«Бешеная тетка» (fb2)


Настройки текста:



Мария Красавицкая «Бешеная тетка» Рассказ

I

«Везет же людям на родителей!» — эта мысль каждый раз приходит мне в голову, когда приезд тетки Даши нарушает размеренное, добропорядочное течение нашей семейной жизни.

Она никогда не приезжает одна. Всегда со своим «боевым охранением» — близнецами Петькой и Колькой. Никогда не дает телеграмм о приезде.

Так было и в тот вечер.

Папа корпел над трудом, касающимся проблемы выращивания телят. Мама именует этот нескончаемый труд «писаниной». И, кажется, это единственный случай, когда я полностью солидарен с мамой. В наш век спутников и лунников морочить себе голову телячьими проблемами? Смешно!

Мама вязала (уже третий год) мне свитер.

Я сдыхал от скуки: удрать из-под бдительного маминого ока трудно, а телевизор она не разрешает включать, чтобы не мешать папе, а читать мне надоело.

В этот занудный, медленно тянущийся вечер вдруг звонок у двери, взбесившись, начал трезвонить без умолку.

Папа, роняя и расшвыривая по полу листы своей «писанины», сорвался с места. Закричал так, что слышно было, наверно, на всех этажах нашего нового, обладающего хорошей звукопроницаемостью дома:

— Дарья!

Мама, бросив в сердцах вязанье на колени, страдальчески подняла глаза к потолку. И взгляд этот означал: «Ну, кончился покой!»

Я полетел открывать дверь. И с ходу сначала тетка, потом двоюродные братцы сделали попытку сломать мне ребра.

Покончив с моими ребрами, тетка заметила папу. И пошла к нему, медленно, как слепая, натыкаясь на стулья. Шла и не отводила от папы напряженных. остановившихся глаз. И папа не отводил от нее своих. И тогда, только в эту минуту, пока тетка шла, они были очень похожи друг на друга, как и подобает брату и сестре. Я знаю, чем они похожи: чудным выражением растерянной нежности, которую они в эту короткую минуту не в состоянии скрыть.

Но вот они сблизились настолько, чтоб броситься друг другу в объятия, как сделали бы другие брат и сестра, встречающиеся столь редко, как наши. Наши не бросились. Тетка хлопнула папу по плечу и пробасила:

— Здорово, Колька, рыжий!

Папа давно уже не рыжий, он седой. Но при теткиных словах он вскинул голову, и глаза его вдруг сверкнули рыжим, лихим огнем.

— Здорово, Дарья! — ответил папа и тоже хлопнул тетку по плечу.

Мама неодобрительно взирала на эту встречу, даже не давая себе труда скрыть свое неодобрение.

— Хоть бы поцеловались, что ли! — скучным голосом напомнила она.

Они поцеловались — так, приложились щеками друг к другу. Потом такой же ритуал щекоприложения состоялся между теткой и мамой. «Боевое охранение» тиснуло папу и маму, отчего папа сказал: «Ого!», — а мама сморщилась: «Медведи!»

Папа и тетка многозначительно переглянулись. Лицо у папы стало несчастным и виноватым. Тетка подмигнула ему одним глазом: «Вызываю огонь на себя!»— и внесла деловое предложение:

— Не худо бы по этому поводу... того... — Она щелкнула себя по шее и прибавила: — Чекунец не худо бы.

Чекунцом в нашем доме издавна называется четвертинка водки.

— Начинается! — осуждающе сказала мама. Но тем не менее направилась на кухню, к холодильнику. И вид у нее был обреченный.

А близнецы, толкая друг друга мощными плечами, ринулись в переднюю. Вот в этот момент я и подумал: «Везет же людям на родителей!»

Близнецы явились из передней с поллитровкой. И тогда Петька — именно он держал бутылку — получил от тетки подзатыльник за «превышение полномочий». И тут же прокомментировал сей факт:

— За стихи, что пишет Коля, гонорар влепили мне!

Я люблю этот шутливый комментарий. Близнецы и в самом деле очень похожи друг на друга. Папа смеется, что тетя Даша, наверное, и сама их не различает.

