скромную пищу, составлявшую обычно их первый завтрак.

— Чертова еда! — пробормотал Боб Барнетт, поглощая галеты, именуемые на Цейлоне appes. Они были столь же легки, как маленькие булочки в форме раковин, которые в Париже можно купить у продавцов сладостей. — God bless me! — это было любимое ругательство генерала, — Нужно триста семьдесят семь таких штуковин, я сосчитал, чтобы насытить порядочного человека! И нет даже капли виски, чтобы согреть себе внутренности! Как подумаешь, что в моем дворце в Ауде у меня был замечательный погреб — отборные вина, старое виски, двадцатилетний джин — и что все это выпили за мое здоровье красные мундиры, даже не пригласив меня!.. Бели бы вместо того, чтобы торчать на этой сахарной голове, мы могли остаться на равнине, то в деревнях мы раздобыли бы птицу и рисовую водку!.. Так, еще один день пришлось есть галеты, запивая их водой, потому что кофе — это просто подкрашенная водичка, — все это я записываю на дебет г-на Максвелла… Не бойтесь, друзья, они нам за все заплатят разом, мы сразу подведем баланс под нашими счетами…

Бранясь и раздраженно бурча, милейший янки поглощал пирамиды, горы галет к великому изумлению Нариндры и Сами, которые не торопились их ему подкладывать. Но все в этом мире имеет свои пределы, даже аппетит янки, и Боб Барнетт в конце концов наелся. Затем он проглотил литра четыре кофе, подслащенного тростниковым сиропом, раза три звучно прочистил горло и с явным удовлетворением заявил, что чувствует себя гораздо лучше.

Странная порода эти англосаксы! Разумеется, прием пищи — это необходимость, уклониться от которой не может ни одно живое существо, но что поразительно: в то время как южным нациям — французам, итальянцам, испанцам — нужна воздержанность в еде, чтобы в полной мере проявить свои интеллектуальные способности, северные народы — немцы, саксы, англосаксы — могут заставить работать свои мозги, только наевшись досыта. Интеллект пробуждается у них лишь тогда, когда желудок их набит до отказа съестными припасами. Поскольку прославленный Боб Барнетт был типичным представителем своей расы, натощак он бывал неповоротлив и сонлив. Человек действия пробуждался в нем, как только он удовлетворял животные потребности.

Закончив завтрак, он взял карабин и повернулся к другу.

— Я пойду немного поохочусь, Фред, — сказал Боб.

При этих словах, вызвавших у него явное неудовольствие, Сердар нахмурился.

— Мы окружены врагами, быть может, шпионами, тебе лучше остаться здесь.

— Ты занят своими планами, а мне что прикажешь делать?

— По крайней мере тебе известно, что за твою голову обещана награда…

— Да, двадцать пять тысяч франков, столько же, сколько за Нариндру, ни больше ни меньше.

— Цена не имеет значения, и ты должен беречь свою голову так же, как если бы англичане оценили ее в миллион. Тебе, кроме того, прекрасно известно, что мы взяли на себя серьезные обязательства, от успеха нашего дела может зависеть судьба восстания и, следовательно, судьба миллионов человеческих жизней… Неужели ты не можешь пожертвовать ради этого минутным развлечением? Я обещаю тебе, что уже сегодня ночью мы отправимся на Большую землю и у тебя будет немало возможностей, чтобы израсходовать свою энергию.

— Что же, ты, как всегда, прав, — смирившись, ответил Боб, — я остаюсь. Если б у меня были хотя бы крючок и кусок бечевки, я бы половил в озере рыбу.

Генерал произнес последние слова с такой комичной серьезностью, что Фред не мог сдержать улыбки. Он пожалел, что нарушил планы старого товарища, и, несколько поколебавшись, добавил:

— Если ты обещаешь мне не удаляться от маленькой долины, что простирается за нами, и не углубляться в пустынную часть горного массива, то, быть может, и не будет большой опасности, если ты поохотишься пару часов. Но я боюсь, что твоя страсть к развлечениям подобного рода…

— Клянусь не переступать очерченные тобой границы, — прервал его Барнетт с плохо скрываемой радостью.

— Ну что ж, иди, раз тебе этого так хочется, — сказал Сердар, уже сожалея о проявленной слабости, — но не забывай о данном тобой обещании, будь осторожен и возвращайся не позже чем часа через два-три. Ты будешь мне нужен, как только вернется Ауджали.

Фред еще не успел договорить, как Барнетт, вне себя от радости, уже исчез за стеной тамариндовых деревьев и кустарников, чьи могучие побеги густыми зарослями спускались к долине, указанной Фредом.

Было около одиннадцати часов утра. Палящее солнце бросало огненные лучи на верхушки высоких деревьев, расположившихся причудливыми ярусами на отрогах Соманта-Кунты. Озеро Пантер, чьи прозрачные воды не колебал даже слабый ветерок, сверкало, словно огромное зеркало. Гигантские цветы тюльпанных деревьев медленно клонились на мощных стеблях.

Не боясь кобр и гремучих змей, Нариндра и Сами, растянувшись под карликовыми пальмами, предавались радостям сиесты, и тишина нарушалась только чистым, серебристым звуком выстрелов из карабина Барнетта, ствол которого был сделан из литой стали.

Всякий раз, когда этот шум, приглушенный буйной и роскошной растительностью, достигал ушей Сердара, он не мог сдержать легкого нетерпеливого жеста: один укрывшись в тени баньяна, он продолжал наблюдать за горами с напряженностью, выдававшей его озабоченность и тревогу.

Время от времени он складывал руки на манер слухового рожка и внимательно прислушивался ко всем звукам, поднимавшимся из нижних долин со стороны Пуант-де-Галль. Можно было подумать, что он ждет условленного сигнала, которого все не было, ибо, прождав так какое-то время, он лихорадочно брался за бинокль, обследуя все складки местности, все лесные массивы, и в конце концов у него вырывался жест глубокого уныния.

Тогда, оставив на несколько минут наблюдательный пост, он мысленно строил обширные планы, воодушевляясь двумя поглощавшими его чувствами — любовью к родине и ненавистью к вековым врагам Франции.

Сердар был на редкость цельной и сильной натурой, его пример лучше всяких рассуждений показывает, что страсть к великим делам и способность к героическому самопожертвованию — не пустая абстракция. Не зная его прошлого, можно было утверждать, что, несмотря на горькие испытания, которым его подвергла жизнь, в нем не было ничего низкого и бесчестного.

За десять лет он исколесил Индию вдоль и поперек. Его возмущала алчность британцев, нещадно эксплуатировавших эту прекрасную страну и душивших ее всеми мыслимыми поборами, которые только могли изобрести купцы из Сити. Несчастных индусов облагали непомерными налогами, с помощью деспотических указов уничтожали ремесла, связанные с производством ситца и шелка, — к выгоде ткацких фабрик Манчестера и Ливерпуля, чрезмерным экспортом риса с холодной жестокостью обрекали на смерть сорок миллионов париев, сохранившихся еще в Индии, — рис был их единственной пищей. Возникавший таким образом периодически голод уносил миллионы жизней. В областях, где находили приют эти несчастные, англичане отказывались ремонтировать ирригационные сооружения, без которых в сухой сезон все чахнет и гибнет… Тот, кого в Декане бедняки называли Сердаром, повелителем, а в Бенгалии — Сахибом, встал на их защиту. И вот после десяти лет терпеливых усилий он вступал в переговоры со всеми кастами, завоевывал доверие тех и других, играл на религиозных предрассудках, манил раджей надеждой вернуть потерянные троны — ему удалось вместе с Нана-Сахибом организовать обширный заговор, где среди миллионов заговорщиков не нашлось ни одного предателя, ни одного доносчика. В назначенный день двести тысяч сипаев восстали, и английское правительство оказалось захваченным врасплох и не имело средств для отпора. Вызывающий восхищение, единственный в своем роде пример в истории народа, когда за долгие месяцы, за годы вперед был известен час восстания и ни один человек не выдал доверенную ему тайну.

Поэтому не без законной гордости Сердар бросил мысленный взгляд на прошлое. Дели, Агра, Бенирес, Лахор, Хайдарабад были в руках восставших, Лакхнау должен был пасть через несколько дней. Последние силы англичан были заперты в Калькутте и не осмеливались выходить из города. Но Сердару надо было завершить начатое и поднять все народы восточной части Индостана прежде, чем Англия пришлет достаточное подкрепление для ведения войны. Именно ради этой важнейшей операции, которая должна была обеспечить окончательную победу революции, он и пересек Индию и остров Цейлон, избегая многолюдных дорог, исхоженных троп, каждодневно вступая в единоборство с дикими слонами и хищниками.

Невозможно представить, какие стойкость, энергия и отвага понадобились этим четырем людям, чтобы преодолеть малабарские Гаты, болотистые леса Тринкомали и девственные чащи Соманта-Кунты, буквально кишащие слонами, носорогами, леопардами, черными пантерами, не говоря об ужасных ящерицах, гавиалах и других крокодилах, которыми изобилуют озера и пруды сингальских долин.

Прибыв накануне на стоянку, Сердар и его друзья были вынуждены всю ночь поддерживать огонь в костре, чтобы избежать нападения хищников, которые, рыча, постоянно бродили вокруг и покинули лагерь лишь на рассвете.

Наши герои решили, что окончательно сбили со следа английские власти, которые, зная, какое участие принял Сердар в восстании, прекрасно понимали, как важно им избавиться от подобного противника, и пустили бы в ход все, чтобы достичь этой цели.

Глава II

Слон Ауджали. — Неприятные новости. — Боб Барнетт. — Рама-Модели — заклинатель. — Долина Трупов.


День клонился к вечеру, солнце начинало спускаться к горизонту, а Боб, отсутствовавший уже часов пять, все не возвращался. Он не подавал никаких признаков жизни, так как уже довольно давно не слышно было его карабина. Раз двадцать Сердар возвращался к наблюдательному посту, но безуспешно. Он горько упрекал себя за то, что позволил Бобу уйти. Тот, нарушив слово, ушел, должно быть, гораздо дальше, чем позволяло благоразумие. Вдруг далекий крик, похожий на звук охотничьего рога и донесшийся из нижних долин, отвлек Сердара от размышлений.

У него невольно вырвался жест радости, он ждал, затаив дыхание, ибо услышанный им звук был настолько слаб, что долетел до него, словно шепот поднимающегося морского ветерка.

Минуту спустя тот же шум повторился снова.

— Нариндра! — позвал Сердар, не помня себя от радости.

— Что случилось, сахиб? — прибежав, спросил маратх.

— Послушай, — только и произнес Покоритель джунглей.

Нариндра прислушался в свою очередь. Крики повторялись примерно через равные промежутки времени, но они были по-прежнему слабы, так как кричавший находился на большом расстоянии.

— Ну? — спросил Сердар с ноткой нетерпения в голосе.

— Это Ауджали, сахиб, — ответил индус. — Я прекрасно узнал его голос, хотя он еще очень далеко от нас.

— Ответь ему, пусть он знает, что мы его слышим.

Маратх вынул из-за пояса огромный серебряный свисток и издал подряд три таких пронзительных и долгих звука, что их должно было быть слышно на много миль вокруг.

— Ветер дует в нашу сторону, — заметил Нариндра, — не знаю, донесся ли до него сигнал, но было бы удивительно, если бы он нас не услышал, ведь у Ауджали слух гораздо тоньше нашего.

В ту же минуту, как бы в подтверждение слов индуса, тот же зов прозвучал трижды, причем сила его указывала на то, что кричавший был твердо намерен сообщить друзьям о своем присутствии. Он, видимо, мчался с бешеной скоростью, так как сила звука свидетельствовала о том, что расстояние, отделявшее его от озера Пантер, быстро сокращается.

— Что за умница, — прошептал Сердар, словно обращаясь к самому себе. — Этот Ауджали поистине удивительное создание.

Оба внимательно следили за той частью долины, откуда легче всего было подняться на пик, но густая листва деревьев, увитых лианами и прочими растениями-паразитами, мешала им разглядеть бегущего. Сердар сиял от радости. Он больше не проявлял признаков нетерпения, зная, что скоро получит ответ на все волновавшие его вопросы.

— А вдруг он ничего не принесет! — рискнул тем не менее предположить Нариндра. Индус волновался так же, как его хозяин, ибо был посвящен почти во все его тайны.

— Быть этого не может, — возразил Сердар. — Сразу видно, что ты не знаешь Ауджали, если можешь так клеветать на него. Он не вернется, не найдя Рама-Модели, даже если ему пришлось бы разыскивать того целую неделю.

Вскоре оба наблюдателя заметили, что в двухстах — трехстах метрах ниже места, где они находились, сильно зашевелились ветки и листья. Это указывало на то, что кто-то силой прокладывал себе кратчайший путь в густом сплетении кустарников. И несколько мгновений спустя великолепный черный слон колоссальных размеров выскочил из зарослей бамбука, обрамлявших край плато.

Это был тот, кого они ждали.

— Ауджали! — воскликнул Сердар.

Благородное животное подняло хобот и ответило легким ласковым криком, сопроводив его движением ушей, которое означало у него высшее удовольствие. Радостно он подбежал к хозяину и поставил к его ногам грубо сплетенную корзину из кокосовых листьев, в которых индусы обычно носят на базар фрукты и овощи. Та, что принес Ауджали, была полна плодов манго и свежих бананов.

Не отвечая на ласки своего умного посланца, Сердар, поняв, в чем состояла хитрость, выбросил фрукты на траву и не смог сдержать крик радости, увидев на дне корзины объемистый пакет, тщательно перевязанный кокосовым волокном. Развязать пакет было минутным делом, в нем оказались письма, адресованные иностранцам, находившимся на службе у Нана-Сахиба. Их немедленно отложили в сторону. Там был, кроме того, большой правительственный конверт с красными восковыми печатями и еще один, меньшего размера, на котором не было никаких пометок, кроме простой надписи на тамильском языке «Salam Sradhana» — «Привет Покорителю джунглей», сделанной карандашом.

Это последнее послание было, несомненно, ответом Рама-Модели на письмо Сердара, которое доставил сообразительный Ауджали. Но Сердар прежде всего лихорадочно пробежал содержание большого конверта, печати которого легко снимались, и торжествующе воскликнул:

— Нариндра! Теперь мы можем отправиться в Пондишери. В успехе моих планов больше не приходится сомневаться: через две недели юг Индостана сбросит ненавистное иго английского леопарда, и на всем полуострове не останется ни одного красного мундира.

— Вы говорите правду, сахиб? — спросил дрожащим от волнения голосом маратх. — Да услышит вас Шива! Да будет благословен день мести! Эти трусливые чужеземцы сожгли наши дома, убивали женщин и детей, не оставили ни одного не оскверненного надгробья на могилах наших предков. Чтобы покорить Землю лотоса, они превратили ее в пустыню. Но в тот день, когда клич «Смерть англичанам!» прогремит от мыса Кумари до священных берегов Ганга, из праха мертвых возродятся герои.

Глаза его горели, дрожали ноздри; сжав кулаки, угрожающе напрягшись, Нариндра, произнося эти слова, преобразился. На несколько мгновений лицо его обрело то выражение мстительной жестокости, которое индийские скульпторы придают угрюмому духу войны, чьи изображения стоят в старинных пагодах, посвященных культу Шивы.

После этого всплеска чувств, объединявших и воодушевлявших их обоих, Сердар вскрыл письмо Рама-Модели.

Прочтя первые же строчки, он вздрогнул. Вот содержание этого интересного послания:

«Срадхане-сахибу

Рама-Модели, сын Чандра-Модели, сообщает следующее.

С большого огненного корабля франгизов (французов) высадился молодой человек твоей расы, он говорит, что у него есть к тебе некое дело.

— Прибыв на Землю цветов, — сказал ему тот, кто послал его, — ты отправишься в жилище почтенного и благородного Рама-Модели, только он один сможет указать тебе, где найти Покорителя джунглей.

Сегодня вечером, до восхода луны, дабы не возбуждать подозрений, Рама-Модели сам отведет молодого франгиза к Срадхане-сахибу.

Да будет Покоритель осторожен! Леопарды учуяли добычу. Они рыскают по равнине, а от равнины недалеко до гор.

Привет Срадхане-сахибу.

Рама-Модели,

Сын Чандра-Модели, сказал все, что нужно».

Письмо это погрузило Сердара в недоумение и растерянность. Кто был этот молодой человек, специально приехавший из Европы, чтобы повидаться с ним, и какова была его миссия? Только один человек в Париже знал о его отношениях с Рама-Модели. Он активно действовал в Европе, чтобы помочь индийскому восстанию, с ним переписывались и Нана-Сахиб, и Сердар. Это был г-н де Роберваль, бывший консул Франции в Калькутте, где он и познакомился с Покорителем джунглей. Сердар с самого начала посвятил консула в свои планы. Восторженный патриот, де Роберваль не останавливался ни перед чем, лишь бы замыслы эти осуществились, и мы скоро увидим, какую роль он играл в деле, вошедшем в историю как «Заговор в Пондишери».

По всей вероятности, неизвестный был послан им, но с какой целью? Сердар терялся в догадках, но особенно его удивляло то, что в полученном им сопроводительном письме от консула не было и намека на этот неожиданный визит.

В конце концов через несколько часов все разъяснится, поэтому не стоило ломать себе голову, тем более что истина могла оказаться весьма далекой от его предположений.

К величайшему удовлетворению от того, что сбывались его планы — он полагал, что успех их теперь обеспечен, — примешивалась досада, которая постепенно, по мере того, как летело время, превратилась в мучительную тревогу. Что случилось с Бобом Барнеттом? Он ушел, когда еще не было одиннадцати часов утра, и не только не вернулся, но уже давно не подавал никаких признаков жизни. Его карабин внезапно замолчал, и для тех, кто хорошо знал генерала, это обстоятельство было чрезвычайно тревожным. Страстный охотник, неутомимый ходок, он ни за что не соблазнился бы отдыхом, в этой местности весьма опасным, ибо в каждом пучке травы могла скрываться змея, за каждым кустом могли притаиться тигр или пантера.

С другой стороны, отсутствие дичи не могло объяснить его молчание: животные всех видов — зайцы, фазаны, дикие индюки, олени, кабаны, буйволы, не считая хищников, — в изобилии водились в этих высокогорных долинах, где ничто и никогда не нарушало их покоя. Ни индусы, ни сингальцы не занимаются охотой, лишь немногие из них ставят западни и капканы у ручьев, куда ходят на водопой черные пантеры, столь многочисленные на Цейлоне, что правительство вынуждено было давать награду за их поимку. Так что Бобу было чем заняться, и если ружье его замолчало, это значило, что с ним либо случилась беда, либо, подгоняемый свойственной ему горячностью, он напрочь забыл о времени. Теперь же, увидев, что солнце стало клониться к горизонту, он пустился в обратный путь, уже не отвлекаясь на охоту. В любом случае он должен был понимать, какой смертельной тревогой охвачен его друг.

Нервничая и волнуясь, отмахиваясь от немых просьб славного Ауджали, который грустно ходил за ним, выпрашивая благодарность за то, как ловко он справился со своей миссией, Сердар расхаживал вдоль озера, внимательно прислушивался, всматривался во все неровности местности, задавая себе один и тот же вопрос: куда же запропастился Боб?

Новое действующее лицо нашей истории, которое сыграет в ней почти такую же важную роль, как и его хозяин, слон Ауджали уже не впервые выполнял столь ответственные поручения. Неоднократно в сложных обстоятельствах Покоритель джунглей бывал обязан своим спасением хладнокровию и уму благородного животного.

Редкие качества, которыми природа одарила этого колосса, настоящего царя животных не только по величине и силе, но и по умственным способностям, всем хорошо известны, и мы не станем на них останавливаться. Каждый знает, что слонов используют в Индии на тех работах, к которым другие спутники человека не способны и которые требуют определенной сметки и личной ответственности. Они поливают поля и умеют вовремя остановиться, чтобы не залить посевы. Они валят вдвоем или в одиночку крупный строевой лес, очищают его от веток, переносят бревна по непроходимым тропам и сами складывают их в идеальном порядке. Каждый путешественник видел на пристани в Коломбо, как они выстраивают аккуратные штабеля из огромных стволов тикового дерева, идущего на постройку кораблей. Они помогают грузить и разгружать стоящие в порту суда, с лихвой заменяя подъемные краны и поражая легкостью, с которой поднимают и опускают самый тяжелый груз. Они оказывают огромные услуги обжигальщикам кирпича, гончарам, кузнецам и другим ремесленникам, заменяя недостающую силу паровых двигателей. Прежде раджи создавали из них полки, во главе которых стоял слон-командир, они участвовали в войнах. Англичане использовали их в артиллерии, и одно из наиболее любопытных зрелищ — это то, с какой точностью и ловкостью действуют слоны.

Они бывают также почтальонами, преодолевая огромные расстояния и защищая погонщика от всевозможных нападений. Никакая сила в мире не сможет заставить их расстаться с вверенным им кожаным мешком.

Однажды слон, развозя почту между Тришнаполи и Хайдарабадом, расстояние между которыми составляет более двухсот лье, на полпути теряет погонщика — тот умирает от холеры. Не позволив никому дотронуться до него, слон забирает труп и мешок с почтой и около полутора суток спустя вручает почтмейстеру доверенные ему письма, а затем доставляет тело погонщика домой, допустив к нему только вдову покойного, которая смогла, таким образом, похоронить мужа по обряду своей касты.

Этот и сотни других фактов стали в Индии легендой, они известны во всем мире. Ласковый, привязчивый и добродушный, одновременно обладающий силой и мощью, на плантациях слон становится любимым другом детей, он играет с ними, сопровождает на прогулки, трогательно о них заботясь.

Особенно поражает в этом удивительном животном его разум, который сближает его с человеком больше, чем любое другое существо. Слон не просто механически выполняет порученную ему работу, не понимая, что он делает, нет, он прекрасно отдает себе отчет в случайных трудностях, которые могут встретиться на его пути, и в определенной степени способен с ними справиться.

Его привязанность к хозяину превосходит всякое воображение. Она столь велика, что слон, не терпящий обычно никаких принуждений, готов, не жалуясь, выносить самое варварское обращение, терпеть самые жестокие и незаслуженные наказания. В индийской литературе есть целые поэмы, посвященные достоинствам и подвигам слонов. Наконец, одно из воплощений Вишну, Пулеар, защитник земледельцев и хранитель полей, — бог с головой слона.

Ауджали был подарен Сердару раджой Берода в благодарность за оказанные услуги. Он был великолепно выдрессирован начальником королевских слонов и в течение пяти лет принимал участие во всех событиях, которыми была отмечена бурная жизнь его хозяина.

Солнце тем временем быстро клонилось к западу и через полчаса должно было скрыться, неся свет и тепло в другое полушарие. С противоположной стороны тени все больше сгущались, и постепенно леса и долины погружались в полумрак, который предшествует наступлению ночи в тех краях, где почти не бывает сумерек…

Боб Барнетт все не возвращался. Раз двадцать уже Сердар готов был броситься на его розыски, но Нариндра почтительно замечал, что важность взятого им на себя дела не позволяет ему рисковать жизнью, к тому же подобное случилось не впервые. В малабарских Гатах и Траванкуре Боб однажды исчез на двое суток. Он вернулся как ни в чем не бывало, с улыбкой на устах, когда все уже думали, что его сожрали хищники или задушили туги.

— По моему мнению, — продолжал маратх, и его последние слова несколько успокоили Сердара, — генерал просто не смог больше обходиться без виски. Обогнув гору, чтобы мы не могли его видеть, он отправился в Пуант-де-Галль, откуда и вернется на рассвете живой и невредимый.

— Я бы охотно согласился с твоими рассуждениями, — возразил Покоритель джунглей, — тем более что эта отлучка вполне в духе бедного Боба, если бы он не знал совершенно определенно, что сегодня ночью мы должны тронуться в путь.

— Он забыл об этом, сахиб!

— Да услышит тебя небо, Нариндра! Неужели он забыл и о том, что пребывание в Пуант-де-Галль опасно для нас?

Я чувствую, что там о нас уже предупреждены благодаря английским властям Мадраса или Бомбея.

— Возможно, сахиб, но вы же знаете, что подобные соображения едва ли способны подействовать на генерала.

— Вот, посмотри, не только нас одолевают дурные предчувствия. Взгляни на Ауджали, в течение уже некоторого времени он выказывает признаки глубокой тревоги: глухо фырчит, шевелит ушами и раскачивает хобот так, словно пытается схватить какого-то невидимого врага. Заметь, что он не спускает глаз с нижних долин, куда отправился на охоту Боб.

— Приближается ночь, сахиб. В это время хищники выходят из своих логовищ, не думаете ли вы, что Ауджали просто чует их и поэтому нервничает и раздражается?

— Возможно… Но разве ты не замечаешь его попыток устремиться вперед, причем в одном и том же направлении? Решительно в долине что-то происходит.

— Может быть еще одна причина, сахиб.

— Какая?

— Вы знаете, что английские шпионы, которые преследовали нас в Бунделькханде и Меваре и потеряли наши следы только после того, как мы укрылись в подземельях Эллоры, принадлежат к касте, поклоняющейся богине Кали.

— Мне это известно… Договаривай.

— Так вот, я припоминаю, что в тот вечер, когда они бродили вокруг нашей стоянки, Ауджали точно так же, как и сегодня, реагировал на их присутствие.

— Неужели! Ты думаешь, что душители напали на наш след?

— Не знаю, сахиб. Вам известно не хуже меня, что они никогда не обнаруживают своего присутствия и действуют обычно по ночам.

— Особенно в безлунные ночи.

— Нападают они всегда неожиданно. Если бы все обстояло именно так, нам не пришлось бы искать причин беспокойства Ауджали, и мы бы знали, с кем нам придется иметь дело.

— Возможно, ты прав, ибо я слишком хорошо изучил привычки Ауджали и знаю, когда его волнует запах человека, а когда — хищников. Так вот, мне начинает казаться — и чем больше я наблюдаю за слоном, тем сильнее моя уверенность, — что в данный момент его беспокоят не дикие звери, а люди.

— В таком случае да сохранит Шива сахиба Барнетта! Они способны заманить его в ловушку.

— Если это так, Нариндра, чего мы ждем? Нам надо спешить к нему на помощь! Никогда я не прощу себе подобной трусости.

— Интересы миллионов индусов, которые ждут, когда Сердар бросит клич свободы, и слепо верят в него, выше интересов друга, — мрачно ответил маратх. — Когда Сердар встретится с Рама-Модели и узнает, почему молодой франгиз приехал из Европы, не испугавшись моря и англичан, тогда Нариндра первый скажет Сердару: отправимся на помощь генералу.

— Скоро взойдет луна, и Рама-Модели, должно быть, недалеко.

— Духи, охраняющие человека, внушили мне одну идею, можно попробовать осуществить ее.

— Говори, Нариндра, ты же знаешь, я люблю следовать твоим советам.

— Ауджали уже столько раз доказывал свою сообразительность. Не мог бы Сердар послать его на поиски генерала?

— Как же я не подумал об этом раньше? — радостно воскликнул Покоритель. — Это задание будет ему вполне по силам, он совершал дела куда более удивительные.

Подозвав слона, он показал на долину, почти утонувшую в ночной мгле, и сказал ему на тамильском языке:

— Ауджали, ступай и приведи господина Барнетта.

Слон издал довольный крик, словно желая показать, что он все понял, и, несмотря на темноту, ринулся вперед с такой скоростью, что лошадь, даже пущенная в галоп, не сумела бы догнать его.

Какое-то время шум сминаемого кустарника и треск молодых пальм, которые колосс крушил на пути, позволяли следить за его передвижением по лощине. Вдали раздались завывания леопардов и пантер, потревоженных великаном. Постепенно все стихло, и в черной ночи воцарились тишина и покой.

Едва ли есть зрелище более величественное, чем наступление ночи в джунглях и лесах Цейлона. Это момент, когда крупные кошки, мирно проспавшие весь день в зарослях кустарника, покидают свои убежища в поисках пищи для себя и своих детей. Затаив дыхание, чтобы не спугнуть добычу, они подползают к логовам кабанов, к местам отдыха оленей, которые, набегавшись за день по лесу, отдыхают как раз по ночам. Они легко попадали бы в лапы хищникам, если бы не тысячи шакалов, которые всегда идут следом за страшными охотниками, чтобы поживиться их объедками, и оглашают воздух визгом, предупреждая тем самым об опасности людей и животных.

После ухода Ауджали едва прошло минут десять, как эти гнусные твари начали скулить и метаться в высокой траве, держась, однако, на почтительном расстоянии от стоянки.

Нариндра разжег костер, хворост для которого днем собрал Сами, и этого оказалось достаточно, чтобы помешать бродившим вокруг хищникам подняться на плато.

Погруженный в тяжелые мысли, Сердар бодрствовал вместе с товарищами, держа карабин в руках, как вдруг на поляне возникла чья-то тень.

— Кто идет? — спросил Сердар, вскинув ружье на плечо.

— Это я, Рама-Модели, — просто ответил вновь прибывший.

— Добро пожаловать!

Двое мужчин крепко обнялись.

— Ты один?

— Нет, но я оставил молодого спутника внизу, возле башни Раджей. Было бы слишком опрометчиво привести его сюда: поднимаясь, я вспугнул пять или шесть черных пантер, которые скользнули в заросли при моем появлении, а с этими зверями лучше не встречаться, когда они голодны.

— А за себя ты, выходит, не боялся?

— Сердар забывает, что я заклинатель пантер, — ответил Рама-Модели, гордо выпятив грудь.

— Верно, — заметил Покоритель с улыбкой, свидетельствовавшей, что он не слишком ему верит.

—. И потом, разве я не должен был разыскать тебя?

— Ты мог бы указать место встречи в письме. Под покровом ночи я бы спустился на равнину.

— Сразу видно, ты не знаешь, что происходит.

— Что ты имеешь в виду?

— Английские власти Большой земли сообщили о тебе правительству Цейлона, и туги напали на твой след. Они пока еще не знают точно, где именно ты находишься, но им известно, что ты скрываешься в лощинах Соманта-Кунты.

— Вполне возможно.

— Поэтому я не мог сразу прийти к тебе с молодым франгизом, я должен был предупредить тебя...

— Спасибо, Рама-Модели.

— Ты ведь надежда наших братьев, надежда старого Индостана… Но какая неосторожность! Погасите костер!

— Он скрыт за пригорком, из Пуант-де-Галль его не видно.

— В горах полно шпионов. Вы что, хотите сообщить им о своем присутствии?

— Хорошо, Нариндра его погасит.

— Кстати, огонь вам больше будет не нужен, вы спуститесь со мной к башне Раджей. Вы хорошо и плохо выбрали место стоянки. Хорошо, потому что оно так и кишит черными пантерами, — отсюда и его название, ни один сингалец не осмелится сунуться сюда. Плохо, потому что завтра гора будет окружена тремя батальонами сингальских сипаев, и мы не сможем от них ускользнуть. Склоны здесь так круты, что достаточно выставить караул у двух выходов из долины, чтобы отнять у нас всякую надежду на бегство.

— Откуда ты это знаешь?

— Сегодня вечером ко мне явился сиркар самого губернатора, который нам предан, он мне все и рассказал.

— Спустившись к башне Раджей, мы сможем по крайней мере дорого продать нашу жизнь.

— Не стоит и помышлять о борьбе. Этой ночью вы двинетесь в леса Анудхарапура, где никто не осмелится вас преследовать, ибо там такие ущелья, что два смельчака могут остановить целую армию. Оттуда вы отправитесь к болотам Тринкомали.

— Этим путем мы и пришли.

— Значит, вы знаете дорогу, и вам легко будет добраться до мыса Кумари на Большой земле. Только там, среди своих, вы будете в безопасности. Когда же наступит решающий день?

— Как только мы доберемся до Пондишери. Я получил все необходимое от нашего человека в Европе.

— Стало быть, мое присутствие на Цейлоне становится ненужным. Я последую за вами, чтобы сражаться рядом с вашими друзьями.

— Значит, тебе ничего не удалось добиться от бывших принцев?

— Ничего! Они получают пенсию от англичан и мечтают только о бесполезной и праздной жизни, оплаченной иностранным золотом. Что я говорю, оплаченной жалкими крохами украденных у них богатств, которые им бросают угнетатели их страны.

— Не может быть! Неужели даже раджа Синга, чья семейная история так тесно связана с легендарными традициями острова, что он до сих пор носит имя предков раджи — Сингала, неужели даже он, сражавшийся до последней минуты, тоже отказался?

— Он так же пал духом, как и остальные. Ты знаешь старое буддийское поверье, согласно которому Земля цветов сохранит свою независимость до тех пор, пока самую высокую гору на острове, Курунегалу, не пересечет огненная колесница. Так вот, англичане, проводя железную дорогу от Коломбо до Канди, воспользовались этим и прорыли сквозь гору туннель. Так исполнилось предсказание священных книг. Поэтому последний представитель старинной династии пришел сдаться на милость английского губернатора. Ты видишь, нет никакой надежды на то, что этот народ будет сражаться вместе с нами за общее дело. Чтобы это произошло, мы должны вернуться сюда как освободители. А теперь я отведу вас к башне Раджей, где нас ждет молодой путешественник вместе с моим младшим братом Сива-Томби-Модели.

— Тебе известно, что этому чужеземцу нужно от меня?

— Мы ни словом не обмолвились по этому поводу.

— Хорошо, мы пойдем за тобой… А! Еще одно: Боб Барнетт, который сегодня утром отправился на охоту в восточные долины, до сих пор не вернулся. Боюсь, как бы с ним не случилось несчастья. Или же он, не устояв перед искушением, отправился в Пуант-де-Галль и попал в руки англичан.

— Могу уверить тебя, что сахиб не спускался в Пуант-де-Галль. Ты знаешь город, в нем только пристань и две параллельные улицы. Посторонний человек не останется там незамеченным.

— В обычное время — да, но с притоком пассажиров, прибывших сегодня…

— Ты ошибаешься. С трех английских кораблей на берег не сошел ни один солдат. Что касается французского пакетбота, то, не считая десятка пассажиров, на нем находились только офицеры индийской армии, которым не хватило места на кораблях, доставивших солдат. Я уверен, что Барнетт не покидал гору, а скверная репутация долины, куда он отправился на охоту, вполне объясняет его исчезновение.

— Что ты хочешь этим сказать? — пробормотал Сердар голосом, сдавленным внезапным волнением.

— Ее называют Сава Телам, долиной Трупов, из-за многочисленных человеческих и буйволиных скелетов, которые там находят. Очень немногие охотники могут похвастаться тем, что вернулись оттуда живыми и невредимыми.

— Значит, у нас не остается никакой надежды?

— Не знаю, в этом месте обычно собираются все черные пантеры округи. Они не допускают туда ни тигров, ни леопардов. Те, кто не знает пантер, обычно говорят об их жестокости. Но пантера нападает на человека только тогда, когда ее ранят или она умирает с голоду. Нариндра и Сами должны остаться здесь, чтобы предупредить твоего друга, где мы, — на случай, если он вернется. После твоей встречи с юным чужеземцем мы сами отправимся на его поиски, ибо до рассвета нам надо быть далеко отсюда. Едва забрезжит утро, ты увидишь, что оба склона Соманта-Кунты будут оцеплены кордоном солдат.

— Так поспешим же! Мне не терпится узнать мотивы этого странного визита… Но не случится ли беды с Нариндрой и Сами за время нашего отсутствия?

— Ты видишь, луна только что взошла, она сияет так ярко, что ни одна пантера не осмелится пересечь плато при таком свете.

Глава III

Башня Раджей. — Таинственный незнакомец. — Эдуард Кемпбелл. — Резня в Хардвар-Сикри. — Просьба о спасении. — Сын Дианы де Монморен.


Посоветовав слугам тем не менее соблюдать осторожность, Сердар последовал за Рама-Модели, который ушел вперед и спускался в лощину легким, размеренным шагом индусов, которые не оставляют за собой следов.

Меньше чем через час они были у башни Раджей.

На Цейлоне, как и в Индии, бывшие правители строили во всех пустынных местах, где было полно хищников, на определенном расстоянии друг от друга толстые четырехугольные башни из кирпича, которые могли служить убежищем путникам, заблудившимся или застигнутым ночью в этих опасных краях. Отсюда и произошло их название — башня Раджей. Когда-то в них можно было найти запасы риса, постоянно пополнявшиеся за счет монарших щедрот, кухонную посуду, необходимую для его приготовления, а также циновки для спанья. Но англичане быстро положили конец этим филантропическим безобразиям, и от своеобразного караван-сарая, где бедняки могли не только передохнуть, но и восстановить силы с помощью скромной пищи, остались только стены. Так исчезло большинство прежних благотворительных заведений, основанных на законе гостеприимства, свято чтимого на Востоке… Забрать все, ничего не давая взамен, — это и называлось у англичан принести народу блага цивилизаций.

Первый этаж башни был освещен факелом, сделанным из дерева бурао. Оно так смолисто, что даже маленькая ветка может гореть часами, не затухая и давая при этом достаточно света. В центре единственной комнаты стоял молодой человек лет восемнадцати, в котором по его внешности легко было угадать англичанина. Вместе с братом Рама-Модели он дождался прибытия Сердара. Сердар сразу определил национальность незнакомца, и у него возникло тайное предчувствие, что разговор их будет столь важным и серьезным, что сопровождавшие его индусы не должны узнать о его содержании. Поэтому, не дав молодому человеку представиться, он поспешил спросить, говорит ли тот по-французски.

— Почти так же хорошо, как на моем родном языке, сударь, — ответил по-французски молодой человек.

— Мой вопрос, возможно, удивил вас, — продолжал Сердар, — но в данный момент Индия ведет против вашей страны войну не на жизнь, а на смерть. С обеих сторон воюющие прибегают к жестокостям, несовместимым с гуманностью. К сожалению, я должен признать, что первыми начали ваши соотечественники, расстреляв в Калькутте женщин, стариков, грудных младенцев, целые семьи сипаев, перешедших на сторону революции. Наконец, недавно майор Кемпбелл, который командует в Верхней Бенгалии небольшой крепостью Хардвар-Сикри, хладнокровно приказал уничтожить всех пленных, захваченных им среди мирного населения соседних деревень. Произошло это перед тем, как крепость окружили войска Наны. Поэтому вы должны понять, сударь, что я весьма заинтересован в том, чтобы мои друзья-индусы не узнали, какой вы национальности. Дело в том, что они как раз потеряли отца во время этой страшной резни… Но что с вами? Вы побледнели!

Сердар больше ничего не успел сказать, он бросился вперед, чтобы поддержать молодого человека, который, казалось, был готов упасть в обморок.

Но то была минутная слабость. Усилием воли англичанин выпрямился и поблагодарил собеседника.

— Ничего страшного, — сказал он, — длинный переход через горы, жара, к которой я не привык… Все это меня так утомило, что я чуть было не потерял сознание.

Рама-Модели поспешно отправился к ближайшему источнику за свежей водой, и молодой человек с жадностью сделал несколько глотков. Хотя он и уверял, что полностью оправился, но и его взгляд, и цвет лица — все свидетельствовало о том, что он еще не пришел в себя от испытанного потрясения.

Сердара вовсе не обманули объяснения юноши по поводу его внезапной усталости, и он вежливо попросил извинения за свои слова, которые, вероятно, ранили национальное самолюбие англичанина, но были произнесены из добрых побуждений.

— Факты, о которых я вам рассказал, известны всем, — добавил он. — Теперь они принадлежат истории, и я был обязан упомянуть о них, чтобы вы поняли, насколько для вас важно хранить в тайне вашу национальность.

— Меня уже предупредили об этом, сударь, — ответил англичанин таким скорбным голосом, что он тронул сердце Покорителя джунглей. — И даже не зная о несчастье, происшедшем с отцом Рама-Модели, которое, я думаю, уничтожает все мои надежды, я представился ему как француз. К тому же мать моя была француженка.

— Объяснитесь, прошу вас, — сказал Сердар, в высшей степени заинтригованный.

— Увы, сударь, боюсь, что проделал две тысячи лье только для того, чтобы услышать, что вы ничем не можете мне помочь. — Он на мгновение замолчал, словно задыхаясь от нахлынувших эмоций, но тут же заговорил снова, понимая, что ситуация была весьма необычна.

— Одно слово, и вы все поймете. Меня зовут Эдуард Кемпбелл, я сын коменданта форта Хардвар.

Если бы земля разверзлась под ногами Покорителя джунглей, и то он был бы поражен меньше, чем услышав это удивительное признание. Выражение доброжелательного интереса, которое можно было прочесть на его лице, тут же исчезло.

— И что угодно от меня сыну майора Кемпбелла? — медленно отчеканил он.

— Англия отказывается защищать Верхнюю Бенгалию, — проговорил Эдуард так тихо, что Сердар едва расслышал его. — Скоро форт Хардвар вынужден будет капитулировать. Я знаю, какая ужасная судьба ждет гарнизон, и я пришел умолять, как просят милости у Бога, единственного человека в Индии, обладающего сейчас властью, спасти моего несчастного отца!

Произнеся эти слова, словно страстную молитву, сын майора упал на колени перед Покорителем джунглей.



В наступившей тишине душераздирающие рыдания вырвались из его груди. Несчастный юноша чувствовал, что отец его обречен. В ответ на просьбу спасти человека, который запятнал себя невинной кровью, вина которого была столь очевидна, что даже самые рьяные газеты Лондона не пытались защитить его, у Сердара едва не вырвался крик негодования. Две тысячи людей, словно стадо, были согнаны на площадь Хардвара и расстреляны двумя артиллерийскими батареями, которые прекратили огонь только тогда, когда смолк последний стон. В эту минуту перед Сердаром возникли их окровавленные тени, вопия о мщении или хотя бы о справедливости, и, вспомнив о палаче, он едва не обрушил гнев на его невиновного сына.

В Хардвар-Сикри была устроена страшная бойня, и, несмотря на безумие, охватившее английский народ, который в эти роковые дни с невероятной жестокостью требовал организации массовой резни, многие члены парламента, надо отдать им должное, потребовали наказания виновных. Две деревни, где жили главным образом отцы, матери и семьи сипаев, виновных в том, что с оружием в руках поддержали восстановление власти их бывшего монарха в Дели, были окружены гарнизоном Хардвара, и стариков, женщин, молодых людей, детей привели на плац, где проходили артиллерийские учения, и расстреляли всех до единого, наказав их за то, что их сыновья, отцы и мужья перешли на сторону революции. Очевидцы рассказывали, что, пока капитан по имени Максвелл командовал расстрелом, в установившейся тишине слышны были крики новорожденных, сосавших материнскую грудь.

Можно себе представить, что подобное преступление вызвало небывалую ярость и жажду мести во всей Индии, и каждый, у кого в этой чудовищной мясорубке погиб близкий, поклялся убить любого англичанина, который попадется ему под руку.

Если бы только Рама-Модели заподозрил, что перед ним сын коменданта Хардвара, ни присутствие Сердара, ни возраст юноши не спасли бы последнего от расправы.

После случившегося в Хардваре Нана-Сахиб немедленно послал крупный отряд, чтобы осадить крепость. С минуты на минуту ждали, что она сдастся, ибо внутри свирепствовал голод.

Тронутый молодостью и глубоким горем собеседника, Сердар счел ненужным усугублять его отчаяние жестокими словами.

— Будьте уверены, — сказал он, подумав, — что если бы даже я захотел помочь вам, коменданту Хардвара не удастся избежать правосудия индусов, сам Нана-Сахиб потерял бы на этом свое влияние и авторитет.

— Ах, сударь, — пролепетал юный Эдуард, заливаясь слезами, — если бы вы знали моего отца, если бы вы знали, как он мягок и добр, вы никогда не обвинили бы его в подобной низости.

— Не я, а вся Индия обвиняет его, все те, кто присутствовал при этой ужасной трагедии. К тому же отец ваш — старший по чину, ничто не могло свершиться без его приказа. Говорить больше не о чем.

— Сударь, я отказываюсь от намерения убедить и умолить вас.

Затем, воздев руки к небу, несчастный воскликнул:

— Ах, моя бедная Мэри, моя любимая сестра, что ты скажешь, когда узнаешь, что наш бедный отец погиб безвозвратно?

Слова эти были произнесены с такой глубокой болью и отчаянием, что Покоритель джунглей был растроган до слез, но он не хотел и не мог ничего сделать, поэтому лишь бессильно развел руками.

Рама-Модели не понимал ни слова по-французски, но слово «Хардвар», часто повторявшееся в разговоре, крайне возбудило его любопытство. Он наблюдал за обоими собеседниками со жгучим вниманием, словно желая прочесть на их лицах тайну, о которой шла речь. Индус, однако, и не подозревал, свидетелем какой захватывающей и необыкновенной истории он был, хотя по отчаянию молодого человека он догадался о важности происходящего. Лишь много позже он узнал всю правду. Сердар рассказал ему все только тогда, когда это уже не представляло ни для кого опасности.

Оборот, который с самого начала принял разговор, не позволил Сердару сразу получить ответ на мучившую его загадку. Юный англичанин пока не объяснил Сердару, каким образом и с чьей помощью он добрался до него. Прежде чем проститься с Покорителем джунглей, он, естественно, заговорил об этом.

— Мне осталось, сударь, — сказал он, — вручить вам одну вещицу, которую мне доверил наш общий друг и которая должна была помочь мне встретиться с вами в случае, если бы вы отказались меня принять.

— Вы, разумеется, имеете в виду г-на де Роберваля, — перебил его Сердар. — В самом деле, ничья рекомендация не могла быть весомее. Но вы, конечно же, не сообщили ему о цели вашей поездки, в противном случае он сам понял бы всю ее бесполезность.

— Я незнаком с господином, о котором вы говорите. Друг, посоветовавший мне обратиться к вам как к единственному человеку, который может спасти моего отца, — это сэр Джон Ингрэхем, член английского парламента.

Теперь настал черед молодого человека удивиться тому, какое действие произвели его слова. Едва он произнес это имя, как Сердар побледнел и на какое-то время словно лишился дара речи. Было видно, что он взволнован. Но, привыкнув сдерживать свои чувства, он быстро обрел свойственное ему хладнокровие.

— Сэр Джон Ингрэхем! — несколько раз повторил он. — Да, это имя слишком глубоко запечатлено в моем сердце, чтобы я мог забыть его.

На несколько мгновений он, казалось, забыл обо всем, что его окружало, перенесясь мыслями в далекое прошлое, которое, несомненно, было полно тягостными воспоминаниями, ибо время от времени руки его лихорадочно вздрагивали и он вытирал пот со лба.

Озадаченный и смущенный переменой, происшедшей в его собеседнике, юный англичанин не осмеливался больше произнести ни слова и ждал, когда Сердар сам возобновит разговор.

Вскоре, однако, тот поднял голову, склонившуюся под грузом размышлений.

— Извините меня, — произнес он, — вы еще слишком молоды, чтобы понять, что значит вновь пережить прошлое, полное страданий и испытаний… Но все кончено, и мы можем продолжить наш разговор. Вы сказали, что вам поручено передать мне…

— Вот этот предмет, — ответил Эдуард Кемпбелл, протягивая ему маленькую сафьяновую коробочку.

Сердар поспешно открыл ее и, изучив с большим вниманием содержимое, пробормотал, словно обращаясь к самому себе:

— Я так и думал!

В коробке лежала половинка двойного кольца с датой, а под ним маленькая пергаментная ленточка, на которой знакомой ему рукой было написано: «Memento!» («Помни!»)

— Эдуард Кемпбелл, — сказал Покоритель джунглей серьезно и торжественно, — благодарите сэра Джона Ингрэхема за то, что ему пришла в голову мысль прибегнуть к этому святому для меня воспоминанию, во имя него я готов на все. Клянусь вам честью сделать все, что в человеческих силах, чтобы спасти вашего отца.

Безумный крик нежданной радости был ответом на эти слова, и молодой англичанин бросился к ногам Сердара, смеясь, плача, жестикулируя, словно безумный, целуя его колени.

— Довольно, успокойтесь, — сказал Покоритель джунглей, поднимая его, — и оставьте вашу благодарность для сэра Джона. Только ему вы будете обязаны жизнью вашего отца, если мне удастся спасти его. За мной есть один долг, и от вас мне не надо никакой признательности. Напротив, это я должен благодарить вас за то, что вы предоставили мне возможность расплатиться. Позже вы поймете мои слова, пока же я не могу сказать вам ничего больше. Итак, слушайте меня. Вы пойдете со мной, так как мой выкуп, то есть жизнь вашего отца, я вручу вам.

— Но я не один. Моя сестра Мэри, у которой хватило мужества сопровождать меня, ждет на французском пакетботе.

— Очень хорошо. Чем многочисленнее будет наш караван, тем лучшим прикрытием это будет для наших планов. Вам придется строго следовать моим указаниям. Возвращайтесь на «Эриманту», которая завтра отправится в Пондишери. В этом городе вы и будете ждать меня, я прибуду туда самое позднее через две недели. И поскольку никто не должен подозревать о вашем родстве с комендантом Хардвара, вам следует изменить имя и взять фамилию матери, которая, как вы мне сказали, француженка.

— Это уже сделано, так как сэр Джон, наш покровитель, понял, что мы не сможем попасть в Индию, охваченную революцией, ни как англичане, ни как дети майора Кемпбелла, которому последние события создали ложную репутацию, я в этом уверен. Поэтому в списке пассажиров «Эриманты» мы записаны под именем нашей матери.

— Как ее зовут?

— Де Монмор де Монморен.

— Вы сын Дианы де Монмор де Монморен! — воскликнул Сердар, поднеся и прижав руку к груди, словно он боялся, что у него разобьется сердце.

— Да, нашу мать действительно зовут Дианой. Откуда вам это известно?

— Умоляю, не задавайте мне вопросов, я не смогу вам ответить.

Затем, подняв руки к небу в восторженном порыве, он воскликнул:

— О божественное провидение, те, кто не верит в тебя, ни разу не испытали на себе мудрость и неисповедимость твоего промысла. — Снова обернувшись к юноше, он долго смотрел на него, говоря с самим собой.

— Как он похож на нее… Да, это ее черты, ее прелестный рот, ее большие ясные глаза, ее честный и чистый лоб, который ни разу не замутила дурная мысль… А я ничего не знал! Но уже более двадцати лет, как я покинул Францию, проклинаемый всеми, изгнанный, словно чумной. Ах! Я уверен, что она-то никогда меня не обвиняла… И у нее уже такие большие дети! Сколько тебе лет, Эдуард?

— Восемнадцать.

— А твоей сестре? — продолжал Сердар, не заметив, что обращается к юноше на «ты». Но теперь в его голосе звучали нотки такой нежности, что тот не обиделся.

— Мэри еще нет четырнадцати.

— Да-да… Ты говорил мне, что твой отец не мог отдать приказ о расстреле? Теперь я тебе верю, я слишком хорошо знаю Диану, ее высокие понятия о чести, она никогда бы не вышла замуж за человека, способного на подобные зверства. Я не только спасу, но и защищу твоего отца. Я объявлю всем, что он невиновен, и когда заговорит Срадхана, когда Покоритель джунглей скажет: «Это так!», кто посмеет опровергнуть его слова? О, благодарю тебя, Господи, благодарю! Отпущенные тобой добро и справедливость с лихвой возмещают все испытания.

Волнение, пережитое Сердаром, было слишком велико. Ему надо было успокоиться, прогуляться. Он вышел и, несмотря на зловещее тявканье шакалов и вой леопардов, которые время от времени слышались неподалеку, принялся расхаживать по небольшой площадке, устроенной перед башней. В голове его бродили мысли и воспоминания, которые заставили его совершенно забыть о нынешних опасностях.

От размышлений его отвлек Рама-Модели, который подошел к нему и, взяв за руку, сказал уважительно, но твердо:

— Сахиб, часы идут, время не ждет. Бобу Барнетту, возможно, нужна помощь. Мы должны до рассвета покинуть горы, иначе нас окружат. Надо быстро принять решение. Мы не можем больше терять ни минуты.

— Ты прав, Рама, — ответил Сердар, — нужно исполнить свой долг. Но какой необыкновенный день! Позже ты все узнаешь, ибо мне нечего скрывать от лучшего и самого верного друга.

Вдвоем они вернулись в башню. Сердар дал последние указания юному англичанину. Но как изменился его тон!

Можно было подумать, что это говорит самый нежный и любящий родственник.

Было условлено, что младший брат Рамы, Сива-Томби, будет находиться при Эдуарде в качестве спутника и проводника и не расстанется с ним. После бесконечных наставлений и просьб оберегать брата и сестру во время их путешествия в Пондишери Сердар вновь вернулся к заботам и грандиозным планам, которым он посвятил свою жизнь. Поэтому он объявил тому, кто для окружающих должен был стать теперь графом Эдуардом де Монмор де Монмореном, что пришло время расставания.

Вместо того чтобы просто протянуть ему руку как джентльмену, с которым он только что познакомился, Покоритель джунглей раскрыл ему объятия, в которые молодой человек бросился с неподдельной горячностью.

— Прощай, дитя мое, — сказал ему Сердар, и голос его прозвучал растроганно, — прощай, и до встречи в Пондишери…

Двое мужчин проводили Эдуарда и Сива-Томби до первых возделанных полей, чтобы защитить их от неприятных встреч. Доведя их до дороги между Пуант-де-Галль и Канди, где они уже не рисковали встретиться с хищниками, Сердар и Рама расстались с ними и изо всех сил поспешили к Нариндре и Сами, ожидавшим их возле озера Пантер, чтобы вместе отправиться на поиски генерала.

Глава IV

Что случилось с Барнеттом. — Охота в джунглях. — Грот. — Атака носорога. — Бесполезные призывы на помощь. — Битва Ауджали в джунглях. — Спасен!


Пока Сердар и Рама-Модели, ничуть не остерегаясь опасных гостей, которые могли им встретиться, карабкаются по крутым склонам Соманта-Кунты, вернемся немного назад и выясним, какие же причины так надолго задержали Боба Барнетта вдали от его друзей.

Несмотря на всю свою беззаботность, генерал все же не стал бы умышленно причинять им такое смертельное беспокойство, и мы увидим, что в одиночку он не мог выбраться из того ужасного положения, в которое попал, сам того не желая.

Когда он получил от Сердара разрешение поохотиться, доставившее ему, как мы видели, столько радости, у него было твердое намерение ни в коем случае не увлекаться преследованием крупных животных — буйволов, кабанов, оленей, которые могли бы завлечь его слишком далеко. Он решил убить одного-двух зайцев и парочку индюшат, преследуя цель сугубо практическую — несколько разнообразить неизменное меню Нариндры и Сами, которое, как нам известно, состояло из рисовых галет и кофе, подслащенного сахарным сиропом. Подобная пища, говорил генерал, годится разве что для птиц и привыкших к ней индусов.

Будучи опытным охотником, которому достаточно только бросить взгляд, чтобы по рельефу местности и характеру растительности определить, с какой дичью ему придется иметь дело, Боб Барнетт сразу приметил в низовьях долины ковер из водяного мха и тростника, который всегда указывает на наличие болота. Со свойственной ему остротой мышления он пришел к выводу, что там, где есть болото, должна водиться и всякая водяная дичь. В восторге от такого умозаключения он уже представлял себе с полдюжины уток, нанизанных вместе с жирными болотными куликами на вертел и предназначенных на сегодняшний ужин.

Осуществить эту сладкую гастрономическую мечту было легко, так как перепончатолапая братия спокойно живет и кормится в болотах Цейлона; местные жители на нее не охотятся и не употребляют ее в пищу. Она водится там в таком изобилии, что достаточно нескольких выстрелов, чтобы раздобыть ее в нужном количестве.

По дороге великолепный заяц имел неосторожность выскочить на поляну в тридцати шагах от Боба, который уложил его с быстротой молнии и, сунув зайца в ягдташ, продолжил путь к тому месту, где он предполагал найти дичь и которое находилось в глубине долины. Поначалу ему встретился ряд небольших плато, облегчивших ему дорогу. Но постепенно спуск усложнился, и ему пришлось, закинув карабин за плечо, хвататься за ветки деревьев и стволы бамбука, чтобы не оказаться внизу раньше времени. Насколько хватало глаз, перед ним простирались бесконечные леса, чья волнистая линия отмечала все извивы рельефа. Они тянулись до самого прохода в Анудхарапур, который с восточной стороны оканчивался своеобразным цирком, окруженным недоступными обрывами. Выйти оттуда можно было либо через этот проход, либо взобравшись по тому откосу, по которому спускался Барнетт.

Этот участок местности, имеющий форму сильно вытянутого параллелограмма, насчитывает всего от четырех до пяти лье в ширину, но тянется от Соманта-Кунты до развалин древнего Анудхарапура, построенного при выходе из огромной котловины, заполненной зеленью, окруженной почти вертикальными горами, тянущимися примерно на 16 лье. Чтобы спуститься в котловину или выйти из нее, надо воспользоваться тем единственным проходом, о котором мы только что упомянули, так как подъем по склону, избранному Барнеттом для спуска, требовал такой осторожности и такой физической силы, что его едва ли можно было считать дорогой.

Казалось, природе угодно было создать здесь заповедник для хищников, чтобы они могли спокойно жить и размножаться, не потревоженные человеком. Для тысяч тигров, леопардов, черных пантер это было излюбленное место обитания: отсюда, с крутых склонов, они устремлялись ночью вниз и взимали дань со стад местных жителей, когда охота на оленей, кабанов, пекари и мелкую дичь — зайцев, диких коз и т. п. — бывала неудачной. Здесь жили также большие стада диких слонов, чьи владения простирались до озера Кенделле в провинции Тринкомали. Там водилось несколько пар больших индийских носорогов, которые в изобилии населяли Азию в конце третичной эпохи, а ныне почти совсем исчезли. И виной тому, быть может, не столько изменившиеся условия жизни на земном шаре, сколько война, объявленная носорогу человеком, ибо ничто не могло бы помешать его размножению в джунглях и бескрайней глуши Индии и Цейлона.

Именно в этом месте, которое невозможно было пересечь, оставшись невредимым, месте, откуда, по словам Рама-Модели, не вернулся ни один охотник, именно здесь Барнетт решил предаться любимому развлечению. Через два часа, после усилий и упражнений, достойных гимнаста, генерал наконец спустился в низину.

— God bless me! — воскликнул он, подняв голову и озирая проделанный им путь. — Как же я теперь поднимусь наверх?

Но эта мысль не остановила его, и он поставил себе целью дойти до болота, которое он увидел с плато. Болото было окружено высоким тростником и бамбуком, поэтому Боб смог добраться до его берегов, не потревожив укрывшихся там многочисленных гостей.

Едва бросив взгляд сквозь густую листву, он был очарован. Тучи уток-мандаринок, золотистых ржанок, куликов резвились, щипали короткую болотную траву, не подозревая о его присутствии. И вот несказанная радость для гурмана: в уголке безмятежно, с довольным, сытым видом отдыхала целая стая гигантских уток, которые превосходят своими размерами обычного гуся, из-за своего сочного, вкусного мяса они получили в Индии прозвище уток-браминов.

Дрожа, словно охотник-новичок, Боб Барнетт загнал в ствол карабина патроны №3. Он посчитал их достаточными, учитывая малую дистанцию, на которой находились его жертвы, — не более 30–40 метров, и, растянувшись на земле, чтобы ружье располагалось горизонтально, тщательно прицелился в самую гущу стаи. Из воды высовывались только головы и шеи уток, они были столь неподвижны, что походили на кегли, воткнутые в тину.

Он выстрелил, и свершилось чудо, объясняемое, несомненно, тем, что эти птицы никогда не слышали выстрелов. Вместо того чтобы тут же взлететь и укрыться где-нибудь подальше, стая, спутав шум выстрела с шумом грома, столь частого на Цейлоне, где и дня не проходит без грозы, ограничилась тем, что оторвалась от своих занятий, посматривая по сторонам, но не проявляя, впрочем, чрезмерного беспокойства.

Но когда Барнетт, раздвинув листья, показался на краю болота, чтобы посмотреть, насколько удачен был его выстрел, началось невообразимое: раздался оглушительный крик, хлопанье крыльев, и все птицы, большие и малые, разом поднялись и опустились в сотне метров от прежнего места.

Боба ожидал триумф: семь убитых уток-браминов покачивались на поверхности болота, а три другие, тяжело раненные, бились в траве, куда они сумели уползти, тщетно пытаясь спастись бегством. Прикончить их и подобрать остальных было минутным делом, так как в этом месте болото было неглубоким.

Имея в ягдташе зайца и десять гигантских уток, Барнетт был нагружен до отказа. Поскольку ему не приходилось рассчитывать на то, что он сможет подняться на Соманта-Кунту со всей этой добычей, Боб не мог не пожалеть о том, что придется расстаться с некоторыми из этих великолепных экземпляров. Внезапно ему пришла в голову замечательная идея: солнце стояло еще высоко над горизонтом, а упражнения, которыми он вынужден был заняться в дороге, пробудили у него зверский аппетит. Его желудок уже давно позабыл об утренних галетах. Если бы он зажарил двух чудесных уток, у него вполне хватило бы сил с ними расправиться. К тому же тогда не пришлось бы выбрасывать их или тащить на себе.

Решение было быстро принято, и Барнетт счел долгом найти подходящее местечко, дабы предаться деликатному гастрономическому действу. Связав добычу высохшей лианой, он пошел вдоль подошвы горы и скоро набрел на естественный грот, уходивший под землю между двумя остроконечными скалами, которые, казалось, выточила рука человека.

Барнетт вошел внутрь с карабином наготове, чтобы удостовериться, что пещера не служила днем убежищем какой-нибудь пантере. Дно грота метров через двадцать резко уходило вниз, превращаясь в узкий проход высотой примерно в метр, глубиной метров в пять, который обрывался Тупиком. Глаза Боба постепенно привыкли к темноте, и он убедился, что в гроте никто не скрывается. Хищники, кстати, естественным убежищам, встречающимся в скалах, предпочитают густые лесные кустарники.

Барнетт вернулся к входу в пещеру, сложил костер из хвороста, разжег его, затем ощипал, выпотрошил и опалил по всем правилам кулинарного искусства двух самых нежных и молодых уток, нанизал их на деревянный вертел, который подвесил над огнем на двух рогульках.

Птицы, проведшие свои дни в довольстве, были покрыты замечательным слоем жира, по цвету напоминавшего свежее сливочное масло, смотреть на него было одно удовольствие. Утки начали медленно зарумяниваться под бдительным оком Барнетта, который следил за ними, облизываясь с невероятной серьезностью.

Впервые с тех пор, как нога его ступила на землю Цейлона, прославленному генералу предстоял наконец обед, достойный христианина, который позволил бы ему забыть безвкусные галеты Нариндры.

Минута, когда опытный повар должен с быстротой молнии извлечь из огня свое творение, приближалась, и Барнетт, который собрал по дороге несколько лимонов с очевидным намерением усовершенствовать свой шедевр, любовно выжимал лимонный сок, поливая им уток. Их кожа постепенно покрывалась пузырьками, без которых, как считает Брейа-Саварен, жаркое не может считаться удавшимся. Вдруг послышался необычный шум, отвлекший генерала от его занятия. Казалось, что валежник и кусты трещат под чьей-то тяжелой поступью.

Но прежде чем Барнетт успел сообразить, что происходит, шум стал нарастать с тревожной быстротой, и вдруг огромный носорог появился между двух скал у входа в пещеру, где генерал расположился, чтобы ветер не слишком раздувал огонь и не мешал правильному приготовлению жаркого.

Эта предосторожность, свидетельствовавшая о немалом кулинарном опыте, оказалась роковой. Когда Барнетт увидел страшного гостя, он понял, что ему некуда бежать.

Боб был храбрым человеком и не раз доказал это. Несмотря на дрожь ужаса, охватившую его при этом внезапном появлении, он не потерял головы. Но именно благодаря своему хладнокровию он сразу понял, что погиб безвозвратно.

Тем не менее он тут же схватил лежавший рядом карабин, с молниеносной быстротой заменил вставленный туда охотничий патрон другим, с конической пулей со стальным наконечником, и в два прыжка оказался внутри грота.

