КулЛиб электронная библиотека 

Школа обольщения [Джудит Крэнц ] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Джудит КРЭНЦ ШКОЛА ОБОЛЬЩЕНИЯ

Посвящается Стиву с вечной любовью

1

В Беверли-Хиллз только немощные старцы не садятся за руль собственного автомобиля. Местную полицию не удивишь неожиданностью зрелища — странновато смотрится иной союз передвижного средства со своим водителем: исполненный достоинства, удалившийся на покой банкир близоруко щурится, идя в неположенном месте на левый поворот в «Дино Феррари», подросток мчится на теннис, не щадя «Роллс-Ройс Корнич» стоимостью в пятьдесят пять тысяч долларов, почтенная дама-общественница жизнерадостно пристраивает свой ярко-красный «Ягуар» на автобусной остановке, желая припарковаться именно там.

Билли Айкхорн Орсини, в число недостатков которой не входила езда не по правилам, резко остановила взвизгнувший тормозами старомодный «Бентли» возле «Магазина грез», самого роскошного из всех дорогих магазинов мира, по существу, салона, обслуживавшего изменчивое сообщество невиданно богатых и истинно знаменитых персон. Нынче на дворе 1978-й, а Билли тридцать пять, и она — единоличная обладательница состояния, размеры которого, по оценке финансистов, приведенной в «Уолл-стрит джорнэл», колеблются от двухсот до двухсот пятидесяти миллионов долларов. Почти половина этих средств давно и удачно вложена в безналоговые муниципальные облигации, что, разумеется, не радует службу налогообложения.

Билли нынче спешит, но, несмотря на спешку, все же останавливается на мгновение перед входом в царство роскошных мелочей и шикарных безделиц «первой необходимости», чтобы всепроникающим хозяйским, взглядом окинуть свои владения, расположенные к северо-востоку от перекрестка Родео-драйв и Дейтон-уэй, там, где еще четыре года назад возвышался «Ван Клифф энд Арпелз» — сооружение из белой штукатурки, позолоты и кованого железа, смотревшееся так, словно его оторвали от отеля «Карлтон» в Канне и целехоньким перенесли в Калифорнию.

Рыжевато-коричневая шерстяная накидка, подбитая золотистым соболем, защитит Билли от прохладного февральского дня. Запахнув ее поплотнее, Билли быстрым взглядом окинула роскошную Родео-драйв, по обеим сторонам которой выстроились в ряд вызывающе шикарные магазины, — каждый стремится превзойти другой, демонстрируя ошеломляющее богатство западного мира; широкая полоса бульвара оживлена островерхими купами вечнозеленых деревьев; невысокие лесистые холмы обрамляют пейзаж, словно сошедший с полотен Леонардо да Винчи.

Редкие прохожие мимолетными взглядами искоса дают понять, что узнали ее, — так взглянув, истинный ньюйоркец или коренной житель Беверли-Хиллз бесстрастно отмечает появление знаменитости, вокруг которой в любом другом городе собрались бы толпы.

С того дня, как ей исполнилось двадцать один, Билли фотографировали сотни раз, но газетные снимки оказались не в состоянии передать ее броскую индивидуальность: длинные волосы с темно-каштановым отливом, напоминающим мех лучших норок, блестят, словно черный лак, озаренный лунными бликами; копна их собрана и сколота за ушами, в мочках которых неизменно сверкают ее любимые серьги — великолепные «Кимберлийские близнецы» — два бриллианта в одиннадцать карат каждый, подаренные к свадьбе первым супругом Эллисом Айкхорном. Билли высока — метр семьдесят пять без каблуков — и отмечена зрелой красотой.

Подходя к дверям, она испустила глубокий вздох предвкушения. Подтянутый швейцар-балиец в фирменном черном кителе и плотно облегающих брюках низко поклонился, распахнув перед ней высокую двустворчатую дверь. Там, за дверью, лежит другая страна, искусно созданная, чтобы развлекать, ослеплять и соблазнять. Однако сегодня Билли слишком спешит, чтобы вникать в детали того, что ею, бостонкой по происхождению — а она, урожденная Уилхелмина Ханненуэлл Уинтроп, из крепкой породы первых колонистов Массачусетс-бей, — воспринимается как «бизнес», отнюдь не как фантазия, ибо она же сама и воплотила ее, вложив в осуществление своих грез около одиннадцати миллионов долларов.

Она быстро направилась к лифту особенной поступью охотницы, не желая привлекать внимания своих покупателей, с которыми ей в противном случае пришлось бы остановиться и обменяться любезностями. На ходу она распахнула накидку, обнажив длинную упругую шею. Билли являет собой будоражащее и редкостное сочетание женских достоинств: буйная сексуальность соединяется в ней с предельно точным и абсолютно безупречным чувством собственного стиля. Внимательный мужской взгляд отмечает в ее облике призыв, что шлют дымчато-зеленые глаза, испещренные топкими черепахово-коричне-выми штрихами, призыв, что сулят ее полные губы, сочно-розовые под тонким слоем бесцветной помады. Однако ее длинное гибкое тело, облаченное в элегантные брюки из лайки и плотную кремового шелка блузку с широким вырезом, небрежно подпоясанную в талии, говорит совсем о другом, противореча первому впечатлению. Билли хорошо известно, что, если подчеркнуть линию ягодиц и груди, это может сыграть дурную шутку с элегантностью. Ведь абсолютная стильность в ее одежде боролась с природной чувственностью тела, сокрытого тканью, и Билли прямо-таки выводила людей из равновесия своим видом: роскошные вещи сидели на ней чуть небрежно, словно эта женщина в равной степени готова и к тому, чтобы сбросить одежду и нырнуть в постель, и к тому, чтобы позировать в качестве фотомодели для «Вумен веар дейли».

Билли добралась до лифта, по пути одарив лишь коротким кивком с полдюжины женщин, приветствуя их с мимолетным дружелюбным взглядом, означавшим, что хозяйка рада видеть, как клиенты избавляются в ее владениях от незначительной толики своего неуязвимого богатства, но не может позволить себе задержаться хоть на минуту. Она поднялась на верхний этаж, спеша в кабинет, занимаемый двумя ее ведущими сотрудниками: Спайдером Эллиотом, управляющим магазином, и Вэлентайн О'Нил, которая, будучи модельером высокой моды, являлась и основным закупщиком всей номенклатуры товаров. Билли отрывисто постучала в дверь, не столько прося разрешения войти, сколько заявляя о своем появлении, и вошла… в пустую комнату. Английский письменный стол красного дерева, массивный и обшарпанный, подчеркивал своей несуразностью пустоту помещения. Эллиот влюбился в этот раритет в антикварной лавке на Мелроуз-авеню и уговорил владельца перевезти канцелярскую находку в «Магазин грез». И теперь стол царил как островок суровой действительности посреди комнаты, оформленной Эдвардом Тейлором в гамме завтрашнего дня: сочетанием тонов невнятно-серого, желтовато-коричневого, бисквитного и серовато-бежевого.

— Проклятье, куда же они запропастились? — пробормотала Билли себе под нос, распахнув дверь в кабинет секретарши.

При неожиданном появлении хозяйки миссис Ивэнс нервно подскочила на стуле и перестала печатать.

— Где они? — спросила Билли.

— О-о, миссис Айкхорн, то есть, миссис Орсини… — Секретарша смущенно умолкла.

— Ничего страшного, все так же ошибаются, — привычно успокоила ее Билли.

Она вышла замуж за Вито Орсини, самого независимого из независимых кинопродюсеров, всего полтора года назад, и люди, за много лет до этого привыкшие читать о ней как о Билли Айкхорн, неосознанно допускали такую же ошибку, обращаясь по привычке как прежде.

— Мистер Эллиот беседует с Мэгги Макгрегор, — доложила миссис Ивэнс. — Они только что приступили, и он сказал, что освободится не раньше чем через час, а Вэлентайн работает у себя в студии с миссис Вудсток. Обе ушли туда сразу после обеда.

Билли в досаде поджала губы: никто не смеет им мешать, даже она. Именно тогда, когда они ей так нужны, Паук заперся с одной из самых важных дам с телевидения, а Вэл занята моделированием полного гардероба для жены нового посла во Франции. Проклятье! Билли почувствовала себя загнанной в угол: она сама поставила дело так, чтобы ей в магазине не приходилось вникать в деловые контакты и согласование проблем. Ведь позволяет же себе Дайна Меррилл играть на сцене, Глория Вандербилт — рисовать, Ли Радзивилл — украшать интерьеры в домах своих друзей, а Шарлотта Форд, повсюду сопровождаемая толпой важных персон, — создавать коллекции одежды. А она, Билли Айкхорн Орсини, занялась торговым бизнесом, владеет наиболее процветающим из самых роскошных магазинов мира, блестяще сочетающим в себе галантерейную лавку, дом подарков, выставку коллекций лучшей в мире готовой одежды и ателье высокой моды.

Хотя магазин воплощал лишь малую часть состояния Билли, он не стал от этого менее значимым для нее, так как среди всех источников ее доходов это предприятие было единственным, за создание которого отвечала лично она. Магазин был ее страстью и одновременно игрушкой, бережно хранимой тайной, вошедшей в жизнь, обретшей зримую форму и содержание, которое можно видеть, обонять, трогать, оберегать, изменять и бесконечно совершенствовать.

— Они мне очень нужны. Как только освободятся, сообщите им, что я здесь. Я буду где-то тут, в магазине.

Она величаво развернулась и ушла к себе в кабинет прежде, чем растерявшаяся миссис Ивэнс сумела произнести заготовленную много недель назад речь, содержащую пожелание удачи. Завтра будут объявлены претенденты на вручение наград Академии киноискусства, а фильм Вито Орсини «Зеркала» имеет хорошие шансы войти в пятерку лучших фильмов 1977 года. Миссис Ивэнс не очень-то разбиралась в кинобизнесе, но из разговоров, ходивших в магазине, знала, что миссис Айкхорн, то есть миссис Орсини, очень волнуется по поводу предстоящего объявления списка претендентов. Зная, насколько резок и непредсказуем характер начальницы, она подумала: может, это и к лучшему, что она ничего не сказала.

Мэгги Макгрегор чувствовала, что возбуждена и одновременно измотана: она только что сделала грандиозные покупки, потратив более семи тысяч долларов на экипировку для телепрограмм следующих двух месяцев и заказ полного гардероба к фестивалю в Канне, который ей предстоит освещать в мае. Наряды для кинофестиваля сошьют ей Хэлстон и Адольфо в Нью-Йорке, подобрав особые цвета и ткани. Все будет доставлено точно в срок — или кому-то не сносить головы — и обойдется еще в двенадцать тысяч долларов. Само собой разумеется, контрактом предусмотрено, что все оплатят эти уроды из телекомпании. Она бы никогда не стала так транжирить свои собственные деньги.

Если бы лет десять назад ей, маленькой пухлой девчонке-подростку по имени Ширли Силверстайн, дочери владельца самого крупного магазина скобяных изделий в городишке Форт-Джон на Род-Айленде, кто-нибудь сказал, что потратить девятнадцать тысяч долларов на одежду — это очень тяжелая работа, то что бы она ответила — рассмеялась? Нет, подумала Мэгги, уже тогда она была достаточно честолюбива, чтобы суметь вообразить себя в такой ситуации, и достаточно сообразительна, чтобы понять — подобное занятие требует больших душевных усилий, не говоря уже о том, как пришлось бы ей побегать для кого-то. Но потратить такую сумму на себя? Такое ей просто не пришло бы в голову. Даже теперь это все еще не стало для нее привычным, хотя в свои двадцать шесть она уже телевизионная суперзвезда, несговорчивая, как Майк Уолис, а в глазах многих — и того более. Но зато совсем не такая самоуверенная, а, напротив, обаятельная, в большей степени, чем Дэн Разер, наделенная врожденным талантом интервьюера, таким же самобытным, как талант Беверли Силлз, заставляющий последнюю петь.

У Мэгги была собственная телепрограмма, выходившая в самые популярные зрительские часы. Каждый уик-энд на протяжении получаса добрая треть телеэкранов Соединенных Штатов показывала Мэгги, окруженную преданной командой едва ли не сросшихся с видеокамерами ребят и сообщавшую самые сокровенные новости шоу-бизнеса, в частности киноиндустрии; Мэгги выдавала на экран тщательно расследованные, абсолютно достоверные истории, не имевшие ничего общего с теми мелкими гадкими сплетнями, которые всего за три года до этого преподносились неизлечимо любопытной публике.

А сейчас она была всего лишь утомленной женщиной, чьи распахнутые черные глаза перевидали за последние три часа столько платьев, что вся эта пестрая кутерьма кружилась и мельтешила в ее неугомонной головке. Но представители телекомпании стояли на том, что если Мэгги делает передачи о шоу-бизнесе, то и выглядеть она должна так, будто сама принадлежит к этому сверкающему миру. Очаровательно растрепанная, с каскадом черных мелких кудряшек, всклокоченная и возбужденная, она ждала, когда появится Эллиот и сообщит, какие из выбранных ею нарядов он одобрил как наиболее подходящие. Она даже не потрудилась взглянуть на себя в зеркало, так как знала, что, сколько бы денег она ни потратила, единственное время, когда она выглядит полностью приведенной в порядок, — это те полчаса, что она будет в эфире, причем до этого гример и парикмахер основательно поработают над ее внешностью.

Эллиот наконец постучал в дверь, и Мэгги едва откликнулась:

— На помощь!

Он вошел, закрыл дверь примерочной и застыл, прислонясь к стене, насмешливо и с нежностью глядя на нее.

— Слушай, Паучишка [1], эту позу ты подсмотрел в старых фильмах с Фредом Астором? Ты ходишь и садишься как в тех фильмах? А где же твой цилиндр? — спросила Мэгги.

— Не пытайся уклониться от темы. Я тебя знаю. Ты накупила кучу шмоток, которые не сможешь напялить, и пытаешься отыграться на мне.

— Ты, — выговаривая отчетливо и раздельно, произнесла она, — ты поц, шмекель, шмак, шлонг и шванц. Всемирно известный стопроцентный поц, к тому же…

— О, ваша светлость! — Спайдер поцеловал ей руку. — Ты бесподобна, крошка! Пусть я всего лишь последний сукин сын Калифорнийского университета, но я прекрасно понимаю, когда меня называют шлангом. Итак, я — болт, и тебя мучают угрызения совести, а я еще даже не взглянул на эти тряпки. Чего я никогда не мог понять в женщинах, Мэгги, так это то, почему, обзывая мужчину «членом», они надеются выбить его из колеи? «Евнух» — вот это действительно оскорбление.

Мэгги издала какой-то горловой звук. Она понимала, что с вечерними платьями для Канн она несколько переборщила. Паршивец Паучище умеет читать женские мысли, нет сомнения. Откуда у этого племенного жеребца такой талант в обращении с женщинами? Насколько известно по опыту, у этих бравых американцев редко встречается такая мгновенная интуитивная реакция, такое чутье, как у Эллиота, природу которого не может объяснить никакая психологическая теория. И ведь похотлив, как стадо молодых козлов!

Паук нажал на кнопку, и в дверь заглянула сдержанная, благовоспитанная Роузл Кормен, продавщица, помогавшая Мэгги.

— Роузл, будь добра, принеси вещи, которые купила Мэгги, — улыбнувшись, попросил Эллиот.

Паук и Мэгги были добрыми друзьями, но, когда Роузл ушла, Мэгги вздрогнула от мрачных предчувствий. Он жуткий диктатор. С другой стороны, он всегда прав. Она уже знала, что он не разрешит ей оставить тот костюмчик «летучая мышь» от Билла Бласса, который ей так понравился. Но что бы он там ни делал, огорчая ее, между ними оставалась тесная связь, основанная на прелести отказа обладать друг другом. Они нежно оберегали это отсутствие взаимных притязаний, ибо оно порождало нескончаемый поток теплоты, более важный, чем секс. И это они понимали. Сексом они могли насладиться — и наслаждались — с кем угодно. А душевное тепло — это редкость.

В свои тридцать два Спайдер Эллиот был, по мнению Мэгги, одним из самых красивых мужчин в мире, а Мэгги нравилось разбираться в природе тех тонкостей, что делают мужчин и женщин привлекательными. Ее острый, проницательный взгляд был натренирован и не упускал ни одной мелочи в механизме обольщения; если художник не является соблазнителем того или иного рода, ему никогда не стать звездой. Кое-что, несомненно, говорит в пользу Паука, думала она. Типичный американский «золотой мальчик» с великолепным телом, никогда не выходящим из моды. И его волосы — волосы натурального блондина, — с возрастом приобретшие более глубокий, богатый переливчато-золотистый оттенок… И его глаза — глаза викинга, — такие синие, словно в них вечно отражается море. Когда он улыбался так, как сейчас улыбнулся Роузл, эти глаза прищуривались, почти закрывшись, и напоминавшие солнечные лучики морщинки в уголках глаз становились резче, делая Паука похожим на веселого мудреца, возвратившегося из дальних краев и привезшего много занимательных историй. И даже его нос, сломанный в школьные годы в давно забытом футбольном матче, и крохотная щербинка на переднем зубе, придающая его лицу привлекательную грубоватость. Но главным, считала Мэгги, было особое умение Спайдера проникать в мысли женщины, с легкостью говорить на ее языке, обращаться к ней непосредственно, легко проникая сквозь барьеры различий в мужском и женском сознании, минуя все недомолвки и назойливые хитрости, обычно используемые для достижения цели. Он был посвящен в исконно женские чувственные тайны, и эта способность естественным образом выводила его на центральное место в эротически-нарциссианской атмосфере, царившей в «Магазине грез». Он вносил в нее необходимый контрапункт мужского начала, как паша в гареме. И как бы ни везло ему на женщин, он никогда не терял профессионализма. Если бы мужчины Беверли-Хиллз, Ла-Джоллы или Санта-Барбары догадывались о негласной репутации Спайдера как первостатейного бабника мирового уровня, поддерживаемой рассказами, несомненно исходящими из первых уст, они бы, наверное, не оплачивали с такой благодушной безотказностью сногсшибательные счета, поступавшие из магазина.

Роузл появилась снова, помощница катила за ней тяжелую тележку с вешалкой. Развешанное на плечиках скрывалось под белым льняным покрывалом. Билли Орсини придумала этот способ, оберегая тайны частной жизни покупателей, тайны, которые в большинстве других дорогих магазинов Беверли-Хиллз не считались достойными уважения. Сняв покрывало, Роузл сразу же покинула Эллиота и клиентку. Спайдер всегда работал с покупательницами в одиночку, чтобы в их беседу не вмешивались продавщицы, имевшие обыкновение влюбляться в платья, которые, несомненно, лучше выглядели бы на них, а не на женщине, которая намеревается их носить. Он и Мэгги внимательно просмотрели отобранную одежду. Некоторые вещи Спайдер пропускал без комментариев, некоторые отвергал, кое-какие просил Мэгги примерить, прежде чем принять решение, и она переодевалась за четырехстворчатой ширмой в углу просторной комнаты. Когда они просмотрели все покупки, Эллиот снял телефонную трубку и велел шеф-повару прислать им большой чайник чая «Эрл Грей», бутылку коньяка лучшей выдержки, икру и сандвичи с копченым лососем.

— Мы скоренько приведем в норму уровень сахара у тебя в крови, — заверил он измученную девушку.

Прихлебывая крепкий чай, щедро разбавленный коньяком, они отдыхали, будто скинув с плеч тяжелый груз.

— Знаешь ли ты, Мэгги, — лениво проговорил Эллиот, — что еще не выбрала самое важное платье из всех?

— А? — Из-за усталости и боли в спине она пребывала в расслабленной полудреме.

— Что ты собираешься надеть на церемонию вручения наград Академии, малышка?

— Кто его знает. Что-нибудь… Разве я недостаточно накупила, изверг?

— Еще нет. Ты что, хочешь уничтожить мою репутацию? Это представление будет передаваться через спутник на весь мир — аудитория в сто пятьдесят миллионов. На тебя уставятся триста миллионов глаз. Тебе следует надеть нечто абсолютно необычное.

— Черт возьми, Паук, ты меня пугаешь.

— Ты еще никогда не выступала в качестве главной распорядительницы на церемонии вручения наград. Лучше попросим Вэлентайн придумать для тебя что-нибудь действительно особенное.

— Вэлентайн? — В глазах Мэгги отразилась неуверенность. Она никогда не делала себе одежду на заказ, потому что в жестком распорядке ее дня не оставалось времени для многочисленных примерок.

— Ну да. И не беспокойся — ты найдешь время. Разве ты не хочешь потрясти этот чертов свет?

— Паучонок, — испытывая благодарное чувство, произнесла она, — если я расцелую твои ноги, ты ведь не подумаешь, что я тебя соблазняю, правда?

— У тебя силенок не хватит, — ответил он. — Посиди тут еще и обмозгуй один вопросик: каковы у Вито шансы пройти в претенденты? Только между нами…

— Неплохие, хорошие, блестящие, смотря как расценивать. Еще семь других картин по многим позициям включены в списки десяти лучших фильмов и имеют сильную поддержку. Конечно, я хочу, чтобы его наградили… Но я не поставила бы на это пари свою следующую зарплату.

— Как это тебе удается знать так же мало, как и мне? — с укоризной полюбопытствовал Эллиот.

— Таков шоу-бизнес. А что, есть признаки, что Билли это уже надоело? Она просто помешана на своем распрекрасном итальяшке.

— Надоело? Она скорее одержима. Вообще-то она никогда не отличалась мягкими обертонами чувств, по крайней мере, с тех пор, как я ее знаю. Если бы пришлось ждать еще несколько недель, однажды утром она проснулась бы и, подойдя к зеркалу, увидела леди Макбет. Черт побери, мне нравится Вито, он талантливый парень, но иногда мне хочется, чтобы Билли вышла замуж за того, кто занимается менее опасным делом: например, прыгает с парашютом или участвует в гонках на «Гран-при».

— Неужели дела так плохи?

— Хуже.

* * *

Пока Мэгги и Эллиот беседовали, Билли занялась осмотром запасов в отделе подарков. Глаза разбегаются — вывезенные из Китая старинные кашпо, серебряные вазы для печенья Викторианской эпохи, вышитые бисером нарядные сумочки XVIII века, французские пряжки для ботинок с бриллиантами, ограненными в виде розы, баттерсийские подсвечники, табакерки эпохи короля Георга и уголок товаров, который она называла «Мародерство в Пекине». Рассматривая наличное богатство, она по временам осторожно поглядывала на игорные столы в баре, где шестеро мужчин без особого азарта играли в триктрак, ожидая, пока их дамы делают покупки; в этой игре не меньше трех тысяч долларов перекочуют из рук в руки. «Магазин грез» превратился в самый популярный в городе мужской клуб, неформальный, но при этом доступный только избранной публике. Билли ухитрилась заметить двух женщин из Техаса, только что купивших по четыре одинаковые накидки из шерсти викуньи, отделанные шиншиллой, норкой, нутрией и, подумать только, кротом, выкрашенным в бежевую, коричневую и белую полоски. Сестры? Близкие подруги? Она никогда не могла понять женщин, покупающих одинаковые вещи. Отвратительно. Билли сознавала, что ее неприязнь к этим двум женщинам — всего лишь отзвук раздражения из-за того, что Вэлентайн еще не освободилась. Черт бы побрал эту клиентку Вэл — Маффи Вудсток, чахлое создание. И где Паук? Почему, черт возьми, его еще нет?

Почувствовав внезапное отвращение к публике, Билли вышла в одну из четырех двойных дверей, располагавшихся с северной и южной сторон главного салона, и выглянула в английский парк, окружавший здание. Увиденное напоминало оазис: живая изгородь из самшита скрывала магазин с трех сторон; перед ней причудливым узором были высажены карликовые кусты бирючины и серая сантолина; в терракотовых вазонах античной формы пышно цвела герань двух десятков разновидностей, пересаженная из собственных парников Билли. Она ощутила запах дыма — жгли сучья фруктовых деревьев и сухой эвкалипт, огонь потрескивал за витиеватой латунной решеткой камина в зимнем саду эпохи короля Эдуарда. В дальнем конце салона слышался тихий шелест голосов: несколько запоздалых посетителей пили шампанское. Однако все эти хорошо знакомые зрелища и звуки не могли успокоить возбужденные нервы Билли.

* * *

Вэлентайн О'Нил с пользой провела этот день у себя в студии. Миссис Эймс Вудсток олицетворяла собой задачу, которые Вэл больше всего любила решать: эту клиентку приводила в ужас красивая одежда, но под давлением обстоятельств (и Вэлентайн) женщина вынуждена была носить ее, и носила с изяществом. Вэл хорошо представляла себе королевскую сумму, которую муж миссис Вудсток, миллионер, тонкий знаток международной нефтяной политики, недавно назначенный послом во Францию, отвалит за возможность обладания гардеробом, целиком сделанным на заказ в «Магазине грез». Любая француженка оценила бы этот шанс.

Хотя двадцатишестилетняя Вэл уже пять лет как не жила в Париже, а по отцовской линии была наполовину ирландкой, в ней, словно в Эйфелевой башне, безошибочно угадывалась неистребимая французская аура. Возможно, завершающим штрихом, придававшим Вэл, вопреки ее буйному ирландскому колориту, неуловимый французский аромат, являлся прихотливый изгиб губ, а может, тонкий, изящно заостренный нос с тремя веснушками или озорной блеск в зеленых, как молодая листва, глазах. Русалочьи глаза ее светились на небольшом бледном личике, живом и веселом, никогда не знавшем скучающей или недовольной гримасы. Вэл была проворна, как лисичка, весела, как песенка Мориса Шевалье, в честь одной из которых и назвала девушку тосковавшая по родине мать, потерявшая на войне мужа. За постоянной сменой выражений лица скрывалась здоровая рассудительность — прочный фундамент натуры Вэл, упрямая французская логика, к которой частенько примешивалась кельтская вспыльчивость. Даже шапка коротких рыжих кудряшек символизирует напор, почти… агрессию, глядя на прическу модельерши, подумала встревоженная миссис Вудсток, когда Вэлентайн обернула вокруг плеч клиентки еще один отрез шелка.