В свою очередь, оба близнеца похожи на того казака в кубанке, в ремнях, в бурке, при шашке, что в упор смотрит со старой фотографии прямо тебе в глаза и все чего-то от тебя требует. Папа с этой фотографии тоже смотрит в упор. На нем такая же кубанка, такие же ремни, бурка и шашка. Но все равно сразу видно, что тот — герой, а папа — нет.

II

Он, этот казак, и тетку себе в жены добыл совершенно по-геройски, как и подобало командиру взвода разведки: взял с бою.

Я люблю, когда тетка рассказывает эту историю. Легко, весело, без грусти. (Хотя грусть могла бы быть, ведь дядя Петя погиб.) Но тетка рассказывает без грусти, вся вдруг молодея, вся светясь этим воспоминанием.

Тетка, папа и близнецы выпили первую рюмку водки. Мы с мамой проглотили кислятину — сухое вино, что всегда «на случай» хранится у мамы в холодильнике. И вот тогда я попросил:

— Тетка, расскажи про дядю Петю!

Я попросил, и тетка вскинула глаза на близнецов. И оба они, будто кто-то дернул их за невидимые ниточки, тоже вскинулись и глянули на тетку совершенно такими же глазами, как казак на фотографии, — чего-то от нее потребовали.

— Не надо, Даша! — не глядя на тетку, наверно, жалея ее, произнес папа.

Она метнула на него один только взгляд.

— Нет! Надо! — жестко сказала тетка и выпустила изо рта огромный клуб дыма, окуталась им.

А когда дым рассеялся, перед нами сидела совсем другая тетя Даша.

Она немножко откинулась на стуле, провела рукой по седеющим пышным волосам. Глаза ее смотрели в окно, на меркнущий закат. В них уже теплилась улыбка. И чем больше она расцветала — странная, отрешенная, — тем моложе становилось лицо тети Даши. Я не видел больше ни морщинок у глаз, ни угловатых складок, идущих от носа к уголкам губ.

— Он привез нам — бабушке, дедушке и мне — письмо от Коли. С фронта.

Стоило тетке произнести эти обыденные слова, как начало совершаться чудо.

Казак в черной косматой бурке, в кубанке с малиновым верхом подошел к дверям квартиры дедушки и бабушки. Я отчетливо слышал, как в такт его шагам позвякивали шпоры о каменные ступени. Не спеша и не волнуясь — с чего бы ему волноваться? — он нажал кнопку звонка. Я тысячу раз нажимал эту кнопку и слушал, как звонит за дверью звонок. Но тогда, наверно, звонок звонил совсем иначе. Он не мог тогда звонить обычно. Он слишком много означал, тот звонок.

И тетя Даша, высокая, тоненькая, с такими же, как вот сию минуту, легкими завитками на лбу, с такими же улыбающимися глазами, щелкнула задвижкой и настежь открыла дверь.

И началось то, что тетка насмешливо назвала «лихой кавалерийской атакой». Дядя Петя вошел в переднюю, не сводя с тети Даши светлых, совсем прозрачных, чего-то властно требующих от нее глаз. Она не могла от них оторваться и отступала, отступала перед «превосходящими силами противника».

Потом он сидел в их маленькой комнатке, всю ее загородив своей буркой.

— Как же он мог снять бурку?! — смеялся, вспоминая, голос тети Даши. — Ведь он был такой пижон!

— Но-но, мать! — с угрозой дружно отозвались близнецы.

— Пижон, что уж там! Правда, Коля? — ликовала тетя Даша. — Оба вы в него пошли — тоже пижоны.

Она любовалась ими, как, конечно, любовалась тогда казаком в бурке.

— И еще он был нахал. Ох, какой он был нахал!

Еще бы не нахал. Ведь в передней, прощаясь, он приказал тете Даше:

— Вот что. Вечером встретимся. В 20.00. У памятника Пушкину.

Наверно, он ничего больше в Москве не успел заметить, кроме памятника Пушкину. Иначе зачем бы ему заставлять тетю Дашу тащиться через весь город, от Тимирязевской академии?