Носорог был удивлен не меньше, увидев странное существо, преградившее ему путь в жилище. Он слегка поколебался, не зная, что предпринять, затем, издав ужасающий рев, бросился вперед, наклонив голову. Но Барнетт, предвидя эту атаку, быстро забрался в узкий проход, которым заканчивался грот и куда не мог проникнуть его огромный противник. К несчастью, чтобы залезть туда, ему пришлось встать на колени, при этом он уронил карабин и не сумел поднять его, так как носорог был уже рядом. Когда Боб, добравшись до конца туннеля, обернулся, то задрожал от страха: носорог засунул в туннель голову, и она находилась в пятидесяти сантиметрах от Барнетта. У Боба не осталось другого оружия, кроме револьвера, но он быстро понял, что воспользоваться им не придется.

Носорог — одно из глупейших созданий на свете. Просунув в туннель голову, он никак не мог понять, что тело его туда не пройдет. В течение долгого времени он оставался на месте, неистовствуя и упорно пытаясь завладеть добычей, которая была так близка.

Боб хотел было избавить носорога от этого наваждения, выстрелив в него из револьвера. Револьвер был большого калибра и смог бы оказать на животное определенное воздействие. Но в ту минуту, когда Боб решился выстрелить, внезапная мысль пришла в голову. Пуля, будучи безобидной для тела гиганта, могла сразить его наповал, попади она через глаз в мозг. В каком ужасном положении оказался бы тогда Барнетт! Его завалило бы в узком проходе, где едва можно было повернуться, огромной тушей в пять-шесть тонн, сдвинуть которую было нельзя. Его ожидала бы мучительная смерть от голода рядом со зловонным, разлагающимся телом.

Все взвесив, Боб пришел к выводу, что в сложившейся ситуации он с уверенностью мог рассчитывать на то, что рано или поздно носорог устанет и что, во всяком случае, голод, укрощающий самых свирепых зверей, заставит его отправиться на поиски пищи.

Надо признать, Боб находился в положении, когда любой смельчак растерялся бы. Согнувшись вдвое в каменном чулане, отдохнув от криков бессильной ярости огромного чудовища, он к тому же почти задыхался от отвратительного, тошнотворного дыхания носорога, заполнявшего узкий туннель.

Мы должны сказать, что энергичный янки переносил выпавшее ему испытание с редким мужеством. Как только он убедился, что стены его тюрьмы достаточно прочны, чтобы противостоять любым атакам нападающего, он полностью овладел собой, и в конце концов у него появилась надежда. Он хорошо знал Покорителя джунглей и его спутников и был уверен, что они не замедлят прийти ему на помощь.

Если бы это происшествие случилось с ним на час позже, когда, основательно заправившись, он собирался бы вернуться к друзьям, ему удалось бы по крайней мере насладиться чудесным обедом, который он состряпал. Так нет же! Злой судьбе было угодно лишить его этого гастрономического утешения. Он никак не мог смириться с мыслью о двух утках, так прекрасно приготовленных и ускользнувших от него в самый последний момент.

— Ах, капитан Максвелл! Капитан Максвелл! — бормотал время от времени, сидя в своей дыре, генерал. — Придется добавить еще одну статью в графу «дебет». Боюсь, что, когда мы встретимся, вы не сможете расплатиться по счету, так вы мне задолжали!

И мысленно он добавлял в свою книгу:

— Да… две превосходно зажаренные утки и вся охотничья добыча потеряны по вине господина Максвелла. Idem[2] длительное заточение в дыре нос к носу с носорогом… также по вине вышеупомянутого.

— И я, разумеется, нисколько не преувеличиваю, — говорил себе Боб Барнетт, погрузившись в размышления. Времени для этого у него было теперь предостаточно. — Если бы этот подлец Максвелл не арестовал раджу Ауда и тем самым не выгнал бы меня из моего дворца, совершенно очевидно, что не было бы революции, чтобы восстановить раджу на престоле. А если бы не было революции, я не поступил бы на службу к Нана-Сахибу и Покорителю джунглей, а не поступи я на службу…

Дальше можно не продолжать, и без того ясно, какая цепочка рассуждений и ассоциаций приводила начальника артиллерии раджи к тому, чтобы взвалить на ненавистного английского капитана ответственность за все неприятности, приключившиеся с ним.

Когда он узнал, что имя офицера, командовавшего расстрелом в Хардвар-Сикри, было Максвелл, хотя Максвеллов в Англии так же много, как во Франции Дюранов и Бернаров, Боб убежденно воскликнул:

— Это мой молодец, только он способен на подобные гнусности.

И, не моргнув глазом, хотя это дело его не касалось, Барнетт приплюсовал его на счет англичанина.

Тем временем носорог, утомившись неудобной позицией, отступил на середину грота, не переставая, однако, наблюдать за своим пленником, растянувшись во всю длину и положив морду на передние ноги. Он настолько при этом успокоился, что заснул.

У этого существа со скудным умишком, с почти полным отсутствием памяти перепады настроения таковы, что часто за несколько мгновений оно переходит от слепой ярости к полнейшей апатии. И не было бы ничего удивительного, если бы носорог просто поднялся и отправился в джунгли, совершенно позабыв о противнике, которого час назад преследовал с невероятным ожесточением.

Но развязка драмы оказалась отнюдь не столь мирной и безмятежной. Наступившая ночь не внесла никакого изменения в положение обоих противников. В гроте стоял полный мрак, и хотя Боб Барнетт слышал мерный храп колосса, он не решался воспользоваться его сном, чтобы попытаться бежать, ибо неудача означала верную смерть. Разумеется, Боб все поставил бы на карту, если бы не был уверен, что до рассвета к нему подоспеет помощь и что, во всяком случае, с наступлением утра его враг, отличающийся отменным аппетитом, как все представители его породы, будет вынужден отправиться на поиски пищи.

Взошла луна, освещая слабым светом только вход в пещеру. Вдруг носорог поднялся, проявляя очевидные признаки беспокойства. Он начал в волнении прохаживаться взад и вперед по гроту, подавляя мощные зевки, которые у этого животного всегда служат предвестником неистовых приступов ярости. Барнетт недоумевал по поводу такой резкой перемены в настроении животного, как вдруг недалеко от грота раздался раскатистый, величественный крик, на который носорог ответил свирепым рычанием, не покидая, однако, своего укрытия.

Кто же был этот новый противник, которого носорог боялся так, что не решался сразиться с ним снаружи?

Новый крик, на сей раз полный гнева, раздался почти у входа в грот, и в белом свете луны, падавшем между двух скал, появился посланец Покорителя джунглей.

Барнетт, продвинувшись к самому выходу из туннеля, служившего ему убежищем, узнал его.

— Ко мне, Ауджали! Ко мне! — сразу же крикнул он.

Услышав звуки хорошо знакомого ему голоса, слон бросился в грот, задрав хобот, издавая боевой клич. Он шел прямо на носорога, который поджидал его, съежившись в углу, не напрашиваясь на бой, но и не избегая его.

Взору генерала предстало ужасное зрелище борьбы двух охваченных яростью и неистовством животных.

Когда Ауджали набросился на носорога, тот, наклонив голову, сжавшись, метнулся в сторону, чтобы избежать объятий грозного противника, и тут же атаковал его с невероятной ловкостью, пытаясь всадить ему в брюхо свой страшный рог. Слон-новичок, несомненно, попался бы на эту уловку, но Ауджали был старый боец, воспитанный начальником королевских слонов из Майсура и обученный всем приемам. Уже много раз во время больших празднеств, устраивавшихся раджой, он мерялся силами с соплеменниками нынешнего врага и знал ту единственную хитрость, которой инстинктивно пользуются носороги. Поэтому он развернулся с тем же проворством, подставив противнику свою неуязвимую грудь. В этом первом столкновении Ауджали попытался хоботом схватить рог врага, но тот умело отпрянул и, быстро повернувшись вправо, постарался вновь нанести удар, который у него не получился в первый раз. Это его и погубило, ибо слон, повернувшись, не пытался больше схватить его за рог, что было нелегко в полутьме пещеры, а лягнул задними ногами с такой чудовищной силой, что носорог был отброшен к самому выходу. Не дав ему возможности подняться, Ауджали пригвоздил его к земле бивнями, а затем, набросившись на носорога, стал в ярости топтать и давить его, пока тот не превратился в неподвижную кровавую массу.

Боб Барнетт, выйдя наконец из своей тюрьмы, пытался успокоить слона ласковыми словами, но ему удалось это только после долгих усилий, настолько это животное, обычно доброе и ласковое, возбуждается во время битвы. К длинному списку услуг, оказанных благородным Ауджали своим хозяевам, прибавился новый подвиг. Точнее было бы сказать, не хозяевам, а друзьям, и мы не погрешим против истины, так как в целом мире человеку не найти существа, более ему преданного и верного, чем слон.

Глава V

Ночное привидение. — Страх Сами. — Западня. — Английский шпион. — Пленники. — Военный трибунал. — Таинственное предупреждение. — Приговорены к повешению. — Последние часы Барнетта. — Общество Духов вод. — Завещание янки.


Боб Барнетт взобрался на шею Ауджали, который с легкостью преодолевал самые крутые склоны, и не прошло и часа, как они уже были у озера Пантер, оказавшись там почти одновременно с Покорителем джунглей и Рама-Модели.

После того как Сердар выслушал рассказ о происшедшем, у него не хватило духу упрекать товарища, тем более что он был счастлив вдвойне: и от того, что Боб, которого он считал погибшим, оказался жив, и от того, что Ауджали в этом приключении вновь показал свою сообразительность.

— Теперь, когда мы собрались вместе, — обратился он к спутникам, — нас здесь больше ничто не задерживает. Наша задача — не попасть в ловушку, расставленную нам англичанами. К счастью, Рама был предупрежден о ней вовремя.

— В чем дело? — спросил Барнетт.

— Этого следовало ожидать, — ответил Сердар. — Английские власти Калькутты сообщили о нас губернатору Цейлона, который на рассвете собирается окружить нас батальонами туземцев. Но он сильно заблуждается, полагая, что ему удастся так легко захватить нас.

В этот момент юный Сами испустил крик ужаса. С растерянным, блуждающим взором он протягивал руку в направлении кустарников, нависших над балкой. Юноша буквально остолбенел и не в состоянии был произнести ни слова, а меж тем он не был трусом, иначе Покоритель джунглей не приблизил бы его к себе.

— Что случилось? — спросил Сердар скорее удивленно, чем обеспокоенно.

— Ну! Говори же! — сказал Нариндра, тряся его.

— Там… там… ракшаса! — наконец едва выговорил бедняга.

В Индии, где вера в привидения часто лишает сна людей низших каст, чрезмерно суеверных, ракшаса играет примерно ту же роль, что в средние века оборотень во французских деревнях. Но поскольку воображение у индусов куда более пылкое, ужасный ракшаса не идет ни в какое сравнение с западным собратом. Он не только бродит каждую ночь и тревожит сон людей, может принимать обличья самых фантастических чудовищ и зверей, не только похищает трупы и питается ими. Он к тому же обладает способностью меняться телом с тем человеком, которого хочет извести, заставляя жертву бегать по лесам и джунглям в виде шакала, волка или змеи, в то время как сам он, чтобы отдохнуть от бродячей жизни, принимает обличье этого человека и занимает место в его доме, рядом с его женой и детьми.

Эти верования разделяются всеми индусами, так как очень немногие, даже среди высших классов, находят в себе силы, чтобы противостоять подобным суевериям.

— Ракшаса существует только в твоем воображении, — ответил Нариндра, направившись к кустам, на которые указывал Сами.

Маратх был настоящим вольнодумцем, а под влиянием Покорителя джунглей он окончательно распрощался с абсурдными верованиями своей страны. Он вернулся через несколько минут, обшарив кустарники и тщательно обследовав все вокруг.

— Там никого нет, — сказал он. — Тебе хочется спать, мой бедный Сами, и ты принял сон за реальность.

— Я не спал, Нариндра, — решительно ответил юноша. — Сахиб рассказывал мастеру Барнетту, что губернатор Цейлона хочет окружить гору сипаями, как вдруг ветки куста раздвинулись, и появилась чудовищная голова, вся раскрашенная белыми полосами, я видел ее так же ясно, как вижу вас, Нариндра. Я не смог сдержать крик, и голова исчезла так же быстро, как появилась.

Сердар был задумчив и не проронил ни слова во время этого происшествия.

— Разве последователи Кали, богини крови, в некоторых случаях не расписывают лица белой краской? — спросил он у Рама-Модели, внимательно выслушав объяснения Сами.

— Совершенно верно, — ответил заклинатель пантер дрожащим голосом, ибо, как и все его соотечественники, слепо верил в привидения.

— Что же, — продолжал Покоритель, казалось, не замечая волнения Рамы, — если Сами действительно видел в кустах похожую физиономию, это может быть только кто-нибудь из этих негодяев, они одни из всех индусов предали своих братьев и согласились стать английскими шпионами.

— Сахиб ошибается. Никто из них не осмелился бы подойти так близко к грозному Срадхане, в особенности когда луна освещает плато почти как днем. Сами увидел ракшасу… Вот! Вот! — голос Рамы прервался от страха. — Смотрите, вот он, вон там!

Все посмотрели в направлении, указанном заклинателем, и действительно, в середине острова карликовых пальм, находившихся метрах в пятидесяти, на отлогости плато, увидели странную, гримасничающую физиономию, всю расписанную белой краской, которая, казалось, смотрела на наших героев с вызовом.

Сердар молниеносно вскинул ружье, прицелился и выстрелил. Поскольку привидение было точно взято на прицел, он опустил карабин и холодно заметил:

— Кто бы то ни был, человек или дьявол, он получил свое.

Хотя Рама был пригвожден ужасом к месту, у него вырвался недоверчивый жест, и он пробормотал на ухо прижавшемуся к нему Сами:

— Это ракшаса, пули против него бессильны.

В это время Нариндра, поспешивший вперед, крикнул с яростью и разочарованием:

— Опять никого!

— Этого не может быть, — ответил Сердар, переставая что-либо понимать.

Вместе с Бобом Барнеттом он бросился к Нариндре, который, забыв о всякой осмотрительности, обследовал соседнюю рощицу.

Полная луна сияла вовсю, заливая ярким светом вершину Соманта-Кунты. Друзья находились на склоне, обращенном в сторону Пуант-де-Галль, не приняв никаких мер предосторожности. Их могли заметить с Королевского форта и с помощью подзорной трубы точно определить местонахождение беглецов.

— Все это плохо кончится, — вздохнул Рама, который вместе с юным Сами предусмотрительно держался рядом с Ауджали. — Стрелять в ракшасу… Нет такой силы в мире, которая может не опасаться мести злых духов.

В тот момент, когда двое белых и Нариндра уже решили прекратить поиски, они вдруг заметили слева, шагах в двадцати, совершенно голого туземца, внезапно выскочившего из зарослей бамбука и пустившегося наутек. Нариндра увидел его первым и, не тратя времени на советы с товарищами, пустился за ним в погоню. Сердар и Барнетт вынуждены были броситься Нариндре на подмогу.

Разумеется, это был шпион, вероятно, следовало взять его в плен, чтобы получить от него сведения о планах англичан. С другой стороны, не было ли это потерей драгоценного времени? Возможно, шпион только подтвердил бы то, что уже сообщил Рама-Модели… Все эти мысли промелькнули у Сердара, но события разворачивались с такой быстротой, что, несмотря на присущую ему осторожность, у него не было времени поразмыслить и принять наиболее мудрое решение — дать шпиону возможность скрыться, а самим скорее добраться до джунглей Анудхарапура.

Сердар слишком поздно понял, какую ошибку допустил Нариндра. Индус пытался перерезать беглецу путь, чтобы тот повернул назад и попал в руки Сердара и Барнетта. Внимательный и беспристрастный наблюдатель сразу бы заметил, что преследуемый вел себя так, словно хотел, чтобы этот план удался. Вместо того чтобы спускаться напрямик, что было для него легче всего, беглец описал дугу и оказался среди многочисленных кустарников и густых зарослей бамбука и карликовых пальм, которые, безусловно, затрудняли его продвижение.

Добравшись до середины плато, он вдруг споткнулся и тяжело рухнул на землю.

Нариндра, бежавший за ним следом, не смог сдержать победного возгласа и бросился на туземца, удерживая его до появления спутников. Едва они приблизились, как декорации переменились: из-за каждого дерева по сигналу, сильному свисту, поднялись сингальские сипаи с примкнутыми штыками, и наши безоружные герои — свои карабины они оставили на верхнем плато — моментально были окружены отрядом примерно в триста человек.

— Сдавайтесь, господа, — произнес английский офицер, который, отделившись от своих людей, подошел к железному кругу, образованному скрещенными штыками. — Вы видите, что сопротивление бесполезно.

Онемев от изумления, сгорая от стыда, что они попали в такую ловушку, Сердар и его товарищи вынуждены были сознаться в полной беспомощности.

— Кого из вас двоих именуют Покорителем джунглей? — продолжал офицер, обращаясь к белым.

Сердару предстояло сыграть подобающую ему роль: в несчастье он должен был держаться с невозмутимым достоинством и проявить перед заклятыми врагами мужество, оказавшись на высоте своей репутации.

Он сделал несколько шагов по направлению к офицеру и сказал просто:

— Обычно этим именем, сударь, индусы называют меня.

Англичанин посмотрел на него с любопытством, полным восхищения, ибо подвиги Сердара сделали его легендарным даже среди врагов.

— Вы — мой пленник, сударь, — сказал он Сердару. — Дайте мне слово, что вы не попытаетесь бежать, пока находитесь под моей охраной, и я постараюсь смягчить строгость вашего заключения.

— А если я откажусь?

— Я буду вынужден связать вам руки за спиной.

— Хорошо, я даю вам слово.

— Я прошу вас о том же, сударь, — продолжал офицер, обращаясь к Бобу Барнетту, — хотя и не имею чести знать вас.

— Полковник американской армии Боб Барнетт, — ответил тот с гордостью, — бывший генерал раджи Ауда. Я тоже даю вам слово.

— Хорошо, сударь, — произнес офицер, склонив голову. — Как и ваш товарищ, вы свободны среди моих сипаев.

Что касается Нариндры, то по сигналу командира отряда его связали, точно колбасу, и, пропустив вдоль тела длинную бамбуковую палку, двое сипаев взвалили беднягу себе на плечи.

Офицер дал сигнал к отправлению, и отряд двинулся в сторону Пуант-де-Галль, куда и прибыл незадолго до рассвета.



Пленников заключили под стражу в Королевском форте, где им объявили, что через некоторое время соберется военный трибунал, чтобы судить их. Преступление их было очевидно — помощь мятежникам и государственная измена, направленная на подрыв власти королевы. По закону военного времени, принятому после начала восстания в Индии и на Цейлоне, они должны были предстать перед чрезвычайным трибуналом. В целях устрашения и быстрого подавления сопротивления закон требовал, чтобы всякий мятежник был судим, а приговор, каким бы он ни был, приведен в исполнение через два часа после ареста.

Этот несправедливый закон, годный лишь на то, чтобы возбуждать в человеке самые низменные инстинкты, которые часто — увы! — в нем только дремлют, кроме того, гласил, что в случае необходимости военный трибунал мог состоять из трех простых солдат под председательством самого опытного из них и мог распоряжаться жизнью и смертью любого индуса, будь то мятежник или сообщник.

Англия с помощью жестокой игры, а точнее, жалкого подобия правосудия смогла утверждать, что ни один восставший не был казнен без суда.

Когда позже англичане взяли верх, солдаты, устав от резни, делали передышку, чтобы подсчитать трупы, затем организовывали военный трибунал и задним числом выносили приговор, чтобы узаконить совершенные ими расправы, приговаривая к смерти двести — триста несчастных, которых уже не было в живых.

Дальше зайти в «любви к законности» невозможно. Не следует думать, что мы преувеличиваем: эти и многие другие факты подтверждаются неопровержимыми свидетельствами. В течение двух лет, удушив революцию, англичане топили Индию в крови, убивая стариков, женщин и детей с рассчитанной целью — оставить такие страшные воспоминания, чтобы никогда впредь у индусов не возникало желания вернуть себе независимость. Каким жестоким зверем делается англосакс, особенно когда ему страшно, что он потеряет Индию!

Подумать только, что именно эти люди в газетах обвиняют наших солдат в жестокости в Тонкине и других местах… Никогда бы французская армия после восстановления порядка не согласилась — даже в течение суток — выполнять функции палача, которые английская армия отправляла в течение двух лет.

Но прах сотен тысяч павших за свободу индусов может мирно покоиться в родной земле. От далеких границ приближаются быстрые кони казаков Дона и Урала. Киргизские всадники и бывшие туркестанские кочевники проходят выучку под знаменами белого царя, и не пройдет и четверти века, как правосудие Божие придет на землю Индии вместе с русскими полками, и будут отомщены мертвые и наказаны убийцы.

Однако Покорителю джунглей не нанесли оскорбления, его судили не трое солдат, накачавшихся виски. Военный трибунал, перед которым он предстал с друзьями через четверть часа после их прибытия в Пуант-де-Галль, возглавлял генерал в присутствии высших офицеров. Приговор был вынесен заранее, и допрос носил формальный характер. Боб Барнетт, как истый американец, запротестовал против чрезвычайной процедуры и потребовал, чтобы его выпустили на свободу под залог. Ему рассмеялись в лицо, объяснив, что означают слова «военный трибунал». Боб не был обескуражен, он обвинил суд в неправомочности и потребовал отсрочки в две недели, чтобы…

— Чтобы вы могли бежать, — шутя перебил его председатель.

— Не премину! — дерзко бросил Барнетт, вызвав хохот у присутствующих.

Короче, он потребовал адвоката, в этом ему было отказано. Тогда он стал настаивать, чтобы ему предъявили обвинительный акт, суд не счел необходимым его составлять. Попросив свидания со своим консулом, Боб исчерпал все процедурные уловки, знакомые ему по прежней его профессии судебного ходатая. В конце концов он воззвал к потомкам и истории, судьи давились от смеха. И все это ради того, чтобы через четверть часа Боба вместе с товарищами без лишних слов приговорили к смерти через повешение. Казнь должна была состояться на рассвете.

Чтобы не расстреливать их, с ними обошлись как с простыми гражданскими лицами, замышлявшими против безопасности государства.

После вынесения приговора им объявили, что до восхода солнца остается ровно, десять минут и, как только солнце взойдет, они предстанут перед высшим судией.

Покоритель джунглей выслушал все это молча и улыбаясь, словно все происходящее его не касалось.

Когда их отвели в тюрьму, Боб Барнетт продолжал удивлять окружающих: он потребовал завтрак, который ему тут же принесли. Поглощая последнюю в жизни еду с завидным аппетитом, он одновременно написал пять или шесть писем. Одно — папаше Барнетту, где сообщил ему, что в перипетиях революции потерял чин генерала и что его повесят через семь с половиной минут. Другое капитану Максвеллу, которого уведомлял с великим сожалением, что им удастся свести счеты друг с другом только в долине Иосафата в день Страшного суда. Он срезал у себя пять или шесть прядей волос, разложил их по конвертам, вручив все одному из стражников, который отнес пакет на почту.

Покоритель джунглей спокойно прохаживался по камере, как вдруг маленькая записка, брошенная через зарешеченное окно, упала к его ногам. Он поднял ее и быстро прочел. В ней были вот эти простые слова: «Не бойтесь, мы здесь». И подпись — Духи вод.

Радостная улыбка озарила его лицо, но он сдержался, ничем не выдав охвативших его чувств.

«Духи вод» — так называлось широко разветвленное тайное общество, имевшее в Индии и на Цейлоне многочисленных последователей. Целью его было освободить древнюю страну браминов от чужеземного владычества. Именно благодаря Духам вод двести тысяч сипаев поднялись все как один в назначенный день и час.

Покоритель джунглей до начала восстания был душой и руководителем этого общества. Он продолжал оставаться его главой, хотя после успеха заговора связи между членами общества, разумеется, ослабли, поскольку тайна перестала быть необходимым условием успеха.

Следует признать, что среди коренного сингальского населения у них не было приверженцев, так как со времен буддистской реформы сингальцев раздирали религиозные распри. Однако на Цейлоне насчитывается немало поселенцев-малабарцев, составляющих почти третью часть всего населения. Живут они в городах, среди них есть коммерсанты, банкиры, судовладельцы, ювелиры, кузнецы, ремесленники, скульпторы, работающие по дереву, гончары. Из этого следует, что города, и главным образом Пуант-де-Галль, Коломбо, Джафнапатнама, населены в основном индусами из Малабара и Короманделя. Все они без исключения были членами общества «Духи вод», и вот что произошло после ареста Сердара и двух его товарищей, за которым Сами и Рама-Модели наблюдали с верхнего плато, предусмотрительно спрятавшись в густой листве. Они готовы были в любую минуту броситься вместе с Ауджали в долину Анудхарапура, если бы сингальские сипаи вздумали забраться на вершину горы.

Но либо об их присутствии было неизвестно, либо они не представляли ценности в качестве пленников. Как мы видели, офицер, командовавший отрядом, довольствовался крупной добычей, попавшей ему в руки благодаря хитрости одного из шпионов.

Едва отряд скрылся из глаз, как Рама-Модели вместе с Сами взобрался на спину Ауджали и, пустив слона во всю прыть, двинулся по направлению к Пуант-де-Галль через лощину, которая не огибала гору, а шла напрямик. Путь этот, известный только Рама-Модели, был вдвое короче обычного.

Прибыв в город и значительно обогнав отряд, Рама тут же собрал у себя дома группу друзей. Он рассказал им о случившемся и о той опасности, которой подвергается Покоритель джунглей, оказавший огромную помощь их делу. Состоялся совет, на котором был выработан совместный план для того, чтобы спасти Сердара и двух его товарищей.

В Пуант-де-Галль было около восьмисот членов общества, решено было известить их как можно быстрее. При условии, что каждый вновь оповещенный предупредит тех, кого он знает, новость распространялась меньше чем за полчаса.

План, предложенный Рама-Модели, был принят с энтузиазмом, и все немедленно рассыпались по городу, чтобы предупредить членов общества и выполнить таким образом первую часть задуманного. Что касается второй его части, то мы увидим на деле, можно ли было осуществить ее легко и быстро. Самое главное — быстро, потому что в 25 шагах от площади Королевского форта, где должна была состояться казнь, пушки широко разевали свои глотки. С момента восстания индийских сипаев они были заряжены смертоносным чугуном.

Что касается записки, полученной Сердаром, ее передал один из друзей Рама-Модели, который сам вызвался бросить ее в камеру.

Как только Сердар ознакомился с содержанием записки, его первой мыслью было рассказать о ней генералу, но тот был настолько занят выполнением положенных в последний час формальностей — письмами к родным и друзьям, завещанием, раздачей прядей волос и прочих мелких сувениров, то есть всеми священными для каждого приговоренного к смерти обязанностями, что Покоритель джунглей побоялся отвлечь Боба от этих увлекательных занятий и вызвать с его стороны реакцию, которая навела бы тюремщиков на подозрение о готовящемся побеге.

Славный Барнетт писал с таким спокойствием, что на стороннего наблюдателя его мужество произвело бы самое сильное впечатление. Вообще в этой странной сцене комическое было неразрывно сплетено с драматическим.

Барнетт уже распрощался с жизнью и хотел умереть как настоящий джентльмен, выполнив все положенные в данном случае формальности.

Завещание его было совершенно замечательно, оставлять ему было абсолютно нечего, но, с другой стороны, разве можно умереть достойно, не оставив завещания!

Поэтому он взял последний листок бумаги и написал:

«Это мое завещание.

«Находясь в здравом уме и твердой памяти, умирая не по своей воле, а по вине этого негодяя Максвелла, будь он проклят, завещаю моей семье…»

Тут завещатель смутился.

— Что бы такое я мог завещать моей семье, Фред?

— Твои последние мысли, — ответил Сердар, улыбнувшись.

— Ах, верно, мне это и в голову не пришло.

Он стал писать дальше.

«Завещаю моей семье мои последние мысли и четыре пряди волос, приложенные к настоящему. Передаю моему младшему брату, Вилли Барнетту, все права на дворцы, рабов и огромные богатства, конфискованные у меня англичанами в королевстве Луд, с тем, чтобы он мог воспользоваться ими по своему усмотрению.

Умирая, я остаюсь американским гражданином, каковым и родился, и прощаю всем, кого я ненавидел в этом мире, кроме этого мерзавца Максвелла, так как, не будь его, я, несомненно, дожил бы до глубокой старости».

Он перечитал написанное вслух.

— Я ничего не упустил, Фред?

— Все прекрасно, — ответил Сердар, который, несмотря на серьезность их положения, едва удерживался от смеха.

Боб Барнетт, довольный тем, что его одобрили, подписал завещание, запечатал, затем подозвал одного из стражников и вручил ему пакет.

В это время офицер, командовавший отрядом, который должен был сопровождать приговоренных к месту казни, вошел в камеру и предупредил Сердара и Барнетта, что роковая минута наступила.

— Вы забыли о стаканчике водки и последней сигаре, сударь, — с достоинством заметил Боб Барнетт. — Вам что же, неизвестны традиции?

Офицер поспешил отдать приказ, чтобы принесли все необходимое.

Боб залпом опрокинул стакан и закурил сигару.

— Пошли, — сказал он, — я готов!

Своеобразное мужество Боба, причем совершенно в американском духе, восхитило всех свидетелей этой сцены.

Славный Барнетт просто-напросто воображал, что он позирует для истории, и этого ему было достаточно.

Глава VI

Планы побега. — Последняя сигара. — Дорога к месту казни. — Сожаления Барнетта. — Спасенные Ауджали.


Надо сказать, что Сердар совсем не с таким хладнокровием ждал развязки этой трагедии, которую Боб обратил в комедию. Еще накануне, несмотря на сожаления, что погибло дело, которому он посвятил жизнь, он встретил бы смерть с холодной решимостью. Разве голова его не была ставкой в игре, которую он проиграл? Но после свидания с юным Эдуардом Кемпбеллом он уже не был прежним Сердаром. Какие же воспоминания — приятные или мучительные, радостные или печальные — возбудила в нем эта встреча, что теперь он цеплялся за жизнь с неведомой ему прежде силой чувств и желаний?.. Какие таинственные узы — любви или родства — могли связывать его с матерью юного англичанина, чтобы за несколько мгновений при одном воспоминании о ней прочная броня ненависти, заковывавшая его сердце, расплавилась под жаром самых нежных чувств?

Действительно, имя Дианы де Монмор должно было быть чудодейственным талисманом, чтобы другое имя, ненавистное имя Кемпбелла, которое Сердар произносил с презрением, в один миг снискало такое расположение Покорителя джунглей, что он более не сомневался в его невиновности. «Диана не могла бы соединить судьбу с человеком, способным на подобные злодеяния» — этого аргумента ему оказалось достаточно, чтобы разрушить грубую очевидность того факта, что в момент резни этот человек был комендантом крепости Хардвар-Сикри.

И теперь у него была одна цель, одно желание — бежать с помощью друзей, чтобы спасти того, кого еще вчера он расстрелял бы без всякого сожаления.

Дверь тюрьмы открылась, трое осужденных вышли, высоко подняв головы, не проявляя ни малейших признаков волнения.

Барнетт с наслаждением курил и бормотал себе под нос:

— Это потрясающе! Последняя сигара всегда кажется самой вкусной!

Сердар бросил быстрый взгляд на толпу, и лицо его осветилось беглой, почти неуловимой улыбкой. Редкие сингальцы, жившие в Пуант-де-Галль, были буквально растворены в море малабарцев, пришедших со своими семьями. Событие свершилось слишком быстро, чтобы настоящие туземцы, живущие в окрестностях, смогли прибыть в город. Площадь, на которой был воздвигнут эшафот с тремя виселицами, находилась всего в ста метрах от тюрьмы, и два батальона сипаев, составлявшие гарнизон города, образовав круг, с трудом сдерживали напор собравшихся.

Три английских корабля, прибывшие накануне, были битком набиты зрителями, и с рей люди свисали гроздьями. Все разместились так, чтобы не упустить ничего из происходящего, так как корабли стояли на якоре всего в двух кабельтовых от берега. Только французский пакетбот был пуст и приспустил флаг.

— God bless me! — воскликнул Барнетт, увидев, как близко от них находится эшафот. — Так у меня не хватит времени докурить сигару.

Пленники не были связаны: да и разве могли они бежать, будучи окружены со всех сторон сингальскими сипаями.

В тот момент, когда они выходили из тюрьмы, чей-то голос прошептал на ухо Сердару:

— Идите как можно медленнее, мы готовы.

Он попытался понять, от кого исходило это предупреждение. Вокруг него были только сипаи, невозмутимые, с оружием в руках.

Идя вперед, Покоритель джунглей с тайным удовлетворением заметил, что женщин и детей почти не было и что вокруг эшафота стояли только мужчины.

Еще не догадываясь, каков был план, разработанный его друзьями, он понял, что подобная ситуация значительно облегчала его осуществление.

На террасе губернаторского дворца удобно расположились, несмотря на ранний час, офицеры, чиновники и дамы в нарядных туалетах, чтобы посмотреть, как умрет знаменитый Покоритель джунглей, о подвигах которого говорила вся Индия.

Знаменитый генерал Хейвлок, похищение которого замышлял Сердар, стоял рядом с губернатором, с биноклем в руках, чтобы получше рассмотреть противника, с которым он собирался сражаться и который должен был кончить жизнь на виселице как обычный злоумышленник.

Несколько англичан, приехавших в открытых двухместных колясках, подогнали экипажи как можно ближе к линии ограждения, образованной сипаями, чтобы ничего не упустить из предстоящего приятного зрелища. Великолепный белый слон, покрытый богатой попоной, с хаудахом, обитым железом, и погонщиком на спине, стоял рядом. Он был готов отправиться вместе с хозяевами на охоту за какой-нибудь черной пантерой, как только закончится казнь, отвлекшая их от других развлечений. Во всяком случае, присутствие животного наводило именно на такое предположение.

Сердар ловил в толпе понимающие взгляды, но никто не двигался с места, и он начал бояться, как бы военные силы, развернутые губернатором, не помешали замыслам его друзей. Преодолевая расстояние, отделявшее его от эшафота, он напрасно пытался понять, почему его спасители медлят и ждут, пока узники не придут на площадь, где были сосредоточены батальоны сипаев.

По мере того как расстояние до виселицы сокращалось, тоска, сжимавшая сердце Сердара, росла, на лице его выступил холодный пот, нервы были напряжены до предела, он с трудом владел собой. Разумеется, никто не подвергал сомнению его мужество, но он не хотел умирать сейчас. Если бы он погиб в одной из многочисленных стычек с англичанами, это была бы случайность войны. К тому же в течений двадцати лет он запрещал себе вспоминать. Но теперь ему предстояло выполнить высокий долг. Разве Диана переживет смерть отца своих детей? Разве он не должен спасти Кемпбелла, виновен тот или нет? Разве прошлое не приказывало ему поступить так? И этот железный человек, который в другое время шел бы на смерть как на последний подвиг, теперь чувствовал, что у него дрожат ноги и наливаются слезами глаза. В это время Барнетт окутывал сипаев, изумленных его удалью, ароматным сигарным дымом.

Нариндра был фаталистом — «то, что должно случиться, случится». Он даже не упрекал себя за то, что именно его неосторожность привела их всех к гибели: так было записано в Книге судеб, и его судьба свершалась, поэтому он никого и ни в чем не упрекал и не рисовался перед смертью, как Барнетт.

Еще несколько шагов, и железный круг, образованный штыками сипаев, должен был сомкнуться вокруг пленников, как вдруг тот же голос снова прошептал на ухо Сердару:

— Пусть Покоритель джунглей предупредит своих друзей, вскакивайте на слона и бегите в горы.

Сердар снова бросил вокруг быстрый взгляд, но малабарец находился от него довольно далеко и не мог говорить с ним. Должно быть, заговорщикам удалось привлечь на свою сторону одного из сипаев конвоя. Но он отбросил эту мысль и немедленно повторил Бобу по-французски то, что ему сказали, будучи уверен, что никто вокруг не понимает этого языка.

Услышанное произвело на янки потрясающее впечатление, лицо его побагровело от внезапного прилива крови, и его едва не хватил удар.

— Спокойствие! Спокойствие! — быстро шепнул ему Сердар.

Они были всего в нескольких шагах от слона, мимо которого им предстояло пройти, как вдруг животное, словно охваченное внезапной прихотью, пятясь, встало на дыбы, а затем, приблизившись к пленникам, неожиданно опустилось на колени. Одно движение — и наши друзья оказались бы в хаудахе. Чтобы помочь им, вся толпа малабарцев, скопившихся в этом месте, хлынула влево с притворными криками ужаса из-за выходки слона и увлекла за собой сипаев, охранявших заключенных.

— Вперед, Индия и Франция! Ко мне, Нариндра! — . крикнул Сердар громовым голосом, и крик его прозвучал как боевой клич на поле битвы. Одним прыжком он вскочил в хаудах, где почти одновременно с ним очутились Барнетт и Нариндра.

— Ложитесь! Ложитесь! — крикнул им погонщик, чей голос они сразу узнали.

Это был Рама-Модели, неузнаваемо переодетый, и слон был не кто иной, как славный Ауджали, которого сначала натерли плодом манго, чтобы лучше держалась краска, а затем выкрасили раствором извести.

Трое мужчин немедленно бросились на дно хаудаха. Ауджали, которого не было нужды подгонять, во весь опор пустился по направлению к горам. И странное дело: толпа, словно ее предупредили, немедленно расступалась на всем пути слона, чтобы не мешать ему.

Все это случилось так естественно и с такой быстротой, что сипаи, застигнутые врасплох воплями присутствующих, пытаясь сами защититься от накрывающей их человеческой лавины, не заметили исчезновения заключенных. Пленники распластались на дне хаудаха еще до того, как слон встал, поэтому снаружи их не было видно.

Всем непосвященным, тем, кто не был непосредственным участником сцены, казалось, что слон убежал один вместе с погонщиком. Поэтому малабарцы, народ по природе жизнерадостный и насмешливый, не могли удержаться от хохота, когда услышали, как английский офицер приказал сипаям привести пленников на площадь.

Однако губернатор следил за всеми перипетиями происходящего с террасы, и можно догадаться, как он был разгневан и в каком смятении находились окружавшие его чиновники.

Первым побуждением губернатора было послать в Королевский форт приказ открыть огонь по толпе, которая, несомненно, была сообщницей дерзкого побега, но он понял, что подобные развлечения могут позволить себе только некоторые монархи. Поэтому он бросился в кабинет, где находился телеграфный аппарат, связывавший дворец с фортом, и приказал непрерывно стрелять по слону. Расположение горы, куда направилось животное, было таково, что в течение получаса он служил прекрасной мишенью для артиллерийского огня.

Мы уже видели, что взобраться на почти отвесный склон Соманта-Кунты можно было, только пройдя через единственную лощину, перерезанную небольшим плато. Зная, что об их присутствии на Цейлоне будет теперь известно в каждом округе, а по всем направлениям будут посланы вооруженные отряды, беглецы могли избрать единственный путь к спасению: джунгли Анудхарапура, где Боб Барнетт едва не погиб во время встречи с носорогом.

Через несколько минут после того, как был отдан приказ губернатора, пушки неистово загрохотали, усыпая ядрами склоны гор.

За первыми залпами толпа следила со страстным любопытством: слон, взбиравшийся по откосам с головокружительной быстротой, был хорошо виден, он преодолевал самые крутые склоны с поразительной силой и ловкостью. Каждый спешил оценить шансы обоих противников в этой необычной дуэли. Но английским артиллеристам, чтобы победить, требовалась такая точность стрельбы, которой они не могли добиться, несмотря на все их умение. Они пользовались старыми пушками, уже повоевавшими в Индии во времена Дюплекса и мирно дремавшими вот уже три четверти века на крепостных стенах форта, возвышавшегося над Пуант-де-Галль.

Выстрелы достигали горы, но ядра ложились в 150–200 метрах от цели. Это не могло не радовать малабарцев, которые были счастливы, что их легендарному герою удалось бежать. Когда пушка не может попасть в цель, стрельба из нее только смешит. Поэтому уже через четверть часа губернатор приказал прекратить огонь.

Так закончился дерзкий побег Покорителя джунглей. То был исторический эпизод великого восстания 1857 года, который в течение двух месяцев занимал страницы всех газет стран Индийского океана — от Пондишери до Маврикия и от Калькутты до Сингапура. Старожилы, вспоминая прошлое, непременно рассказывают вновь прибывшим поселенцам о смешном губернаторе, который не нашел ничего лучше, как стрелять из пушки по пленникам, спасенным слоном и убежавшим почти с самой виселицы.

Два часа спустя беглецы на какое-то время оказались в безопасности. Они находились среди непроходимых девственных лесов, торфяников и болот, в джунглях Анудхарапура. Они могли быть уверены, что англичане не станут их там преследовать, так как в запутанных лабиринтах, наводненных хищниками, четверо решительных мужчин могли бы легко уничтожить все отряды, посланные на их розыски.

Но хотя они и были спасены, следует признать, что положение их было далеко не блестящим. Они не могли оставаться в джунглях вечно, а в тот день, когда попытались бы выйти оттуда, они оказались бы в руках врагов. Англичанам, кстати, надо было только надежно охранять два единственных выхода из котловины, чтобы либо заставить беглецов остаться там навсегда, либо принудить их прорваться силой и столкнуться с противником, в сотни раз превосходящим их по численности.

Именно такое решение и принял губернатор Цейлона, побуждаемый к этому генералом Хейвлоком и вице-королем Индии, которые потребовали от него выполнить патриотический долг и не позволить скрыться человеку, который был душой и опорой восстания и который, несомненно, прибыл на Цейлон только для того, чтобы причинить им новые неприятности.

Лишившись поддержки Сердара, Нана-Сахиб непременно допустит какую-нибудь серьезную ошибку, это приведет к тому, что восстание провалится, а сам он попадет в руки англичан.

Можно смело сказать, что никогда еще Покоритель джунглей не находился в столь безнадежном положении.

Глава VII

Сэр Уильям Браун и Кишнайя-душитель. — Зловещий союз. — Цена крови. — Таинственное предупреждение. — Два старых врага. — Отъезд Эдуарда и Мэри в Пондишери.


После побега Сердара сэр Уильям Браун, губернатор Цейлона, принадлежавшего английской короне, — остров не входил во владения Ост-Индской компании — находился в состоянии сильнейшего раздражения. Он уже телеграфировал во все концы, что знаменитый Сердар у него в руках, теперь же вынужден был признать, что позволил преступнику скрыться. Губернатор расхаживал взад и вперед по кабинету в самом мрачном расположении духа, когда слуга доложил ему, что некий индус просит аудиенции.

Губернатор хотел было прогнать сиркара, но тот сказал:

— Это тот самый шпион, который сегодня ночью заманил пленников в ловушку.

Сообщение слуги заставило губернатора изменить свое решение, и он приказал ввести туземца.

Войдя, тот рухнул перед губернатором на колени, оказав губернатору честь, которой удостаиваются только раджи или брамины самого высокого ранга.

— Что тебе надо? — спросил индуса сэр Уильям, когда тот поднялся.

— Кишнайя, сын Анандрайи, один раз уже помог поймать Покорителя джунглей, — ответил индус, — и не его вина, если сипаи позволили ему бежать.

— Я полагаю, ты попросил встречи со мной не для того, чтобы сообщить мне об этом?

— Нет, сахиб. Но тот, кто помог один раз, может помочь снова. Но на сей раз дело будет гораздо труднее, поэтому все зависит от…

— От того, сколько тебе заплатят за твои услуги, — перебил губернатор с ноткой нетерпения в голосе.

— Сахиб угадал мои мысли.

— Ты наглый плут. У меня нет времени на разговоры. Когда ты сможешь выдать нам Сердара?

— Вместе с его спутниками?

— Все равно, мне нужен только он. И заметь, я веду с тобой переговоры только потому, что хочу покончить с этим делом быстро, так как при определенном терпении он рано или поздно окажется в наших руках.

Индус недоверчиво улыбнулся, и губернатор заметил это.

— Ты мне не веришь? — сказал он туземцу.

— Сердара так просто не поймать, — ответил индус.

— Выходы из котловины охраняются так тщательно, что ему не выбраться из джунглей. Поэтому он столь же бессилен, как если бы был нашим пленником. Главное, чтобы он не смог поднять мятеж на юге Индии раньше, чем генерал Хейвлок подавит восстание. Но я напрасно говорю с тобой о вещах, которые тебя не касаются. Поэтому либо четко отвечай на мои вопросы, не вдаваясь в их обсуждение, либо убирайся вон.

— Як вашим услугам, сахиб.

— Когда сможешь доставить Сердара в Пуант-де-Талль?

— Живым или мертвым?

— О, я вовсе не стремлюсь еще раз присутствовать на сегодняшнем представлении. К тому же, поскольку в соответствии с законом он осужден военным трибуналом, ты только исполнишь приговор.

— Я понял. Что ж, мне потребуется неделя, чтобы выполнить это опасное задание.

— Хорошо, это разумный срок, и мне недолго придется ждать расплаты. Остается договориться о вознаграждении, которое ты потребуешь за свой труды, учитывая ожидающую тебя опасность.

— О! Опасность! — произнес несчастный пренебрежительно.

— Уж не считаешь ли ты себя способным померяться силами с этим человеком? Это было бы весьма дерзко с твоей стороны. Если хочешь знать, я имею с тобой дело потому, что ты окажешь нам серьезную услугу, добившись успеха. Но на самом деле я так мало верю, что у тебя что-нибудь получится, что и пенни бы не дал за твою шкуру. Не будь моих сипаев, ты не дожил бы до рассвета. Итак, сколько ты просишь?

— Сахиб знает, сколько пообещали за поимку Сердара английские власти?

— Да, восемьдесят тысяч рупий — двести тысяч франков, но мы не так богаты, как в Индии, и эта награда…

— Пусть сахиб успокоится, я не прошу денег, я хочу только, чтобы вы даровали мне и моим потомкам право носить трость с золотым набалдашником.

— Ты честолюбив, Кишнайя.

В Индии трость с золотым набалдашником имеет такое же значение, как во Франции орден Почетного легиона. Она вручается за важные заслуги; владеющие ею обычно всячески этим кичатся и не расстаются с тростью ни при каких обстоятельствах. Подобно тому, как разнятся цветом ленточки ордена Почетного легиона, так и трости отличаются по длине. Во Франции есть кавалеры, офицеры, командоры ордена, тогда как в Индии существует малая, средняя и большая трость с золотым набалдашником.

Дело это совсем нешуточное: в Индии, где социальные различия имеют колоссальное значение, любой индус отдал бы половину состояния за право прогуливаться со знаменитой тростью. В сущности, я не вижу никакой разницы между тростью с золотым набалдашником и ленточкой в петлице. И то, и другое — безделушки, которыми тешит себя человеческое тщеславие, над ними все смеются, и каждый мечтает их иметь. Смеясь над страстью одних, вы непременно заденете и других.

Некогда правители Габона в Африке награждали отличившихся офицеров орденами, сделанными из банок из-под сардин. Когда об этом рассказывали в Европе, все умирали со смеху, не замечая, что единственная разница между габонскими орденами и бриллиантовыми звездами европейских государей в том, что звезды можно заложить в ломбарде, а за габонские украшения едва ли удалось бы хоть что-нибудь выручить. Если случайно вы обнаружите некую глубинную разницу между этими двумя предметами, я буду счастлив, когда вы сможете мне ее объяснить. А пока король мыса Лопес может так же гордиться своей жестянкой, как король Македонии — бриллиантовым орденом.

Не было ничего удивительного в том, что Кишнайя предпочел деньгам трость с золотым набалдашником — самую высокую награду в его стране. Я, наверное, удивлю многих, если скажу, что французские правители Пондишери, унаследовав от раджей право давать эту награду, так на нее скупы, что на население в полмиллиона едва ли найдется два-три индуса, которые ею обладают. В то же время во Франции число награжденных орденом Почетного легиона на то же количество жителей составит более двухсот человек.

Кишнайя потребовал высокой награды, столь высокой, что сэр Уильям на какой-то момент даже заколебался. Однако поимка Сердара того стоила, и позорная сделка была заключена.

Через неделю шпион должен был доставить Покорителя джунглей живым или мертвым.

— Сколько сипаев тебе потребуется? — спросил губернатор.

— Мне никто не нужен, — ответил шпион с гордостью. — Я даже отослал людей моей касты, которые сопровождали меня. Я добьюсь успеха, только если буду один, совершенно один.

— Это твое дело. Если ты достигнешь цели, могу заверить тебя, что правительство королевы сумеет оценить твои услуги.

Произнеся эти слова, сэр Уильям Браун поднялся, давая понять, что аудиенция, которую он соизволил дать, окончена.

Туземец снова повторил шадангу, «поклон шести точек», как его называют в Индии, потому что при этом пальцы ног, колени и локти должны коснуться земли.

— Еще одно слово, сахиб, — сказал Кишнайя, вставая. — Мой план удастся при одном условии — выходы из долины Трупов должны охраняться вашими солдатами так, чтобы Сердар и его друзья ни в коем случае не могли оттуда выбраться.

— Я уже сказал тебе, что ни один из них не сможет бежать.

Туземец удалился, опьянев от радости и гордости. Он возглавлял касту душителей в Бунделькханде и Меваре. Однажды в окрестностях Бомбея их застали в момент кровавого жертвоприношения богине Кали и приговорили к пожизненным каторжным работам. Когда вспыхнул мятеж в Бенгалии, вылившийся в настоящее национальное восстание, Кишнайя предложил услуги губернатору Бомбея. Тот вначале от них отказался, опасаясь, как бы осужденные не воспользовались свободой, чтобы заставить присоединиться к революции юг Индостана, бывший Декан, принадлежавший при Дюплексе Франции. Но скоро подвиги Сердара и его быстрое продвижение на юг подтолкнули губернатора к крайним мерам. Он вступил в сговор с Кишнайей и освободил его и всех его последователей. Душители бросились в погоню за Покорителем джунглей. Кишнайя шел за ним следом, он сообщил англичанам об отряде маратхов, оставшемся в пещерах Эллоры, и, наконец, последовав за Сердаром на Цейлон, устроил ему западню. Если бы не энергия Рама-Модели и, самое главное, не быстрота, с которой он организовал побег, англичане навсегда избавились бы от своего самого ловкого и непримиримого врага.

Кишнайя не был обычным грабителем, которого можно было бы не опасаться: он был способен на самые отчаянные поступки, как и большинство членов его касты. Кроме того, он отличался редкой отвагой в соединении с несомненной ловкостью. Ему были ведомы все хитрости и уловки, с помощью которых в течение веков душители заманивали свои жертвы в ловушки. Поэтому, несмотря на презрительное отношение Рамы и Нариндры к его тайным козням, Кишнайя был одним из опаснейших противников, который мог встретиться Сердару, в особенности теперь, когда у него появилась надежда вернуться в родную деревню с самой высокой наградой, какая только доступна туземцу.

Расставшись с губернатором, Кишнайя медленно направился на базар, где в этот час было полно солдат и офицеров, прибывших накануне на кораблях. Проходя мимо одного сингальца, предлагавшего покупателям шкуры черной пантеры, высоко ценившейся, так как она водилась только на Цейлоне, он сделал ему едва заметный знак и продолжил путь.

Продавец поручил товар находившемуся рядом мальчику, поспешно догнал Кишнайю, и оба исчезли в извилистых улочках туземной части города.

Веллаен, продавец шкур, лучше всех сингальцев, если не считать Рама-Модели, знал опасную долину, где вынужден был укрыться Сердар с товарищами. Дальнейшее покажет, какие темные интересы связывали этих двух людей.

Около шести часов вечера, незадолго до наступления темноты, сэр Уильям Браун возвращался с обычной прогулки по живописной дороге, ведущей в Коломбо, в окружении адъютантов и отряда гвардейцев-уланов. Вдруг полуголый туземец возник перед его коляской, потрясая запечатанным конвертом.

Губернатор подал знак одному из офицеров принести ему бумагу, которую принял за прошение. Он сорвал печать и быстро пробежал содержание письма.

Внезапно он поднялся, побелев от гнева, и закричал:

— Догоните этого человека… Арестуйте его… Не дайте ему скрыться!

Тут же организовали погоню, которая рассыпалась в зарослях кустарников в поисках негодяя, который мгновенно исчез, хотя у него не было времени укрыться в безопасном месте. Напрасно офицеры, солдаты, слуги из свиты прочесывали местность. Они возвращались один за другим, не найдя и следов таинственного гонца.

Вот какое послание, так взволновавшее губернатора, содержалось в конверте:

«Сэру Уильяму Брауну, губернатору Цейлона, от членов общества Духов вод — привет! Когда солнце восемь раз сядет на западе, душа сахиба губернатора предстанет перед грозным судьей мертвых, а тело его будет брошено на растерзание вонючим шакалам.

Пундит-Саеб, судья Духов вод».

Год тому назад помощник губернатора Бенгалии получил такое же письмо и в указанный день, в разгар праздника, пал от кинжального удара фанатика.

Еще не было случая, чтобы приговор, вынесенный знаменитым тайным обществом английскому чиновнику, не был приведен в исполнение. Никакие меры предосторожности не могли спасти жертвы от ожидавшей их участи. И что удивительно, почти всегда и общественное мнение, и даже сами европейцы одобряли приговор. Надо сказать, что таинственное общество для выполнения своих решений имело в распоряжении фанатиков, не останавливавшихся ни перед чем и не боявшихся никаких пыток. Но общество применяло свою страшную власть с крайней осторожностью. Оно было создано прежде всего для защиты несчастных индусов от гнусной тирании некоторых местных чиновников, которые пользовались тем, что огромное расстояние в пятьсот — шестьсот лье отделяло их от центральных властей, и эксплуатировали свои округа самым бесстыдным образом, не останавливаясь ни перед какими преступлениями и подлостями.

Поэтому, когда Духи вод направляли удар против какого-нибудь чиновника, можно было с уверенностью сказать, что он не только взяточник и злоупотребляет своим положением, но что на его совести такие отвратительные преступления, как похищения людей и их убийства, и что в Европе ему не избежать эшафота.

Наконец, роль, которую играло общество почти в течение века, была такова, что честный судья Колбрук из верховного суда Калькутты мог сказать, что «правосудие нашло в этом обществе спасительную помощь и смогло заставить некоторых чиновников не забывать, что они имеют честь представлять в Индии цивилизованную нацию».

Действительно, Духи вод карали лишь в крайнем случае и только тогда, когда длинная череда преступлений переполняла чашу терпения.

До сегодняшнего дня общество никогда не занималось политикой, оно могло с легкостью поднять на восстание весь Декан, но оставалось верным роли защитника справедливости. Правда, однажды Духи вод отступили от традиций, казнив помощника губернатора Бенгалии, который подтолкнул лорда Дальхузи к тому, чтобы свергнуть власть раджи в Ауде. Теперь они пошли по тому же пути, приговорив к смерти сэра Уильяма за его гнусную сделку с Кишнайей.

В тот миг, когда жизни героя, посвятившего себя борьбе за независимость Индии, угрожала опасность, общество встало на его защиту. Сэр Уильям Браун вернулся во дворец в состоянии неописуемою волнения. Он немедленно вызвал главного начальника полиции и, изложив ему факты, спросил, каково его мнение.

— Ваша честь желает, чтобы я говорил откровенно? — спросил полицейский после долгого раздумья.

— Я этого требую.

— Так вот, я глубоко убежден, что вам осталось жить всего неделю.

— Значит, у вас нет никакой возможности защитить меня от этих фанатиков?

— Никакой. Они проникли во все классы общества, и, быть может, удар нанесет слуга, верно служивший вам в течение долгих лет. Тем не менее у вас два выхода, они, по моему мнению, стоят всех мер предосторожности, которые вам можно было бы посоветовать.

— Что вы имеете в виду?

— Первый состоит в том, чтобы сложить чемоданы и покинуть Индию навсегда, как это делают все чиновники, которым выносят подобный приговор. Таким образом, смертная казнь превратится для вас в высылку. Могу вас заверить, что центральные власти in petto[3] не раз одобряли подобные чистки.

— Все это хорошо для подчиненных, на поведение которых не оказывают влияние ни имя, ни состояние, ни положение в обществе, ни семья. Но губернатор Цейлона, один из самых высокопоставленных сановников королевства, член Тайного королевского совета, не может бежать, как заурядный чиновник. Я стану посмешищем для всей Англии, если поступлю так.

— Можно сказаться больным…

— Довольно. Каков другой выход?

— Он проще. Достаточно расторгнуть ваш договор с Кишнайей.

— Чтобы эти люди могли похвастаться тем, что сэр Уильям Браун испугался их угроз? Никогда, сударь. Есть ситуации, когда человек не может вести себя как трус и должен уметь умереть на своем посту. Я больше не задерживаю вас.

— Ваша честь, вы можете быть уверены, что я приму все меры, чтобы обеспечить вашу безопасность.

— Исполняйте свой долг, сударь. Я исполню свой.

Несколько часов спустя губернатор получил еще один таинственный конверт, в письме была одна фраза: «Нет ничего бесчестного в том, чтобы отменить приказ, который сам является бесчестным».

Это второе послание довело изумление и волнение сэра Уильяма до предела. Значит, загадочным заговорщикам уже было известно содержание его разговора с начальником полиции. Было ясно, что они против вероломных методов ведения войны, что они против ловушек, хитростей, предательства. Они были против низкого сговора губернатора Цейлона с презренным каторжником, который всего месяц назад тянул лямку в исправительной тюрьме в Бомбее.

Но сэр Уильям Браун был настоящим англичанином. По его разумению, самые постыдные действия не могли обесчестить человека, когда речь шла о служении родине. И поскольку сохранение колоний в Индии было для Англии вопросом жизни или смерти, он поклялся себе не уступать. Да и потом, разве у него не было способов защитить себя? Он обладал безграничной властью. В Индии наемные убийцы всегда пользуются кинжалом; что мешало ему носить кольчугу? Он мог также, учитывая серьезность положения, мобилизовать сотню английских солдат из тех, что направлялись в Калькутту, и поручить им охрану губернаторского дворца.

Генерал Хейвлок энергично взялся за дело и сам отобрал роту для охраны из числа прибывших на кораблях. В тот же вечер все слуги-индусы были заменены солдатами из полка шотландских горцев.

Таким образом, положение резко обострилось, для каждого ставкой в этой дуэли была его собственная жизнь. Кто же выйдет победителем, Сердар или сэр Уильям Браун?

Но борьба между ними была бы куда яростней, если бы они встретились и узнали друг друга. В их прошлом была одна темная история, из-за которой они питали друг к другу такую ненависть, что утолить ее могла только смерть одного из них. Прошло уже двадцать лет, но жажда мести была столь же жгучей, столь же безумной, как в тот незабываемый день, когда они расстались. И хотя с тех пор судьба все время разводила их, хотя почти на четверть века они потеряли друг друга из виду, они знали, что жизни их сплетены навсегда. Случай, бывает, играет роковую роль. Они снова находились под одним небом, они сражались друг против друга, не зная об этом… Тем страшнее должен был стать миг их встречи.

Тем временем «Эриманта», тридцать шесть часов простоявшая в Пуант-де-Галль в ожидании почты из Китая, собиралась покинуть Цейлон и продолжить свой путь в Бенгальский залив. Собравшись на корме, пассажиры бросали последний взгляд на окружавший их дивный пейзаж, равного которому нет в мире.

Немного в стороне трое пассажиров тихо беседовали между собой, время от времени глядя с тревогой на крутые склоны, покрытые роскошной растительностью, по которым пробирался слон Ауджали, обстреливаемый пушками форта.

Это были Эдуард Кемпбелл, его юная очаровательная сестра Мэри и Сива-Томби-Модели, брат Рамы, который, следуя данным ему указаниям, сопровождал молодых людей в Пондишери.

Естественно, они говорили об утреннем происшествии, о том, какой мучительный страх испытали Эдуард и Мэри, увидев, как Сердар направляется к месту казни. Напрасно Сива-Томби пытался их успокоить, сказав, что его брат подготовил узникам побег. Они вытерли слезы и пришли в себя только после того, как Ауджали исчез по другую сторону пика Соманта-Кунты.

— Теперь вы можете не бояться, — сказал им молодой индус, — поймать их будет не так-то просто. Мой брат провел в джунглях долгие годы в поисках логовищ пантер. Он брал зверенышей, дрессировал их и продавал фокусникам. Он знает там все уголки, все ходы и выходы. Все будут думать, что Сердар и его друзья все еще заперты в долине, а они в это время пересекут пролив и поспешат нам навстречу.

Эти слова смягчили страдания молодых людей, и они уже видели отца, освобожденного Сердаром, в своих объятиях.

Тем временем матросы уже крутили кабестан, и всем посторонним, находившимся на борту корабля, был отдан приказ перейти в шлюпки. В этот момент какой-то макуа, причаливший к кораблю на пироге, в три прыжка очутился на палубе и вручил Сива-Томби пальмовый лист, называемый по-тамильски olles, которым туземцы пользуются как бумагой, царапая буквы шилом на его тонкой наружной кожице.

— От твоего брата, — сказал макуа.

И так как корабль был уже в пути, он вскарабкался на планшир и прыгнул в море, чтобы вплавь добраться до уносимой волнами пироги.

На листе Рама-Модели в спешке написал несколько слов: «Через две недели мы будем в Пондишери».

Выраженная в письме твердая уверенность обрадовала и успокоила юных путешественников, которые не могли оторвать взгляд от вершин, где они в последний раз заметили того, кого уже называли не иначе, как освободителем их отца.

Выйдя в море, корабль стал огибать восточную оконечность острова с тем, чтобы проходящие здесь течения отнесли его к индийскому берегу, и скоро восточный склон Соманта-Кунты, по которому Барнетт спускался в долину, предстал перед путешественниками. Корабль шел так близко от берега, что невооруженным глазом можно было различить все неровности скал, а также увидеть прямые, изящные стволы бурао, покрывавших гору одним из самых великолепных ковров, какие только существуют в тропиках.

То там, то здесь склоны перерезали небольшие плато, росли ficus indica с перекрученными ветвями, покрытыми темной листвой, пылали ярко-красные цветы, тамариндовые деревья, опутанные разноцветными лианами, и вьющиеся розы выставляли себя напоказ, сплетая цветы и стебли в неописуемом беспорядке. Затем лощина вдруг обрывалась, перерезанная прибрежными скалами, крепостными стенами окружавшими долину, где скрывался Сердар и его товарищи.

— Они там, за этой цепью высоких скал, — сказал Сива-Томби, обращаясь к юным друзьям.

Он протянул руку, чтобы указать, им место, и замер пораженный, задыхаясь от волнения.

На последнем плато, ниже которого лощина переходила в долину Трупов, на самом краю, ясно вырисовывались четыре фигурки. Сняв со шлемов белую вуаль, они махали ею уходящему кораблю.

Позади них был виден огромный Ауджали — его присутствие указывало, что это был именно Сердар со спутниками. Слон, подражая хозяевам, размахивал огромной веткой, сплошь покрытой пунцовыми цветами.

— Вот они, — наконец выговорил Сива-Томби-Модели, которому удалось справиться с волнением. — Они хотят проститься с нами…

Сцена была величественна и трогательно-поэтична. Пассажиры «Эриманты», собравшись на борту, с интересом и любопытством наблюдали за этой странной группой, словно отлитой из бронзы на краю скалы, на фоне дикой и прекрасной природы.

Тем временем корабль набирал скорость, пейзажи сменяли друг друга, и четверо участников этой сцены должны были скоро исчезнуть за изгибом горы. Они выстрелили из карабинов, и их дружное «ура», скользнув по волнам, донеслось ослабленным эхом до трех юных путешественников.

Сменив направление, «Эриманта» устремилась на всех парах в Бенгальский залив, и Земля цветов мало-помалу растаяла в дымке заходящего солнца.

Часть вторая Джунгли Анудхарапура Долина трупов

Глава I

В дороге. — Ночь в джунглях. — Грот носорога. — Видение Сами. — Совет. — В поисках выхода.