Миссис Вудсток пребывала в смятении: ей, женщине, лучше всего чувствовавшей себя в брюках, обожавшей мирно выращивать собак и скакать на лошадях, вдруг демонстрируют эскизы платьев, которые отныне ей предстоит носить на торжественных приемах во дворце президента Франции.

— Но, Вэлентайн, это же, ну, я не знаю… — беспомощно бормотала она.

В Вашингтоне ей порекомендовали обзавестись по крайней мере шестью костюмами для дамских обедов, несколькими платьями для «небольших приемов» и не меньше чем дюжиной парадных вечерних нарядов и шубок для дипломатических раутов.

— Нет, миссис Вудсток, я знаю, что делаю! — отрезала Вэл, большую часть детства и отрочества проведшая в кулуарах дома моделей Пьера Бальмэна в Париже, уча в этом ателье уроки и одновременно наблюдая, как шьются бальные платья. Она была совершенно уверена в себе и намеревалась вселить уверенность в миссис Вудсток. — Вы не любите праздничные туалеты, миссис Вудсток?

— Бог мой, милочка, да я ненавижу их!

— Но, миссис Вудсток, у вас очень хорошая осанка.

— Неужели?

— И у вас самый лучший, действительно лучший тип фигуры для парадных нарядов. Я вам не льщу. Если бы у вас были недостатки, мы бы могли совместно поработать, чтобы скрыть их. Но вы очень высокая, очень стройная, у вас такая хорошая походка. Я могу точно сказать, какой фасон вечернего платья вы считаете «идеальным»: простое, без претензий, спокойное, такое, как у всех, ну, может быть, с небольшим драгоценным камнем у горловины — ведь я права? Что ж, они действительно идеально подходят для вашего шале в Сан-Вэлли, или на ранчо в Колорадо, или в поместье Санта-Барбары. Но в Елисейском дворце! В парижской Опере! На торжественных приемах в посольстве! Вы будете чувствовать себя нелепой, посторонней. Только в том случае, если ваше платье будет таким же, как на других гостьях, вы будете чувствовать себя удобно, не привлекая внимания, к чему, собственно, вы и привыкли. Забавно, не правда ли? Только став очень-очень шикарной, вы не будете выглядеть неуместной, не такой, как все, чужой.

— Полагаю, вы правы, — неохотно согласилась Маффи Вудсток, которую все же убедили последние, такие пугающие слова Вэлентайн.

— Прекрасно! Значит, решено. Я буду готова к первой примерке через две недели. И когда вы придете, не будете ли вы так добры извлечь из укромного места ваши драгоценности и принести их сюда? Мне нужно взглянуть, чем вы располагаете.

— Как вы узнали, что я держу их подальше от глаз?

— Вы не из тех женщин, что надевают их чаще чем два раза в год, и это просто позор, ибо я уверена, что они великолепны.

Маффи Вудсток заметно смутилась. Наверное, Вэлентайн — колдунья. К следующему визиту непременно нужно купить новые туфли — Вэлентайн обязательно заметит, что вечерние туфельки ее заказчицы знавали лучшие времена. Боже всемогущий, но почему ее мужу непременно понадобилось стать послом?

— Не унывайте, — ободрила ее Вэлентайн. — Подумайте хотя бы о чудесных прогулках верхом, которые вам предстоит совершать за городом.

Маффи Вудсток просветлела. Единственное, на что она любила тратить деньги, — это обувь для верховой езды. Но… сможет ли она ездить там верхом в джинсах и старом свитере?

— Вэлентайн, раз уж мы этим занимаемся, давайте сделаем еще и какую-нибудь одежду для верховой езды.

— О нет! — воскликнула возмущенная Вал. — За этим вам нужно сразу по прибытии в Париж зайти в «Гермес». Я могу сделать для вас все, что угодно, но только не костюм для прогулок верхом — это было бы просто неверно.

Провожая клиентку к дверям студии, Вэл радовалась вдвойне. Созданные ею модели получат теперь возможность конкурировать с лучшим, что может предложить европейская мода. И миссис Вудсток, которая понятия не имеет о своих достоинствах, скоро узнает о них, надев экзотические, броские, но одновременно элегантные наряды, разработанные Вэлентайн. «Не привлекающие внимания» — как же! С таким ростом и походкой миссис Вудсток не уступит любой герцогине. Париж еще заговорит о ней. Да они на стулья вскакивать будут, чтобы получше разглядеть ее. И ей самой это понравится! А. может быть, и нет… Это, к сожалению, не зависело от Вэл, какой бы чародейкой она ни была.

Сегодня Вэлентайн еще раз доказала себе, что обладает способностью вести деловые переговоры, что высоко ценится у истинных француженок. Изготовление и продажа одежды стали для нее важным и значительным делом, даже если этим теперь приходилось заниматься в таком абсурдно-экстравагантном, экзотичном, расточительном мире под названием «Магазин грез». Она еще раз доказала себе, что и в Беверли-Хиллз, втором после Палм-Спрингс островке средоточия безобразно одетых женщин в Соединенных Штатах, она способна создавать высокую моду для тех, кого по какой бы то ни было причине заботит данный предмет.

Не снимая рабочего хрустяще-белоснежного, лишавшего ее индивидуальности, халата, Вэлентайн выпорхнула из студии и направилась в свой кабинет, прихватив эскизы моделей для нового гардероба миссис Вудсток. В кабинете, закинув ноги на обитую потертой темно-красной кожей крышку их общего стола, сидел Эллиот.

— Ох, Эллиот, не ожидала увидеть тебя здесь! — воскликнула она, внезапно ощутив неловкость.

Прошло уже шесть недель после Рождества, после той их дурацкой стычки, закончившейся в мгновение ока, но до сих пор все еще напоминанием витавшей в воздухе. С той поры они оба избегали разговоров, которые обычно вели по утрам, до открытия магазина, сидя друг против друга за большим столом.

— Я только что зашел, чтобы сообщить тебе: я пообещал Мэгги, что ты сошьешь ей платье к церемонии вручения «Оскара», — сухо сказал он.

— Боже мой! — воскликнула она. — Я забыла об «Оскаре»! — Она рухнула в кресло. — Из-за миссис Вудсток это совсем вылетело у меня из головы. Может, я уже схожу с ума?

Для любого в Беверли-Хиллз, кто мало-мальски серьезно занимался розничной торговлей, «Оскары» были манной небесной, праздником, не уступавшим Новому году: неважно, кто получит приз, важно, кто во что одет.

— Возможно, — безучастно проговорил Эллиот, но она не отреагировала, обеспокоенная мыслью о своей забывчивости.

— За целых три часа я ни разу не вспомнила о существовании этого «Оскара», — удивляясь самой себе, продолжала Вэ-лентайн. — А завтра мы наконец узнаем, кто стал претендентом, и набежит так много покупателей! Уж им-то будет известно, идти ли на вручение наград в качестве зрителей или сидеть дома у телевизоров. Только подумай, на ближайшие полтора месяца мы окажемся в жуткой запарке, а затем для горстки людей грянет час счастливого облегчения. Разве это не магия — держать в напряжении всю гигантскую кинопромышленность, заставлять всю страну спорить и даже как-то переживать о судьбах кучки актеров и нескольких картин?

— Как ты, однако, всех их презираешь!

— Вовсе нет. Я восхищена, Эллиот. Только подумай, какие суммы рекой разольются вокруг этого циркового представления! Студии тратят состояния на организацию общественного мнения и рекламу, одна продажа кинобилетов приносит много миллионов… Впрочем, мне-то что до этого? В конце концов, наше дело — шить платья для торжественных раутов.

— Думаю, что так, — ответил Эллиот по-прежнему ровным тоном.

Внезапно его невозмутимость взбесила ее.

— Тем не менее эта суета вокруг «Оскаров» очень тебе на руку. Ты управляешь всем магазином, признаю это, Эллиот, но в том, что касается одежды, тебя, должно быть, заботит только готовое платье, только одна проблема: какую из тряпок фирмы «Хлое» или «Холли Харп» купят твои милашки. Однако настоящие проблемы лежат за пределами твоих забот. Тебе не приходится беспокоиться, не прибавит ли Ла Дивайна Стрейсэнд еще килограммов шесть к своей и без того немаленькой заднице, которую мое платье непременно должно скрадывать, но быть при этом облегающим. — Вэл вскочила с кресла и подступила к нему, воинственно вперив взгляд своих зеленых глаз в его голубые, пристально смотревшие глаза. — Тебе, Эллиот, не случается поволноваться из-за того, что Рэкуэл Уэлч вздумалось вдруг в этом году выглядеть монашкой, но монашкой, выставляющей свои сиськи, или если Шер вдруг решит, что ее не заметят в толпе, если она не вырядится, как зулусская принцесса, собравшаяся под венец. А я еще должна подумать не только о тех, кто будет представлять фильмы, но и о самих претендентах! А жены продюсеров и любовницы актеров?

И к тому же, подумала она, рассердившись, но не высказав этого, ему не приходится быть все время настороже, чтобы отбиваться от расспросов о его сексуальной жизни. По тону и подтексту задаваемых ей вопросов она всегда безошибочно угадывала, занимается ли Паук любовью с какой-нибудь любопытной покупательницей или их роман уже достиг апогея, а то и сошел на нет. Она научилась вести себя так, словно ничего не знает и ее это меньше всего волнует — это и было так, — но она была сыта по горло изощренными дознаниями жертв Спайдера и чрезмерно любознательных подруг его пассий.

— Слушай, Вэл, — сказал Эллиот со спокойным безразличием, чем еще сильнее разозлил ее, — тебе ведь известно, что не платья для «Оскара» гарантируют прибыль магазину. Мы обслуживаем всех богатых женщин к западу от Гудзона. И если от этой излишне чувствительной балаганной публики у тебя так трещит голова, почему бы тебе не отослать их всех к Бобу Мэк-ки, Рэю Агаяну или Хэлстону, а то и к другим ребятам, которые ими занимались до того, как появилась ты и перехватила клиентуру?

— Или ты совсем с ума сошел… — выпалила она и внезапно уловила усмешку в его глазах.

В иной момент его высказывание могло бы сойти за простительную шутку, но сегодня это прозвучало обидно. Ведь он не хуже ее знает, насколько ей важно заполучить в заказчики такое количество голливудских звезд. Несмотря на галльскую брюзгливость, она не уступит и сантиметра завоеванной территории, тем более что упрочилась на ней так недавно. Вэлентайн хорошо понимала, что, при всей магической популярности ее имени в Беверли-Хиллз и Бель-Эйр, пройдет еще немало времени, прежде чем она надежно обоснуется в мире большой моды. И Эллиот тоже знает об этом. Что, черт возьми, с ним случилось? Он наверняка, как и она, помнит горький вкус неудачи, которую они потерпели два года назад в Нью-Йорке, и не забыл мрачный цвет поражения. Даже сегодня они всего лишь наемные служащие, может, и незаменимые, но «Магазин грез» целиком принадлежит Билли Айкхорн Орсини, начиная с участка земли стоимостью во много миллионов долларов и кончая последней партией платьев с Седьмой авеню, ожидающей отправки в аэропорту.

В этот момент в кабинет вошла Билли и застала их яростно взиравшими друг на друга. Она окинула их злым взглядом и заговорила тихо, но так резко, что на мгновение заставила обоих забыть их собственный гнев:

— У миссис Ивэнс создалось превратное впечатление, что вы оба работаете и вас нельзя тревожить. Имеет ли кто-нибудь из вас понятие, сколько времени я вас дожидаюсь?

Эллиот поднялся с кресла, обратив к ней широкую улыбку, полную тщательно выверенной чувственности, лишенную малейших следов ехидства или сарказма, улыбку, свидетельствующую об искреннем удовольствии лицезреть хозяйку. Обычно это срабатывало.

— Не пытайтесь изображать эту вашу проклятую смазливую ухмылку, Эллиот, — рассвирепела Билли.

— Билли, я закончил с Мэгги всего пять минут назад. Она еще в примерочной, приводит себя в порядок. Вас здесь сегодня никто не ждал.

— А я только что проводила миссис Вудсток, — с достоинством заявила Вэлентайн, — и хотела бы, чтобы вы убедились, с какой пользой я провела сегодняшний день. — Она протянула Билли эскизы. Та словно не заметила их.

— Послушайте! Черт меня побери, я купила изрядный кусок самой дорогой земли в стране, отстроила на ней самый роскошный в мире магазин и наняла вас двоих — заметьте, вызволив вас из бездны безработицы, — чтобы вы управляли им и сколачивали на нем ваши чертовы состояния, и все, чего я ожидаю взамен, — это чтобы мне не приходилось околачиваться тут, убивая время, когда вы мне нужны, будто я какая-нибудь идиотка-покупательница.

— Никто из нас не умеет читать мысли, Билли, — спокойно сказала Вэлентайн, стараясь сдерживаться, ибо Билли говорила очень странно: никогда еще Вэл не видела свою начальницу в такой бессмысленной ярости.

— Нет необходимости уметь читать мои мысли, чтобы догадаться, что сегодня вы мне понадобитесь!

— Я думал, вы останетесь дома с Вито, — начал Эллиот.

— Дома!.. — Билли усмехнулась: — Каждый, у кого в мозгу есть хоть одна извилина, сообразил бы, что сегодня я приду сюда, чтобы заказать платье для церемонии вручения наград. Завтра сюда заявятся все. Вы что же, думаете, я хочу, чтобы эта толпа путалась у меня под ногами?

— Но, Билли, пока завтра… — попробовала возразить Вэлентайн, но тряхнула головой, и ее кудряшки шевельнулись словно пенная шапка.

— Билли, — мягко сказал Эллиот, — что за спешка? У вас в шкафу висит не меньше сотни вечерних платьев. До оглашения списка претендентов вы не сможете узнать… — Он умолк, так как она угрожающе шагнула к нему:

— Не смогу узнать что?

— Ну, то есть, собственно…

— Собственно — что?

Разозлившись, он четко и внятно договорил:

— Попадут ли «Зеркала» в число претендентов. А если этого не произойдет, то вам не понадобится никакое платье.

Все надолго замолчали.

Неожиданно Билли расхохоталась, а затем укоризненно покачала головой, словно перед ней стояли глупые дети, которых нельзя не простить.

— Так вот оно что! Хорошо, что не вы занимаетесь кинобизнесом, Эллиот, ибо это вам не по зубам. И вам тоже, Вэлентайн. Какого черта, вы думаете, мы с Вито убирались целый год? Думаете, мы готовились с достоинством принять поражение? Хватит злить меня. Итак, в чем я предстану на этом проклятом «Оскаре»?

2

До того как, достигнув семидесяти одного года, умер Эллис Айкхорн, Билли Айкхорн не сознавала огромной разницы между положением молодой супруги чрезвычайно богатого человека и положением чрезвычайно богатой молодой женщины без мужа. Последние пять лет их совместной двенадцатилетней жизни Эллис, парализованный, был прикован к инвалидной коляске, к тому же после удара он лишился речи. Выйдя за него замуж, Билли связала свою жизнь с богатыми и сильными мира сего, однако так и не сумела найти своего места в этой цитадели, обрести точку опоры, чтобы должным образом обставить свое вдовство. Все те годы, что муж болел, она жила в замке Бель-Эйр, как затворница, ведя, насколько знали окружающие, полную ограничений жизнь супруги тяжелобольного инвалида.

И вот внезапно в тридцать два года она оказалась свободной от семейных обязательств обладательницей практически безграничного дохода. Билли с изумлением обнаружила, что до дрожи в коленках боится этой необъятной массы денег. Разве не об этом она, бедная родственница, мечтала все долгие годы своего отрочества? Однако нынешнее богатство оказалось настолько велико, что лишило ее покоя. Возможности, таившиеся в огромных суммах, приводили в замешательство, открывали перспективы настолько туманные, что очертания их терялись в грядущей неизвестности.

В то последнее утро, когда один из трех ухаживавших за Эллисом санитаров сообщил Билли, что с ее мужем во сне случился смертельный удар, к чувству облегчения молодой вдовы подкралась и печаль: кончилась прежняя, такая хорошая, часть ее жизни. Однако Билли горевала по прошлому вот уже пять лет. Она слишком долго готовилась к смерти мужа, чтобы ощутить по-настоящему боль утраты. И тем не менее Эллис, даже полуживой, служил ей опорой и защитой. Пока он был жив, ей не приходилось заботиться о деньгах. Этим занимался штат юристов и бухгалтеров. Конечно, она не забыла, что после свадьбы он подарил ей безналоговые муниципальные облигации стоимостью десять миллионов долларов, да еще уплатил налог на дарение, а затем проделывал то же самое семь лет подряд, приурочивая это ко дню ее рождения, пока в 1970-м его не хватил удар. Еще не став его единственной наследницей, владелицей всех его акций в «Айкхорн Энтерпрайзиз», она уже обладала собственным состоянием в восемьдесят миллионов, которое ежегодно приносило по четыре миллиона не облагаемых налогом долларов. Сейчас над налоговой декларацией Айкхорнов трудился целый взвод аудиторов из налоговой службы, но, как бы они ни хитрили, у Билли все равно останется еще около ста двадцати миллионов долларов. Обретенное богатство смущало и пугало. Теоретически она понимала, что может поехать куда угодно и делать все, что пожелает. И лишь мысль о том, что она все же не сможет оплатить полет на Луну, помогла Билли вернуть утерянное ощущение реальности. Ее успокоило лишь увеличительное зеркало, в которое она смотрелась, накладывая тушь на ресницы, — черты лица остались узнаваемы, отметила она. Приняв ванну, причесавшись, взвесившись — она взвешивалась по утрам и вечерам ежедневно с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать, — и наконец одевшись, она восстановила привычное течение жизни. Буду действовать последовательно, пообещала она отражению в зеркале, не выказавшему ни малейшей паники, не в пример смятенной душе. Если бы в этот момент ее впервые увидел кто-то посторонний, то, отдав должное ее росту, гордой походке, сильной шее, царственной посадке головы, он подумал бы, что перед ним предстала юная царица амазонок во всей своей властной силе и мощи.

Прежде всего нужно было позаботиться о похоронах. Билли почти радовалась этому, ибо данная область сулила ограниченный выбор решений.

Эллис Айкхорн никогда не был ни религиозен, ни сентиментален, если только дело не касалось Билли. В его завещании не оказалось каких-то распоряжений насчет похорон, и он никогда при жизни не высказывал никаких пожеланий относительно способа своего захоронения. Подобные преждевременные указания относительно собственной смерти казались ему столь же мало привлекательными, сколь и любому другому смертному, будь он богат или беден.

Конечно, кремация, решила Билли. Да, кремация, а затем заупокойная служба в епископстве в Беверли-Хиллз. Какой бы ни была его религия, — а он всегда отказывался обсуждать эти вопросы, — сама Билли была воспитана в духе Бостонской епископальной церкви, и теперь она поступит соответственно. Слава богу, в этих местах живет достаточно служащих его корпорации, а также тех, с кем у него были деловые контакты. Таковых с лихвой хватит, чтобы заполнить церковь. Если бы для обеспечения достойной толпы Билли пришлось полагаться лишь на круг собственных друзей, то службу, пожалуй, можно было бы провести в костюмерной театра «Ла Скала» и при этом еще хватило бы места для церковного хора и инструментального трио.

Она позвонила своему юристу Джошу Хиллмэну и попросила сделать все необходимые приготовления, а потом переключила свое внимание на следующую проблему — выбор соответствующего платья для похорон. Траур! Однако она слишком долго прожила в Калифорнии, даже для женщины, много лет входившей в список прекрасно одетых дам. В ее огромном гардеробе не было ничего похожего на короткое узкое черное платье, приемлемое для траурной церемонии в сентябрьский день 1975 года, когда температура переваливает за тридцать, а с Санта-Ана дует сухой горячий ветер. Если бы «Магазин грез» был уже готов к тому моменту, можно было бы пойти туда, с тоской подумала она, но магазин еще только строился.

Выбрав в «Амелии Грей» несколько черных шелковых нарядов, она снова взглянула в зеркало. Такая бездна не находящей применения привлекательности терзала ее. Билли не страдала излишней скромностью насчет своей внешности. До восемнадцати лет она была отчаянно некрасивой, и теперь, став красивой, упивалась этим. Она никогда не носила бюстгальтера. Грудь ее, высокая и пышная, в любом бюстгальтере становилась еще выше и казалась слишком большой, что убивало элегантность. Она благодарила небеса, что ее зад остается плоским на добрую пядь вниз от талии и бедра не расширяются, там, где не надо, нарушая линию платья. И все же, обнаженная, она поражала неожиданным богатством плоти. Эта плоть, подумала Билли с сухой горечью разочарования, уже много месяцев не ощущала прикосновения мужской руки. После Рождества, когда состояние Эллиса начало с каждым днем ухудшаться, она, то ли из жалости к нему, то ли ощущая, что это непозволительно, намеренно отказалась от тайной сексуальной жизни, которую вела до того уже почти четыре года.

Снова надев свое платье и ожидая, пока упакуют новые вещи, она перестала размышлять о себе и задумалась над следующей проблемой: что делать с прахом? Она знала, что что-то надо делать. Эллис, каким она впервые узнала его, скорее всего, пожелал бы, чтобы его прахом посыпали микрофоны телефонных трубок, — чем больше, тем лучше, — подумала она, слегка улыбнувшись воспоминаниям. Тогда ему еще не было шестидесяти, могучему властителю всемирной империи богачей, добрых тридцать лет назад сделавшему свой первый миллион на финансовых операциях. А может быть, он предпочел бы, чтобы его прах щепотку за щепоткой втерли в подкладку портфелей батальона его администраторов. Он развлекался тем, что выводил их из равновесия.

Продавщица с удивлением посмотрела на нее, и до Билли дошло, что она тихонько хихикает. Нельзя с этого начинать. Не пройдет и дня, как весь город узнает, что в то утро, когда умер муж, Билли Айкхорн смеялась. Хотя до того, как Эллис заболел, существовало ли что-нибудь такое, за исключением их совместной жизни, в отношении чего он разводил бы сантименты? Он частенько говаривал, что стакан хорошего вина и свежие номера журналов «Форчун» и «Форбс» — это лучший способ провести мирный вечерок, но, разумеется, вино должно быть с его виноградников в Силверадо. Наверное, она все же волнуется больше, чем следует, сообразила Билли: в нормальном состоянии она тотчас вспомнила бы о его спокойной разумности.

* * *

Воспользоваться самолетом «Лир» нельзя. Так ей объяснил Хэнк Сэндерс, первый пилот. Для задачи, которую она перед ним поставила, нужна машина, способная лететь медленно, с открытым иллюминатором. Молодой пилот работал у Айкхорнов чуть больше пяти лет. Это он доставил их на самолете из Нью-Йорка в Калифорнию, и он же, после того как с Эллисом случился первый удар, во время каждого полета всегда подсаживался к ним в салоне слева, когда больной старик и столь непохожая на него молодая жена совершали поездки на свои виноградники в Санта-Хелена, Палм-Спрингс или Сан-Диего. Хэнк передавал управление второму пилоту и выходил на несколько минут к хозяевам, чтобы сообщить мистеру Айкхорну, сидевшему в инвалидной коляске у окна, о погодных условиях. То была простая формальность, так как он не обращал внимания на настроение хозяев, да ведь и они не держали его в голове. Но миссис Айкхорн неизменно вежливо благодарила его, оторвавшись от чтения книги или журнала, чтобы задать несколько вопросов о том, нравится ли ему его новая жизнь в Калифорнии, или сообщить, сколько дней они пробудут в долине Напа, а то и предложить зайти на глоток вина лучшего урожая, пока они будут наслаждаться жизнью среди виноградников. Хэнк безмерно восхищался ее чувством собственного достоинства и трепетал, когда она во время их мимолетных бесед смотрела ему в глаза. К тому же он считал ее фантастически знойной женщиной, правда, стараясь не задерживаться на этой мысли.

Но сейчас, четыре дня спустя после кремации, когда они в арендованном самолете «Бичкрафт Бонанза» вылетели из аэропорта Ван-Ниса и миссис Айкхорн сидела так близко от него, он чувствовал себя весьма неуютно. Неловкость была продиктована отнюдь не его поверхностным знакомством с самолетами этого типа. Хэнк Сэндерс и сам владел подержанным «Бич Сьерра», используя его для воскресных вылетов в Тахо и Рено. Но тут вдруг оказалось, что сегодняшний полет не имеет ничего общего с прогулкой, на которую отправляешься с девочкой куда-нибудь подальше на уик-энд, чтобы как следует поразвлечься. Нет, сидеть рядом с миссис Айкхорн, такой серьезной, такой озабоченной, такой непостижимо сексуальной, находиться слишком близко от нее для сегодняшних обстоятельств — это совсем другое дело. Он старался не смотреть на Билли. Если бы с ней были хоть какие-то родственники, сестра или еще кто-нибудь!..

Он заполнил план-карту полета до Санта-Хелены и обратно — около тысячи сорока километров по воздуху, — «Бонанза» совершит такой полет часа за четыре с половиной, а может, и меньше, в зависимости от ветра. Когда они подлетали к Напа, Билли наконец нарушила молчание.

— Хэнк, мы не будем здесь приземляться. Я хочу, чтобы вы летели прямо вдоль шоссе номер двадцать девять, постепенно снижаясь, пока не достигнете Санта-Хелены. Затем возьмете правее. У границы наших владений в Силверадо снизьте скорость. И летите настолько низко, насколько это возможно, — сто пятьдесят метров ведь разрешено, правда? — и облетите виноградники.