«Нахал! — кивая согласно и покорно, думала тогда тетя Даша. — И не подумаю я приходить. Это я нарочно киваю, будто соглашаюсь. Пусть померзнет, нахал такой!»

«Нахал, нахал! —твердила тетя Даша, едучи в восьмом часу вечера в промерзшем, обындевелом трамвае от Тимирязевской академии к площади Пушкина. — И не подумаю я к нему подходить. Просто интересно посмотреть, как он мерзнет. И позлорадствовать. Посмотрю и поеду обратно».

Нет, нахал не мерз. Ему было тепло в бурке. А в сапогах у него, наверно, была накручена куча портянок. Нет, совсем он не мерз. И вид у него был очень самодовольный. Победительный был вид.

«Не подойду, вот и все!» — страшно рассердилась тетя Даша.

И тут же подошла. И дядя Петя схватил ее озябшие руки и спрятал их у себя под буркой, на груди. И ладонями она почувствовала, как взволнованно бьется у нахала сердце.

На следующий день он уезжал. С подножки тронувшегося уже вагона оглянулся на тетю Дашу — взгляд его был светел и требователен. Оглянулся и крикнул:

— Моя! Всегда, всю жизнь будешь моя! — И еще успел спросить:

— Ясно?

И тетя Даша, будто магнитом тянули ее за собой светлые, властные глаза, оскользаясь на нечищеном перроне, побежала за вагоном. И все согласно, покорно кивала, все твердила:

— Ясно! Ясно! Ясно!

Он не слышал, конечно, уже ее слов. Но она хотела, чтоб он по движениям губ понял слова.

Он понял. И стал слать ей письма-треугольнички, коряво, вкривь и вкось исписанные простым карандашом.

Случалось, по полгода и больше не было писем. Тетя Даша волновалась, бегала к маме. Мама тогда еще не была папиной женой, была просто его девушкой.

Близнецы давно уже были допущены к дяди-Петиным письмам, хотя мама и осуждала тетку за это:

— К чему детям читать всякие глупости? К тому же безграмотные.

Мама была и права и не права.

Не было глупостей в этих письмах. В них была любовь. И тоска. А вот орфографические ошибки были действительно. Если б я даже задался целью сочинить такие, — не сумел бы ни за что.

Как-то я был у тетки на каникулах. И читал пожелтевшие письма-треугольнички с полустершимся, выцветшим карандашом. И даже попробовал прокомментировать:

— Во дает!

Но близнецы так окрысились на меня за эти неосторожно сорвавшиеся слова, что я всерьез испугался за свои ребра.

Их было, в общем-то, трудновато читать, эти письма. Уж больно сложным образом выражал дядя Петя свои чувства. И, хотя на каждом письме и сейчас еще был отчетливо виден суровый лиловый штамп «Проверено военной цензурой», у цензоров, наверно, не хватало терпения до конца прочитывать излияния фронтовика. И дядя Петя, как бывалый хитрый разведчик, в последнем письме на это, конечно, и рассчитывал.

Сначала он сурово ругал тетю Дашу:

«Я долго боролся с душевной борьбой, которая во мне происходила. Сейчас я освободился от этого кризиса и не хочу возвращаться к обратному. Но увы! Получается совсем обратное. В моих предположениях мне пришлось разочароваться — опять не получил от тебя ни одного письма. А мне все время снятся твои бесподобные глазки, цвета той лучшей советской стали, из которой сделана моя шашка. А нахожусь я в данный текущий момент...»

И дальше шел адрес — точнехонький адрес — подмосковная деревня, возле которой стоит соединение. А потом опять — любовь, любовь, любовь.

Цензор за этой любовью и просмотрел то, что обязан был вычеркнуть, — дислокацию воинского соединения. Если бы он вычеркнул, то тетя Даша не носила бы сейчас фамилию Ковалева, у меня не было бы двух братьев-близнецов.

Но цензор устал от сложно выраженной любви и ничего не вычеркнул. И тетя Даша, получив письмо, помчалась к моей будущей маме. И, поскольку станция была совсем рядом, рукой подать, они поехали.