Когда корабль исчез из виду, наши герои поспешили спуститься в джунгли, ибо, находясь на плато, они легко могли стать мишенью для отряда сипаев, которым губернатор поручил охранять верхний проход в горах и которые уже несколько часов тому назад заняли позиции.

Оказавшись в безопасности, друзья первым делом решили позаботиться о пропитании. События разворачивались с такой быстротой, что они не сумели пополнить запасы пищи и найти пристанище на ночь, где можно было бы не опасаться хищников и спокойно выработать план действий, от которых зависела их жизнь. На сей раз им предстояло вступить в неравную борьбу. Они были одни против целого гарнизона Цейлона и тысяч туземцев, для которых обещанное вознаграждение служило верной приманкой. Исправить завтра ошибку, допущенную вчера, было невозможно, им оставалось победить или умереть.

Единственным их преимуществом было то, что начало боевых действий зависело от них самих. Они могли не бояться, что их застигнут врасплох и окружат, ибо даже самый маленький отряд не мог развернуться в долине, не рискуя завязнуть в торфяниках, стать добычей крокодилов в болотах, леопардов и пантер — в лесах. Поэтому в джунглях с ним справилась бы даже горстка смелых и решительных людей.

Обозревая опасности и препятствия, которые им предстояло преодолеть, наши друзья не учитывали, быть может, самого страшного — сделку Кишнайи с сэром Уильямом Брауном, но об этом важном событии им ничего не было известно. Агенты Рама-Модели, правда, предупредили его, что в горах есть шпионы, о чем сам Рама сообщил Сердару. Западня, устроенная на Соманта-Кунте, неопровержимо свидетельствовала об их участии в преследовании. Однако Сердар и его спутники были уверены, что шпионы не рискнут встретиться с ними в открытом бою.

Их первую заботу, заботу о еде, разрешить было легко: как мы видели, дичь в долине водилась в таком изобилии, что опасаться голода не приходилось. Кроме того, в болотах было много иньяма, который прекрасно заменял хлеб или рисовые галеты — нельзя сказать, чтобы Барнетт страдал от их отсутствия. Всевозможных тропических фруктов, особенно бананов, здесь было столько, что ими можно было прокормить целую армию, окажись она запертой в долине. На каждом шагу встречались также плоды манго.

Что касается жилища, безопасность которого чрезвычайно важна в этих опасных краях, Рама-Модели выбрал бы грот, ставший свидетелем подвигов Ауджали и генерала, но присутствие зловонного трупа носорога делало его непригодным для жилья. Правда, он знал и другие пещеры, они, хотя и были менее просторны, вполне могли послужить временным пристанищем.

Друзьям следовало вначале восстановить силы, подорванные переживаниями и бессонными ночами, а затем спокойно и взвешенно наметить дальнейшую линию поведения.

Маленький отряд шел вдоль подножия горы тем же путем, который накануне проделал Барнетт, и храбрый янки принялся рассказывать друзьям о всех перипетиях встречи с носорогом. Боб почти ничего не ел со вчерашнего дня и потому не мог без вздохов вспоминать о двух жирных, упитанных и в меру прожаренных утках, которых его заставил покинуть злосчастный визит носорога. Но болото, где укрывались бесценные перепончатолапые, было недалеко, и Барнетт жаждал реванша.

— Не знаю, найдем ли мы их на прежнем месте, — заметил Рама, с которым Боб делился впечатлениями, ибо Сердар, погруженный в свои мысли, быстро шагал впереди как человек, знающий цену времени.

— Неужели вы думаете, я так перепугал их, что они сменили привычное место? — спросил Боб.

— Нет, но вам известно, что шакалов в джунглях почти так же много, как стволов бамбука. Так вот, носорог, убитый Ауджали, должен был привлечь их в огромном количестве. Весь следующий день они кормились его мясом, оно великолепно на вкус, так как он питается только травой. Постоянное хождение гнусных тварей взад и вперед могло потревожить водоплавающих, и в этом случае они перелетели на другое место. Но не волнуйтесь, чего-чего, а дичи здесь хватает. Завтра у озера Калоо, а его протяженность несколько миль, мы сможем запастись и мандаринками, и утками-браминами, разумеется, если Сердар даст нам такую возможность.

— Что значит ваша оговорка?

— Вы знаете сахиба так же хорошо, как и я, посмотрите, он так спешит, что мы едва ли станем терять время на охоту.

По дороге Покоритель джунглей время от времени срывал банан, попадавшийся ему под руку, и съедал его, не замедляя шага. Нариндра и Сами следовали его примеру и молча бежали за Сердаром.

— Они ужинают, — заметил Рама, — надо и нам подкрепиться. Я начинаю думать, что никакой другой еды у нас сегодня не будет.

— Не знаю, как устроены вы, индусы. Вам достаточно горсти зерна, двух-трех фруктов, и вы можете шагать целыми днями под палящим солнцем. Мне же необходима пища более существенная.

В этот момент совсем молоденький олененок, у которого еще не было рогов, встревоженный шумом, принялся удирать, прорываясь сквозь заросли.

Барнетт вскинул карабин, выстрелил, животное упало замертво. Боб подбежал к нему, связал его ноги сухой лианой и протянул добычу Ауджали, который охотно принял этот легкий груз.

— Вот мой ужин, — воскликнул генерал, потирая руки, — к черту бананы!

Сердар даже не обернулся.

Путники приближались к болотистому пруду, где накануне Боб так славно поохотился. Насколько хватало глаз, ни на водной глади, ни в прибрежных кустах не было видно ни одной птицы.

Предположение Рамы оказалось верным. Но маленький отряд ожидал и другой, куда более важный сюрприз: за пятьсот метров до грота, где должно было находиться тело носорога, земля была так вытоптана, словно в течение нескольких месяцев здесь находился загон для стада овец.

— Вам повезет, если вы найдете хотя бы рог вашего противника, — сказал Рама-Модели Бобу. — Видите, здесь прошли шакалы.

— Вы думаете, что за столь короткое время они смогли сожрать такого великана?

— День и ночь! Они съели бы в десять раз больше, и то всем бы не хватило, уверяю вас. Когда вы узнаете, что каждую ночь, от захода до восхода солнца, две-три тысячи шакалов прогуливаются по улицам Пуант-де-Галль, вы поймете, сколько их здесь.

— Вы правы. Я помню, как в Бенгалии, на одной из улиц Шандернагора, эти гнусные твари за три часа обглодали лошадь — она сломала ногу, и хозяин вынужден был бросить ее. Однако и вы думали, что жертва Ауджали еще находится в гроте, когда сетовали, что из-за этого мы не сможем остановиться там на ночлег.

— Дело в том, что шакалы, сколько бы их ни было, всегда следуют друг за другом, и по чистой случайности они могли бы сегодня отправиться в противоположную сторону джунглей. Я знаю их повадки, поэтому и говорил так. Мы могли найти тело носорога нетронутым, с другой стороны — от него могло не остаться и следа. Теперь я вижу, что оправдалось последнее предположение. Кроме того, носорог мог жить, в паре, тогда выживший, самец или самка, стал бы защищать тело своего спутника. Вы понимаете, что в данной ситуации, несмотря на присутствие Ауджали, нам было бы опасно раскинуть лагерь вблизи.

— По-моему, вы великолепно знаете законы джунглей, господин Рама.

— Все мое детство прошло в этих местах. Мой отец, как и я, был из касты заклинателей пантер. Привлеченный славой долины Трупов, он поселился на Цейлоне, и мы охотились на тигров, леопардов, пантер, получая вознаграждение, назначенное правительством. Кроме того, мы похищали детенышей у хищников и продавали их факирам и фокусникам. В свое время мы взяли более двухсот пометов, но до сих пор в этих местах есть такие уголки, вернуться откуда нет никакой надежды, настолько они кишат хищниками даже днем.

— Какая опасная жизнь! Как это вы остались живы?

— Мы похищали малышей только в отсутствие матери. Иначе это было бы невозможно. Я помню, как однажды только мы положили в мешок трех детенышей черной пантеры — им едва было недели две, — как вдруг мать сообщает о своем возвращении ворчанием, полным материнской нежности. Малыши из мешка отвечают ей… Нельзя было терять ни минуты, иначе мы бы погибли. Рядом с нами находился баньян, отец подал мне знак, и мы очутились на дереве. Добычу мы не бросили, но детеныши, почуяв мать, хныкали и бесновались, как чертенята. Ориентируясь на их крики, пантера быстро заметила нас, хотя мы делали все возможное, чтобы спрятаться в листве. Она прыгнула на дерево, мы взобрались на верхние ветки, пантера — за нами. Я бы пропал, если бы отец каким-то чудом не исхитрился отсечь ей переднюю лапу ударом топора. Она скатилась с дерева, но у нее хватило сил взобраться на него вновь. Теперь она продвигалась медленно, и отец отрубил ей вторую лапу. На сей раз она не могла повторить восхождение, но, угрюмо рыча, все еще бросалась на дерево, где были спрятаны ее дети. Мы были вынуждены прождать несколько часов, пока из-за потери крови она не стала сравнительно безобидной, но и тогда она упорно сидела у подножия дерева, и мы осмелились спуститься, только соскользнув с нижней ветки.

Когда она увидела, что мы убегаем от нее, то нашла в себе достаточно сил, чтобы броситься за нами в погоню на изуродованных конечностях. Но на полдороге, обессилев, все же упала, и мой отец избавил ее от страданий, раскроив ей голову топором.

— У вас что же, не было ружья?

— В то время туземцам на Цейлоне запрещено было иметь огнестрельное оружие.

— А как же вы охотились на взрослых хищников?

— Мы рыли ямы и прикрывали их ветками, такие ловушки мы устраивали повсюду, где появлялись звери. Когда они попадались в западню, мы убивали их ударом копья. В этих джунглях можно найти более двух тысяч ям, вырытых мною и моим отцом за последние двадцать лет.

— Значит, вы были единственными на Цейлоне, кто занимался этим делом? — перебил его Барнетт, в высшей степени заинтересованный их разговором.

— Да, в насмешку нас прозвали раджами джунглей.

Почти все сингальцы владеют землей, на которой они живут и которую обрабатывают. Земля плодородна, и они счастливы, живя в относительном изобилии. Благополучие не развивает мужества, и ни один из них не осмелится провести ночь в этих джунглях, которые они сами окрестили долиной Трупов, хотя никто из них не рисковал здесь жизнью и человеческих останков тут не так уж много… Сегодня отца нет в живых, он оставил небольшое состояние, которое мы накопили вместе. Я забросил это ремесло, для одного оно слишком опасно, а мой младший брат не приучен к его тяготам и опасностям.

— Ваш отец погиб во время резни в Хардвар-Сикри?

— Да, — ответил индус, и страшная ненависть сверкнула в его взоре. — Он хотел окончить свои дни в родном городе, а умер самой подлой смертью, ибо что может быть гнуснее, чем убийство семидесятилетнего старика? Никто из его родственников не принимал участия в восстании, я присоединился к нему только после того, как было совершено это преступление, которому нет оправдания. Есть два человека, которых я поклялся убить и которых буду преследовать даже на их родине, если здесь им удастся ускользнуть от меня: это майор Кемпбелл, главный комендант Хардвара, и капитан Максвелл, руководивший чудовищной казнью. Если бы не прибытие на Цейлон Сердара, которому потребовалась моя помощь, я бы сейчас уже был вместе с братом среди войск, осаждающих крепость, чтобы выполнить свою клятву. Но как только мы вернемся на Большую землю, я немедленно поспешу туда. Сердар обещал мне написать пару слов Нана-Сахибу, чтобы эти двое не ушли от меня.

— Вхожу к вам в долю, — живо сказал Барнетт, — по крайней мере в том, что касается Максвелла. У меня есть с ним старые счеты, и я хочу предложить ему дуэль по-американски — на карабинах, в запасе — револьверы и охотничьи ножи. Ну и задам я ему трепку!

— Нет, никаких дуэлей с подобными субъектами, — сурово отрезал Рама, — только медленная смерть в самых ужасных мучениях может искупить совершенное ими преступление.

— Позвольте! Позвольте, Рама! — возразил славный Боб, который не мог так просто расстаться со своей мечтой. — У меня к Максвеллу старый счет, он открыт за два года до начала восстания, когда этот мерзавец выгнал меня из моего дворца в Ауде. Видите, вы должны пропустить меня вперед. К тому же не беспокойтесь, от меня ему пощады не будет, и если случайно, хоть этого не может быть, он меня убьет, для меня будет утешением знать, что вы отомстите ему за мою смерть. Договорились? Вы уступаете мне Максвелла?

В эту минуту послышался голос Сердара, зовущего Раму, что избавило последнего от необходимости отвечать на этот неудобный вопрос генерала.

Ауджали поспешил вперед и исчез за скалой.

— Мы на месте, не так ли? — спросил Сердар у охотника на пантер. — Это та самая пещера, о которой ты говорил нам и где едва не погиб наш друг Боб?

— Это она, я ее узнаю, — воскликнул генерал.

— Я думаю, сахиб, — ответил Рама, — что мы можем расположиться в ней на то время, которое вы сочтете необходимым. Ибо, если я не ошибаюсь, шакалы хорошенько почистили нашу квартиру.

Все предсказания охотника полностью оправдались. В гроте не было ни малейших следов носорога. Нечистые твари утащили в заросли все до последней кости, даже рог животного. Только следы вчерашней битвы, оставленные ногами двух великанов, отпечатались на земляном полу.

Ауджали, казалось, был сильно удивлен исчезновением своего врага и глухо рокотал, вглядываясь в джунгли, словно воображая, что противник вернется и их бой возобновится.

Сердар решил, что они отдохнут в гроте до завтрашнего утра, и на рассвете состоится совет, на котором они решат, что делать дальше. Он попросил каждого хорошенько подумать и предложить свое решение, чтобы завтра не терять времени на споры.

Храброму Ауджали велели лечь поперек входа в пещеру и охранять сон его спутников. Теперь не было необходимости нести караул по очереди, что пришлось очень кстати, так как все нуждались в отдыхе. Одного только присутствия слона было достаточно, чтобы хищники держались на расстоянии.

Отдав эти распоряжения, Сердар набрал охапку сухих листьев, расстелил их в углу и улегся спать. Всю неделю, то есть с того момента, как он оказался на острове, этот энергичный человек не сомкнул глаз и после побега держался на ногах только колоссальным усилием воли.

Нариндра и Сами тут же последовали его примеру, ибо бравые индусы разделяли с Сердаром все его тяготы, и несколько мгновений спустя послышалось их спокойное и ровное дыхание — они спали.

У Барнетта были совсем иные представления о правильном образе жизни. Он считал, что хорошо выспаться на пустой желудок невозможно. Поэтому он развел огонь и начал с помощью Рамы, которого убедили его аргументы, прерванную вчера операцию. Вся разница была в том, что олененок заменил двух уток на вертеле. Для обоих гурманов в этом было несомненное преимущество.

— Утки иногда отдают болотом, что не всем нравится, — добавил Боб в качестве утешения.

Едва село солнце, как со всех сторон мрачной долины полились звуки дикого и необычного концерта: тявканье шакалов, рык леопардов и пантер, пронзительное завывание крокодилов, мощные крики диких слонов сливались воедино, раздаваясь порой в нескольких шагах от спящих, поэтому во сне они сражались не только с сипаями и шпионами, но и со всеми известными им хищниками.

Всякий раз, когда крики раздавались слишком близко, слон глухо ворчал, но не покидал поста, доверенного ему хозяином. Однако незадолго до восхода луны он стал проявлять признаки сильного гнева. Юный Сами, проснувшись, осторожно поднялся и подошел к Ауджали, чтобы успокоить его. Ему показалось, что между скал, находившихся перед гротом, проскользнуло, удаляясь ползком, некое подобие человеческой фигуры. Он хотел было позвать Нариндру, но видение было столь мимолетно, что он решил, что ошибся, и не стал будить маратха, опасаясь, как бы его не подняли на смех. Однако еще в течение часа Сами вглядывался в густую темноту, окутывавшую все предметы непроницаемой вуалью, и чутко вслушивался в звуки, доносившиеся снаружи. Но он не увидел и не услышал ничего, что подтвердило бы его опасения; успокоившись, он вернулся на свое место рядом с маратхом. На рассвете Сердар был на ногах и будил товарищей. На это время был назначен совет, и Покоритель приступил к обсуждению без лишних разговоров.

— Вы все знаете, — начал он просто, — что нам надо решить единственный вопрос: как выбраться из долины, если оба выхода из нее охраняются настолько превосходящими силами, что мы не можем встретиться с ними в открытом бою, а выйти отсюда все-таки надо?

Вчера я долго размышлял над этим, и у меня родился замысел, который кажется мне осуществимым. После того как вы выскажете свое мнение, мы решим, чей план лучше. По обычаю в подобных случаях первым слово дается самому молодому. Начинай, Сами.

— Я всего лишь бедный слуга, сахиб, какой совет я могу вам дать в моем возрасте? Но если мне надо было бы выйти из долины, я взобрался бы на Ауджали и под защитой хаудаха попытался бы прорваться через северный выход, который ближе к индостанскому берегу. Причем сделал бы это в одну из ближайших ночей до восхода луны.

— Это было бы неплохо, если бы оттуда было близко до Манарского залива, где нас поджидает Шейх-Тоффель со своей шхуной, чтобы отправиться в Индию. Однако после выхода из долины нам предстоит пройти еще шестьдесят лье, прежде чем мы достигнем оконечности острова, причем пройти по враждебной стране. Не следует забывать, что обитатели деревень — сингальцы, то есть наши заклятые враги. Англичане сумели убедить их, что если революция увенчается успехом, индусы немедленно завоюют Цейлон, чтобы силой обратить их в браминизм… И все же, если мы не придумаем ничего лучшего, придется попробовать. Твоя очередь, Нариндра.

— Я думаю, сахиб, что нам следует расстаться и сегодня же вечером попробовать поодиночке выйти через южный проход, мы его хорошо знаем, ибо сюда пришли именно этим путем. В темноте мы сумеем пробраться ползком мимо постов — там есть лесистые участки местности, наблюдать за которыми просто невозможно. Сипаи не будут настороже, они ждут, что мы будем пробиваться через север. Мы спустимся поодиночке в Пуант-де-Галль, где сможем найти приют у малабарцев, наших сторонников, а они затем помогут нам перебраться на Большую землю. Сами в городе никто не знает, он останется в джунглях на пару дней с Рама-Модели. Благодаря его маскировке в нем тоже не заподозрят нашего сообщника. Они вдвоем проведут Ауджали. Раз он снова стал черным, то сипаи, охраняющие выходы из долины, никак не подумают, что это тот белый слон, который помог нам бежать. Сами и Рама спокойно пройдут через посты как люди, возвращающиеся из джунглей с охоты. Учитывая прежнее занятие заклинателя пантер, никто не удивится, что они провели в долине несколько дней. Я все сказал.

— Отличный план, — сказал Сердар, — и мы, вероятно, его примем с небольшими изменениями, о которых я скажу позже, если не остановимся на каком-нибудь другом проекте. Теперь ты, Рама.

— Я, признаться, присоединяюсь к Нариндре. Я всего лишь заклинатель пантер, и если мне известны все уловки и хитрости животных в джунглях, то в искусстве всяческих комбинаций я ничего не смыслю.

— В таком случае остаешься только ты, мой дорогой Боб, — произнес Сердар с лукавой улыбкой, так как не очень-то верил в тонкость рассуждений старого товарища.

— А! Так я и думал, — ответил Барнетт с видом глубоко задумавшегося человека, — вот и моя очередь подошла. Хм! Самое главное… хм… это выйти отсюда… И как можно быстрее… Да-да! Ясно как день, что если нам не удастся бежать… хм… то несомненно, что… что… в общем, вы меня понимаете, и god bless me! Мое мнение таково: не этим босякам там, наверху, черт возьми, помешать нам… Вот мое мнение!

— Ты тысячу раз прав, мой дорогой генерал, — с невозмутимой серьезностью заметил Сердар. — Нам надо выйти, и мы выйдем, тысяча чертей! Посмотрим, смогут ли нам помешать.

И он отвернулся, чтобы не расхохотаться другу в лицо. Барнетт с важностью выпятил грудь, будучи уверен, что его план лучше всех. Впоследствии всякий раз, как ему приходилось рассказывать эту историю, он всегда заканчивал ее так: «В конце концов благодаря одной хитроумной комбинации, которую я подсказал моим товарищам, нам удалось выпутаться из этого скверного положения».

Покоритель джунглей, обретя наконец серьезность, снова взял слово:

— Лучший план — не тот, который избавит нас от опасностей, а тот, который позволит нам как можно быстрее отправиться в Пондишери.

— Браво! — воскликнул Барнетт. — Совершенно согласен!

Сердар продолжал:

— Я бы целиком принял план Нариндры с одной небольшой оговоркой. Вместо того чтобы возвращаться в Пуант-де-Галль порознь и ночью, нам следовало бы спуститься туда всем вместе и средь бела дня, пройдя под самым носом у сипаев. Сами и Рама ни у кого не вызовут подозрений, поэтому Нариндра, Боб и я спрятались бы на дне хаудаха, а Сами и Рама спокойно устроились бы на своих привычных местах, как погонщики слона. Маловероятно, чтобы страже захотелось заглянуть в хаудах, и, как верно сказал Нариндра, мы без труда нашли бы приют у наших друзей-малабарцев. Но когда и как же мы сможем покинуть Пуант-де-Галль? Ведь это не торговый город, и заходят туда только почтовые суда. Воспользоваться пакетботом, обслуживающим индостанский берег, учитывая слежку, было бы опасно. Все же мы могли бы попытаться, но корабль отплыл только вчера и вернется теперь через месяц. Но через месяц юг Индии должен быть охвачен восстанием, а нам надо спешить к Лакхнау и Хардвар-Сикри, куда нас зовут важные дела.

При последних словах голос Сердара слегка дрогнул, и он не смог полностью подавить волнение, овладевшее им при мысли о том, что между ним и Рама-Модели может вспыхнуть вражда из-за майора Кемпбелла, которого индус считал убийцей отца. Он знал, к отцу в Индии относятся с таким почитанием, что заклинатель пантер никогда не откажется от мести, в противном случае он обесчестил бы свою семью до третьего колена.

Но Сердар быстро взял себя в руки и продолжал:

— Этот план был бы лучшим, если бы мы могли как-нибудь предупредить Шейх-Тоффеля, капитана «Дианы», который поджидает нашего возвращения в Манарском заливе. Однако мы будем вынуждены последовать предложению Нариндры, и я остановился именно на нем, если только попытку, которую я хочу предпринять, не увенчается успехом. В данном случае помочь нам может только Рама, поэтому я обращаюсь к нему.

— Я слушаю вас, сахиб.

— По общему мнению, из долины есть только два выхода, причем достаточно широких и доступных. Тем не менее мне кажется невероятным, чтобы со стороны моря не было ни одного места, где смелый и решительный человек, цепляясь за выступы в скалах, деревья, кустарники, не смог бы взобраться на вершину, которая с другой стороны обрывается отвесными скалами, уходящими в море.

— Я сам об этом думал много раз, сахиб, — ответил заклинатель. — Я помню, как в детстве я часто добирался до середины подъема в самых разных местах в поисках гнезд горлиц, но никогда мне не удавалось достичь вершины.

— Ты считаешь, что это совершенно невозможно?

— Думаю, что нет, хотя не стану утверждать наверняка. Никто никогда не пытался этого сделать, подобная попытка просто не имела смысла: сторона, обращенная к морю, состоит из обрывистых, необитаемых скал, если взобраться на них со стороны долины, восхождение будет опасным, но в нем не будет толку.

— Да, но для нас это было бы спасением. Если миновать долину, горы в сторону моря становятся ниже, они покрыты кокосовыми пальмовыми рощами, там никто не подозревал бы о нашем присутствии. Мы могли бы, все время держась берега, дней за пять-шесть добраться до Манарского залива, где нас ждет шхуна. Мы бы уже плыли к Пондишери, а наши враги все еще считали бы, что мы в долине Трупов.

— Замечательная идея, сахиб, — заметил Рама после нескольких секунд размышления. — Я считаю, что нам надо как можно быстрее начать поиски места, пригодного для восхождения.

— God bless me! Здорово сказано! Отправимся сейчас же. Будем взбираться, карабкаться, черт побери! Быстрота решения — быстрота исполнения, таково мое мнение, прислушайтесь к нему, и не пожалеете!

— Чтобы действовать быстро, как советует генерал, — продолжал Рама, — нам надо встать цепочкой на определенном расстоянии друг от друга. Мы назначим место встречи и после проведенных поисков соберемся вместе и поделимся полученными результатами. Опасаться того, что кто-то из нас потеряется, не следует, потому что мы будем идти вдоль подножия горы.

— Разумное решение, Рама. Нам остается только отправиться в путь, но вначале следовало бы, как ты верно заметил, назначить место встречи, где мы должны собраться сегодня вечером за час до захода солнца. Отдохнув еще одну ночь, завтра утром мы тронемся в путь.

— Расстояние, отделяющее нас от склонов, обращенных к океану, не так уж велико, поэтому мы можем сохранить этот грот как место стоянки и отдыха. Таким образом, мы могли бы оставить здесь Ауджали, в наших поисках он будет только помехой.

Это предложение заклинателя было единодушно принято всеми. Сердар, чтобы избавить Боба от тягот утомительной и бесполезной — учитывая тучность янки — прогулки, высказал предположение, что Ауджали, оставшись один, может набедокурить или заблудиться в джунглях, увлекшись преследованием какого-нибудь хищника, поэтому кому-то придется пожертвовать собой и остаться с ним.

Все согласились и решили положиться на волю жребия. Поскольку в подобных случаях всегда возможны сделки, услужливый жребий пал на Барнетта, который благородно согласился в общих интересах взвалить на себя это ярмо.

В глубине души он ликовал: целый день безделья, столько свободного времени, можно вволю заняться стряпней… Болото недалеко, и было бы чудно, если б туда вернулись эти великолепные утки, которых ему безумно хотелось попробовать. Желание это превратилось в навязчивую идею, стало настоящей болезнью. Не зря же он целый час вдыхал восхитительный аромат! Он, разумеется, не был гурманом, тонким ценителем пищи, эти качества свойственны нациям утонченным, у настоящего янки их нет. Но как и все его соотечественники, Боб был человеком страстным в своих желаниях и отличался редким упорством, чего бы ни касалось дело — малого или большого. Шла ли речь об утке или рискованной для жизни экспедиции, он отдавался удовлетворению своих желаний все с той же неистовой, дикой страстью, вслед за тем забывая, что же вызвало ее к жизни. И теперь, после рискованных приключений, отчаянной усталости, героических и безрассудных поступков, ему захотелось принадлежать себе хотя бы сутки, захотелось посибаритствовать, ничего не делать, погреться на солнышке и, самое главное, отведать утки-брамина… Что вы хотите? И у великих людей есть свои слабости.

Глава II

В долине Трупов. — Разведка. — Покоритель джунглей. — Воспоминания о прошлом. — Быть начеку. — Таинственный шум. — Тревога. — Попавший в западню. — Напрасные призывы на помощь. — Кобры. — Неописуемая сцена. — Размышления Барнетта. — Снова Ауджали. — Удивительное спасение.


Обсуждение длилось не более десяти минут, и джунгли едва начали просыпаться, когда четверо мужчин с Сердаром во главе вновь пустились в путь, который они начали накануне. За час они добрались до южного края долины, ширина которой не превышала здесь трех километров. Быстро преодолев это расстояние, друзья очутились у подножия горы, которая с противоположной стороны обрывалась нависшими над морем скалами.

Как мы уже говорили, протяженность долины с юга на север была примерно пятнадцать-шестнадцать лье. Но, по мнению Рамы, прекрасно знавшего местность, надеяться найти проход было можно лишь в одной трети этого пространства, так как две другие состояли из отвесных — скал, почти лишенных растительности.

Следовательно, предстояло исследовать около пяти лье, то есть на каждого приходилось такое же количество километров. Сердар выбрал пять последних, ибо по всей Индии он славился умением совершать длинные пешие переходы. Спутники его расположились в таком порядке: Рама, Нариндра и, наконец, юный Сами.

Они тронулись в путь, и через несколько километров Сами остановился, чтобы исследовать свой участок, вернувшись назад. Таким образом, продвигаясь в поисках, он одновременно приближался к гроту, где все они должны были собраться вечером. На десятом километре остановился Нариндра, на пятнадцатом — Рама, и Сердар продолжил путь один.

Достоинство этого остроумного способа распределения участков состояло в том, что он позволял четырем друзьям поддерживать постоянную связь.

Прежде чем расстаться, они решили, что тот, кто первым доберется до вершины, выстрелит из карабина, и услышанный выстрел тут же повторят его ближайшие соседи. Поскольку эхо от выстрела легко распространяется на расстояние в пять километров, о достигнутом результате узнают все и немедленно соберутся вместе.

В случае, если кому-то будет угрожать опасность, он должен выстрелить дважды. Выстрелы, повторенные тем же способом, сразу предупредят остальных, и они поспешат товарищу на помощь.

Мы скоро увидим, сколь важные последствия имела эта мудрая мера предосторожности.

Расставшись с Рамой, Сердар двинулся дальше легким, быстрым шагом, который свойствен людям, привыкшим преодолевать большие расстояния. Правда, идя вдоль подножия горы, он вынужден был обходить то большие массивы колючих кустов, пройти сквозь которые было невозможно, то зыбкие топи, отмеченные низкой, редкой травой. В лесу царили покой и тишина, располагавшие к размышлению. Через несколько минут, совсем забыв о том, где он находится, Сердар перенесся в счастливые дни детства. Они протекали в старом феодальном замке в Бургундии, принадлежавшем его семье со времен Карла Смелого. Перед его мысленным взором предстали старые башни, стоявшие во рву, заполненном водой. Там было полно лягушек, и он любил по вечерам слушать их монотонное кваканье. Он увидел и подъемный мост, цепи которого служили ему трапецией, и двор, вымощенный каменными плитами, винтовые лестницы, залы с высокими потолками, украшенные портретами предков-рыцарей, закованных в латы. Одни из них пали в битве при Азенкуре, другие — при Грансоне или под стенами Иерусалима. С каким благоговейным вниманием слушал он рассказы деда об их подвигах! В более близкие времена они были полковниками королевской армии, мушкетерами, маршалами, служили во французской гвардии. В салоне, обставленном на современный манер, висел портрет деда, который был дивизионным генералом и при Ватерлоо лишился руки. Сердар вспоминал, что слушал рассказы деда не один, он увидел очаровательную светловолосую головку, услышал детский голосок, который требовал, когда дед замолкал:

— Еще! Дедушка, еще!

Как далеко было то время!.. Глаза Сердара заволокло слезами, горькими и сладкими одновременно. Жизнь открывалась перед ним, она была беззаботна и прекрасна. Перебирая ее эпизоды, он вспомнил, какую радость испытал, впервые надев эполеты. Он видел себя, пылкого, горящего отвагой, перед отъездом в Крым, и в то же мгновение лицо его стало мертвенно-бледным — ему вспомнилось страшное событие, разбившее его жизнь. Он готов был разрыдаться, как случалось с ним всякий раз, когда его посещало это кошмарное воспоминание… Вдруг он поскользнулся и оказался по грудь в тине, чувствуя, что увязает все глубже. Падая, он машинально не выпустил из рук карабин, и это его спасло. Опершись на него, Сердар почувствовал, что приклад и конец ствола упираются в твердую землю. Тогда он с силой подтянулся на руках, пользуясь ружьем как опорой и действуя медленно, осторожно, чтобы не сломать карабин. После множества предосторожностей ему удалось наконец поставить на кочку одно колено, затем другое… Он был спасен, но жизнью был обязан чистой случайности, тому, что торфяник начинался узким каналом и что, по счастью, карабин не пошел ко дну, а упал горизонтально, как бы перегородив канал. Он понял, что в подобном месте, где смерть под разными обличьями подстерегает на каждом шагу, нельзя позволять себе отвлекаться на воспоминания, нужно все время быть начеку, смотреть в оба и держать ухо востро.

Сердар выстирал в соседнем ручье одежду, через полчаса экваториальное солнце ее высушило, и он продолжил путь, прерванный злополучным происшествием.

Вдруг справа, у подножия горы, в густой рощице псидиумов, ему почудился легкий шум. Он взвел курок и несколько секунд стоял неподвижно, ожидая, что из чащи выскочит тигр, ибо пантеры и другие крупные кошки днем не выходят из логовищ. Но никто не появился, и он перешел на бег, чтобы наверстать упущенное время. Тем не менее необъяснимый шум заставил его насторожиться. Он знал, что, будучи голоден, леопард часто нападает на человека неожиданно, поэтому, пройдя шагов пятьдесят, Сердар резко обернулся. В этот момент он находился на небольшой прогалине, залитой светом, но чуть дальше листва была так густа, что солнце не могло пробиться сквозь образованные ею своды. На расстоянии менее ста метров все сливалось в полутьме, придававшей предметам из-за отсутствия четких контуров самый фантастический вид. Так, ему показалось, что в том месте, которое он только что миновал, он видит нечто похожее на человека, стоявшего неподвижно у куста и смотревшего на него…

Кто бы осмелился в одиночку подвергнуть себя опасности и проникнуть в долину? Привидевшееся ему было не чем иным, как обманом зрения. Сердар закрыл глаза, как делают обычно, чтобы проверить себя. Когда он снова открыл их, странное видение исчезло.

— Обычный световой мираж! — пробормотал он. — Это частое явление. Когда из сильно освещенного места вы смотрите в темноту, перед вашими глазами проплывает облако, которое искажает внешний вид самых простых предметов. Но все-таки я хотел бы выяснить все до конца, излишняя предосторожность никогда не помешает.

Он повернул назад, чтобы удостовериться, что за кустом, рядом с которым ему померещилась человеческая фигура, не скрывается ничего подозрительного. Но едва он сделал несколько шагов, как из зарослей выскочил загорелый, как и все жители Короманделя, туземец и бросился в глубь джунглей. Сердар немедленно пустился за ним в погоню, дважды он вскидывал карабин, и дважды ствол дерева преграждал ему путь, спасая жизнь беглецу.

Сердар понял, что если дело так пойдет и дальше, он неминуемо упустит врага. Поэтому он отказался от мысли воспользоваться оружием и со всех ног пустился за убегавшим вдогонку. В интересах собственной безопасности он должен был во что бы то ни стало поймать туземца, вполне возможно, что следом за шпионом шел многочисленный отряд.

Он быстро заметил, что настигает беглеца, еще две-три минуты — и тот окажется у него в руках. В какой-то момент туземец сделал небольшой крюк, словно хотел изменить направление бега, но затем вновь помчался к большим болотам, питаемым озером Калоо, — преследовать его там, не зная досконально местности, было невозможно. Сердар сделал нечеловеческое усилие — он не бежал, он летел стрелой над кустами и кактусами, словно тигр, настигающий добычу. В мгновение ока расстояние между ними резко сократилось, противник терял силы. Сердар должен был вот-вот его настигнуть, как вдруг, добежав до места, где преследуемый свернул в сторону, он почувствовал, что земля уходит у него из-под ног, и он рухнул в яму глубиной шесть-семь метров, предназначенную для пантер.

Удар был настолько силен, что он потерял сознание. Кишнайя, глава душителей, сдержал свое слово: жизнь Сердара была в его руках, во всяком случае, грозный Покоритель джунглей, одно имя которого приводило англичан в трепет, был его пленником.

Опьянев от радости, шпион трижды пал ниц, чтобы возблагодарить богиню Кали за помощь. Затем он медленно направился к яме, сдерживая дыхание и стараясь не шуметь. Время от времени он останавливался, прислушиваясь, не донесется ли до него крик или стон, затем с той же осторожностью двигался дальше.

Когда он подошел к яме, в ней царило глубокое молчание. Если бы ветки, листья и трава, покрывавшие ее, не были сдвинуты — а это свидетельствовало о том, что добыча в ловушке, — Кишнайя, суеверный, как все индусы, подумал бы, что воображение сыграло с ним злую шутку. Покрытие ямы, состоявшее из веток и кустарников, почти не пострадало, и это обстоятельство благоприятствовало пленнику, так как снаружи не было видно, что происходит внутри. Яма представляла собой колодец с конусообразными стенками, чтобы хищники не могли выбраться из нее.

Обморок Сердара длился недолго. Он мгновенно понял, что его провели с дьявольской ловкостью. Ему стало ясно, что если против хитрости не применить хитрость, он пропал.

Читатель уже, конечно, понял, что Кишнайя только покрыл свежими ветками одну из ям, вырытых некогда Рама-Модели и его отцом. На это у него ушел час, который он выиграл, пройдя через джунгли напрямик вместе с заклинателем змей Веллаеном, служившим ему проводником.

Оба со вчерашнего дня, прячась в густых зарослях, бродили вокруг грота, где остановились на ночлег Сердар и его спутники. Они присутствовали на состоявшемся совете и были, таким образом, полностью посвящены в планы врагов.

Веллаен, отличавшийся редкой трусостью, побоялся получить пулю в лоб и не хотел рисковать своей шкурой. В течение всей предыдущей сцены он отсиживался в кустах. Когда же он убедился, что бояться нечего, то покинул убежище и счел своим долгом присоединиться к Кишнайе.

Но тот сделал знак не приближаться, ибо Веллаен мог только помешать его наблюдениям.

К великому счастью, падая, Сердар не потерял ни карабин, ни револьвер. Патронташ и охотничий нож также остались при нем. Как только он пришел в себя после удара, вызванного падением, он тут же переместился в угол ямы, защищенный ветками, на какое-то время оказавшись вне поля зрения противника.

Первым делом, держа карабин в вытянутой руке и направив дуло вверх, он нажал на курок. Раздался выстрел, и по всему лесу раскатилось эхо. Сердар с удовлетворением услышал, как в долине словно загрохотал гром, отражаясь от скал. Это был явный признак того, что друзья его услышат и немедля придут к нему на выручку. За первым выстрелом тут же последовал второй. Бели вы помните, именно двойной выстрел означал, что подавший сигнал находится в опасности.

Первый выстрел настолько удивил Кишнайю, что он не Сдержал крика и отскочил в сторону. Не подумав о том, что пленник не может его видеть, он решил, что Сердар целился именно в него. После того как раздался второй выстрел, Кишнайя все понял — плут был умен.

— Это сигнал, — сказал он себе, — не пройдет и часа, как все трое свалятся мне на голову. Надо подумать, как быть.

Будучи уверен, что пленник не сумеет освободиться сам, он побежал к Веллаену, который ни жив ни мертв, едва заслышав выстрелы, пал в кустах наземь, думая, что пришел его последний час.

— Ну-ка, господин трус, — сказал ему Кишнайя, — вставай. Не бойся, из этой дыры пули не долетят до тебя даже рикошетом. Иди сюда, ты мне нужен. Отойдем в сторону, не надо, чтобы Срадхана услышал наш разговор.

Сообщники отошли шагов на пятьдесят, и Кишнайя продолжал:

— Два выстрела, которые мы слышали, должны предупредить товарищей Сердара, что он нуждается в помощи. Пройдет немного времени, они явятся сюда, и если мы не найдем выхода из положения, нам останется только с позором вернуться в Пуант-де-Галль и объявить губернатору, что предприятие наше провалилось. Надо, чтобы наш пленник умер до того, как подоспеют его друзья. Поскольку мы не отважимся спуститься в яму и сразиться с ним врукопашную, следует найти такой способ, при котором мы сами не подвергались бы опасности и не стали жертвой его ответных действий.

— Мы не можем пустить в ход копья?

— Будь на месте Сердара кто-нибудь другой, который, вроде тебя, полумертвый от страха валялся бы на дне ямы, можно было бы попробовать. Но с ним надо придумать что-то другое.

— Есть! — воскликнул Веллаен с радостной улыбкой, в которой сквозила кровожадность. — Посмотри, вокруг полно муравейников…

— Полагаю, ты не собираешься отдать нашего пленника на съедение муравьям?

— Нет, но тебе известно, что в жилищах красных муравьев обычно скрываются кобры, которые обожают запутанные ходы муравейников. Что ты скажешь, если мы подбросим с полдюжины этих очаровательных зверюшек арестанту?

— Я скажу, что тебе в голову пришла замечательная мысль. Это лучшее из всего, что можно придумать в подобных обстоятельствах. Не волнуйся, за нее тебе заплатят чудесными золотыми монетами с изображением чужеземной королевы. И поскольку ты — заклинатель змей, то исполнить задуманное для тебя пара пустяков. Все, что требуется, у тебя с собой?

— С вогу и мешком я не расстаюсь никогда.

— Начинай же, ибо оставшееся время поистине драгоценно.

Веллаен взял в руки вогу, небольшую тростниковую дудочку, которой пользуются заклинатели, и, приблизившись к муравейнику, опустился на колени возле самого большого отверстия, служившего ходом для змей. Предварительно он снял с себя одежду, чтобы ничто не стесняло его. В таком виде, устремив взор на дыру, он затянул странную, монотонную песню, своего рода заклинание, которое должно было привлечь на помощь духов лесов.

— Короче! Не тяни! — воскликнул Кишнайя, который умирал от страха.

Но Веллаен, весь во власти своего искусства, был настолько равнодушен к окружающему, что английский шпион вынужден был выслушать обращение к духам-защитникам до конца.

Затем заклинатель взял дудочку и извлек из нее меланхоличный звук, похожий на щебетание птичек. Безусловно, именно дару имитации заклинатели обязаны успехам, которых они достигают в своей необычной профессии.

Рассказы путешественников на эту тему частенько подвергались сомнению, некоторые просто-напросто считают профессиональных заклинателей обманщиками, заявляя, что у них ручные змеи, которые являются на зов хозяина, и что заклинатели пользуются их выучкой всякий раз, когда им требуется показать свое мастерство. Нападки эти несправедливы, в данном случае смешиваются две совершенно разные категории людей: в Индии существуют факиры и фокусники (часто это одно и то же), которые зарабатывают на жизнь всякого рода фокусами, в частности и с ручными змеями. Наряду с ними есть настоящие заклинатели, обладающие способностью, легко объяснимой, привлекать к себе змей, подражая пению птиц, до которых змеи большие охотники. Мы не очень верим в силу музыки, но безусловно верим в силу желудка. Поэтому нет ничего удивительного в том, что змея приползает на щебет птиц, являющихся ее излюбленным лакомством.

В своем ремесле Веллаен был весьма искусен: не прошло и десяти минут, как в мешке у него было уже пять великолепных кобр, и до полудюжины не хватало самой малости.

Прошло примерно полчаса с того времени, как Покоритель джунглей попался в ловушку, расставленную ему Кишнайей. На душе у него было скверно. Не двигаясь, он считал минуты, с нетерпением поджидая помощи и одновременно удивляясь царившей вокруг мертвой тишине. Он не верил, что враги покинули его, не попытавшись с ним разделаться. Оценив всю опасность своего положения, Сердар решил, что мерзавец, заманивший его в западню, должен в случае успеха предупредить южный пост сипаев, а те, явившись, расстреляют пленника в упор, не дав ему возможности защищаться. Эта ужасная перспектива вызвала у него приступ бессильной ярости, окончившийся нервным припадком. Благодаря такой острой, но естественной реакции Сердар в конце концов вновь обрел свойственные ему спокойствие и мужество. Через каждые пять минут он стрелял из карабина, чтобы указать друзьям направление их поисков. Ничто так не угнетало несчастного, как окружающая его ужасная тишина, в которой таилась угроза. В особенности его беспокоило одно: вдруг его враги воспользуются огнем, чтобы расправиться с ним. Достаточно было нескольких охапок хвороста, чтобы он умер в страшных, диких мучениях. Он не знал, что Кишнайя уже подумывал об этом, но вынужден был отказаться от дьявольской затеи, ибо ни ему, ни Веллаену нечем было развести огонь. Они тронулись в путь так поспешно, что забыли запастись всем необходимым. Что до старого испытанного способа раздобыть огонь путем трения друг о друга двух сухих кусков дерева, они не могли им воспользоваться — в низине, перерезанной болотами, все куски дерева, которые им попадались, источали влагу и никуда не годились.

Время летело быстро, не внося никаких изменений в положение Сердара, как вдруг до него донесся звук шагов, приближавшихся к его темнице. На мгновение чья-то тень заслонила свет, падавший через отверстие в крыше из листьев, проделанное при падении. Что случилось? Это были не его друзья, они бы крикнули, они бы позвали его! Ничего! Ничего, кроме молчаливой, угрожающей тени. Неужели его неприятели наконец-то решились заявить о себе?

Сердар недолго терялся в догадках. Вновь появился свет, и в тот же момент бесформенная масса, похожая на пучок сплетенных между собой лиан, упала к его ногам.

Тотчас же волосы дыбом встали у него на голове и кровь застыла в жилах. Взгляд его был дик. Онемев от ужаса, в клубке лиан он узнал десяток свернувшихся кобр, уже издававших зловещий свист.

Сердар отличался исключительной энергией. Разумеется, он не мог подавить в себе свойственные всякому человеку естественные импульсы. Но, дав проявиться первой, непроизвольной реакции, Покоритель джунглей умел справиться с ней, как никто другой. Его проницательный ум всегда склонялся к решению самому целесообразному и логичному. Так, большинство, оказавшись в положении Сердара, не устояли бы перед искушением выстрелить в шевелящуюся кучу — такая мысль пришла и ему, но он тут же отогнал ее прочь. Пуля, выпущенная из карабина, возможно, разнесла бы на части одну из опасных рептилий, но все остальные, возбужденные выстрелом, немедленно бы набросились на него, и поскольку даже один укус кобры убивает человека за десять минут, Сердар мгновенно погиб бы, сраженный ими.

Решение, которое он немедленно принял, было единственно верным в данной ситуации: ему следовало сохранять полнейшую неподвижность. Змея отличается тем, что никогда не нападает ни на людей, ни на животных, если ее не раздразнить.

Происшедшая далее сцена была неописуема, от подобных переживаний поседел бы и самый отъявленный смельчак. Сев в углу ямы на корточки, так как наклон стен был таков, что позволял стоять только посередине, Сердар увидел, как кобры расплелись со свистом, а затем поползли в разные стороны в поисках выхода. Некоторые направились прямо к нему, и несчастный призвал на помощь все свое хладнокровие. Одно движение, которое показало бы отвратительным тварям, что перед ними живое существо, и он погиб. Но на этом не закончились муки, которые ему суждено было пережить. Кобра, если она не спит в какой-нибудь норе или на подстилке из мха или сухих листьев, любит обвиться кольцами вокруг ствола дерева, медленно покачивая при этом в воздухе верхней частью туловища, зловеще позевывая и посвистывая, раздувая шаром липкие щеки и, подобно воздуходувным мехам, выбрасывая толчками отвратительный, зловонный воздух.

Первая подползшая к Сердару змея, казалось, обследовала странный предмет, находившийся перед ней. Она обвилась вокруг его ног, добралась до колен, скользнула вдоль тела, зловеще шурша, затем медленно поднялась к лицу, к шее, чье влажное тепло ее привлекло. Змея обвилась вокруг шеи несчастного, свесив голову ему на грудь, и застыла в таком положении. За первой змеей последовала вторая, затем третья и, наконец, все остальные. Змеям не по вкусу пришлась сырая яма, и они были довольны, что нашли подходящее местечко, где можно было порезвиться вволю. На ногах, руках, теле Сердара отвратительные браслеты и пояса порой сталкивались и, поднимая головы, раздраженно и угрожающе шипели, словно хотели пожрать друг друга; вонючая слюна по каплям стекала из их зловонных глоток, падая на лицо, шею, руки их жертвы. Одна из кобр, рыская головой, похожей на острие пики, в одежде несчастного, сумела заползти к нему на грудь, привлеченная теплом, и свернулась там клубком, чтобы отдохнуть. Это было слишком, силы покинули Сердара. Он потерял сознание, но, к счастью, не упал, а остался в прежнем положении, и кобры, еще более довольные, продолжали двигаться, играть на неподвижном теле Покорителя джунглей…

Что же в это время делали остальные участники драмы, неужели Сердар был обречен на смерть и ему не суждено было дождаться помощи друзей?

Кишнайя и его приятель, спрятавшись в зарослях, никак не могли понять, почему в яме продолжала царить тишина, они ждали борьбы с криками, вздохами, проклятьями, но там все было так же спокойно, как и до визита кобр. Веллаен в конце концов убедил себя, что Сердар, должно быть, призвал на помощь своих духов-защитников, и те освободили его так, что они с Кишнайей ничего не заметили.

Кишнайя, менее суеверный и более умный, поначалу только пожимал плечами да посмеивался над приятелем, но постепенно он стал склоняться к тому же мнению, и оба решили, не снять ли с ямы ветки, чтобы убедиться в исчезновении Сердара. Но страх перед карабином был сильнее суеверия, и они сошлись на том, что надо терпеливо ждать, когда кончится дело.

Они предусмотрительно спрятались в непроходимых зарослях и ничем не рисковали, даже если бы товарищи Сердара подоспели ему на выручку: их куда больше занимало бы спасение друга, нежели поиски тех, кто подстроил ему ловушку.

В молчании спутников Сердара не было ничего удивительного: события развернулись таким образом, что меры предосторожности, принятые в интересах безопасности, привели к противоположному результату. Едва прибыв в конечный пункт участка, который они должны были обследовать, Сами, Нариндра и Рама немедленно приступили к делу, и первый из них почти закончил работу, когда Сердар еще не добрался до отведенной ему территории.

Случай распорядился так, что Сами удалось найти проход примерно на середине пути, причем в том именно месте, где на первый взгляд ничего не было. За совершенно отвесными скалами находился ряд полуразрушенных утесов, напоминавших ступени гигантской лестницы и позволявших без особых усилий добраться до вершины. Когда юный индус, взобравшись на самый гребень горы, увидел расстилающуюся перед ним гладь Индийского океана, он не смог сдержать победного возгласа: это было не только их спасение, это был успех великих планов Сердара… Не теряя времени, он подал условный сигнал, и эхо выстрела, перебегая от скалы к скале, подняло в воздух мириады морских птиц, гнездившихся в расщелинах скал. Почти сразу же Сами услышал ответный выстрел. Это Нариндра, верный уговору, предупреждал Раму о сигнале, полученном от Сами.

Заклинатель пантер в точности повторил тот же маневр, но в этот момент Сердар уже попал в подстроенную яму-ловушку, и поскольку, преследуя Кишнайю, он пробежал более мили, углубляясь в долину, густая листва настолько ослабила движенце звуковых волн, что выстрела он не услышал. То же самое произошло и с сигналами бедствия, которые бедняга подавал со дна ямы. У его спутников к тому же почти не было шансов их услышать, ибо, согласно уговору, они все направились к тому месту, где их поджидал Сами.

Примерно через час после описанного события трое индусов собрались вместе, не очень беспокоясь поначалу из-за отсутствия Сердара, ибо он находился от них на расстоянии доброго часа ходьбы. К тому же он мог услышать сигнал, находясь в горах, поэтому следовало учесть, что ему понадобится время на спуск.

Однако часы летели, а Покоритель джунглей не появлялся. Беспокойство его друзей переросло в страх. Когда же солнце начало клониться к горизонту, они поняли, что их предводитель стал жертвой какого-то несчастного случая. Но какого? Сделался ли он добычей хищников? Утонул ли в болоте, которое никогда не отпускает свои жертвы? Они терялись в догадках, задавая друг другу вопросы, на которые не было ответа. Наконец Нариндра предложил Раме отправиться вдвоем на розыски Сердара, а Сами оставить у найденного им прохода на случай, если Покоритель джунглей появится во время их отсутствия.

Друзья спешно отправились в путь, идя той же дорогой, что и утром. Они добрались до участка Сердара, не найдя там ничего, что могло бы помочь их поискам.

Напрасно кричали они до полного изнеможения, напрасно стреляли каждые пять минут, им отвечало только горное эхо. Наступила ночь, черная, глубокая, какими обычно бывают ночи на экваторе до восхода луны, а они в отчаянии продолжали свои поиски, отказываясь верить постигшему их несчастью.

Наконец они решили, что Сердар тоже мог найти проход в горах и, возможно, на обратном пути воспользовался этой горной дорогой. Предположение было вздорно и совершенно нелепо, но как бы тонка ни была соломинка, утопающий все же хватается за нее. Торопясь изо всех сил, они вернулись к поджидавшему их Сами, но у него тоже не было никаких новостей. Все трое в глубоком отчаянии направились к гроту, который они с такой надеждой покинули утром.

Сомнений больше не было: либо Сердар пал от пули шпиона и предателя, купленного англичанами, либо его растерзала одна из черных пантер, которыми кишела местность.

Только юный Сами, непоколебимо веривший в звезду хозяина, качал головой и неизменно говорил потерявшим надежду товарищам:

— Сахиба Срадхану так просто не убить!

Напрасно Рама убеждал его, что в такой час Сердар не может блуждать в джунглях.

— Но мы-то сами в джунглях! — отвечал метис с несокрушимой уверенностью.

— Мы здесь только потому, что ищем его.

— Ладно! — отвечал тогда Сами, которого ничто не могло убедить. — Но тому, кто этого не знает, мастеру Барнетту например, разве легко объяснить наше отсутствие? Нет, не правда ли? Так вот, пока нам неизвестны мотивы поведения сахиба, мы ничего не можем сказать. — И для пущей убедительности он произнес свою любимую фразу: — Сахиба Срадхану так просто не убить.

Поразмыслив, он добавил:

— Я даже уверен — и мне говорят об этом знакомые духи, — что Сердар вернется раньше нас.

Сами был сыном служителя пагод, поэтому он знал назубок иерархию девов и младших духов, которым боги поручили руководить людьми и направлять их. Он безоговорочно верил их внушениям и подсказкам.

Что же делал Боб в то время, как в джунглях происходили эти драматические события? Оставшись один, он начал с того, что плотно позавтракал остатками убитого накануне олененка. Несколько собранных на кустах перцев придали остроту нежному, вкусному мясу, большой корень иньяма прекрасно заменил хлеб, которого Бобу не хватало, а с помощью пары калебасе, наполненных забродившим пальмовым соком, он неплохо спрыснул пиршество, закончив его фруктами, причем выбор их был таков, что Поталь и Шабо отдали бы все, лишь бы выставить их у себя в витрине. Затем Барнетт закурил трубку и, растянувшись в тени большого мандаринового дерева, защищавшего его от палящего солнца, спокойно предался прелести сиесты, погрузившись в мечты и отложив на вечер визит к уткам, о которых он, конечно, не забыл.

Небеса снизошли к Барнетту, пребывавшему в состоянии сладостного блаженства, и для полноты счастья послали ему дивные сны. Расквитавшись с Максвеллом в дуэли по-американски, о которой написала вся мировая пресса, он с помощью революции восстановил себя в правах, титулах, привилегиях и званиях, которые у него отняли англичане. Он вернулся к себе во дворец, чтобы отпраздновать реставрацию, ступая, как по ковру, по телам факиров, распластавшихся перед ним ниц. Из рук самого набоба Дели он получил орден Зонта и чин субедара Декана, что было равноценно званию маршала Франции. Короче говоря, усыпанный почестями, он выписал из Америки младшего брата, Вилли Барнетта, которого обожал, ибо никогда не видел, и передал ему многочисленные титулы. Наконец, вместе с главой черных евнухов он замыслил удушить старого набоба, идя навстречу пожеланию народа, который во что бы то ни стало хотел сделать султаном Барнетта, но в этот момент он проснулся и довольно вздохнул.

— К счастью, это был только сон! — заметил он покаянно. — Ведь я собирался сделать большую подлость. Впрочем, это было бы вполне на восточный манер, в духе местного колорита. Потом я бы, конечно, посадил на кол этого мерзавца черного евнуха, чтобы он знал, как строить пакости своим повелителям, это помешало бы ему проделать то же самое со мной… Все же нет! Хорошенько подумав, — тут он потянулся и зевнул так, что едва не вывихнул себе челюсть, — я решительно прихожу к выводу, что не стал бы душить старого набоба, несмотря на местный колорит и традиции, ибо я как раз уважаю традиции предков, а они… Но вообще-то жаль: среди Барнеттов еще не было монархов, в Америке это придало бы нашему семейству определенный блеск. Кто был бы удивлен, так это папаша Барнетт, он всегда предсказывал, что из меня не выйдет толку и что я кончу на виселице! Два дня назад я чуть было не угодил на нее, на эту знаменитую виселицу! Если бы я мог отрезать от нее маленький кусочек, говорят, это приносит счастье, а я уже известил семью о моей смерти… К счастью, для них это не будет сильным ударом, у Барнеттов сердца суровые, можно не опасаться, что кто-то из них помрет от радости, ознакомившись с нечаянной «уткой», которую я им запустил. Ведь в самом деле все было так серьезно, и если бы не слон Сердара… Кстати, раз уж речь зашла об утке, не убить ли мне одну-другую? Думаю, на сей раз я смогу их съесть спокойно. Два раза подряд носорог на нас не нападет, да и Ауджали со мной.

Продолжая монолог, он взял карабин и направился к озеру Калоо, на которое ему указал утром Рама-Модели. Озеро находилось в глубине джунглей, почти напротив грота. Подгоняемый навязчивой идеей, Боб смело углубился в чащу. Он прошагал примерно полчаса среди сплетенных лиан, карликовых пальм и кустов, где ему, конечно, было бы не пройти, если бы не помощь Ауджали, который хоботом вырывал кустарники с такой легкостью, словно это были пучки травы. Вдруг он услышал, как вдалеке прозвучал сначала один выстрел и следом за ним — второй.

— Надо же! — сказал Барнетт. — Похоже на карабин Сердара. Только у нас с ним стволы из литой стали. Я слишком хорошо знаю их чистый, серебристый звук, чтобы ошибиться. Что это он там делает? Впрочем, если продолжить линию, по которой я иду и которая как бы делит долину пополам, то она как раз приведет к тому участку горы, где находятся сейчас мои друзья. Наверное, долина в этом месте совсем неглубока, если звук выстрела донесся до меня так ясно…

Услышав выстрелы, Ауджали внезапно остановился, начал втягивать воздух хоботом и загудел, словно кузнечные мехи. Уши его, как два веера, ходили туда-сюда, мерно ударяя его по лбу, а умные глазки вопросительно уставились в пространство.

— Можно подумать, что он тоже узнал карабин хозяина, — промолвил Барнетт, заинтригованный поведением животного. — Вообще-то меня бы это не удивило. Нет ничего особенного в том, что, привыкнув к звуку, который так непохож на все остальные, слон стал различать его. Он способен на вещи куда более поразительные.

Через несколько минут, не слыша больше выстрелов, они снова тронулись в путь. Будучи опытным охотником и военным, Боб определил, что выстрелы были произведены на расстоянии двух — двух с половиной миль, то есть примерно трех-четырех километров.

Он уже увидел болота, со всех сторон окружавшие озеро, когда вновь прозвучали выстрелы, пять-шесть раз подряд, с интервалом в одну минуту. Теперь Барнетт находился к стрелявшему ближе, и сомнений больше не было — то был карабин Сердара. Любопытство Боба было живейшим образом возбуждено.

— Так-так! По-моему, дело пахнет дракой, во время охоты выстрелы не сыплются так часто. Неужто хотели обойтись без Боба Барнетта? О нет, этого я не допущу! Или я уже никуда не гожусь? Вам нужен землемер, чтобы искать проход в горах, — это дело не мое, и Барнетт готов остаться на кухне, но не предупредить меня, когда готовится заваруха, это значит пренебречь всеми приличиями, и мы посмотрим… А ну, мой храбрый Ауджали, вперед!

По-прежнему раздававшиеся выстрелы какое-то время служили им ориентиром, потом вдруг все смолкло, и Барнетт вынужден был идти наугад. Дорога, которая и без того была трудна, вскоре из-за болот стала непроходима. Это уже были не просто грязные лужи, преграждавшие путь и заставлявшие идти в обход, но длинная, беспрерывная вереница лагун, сообщавшихся с озером, в которых воды было по пояс. Подобные переходы были изнурительны, так как Боб нес на вытянутых руках патроны и карабин. Он уже подумывал, не забраться ли ему на шею Ауджали, несмотря на непреодолимое отвращение, которое он испытывал к этому способу передвижения, как раздался последний выстрел, прозвучавший совсем близко. И прежде чем Барнетт успел осуществить свое намерение, слон издал крик, в котором смешались тревога и радость, и ринулся вперед, позабыв о Бобе, который, увязнув по пояс в грязи, не знал, что ему делать — идти вперед или податься назад.

— Ауджали! Ауджали! Вернись! — кричал бедняга. — Ах, мерзавец, ну смотри у меня…

Но Ауджали, не внемля его мольбам, мчался вперед, вздымая вокруг фонтаны воды. Слон очень любил Барнетта, всегда припасавшего для него всевозможные лакомства, но раз уж благодарность не смогла удержать его, то еще меньше значили для Ауджали угрозы.

Какие не слышные для других звуки сумел уловить слон, отличающийся самым тонким слухом среди всех животных? Какие неуловимые токи взволновали его настолько, что он сделался глух к призывам Боба и бросил его в ситуации столь же опасной, сколь и комической? Ибо метрах в пятистах огромный крокодил, спокойно плавающий на поверхности озера, тут же нырнул, завидев Ауджали, но вскоре появился вновь неподалеку от янки… Барнетт должен был добраться до земли раньше, чем его заметит хищник, иначе Бобу было несдобровать.

Дело в том, что Ауджали благодаря совершенству своего слуха, о котором мы и понятия не имеем, прекрасно знал, куда он идет. Он шел туда, куда его звал долг, благородное животное спешило на помощь хозяину, попавшему в беду, и ничто на свете не могло остановить его порыв.

Казалось, что рукав Калоо помешает слону двигаться дальше. В два счета он пересек его вплавь и оказался на суше. Он бросился вперед и через пять минут был уже в той части джунглей, которая не так сильно поросла кустарником. Он заметил двух индусов, которые бросились бежать при его появлении, выказывая при этом отчаянный страх.

Это были Кишнайя и Веллаен, которые продолжали наблюдать за агонией своей жертвы и, приняв Ауджали за дикого слона, поспешили спастись бегством от его ярости.

Почти мгновенно слон остановился, на него плыли волны запахов. Он понял, что хозяин недалеко, и, ведомый своим безупречным обонянием, направился прямо к яме. Два эти чувства — обоняние и слух — так развиты у этого животного, что в Индии проводились поразительные опыты, которым можно поверить с трудом, если бы их истинность не удостоверяли самые серьезные авторитеты.

Находясь в двух-трех лье от того места, где прячется его хозяин, о присутствии которого ему, разумеется, неизвестно, слон, при условии, что ветер дует в его сторону, направляется прямо к нему. На большом расстоянии он слышит малейший шум и может различить, откуда он исходит. Добравшись до места, где Сердар находился уже пять или шесть часов, испытывая неслыханные муки, Ауджали сразу понял, что хозяин здесь. Приблизившись к яме, он разразился всеми криками, которые имелись у него в запасе, выражая различную степень нежности, удивления и гнева.

Но к чувству удовлетворения, которое он хотел выразить, примешивался гнев. В то время как обоняние указывало ему на присутствие хозяина, запах кобр приводил его в состояние сильного раздражения.

Давно придя в себя после обморока, Сердар, который начал терять всякую надежду, услышав голос слона, не смог сдержать ликующий крик, хотя и рисковал при этом раздразнить кобр. То был крик безумной, неистовой, сумасшедшей радости. Он крикнул во все горло, как могут кричать люди, которые, увидев смерть так близко, что уже распрощались с жизнью, вдруг вновь обретают надежду, потерянную, казалось бы, безвозвратно.

— Ауджали! Ауджали! Мой милый Ауджали! — призывал несчастный.

И слон продолжал глухо ворчать, одновременно выражая радость от свидания с хозяином.

— Кто с тобой, мой храбрый Ауджали? — спросил Сердар и позвал по очереди Барнетта, Нариндру и двух других индусов.