Долина Напа невелика, но полна очарования, особенно залитая сентябрьским солнцем, — многие километры буйно зеленеющей низины, а вокруг с четырех сторон покрытые лесами холмы с крутыми склонами.

Здесь, на девяти тысячах трехстах тридцати восьми гектарах сплошных виноградников, где винокурни теснились, словно на склонах холмов в Бордо, а каждая из них во много раз крупнее французской, и производилось лучшее вино в Соединенных Штатах, способное, по мнению экспертов, конкурировать с лучшими сортами Франции или даже превосходящее их.

В 1945 году Эллис Айкхорн, из принципа не жаловавший все французское, хотя и старавшийся этот принцип не оглашать, купил у старого Херсента и де Мустье поместье неподалеку от Санта-Хелены. Прекрасная винодельня была совершенно заброшена и пришла в полный упадок после того, как сухой закон, Великая депрессия и Вторая мировая война нанесли сокрушительный удар по американскому виноделию. Имение в тысячу двести восемнадцать гектаров включало и поместительный, аккуратно крытый гонтом каменный господский дом с двумя башенками в безупречном викторианском стиле. Айкхорн вернул особняку былое великолепие и называл его «Шато-Силверадо» в честь старой дороги вдоль долины, по которой когда-то разъезжали кареты. Он выписал из Германии Ганса Вебера, прославленного мастера виноделия, и предоставил ему полную свободу действий. Приобретение винодельни и интерес, проявляемый Айкхорном к великолепному «Пино Шардонне» и не менее великолепному «Каберне Совиньон», производство которых все-таки началось спустя семь лет и обошлось в девять миллионов долларов, были, пожалуй, наиболее близки к понятию «хобби» в жизни Эллиса Айкхорна.

Пролетая над виноградниками, на которых можно было заметить работников — стояли последние дни сбора урожая, — Билли открыла окно справа. В руке она держала массивную шкатулку эпохи короля Георга из чистого золота, размером пятнадцать на пятнадцать сантиметров, с лондонским пробирным клеймом 1816 — 1817 годов и клеймом изготовителя, великого художника Бенджамина Смита. Внутри было выгравировано:


Даруется Артуру Уэлсли

герцогу Веллингтону, по случаю первой годовщины

битвы при Ватерлоо

от Общества негоциантов

и банкиров города Лондона.

«Железный Герцог будет вечно жить

в наших сердцах».


Билли осторожно просунула правую руку в маленькое окно, напрягая ее в запястье под напором ветра, и, пока «Бонанза» низко кружила над виноградниками Силверадо на скорости сто тридцать шесть километров в час, она открыла замок на крышке шкатулки и медленно развеяла прах Эллиса Айкхорна над рядами тяжелых виноградных гроздьев, скрытых под темно-зелеными листьями. Покончив с этим делом, она убрала пустую шкатулку в сумку.

— Говорят, этот год будет урожайным, — сказала она потерявшему дар речи пилоту.

На обратном пути Билли застыла в странном, трепетном молчании, которое терявшийся в догадках Хэнк Сэндерс принял за ожидание от него каких-то действий или поступков. Однако они преспокойно приземлились в Ван-Нисе и, поставив «Бонанзу» на колодки на гудроновой полосе и зайдя в аэроклуб «Бич», чтобы вернуть ключи от самолета, он подумал, что только цель этого полета и эпизод с развеиванием праха были необычны — все остальное выглядело как всегда. Выйдя на автостоянку, он увидел, что Билли ждет его, сидя на месте водителя в огромном темно-зеленом «Бентли», любимой машине Эллиса, которую она так и не продала.

— Я думаю, мы немножко покатаемся, Хэнк. Еше рано. — Темные брови Билли приподнялись в изумлении, когда она взглянула на его смущенное лицо: к подобному приглашению он был абсолютно не готов.

— Покататься? Зачем?.. То есть да, конечно, миссис Айкхорн, как вы скажете, — ответил он, барахтаясь в волнах вежливости и замешательства.

Билли тихо рассмеялась, подумав о том, что этот бодрый веснушчатый парень с грубоватым лицом, соломенными волосами и полным отсутствием интереса ко всему, кроме самолетов, насколько она могла судить за многие годы их знакомства, смахивает на молодого сильного фермера.

— Тогда садись. Ты ведь не против, если я поведу машину? Я замечательно вожу машины с правосторонним управлением. Ну разве не забавно? У меня такое чувство, будто мы поднялись над дорогой метра на три. — Она была естественна и весела, словно ехала отдохнуть на пляж.

Билли вела машину со знанием дела, очевидно, прекрасно представляя, куда они едут, и весело мурлыкала что-то себе под нос, а Хэнк Сэндерс пытался расслабиться, как будто ездить на прогулки с миссис Айкхорн было для него самым привычным делом. Он чувствовал себя ужасно скованно, настолько поглощенный соблюдением приличествующего ситуации этикета, что едва замечал, как Билли съехала с шоссе и, промчав несколько километров, миновала Ланкершим, а затем свернула с широкой улицы на узкую дорогу. Внезапно она поехала направо и подкатила к небольшому мотелю. Она остановила «Бентли» у одного из гаражей, стоявших у каждого коттеджа.

— Я скоро вернусь, Хэнк. Думаю, нам пора выпить, поэтому не уходи.

Она на минуту исчезла в конторе мотеля и появилась, небрежно помахивая ключом, держа пластиковый пакет с кубиками льда. Продолжая напевать, протянула ему лед, открыла багажник и достала большой кожаный чемодан. Потом открыла дверь коттеджа и, смеясь, поманила его.

Хэнк Сэндерс оглядел комнату с опаской, смешанной с удивлением, а Билли тем временем раскрыла переносной бар-чемодан, сделанный на заказ в Лондоне десять лет назад для выездов на скачки и охоту, — этакий анахронизм, оставшийся от той ее жизни, что сейчас казалась такой же архаичной, как и взятые в серебро графины, которые она за отсутствием стола выстроила в ряд на ковре. В этой комнате с кондиционером весь пол, а также три стены сверху донизу были покрыты толстым мягким малиновым ковром, а потолок и четвертая стена были полностью зеркальными. Хэнк нервно прошелся из угла в угол, отметив, что в комнате нет ни окон, ни стульев, вообще ничего, кроме небольшого сундука в углу. Напольные светильники представляли собой три столба, на которых сверху крепились маленькие розовые лампочки, поворачивавшиеся в любом направлении. Почти половину пространства занимала большая низкая кровать, покрытая розовыми атласными простынями и заваленная подушками. Хэнк бесцельно рассматривал сверкавшую белизной ванную, когда Билли позвала его:

— Хэнк, что ты будешь пить?

Он вернулся в спальню:

— Миссис Айкхорн, с вами все в порядке?

— Вполне. Не волнуйся. Итак, что тебе предложить?

— Виски, пожалуйста, со льдом.

Билли сидела на полу, прислонившись к кровати. Она протянула ему бокал так естественно, как будто они находились на званом вечере. Он сел на ковер — сесть можно или сюда, или на кровать, в отчаянии подумал он, — и сделал большой глоток виски, который она подала ему в чаше из тяжелого серебра. В белой блузке из тончайшего полотна и темно-синей хлопчатобумажной облегающей юбке, небрежно раскинув на ковре длинные загорелые ноги, Билли выглядела как на пикнике.

Она тоже выпила, игриво чокнувшись с ним.

— За мотель «Эссекс», оазис в долине Сан-Фернандо, и за Эллиса Айкхорна, который одобрил бы это, — провозгласила она.

— Что? — воскликнул Хэнк, глубоко пораженный.

— Хэнк, тебе не нужно понимать, просто поверь мне. — Она подвинулась к нему и тем же небрежным, но точно рассчитанным жестом, каким обычно пожимала руку, не спеша положила свою тонкую кисть прямо на тугой треугольник его джинсов. Ее пальцы искусно нащупывали очертания пениса.

— О боже! — Словно пораженный электрическим током, он попытался выпрямиться, но лишь расплескал свое питье.

— Я думаю, тебе будет приятнее, если ты будешь сидеть спокойно, — прошептала Билли, расстегивая «молнию» на его джинсах.

От неожиданности его член совершенно обмяк, съежившись среди спутанных светлых волос. Билли задохнулась от восторга. Он нравился ей таким — мягким и маленьким. Теперь она могла легко взять его в рот весь целиком и держать там, даже не касаясь языком, лишь чувствуя, как он растет и набухает во влажном тепле, подвластный ей без единого движения ее мышц. Даже волосы на этих круглых мешочках между ног — соломенного цвета. Она осторожно понюхала пах, глубоко вдыхая потайной запах. Пока женщина не ощутит, как пахнет мужчина именно там, подумала она, уносясь по течению, она не способна познать его. Она услышала, как пилот протестующе застонал над ее ищущей головой, но не обратила внимания. Он оправлялся от потрясения, и его член, подрагивая, начал расти. Свободной рукой Билли обхватила яички, средний палец легонько скользил, чуть надавливая упругую кожу его мошонки. Она губами и языком ласкала почти эрегированный член, довольно короткий, но толстый, такой же крепко сбитый, как и сам хозяин. Он откинулся на постели, полностью отдавшись новизне своей пассивной роли, чувствуя, как его член отрывисто пульсирует, наполняясь кровью. Он становился все толще и толще, она чуть переместила губы и теперь трудилась только над набухшим кончиком, возбуждая его сильным и энергичным посасыванием, в то время как пальцы ее скользили вверх и вниз по влажному напряженному стволу. Со стоном, не желая кончать слишком быстро, он приподнял со своих колен ее голову и зарылся лицом в темные волосы, целуя прекрасную шею и думая о том, что Билли всего лишь девчонка, всего лишь девчонка. Он положил ее на кровать и сбросил джинсы на ковер. Быстро расстегнул ее блузку — обнаженные груди оказались больше, чем ему представлялось до сих пор, с темными шелковистыми сосками.

— Знаешь, какой влажной я стала за последний час? — прошептала она ему в губы. — Нет, ты не представляешь… ты сейчас сам увидишь… я покажу тебе. — Одним движением Билли скинула юбку — под ней ничего не было. Она села и толчком повалила его на кровать, ладонями прижимая его плечи к простыне. Она перекинула колено через него и подвинулась выше, широко раздвинув ноги, так что ее лоно оказалось прямо напротив его рта. Он попытался достать до нее языком, но она качалась над ним вперед и назад, и ему удавалось лишь изредка лизнуть ее. Наконец, сходя с ума, не в силах больше выносить ее подразнивания, он схватил ее за бедра и потянул вниз, прочно утвердив свой рот между округлыми набухшими губами, всасывая, облизывая, втягивая и выталкивая их языком, словно обезумевший. Она напряглась, ее спина прогнулась, и она кончила с приглушенным вскриком, почти внезапно. Его член был так тверд, что он боялся выбросить струю прямо в воздух. Он со страстью схватил ее за талию, притянул к себе вниз и неистово вошел в нее, пока она еще содрогалась в спазмах.

Последовавшие затем часы так никогда и не повторились, но Хэнк Сэндерс запомнил их до конца жизни, даже если бы не существовало шкатулки эпохи короля Георга, когда-то принадлежавшей герцогу Веллингтону, той самой, что Билли подарила ему на прощание этой ночью, вернувшись в особняк на холме в Бель-Эйр.

Поднимаясь по широкой лестнице, она подумала, каким же пустым кажется дом, хоть он и полон спящих слуг. Теперь Эллис ушел окончательно и бесповоротно. Она вспомнила крепкого мужчину, за которого вышла замуж двенадцать лет назад. Когда она сказала Хэнку Сэндерсу, что Эллис одобрил бы их этой ночью, тот не понял, но она-то сказала правду. Если бы она вдруг стала старухой и умерла, а молодой Эллис остался в живых, он бы трахнул первую попавшуюся девку, прощаясь таким образом с прошлым, в котором оба так бережно любили друг друга. Возможно, не все в состоянии понять такой способ отдания последних почестей, но он вполне устраивал обоих. Его прах рассыпан по спелому винограду, а ее волосы хранят запах секса, и в паху сладостная боль — Эллис не просто одобрил бы, он бы зааплодировал.

* * *

Когда Уилхелмина Ханненуэлл Уинтроп родилась в Бостоне за двадцать один год до того, как превратилась в Билли Айкхорн, люди, пекшиеся о родословных, — а Бостон для составителей генеалогических древ то же самое, что Перигор для любителей трюфелей или Монте-Карло для владельцев яхт, — сочли, что этой девочке, несомненно, очень повезло. Среди ее многочисленной родни насчитывалось достаточное количество Лоуэллов, Кэботов и Уорренов, немало Солтонстоллов, Пибоди и Форбсов, а в каждом последующем поколении к тому же текла королевская кровь Адамсов. Ее отцовская линия начиналась с Ричарда Уоррена, в 1620-м находившегося на «Мэйфлауэр», — вряд ли можно рассчитывать на лучшее, — а со стороны матери значилась не просто безупречная бостонская кровь; она могла проследить свое происхождение от первых колонистов долины реки Гудзон и от многих Рэндольфов из Виргинии.

Большинство старых бостонских семей разбогатело на быстроходных парусниках, корпя над гроссбухами и отличившись в торговле с Вест-Индией. Из этих состояний, сбереженных и приумноженных благоразумными главами семейств, сложилась сеть тесно связанных между собой фондов, и сеть эта гарантировала, что ни одному бостонскому ребенку из достойной семьи никогда не придется беспокоиться о деньгах, почему отпрыски вырастали, так и не поняв, отчего денежные проблемы занимают значительное место в заботах большинства людей. Покуда семейные фонды бесшумно, но мощно процветали и развивались, многие бостонцы жили, совсем не задумываясь о деньгах, подобно тому как абсолютно здоровый человек не задумывается о том, что ему приходиться вдыхать и выдыхать. К счастью, в каждом поколении Старого Бостона появлялись личности, обладавшие исключительным талантом в обращении с денежными средствами и с равным успехом приумножавшие капиталы как своих родственников, так и находившихся под их началом крупных предприятий. Благодаря подобным экземплярам остальное население Бостона считало разговоры о деньгах вульгарными.

Однако даже в лучших бостонских семьях имелись ветви, которые, как предпочитали выражаться, «не обладали теми же средствами к существованию», что и остальная часть их семей.

Отец Билли Айкхорн, Джозия Прескотт Уинтроп, и ее мать, Мэтилда Рэндолф Майнот, оба являлись в своих семьях последними представителями побочных ветвей могучих династий. Почти все состояние отцовской семьи погибло в финансовом крахе, поразившем «Ли, Хиггисон и К°», мощную брокерскую контору, потерявшую двадцать пять миллионов долларов, принадлежавших ее клиентам, когда «спичечный король» Айвор Крюгер обанкротился и покончил с собой. В семье Мэтилды деньги не водились со времен Гражданской войны, хотя некогда семейство было богатым. За последние пять поколений ни в одну из обнищавших семей не влились средства со стороны. Вопреки сложившемуся среди здравомыслящих бостонцев обычаю спасать чье-либо чахнущее семейное состояние путем бракосочетания с дружественным кланом, владеющим солидным фондом, последние поколения Уинтропов упрямо выдавали своих серьезных, чувствительных дочерей за учителей и духовников — то есть за представителей профессий, весьма почитаемых в Бостоне, но не приносивших финансового процветания. Последнюю крупную сумму семья отца Билли потратила, чтобы послать Джозию Уинтропа в Гарвардскую медицинскую школу.

Он оказался прилежным студентом, одним из лучших в классе, и получил диплом с отличием, а затем и место интерна с проживанием в прославленной больнице Питера Бента Бригэма. Специальностью Джози была гинекология, и он мог рассчитывать на обширную клиентуру, даже если бы обслуживал только подруг своих родственниц, которых насчитывалась не одна сотня.

Слишком поздно, а именно в последний год интернатуры, Джозия Уинтроп обнаружил, что частная практика его совершенно не интересует. Едва начав заниматься проблемами в новой области — антибиотиками, — он влюбился, страстно и навсегда, в чистую науку. Увлечься научными исследованиями — это вернейший способ для врача навсегда лишить себя надежды на приличную жизнь. В день, когда Джозия должен был приступить к практической деятельности, он поступил в частный институт Рексфорда на должность младшего исследователя с окладом три тысячи двести долларов в год. Правда, даже эта незначительная сумма оказалась на семьсот долларов выше той, что он получал бы в исследовательском центре, финансируемом государством.

Мэтилда, великодушная от рождения, была в ту пору всецело поглощена своим физическим состоянием — шли последние месяцы ее беременности — и не слишком беспокоилась о будущем. Она считала, что ее семейство вполне сможет существовать на четыре тысячи двести долларов в год; к тому же она безгранично верила в своего Джо, высокого, тощего, длинноногого, с темными глазами, в которых светился такой присущий янки рассудок; она чтила его преданность делу и готовность идти за своей звездой, что поражало ее; она считала его образцом человека, рожденного для великих свершений. Стройная темноволосая Мэтилда, мечтательная красавица, казалась сошедшей со страниц Натаниела Готорна. В ней оказалось мало того, что присуще зажиточным голландцам и вспыльчивым виргинским мелкопоместным дворянам, отличавшим некоторые ветви ее фамильного древа.

Когда родилась дочь, ей дали имя Уилхелмина в честь любимой тетушки Мэтилды, ученой дамы преклонных лет, так никогда и не познавшей мужа. Однако супруги единодушно признали, что имя Уилхелмина слишком тяжеловесно для младенца, и стали именовать дочурку Ханни, то есть вполне благозвучным уменьшительным от второго не менее внушительного имени девочки — Ханненуэлл.

Спустя полтора года после рождения Ханни Мэтилда, смирившаяся с мыслью, что она вновь беременна, переходила авеню Содружества на красный свет, и мчавшаяся машина сбила рассеянную женщину.

Потрясенный, отказывающийся верить в смерть жены, Джозия нанял няньку для маленькой Ханни, но очень скоро убедился, что не может позволить себе такую роскошь. Не допуская мысли о новой женитьбе, он сделал единственное, что ему оставалось, — отказался от любимого института, где успел к тому времени заслужить завидную репутацию. Он устроился на презираемую им самим, но лучше оплачиваемую работу штатного врача в маленькой, вечно полупустой больнице неприметного городка Фремингэм, в сорока пяти минутах езды от Бостона. На новом месте ему пришлось оказывать все виды врачебной помощи — от лечения кори до мелких хирургических операций. Эта работа имела несколько преимуществ. Она позволяла платить за аренду небольшого дома на окраине городка, а Ханни оставалась на попечении Анны, простой добросердечной женщины, работавшей одновременно нянькой, кухаркой и служанкой. Неподалеку нашлась приличная бесплатная средняя школа, и, кроме того, у Джозии оставалось достаточно времени для продолжения исследований в небольшой лаборатории, которую он оборудовал в подвале. Джозия Уинтроп никогда не помышлял о том, чтобы вернуться в гинекологию, ибо понимал, что в этой области медицины у него абсолютно не будет времени на свои исследования.

Ханни. росла прелестным ребенком. Немножко излишне толстощекая и, пожалуй, чересчур робкая, гласил вердикт многочисленных тетушек, наезжавших во Фремингэм вместе с кузинами Ханни до четвертого колена, чтобы навестить малышку или взять ее к себе на несколько дней. Но можно ли хоть в чем-то осуждать эту трагически лишившуюся матери бедняжку, это создание, чей отец — надо признать, весьма преданный своему делу человек — почти все время проводит в больнице или возится с чем-то там у себя в подвале. В конце концов, Ханни некому воспитывать, кроме Анны. Анна прекрасно справляется, но существуют… гм-м… пределы ее компетенции. Тетушки решили, что на следующий год, когда Ханни исполнится три, ей непременно следует пойти в начальную школу мисс Мартингейл в Бэк-Бей вместе с кузиной Лайзой, кузеном Эймсом и кузеном Пирсом. Там детям закладывают должные основы будущего восприятия музыки и искусства, и Ханни познакомится с детьми, которые в дальнейшем естественным путем составят круг ее друзей на всю жизнь.

— Не может быть и речи, — ответил отец. — Ханни ведет здесь хорошую, здоровую деревенскую жизнь, вокруг полно очень симпатичных ребятишек, с которыми она играет. Анна хорошая женщина, порядочная и добрая, и вам не удастся убедить меня, что трехлетнего ребенка с нормальным уровнем развития, живущего на свежем воздухе, нужно «вводить» в процесс рисования пальцами или, боже упаси, коллективного строительства из кубиков под присмотром наставников. Нет, я никогда не соглашусь, и все тут.

Ни одной из тетушек не удалось его переубедить. Он всегда был самым упрямым из всех упрямцев своего семейства.

Так Ханни начиная с трех лет постепенно становилась изгоем своего клана. Визиты тетушек и кузин, даже с наилучшими намерениями, теперь наблюдались все реже, ибо их собственные дети всю неделю проводили в начальной школе, а в выходные малышкам так хотелось поиграть с новыми друзьями. Не говоря уже о днях рождения! Уж лучше подождать до праздников, когда дорогой Джозия сможет привезти Ханни к ним на денек. Очень жаль, что он никогда не желает оставаться ночевать, но ведь ему непременно нужно возвращаться на работу каждый вечер.

Ханни, похоже, не страдала от ослабления связей с толпой флегматичных кузин и распорядительных тетушек. Она была вполне довольна, играя с детьми, проживавшими в скромных домах на одной с ней улице. Когда настало время, она пошла в местный детский сад. Девочка не скучала с Анной, которая каждый день пекла печенье, пирожки и пирожные. Джозия почти всегда приходил домой к обеду и после еды спускался к себе в подвал, чтобы поработать. Так протекала жизнь Ханни, и, поскольку ей не с чем было сравнивать, она принимала то, что имела.

Проведя два года в местном детском саду, Ханни поступила в начальную школу имени Ральфа Уолдо Эмерсона во Фремингэме. С первых дней учебы она начала понимать, что чем-то отличается от одноклассников. У всех были матери, братья и сестры, а у нее — одна Анна, которая и родственницей-то вовсе не являлась. Отца же она видела только за обедом, и он вечно спешил. У всех была повседневная семейная жизнь, в которой находились поводы для шуток, драк и клубящихся эмоций, и эта жизнь восхищала и озадачивала Ханни. Однако у ее товарищей по школе не было кузенов, живущих в огромных поместьях в Уэллсли и Честнат-Хилл, или в великолепных городских домах на Луисбург-сквер, или в особняках Балфинча на Маунт-Вернон-стрит. У них не было тетушек, состоявших в «Сьюинг-Серклз» и ходивших на вечера вальса к миссис Уэлч, и не беда, что они теперь так редко наезжают во Фремингэм. А еще у товарищей Ханни не было дядюшек, закончивших Гарвард, игравших в сквош или плававших на больших яхтах, посещавших «Сомерсет-клуб» или «Юнион-клуб», «Майопия-Хант» или «Атенеум». И никакие тетушки не водили ее одноклассников по пятницам на концерты Бостонского симфонического оркестра.

У Ханни вошло в привычку хвастаться своими родственниками, кузинами и их домами, чтобы все думали, что отсутствие матери, братьев и сестер, а также нормальной домашней жизни не имеет для нее значения. Постепенно одноклассники разлюбили Ханни, но она не перестала хвастаться, потому что не совсем понимала, на что они обижаются. Очень скоро дети перестали играть с ней после школы, приглашать к себе домой и принимать в свои компании. Она начала сравнивать их со своими принадлежащими высшей касте кузинами, и сравнение становилось все более неблагоприятным. Хотя кузины не то чтобы ненавидели ее, но и не сказать, чтобы любили. Медленно, неизбежно, неумолимо, не понимая причины, Ханни превращалась в абсолютно одинокое существо. Анна пекла все больше вкусных вещей, но даже яблочный пирог с ванильным мороженым не помогал избавиться от чувства неприкаянности.

И поговорить об этом было не с кем. Ханни и в голову не приходило поделиться с отцом, как она переживает. Они никогда не говорили о своих чувствах и, похоже, никогда не заговорят. Она интуитивно понимала, что отец будет недоволен, если узнает, что дочь несчастна. Отец часто говорил ей, что она «хорошая девочка, правда, слишком мрачная, но скоро она это перерастет». Хорошая девочка не может, просто не смеет дать понять отцу, что ее не любят или не одобряют за пределами семейного круга. Отсутствие популярности ребенок начинает считать окончательным приговором, вынесенным по причинам, которых он не понимает, зато понимают все остальные. Ребенок принимает этот жестокий приговор и стыдится сам себя. Унижение, причиняемое непопулярностью, так велико, что ребенку приходится скрывать его от всех, кто еще любит и принимает его. Эта любовь слишком драгоценна, чтобы рисковать ею ради правды.

Но когда подошло время и тетушки наперебой стали настаивать, что Ханни необходимо послать в школу танцев, даже упрямый Джозия Уинтроп был вынужден согласиться. Слишком сильны были в его крови бостонские традиции, чтобы противостоять необсуждаемому священному обычаю — занятиям в танцевальном классе мистера Лэнсинга де Фистера. Это считалось само собой разумеющимся и не нуждалось в обосновании, просто входило в число врожденных привилегий Ханни, как и будущее членство в «Обществе колониальных дам». Джозия не раздумывал, он знал, что, если бы Мэтилда была жива, она разделила бы избранное общество холеных мамаш, которые каждую вторую субботу с октября по май сопровождают своих дочек в бальный зал «Винсент-клуба».

Дети начинали учиться у мистера де Фистера, когда им исполнилось девять лет, и ни днем раньше. С девяти до одиннадцати лет они считались начинающими; с двенадцати до четырнадцати — составляли среднюю группу; а когда учащихся в возрасте от пятнадцати до семнадцати лет отдавали в пансионы, занятия проводились в праздничные и воскресные вечера, превращаясь в подготовку к предстоящим бальным торжествам.