Мне как-то трудно представить свою маму смелой и решительной. Но тогда именно она оказалась смелой и решительной. Ведь не так просто найти того, кто тебе нужен, среди тысяч людей в солдатской форме. Ведь каждый, у кого они спрашивали, осведомлялся подозрительно:

— А как вы, собственно, попали в расположение части? А как узнали?

И еще десятки других «как». Ведь шла война. И на лбу у двух девчонок, таскавшихся по непролазной грязи из деревни в деревню, не было написано, что они не какие-нибудь немецкие шпионки.

Теперь, на минуту оторвавшись от вязанья и глянув на нас поверх очков, мама очень просто объяснила свою смелость и решительность:

— У меня было больше прав. Мы с Колей встречались и до войны. А Дашка... — И она махнула рукой. По мнению мамы, у Дашки в жизни все и всегда было нелепо и необдуманно.

Итак, проявив смелость и решительность, они возникли под вечер, в дождливых сумерках, на пороге сруба без крыши, в котором размещалась папина ветеринарная часть.

Я как-то не очень себе представляю встречу папы и мамы. Может быть, потому, что они о ней никогда не рассказывали.

Но встречу тети Даши и дяди Пети я вижу так, словно сам сидел где-то в уголке закопченного, накрытого плащ-палатками сруба, скудно освещенного коптилкой-гильзой. И дождь уныло барабанил по плащ-палаткам. И иногда мне капало за шиворот. И я ежился от холодных капель. И все, как тетя Даша, ждал, ждал. За дядей Петей поехали. Давно. Но вот уже совсем стемнело, а его все не было и не было.

Он появился неожиданно в дверном проеме, занавешенном еще одной плащ-палаткой. Появился и сразу же увидел тетю Дашу. И, громыхая шашкой, бренча шпорами, позвякивая орденами и медалями, перешагнул через высокий порог.

И тетя Даша, сидевшая с ногами на нарах, сделанных из жердей, увидев его, вскочила на колени и уткнулась лицом ему в грудь, прямо в прохладные, влажные от дождя ордена и медали.

Вот тогда-то — тетя Даша утверждает, что только тогда! — дядя Петя впервые поцеловал ее. Ладонью, мокрой, пахнущей ременным поводом и лошадью, сильной и властной ладонью он приподнял за подбородок тети-Дашино лицо, склонился над ним, заслонив плечами свет коптилки. И поцеловал. В первый раз. Как это хорошо — поцеловаться вот так в первый раз!

И приказал, сверху вниз вглядываясь в ее приподнятое к нему лицо:

— Собирайся! Едем!

— Куда? Дашка, и думать не смей! — на правах старшей закричала мама. — С ума ты сошла! Слышишь, Дашка?

Дашка не слышала. Дашка всю жизнь поступала нелепо и необдуманно. Она молча натянула мокрые, насквозь раскисшие туфлишки, стащила с веревки сушившуюся жакетку. Подошла к дяде Пете и сказала твердо:

— Я готова!

Хотел бы я, чтобы из-за меня кто-нибудь когда-нибудь поступил так нелепо и необдуманно...

III

Утром всех четверых виновников ЧП потребовали к ответу, к командиру полка. И тетя Даша было перетрусила. Не за себя — за дядю Петю.

— Глупости! — успокоил ее дядя Петя, до блеска надраивая свои щегольские хромовые сапоги. — Ну, что он мне может сделать? Что? На передовую пошлет? Я и так оттуда не вылезаю. — И он прибавил, любуясь делом рук своих: — Это он на вас, на девчат, посмотреть хочет.

Добираться до командира полка пешком по грязище дядя Петя счел ниже своего лейтенантского достоинства. И потому он заставил тетю Дашу переодеться в добытую где-то солдатскую форму. Без погон, правда. И без звездочки на пилотке.

Подсаживая неумеху в седло, дядя Петя спросил вдруг тревожно, задержав свою руку на ее колене:

— Ты не передумала? Смотри!