В этот момент слон резко схватил крышку из веток, покрывавшую ловушку, и отбросил ее назад. Поток света мгновенно залил яму, и Сердар, увидев одного Ауджали, догадался, почему на его призывы никто не отозвался. Сердце его сжалось, он понял, что спасение, которое было бы непросто и в присутствии кого-то из его друзей, становилось невозможным, если в нем принимал участие один только слон.

Самое главное было не позволить слону допустить какую-нибудь оплошность, так как вид змей привел Ауджали в состояние сильнейшего гнева. Слону нечего бояться укусов кобры, толщина кожи надежно защищает его от яда, но даже самая маленькая рептилия приводит его в ярость.

Однако то, чего Сердар боялся больше всего, как раз избавило его от опасных и непрошеных гостей. Увидев, как Ауджали кружит туда-сюда на краю ямы, ударяя в землю ногой, кобры тоже заволновались и начали потихоньку сползать с насиженных мест, освободив таким образом свою жертву от страшных пыток, которые он претерпевал уже много часов. Кобры тут же принялись свистеть, вызывающе раздувать шею и, скручиваясь спиралью, пытались выбраться наружу. Но даже вытянувшись стрелой, они преодолевали лишь половину расстояния, отделявшего их от ненавистного врага.

Змея — одно из самых низкоорганизованных созданий на свете, она поразительно глупа и совершенно не может справиться с препятствиями, встретившимися ей на пути, или соразмерить свои усилия с трудностями, которые ей надо преодолеть. Она будет часами биться о скалу, которую можно обойти, или пытаться залезть в ход муравейника, слишком для нее узкий.

Случай на сей раз как будто сжалился над долгими страданиями Покорителя джунглей и взял в союзники Ауджали, чтобы вызволить его из беды. Бегая вокруг ямы, где находился его хозяин, слон нечаянно столкнул туда длинный ствол бамбука, служивший опорой для крыши из травы и листьев. Бамбуковый шест упал так удачно, что образовался своего рода мостик, ведущий со дна ямы на поверхность.

Едва бамбук коснулся земли, как одна из кобр с молниеносной быстротой обвилась вокруг ствола и кинулась наверх с такой скоростью, что Ауджали, несмотря на свое проворство и сноровку, не успел схватить ее. Остальных ожидала иная участь: у половины Этих гнусных тварей Ауджали ударом хобота перебил позвоночник, и они падали, корчась, на землю, теперь уже не представляя опасности.

Увидев, что бежал последний из его врагов, Сердар издал победный клич. Он был спасен.

— Спасен! Спасен! — повторял он почти в экстазе. — Спасен! Благодарю тебя, Господи! Ты не захотел, чтобы я умер прежде, чем выполню свой долг. Теперь дело за мной, сэр Уильям Браун. Клянусь, я воздам вам сторицей за невыносимые муки, которым вы меня подвергли. Что до орудий вашей мести, живыми из джунглей им не выйти.

Тот же самый бамбук, по которому наверх вылезли кобры, должен был послужить Сердару. Он, однако, подождал несколько минут, прежде чем начать подъем, так как физическая реакция была столь сильна, что ноги его дрожали, а непроизвольная нервная судорога сводила все тело. Но слабости подобного рода у него всегда проходили быстро, и нетерпеливое желание выбраться скорее на свободу придало ему силы.

Схватившись за бамбуковый ствол, прислоненный к стенке ямы, он взобрался наверх с легкостью профессионального гимнаста.

Увидев хозяина целым и невредимым, Ауджали не знал, как выразить свою радость. Он старался, чтобы голос его звучал как можно нежнее, встряхивал своими большими ушами, резвился и прыгал, что резко контрастировало с его обычной серьезностью.

— Тише! Успокойся, Ауджали! Быстрее в путь, сегодня ночью нам предстоит одно трудное дело.

Глава III

Возвращение Сердара в грот. — Планы мести. — В погоне за шпионом. — Ночной дозор в горах. — Ожидание. Кишнайя и Веллаен. — Месть.


На долину стали наползать предзакатные тени, солнце давно скрылось за зубцами высоких гор, окружавших джунгли. В это время Рама и Нариндра в отчаянии искали друга выше, в горах, тогда как описанные события произошли в низине. Расстояние, а также густота растительного покрова помешали Сердару услышать их зов и выстрелы.

— Вперед, Ауджали! — сказал Покоритель, устраиваясь на шее слона. — Скорее к выходу, дитя мое, лети стрелой!

Он направил слона по той дороге, которой он сам прошел утром. У подножия горы растительность была не так густа, это облегчало путь и не замедляло скорость движения.

Трудно описать, какая радость переполняла сердце Сердара в этот момент. Он был полон веры в будущее, хотя, как и всем, кто долго жил на Востоке, ему был свойствен некоторый фатализм. Свое спасение столь чудесным образом из подстроенной ему западни он воспринимал как знак того, что и во всех прочих предприятиях его ждет удача. Прежде всего он собирался вынести приговор и отомстить человеку, ставшему агентом губернатора Пуант-де-Галль и подстроившему столь подлую ловушку. Негодяй еще не успел выйти из долины, и Сердар должен был его настигнуть, это был вопрос времени. Потом он намеревался сразу отправиться к друзьям, которые, должно быть, находились в смертельной тревоге.

Как мы видим, Сердар не знал, что у преследуемого им туземца есть сообщник. Но и знай он об этом, решимость его не поколебалась бы. Он твердо решил доказать губернатору Цейлона, что схватить Покорителя джунглей не так-то просто. И сколь бы дерзкими и безрассудными ни были его планы, Сердар всегда осуществлял задуманное.

Если бы Сердар не избрал другой путь, он неизбежно встретился бы с Сами, который остался на посту у подножия горы. Но место, куда он направлялся, находилось несколько в стороне, и он выиграл около трех километров, срезав дорогу через джунгли и свернув еще до того, как мог увидеться с Сами. К выходу из долины Сердар прибыл незадолго до захода солнца.

Увидев, что лучи солнца еще освещают вершины гор, он точно определил, что до наступления темноты осталось примерно двадцать минут, этого было вполне достаточно, чтобы добраться до середины горы. И он отдал приказ Ауджали, который с легкостью, невероятной для его массы, стал взбираться по склонам, ощетинившимся остророгими скалами.

Сердар предвидел, что после того, как подосланный губернатором шпион потерпел неудачу, он не станет задерживаться в долине Трупов. Без сомнения, дабы не попасть в руки Покорителя (если тому удастся выбраться из ямы) или его друзей, он должен был до темноты скрываться в самой чаще джунглей и только после этого попытаться добраться до выхода из долины и вернуться в Пуант-де-Галль. Поэтому задача состояла в том, чтобы оказаться на месте раньше туземца. Эта часть плана полностью удалась, ибо Сердар удобно расположился на маленьком плато, откуда он вместе с друзьями посылал прощальный привет «Эриманте», уносившей Эдуарда Кемпбелла в Пондишери. Скрытый тенью большого баньяна, Ауджали расположился как раз поперек прохода, так что проскользнуть мимо, не столкнувшись с гигантом, было невозможно. Приняв все меры предосторожности, Покоритель джунглей уселся на обломок скалы радом со слоном, чтобы спрятаться в тени того же дерева. Он знал, что глаз постепенно привыкает к темноте, и шпион мог заметить его раньше, чем Сердар успел бы что-либо предпринять. Индус бросился бы наутек, и Сердар не был уверен, что сумеет догнать его. Но под покровом ночи, да к тому же в тени ficus indica, опасаться было нечего.

Довольный тем, что на утреннюю ловушку он отвечает вечерней западней, наслаждаясь предстоящей местью, хозяин Ауджали в ожидании врага погрузился в размышления.

Два негодяя, испугавшись внезапного появления Ауджали, поспешно удрали, решив, что это был дикий слон. Поэтому прежде всего они позаботились о том, чтобы укрыться от его нападения. Они взобрались на низкие ветки дерева, предоставившего им надежное убежище от опасного зверя. Спрятавшись в густой листве, они стали свидетелями всех перипетий спасения их жертвы, и каково же было их изумление, когда они увидели, как слон, которого они приняли за хозяина джунглей, помогает побегу пленника. После того как слон и Сердар удалились с триумфом, они решили покинуть наблюдательный пост и обсудить увиденное.

— Ну, — первым начал Кишнайя, — нас, кажется, надули.

— Вот именно, — ответил Веллаен, — а тысяча рупий вознаграждения, которую пообещали мне сегодня утром, ускользнула на спине проклятого слона.

— А я? Ты что думаешь, я ничего не теряю? Не говоря уже о моей репутации, которой нанесен смертельный удар! Моя трость с золотым набалдашником помчалась галопом вдогонку за твоей тысячей рупий.

— Но разве мы не можем начать все сначала? Неделя, которую тебе дал сэр Уильям Браун на поимку Сердара, еще не истекла, и, может, в следующий раз нам больше повезет.

— Оставь эту надежду, мой бедный Веллаен. Ты ведь знаешь, как говорят в наших деревнях на Малабарском берегу: «Одну и ту же ворону не приманишь дважды одним и тем же куском мяса». Так вот, мой дорогой, эта поговорка вполне применима в нашем случае.

— Поговорку-то я знаю, Кишнайя, но это вовсе не значит, что ту же самую ворону нельзя приманить второй раз другим куском мяса.

— О, я тебя прекрасно понимаю. Но признаюсь, мой бедный Веллаен, голова моя абсолютно пуста. Я использовал все лучшее, что было у меня в запасе, и надо заметить, что с помощью случая сумел добиться успеха. Теперь у меня остались самые примитивные хитрости, годные разве что для такого несчастного, как ты, который не заподозрит в них злого умысла, но Сердар на них не попадется, к тому же теперь он начеку.

— Сегодня утром, когда я придумал дело с кобрами, ты отнесся к моей помощи не с таким презрением.

— Не спорю, каждому один раз в жизни может прийти блестящая идея, — засмеялся Кишнайя, — но думаю, больше с тобой этого не случится.

— Издевайся надо мной, как тебе угодно, и все же, если бы я договаривался с губернатором, я бы не признался так легко в своем поражении.

— Ну что ж, поступай так, словно ты на моем месте: придумай что-нибудь стоящее, что-нибудь выполнимое, и я обещаю не только всячески помогать тебе, но и удвоить обещанную награду.

Веллаен задумался, потом лицо его вдруг просияло.

— Вчера вечером мы же добрались ползком к гроту, где спали Сердар и его товарищи, так ведь? Кто нам помешает сделать то же самое сегодня? Потом мы проскользнем, точнее, ты проскользнешь внутрь грота и, пока он спит, заколешь его кинжалом.

— Видишь, мой милый Веллаен, ты вовремя спохватился: вместо того, чтобы развить свою верную мысль и предложить мне рискнуть вместе с тобой, ты поспешил увильнуть в сторону, переложив на мои плечи всю опасность данного предприятия…

— Но я не принадлежу к касте душителей, которые славятся своей отвагой. Ты же знаешь, я всего-навсего простой заклинатель змей, а в свободное время — продавец тигровых шкур, храбрость в моей профессии ни к чему.

— Мы душим, а не убиваем кинжалом, — заметил Кишнайя, который любил пошутить.

— Ну и что! Не закалывай его кинжалом, удуши, — нахально заявил Веллаен, приперев приятеля к стенке.

Негодяй не мог так легко расстаться с надеждой заполучить тысячу рупий — для него это было целое состояние.

— Оставим эти шутки, — сухо оборвал его Кишнайя, — и подумаем лучше о нашей безопасности. Будь уверен, что Сердар и его товарищи прочешут джунгли во всех направлениях, и если, на беду, мы не покинем их сегодня вечером, завтра будет слишком поздно.

— Будь по-твоему! Раз ты не хочешь попытать счастья, нам в самой деле остается только вернуться в Пуант-де-Галль.

В этот миг Рама и Нариндра после бесплодных поисков спускались в долину, оглашая ее криками и выстрелами из карабина.

— Слышишь? — спросил Кишнайя приятеля. — Через час они соберутся вместе, и всей нашей ловкости не хватит, чтобы ускользнуть от них. Они, конечно, отправятся к гроту, где Сердар назначил общий сбор. Однако, прежде чем они что-то предпримут против нас, им надо встретиться и не только узнать о нашем существовании, но и выяснить, что Сердар подвергся опасности именно из-за нас. Это дает нам часа два передышки, которыми следует воспользоваться без промедления.

Чтобы не попасть в руки спутников Сердара, которые обходили южную оконечность долины, оба хитреца медленно двинулись к выходу, рассчитывая оказаться там с наступлением ночи. Когда они подошли к первым горным отрогам, Покоритель джунглей уже более часа поджидал их. Они начали подъем, стараясь не шуметь, чтобы не привлечь внимания своих врагов в случае, если те задержатся в джунглях.

Веллаен потребовал, чтобы его пропустили вперед, так как почти на всем пути идти рядом было невозможно.

— Давай, трус! — бросил ему Кишнайя. — Ты боишься, что за нами пустятся в погоню, и в этом случае тебе будет приятно, если первые удары достанутся мне.

Веллаен ничего не ответил на это саркастическое замечание своего достойного друга и поспешил воспользоваться данным ему разрешением.

Им потребовалось полчаса, чтобы добраться до места, где Сердар поджидал того, кого он называл про себя не иначе как английским шпионом.

Ночь была тихой и спокойной. Ни малейшее дуновение ветерка не колебало листву деревьев, и если бы сообщники не были босиком, шум шагов по голым камням давно предупредил бы Покорителя джунглей об их появлении. В какой-то момент из соседней рощицы раздался крик совы, жалобный и заунывный. Индусы всегда внимают ему с таинственным ужасом, ибо эта зловещая птица, по преданию, предвещает близкую смерть тем, кто ее слышит, если она находится от них слева. Лес, откуда донесся крик, находился как раз по левую руку от ночных путешественников.

Веллаен тут же остановился.

— Что случилось? — шепотом спросил Кишнайя. — Почему ты не идешь дальше?

— Разве ты не слышал?

— Что?

— Крик совы.

— Ты что, собираешься ночевать в горах только потому, что этой предвестнице несчастья вздумалось тревожить ночную тишину мерзкой песней? В таком случае пропусти меня, мне вовсе не улыбается перспектива застрять здесь.

Возвращенный к реальности этими словами, Веллаен, который ни в какую не желал идти сзади, будучи убежден, что именно оттуда следует ждать нападения, с рвением пустился в дорогу. Казалось, от страха у него выросли крылья, ибо вскоре он обогнал приятеля шагов на тридцать. Кишнайя поднимался мерным шагом, не снижая и не прибавляя скорости.

Ничего не подозревая, они приблизились к роковому месту. Еще несколько шагов, и зловещее предсказание совы сбудется. Сердар уже заметил появившуюся тень… Она растет… удлиняется… Зажав в руке охотничий нож, готовый к прыжку, он ждал в лихорадочном возбуждении. Время от времени эту честную, благородную душу посещали сомнения: имеет ли он право убить человека, заманив его в настоящую ловушку? Конечно, человек этот желал его смерти, и сегодня утром, защищая себя, он был бы тысячу раз прав. Но теперь мог ли он сам вершить правосудие?

Правосудие! Горькая насмешка! В чьи руки он должен был бы отдать убийцу, чтобы тот понес наказание?

Правосудие! Сколько в нем случайного, преходящего, относительного! Разве не оно, преследуя самого Сердара, направило руку негодяя, избравшего для него самую страшную смерть, которую только можно себе представить? Это же самое правосудие воздало бы похвалу тому, кто из тщеславия предал своих соотечественников и пообещал доставить живым или мертвым борца за независимость своей страны, правую руку вождя индийской революции. А разве истинное правосудие не на стороне Сердара? Речь идет не об английском правосудии, а о том безличном правосудии, на которое имеет право каждый человек, защищая себя, когда он может руководствоваться законом «око за око, зуб за зуб», когда он может прибегнуть к суду Линча, если находится в такой социальной среде, где обычное правосудие не в состоянии защитить его…

Если сегодня он пощадит этого человека, не падет ли он завтра от его руки или руки его сообщников? Все! Довольно нелепой чувствительности, довольно ложного великодушия. Разве истинный защитник правосудия не тот, кого едва не погубил гнусный шпион, крадущийся теперь в ночи? Медлить больше нельзя, туземец всего в пяти шагах, вдруг он отпрянет назад, вдруг убежит…

Сердар бросился вперед. Раздался ужасный крик, и все смолкло. Охотничий нож вошел по самую рукоятку в тело негодяя, который рухнул на землю, как зарезанный бык… и больше ничего. Он был мертв! Покоритель джунглей был потрясен и взволнован. Впервые он убивал человека в подобной ситуации. Но этого требовала их безопасность, поэтому пережитое им волнение быстро улеглось. Приказав Ауджали нести тело в хоботе, он взобрался слону на спину и направил его к выходу из долины, заставив мчаться во всю прыть.

Между тем отряд сипаев по-прежнему был на посту. Что же задумал, Сердар? Это было одно из тех героических безумств, которые прославили его имя на всем Индостанском полуострове. Он решил бросить к ногам сэра Уильяма Брауна труп того, кого он считал шпионом, подосланным губернатором.

Не зная в лицо Кишнайю, которого он видел мельком ночью у озера Пантер, Сердар не подозревал, что принял заклинателя змей за предводителя душителей, принял тень за добычу, не подозревал, что бедняга, которого он убил, был только жалким орудием в чужих руках.

Меж тем Веллаен всего лишь навсего получил давно заслуженное наказание за многочисленные преступления. Будучи связан с бандой Кишнайи, которая продавала ему шкуры тигров и пантер, убитых в лесах на Малабарском берегу, именно он поставлял душителям девочек и мальчиков, не достигших еще половой зрелости, которых туги в определенное время года приносили в жертву ужасной Кали, богине крови и убийства.

Этот злодей похищал детей у родителей, тайком прятал их в своей повозке под шкурами леопарда или тигра и отправлялся в джунгли, где обменивал детей у тугов на гончарные изделия, сандал, корицу, пушнину, которыми торговали душители, постоянно живущие в лесах.

Сердар избавил землю от чудовища, столь же опасного и виновного, как и Кишнайя, ибо, не принадлежа к касте душителей, Веллаен не мог даже оправдаться их ужасными кастовыми предрассудками и занимался гнусным ремеслом из одной только корысти.

Таким образом, Сердар, не ведая об ошибке, собирался бросить к ногам губернатора труп совершенно неизвестного ему человека. Кишнайя же, забившись в густую чащу, благословлял небо за ошибку, спасшую ему жизнь.

Добравшись до выхода, находившегося у озера Пантер, где раскинул лагерь отряд сипаев, Сердар пустил слона в галоп. Луна еще не взошла, ночь была так темна, что в двух шагах ничего не было видно. Весь отрад, кроме часовых, спал глубоким сном. По зову караульных солдаты, однако, схватили оружие и в мгновение ока развернулись цепью. Но Ауджали был наготове. Не отвечая на предупреждение офицера, который даже не видел, к кому обращается, Сердар прорвал заграждение, крикнул на тамильском языке, которым владел как настоящий туземец:

— Сердар убит! Приказ губернатора! Мне надо доставить труп.

И он благополучно миновал пост, потому что среди всеобщего удивления, которое вызвали эти слова, никто не подумал его остановить.

Глава IV

Пуант-де-Галль. — Вечер у губернатора. — Дерзкий визит. — Таинственная записка. — Сэр Уильям Браун. — Труп. — Это он. — Наконец-то! — Двадцатилетнее ожидание. — Дуэль без свидетелей. — Смертельное ранение.


Через час Сердар был в Пуант-де-Галль.

У губернатора был праздничный вечер. Дворец был освещен словно во времена народных торжеств, и все английское общество Канди, Коломбо и других городов, где жили колонисты, явилось по зову сэра Уильяма Брауна, дававшего большой обед и бал в честь генерала Хейвлока, который должен был встать во главе индийской армии.

Обед только что закончился, и приглашенные, собравшись в гостиных, присутствовали при приеме раджей и предводителей туземцев. Площадь перед дворцом была заполнена туземцами, привлеченными любопытным зрелищем, которое представляли собой красные мундиры английских офицеров, расшитые золотом, а также богатые костюмы раджей. Оркестр уланского полка, охранявшего губернатора, играл то «God save the Queen», то «Rule Britannia»[4], то, к большому удовольствию толпы, аранжировки сингальских песен, сделанные руководителем оркестра.

Со стороны садов, выходивших к крепостным стенам, — никого! Службы и та часть великолепного особняка, что была обращена к саду, были совершенно пустынны. Там находились личные покои, а на первом этаже — рабочий кабинет губернатора.

Сердар подошел к дворцу именно с этой стороны. Прибыв в Пуант-де-Галль, он легко стреножил Ауджали, привязав его к одной из многочисленных кокосовых пальм, которые растут тут повсюду. Увидев кули, который спал на пороге соломенной хижины, завернувшись в кусок полотна, он направился к нему и разбудил его.

— Хочешь заработать рупию? — спросил Сердар.

Туземец одним прыжком вскочил на ноги.

— Сколько ты хочешь за свое полотно?

— Две рупии! Во столько оно мне обошлось.

— Возьми. А теперь заверни в него тело вот этого человека, взвали его на плечи и следуй за мной.

Туземец, дрожа, повиновался. Неизвестный говорил так властно, что он не осмелился отказать ему. Оба направились дальними улицами к дворцу.

Подойдя со стороны сада, Сердар легко проник внутрь и поднялся по ступенькам, которые вели на первый этаж. Никого не встретив, он попал в просторную комнату, служившую, как он понял по меблировке, кабинетом сэру Уильяму. Никого из слуг не было, они обслуживали гостей, разнося прохладительные напитки. Он велел положить труп в угол, замаскировать его двумя креслами, потом, вырвав из записной книжки листок, поспешно написал несколько слов.

«Сэра Уильяма Брауна просят одного тотчас же пройти в кабинет по делу чрезвычайной государственной важности».

Подписи он не поставил.

— Вот! — протянул он записку туземцу. — Поднимись на верхний этаж, отдай первому попавшемуся слуге и попроси немедленно отнести губернатору. Когда все выполнишь, возвращайся сюда за рупией, и ты будешь свободен.

Не прошло и пяти минут, как туземец вернулся, получил плату и исчез, словно ему пришлось иметь дело со злым духом. К тому же он не был уверен, что не повстречался с привидением, ибо, едва попав на освещенную площадь, без конца крутил и вертел полученные им три рупии, словно боясь, что они не настоящие.

Сердару недолго пришлось ждать сэра Уильяма Брауна. Представление высоких должностных лиц и важных сингальских особ закончилось, и начался бал, когда один из дворцовых сиркаров подошел к хозяину и протянул ему маленькую записку, полученную от туземца. Заинтригованный лаконичностью послания и, главное, отсутствием подписи, губернатор принялся расспрашивать слугу, кто передал ему записку, но не смог добиться от него толкового ответа. Предупредив одного из своих адъютантов, что ему надо отлучиться на некоторое время и что беспокоиться о нем не стоит, губернатор поспешно спустился в кабинет и оказался в присутствии поджидавшего его Сердара, небрежно облокотившегося на карабин.

Сэр Уильям Браун не был на заседании военного трибунала, приговорившего Покорителя джунглей к смерти. Он видел его только с высоты террасы дворца, когда тот вместе с товарищами направлялся к месту казни. Этого было недостаточно, чтобы он мог, учитывая разделявшее их расстояние, запомнить лицо Сердара.

В губернаторе поднялось глухое раздражение, когда он увидел бесцеремонность незнакомца, который не только повел себя развязно, заставив его прийти в кабинет, но и осмелился явиться в столь простом и небрежном платье.

На Сердаре был его обычный охотничий костюм.

— С кем имею честь говорить, сударь? — спросил губернатор тоном, ясно указывающим на его дурное настроение. — И что означает эта шутка?

— Я вовсе не собираюсь шутить с вами, сэр Уильям Браун, — холодно ответил Сердар, — и когда вы узнаете, кто я, так как вижу, что пока вы не удостаиваете меня этой чести, то поймете, что шутки — не в моем вкусе.

Сердар имел весьма внушительный вид. Несмотря на простую одежду, в нем чувствовалась порода. Врожденное благородство всегда производит впечатление на англичан, они умеют оценить достоинство человека, который держится подобающим образом, даже если манеры его несколько высокомерны. Поэтому решительная осанка и тон Сердара произвели на сэра Уильяма иной эффект, чем можно было бы ожидать, и он ответил ему совсем иначе:

— Простите, сударь, вырвавшиеся у меня слова, но я представляю здесь Ее Величество королеву, нашу милостивую государыню, и вправе требовать от каждого уважения к тем функциям, которые я исполняю. Согласитесь же, что способ, которым вы добились аудиенции у губернатора Цейлона и представились ему, не вполне согласуется с принятыми в данном случае обычаями.

— Я отдаю себе отчет в том, господин губернатор, что мои манеры могут показаться странными, — ответил Сердар, который смотрел на собеседника пристальным, пугающим взором, — но поверьте, я прибег по необходимости к самому верному и, как видите, успешному способу, чтобы добраться до вас. Если бы я последовал общепринятому порядку, боюсь, что не достиг бы желаемых результатов. Одно слово скажет вам больше, чем все объяснения: я тот, кого местные жители прозвали Срадханой, а англичане, ваши соотечественники…

— Покоритель джунглей! — воскликнул в изумлении сэр Уильям. — Покоритель джунглей здесь, у меня! На сей раз подобная дерзость вам будет дорого стоить.

И он бросился к звонку, шнур от которого висел над его письменным столом.

— Он перерезан в приемной, — холодно заметил Сердар. — Я развлекался этим, поджидая вас. К тому же, — добавил он, наведя на сэра Уильяма дуло револьвера, — эта игрушка поможет вам сохранить спокойствие. В том случае, если вам вздумается злоупотребить данной вам властью, мне, в свою очередь, придется злоупотребить силой, которую мне дает это оружие. И вы видите, что по крайней мере в данный момент мы находимся в разном положении.

— Ловушка!

— Нет, сударь, простое объяснение. В качестве доказательства я позволю вам открыть тот ящик письменного стола, к которому вы было потянулись, чтобы взять находящийся там револьвер. Таким образом, мы окажемся в равном положении, и вы, быть может, соблаговолите побеседовать со мной спокойно и не спеша, как и подобает двум джентльменам. Тем более что чем больше я смотрю на вас, тем больше мне кажется, что вы, ваше лицо мне знакомы. Сдается мне, что некогда мы уже встречались. О! Это было давно, очень давно, у меня прекрасная память на лица, хотя я и не могу вспомнить, где же мы с вами могли видеться.

— Какой вы удивительный человек! — воскликнул сэр Уильям, отойдя от стола и не взяв оружия. Он действительно хотел схватить пистолет, но, увидев, что его намерения разгаданы, не захотел показать, что боится странного посетителя.

— Вы, разумеется, имеете в виду мои действия? — продолжал Сердар. — Ибо я такой же, как и все, и поведение мое, поверьте, самое что ни на есть обычное. Посмотрите, вместо того, чтобы вести со мной честную войну, дважды вы подстраиваете мне ловушки, из которых я выбрался только благодаря не зависящим от вас обстоятельствам. Что ж, я открыто пришел к вам, чтобы предупредить, что ваша жизнь в моих руках, мне достаточно подать один знак, произнести одно слово, и через сутки вы будете мертвы. Так вот, если вы будете по-прежнему назначать награды за мою голову, если вы будете натравливать на меня наемных убийц, даю вам слово дворянина, что я подам этот знак и произнесу это слово…

— Как, вы дворянин? — воскликнул сэр Уильям, необычайно этим пораженный.

— Да, сударь, — с вызовом ответил Сердар, — и такого же хорошего происхождения, как и вы, хотя я и не знаю, кто ваши предки.

— Сударь, — вновь заговорил губернатор, крайне удивленный этим признанием и достоинством, с которым держался его собеседник, — мы полагали, что имеем дело с вульгарным искателей приключений, и соответственно к вам относились. Но я могу вас заверить, что с сегодняшнего дня приказ, где за вашу голову назначена цена, будет отменен, по крайней мере на Цейлоне, так как на Большую землю моя власть не простирается. А Кишнайя, глава душителей, будет предупрежден, что наш договор больше не имеет силы.

Поступая таким образом, губернатор, возможно, поддался тому, благоприятному впечатлению, которое Сердар обычно производил на всех, с кем сталкивался. Вместе с тем он помнил и о приговоре, вынесенном ему членами страшного общества Духов вод. Он полагал, что его великодушное поведение отведет нависшую над ним опасность.

— Человека, о котором вы говорите, нельзя будет предупредить, что ваши намерения изменились.

— У меня есть способ снестись с ним в любое время, и сегодня же вечером…

Губернатор не успел закончить фразу. Сердар отодвинул кресла, за которыми был спрятан труп того, кого он по-прежнему принимал за предводителя тугов, и, показав на него, промолвил:

— Прекрасно! Вы можете сами передать ему поручение, он перед вами.

Сэр Уильям испустил крик ужаса, увидев труп туземца.

— Вот как Покоритель джунглей поступает с предателями и презренными трусами, которых натравливают на него.

— Вы осмелились принести тело вашей жертвы сюда, в мой дом! Ну нет, это уж слишком, сударь!

— Не моей жертвы, а вашего компаньона, хотите вы сказать, вашей правой руки, почти вашего друга, — бросил Сердар, в котором при воспоминании о пытках, перенесенных им в яме, стал подниматься гнев.

— Это поведение не джентльмена, хотя вы и хвастались, что принадлежите к их числу, — ответил губернатор, побледнев от гнева и забыв о всякой осторожности. — Выйдите немедленно, сударь, и благодарите небеса за то, что я так мягок с вами. Из-за уважения к моим гостям, к правительственному дворцу я не хочу устраивать скандал. Но повторяю вам, уходите… Уходите немедленно и избавьте меня от этого отвратительного зрелища. Иначе я за себя не отвечаю.

— О, не разыгрывайте комедию благородного негодования, — с презрением бросил Сердар. — Неужели вы думаете, что мне неизвестны позорные условия заключенной вами сделки! Я решил, сударь, принести вам труп вашего сообщника только потому, что вы потребовали, чтобы мой был доставлен вам в течение недели. Тогда вы, разумеется, считали, что «труп врага всегда хорошо пахнет», как сказал один римский император. И если этот внушает вам отвращение, я вправе сказать вам, что лишил вас друга.

— Эй! Кто-нибудь! — крикнул сэр Уильям прерывающимся от бешенства голосом.

— Ни слова более, — приблизившись к нему, приказал Сердар, — или, клянусь честью, вы получите пулю в лоб.

Наступая на губернатора, Сердар приблизился к камину, на котором стоял элегантный портрет молодого офицера королевской кавалерийской гвардии в полный рост. Заметив его, он внезапно остановился, и его взгляд, перебегавший с портрета на губернатора, сделался страшен. Лицо Сердара покрылось смертельной бледностью, руки судорожно сжимали карабин. Во всем его облике выражалось такое волнение, что сэр Уильям, несмотря на то, что разговор их шел на повышенных тонах, был этим удивлен и почти успокоен.

Несчастный, казалось, был близок к обмороку, на лбу его выступил холодный пот, и голосом, дрожащим то ли от ненависти, то ли от бешенства, то ли от глубокой нежности — понять было трудно, он спросил у губернатора:

— Это портрет одного из ваших родственников, сударь, не так ли? Вы удивительно похожи на лицо, изображенное на портрете, разница только в возрасте.

— Нет, сударь, это я сам… Но что вам за дело, в конце концов?

— Это вы? Вы?..

— Да, двадцать лет тому назад, когда я был капитаном королевской кавалерийской гвардии… Но я слишком добр, отвечая на подобные вопросы. Я не хочу, чтобы повторилась нелепая сцена, в которой мы только что приняли участие, поэтому прошу вас последний раз, сударь, не испытывайте моего терпения и не заставляйте меня вспомнить о том, что я обязан арестовать того, кто законно приговорен к смерти нашим трибуналом. Ступайте!

— Он! Это он! — бормотал Сердар, словно говоря сам с собой. — И его я встречаю здесь! — Потом с выражением столь неистовой и столь неожиданной ярости, что губернатор испуганно отпрянул, он воскликнул:

— Чарльз Уильям Пирс, ты узнаешь меня?

Губернатор, пораженный, отскочил в сторону.

— Откуда вы знаете, как меня звали в юности? — живо спросил он.

— Откуда я знаю? — процедил Сердар сквозь стиснутые зубы. Глаза его налились кровью, он напоминал тигра, готового броситься на добычу. — Откуда я знаю?.. Чарльз Уильям Пирс, неужели ты забыл Фредерика де Монмор де Монморена?

— Фредерик де Монморен!.. — закричал сэр Уильям. И не произнеся более ни слова, он бросился к письменному столу, открыл один из ящиков, выхватил револьвер большого калибра и, повернувшись к противнику, бросил ему с пугающим спокойствием:

— Вот уже двадцать лет, как я к вашим услугам, господин де Монморен.

— Наконец-то! — выдохнул Сердар, и в этот возглас, казалось, он вложил все страдания, испытанные им за двадцать лет. — Наконец-то!

Холодно, не сказав больше ни одного вызывающего слова, двое мужчин разошлись по разным углам длинного, просторного кабинета.

— На двадцать шагов! — сказал губернатор.

— Прекрасно! — ответил Сердар.

— Начинает, кто хочет.

— Пусть будет так! Обмен двенадцатью выстрелами.

— У меня другое предложение — до смерти одного из нас.

— В самом деле, это предпочтительнее… А сигнал?

— Считаем вместе до трех и начинаем.

— Лучше не придумаешь.

Оба начали считать:

— Раз! Два! Три!

Едва было произнесено последнее слово, как раздался выстрел. Это стрелял сэр Уильям. Пуля пробила шлем Сердара, скользнув рядом с черепом. Пройди она чуть ниже, и голова его была бы разбита вдребезги. Сердар, стоя неподвижно и держа оружие наготове, ограничился тем, что прицелился в противника, магнетизируя его своим взглядом.

Сэр Уильям выстрелил второй раз, и пуля, просвистев у виска, задела прядь волос на виске его противника.

Сердар не шевельнулся.

Сэр Уильям прекрасно владел боевым пистолетом, выбивая восемь из десяти, но стрельба из револьвера требует большей деликатности.

На сей раз Покоритель джунглей решил, что был достаточно великодушен.

— Это суд божий, сэр Уильям! — сказал он. — Я уступил вам две пули, чтобы уравнять наши шансы. Теперь берегитесь!

Вместе с этими словами он нажал на курок, прозвучал выстрел, и губернатор безмолвно опустился на пол. Сердар бросился к нему, пуля поразила его в левую сторону груди, и кровь обильно текла из раны. Он взял его руку, безжизненно упавшую на ковер, и сказал грустно, без всякого гнева:

— Он мертв! Правосудие свершилось! Я прощаю ему все зло, которое он мне причинил, прощаю мою разбитую молодость, потерянную честь, все, я прощаю ему все!

Пока на первом, пустынном этаже дворца разворачивалась эта необычная сцена, на втором звучала чудесная музыка, а жена и дочь губернатора весело танцевали…

Сердар вспомнил наконец о грозящей ему опасности. Взяв поставленный в угол карабин, он выпрыгнул в сад и поспешно направился к тому месту, где его терпеливо поджидал Ауджали. Часа через два, с легкостью миновав посты, ибо приказ о задержании относился только к тем, кто хотел выйти из долины, они прибыли к гроту носорога, где их встретили товарищи с такой восторженной радостью, что она не поддается описанию. После-столь долгого и необъяснимого отсутствия Сердара уже не надеялись увидеть живым. Только юный Сами торжествовал победу и, приплясывая от радости, повторял всем свою любимую фразу:

— Сахиба Срадхану так просто не убить!

Глава V

Возвращение Сердара. — Исчезновение Барнетта. — Поиски генерала. — Болота Калоо. — Повсюду вода. — Крокодилы. — Преследование. — Прошлое Барнетта. — Необычное убежище. — Ночь на вершине кокосовой пальмы. — Снова Кишнайя. — «Диана».


По возвращении Сердар с нескрываемым огорчением узнал, что в гроте не оказалось Боба Барнетта. Нариндра и его друзья не испытывали особого беспокойства: на месте не было и Ауджали, поэтому они решили, что бравый генерал отлучился куда-то, что было вполне в его духе. Но когда вместе с Сердаром вернулся Ауджали, после радостных приветствий они первым делом подумали о генерале. Все любили эту своеобразную, взбалмошную личность, этого чудака с сердцем ребенка.



Несмотря на усталость и волнения, пережитые им за день, Сердар объявил, что не отдохнет ни минуты до тех пор, пока не разыщет старого товарища. Покинуть джунгли он не мог, долина же была полна неожиданностей. Во время охоты в болотах или в лесу его могла застигнуть ночь, и он не рискнул возвращаться, боясь заблудиться еще больше или угодить в какой-нибудь торфяник. Но четырем друзьям, да еще в сопровождении Ауджали, те же самые опасности были не страшны. Луна должна была скоро взойти, она позволила бы им ориентироваться как средь бела дня.

Скромно и наскоро перекусив, ибо Сердар начал испытывать отчаянный голод — после завтрака у него во рту и маковой росинки не было, — маленький отряд пустился в дорогу по направлению к болотам озера Калоо.

— Если он еще жив, можно не сомневаться, что мы найдем его там, — сказал Рама, — перед нашим уходом он подробно расспросил меня, как добраться до болот. Я подтвердил, что там он встретит большое количество водной дичи, и прежде всего великолепных уток-браминов, к которым он испытывает настоящую страсть и с которыми он еще не успел познакомиться так близко, как ему хотелось бы.

Пока друзья спешат ему на помощь, опередим их и посмотрим, в силу каких обстоятельств Барнетт, который, надо признать, не был олицетворением точности, отправившись на небольшую прогулку в два часа пополудни, к часу ночи все еще не вернулся.

Когда Ауджали оставил его, бросившись на выручку к хозяину, Боб, которому вода доходила уже до подмышек, испытывал при этом большие неудобства и решил отказаться от попыток переправиться на другой берег. То, что было возможно с помощью Ауджали, в одиночку казалось рискованным предприятием, и Боб захотел вернуться назад. Но вода не сохраняет следов, к тому же болота Калоо вовсе не походили на обычные болота. Это был скорее затопленный лес, где, казалось, собрались все виды тропических деревьев, любящих воду. Место, где находился Барнетт, поросло прямыми и стройными кокосовыми пальмами, возвышавшимися на 25–30 метров, верхушки их были украшены огромными плюмажами из листьев и связками плодов.

Но если этот вид растительности с удовольствием купается в двухметровой толще воды и придает пейзажу несомненную живописность, он ограничивает видимость и не позволяет выбрать вдали какие-либо заметные ориентиры. Поскольку ничто так не похоже на кокосовую пальму, как другая кокосовая пальма, дело кончилось тем, что несчастный Барнетт стал кружиться на месте, не решаясь ни продвинуться вперед, ни отойти назад, боясь провалиться с головой в какую-нибудь яму. Несмотря на все свои старания, он никак не мог определить, с какой стороны пришел.

Ко всем трудностям его положения добавлялась еще одна, о которой он пока не догадывался. Как вы помните, в тот момент, когда Барнетт расстался с Ауджали, вдалеке в поисках пищи блуждали три крокодила. Они просто не увидели столь легкую добычу, в противном случае храбрый генерал мог бы навсегда распроститься с гастрономическими мечтами. Однако если зрение крокодила не отличается особой остротой, то обоняние у него поистине замечательное, он может учуять добычу за много километров. Таким образом, в то самое время, как Барнетт изыскивал возможность как-то добраться до твердой земли, три длинномордых приятеля, со своей стороны, прилагали все усилия, чтобы помешать ему в этом. У крокодилов дело тоже шло не слишком гладко: так как ветерок, доносивший до них аппетитный запах, дул с перерывами, поэтому они продвигались к цели неуверенно, с остановками, давая Барнетту передышку, о которой он и не подозревал.

Наконец проклятый ветер начал дуть не переставая, и крокодилы двинулись прямо к намеченной жертве. К великому счастью, Боб заметил их раньше, чем они добрались до него, и у него было время поразмыслить о грозящей ему опасности. Медлить было нельзя. Единственным надежным убежищем от опасных гостей, уже видевших в нем основу для ужина, могли послужить деревья. Именно тогда генерал понял, до какой степени полезны многочисленные профессии, которыми он овладел до того, как избрал военную карьеру.

Прежде чем его привлекла благородная профессия адвоката, которая в наше время позволяет стать кем угодно, Боб был бродячим акробатом, что открывает не менее широкие возможности. Мы можем привести пример, не выходящий за рамки повествования, так как он имеет прямое отношение к нашему герою и поможет вам лучше понять, какой необычной и бурной была его жизнь. Так вот, именно профессия бродячего акробата была залогом всех успехов Барнетта при дворе раджи Ауда.

Он прибыл туда, гордясь чином полковника американской армии, но при этом находился в резерве, так как не имел ни должности, ни жалованья. Это был почетный титул, который в Америке достается легче, чем пара сапог. В то утро старый раджа пребывал в состоянии отчаянной скуки, подобно негру, который томится от того, что он все время черный. Раджа, зевая так, что едва не вывихнул себе челюсть, спросил у Боба:

— Что ты умеешь делать?

— Ваше Величество, я командовал артиллерийским полком во время последней мексиканской войны.

— И вы победили англичан?

— Ваше Величество, Мексика находится не в Англии, и я…

— Если ты не можешь победить англичан, зачем ты явился сюда?

Для несчастного раджи в мире существовали только англичане. Его добрые соседи из Калькутты фактически заставили его распустить прекрасную армию, сформированную французскими генералами Адлером, Лафоном, Вентурой и Мартеном, оставив ему только пятьсот человек охраны. Они навязали ему резидента, который кричал, как безумный, всякий раз, когда несчастный раджа собирался приказать своим людям вычистить ружья или сменить пуговицы на гетрах.

— Ваше Величество, — гордо ответил Боб, — если вы так этого хотите, мы победим англичан, да и всех остальных. Вам только следует назначить меня генералиссимусом ваших армий, разрешить мне поставить под ружье двести тысяч человек в ваших штатах и, самое главное, открыть мне неограниченный кредит в вашей казне для закупки боеприпасов, пушек…

— Замолчи! Если бы резидент услышал тебя, то меня на две недели посадили бы под арест, и мне стоило бы миллион рупий, чтобы успокоить его… Послушай, может, ты умеешь делать еще что-нибудь, более забавное? Ты видишь, мне скучно. Мой великий визирь зачах от того, что должен играть со мной в шахматы. Этим, кстати, ограничиваются обязанности премьер-министра. Мой великий черный евнух скучает, дела у него идут худо. Наконец, весь мой двор скучает. Развесели нас, и мы будем рады тебе…

Для Барнетта это был луч света, он вспомнил о прежнем ремесле и пробормотал сквозь зубы:

— Погоди, образина! Сейчас я тебя развлеку, тебя и всю твою свиту… Внимание!

У одного из присутствующих он одолжил старый тюрбан, разложил его, словно ковер, и после небольшого приветствия, приложив руку к сердцу, начал:

— Дамы и господа, имею честь…

Свою болтовню он закончил тремя сальто-мортале, которые немедленно снискали ему одобрение публики, а затем продемонстрировал весь свой репертуар.

Закинув голову, вытянув шею, он подражал самым невероятным звукам: крикам животных и звуку кларнета, пению птиц и мелодичному звуку охотничьего рожка, петушиному крику и хрюканью домашнего кабана. Первую часть представления он закончил соло на цугтромбоне. При первых нотах, сыгранных пиццикато, присутствующие посмотрели друг на друга с некоторым изумлением. Успокоившись и поняв происхождение этих странных звуков, они постепенно стали совершенно недвусмысленно выражать неподдельную радость. Уже лет двадцать как при дворе не смеялись. Толстый раджа чувствовал себя неловко. Но когда Барнетт вдруг с размаху шлепнулся на пол, скрестив на груди руки и ноги и втянув в плечи свою большую голову, чтобы походить на лягушку, и принялся скакать на месте, передвигаясь маленькими резкими прыжками и квакая при этом: квак! квак! квак! — сдержаться больше никто не смог. Сам раджа, подавая пример, катался по земле от радости и чуть не задохнулся в приступе безумного смеха.

Спектакль Боб закончил номерами эквилибристики и фокусами, которые окончательно закрепили его успех и положили начало его процветанию: взяв у присутствующих кольца с бриллиантами для фокусов, он позабыл их вернуть, и поскольку сам раджа не потребовал обратно бриллиант, стоивший двадцать тысяч экю, никто не осмелился поступить иначе. В этот день Боб сделал сбор примерно на полмиллиона. Правда, в дальнейшем во время его представлений больше уже никто не надевал колец…

В тот же вечер он был произведен в генералы, назначен командующим артиллерией и т. д. Остальное вам известно. Но никто не знает, а я хотел бы сохранить это для истории, что именно Барнетт стал причиной падения раджи, своего благодетеля… Приняв всерьез назначение, он каждый день инспектировал полдюжины старых, разобранных пушек, которые мирно дремали на крепостных стенах, а если и представляли опасность, то только для тех несчастных, которые решились бы выстрелить из них. Тем не менее этого оказалось достаточно, чтобы резидент написал лорду Дальхузи в Калькутту, что раджа замышляет заговор, что он приводит в порядок крепостные стены, увеличивает артиллерию и принял на службу американского генерала. Предлог был хорош, и раджа лишился всех владений. Бедный Боб даже не подозревал, что стал невольной причиной этого события, разрушившего его собственные надежды.

Понятно, что, имея за плечами подобное прошлое, Барнетт с необычайной легкостью взобрался на первую же кокосовую пальму, находившуюся рядом. В тот момент, когда крокодилы, уверенные в своей поживе, злобно взирали друг на друга, прикидывая, какая жалкая часть добычи достанется каждому после дележа, Барнетт примирил их, лишив приятелей ужина. Неудачники яростно сцепились между собой, к удовольствию Барнетта, наблюдавшего за ними из безопасного места — с верхушки кокосовой пальмы.

Удобно расположившись среди листьев и плодов на самом верху, имея стол и кров, он мог с философским спокойствием дожидаться, пока товарищи подоспеют ему на выручку. Ночь застала его в этом положении, но так как он крепко привязался к веткам с помощью охотничьего пояса, то мог не бояться, что, уснув, свалится вниз. Он вполне прилично устроился на воздушном ложе, и мысли его, поблуждав по грешной и низменной земле, воспарили в страну снов, где по обыкновению его ожидали самые невероятные приключения… Встав на сторону турок, чтобы защитить Босфор от китайцев, вторгшихся в Европу, он, как водится, достиг высших почестей, что было естественным следствием его нынешнего местонахождения, но, разумеется, завистливые враги сумели подкопаться под него. Короче говоря, ему снилось, что его должны посадить на кол; конечно, и тут сказалось влияние кокосовой пальмы, поэтому когда он внезапно проснулся, то непременно свалился бы с тридцатиметровой высоты, не будь привязан поясом.

Вдруг раздались выстрелы из карабинов, послышались крики:

— Боб!.. Барнетт! Генерал! О! Эй! Где вы?

— Здесь, мои друзья, я здесь! — немедленно отозвался добряк.

— Где же? — донесся голос Сердара.

Полная луна заливала весь пейзаж ярким светом.

— Здесь! Наверху! — крикнул Барнетт. — Третья пальма справа от Ауджали.

Этот своеобразный способ, которым янки указал свое местонахождение, вызвал всеобщий взрыв смеха. Сердца друзей наполнились радостью, теперь они снова были вместе.

Славный Барнетт спустился с пальмы куда быстрее, чем поднялся на нее, и сразу попал на спину Ауджали, где его приятели устроились с тех пор, как попали на болото.

Когда умное животное поняло, что нужно найти Барнетта, оно само привело Сердара и его спутников прямо к тому месту, где оставался Боб.

Все вместе они направились к гроту, рассказывая друг другу о своих приключениях.

Только Сердар хранил молчание. Ему, правда, пришлось как-то объяснить свое появление в Пуант-де-Галль. Чтобы рассказать всю правду о дуэли с губернатором, он был бы вынужден поведать товарищам о главных событиях своей молодости, а меж тем в его жизни был секрет, который он хотел унести с собой в могилу. Никто не должен был знать, как Фредерик де Монмор де Монморен, принадлежавший к одной из самых знатных бургундских фамилий, стал искателем приключений, известным под именем Покорителя джунглей. Единственного человека в Индии, знавшего, кроме него, этот секрет, он убил собственными руками. По крайней мере он был в этом убежден. С пулей в сердце не выживают, а он целил именно в сердце.

Друзья спокойно провели в гроте остаток ночи, ни о чем не беспокоясь, ничего не опасаясь: Ауджали стоял на страже, и одного его присутствия было достаточно, чтобы отпугнуть любого врага, будь то зверь или человек.

На рассвете Сердар разбудил спутников и дал сигнал немедленно тронуться в путь. Ему на терпелось ознакомиться с открытием Сами: это был способ покинуть долину Трупов, не ввязываясь в новые стычки, это было спасение, это была возможность вовремя оказаться в Пондишери, где Сердара ждали новые дела. Ему надо было спешить на помощь майору Кемпбеллу, который держался еще в крепости Хардвар-Сикри, но сопротивляться больше двух недель не мог. Надо было во что бы то ни стало прибыть в лагерь индусов до сдачи крепости, ибо в последний момент никакая сила не смогла бы вырвать хоть одного осажденного из рук фанатиков. Ни популярность Сердара, ни даже авторитет Нана-Сахиба не смогли бы отстоять тех, кто запятнал себя убийством стариков, женщин и детей. Гнусная резня в Хардваре до такой степени возбудила ненависть солдат и местных жителей, что они посчитали бы предателем любого из предводителей, если бы тот только захотел уберечь этих негодяев от справедливой кары.

Разве мог Сердар, еще вчера с такой непримиримостью относившийся к человеку, на которого он возлагал ответственность за этот чудовищный варварский акт, разве мог он сегодня просить своих друзей помиловать того, кого сам недавно называл не иначе как хардварским мясником? Нет, это было невозможно. Он мог только помочь майору бежать, рассчитывая при этом лишь на слепое повиновение двух людей, Нариндры и Сами, преданность которых была безгранична и от которых он мог потребовать любой жертвы, они подчинились бы не рассуждая. Хозяин сказал — этого было достаточно, чтобы они склонились перед его решением.

У них не было иных желаний и привязанностей, кроме его собственных, и его враги были их врагами. Они были преданы ему, подобно Ауджали, и Сердар рассчитывал на них троих.

Что касается Рамы, то, как мы уже говорили, Сердар и помыслить не мог о каком-то беспристрастном отношении с его стороны. Речь шла об убийстве его отца, а по индусским законам и обычаям, тот, кто не отомстит за отца, должен быть изгнан из общества порядочных людей, и душа его после смерти тысячи и тысячи раз воплотится в теле самых гнусных животных.

Как мы видим, это противоположно христианскому милосердию, хотя и там, и здесь на первое место среди всех добродетелей ставится прощение. На Востоке этот принцип носит сугубо формальный характер, ибо добро здесь забывают, но зло никогда. И разве только на Востоке дело обстоит подобным образом?

Как бы там ни было, в борьбе, которая ему предстояла, Сердар был почти одинок. Недостаток силы он должен был восполнить хитростью. Но ему требовалось время, чтобы все подготовить, завязать нужные знакомства и найти для майора надежное убежище.

Поэтому можно понять, с каким лихорадочным нетерпением он принялся за приготовления к отъезду. Каждый прошедший день уменьшал шансы на спасение несчастного, за которого в данную минуту Сердар с радостью отдал бы жизнь, лишь бы оставить воспоминания в сердце единственного существа, которое еще напоминало ему счастливые, беззаботные, сладостные дни навсегда ушедшего детства.

В тот момент, когда маленький отряд покидал грот, в который ему не суждено было больше вернуться, направляясь к найденному Сами выходу из долины, кустарники, росшие над пещерой, слегка раздвинулись, появилась кривляющаяся, отталкивающая в своем уродстве голова и долго провожала глазами удаляющийся караван, словно хотела удостовериться, по какой именно он пойдет дороге.

Когда скрылись из виду Барнетт и Рама, по привычке замыкавшие шествие, ибо их сблизила общая ненависть к капитану Максвеллу, ветки кустарника вернулись в прежнее положение, и со скалы поспешно спустился совершенно нагой индус, чье тело сливалось с окружающей растительностью, и, бросившись в джунгли, побежал по дороге, параллельной той, по которой шагали наши друзья.

Это был Кишнайя, предводитель душителей, который накануне чудом избежал мести Сердара, а теперь снова шел по следам Покорителя джунглей. Каковы же были его планы? Собирался ли он продолжить гнусное дело в надежде получить от губернатора Цейлона обещанную награду или же им двигали какие-то более серьезные мотивы? Скоро мы об этом узнаем, ибо смерть его приспешника Веллаена заставила его принять решение перебраться на Большую землю, чтобы соединиться с членами своей касты, поджидавшими его в лесах Тривандерама. Возможно, прежде чем отправиться туда, он хотел удостовериться, что Сердар тоже покидает Цейлон и отправляется на Коромандельский берег.

Первый час пути прошел в полном молчании, как бывает обычно всякий раз, когда какая-нибудь группа путешественников отправляется в дорогу на рассвете: дух и тело живут в согласии с окружающей природой. Птицы еще спят в листве, куда едва проникает слабый свет зари. Трава и листья источают влажную свежесть. Легкие испарения ночной росы окутывают пейзаж и придают предметам неясные очертания, словно на них наброшена легкая газовая вуаль. В течение какого-то времени вы идете, погрузившись в мечтательную дремоту, которую вместе с утренним туманом рассеют первые лучи солнца.

Постепенно просыпается все вокруг и окрашивается теплыми дневными красками. Стаи маленьких попугайчиков, крикливо приветствующих появление солнца, взмывают вверх с оглушительным «тири-тири», чтобы потом сесть среди полей дикого сахарного тростника на ветки больших тамариндовых деревьев. С ветки на ветку прыгают гиббоны, играя, они гоняются друг за другом, без всякого труда совершая самые невероятные гимнастические фортели. А в это время какаду и огромные белые ара тяжело и неуклюже пролетают над фикусами и тамариндами, начинают свой день безобидные и прелестные обитатели джунглей — колибри, воробьи, разноцветные попугаи, белки и ловкие обезьяны, тогда как хищники, утомленные ночными драками и охотой, насытившись и напившись крови, удаляются в самые укромные места, откуда они выйдут только с наступлением сумерек.

Очарование природы, освещенной золотыми лучами солнца и сверкающей под лазурным небом, зелень, цветы, ароматы и радостные крики — все это в конце концов изменило течение мыслей Сердара. Хотя он и привык к красотам джунглей, его возвышенная душа никогда не оставалась к ним равнодушной, и, несмотря на мучившие его тревоги, он почувствовал, как успокаивается его сердце.

— Итак, дитя мое, — ласково и дружески обратился он к Сами, понаблюдав за пробуждением всего живого и послушав утренний концерт хозяев леса, — тебе, стало быть, удалось найти легкий путь среди этих неприступных скал?

— Да, сахиб, — ответил юный индус, который бывал необычайно счастлив, когда хозяин говорил с ним таким сердечным тоном, — я добрался до вершины без особого труда. Группа утесов не позволяет увидеть эту тропу снизу, от подножия горы.

— Не заметил ли ты, поднявшись наверх, легко ли пройти по гребням гор в северном направлении?

— Легко, сахиб, вершины почти все на одном уровне, по крайней мере насколько хватает глаз.

— Вот это замечательно, дитя мое, ты оказал нам важную услугу, я сумею тебя вознаградить за нее. Ну-ка, есть у тебя ко мне какие-нибудь просьбы? Не хочешь ли ты чего-нибудь? Обещаю тебе заранее выполнить все, лишь бы это было в моей власти.

— О, сахиб! Если бы я смел…

— Ну же, говори.

— Я попросил бы у сахиба позволения никогда не расставаться с ним, как Нариндра.

— Милый Сами! Но ведь твоя просьба выгодна главным образом мне. Не бойся, я слишком хорошо знаю, чего стоит такая преданность, чтобы никогда не расставаться с вами.

— Вот проход, сахиб, вот, перед вами, — тут же сказал Сами, счастливый от того, что первым указал его хозяину.

Все остановились.

Чуть отставшие Барнетт и Рама догнали остальных. Они завели между собой обычный разговор об этом предателе, об этом мерзавце Максвелле, и поскольку Бобу, несмотря на все его красноречие, так и не удавалось убедить Раму, что приоритет должен остаться за ним, их вечному спору не виделось конца.

— Ну, Барнетт, вперед, мой старый друг! — воскликнул Сердар. — Ты должен быть счастлив, что покидаешь эту долину, дважды она едва не стала тебе могилой.

— Пф! — нравоучительно произнес генерал. — Жизнь и смерть — всего лишь два члена сравнения…

Фраза эта застряла в памяти у Боба с тех времен, когда он был странствующим проповедником в Армии спасения.

Через полчаса они были на вершине горы и смогли полюбоваться великолепным зрелищем, которое представлял собой Индийский океан в тот момент, когда восходящее солнце играло в его волнах золотисто-пурпурными лучами.

Вдруг Сами удивленно вскрикнул.

— Сахиб, — закричал он, — сахиб! Посмотрите, неужели это шхуна Шейх-Тоффеля?

Сердар, бледный от волнения, повернулся в сторону, противоположную той, куда устремились все взгляды, привлеченные чудесной игрой солнечного света на морской глади. Стройная шхуна, находившаяся примерно в двух милях от берега, распустив паруса, летела вдоль острова.

Сердар тут же взял морской бинокль и направил его на маленький корабль.

— Барнетт! Друзья мои! — воскликнул он. — Какое неожиданное счастье! Это «Диана», которая поджидает нас.

— Ты в этом уверен? — спросил Боб, в свою очередь с пристальным вниманием вглядываясь в шхуну. — Мне сдается, что рангоут «Дианы» стройнее и изящнее.

— Тебе так кажется потому, что шхуна находится слишком близко от нас, к тому же мы смотрим на нее с очень высокой точки, таким образом, мачты видны нам не на фоне неба, а на фоне моря. В этом положении любой корабль, как бы изящен он ни был, кажется приземистым и теряет стройность. Но это «Диана», могу побиться об заклад. Вы забываете, что это я построил ее и мне знакомы малейшие ее детали. Вот, взгляните, например, на ее бушприт, заканчивающийся грифом лиры, или на рубку. Смотрите, ветер мешает ей подойти к берегу, и она будет вынуждена лавировать. Когда она повернется другим бортом, нам станет видна ее корма, и на борту вы прочтете золотые буквы ее имени, таким образом, у нас не останется больше ни малейшего сомнения.

Предсказание Сердара не замедлило сбыться. Шхуна мчалась, подгоняемая ветром, в трех милях от берега. Оказавшись почти на уровне скал, где находился маленький отряд, шхуна развернулась с грацией, легкостью и, самое главное, с точностью и быстротой, свидетельствовавшими об умении ее капитана и слаженности экипажа. В течение десяти секунд, пока она совершала этот маневр, наблюдавшие за ней со скалы увидели ее корму, а на ней написанное золотым готическим шрифтом имя «Диана».

Пятеро друзей, возбужденные увиденным, огласили воздух троекратным неистовым «ура» и стали махать шляпами в направлении корабля. Но на борту не произошло никакого движения, как видно, их не заметили, и шхуна ушла на запад, удаляясь с той же скоростью, с какой она легла на другой галс.

— Подождем ее возвращения, — сказал Сердар. — Теперь она должна подойти к нам гораздо ближе, и на сей раз с помощью карабинов нам надо привлечь ее внимание. Пока же, если судить по описанному ею углу, у нас в запасе полчаса с лишним, и это время нам надо использовать для того, чтобы найти удобный спуск на берег.

Эта часть горы, хотя и изрезанная скалами, не представляла такой трудности, как ее внутренние склоны, и наши герои нашли спуск задолго до появления шхуны.

За это время Сердар срезал длинную ветку дерева, к концу которой в качестве флага прикрепили вуали шлемов и тюрбан Нариндры, чтобы привлечь внимание капитана шхуны.

Вновь подхваченная ветром, шхуна проделала тот же маневр, за которым чуть раньше Сердар и его друзья следили с законным любопытством. Она шла к острову со скоростью, вес возраставшей благодаря поднявшемуся ветру. Задолго до тот, как «Диана» поравнялась с тем местом, где находился маленький отряд, Нариндра по приказу Сердара занял место на высокой скале и начал размахивать импровизированным флагом. Через несколько минут стало заметно, что на борту началось невероятное оживление: люди бегали, суетились. Вскоре Сердар, разбиравшийся в морских сигналах, увидел, как на верхушке большой мачты взвился длинный голубой вымпел с перпендикулярными черными полосками и следом за ним — другой, совершенно белый, с красными полумесяцами.

Это значило: «Если вы те, кого я жду, выстрелите три раза и спустите ваш флаг».

В ту же секунду прозвучали выстрелы из карабина, и Нариндра положил на землю ветку, которой размахивал. Быстрота, с которой капитану «Дианы» были посланы требуемые сигналы, убедила его в том, что он не стал жертвой мистификации, что ему не подстроили ловушку. Последнее было чрезвычайно важно, так как «Диана» представляла собой весь флот восставших. Владельцем ее был не кто иной, как Сердар. Шхуна уже много месяцев подряд доставляла боеприпасы из голландских, колоний на Яве. Все английские торговые суда, встречавшие ее в Батавии, сообщали о том, что на «Диане» перевозится военная контрабанда. Поэтому фрегат и три авизо постоянно охотились за ней у берегов Короманделя и Малабара.

Но эта чудесная шхуна, построенная в Америке одним корабелом, которому Сердар открыл, для чего предназначена «Диана», могла совершенно не бояться самых крупных кораблей английского флота. Она не только развивала скорость до двадцати двух узлов — задумавший ее и руководивший постройкой американский инженер дал ей возможность успешно отражать любые атаки самого грозного противника. Неизвестный изобретатель нашел способ сделать столь уязвимыми самые мощные броненосцы, что маленькие корабли могли потопить их за десять секунд. Не имея никаких средств, он не мог построить опытный образец, чтобы проверить свое изобретение и победить равнодушие, нежелание и зависть исследовательских бюро, куда он посылал свой проект. Получив отказ во всех морских европейских державах, он в отчаянии и без гроша в кармане вернулся домой. Случай свел его с Сердаром, который приехал в Нью-Йорк для постройки «Дианы»; американец предложил ему взять дело в свои руки и оснастить шхуну таинственным оружием, которое он изобрел.

Сердар согласился, но с единственным условием: «Диана» должна была передвигаться как с помощью парусов, так и парового двигателя, а в случае необходимости могла бы выглядеть как обычное каботажное судно.

Построив шхуну, инженер объяснил ее владельцу секрет оружия разрушения, которое он установил на ней, и научил Сердара им пользоваться.

Сердар был повергнут в ужас. Действительно, за десять секунд можно было уничтожить самый крупный броненосец со всем экипажем — ни одно живое существо не могло надеяться спасти свою жизнь. Поэтому до нынешнего дня Сердар отказывался использовать это страшное оружие и предпочитал скрываться от крейсеров, уповая на скорость, — двадцать два узла всегда давали ему преимущество.

Чтобы у Шейх-Тоффеля, командовавшего шхуной в отсутствие Сердара, не возникло соблазна вступить в бой с первым же английским кораблем, он не открыл ему секрет «Дианы».

В носовой части шхуны находилась длинная кабина, бронированная изнутри и снаружи, ключ от которой был только у Сердара. Ни один человек никогда не входил туда вместе с ним. Именно там находилась неизвестная машина с необходимым для управления ею механизмом.

Когда корабль был закончен, однажды утром инженер вместе с Сердаром отправился на несколько часов в пробное плавание. Он вывел шхуну в открытое море и привел ее к рифу, в течение многих веков подтачиваемому океаном. По размеру он был примерно раза в два больше самого крупного корабля. Инженер выпустил снаряд по этой скалистой глыбе. Через некоторое время раздался чудовищный взрыв. Когда облако дыма рассеялось, на поверхности океана от рифа не осталось и следа.