О том, что каждая женщина, посещавшая танцклассы, всю жизнь хранит затем ужасающие воспоминания о перчатках, которые терялись в последнюю минуту, о нижних юбочках, спадавших в разгар вальсирования, о потных мальчиках, нарочно наступающих на ноги, Ханни узнала гораздо позже, а в процессе обучения девочка втайне была убеждена, что все просто наслаждаются и щеголяют мелкими травмами, которые только свидетельствовали, что танцоры принадлежат к семьям, где детей посылают в танцевальные школы. Она никогда никому не рассказывала о мистере де Фистере. Уроки, полученные ею в танцклассе, имели мало общего с танцами.

Из-за того, что она родилась в ноябре, ей пришлось пойти в танцевальную школу не в девять, как положено, а почти в десять лет. Она была высокой — сто шестьдесят восемь сантиметров — и достаточно плотной — пятьдесят восемь килограммов. Десятилетняя девочка носила платья, купленные в отделе для подростков в местном филиале магазина «Файлин», ибо ни одна из вещей в отделе детской одежды ей не подходила. Например, ей приходилось надевать ужасное платье, которое помогла выбрать Анна, невообразимо отвратительное платье из ярко-синей тафты.

Многочисленные тетушки целовали племянницу, когда она входила в вестибюль «Винсент-клуба» рука об руку со смущенной Анной, и обменивались испуганными взглядами. «Черт бы побрал этого тупоголового Джо», — в ярости шептала одна тетушка другой, забыв даже махнуть на прощание собственной очаровательной дочке, наряженной в изящное пепельно-розовое бархатное платьице с воротником из ирландских кружев. Зато кузины Ханни приветливо махали ей, когда она робко, бочком входила в переполненный зал.

Успех классов мистера де Фистера во многом объяснялся тем, что с родителей мальчиков хозяин брал половину той платы, что взимал с родителей девочек, — в каждом классе гарантировался избыток мужского пола. Первое правило педагога гласило: каждый мальчик должен постараться найти партнершу. Ни один мальчик не мог сидеть во время танца, если не все из девочек танцевали. При этом, однако, невозможно было избежать свалок и драк среди мальчишек за право пригласить на танец какую-нибудь не по годам развитую девочку, которая в девять лет уже познала власть особенных взглядов, особенных улыбок, приглушенного голоса, произносящего не предназначенную для других ушей шутку. И конечно, нельзя было предотвратить тот факт, что невзрачную девочку всегда приглашали на танец последней, да еще самые жалкие мальчики, едва умевшие передвигать ноги. (Каждый психоаналитик в Бостоне рано или поздно сталкивался с последствиями обучения в классах мистера де Фистера.)

Занятия танцами чередовались инструктажами, проводимыми в течение двухчасового урока мистером де Фистером и его женой перед каждым из шести перерывов на отдых. И шесть раз из шести Ханни оставалась последней приглашаемой на танец девочкой. Однажды, когда кошмар унижения временно прервался, Ханни подошла к уставленному угощением столу и жадно набросилась на небольшие сдобные пирожные и печенье, а затем выпила несколько чашек сладкого фруктового пунша. Она стояла одна в углу и торопливо наедалась, пытаясь уложиться в перерыв. Когда миссис де Фистер подала сигнал к продолжению урока, Ханни все еще стояла у стола, торопливо запихивая в рот последнее пирожное и запивая его уже десятой чашкой виноградного пунша. Мистер де Фистер, разумеется, сразу все заметил.

— Ханни Уинтроп, — громко сказал он, — будьте так добры присоединиться к другим девочкам. Мы собираемся продолжать.

И тут изо рта Ханни внезапно извергнулся отвратительный багровый фонтан. Непереваренные печенья и пунш испачкали белую льняную скатерть и разлились ужасной лужей на полированном полу танцзала. Миссис де Фистер поспешно увела Ханни в дамскую комнату, но, уделив ей несколько минут, оставила одну на стуле, чтобы девочка пришла в себя. Когда урок закончился, Ханни услышала, как к ее убежищу приближаются девочки, и быстро спряталась в кабинке.

— Фу, гадость! Что это за жирная смешная противная девчонка в таком мерзком синем платье? Надо же так оскандалиться! Ты вправду знаешь ее? Кто-то мне говорил, что она твоя кузина, — спросил незнакомый голос.

Ханни услышала, как ее двоюродная сестра Сара призналась с явной неохотой:

— А, да это Ханни Уинтроп. Она… ну, что-то вроде дальней кузины, очень дальней, она даже не живет в Бостоне. Обещай, что никому не скажешь: она — бедная родственница.

— Но, Сара Мэй Олкотт, моя мама говорила, что леди никогда не употребляют такие выражения! — Незнакомка была искренне шокирована.

— Я знаю, — хихикнула Сара без тени раскаяния. — Но это так. Я слышала, как наша фрейлейн говорила об этом гувернантке Дайаны на прошлой неделе в парке. Всего лишь бедная родственница, именно так она сказала.

Больше Ханни ничего не помнила, но знала, что в конце концов, когда она вернулась к Анне, тетушки наверняка устроили семейный совет, потому что с того дня то одна, то другая из них водили ее покупать платья для танцкласса в скромный магазин на Ньюбери-стрит, где продавалась одежда для «ранних цветочков».

Время от времени Ханни ездила в Кембридж навестить бабушку Уилхелмину. Эту наставницу, старую деву, Ханни любила больше всех других родственников, потому что та никогда не расспрашивала ее о школе, о танцклассе, о подружках; они говорили о Франции, о прочитанных книгах, пили чай в маленькой, тесной квартирке, и бабушка угощала ее огромным количеством пирожных и сандвичей. Ханни подозревала, что бабушка Уилхелмина тоже была бедной родственницей.

С 1952 года, когда ей исполнилось десять, по 1954-й Ханни страдала и терпела, делаясь все выше и становясь все толще. За два года, проведенные на занятиях у мистера де Фистера и в школе имени Ралфа Уолдо Эмерсона, она растеряла последних подруг, которые к тому времени уже начали устраивать вечеринки, болтать о мальчиках и втайне экспериментировать с косметикой и лифчиками. Два года она праздновала День благодарения и Рождество у тетушек, время от времени ездила погостить на неделю-другую в Мэн или Кейп-Код с тетушками и кузинами, но невыносимые слова «бедная родственница» ни на миг не выходили у нее из головы. До того случая в танцклассе Ханни была несчастна, но дружелюбна. Словосочетание «бедная родственница» сделало ее тяжелой и угрюмой, и виноватое выражение не сходило с ее лица. Она могла бы завести дружбу с кем-нибудь из кузин, если бы чувствовала себя с ними более раскованно, ведь они ни в коей мере не были злы или неприступны — в конце концов, Ханни все-таки принадлежала к Уинтропам. Но воспоминание о том ужасном дне в танцклассе приводило ее к убеждению, что за всякой улыбкой скрыто презрение, за каждой репликой таится снисхождение и что все отреклись бы от нее, если бы могли. Ее отчужденность вынуждала даже лучших из кузин относиться к ней равнодушно, а их равнодушие убеждало Ханни в правоте ее подозрений.

Ханни возненавидела своих рачительных тетушек и многочисленных кузин за то, что они вели себя так, словно никогда и не думали о деньгах. Она-то лучше знала жизнь. Ей было известно, что деньги — это единственное, что имеет значение. Она возненавидела отца за то, что он мало зарабатывает, что работает на скучной работе только потому, что у него таким образом остается время для исследований, которые, похоже, были для него намного важнее, чем собственная дочь. Она возненавидела Анну за то, что та любила ее, но ничем не могла помочь. Ханни возненавидела все, кроме мысли о деньгах, мечты о том, чтобы иметь много денег. И много еды…

Джозия Уинтроп вел с Ханни суровые беседы о ее отношении к еде. Он прочел дочери несколько строгих, содержательных лекций о жировых клетках, о химических процессах в теле и о сбалансированном питании. Он уверял, что все дело в соответствующей диете, что ни у кого в их семье не было предрасположенности к полноте, и велел Анне прекратить печь пирожки. Но, как только он уходил в госпиталь или лабораторию, Ханни и Анна тут же выбрасывали его наставления из головы. К двенадцати годам Ханни весила семьдесят килограммов.

Летом, перед тем как Ханни исполнилось двенадцать, в одно из воскресений во Фремингэм приехала тетя Корнелия, которую Джозия Уинтроп любил больше других членов семьи.

— Джо, тебе нужно что-то делать с Ханни.

— Корни, уверяю тебя, я много раз говорил с ней о ее весе, и в этом доме у девочки нет возможности есть пищу, от которой поправляются. Должно быть, она угощается у подруг. Если ты помнишь, мои родители были ширококостыми, и Ханни похудеет, как только достигнет подросткового возраста. Года через два, может быть, через три она обретет положенный вес. В роду Уинтропов никогда не было толстяков. А рост у нее такой, какой и должен быть у всех Уинтропов, с этим все в порядке.

— Джо! Для выдающегося человека ты иногда бываешь невероятно глуп. Я говорю не о весе Ханни, хотя, бог свидетель, с этим тоже что-то нужно делать. К тому же она узкокостая, а не ширококостая, как ты мог бы заметить, если бы взглянул на нее хоть вполглаза. Я говорю о том, что она взрослеет. Она ведь никому не нужна. Ты настолько поглощен своей проклятой работой, что не замечаешь, как несчастен твой ребенок. Разве ты не видишь, что у нее даже нет друзей, которые могли бы угощать ее, тем более едой, от которой она толстеет? Она даже не знает тех, кого должна знать обязательно, — она едва принадлежит к своей семье. И, видит бог, занятия у мистера де Фистера стали для нее трагедией. Джо, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, поэтому не пытайся так покорно смотреть на меня. А если не понимаешь, тем более стыдно. Ее собственное семейство, вернее, люди нашего круга, раз уж ты вынуждаешь меня быть беспощадной, намерены изгнать Ханни из своей среды, если ты не предпримешь что-нибудь.

— Что-то ты слишком свысока говоришь, Корни! Ханни навсегда останется Уинтроп, даже если нам не очень повезло в жизни. — Он вновь занял оборонительную позу, этот самоуверенный, своевольный, эгоистичный человек, не терпевший, когда его призывали к ответу, и способный до бесконечности приводить доводы в свое оправдание.

— Мне дела нет до того, как ты назовешь мое заявление, Джо. Я знаю только, что Ханни растет, оставаясь чужой тому кругу, где ни у кого нет времени для посторонних. Я ни на что не променяю Бостон, но я знаю наши пороки. Недостатки какого-либо человека не имеют значения для тех, кто принадлежит к нашему обществу, но Ханни начинает от него отдаляться, Джо; это жестоко и абсолютно никому не нужно.

Лицо Джозии Уинтропа приобрело иное выражение. Он всегда принадлежал к их обществу, принадлежал полностью и настолько безоговорочно, что, где бы он ни жил, насколько бы ни обеднел, он оставался убежденным в своей принадлежности Определенному кругу и не нуждался в подтверждениях на этот счет. Даже став прокаженным, убийцей, маньяком, он все равно останется Уинтропом из Бостона. Для него невообразим тот факт, что его дитя может лишиться этого круга, это недопустимо и невозможно. Хорошо рассчитанные аргументы Корнелии поколебали его безоговорочный эгоцентризм.

— И что же, по-твоему, я должен предпринять, Корни? — почти риторически поинтересовался он, надеясь, что гостья не пустится в долгие объяснения. У себя в лаборатории он добился заметных успехов, но для настоящей работы ему необходимо было все его время, все до последней минуты.

— Просто предоставь мне свободу действий. Я уже пыталась кое-что предпринять, если ты помнишь, но ты всегда наотрез мне отказывал. Вот-вот будет слишком поздно. Будь добр, позволь нам с Джорджем отослать Ханни в Академию Эмери. Наша Лайза поступает туда в этом году. Я всегда считала, что двенадцатилетних девочек — а это невозможные создания — лучше посылать в пансионы, чем держать дома. К тому же там обучаются многие хорошие девочки из Бостона. В этой школе учились твоя мать и твоя бабушка — мне ведь не нужно тебе объяснять, что в пансионах завязывается дружба на всю жизнь? Если Ханни будет учиться в старших классах здесь, во Фремингэме, ей никогда не обрести таких друзей. Это ее последний шанс, Джо. Ненавижу высокопарные слова, но я считаю, что согласиться на это — твой долг перед Ханни и перед бедняжкой Мэтилдой. — Корнелия никогда не заботилась о паузах и переходах в речи, даже когда они были совершенно необходимы, хотя знала, что это ужасно не по-бостонски.

Благодеяние, иначе, милостыня, больше никак это не назовешь, подумал Джозия Уинтроп, но оплата учебы в Академии Эмери была ему самому не под силу. Всю жизнь он гордился собой потому, что никогда никто еще не осмелился предложить ему милостыню; он сам решил оставить частную практику и был готов отвечать за этот выбор, но слова Корнелии здорово напугали его.

— Что ж, спасибо, Корнелия. Принимаю с благодарностью. Мне не хотелось бы… впрочем, это не имеет отношения… Уверен, мы оба понимаем, что я хочу сказать. Пожалуйста, передай Джорджу мою благодарность. Я скажу Ханни об этом сегодня же вечером, за ужином. Уверен, она будет в восторге. А как быть с анкетами и тому подобным?

— Я позабочусь обо всем. Комната для нее найдется, я уже узнавала. Джо, передай Ханни, чтобы она приехала в Бостон дневным поездом в следующую субботу. Я встречу ее на вокзале Бэк-Бей, и мы отправимся заказывать для нее форму. Это совсем не обременительно, дорогой, — мне ведь все равно нужно сделать то же самое для Лайзы.

Корнелия упивалась своей победой. Она едва дождалась еженедельного обеда с сестрами в «Чилтон-клубе». Одним выстрелом она убила трех зайцев: сломила сопротивление этого зануды и грубияна Джо Уинтропа, продемонстрировала заметную щедрость — не то чтобы они с супругом не могли себе это позволить, но все же… — и успокоила свою совесть, которая с недавних пор мучила ее при виде бедной Ханни, остававшейся в стороне от соревнований по плаванию и езды на пони в ее поместье Честнат-Хилл.

И вот осенью, экипированная точно так же, как ее кузина Лайза, Ханни отправилась в Эмери, где ей пришлось провести шесть долгих лет — одиноких, страшно одиноких, жесточайше одиноких лет; там она еще сильнее, чем прежде, ощутила себя никому не нужной.

Снобизм многим отравляет юность, но предельно жестокая разновидность снобизма в среде подростков не имеет себе равных в кругу взрослых. Нет более строгой иерархии, чем та, которая царит в элитных пансионах для избранных девочек. По сравнению с ней система привилегий при дворе Людовика XIV покажется более демократичной. В каждом классе существует правящая верхушка, элита, а остальная часть учениц распадается на принадлежащих ко второй, третьей, четвертой и даже пятой категории. За ними идут отверженные. Ханни, конечно же, стала отверженной с самого первого дня? Нет закона, который гласит, что член привилегированной категории не может быть толстым, бедным (в каждой школе есть несколько небогатых девочек), но зато существует закон, по которому в каждом классе должны быть отверженные, и они выбираются в первый же день пребывания в школе и остаются такими до ее окончания.

Но это положение имело и свои преимущества: Ханни усердно училась, ибо ей не приходилось тратить время на болтовню и бридж. Нашлись педагоги, оценившие ее острый ум, и она получала отличные отметки по французскому, на котором в школе учили лишь читать и писать, не вводя разговорный язык. Даже в Эмери учителя вскоре отказались от попыток вести беседы на французском. Ханни попыталась завести дружбу с другими отверженными, но дружба эта омрачалась сознанием того, что, не будь подруги отверженными, они вряд ли стали бы даже разговаривать друг с другом. Наиболее близкие отношения сложились у Ханни с Гертрудой, одной из школьных поварих, молодой толстушкой, питавшей глубокую неприязнь ко всем тощим девчонкам, которых ей приходилось кормить. Наконец-то ей встретилась девочка, почти такая же крупная, как она сама. Она хорошо понимала, что Ханни не наедается скудной школьной пищей. Каждый вечер Гертруда со смешанным чувством злорадства и симпатии оставляла большой поднос с остатками ужина где-нибудь в уголке буфетной, добавляя к этой еде, спрятанной под салфеткой, еще и булочки, которые покупала в ближайшей деревне на деньги, переданные ей девочкой Уинтроп. Эти деньги тетя Корнелия вручала Ханни на карманные расходы.

К выпускному классу Ханни подошла высокой и толстой, почти огромной барышней. Она могла бы весить и больше, но Академия Эмери славилась здоровой низкокалорийной диетой с высоким содержанием белка. Этой диеты придерживались и в «Уэллсли», и у Смитов. Тетя Корнелия намеревалась послать свою племянницу в колледж, проявив следующую порцию великодушия. Но у Ханни возникли другие планы, созревшие благодаря испытанному приступу печали и ярости. Дело было в том, что, когда она в последний раз навещала свою бабушку Уилхелмину, содержавшуюся на средства семьи в доме престарелых, пожилая леди вручила девочке заверенный чек на сумму в десять тысяч долларов.

— Это мои сбережения, — сказала бабушка. — Не говори им, что они достались тебе, а то Джордж заберет их, чтобы распорядиться ими от твоего имени, и они не принесут тебе никакой пользы. Воспользуйся ими, пока молода, сделай какую-нибудь глупость. Я никогда в жизни не делала глупостей и, Ханни, как я теперь жалею! Не жди, пока будет слишком поздно, обещай мне, что потратишь их на себя.

Спустя неделю Ханни, стоя лицом к лицу с тетей Корнелией, дрожащим голосом заявила:

— Я не хочу идти в колледж. Для меня невыносима сама мысль о еще одной четырехлетней жизни в школе для девочек. У меня есть собственные десять тысяч долларов, и я собираюсь… я собираюсь поехать в Париж и прожить там как можно дольше.

— Что? Откуда, ради всего святого, у тебя десять тысяч долларов?

— Мне дала их бабушка Уилхелмина. Вы даже не знаете, где они помешены. И я не позволю никому, включая дядю Джорджа, вложить их за меня. — Бедная толстушка дрожала, выказав неожиданно для себя абсолютное неповиновение и впервые осмелившись заговорить. — Если я пожелаю, я уеду в Париж еще до того, как вы заметите, что меня нет с вами, и вы не сумеете меня разыскать.

— Это совершенно невозможно! Не может быть и речи, моя дорогая. Ты будешь в восторге от колледжа Уэллсли. Все четыре года я радовалась каждой минуте… — Она не договорила, впервые за весь этот невероятный разговор внимательно взглянув на Ханни.

То, что она увидела, не обнадежило ее. Девочка, несомненно, верит в то, что сказала. Ведь если какой-нибудь каприз взбредет вам в голову, то вы за него костьми ляжете. Да и старушка Уилхелмина любит выходить за рамки общепринятого. Дать ребенку деньги! Неслыханно! Она, должно быть, сошла с ума. Но, вероятно, можно все же найти какой-нибудь выход из Возникшего осложнения? Конечно, вряд ли удастся заставить Ханни посещать колледж. Корнелия давно спрашивала себя, чем девочка займется после колледжа. Скорее всего, пойдет в магистратуру, а может, станет учительницей. В конце концов, по французскому она лучшая в классе. Было бы очень» жаль, если бы дочь Мэтилды превратилась в очередную старую деву-учительницу, как это случилось с Уилхелминой.

— Ханни, подойди сюда и сядь. Вот что: я обещаю, что подумаю над твоим решением, но при двух условиях. Во-первых, мы должны найти во Франции хорошую семью, в которой ты сможешь жить, чтобы за тобой как следует присматривали. Я не могу допустить, чтобы ты поселилась в гостинице или в каком-нибудь из этих отвратительных студенческих общежитии. Во-вторых, ты поживешь там только один год, ибо год — это для Парижа вполне достаточно. А ты должна пообещать, что после возвращения домой ты поступишь в школу Кэти Гиббс и пройдешь там одногодичную программу. Тогда ты наверняка получишь отличную работу ответственного секретаря, ведь тебе в будущем придется думать о том, как самой зарабатывать себе на жизнь.

Ханни несколько минут молчала, размышляя. Если уж она попадет в Париж, то заставить ее вернуться обратно будет нелегко. Деньги удастся растянуть надолго, если оказаться на пансионе в какой-нибудь семье. В «Эмери» она слышала, что во французских семьях не очень-то беспокоятся о том, чем занимаются их постояльцы, лишь бы те вовремя вносили плату. И уж как-нибудь ей удастся избежать школы Кэти Гиббс. Как можно рассчитывать на то, чтобы всю жизнь проработать секретаршей? А о колледже с его дурацкими строгостями и думать нечего!

— Договорились! — Она улыбнулась тете, что само по себе было редкостью. Корнелия рассеянно подумала, что у этого ребенка, несмотря на толстые щеки и тройной подбородок, оказывается, очаровательная улыбка.

* * *

В тот же вечер Корнелия написала письмо леди Молли Беркли, урожденной Лоуэлл, которая служила основным связующим звеном между Бостоном и «известными людьми» в Европе.


Дорогая кузина Молли!

У меня есть довольно захватывающие новости. Ханни Уинтроп, дочка Джо, планирует провести следующий год в Париже, чтобы избавиться от акцента перед поступлением в школу Кэти Гиббс. Она хорошая девочка, с добрым сердцем, хотя, боюсь, не очень-то способна разбивать сердца. Не найдется ли среди Ваших французских друзей достойная семья, в которой Ханни могла бы пожить? Она не слишком обеспечена, а посему ей придется в конце концов начать зарабатывать себе на жизнь, но пока у нее есть небольшая сумма, которой ей будет более чем достаточно на ближайшие несколько лет, если суметь должным образом распорядиться этими деньгами. Очень надеюсь получить ответ, дорогая Молли, до нашего отъезда. Мы, как обычно, будем в «Клэридже» в июне и уповаем на встречу с Вами там же.

С любовью, Нелли


Леди Молли Эмлеи Лоуэлл Ллойд Беркли, которой минуло семьдесят семь лет, больше всего на свете обожала кого-то куда-то пристраивать. Она ответила через три недели.


Моя дорогая Нелли!

Была счастлива получить Ваше письмо, и у меня есть для Вас радостные новости! Я полюбопытствовала и обнаружила, что у Лилиан де Вердюлак имеется комната для Ханни. Вы, быть может, помните мужа этой дамы, графа Анри, такой приятный мужчина. Он, увы, был убит во время войны, и семейное дело рухнуло. Лилиан берет только по одной девушке в год, и нам очень повезло, потому что Лилиан подходит нам во всех отношениях. Она весьма достойная и очаровательная женщина. У нее две дочери моложе Ханни, и они составят девочке подходящее общество.

Плата за жилье, разумеется, с полным пансионом, составит семьдесят пять американских долларов в неделю, я думаю, это вполне справедливая цена, если учесть, каково сейчас положение с продуктами на континенте. Я обо всем договорюсь, как только получу Ваш ответ. Передайте привет Джорджу.

Любящая Вас, Молли


Истинные французские аристократы, но, разумеется, не новоявленные обладатели титулов, пожалованных Наполеоном, а подлинная старинная роялистская знать, что ведет свое начало от Крестовых походов и ранее, интересуются деньгами с удвоенной страстью по сравнению со средним французом. Это значит, что, в сравнении с обычными людьми, старинные французские аристократы интересуются деньгами вчетверо активнее. По их мнению, все деньги относятся к недавно нажитым, если только они не являются или не становятся их собственным фамильным достоянием. Когда кто-то из их сыновей женится на дочери богатого виноторговца, прапрадеды которого были из крестьян, происходит мгновенное перевоплощение, и приданое невесты начинает сиять блеском славного происхождения от самой мадам де Севинье.

Французские аристократы проявляли живой интерес к добропорядочным жителям Бостона еще со времен Французской революции, когда бостонец, полковник Томас Хандэйсид Перкинс, дочь которого вышла замуж за Кэбота, лично спас сына маркиза де Лафайета и отвез мальчика в Новый Свет. Конечно, если кто-то пожелает проследить их родословные со дней высадки первых колонистов у Плимут-Рока в 1620 году — а желают многие, — то начать следует с того, что все бостонцы были торговцами и моряками, происходившими из нетитулованных английских семей, но при этом их способность наживать и приумножать состояния, без сомнения, достойна восхищения, а потому с каждым поколением их знатность возрастает. Кроме того, с течением времени немало их дочерей достигли такой знатности, что ныне являются обладательницами многих главных титулов Франции. И таковые бостонцы, хотя и редко владеют приличными поместьями, с фамильными замками, — единственным, что удовлетворяет французскому представлению о так почитаемом ими недвижимом имуществе, — тем не менее, владеют достаточным числом фабрик, заводов, банков и брокерских контор. Кроме того, им присуще чувство хорошего тона. Они не бывают вульгарны. Они, при наличии своих капиталов, живут скромно, подобно многим великим французским семьям, которые под давлением обстоятельств были вынуждены после революции отказаться от выставляемой напоказ пышности и великолепия своих предков.

Само собой разумеется, молодой французский аристократ, лишенный фамильного состояния, обычно бывал вынужден жениться на деньгах. В этом состоял его священный долг перед родителями, перед самим собой и перед грядущими поколениями своей семьи. И в этом был его последний шанс удержаться на земле. Французская аристократка, не имевшая денег и не приобретшая их путем замужества, также имела обязательства: ей следовало в той или иной форме вести торговые дела с миром, чтобы буквально не умереть с голоду, хотя предполагалось, что до этого не дойдет.