— Нет! — отрезала тетя Даша и с видом бывалого конника скомандовала лошади: — Но-о!

— Что-о ты! — шепотом возмутился дядя Петя. — Тут тебе не какая деревня. Тут конница. Никаких «но»! Повод, шенкель и шпоры — всего и делов.

Командир полка принял провинившихся сурово. С ходу пошел в атаку:

— Разгласили военную тайну!

— Разгласили! — ничуть не раскаиваясь в содеянном, согласился дядя Петя.

— Твоя работа? — Командир полка постарался сделать гневное лицо, обращаясь к своему лучшему разведчику.

— Моя! — Разведчик потупил глаза.

Наверно, командиру полка проще и легче было наказать нестроевого, ветеринарного врача, моего будущего папу.

— Точно ли? — усомнился он.

— Точно, что там! — Дядя Петя дернул плечом и протянул предусмотрительно отобранный у тети Даши треугольничек. — Вот, пожалуйста. Вещественное доказательство. Со штемпелями. Вот здесь. — И он указал, где именно в письме разгласилась военная тайна.

— Ну что с тобой делать, Ковалев, а? — вздохнул командир полка, возвращая вещественное доказательство.

— Что хотите! — вздохнул и дядя Петя и поглядел на командира полка светло и невинно.

Командир был выбит из седла этим взглядом.

— Ладно, — подумав, сказал он. — Потом разберемся с мерой взыскания. Но чтоб сегодня к вечеру... — Теперь он впервые взглянул на маму и тетю Дашу, — Чтоб сегодня в вечеру... А, черт с вами, так и так за вас ответ держать в дивизии! Чтоб завтра утром девчат и духу тут не было.

— Никак нет! — Дядя Петя передвинул пилотку со лба на затылок и вступил в пререкания с командиром. — Моя жена останется. Насовсем.

— Же-ена? — удивился, прищурился командир. — Это которая же твоя... жена? — полюбопытствовал он и, не дожидаясь ответа, глянул на тетю Дашу. — Эта, что ли?

Тетя Даша, как и подобает человеку, одетому в солдатскую форму, сделала безукоризненно четкий шаг вперед. И тут командир, словно впервые увидев на ней форму, спросил с деланным изумлением:

— Уже успел? Обмундировал?

— Так точно! — Дядя Петя не стал возражать против очевидности. — А что тянуть? Малость великовато, конечно. Ничего, подгоним со временем.

Говорил, а сам любовно-критически оглядывал тетю Дашу, как бы приглашая командира полюбоваться тоже.

— Сегодня же... Завтра утром отправишь! — Командир припечатал свои слова ладонью по столу.

— Никак нет! — дядя Петя замотал головой. — Останется. Мировую разведчицу из нее сделаю.

— Не пойдет! — Командир тоже замотал головой. — Отправишь! Нечего тут разводить семейственность!

— Сами сколько раз говорили: «Эх, девчонку бы хоть одну в разведку! Побоевей бы девчонку раздобыть!» Чем вам не боевая? А верхом как ездит! Залюбуешься. Не хуже меня, честное слово!

Похоже, последний довод показался командиру убедительным. Он задумался.

— Правда? — спросил он потом тетю Дашу. — Ездишь?

— Правда! — и глазом не моргнув, соврала она.

— Как еще там, — командир ткнул пальцем в потолок, — там как еще посмотрят.

— Так и посмотрят! — Вот уж это не смутило дядю Петю. — Как доложите, так и посмотрят. Учить же не кто-нибудь — я буду.

Не только в полку — в дивизии слыл дядя Петя лучшим разведчиком. Потому и вольничал с командиром полка. Потому и настоял на своем.

IV

— А дальше... Дальше воевали вместе. — Тетя Даша вертела в пальцах пустую рюмку. — И не было рядовому Ковалевой никакой поблажки от лейтенанта Ковалева.

Этими словами она как бы подвела невидимую черту под своими воспоминаниями. И вдруг стала обычной, пожилой, седеющей тетей Дашей.