Вот почему Сердар поклялся себе, что никогда не воспользуется страшной машиной, даже против англичан, если только его не принудят к этому интересы собственной безопасности. Ему претила мысль о том, что можно обречь на неизбежную смерть более тысячи человек, многие из которых были отцами семейств.

Сердар так надежно хранил секрет, что Шейх-Тоффель верил, что командует самым обычным маленьким кораблем, у которого отличный ход, но который никому не может причинить зла.

Глава VI

Адмирал флота имама Маската. — Мариус Барбассон из Марселя, по прозвищу Шейх-Тоффель. — Скитания провансальца. — На пути к Пондишери.


Весьма своеобразный тип этот Шейх-Тоффель, которого вы, несомненно, принимаете за доброго индийского мусульманина, на что указывает его имя арабского происхождения. Пора познакомиться с ним. Мы будем меньше удивлены, когда, поднявшись на борт корабля, услышим, как он отдает команды.

Арабским его имя, безусловно, было. Был он и мусульманином. Но вся загвоздка состояла в том, что, нося арабское имя и будучи правоверным мусульманином, он не был ни арабом, ни индусом, ни турком, родившись от ныне покойного Цезаря-Гектора Барбассона, торговавшего шкивами и корабельными канатами на набережной Жолиетт в Марселе, и супруги его Онорины-Амабль Данеан, как сказано о том в соответствующих документах.

При рождении ему дали имя Проспер-Мариус Барбассон-Данеан, дабы отличить его от отпрысков ветви Барбассонов-Тука, которые, пренебрегая коммерцией, подвизались на поприще профессий либеральных — в таможне и морской жандармерии.

Юный Мариус Барбассон с самого нежного возраста выказывал полнейшее равнодушие к мудрым советам отца и школьных учителей. Благодаря ветви Барбассонов-Тука, изобиловавшей чиновниками, для него добились стипендии в марсельском лицее, где он в течение десяти лет переваривал фасоль и дополнительные занятия и с гордостью носил титул короля лентяев, единодушно присужденный ему товарищами. Учение его кончилось тем, что на факультете Экса, где никогда не заваливали на экзамене на степень бакалавра местных уроженцев, чтобы не позорить Прованс, заявили, что вынуждены подтвердить правило исключением. Исключением оказался Барбассон Мариус. Вследствие этого Барбассон-отец с увесистой связкой своего товара в руке поставил сына перед выбором между морской жандармерией, прибежищем Барбассонов-Тука, и торговлей канатами. Поскольку Барбассон Мариус ответил, что, с одной стороны, желает сохранить свободу, а с другой — не чувствует никакого влечения к профессии предков, вышеупомянутый пук веревок со всего размаха опустился на задницу Барбассона Мариуса, который немедленно ретировался и больше в лавке не появлялся.

Он отправился в плавание сперва поваренком и одолел все ступени кулинарной иерархии, одновременно будучи учеником матроса, а затем служа матросом как военнообязанный. За девять лет он дослужился до старшего рулевого матроса, что в пехоте соответствует чину капрала. Потом в один прекрасный день он очутился в Маскате в тот момент, когда султан страдал от страшной зубной боли, но не было никого, кто мог бы вырвать ему зуб. Барбассон Мариус предстал перед ним и удачно удалил моляр: это был его дебют, прежде ему доводилось только вытаскивать клещами гвозди, он и действовал в том же духе. К тому же он верил в свою звезду… Если вы найдете мне провансальца, который не сумел бы с одного раза вырвать зуб, орудуя щипчиками или саблей, я готов раструбить об этом по всему белому свету. Зуб этот положил начало удачной карьере Мариуса. «Прими мусульманство, — сказал ему султан Маската, — и я назначу тебя адмиралом моего флота…» И Барбассон сделался мусульманином. Мулла дал ему имя Шейх-Тоффель, которое и закрепилось за провансальцем.

После того как султан Маската умер, Шейх-Тоффель вынужден был убраться прочь, ибо не пришелся по душе его преемнику. Он направился в Бомбей, где Сердар, повстречав его, доверил ему командование «Дианой»; это был хороший моряк, умеющий прекрасно обращаться с судном, до тонкостей изучивший свое дело на военных и торговых кораблях. Он командовал шхуной год, и Сердар не мог нахвалиться на его сообразительность и толковость. Он вновь показал себя с лучшей стороны, покинув Манарский залив, где ему было приказано дрейфовать, и прибыв к восточному побережью острова. Некоторая схожесть судеб сблизила его с Барнеттом, и между ними установилась прочная дружба. Барбассон-Шейх-Тоффель частенько говорил своему другу Бобу с неподражаемым марсельским акцентом, от которого так и не сумел избавиться:

— Эх, Барнетт! Как бы я хотел иметь сына, чтобы женить его на твоей дочери, если б она у тебя была! Я бы мечтал породниться с тобой.

Оба были холостяками, что не мешало Бобу отвечать:

— God bless me, отличная мысль! Почему бы и нет?

Сразу видно, что это были за молодцы, поэтому, собравшись вдвоем на шхуне, они легко могли бы развеселить любого, если б не одолевавшие Сердара заботы и тревоги.

Когда «Диана» второй раз подошла к острову, она застопорила машины и спустила шлюпку. Пятеро мужчин были уже на берегу, они поспешили сесть в лодку, а Луд жал и последовал за ними вплавь. Как только шлюпка пристала к шхуне, великан сам встал под лебедками, которые подняли его на палубу на крепких ремнях.

Когда эта операция была закончена, Сердар после обычных приветствий попросил Шейх-Тоффеля объяснить, как здесь оказалась «Диана».

— Как случилось, что вместо того, чтобы быть у северной оконечности острова, вы оказались у южной, и в тот самый момент, когда мы туда прибыли?

— Очень просто, мой капитан, — так Шейх-Тоффель обычно обращался к Сердару, — все очень просто. Вы, должно быть, помните, что я всегда считал ваше путешествие на Цейлон актом безрассудным и не одобрял его, простите мою откровенность. Я сказал себе: ясно как дважды два — четыре, что их обнаружат и будут травить, как диких зверей.

— Действительно, так оно и случилось.

— Ну! Я был прав! Поскольку я хорошо знаю топографию острова, я сказал себе: Шейх-Тоффель, смотри в оба, быть того не может, чтобы они добрались до Манарского залива, их единственный путь к спасению — горы и джунгли юга, где никто не осмелится их преследовать. Тогда я и решил направиться к югу в надежде подобрать вас по дороге.

— Что и произошло.

— Это доказывает, что я всегда прав, не так ли, Барнетт?

— Вы нас просто спасли, мой дорогой капитан, — сказал Сердар, — ибо я не без опасений думал о нашем переходе через северные деревни, где живут одни сингальцы, наши заклятые враги.

— Самое главное, что вы живы-здоровы. Теперь, когда мы собрались все вместе, куда направится «Диана»?

— Вы знаете куда, к Коромандельскому берегу, мы поплывем в Пондишери.

Зажгли топки, чтобы перейти на паровой двигатель, так как ветер был встречный.

— Вперед! Полный вперед! — закричал Шейх-Тоффель.

«Диана», развернувшись, сменила курс и полным ходом направилась к индо-французскому городу.

Сердар начинал партию, которая, если бы удалась, окончательно изгнала бы англичан из Индии и вернула Франции ее былое величие в этой стране. Ставкой в затеянной игре была его голова. Но Сердар не думал об опасности ни минуты, уже давно жизнь потеряла для него прелесть и имела цену лишь постольку, поскольку он исполнял свой долг.

Из всех его спутников только Нариндра и Рама были посвящены в его тайну. Он боялся невольной несдержанности Барнетта и решил предупредить его в последнюю минуту, так как Бобу в задуманном деле отводилась определенная роль. Что касается Шейх-Тоффеля-Барбассона, то Сердар не так давно был знаком с южанином, чтобы верно судить о его характере. Возможно, искушение английским золотом было бы слишком велико, чтобы тот мог устоять против него. Во всяком случае, поскольку его участие в деле сводилось к тому, чтобы держать «Диану» на рейде у Пондишери в ожидании приказов Сердара, то Покоритель решил не подвергать марсельца испытанию. Без серьезных причин никогда не следует заставлять человека выбирать между совестью и сказочной суммой в золоте. Слишком часто выбор оказывается не в пользу совести…

Погода стояла великолепная, море было спокойное и гладкое, словно зеркало, шхуна должна была прибыть в Пондишери на следующий день к вечеру, на закате солнца.

Глава VII

Франция в Индии и восстание сипаев. — План Сердара. — Распределение ролей. — На рейде Пондишери. — Прием. — Комическая ситуация. — Узнан! — Страшное поражение. — Попытка самоубийства. — Ложная телеграмма. — Торжественное отплытие.


Некогда весь Декан с населением в восемьдесят миллионов человек принадлежал французам, а на долю англичан в Индии приходился клочок земли. Ныне же в этой стране, еще с трепетом вспоминающей о подвигах Дюплекса, Ла Бурдонне, маркиза де Бюсси, Лалли-Толлендаля, франция владеет несколькими незначительными поселениями, греющимися на солнышке под отеческим покровительством ее флага. Это Пондишери, Карайккал и Янам на Коромандельском берегу, Махи на Малабарском берегу и несколько мелких поселков в Бенгалии. Но, по договорам 1815 года, мы не имеем права ни добывать там опиум и соль, ни восстанавливать укрепления в Пондишери, одним словом, мы — у англичан, и они дают нам это понять.

Во время великого восстания сипаев весь юг Индостана с волнением ждал сигнала Франции, чтобы примкнуть к восставшим. Жители Пондишери вступили в сговор со всеми свергнутыми раджами, которым англичане оставили лишь видимость власти, приставив к ним резидентов. Все было готово, достаточно было, чтобы губернатор сказал только одно слово — «вперед!», и восемьдесят миллионов человек ринулись бы в бой под лозунгом «Да здравствует Франция!». Через неделю в Индии не осталось бы ни одного англичанина.

Полк морской пехоты, который стоял в Пондишери, должен был полностью обеспечивать офицерским составом туземные армии. Высшие офицеры становились главнокомандующими, капитаны — бригадными генералами, лейтенанты и младшие лейтенанты — полковниками, унтер-офицеры — майорами, а рядовые — капитанами. Пусть не подумает читатель, что я повествую о вымышленном заговоре, он действительно существовал и не удался по самым ничтожным причинам.

Семь месяцев спустя после начала революции губернатор так и не подал сигнала, которого ждали с нетерпением. Господин де Рив де Нуармон был человеком несомненной доброты и честности, но отличался характером слабым и нерешительным. Он был не способен принять самостоятельное решение в подобном деле, ибо это был один из тех проектов, когда удача приносит славу, а в случае провала можно поплатиться головой. Надо было действовать смело и решительно, не рассчитывая на одобрение и поддержку, а в случае успеха поставить всех перед свершившимся фактом.

Было совершенно ясно, что французский губернатор, который встал бы во главе восстания в Декане и сумел бы изгнать из Индии англичан в тот момент, когда они, обессиленные Крымской войной, были не в состоянии собрать две тысячи солдат, чтобы послать их в Индию, получил бы полную поддержку общественного мнения, что правительство вынуждено было бы одобрить его действия и встать на его сторону. Но прежде следовало добиться успеха, а для этого надо было броситься в драку без разрешения — да что я! — несмотря на запрет своего правительства.

Г-н де Рив де Нуармон не годился для подобной роли, тогда как человек более энергичный на его месте не колебался бы.

Между тем одно событие, по видимости незначительное, но на самом деле имевшее глубокий смысл, могло бы показать ему всю важность его возможных действий и то, как они были бы восприняты в высоких сферах в случае успеха.

Почтенный г-н де Рив после того, как раджи и другие влиятельные лица обратились к нему за разрешением восстать во имя Франции, немедленно снесся с Парижем, прибавив от себя, что был бы счастлив дать согласие на то, о чем просили его раджи при единодушной поддержке всех индусов, ибо Франции никогда больше не представится столь блестящая возможность отомстить англичанам.

После подобной депеши, если бы правительство хотело предотвратить всякий конфликт, оно немедленно отозвало бы губернатора, выразив ему откровенное недовольство. Но г-н де Рив де Нуармон не только не был отозван, но и не услышал ни единого слова порицания. Дело ограничилось тем, что он получил официальное письмо, где его информировали о том, что запросу его не может быть дан ход, ибо оба государства находятся в состоянии мира. Ему напомнили, что, будучи союзниками, они вместе проливали кровь в Крымской войне.

Человек решительный немедленно понял бы, что это послание значило следующее: «Вы делаете нам официальный запрос, и мы вам отвечаем официально. Если же вам удастся вернуть нам Индию так, чтобы не вмешивать нас в это дело, мы будем счастливы».

Но, повторяю, г-н де Нуармон не был решительным человеком. Он понял ответ буквально, не сумев ничего прочесть между строк, на чем и успокоился. Не помогли и мольбы французов из Пондишери, которые не понимали, почему надо колебаться, когда речь идет о том, чтобы вернуть то, что у нас отняли.

Из стечения этих обстоятельств и родился план Сердара, план, великолепно задуманный, который провалился в самый последний момент по чистейшей случайности. Существовал один шанс из ста тысяч, из миллиона, что Сердар потерпит неудачу, и надо же было случиться, что именно этот роковой шанс и сыграл в пользу англичан. В лотерее непредвиденных обстоятельств они вытащили счастливый билет, хотя Сердар продумал все до мелочей, не оставив места неожиданностям.

Настало время рассказать об этом дерзком проекте, осуществление которого наш герой начнет через несколько часов.

Сердар верно разгадал тайный смысл письма, о котором мы говорили выше. Содержание депеши стало ему известно благодаря его многочисленным связям. Он увидел в нем скрытое поощрение и, убедившись, что г-н де Нуармон сидел сложа руки, решил за неимением лучшего занять его место на сутки и осуществить то, на что не решался боязливый губернатор.

Он написал в Париж бывшему консулу, яро ненавидевшему англичан, и тот, придя в восторг от замысла своего друга, немедленно выслал ему все необходимое для успеха задуманного предприятия.

Благодаря связям в военно-морском министерстве он сумел незаметно раздобыть бланк указа о назначении со всеми печатями, который оставалось только заполнить и вписать туда имя его обладателя. Имея на руках официальный документ, где было указано вымышленное имя, Сердар мог сыграть свою роль. Для этого требовалась только отвага, которой ему было не занимать. Он заказал у ловкого портного-мусульманина два французских Генеральских мундира, один — дивизионного генерала — для себя, другой — бригадного генерала артиллерии — для Барнетта, которому отводилась роль его адъютанта.

Теперь нам становится ясно, сколь важной была для Сердара поездка на Цейлон, ибо французский пакетбот должен был доставить необходимое снаряжение на адрес Рама-Модели. В Индии он был напрочь лишен подобной возможности. Все порты находились в руках англичан, и с момента восстания письма, адресованные кому-либо, кроме всем известных английских подданных, вскрывались по приказу вице-короля Калькутты и лишь после этого попадали по назначению. Не могло быть и речи о том, чтобы отправить их в Пондишери, так как малейшая неосторожность грозила провалом заговора.

Сердар был сильно взволнован в тот вечер, когда «Диана» подошла к Пондишери. Он дал приказ Барбассону бросить якорь за Колеронской банкой, чтобы провести там ночь. Сердар хотел сойти на берег днем, чтобы энтузиазм местного и французского населения, который, несомненно, вызовет его прибытие, не позволил слишком придирчиво копаться в его бумагах.

Уже несколько дней как его эмиссары были посланы на юг к главным раджам, чтобы пригласить их прибыть в Пондишери в определенный день. Раджам дали понять, что примерно в это время из Франции будут получены важные новости, которые совершенно изменят положение вещей и удовлетворят чаяния индусов.

В последний момент Сердар подумал, что рискует оттолкнуть от себя Шейх-Тоффеля-Барбассона, если оставит его в полном неведении относительно происходящего. К тому же в данный момент опасаться измены больше не приходилось. Даже если бы капитан «Дианы» был способен выдать секрет англичанам, у него не хватило бы времени ни задумать предательство, ни осуществить его. Мы должны сказать, что главный представитель ветви Барбассонов — Данеан не был способен на подобную низость. Он обладал всеми достоинствами и недостатками уроженца Марселя, но никогда не запятнал бы себя предательством, он любил свою страну так же, как ненавидел англичан. То, как он вел себя в этом отчаянном предприятии, доказывает, что на него можно было положиться при любых обстоятельствах.

Ночью, после окончания ужина, Сердар попросил Барбассона остаться в гостиной для важного разговора.

— С вашего позволения, капитан, только взгляну, что делается на палубе, — ответил Барбассон. — Наступила ночь, и я должен сам убедиться в том, что сигнальные огни зажжены, чтобы избежать столкновения. Я не слишком-то доверяю моим ласкарам: как горячих лошадей, их надо держать в узде.

Те, кого Барбассон называл своими ласкарами, составляли экипаж из пятнадцать человек самых разных национальностей. Суровый моряк справлялся с ними с помощью веревки, призвав на помощь добрые принципы, привитые ему Барбассоном-отцом. Экипаж «Дианы» был сборищем пиратов и жутких негодяев, подобранных на берегах Аравийского полуострова; среди них были арабы, негры из Массауа, малайцы с Явы, два-три малабарца, один китаец, все настоящие висельники, которых Барбассон колотил при малейшей оплошности, приговаривая при этом: «Так вам и надо».

Оба механика были американцами — когда они не находились при исполнении служебных обязанностей, то всегда были пьяны.

Как мы видим, команда была отборная. Барбассон не захотел иметь помощника, считая, что по горячности характера не сможет столковаться с другим офицером.

Обойдя корабль, крича и бранясь, как извозчик, — после еды для него это было потребностью, он утверждал, что ругань помогает пищеварению, — раздавая направо и налево тумаки и пинки, Барбассон заявил, что полностью доволен состоянием дел на борту, и спустился к Сердару.

— Мой капитан, я целиком в вашем распоряжении, сигнальные огни сияют как звезды, машины выключены, но находятся под давлением. Под хмельком только один американец, на палубе вы не найдете ни соринки, образцовый корабль, чего уж там!

Он налил себе большую рюмку коньяка и сел. По привычке индусы сидели на корточках на циновках, покрывавших пол гостиной. Барнетт со знанием дела состряпал себе грог с ромом, который он предпочитал любому ликеру. Перед Сердаром стоял стакан с чистой водой — он никогда не пил ничего другого.

В любой мужской компании обратите внимание на того, кто пьет воду, это всегда знак превосходства. Любители выпить в меньшей степени ищут вкусовых ощущений. От воды можно получить такое же удовольствие, как от любого другого напитка, алкоголь нужен им как искусственный возбудитель мозга, как стимулятор идей, придающий их интеллектуальной деятельности ту остроту, на которую без алкоголя они не способны. Тот, кто пьет воду, не испытывает в этом нужды, его мозг функционирует без помощи извне. Наполеон пил только воду, подкрашенную вином. Бисмарк пьет как сапожник. Первый был великим человеком и не нуждался ни в каких возбуждающих средствах; второму, чтобы побудить себя к умственной деятельности, необходим алкоголь. Любитель алкоголя часто просто пьяница; тот, кто пьет воду, всегда что-то из себя представляет.

Когда Сердар со свойственными ему быстротой и ясностью изложил свой план, капитан «Дианы» сильно стукнул кулаком по столу, сопроводив сей жест излюбленным ругательством, ругательством особым, можно сказать, фамильным:

— Черт побери барбосов Барбассонов! — как говаривал мой почтенный отец. Вот мысль, достойная Цезаря, который, как вы знаете, был почти что провансальцем… На сей раз англичане попались! Ах, мерзавцы, мы отплатим им той же монетой и вернем себе награбленное…

Потом, все более и более возбуждаясь, он воскликнул:

— Ах, капитан, я должен вас обнять. Клянусь честью, никогда еще я никого не обнимал с таким восторгом!

И огромный Барбассон поспешил в объятия Сердара, который любезно принял эти чисто южные изъявления энтузиазма.

«Я плохо думал о нем», — сказал себе Сердар, обнимая Барбассона.

Барнетт тоже был полон воодушевления, но у него оно никогда не проявлялось явно, и когда он бывал особенно возбужден, то молчал как рыба. В голове генерала совершалось такое коловращение мыслей, они мчались друг за другом в таком беспорядке, что бравому генералу никак не удавалось выхватить из этого круговорота и выразить хотя бы одну из них.

— Теперь, господа, послушайте меня, — сказал, Сердар. — Нам надо распределить роли. Завтра около десяти утра мы снимемся со стоянки. Вы, Шейх-Тоффель, проведете корабль к Пондишери, как можно ближе к берегу, поскольку рейд там открытый. Затем с помощью разноцветных флажков вы смело выбрасываете сигнал: «Прибыл новый губернатор Пондишери в сопровождении генерала артиллерии». Посмотрим, какой это произведет эффект.

Согласно существующим правилам, нынешний губернатор должен встретить преемника, и нам станет ясно, удалась ли наша комедия. Все говорит за то, что мы добьемся успеха, и через сутки французская территория и весь Декан будут охвачены огнем восстания. Тогда мы с Барнеттом отправимся создавать индийские армии, один из нас пойдет на Калькутту, другой — на Мадрас, в то время как осаду Бомбея поведет полковник, ныне командующий французскими войсками в Пондишери, которого мы произведем в генералы.

В тот же вечер «Диана» поднимет якорь и доставит в Пуант-де-Галль г-на де Рив де Нуармона со всей семьей, чтобы он мог сесть на пакетбот, идущий из Китая в Суэц и заходящий на Цейлон. Выполнив эту важную миссию, вы, Барбассон, тут же возвращаетесь в Пондишери и принимаете в наше отсутствие командование гарнизоном.

Что касается тебя, мой дорогой Барнетт, не забудь, что вплоть до конца нашей операции ты не должен произносить ни единого слова в присутствии французских властей, так как из-за твоего чудовищного американского акцента нас немедленно заподозрят в мошенничестве, а от подозрения до уверенности — один шаг. Хоть и говорят — далеко от чаши до уст, вспомните, что в девяносто девяти случаях из ста чаша приближается к устам не напрасно.

— Не беспокойтесь, капитан, генерал не заговорит. Я буду рядом с ним и, клянусь Барбассонами, в случае чего впихну ему слова обратно в глотку. Если вдруг ему зададут какой-нибудь вопрос, я скажу, что он оглох при осаде Севастополя, и отвечу вместо него.

— Идея неплоха, к тому же терпеть нашему другу придется недолго.

Что до наших друзей-индусов, то они нарядятся в красивые одежды, которые я для них припас, и сойдут у населения Пондишери за богатых вельмож с Малабарского берега, которые сопровождали нас на Цейлон, чтобы оказать нам честь. Наше прибытие на шхуне легко объяснимо: по течению обстоятельств мы не успели на французский пакетбот, сели на английский корабль, идущий из Индокитая, и поскольку на Цейлоне нам пришлось бы ждать три недели возвращения «Эриманты», мы зафрахтовали судно славного капитана Барбассона, которое случайно находилось в Пуант-де-Галль, и оно доставило нас по назначению. Я полагаю, что мы все предусмотрели, и теперь можем идти отдыхать, чтобы завтра сыграть надлежащим образом наши роли в этой сложной решающей игре. После того, что произошло, думаю, нынешний губернатор отнесется к своей замене без особого удивления.

С этими словами заговорщики расстались, а Сердар, который, говоря об отдыхе, имел в виду других, поднялся на палубу и, облокотившись о планшир, погрузился в долгие размышления. Накануне сражения он не мог спать.

На следующий день все шло точно по намеченному плану. В десять часов «Диана» снялась с якоря и отправилась в путь. В одиннадцать она была на рейде Пондишери, остановилась, подняла французский флаг и выстрелила из пушки. Затем она дала залп из одиннадцати выстрелов, который тут же привел весь город в движение. Кому же отдавали подобные почести?

Едва прозвучал последний выстрел — а Барбассон постарался, чтобы салют длился несколько минут, — как весь город высыпал на бульвар Шаброля, горя нетерпением узнать, что же происходит. Тогда на большую мачту взлетели флажки, составившие уже известную нам фразу: «Новый губернатор Пондишери…» и так далее.

Еще не был поднят последний флажок, как начальник порта, которого можно было узнать по костюму — «Диана» стояла всего в трехстах метрах от берега, — со всех ног бросился к губернаторскому особняку.

Толпа росла с такой быстротой, что вскоре всякое движение в ней стало невозможно. Европейцы мешались там с туземцами в разноцветных одеждах, одни сверкали серебром и золотом, другие — драгоценными камнями, блиставшими на солнце.

Не прошло и четверти часа, как появился губернатор в парадном мундире. Он сидел в открытой коляске, запряженной двумя лошадьми, в сопровождении адъютантов, казначея и генерального прокурора.

Все они сели в большую корабельную шлюпку с двадцатью четырьмя гребцами, и единственная пушка порта, служившая для подачи сигналов, загрохотала, в свою очередь приветствуя нового губернатора. Шлюпка легко миновала мель, море было спокойно и такого же лазурного цвета, как и отражавшийся в нем небесный свод.

Сердар, одетый в генеральский мундир, в сопровождений Барнетта, с гордостью напялившего на себя такое же одеяние, стоя у выхода на наружный трап, встречал своего предшественника.

Шлюпка, направляемая мощными и умелыми ударами весел, на которых сидели маку а, летела по волнам и через шесть минут подошла к «Диане», с борта которой была спущена великолепная медная лестница.

Г-н де Нуармон легко поднялся по ступенькам в сопровождении своей свиты, в то время как Сердар спустился на несколько ступенек вниз, чтобы встретить его. Двое мужчин прежде всего обменялись рукопожатиями.

— Де Лавуенан, дивизионный генерал. Простите, что представляюсь сам, — сказал Сердар, — но вы мне не дали времени послать вам мою визитную карточку.

— Добро пожаловать в Пондишери, мой дорогой генерал. Я спешил пожать вашу руку и заверить вас, что для меня ваш приезд — истинное удовольствие. Я ждал этого события, последняя почта, которую я получил пять-шесть дней тому назад, укрепила мое предчувствие, и я очень рад вам. Мое положение здесь начинает становиться крайне затруднительным, и я каждую минуту опасаюсь какого-нибудь необдуманного поступка, который окажется роковым.

— Я знаю, господин губернатор. Министр долго беседовал со мной о сложившейся ситуации. Положение весьма щекотливо, и было решено, что профессионалу, возможно, легче будет справиться с делом и успокоить нетерпеливых.

Они вошли в гостиную, продолжая беседовать, в то время как их свита осталась на палубе.

— Я не разделяю вашего мнения, мой дорогой генерал, и если бы министерство — не ищите в моих словах никакого личного намека — хотело сделать взрыв неминуемым, оно не смогло бы придумать ничего лучшего, как заменить меня военным. Все, как и я, будут думать, что тем самым оно хочет поощрить восстание в Декане. Но у вас есть секретные инструкции, и вы должны знать лучше меня, каковы намерения правительства.

— Не стану скрывать их от вас, мой дорогой губернатор, — ответил Сердар, который принял внезапное решение нанести решающий удар. — Когда я говорил о том, чтобы успокоить нетерпеливых, я имел в виду удовлетворение их просьбы: у меня есть приказ сегодня же обратиться с воззванием, призывающим к оружию весь юг Индии.

— Но это война с Англией?

— Правительство решилось на нее. Как вы хорошо сказали в вашем последнем донесении, которое я внимательно прочел, никогда больше у нас не будет подобной возможности восстановить в Индии наши позиции, утраченные только из-за предательства англичан.

— Замысел дерзкий, но он удастся, так как на нашей стороне все свергнутые раджи. Словом, генерал, я вас поздравляю, вам доверили прекрасную миссию, и знайте, что я отношусь к этому без всякой зависти. Не будучи военным, я не смог бы провести подобную кампанию, поэтому я спешу передать вам полномочия и покинуть страну, ибо, как только будет объявлена война, английские крейсеры станут гоняться за нашими пакетботами, и вернуться во Францию будет нелегко. Французский пароход, идущий из Индокитая, прибывает в Пуант-де-Галль через сорок восемь часов, и я уеду сегодня же вечером, если шхуна, на которой вы прибыли, согласна взять меня с семьей. О разворачивающихся событиях еще будет неизвестно, поэтому по прибытии в Красное море, а путь туда займет у нас дней десять, мы сумеем беспрепятственно добраться до Египта, а уж там, даже если придется двигаться через Сирию, я уверен, что вернусь во Францию, не попав в руки англичан.

— Хозяин этой шхуны будет счастлив отвезти вас, могу в этом заверить.

— Так поспешим спуститься на берег, генерал. То, о чем вы сказали мне, настолько серьезно, что я не могу терять ни минуты, если не хочу застрять в Пондишери как частное лицо на все время войны между Францией и Англией. Признаюсь вам, что здоровье мое, сильно подорванное здешним климатом, нуждается в воздухе родины.

Во время этого разговора на палубе разворачивалась прелюбопытнейшая сцена.

Казначей счел долгом вежливости завязать разговор с генералом артиллерии из свиты нового губернатора. Поэтому он подошел к Барнетту, который со своей большой круглой головой, торчащей прямо из плеч, затянутый в мундир, перепоясанный ремнями, был похож на дога.

— Ну, генерал, — сказал он, — не страдали ли вы морской болезнью?

— Хм, хм! — промычал Барнетт, вспомнив о запрете Сердара.

Но Барбассон был начеку, он быстро подошел к казначею и обратился к нему с изысканностью и изяществом:

— Знаете, вы можете без опаски палить рядом с ним из пушки, дружище глух как тетерев.

Группа молодых офицеров и адъютантов, оставшихся на борту, с невероятным трудом сохраняла серьезный вид. Но поскольку они не уезжали вместе со старым губернатором, а прибывший генерал произвел на них впечатление человека с тяжелым характером, им удалось сдержаться.

Возвращение обоих губернаторов на палубу избавило их от этой муки, ибо Барнетт для придания себе пущей важности яростно вращал глазами, свирепо поглядывая на подчиненных, застывших от почтения на месте. Высадка произошла благополучно, и кортеж направился к особняку губернатора, где началось официальное представление, поскольку новый губернатор заявил, что не устал и не нуждается в отдыхе.

Депутация всех раджей юга прибыла, чтобы поздравить его с приездом, и заявила о своей преданности и готовности служить Франции.

— Благодарю вас от имени моей страны, — твердо ответил Сердар. — Очень скоро понадобится не только ваша преданность, но и ваше мужество: близится час освобождения Индии.

При этих словах трепет охватил присутствующих, и из груди всех внезапно вырвался крик: «Да здравствует Франция!»

— Смерть англичанам! — крикнул офицер-туземец из охраны дворца.

Казалось, что все только и ждали сигнала, так как призыв этот был повторен с таким взрывом энтузиазма, что его услышали снаружи. Десять тысяч человек на площади, в аллеях, на бульваре закричали: «Смерть англичанам!», и немедленно по всему городу распространился слух, что объявлена война.

Момент был полон величия: присутствующие раджи, офицеры вытащили шпаги и, потрясая ими перед обоими губернаторами, поклялись умереть за независимость Индии и славу родины.

Сердце Сердара билось так, словно готово было выскочить из груди: наконец-то настал момент, к которому он так стремился, его план удался благодаря его отваге, он был хозяином Пондишери, ему подчинялся полк морской пехоты, командиры которого во главе с бравым полковником де Лурдонексом были только что ему представлены… В этот торжественный час им овладело столь сильное волнение, что он был на грани обморока. Мысленно он уже представлял, как трехцветный флаг, флаг Франции, ради которого он десятки раз рисковал жизнью, победно реет над всем Индостаном. Он один отомстил за героев, павших жертвой английского золота, от Дюплекса до Лалли, которые умерли, кто в Бастилии, кто на эшафоте, за то, что, подобно ему, слишком любили родину.

Увы! Бедный Сердар, торжество его будет недолгим: он не заметил, что, когда ему представляли полковника де Лурдонекса, тот не смог сдержать сильнейшего изумления, которое еще более возросло, когда офицер бросил взгляд на Барнетта, переодетого артиллерийским генералом. После того как представление закончилось, полковник поспешил на просторную веранду особняка, чтобы спокойно поразмыслить над тем, что он увидел и что ему приказывала честь офицера.

Дело в том, что полковник прибыл из Франции на «Эриманте» пять дней назад и находился в Пуант-де-Галль, где корабль делал остановку как раз в тот день, когда Покорителю джунглей и его товарищам был вынесен приговор, то есть в день их побега.

Он слышал о подвигах Сердара в борьбе против англичан и, воодушевившись этими рассказами, сошел на берег, чтобы посмотреть на героя, питая вместе с тем тайную надежду помочь ему бежать, если благоприятно сложатся обстоятельства.

Поэтому он находился на пути Сердара, Барнетта и Нариндры, когда они шли к месту казни, и мог как следует разглядеть их. Вообразите же себе его изумление, когда он очутился перед героем индийского восстания, облаченным в форму французского генерала и играющим роль нового губернатора Пондишери. Сначала он подумал о случайном сходстве, которое вполне возможно, но почти в ту же минуту он узнал Барнетта, а затем и Нариндру, и у него отпали малейшие сомнения.

Полковник понял, какие патриотические мотивы руководили этими людьми, но он не мог позволить им сыграть затеянную игру до конца. Он здраво рассудил, что не этим искателям приключений принадлежало право втянуть Францию в авантюру, к которой правительство было вовсе не готово. Учитывая тяжелые последствия, которые подобное событие непременно вызвало бы в Европе, он, французский полковник, должен был сделать то, что ему диктовали долг и честь.

Он решил тем не менее не торопить события и не устраивать скандала. Он знал, что полк подчиняется только ему и в случае необходимости он всегда сможет применить силу.

В этот момент Барнетт, задыхавшийся в своем костюме, вышел на веранду подышать. Офицер поспешил воспользоваться случаем, чтобы рассеять свои сомнения — в общем-то у него их не было, но ему хотелось добавить последнюю улику к уже имевшимся.

Он быстро подошел к Барнетту и сказал:

— В гостиных слишком жарко, не правда ли, мой генерал?

Барнетт, смущенный, хотел бы ответить, поболтать немного. Вынужденная немота начала угнетать его, но он понимал, что со своим чудовищным акцентом ему никак не удалось бы выдать себя за французского генерала, тем более перед офицером. Поэтому, вспомнив о причине своей псевдоглухоты, названной Барбассоном казначею, он показал полковнику на свои уши, давая ему понять, что не слышит его.

Но де Лурдонекса нелегко было поймать на эту удочку, и он заметил, смеясь:

— Держу пари, генерал, как бы здесь ни было жарко, в Пуант-де-Галль вам было жарче, когда с веревкой на шее вы шли вместе с вашими товарищами к виселице.

Когда Барнетт услышал эти слова, его чуть не хватил удар, в течение нескольких секунд он не мог выдавить из себя ни слова. Горло у него пересохло, язык не повиновался.

Когда к нему вернулись силы, он пробормотал в ответ:

— Что вы хотите этим сказать, полковник? Виселица… веревка на шее… Я не понимаю.

— Смотрите-ка, вы внезапно обрели слух, и я думаю, мы сговоримся. Вы прошли мимо меня, идя на эшафот. Покоритель джунглей, вы и туземец. Так вот, я узнал вас всех троих. Вы прекрасно понимаете, что не сможете меня провести, а я не могу позволить вам продолжать эту комедию.

— Да черт меня побери, если вы думаете, что она меня забавляет!

— Слава Богу, вы не опускаетесь до лжи.

— Мне в сотни раз приятнее носить мой костюм охотника, чем эту чертову шерстяную кольчугу, в которой я задыхаюсь, и, клянусь честью, раз уж вы открыли наш секрет, я быстренько предупрежу моего друга, и мы улизнем не попрощавшись… А все же вам лучше было бы промолчать, вы бы отдали Индию Франции, и никто бы вас не обвинил в том, что вы замешаны в этом обмане.

— Возможно, вы и правы, но мне, вероятно, пришлось бы выступить с моим полком, признайтесь, что это меняет дело. Ответственность, которую я вынужден был бы взять на себя, не позволяет мне молчать… Идите предупредите вашего друга, я не хочу его видеть, я слишком восхищаюсь силой его характера и героическими действиями в Индии, чтобы хладнокровно разбить его иллюзии. Скажите ему, что я даю ему время до десяти часов сегодняшнего вечера, чтобы покинуть французскую территорию. По истечении этого срока я вынужден буду рассказать губернатору о невероятной комедии, жертвой которой он чуть не стал. Прощайте! Это мое последнее слово. Самое главное, скажите ему, что я им восхищаюсь.

Барнетт поспешно нацарапал на листке из записной книжки: «Найди предлог, чтобы закончить как можно быстрее эту бесполезную комедию. Мы разоблачены. Выйди ко мне, я тебе все расскажу».

Через пять минут испуганный Сердар выбежал на веранду.

— Что случилось? — спросил он в страшном волнении.

— Случилось то, что полковник морской пехоты, которого тебе представляли, был в Пуант-де-Галль в день нашего побега, и он узнал нас.

— Какое роковое стечение обстоятельств!

— Так вот, ты понимаешь, у человека может быть двойник, но три двойника — это уже слишком.

— И ты не пытался отрицать?

— Отрицать? По-моему, ты сходишь с ума, надо было нас с Нариндрой оставить на борту, и тогда все шло бы как по писаному. Но мы втроем здесь, когда всего пять дней тому назад нас видели вместе да еще при обстоятельствах, когда лица запоминаются надолго.

— Послушай, Барнетт, я решился на все. Потерпеть неудачу у самой цели, нет, это невозможно, от этого я сойду с ума. Все поверили в мою миссию, я арестую полковника на основании якобы полученного мною секретного приказа, и…

— Нет, ты не сходишь с ума, ты уже сумасшедший! А кто выполнит твой приказ?

— Верно, — обескураженно заметил Сердар, — ты тысячу раз прав, но видеть, как в одно мгновение рушатся мечты, надежды отомстить за мою страну! О Барнетт, я проклят, не знаю, что удерживает меня от того, чтобы покончить с жизнью…

Сердар выхватил револьвер, и рука его поднялась к виску.

Барнетт вскрикнул, бросился к нему и вырвал из его рук смертоносное оружие. Помедли он еще секунду, и несчастного Сердара не стало бы.

— Что нам теперь делать? Как выйти из этого тупика, чтобы не стать посмешищем?

— Хочешь совет?

— Умоляю о нем.

— Полковник — один из твоих поклонников, лишь долг не позволяет ему принять участие в заговоре. Но он предоставляет тебе возможность с честью выйти из создавшегося положения и дает нам время до десяти часов вечера. Знаешь, что тебе надо делать? Продолжай разыгрывать из себя губернатора, а ночью смоемся без лишнего шума, я предупрежу Шейх-Тоффеля, чтобы он держал «Диану» под парами.

— Ладно, пусть будет так. Пошли ко мне сейчас же Раму и Нариндру, мне надо поговорить с ними до того, как я вернусь в зал.

Барнетт поспешил выполнить желание друга.

В тот момент, когда Сердар остался один, появился полковник де Лурдонекс, держа в руках голубой листок бумаги.

— Я не хотел снова встречаться с вами, — сказал он Сердару, — но я нашел средство, как спасти вас от позора, вот оно.

И он протянул Сердару листок.

Тот поколебался, затем взял его. Из глаз его струились слезы.

Полковник, растроганный, протянул ему руку, и Сердар судорожно пожал ее, проговорив:

— Я не сержусь на вас, я тоже знаю, что такое честь офицера.

Потом он подавил вздох:

— Я поступил бы, как вы. Прощайте!

— Прощайте, удачи вам! — ответил полковник и вышел.

Сердар развернул листок бумаги, это была ложная депеша, напечатанная на настоящем телеграфном бланке. Полковник воспользовался полевым телеграфным аппаратом своего полка.

Депеша гласила:

«Серьезные осложнения в Европе, оставьте командование губернатору де Рив де Нуармону и возвращайтесь в Европу».

Это избавляло Сердара от насмешек и позора.

Как только Нариндра и Рама вместе с Барнеттом появились на веранде, он сообщил им содержание телеграммы и сказал:

— Мы отплываем через два часа.

Затем он отправил Раму на поиски Сива-Томби-Модели, его брата, чтобы он вместе с Эдуардом и Мэри немедленно поднялся на корабль.

Затем, влетев в зал, где продолжался прием, протянул депешу губернатору.

— Прочтите, сударь, — сказал он. — Меня отзывают во Францию, а вы остаетесь в Пондишери. События непостоянны, как море и ветер. Я навсегда запомню вашу любезность и благородство вашей души. Позвольте мне проститься с вами.

Еще и сегодня в Пондишери убеждены, что французское правительство собиралось объявить Англии войну во время восстания сипаев, лишь интриги и английское золото помешали этому, и генералы, которые должны были встать во главе франко-индийских армий, были отозваны через два часа после прибытия.

Незадолго до захода солнца власти Пондишери с губернатором во главе с большими почестями проводили Сердара и Барнетта на корабль. На бульваре Шаброля был выстроен в боевой готовности полк морской пехоты. При появлении Сердара полковник приказал взять на караул и приветствовать его барабанным боем.

Когда Покоритель джунглей и его друг проходили перед строем солдат, полковник салютовал им флагом. Волнение душило их, и славный офицер пробормотал так, что его услышали только они:

— Да здравствует Покоритель джунглей!

Несколько минут спустя «Диана» на всех парах мчалась по направлению к острову Цейлон.

Глава VIII

Потерянные надежды. — Отправление в Хардвар-Сикри. — Воспоминания детства. — Английская эскадра. — Преследование. — Подвиги «Дианы». — Потоплены!


Всякая надежда вовлечь в восстание юг Индии была теперь потеряна для Сердара навсегда.

Раджи, которые в отличие от простого народа могли оценить подлинную силу европейских наций, знали, что Англия пойдет на любые жертвы, чтобы расправиться с восстанием. Опасаясь, что подавление мятежа повлечет за собой неслыханные репрессии, они заявили, что поднимутся только во имя Франции и с ее согласия.

Покоритель джунглей знал, что они не отступят от своего слова. Поэтому смертельно уязвленный, отказавшись от грандиозных планов в отношении Декана, он решил заняться только спасением несчастного Кемпбелла. Хардвар-Сикри должен был вот-вот пасть, и если бы ему удалось вырвать мужа Дианы из рук осаждавших, поклявшихся отомстить, это послужило бы ему утешением и смягчило бы горечь от поражения в Пондишери.

Но сколько трудностей он должен был преодолеть, чтобы добиться этого! Удрученный крушением самых дорогих своих надежд, вернувшись на корабль, он почувствовал потребность в обществе юного Эдуарда, к которому относился с отеческой любовью. При взгляде на юношу Сердар молодел лет на двадцать, Эдуард будил в нем воспоминания, переносившие его в самую счастливую пору его жизни. Каково же было его изумление, когда он увидел сестру своего протеже, очаровательную Мэри. Он замер не в силах вымолвить ни слова. Действительно, никогда еще природа не создавала дочь, столь похожую на мать: те же черты, те же ласковые и глубокие глаза, в которых отражались душевная чистота и невинность, тот же ясный, безмятежный лоб, тот же прелестный рот, те же тонкие вьющиеся волосы того чудного оттенка, которым венецианские мастера любили наделять своих белокурых красавиц.

Когда он увидел очаровательное дитя, услышал голос, который напомнил ему тот, другой, когда Мэри со слезами на глазах стала умолять его спасти их отца, Сердар ответил ей от всего сердца:

— Клянусь вам, что ваш отец останется жив, даже если мне придется предать огню всю Индию, чтобы спасти его!

Потом он вновь посоветовал им совершенно забыть имя Кемпбелл, ибо оно могло только увеличить трудности, которые он должен был преодолеть, чтобы выполнить данную им клятву.

— Если по несчастью, — сказал он, — на борту узнают, что вы дети коменданта Хардвар-Сикри, вполне возможно, что я не смогу защитить вас, хотя здесь я полный хозяин. Поэтому пока носите имя вашей матери. Я уверен, — прибавил он с нежной улыбкой, — что оно принесет вам счастье.

Крепость Хардвар была расположена на равнинах Верхней Бенгалии, в верховьях Ганга, у подножия Гималаев. Взять ее было бы невозможно, она была построена на вершине скалы, словно орлиное гнездо. Но ее гарнизон, не ожидавший восстания, был застигнут врасплох армией, посланной Нана-Сахибом, и не успел запасти достаточно продовольствия. В момент, когда началось окружение, припасов в ней было на три месяца, а осада длилась уже четыре. Правда, сразу же рацион для всех был сокращен вдвое, но трудно было предположить, что несчастные смогут продержаться еще почти месяц. Поэтому, чтобы успеть вовремя, надо было спешить.

В ту минуту, когда Коромандельский берег постепенно таял в вечерней дымке, Барбассон рискнул постучать в каюту, где заперся Сердар.

— Капитан, — сказал он, — вы забыли сказать мне, куда мы направляемся.

— Обогните остров Цейлон, избегая встречи с английской эскадрой, которая крейсирует в открытом море, и возьмите курс на Гоа, это единственный порт, куда мы можем пристать. Как вы думаете, сколько времени потребуется «Диане», чтобы добраться до португальского порта?

— Бели мы зажжем все топки, то сможем развить скорость в двадцать два узла, в этом случае мы будем в Гоа через пять дней.

— Зажечь все топки! — приказал Сердар.

— Бели ветер будет попутный и я смогу распустить еще и паруса, то мы могли бы выиграть один день.

— Выиграй день, выиграй час, сделай все, что в твоих силах… Знай только, что пять минут опоздания могут оказаться причиной ужасного несчастья.

В новом начинании у Сердара не только не было союзников, но и в собственном окружении ему следовало опасаться врагов. Он решил, за неимением другого выхода, открыться Нариндре: даже если маратх откажется помочь человеку, который в глазах всего мира покрыл себя позором, по крайней мере он не станет врагом Сердара. А потом, как знать? Быть может, любовь и слепая преданность Нариндры окажутся сильнее, чем ненависть к чужеземцу, быть может, он решит оказать Сердару поддержку, в данных обстоятельствах неоценимую.

В Сами он был уверен: юноша жил и дышал только хозяином, которого боготворил. Втроем Они могли бы спасти майора. Но чтобы привлечь на свою сторону Нариндру, Покоритель джунглей должен был рассказать ему о прошлом, о страданиях, о перенесенных испытаниях, рассказать о злосчастном событии, разбившем его жизнь. Он не должен был ничего скрывать, чтобы индус понял мотивы, побуждавшие его спасти майора независимо от того, виновен тот или нет.

Сердар долго расхаживал по салону, примыкавшему к его каюте, обычно он удалялся сюда в часы печали и раздумий. Наконец после колебаний, трезво взвесив все обстоятельства, которые вынуждали его довериться маратху, ибо в противном случае он оставался в полной изоляции и, несомненно, потерпел бы неудачу, Сердар все еще не мог перебороть нерешительность и глубокую душевную стыдливость. В это время с палубы донесся чистый, свежий голос.

Это пела Мэри…

Растроганный, трепеща от волнения, Сердар застыл на месте. Она пела старый бургундский романс, его трогательную мелодию Покоритель джунглей часто слышал в детстве, в старом замке в Морване, где он родился. Мелодичный детский голос звучал в ночной тиши, и капля за каплей в душу Сердара проникала сладость воспоминаний детства…

Растаяла последняя нота, а Сердар все слушал. Этот голос был голосом Дианы, победившим последние его сомнения.

Он нажал кнопку, на пороге появился слуга.

— Скажи Нариндре, что я прошу его спуститься ко мне.

Через пять минут тяжелая портьера, закрывавшая вход, раздвинулась и пропустила маратха, который поклонился, прижав руку к сердцу, — так туземцы приветствуют близких друзей.

— Сахиб звал меня? — сказал он.

— Да, мой милый Нариндра! Ты нужен мне, ибо наступила одна из самых тяжелых минут моей жизни. Садись, побеседуем…

Маратх сел на корточки напротив друга.

Беседа их длилась много часов, они говорили тихо, хотя были уверены, что их не услышат, но в торжественных обстоятельствах голос звучит в унисон с мыслями.

Когда Нариндра покинул каюту Сердара, его красные, воспаленные глаза указывали на то, что он плакал. Можно представить себе, что же рассказал ему Покоритель джунглей, если суровый воин был тронут до слез!

Уходя, он судорожно сжал руку друга и сказал ему только:

— Брат, будь спокоен. Мы спасем его!

На борту «Дианы» все, кроме вахтенных, спали спокойным сном. Барбассон установил на шхуне порядок, как на военном корабле. Помощник-араб прохаживался по полуюту, когда наблюдатель закричал:

— Парус впереди по правому борту!

Барбассон, который спал очень чутко в каюте, расположенной на палубе, как это заведено на кораблях, плавающих в тёплых морях, выскочил наружу, но едва он переступил порог спардека, как раздался новый крик:

— Парус сзади по левому борту!

— Черт побери! — воскликнул капитан. — Ну и влипли мы в историю! Держу пари, что мы окружены английским флотом.

— Парус впереди по левому борту! — продолжал невозмутимый голос матроса.

Барбассон бросился на полуют с биноклем в руке и принялся считать: один… два… три… четыре… пять…

Матрос закричал снова:

— Парус сзади по правому борту!

— Пять, — повторил Барбассон, — пять… Посмотрим! Будет же и шестой, чтоб было полдюжины для ровного счета. О! Вот и он, справа… самый маленький. Ах, это авизо, он служит им разведчиком. Повезло же нам, ребятки, всего-навсего шесть английских кораблей, и мы посередке! Все будут в нас целиться, как при игре в шары. Ну что ж, пусть нас продырявят со всех сторон, но боюсь, как бы до заката солнца нас всех не вздернули на рее адмиральского корабля.

— Что вы на это скажете, генерал? — спросил Барбассон у своего друга Барнетта, который тоже не спал и вышел на палубу освежиться.

— Право слово, вы в этом разбираетесь лучше меня, — ответил янки. — Профессия моряка — единственная, которой я посвятил так мало времени, что не успел приобрести достаточных навыков. Поэтому мне трудно оценить наши шансы на спасение.

— Ладно! Так вот, мой толстячок, у нас этих шансов просто нет! — ответил капитан. — С экипажем, состоящим из разбойников, без документов и с Покорителем джунглей на борту наша песенка спета.

— Как, у вас нет документов?

— О! У нас, конечно, есть лицензия султана Маската, который является нашим портом приписки, но вы понимаете, что шхуна из Маската — это попахивает пиратством, морским разбоем, работорговлей, всем, чем хотите. Так что эту бумагу лучше не показывать, не то нас вздернут гораздо быстрее и без всяких объяснений… Видите, они нас пока не заметили, ибо мачты у нас ниже, да к тому же спущены паруса. Ночью наши мачты кажутся им спичками. Они идут в два ряда, развернувшись в направлении Бенгалии. Первые уже проскочили мимо, не заметив нас, но как только взойдет солнце, берегись! Придется поднять наш флаг, и если они что-то заподозрят, сейчас же спустят шлюпку да еще выстрелят из пушки, приказывая нам остановиться, и сюда явится с полдюжины этих английских омаров, которые перероют все — от палубы до трюма. В этом случае дело ясное, о дальнейшем умолчу, приятель…

— Я американский гражданин и хотел бы посмотреть…

— Ну-ну-ну… Американец, поляк, китаец — когда англичане в море, плевать они хотели на остальные народы…

Но если бы вы разбудили Сердара, мой друг Барнетт, дело того стоит. Смотрите-ка, вот и первый луч солнца окрасил горизонт, через десять минут начнется потасовка.

Когда Сердар вышел на палубу, солнце медленно вставало, поднимая над волнами свой огненный диск. Англичане заметили шхуну, они сомкнули строй и подняли флаги, приглашая последовать их примеру.

— Что делать? — спросил Барбассон.

— Ничего, — ответил Сердар, наблюдая за происходящим.

— Тем быстрее дело будет сделано, — расхохотался в ответ Барбассон.

Покоритель, глядя на море, пробормотал:

— Они этого хотели, тем хуже для них, я бы не стал искать с ними ссоры.

Потом кратко приказал:

— Оставьте нас с капитаном наедине. Все на нижнюю палубу!

Англичане, не получив никакого ответа, выстрелили из пороховой пушки.

— Барбассон, — сказал Сердар, и ноздри его задрожали, — я беру на себя командование кораблем. Вы славный малый и умеете подчиняться так же хорошо, как и командовать.

— Признаюсь, вы мне оказываете услугу, ибо я не представляю, что делать.

— Мне некогда что-либо объяснять вам, дорога каждая минута. Скажу только, что через полчаса от этой великолепной эскадры не останется и следа.

Барбассон взглянул на своего командира и искренне подумал, что он сошел с ума.

— Я вынужден сразу отдать вам все приказы, — продолжал Сердар, — так как через две минуты мы сможем сообщаться только по телеграфу, который находится в машинном отделении. Так вот, поклянитесь, что строго выполните любой приказ.

— Клянусь.

— Уберите всё мачты так, чтобы из воды торчал только корпус «Дианы», его броня достаточно прочна, чтобы устоять перед ядрами. Как это сделать, вы знаете. Благодаря специальному механизму вся эта операция займет тридцать секунд.

Англичане выстрелили снова, но на сей раз над шхуной просвистело ядро и плюхнулось в море.

— Вот танец и начался.

— Поднимите черный флаг! — преобразившись, крикнул Сердар.

Глаза его сверкали мрачным огнем, движения стали неровными и резкими.

— Если нас не потопят через десять минут, — пробормотал Барбассон. — Эх! Лучше погибнуть в море, чем на виселице.

И черный флаг медленно поднялся в воздух. Дерзкий этот вызов произвел движение среди английских кораблей, которые, сомкнув строй, пошли на шхуну.

— Убрать мачты! — крикнул Сердар. Возбуждение его росло.

Приказ был немедленно выполнен, и шхуна стала походить на огромную черепаху, дремлющую на волнах.

— Спускаемся вниз. Задраить люки, чтобы никто не мог подняться на палубу.

«Так! — подумал Барбассон. — Он хочет, чтоб мы пошли ко дну с музыкой».

— Теперь выполняйте мои приказы, — лихорадочно продолжал Сердар. — Ступайте в машинное отделение, и всякий раз, как телеграф передаст вам сигнал «вперед», вы должны двигаться прямо, не сворачивая, сначала на флагманский корабль — до тех пор, пока я не передам вам команду «задний ход, стоп!», затем — на все остальные по порядку, в зависимости от их величины. Оставьте только авизо, чтобы он мог доставить в ближайший порт новость об уничтожении английского флота. Вы меня поняли?

— Так точно, капитан.

— Хорошо! Ступайте.

Барбассон поколебался, не привязать ли Сердара к кровати, ибо у того была явная горячка, но поскольку ему было все равно, как умирать, он повиновался.

Капитан расположился у телеграфного аппарата, находившегося над ним. Зеркало-отражатель позволяло ему следить за всеми действиями английского флота. В ту же минуту появился сигнал «вперед».

— Вперед! Полный вперед! — крикнул Барбассон в рупор старшему механику. В то же время, сам стоя у штурвала, он направил шхуну на всей скорости прямо на флагман.

Со всех сторон, словно град, сыпались ядра, но они соскальзывали с выпуклых поверхностей «Дианы».

Маленький корабль с головокружительной скоростью несся прямо вперед на гиганта, который, казалось, поджидал его, невозмутимый в своей мощи и громаде.

Шхуна была от него в ста метрах, когда появился сигнал «назад, стоп!». Едва Барбассон успел передать его механику, как раздался взрыв такой силы, словно разом выстрелили десять батарей. Поднявшаяся воздушная волна сильно встряхнула и саму шхуну.

Барбассон инстинктивно закрыл глаза. Когда он вновь открыл их, флагманский корабль исчез.

Описать чувства капитана в этот момент невозможно. Сердар предстал перед ним как сверхчеловек, распоряжающийся по своей воле молниями.

Но уже вновь появился сигнал «машины, вперед!», Барбассон вновь подчинился приказу, и шхуна помчалась на всех парах на второй броненосец, который через двадцать пять секунд постигла судьба флагмана. Тогда среди английских кораблей поднялась паника; не соблюдая дисциплины, не подчиняясь приказам контр-адмирала, принявшего командование, каждый корабль пытался ускользнуть от опасности, тем более страшной, что она была неведома.

Но напрасно надеялись они найти спасение в бегстве: шхуна, используя преимущество в скорости, потопила три последних корабля эскадры. Когда авизо в качестве последней надежды на спасение приспустил флаг, показывая, что сдается, он увидел, как неприятель удалился с презрением, словно считая для себя недостойным мериться с ним силами.

Там и здесь в волнах носились обломки, доски, куски мачт, бочки, разбитые ящики, казалось, то были развалины целого города, унесенные наводнением.

Когда Сердар вышел из своей каюты, он был чудовищно бледен и едва держался на ногах, тогда как Барбассон, напротив, быстро обрел свойственную южанам уверенность и был крайне возбужден. Еще немного, и он запел и заплясал бы над этой человеческой гекатомбой.

— Они сами этого хотели, — повторял Сердар. — Бог свидетель, я не желал использовать это страшное оружие и даю клятву, что, если мне удастся спасти мужа Дианы, я уничтожу это смертоносное изобретение. У человечества достаточно средств разрушения, не хватало, чтобы еще одно попало в руки убийц.

— Капитан! Капитан! — закричал Барбассон, который хотел изо всех сил расцеловать Сердара. — Мы владыки моря, мы можем завоевать Англию, если захотим.

Но Сердар вырвался из его объятий.

— Поднимите мачты, — сказал он, — ветер крепчает, надо воспользоваться этим, чтобы наверстать потерянное время.

И он спустился в каюту Эдуарда и Мэри, чтобы успокоить бедных детей, которые ни живы ни мертвы жались друг к другу.

Примерно две тысячи пятьсот человек погибли в этом страшном сражении. Американский инженер изобрел электрическую торпеду, которая тридцать лет спустя произвела революцию в морском деле во всем мире.

Через пять дней «Диана» прибыла в Гоа, и отряд, приняв в свои ряды Эдуарда и Мэри, которую Сердар усадил в удобный хаудах на спине Ауджали, спешно отправился к Хардвар-Сикри.

Глава IX

Осада Хардвар-Сикри. — Окружены со всех сторон. — Майор Кемпбелл. — Последние запасы. — Надо сдаваться. — Похищение майора. — На рейде Бомбея. — Отплытие парохода. — Фредерик де Монморен. — Брат Дианы.


Прошло уже пять месяцев, как крепость Хардвар, которую защищали пятьсот шотландских солдат под командованием майора Лайонеля Кемпбелла, отражала атаки двадцати тысяч сипаев, хорошо оснащенных боеприпасами и орудиями.

Пушки, обслуживаемые бывшими артиллеристами англо-индийской армии, в течение двух месяцев беспрерывно обстреливали крепостные укрепления, поливая их бомбами и снарядами. Было предпринято восемнадцать попыток штурма, которые всякий раз бывали отбиты с большими потерями для осаждавших и стоили им тысячи жизней.

Днем осажденные рыли казематы и рвы, служившие им убежищем, а ночью заделывали бреши, пробитые пушками в крепостных стенах. Майор постоянно возглавлял работы, подбадривая всех своим примером, вселяя в людей мужество уверенностью в том, что скоро им на помощь придут подкрепления.

Майор прекрасно знал, что подкреплений не будет, а если они и явятся, то лишь тогда, когда от крепости не останется камня на камне. Чтобы помочь ее защитникам, надо было прежде снять осаду Чинсуры, Лакхнау, отвоевать Дели. Только когда восстание будет частично подавлено, дойдет очередь до Хардвара, последнего пункта английских владений на границе с Бутаном и верхними долинами Гималаев, принадлежащими султану Куавера, бывшего на стороне восставших. Кроме того, майору было известно, что по стратегическим соображениям, а также ввиду малого числа войск, которыми располагала Англия, командование не могло себе позволить выделить специальный отряд, который, добираясь до Хардвара, потерял бы тысячу человек, чтобы спасти — да и в этом не было уверенности — пятьсот осажденных.

Майор был твердо убежден, что гарнизон Хардвара был заранее обречен и брошен на произвол судьбы.

Какая же душевная стойкость понадобилась ему, чтобы продержаться целых пять месяцев, ведь он был абсолютно уверен, что все его усилия совершенно напрасны! Разумеется, если бы его солдаты знали правду, поведение этих простых, грубых людей было бы иным. С первых дней осады они толкали бы его к капитуляции, которая гарантировала бы всем жизнь. Капитуляцию эту вожди туземцев подписали бы обеими руками, отдав затем безоружный гарнизон во власть своих солдат.

Если бы не майор, защитников Хардвара давно не было бы в живых. Сколько раз возникало у него желание покончить счеты с жизнью, пасть в бою, вместо того чтобы долгие месяцы в страшной тревоге ждать неизбежного конца, ждать ужасных пыток, которым индусы неизбежно подвергнут пленников. Резня, которой запятнал себя гарнизон под командованием капитана Максвелла, не позволяла надеяться даже на малейшее послабление их участи.

Как уже понял читатель, майор Кемпбелл не имел никакого отношения к этому гнусному варварскому акту. Он находился в Дели в тот момент, когда город был взят мятежниками, ему удалось бежать и добраться до Хардвара только благодаря быстроте и силе своей лошади. Вечером он прибыл в крепость, весь в пыли и едва держась на ногах — за восемнадцать часов он проскакал пятьдесят лье. Отвратительная бойня, проведенная по приказу и под командованием капитана Максвелла, состоялась утром того же дня. Будучи старшим по званию, он тут же принял на себя командование крепостью, не имея возможности защитить свое доброе имя. Таким образом, на него легла ответственность за эту дикую казнь не только в глазах индусов, но и всех цивилизованных наций, которые с отвращением и единодушным осуждёнием отнеслись к этому злодеянию.

То, что давало майору силы выстоять до конца, напротив, сломило бы мужество его солдат. Зная, что он приговорен, майор хотел прожить как можно дольше, находя утешение в нежных образах жены и детей, которых он не надеялся больше увидеть. Человек великодушный, отличавшийся редким умом, во время осады он использовал каждую свободную минуту для ведения дневника. Когда он был не в окопах, то писал историю своей жизни в Хардваре, день за днем, час за часом занося на бумагу свои мысли и заботы. Он рассудил, что позже, когда время залечит раны и смягчит страдания, которые его смерть причинит близким, его обожаемая жена и горячо любимые дети с волнением и нежностью прочтут рассказ о самых сокровенных его переживаниях. В каждой страничке, в каждой строчке они увидят, как он любил их, и их привязанность к нему, память о нем не только не ослабеют со временем, но, напротив, укрепятся. Спустя много времени после его смерти его дорогая Диана и их дети смогут благодаря рукописи беседовать с отцом, они найдут в ней его мысли и советы на будущее.

В ожесточенном его сопротивлении, хотя сам майор себе в этом не признавался, его поддерживала слабая надежда, которая никогда не оставляет человека даже в самых безысходных обстоятельствах, даже у подножия эшафота. Между тем надо было либо сдаваться, либо умереть в бою. Несмотря на самоотверженность, с которой каждый из осажденных сократил рацион, осада длилась уже пять месяцев, и запасы продовольствия подошли к концу. Риса оставалось только на одну выдачу, этим количеством можно было утолить голод лишь на несколько мгновений: еще сутки, и все будет кончено. Благодаря индусам-перебежчикам, бывшим слугам офицеров, которые друг за другом покинули форт, осаждавшие были прекрасно осведомлены о создавшемся положении, поэтому в течение последнего времени, чтобы ускорить сдачу крепости, они ни днем, ни ночью не давали передышки несчастным шотландцам. Те, превратившись в скелеты, передвигаясь с трудом, вынуждены были спешить к крепостным укреплениям, чтобы отбивать ложные атаки.

Поэтому, едва комендант появлялся на улицах, его встречали криками: «Надо идти на переговоры!»