Графиня Лилиан де Вердюлак потеряла во Второй мировой войне почти все, за исключением чувства стиля, мужества и доброты. В ней сочетались врожденный вкус, проявлявшийся даже в простейших вещах, и способность ускользать, держаться в стороне, избегая установления тесных контактов. Эта особенность ее натуры придавала ей то обаяние, которое никогда не свойственно людям общительным. Ее благожелательность ни в коей мере не свели на нет приемы платных постояльцев, в основном молодых американок, составлявших основной источник существования мадам. Она была рада открывшейся возможности предоставить кров на ближайший год мисс Ханни Уинтроп, о которой леди Молли так тепло отзывалась. У этой девушки, несомненно, очень хорошие связи, хотя она, кажется, состоит в таком же родстве со старожилами Бостона, в каком сама Лилиан — со старожилами из Фобур-Сен-Жермен.

Невысокая белокурая сорокачетырехлетняя француженка проживала в квартире на бульваре Лани, напротив Булонского леса. Благодаря запутанности принятого в военные годы и поныне не отмененного закона о замораживании арендной платы, Лилиан с двумя ее дочерьми могла позволить себе жить в чрезвычайно фешенебельном квартале Парижа и не истратить ни копейки на жилье начиная с 1939 года. Квартира была великолепная, хотя и требовала ремонта. С высокими потолками, залитая солнечным светом, она отличалась таким уютом, который гнездится лишь в домах, где не живет и не навязывает свой вкус ни один мужчина.

Когда Ханни постучалась, госпожа графиня сама открыла дверь. Обычно, если в доме ждали гостей, на звонки отвечала кухарка Луиза, жившая в мансарде, а Лилиан продолжала сидеть, свернувшись клубочком среди пышных потрепанных подушек на кушетке в гостиной, ожидая, пока гости войдут, и поднимаясь лишь при появлении женщин старшего возраста. Но сегодня ей захотелось продемонстрировать отменное гостеприимство.

При виде Ханни ей удалось сохранить на лице радушную улыбку, но глаза ее расширились от изумления и мгновенно вспыхнувшей неприязни. Никогда в жизни она не видала такой огромной девушки. Просто крошка-гиппопотам — невероятно, позор! Как можно до такого дойти? И что теперь с ней делать? Где ее прятать? Ведя Ханни в гостиную к накрытому чаю, она пыталась постичь этот нежданно свалившийся на нее кошмар. Лилиан не собиралась всю жизнь принимать платных постояльцев, но все же гордилась тем, что любая девушка, проведшая год в ее доме, покидала его, приобретя два свойства: во-первых, знание французского, настолько достойное, насколько позволял ум девушки и ее усердие, и, во-вторых, что гораздо важнее, чувство стиля, которым был пропитан сам воздух Парижа. Девушкам никогда не удалось бы впитать его, если бы не ее помощь. Но эта девица?!

За чаем она, сдерживая эмоции, заговорила с великолепным самообладанием:

— Добро пожаловать в мой дом, Ханни. Я буду называть вас Ханни, идет? А вы можете называть меня «мадам».

— Пожалуйста, мадам, не будете ли вы так любезны называть меня моим настоящим именем? — Ханни много раз прорепетировала свою речь в самолете по пути из Нью-Йорка в Париж. — Ханни — это всего лишь мое старое уменьшительное детское прозвище, и я давно переросла его. Мое настоящее имя Уилхелмина, и я бы хотела, чтобы меня называли Билли.

— Почему бы и нет? — Это имя показалось графине более подходящим для девушки, в которой из-за наплывов жира почти не ощущалось очарования женственности. — Итак, Билли, сегодня мы с вами говорим по-английски в последний раз. Когда я покажу вам вашу комнату и вы переоденетесь, наступит время обеда. В нашем доме ужинают рано, в семь тридцать, потому что у моих дочерей очень много домашних заданий. Начиная с ужина мы будем говорить с вами только по-французски. Луиза, кухарка, совсем не знает английского. Будет трудно, я понимаю, но только так вы сможете выучить язык. — Лилиан всегда ставила это условие всем девушкам. — Сначала вы будете смущаться, чувствовать себя нелепо, но, если не решитесь на мое предложение, вы никогда не научитесь говорить по-французски как следует. Мы не станем смеяться над вами, но будем постоянно поправлять вас — поэтому не сердитесь. Если мы позволим вам все время допускать одни и те же ошибки, мы не выполним своих обязанностей.

Лилиан понимала, что у ее замечаний немного шансов проникнуть в рассудок Билли: вопреки ее стараниям, постоялицы проводили все дни напролет, а зачастую и ночи среди наводнивших Париж американских студентов, лишаясь таким образом возможности должным образом погрузиться в язык. Очевидно, в школе они все «изучали французский», но Лилиан считала, что их всех учили отвратительно, хотя они обычно оставались довольны, спотыкаясь на каждом слове и пребывая в полном невежестве.

Глаза Билли заблестели. Вместо затравленного взгляда, обычно появлявшегося у пансионерок в ответ на это заявление хозяйки, прибывшее чудовище в образе девушки проявило нетерпение. Что ж, подумала Лилиан, может быть, она окажется хоть сколько-нибудь серьезней. Это, если вдуматься, самое большее, на что можно надеяться. В любом случае она вряд ли похожа на ту девицу из Техаса, что рассматривала квартиру как отель и три раза в неделю требовала чистые простыни; или на девушку из Нью-Йорка, жаловавшуюся на отсутствие душа и желавшую мыть голову каждый день; или на девушку из Нового Орлеана, которая забеременела и пришлось отправить ее домой; или на девушку из Лондона, что накупила четыре сундука нарядов, требовала дополнительные вешалки, а затем почему-то решила, что может пользоваться стенным шкафом Лилиан.

* * *

Распределение обязанностей в доме графини де Вердюлак было несложным. Всей домашней работой, кухней, стиркой и покупками заведовала Луиза. Трудясь по восемнадцать часов в день, она была вполне довольна своей жизнью. Она проработала у графини вечность, и ни ей, ни Лилиан не приходило в голову, что в устраивавшем всех распорядке есть что-то необычное.

Каждое утро, задолго до завтрака, Луиза обходила магазины на улице Помп и закупала дневную норму продуктов. Она приобретала только самое необходимое, и ни крошкой больше. В кухне не было холодильника. Скоропортящиеся продукты, например молоко и сыр, хранились в «гарманже» — проветриваемом ящике, встроенном в кухонное окно и запиравшемся на замок.

Луиза была умелой домоправительницей, знавшей толк в выгодных покупках: владельцы магазинов давно отказались от своих попыток всучить Луизе товар не самого лучшего качества или по более высокой цене. Однако даже при таких условиях на еду уходило более тридцати пяти процентов семейного бюджета. Лилиан де Вердюлак всегда знала точную сумму, потраченную Луизой за день, так как каждый вечер выдавала ей деньги из кошелька и по возвращении Луизы из магазина забирала всю сдачу. Причиной этому служил не факт недоверия к служанке, а то простое обстоятельство, что на деньги, выручаемые от сдачи жилья, велось все домашнее хозяйство. Сумма, получаемая от жильцов за аренду маленького деревенского домика в Довилле, целиком уходила на одежду и на оплату школы для девочек, но еда, квартирные расходы и другие траты покрывались из доходов от пансиона.

Распаковав свой нехитрый гардероб, в основном состоявший из юбок и блузок темных тонов, Билли вышла на балкон и застыла в блаженном экстазе, погрузившись в атмосферу Парижа, такую знакомую по много раз прочитанным, но лишенным смысла описаниям. Ей внезапно стало понятно, почему писатели, которые обязаны все знать, все же впадали в соблазн осуществить невозможное: то есть передать словами особенный аромат Парижа. С узкого балкона были видны каштаны и высокая трава Булонского леса. Комната оказалась просто обставленной — высокая продавленная кровать, застеленная потертым и вылинявшим покрывалом, и такой же тканью желтого цвета обтянут толстый валик в изголовье. Внизу, в маленькой комнатушке, располагался туалет, где для пуска воды нужно было потянуть за цепочку, и висела тонкая, мягкая бежевая туалетная бумага. Зато в жилой комнате имелась раковина с небольшим зеркалом, и Билли сообщили, что если ей захочется принять ванну, то она должна поставить в известность графиню и та предоставит ей свою собственную ванную комнату.

От волнения Билли едва не забыла о еде, но, когда легким стуком в дверь ее известили о том, что обед подан, она почувствовала, что голодна как никогда в жизни. Она вошла в столовую, где в углу стоял небольшой овальный стол, и в предвкушении потянула носом. В отличие от столовых Бостона и Эмери, в воздухе этого помещения не пахло едой.

Две дочери графини ожидали, когда их представят Билли. Каждая из них пожала ей руку и со степенной любезностью произнесла несколько слов по-французски. Билли никогда еще не видела таких девушек: младшей, Даниэль, было шестнадцать, а старшей, Соланж, семнадцать, но они выглядели словно четырнадцатилетние американские девочки. У них были почти одинаковые лица — бледные, заостренные, со строгими правильными чертами, длинные прямые светлые волосы, расчесанные на прямой пробор, и светлые серые глаза. От них, одетых в одинаковую монастырскую форму — плиссированные темно-синие юбки и бледно-голубые блузки, — исходило ощущение непоколебимого достоинства, как от не ведавших тревог английских школьников. Казалось, в девушках нет ничего французского.

Послышавшийся звон и грохот возвестили, что Луиза катит старинную двухъярусную деревянную тележку из кухни, расположенной на дальнем конце Г-образной квартиры. Билли усадили рядом с графиней, осторожно разливавшей жидкий, но очень вкусный овощной суп: сначала себе, потом Билли, потом девочкам. За супом последовали яйца всмятку, по одному для каждого, и зеленый салат с тоненьким ломтиком холодной ветчины. После каждого блюда Даниэль и Соланж убирали тарелки и аккуратно ставили их на тележку. На столе стояла корзинка с хлебом, однако Билли заметила, что никто его не ест, и ей не хотелось начинать первой. К тому же она с ужасом обнаружила, что не знает, как правильно сказать по-французски «Передайте мне, пожалуйста, хлеб». «Voulez-vous me passer le pain?» или «Passer le pain, s'il vous plait»? Она решила, что вообще не должна ничего говорить, если не может сказать правильно. Французский, на котором Билли так уверенно читала и писала в «Эмери», не имел ничего общего с теми журчавшими, плескавшимися звуками, которые издавали девочки, переговариваясь с матерью. Одно слово из ста казалось Билли смутно знакомым, но вскоре все крупицы смысла потонули в волнах нараставшей паники, и Билли осознала, что где-то когда-то ею была допущена невероятная ошибка: если это французский, то она на нем не говорит. Совсем не говорит!

Когда убрали вторую перемену, на столе расставили чистые куверты и мадам выставила перед собой небольшое блюдо. На нем в соломенной плетенке, украшенная свежими салатными листьями, красовалась маленькая головка сыра. Графиня неторопливо отрезала себе кусочек и передвинула блюдо к Билли. Билли отрезала точно такой же ломтик, что и мадам, слишком напуганная, чтобы взять больше. Наконец-то раздали хлеб и предложили круглый горшочек с маслом, очень маленький горшочек, и на масле был отпечатан красивый узор. Сыра во второй раз не предложили. На десерт подали вазу с четырьмя крупными апельсинами, которые девочки и мадам ловко очистили ножичками. Билли никогда не видела такого способа расправы с апельсинами, но старательно подражала хозяевам. В центре стола возвышался графин вина, но только мадам налила себе стакан. Девочки пили воду, и Билли тоже — ей до сих пор никогда не предлагали вина за столом.

После обеда Даниэль и Соланж укатили тележку, а Луиза внесла поднос, на котором стояли две маленькие чашки и кофейник с ситечком. Луиза поставила поднос на кофейный столик перед кушеткой, и графиня знаком велела Билли присоединиться к ней, а девочки ушли делать уроки. За весь обед Билли не произнесла и четырех слов. Когда какая-нибудь из девочек задавала ей вопрос, она лишь широко улыбалась и, как ей казалось, глуповато качала головой, изображая на лице смесь печали и смущения: «Je ne comprends pas». Никто не выказывал ни малейшего удивления. Мимо хозяев всю жизнь проходила череда безгласных, бессловесных незнакомок, и хозяева давали себе труд говорить с ними только для того, чтобы проявить вежливый интерес. Если бы Билли ответила, они все были бы изумлены.

После пяти минут неловкого молчания, проведенных за чашкой крепкого черного кофе, подслащенного всего одним коричневатым куском долгожданного сахара, сконфуженная Билли отважилась на робкое «Bonsoir» и удалилась к себе в комнату. Она была ужасно голодна. От этого единственного кусочка сахара ей неудержимо захотелось сладкого, и она едва утолила это желание двумя последними шоколадными батончиками, завалявшимися в ее чемодане. Уже совсем отчаявшись, она вспомнила, что основной трапезой у французов является обед, а не ужин, так что прошедшее кормление по американским стандартам можно посчитать за ленч. Но все равно, почему не предлагали вторую порцию, почему сами порции такие маленькие: всего одно вареное яйцо, всего один кусочек ветчины? Боже мой! И почему все отрезали по такому крохотному ломтику сыра? Размышляя об этом, мечтая о горах сдобных булочек с маслом, сахаром и изюмом, Билли наконец заснула.

Если бы она знала тогда, что обед, который ей подали в тот первый вечер, останется в ее памяти как одна из самых обильных трапез, которую ей доведется разделить под кровом Лилиан де Вердюлак! Овощной суп и кусочек ветчины считались праздничными блюдами, подаваемыми только в честь новых гостей.

Очень скоро Билли познакомилась с обычным распорядком питания и меню графини, ее дочерей и ее самой. Завтрак состоял из двух тартинок — ломтиков нарезанного наискосок поджаренного французского хлеба, намазанных тонким слоем масла и варенья, к нему подавалась большая, похожая на глубокую бульонницу без одной ручки, чашка горячего кофе с молоком. На обед перед ней всегда ставили тарелку супа из протертых овощей, оставшихся со вчерашнего дня, приправленного несколькими ложками молока, а к супу — добрый кусок, иногда и два, жареной телятины, баранины или говядины, постной, вкусной и недорогой вырезки, которую Билли никогда раньше не видела. Гарниром к мясу служили несколько небольших картофелин и веточка петрушки. Затем следовала щедрая тарелка горячих овощей, восхитительно свежих, отваренных на пару, — иногда в них еле заметно поблескивало масло. Затем наступала очередь небольшой головки сыра — его старались растянуть на два дня, — салат-латук и ваза с фруктами. Ужин состоял из яйца в том или ином виде, сыра, салата и фруктов. Билли получала около одиннадцати сотен калорий в день, в основном в виде нежирных белков, свежих фруктов и овощей.

По прошествии двух дней такой прекрасно приготовленной, элегантно сервированной и безнадежно ненасыщающей диеты Билли всерьез начала задумываться о том, как ей остаться в живых. Она совершила ночной набег на кухню, на цыпочках, словно вор, пробираясь мимо спальни, и обнаружила, что холодный ящик не заперт, потому что пуст. Пока Луиза не отправлялась утром за провизией, в доме не появлялось ни одной корочки хлеба. Она подумала, что хорошо бы подружиться с Луизой, но, пока она не заговорит по-французски, это невозможно. Она решила было пойти в кафе или ресторан и заказать приличную еду, но квартал Парижа, в котором она поселилась, как оказалось, состоял только из жилых домов. К тому же Билли прекрасно понимала, что у нее не хватит духу одной заявиться в кафе и сделать заказ по-французски. Как же быть? Она решила сбегать на улицу Помп, накупить там еды и съесть ее у себя в комнате. Можно ведь просто показать пальцем на то, что она захочет, и заплатить обозначенную цену. Но она боялась, что кто-нибудь перехватит ее и начнет задавать вопросы. Произошел бы немыслимый конфуз. Она даже подумала было купить съестное и расправиться с ним прямо на улице, но и этот вариант отпадал, ибо она никогда не видела, чтобы в их роскошном квартале, окаймленном авеню Фош и авеню Анри Мартэн — двумя красивейшими проспектами Парижа с фешенебельными частными застройками по сторонам, французы ели на улице. Лишь раз она заметила, как спешивший домой школьник украдкой откусывал кончик от длинного батона белого хлеба.

Потуги Билли разрешить проблему питания усложнялись интуитивным пониманием, выработанным в течение восемнадцати лет предыдущей жизни, пониманием того, что есть имущие и бедные. Не имея ни малейшего представления о ценности денег, она тем не менее достаточно точно знала, какой суммой денег владеет тот или иной человек по сравнению с другими людьми его круга. Она знала, какая из девочек в Эмери действительно обеспечена, какая хорошо обеспечена, а какая просто богата. Всю жизнь она сталкивалась с фактами неравного обладания правами. Она, Билли, никогда ни на что не имела права. А некоторые были наделены безоговорочным правом на все, чего бы им ни захотелось. Кое у кого права были ограничены — только до определенной черты, и ни шагу дальше. Усвоив это, Билли выработала свою систему ценностей. Она много лет размышляла над вопросом, почему одни имеют право, а другие нет, и не находила разумного ответа. Это было чудовищно несправедливо. Но это было именно так.

Поэтому она не могла не почувствовать, что разговоры о еде в доме Лилиан де Вердюлак — это табу. Необходимым количеством продуктов, как впоследствии узнала Билли от одного человека, которому была очень признательна, считалось такое, которое мадам могла себе позволить, исходя из семейного бюджета. Еды в доме бывало столько, сколько ее было на данный момент или сколько рассчитывали купить. И Билли прекрасно понимала, что было бы чрезвычайно грубо и невежливо дать понять, что таким количеством еды она не наедается и страдает голодными болями. Она позволяла себе попросить вторую порцию мяса лишь в те дни, когда тщательно отмеренная порция графини, служившая показателем величины порций для троих сидевших за столом, почему-либо оказывалась меньше одной четверти всего поданного на блюде. В таких случаях оставшееся от порции хозяйки мясо делилось поровну между тремя девушками.

Каждый вечер Билли жалела себя до слез, засыпая. Дни превратились в муку ада. Девушка теряла в весе почти по полкило в день. Она ежедневно получала по крайней мере на три тысячи калорий меньше, чем привыкла употреблять с детства. Но возрастающий интерес к очаровательной и загадочной графине, а также к французскому языку способствовал добровольному пленению. К тому же уйти ей было решительно некуда.

К концу первого месяца Билли начала овладевать французским. Она уже улавливала смысл отдельных фраз в беседах окружающих. Она, стесняясь, показывала на предметы, чтобы выяснить, как звучат их названия по-французски. За столом она пыталась отвечать на вопросы и все замечания и поправки удерживала в своей цепкой памяти. Так как у нее не было опыта в разговорном французском, она не мучилась и с акцентом либо неправильной фонетикой, от которой в противном случае пришлось бы избавляться. Разговорный французский Билли, разумеется, был пока ужасен, но произношение и интонация стали такими же, как у графини де Вердюлак.

Однажды вечером, спустя пять недель со дня приезда Билли в Париж, Даниэль и Соланж впервые поспорили, обсуждая гостью. Все прежние постоялицы их матери были настолько безразличны девочкам, что они редко упоминали их в своих разговорах.

— Любопытно, — сказала Даниэль своим ясным, чистым голоском, — у нас перебывало много худых девушек, которые только толстели, выдувая все мамино вино и таскаясь каждый вечер по ресторанам со своими дружками, но толстой девушки у нас не было никогда.

— Достаточно и одной, — огрызнулась Соланж.

— Не будь такой несносной. Может быть, она не виновата, может, это у нее гормональное, — предположила более терпимая Даниэль.

— А может, это связано с прожорливостью американцев, которые поедают все, что видят?

— Соланж, я верю, что она похудеет. Честно…

— Это будет нелегко. Разве ты не заметила, что она за завтраком всегда берет по три тартинки, а если бы можно было, она взяла бы и четыре. К тому же я уверена, что она потихоньку таскает сахар. Когда вчера вечером я относила кофейный поднос на кухню, сахарница оказалась почти пуста, а ведь мама всегда пьет кофе без сахара.

— Даже если это и так, обрати внимание, что юбка стала ей велика. Да и блузка тоже.

— Скажем прямо, они никогда хорошо не сидели.

— Глупая! Говорю тебе, она худеет. Посмотри же на нее хорошенько.

— О нет, благодарю! Иди заниматься, дурочка, ты отрываешь меня от Расина.

* * *

В период оккупации и в трудные послевоенные годы Лилиан выработала привычку немедленно выбрасывать из головы все, что причиняет страдания. Повинуясь этому благоприобретенному качеству, она ни разу прямо не взглянула на свою новую пансионерку с того самого дня, когда девушка, появившись, произвела впечатление чего-то огромного, гротескного, ни в чем не имевшего чувства меры: тяжелая масса темных волос, в беспорядке свисавших вдоль пухлого лица, слишком темные глаза, какой-то голодный взгляд, невообразимый наряд, на удивление добротная тяжелая обувь, массивные дорогие наручные часы. И хотя Лилиан пришлось выполнить свои обязанности гида и провести Билли по всем положенным историческим местам Парижа, графиня абсолютно не интересовалась реакцией Билли. И у нее не возникло желания превратить эти походы в традицию. Прежние пансионерки очень скоро находили способ позаботиться о самих себе, и Лилиан прямо-таки с нетерпением ждала того непременного дня, когда они однажды не вернутся на бульвар Лани к ужину, поскольку вдруг обнаружат для себя кое-что поинтереснее. А эту бостонскую гиппопотамшу, подумала Лилиан, словно приклеили к месту: каждое утро подхватывает у Лилиан «Ле Фигаро», едва дождавшись, когда та дочитает, весь день читает Колетт у себя в комнате, слоняется по гостиной от обеда до ужина, никогда не пропускает дневной чай, время от времени прогуливается в лесу, но не рискует заходить слишком далеко, чтобы не пропустить очередное кормление. И тем не менее Даниэль почему-то решила, что Билли начала худеть.

В тот вечер Лилиан второй раз пристально взглянула на Билли. И она поверила своим глазам — француженка всегда верит своим глазам, рассматривает ли она сырую курицу или новую коллекцию Ива Сен-Лорана. Лилиан увидела перед собой чудовищно тяжеловесную девушку, слишком толстую, видит бог», слишком высокую, но не лишенную неких скромных возможностей. Та гиппопотамша, что приехала недавно от леди Молли, вроде не обладала возможностями. Никакими!

Француженка обожает заложенные в ком-либо возможности едва ли не больше, чем собственное совершенство. Они дают надежду что-нибудь обустроить, наладить, а всевозможные мероприятия по организации и обустройству являются исконно галльской страстью. «Arranger», «s'arranger» — этими словами во Франции обозначают успешное избавление от любых проблем, начиная от сложного юридического казуса до исчерпанного любовного приключения, от постановления о перестановках в правительстве до выбора пуговиц. «Са va s'arranger», «Je vais m'arranger», «L'affaire est arrangee», «On s'arrangera» — ключевые фразы во Франции, ибо ими оповещают о сдержанных обещаниях, данных гарантиях, принятых обязательствах. Ни один народ на земле, за исключением, может быть, японцев, не умеет так устраивать дела. Трудные обстоятельства всего лишь требуют более сложных утрясок.

Лилиан пришла к выводу, что проблему Билли Уилтроп все же можно решить должным образом. Ей показалось, что девочка потеряла не меньше десяти килограммов, а возможно, и больше, просто при ее полноте трудно было сказать наверняка, насколько она стала тоньше. Если такое удалось ей за пять недель, то через два или три месяца она приобретет вполне приличный облик, и тогда, может быть, все же удастся что-нибудь устроить для нее. Однако пока следует уладить вопросы с гардеробом. Ей противопоказано носить эту коричневую хлопчатобумажную юбку, неряшливо схваченную в поясе большой английской булавкой. А эта блузка! Ужас. Вот уж точно: типично по-бостонски, заметила себе Лилиан.

* * *

— Я нахожу, что это сочетание шикарно, а вы не находите? — Лилиан выжидательно смотрела на Билли.

Они стояли в одном из магазинов на проспекте Виктора Гюго, где обычно покупали готовую одежду по умеренным ценам элегантные женщины Шестнадцатого округа. Билли пребывала в замешательстве — она не знала, что такое «шикарно». Ей никогда не приходило в голову употребить это слово по отношению к тому, во что она одевалась. Она понимала, что такое «ноская», «подходящая» одежда, но что такое «шик» и что является шикарной вещью, она сказать не могла.

— Да, мадам, очень шикарно, — наконец согласилась Билли, потому что по выражению лица графили поняла, что та уже приняла решение.

Сколько Билли себя помнила, она всегда избегала смотреться в зеркала примерочных. Зато она умела простаивать во время примерок, кроткая и сговорчивая, перекрестно отражаясь в нескольких зеркалах, пока продавщица и одна из тетушек выбирали для нее одежду. У Билли не бывало своего мнения — оно было ни к чему.

Билли не вдохновилась и на сей раз, но постаралась придать своему голосу воодушевление, и, услышав ответ девушки, Лилиан впервые заметила, как молода ее пансионерка. Она ведь еще совсем дитя, всего на год старше Соланж, подумала Лилиан. Ни одна из самоуверенных постоялиц графини не принимала ее советов и даже игнорировала присущее хозяйке пигмалионовское рвение. Лилиан внезапно вновь ощутила прилив своей всегдашней доброты.