— Ну мама! — попросил Петька. Он родился на пятнадцать минут раньше Кольки и потому всегда и во всем считался старшим. — Еще что-нибудь, мама. Ну хотя бы вот это: как папа зажимал Рыжику ноздри, чтоб он не заржал. А ты...

Я позавидовал Петьке с Колькой: они знали даже кличку дяди-Петиного боевого коня.

— А я тряслась от страха перед своей первой разведкой, — иронически закончила тетя Даша. — И он шепотом страшно выругал меня. Все это вы слышали сто раз. Не стоит. Давай-ка, Коля, выпьем за его светлую память. — И она взялась за бутылку.

Папа ни слова не проронил, пока тетка рассказывала. Сидел и слушал. И только по временам взглядывал на тетку долго, испытующе. Я подумал: он хотел на что-то решиться и колебался.

Теперь он решился. Глянул все же на маму вопросительно, и она кивнула.

— Погоди, Даша, — сказал папа и взял у нее бутылку. — Раз такой разговор зашел... Ребята взрослые теперь... Я храню для них одну... — он запнулся, поискал нужное слово, не нашел и произнес обычное: — одну вещь...

И тетя Даша что-то поняла. Выпрямилась. Опять стала очень молодой. Мне показалось: губы у нее дрогнули, и она прикусила зубами нижнюю.

Папа мимоходом пожал ее руку, лежащую на краю стола, и вышел в спальню.

Мы сидели молча, не глядя друг на друга. Мама осторожно, чтоб не звякнули спицы, опустила вязанье на колени.

Папа скоро вернулся. В руках у него был большой черный конверт из-под фотобумаги 24 X 30.

Папа молча протянул конверт тете Даше. Она не спеша, словно бы совсем и не волнуясь, раскрыла блеснувшую фотографию. И долго, не мигая, глядела на самый ее центр. И, пока она глядела, никто из нас не смел шевельнуться.

Тетя Даша наконец отвела взгляд от фотографии, наверно, это далось ей с трудом. Глянула по очереди на Петьку, на Кольку, на меня. Кивнула: идите сюда. И мы, трое, встали за ее спиной.

Четверо военных несли носилки. На носилках, откинувшись, спокойно и свободно лежал дядя Петя. Я сразу узнал его. Хотя нос, так задорно задранный на старой нашей фотографии, теперь чуточку заострился, стал прямее, тоньше. Тоньше стали и резкие, грубоватые черты лица.

Может быть, потому, что глаза теперь были закрыты, не было всегдашнего ощущения, что дядя Петя чего-то требует, требует. Теперь он ничего не требовал. Просто спал-отдыхал после тяжелых трудов. Ветер немножко разворошил волосы, Светлые, легкие, сухие, они упали на лоб. Мне все чудилось: сейчас он поднимет руку, откинет их назад.

Но рука, только одна, спокойно лежала на груди. Поверх нее, поверх орденов-медалей цвела пышная ветка белой сирени.

Как и тетя Даша недавно, мы долго смотрели на центр фотографии, на дядю Петю. Он был такой молодой, оказывается. Совсем молодой. И как странно, что я всегда называю его дядей Петей...

Потом я заметил, что левую ручку носилок держит папа. Тоже совсем молодой, худенький и долговязый. Я такой же. За это близнецы прозвали меня макарониной. А сзади, за носилками, вплотную к носилкам, шла тетя Даша. Молоденькая, совсем девочка — тетя Даша. В гимнастерке, плотно схваченной широким ремнем по узкой талии. На покоробленном погоне — сержантские лычки. В кавалерийских бриджах. В пыльных сапогах.

Она неотрывно смотрела в лицо дяде Пете. Но глаза ее были совсем сухи. Прямые, коротко обрезанные волосы темным языком наползали на щеку. И лишь по этому языку можно было догадаться, что голова ее склонена.

Два автомата висели у тети Даши на груди. И без слов было ясно, чей второй. И еще потрепанная полевая сумка на длинном ремешке билась о ее бедро. И тоже сразу ясно было, чья это сумка.