Да, идти на переговоры! Сдаваться! Другого выхода не было. Несчастный майор, уединившись в кабинете, обхватив голову руками, думал об ожидавшем его чудовищном конце. Вошел капитан Максвелл и доложил, что у них осталось всего несколько мешков риса, по горсти на каждого.

— На сей раз все кончено, комендант, — сказал офицер, — надо сдаваться.

— Сдаваться! Вокруг меня, сударь, все только и твердят об этом, и никто не предложит сделать вылазку и честно погибнуть в бою.

— Вы хотите вести на врага скелеты? У людей не хватает сил, чтобы держать оружие в руках, и если бы наш противник был смелее и решился на серьезный приступ, вместо того, чтобы забавляться ложными атаками, он бы не встретил сопротивления.

— Смерть в бою была бы, пожалуй, лучше того, что нас ждет, ибо в пылу сражения индусы не щадили бы своих жертв, и каждый мог бы умереть на своем посту смертью солдата, сударь! В противном случае знаете ли вы, что нас ожидает? Медленная позорная смерть от пыток, которым нет названия.

Капитан молчал, и он продолжал с неподдельной горечью:

— Возможно, мы смогли бы сохранить жизнь наших солдат и наши собственные, сударь, если бы не совершенный вами акт неслыханного варварства, который делает невозможной всякую надежду на компромисс.

— Но, комендант…

— Довольно, сударь, я знаю, что вы мне скажете: ваших людей обстреляли в деревне, многие из них были смертельно ранены, и в этом случае законы войны позволяют ответные репрессии. Вы повторяли мне это сотни раз, и сотни раз я не уставал отвечать вам, что если можно извинить солдат, напавших на деревню, где их товарищи пали жертвой измены, то нельзя простить их командира, который делает заложниками всех жителей деревни, невзирая на возраст и пол, и расстреливает их из пушек… Вы опозорили ваш мундир, сударь, вы опозорили Англию.

— Сударь!

— Вы здесь на службе, помните это, извольте называть меня «комендант» и не забывайте об уважении к вашему начальнику. У меня осталось достаточно сил и власти, чтобы освежить вашу память… Да, сударь, я непременно хотел сказать вам об этом перед смертью: если завтра весь гарнизон Хардвара будет уничтожен с изощренной жестокостью, виноваты будете вы, и только вы… Я вас больше не задерживаю.

— Мои товарищи — офицеры просили меня выяснить ваши намерения, они больше не отвечают за своих людей, которые требуют, чтобы прекратились их страдания. Уже два дня как в цистернах нет воды.

— Скажите им, что я предлагаю собраться всем на совет, пусть они придут сюда через час.

— Должен предупредить вас, что этот чертов француз, который причинил нам столько зла…

— Покоритель джунглей?

— Он самый. Так вот с сегодняшнего утра он в лагере индусов. Какую бы ненависть он ни питал ко всему английскому, это человек одной с нами расы, он европеец, может быть, с его помощью можно было бы добиться спасения для всего гарнизона.

— Если он действительно так жесток, как говорят, мы не можем рассчитывать на его поддержку. Но я настолько привык не доверять легендам, что не знаю, насколько можно верить рассказам на его счет… Хорошо, сударь, я подумаю над вашими словами. Через час жду вас здесь с вашими товарищами.

На совете было решено, что надо капитулировать во что бы то ни стало, пытаясь добиться наиболее почетных условий.

О вылазке никто не заговаривал, состояние людей было таково, что они не могли воспользоваться оружием.

— Итак, — сказал майор, повторив знаменитое изречение, — жребий брошен, надо готовиться к смерти.

Было решено, что те из офицеров, кто захочет отдать последние распоряжения, написать родным, займутся этим нынешней ночью, а завтра на рассвете вывесят белый флаг.

Улицы маленькой крепости представляли собой удручающее зрелище: несчастные шотландцы, лежа на верандах домов, изголодавшиеся, умирающие от жажды, с нетерпением ждали наступления ночи, которая должна была принести прохладу и облегчить их страдания. Одни, доведенные до крайности, проводили языком по плитам мостовой, которые солнце не успело раскалить. Другие, растянувшись на крепостных стенах, с неистовым вожделением смотрели на прохладные воды Ганга, протекавшего всего в нескольких метрах от крепости.

Офицеры отдали приказ больше не стрелять по индусам, чтобы не раздражать их. Осаждавшие, видя, что пушки и ружья молчат, мало-помалу осмелели до такой степени, что стали есть и пить под крепостными стенами, забавляясь страданиями несчастных.

Обнаглев от безнаказанности, сипаи развлекались тем, что подвешивали на слишком короткие палки целые гроздья бананов, арбузы, лимоны с прохладной, аппетитной мякотью, кокосовые орехи и делали вид, что пытаются поднять их на высоту крепостных стен, в то время как несчастные осажденные умоляюще протягивали руки, пытаясь достать желанные плоды. Один из них, наклонившись, не удержался и упал к подножию стен. Сипаи подбежали и подняли его. Он остался жив. Ему помогли спуститься с насыпи, отнесясь к бедняге с искренним состраданием, и принесли поесть. Несчастный набросился на пищу с такой жадностью, что вскоре принужден был остановиться: он задыхался.

— Он хочет пить. Он хочет пить! — закричали собравшиеся вокруг. Беднягу схватили и бросили в воды Ганга, течение в этом месте было очень сильным. Вдогонку ему крикнули: «Пей, пей, но и другим оставь!»

Шотландцы, думая, что с их товарищем не случилось ничего страшного, были готовы с риском для жизни броситься вниз с крепостных стен.

Этот, как и многие другие факты, которыми был отмечен конец осады Хардвар-Сикри, неоспорим и достоверен. В течение всего этого долгого дня сипаи издевались таким образом над осажденными. Подобное бесчеловечное поведение, конечно, неизвинительно, но стоит вспомнить, что три тысячи шестьсот женщин, стариков, детей, уничтоженных по приказу Максвелла (это официальные цифры), были родителями, женами, сыновьями большинства сипаев, осаждавших крепость и потребовавших у Нана-Сахиба возможности отомстить за близких.

Рама-Модели и его брат не участвовали в этих варварских шутках, но они пустили в крепость стрелу, окрашенную кровью, на которой было написано: «Майору Кемпбеллу и капитану Максвеллу от Рама-Модели и Сива-Томби-Модели, сыновей Нарайяна-Модели, зверски убитого мясниками Хардвара».

Вечером индусы разожгли повсюду костры и провели ночь в развлечениях. Известие о решении, принятом на совете, просочилось наружу, и все в лагере, зная, что завтра крепость капитулирует, готовились к мести.

Только Нариндра и Сами, хотя и прибыли вместе с Рамой и его братом, не принимали участия в диких проявлениях радости, а чтобы их не обвинили в безразличии, сославшись на усталость, легли спать вместе с двумя солдатами-маратхами из тех, что оставались в пещерах Эллоры. Сердар не счел нужным вести с собой весь отряд, оставленный для защиты юного Эдуарда Кемпбелла и его сестры. Присутствие их в лагере было бы опасно, при малейшей случайности или оплошности их могли узнать, и тогда Сердар, даже с риском для собственной жизни, не сумел бы спасти их от гнева сипаев.

Операция по спасению майора была настолько сложна сама по себе, что не следовало усложнять ее дополнительными трудностями. Расставшись с бедными детьми, которых он оставил на расстоянии двух недель ходьбы от Хардвара, Сердар поклялся, что приведет их отца живым и невредимым. Нариндра, который должен был играть в предстоящих событиях важную роль, попросил, чтобы его сопровождали два маратха, его родственники.

Чтобы попасть из Гоа в Хардвар-Сикри, Сердару потребовалось около месяца. Дорога была не из приятных, если учесть, что между двумя городами было около восьмисот лье и пришлось преодолеть огромные леса и бесконечные джунгли.

Во время этого долгого путешествия до Сердара доходили неприятные новости, которые по его прибытии в лагерь подтвердились. Ошеломляющий поход Хейвлока через Бенгалию, который отвоевал Чинсуру, Бенарес, Ауд, победив армии Нана-Сахиба во всех столкновениях, неизбежное снятие осады Лакхнау — все это довершило крах иллюзий Сердара, начавшийся в Пондишери, и нанесло ему тяжелый удар.

Сомнений больше не оставалось: восстание было подавлено, его окончательный разгром был только вопросом времени, меньше чем через два месяца Дели должен был снова оказаться в руках англичан.

Таким образом, были потеряны десять лет усилий, заговоров, борьбы, сражений, направленных на то, чтобы поднять французский флаг над этой прекрасной страной, где некогда он реял так гордо. И все это произошло по вине Нана-Сахиба и его генералов, которые вместо того, чтобы сразу после начала восстания двинуться на Калькутту, где их появления было бы достаточно, чтобы лишить англичан их последнего оплота, теряли время в праздниках и развлечениях при дворе Дели.

Испытывая ко всему глубокое отвращение, ни на что не надеясь, Сердар спешил спасти майора и вернуться с верными друзьями и славным Ауджали в густые леса Малабарского берега, к той свободной и независимой жизни, которая так его привлекала.

Прибыв в лагерь, Сердар был принят со всей почтительностью, на которую он мог рассчитывать благодаря своим заслугам. Но он был испуган состоянием всеобщего возбуждения. Сипаи вовсе не были удручены новостями о быстром продвижении и успехах генерала Хейвлока, не прибавило им это и благоразумия. Они по-прежнему горели жаждой мести. Мысль о том, что Англия утопит восстание в крови и может заставить их дорого заплатить за варварское обращение, которому они готовились подвергнуть пленников, мысль эта ни на минуту не остановила их. Напрасно Сердар, не решаясь сказать об этом открыто, пытался исподволь внушить им, что было бы разумнее оставить заложников, которые позволили бы вождям восстания после его разгрома спасти свои головы. Ему отвечали, что души умерших бродят каждую ночь с жалобными криками по разрушенной деревне, чтобы успокоить их, нужна кровь.

На следующий день над крепостными стенами Хардвара взвился белый флаг. Вожди индусов потребовали, чтобы в их лагерь для переговоров об условиях капитуляции прибыл английский офицер. Осажденные соглашались на это лишь с тем условием, что им доставят заложника-индуса. Тогда Сердар предложил, что он один отправится в крепость, чтобы узнать условия англичан и передать им требования осаждавших.

Посредничество Сердара было принято, и он отправился в крепость один, без оружия. Его привели к коменданту, которого он попросил о беседе с глазу на глаз.

Необычайное волнение охватило его, когда он вошел в кабинет майора.

— Муж Дианы! — прошептал он. Несколько мгновений Сердар смотрел на майора не в силах выговорить ни слова.

— Благодарю вас, сударь, за то, что вы взяли на себя столь тягостную миссию, но я полагаю, нам было бы легче договориться, если бы сюда послали одного из вождей-ту-земцев.

— Увы, майор! — ответил Сердар. — Я не могу и не хочу тешить вас хоть какой-то надеждой. Вы скоро узнаете, что я согласился выполнить это поручение из сугубо личных побуждений. Пока что я должен изложить условия туземных вождей. Весь гарнизон, с оружием и вещами, должен сдаться на милость победителя.

— Для нас это неприемлемо, сударь, если нам не гарантируют хотя бы жизнь.

— Вы достаточно хорошо знаете индусов, чтобы понять: им ничего не стоило бы принять любые ваши условия, а затем не выполнить ни одного из них. Но в данном случае они даже не пытаются вас обмануть, они категорически отказываются гарантировать вам жизнь.

— Что ж, тогда мы будем защищаться до конца.

— Вас не станут атаковать, просто через три дня вы все умрете от голода.

— Лучше умереть от голода, чем от пыток, которые предвещают подобные предложения.

— Вам придется согласиться с ними, ибо сипаи начнут штурм тогда, когда вы не сможете удержать в руках ружье.

— И вы, сударь, цивилизованный человек, француз, согласились передать нам подобные условия?

— Я сделал все возможное, чтобы изменить их, но чудовищная резня в Хардваре, когда погибли тысячи женщин и детей, свела все мои усилия на нет.

— Увы, сударь! Никто больше меня не сожалеет о подобном варварстве, и если бы в тот момент я уже командовал Хардваром, можете быть уверены, что подобная низость не была бы совершена.

— Ах! — радостно воскликнул Сердар. — Я знал, что вы не способны на столь подлый поступок.

— Вы не можете ни подозревать меня, ни оправдывать, вы меня не знаете.

— Это моя тайна, сударь, но я был уверен, что вы честный и порядочный человек, поэтому я по-настоящему счастлив, что могу сказать вам: майор Кемпбелл, Покоритель джунглей взял на себя эту миссию только для того, чтобы спасти вас.

— Что вы говорите! Боже, сударь! Благодаря вам мы будем спасены… Ах, поверьте, что наша признательность…

— Я сожалею, что вынужден рассеять ваше заблуждение, но вы меня не поняли, речь идет только о вашей жизни, я могу спасти только вас.

— В таком случае, сударь, я могу дать вам только один ответ, надеюсь, он вас не удивит, поскольку у вас столь лестное мнение обо мне. Как человек честный и порядочный, я отказываюсь от предлагаемого вами спасения. Или я спасусь с моими людьми, или погибну вместе с ними.

— Но то, чего вы требуете, невозможно.

— Это мое последнее слово.

— Однако, — не без колебания заметил Сердар, — у вас, наверное, есть жена, дети.

— Ах! Не говорите мне о них, не пытайтесь ослабить мое мужество… Разве могу я сохранить им обесчещенного мужа и отца!

«О, — подумал Сердар, — как хорошо моя Диана выбрала себе мужа! Но я спасу его против его воли».

Вслух же он сказал:

— Утро вечера мудренее, майор, и завтра…

— Завтра вы получите от меня такой же ответ, как и сегодня!

— Я вовсе не это имел в виду.

— Тогда объяснитесь, я вас не понимаю.

— Я настолько тронут величием вашей души, что в течение дня и следующей ночи хочу попытаться убедить индусских вождей изменить их решение.

— О, сударь, если вы сделаете это…

— Обещайте только, что ваши люди, несмотря на их страдания, будут благоразумны и терпеливо дождутся завтрашнего утра.

— За это я отвечаю.

— До завтра, сударь, я вернусь в то же самое время.

— Да поможет вам небо!

— Надеюсь, что я добьюсь успеха сегодня же ночью.

Сердар поспешил покинуть Хардвар, так как, учитывая отказ майора, он был вынужден полностью изменить свой план. Он передал индусам ответ майора, несколько изменив его следующим образом: «Гарнизон просит время на размышление до завтрашнего утра».

Сердар вернулся в палатку, где уединился с Нариндрой, Сами и двумя маратхами. Проговорили они долго, но поскольку беседа велась на языке Декана, который не понимают бенгальские сипаи, они были совершенно уверены, что никто не сможет их подслушать.

День прошел так же, как накануне, в вызывающих выходках со стороны индусов и в жалобах более или менее смирившихся со своей участью англичан. К счастью, пролившийся в течение дня обильный дождь заполнил цистерны, и осажденные смогли утолить жажду. Страдания, став менее острыми, переносились с большей стойкостью.

Наступила ночь, последняя ночь гарнизона Хардвар-Сикри. Большие черные тучи обложили небо до самого горизонта, нигде не было ни единого просвета, природа словно бодрствовала у гроба с покойником. Индусы устали от шуток и забав, лагерь их погрузился в темноту. Стаи бродячих шакалов рыскали под стенами города, словно ждали предстоящую добычу, их зловещее тявканье порой смешивалось с жалобами и стонами несчастных, умиравших от голода.

Один в кабинете, майор заканчивал приводить в порядок дела, запечатывал конверты с завещанием и семейными бумагами. Затем он взял висевший у него на шее медальон с изящной миниатюрой, покрыл его поцелуями и прошептал:

— Ты ведь одобряешь мои поступки, дорогая и благородная супруга? Разве не пришлось бы тебе краснеть, если бы ты узнала, что я способен бросить своих солдат ради спасения собственной жизни? По крайней мере я оставлю детям в наследство честное, незапятнанное имя.

В тот момент, когда майор закрывал медальон, ему послышался легкий шум, и он обернулся. Несмотря на все свое хладнокровие, он не смог сдержать удивленный крик: в комнату вошли четверо совершенно обнаженных индусов и бросились на него с быстротой молнии.

Они мгновенно уложили его на землю, заткнули ему рот и связали, чтобы он не мог ни позвать на помощь, ни оказать сопротивление, и двое из них, наиболее сильные, взвалили майора на плечи и быстро скрылись.

Глаза ему не завязали, и, несмотря на темноту, он увидел, что они прошли через город и миновали крепостные стены. Вскоре они оказались в открытом поле. Четверо индусов, словно тени, бесшумно проскользнули в лагерь осаждавших. Он различил черную движущуюся массу и услышал голос, заставивший его вздрогнуть, ибо он узнал Покорителя джунглей, который сказал его похитителям:

— Положите его осторожно в хаудах Ауджали.

— Все сделано, господин, — услышал он в ответ.

— Хорошо! В путь к Эллоре, и быстро!

Произнесший эти слова устроился в хаудахе рядом с майором, который понял, что находится на спине слона…

Месяц спустя майор вместе с двумя своими детьми отплывал на пакетботе из Бомбея в Европу, рядом с ним был Сердар, который прощался с Кемпбеллами с искренней нежностью.

Вдруг раздался звон бортового колокола. Это был сигнал для провожающих, что они должны сесть в шлюпки, пароход готовился к отплытию.

— Мой дорогой спаситель, — сказал майор, — неужели перед расставанием мы так и не узнаем вашего имени? Что я скажу моей дорогой жене, когда она спросит меня, на кого ей призывать благословение Божье за то, что ей спасли супруга, а ее детям отца?

Сердар, уже подошедший к наружному трапу, обернулся. Во взгляде его отразились все его воспоминания, вся его нежность.

— Скажите моей дорогой Диане, что вас спас Фредерик де Монмор де Монморен.

— Боже правый! Ее брат! — воскликнул майор.

Он хотел броситься к Сердару, но пароход отплывал, и шлюпка Сердара уже качалась на волнах метрах в двадцати от него.

Часть вторая (продолжение) Заклинатели пантер Пещеры Нухурмура

Глава I

Малабарские Гаты. — Обитатели девственных лесов: туги, хищники и тота-ведды. — Английские шпионы. — Исчезновение Нана-Сахиба. — Покоритель джунглей и Барбассон. — Нухурмурское озеро. — Сюрприз.


Вся западная часть Индостана, известная под названием Малабарского берега, окаймлена длинной цепью гор различной высоты, простирающихся на семьсот — восемьсот лье, от мыса Кумари до диких и глухих провинций Бунделькханда и Мевара, где они разветвляются на несколько отрогов. Главные из них тянутся на север, сливаясь с первыми уступами Гималаев, пройдя сначала по границе с Афганистаном. Другие, раздвинувшись словно пальмовые листья или пластинки веера, сбегают, постепенно снижаясь, к равнинам Бенгалии и припадают к берегам Ганга, подобно набожному индусу, отправляющемуся испустить последний вздох на берегах священной реки.

Горы эти в зависимости от их местоположения называются Тривандрамскими, Гатскими, Нилгирийскими. Они покрыты непроходимыми девственными лесами, то спускающимися в глубокие долины, куда с трудом проникает солнечный свет, пробиваясь сквозь пять или шесть слоев растительности, то взбирающимися по крутым склонам, вздымающим в небесную лазурь свои зеленые кроны. Леса покрывают обширные плато с пенистыми каскадами и таинственными глубокими озерами, изрезанные скалами и глубокими ущельями, на дне которых ревут могучие потоки.

Несколько редких троп, известных только местным проводникам, ведут к Тривандраму, Гоа и другим прибрежным городам, но они так опасны и пустынны, что большинство путешественников предпочитает добираться до места назначения на маленьких пароходиках, совершающих еженедельные рейсы между Коромандельским и Малабарским берегами.

Густые и темные леса, покрывающие долины и склоны этих гор, до такой степени кишат дикими слонами и всевозможными хищниками, что сами проводники отказываются отправляться туда, если только вы заранее не взяли напрокат слона, специально выдрессированного для этого опасного путешествия и способного защитить вас.

В тех местах, где тропинки, змеящиеся по равнине и соединяющие между собой индусские деревни, подходят к горам, стоят дощечки, где на пяти-шести языках — тамильском, каннарском, телугу, хинди, английском — сделана следующая мрачная надпись: «Дальше не ходить, опасно, хищники». К этому можно было вполне добавить «Опасно, туги», ибо страшная каста душителей, преследуемая и травимая европейской полицией, укрылась в некоторых недоступных уголках этого дикого края, где никто не осмеливается тревожить их во время отправления загадочных обрядов, посвященных Кали, богине крови.

Тем не менее, несмотря на подстерегающие их многочисленные опасности, несчастные изгнанники, известные в Индии под именем «тота-ведды», в течение веков скрываются именно здесь. Дахир-раджа, властитель Декана, из-за какой-то провинности, о которой никто уже не помнит, некогда объявил их нечистыми, недостойными жизни и запретил им употребление воды, риса и огня.

Во времена правления браминов, когда подобное отлучение касалось целой касты, убийство любого ее члена становилось поступком, достойным похвалы. У несчастных, ставших жертвой нелепых законов и религиозных предрассудков, был единственный способ избежать массовой резни — укрыться в чаще девственных лесов Малабарского берега.

Потомки бедных тота-ведд, обреченных на эту печальную судьбу еще семь-восемь веков назад, постепенно настолько одичали, что ныне едва ли могут считаться представителями рода человеческого. Спасаясь одновременно от преследований людей и хищников, они вынуждены были строить себе убежища на вершинах самых высоких деревьев и теперь почти утратили привычку ходить по земле. В то же время у них развилась способность карабкаться по деревьям и прыгать с ветки на ветку. Благодаря питанию, состоящему, как и у обезьян, исключительно из фруктов и некоторых нежных листьев, рост их уменьшился, а конечности так исхудали, что по форме тела они гораздо больше напоминают шимпанзе, нежели человека.

Укрытия, которые они обычно устраивают на вершинах гигантских баньянов, достаточно просторны, чтобы вместить пять-шесть человек. Они состоят из пола, сделанного из искусно соединенных бамбуковых стволов, опирающихся на вилообразные ветки, стены из тростниковых циновок поднимаются на высоту до двух метров. Все сооружение венчает крыша из листьев кокосовой пальмы.

Эти бедняги совершенно утратили способность к членораздельной речи, между собой они общаются с помощью односложных междометий, ограничиваясь самыми элементарными жизненными потребностями. Они опасаются соседства других индусов больше, чем тигров, так как предрассудки, обрекающие их на позор и смерть, живучи в народе, и несчастных отверженных убивают как змей или гнусных шакалов. Поэтому тота-ведды никогда не покидают леса и передвигаются, прыгая с дерева на дерево, спускаясь на землю лишь в случае крайней надобности. Подобный способ перемещения для них — забава, и они так в нем наловчились, помогая себе руками и ногами, что могут обгонять обезьян в этих воздушных скачках.

Расселились эти несчастные, являющие собой образец вырождения человека, между Гоа, столицей португальских владений в Индии, и Бомбеем, в той местности, где горы, о которых мы говорили, достигают наибольшего размаха и высоты. Они носят название Нухурмурских и тянутся на 50–60 лье в глубину, протяженность же их с севера на юг раз в пять-шесть больше. Здесь царство тигров, леопардов, пантер, слонов, которые живут стаями и стадами в тысячи голов, не считая крокодилов, населяющих озера высокогорных плато, сервалов, к которым не следует относиться с пренебрежением, учитывая их размеры и жестокость, а также буйволов с глупым хмурым взглядом, черной блестящей мордой, оглашающих долины громким мычанием.

Здесь образовался своего рода заповедник для разных видов животных, способных вновь расселиться по земному шару, если цивилизация уничтожит их в других местах.

Мы не случайно дали краткое описание этого дикого края и его странных обитателей, которым соседство тигров кажется менее опасным, чем встречи с себе подобными, ибо именно здесь развернутся главные события, о которых мы ведем сегодня наш рассказ.

Скажем несколько слов об общем положении в Индии к моменту нашего повествования, чтобы дополнить картину происходящего.

Сипайская революция потерпела поражение, Дели был взят англичанами, великое патриотическое восстание было утоплено в крови генералом Хейвлоком и его подручными. Расправа сипаев над гарнизонами Бенареса и Хардвар-Сикри, явившаяся, кстати, лишь ответом со стороны индусов, была сотни раз отомщена — массовые казни длились уже год, и англичане продолжали истреблять огнем и мечом всех, кто попадался им на пути.

Общий приказ был таков — запугать индусов до такой степени, чтобы навсегда отбить у них охоту бороться за независимость. Старый император Дели умер от чудовищных пыток, но несмотря на активные поиски и обещанное вознаграждение в сорок тысяч фунтов стерлингов, то есть миллион франков, тому, кто выдаст Нана-Сахиба и главных членов его европейского штаба, пока что им удавалось скрываться от англичан.

Головы принца и трех европейцев, находившихся рядом с ним во время защиты Дели и помогавших ему бежать, были скромно оценены сэром Джоном Лоуренсом, генерал-губернатором Индии, в один миллион, как мы сказали выше. Поэтому все искатели приключений, находившиеся в тот момент в Индии и прельщенные столь щедрым вознаграждением, бросились в погоню за беглецами, которые сумели ускользнуть среди дымящихся развалин Дели. Но добровольные полицейские вкупе с самыми искусными местными сыщиками напрасно пытались напасть на след Наны и его товарищей, все их усилия были тщетны.

Мало-помалу и те и другие, устав от бесполезных поисков, в конце концов отказались от намерений поймать принца, тем более что распространился слух, будто Нане и его маленькому отряду удалось скрыться в Тибете.

Несмотря на это, из Лондона с каждой почтой прибывали приказы во что бы то ни стало захватить руководителя восстания. Полное и окончательное усмирение Индии могло быть достигнуто только после его поимки, ибо следовало отнять у принца силой или заставить его отдать добровольно древний скипетр Великих Моголов, который, по народному поверью, один только даровал своему обладателю высшую власть.

Два человека, которым было поручено непременно поймать беглецов, упорствовали в намерении отыскать их с тем большим неистовством, чем больше трудностей встречали на своем пути. Один из них был Кишнайя, предводитель банды душителей, обосновавшихся на Малабарском берегу. Второй — капитан Максвелл. Как мы помним, он приобрел печальную известность своей жестокостью во время подавления восстания. Во главе батальона шотландских солдат и артиллерийской батареи негодяй захватывал мирные деревни, предавал их огню и расстреливал всех, кто пытался оттуда выйти, без различия пола и возраста. Неоднократно он едва не попадал в руки индусов, в частности во время осады крепости Хардвар-Сикри, но всякий раз благодаря провидению и случаю избегал вполне заслуженной им участи. И всякий раз с удвоенной жестокостью мстил за пережитый им страх.

В случае успеха помимо вознаграждения, обещанного вице-королем Калькутты, капитана Максвелла ждал чин полковника сингальских сипаев, но не за поимку Наны, а за пленение Покорителя джунглей, ибо, обещая столь быстрое продвижение офицеру, который не состоял на строевой службе в индийской армии, губернатор Цейлона, сэр Уильям Браун, сказал ему:

— Помните, вы должны доставить мне Сердара живым, это непременное условие выполнения моего обещания. Поимка Нана-Сахиба меня не касается.

Управляя Цейлоном, считавшимся владением короны и подчинявшимся только королеве, сэр Уильям Браун был совершенно независим от вице-короля Индии. Он пользовался почти безграничной и бесконтрольной властью, назначая по своему усмотрению как на все посты в туземной армии, так и гражданских чиновников колонии.

Мы знаем, что и Кишнайе была обещана высокая награда, обычно предназначавшаяся только принцам королевской крови, а именно — разрешение носить трость с золотым набалдашником ему и его потомкам, передающееся от отца к сыну. Это единственная местная награда, существующая в Индии, и она особенно ценится потому, что ее учреждение относится к сказочным временам правления первой национальной династии — Сурья-Ванса.

Таким образом, капитан Максвелл и Кишнайя не только служили интересам высокой политики, но и, сами того не ведая, являлись инструментом личной ненависти людей, которые не останавливались ни перед чем, лишь бы поймать Сердара.

К великому счастью, Нана-Сахиб и Покоритель джунглей благодаря неожиданному стечению обстоятельств смогли сбить со следа ярых и могущественных врагов. Последние, однако, удвоили рвение, ибо вскоре должно было состояться празднество в честь королевы Виктории, и вице-король решил придать этому событию невиданный дотоле блеск. Он подумал, что если бы к тому времени Нана-Сахиба поймали, его можно было бы приковать цепями к подножию статуи королевы, а рядом, на возвышении, увенчать лавровым венком генерала Хейвлока, утопившего восстание в крови.

Поэтому сэр Джон Лоуренс посылал Максвеллу и Кишнайе письмо за письмом, приказывая им сделать все возможное, чтобы удался его прекрасный замысел, который мог зародиться только в голове англичанина.

Таково было положение победителей и побежденных после взятия Дели. Краткая его характеристика является необходимым прологом для рассказа о последующих любопытных событиях.

Было 25 октября 1859 года. Солнце начинало садиться, бросая пурпурно-золотистые отблески на верхушки вековых деревьев, покрывавших вершины горных цепей Нухурмура на Малабарском берегу. В это время с другой стороны, словно разматывающаяся вуаль, вслед за отступающим светом набегали вечерние тени, постепенно обволакивая темнотой и молчанием обширные равнины Декана и окружавшие их величественные горные массивы.

По большому озеру, находившемуся почти на самой вершине одной из гор и окруженному непроходимыми лесами, скользила небольшая шлюпка несколько странной конструкции, борта ее возвышались над водой всего на несколько сантиметров. Она летела рядом с правым берегом, на палубе никого не было, и если бы не легкий шум, указывающий на наличие винта, было бы невозможно догадаться, как движется таинственная лодка. Впрочем, и этого было недостаточно, чтобы ответить на возникающие вопросы, ввиду полного отсутствия трубы. Но тут на палубе появились двое мужчин, и разговор между ними послужит для нас отгадкой происходящего.

Один из них, волосатый, словно обезьяна, — из всклокоченной черной бороды торчали только глаза и нос, — по типу и несколько вульгарным манерам напоминавший наших моряков-провансальцев, крикнул, вылезая из люка, своему спутнику, уже находившемуся на палубе:

— Клянусь бородой Барбахонов, я начинаю верить, Сердар, что вам пришла отличная мысль — переправить «Эдуарда-Мэри» в это чертово место.

— Вот видите, Барбассон, — улыбаясь, ответил тот, кого назвали Сердаром, — никогда не следует торопиться с выводами.

— Ей-богу, с этой штуковиной мы делаем двадцать два узла! Как вы ее называете? Никак не могу запомнить это проклятое название.

— Самоходная лодка с электромотором, мой дорогой Барбассон.

— Ладно, хватит! Конечно, в открытом море при сильном ветре ей делать нечего, но в этой луже она может сослужить нам хорошую службу.

Вы, думается, уже узнали знаменитого адмирала флота имама Маската, славного Шейх-Тоффеля, если вспомнить его мусульманское имя.

— И оказаться весьма и весьма полезной, — продолжал Сердар, — ибо, учитывая ее скорость и количество боеприпасов, находящихся в трюмах, мы в состоянии в течение долгих месяцев противостоять всем силам, которые вице-король может послать против нас, если его шпионы обнаружат наше пристанище.

— Не считая того, Сердар, что я обязуюсь гонять их по озеру до второго пришествия, прежде чем они найдут вход в пещеры Нухурмура.

— Даже если им это удастся, раз мы решили не попадать живыми в руки англичан, я вам обещаю, что никому из врагов не доведется принести вице-королю весть о нашем последнем подвиге.

— К примеру, мы даем им возможность занять пещеры и устраиваем взрыв. Всего доброго, господа! Все мы взлетаем на воздух на три тысячи футов над уровнем моря. Подобная возможность умереть и в голову бы не пришла папаше Барбассону. Меж тем это был человек дальновидный. Я помню, с детских лет он всегда предсказывал, что меня либо повесят, либо расстреляют. Ах, бедный отец, как ему было бы приятно узнать, что его предсказание вот-вот сбудется. Ведь попади я англичанам в руки…

— Нас может выдать только неосторожность или предательство. Поскольку среди нас нет предателей…

Произнеся последние слова, Сердар внезапно замолчал, по телу его пробежала незаметная дрожь. Взгляд его словно хотел проникнуть в самую чащу леса, который в этом месте так близко подходил к озеру, что ветви баньянов и тамариндов стелились над самой водой.

— Что такое? — спросил Барбассон, удивленный поведением своего спутника.

— Спускайтесь в кабину и застопорите мотор! — ответил Сердар вполголоса.

Моряк оставил штурвал, у которого он встал, поднявшись на палубу, и поспешил вниз выполнить приказ Сердара. Тот, воспользовавшись набранной скоростью, держался параллельно берегу, слегка забирая при этом в сторону и собираясь пристать. В тот момент, когда шлюпка должна была остановиться, он легким движением направил ее к берегу.

Лодка продолжала еще вздрагивать, когда Сердар с карабином в руке спрыгнул на берег, сказав Барбассону:

— Подождите меня и будьте готовы отправиться по первому моему сигналу.

Сильно пригнувшись, чтобы не зацепиться за низкие ветки, он скользнул в лес.

Глава II

Раненый. — Тота-ведда. — Первая помощь. — Охота на пантеру. — Таинственные пещеры. — Брошенный на берегу. — Погоня на озере. — Ури! Ури! — Возвращение в пещеры.


Моряк не успел опомниться от удивления, как вдали послышался выстрел, а вслед за ним раздался крик боли и ужаса.

— Швартуйтесь и быстро ко мне! — донесся в ту же минуту голос Сердара.

Мгновенно выполнив приказ, Барбассон в несколько прыжков оказался рядом с Покорителем джунглей.

Неподалеку во мху, барахтаясь и испуская жалобные стоны, копошилось тщедушное, бесформенное существо с непомерно длинными руками и ногами, почти лишенное плоти и поражавшее своей худобой. Кожа его была черна, словно сажа, а тощие, длинные пальцы ног двигались точно так же, как на руках, и загибались внутрь, как у обезьяны. На первый взгляд его можно было принять за одно из этих животных, правда, у него отсутствовала шерсть на теле и голова была не такая крупная и курчавая. Светлая пенистая кровь вытекала из раны на правом боку, и Сердар поначалу испугался, что пуля задела легкое.

Несчастное существо смотрело на белых людей с таким невыразимым ужасом, что он, казалось, преобладал даже над испытываемой им болью.

Барбассон поначалу не понял, кто перед ним.

— Смотрите-ка, — сказал он почти равнодушно, — вы убили обезьяну! Бедняга, она долго не протянет.

— Вы ошибаетесь, Барбассон, — с грустью отозвался Сердар, — это один из несчастных тота-ведд, скрывающихся здесь от людей, которые относятся к ним хуже, чем дикие звери. И я тем более огорчен случившимся, что эти существа совершенно безобидные. Что вы хотите? В нашем положении надо постоянно быть начеку. Малейшее упущение может погубить нас. Я принял его за шпиона этого проклятого Кишнайи, который, по словам Рама-Модели, уже несколько дней рыщет по равнине.

— Вы ни в чем не виноваты, Сердар.

— Приближаясь к берегу, я заметил какое-то необычное движение в листве деревьев. В интересах нашей безопасности надо было разобраться, в чем дело. Несчастный вместо того, чтобы скрыться в ветках баньяна и спастись бегством, как делают обычно тота-ведды, решил спрятаться, не привлекая моего внимания, как поступил бы настоящий шпион. Отсюда и произошло все зло.

— Вы говорите, что Кишнайя бродит по окрестностям? — спросил Барбассон, которого эта новость обеспокоила куда больше, чем рана туземца. — Вы ничего не сказали нам об этом.

— Зачем нарушать покой Нана-Сахиба? Несчастный принц считает, что в пещерах он в полной безопасности. Мы всегда успеем предупредить его, когда опасность станет серьезнее. Вчера вечером Рама-Модели вернулся в Нухурмур.

— Знаю, была его очередь наблюдать за равниной. Он утверждает, что не обнаружил ничего тревожного.

— Это был мой приказ. Вы же знаете, что Нана, такой храбрец на поле боя, дрожит как осиновый лист при мысли, что может попасть в руки англичан. Поэтому я предупредил Нариндру и Раму, чтобы все важные новости они сообщали прежде всего мне. Не потому, что у меня могут быть секреты от вас и Барнетта, а просто из желания избавить принца от ненужных и преждевременных тревог. Он сотни раз предпочел бы смерть тому позорному наказанию, которое ему грозит и напрочь лишит его уважения в глазах туземного населения. Англичане это прекрасно знают.

— По мне так все равно. Черт возьми, убиваться из-за такой чепухи!

— Мой милый Барбассон, вы не принц и не индус, поэтому вам не понять, как сильны предрассудки в этом наивном и суеверном народе. Так вот, я говорил, что Рама предупредил меня о присутствии Кишнайи в Декане. В этом нет ничего удивительного, ибо люди его касты расселились в отрогах этих гор, между Бомбеем и Эллорой. Почему бы ему не отправиться к ним? Приближается великая пуджа — праздник богини Кали, — и ему захочется присутствовать на кровавых и таинственных церемониях, происходящих в это время. Впрочем, не волнуйтесь. Если он обыщет все горы на протяжении семисот — восьмисот лье, от мыса Кумари до Гималаев, то и тогда ему до нас не добраться. Повторяю, нам следует опасаться только собственной неосмотрительности. Нариндра и Рама умрут за меня по одному моему знаку, а что до юного Сами, то самые ужасные мучения не заставят его проронить ни слова.

— А раз сами мы не сдадимся, я начинаю думать, что веревка, которую папаша Барбассон пообещал своему наследнику, еще не изготовлена…

— Мы все болтаем, — сказал Сердар с чувством глубокой жалости, — вместо того, чтобы помочь этому несчастному. Быть может, рана его несмертельна. Помогите мне, Барбассон, перенесем его в шлюпку, ибо день клонится к вечеру, и здесь уже ничего не видно.

Оба нагнулись и подняли тота-ведду, который принялся хныкать и стонать пуще прежнего и отчаянно сопротивляться. Напрасно Покоритель джунглей пытался успокоить его ласковыми словами на различных местных наречиях, несчастный не понимал ни слова. В конце концов он сообразил, что сопротивление бесполезно, и подчинился, хотя порой у него вырывались глухие жалобные стоны, ибо движения носильщиков причиняли ему боль и увеличивали страдания.

Поднявшись на шлюпку, Сердар и его спутник с максимальной осторожностью положили свою ношу на палубу и поспешили отплыть на середину озера, подальше от тени деревьев, чтобы воспользоваться последними лучами солнца. Шлюпка снова встала, и Покоритель джунглей осмотрел рану тота-ведды. Он слегка промыл ее свежей водой, чтобы определить, насколько она серьезна, и с радостью увидел, что пуля, скользнув по ребру, только нанесла царапину. Рана была неглубокой, ибо у бедняги были лишь кожа да кости. В общем, за жизнь несчастного можно было не опасаться, через несколько дней он должен был встать на ноги.

Барбассон принес ящик с лекарствами, Сердар снова промыл рану бальзамом, разведенным водой, сделал компресс из той же смеси и аккуратно закрепил его полотняным бинтом.

Туземец, обладающий слабыми умственными способностями, до сих пор не понимал, какое обращение ему уготовано. Самые невероятные мысли теснились, должно быть, в его мозгу, который вековые страдания низвели до животного уровня. Но когда он почувствовал, что благодаря оказанной ему помощи боль утихает, туземец стал держаться увереннее и уже не смотрел на белых с прежним ужасом.

Покоритель джунглей, закончив перевязку, положил пациента на матрас из морских водорослей и, приготовив легкое подкрепляющее из рома, сахара и воды, протянул его раненому. Пораженный тота-ведда смотрел на него с недоверием, не понимая, чего от него хотят, и начал дрожать снова. Чтобы успокоить его и прежде всего показать, как пользоваться напитком, Покоритель джунглей поднес к губам серебряный стаканчик, отпил глоток и снова протянул его бедняге.

На сей раз несчастный дикарь не заставил себя просить. С легким беспокойством попробовав напиток, он тут же поднес стакан ко рту и осушил его с невероятной жадностью. Затем, схватив руку Сердара, он несколько раз приложил ее ко лбу, несомненно в знак благодарности, и громко разрыдался, словно ребенок.

— Мне больно смотреть на это бесхитростное проявление горя, — сказал Сердар своему спутнику. — Я не могу не думать о том, что перед нами человеческое существо, опустившееся до животного состояния по вине ему подобных. Что же нам теперь делать?

— Не можем же мы взять его с собой в Нухурмур? — спросил Барбассон.

— Никто, — ответил Сердар, — не должен знать, где находится наше убежище. Это недоступное место, которому, быть может, нет равных на свете, было обнаружено совершенно случайно нашим другом, заклинателем пантер Рама-Модели. Впрочем, вы, наверное, уже все знаете от него самого.

— Вы забываете, Сердар, что в течение всей войны за независимость я командовал вашей шхуной «Диана», которая в данный момент поджидает меня в порту Гоа. Бедная «Диана», увижу ли я ее снова? Сражаясь рядом с вами во бремя осады Дели и командуя артиллерией, я виделся с Рамой только мельком. После нашего прибытия сюда вся моя жизнь проходит на борту «Эдуарда-Мэри», и у меня не было случая поболтать по душам с заклинателем.

— Он мог бы рассказать вам об этом в нескольких словах, ибо история одновременно коротка и трогательна. Однажды Рама вместе с отцом охотился в этих горах на пантер. Вдруг он поскользнулся и полетел в пропасть с почти вертикальными стенами, к счастью, поросшими достаточно густым кустарником, чтобы выдержать тяжесть его тела. Он инстинктивно схватился за один из кустов, пролетев при этом метров двадцать.

Прежде всего он криком успокоил отца, а затем тщетно попытался подняться, подтягиваясь на руках и цепляясь за нависшие над ним ветки. Но он мог ухватиться только за их концы, а они никак не могли служить ему надежной опорой. Напротив, при спуске ему было бы легко, повиснув на одном кусте и взявшись за его прочный ствол у самого основания, перебраться на другой. Ему оставался только этот путь к спасению и, предупредив отца, который, замирая, склонился над пропастью, Рама начал опасный спуск. Он не только отличался силой, к счастью, на пути ему попались близко росшие друг к другу пальмы и бамбук. Хватаясь за них, он спустился наконец на землю, неоднократно рискуя сломать себе шею.

Спустившись, Рама решил было, что спасен, но не тут-то было: он оказался на дне огромной конусообразной воронки, причем ее широкая часть образовывала дно ущелья, где он находился.

Напрасно он обошел кругом ее основание, со всех сторон возвышались стены высотой двести — триста метров, образуя с землей острый у юл. Чтобы выбраться из этой тюрьмы, ему нужно было совершить восхождение, подобное только что проделанному спуску. Это место как раз находится у входа в пещеры, его мы и назвали Нухурмурским колодцем.

— Я уже догадался об этом.

— Вы понимаете, о чем идет речь, ибо каждый день проделываете этот путь. По дну огромной пропасти протекал неглубокий ручеек, который терялся под одной из скал, казалось, направляясь в самые недра земли. У Рамы хватило мужества лечь на дно ручья и ползти по излучинам его русла под скалой. Метров через пятьдесят он заметил, что туннель постепенно становится выше, и в конце концов очутился в соединявшихся друг с другом обширных пещерах, где, несмотря на свою храбрость, он едва не остался навсегда.

Только на второй день подземного плена, умирая от голода и усталости, он заметил вдали луч света. Он пошел на него и очутился в конце узкого прохода, выходившего к озеру.

— Именно эти два туннеля — один, ведущий из Нухурмурского колодца, другой — выходящий к озеру, — вы расширили настолько, чтобы там можно было свободно передвигаться, и именно они служат убежищем Нана-Сахибу.

— Совершенно верно, мой дорогой Барбассон. Как вы могли заметить, с помощью плоской скалы, поворачивающейся на стержне, мы герметически закрыли единственный выход со стороны озера, который можно было бы случайно обнаружить, несмотря на окружающую его со всех сторон густую растительность. Поэтому мы не имеем права открыть тайну нашего убежища этому туземцу. Он может запомнить к нему дорогу и в силу неразвитости своего ума прельститься подарками и обещаниями хитреца Кишнайи, если тот вдруг сумеет выследить нас. А это вполне возможно, ведь мы можем чувствовать себя в полной безопасности, лишь никогда не выходя из пещер и Нухурмурского колодца.

— В пещерах достаточно места, чтобы прожить там до конца наших дней. Разве вы не создали там великолепный сад!

— Верно, в нашем распоряжении почти двадцать тысяч квадратных метров площади. К тому же еще до подавления восстания, когда я узнал, что Хейвлок идет на Дели, и понял, что полный разгром — вопрос какого-то месяца, я сразу подумал о том, что это место может послужить укрытием для Нана-Сахиба и оставшихся верных ему друзей. Уже тогда я поручил храброму охотнику на пантер перевезти туда с помощью Ауджали всякого рода припасы. Мой приказ был выполнен так хорошо, что мы можем жить там в роскоши, ни в чем не нуждаясь, в течение нескольких лет.

Как бы то ни было, рано или поздно нас могут застигнуть либо во время охоты в горах, либо во время рыбной ловли на озере — вы же знаете, что удержать Барнетта от двух этих пагубных страстей невозможно, — поэтому мы не должны ни под каким видом доверять ни одной живой душе тайну нашего убежища.

— Я согласен с вами, Сердар. Но я возвращаюсь к вопросу, который вы сами задали в начале нашей беседы. Что нам делать с этим беднягой?

— У нас есть только один выход, ибо теперь я уверен, что его рана неопасна. Она заживет дня через три-четыре. Нам надо высадить его в том самом месте, где я его ранил. Он сумеет разыскать свое жилище.

Приняв такое решение, Покоритель джунглей пощупал пульс раненого. Он был спокоен, без каких-либо признаков лихорадки. Сердару пришла в голову мысль накормить несчастного, чтобы побыстрее восстановить его силы. На борту были кое-какие запасы еды, и Покорителю джунглей пришлось прибегнуть к той же уловке, что и с питьем, — он сам попробовал пищу, прежде чем предложить ее тота-ведде. Туземец тут же набросился на все, что ему дали, и стал поглощать пищу с такой жадностью, издавая при этом звуки, выражавшие столь явное удовольствие, что Барбассон не удержался и сказал:

— Черт побери, мы сделали доброе дело! По-моему, бедняга просто умирал с голоду!

Шлюпка пристала к берегу, и наши друзья знаком приказали тота-ведде спуститься на землю. Но несчастный, казалось, не понимал их. Тогда без лишних церемоний они взяли его и положили на траву, не теряя времени на лишние объяснения. Решив, что теперь они от него избавились, Сердар и Барбассон быстро отчалили от берега. Они не проплыли и десяти метров, как услышали шум тела, плюхнувшегося в воду, и инстинктивно обернулись. Каково же было их изумление, когда над водой они увидели голову тота-ведды, который плыл на большой скорости, стараясь догнать их.

Ночь внезапно сменила день, этот переход в тропиках совершается особенно быстро, так как здесь сумерки длятся всего несколько минут. Поэтому, несмотря на то, что разделявшее их расстояние было невелико, обоим французам туземец казался маленькой черной точкой.

— Надо прибавить скорость! — приказал Сердар. — Он потеряет нас из виду и вынужден будет вернуться на землю.

Барбассон подключил к аккумулятору дополнительную батарею, и шлюпка полетела по спокойной глади озера. Но в ту же минуту жалобные крики донеслись до Сердара.

— У него может открыться рана, в воде кровотечение бывает еще сильнее, бедняга потеряет силы и утонет, — сказал Сердар, словно размышляя вслух.

Потом, движимый чувством острой жалости, произнес:

— Я не могу допустить, чтобы этот человек так вот умер.

Крики возобновились с удвоенной силой, жалобный, ясный голос напоминал плач ребенка.

Сердар все еще колебался. Ставки в игре были столь велики, что он не имел права рисковать ради спасения жизни несчастного дикаря. Вдруг у него мелькнула мысль, положившая конец его колебаниям.

— Ладно, — сказал он себе, — всегда можно попробовать. Прежде спасем его, а там будет видно.

И он склонился над люком.

— Задний ход, Барбассон! — крикнул он своему спутнику. — Я не хочу, чтобы у меня на совести была смерть этого бедного дурака.

Провансалец, служивший на флоте, приучился там к строгой дисциплине, благодаря которой наши моряки — среди первых в мире. Он подчинялся беспрекословно и обсуждал приказы только потом, если у него возникали какие-то возражения.

Шлюпка легко вздрогнула, в ней словно совершалась борьба между запасом набранной скорости и толчком в противоположном направлении, а затем на всем ходу понеслась к берегу. Ориентируясь на крики, Сердар понял, что они находятся рядом с туземцем.

— Тормозите, Барбассон, тормозите! — сказал он другу.

И лодка, сбросив скорость, медленно заскользила по волнам.

Крики смолкли. Ночь была так глубока, что вокруг ничего не было видно.

— Силы его иссякли, — с неподдельным огорчением сказал Сердар. — Бедняга! Мы сделали что могли.

Едва он произнес эти слова, как они ощутили легкий толчок, и черная масса, внезапно вынырнув из воды, упала на палубу. Это был тота-ведда, он просто замолчал, видя, что к нему спешат на помощь.

Несмотря на свою рану, он мог бы провести в воде всю ночь. То, что люди его племени потеряли в своем умственном развитии, они восполнили за счет физических качеств. Привыкнув жить в чаще леса и двигаться в полной темноте, они видят ночью почти так же хорошо, как и днем, и совершенно не знают усталости. Они в состоянии обогнать самых быстрых животных, известно, что они переплывают морские проливы в пятнадцать — двадцать лье и могут плыть в течение двух дней, чтобы добраться до островов, где находят убежище.

Как только тота-ведда очутился на шлюпке, он бросился ниц перед Сердаром и, осторожно поднимая то одну, то другую его ногу, ставил их себе на грудь в знак уважения и покорности, потом, ударив себя в грудь, несколько раз произнес гортанно одно слово: ури! ури!

В это время луна, выйдя из-за деревьев, венчавших вершины гор, внезапно пролила на гладь озера потоки серебристого света. В Индии эта ночная звезда светит так ярко, что туземцы на своем образном языке называют период, когда спутник нашей Земли сияет во всю силу, днями луны.

— Ури! Ури! — продолжал тота-ведда, вновь распластавшись перед Сердаром.

— Что это за чертовщина? — спросил Барбассон, который, остановив шлюпку, вышел на палубу.

— На тамильском языке, на котором говорят в этой местности, «ури» значит «собака», — ответил Сердар. — Нет ничего удивительного в том, что он запомнил это слово и пытается дать нам понять, что будет предан нам, как собака. А может быть, это просто его имя, и он хочет, чтобы мы знали, как его зовут. Ведь он провел в этих горах свое детство и прекрасно говорит на местном наречии. Нам, однако, пора возвращаться, в Нухурмуре, должно быть, беспокоятся, ведь нам еще никогда не случалось…

Его прервал печальный и пронзительный звук тростникового рога, нарушивший ночную тишину. Легкий ветерок, поднимающийся в долинах каждый вечер после захода солнца, промчался над водой и донес жалобные ноты до наших друзей.

— Рама зовет нас, — сказал Сердар. — В путь, Барбассон, и быстрее! Нам довольно двадцати минут, чтобы преодолеть шесть миль, отделяющих нас от друзей.

— А тота-ведда? — спросил провансалец.

— Я займусь им.

— All right! — как говорит Барнетт, — ответил моряк.

И шлюпка снова помчалась по волнам. Туземец уснул, съежившись в уголке. Через полчаса стал виден противоположный берег озера. Сердар не смог ответить на сигнал, посланный из Нухурмура, так как ветер был встречный, теперь же, взяв в маленькой каюте, находившейся на корме, буйволиный рог, он извлек три звучные низкие ноты, которые эхо в долине повторило на разные лады.

— Теперь, когда мы предупредили наших друзей, — сказал он Барбассону, — остановите на минуту шлюпку и помогите мне. Нужно принять кое-какие меры предосторожности, чтобы туземец никогда не смог открыть тайну нашего убежища.

— Я не любопытен, — сказал моряк, поднимаясь на палубу, — это семейная черта, но клянусь бородой покойных, здравствующих и будущих Барбассонов, если, конечно, эта славная ветвь не угаснет вместе со мной, мне хочется посмотреть, как вы поступите, чтобы скрыть вход в подземелье, от этого комка сажи.

Несмотря на всю свою озабоченность, Сердар не удержался от смеха, услышав шутку, которой неистребимый марсельский акцент Барбассона придал особую сочность.

— Очень просто, — ответил он. — Я применю тот же метод, что и с едой. Он с детской покорностью повторяет все то, что делаем мы. Поэтому, Барбассон, одолжите мне вашу голову.

— Вы обещаете мне вернуть ее?

— В целости и сохранности.

— Ну так вот она! Это самая большая моя ценность, хотя папаша Барбассон всегда уверял, что господь Бог забыл положить в нее мозги.

— Я сделаю вид, что завязываю вам глаза, и я уверен, что тота без малейшего ропота позволит сделать с собой то же самое.

— Ни за что бы до этого не додумался. А между тем, как и все гениальное, ваша идея проста, Сердар. Впрочем, я всегда говорил, что в одном вашем мизинце больше ума, чем в нас всех, вместе взятых.

Улыбаясь болтливости спутника, Покоритель джунглей приступил к выполнению своего плана, который удался как нельзя лучше. Он разбудил тоту, который с любопытством наблюдал за тем, как Барбассону завязывают глаза, а затем с покорностью ребенка позволил, чтобы с ним проделали то же самое.

Шлюпка пристала к берегу, ее встречали Рама-Модели и юный Сами, которые с тревогой ждали возвращения Сердара и Барбассона.

Рама уже собирался поделиться с другом своим беспокойством, но слова застыли у него на губах, когда он увидел третье, неизвестное ему лицо. Удивление его было так велико, что он не успел понять, к какой касте относится спутник Сердара и Барбассона.

— Это несчастный тота-ведда, которого я ранил, приняв за шпиона, — быстро сказал Сердар, предупреждая вопросы Рамы. — Я все подробно расскажу тебе, помоги мне отвести его в пещеры. Я завязал ему глаза, чтобы он не мог догадаться, куда его поведут.

Авторитет Покорителя джунглей среди тех, кто окружал его, был настолько велик, что Рама-Модели не позволил себе ни малейшего замечания. Они взяли тоту за руки, чтобы помешать ему снять повязку, и помогли выйти из шлюпки.

Бедный туземец вновь принялся дрожать всем телом.

— Скажи ему, что ему нечего бояться, — обратился Сердар к Раме.

— Боюсь, что он не поймет меня, — возразил Рама. — Некоторые из этих дикарей, заброшенные сородичами с самого детства, доходят до такого отупения, что могут издавать только крики радости, боли, удивления и не в состоянии запомнить те немногие выражения, из которых состоит язык им подобных, ограничивающийся самое большее 30–40 словами.

Заклинатель пантер был прав, тота-ведда не понимал его. Несчастный, должно быть, был брошен матерью еще в младенческом возрасте, и поразительно, как он выжил среди окружавших его разнообразных опасностей.

В нескольких шагах от озера, среди густой чащи пальм, бамбуков, псидиумов находилась цепь как бы громоздившихся друг на друга скал высотой в 50–60 метров. Сердар толкнул одну из них, великолепно подогнанную, она легко повернулась на своей оси, открыв вход в естественную пещеру, слегка расширенную рукой человека. Маленький отряд тут же исчез внутри, скала, к которой прикоснулся Сами, вернулась в прежнее положение, и даже самый наметанный глаз не обнаружил бы ничего подозрительного.

Снаружи остался только Барбассон, который должен был по обыкновению отвести шлюпку в маленькую гавань, такую узкую, что ветки деревьев, опутанные лианами и другими ползучими растениями, образовывали над ней нечто вроде свода, надежно укрывая лодку от любопытных взоров.

Пройдя метров двадцать в полной темноте, Сердар и его спутники свернули вправо и вдруг очутились в просторном гроте, великолепно освещенном старинной индусской лампой из массивного серебра с шестью рожками, подвешенной на середине пещеры на цепи из того же металла.

Сердар не солгал, сказав Барбассону, что приготовил заранее это убежище для последнего наследника империи Моголов. Пушистые кашмирские и непальские ковры устилали пол пещеры, вдоль стен, затянутых золототканым бенгальским шелком, стояли широкие роскошные диваны, украшенные подушками разной формы и величины. Мебель и различные вещи, дорогие Нана-Сахибу, были перенесены сюда из его дворца в Биджапуре, который находился всего в пятидесяти милях от Нухурмурских гор. Благодаря почти полной изолированности этой местности, опустошенной во время последних войн маратхов, Нариндра и Рама-Модели, переодевшись в бродячих торговцев, за несколько раз перевезли все эти вещи на спине слона, прикрыв их грубым полотном.

Принц не поверил глазам, когда после бегства, насыщенного волнующими событиями, он вдруг оказался в месте, которое по внутренней роскоши напоминало его дворец.

Другие пещеры, обставленные более скромно, служили пристанищем для спутников принца-изгнанника. Из последнего грота вел коридор, расширенный беглецами, по нему можно было попасть в долину, окруженную отвесными стенами, которую Рама обнаружил с риском для жизни и которую называли Нухурмурским колодцем.

Нана-Сахиб жил здесь уже почти полгода в окружении тех немногих, кто остался ему верен, и англичане пока не могли напасть на их след. Но напрасно долину превратили в дивный сад, напрасно Нана был окружен всем, чего только мог пожелать, напрасно его спутники, несмотря на постигшие принца беды, относились к нему с прежним почтением, какого заслуживает монарх. Жизнь в пещерах Нухурмура был ему тягостна до такой степени, что он отдал бы все золото и драгоценности, которые ему удалось спасти, за открытое и спокойное существование последнего из кули, ибо свобода — главное благо на свете, хотя мы ценим ее только тогда, когда теряем.

В последнее время Нана жил одной лишь мыслью. Сердар пообещал ему отправиться вместе с Барбассоном на поиски какого-нибудь необитаемого острова в район многочисленных островов Зондского пролива и Тихого океана, куда все они переселились бы вместе с ним, подальше от мстительных англичан. С тех пор принц каждый день торопил Сердара, напоминая ему о данном обещании, но Покоритель джунглей решил предпринять столь далекое путешествие, лишь убедившись в том, что, потеряв надежду поймать их, англичане и их многочисленные шпионы прекратили всякое преследование. Пока же не только Нана-Сахиб, но и Сердар, чья слава гремела по всей Индии, не могли покинуть свое убежище — их немедленно узнали бы и выдали врагам.

Глава III

Нана-Сахиб и Сердар. — Серьезный разговор. — Жизнь Барнетта в Нухурмуре. — Орест-Барнетт и Пилад-Барбассон. — Честолюбивые замыслы. — Слава Барнума не дает двум друзьям покоя. — Отсутствие Нариндры. — Грустные мысли. — Барбассон-лингвист.


Когда Сердар вошел в грот, принц с задумчивым видом курил трубку, расположившись на диване. Шум вывел его из состояния глубокого оцепенения, и он бросился навстречу Покорителю джунглей.

— Как я счастлив, что вы вернулись, сахиб! — принц всегда обращался к нему только так. — Сегодня вы так запоздали, что я начал бояться, не случилось ли с вами какой-нибудь беды.

— Нас задержало одно маленькое приключение, принц, к счастью, совсем неопасное. Но мы вынуждены были привести с собой нового постояльца, который, пожалуй, доставит нам кое-какие хлопоты.

В двух словах Сердар рассказал Нана-Сахибу о случившемся.

Тота-ведда, которому сняли повязку, немедленно упал к ногам Покорителя джунглей, в котором он, казалось, признал хозяина.

— Дай Бог, чтобы вам не пришлось раскаиваться в его спасении, — заметил Рама. — Я знаю людей этого племени, у них нет чувства меры, они либо злобны и дики, как звери, либо добры и привязчивы, как собаки, и так же верны своему хозяину.

— Вы знаете, что говорит наш божественный Ману? — ответил Нана-Сахиб. — «За всякое добро владыка вселенной воздает по заслугам».

После нескольких минут разговора Сердар попросил у принца разрешения удалиться вместе со своими спутниками, всем им было необходимо подкрепиться, а затем, учитывая позднее время, отправиться на покой.

— Всегда один! — с грустью прошептал принц, склонив голову в знак согласия.

Кастовые предрассудки категорически запрещали ему есть вместе с Нариндрой и Сами, ибо они были не его касты, и с европейцами, поскольку те были не его расы.

Славный Барнетт целый день охотился в верхних долинах, где мог предаваться любимому занятию с полным спокойствием, ибо туда не рискнул бы пробраться ни один шпион. Боб вернулся с двумя оленятами, он насадил их на вертел и следил за приготовлением жаркого с заботливостью истинного гурмана. Мясо было уже готово, и Барнетт принялся ворчать, недовольный опозданием Сердара, но возвращение друзей немедленно вернуло ему хорошее настроение.

Боб вел здесь жизнь в полном соответствии со своими вкусами: он охотился, ловил рыбу, занимался приготовлением самых невероятных блюд благодаря всевозможным консервам, которых было полно в Нухурмуре, теша этим себя и своего друга Барбассона. Он почти не жалел о великолепном дворце в Ауде, откуда его бесцеремонно выгнал некий капитан Максвелл во время захвата королевства лордом Дальхузи, генерал-губернатором Индии. Более того, ненависть его к означенному капитану день ото дня слабела. Не то чтобы он вовсе отказался от мысли при случае отомстить капитану, но заговаривал об этом больше по привычке, ибо в данный момент желать ему было просто нечего: каждый день свежая дичь, великолепная озерная форель, тропические фрукты в изобилии, среди консервов — паштеты из гусиной печенки, норвежские анчоусы, оренбургская икра, семга из Сакраменто, Йоркская ветчина и так далее. Список был слишком велик. Добавьте к этому лучшие французские, венгерские, рейнские вина, многочисленные ящики с портером и светлым пивом, специальную полку, отведенную под ликеры, где «Вдова Амору» из Бордо соседствовала с шартрезом, и вы поймете, что Барнетт, сибаритствуя, наслаждался покоем, который не надеялся найти в другом месте.

У него ни в чем не было недостатка, даже в дружбе, на которую боги так скупы, что она встречается в нашем грешном мире лишь в виде исключения. И меж тем Барнетт встретил Барбассона, подобно тому, как Барбассон встретил Барнетта. Они прекрасно дополняли друг друга, и посмотрите, сколько у них было общего, как они были похожи! Оба родились в морских портах, один — в Марселе, другой — в Нью-Йорке. Когда один заговаривал о Канебьер, другой — о Бродвее. Обоих примерно в одно и то же время выставили из дома отцы, сопровождая расставание хорошими пинками под зад. Оба получили от обожаемых родителей предсказание, что их либо расстреляют, либо повесят. Заметьте, что для этого у них были все возможности, достаточно было только совершить маленькую прогулку по равнине и навестить англичан. Оба бродили по свету и перепробовали самые разные профессии: если один мог вырвать зуб за тридцать пять секунд, то другой умел за двадцать пять минут поставить новые подметки. Если Барбассон был адмиралом без флота Его Высочества имама Маската, то Барнетт был генералом артиллерии без пушек бывшего раджи Ауда… Мы могли бы продолжать бесконечно, если бы хотели перечислить все черты сходства двух выдающихся личностей. Добавим к этому лишь одно их качество — верность в беде. Конечно, нынешнее положение их устраивало, да они и не могли выйти из Нухурмура, не рискуя жизнью, — предсказание их отцов грозило сбыться. Но разве на этом свете существует совершенство? Во всяком случае, у них было одно неоспоримое достоинство — отчаянная храбрость. Конечно, сами они не лезли в пекло, более того, предпочитали вовсе не встречать опасность на своем пути, но когда их вынуждали обстоятельства, они сражались геройски. Чего же еще можно было от них требовать?