— Только взгляните, Билли, как ладно сидит эта серая фланелевая юбка. Она очень мудро скроена: в ней вы смотритесь настолько изящнее, что и мне с трудом верится в вашу упитанность. Оглянитесь и посмотрите на себя, и вы убедитесь, что я права. Эти ниспадающие складки скрадывают килограммы вашей пышности! А вот эти темно-красные свитера необыкновенно к лицу вам! Этот цвет оживляет, ваша кожа кажется теплой и нежной…

Билли неохотно повернулась: этого вида унижения она боялась больше всего, ибо ненавидела свой облик и всегда старалась игнорировать свою внешность, избегала даже улиц с широкими витринами, в которых мог бы отразиться ее силуэт. Она поняла, что мадам не успокоится, пока она не выкажет интерес к новой юбке и свитерам. Запросы графини не так-то легко было удовлетворить, не то что тетушек. Билли никогда прежде не слыхала в ее голосе таких решительных ноток: можно подумать, что здесь, в магазине, решаются вопросы государственной важности.

Она бросила беглый взгляд в трехстворчатое зеркало и тут же отвернулась. Однако, пораженная, решилась еще на один взгляд. Затем с изумлением всмотрелась в свое отражение. Оглядела себя с одной стороны, с опаской повернулась и посмотрела с другой. Наконец развернула створки зеркала так, чтобы увидеть себя сзади. Слезы набежали на глаза, затуманивая чудесное видение, — она выглядела великолепно! Действительно, хороша! Впервые в жизни она нашла себя великолепной. Она подошла к хрупкой графине и вдруг обняла ее, навсегда изгнав отчуждение, сквозившее дотоле в их отношениях.

— Vive La France! — затараторила Билли, смеясь и плача одновременно. Лилиан де Вердюлак тоже заплакала, сама не понимая почему.

* * *

Вспыхнувшая страсть прекрасна, особенно если она озаряется первой любовью и надеждой. Билли много лет не любила себя, и все последние годы в ней медленно угасала надежда. Париж явился для нее последним прибежищем надежды, и, глядясь в зеркала примерочной на проспекте Виктора Гюго, Билли ощутила слабое пробуждение любви к себе.

В характере Билли стали постепенно проявляться черты ее отца — Уинтропа: девушка демонстрировала абсолютную преданность делу, истовую самодисциплину, готовность добиваться желаемого любой ценой, неуклонное стремление достичь совершенства. Билли повела себя так, словно эти качества были присущи ей всю жизнь, качества, необходимые и для становления выдающегося медицинского исследователя, и для превращения толстушки в стройную барышню.

Билли была умной девушкой, но всегда бежала от желания заглянуть в себя. Она поглощала горы съестного, чтобы избавиться от мысли о том, почему ее не любят. Отныне, поначалу, правда, стесняясь, а затем все более смело Билли свыкалась с мыслью, что надо полюбить себя. Скоро она полюбила себя настолько, что научилась радоваться чувству голода, понимая, что это чувство ей необходимо. В считанные недели в ней развился навязчивый ужас перед ощущением приятной сытости, и она боялась теперь встать из-за стола, чувствуя тяжесть в желудке, прежде постоянно сопровождавшую ее.

Возвратившись после первого похода в магазин, Лилиан, торжествуя, представила Билли дочерям, будто преподносила роскошный рождественский сюрприз. Даниэль, радуясь, кинулась танцевать вокруг Билли, она искренне поздравила девушку, и даже холодная, язвительная Соланж вынуждена была признать, что «при весе в восемьдесят один килограмм постоялица не так сильно приводит окружающих в замешательство, как при своих девяносто восьми». Лилиан извлекла из кладовки напольные весы и установила их в ванной. Теперь все четыре женщины еженедельно взвешивались. Билли стыдливо запахивала махровый банный халатик, который, как было установлено, весил килограмм. С каждой неделей Билли сбрасывала по два с половиной килограмма, за что ее по воскресеньям в дополнение к обычной диете награждали лишним куском нежирного жареного цыпленка без кожицы. Достигнув шестидесяти одного килограмма, Билли стала не так быстро терять в весе и наконец остановилась на пятидесяти семи килограммах при росте в сто семьдесят восемь сантиметров.

Жир постепенно таял, и Билли обнаружила, что у нее тоже есть кости, причем тонкие, как у всех в роду ее матери, и длинные, как в роду отца. «Тонкие длинные кости, длинные тонкие кости», — часами бормотала она про себя, твердя приятную новость, словно заклинание. Затем она обнаружила, что нисколько не мускулиста, сильные мышцы были заметны только на ногах, они развились еще в прежней жизни благодаря увлечению хоккеем на траве и ездой на велосипеде по крутым холмам Эмери. Она записалась в ежедневную школу современного танца на улице Лилль, находившуюся в нескольких километрах от дома, и ни разу не пропустила ни одного занятия.

Билли с головой ушла в соблюдение многочисленных ритуалов, связанных с уходом за собственным телом. На занятия она непременно добиралась пешком, и если пропускала день, то заставляла себя идти пешком и туда, и обратно. Теперь она не позволяла себе взять за завтраком третью тартинку, пила только черный кофе, ежедневно расчесывала волосы щеткой, проводя но волосам не менее двухсот раз. Каждый вечер перед сном она стирала новое, недавно купленное белье, как бы ни устала за день. Билли записывала обо всем, что съела, в потайную тетрадочку и высчитывала, сколько граммов она прибавила или убавила в течение дня. Она преклонялась перед худобой, будто перешла в новую веру. Если бы пришлось надеть власяницу, Билли носила бы ее с радостью.

* * *

Портнихе Лилиан приходилось вновь и вновь ушивать серую юбку Билли. Скоро и темно-красные свитера стали висеть на девушке, но она не собиралась покупать новые, пока не перестанет терять в весе. Она выбросила все старые наряды, кроме шубы из темно-коричневой нутрии, подаренной ей на восемнадцатилетие тетей Корнелией. Пока она продолжала худеть, графиня сводила ее в «Гермес», где они купили широкий пояс, чтобы стягивать пальто, и узкий — подпоясывать свитера. Кроме того, Билли приобрела там свой первый шарф от «Гермеса» — Лилиан внушила ей, что в ладно скроенной юбке, при паре хороших туфель, приличном свитере и совершенно обязательном шарфике от «Гермеса» любая француженка может считать себя одетой не хуже, чем королева Англии, королева Бельгии или графиня Парижская, жена претендента на французский трон, потому что именно так эти коронованные особы и одеваются в повседневной жизни.

У Билли появилась тайна. Она начала понимать почти все, что говорилось за столом. Сама она нечасто заговаривала с другими, так как между дрейфом понимания и отважным плаванием в бурном море беседы лежит огромная разница. Но каждый день она убеждалась в том, что делает успехи. Это знание наполняло «ее трепетным чувством предвкушения, но она старалась отогнать его. Правила грамматики и набор лексики из словаря, когда-то зазубренные и погребенные в экзаменационных тетрадях, внезапно оживали в памяти. Они зажили своей жизнью, они скакали и пели в ее голове, и даже глагольные окончания встали на свои места и воспринимались как логически необходимые. Оказалось, что во всем есть высший смысл. Билли оберегала французский, как скупой рыцарь — свои сокровища; новый язык стал золотым ключиком, который вот-вот отопрет ей дверь в сказочную страну. Но она еще не была готова помериться силами в общей беседе.

Первой заметила достижения Билли Даниэль:

— Мама!

— Да, милая?

— Мне кажется, у Билли хорошее ухо.

— В самом деле?

— Да, я даже уверена. На днях мы остались вдвоем на несколько минут, я похвалила ее за потерю в весе, а она ответила мне, и мы немного поболтали. У нее есть слух. Ее грамматика и словарный запас оставляют желать лучшего, и она совсем не понимает соподчинений, но ухо у нее хорошее.

Лилиан торжествовала. У девушки есть слух, а это значит, у нее есть все. Человек может прожить во Франции двадцать лет и говорить на безукоризненно правильном книжном французском, но, если у него нет слуха, француз никогда не сочтет его язык французским. В отличие от американцев, французы не находят ни малейшего очарования в том, чтобы улавливать премилый иностранный акцент, когда кто-то говорит на их обожаемом языке. Единственное исключение делается для англичан благородного происхождения; в этом случае акцент является понятным, даже простительным, если уж не допустимым. И раз у Билли есть слух — а Даниэль вряд ли могла ошибаться в таких важных вещах, — то это произошло потому, что она, Лилиан, настояла, чтобы никто не говорил с девушкой по-английски. Дочери графини, которых она упорно каждое лето отправляла погостить в семьях своих английских друзей, говорили на безупречном аристократическом английском. Как известно, овладение вторым языком является фундаментом для любого приличного образования. Но Билли даже не подозревала, что может разговаривать с девочками на своем родном языке. Это уничтожило бы все старания. Все должно было устроиться само собой, естественным образом.

В конце декабря графиня получила в подарок от своего племянника графа Эдуара де ла Кот де Грас четырех прекрасных жирных кроликов, которых тот подстрелил на своих охотничьих угодьях в Иль-де-Франс, в шестидесяти четырех километр pax от Парижа. Луиза, славившаяся в счастливые довоенные времена умением готовить традиционные блюда местной кухни, отправилась в особенно серьезный поход по магазинам и вернулась домой с полным набором компонентов для классического «рагу де ляпан» и своего коронного десерта — открытого яблочного пирога с глазурью. Графиня пригласила прославленных дядюшку и тетушку — маркиза и маркизу дю Тур ла Форе, а также еще одну приятную пару средних лет — барона и баронессу Малларме дю Новамбр, с которыми Билли встречалась однажды на одном из нечастых камерных вечеров, устраиваемых графиней в случае, если кто-нибудь из друзей-охотников преподносил ей в подарок дичь.

Графиней Лилиан де Вердюлак двигало не только чувство радушия и гостеприимства или расположение к старым друзьям, но и желание продемонстрировать свои достижения: Билли, не сомневалась она, сделает ей честь. По правде говоря, в девочке еще нет шика. Если бы все проблемы решались с помощью шарфика от «Гермеса», весь мир мог бы стать шикарным. Но, по мнению графини, девочка приобрела нечто гораздо более важное: в ней заговорила порода. Ее кожа была абсолютно чистой, зубы, благодаря настояниям тети Корнелии регулярно посещать дантиста, оказались просто замечательны, длинные темные волосы, собранные сзади в «конский хвост», отличались густотой и ухоженностью, а юбка и свитер были из достаточно дорогой ткани. Поведение и жесты говорили о скромности, осанка благодаря занятиям в танцклассе — о благородстве, ибо оказалась великолепна, и девушка выглядела именно так, как и полагалось — «une jeune fille americaine de tres bonne famille», то есть как молодая американка из хорошей семьи. Графиня прекрасно знала своих друзей. Они судили с помощью высочайших и древнейших критериев, применяемых аристократами; им нельзя было подсунуть суррогат, даже самая искусная подделка не обманула бы их. Графиня никогда не пригласила бы друзей отобедать в узком кругу, навязав им девушку из Техаса или девушку из Нью-Йорка, но девушка из Бостона — это совсем другое дело. Такая способна выдержать испытание. Ее молчаливость в обществе может сойти за сдержанность, и, самое главное, девушка уже не толстая, что совершенно недопустимо в высшем обществе и позволительно лишь для очень старых и очень высокородных господ.

В последнее время во внешности Билли стали заметны признаки того, что графиня считала подлинной красотой, но она сурово напоминала себе, что судить еще слишком рано, ведь пока неизвестно, предвещают ли эти изменения будущее совершенство или она всего лишь принимает желаемое за действительное. Достаточно и того, что Билли не полнеет, осторожничала сама с собой Лилиан.

Маркиз дю Тур ла Форе, восхищавшийся мужеством своей племянницы, не потерявшей чувства собственного достоинства в стесненных финансовых обстоятельствах, принес к обеду три бутылки шампанского и галантно настоял на том, чтобы Билли выпила по бокалу из каждой откупоренной бутылки, абсолютно не обратив внимания на ее энергичные протесты и заявления, будто она вовсе не привыкла пить вино. Стол раздвинули, чтобы четверо гостей могли рассесться свободнее, и, пока Даниэль и Соланж обносили присутствовавших яблочным пирогом, баронесса Малларме дю Новамбр попыталась вовлечь робкую юную пансионерку в беседу, начав с вопроса о том, верна ли старая молва о бостонцах: что Лоуэллы разговаривают только с Кэботами, а Кэботы, в свою очередь, беседуют только с богом?

А это как раз не тот вопрос, который можно запросто задать Уинтропам. И даже в шутку. Прежде чем Билли успела улыбнуться в ответ, соглашаясь или отрицая высказанное, как это бывало с ней прежде, когда она без слов, мимикой или улыбкой поддерживала беседу, на сей раз она неожиданно для себя обнаружила, что говорит, и говорит свободно и пространно, пустившись, в сложное и подробное объяснение родственных связей Гарднеров, Перкинсов, Солтонстоллов, Холлоуэллов, Ханненуэллов, Майнотов, Уэлдсов и Уинтропов с Лоуэллами и Кэботами. Она коснулась особенностей семейного древа Уолкоттов, затем Бердсов, Лайменов и Кодменов, но вдруг что-то заставило ее умолкнуть: ее страстные, подогретые шампанским пространные толкования генеалогических связей были встречены недоуменным выражением лица мадам, и Билли дрогнула. Она говорит слишком много? Слишком громко? Нет! Она говорит по-французски!

Барьер был сметен, и его не воздвигнуть вновь — однако такого прорыва в языке достаточно. Будто все потайные дверцы в мозгу у Билли распахнулись, все колебания стихли, и робость была побеждена.

Заговорив по-французски, Билли почувствовала себя другим человеком, не таким, как прежде: она словно никогда не была отверженной в школе, никогда не была бедной родственницей, никогда не считалась последней из кузин. Казалось, она даже и толстой не была. Не была одинокой, нелюбимой. Уроки, когда-то заученные наизусть и вскоре забытые, оживали в голове, наполненные таким ясным и логичным реальным содержанием, что Билли чуть не задохнулась от горя, вспомнив, как всего год назад зубрила их, не понимая смысла. Она говорила, говорила, говорила. С кондуктором в автобусе, с Луизой, с Даниэль и Соланж, с детьми в парке, с девушками в танцклассе, с кассирами в метро, а больше всего — с Лилиан.

Теперь она ежедневно упражнялась во французском, как некогда тренировала свое тело в танцклассе. Она жадно всматривалась в реалии французской жизни, пристально изучала условности, этикет. Например, к герцогине, после того как вы с ней познакомитесь, нужно обращаться «мадам», и в то же время консьержку непременно надо называть «мадам Бланш», когда бы вы с ней ни встретились. Во Франции нелегко прожить, не умея по правилам развести огонь, потому что по закону домовладельцам разрешается топить в домах только тогда, когда трубы могут замерзнуть. Незамужняя девушка никогда не должна допускать к руке, но, если уж ей поцеловали руку, она не смеет подать вида, что заметила подобное нарушение этикета. На званом обеде женщины — хозяйки дома раскладывают угощение сначала по тарелкам мужчин и только потом берут порцию себе — во всяком случае, так заведено у мадам. И, что самое удивительное, графиня может считать себя доброй католичкой, хотя ходит к мессе только на Пасху. Послать упакованные или аранжированные цветы считается оскорблением, ибо адресат может подумать, что вы намекаете на его неспособность составить букет из срезанных цветов, но даже эта оплошность не так страшна, как если вы напечатаете личное письмо на пишущей машинке.

С некоторых пор Билли покупала новую одежду с типично бостонской, как определила графиня, предусмотрительностью и тщательностью. Гардероб девушки составляли теперь несколько свитеров и юбок, шелковые блузки, сшитое на заказ шерстяное пальто и одно простое черное платье, к которому Билли надевала свой лучший жемчуг, подаренный тетей Корнелией в честь окончания «Эмери». Все покупки совершались в магазине на проспекте Виктора Гюго и только с одобрения Лилиан, которая раз и навсегда ввела Билли в узкий круг дам, имеющих представление о том, какая глубокая пропасть разделяет вещи, которые идут, и вещи, которые не идут. Она неуклонно постигала тайный смысл покроя и качества. Вместе с Лилиан они ходили на демонстрации коллекций Диора, и директриса Сюзанна Люлинг, долговязая особа с хриплым голосом, подруга Лилиан, бронировала для них великолепные места во втором ряду спустя всего пять недель после премьеры, когда серьезные покупатели уже сделали заказы, оставив возможность насладиться тем, кто хотел попасть в зал, чтобы просто посмотреть. Они ходили и на другие показы моделей — к Сен-Лорану и Лянвэну, к Нине Риччи и Бальмэну, к Живанши и Шанель, но, как правило, места там были похуже, иногда совсем скверные, ибо в знаменитых домах моделей не очень-то чтили обедневших графинь. Однако комментарии, которыми Лилиан шепотом сопровождала наряды, вводя Билли в курс дела, были такими выдержанными и точными, будто она осматривала каждую вещь придирчивым взглядом покупателя.

— Эта модель совсем тебе не подходит, слишком вычурна для женщин моложе тридцати; это платье чересчур стильно — оно выйдет из моды к следующей весне; а вот это будет в моде еще года три; этот костюм сшит из очень тяжелого твида — он будет висеть мешком; это пальто просто уродует фигуру; этот цвет тебя убьет — ты будешь в нем бледной; это платье смотрится прекрасно; если решишься купить какую-нибудь модель, бери эту…

Графиня спрашивала себя, почему Билли не позволяет себе приобрести хотя бы один костюм от Шанель. Даже руководствуясь принципом бостонцев жить на проценты с процентов со своих доходов, вошедшим в поговорку, вряд ли можно было сильно пострадать от такой маленькой вольности, если потратиться единственный раз за целый год жизни в Париже. Просто стыдно, что Билли не воспользовалась случаем. Однако Лилиан не считала себя вправе обсуждать денежные расходы со своими постоялицами, даже такими любимыми, как Билли.

Безмерно утонченная дама и девятнадцатилетняя девушка частенько прогуливались по Фобур-Сент-Оноре, обсуждая каждый выставленный в витринах предмет с таким видом, словно они — пристрастные коллекционеры и бродят по огромной картинной галерее. Билли постигала критерии качества, заведенные у Лилиан. С той поры как графиня лишилась средств, чтобы удовлетворять свои вкусы, она позволяла себе высокую оценку только в отношении самых лучших вещей и только после долгих всесторонних сопоставлений.

* * *

Графиня не имела обыкновения в знак расположения знакомить своих постоялиц с подходящими молодыми людьми. Во-первых, у нее было не так много знакомых молодых французов, а во-вторых, это внесло бы ненужные осложнения в ее жизнь. К тому же ей предстояло ввести в светское общество своих собственных дочерей, и эта перспектива ужасала ее, потому что у нее не было ни малейших задатков свахи, а девочки не имели за душой ничего, кроме своих данных и древней крови.

Однако, задумчиво наблюдая за молодой бостонкой, занимавшей особое положение в ее доме, графиня неожиданно впала в соблазн: высокая, стройная девушка оказалась наделена благородством, которое любой безошибочно угадывал, глядя на нее; Билли была красавица и говорила по-французски так, что ни один американец не устыдился бы, а кроме того, девушка имела отношение ко всем состоятельным семействам Бостона и приехала в Париж по рекомендации почтенной и чрезвычайно богатой леди Молли Беркли.

Если из Бостона, говорила себе Лилиан, ей прислали юную гиппопотамшу, неспособную спросить по-французски, который час, то почему она должна возвращать это преображенное ее усилиями создание в чуждое и мрачное окружение? В отличие от других девушек, которым Лилиан предоставляла кров, Билли никогда не выказывала никаких признаков тоски по родине. Если эти богатые торговцы из Бостона не знают, как воспитать в своих отпрысках все самое лучшее, то они заслуживают того, чтобы лишиться их. Почему бы, в конце концов, не оставить Билли во Франции? Почему бы не познакомить ее с кем-нибудь из племянников и с парой-тройкой их друзей заодно? У них у всех одна общая черта: их семьи в той или иной мере обнищали за время войны, и юные побеги старых аристократических ветвей вынуждены отныне сами обеспечивать себе пропитание, зарабатывать на жизнь подобно простым смертным. Вторая мировая война произвела в старой Франции такое опустошение, какое оказалось не под силу даже гильотине, отличавшейся избирательностью.

Как бы там ни было, уверяла себя Лилиан, и что бы из этого ни вышло, но тот факт, что Билли уже в течение нескольких месяцев по достижении девятнадцатилетия живет, как школьница, общаясь лишь с женщинами, ученицами танцкласса и пожилыми друзьями семьи, совершенно противоестествен. (У графини, разумеется, была и собственная личная жизнь — она ведь еще молодая женщина, — но она не любила распространяться об этом, и постоялицы, как бы близки они ей ни были, в нее не допускались.)

Однако, когда она высказала вслух предположение, что Билли, наверное, приятно будет познакомиться с несколькими молодыми людьми, ответ Билли оказался суров, как отповедь:

— Нет, мадам! Я вас умоляю! Сейчас я счастлива, и моя жизнь нравится мне такой, какая есть. Ничто так не выбивает из колеи, как свидание с незнакомым человеком. Я знаю, вы очень любезны, но у меня действительно нет к подобным вещам никакого интереса. Мне вполне достаточно семейного окружения. Пожалуйста, больше никогда не говорите об этом.

Никакие другие слова Билли не смогли бы более прочно утвердить Лилиан в ее тайных намерениях. Так дело не пойдет. Какой смысл преображать девушку, если ею никто не восхищается? Что, если бы Золушка не пошла на бал? Графиня считала, что она права, рассматривая подобное положение как противоестественное. Как же Билли сумеет отблагодарить ее за старания, если у нее нет ни одного поклонника? В конце концов, Лилиан готовила ее не для монашеской жизни. Несомненно, эту целомудренную бостонскую девицу надо перехитрить. Это надо устроить — она просто обязана это сделать.

Граф Эдуар де ла Кот де Грас был любимым племянником Лилиан. В отличие от внешне ничем не примечательных отпрысков многих знатных фамилий, в нем угадывался налет истинного благородства, дух былых времен. Племянник действительно напоминал последних аристократов, хотя некоторые его претензии вызывали у Лилиан улыбку. Эдуар был очень высокого роста, с великолепным орлиным профилем и надменным ртом. Тонкие губы придавали его лицу выражение строгое и — если настроение у молодого человека менялось — одновременно насмешливое. В свои двадцать шесть он все еще жил с родителями, так как его жалованья в «Л'Эр Ликид» не хватало, чтобы обставить собственное жилье по своему вкусу. Тем не менее в гигантской корпорации благодаря связям семьи ему на долгие годы было обеспечено безоблачное будущее, ибо со стороны матери у него был, выражаясь на жаргоне, «du piston» [2].

Однажды Билли вернулась из танцкласса, чуть не опоздав к чаю. Всю получасовую поездку она нарочно простояла на открытой площадке автобуса, не обращая внимания на жгучий ледяной февральский ветер: сумерки были так прозрачны и чисты, что ей не хотелось упустить ни одной минуты пребывания в атмосфере Парижа. Щеки ее горели, даже губы обветрились, распущенные волосы, взъерошенные ветром, обрамляли разрумянившееся лицо. Она влетела в квартиру на бульваре Ланн и размашистой, стремительной походкой прошла в гостиную, высоко подняв голову, улыбаясь, радуясь в предвкушении чашки горячего чая. У пылавшего камина, широко расставив ноги, стоял Эдуар де ла Кот де Грас, одетый в визитку, фрак и полосатые брюки. С самоуверенным видом, достойным Короля-Солнца, он грел спину у огня.

— Билли, это мой племянник, граф Эдуар де ла Кот де Грас, — небрежно сообщила Лилиан. — Эдуар, это мадемуазель Билли Уинтроп, она живет у нас. Билли, ты должна извинить Эдуара за его костюм — он не всегда одевается в этот час подобным образом. Сегодня ему предстоит вступить в «Жокей-клуб», и он пришел показаться своей старой тетушке перед тем, как отправиться туда и осушить целую бутылку шампанского — обрати внимание, всю целиком! — после чего он официально будет принят в члены клуба. Что за причуды?! Очень благоразумно с твоей стороны, Эдуар, заглянуть ко мне перед этим любопытным ритуалом, а не после него.

Вот так все и началось. Потеряв голову, ослепнув в блеске Эдуара, влюбившись впервые в жизни, Билли ринулась в роман с безрассудной решимостью, захлебываясь в волнах страсти, встревожившей Лилиан де Вердюлак, несмотря на радость, испытанную от успешной реализации своей затеи.

Единственная забота овладела Билли: что бы такое еще сделать, чтобы стать достойной Эдуара. Все ее мысли и чувства сосредоточились на нем. Когда в выходные он брал ее с собой поохотиться на кроликов или приглашал пообедать с его родителями, она не верила в свое счастье. Однажды он даже пригласил ее на рюмку в бар «Жокей-клуба», самого элитного мужского клуба в мире.

Что касается Эдуара, то он остался доволен. Эта юная американка, представленная ему Лилан, принимая во внимание ее добропорядочное происхождение, оказалась куда более привлекательной, чем он ожидал. Печальный опыт подсказывал ему, что девушки из очень состоятельных семей обычно бывают совершенно несносными внешне, в противном случае он женился бы уже несколько лет назад. Билли вполне подошла бы на роль графини де ла Кот де Грае, если, конечно, все должным образом устроить. Он находил, что девушка в меру невинна и достаточно трепещет перед ним. Если ее как следует причесать, одеть и подкрасить, она превратится в эффектную светскую даму. К тому времени, как уйдут из жизни его отец и дядя и она станет маркизой де ла Кот де Грас, она достаточно созреет, чтобы с достоинством носить его имя. Он подумал об охотничьем домике, который давно пора бы отремонтировать, — до чего он дошел, вынужден охотиться пешим! — и вспомнил о фамильном замке в Оверни, ожидавшем заботливой руки, чтобы вернуть ему былую красоту. Настало время остепениться.