Тетя Даша вела в поводу коня. Темно-серого. В яблоках. И конь, вытянув шею, опустив голову, все пытался губами достать носки дяди-Петиных сапог. И тоже ясно было, чей это конь.

Уже потом я разглядел на снимке неясные, нерезкие силуэты людей — жителей маленького чехословацкого городка, в бою за освобождение которого, неделю не дожив до Победы, погиб дядя Петя.

И еще я разглядел цветы. В руках у стоявших на тротуарах. Под ногами у тех, кто нес носилки. Под ногами у тети Даши, у серого, в яблоках коня.

Тетя Даша, не отрываясь от снимка, не то чтобы всхлипнула, не то чтобы вздохнула. Скорей это был подавленный стон. И тотчас Петька положил ей руку на плечо. На другое плечо легла Колькина. Они всегда действовали синхронно.

И я вдруг понял, почему тетя Даша прозвала близнецов своим «боевым охранением».

— Хватит, — мягко сказал папа и осторожно вынул фотографию из рук тети Даши. — Вот теперь выпьем за его светлую память...

V

Дальше все пошло обычным в таких случаях порядком.

— Ну, как живете-то? — спросила тетя Даша обыденно и скучно.

— Да что ж, — так же обыденно и скучно ответила мама. — Живем помаленьку. Коля мотается страшно. Каждый день до совхоза да обратно — три часа. В лучшем случае. Предлагали квартиру там, на месте. С удобствами. Отказались. Ему, — кивнула на меня, — учиться надо.

— Там школы нет, что ли? — угрюмо спросила тетя Даша.

— Есть. Но ведь не то что столичная. А в город ему ездить... — Мама махнула рукой.

— Значит, Коля в свои без малого полста может ездить, а он не может? Как хоть учится-то?

Вот уж об этом ни маме, ни мне — тем более! — говорить не хотелось. Надоели мне эти разговоры до смерти. Но разве от тетки отвяжешься?

— Неважно учится, — тоже мучаясь этим разговором, сказал папа. — На работу все рвется...

— Ну и шел бы на доброе здоровье, раз учиться нет охоты! Не-ет, я своих еще где-то в пятом классе предупредила: единая двойка в четверти — и протурю работать. Иначе как же?

Близнецы помалкивали, посматривали на меня с нескрываемым презрением. Они, в общем-то, порядочные лодыри. Но они хитрые. Действительно, до двоек в четверти дело не доводили.

Наверно, папе было неловко от этого разговора. Он задал встречный долгожданный вопрос:

— А ты-то как, Даша?

— Да тоже помаленьку. Нынче вот решили съездить в Чехословакию, на могилу. Давно пора. Да все деньги, деньги... А нынче твердо договорились: едем. Ребята зимой, весной по вечерам ходили в порт. Грузчиками. Я полторы ставки взяла. Вытянули. Вот едем.

Тетка с близнецами не раз ездила по туристским путевкам. И всегда брала меня с собой. А теперь — в Чехословакию — и промолчала.

— Тетка, — попрекнул я ее, — это нечестно!

— Честно! — огрызнулась она. — Ты что, грузчиком бы пошел? Черта с два! Ты бы из батьки всю душу вымотал.

— Вымотал, вымотал! — не стерпел, огрызнулся и я. — Вымотаешь из него! Сам-то каждый год, небось, в санаторий ездит!

При этих моих словах тетка вскочила. Хватила кулаком по столу — подпрыгнули, зазвенели рюмки.

— Подонок! — глядя на меня яростными, очень синими глазами, негромко сказала тетка. — Щенок!

Она подошла к папе, рывком задрала у него на спине пижаму. Приказала мне:

— Иди сюда!

— Даша, брось! Дашка же! — Папа крутился, пытался вырвать у нее пижаму.

— Молчи! — Тетка подтолкнула папу в спину. — Молчи уж! А ты — кому сказано? — иди! — И снова такой взгляд: не хочешь, а пойдешь. — Видишь?

Всеми пятью пальцами, как-то очень бережно, тетка коснулась огромного, уродливого рубца на папиной спине, под лопаткой.