Их связывала столь тесная дружба, что Барбассон-Орест не мог обойтись без Барнетта-Пилада, и наоборот. Они наслаждались жизнью, ничуть не заботясь о завтрашнем дне. Это были два самых счастливых человека во всем окружении Нана-Сахиба. Сильное влияние на них оказывал Сердар, которому они были безгранично преданы и ради которого готовы были пойти в огонь и в воду, при условии, однако, что огонь и вода будут под рукой.

Существовало тем не менее одно соображение, омрачавшее их блаженство, оно свидетельствовало о том, что в этой жизни — увы! — полное счастье невозможно. Могло случиться так, что, несмотря на преданность друзей и принятые меры предосторожности, в один прекрасный день Нана-Сахиб попадет в руки англичан. Оба друга не сомневались, что им удастся бежать, но что станет с ними после того, как они познали сладость безмятежного, мирного существования? Им была вовсе не по вкусу перспектива прежней, скитальческой жизни. Конечно, Барбассон всегда мог вернуться в Маскат, но, во-первых, казначей имама забыл заплатить ему жалованье за те два года, что он провел на службе у Его Высочества (Барбассон, правда, выправил положение, увеличив на пятьдесят процентов таможенную пошлину в свою пользу), а во-вторых, место его могло быть занято: как известно, признательность сильных мира сего так недолговечна, так ненадежна. Разумеется, Мариус Барбассон совмещал должности адмирала и придворного зубного врача, но поскольку последний зуб он вырвал имаму за неделю до отъезда в Индию, ему не приходилось рассчитывать на острую зубную боль, чтобы восстановить свое влияние. Поэтому оба приятеля постоянно ломали себе голову над решением этой сложной проблемы. Они думали над этим уже не первый месяц, когда однажды Барбассон в костюме Архимеда ворвался в грот, где спал Барнетт, и закричал, словно сумасшедший:

— Нашел! Придумал!

— Что именно? — спросил янки.

— Способ, как разбогатеть, если наш бедный принц…

— Понял, короче!

— Разве ты не рассказывал мне, что твои соотечественники — страшные простофили и что некто Барнум выманил у них миллионы, показывая им кормилицу великого Вашингтона?

— Совершенно верно, я сам был зазывалой…

— Так вот, твоему Барнуму — крышка! Мы подкупим какого-нибудь индуса.

— Расплатимся с ним золотом.

— Где ты его возьмешь? Нет, мы его соблазним обещаниями, тут нам богатства не занимать.

— Я начинаю догадываться…

— Дай мне договорить. Мы закутаем его в старый ковер, наденем на него тюрбан, дадим саблю и перевезем в Америку.

— Барбассон, я начинаю волноваться!

— Мы станем показывать его за шиллинг как великого, единственного и неповторимого Нана-Сахиба, который в течение двух лет противостоял англичанам.

— Барбассон, ты велик, словно мир!

— Хоть ты это и не сам придумал, неважно, я согласен. Словечко к месту! Мы разбогатеем, купим дом в Провансе, в окрестностях Марселя, и заживем как у Христа за пазухой — будем ходить в золоте и шелках, пить бордоские вина и есть трюфеля.

Приятели бросились в объятия друг друга и с той поры не испытывали ни малейшего беспокойства за свое будущее.

Расставшись с Нана-Сахибом, наши друзья собрались в гроте, выходящем во внутренние долины, чтобы вместе поужинать. Нариндры не было на его обычном месте, воинственный маратх неделю тому назад отправился в Бомбей за почтой из Европы, которую получал для Сердара один из верных членов тайного общества Духов вод.

В этот вечер Барнетт и Барбассон были в ударе, но их оригинальные остроты не смешили Сердара, он ел с рассеянным видом и после возвращения в Нухурмур казался мрачным и озабоченным. Он даже не обращал внимания на тота-ведду, который, сидя на корточках, ловил на лету, как собака, куски, которые ему бросали.

Отсутствие маратха, который был воплощенной точностью и должен был вернуться еще сутки тому назад, наполняло Сердара печальными предчувствиями. Он не мог точно определить природу своих ощущений, но ему казалось, что в воздухе разлита опасность, против которой он бессилен. Между тем в последних сообщениях Рама-Модели не было ничего угрожающего.

Может быть, дело было просто в несоответствии характера Сердара окружающей обстановке: натура, в высшей степени тонкая и изысканная, несколько нервическая, этот человек, чей облик и манеры выдавали аристократическое происхождение, был вырван из привычного ему круга силой каких-то ужасных и таинственных обстоятельств. Несомненно, что порой он страдал, находясь среди вульгарных авантюристов и искателей приключений, с которыми у него не было ни общих чувств, ни общих мыслей. Поэтому понятно, что Сердар мысленно возвращался к прошлому, к прежней жизни, и воспоминания о перенесенных страданиях только усугубляли тяжесть нынешних испытаний.

Благородная душа, он мечтал о независимости Индии, которая стала бы реваншем для Франции и Дюплекса в борьбе против их заклятых врагов. В течение десяти лет он держал в руках все нити обширного заговора, который должен был навсегда покончить с британским владычеством. И в этот момент, когда у англичан осталось всего три почти беззащитных города — Калькутта, Бомбей и Мадрас, — он не смог добиться от вождей восстания, чтобы они прежде всего взяли эти последние бастионы неприятеля, а уж затем думали о восстановлении императорской власти в Дели.

Он не смог убедить их, что реставрация империи Моголов покажет индусам, что они просто сменили хозяина, и парализует общий порыв, превратив восстание в обычный мятеж, тогда как ему надо было придать характер национального движения. Весь юг Индии, не хотевший господства мусульман, отказался поддержать повстанцев, и тогда Сердар понял, что победа англичан — только вопрос времени. Но он поклялся отнять у них главный трофей и спасти Нана-Сахиба. Проявив чудеса мужества и смекалки, он сумел это сделать. Но сколько еще времени он сможет защищать принца от происков его врагов?

Бывали дни, когда Сердар впадал в отчаяние, и этот вечер был именно таким — будущее представлялось ему мрачным и безысходным. Если бы его схватили, то отказали бы даже в чести умереть как солдату — от пули. Англичане обошлись бы с ним как с бандитом с большой дороги и вздернули бы его без долгих разговоров на глазах индусов, которых он хотел освободить.

Какой бы это был печальный конец и какое горе для Дианы, его дорогой сестры! Он спас ее мужа, майора Лайонеля Кемпбелла, во время осады Хардвар-Сикри. Она должна была знать теперь, что брат, которого она в течение двадцати лет считала погибшим, жив. Почему она ему не написала? Неужели ее воспитали в уверенности, что ее брат — бесчестный человек? Да, он покинул Францию опозоренным, разжалованным — ведь он носил эполеты и шпагу, но Бог знает, что он невиновен! Да разве в этом дело! Неужели жизнь ее мужа не стоила хоть нескольких строк благодарности? Нет, ни единого слова! Пусть сестра не захотела признать брата, но отчего же молчит сердце жены и матери? Нет, она не написала! Фредерик де Монмор де Монморен больше не существует, есть только жалкий авантюрист, по которому плачет виселица…

Таковы были мысли, мучившие Сердара, тогда как его спутники пили, смеялись и забавлялись с тота-веддой, как с животным, которого дрессируют. Бедняга никогда не был на таком празднике, он жадно пожирал все, что ему давали, сопровождал каждый съеденный кусок уже знакомым нам криком: ури! ури! ури! Так как слово это впервые было произнесено после того, как Сердар дал ему выпить, и повторялось тота-веддой после каждого нового блюда, Барбассон не без оснований заключил, что оно служит дикарю для выражения удовольствия, получаемого от еды и прочих физических ощущений.

— Я и не знал, что вы лингвист, мой дорогой Барбассон, — заметил Сердар, постепенно справившийся с мрачными мыслями и с интересом наблюдавший за поведением своего подопечного, который, казалось, и думать забыл о недавней ране.

— Пф! — с комичной откровенностью бросил провансалец. — Я додумался до этого просто так!

— Вероятно, он останется с нами, наше общество ему как будто нравится, — продолжал Сердар. — Я предлагаю назвать его Ури, это первое слово, которое он произнес.

Услышав, как Сердар, которого он предпочитал всем остальным, произнес это слово, тота взял его за руки и несколько раз приложил их к своему лбу.

— Это способ приветствия, принятый у этих несчастных, — пояснил Рама-Модели. — Он хочет дать вам понять, Сердар, что любит вас и будет предан вам до самой смерти.

— Ты думаешь, что у него могут быть такие возвышенные мысли, Рама?

— Человеческий мозг остается человеческим мозгом, Сердар. Просто живя на деревьях, как обезьяна, он утратил все понятия и представления, которые люди обычно черпают, общаясь с себе подобными.

— Не забудь и о цивилизации, Рама, которая объединяет в себе все традиции человечества. В таком случае немного же у него осталось памяти, ты ведь сам говорил, что в их словаре всего тридцать — сорок слов, относящихся главным образом к физическим потребностям. Если бедный тота был брошен родными на произвол судьбы в раннем детстве, на что указывает его неумение говорить, думаю что представления о любви, благодарности не могли вызреть в его мозгу самостоятельно, поэтому перед нами существо, способное к восприятию определенной культуры, но по своему интеллектуальному багажу не слишком отличающееся от обезьян. Думаю даже, что он никогда не заговорит, ведь участки мозга, в которых рождается членораздельная речь, атрофируются без употребления, и когда человек достигает зрелого возраста, вред непоправим, мозг не способен более развиваться.

— Вы говорите как по писаному, Сердар, — вмешался Барбассон. — Значит, вы думаете, что это выродившееся существо уже не сможет усвоить какой-либо язык?

— Я думаю, что мы сумеем привить ему кое-какие понятия, он сможет воспринимать их звуковое выражение. Одним словом, он будет улавливать смысл наших слов, но боюсь, что уже слишком поздно для того, чтобы он заговорил сам. Провести этот опыт было бы чрезвычайно интересно, он внесет некоторое разнообразие в нашу уединенную жизнь, если Богу будет угодно, чтобы она и впредь оставалась тихой и спокойной, и если этот дикарь, дитя лесов, согласится остаться с нами, ибо насколько неподвижен и неразвит его мозг, настолько быстро меняются его желания.

За разговором время пролетело быстро, и наступил час отдыха. Обитатели Нухурмура разошлись по своим пещерам. Сердар же попросил Сами немедленно разбудить его, как только вернется Нариндра.

Когда тота-ведда, которого мы впредь будем называть Ури, увидел, что все готовятся ко сну, он начал выказывать признаки некоторого беспокойства, и Рама-Модели догадался, что тот, привыкнув проводить ночь на деревьях, ищет себе место для ночлега.

Пр приказу Сердара открыли дверь, сообщавшуюся с долиной, где росли вековые баньяны. Расстояние между ветками у них было достаточно широко, чтобы туземец мог устроить себе довольно удобное ложе, согласуясь со своими привычками. Увидев деревья, Ури радостно вскрикнул и влез на ближайший к нему баньян. Скоро послышался шум ломаемых веток и срываемых листьев — это тота устраивался на ночь.

Европейцы и туземцы разошлись по своим пещерам, мало-помалу в Нухурмуре воцарилась тишина, нарушаемая только криками хищников, вышедших на охоту, и мычанием диких буйволов, утолявших жажду в озере. Время от времени им отвечал рассерженный голос Ауджали, расположившегося неподалеку под навесом. Но все эти звуки ничуть не мешали нашим героям. В них была своеобразная поэзия, дикая и суровая, сочетавшаяся с характером и природой чувств обитателей Нухурмура.

Глава IV

Ночь в Нухурмуре. — Странное рычание. — Танец пантер. — Ури-заклинатель. — Минута тревоги. — Заслуженное наказание. — Спасенные Ури. — Попытка бегства. — Побег Ури. — Сон Нана-Сахиба. — Крик макаки. — Ночная прогулка по озеру. — Сигнал Нариндры. — Это он! — Почта из Франции. — Сильное волнение. — Прибытие Дианы. — Последние новости.


Они спали уже несколько часов, как вдруг их разбудил странный концерт, доносившийся, по всей видимости, из внутренней долины. Мягкое рычание сопровождалось мяуканьем, похожим на кошачье, но более звонким и громким. В ответ снова раздался рык, еще более приглушенный.

Сердар, Рама-Модели и Сами немедленно вскочили на ноги. Барнетт и Барбассон спали, неторопливо и спокойно переваривая ужин, и не стали тревожиться из-за подобных пустяков.

— Ты слышишь эту дикую музыку, Рама? Что случилось? — спросил Покоритель джунглей.

— Это рычание, сахиб, в точности похоже на рычание пантеры, когда она в хорошем настроении играет с детенышами и ничто не мешает их забавам. Послушайте… Это мяуканье издают малыши, отвечая матери.

— Кажется, крики несутся из внутренней долины?

— Да, это так.

— Ты действительно думаешь, что там играют пантеры, а не сервалы, например, что было бы не так удивительно?

— Это пантеры, сахиб, — стоял на своем Рама-Модели.

— Как странно! — прошептал Сердар.

— Пантеры так же ловки, как дикие кошки, они могли спуститься в долину, цепляясь за бамбук и кусты. Мне же удалось!

— Все так, а детеныши?

— Они шли за матерью.

— Это просто невероятно. За те долгие месяцы, что мы здесь, хищники в первый раз осмелились пробраться в долину.

— Верно, сахиб, но не забывайте, что впервые там спит человеческое существо, то есть их добыча.

— Да, ты, пожалуй, прав, но если животных привлек запах человека, то в этом случае они растерзают бедного Ури.

Заклинатель пантер согласно кивнул головой.

— О, этого не должно случиться! Поспешим ему на помощь — одного нашего присутствия будет достаточно, чтобы обратить их в бегство.

— Благоразумнее было бы посмотреть, что там происходит. Нам это будет легко, ибо луна сейчас освещает долину, и пантеры, по-моему, просто веселятся, а вовсе не ищут добычу.

— Ты уверен в своих словах?

— Вы знаете, сахиб, что всю свою юность я провел вместе с отцом в поисках детенышей пантер, мы дрессировали их, а потом продавали фокусникам. Эти животные, в особенности большая полосатая малабарская пантера, достигающая размеров королевского тигра, очень легко поддаются дрессировке. Мне настолько хорошо известны все модуляции их голоса, что я могу утверждать: те, кто находится сейчас в долине, думают о том, как бы порезвиться, а вовсе не о том, чтобы утолить голод. Когда пантера подстерегает или преследует добычу, она молчит, это-то и делает ее такой опасной для охотника.

— Я полагаюсь на тебя, Рама. Будем осторожны, но возьмем на всякий случай карабины, надо быть наготове, если бедняге Ури понадобится наша помощь. Сами останется здесь, он не вооружен и может только помешать нам.

Друзья прошли в конец узкого коридора и слегка толкнули скалу, служившую дверью, как и у входа со стороны озера. Они оставили ее приоткрытой, чтобы в случае необходимости быстро закрыть. Они шли бесшумно, стараясь никого не вспугнуть, и осторожно продвигались вперед, затаив дыхание.

Они стали свидетелями странной, необычной и одновременно прелестной сцены. На некотором расстоянии от того места, где они находились, Ури спокойно играл с двумя великолепными полосатыми пантерами, о которых только что говорил Рама-Модели. Они то катались вместе по траве и тогда, сплетаясь, образовывали бесформенный клубок, напоминая фантастических животных, созданных воображением художника на китайских миниатюрах, то, резко отпрыгнув в сторону, бегали наперегонки, перепрыгивая друг через друга и принимая при этом необыкновенно грациозные кошачьи позы. Свидетели этой трогательной сцены тут же получили объяснение заинтриговавшим их крикам. Пантеры, играя со своим другом, издавали самое нежное, самое ласковое рычание, а тота отвечал, подражая зверям с таким совершенством, что, хотя и не мог добиться нужной звучности, все же ввел в заблуждение самого Рама-Модели, который принял его крики за голоса детенышей.

— Никогда в жизни не видел ничего более любопытного и удивительного, — шепнул Сердар на ухо заклинателю.

— Подобное бывает не так редко, как можно подумать, — так же шепотом ответил Рама. — Тота-ведды часто берут на воспитание детенышей именно пантер, а не тигров, они приручают их, и те так привязываются к хозяевам, что никогда с ними не расстаются и ведут одинаковый с ними образ жизни. Когда тота поймает лань или дикую козу, он делится с пантерой, и животное терпеливо ждет, когда кончится разделка туши, не проявляя ни малейшего недовольства. Если же пантера задушит кабана или молодого буйвола, то все происходит точно так же: она оставляет право дележки хозяину и получает от него кусок, который тот сочтет нужным ей дать. Тота-ведда старается приучить пантеру, чтобы она ела только из его рук, так что ей и в голову не приходит самой распорядиться добычей. Большую часть животных, которых мы обучали, продавали нам обитатели лесов. Но это всегда были детеныши, взятые из логова во время отсутствия матери, ни разу ни один тота не согласился уступить нам пантеру, которая была его спутницей.

Пока Сердар и Рама переговаривались шепотом, Ури и пантеры, продолжая играть, направились к противоположной стороне долины, и Сердар, плохо различая их в зарослях бамбука, машинально двинулся за ними в сопровождении Рамы, продолжавшего свои объяснения.

Ни тот, ни другой, разумеется, не задумались над беспечностью своего поведения, ибо, увлекшись грациозными играми пантер, они забыли о всякой предосторожности и оставили свои ружья у входа в пещеры, чтобы ничто не мешало им любоваться этим трогательным и любопытным зрелищем, Вдруг одна из резвящихся пантер заметила двух чужаков, которые осмелились помешать их забавам в узком дружеском кругу. Она резко остановилась, положив морду на передние лапы, застыла в характерной позе, собираясь броситься на добычу, и грозно зарычала. Сердар и Рама хотели бежать, но было слишком поздно: пантера настигла бы их до того, как они оказались в безопасном месте.

Услышав крики подруги, вторая пантера, продолжавшая играть с тотой, присоединилась к ней в несколько гигантских прыжков и замерла на месте.

Наши друзья почувствовали, что погибли. Малейшее движение — и звери набросились бы на них. У них был единственный выход — замереть и попытаться подействовать на пантер взглядом. Хотя эта уловка не всегда удается, воздействие на животных человеческого взгляда неоспоримо. Посмотрите, как дрессировщик, работая со львом или тигром, ни на минуту не выпускает его из поля зрения, постоянно подчиняя его своему взору. Но, вероятно, ночью воздействие это не так велико, ибо, слегка поколебавшись, обе кошки зарычали вновь, на сей раз более пронзительно, и, подобравшись, ударяя себя хвостом по бокам, уже готовы были прыгнуть, как внезапно сцена переменилась.

Тота прибежал почти одновременно с пантерами, но, не сознавая, какой опасности подвергались Сердар и Рама, остановился рядом, в свою очередь наблюдая за происходящим скорее с любопытством, нежели со страхом. Несколько секунд пробежали в невероятном напряжении, Сердар и его спутник решили, что все кончено. К счастью, в подобные страшные мгновения у людей закаленных угрожающая им опасность обостряет ясность ума.

«Неужели эта скотина допустит, чтобы нас растерзали на куски!» — подумал Сердар.

И тут же у него мелькнула мысль, заставившая его похолодеть от ужаса: а вдруг тота подумает, что они тоже играют с пантерами? Тогда они действительно погибли. И он отчаянно позвал на помощь:

— Ури!

Сердар выкрикнул это единственное слово с таким ужасом, что в неповоротливом мозгу дикаря что-то шевельнулось. Он, несомненно, интуитивно почувствовал, что опасность угрожает его другу, тому, кого он дважды выбрал своим хозяином, пав перед ним ниц. Поэтому он в тот же миг схватился за висевшую перед ним ветку дерева, сломал ее с силой, которую трудно было предположить в этом тщедушном теле, и, бросившись на пантер, принялся стегать их направо и налево, гневно восклицая что-то и испуская странные крики, не имевшие себе равных ни в одном языке.

И что поразительно, вместо того, чтобы разозлиться на подобное обращение, пантеры тут же успокоились и принялись кататься в ногах у хозяина, вымаливая у него прощение, словно щенки, которых наказывают. Но дикарь не удовлетворился этим, он погнал животных перед собой, заставляя их как бы повиниться перед его новыми друзьями.

Тота вручил Сердару палку, которой пользовался, и знаком показал, чтобы он тоже наказал пантер. После того как Сердар отрицательно покачал головой, Ури принялся отчаянно жестикулировать, показывая ему то на животных, то на свои зубы, а чтобы его лучше поняли, открывал и закрывал рот, делая вид, что откусывает и разрывает что-то.

— Подчинитесь ему, сахиб! — сказал Рама-Модели. — Тота дает понять, что, если вы не хотите, чтобы рано или поздно вас сожрали пантеры, вы должны сегодня же дать им почувствовать вашу силу. Он прав, поверьте моему опыту, самое главное — ударьте как следует!

Сердар больше не колебался, и пантеры все с той же покорностью приняли от него положенное наказание. Он протянул палку Раме, чтобы заклинатель мог последовать его примеру, но индус легко отвел его руку.

— Нет, — сказал он, — я не пользуюсь подобными средствами. А теперь, когда звери успокоились, посмотрим, не забыл ли я свое прежнее ремесло. Оставьте меня наедине с ними всего на четверть часа.

— Так ли необходима эта формальность? — улыбаясь, спросил Сердар.

— Безусловно, сахиб. Вы же знаете, что я принадлежу к касте заклинателей, она весьма малочисленна, и, когда нас посвящают в тайны нашего искусства, мы клянемся душами наших предков никому не открывать вверенных нам секретов. К тому же нарушивший клятву сразу теряет свою власть. Поэтому я не решился отвести опасность сам, когда разъяренные пантеры приблизились к нам.

Сердар не настаивал. Он давно знал, что бороться с предрассудками индусов, пусть даже самых развитых, бесполезно.

Он сделал Ури знак следовать за ним и, осторожно взяв его за руку, повел за собой в пещеры. Влияние Сердара на бедного дикаря было так велико, что тот ничуть не удивился этому поступку, цели которого, конечно же, не понимал.

Когда через несколько минут Рама позвал спутников, они увидели, что он, небрежно развалившись, лежит на пантерах, а те ласково лижут ему руки. Однако при появлении тоты они поднялись и осыпали хозяина ласками, сопровождая их легким прерывистым рычанием, которое должно было свидетельствовать о том, что они рады быть снова вместе с ним.

Сердар не скрывал удивления при виде столь быстро достигнутого результата, ибо Рама впервые демонстрировал перед ним свое умение.

— Это настоящее чудо! — сказал он другу, поздравляя его. — Но сможешь ли ты столь быстро укротить пантеру из джунглей?

— Для этого потребуется больше времени, — ответил заклинатель, — однако я уверен, что…

Он не докончил фразу.

Хорошо знакомые звуки рога, служившие обитателям Нухурмура условным сигналом, послышались вдалеке. Они были так слабы, что, если бы не ночная тишина, услышать их было бы невозможно.

— Это Нариндра! — воскликнул Сердар с неописуемой радостью. — Это он, я узнаю его сигнал, послушайте, Ауджали отвечает ему. Умное животное поняло его призыв.

Это действительно был Нариндра, в число обязанностей которого входили также забота о слоне и управление им.

Вмешательство Ауджали оказало на хищников совершенно удивительное воздействие. Испуганные пронзительными криками великана, которого боятся все обитатели лесов, пантеры мгновенно выпрямились и помчались через узкую долин. Добежав до ее противоположного конца, не колеблясь и не снижая скорости, они вскарабкались по почти вертикальному горному склону, цепляясь за карликовые пальмы и бамбук, добрались до верхнего плато и мгновенно исчезли. Присутствующие еще не успели опомниться от удивления, как тота, последовав примеру пантер, пересек долину с невероятной быстротой и начал в свою очередь опасный подъем, подтягиваясь и прыгая с ветки на ветку, с куста на куст на глазах изумленных друзей, которые, помня о его ране, не считали его способным на подобные подвиги.

Не сговариваясь, Сердар и Рама бросились за ним в погоню, ибо у них мелькнула одна и та же мысль. Собственная безопасность не позволяла им выпустить из рук туземца, которому была известна тайна их убежища и который, сам того не желая, ибо слабый ум его не предполагал злонамеренных действий, мог выдать ее их врагам. Вдруг ему захочется вернуться в долину? Достаточно какому-нибудь шпиону выследить его во время спуска, докопаться до причины столь странного поведения, и тайна Нухурмура будет раскрыта. По воле случая часто совершаются вещи самые невероятные.

Как быстро они ни бежали, добравшись до конца долины, Сердар и Рама поняли бесполезность своей попытки. Тота-ведда был уже почти на самом верху.

— Этот побег — большая беда, Рама, — в глубоком унынии заметил Сердар. — Ты знаешь, я не суеверен. Так вот, у меня предчувствие, что этот бедный идиот, сам того не желая, станет причиной нашей гибели.

— Вы напрасно так огорчаетесь, сахиб, — возразил Рама. — Нужно действительно необычайное, можно сказать, невероятное стечение обстоятельств, чтобы этот дикарь, лишь немногим превосходящий разумом обеих пантер и не говорящий ни на одном понятном языке, смог выдать секрет нашего пристанища. Вы же знаете, что при виде людей он обращается в бегство.

— Хотел бы я ошибиться, Рама. Будущее покажет, кто из нас прав.

Все случившееся произошло с такой быстротой и Сердар придал такое значение побегу тоты, что друзья забыли о Нариндре, который, умирая от усталости, не в состоянии был обогнуть озеро и ждал, что его переправят на шлюпке. Повторные крики Ауджали напомнили им об этом. Слон обожал своего погонщика, у которого всегда были в запасе лакомства для него. Поэтому, едва услышав первые звуки рога, он не переставал вздыхать и волноваться.

— Не надо никого будить, — сказал Сердар, вернувшись к сиюминутным заботам. — Мы вдвоем переедем через озеро, а Сами пусть бодрствует до нашего возвращения. Мне не терпится узнать, какие новости привез нам Нариндра. Может быть, эта его поездка оказалась более удачной, чем остальные. — И он добавил со вздохом: — Ах, если бы получить письма из Франции! Но прочь напрасные надежды, тем горше потом разочарование!

Сердар и Рама молча вернулись в пещеры, закрыв за собой скалу. Отдав распоряжения юному метису, они направились к выходу. Все спокойно спали, в гроты снаружи не проникал никакой шум.

Проходя через комнату Наны, они на минуту остановились. Принц метался на диване, служившем ему постелью, он что-то бессвязно бормотал во сне. Вдруг он приподнялся и, протянув руку, отчетливо произнес на хинди: «За религию и родину, вперед!» Потом вновь упал на кровать, пробормотав что-то невнятное.

— Бедный принц! — с печалью воскликнул Сердар. — С этими словами он посылал сипаев на английские полки.



Если бы он был столь же умен, как и храбр, мы бы не оказались в теперешнем положении.

Когда они пришли на берег озера, Сердар взял трубу из буйволиного рога, чтобы ответить Нариндре, который, не зная, услышали ли его, без конца повторял свой сигнал. Сердар извлек сперва длинную звонкую ноту, которая на их условном языке означала: «Мы слышим тебя», затем вторую, быструю и короткую, что значило: «Мы тебя поняли», и, наконец, две подряд, которые Нариндра понял так: «Мы едем к тебе на шлюпке».

Сердар выждал. Почти сразу же над озером пронеслась волна прерывистых звуков. Это был ответ: «Это я, Нариндра. Я жду вас».

Осторожность требовала, чтобы друзья выработали настоящий сигнальный код. В противном случае они рисковали попасть в западню. Теперь малейшая неточность, касающаяся не только количества звуков, но и их силы и характера, немедленно настораживала.

Пять минут спустя шлюпка бесшумно летела по озеру. В этот час луна находилась по другую сторону горы, и на озеро опустилась глубокая тьма. Окруженное со всех сторон высокими горами Нухурмура, оно молча катило свои чернильные воды. Черное беззвездное небо, казалось, давило на молчавшую природу, словно крышка мраморной гробницы. Все это никак не помогало разогнать мрачные мысли, весь вечер одолевавшие Сердара.

Оба друга уже проделали две трети пути, не проронив ни слова, как вдруг до них донесся пронзительный, словно звук свистка, крик макаки силена, в изобилии водящейся в лесах Малабарского берега.

— Что это значит? — спросил Сердар, сразу вскочив на ноги. — Не сигнал ли?

— Просто мы приближаемся к берегу, — ответил Рама. — В прибрежных лесах живет такое количество обезьян, что в этом крике нет ничего особенного.

— Да, но не забывай, что в случае неминуемой опасности вместо рога, который может выдать наше присутствие, мы пользуемся криками животных, столь многочисленных в этих местах, что ни у кого не возникает никаких подозрений. Так, например, дважды повторенный крик макаки силена означает… — Слова застыли на губах у Сердара, ибо тот же крик снова прозвучал в ночи.

— А-а, на сей раз это сигнал, — с возрастающим волнением произнес Покоритель джунглей и, не дожидаясь ответа Рамы, сбросил скорость, шлюпка замедлила ход, вращение винта прекратилось, и лодка остановилась на некотором расстоянии от берега.

— Я подчинился сигналу, — объяснил Сердар. — Он означает остановку, где бы мы ни находились — на суше или на воде. Значит, что-то произошло.

— При условии, сахиб, — возразил Рама, который в этот вечер был настроен крайне оптимистично, — что сигнал подал Нариндра, ибо я не удивлюсь, если это обезьяны перекликаются между собой, а может, просто одна из них крикнула два раза подряд.

— В любом случае осторожности ради я должен был подчиниться, — с ноткой нетерпения в голосе ответил Сердар.

— Я не осуждаю вашего поведения, просто пытаюсь найти естественное объяснение фактам, в которых для данной местности нет ничего необычного.

— Хотелось бы, чтобы ты был прав, мой славный Рама. Во всяком случае, скоро мы узнаем, в чем дело. Третий, намеренно долгий крик значит: «Возвращайтесь назад», тогда у нас больше не останется сомнений.

Четверть часа прошло в смертельной тревоге, но третьего сигнала не последовало. Напротив, легкий звук трубы дал знать Сердару и Раме, что они могут продолжать путь. Немного погодя они благополучно пристали к берегу.

— Это ты, Нариндра, мой верный друг? — крикнул Сердар, еще не высадившись на берег.

— Да, хозяин, — ответил глубокий, звучный голос, — это я!

И Нариндра тут же добавил:

— Почта из Франции, хозяин!

Услышав эти слова, Сердар почувствовал, как у него подкосились колени, и он едва не упал в обморок. Этих писем он ждал уже много месяцев, ждал страстно, чтобы узнать, могут ли еще семейные узы привязать его к жизни или же для родных он был изгоем, а для общества — авантюристом. Наконец-то Нариндра привез ему вести, они были здесь, в двух шагах от него, через несколько мгновений он все узнает. Речь шла о его жизни, судьба его решалась, ведь если некого больше любить, не на что надеяться… Нет, это невозможно! Его дорогая Диана, его обожаемая сестра не могла изгнать его из своего сердца… Все эти мысли вихрем пронеслись, путаясь в голове, у него подгибались ноги, дрожали руки, перехватывало горло… Двадцать лет он скитался по свету, склонял голову перед презрением родных и проклятием отца. И все это он терпел незаслуженно, Бог тому свидетель, его правосудие, в отличие от суда людского, непогрешимо.

Поймите, какое мучительное волнение охватило душу этого несправедливо оболганного человека при воспоминании об очаровательной светловолосой головке, о сестре, которую он покинул ребенком. При мысли о ней, ставшей женщиной, супругой, матерью, о ее детях, Эдуарде и Мэри, о ее муже, майоре Кемпбелле, которого он спас от мести сипаев, о том, что эта семья могла бы стать для него родной, он почувствовал, как жгучая ненависть, которую он испытывал к тем, кто изгнал его, не выслушав никаких объяснений, тает, словно снег ледников под весенним солнцем. Он ощутил безумное желание вернуться во Францию с высоко поднятой головой, доказав свою невиновность, заставить правосудие признать ошибку и вернуть ему украденную подлецами честь. Он знал, где находятся нужные ему доказательства, и сумел бы добыть их ради воспоминаний детства, ради сестры, которую так любил. Ей достаточно было написать ему: «Брат, вернись. Я тебя никогда не обвиняла, я тебя никогда не проклинала… Вернись, ведь я люблю тебя!»

Через несколько минут, через несколько мгновений он узнает, написала ли ему сестра… Теперь вы понимаете, что Сердар был взволнован и потрясен до глубины души.

Он даже не спросил у Нариндры, в чем причина тревоги, отчего тот заставил их остановиться на середине озера, не спросил, следили ли за индусом, по-прежнему ли английские газеты пишут о нем и Нане, подозревают ли о том, где они скрываются… Письма! Он думал только о письмах. И когда Нариндра протянул их ему, он набросился на них, словно скупец на потерянное и вновь обретенное богатство. Он прижал их к груди, сердце его бешено колотилось. Сердар тут же поднялся на борт, поспешил в каюту, закрыл крышку люка, зажег лампу и разложил на столе драгоценные послания. Их было пять. Почему пять? Ведь только три человека знали способ, как переправить ему письма. Лорд Ингрэхем, верный друг, всегда веривший в его невиновность, именно он дал Эдуарду и Мэри совет обратиться к Сердару за помощью, чтобы спасти их отца; бывший консул в Калькутте, представитель восставших в Париже, и сестра.

Он взял одно наугад. Вдруг слепой случай сразу даст ему в руки желанное письмо? Но он все же слегка сплутовал, ибо выбрал конверт небольшой и изящный. Заметили ли вы, что письма по внешнему виду почти всегда похожи на тех, кто их пишет, особенно это касается женщин? На этом же конверте стояла печать с гербами Монморов и Кемпбеллов. Дрожа, он взломал печать, пробежал первые строчки и вынужден был остановиться, он задыхался. Письмо было от сестры, оно начиналось так:

«Любимый брат,

я никогда не обвиняла и, следовательно, не судила тебя. Я много плакала по тебе и люблю тебя, как любила всегда…»

У него не было сил продолжать чтение, уронив голову на ладони, он зарыдал. Он не плакал двадцать лет, с того самого дня, когда после военного совета, где его разжаловали, с его груди сорвали крест ордена Почетного легиона. И вот теперь он плакал снова.

Пусть текут твои слезы, несчастный мученик чести! День возмездия настанет! Как счастлив ты будешь, когда, протянув любимой сестре доказательства своей невиновности, ты скажешь:

— Прочти, в сердце своем ты меня уже оправдала, пусть теперь меня оправдает твой разум, тогда ты мне подаришь свой поцелуй.

Фредерик-Эдуард де Монмор де Монморен поклялся, что увидится с сестрой только тогда, когда сможет вырвать у погубивших его негодяев доказательства своей невиновности.

Говорят, что от слез становится легче, во всяком случае, они оказали благотворное влияние на нервную систему Сердара. И он смог продолжить чтение письма.

Оно было полно изъявлениями благодарности за спасение жизни обожаемого мужа и отца ее детей. Прелестная женщина знала все: о том, что пришлось прибегнуть к насилию, чтобы спасти майора, ибо честь заставляла умереть его на своем посту. Она была благодарна брату за то, что он спас не только жизнь ее мужу, но и его офицерскую честь. Она знала, что он открылся Лайонелю Кемпбеллу, своему зятю, и его детям лишь в тот момент, когда корабль, увозивший их в Англию, уже отплывал, и нежно упрекала брата за это.

Вдруг Сердар вздрогнул. Что же он прочел? Что заставило его побледнеть и задрожать?

Диана сообщала ему, что Лайонеля только что назначили полковником 4-го шотландского полка, расквартированного в Бомбее, а Эдуарда — лейтенантом в полк к отцу. Могла ли она остаться в Англии с Мэри, если муж, сын и брат, самые дорогие для нее на свете люди, должны были собраться вместе? Нет, сердце ее не могло с этим смириться, поэтому все они отплывали в Бомбей на ближайшем корабле английского флота. Этот корабль был «Принц Уэльский», броненосец под командованием коммодора лорда Ингрэхема, который остался единственным другом и защитником Фредерика де Монморена… Через три недели, быть может, через месяц после того, как он получит это письмо, «Принц Уэльский» бросит якорь на рейде Бомбея. Диана надеялась, что брат придет встретить их и обнять. Ей было известно, какую роль он сыграл в восстании, но теперь все было кончено, порядок полностью восстановлен, и ее муж, пользуясь поддержкой лорда Ингрэхема, добился от королевы указа, где Фредерику де Монмор де Монморену прощалось участие в восстании, как и все действия, которые ему предшествовали, его сопровождали или последовали за ним, и запрещалось всякому, будь то в Англии или Индии, преследовать вышеупомянутого Фредерика де Монмор де Монморена за вышеуказанные действия, если только он не будет продолжать сопротивляться с оружием в руках восстановлению власти Ее Величества в ее индо-азиатских владениях… Диана надеялась, что брат давно сложил оружие и не упустит возможности воспользоваться благосклонностью королевы, что он не станет впредь защищать идею пусть благородную, но совершенно несбыточную. Кроме того, разве может он допустить, чтобы его противниками стали зять и племянник? Ведь будучи солдатами, они вынуждены будут подчиниться приказу, который им могут дать. Диана так не думала, более того, она была уверена в обратном.

— Бедняжка Диана, если б она знала!.. — вздохнул Сердар, добравшись до этого места в письме. — Ах, меня преследует рок, несчастье по-прежнему подстерегает меня. Я не могу изменить клятве, не могу бросить на произвол судьбы несчастного принца, которого англичане станут перевозить из города в город как победный трофей и подвергать его оскорблениям подкупленных париев. А с другой стороны, разве я могу не явиться на свидание с сестрой, не рискуя потерять при этом ее неизменную любовь ко мне? Разве я могу воспользоваться указом, который касается одного меня? В глазах моих друзей я буду выглядеть предателем. Что же делать, Боже мой? Что же делать? Просвети меня, пошли мне хоть частицу твоей безграничной мудрости, ведь если ты и позволяешь торжествовать злу, то, конечно же, лишь затем, чтобы сильнее было торжество справедливости… Неужели я недостаточно страдал и не заслужил того, чтобы вкусить хоть немного покоя на земле?

В конце письма Диана сообщала брату, что отец их, умирая, простил его, убедившись в его невиновности благодаря неустанным усилиям и уверениям лорда Ингрэхема.

Остальные письма были от зятя, племянника и Мэри, в них было несколько ласковых строк, они подтверждали письмо Дианы. Пятое послание, отправленное его корреспондентом в Париже, было всего лишь распиской в получении его почты.

Перечитав раз двадцать письмо сестры и покрыв его поцелуями, Сердар долго размышлял над необычной ситуацией, в которой оказался. Напрасно ломая себе голову над решением, которое удовлетворило бы всех, он сделал наконец такой выбор — чистосердечно рассказать обо всем друзьям, пусть они сами примут решение, которому он подчинится.

Постепенно покой снизошел в его израненную душу, впервые за долгие годы он почувствовал, что живет. Любовь сестры и ее семьи вернула ему надежду, это высшее благо, без которого человечество погрузилось бы в самую черную меланхолию.

Когда он полностью овладел собой, то заметил, что совершенно забыл о своих спутниках. Было, вероятно, около четырех часов утра, вокруг по-прежнему царила темнота, но пелена густых облаков, затянувших небо, рассеялась, и миллионы сверкавших звезд бросали на воды озера свет, освещавший лодке обратный путь.

Сердар поднялся наверх. Нариндра и Рама-Модели, завернувшись в одежду, мирно спали, растянувшись на палубе. Он решил не будить их, тем более что маратх падал с ног от усталости. Он включил мотор, и лодка пошла вперед на малой скорости. Сердар не спешил вернуться в Нухурмур. Ему вовсе не хотелось отдыхать, и дивная ночная прохлада окончательно успокоила его распаленную от пережитого кровь. Он взял курс на пещеры, закрепил соответствующим образом руль, чтобы управление лодкой не отвлекало его от размышлений, и устроился на переднем планшире, откуда легко было наблюдать за движением шлюпки. Такое управление лодкой не представляло, кстати, никакой опасности.

Но он недолго был предоставлен самому себе. Разбуженный шумом винта, Нариндра поднялся и, заметив Сердара, уселся рядом с ним.

— Сон пока не приходит ко мне, — сказал индус мягким, мелодичным голосом, который поражал всякого, кто слышал его в первый раз.

— Я не поблагодарил тебя так, как ты этого заслуживаешь, — ответил Сердар. — Именно тебе я обязан самой большой радостью, которую испытал с тех пор, как нахожусь в этой стране.

— Сожалею, что помешал вам насладиться ею, — продолжал маратх, — ибо я привез печальные новости.

— Говори! Я готов ко всему: после радости — грусть, после счастья — горькое разочарование. Таков удел всякого человеческого существа и мой — в особенности, дорогой друг.

— Новости, которые я привез, могут иметь для нас пагубные или благоприятные последствия в зависимости от решения, которое вы примете, Сердар. Английское правительство объявило амнистию для всех, кто принимал участие в восстании. Оно обязуется также сохранить жизнь Нана-Сахибу и дать ему пенсию, соответствующую его положению. Словом, с ним будут обращаться как со всеми другими принцами, лишенными своих владений. Но все те, кто в течение месяца после объявления амнистии не сложит оружие, будут считаться бандитами с большой дороги и будут повешены. Мне кажется, нам представляется удобный случай покончить с жизнью, которую мы ведем, ибо рано или поздно…

— О, я знаю англичан! — перебил его Сердар. — Они мягко стелют, чтобы захватить Нана-Сахиба и привязать его к победной колеснице Хейвлока. Нет, мы не можем позволить, чтобы смешали с грязью символ независимости, его хотят унизить в глазах индусов.

— Тем не менее, Сердар…

— Продолжай свой рассказ, мы решим потом, что нам делать.

— Благодаря одному факту англичане узнали, что Нана никогда не покидал Индию.

— Что это за факт?

— Я боюсь причинить боль моему другу.

— Не бойся, я ведь сказал тебе, что готов ко всему.

— Да, я скажу, ибо вы должны знать правду. Газеты Бомбея писали, что из заявления вашей семьи стало известно…

При этих словах Сердара охватила столь сильная дрожь, что Нариндра замолчал, колеблясь, стоит ли продолжать.

— Продолжай! Продолжай! — заторопил его Покоритель джунглей, находившийся в лихорадочном возбуждении.

— От ваших родственников было получено заверение, что вы остались в Индии. А поскольку известно, что На-на-Сахиб сумел бежать только благодаря вашей помощи, все уверены, что принц находится вместе с вами. Отдан приказ обследовать Индо-Гангскую равнину и горную цепь Малабарского берега, единственные места, где в джунглях и густых лесах можно долго скрываться от преследований.

— И тогда…

— Тогда, не доверяя туземцам, вице-король послал батальон 4-го шотландского полка, чтобы прочесать Гаты от Бомбея до мыса Кумари, в это время другой батальон будет вести поиски от Бомбея до границ с Кашмиром.

— Ну что ж, они только потеряют время даром, — холодно заметил Сердар.

— Надеюсь, Сердара так просто не поймать. Но не будет ли благоразумнее вместо того, чтобы продолжать сопротивление, уже не преследующее патриотические цели…

— Это все? — твердо перебил его Сердар.

— Я должен вас предупредить, что большое число индусов и иностранных авантюристов, привлеченных размером обещанной награды…

— Да, миллион… Англичане хорошо платят предателям…

— …готовятся последовать за шотландцами.

— Первых мы заставим раскаяться в собственной храбрости. Что касается солдат, никто не тронет и волоса на их голове, они всего лишь подчиняются приказу.

— К их командиру вы будете так же снисходительны?

— Кто он?

— Капитан Максвелл.

— Палач Хардвара, Лакхнау, Агры, Бенареса?

— Он самый.

— Война закончилась, и если он не встанет на моем пути, я не собираюсь сводить с ним счеты. Совсем другое дело — Рама-Модели и Барнетт, для них это возможность подвести некоторые итоги… Я думал, что этот убийца женщин и детей служит в местной артиллерии.

— Да, но вице-король послал его в Бомбей, приказав губернатору поручить ему командовать экспедицией.

— Этот человек счастлив лишь тогда, когда вокруг льются кровь и слезы.

— Мне осталось сказать еще одно слово, и Сердар узнает все.

В этот миг перед Нариндрой возникла тень человека, который возбужденно схватил индуса за руки и произнес:

— Спасибо, Нариндра, спасибо за добрую весть!

Это был Рама-Модели, которого разбудил шум разговора.

— Ты все слышал? — спросил Сердар.

— Я никогда не сплю, если говорят об убийце моего отца, — мрачно ответил заклинатель. — Продолжай, Нариндра.

— У нас есть еще один, куда более опасный враг.

— Мы знаем, это Кишнайя.

— Как, вы знаете?

— Рама-Модели совершил прогулку по равнине, и ему сообщили, что Кишнайя объявился где-то в окрестностях.

— Говорят, что душители провинции, преследуемые со всех сторон из-за предстоящей пуджи Кали, празднованию которой хочет помешать правительство, укрылись в горах в десяти милях от Нухурмура. При условии, что они помогут поймать Нану, им обещали в этом году закрыть глаза на их кровавые обряды, конечно, если жертвы будут из их собственного числа.

— Положение серьезное, надо быть крайне осторожными, — задумчиво произнес Сердар. — Я больше боюсь одного из этих демонов, чем целого батальона шотландцев. Мы с Нариндрой кое-что знаем по этому поводу.

— Да, Кишнайя чуть было не повесил нас в Пуант-де-Галль.

— Если бы не присутствие духа нашего друга заклинателя, мы бы сейчас не беседовали на Нухурмурском озере.

При этом воспоминании оба молча пожали руку Рама-Модели.

Глава V

Торжественная минута. — Совет. — Комический выход Барнетта и Барбассона. — Клятва. — Планы защиты. — Доклад Барбассона. — Ури говорит. — Шпион Кишнайи, вождя тугов. — Факир. — Попавший в собственную ловушку. — Ловкая защита. — Рам-Шудор. — Последний разговор Рамы и Нариндры.


Во время этого разговора шлюпка спокойно продолжала свой путь, и наши друзья уже приближались к обычному месту стоянки в нескольких шагах от входа в пещеры.

— Да, кстати, — сказал Покоритель джунглей Нариндре, — наш разговор был настолько интересен, что мы забыли спросить тебя, в чем причина посланного сигнала «стойте».

— О, это была ложная тревога, — ответил маратх. — Я услышал шум в кустах и на всякий случай, из осторожности, решил предостеречь вас от возможного сюрприза.

Шлюпка приближалась к берегу, и поскольку Сердар и Рама приступили к выполнению свои к обязанностей — один начал сбрасывать скорость, другой встал у штурвала, направляя лодку к пристани, — Нариндра не сумел объясниться более подробно.

Происшествие, так взволновавшее их, когда они находились посредине озера, потеряло в их глазах всякий интерес после того, как сам Нариндра объяснил его ложной тревогой.

Уже начинал заниматься день, когда, поставив шлюпку в маленькую бухточку, со всех сторон окруженную лесом, трое друзей вернулись в Нухурмур. Все, кроме Сами, выполнявшего данное ему приказание, спали.

Сердар велел ему немедленно разбудить принца и Барнетта с Барбассоном, ибо положение было настолько серьезно, что надо было срочно созывать совет.

Нана-Сахиб уже встал и предупредил, что готов принять своих друзей.

— Так, кажется, есть новости, — промолвил он, держа в руке свою вечную трубку. На лице его было написано выражение смирения и покорности судьбе, не покидавшее его с тех пор, как он оказался в изгнании.

— Да, принц, — ответил Сердар, — сложившиеся обстоятельства крайне серьезны, нам необходимо договориться и выработать план действий и защиты, распределив между собой роли и обязанности. Подождем, пока не придут двое наших друзей.

В эту минуту Барнетт и Барбассон вбежали к принцу с растерянным видом, вооруженные до зубов.

— Что случилось? — спросил Барбассон. — На нас напали?

Сердар, догадавшись об уловке юного слуги, не смог сдержать улыбку, несмотря на мрачное настроение. Сами, в обязанности которого входило ежедневно будить неразлучных друзей, знал, каких трудов стоило заставить их вылезти из гамаков: каждое утро они осыпали его тумаками и затрещинами. Бравый метис не обращал на это внимания, лишь бы достичь своей цели. Заметьте, что адмирал и генерал накануне обычно сами назначали час своего пробуждения, если только была не их очередь нести караул. Но Сами, видя, что хозяин спешит, решил сократить обычный церемониал, включая и тумаки, поэтому он ворвался в грот Ореста и Пилада и закричал:

— Тревога! Тревога! На Нухурмур напали!

В мгновение ока оба были на ногах.

— Простите ему эту шалость, — сказал Сердар Бобу и Барбассону, которые не знали, смеяться им или сердиться. — Сами, кстати, обманул вас лишь отчасти, ибо вы будете присутствовать на военном совете, а они обычно бывают накануне сражения.

Серьезность этих слов, словно по волшебству, успокоила Барнетта и Барбассона. Они поставили карабины и сели рядом с друзьями на диван.

По приглашению принца, который вел совет, Сердар взял слово и изложил, ничего не упуская, все факты, уже известные читателю.

Он рассказал о письме сестры, о ее предстоящем приезде вместе со всей семьей, о прощении, которого для него добились, объяснился, не поднимая, однако, завесу тайны, по поводу трагического события, разбившего его жизнь. Он сказал о том, что волею провидения и случая доказательства его невиновности находятся почти в его руках, в самой Индии, что благодаря помощи друзей он надеялся завладеть ими, несмотря на все трудности. Он сказал, что мечтал — разумеется, с согласия своих великодушных друзей — покинуть на время пещеры Нухурмура вместе с двумя из них, чтобы добыть эти бумаги и принести их сестре в тот момент, когда она ступит на землю Индии. Для него это было бы самым большим счастьем, о котором только может мечтать человек. Задумал он этот план, когда в Нухурмуре все было спокойно. Англичане считали, что принц и его соратники — в Тибете, и поиски их были практически прекращены. Но с тех пор произошло одно событие, и его честь приказывает ему все забыть и отказаться от столь дорогой ему мечты.

Голос Сердара задрожал от волнения, но он твердо продолжал:

— Я отказался от этого плана или, точнее, отложил его до лучших времен. Мне было бы слишком тяжело думать, что для меня все кончено, хотя положение изменилось. Горы будут прочесывать и туги, и отряд английской армии, не говоря уже о многочисленных проходимцах, настоящих подонках, привлеченных наградой, обещанной за нашу поимку. Возможно, очень скоро на наш след нападут, и мы вынуждены будем запереться в пещерах, выдерживать осаду, сражаться. И все это из-за неосторожности моих родных, которые, обратившись за моим помилованием к королеве, сказали, что я остался в Индии. Это немедленно навело наших врагов на мысль, что мы можем скрываться только в этих уединенных горах, поскольку за полгода обнаружить наши следы в другом месте не удалось.

Отвечать за ошибку моих родных должен я один, и если я заговорил о ней, то лишь потому, что знаю, к чему меня обязывают долг и необходимость сдержать данное слово. Мы все поклялись защищать принца до последней капли крови, и все мы, я уверен, готовы сдержать нашу клятву.

— Да, да! — воскликнули Барбассон и Барнетт, протягивая руки к Нана-Сахибу. — Клянемся защищать его от англичан! Мы скорее погибнем под развалинами Нухурмура, чем позволим им захватить его.

Странное дело! Ни Нариндра, ни Рама не приняли участия в происходящем. Сердар не обратил на это внимания, но слегка нахмуренные брови принца свидетельствовали о том, что поведение обоих индусов не прошло для него незамеченным.

— Благодарю вас, друзья мои, — ответил Нана-Сахиб, с горячностью пожимая протянутые ему руки. — Я не ждал ничего другого от великодушных сердец, которые одни только остались мне верны.

Когда волнение несколько улеглось, Сердар продолжал:

— Что нам теперь делать? Подумайте, пусть каждый предложит свой план. Я предлагаю следующее. У нас есть две возможности, какую из них выбрать — решим большинством голосов. Во-первых, увидев, что нас окружают, мы можем покинуть Нухурмур, бежав по вершинам гор, и, переодевшись, добраться до Бомбея. Там мы можем сесть на «Диану» и отправиться на поиски какого-нибудь затерянного острова в Зондском проливе или Тихом океане, где принц, которому удалось спасти свои богатства, будет жить счастливо и спокойно.

— Только вместе с вами! — перебил его Нана. — Я смог унести с собой на десяток миллионов одних только драгоценных камней, не считая золота.

— Мое второе предложение, — продолжал Сердар, — запереться в Нухурмуре, где, как мне кажется, обнаружить нас будет довольно трудно. Две движущиеся скалы, закрывающие вход, настолько хорошо подогнаны, что совершенно сливаются с окружающими их утесами. Толщина их такова, что обнаружить за ними пустоту невозможно. У нас, кстати, есть способ сделать так, чтобы полностью заглушить звук, который они могли бы издать при простукивании. Съестных припасов у нас больше чем на два года, мне кажется, мы можем считать себя здесь в полной безопасности. К тому же все говорит о том, что это последняя попытка поймать нас. Через два-три месяца об этом приключении все забудут, и, если наше убежище не будет случайно открыто, мы легко сможем сесть на «Диану», не вызывая подозрений, и отправиться, как и собирались, на поиски более гостеприимной земли. Первый проект опасен, если приступить к его исполнению немедленно, ибо все порты сейчас строжайшим образом проверяются: ни один корабль не выходит в море, если неизвестны его пассажиры и пункт назначения. Если мы попадемся, нас тут же повесят.

Достоинство второго проекта в том, что в случае успеха он без всякого риска приведет нас к первому, во всяком случае, если нас застигнут врасплох, мы взорвем себя и избежим виселицы. Я закончил, теперь ваша очередь, друзья. Я готов принять тот из этих планов, который вам понравится, или любой другой — по вашему усмотрению.

— Право слово, Сердар, — начал Барбассон, — по-моему, я выражу общее мнение, если скажу, что лучше придумать невозможно. Я принимаю ваш последний проект прежде всего потому, что он не исключает первого. К тому же я считаю, что Нухурмур легко защитить, мне здесь нравится, ну и, наконец, надо же доказать папаше Барбассону, что он был не прав, предсказывая своему наследнику смерть на виселице. У меня все.

— Что касается меня, — тщательно выговаривая слова, произнес Барнетт, желая показать, что он не забыл своей прежней профессии стряпчего, — присоединяюсь ко всем заявлениям, предложениям, выводам предыдущего оратора. Если папаша Барнетт еще жив, он будет счастлив узнать, что последний из Барнеттов болтается на конце веревки.

Нариндра и Рама заявили, что у них нет собственного мнения, ибо они привыкли всегда и во всем следовать за Сердаром. Нана, заинтригованный тем, что индусы вновь отказались высказать свое мнение, бросил на них проницательный взгляд. Сердар настолько погрузился в размышления, что почти не замечал, что происходит вокруг. Короче говоря, поскольку никто не возразил открыто против предложения Сердара, было решено остаться в Ну хурму ре.

— Вы не боитесь, — сказал тогда Барбассон, — что присутствие слона может навести на наш след?

— Сразу видно, что вы не знаете Ауджали, — живо возразил Нариндра. — Тот, кто осмелится подойти к нему, уже никому не сможет рассказать об увиденном.

— Ладно, извините меня, но когда вы мне все объяснили, я спокоен.

— Вы совершенно правы, Барбассон, — заметил Сердар. — Более того, я призываю всех последовать вашему примеру. Быть может, у кого-нибудь есть вопросы или соображения?

— У меня есть кое-что, — ответил провансалец. — Черт возьми, я готов пожертвовать жизнью, но для меня было бы большим утешением, если б в последний час я мог сказать себе, что все изучил, все предвидел и что другого выхода просто не было. Что об этом думает генерал?

— All is well that ends well, господин адмирал.

— Я ничего не понимаю в твоей тарабарщине.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — улыбаясь, перевел Сердар.

— Вот видишь, это значит, что я всегда с тобой согласен.

— Черт побери, лучше не скажешь! Если б ты еще говорил по-провансальски, то был бы самым умным из всех американцев! Подхожу к моей мысли.

Разговор, носивший столь серьезный характер, когда говорил Сердар, постепенно принимал комический оборот, несмотря на важность обсуждаемых проблем. Это случалось всякий раз, когда потомок фокейцев брал слово.

— Мы слушаем вас, Барбассон, — перебил его Сердар с легким нетерпением.

— Так вот что пришло мне в голову. Вы сами сказали, Сердар, что открыть наше убежище можно только случайно. Так вот я думаю, что мы напрасно привели сюда вечером тота-ведду, он может удрать, а мы за это здорово поплатимся. Иными словами, надо задержать этого дикаря в Нухурмуре до тех пор, пока мы сами будем здесь.

— Как! Вы не знаете, что он бежал? Да, верно, вы спали, и при его побеге присутствовали только мы с Рамой. Безусловно, из жалости и сострадания мы допустили небольшую оплошность, но поправить уже ничего нельзя.

— О каком тота-ведде вы говорите? — живо спросил Нариндра.

Сердар, чтобы удовлетворить любопытство маратха, коротко поведал ему вчерашнюю историю. По мере того как Сердар продолжал свой рассказ, Нариндра выказывал признаки сильнейшего волнения. Бронзовый цвет его лица постепенно принял мертвенно-бледный оттенок, на лбу выступили крупные капли пота.

Увлеченный рассказом, Сердар ничего не замечал, а другие участники этой немой сцены были настолько поражены внезапной переменой в маратхе, что не осмеливались вмешаться, полагая, что Покоритель джунглей сам видит, что происходит.

Вдруг Сердар, подняв глаза на маратха, воскликнул с горестным удивлением:

— Во имя неба, Нариндра, что с тобой?

— Мы пропали, — пробормотал несчастный, едва держась на ногах, так велико и внезапно было пережитое им потрясение. — Сигнал, который я подал вам с берега…

— И что же? Успокойся и говори.

— Я услышал шум в кустах, росших вдоль озера… Я спрятался, предварительно крикнув два раза, как макака, чтобы предупредить вас на случай неприятности. Через пять минут мимо меня прошел факир, которого я хорошо знаю, это друг Кишнайи. Своей чудовищной худобой он действительно так похож на тота-ведду, что немудрено ошибиться. За ним шли две ручные пантеры, которых он показывает в деревнях. Они весело прыгали вокруг него, а он говорил им: «Тише, Нера! Тише, Сита! Поспешим, мои хорошие, мы сегодня славно поработали…» И они продолжили свой путь по направлению к равнине.

Нариндра, к которому постепенно вернулось его хладнокровие, в конце концов благополучно закончил свое повествование:

— Обмануты! Мы обмануты этим гнусным мерзавцем Кишнайей! Он один мог задумать, подготовить и осуществить такой ловкий маневр.

— Нам остается только уносить ноги из Нухурмура! Смотри-ка, папаша Барбассон опять выплыл на поверхность. Берегись веревки, мой бедный Барнетт! — жалобно сказал марселец. Молодец шутил бы, пожалуй, даже на эшафоте.

— Пока еще нет! — воскликнул Сердар, ударив себя по лбу. — Напротив, я думаю, что мы спасены. Послушайте меня. Есть бесспорный, на мой взгляд, факт, что мнимый тота-ведда был подослан Кишнайей. Вы знаете, что эти люди за несколько су наносят себе страшные раны, калечат себя перед статуями богов и бросаются под колеса колесницы, на которой в дни больших празднеств возят статуи Шивы или Вишну, короче говоря, они относятся к жизни и страданиям с полным презрением. Не останавливаясь на таких неясных моментах, как появление двух пантер по зову хозяина, — возможно, здесь сыграл свою роль тот самый случай, о котором сегодня мы так много говорили, — обратим внимание на то, что факир не знает и не сможет показать вход в пещеры со стороны озера. К счастью, я завязывал ему глаза, могу поручиться, что он ничего не видел. Уверяю вас, Кишнайя и туги никогда не осмелятся спуститься в долину, чтобы застать нас врасплох, они слишком хорошо знают силу наших карабинов. Шотландцы, если им прикажут, конечно, могут это сделать с помощью приставных лестниц, но вождь душителей захочет, чтобы честь поимки принадлежала ему, и не станет делиться с ними своим открытием…

— Клянусь бородой всех Барбассонов, — воскликнул провансалец, — Сердар, вам нет равных. Я вижу, к чему вы клоните. Мы, уроженцы юга, все схватываем с полуслова.

— Мне было бы любопытно узнать…

— О чем я догадался?

— Вот именно. Если вы угадали, бьюсь об заклад, что наши предсказания осуществятся.

— Ну что же, нет ничего проще, чем продолжить ход ваших мыслей. Кишнайя, решив, что спуск через долину ему не подходит, начнет упрекать факира за то, что он не остался с нами подольше и не выведал секрет таинственного входа, через который его ввели с закрытыми глазами. Поэтому вполне возможно, что у мнимого тота-ведды хватит наглости вернуться. Он сделает вид, что просто пошел прогуляться со своими пантерами. Я даже уверен, что все так и будет. Если только Кишнайя не дурак, он не упустит неожиданный шанс, давший возможность его шпиону проникнуть в пещеры, поэтому, как вы верно заметили, Сердар, мы спасены, ибо я бросаю вызов всем душителям в мире — пусть попробуют среди сотен долин на вершинах отыскать ту, где находится вход в пещеры.

Сердар сиял. Барбассон так ясно и точно изложил его мысли, что он собирался похвалить моряка за проницательность, но в этот момент вошел Сами, он был очень взволнован.

— Сахиб, — сказал он, — не знаю, что происходит, но мне кажется, кто-то стучится со стороны долины. Ауджали кричит, словно сумасшедший.

— Это тота! Я же говорил! — торжествующе воскликнул Барбассон. — Никто, кроме него, не мог спуститься в долину. Смотрите-ка, Кишнайя — ловкий парень, он хочет воспользоваться случаем. Но избыток ума вредит, как говорят в моих краях.

— Открыть? — спросил Сами.

— А, черт побери, чем мы рискуем? — воскликнул провансалец.

Все присутствующие окаменели от изумления, так быстро развивались события, хотя, в сущности, в этом не было ничего удивительного. Было вполне естественно предположить, что тота слишком поторопился уйти вместе со своими пантерами, обезумевшими от крика Ауджали, что Кишнайя не удовольствуется принесенными ему неполными сведениями, зная, с каким противником придется ему иметь дело. В этом случае немедленное возвращение тота-ведды было самым надежным средством отвести подозрения. Глава тугов непременно заставил бы тоту вернуться, ибо сам в этом деле ничем не рисковал. В случае же удачи выигрыш был бы для него огромный. Более того, он почти не сомневался в успехе, учитывая дружеский прием, оказанный туземцу. Разумеется, Кишнайя не знал, что после разоблачения тоты ситуация изменилась. Во всем происходящем не было ничего странного, никаких совпадений, факты соединялись между собой и логически вытекали один из другого, что и продемонстрировали рассуждения Сердара и Барбассона.

Чуть поколебавшись, Сердар сделал знак Сами, и метис, выйдя в коридор, повернул, волнуясь, скалу. В тот же миг тота-ведда, а это был он, одним прыжком оказался внутри и бросился к ногам Сердара. Пантеры не осмелились последовать за ним и остались снаружи. Сами на всякий случай закрыл вход, чтобы кошки не явились на помощь хозяину.

Неуловимым движением Сердар дал понять друзьям, что хочет сам вести разговор.

— Ну, мой славный Ури, ты, стало быть, вернулся? — спросил он туземца, ласково гладя его по голове. Он нарочно обратился к нему на каннарском языке, на котором, по словам Нариндры, тота разговаривал с пантерами.

— Ури! Ури! — повторял тота с таким невинным видом, что присутствующие не могли не восхититься совершенством, с которым он играл свою роль.

— Злюка, — продолжал Сердар, — разве можно оставлять друзей, не предупредив их! А может, кухня нашего друга Барнетта пришлась тебе не по вкусу? А ведь он вчера превзошел самого себя.