* * *

Одним из условий договора, заключенного Билли с тетей Корнелией, были непременные еженедельные письма из Парижа. Билли нарочно не распространялась по поводу своего веса, желая по возвращении удивить и потрясти весь Бостон. Она редко упоминала и об Эдуаре, обмолвившись раз-два мимоходом, но к весне Корнелия почувствовала, что между Билли и молодым графом что-то происходит, хотя она с трудом могла представить себе, что же именно. И вот однажды в мае навстречу друг другу полетели два письма.


Дорогая кузина Молли!

Благодарю Вас за любезность, с которой Вы подыскали для нашей Ханни место у мадам де Вердюлак. Мадам просто чудесно относится к девочке, и Ханни провела в Париже удивительный год! Насколько я могу судить из ее писем, французский ее улучшился неизмеримо, чему я очень рада. Она даже берет уроки в танцклассе, а ей это только на пользу! В последнее время она довольно часто упоминает одно имя — граф Эдуар де ла Кот де Грае. Похоже, именно он сопровождает ее в прогулках по Парижу. Не знаете ли Вы случайно что-нибудь о нем или его семье? Должна сознаться, что я удивлена в той же мере, что и обрадована: наша дорогая девочка нашла в Париже молодого человека! А ведь она не пользовалась в этом смысле большим успехом в Бостоне. Я всегда полагала, что она расцветет поздно, в отличие от Вас, дорогая Молли! Я буду признательна за любые сведения, которые появятся у Вас для меня.

С любовью, Нелли


Дорогая Нелли!

Я только что получила от Лилиан де Вердюлак престранное письмо. Как оказалось, у Вашей юной племянницы серьезный роман с графом Эдуаром де ла Кот де Грас, с семейством которого я хорошо, хотя и не накоротке, знакома, и Лилиан считает, что дело в любой момент может кончиться свадьбой! Все обстоит прекрасно, ибо он принадлежит к «сливкам общества», как выразилась бы моя служанка, но, дорогая, он обеспечен не более, чем она, если не считать его заработка. Великие ожидания, и ничего более — вот уже много лет, как я понимаю. Кажется невероятным, что Лилиан, очевидно, не осведомлена о материальном положении Ханни, коль скоро говорит о браке как о решенном деле. Похоже, она действительно считает, что отец Ханни в состоянии нанять адвокатов (!!!), которым предстоит встретиться с адвокатами отца Эдуара, если дело дойдет до брачного контракта.

Читая между строк, я догадалась из письма Лилиан, что она считает, будто Ханни является богатой наследницей уже потому, что носит фамилию Уинтроп. Как это по-французски! Уин-тропов так много! Но откуда ей это знать? Семья Эдуара очень славная, достойная и знатная, даже в английском понимании. Они очень серьезно относятся к себе, и я совершенно уверена, точнее, убеждена, что Эдуар обязан жениться на богатой наследнице. Не может быть и речи о его женитьбе только по любви, если он не намерен жестоко разочаровать всю семью, — он ведь единственный сын, знаете ли… Что мне сказать Лилиан? Я лишилась сна, размышляя об этом. Возможно, у Ханни есть некая сумма, которая будет вверена ей впоследствии? Насколько мне помнится, вы что-то говорили о небольшом наследстве, но есть ли за ней что-то еще или может появиться в будущем ? Я все еще остаюсь американкой и смотрю на вещи достаточно по-американски: я в принципе не одобряю систему приданых, но когда дело касается Франции… Во всяком случае, напишите мне сразу же и сообщите подробнейшим образом, как обстоят дела.

Как всегда, с любовью к Вам и к дорогому Джорджу, Молли.


Корнелия не пребывала в такой панике с тех пор, как ее дочь отказалась однажды пойти на рождественский котильон или вступить в «Винсент-клуб». Или даже когда ее племянник Пиклз провалился на экзаменах в Гарварде. По существу, случившееся показалось ей куда хуже, чем то событие, когда выяснилось, что ее сын Генри влюблен в еврейскую девушку из Рэдклиффа — пусть даже все ее прадеды сражались в Гражданскую войну! Корнелия обнаружила, что печется о Ханни больше, чем сама осознавала.

* * *

За три недели до того, как Лилиан получила проясняющее обстоятельства послание леди Молли, Эдуар решился лично убедиться в девственности своей прекрасной американки. Если бы Билли была француженкой, он, скорее всего, подождал бы до свадьбы, но, так как она была американкой и к тому же не католичкой, он посчитал, что может слегка ускорить события. Посвящение Билли в любовное таинство оказалось весьма торжественным и болезненным. Оно состоялось на постели в довольно бедной спальне полуразвалившегося охотничьего домика с пустовавшими конюшнями и неухоженным садом. Билли навсегда запомнила, что потолок в комнате был обит пыльной тканью в темно-синюю и красную полоску, словно походная палатка Наполеона, запомнила и тяжеловесную неполированную мебель в имперском стиле и не смогла забыть, что боль была ошеломляющей и неожиданной. Но более всего ей запомнилось, однако, постигшее ее изумление: оказалось, что эрегированный пенис направлен вверх, а не прямо вперед, как она всегда представляла. Эдуар уверял ее, что в следующий раз ей будет лучше, но признал: она самая девственная из всех, кого он знал. Билли необычайно гордилась этим, сама не понимая почему.

Три недели они наезжали в охотничий домик по субботам и воскресеньям, и ей действительно стало легче, если не лучше, несмотря на то, что у нее не было должного представления, чтобы верно оценивать сексуальное наслаждение; точно так же она когда-то не могла оценить то, что считается шикарным. Эдуар стал первым мужчиной, которого она поцеловала в губы. Сам факт, что она занимается любовью, увлекал ее все больше и больше, и она заботилась лишь об одном — как удовлетворить его. Она с неуклюжей страстностью и предельной доверчивостью встречала его поцелуи и, согретая теплом его тела, наивно уверовала в открываемые страстью возможности. Время от времени она выходила из блаженного оцепенения, говоря себе с трепещущей гордостью, омраченной лишь слабой тенью осторожности: «Графиня Эдуар де ла Кот де Грас, Билли де ла Кот де Грас… О-о, подождите и вы услышите это там, в Бостоне!» И тогда она спешила в магазин и тратила все больше и больше денег, предназначенных к оплате за обучение у Кэти Гиббс, на красивые наряды, чтобы показаться в них Эдуару.

Получив отрезвляющее письмо леди Молли, Лилиан заперлась у себя наверху и расплакалась, жалея и Билли, и себя. По собственному опыту в таких делах ей ничего не оставалось, как поверить, что со временем Билли придет в себя, но она, Лилиан, никогда себе не простит. В ее понимании оплошность была совершена по естественным причинам, и открывшаяся правда об истинном положении дел привела к тому, что жертвой обмана, пусть даже невольного, Лилиан почувствовала себя. Она убеждала себя, что желание устроить будущее Билли само по себе было абсолютно разумным. Но последствия оказались жестокими, и все обернулось ее виной.

В тот же день графиня переговорила с Эдуаром в гостиной его родителей, сообщив ему, что Билли не может рассчитывать на приданое. Ее отец — очень уважаемый человек, врач, большой ученый, но он беден. Теплившаяся в ней слабая надежда, что Эдуар все же решится на брак с Билли, угасла, как только племянник заговорил.

Эдуар де ла Кот де Грас чрезвычайно рассердился. Она-де должна была знать, яростно набросился он на нее. Как могла она с ее здравым смыслом и опытом дать ему понять, что Билли владеет солидным капиталом? С чего она это взяла? Куда девались ее рассудительность, предусмотрительность, заинтересованность в будущем семьи? Как она, его тетя, могла так подвести его? Да, конечно, он согласен, что Билли, бесспорно, восхитительна, причем намного больше, чем сама сознает это, да, она всецело, даже идеально подходит ему, если бы не одна мелочь: вся затея абсолютно невозможна, и дальнейшие рассуждения излишни, совершенно невозможны. Что же делать? Кто должен теперь все объяснить Билли? Он, Эдуар, будучи джентльменом, никогда еще не ввязывался в такую из ряда вон выходящую ситуацию. Его честь…

— Нет, Эдуар! Это твоя обязанность, и, пожалуйста, не изображай из себя важную особу. Я сыта по горло твоими попреками! Именно ты все ей и скажешь, причем ты скажешь ей правду, иначе она подумает, что она сама виновата в том, что ты не хочешь на ней жениться, а не обстоятельства, которые делают ваш брак невозможным. Может быть… может быть, она достаточно долго прожила во Франции, чтобы суметь понять это.

Спустя много лет, когда Билли уже могла думать об Эдуаре с презрением и с легким оттенком сожаления по поводу собственной наивности, — или это была глупость? — она ощутила вдруг признательность к Эдуару за его резкость — в конце концов, она была продиктована суровой необходимостью — и благодарность за свою бедность. Окажись у нее в ту пору мало-мальски приличная сумма денег, она пополнила бы собой унылую череду юных графинь из Фобур-Сен-Жермен и была вынуждена всю жизнь дышать спертым воздухом тупой покорности, которой ожидал бы от нее супруг. Французская разновидность бостонской рутины, только еда и одежда получше. В ту пору воспоминания о муках школьных лет были еще слишком свежи, чтобы она отважилась на бунт. Ради того, чтобы доставить удовольствие мужниной родне, ей пришлось бы принять католичество, и со временем она окончательно оказалась бы в плену мертвящих традиций, неумолимо сжимавших ее еще достаточно сильными клешнями умирающего класса, который поддерживает свою жизнеспособность, перемалывая все новую и новую плоть. Она задохнулась бы, едва успев начать жить. Благодаря последующим любовникам она поняла, что в постели Эдуар был таким же лишенным воображения и напыщенным, как и в жизни.

Но к этому знанию, к грядущим событиям, позволившим ей вынести такое суждение, ей предстояло идти еще долгие годы. Она решила покинуть Париж до срока и отплыть домой на корабле, чтобы в одиночестве переправиться из одного мира в другой.

Итак, уже никогда ей не быть счастливой, думала Билли, прогуливаясь ночами по палубе. Почему-то эта мысль не слишком удивила ее. Будь она типичной молоденькой девушкой, привыкшей к ласкам, восхищению и любви, поступок Эдуара разбил бы ее сердце. Но она была настолько уверена в возможности и даже вероятности того, что будет отвергнута, что незаметно для себя самой, подсознательно успела раньше времени смириться с этим. А потому спустя всего лишь несколько дней она оказалась в состоянии воспринять случившееся не как личную трагедию, а как еще один пример того, что может произойти с человеком, не имеющим денег. Ей даже несколько льстило то, что, невзирая на боль, она верно понимает жизнь.

Я стройна и красива, горячо убеждала себя Билли. Это очень важно. Это необходимо. Все остальное я должна добыть себе сама. Она не собиралась умирать от любви к мужчине, наподобие героинь девятнадцатого века из прочитанных ею книг. Она не Эмма Бовари, не Анна Каренина, не Камилла — она не похожа на эти мягкотелые, пресыщенные обожанием пассивные создания, которые, лишившись любви мужчины, теряют смысл жизни.

Когда она полюбит в следующий раз, пообещала она себе, условия будет ставить она.

3

Восторженный гетеросексуал, благоговейно любящий женщин, тот, вся жизнь которого посвящена прославлению того факта, что на свете существуют женщины, вызывает ничтожный интерес у психологов. Гомосексуализму и комплексу донжуана посвящены многие тома, но мужчина, который глубоко, страстно, ненасытно и неутомимо наслаждается женственностью во всех ее проявлениях, представляет собой редкий и малоизученный тип.

История жизни Спайдера Эллиота способна послужить психологам — а может, впрочем, и нет — материалом для рабочей гипотезы.

Гарри Эллиот, отец Спайдера, морской офицер, провел на море вдвое больше времени, чем на суше, и, как подозревал Спайдер, намеренно, ибо Гарри и его жена Хелен Хелстром Эллиот из Пасадены, хорошенькая выпускница Уэстриджа, воевали между собой в периоды его сухопутной службы с чисто армейской непримиримостью. Эти битвы не приносили значительных результатов, за исключением временных мирных договоров, благодаря которым в 1946 году на свет появился Спайдер, старший и единственный сын, а затем и три пары дочерей-близняшек.

Холли и Хизер, старшие девочки, были на два года моложе Спайдера. Следующая пара, Пэнси и Петуния, появились на свет еще через два года. Две последние, родившиеся точно по известному расписанию, получили имена Джун и Дженьюари. Спайдер не очень унывал и не хмурился, став подростком. Он слишком любил свою мать, чтобы пытаться обуздать ее буйные причуды, да к тому же, в конце концов, все свершилось еще до того, как он достаточно повзрослел, чтобы с его мнением могли посчитаться родители.

Все шестеро сестричек крутились вокруг Спайдера, как влюбленные подсолнухи вокруг дневного светила. Сколько они помнили себя, рядом всегда был удивительный большой мальчик, принадлежавший только им, сильный, белокурый мальчик, учивший их всяким чудесам, улучавший минутку, чтобы почитать им вслух комиксы про Спайдермена, уверявший их, что они красивы, их драгоценный обожаемый герой, из-за которого они никогда не ссорились, потому что он щедро оделял своей любовью всех шестерых.

Что же до Хелен Хелстром Эллиот, то ее сын Питер, неудачно прозванный сестрами Спайдером, был для нее светом в окошке. По мнению матери, Спайдер был не способен ни на один неверный шаг, хотя иногда она замечала, что его преданность сестрам беспричинно раздражает ее. Питер, с удовлетворением отмечала она, во внешности взял немало от ее родни. Возможно, ростом он удался в отца, однако светлые волосы и глаза цвета моря он позаимствовал у шведских викингов. Ее семья и по отцу и по матери состояла из скандинавов — ярких блондинов, светловолосых вплоть до старческой седины. Тот факт, что настоящие викинги исчезли еще в десятом веке, а в Калифорнии их просто никогда не бывало, являлся для романтически настроенной женщины малозначащей подробностью.

У Спайдера было совершенно нетипичное для героев американской литературы очень счастливое детство. Печальный, но бравый капитан третьего ранга Эллиот, главное достоинство которого состояло в том, что он окончил Военно-морскую академию за год до Джимми Картера, в периоды своего пребывания на суше искал мужской компании у Спайдера. Он учил сына плавать на яхте, кататься на лыжах, помогал ему готовить уроки. С того дня, как мальчику исполнилось три, он часто проводил с ним уик-энды «по-мужски»: они бродили по окрестностям, ловили форель, жили в палатке. Он, конечно, любил свою жену, но побаивался, что, если они будут продолжать ссориться, дело кончится еще одной парой девчонок.

Эллиоты жили в Пасадене, в комфортабельном доме. Мать Спайдера с толком распоряжалась деньгами семьи, тратя с понятием о необходимости и достаточности, и школьные годы Спайдера прошли в этом довольном собой пригороде Лос-Анджелеса, напоминавшем лучшие кварталы Уэстчестера. Его отрочество пришлось на 1950-е годы, привольное десятилетие, в которое мальчику так славно жилось в конформистской Южной Калифорнии, а в 1964-м он поступил в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. В последующие четыре года, пока его сверстники в Колумбийском университете и в Беркли протестовали и бунтовали, крайним проявлением его антибуржуазности были случайные вечеринки, где курили марихуану.

Только две черты резко и бесповоротно отличали Спайдера от типичного американского рубахи-парня, здорового представителя верхней прослойки среднего класса. Во-первых, он обожал женщин. Он был страстно влюблен во все и вся, что связано с женской половиной этого мира. Во-вторых, у него оказался великолепный вкус. Его художественное чутье было врожденным и бессознательным и проявлялось в вещах и сочетаниях, на первый взгляд ничего не значащих для большинства равнодушных: например, он устраивал прекрасные фотостенды, прикалывая на огромную доску фотографии из газет и журналов и не забывая менять экспозицию; или создавал у себя на книжных полках галерею образов, используя самые разные предметы быта и живой природы, причем пользовался этим приемом задолго до того, как в искусстве была провозглашена концепция «открытия мира вещей и природы»; длинный ряд пустых банок из-под апельсинового мармелада, выброшенные за ненадобностью уличные знаки, пара детских коньков образовывали по его прихоти композицию, необъяснимым образом чарующую глаз. Даже свои джинсы и футболки он носил чуть-чуть не так, как другие парни, надевавшие такое же тряпье.

Когда ему исполнилось тринадцать, родители матери подарили ему первый фотоаппарат, небольшой «Кодак». Сам капитан Эллиот время от времени делал попытки сфотографировать членов своей семьи, но ему никогда не удавалось без угроз собрать вместе всех девочек, какая-нибудь непременно корчила рожу и портила снимок. Однако то, что они не хотели сделать для отца, они с восторгом делали для Паучишки, соревнуясь друг с другом в этой новой игре, наряжаясь в старые шляпки миссис Эллиот и туфли на высоких каблуках, повиснув на ветках деревьев, окружив кольцом статую нимфы в дальнем углу обширного сада и являя собою цветник нераспустившейся женственности.

Когда Спайдеру исполнилось шестнадцать, он купил в ломбарде подержанную «Лейку». У нее был сломан затвор, поэтому она досталась ему задешево, и, когда он ее почистил, отполировал, сменил объектив и починил затвор, камера стала работать прекрасно. Спайдер расплатился за покупку, проработав летом в ателье, где он ночами проявлял фотографии для паспортов. Фотография стала его хобби; сестры постепенно перестали служить его вдохновению, теперь его куда больше воодушевляла работа, а девочкам вдруг понадобилось сниматься с их лучшими подругами, зато Холли и Хизер пожелали иметь свои фотографии, чтобы одаривать ими мальчиков. Спайдер переоборудовал ванную в темную комнату, купил подержанный увеличитель и кюветы у владельца ателье, самостоятельно, методом проб и ошибок, нашел оптимальные режимы для проявки и печатания. Часто, вдохновленный фотографиями из «Лайф», он выходил из дома и снимал деревья, холмы и промышленные здания или отправлялся в центр Лос-Анджелеса, чтобы попытаться запечатлеть душу улицы. Он изводил по целой пленке, но неизменно чувствовал себя счастливее всего, когда работал с сестрами. Они подросли, превратившись в красавиц, и начали стесняться перед камерой. Он научился повелевать ими и знал, как заставить их расслабиться и помогать ему. В честь окончания школы от все тех же бабушки и дедушки он получил новенький «Никон», а вместе с ним и неограниченные возможности для фотографирования женщин, ибо в университете в них не было недостатка.

Спайдер вступил в фотоклуб, но его истинным увлечением стало мгновенное фиксирование образов калифорнийских девушек, вытворявших те восхитительные штучки, которыми они так славятся. К тому времени как Спайдер окончил университет по специальности «политические науки», он понял, что ошибся в выборе специализации. Хобби его постепенно превратилось в дело жизни, в то, чем он теперь желал заниматься профессионально. Он решил стать модным фотографом, а для этого ему пришлось отправиться в Нью-Йорк, который для модной фотографии является тем же, чем Амстердам — для торговли алмазами.

Подобное решение весьма естественно для человека, обожающего женщин, наделенного чрезвычайно тонким художественным вкусом обладателя собственного «Никона», но осуществить свои амбиции свежеиспеченному выпускнику колледжа бывает не легче, чем устроиться начинающим репортером в отдел городских новостей «Вашингтон пост».

Как бы то ни было, осенью 1969 года Спайдер Эллиот прибыл в Нью-Йорк, имея на руках накопленные за двадцать три года сбережения в виде чеков, подаренных на дни рождения и на Рождество, а также деньги, заработанные летом, — всего около двух тысяч семисот долларов, и сразу же ринулся искать дешевое жилье. Довольно скоро он нашел подходящий чердак среди нижних кварталов покрытых гарью Тридцатых улиц, неподалеку от островка оптовых меховых магазинов Восьмой авеню. Жилье представляло собой одну огромную, длинную, обшарпанную комнату, казавшуюся просевшей посередине, но зато из нее открывался вид на Гудзон, и в потолке на высоте пяти с половиной метров имелись семь окон. Он стал обладателем крошечной ванной, которая при необходимости могла служить темной комнатой, и владельцем кухонного стола с раковиной. От предыдущего жильца ему досталась старая печь и еще более старый холодильник. Спайдер прикупил кое-какую мебель, соорудил настил для сна, покрыл его матрацем из вулканизированного пластика, приобрел несколько подушек, простыни, две кастрюли и сковородку. Потом выкрасил обшарпанный пол в золотисто-песочные тона, а стены — четырьмя разными оттенками голубого; потолок покрасил в грязно-белый цвет. Расставил на полу три кенийские пальмы, купленные оптом у Кайнда, провел к ним снизу подсветку, используя напольные лампы, и по ночам, лежа на своем матраце, как на плоту, и глядя вверх через семь потолочных окон на проплывавшие над городом облака, на тени от пальмовых ветвей, отплясывавшие на стенах тропический танец, слушал пластинки Нэта Кинга Коула или Эллы Фицджеральд и чувствовал себя беспечным, свободным и счастливым, как на пляже.

Дом, в котором снял чердак Спайдер, представлял собой отсыревшую и обветшавшую производственную постройку, не предназначавшуюся для жилья. Но там был старинный лифт с дверями, напоминавшими раздвижные железные ворота; на нижних этажах гнездилась пестрая уйма дышавших на ладан фирм, компания торговавших по почте, каких-то полуобанкротившихся изготовителей пуговиц, оптовых торговцев залежалым текстилем, а также две бухгалтерские конторы, чьи помещения были обставлены с поистине диккенсовским убожеством. На последнем этаже, где поселился Спайдер, размещались еще несколько жильцов, которые вставали и ложились в совершенно непонятное время и лишь изредка попадались ему на лестнице или в вестибюле.

Через два с половиной месяца настойчивых поисков работы талант, терпение и удача Спайдера с лихвой окупились, что случается не так уж часто: он устроился техническим ассистент том в студию Мела Саковица. Саковиц, второ— или даже третьеразрядный фотограф, выполнял кучу нудных заданий для каталогов и время от времени делал фотографии для газет, выпускаемых небольшими магазинами.

Однажды субботним утром поздней осени 1972 года Спайдер, подобно Робинзону Крузо, увидевшему отпечаток ноги на песке, обнаружил своего нового соседа по верхнему этажу собственной персоной. Он возвращался из итальянских магазинов с Девятой авеню, неся полную сумку продуктов, неторопливой трусцой поднимаясь по пологой старой лестнице и, по своему обыкновению, спрашивая себя, не лишит ли его последних сил жизнь без тенниса. На самом верху третьего пролета он, набрав полную скорость, завернул за угол лестничной площадки и резко притормозил. Только благодаря отличным рефлексам он не сбил с ног женщину, с трудом поднимавшуюся вверх, сердито ругаясь про себя по-французски. Она несла тюк чистого белья, две полные хозяйственные сумки, завернутый в газету букет желтых хризантем и две бутылки вина, зажатые под мышками.

— Привет! Извиняюсь! Я не думал, что на этой лестнице окажется кто-нибудь… здесь… Позвольте вам помочь.

Она стояла спиной к Слайдеру и не могла повернуться, потому что бутылки медленно выползали у нее из-под локтей.

— Идиот! Держите бутылку! Она сейчас упадет.

— Которая?

— Обе!

— Поймал.

— Очень вовремя! «Которая?» Разве вы не видели, что они обе выскальзывают? Да уж, «которая?»!

— Ну, не очень-то удобно нести вино под мышками так, как это делаете вы, — мягко пожурил ее Спайдер. — Лучше бы прихватить сумку.

— Как бы я понесла еще одну сумку? У меня и так пальцы обрываются. Чертов домохозяин! По субботам нет света в холле и не работает лифт — безобразие, отвратительно. — Она обернулась, и в тусклом свете, падавшем на лестничную площадку из потолочных окон, он увидел, что она молода, что нельзя было угадать по ее дьявольскому характеру.

— Я провожу вас и помогу донести все это наверх, — вежливо предложил он.

Она согласно кивнула, вручила ему все, кроме цветов и вина, и молча поднялась на три пролета, ни разу не оглянувшись. Остановившись у своей двери, метрах в шести от комнаты Спайдера, она извлекла из сумочки ключ.

— Итак, наконец-то я встретил во плоти свою соседку, — сказал Спайдер, дружелюбно улыбаясь ей в спину.

— Похоже, так. — Она не обернулась, не ответила на улыбку, лишь стояла к нему спиной у закрытой двери.

— Внести все это к вам? — Спайдер кивнул в сторону груды сумок и тюка, притащенных им на площадку.

— Оставьте их там. Я позабочусь о них позже. — Женщина вставила ключ в замочную скважину, открыла квартиру, проскользнула внутрь, быстро обернулась и захлопнула дверь прямо перед носом Спайдера. Ее жилье оказалось залито солнечным светом, выбившимся наружу в полумрак коридора, и за краткое мгновение Спайдер успел разглядеть прихотливое кружево рыжих кудрей, прелестный вздернутый носик и зеленые глаза, потрясающие, как половодье.

Он постоял с минуту, ошарашенный ее неучтивостью, уставившись в запертую дверь, — ее лицо стояло у него перед глазами. Затем повернулся и сбежал по лестнице, охваченный странным ощущением, которому не мог подобрать названия. Это было похоже на сбой в ритме, на короткую гулкую паузу, повисающую после того, как официант в переполненном ресторане роняет поднос со стаканами и приборами: все разговоры на мгновение обрываются, а затем, осознав, что произошло, посетители возвращаются к прерванным на полуслове беседам. Но для Спайдера нынешняя пауза затянулась дольше обычного. В отличие от случая с упавшим подносом подобная неожиданность произошла с ним впервые. За двадцать два года жизни в Калифорнии и почти за три с половиной года работы в Нью-Йорке еще ни одна женщина не выказывала столь полное отсутствие интереса к нему. Он встречал женщин, которые по той или иной причине активно не любили его, однако женщины, не подпадавшие под эту категорию, все же проявляли к нему некоторую теплоту, а чаще — пыл. Но чтобы женщина вот так просто не замечала его?! Спайдер пожал плечами, решил, что это ее трудности, и отправился на Мэдисон-авеню в свой еженедельный поход по картинным галереям.