— Видишь? — еще раз спросила тетка.

— Ну, вижу.

— Ты знаешь, что это такое?

— Ну, знаю. Ранение.

— А это? — Она безошибочно нашла маленькую ямку, пониже первой. — Это что?

— Тоже! — буркнул я, сердясь на этот бессмысленный допрос.

— То-оже! — передразнила тетка. — Смерть притаилась, вот что это такое! Отсюда, — она снова коснулась верхнего, под самой лопаткой рубца, — отсюда я ногтями, чуть не зубами рвала осколок — неглубоко сидел. А он крыл меня матом: быстрей, быстрей! Осколок мешал ему стрелять. Такой бой шел — каждый автомат на счету. Вырвала все же. Тот, второй, позже. На полгода позже, а, Коля? Тот возле сердца у него. Ждет своего часа.

Тетка бережно, как больному, опустила папе пижаму.

— А ты: «Каждый год в санаторий ездит...»

Она села, зажала лицо в ладонях. Посидела, покачалась. И, не отрывая ладоней от лица, вдруг прочла горько:

Мы не от старости умрем —
От старых ран умрем...

Откуда мне было знать про тот осколок? Маленькая такая, незаметная даже ямка… Про большой рубец я как-то, в детстве еще, спросил у папы. Он лаконично ответил:

— Ранение.

Я спросил:

— Больно было?

Он ответил:

— Не очень.

И все. Откуда мне было знать про тот осколок?

VI

Я долго не мог уснуть. И все мерещился мне тот осколок. Тетка потом рассматривала последний рентгеновский снимок папиного сердца. И показала снимок мне — я попросил ее показать. Кончиком мизинца тетка тронула что-то черное, маленькое, угловатое и сказала:

Он.

Он был совсем рядом с сердцем. Тетка смотрела на него сосредоточенно, не мигая, как смотрела в центр фотографии. Мама с тревогой следила за теткой. Одно, что мама безоговорочно признавала теткиным плюсом, — ее хирургический опыт. Но на тети-Дашином лице не было написано ничего. Просто серьезное лицо. Лицо врача, разглядывающего рентгеновский снимок.

Без единого слова она отдала снимок папе. Зачем им слова? Они и без слов понимали друг друга. Пусть «конский», но папа тоже доктор.

И вот я лежал в постели, а осколок все стоял у меня перед глазами. Маленький, черный, угловатый. «Притаившаяся смерть» — тетка никогда не бросалась такими словами.

Мне виделось, как по утрам, в часы «пик», папу жмут и давят в метро. И осколок начинает давить, жать на ту узенькую перемычку, что отделяет его от сердца. А ведь папа мог бы не ездить. Выходить утром из дома и прямо идти на свои фермы. Но он ездит. Каждый день. Его жмут и давят...

...Тетка сказала: «Я ногтями, чуть не зубами осколок рвала. А он крыл меня матом: быстрей, быстрей! Осколок мешал ему стрелять. Такой бой шел — каждый автомат на счету».

Вот тебе и «конский» доктор!

...Ночь. Московская ночь без темноты. Мне никогда не мешал свет от фонарей, пробивающийся сквозь шторы. Теперь мешал.

Наверно, он мешал и маме с папой. Они ворочались. И вдруг мама шепотом сказала:

— Вот бешеная. Приедет, намутит и уедет. Ей хоть бы что. Своих-то учит — шутка ли, на третий курс перешли. А нашему... «И шел бы на доброе здоровье!» — очень сердито передразнила она тетку. — Вот и сорвется после таких-то слов. Теперь у него лишний козырь: тетка поддержала. Вот уж действительно бешеная!

Папа ничего не ответил. Только кашлянул. И кашель, конечно, надавил на осколок. И мне стало страшно.

Тетка в столовой заворочалась на раскладушке. Тоже кашлянула. И сказала громко, не боясь никого разбудить:

— Коля, может, удалить, а? При теперешнем уровне хирургии не скажу, что пустяк, но уже можно. Без особого риска. Может, удалить? Ну его к черту, а, Коля?..

г. Рига.