— Ури! Ури! Ури! — ответил факир с тупым равнодушием.

Сердар подумал, что эта игра может длиться долго и так он не продвинется ни на шаг. Он чувствовал, как кровь кипела у него в жилах, и с трудом сдерживался, чтобы не бросить тоте в лицо всю правду. Вместе с тем Сердар хотел разглядеть в поведении хитрого мошенника хоть малейший намек на то, что он не заблуждался на его счет. Разумеется, слова, услышанные Нариндрой, являлись самым веским из доказательств, но в этом тщедушном существе было столько искренности и прямодушия, все черты его дышали такой непринужденностью, такой наивной радостью от встречи с другом, что Покоритель джунглей порой спрашивал себя, не ошибся ли Нариндра.

Сердар решил сделать последнюю попытку, прежде чем прибегнуть к принуждению, в которое он верил слабо. Подобные меры почти не действуют на факиров, привыкших легко сносить лишения и физическую боль. Не было еще случая, чтобы от одного из этих людей удалось чего-то добиться, если он дал клятву молчать.

Надо было попытаться застать его врасплох, добиться самой незначительной реакции с его стороны, а затем подействовать на него с помощью кастовых или религиозных предрассудков, имеющих над индусами безграничную власть.

На этом Сердар остановился, решив в случае неудачи посадить мнимого тоту под арест, чтобы он не мог причинить им никакого вреда.

Стараясь не глядеть на тоту слишком пристально и внимательно, чтобы не возбудить у него подозрений, но одновременно не спуская с него глаз, Сердар продолжал дружеским тоном:

— Ты хорошо сделал, что вернулся, несчастное, заброшенное существо. У нас ты ни в чем не будешь нуждаться, равно как и твои пантеры, к которым ты так привязан.

Затем, глядя ему прямо в лицо, он быстро бросил ему фразу, услышанную Нариндрой: «Тише, Нера! Тише, Сита! Поспешим, сегодня мы славно поработали!»

Как ни был мнимый тота готов к своей роли, удар был слишком силен и неожидан, чтобы он мог встретить его обычным равнодушием. Глаза его сверкнули, брови невольно сдвинулись, и он бросил быстрый взгляд в сторону коридора, через который вошел, словно взвешивая шансы на спасение. Но все это длилось лишь мгновение, тота не выдал себя ни одним движением. На лице его застыло все то же выражение детской наивности, которое ему так хорошо удавалось, и он в третий раз повторил слово, которым выражал все свои эмоции: «Ури! Ури!» — сопроводив его веселым взрывом хохота, который должен был скрыть его ужас, ибо в этот момент он, несомненно, считал, что погиб.

Сколь мимолетной ни была реакция факира, она не ускользнула от Сердара, довольного достигнутым результатом. Он подождал, пока закончится приступ веселья, и сказал мнимому тоте голосом, исключавшим впредь всякое лицемерие:

— Прекрасно сыграно, малабарец, но комедия довольно продолжалась, встань, и если ты дорожишь жизнью, отвечай на наши вопросы.

Сердар говорил резко, без обиняков, и факир понял, что притворством ничего не добьется. Подчиняясь приказу, он встал и, прислонившись к стене, ждал с выражением глубокого презрения и полнейшего равнодушия. Это уже был не хилый тупица, не урод-недоносок, а существо мужественное и сильное, несмотря на свою невероятную худобу; резко очерченные черты его лица дышали энергией.

Этому человеку потребовалась огромная сила воли в соединении с тончайшим искусством, чтобы сыграть свою роль с таким совершенством, что все были введены в заблуждение. В какой-то момент Сердар начал было сомневаться в истинности рассказа Нариндры.

— Хорошо, — сказал Сердар, видя, что тота повиновался. — Ты признаешься, следовательно, что понимаешь по-каннарски. Продолжай в том же духе, и я думаю, мы сможем договориться. Главное, не пытайся лгать.

— Рам-Шудор отвечает, когда ему угодно, молчит, когда хочет, но Рам-Шудор никогда не лжет, — с достоинством ответил индус.

— Кто послал тебя сюда шпионить за нами?

Факир покачал головой и не произнес ни слова.

— Ты напрасно пытаешься скрыть его имя, — продолжал Сердар, — мы его знаем, это Кишнайя, предводитель тугов в Меваре.

При этих словах индус с любопытством и удивлением взглянул на собеседника. Присутствующие заключили из этого, что Кишнайя, как обычно, действовал исподтишка и не подозревал, что о его присутствии известно.

— Посмотри на нас хорошенько, — продолжил допрос Сердар. — Ты знаешь всех, кто здесь находится?

— Нет, — ответил факир, внимательно оглядев всех по очереди.

— Ты можешь в этом поклясться?

— Клянусь Шивой, карающим клятвопреступников.

— Значит, ты нас не знаешь, тебе не за что нам мстить, и ты согласился служить человеку из самой презираемой в Индии касты, чтобы выдать нас ему?

Индус ничего не ответил, но было видно, что он борется с сильным волнением.

— Я думал, — продолжал Сердар, — что факиры посвятили свою жизнь служению богам и среди них не найдется ни одного, который согласился бы стать шпионом грабителей и убийц.

— Рам-Шудор не шпион, Рам-Шудор никогда не делал зла, — угрюмо ответил индус, — но у Рам-Шудора есть дочь, она была радостью его дома, и сегодня старая Парвади оплакивает свою дочь Анниаму, которую туги похитили, чтобы принести ее в жертву во время следующей пуджи. Рам-Шудор ослаб духом, когда Кишнайя пришел и сказал ему: «Сделай это, и тебе вернут дочь». И Рам-Шудор сделал то, что велел ему Кишнайя, лишь бы старая Парвади не плакала больше, лишь бы ему вернули Анниаму.

Рыдания перехватывали голос факира, по лицу его струились слезы. В гроте воцарилось глубокое молчание. Закаленные в боях люди, сотни раз жертвовавшие жизнью на полях сражений, почувствовали, как их охватывает волнение, они испытывали бесконечную жалость и сострадание к отцу, оплакивавшему дочь, забывая, что этот человек хотел предать их. Сердар заговорил снова, стараясь, чтобы голос его звучал сурово:

— Итак, ты признаешь, что нашими жизнями ты хотел расплатиться за жизнь дочери. Какого наказания ты заслуживаешь за это?

— Смерти, — ответил индус, к которому вернулась его уверенность.

— Ну что же, ты сам вынес себе приговор.

Потом, бросив на друзей многозначительный взгляд, Сердар добавил:

— Даю тебе пять минут, чтобы приготовиться к смерти.

— Спасибо, сахиб, — сказал факир без всякой рисовки, — я хотел бы только попрощаться с моими бедными зверями. Они всегда были мне верны и так любили Анниаму!

— Так-так, вот и началось! — воскликнул Барбассон по-французски, чтобы индус не понял его. — Вот и начались всякие фокусы, чтобы позвать на помощь пантер, а затем удрать. Ах, Боже ты мой, это было слишком прекрасно, право слово, уж слишком, он даже древних обскакал, клянусь честью, я чуть было не разрыдался.

— Вы ошибаетесь, Барбассон, — резко бросил ему Рама-Модели, — вы не знаете моих соотечественников. Этот человек решил умереть и не попытается бежать.

— Э-э! Хотел бы я проверить ваши слова, да уж слишком это опасное дело.

— Что ты скажешь, Рама? — спросил Сердар, слегка колеблясь.

— Я ручаюсь за него, — просто ответил заклинатель.

— И я тоже, — добавил Нариндра.

Нана-Сахиб кивнул в знак согласия.

Встретив такое единодушие, Сердар уступил.

— Если все удастся, а я начинаю в это верить, у нас будет прекрасное пополнение.

Он сделал факиру знак следовать за собой и направился к выходу во внутреннюю долину, где остались пантеры, приказав Сами быть вблизи с оружием в руках, ибо Сердар не хотел стать жертвой своего великодушия.

Последовавшая затем сцена была поистине удивительной. Рам-Шудор, выйдя за порог пещеры, позвал животных, резвившихся в долине. Пантеры примчались на его зов и осыпали хозяина ласками. Радостно вскрикивая и мурлыча с невыразимой нежностью, они лизали ему руки и лицо, катались у него в ногах, вскакивали, одним прыжком перепрыгивали через него, делали вид, что хотят убежать, затем возвращались, запыхавшись, снова ложились у его ног, вымаливая взглядом новые ласки, которыми их щедро одаривал факир.

— Я взял их совсем маленькими, — сказал он Сердару, — от одной матери. Они были еще слепые, а когда они начали ходить и играть, то принимали меня за мать и кричали, если я оставлял их одних. Они никогда и никому не сделали ничего дурного, возьмите их в возмещение за то зло, которое я хотел вам причинить… Вот и все, я готов.

— Хорошо, — сказал Сердар, заряжая револьвер.

— О, не здесь, мои звери разорвут вас, если увидят, что я упал рядом с вами.

— Тогда войдем в пещеру, и им ничего не будет видно.

Они вернулись в пещеру, и скала тотчас закрылась за ними, теперь уже пантеры не могли защитить хозяина.

— Ну, Барбассон, вы убедились? — спросил Сердар.

— Честное слово, это выше моего разумения. Как говорится, надо было увидеть, чтобы поверить.

Рам-Шудор ждал.

— Итак, жизнь твоя принадлежит нам, — сказал ему Сердар.

— Да, вам, — просто ответил индус.

— Так вот, мы сохраним ее тебе, и поскольку живой ты нам будешь полезней, чем мертвый, мы предлагаем тебе служить нам до тех пор, пока ты будешь нам нужен.

Факир, который готовился к роковому выстрелу, не верил своим ушам. До сих пор он держался с поразительным хладнокровием, но теперь вынужден был прислониться к стене, чтобы не упасть в обморок.

— Вы оставляете мне жизнь?

— При условии, что ты будешь верно служить нам.

— Я буду вашим рабом.

— Знай, что мы сумеем вознаградить тебя за твои услуги: пуджа Кали состоится только через пять недель, до этого мы накажем Кишнайю и вернем тебе дочь.

— Сахиб! Сахиб! Если вы сделаете это, Рам-Шудор станет вашей тенью, он будет смотреть вашими глазами и думать вашей головой!.. Он будет поклоняться вам, словно божеству, ибо великий Ману сказал: «Тот, кто умеет прощать, близок к богам».

И тогда Рам-Шудор, подняв руку к небу, произнес страшную клятву, которую ни один индус, будь он сто раз предатель, вор и убийца, не осмелится нарушить, если уж она сорвалась с его губ. Поклявшись Брамой, Вишну и Шивой, факир продолжал:

— Пусть я умру вдали от близких, в самых страшных мучениях, пусть никто из моих родных не согласится выполнить на моей могиле погребальный обряд, пусть тело мое будет брошено на съедение самым гнусным животным, пусть душа моя переселится в тело желтолапых грифов и вонючих шакалов и пребывает там в течение жизни тысяч и тысяч человеческих поколений, если я изменю своей клятве служить вам и быть вам преданным до последнего вздоха. Я сказал, пусть дух Индры запишет это в Книгу судеб, дабы помнили о моей клятве боги-мстители!

Произнеся клятву, Рам-Шудор обошел всех присутствующих, беря каждого за правую руку, он прикладывал ее к своей груди и голове. Подойдя к Сердару, он повторил обряд трижды, чтобы подчеркнуть, что именно его он выбирает своим хозяином и что в случае разногласий будет повиноваться именно ему.

— Теперь, — сказал Рама-Модели Сердару, — в какой бы час дня и ночи вам ни понадобился этот человек, каковы бы ни были ваши приказания, он принадлежит вам душой и телом, и никогда, слышите, никогда не нарушит он свою клятву, по праву названную страшной. Чтобы вы поняли всю ее важность… Вы знаете, Сердар, что я люблю вас и предан вам, но эту клятву я бы не произнес, ибо стоит мне отступить от нее, даже не по моей воле, боги-мстители этого не забудут.

— О, Рама, тебе нет нужды в клятвах, чтобы быть верным другом и делать добро.

Они пожали друг другу руки, вложив в это рукопожатие все дружеские чувства, возникшие между ними за десять лет совместно пережитых опасностей и страданий.

— А я? — спросил Нариндра, подойдя к ним.

— А ты, — сказал Сердар, употребив одну из символических формул, которые так любят индусы, — ты — дух, соединяющий наши души. Недаром имя твое — Нариндра, нара — дух, Индра — имя бога.

Действительно, трудно было представить себе людей, более разных по происхождению, воспитанию, привычкам и вместе с тем так прочно соединенных душой и мыслями. Приближался час, когда двое индусов должны были вновь доказать Сердару свою дружбу и преданность.

Видя, что Сердар отказался от давней мечты восстановить свою репутацию ради того, чтобы остаться с Нана-Сахибом, Рама и Нариндра испытали живейшее огорчение, ибо в минуты отчаяния Сердар делился с ними самыми сокровенными переживаниями. Сколько раз видели они, как эта гордая, тонко чувствующая душа сгибается под грузом мучительных воспоминаний, сколько раз их друг готов был покончить счеты с жизнью, чтобы в вечном сне обрести вечный покой! После волнующей сцены клятвы, когда маленькое общество Нухурмура пополнилось новым членом, все стали прощаться с Нана-Сахибом, к которому по-прежнему относились со всеми подобающими принцу почестями. В этот момент Нариндра быстро шепнул Раме на ухо:

— Мне нужно кое-что сказать тебе по секрету, зайди ко мне.

— Я хотел просить тебя о том же самом, — ответил заклинатель.

— Смотри, чтобы никто не догадался о нашем разговоре.

— Даже Сердар?

— Прежде всего Сердар!

Нариндра под предлогом усталости (он действительно после того, как вышел из Бомбея, шел без отдыха двое суток днем и ночью) попросил разрешения пойти отдохнуть и удалился в свою пещеру, выйдя вместе с заклинателем.

Несколько мгновений спустя, отодвинув циновку, закрывающую вход, в пещеру вслед за Нариндрой вошел Рама.

— Я здесь, Нариндра, — сказал он.

— Будем говорить шепотом, — ответил маратх, — Сердар не должен подозревать о наших планах, я знаю его, он на это не согласится.

— У меня тоже есть к тебе одно предложение, но говори вначале ты, ибо идея этого разговора принадлежит тебе.

— Возможно, мысли наши совпадают, выслушай меня и ответь откровенно. Что ты думаешь об эгоизме и равнодушии, с которыми Нана-Сахиб отнесся к тому, что Сердар принес ему в жертву свои чувства, самого себя, свою самую дорогую мечту?

— Я думаю, как и ты, Нариндра, что для принцев люди — лишь слепые орудия в их руках, рабы их воли и что самое главное для них — это они сами.

— Прекрасно, теперь я уверен в твоей поддержке. Когда я увидел сегодня, что Сердар в своей преданности принцу зашел настолько далеко, что отказался даже от восстановления своей чести, от любви сестры, которая приезжает в Индию ради того, чтобы ее брат покончил наконец с жизнью скитальца, которую он ведет уже столько лет, когда я увидел это, мне показалось, что мы будем присутствовать при одной из тех великолепных сцен, которые встречаются только в древних поэмах, мой бедный Рама, ибо героические времена давно миновали. Я решил было, что Нана-Сахиб не захочет уступить в величии души и благородстве тому, кто столько раз приносил себя ему в жертву. Но заблуждение было недолгим, и сердце мое наполнилось отвращением, когда я увидел, с какой легкостью Нана принимает от других жертвы, ничего не давая взамен. В сущности говоря, чем он рискует? Тем, что кончит свои дни во дворце, получив от англичан приличную пенсию. Правда, перед этим ему придется выступить в роли победного трофея во время празднеств в честь подавления восстания. Нам же всем грозит позорная смерть, ибо, будь уверен, если прощают вождю, то лишь для того, чтобы сильнее нанести удар по его сообщникам. А наш друг Сердар будет наказан особенно сурово, ибо он пренебрег амнистией королевы, выпрошенной его семьей.

Ах, если б Нана сказал ему: «Сердар, я могу позволить вам пожертвовать жизнью, но не честью. Ступайте, осуществите ваш план, восстановите ваше доброе имя, верните себе уважение общества и любовь вашей семьи. Я здесь в безопасности — и с вами, и без вас. Если, выполнив задуманное, вы захотите помочь мне бежать и переправить меня в свободную страну, где потомку Великих Моголов не придется опасаться унижения, я буду счастлив принять от вас эту последнюю услугу». Ах, если бы он так сказал, как это было бы прекрасно, великодушно и достойно потомка двадцати царей, которые, покоясь в пыли веков, признали бы, что их отпрыск достоин их… Но нет, он соблаговолил просто поблагодарить людей, которые жертвуют честью и жизнью ради того, чтобы на его репутации не было ни пятнышка, чтобы гордость его не страдала. Так нет же, этому не бывать, Рама! Довольно! Я не хочу, чтобы истинный герой восстания умер, обесчещенный этой марионеткой, который умел только играть в монарха, тогда как надо было с мечом в руках гнать англичан до самого океана, чтобы завершить начатое нами дело. Нет, этому не бывать, потому что я, воин народа маратхов, самой чистой индусской расы, не стану склоняться перед этим мусульманином-моголом, чьи предки еще за шесть веков до англичан поработили мою страну. Этому не бывать, потому что Сердар ошибается на его счет, сам того не подозревая. Нана так же не способен бороться с превратностями судьбы, как бездарен он был, когда ему улыбалась удача. Восхищаясь Наной, Сердар на самом деле восхищается собственным героизмом. Мы охраняем принца, а он в это время либо курит трубку, растянувшись на диване, либо спит. Я понимаю, что Сердар уважает, боготворит Нану как символ побежденного восстания, тогда как подлинным символом был он сам и для патриотов, как ты и я, по-прежнему олицетворяет его честь и, может быть, надежду. Поэтому я не хочу, чтобы Сердар жертвовал собой ради этого человека и рисковал выступить с оружием в руках против полка, которым будет командовать его зять, а знамя которого будет нести племянник. Мы вдвоем, Рама, должны спасти нашего друга помимо его воли и, я повторяю, так, чтобы он ни о чем не догадался, иначе он не согласится.

— Я слушал тебя, не перебивая, Нариндра, — с горячностью ответил заклинатель, — ибо каждое твое слово отвечало моим мыслям. Но каким образом мы можем достичь нашей цели? Ты же знаешь характер Сердара, его непреклонность и приверженность своим убеждениям.

— Я нашел средство, Рама.

— Какое же?

— Действовать должен сам Нана-Сахиб, одни мы ничего не добьемся.

— Он никогда не согласится.

— Ты ошибаешься, Рама, — холодно ответил Нариндра. — Я решился на все, чтобы избежать непоправимого несчастья.

— Даже на предательство Наны? — нерешительно спросил заклинатель.

— Ты забываешь, Рама, что я царской крови, я тоже потомок древних правителей нашей страны, я последний представитель старой маратхской династии, правившей Деканом и никогда не подчинявшейся набобам Дели. Англия сама признала права моего отца на титул раджи, но я не захотел получать пенсию от англичан и стать частью стада набобов, лишенных владений и украшающих салоны вице-короля Калькутты. Я не склонял головы перед Нана-Сахибом, меня с ним не связывает никакая клятва верности… Я прошу тебя сегодня же вечером присутствовать при моем разговоре с ним в то время, как Сердар будет по обыкновению объезжать озеро. Когда-нибудь ты сможешь выступить как свидетель.

— Хорошо, я согласен сопровождать тебя.

— Дай мне обещание.

— Какое?

— Что бы ты ни видел или ни слышал, поклянись мне не вмешиваться.

— Значит, это так серьезно?

— Я хочу спасти Сердара!

— Даю слово.

— А теперь, что ты хотел мне сказать?

— Мне остается только уйти, Нариндра. Наши с тобой мысли совпали. Я так же, как ты, считаю, что Сердар собирается погубить себя навеки, без всякой пользы для дела революции, которое Нана так плохо защищал. Но я напрасно ломал себе голову, не находя никакого выхода…

— Итак, до вечера. Если я не проснусь сам, ибо за последние двое суток у меня не было ни минуты отдыха, разбуди меня, как только Сердар уйдет.

— Договорились. Пусть Индра, бог сна, пошлет тебе счастливые предзнаменования!

Глава VI

Свидание Нариндры и Рамы с Нана-Сахибом. — Бурный разговор. — Страшная клятва. — Нана освобождает Покорителя джунглей от данного им слова. — Приготовления к отъезду. — Непонятная остановка. — Снова шпион Кишнайи.


В тот же час, когда Сердар совершал, как обычно, осмотр озера — этой мерой предосторожности он никогда не пренебрегал и не передоверял ее никому другому, — он попросил Барбассона и Барнетта сопровождать его. Накануне он понял, что для управления лодкой требовались два человека — один у руля, другой — у мотора, поэтому в случае тревоги ему понадобилась бы помощь.

Сердар был еще печальнее и угрюмее, чем обычно. Утром, уступив великодушному порыву, он поклялся не покидать Нана-Сахиба до тех пор, пока принц не будет в полной безопасности. Он не сожалел об этом, ибо приписывал неосторожности родных новые меры, предпринятые вице-королем, чтобы захватить изгнанника. Но свой долг он выполнял не без горьких душевных мук. Он не скрывал от себя, что рухнули его мечты о счастье, которые он вынашивал в течение нескольких месяцев, его надежда восстановить доброе имя, обрести очаг и привязанность близких… Он рисковал потерять любовь сестры, которая спешила в Индию, чтобы обнять его. Каково же будет ее разочарование, когда она узнает, что он не внял ее мольбам, что он один продолжает бессмысленную, а после амнистии и преступную борьбу с правительством, в данном случае проявившим великодушие. Каково же будет горе его дорогой Дианы, когда она увидит, что ее брат глух к доводам сердца и рассудка. Вместе с тем разве он не исполнил долг, приготовив это убежище для Наны и привезя его сюда после того, как помог ему бежать? Неужели до конца своих дней он будет зависеть от капризов принца? О, еще накануне он был свободен, он мог уехать куда угодно. Нана просил его только об одном: найти какой-нибудь дальний остров и перевезти его туда на «Диане». Предполагалось, что все это произойдет позже, после того, как Сердар встретится с родными и добьется отмены несправедливого приговора. И вот, увлеченный своей рыцарской натурой, он связал себя клятвой, не позволявшей ему даже встретить сестру, ибо для этого он должен был сложить оружие, что теперь оказалось для него невозможным.

Вместе с тем не было ничего позорного в том, чтобы покориться. Когда борьба закончена, когда нет больше ни армии, ни регулярных частей, закон победителя есть закон. В этих условиях отказ подчиниться равносилен тому, чтобы объявить себя разбойником с большой дороги. Жизнь Нана-Сахиба больше не была в опасности, более того, в случае чего пощадят его одного, а всех остальных повесят. Не был ли их отказ повиноваться неслыханным безумием, которое никто не поймет?

Странно, что Сердар мало-помалу пришел к тем же выводам, что Нариндра и Рама; это доказывает, что логика имеет свои непреложные законы. Нана отказался сдаться, пусть, это его дело, пока борьба продолжалась в обычных условиях, верность ему была делом чести. Но как только англичане объявили, что непременно сохранят жизнь вождю восстания, но повесят любого, кто не сложит оружия, со стороны Наны было низостью держать возле себя горстку верных ему людей, которые неминуемо должны были кончить свою жизнь на виселице, тогда как сам принц рисковал только тем, что стал бы пенсионером англичан.

Разумеется, в своих размышлениях Сердар не заходил так далеко, у него было слишком высокое понятие о чести, чтобы рассуждать подобным образом, но он чувствовал, не желая себе в этом признаться, что на месте Нана-Сахиба вел бы себя по-другому, так, чтобы его нельзя было упрекнуть в эгоизме.

Несчастный долго прогуливался по долине, внутренне страдая и борясь с собой. Наконец, как обычно, он подавил в себе обуревавшие его чувства и, отбросив бесполезные сожаления, принял твердое и бесповоротное решение.

— Жребий брошен, — сказал он себе. — Слишком поздно, я поклялся и сдержу слово.

И он велел Барбассону и Барнетту отправиться к шлюпке. Едва они отплыли от берега, как Нариндра и Рама отправились к Нана-Сахибу.

— Что вам угодно? — спросил принц, приподнявшись на диване, удивленный тем, что они вошли без обычного предупреждения.

— Нам надо поговорить с тобой, Нана, — ответил Нариндра, — а так как разговор должен остаться между тобой, Рамой и мной, мы ждали отъезда Сердара.

— Что произошло? — спросил принц, заинтригованный торжественным видом маратха.

— Перейду сразу к делу, — продолжал Нариндра. — Мы пришли просить тебя освободить Сердара от клятвы, которую в порыве чрезмерного благородства он дал тебе сегодня утром, тем самым подписав себе смертный приговор. А твоя (он хотел было сказать «особа», но спохватился), а твоя свобода не стоит жизни такого человека.

— По какому праву вы явились ко мне? — высокомерно спросил принц.

— Ах, по какому праву? — живо перебил его Нариндра. — Не будем тянуть, у нас нет времени, вот оно, мое право.

И он направил на Нана-Сахиба револьвер.

— Вы хотите убить меня?

— Нет, но придется, если ты будешь упорствовать. Тем самым я спасу жизнь шести человек, дело того стоит.

— Как вы смеете обращаться так с потомком Великих Моголов?

— Я тоже царской крови, Нана, и род мой древнее твоего, но не будем спорить: ты в моей власти, и я этим пользуюсь.

— Что вы от меня хотите?

— Я уже сказал тебе, но могу объяснить более понятно. До амнистии, объявленной англичанами, все мы могли опасаться как за твою, так и за нашу жизнь, мы защищали бы тебя до последней капли крови. Но теперь ситуация изменилась. Англичане обязались пощадить тебя и назначить пенсию, приличествующую твоему рангу, тогда как нас, если мы не воспользуемся амнистией, ждут три сажени веревки, позорная смерть воров. Поэтому, как ты мог заметить, ни я, ни Рама, мы не присоединились к клятве, данной тебе европейцами.

— Да, действительно, я это заметил.

— Но нам этого недостаточно. Ты можешь поступить, как тебе угодно, с двумя другими, но Сердара мы поклялись спасти, даже против его и твоей воли. С твоей стороны, Нана, будет неслыханной низостью, если в один прекрасный день, а так оно и случится, ты отправишься в Калькутту и будешь жить там во дворце на золото англичан, в то время как по твоей вине повесят подлинного героя войны за независимость. Поэтому сегодня же вечером, когда он вернется, ты позовешь его и, освободив от клятвы, прикажешь ему ответить на зов сестры, потребуешь от него сделать все необходимое, чтобы восстановить свою честь и занять подобающее место в обществе. Ты сможешь добавить, что, когда он осуществит все задуманное, только тогда ты согласишься принять его помощь, но не для того, чтобы сражаться с английскими войсками, а чтобы перевезти тебя на борту «Дианы» в какую-нибудь далекую страну, где ты будешь жить спокойно, в окружении твоих богатств.

— Я понимаю, в чем тут дело, — горько улыбнувшись, сказал Нана-Сахиб, — под предлогом спасения Сердара вы хотите обеспечить собственную безопасность.

— Ах, как плохо ты нас знаешь, Нана! Так слушай. Рама, произнеси за мной следующие слова: «Я, Нариндра, клянусь моими предками, клянусь страшной клятвой, что если Нана-Сахиб выполнит в точности то, о чем я его прошу, я буду защищать его до самой смерти в случае, если он сам предпочтет славный конец английскому плену».

— И вы сделаете это? — воскликнул пораженный На-на-Сахиб.

— Мы поклялись. Теперь твоя очередь.

— А если я откажусь?

— Я тут же пущу тебе пулю в лоб. — И маратх приставил дуло револьвера к виску принца.

— Стой! — воскликнул Нана, обезумев. — Стой! Я согласен на все, но вы должны остаться со мной.

— Мы дали тебе клятву.

— Хорошо, сегодня же вечером я сделаю все, о чем вы меня просили.

— Поклянись священной клятвой.

Принц заколебался, и Нариндра снова поднял револьвер. Не было никакого способа уклониться от ужасной необходимости, и Нана произнес клятву.

— Еще мгновение назад, — продолжал Нариндра, — этого было достаточно, но теперь твоя клятва нужна нам в письменном виде и с твоей подписью.

Несчастный был побежден и безропотно подчинился этому новому требованию.

— Теперь все, — сказал Нариндра, пряча на груди пальмовый лист, на котором писал принц. — Мне остается только дать тебе один совет. Постарайся проявить величие и великодушие, как подобает монарху, тогда Сердар ничего не заподозрит и навсегда сохранит о тебе самые возвышенные воспоминания.

— Вы мне оставите по крайней мере двух других чужестранцев?

— О, еще бы! Нам это безразлично, потому что рано или поздно их повесят, в Индии или где-нибудь еще. К тому же у тебя достаточно золота, чтобы купить их.

— А вы?

— Не бойся, мы будем сражаться в первых рядах, но радом с тобой, мы — ни твои подданные, ни друзья, ни наемники у тебя на службе.

С этими словами Нариндра и Рама удалились. Сердару было уже пора возвращаться.

Нана-Сахиб поступил так, как советовал ему Нариндра, — по-царски. Невозможно описать радость Сердара, когда принц освободил его от клятвы. Более того, он не мог теперь даже по собственной воле продолжать играть роль защитника Наны, ибо тот заявил с гордым достоинством:

— После того как англичане пообещали сохранить мне жизнь, я не могу согласиться на подобную жертву с вашей стороны. Что скажет история, сохраняющая в своей памяти малейшие действия монархов, если я приму в дар вашу жизнь, когда моей собственной не угрожает больше опасность? Вы мне устроили в Нухурмуре убежище, где я чувствую себя в полной безопасности, здесь я дождусь лучших дней. Если позже, закончив все ваши дела, вы вспомните обо мне, я с удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством на «Диане», и мы вместе отправимся на поиски земли, где потомок Ауранг-Зеба и Надир-шаха сможет жить и умереть на свободе, не нуждаясь в милости англичан.

Сердар вышел от принца со слезами на глазах, сердце его было полно восхищения и восторга перед своим героем, слабостей которого он никогда не хотел замечать.

— Как жаль, что нам не удалось освободить Индию! — сказал он своим друзьям. — Нана, несомненно, был бы великим монархом.

— Вот как пишется история! — шепнул Нариндра на ухо Рама-Модели.

Всю ночь Сердар не мог сомкнуть глаз. Он не помнил, чтобы когда-нибудь испытывал подобную радость, разве что в день битвы при Или, когда его, двадцатидвухлетнего офицера, маршал Бюто наградил орденом Почетного легиона, который с его груди сорвал потом один мерзавец… Но он был свободен, наконец-то свободен! И виновник всех его несчастий, с соизволения Божьего, находился в Индии. Человек, из-за которого его разжаловал военный совет, человек, ставший причиной того, что его проклял отец, оттолкнула семья, что двадцать лет он скитался по свету, чтобы избавиться от отчаяния, забыться в сражениях, заговорах, борьбе, человек этот был сэр Уильям Браун, губернатор острова Цейлон.

Год назад Сердар неожиданно встретился с ним лицом к лицу и думал, что убил на дуэли без свидетелей. Но Бог позволил губернатору выжить, чтобы его бывшая жертва смогла вырвать у него признание. Именно этому и собирался посвятить себя Сердар, ставший вновь Фредериком де Монмор де Монмореном. Он хотел принести сестре доказательства чудовищного мошенничества, погубившего его, он хотел, чтобы первые услышанные ею слова были: «Твой брат всегда был достоин тебя…»

За час до восхода солнца Ауджали с дорожным хаудахом на спине ждал на берегу озера, пока маленький отряд закончит свои последние приготовления. Сердар брал с собой Нариндру и Раму, которые добились у Наны разрешения сопровождать его. Принц, вспомнив слова индусов: «Мы будем сражаться рядом с тобой», предпочел им чужеземцев, те не станут тревожить его покой, требуя, чтобы он не щадил себя, а благодаря золоту, на которое он был щедр, будут честно служить ему. Удивительно, но принц, проявивший столько неподдельной храбрости во главе восставших сипаев, после поражения впал в полнейшую апатию и фатализм, присущие всем владыкам на Востоке. Если бы в его безмерной гордыне публичное унижение, уготованное ему англичанами, не было равносильно смерти (к тому же, по индусским поверьям, оно низводило его на уровень париев), он бы уже давно сдался и поселился в одном из дворцов на берегу Ганга, погрузившись, как и все лишенные трона раджи, в мечтательное созерцание.

В тот момент, когда маленький отряд собирался тронуться в путь по направлению к Гоа, чтобы сесть там на «Диану» и отправиться в Пуант-де-Галль, Рам-Шудор, появившись вместе с пантерами, стал умолять Сердара взять его с собой. Сердар хотел было отказать факиру, но тут ему в голову пришла одна мысль.

— Кто знает, что может случиться, — пробормотал он.

Пантеры, уже подружившись со слоном, которому Нариндра дал на этот счет соответствующие наставления, весело прыгали вокруг Ауджали. Показав на них факиру, Сердар спросил:

— Ты можешь заставить прыгнуть их в хаудах?

— Как прикажете, сахиб, — ответил бедняга, — это дрессированные животные, я их показываю на праздниках в деревнях, они повинуются одному моему знаку.

И в подтверждение своих слов он приказал пантерам взобраться на спину великана. Ауджали, успокоенный присутствием своего погонщика, довольно дружелюбно принял двух новых путешественников.

— Закройте хаудах и в путь! — приказал Сердар звучным, ясным голосом.

Как высказать безмерную радость, переполнявшую его сердце? Двадцать лет ждал он часа мести и восстановления справедливости. Разумеется, ему предстояла схватка с сильным врагом, у которого в распоряжении были все средства защиты, но мысль об этом ни на минуту не остановила Сердара. Он давно уже подготовил свой план и был уверен в его успехе. К тому же с такими мужественными и преданными друзьями, как Нариндра и Рама-Модели, он мог всего добиться!

Когда маленький отрад перевалил через вершину Нухурмура, Сердар остановился. У ног его простирались спокойные прохладные воды озера, которые поблескивали в первых лучах восходящего солнца. Со всех сторон тянулись холмы и долины, покрытые непроходимыми лесами, различить среди них ту, что вела к таинственному жилищу, было невозможно.

— Ну что же, — сказал он себе после глубокого размышления, — только предательство выдаст наше убежище. Я могу уехать спокойно.

Повернувшись к склону гор, обращенному в сторону Индийского океана, чьи воды начинали постепенно окрашиваться в лазурный цвет, он с вызовом выбросил руку по направлению к Цейлону и крикнул:

— Теперь берегитесь, сэр Уильям Браун!

Путешественники начали спускаться к морю, чтобы добраться берегом до Гоа. Они не заметили, как из-за пальм вдруг высунулась чья-то голова, которая провожала их взглядом, зловеще улыбаясь. Это был Кишнайя, вождь тугов.

Немного погодя, когда его враги скрылись в лесных зарослях, он вышел из кустов, где прятался, и пробормотал:

— Прекрасно! Рам-Шудор с ними, скоро они узнают, что значит доверяться Рам-Шудору… Ах-ах! Чудную историю он им рассказал… Его дочь, красавица Анниама, захвачена тугами! И страшная клятва… Безумцы, они не знают, что туги верят только в Кали, мрачную богиню, что для них нет иных клятв, кроме тех, что произнесены над трепещущими внутренностями жертвы…

Будучи уверен, что никто его не слышит, он прибавил с жесткой усмешкой:

— Ступайте прямо в пасть к волку. Уильям Браун предупрежден, что Рам-Шудор ведет к нему друзей. Вы будете довольны приемом!

И он направился к Нухурмурскому озеру.

Часть третья Развалины храмов Карли

Глава I

Идеи Барбассона и мечты Барнетта. — Рыбалка. — Странный вид шлюпки. — Зловещие предчувствия. — След человеческой ноги. — Непонятная остановка. — Неминуемая смерть. — Заколдованная шлюпка.


В то утро Барбассон был в чудесном настроении, а Барнетт все видел в розовом цвете. Отъезд Сердара ничем не нарушил состояния удовольствия, в котором пребывали два друга. Мы рискнули бы даже предположить, что он немало способствовал тому, что в их сердцах и душах царили покой и благодать, и оба были в равной степени счастливы.

Ах, этот Сердар с его величавым видом, с изысканными манерами, всегда приветливый, но сдержанный… В его присутствии они робели и чувствовали себя неловко. Они не могли хлопнуть его по плечу, подпустить, не чинясь, пару шуток, как обычно принято среди друзей. Если уж на то пошло, они были не его круга, и хоть он позволял им некоторую фамильярность в обращении с собой, учитывая их образ жизни и нынешнее положение, они никак не могли на это решиться. А между тем трудно найти человека более непосредственного по своей натуре, чем провансалец, разве что янки. Вот, к примеру, — ничто лучше не поясняет ту или иную мысль, чем пример, — одолжите провансальцу вашу лошадь, и на третий раз он вам скажет: «Что за чудное животное наша лошадь!» Янки же во второй раз не вернет ее вовсе, если только он не забыл отослать ее вам с самого начала.

Хотя все в Нухурмуре пользовались полной свободой, Барбассон и Барнетт считали, что они стеснены в своих действиях, присутствие Сердара обязывало их к определенной сдержанности, больше проистекавшей из сознания собственной неполноценности, нежели из поведения Сердара по отношению к ним. После его отъезда они стали полными хозяевами пещер, о Нана-Сахибе и говорить было нечего: принц жил один в специально отведенной и обставленной для него части пещер, пил только воду, все время курил трубку и никак не мог стеснять двух приятелей, которые в отсутствие Сердара задумали устроить себе райскую жизнь. Начать они решили немедленно.

Было около полудня, стол был еще загроможден остатками десерта.

— Слушай-ка, Барнетт, — начал Барбассон после вкусного завтрака, который окончательно привел их в отличное расположение духа, ибо они несколько злоупотребили бургундским, — ты знаешь, у меня в голове полно идей, которыми я хотел бы с тобой поделиться и узнать, что ты думаешь по этому поводу…

И он налил себе вторую чашку настоящего мокко с золотистыми блестками.

— У меня тоже, Барбассон.

— Называй меня Мариус, а? Это звучит поласковее, ты ведь мой друг, не так ли?

— Пусть будет Мариус, — ответил Барнетт, и лицо его осветилось. — С одним условием.

— С каким?

— Ты будешь звать меня Боб, это звучит понежнее, ты тоже мой друг, правда ведь?

— Друг да друг, получается два друга.

Оба приятеля глупо расхохотались, как бывает, когда собеседники навеселе.

— Договорились! — воскликнул Барбассон. — Ты зовешь меня Мариус, а я тебя — Боб.

— Я тебе говорил, мой друг Мариус, что я тоже полон всяких проектов, — удивительно, как у меня сегодня четко работает голова, — и я бы тоже хотел знать твое мнение.

— До чего же мы похожи, мой дорогой Боб, — продолжал марселец. — Если бы ты мог себе представить, как мысли роятся у меня в голове, ей-богу, их больше, чем звезд на небе. Но тебе не кажется, что здесь не слишком подходящее место для разговоров? Эта лампа сильно нагревает голову, а она у меня и без того ходуном ходит, мысли так и толкутся, так и шныряют туда-сюда… Поскольку юному Сами вовсе незачем присутствовать при наших откровениях, не сделать ли нам кружок по озеру? Беседуя о наших делах, мы заодно половим форелей. Чудная будет закуска к ужину!

— Браво, Мариус! Кроме того, мы сможем дышать свежим воздухом, наслаждаться природой, любоваться голубыми волнами, дальними далями, зеленью деревьев, слушать мелодичное пение птичек.

— Боб, а я и не знал, что ты поэт…

— Что ты хочешь? Разве жизнь в дыре может вдохновлять?

— Пошли.

— Только возьму карабин, и я готов.

— Ах, нет, Боб, ни в коем случае никакого оружия, кроме удочек.

— Мариус, ты с ума сошел? Или это замечательное бургундское…

— Ни слова больше, иначе ты пожалеешь. Слушай и восхищайся моей проницательностью. Что сказал маратх, вернувшись из Бомбея?

— Господи, да я не помню.

— Он сказал, — продолжал Барбассон, отчеканивая слова, — что англичане объявляют полную и всеобщую амнистию всем иностранцам, принимавшим участие в восстании, при условии, что указанные иностранцы сложат оружие.

— Ну мы-то не можем его сложить, мы же поклялись защищать…

— До чего же ты наивен, мой бедный Боб! Дай мне договорить.

И он продолжал назидательным тоном:

— Видишь ли, Боб, в жизни надо уметь вертеться, иначе ты быстро станешь игрушкой в руках событий, тогда как по-настоящему сильный человек должен уметь управлять ими. Совершенно ясно, что для Нана-Сахиба, пока он нам хорошо платит и пока мы можем здесь оставаться, мы не разоружились и делать этого не будем. Напротив, что касается англичан, представь себе, что в одно прекрасное утро нас накрыли эти самые шетландцы…

— Шотландцы!

— Что ты сказал?

— Шотландцы!

— Шотландцы, шетландцы, какая разница? В Марселе мы говорим «шетландцы». Так вот, представь себе, что мы влипли. «Что вы здесь делаете?» — спрашивает нас их командир. «Мы дышим воздухом!» А раз у нас при себе нет другого оружия, кроме удочек, нас нельзя повесить, мой милый Боб… Если нас обвинят в том, что мы бывшие мятежники, мы ответим: «Возможно, но мы сложили оружие», и возразить будет нечего, мы выполнили все условия амнистии. А вот если нас застанут хотя бы с револьвером или кинжалом, мы погибли. Первое попавшееся дерево, три метра веревки, и предсказание старших Барбассона и Барнетта исполнится… Теперь ты понимаешь?

— Мариус, ты великий человек.

— Пойми, таким образом мы сохраним наше положение при Нане и удовлетворим англичан.

— Я понимаю… Я понимаю, что по сравнению с тобой я просто ребенок.

— А потом, разве ты не видишь, что в нынешнем положении всякие попытки сопротивления просто абсурдны. Нет, клянусь честью, это было бы слишком здорово: Барбассон и Барнетт объединяются, чтобы вести войну против Англии. Надо иметь такой экзальтированный ум, как у Сердара, чтобы мечтать о подобных безумствах.

— Но ты же кричал громче него: «Умрем все до последнего! Взорвемся и похороним себя вместе с нашими врагами под дымящимися руинами Нухурмура!»

— Да, мы, южане, так устроены — быстро загораемся, кричим больше других. К счастью, мысль о том, что надо давать задний ход, приходит еще быстрее, и мы останавливаемся как раз там, где вы начинаете делать глупости. Короче, ты одобряешь мою идею?

— Великолепно, берем удочки.

После этого незабываемого разговора приятели вышли и направились в гавань, где стояла шлюпка.

— Смотри-ка, — сказал Барбассон, первым поднявшись на борт, — люки закрыты! Чертов Сердар, он нам не доверяет.

— Что такое? — спросил Барнетт.

— Ты что же, не помнишь, как он советовал нам не плавать больше по озеру, чтобы не напороться на шпионов? А чтобы не возникло соблазна нарушить его запреты, он запер люки на ключ.

— Это мелочно с его стороны.

— А погоди, я вспомнил, сзади на палубе, рядом с рулем и компасом, есть ручка, которой можно снаружи привести шлюпку в движение, если только электрический ток не отключен.

При первой же попытке Барбассона шлюпка медленно повиновалась, все было в порядке.

— Мы спасены! — воскликнул провансалец. — Форель от нас не уйдет!

Шлюпка быстро покинула гавань, и наши друзья весело направились прямо на середину озера, ибо именно там, на скалистой отмели, среди огромных валунов ледникового периода, водилась форель, возбуждавшая в них столь страстное желание. Двигаясь вперед на умеренной скорости и готовя удочки, они продолжали бессвязный разговор, перескакивая с одного на другое.

— Чем больше я думаю, тем меньше понимаю поступок Сердара, — сказал вдруг Барбассон, хлопнув себя по лбу, словно пытаясь извлечь оттуда объяснение факту, не дававшему ему покоя. — Подобное недоверие к нам — совсем не в его привычках, он всегда старается никого не задеть, не обидеть. Его рыцарское великодушие, столько раз проявлявшееся даже в мелочах, совершенно не согласуется с мерой предосторожности, принятой против нас.

— Может быть, вчера вечером он захлопнул люки машинально.

— Мы были вместе с ним, Барнетт, и я прекрасно помню, что он не закрывал люки на ключ. Если бы, как ты говоришь, он их попросту захлопнул, мы смогли бы их открыть, но мне это не удалось, несмотря на все мои усилия.

— Да ладно, о чем ты беспокоишься? Ключ ведь только у Сердара, не так ли? Может быть, он побоялся, что Сами захочет прокатиться по озеру…

— Сами не умеет обращаться со шлюпкой.

— Подумаешь, какие хитрости! Достаточно нажать на кнопку ручного управления, и лодка повинуется. Даже ребенок разберется в этом через пять минут.

— Не в этом дело. Из-за Сами Сердар не запер бы люки. Он знает, что метис не способен ослушаться его, достаточно было приказать ему не пользоваться шлюпкой, и все…

— Знаешь, ты становишься однообразен. День так прекрасно начался, а ты хочешь испортить мне все удовольствие.

— Что поделать? Поведение Сердара кажется мне настолько невероятным, что я не могу об этом не думать. Я не виноват, если абсолютно все противоречит нашим предположениям.

Барбассон не шутил. Чем больше он задумывался над происшедшим, тем мрачнее становилось его лицо, и он ловил себя на том, что с беспокойством обшаривает взглядом берег, словно в ожидании того, что в лесу кто-то прячется.

Боб, напротив, принялся донимать приятеля шутками, чтобы подзадорить его и отвлечь от мрачных мыслей.

— Напрасно стараешься, — снова сказал Барбассон, — предчувствие опасности часто основывается на еще более незначительных деталях. Мы не обращаем на них внимания, а потом горько раскаиваемся в собственном легкомыслии. Ты можешь побыть серьезным в течение пяти минут? Если ты сумеешь убедительно возразить мне, обещаю тебе осудить мои, как ты говоришь, нелепые опасения.

— Хорошо, слушаю тебя, Мариус, но только пять минут, не больше.

— Допускаю, что, посоветовав нам как можно реже брать шлюпку, Сердар, все же не доверяя нашему благоразумию, решил сделать так, чтобы мы вообще не могли ею воспользоваться. Разве в этом случае, будучи человеком трезвым и здравомыслящим, он оставил бы наружную рукоятку управления мотором в том состоянии, как мы ее нашли?

Этот решающий аргумент поколебал уверенность Барнетта, но, заняв определенную позицию, он не хотел сдаваться и ответил с деланным смешком:

— Это и есть твой неотразимый удар, твой неопровержимый довод? Да это простая забывчивость со стороны Сердара, в которой нет ничего удивительного, вспомни, с какой поспешностью он собирался в дорогу.

Но веселость Барнетта была вымученной, логические рассуждения Барбассона достигли цели, и Боб шутил принужденно, через силу.

Барбассон заметил это, перемена в поведении товарища так его поразила, что вместо того, чтобы по обыкновению торжествовать победу, он просто сказал ему:

— Что ж, пусть будет так. Оставим это! К тому же пока ничто не указывает нам на грозящую опасность, во всяком случае, обнаруженный нами факт ничего не значит… Ну, вот мы и добрались до места, остановимся и забросим удочки. Какую сторону ты предпочитаешь? Удить с одного борта невозможно, мы перепутаем все снасти.

— Да уж я как был на корме, так на корме и останусь, — ответил Барнетт.

— Хорошо, а я саду на носу. А теперь послушай меня. Удовольствуемся первой рыбиной, кто бы ее ни поймал — ты или я, и вернемся в пещеры.

— Право слово, я тебя не узнаю!

— Послушай, Барнетт, ты видел меня при осаде Дели, ты знаешь, я никогда не отступаю перед опасностью, но ничто так не действует на меня, как неизвестное, загадочное, непонятное. Безумно и глупо в этом признаваться, но… Посмотри, видел ли ты когда-нибудь такое спокойное и прозрачное озеро, такое чистое, солнечное небо, такой веселый лес, такие приветливые берега? Никогда, не так ли? Так вот, я боюсь, Барнетт. Чего? Не знаю, но я боюсь и все бы отдал, чтобы вернуться в Нухурмур, под защиту наших скалистых стен.

— Ладно, давай удить рыбу, выбрось эти мысли из головы, а то ты и на меня начинаешь действовать.

— Барнетт, — снова серьезно заговорил Барбассон, — я уверен, что в природе существуют флюиды, не поддающиеся научному анализу, но мы, сами того не ведая, можем их улавливать. Они предупреждают нас об опасностях или катастрофах, предвидеть которые невозможно. Тот, кто воспринимает эти флюиды, становится беспокойным, нервным, раздражительным, хотя и не может объяснить свое состояние. И только когда с ним случается беда, он понимает смысл тайного предупреждения, посланного извне и уловленного с помощью его неведомых способностей, непонятно откуда взявшихся.

Тебе, Барнетт, должно быть, странно слышать от меня подобные рассуждения, я обычно бываю весел и спокоен. Но одно слово, и ты все поймешь. Моего деда убил вор, который четыре часа прятался у него под кроватью, пока жертва спала: негодяй ждал, пока угомонится весь дом. Так вот, бедный старик, который скончался от ран через два дня, рассказывал, что в течение всего злополучного вечера он никак не мог заснуть и что если бы не боязнь показаться смешным, он непременно попросил бы кого-нибудь лечь вместе с ним в комнате, так ему было страшно… Почему именно в этот вечер, а не в другой? Значит, опасность можно почуять, у нее есть свой особый запах! Сегодня мне, как и моему деду, страшно, сам не знаю почему, оттого-то инстинктивный страх, который я не могу побороть, так на меня действует. К тому же по моей вине у нас при себе нет оружия.

— Довольно, успокойся, Барбассон! — ответил Барнетт, которого слова приятеля сильно взволновали. — Забросим пару раз удочки и вернемся.

Направляясь к носу шлюпки, Барбассон внезапно остановился и издал пронзительный крик.

— Что случилось? — оставив удочку и подбежав к нему, спросил Барнетт.

— Смотри! — ответил тот, бледный как смерть, и пальцем указал на палубу.

Янки нагнулся и тоже изумленно вскрикнул. На досках спардека отчетливо был виден след человеческой ноги, еще влажный, присыпанный мелким песком.

— Видишь, — продолжал Барбассон, — кто-то пришел сюда после отъезда Сердара и всего за несколько минут до нашего прихода. Песок мелкий, он из залива, где стояла шлюпка. Несмотря на то, что солнце висит над самой палубой, отпечаток еще не высох. Кто мог оставить этот след? Не Сами, сегодня утром он не выходил, к тому же его нога раза в два меньше.

— Давай вернемся! — резко бросил Барнетт, вдруг побледневший еще сильнее, чем его приятель. — Я бы так не волновался, будь у нас с собой револьверы и карабины. Как бы там ни было, на озере на нас не нападут, лучше скорее вернуться в Нухурмур. А вдруг там нужна наша помощь?

— Хорошо, вернемся. Это лучшее, что мы можем сейчас сделать. Все наши опасения яйца выеденного не стоили бы, если бы не этот свежий и необъяснимый след.

— Особенно, мой дорогой Барбассон, если попытаться связать его с закрытым люком. По-моему, между двумя этими фактами нет никакой связи.

— Как знать! — пробормотал провансалец. — Дай Бог, чтобы нам не пришлось испытать на собственной шкуре, что все это значит.

Но сюрпризы на этом отнюдь не закончились. Едва Барбассон взялся за рукоятку, как лицо его из бледного вдруг сделалось таким багровым, что он чуть не упал навзничь. Казалось, еще немного — и его хватит апоплексический удар. Барнетт, ничего не понимая, бросился к нему на помощь и подхватил его под руки:

— Господи, что с тобой? Слушай, Барбассон, я тебя не узнаю, возьми себя в руки!

Несчастный под влиянием пережитого не мог вымолвить ни слова, тщетно пытаясь жестами заставить Барнетта замолчать. Боб, однако, продолжал распекать его до тех пор, пока Барбассон не обрел наконец дар речи и не вымолвил глухо:

— Бога ради замолчи! Неужели ты не понимаешь, что мы погибли! Твои нравоучения только раздражают меня! — И он легонько дотронулся до рукоятки, которая начала свободно вращаться вокруг своей оси.

— Ну? — спросил Барнетт, все еще не понимая.

— Ну! Рукоятка соскочила с привода, едва я до нее дотронулся. Теперь она никак не сообщается с мотором, приводящим в движение винт. Мы находимся в десяти километрах от берега, не имея возможности туда добраться, и обречены на голодную смерть посреди озера.

На сей раз по телу Барнетта пробежала дрожь настоящего ужаса, и он с трудом пробормотал:

— Неужели это правда?

— Попробуй сам.

Американец взялся за рукоятку, крутя ее вправо и влево, она проворачивалась, как колеса механизма, между которыми нет сцепления. С отчаянием он выпустил ее из рук, и слезы от сознания собственной беспомощности заструились по его грубому лицу.

Барбассон же совершенно переменился. Неведомая опасность, о которой его предупреждало предчувствие, была теперь (по крайней мере он так думал) ему ясна, и к нему тут же вернулись его хладнокровие и энергия.

— Что ты, Барнетт! — сказал он приятелю. — Будем мужчинами, не унывай! Теперь моя очередь подбодрить тебя. Давай все обдумаем и поищем способ выбраться отсюда. Он непременно есть, не умрем же мы здесь без всякой помощи!

— Нет, нас ждет именно смерть, неминуемая, роковая, никто не сможет прийти нам на выручку. Может, когда-нибудь буря и прибьет шлюпку к берегу, но к тому времени наши тела будут растерзаны хищными птицами.

Самое ужасное в их положении было то, что их ждала голодная смерть в нескольких километрах от берега, покрытого зелеными лесами. Как тяжело было смотреть на сушу, будучи не в состоянии до нее добраться, хотя хорошему пловцу это было бы под силу… Вокруг не было ничего, что помогло бы им удержаться на воде. Шлюпка была сделана из стальных пластин, доставленных в Нухурмур Ауджали. Два искусных рабочих-индуса, принадлежавших к знаменитому обществу Духов вод, тайно их установили. Не было никакой возможности без инструментов снять болты с крышки люка, чтобы проникнуть внутрь и исправить поломку.

У обоих вырвался возглас:

— Если бы Сердар был здесь!

— О, да, — продолжал Барбассон, — если бы Сердар был в пещерах… Как только он заметил бы, что мы не возвращаемся, то тут же вооружился бы биноклем и сразу понял, в чем дело. Через два часа у него был бы готов плот, чтобы прийти нам на помощь. Сами же привык к нашим постоянным отлучкам, наше исчезновение его не встревожит.

— Да, — вздохнул Барнетт, — Сердара не будет по меньшей мере недели две. Если бы у нас были съестные припасы, чтобы дождаться его возвращения!

Эти последние слова поразили Барбассона. В самом деле, пробормотал он, припасы, если бы у нас были съестные припасы! Его озарило… Выражение его лица тут же изменилось, и он принялся смеяться, потирая руки. Барнетт решил, что он сошел с ума.

— Бедный мой друг!.. Бедный Мариус! — сказал он с состраданием. — Какой был ум!

— Ах, вот оно что! Ты что же, считаешь, что я потерял рассудок?

«Не надо противоречить ему, — подумал Барнетт. — Я слышал, что возражения только сильнее их раздражают».

Но нечаянно он высказал свои мысли вслух.

— Кого это «их»? — вмешался Барбассон. — Объясни мне, кого ты имеешь в виду. Сумасшедших, не так ли, а? Ты считаешь, что я сошел с ума?

— Нет-нет, мой друг! — поспешно ответил испуганный Барнетт. — Успокойся, посмотри, как все тихо вокруг, природа словно спит под дивным небом…

— Иди к черту, дурак ты этакий! — еще сильнее расхохотался Барбассон. — Он воображает, что я не понимаю, что говорю. Послушай же, я нашел способ; как продержаться до возвращения Сердара…

— Ты… ты нашел?

— Черт побери, это проще простого. Воды-то у нас хватит, а?

— Да уж, всю нам не выпить, — вздохнул Барнетт.

— Так вот! Озеро утолит нашу жажду и доставит нам пропитание. Мы и не подумали о чудесной форели! Приманки у нас хватит на несколько дней… и славься, Господи! Мы спасены.

— Придется есть рыбу сырой.

— Не советую тебе капризничать… Как же так? Ты собирался умирать с голоду, а я тебя спасаю, найдя гениальный выход.

— Чего уж тут мудреного…

— Пусть. Но надо было до этого додуматься, и все, что ты считаешь нужным мне сказать, это «придется есть рыбу сырой»! Другой бы пришел в восторг, стал бы целовать мне руки, восклицая: «Спасен! Благодарю, Боже мой!» Такое поведение я понимаю. Куда там, господин требует, чтобы ему принесли форель, зажаренную на свежем масле, с травками и лимончиком — для полноты картины. Ей-богу, Барнетт, ты мне противен. Не будь ты моим другом…

— Ладно, не сердись, я просто констатировал факт.

— Хорошо! Давай теперь все обсудим.

— Нет-нет! Сдаюсь! Я признаю, что сказал глупость.

— Замечательно, но не будем терять времени. У меня уже сосет под ложечкой. Не приготовить ли нам обед?

— Ей-богу, лучше не придумаешь.

Оба захохотали, сами не зная почему.

— Барнетт, мы станем знаменитыми! — воскликнул Барбассон. — Подумай только, мы сами будем добывать себе пропитание на этой ореховой скорлупке в течение двух недель. Нас назовут Робинзонами на шлюпке. Ты будешь моим Пятницей, и когда-нибудь я напишу нашу историю.

К провансальцу вернулось хорошее настроение, а вместе с ним — неистощимая говорливость. Барнетта, который возвел чревоугодие в ранг семи главных грехов, вместе взятых, и поначалу отнесся к обещанной примитивной пище без особого энтузиазма, постепенно увлекли задор и горячность приятеля. Но всякого рода неожиданности для них не кончились, и день готовил им еще немало ужасного и невероятного. Одному из них — увы! — не суждено было дожить до завтрашнего утра.

Приятели снова забросили удочки и, не спуская глаз с поплавков, с беспокойством ждали, кому повезет.

— Скажи-ка, Барбассон, — некоторое время спустя спросил Барнетт, — а если не будет клевать?

— Ты шутишь… Приманка приготовлена мной по всем правилам искусства… secundum arte![5]

— Если ты будешь говорить по-провансальски, я заговорю по-английски, и тогда…

— Как ты глуп! Это воспоминания о коллеже! Это латынь!

— Ты что, был в коллеже?

— Да, до шестнадцати лет. Меня даже завалили на экзамене на степень бакалавра в Эксе, там есть маленький факультет специально для провансальцев, это было целое событие. За тридцать лет провалили только одного парижанина, выдававшего себя за провансальца. Но у него акцента не было, и дело не выгорело. А я-то был из Марселя… Это уж было слишком, еще немного, и на Канебьер разразилась бы революция. Хотели было пойти маршем на Экс, но как-то все уладилось, экзаменаторы обещали больше так не делать.

— И тебя приняли?

— Нет. Тем временем папаша Барнетт по недосмотру уронил мне на задницу пук веревок, и я бежал из отцовского дома… С тех пор я туда не возвращался.

— А я, — продолжал Барнетт, — никогда не ходил в колледж. Когда я начал работать учителем, то не умел ни читать, ни писать.

— Слушай, Барнетт, вы, пожалуй, и марсельцев переплюнете!

— Нет, ты сейчас поймешь… надо же было как-то жить. Я согласился на место директора сельской школы в Арканзасе.

— И как же ты выкрутился?

— Я заставил старших школьников вести занятия в младших классах, а сам слушал и учился. Через три недели я умел читать и писать. Через два месяца с помощью книг вел уроки не хуже любого другого.

— Эх, Барнетт, как воспоминания детства освежают сердце, я так расчувствовался! Нет ничего лучше для откровенного, доверительного разговора, чем рыбная ловля. Кажется, что эта бечевка как путеводная нить, которая… Смотри-ка, клюет… Осторожно, Барнетт, молчим!

Умелым движением руки Барбассон стал медленно, почти незаметно подтягивать удочку на себя и не сумел сдержать торжествующий крик, увидев, как на поверхности воды появилась великолепная форель на пять-шесть фунтов. Они быстро подвели под нее сетку и вытащили на борт. Это была чудесная рыбина с розовой чешуей, с нежной красновато-золотистой кожицей, которую так ценят гурманы.

Барнетт с сожалением вздохнул.

— Ты подумал о масле и зелени, чертов обжора! — сказал ему Барбассон.

Вдруг провансалец крикнул другу:

— Следи за своей удочкой! У тебя клюнуло, поплавок ушел под лодку.

Но ошибка его быстро обнаружилась. Он замолчал, вытаращив глаза и открыв рот, вид у него был глупый и ошеломленный, словно он испытал неожиданное и сильное потрясение…

Лодка двигалась, медленно, почти незаметно, но двигалась, и именно ее движение, благодаря которому она приблизилась к поплавку, и ввело Барбассона в заблуждение.

— Слушай, Барнетт, кроме шуток… она движется? — заикаясь, спросил несчастный, который на сей раз действительно был близок к безумию.

Барнетт не мог ответить, он хотел крикнуть, но слова застряли у него в горле, и, взмахнув в воздухе руками, он тяжело рухнул на палубу.

Увидев, что друг упал, Барбассон бросился к нему на помощь. Не зная, что делать, он окатил Боба холодной водой. Она произвела обычное действие, и Барнетт пришел в себя. Он в остолбенении смотрел вокруг, бормоча:

— Это дьявол, Барбассон… дьявол хочет погубить нас!

При других обстоятельствах эти слова вызвали бы смех у скептика Барбассона, но в данный момент он напрасно пытался собраться с мыслями. Налицо был неоспоримый факт: шлюпка двигалась. Постепенно она набирала скорость, и все быстрее вращающийся винт оставлял за собой длинную полосу пены… Мозг Барбассона не в состоянии был объяснить происходящее.

Через несколько минут он почувствовал, что кровь не так стучит у него в висках, и попытался сообразить, в чем же дело.

— Послушай, Барнетт, — сказал он, — мы все же не в стране фей. Давай рассуждать, представим себе, что мы не на шлюпке, а наблюдаем за ней с берега.

— Да-да, давай рассуждать, — с трудом выговорил несчастный Барнетт, который еще не пришел в себя.

— Что бы мы сказали?

— Да, что бы мы сказали?

— Мы бы сказали, Барнетт, что раз она движется, значит, кто-то ею управляет.

— Ты думаешь, мы бы это сказали?

— Что значит — я думаю… Слушай, брызни-ка на себя еще водичкой, тебе это не помешает. Ну как, лучше тебе?

— Да, кажется, лучше.

— Так вот, почему же нам на борту не прийти к тем же выводам? Посмотри, как все легко и просто объясняется. Один или несколько человек проникли на шлюпку. След одного из них мы и увидели на палубе. Они заметили нас и не смогли или не захотели скрыться, поэтому и задраили люки. Поскольку им не хочется вечно торчать в трюме, они направили шлюпку к берегу, чтобы дать нам возможность сойти на землю и убежать, ведь мы безоружны. А затем они сами последуют нашему примеру, если захотят.

— Да, если захотят. А если не захотят?

— Что, по-твоему, они должны сделать? Не могут же они унести лодку с собой в кармане, мы ее всегда найдем.

— А если это англичане?

— Ну что ж, мы безоружны и не нарушаем условий амнистии, моя предосторожность нас спасет.

— Может быть, ты и прав…

— Кстати, мы скоро узнаем, в чем дело, шлюпка приближается к берегу. Будь готов последовать за мной, придется улепетывать со всех ног.

— О, я был преподавателем гимнастики в атенеуме в Цинциннати.

— Ты, выходит, все профессии перепробовал?

— Да уж, пришлось, — ответил янки, которому этот разговор несколько вернул уверенность в себе.

— Осторожно, подходим!