Вернулся он в конце дня. У его порога стоял бумажный пакет с его собственными покупками и продуктами, о котором он совсем позабыл, а рядом — бутылка вина и под ней свернутый листок бумаги с наспех нацарапанными словами: «Выпейте за меня». Даже подписи нет, с удивлением подумал он. Взяв бутылку, он направился по коридору к ее двери и постучал. Когда она открыла, он не двинулся с места, оставшись снаружи.

— Моя матушка взяла с меня обещание никогда не принимать питье из незнакомых рук, — торжественно заявил он.

Она протянула ему руку:

— В прошлую нашу встречу я забыла представиться. Вэлентайн О'Нил. Пожалуйста, входите и примите мои извинения. Боюсь, я была просто стервой, правда?

— Довольно справедливое определение, но, пожалуй, несколько щадящее.

— Зловредная неблагодарная стерва?

— Так будет точнее.

Взгляд Спайдера блуждал по комнате — на стенах и потолке дрожали полутени, разбегавшиеся за пределами световых кругов, выхваченных зажженными лампами с розовыми абажурами. Пышный диван, обитый красным бархатом со старинной витой бахромой, несколько кресел в полотняных бело-розовых чехлах, на них небрежно брошены юбки, ковер с цветочным узором и красные занавески с бахромой. По комнате льется негромкая музыка: Пиаф поет что-то очень знакомое о вечной поэзии любовных страданий.

Спайдер заметил, что все столики завалены чем-нибудь: листья папоротника, цветы, книги в суперобложках, пластинки, журналы, фотографии в рамках. Что-то в обстановке казалось Спайдеру необычайно знакомым, напоминавшим о чем-то, хотя он знал, что никогда раньше не видел этого интерьера.

— Мне нравится ваша комната, — сказал он.

— Это всего лишь старые вещи, — ответила она, исчезая за ширмой, обтянутой выцветшим полотном. — Боюсь, для этой комнаты их слишком много, но другое помещение мне необходимо для работы. — Она появилась, неся на подносе открытую бутылку охлажденного белого вина, два стакана, французский хлеб, кусок паштета и полголовки камамбера на керамической тарелке. Поднос она поставила прямо на пол перед диваном. — Выпьем за что-нибудь? Или сначала вы мне представитесь?

Спайдер вскочил на ноги:

— Прошу прощения. Я — Спайдер Эллиот.

Оба с нелепым видом снова пожали друг другу руки. Он бросил на нее еще один быстрый взгляд и успел разглядеть лишь, что ее рыжие волосы — двух оттенков; копна самоуверенных непослушных кудряшек очень интенсивного цвета — чуть темнее моркови — рассыпалась вокруг белокожего лица с правильными мелкими чертами. Все вдруг улеглось в его сознании: обстановка в комнате, поднос с едой на полу, ее голос, пластинка с песней Пиаф.

— Послушайте, я только что понял — вы француженка. Эта комната… Словно я в Париже. Я никогда не был в Париже, но я уверен…

Она перебила его:

— Я, по случайности, американка, и родилась в Нью-Йорке к тому же.

— Как же вы можете смотреть на меня своими французскими глазами, говорить с этим вашим легким акцентом, расставляя слова именно в этой неправильной последовательности, и заявлять, что вы американка?

Вэлентайн проигнорировала его вопрос. Сердито спросила:

— Что это за дурацкое имя — Спайдер?

— Это мое прозвище. Помните, Человек-паук? — На лице ее отразилось непонимание. — Ну-ка, ну-ка, подождите, вы не знаете его и говорите, что вы американка! Это непростительный промах.

— Я не желаю иметь соседа по имени Паук, — раздраженно сказала она. — У меня аллергия на пауков — я покрываюсь пятнами, едва подумаю о них. Ну и имечко! Это уж слишком! Я буду звать вас Эллиот.

— Как вам будет угодно, — вымученно улыбнулся он.

Что это вдруг произошло с экстравагантной чудачкой? Ощетинивается от самого безобидного вопроса. Никакая она не американка, да и не верит он в ее аллергию на пауков.

Умиротворенная его быстрым согласием, Вэлентайн наконец соизволила удовлетворить его любопытство:

— Я родилась в Нью-Йорке, но ребенком меня увезли в Париж, там я и жила, а сюда вернулась месяц назад. Вот! Теперь давайте выпьем.

— За что?

— За то, чтобы я нашла работу, — сразу ответила Вэлентайн. — Она мне очень нужна.

— За то, чтобы вы нашли работу, и за то, чтобы я нашел работу получше.

Они чокнулись, и в этот момент Вэлентайн подумала, что гость — вылитый американец: такой неуязвимый, беззаботный, жизнерадостный. Он был первым молодым американцем, с которым она разговаривала в неофициальной обстановке, и она чувствовала себя неуверенно, словно подросток. Он такой непринужденный, обезоруживающе открытый. Не зная, как держать себя с ним, она невольно заняла оборонительную позицию, ибо не привыкла к фривольным беседам.

— Чем вы занимаетесь? — спросила она, вспомнив статью, виденную ею в «Элль», где говорилось, что американцы задают друг другу этот вопрос сразу же после знакомства, при первой встрече.

— Я фотограф моделей, а в данный момент всего лишь ассистент фотографа. А вы?

— Пойдемте, я вам покажу. — Она провела его в другую комнату, что оказалась поменьше первой. У окна стояли стул и стол со швейной машинкой. На еще одном длинном столе были аккуратно сложены рулоны разных тканей. В центре комнаты помещался портновский манекен, задрапированный материей, водопадом спускавшейся до полу, по стенам приколоты эскизы. Больше в комнате ничего не было.

— Вы портниха? Не может быть?

— Я модельер. К тому же уметь шить совсем не вредно… Или вы так не считаете?

— Я никогда не задумывался над этим, — ответил Спайдер. — А то, что на вас, это ваша модель?

Она была одета в уютное длинное платье с широким вырезом из тяжелой шерсти абрикосового цвета, и, хотя ни в одной линии покроя не было ничего потрясающего или необычного, от силуэта девушки исходило ощущение роскошной, ненарочитой и неповторимой самобытности, с которой Спайдер не ожидал столкнуться в лице проживающей по соседству чердачной мышки.

— И модель, и исполнение — каждый стежок! Но лучше вернемся в другую комнату. Сыр как раз созрел. Давайте съедим его, пока он не выпрыгнул из тарелки.

Подавая Спайдеру хлеб, намазанный камамбером, Вэлентайн улыбнулась самой привлекательной, но ничуть не соблазняющей улыбкой из всех, которыми женщины когда-либо одаривали Спайдера. Он понял, что она не флиртует с ним, ничуть не флиртует. Какая же она после этого наполовину француженка? Или даже наполовину ирландка? Или просто женщина, в конце концов?

* * *

Спайдер Эллиот потерял невинность в выпускном классе школы с грубоватой, большегрудой тренершей женской баскетбольной команды, которую не столько восхищали его спортивные достижения, сколько его спортивные трусы, севшие на три размера в результате хозяйственного усердия одной из любящих сестер, пытавшейся сделать их белее белого. И до конца жизни у Спайдера возникала эрекция, стоило только ему вдохнуть запах раздевалки. Это обстоятельство делало затруднительным для него занятия спортом в залах, и ему пришлось избрать теннис и бег.

* * *

Территория Калифорнийского университета славится не только изобилием солнца, щедро палящего, но и укромными уголками, подходящими для любовных утех. Однако Спайдер вскоре обнаружил, что студии фотографов, работающих с моделями, тоже представляют собой своего рода злачные места, где секс реализуется словесно. Хотя среди модных фотографов множество гомосексуалистов, каждый из них для успешной работы вынужден создавать атмосферу чувственности. Фотомодель настраивают на рабочий лад с помощью многословных наставлений и указаний, помогая ей войти в образ, подводя ее к должному состоянию, подобно неопытному перепуганному пилоту, который выводит свой самолет на посадку с помощью авиадиспетчера. Наставления фотографов ласкают слух, даже если произносятся сквозь стиснутые зубы, они почти всегда сопровождаются негромкой, действующей на подсознание эротической музыкой, подогревающей входящую в образ модель. Бывает, что в студиях возникает неподдельная эротическая атмосфера, но чаще всего из всех щелей сквозит надуманностью, фальшивостью, даже не игрой, и в воздухе стоит нервный обертон скрытой неприязни фотографа к модели, далекой от совершенства.

Нанявшись на работу к Мелу Саковицу, Спайдер произвел на арене студийных экзерсисов примерно такое же замешательство, какое сотни лет назад выпало испытать пресыщенным, развращенным европейским дворам, когда морские капитаны прибывали из чужедальних стран и демонстрировали свою «благородную свирепость». Спайдер, в рабочей одежде, в старых белых джинсах и футболке с эмблемой Калифорнийского университета, являл собой реальное свидетельство того, что мужчины — настоящие, необузданные, сильные, любящие — еще существуют на свете и даже в тепличном мире моды.

Не прошло и нескольких недель, как фотомодели, до той поры не отличавшие проявителя от пены для ванн, начали выказывать необычайный интерес к негативам и увеличителям, что настоятельно требовало от них посещения темной комнаты Саковица, где увлекшиеся фототехникой дамы вопрошали, ощупывая мускулистое калифорнийское предплечье Спайдера:

— Это благодаря теннису? Как необычно!

Вскоре Спайдер обнаружил, что запах темной комнаты тоже вызывает у него эрекцию. Однако теперь он мог с этим справляться, что и делал. Заботясь об удобстве девушек, он тайно натащил в комнатку груду подушек, ибо не мог спокойно думать о нежных маленьких задиках, покрывавшихся синяками на полу. Большинство моделей Спайдера настаивало на канилингусе — такой способ не сопровождался беспорядком, возникающим в их одежде и прическах. От них требовалось только скинуть трусики. Однако Спайдер, как они вскоре узнали, всегда неуклонно требовал расплаты. Во всяком случае, никто не жаловался, и служащие из агентств по найму фотомоделей отметили, что стало куда легче подыскать девушек для работы у Саковица, чья студия обычно считалась последним прибежищем неудачниц.

Прежде чем сделать хоть одно телодвижение, Спайдер предупреждал каждую девушку:

— Наш роман будет коротким, детка. Со мной бывает начало, бывает середина, но никогда не бывает конца. Меня не интересует прочная, как в тюрьме, привязанность и вся эта чепуха об уникальных межличностных связях. Я не даю обещаний даже насчет завтрашней ночи.

— Паучок, душка, а что, если я скажу, что все в жизни когда-нибудь впервые случается?

— Ты не скажешь ничего, кроме того, что я слышал много раз. Единственное, чего я так и не смогу понять в женщинах, так это — почему они отказываются верить, когда им честно говоришь, что кое у чего абсолютно нет будущего. Разве можно выразиться еще яснее?

— Надежда цветет вечно, и все такое прочее… Отчего бы тебе не заткнуться и не трахнуть меня, Паучило? Без преамбулы запросто — с наслаждением и не торопясь. Я бы рискнула…

К моменту знакомства с Вэлентайн Спайдер успел дважды сменить место работы, выбравшись из темных комнат в иные помещения и практикуя в качестве ассистента при известных фотографах. За три года его имя в мире моды превратилось в нарицательное. Он горячо любил всех девушек, любил честно, чувственно, всем сердцем, и они это знали. Они слишком часто спали с мужчинами, которые много говорили о любви, но не любили по-настоящему. Когда девушка занималась любовью со Спайдером, это был для нее словно чудесный подарок ко дню рождения: ей было хорошо еще долгое время после того — она чувствовала себя настоящей женщиной.

В первые же месяцы пребывания в Нью-Йорке Спайдер обнаружил, что большинство фотомоделей не считают себя «настоящими женщинами». Почти никого из этих девушек не просили о свидании после выпускного бала. Когда мальчики в возрасте пятнадцати-шестнадцати только начинали оперяться, девочки к тому моменту бывали уже высокими, тощими и наиболее уродливыми среди своих одноклассниц, становясь объектами бесконечных насмешек, поводом для разочарования матерей, как бы хорошо их матери ни прятали свое разочарование. А к тому моменту, когда они обретали навыки ухода за своими лицами и выясняли для себя, что их чересчур высокие талии, отсутствие бюста и бедер делают их идеальными живыми вешалками для модной одежды, их самооценка неумолимо приближалась к нулю. Разумеется, некоторым из них посчастливилось еще в детстве быть хорошенькими в обычном понимании, и они принимали участие в конкурсах «Мисс подросток Америки», однако самые классные модели, самые интересные внешне, пребывали в уверенности, что настоящая женщина должна быть не выше ста шестидесяти пяти сантиметров, носить лифчики хотя бы среднего размера и с самого рождения уметь болтать с мальчиками, а еще лучше, если она ни разу не ударила ракеткой по мячу.

В период взросления почти все из них готовы были отдать что угодно, лишь бы их обнимали мужские руки. Спайдер давал им почувствовать, что ему нравится их обнимать, целовать, ласкать, тискать, поддразнивать, щипать, что ими можно даже восхищаться. Они все ему нравились: и долговязые техаски, все еще носившие на зубах пластинки и почти с религиозным усердием поправлявшие их между сеансами, и лихие девицы, любившие грязно выражаться, даже если это никого, кроме них, не шокировало, и близорукие, вечно терявшие свои контактные линзы в ворсе толстого ковра, и печальные двадцатичетырехлетние красавицы, ожидавшие двадцатипятилетия с ощущением конца света, и одинокие скиталицы, которых вывезли из Европы задолго до того, как они стали достаточно взрослыми, чтобы покинуть отчий дом. Он любил даже таких, которые не ели по целым дням и рассчитывали, что он купит им на ужин самый постный бифштекс. Дороже всего обходились Спайдеру именно они. Самые большие расходы он понес на качественных белках для сидевших на диете.

Прошли времена его сексуальной неразборчивости, подтверждавшейся на полу темной комнаты у Саковица: Спайдер понял, что больше всего ему нравится спать в постели, в постели женщины, в спальне женщины, ощущая запах женщины. Хотя он неплохо продвинулся в профессиональном плане, ему недоставало ощущения атмосферы женского жилья, он старался восполнить этот пробел, вдыхая запах женской квартиры, удерживая в памяти характерные детали быта той или иной модели. С блаженством вкушал он аромат талька, лака для волос, ловил запах подогретого телом дезодоранта. Особенно ему нравились неряхи, разбрасывавшие повсюду свои вещи, оставлявшие на полу нижнее белье, швырявшие в угол ванны мокрые полотенца, забывавшие свою обувь там, где он непременно об нее спотыкался; нравились недотепы в старых «любимых» банных халатиках, чьи мусорные корзины были полны косметических салфеток, а полочки над раковинами завалены наполовину использованной губной помадой, кисточками для теней. Все эти следы женского существования доставляли Спайдеру истинное удовольствие. Его сестры, с нежностью вспоминал он, составляли такую очаровательную компанию маленьких растреп. Как он восхищался их аппетитами во всем, будь то новые наряды другой сестренки или три подряд порции шоколадного мороженого. Для Спайдера наличие аппетита служило верным признаком женственности.

Единственным местом, где Спайдер никогда не занимался сексом, была его собственная комната. Он бы привел туда девушку, но только в том случае, если бы влюбился в нее. Однако Спайдер никогда не влюблялся. Его сладострастная душа, его чувствительное сердце упрямо принадлежали лишь ему одному. Он стал чутким, тонко чувствующим мужчиной и прекрасно понимал, что любит всех женщин вообще, всех вместе как вид. Его легкость в общении с ними отражала его внутреннюю недоступность, закрытость для любой из них. Он надеялся, что когда-нибудь влюбится в женщину, но этот день пока не настал.

А тем временем у него не было недостатка в куколках и была подруга — Вэлентайн, был ее по-парижски уютный чердак с трещинами на стенках, ставший для него прибежищем, местом, где хотелось побыть, если ему бывало особенно хорошо или, что случалось редко, скучно и хотелось поворчать. Гармония, которую умела создать лишь Вэлентайн, дарившая ему симпатию, откровенность в беседах и угощавшая вкусной едой, всегда приводила его в норму.

* * *

Однажды вечером, спустя несколько месяцев после их встречи, когда уже было выпито много бутылок вина, съедено много тарелок вкусного жаркого, приготовленного Вэлентайн, пролетело много часов за беседами, Спайдер без стука ворвался в комнату подруги.

— Вэл, черт возьми, где ты там? — выкрикнул он и замер в смущении, обнаружив ее в одном из глубоких, с оборками и складками, кресел. Утонув в пышной обивке, она держала зажженную сигарету «Голуаз Блю» в полуметре от лица и, закрыв глаза, с наслаждением вдыхала дым.

— Так вот в чем дело! Меня всегда мучило, почему это здесь попахивает французскими сигаретами, хотя сама ты не куришь. Оказывается, ты их возжигаешь, как фимиам. Ты прелесть! — Он обнял ее за плечи. Она в испуге открыла глаза, застигнутая врасплох, пойманная, как с поличным, со своей сентиментальной тайной.

— О-о, они и вправду пахнут Парижем. Хотя, конечно, ничто так не пахнет, как Париж, но ничего более похожего я найти не могу. А почему, Эллиот, ты не постучал, когда вошел?

— Я слишком взволнован. Послушай, у меня есть для тебя кое-что, передающее вкус Парижа — «Буланже брют».

Он достал из-за спины бутылку шампанского.

— Но это так дорого, Эллиот! Случилось что-нибудь хорошее?

— Можешь быть уверена! Побьюсь об заклад на твою попку! На следующей неделе я начинаю работать главным ассистентом у Хэнка Леви. Он на световые годы обогнал тех парней, с которыми я работал до сих пор. Саковиц, Миллер, Браун — никто из них не сделал для «от кутюр» столько, сколько Леон. Его студия выше головы завалена заказами. Правда, заказы от журналов он получает не так уж часто, как ему хотелось бы, но все равно он играет в высшей лиге… ну, не в самой высшей — до этого он еще не добирался, — но для меня и это большой шаг вперед. Я узнал, что Джо Верона, его ассистент, собирается этим утром вернуться в Рим из-за какой-то девчонки, и пошел к Леви сразу же, как освободился на студии. У них выходной… В общем, я приступаю к работе со следующей недели.

— О, Эллиот, я так рада! Это чудесная, чудесная новость! У меня хорошее предчувствие, а ты знаешь, что мои предчувствия меня не обманывают.

Предельно практичная во многих отношениях, Вэлентайн твердо верила в свои время от времени возникавшие «предчувствия». Спайдер поддразнивал ее, говоря, что это ее дикая кельтская кровь стучится в сердце, закованное в броню французской практичности. Наблюдая за Спайдером, открывавшим бутылку шампанского, Вэлентайн поздравила себя с тем, что он — не ее тип. Развратник, бабник, разбиватель сердец — любая женщина, у которой вспыхнет к нему хоть какое-то чувство, обречена на страдания. А Вэл счастлива быть его другом, но не допустит, чтобы дело зашло чуть дальше: она слишком благоразумна, чтобы воспринимать такого неразборчивого в связях мужчину как нечто большее, чем хороший сосед. Слава богу, она француженка и знает, как оградить себя от подобных мужчин.

— Похоже, ты голоден, Эллиот. Так получилось, что я приготовила бланкет де во и его многовато для одного едока. Оно хорошо идет с шампанским.

* * *

Хэнк Леви был в какой-то мере даже симпатичен. Ему была присуща куча исконно бруклинского шарма — этакий повзрослевший Гек Финн, высокий, тощий вариант Нормана Мейлера, только веснушек побольше да морщин поменьше, а вместо благородного разлета бровей — ниточки жиденькой растительности. Он одевался наподобие голливудских режиссеров: французские джинсы, рабочая рубашка продуманно и намеренно расстегнута почти до пояса, под ней золотая цепочка, всего одна, зато очень тяжелая и массивная. Его фирменным знаком был кардиган из кашемировой шерсти в четыре нити в стиле профессора Генри Хиггипса, за который он заплатил у «Хэрродса» пятьдесят пять английских фунтов. Он обзавелся дюжиной таких кардиганов разных цветов; он обожал завязывать их вокруг талии или набрасывать на плечи, чтобы свисали рукава — а-ля Баланчин. Если бы, нанимая Эллиота, он знал, что зимой Спайдер носит неопровержимо подлинные, нисколько не стилизованные, обольстительно поношенные хлопчатобумажные свитера и кричащие джемперы из аннаполисской коллекции его отца, то не исключено, что он, может, и не захотел бы такой серьезной конкуренции в студии. В его понимании это не вязалось с комфортом.

Хэнка гнуло к земле двойное бремя бисексуальности и чувства вины за свое еврейское происхождение. Он считал, что жизнь надула его. Судите сами: однажды во время примерки он занялся любовью с аккуратненькой невысокой светловолосой барышней, которая оказалась невероятно сговорчива, и через каких-нибудь сорок восемь часов обнаружил, что она не только беременна, причем именно от него, что бесспорно, но и оказалась милой еврейской девушкой, у которой в Бруклине насчитывается добрая дюжина родственников и часть из них к тому же принадлежит к той же ветви, что и его мать.

Итак, дело закончилось для Хэнка женитьбой, и прежде, чем он успел стать отцом, он выяснил для себя, что полным гомосексуалам живется веселее, хотя, по правде сказать, он и по выяснении не прекращал попыток разобраться в этом наверняка.

Однако далеко не все было потеряно. Чикки оказалась гораздо успешнее его — более напориста и амбициозна. Она стала носить собольи шапки тогда, когда еще немногим удалось увидеть их в кино — в экранизации «Анны Карениной». Она разработала и трактовала облик женщины, не пользовавшейся губной помадой, задолго до того, как другие еще только додумались до этого; не исключено, что именно она и изобрела этот вид макияжа; она первая появлялась в нужный момент в брючном костюме, юбке-мини и юбке-миди и не менее пяти раз в год снималась для «Вумен веар дейли». С ней дела Хэнка пошли в гору: она устраивала остроумные и изящные вечеринки, на которые умудрялась заманить такое количество до невозможности броских, неотесанных знаменитостей, что все остальные приглашенные ощущали себя причастными к сверкающему миру кутюрье. Заказчики валом повалили в огромную студию Хэнка, где на стереосистеме, непременно новейшей модификации, целыми днями проигрывали записи, непременно последние, а непременный стол из неотполированных досок был уставлен непременными яствами, как то: французскими сырами, итальянскими и немецкими сосисками, витыми хлебцами из ржаной муки, которые добывали в магазине для гурманов Блумингдейла, а также кошерными маринованными пикулями. В целом дело было поставлено превосходно, и за год работы у Леви Спайдер многому научился.

* * *

Ассистент фотографа тратит девять десятых своего времени на то, чтобы подавать боссу фотоаппарат со свежезаряженной пленкой, раскручивать рулоны бумаги для фона, проверять и устанавливать освещение, перетаскивать треноги с места на место, сражаться с темпераментными стробоскопами и подносить реквизит. Оставшаяся часть времени уходит на смену кассет в стереосистеме. Однако Хэнк Леви был ленив и к тому же с головой уходил в препирательства с публикой, поэтому он часто позволял Спайдеру снимать самому. И Спайдер наконец получил возможность делать то, из-за чего ему и хотелось прежде всего стать модным фотографом: ставить фотомоделей в нужные позы, выбирать ракурсы, экспериментировать с освещением и фокусировкой камеры, нажимать кнопки и слышать, как щелкает затвор. Все это оказалось даже интереснее, чем выглядело в фильмах о фотографах, ибо у Спайдера обнаружился талант в ведении диалогов с фотомоделями.

Однако Хэнк Леви был не таким простачком и не настолько загружен, чтобы постоянно позволять Спайдеру делать снимки по заказам журналов. Если кому-то предстояло поехать на Виргинские острова и снять там три модели в монокини образца будущего года, а затем трахнуть их прямо на пляже, где негры играют на своих стальных бочках, это, конечно, был Хэнк. Не то чтобы у него было очень много подобной работы. Когда-то в своей карьере он приближался к тому, чтобы фотографировать заезд, но потом его чаще приглашали снимать коллекции вязаной одежды от «Кимберли» на пароме Статен-Айленда или спортивные костюмы «Уайт Стэг» в теннисном клубе Вестсайда. Однако эти работы делались для «Вог», а там под фотографией печатают фамилию. Он проигрывал в заработках, но престиж был важнее. Хэнк оставлял Спайдеру только маловажную рекламу часов, ботинок или кремов для обесцвечивания волос на теле, и то не слишком часто — только тогда, когда заказы поступали от небольших рекламных агентств и он был уверен, что хозяева не пришлют для наблюдения за съемкой своих людей из художественных отделов. Спайдер трудился на периферии интересов и амбиций бизнеса Хэнка Леви, и весь доход от подобных видов работы уходил у него на арендную плату.

В данный момент Спайдер работал над рекламой средства для укрепления ногтей, выпускаемого компанией по производству шнурков для обуви. Модель, долженствовавшая воплотить в себе дух романтического Юга, была молода, неопытна и скованна, облаченная в кринолин и кружевной корсаж. Спайдер взирал на неуклюжую девушку с искренним одобрением:

— Идеально! Милая, ты идеальна! Наконец-то мы нашли того, кто видит свою роль. Я о тебе, крошка, — ты именно такая маленькая гордая задира, из-за которых ребята в старой Виргинии теряли голову. Как жаль, что ты не вовремя родилась, чтобы сыграть роль Скарлетт О'Хара. Боже мой, разве эта девушка не бесподобна?! Чуть правее, крошка… Держу пари, не найдется такого мужчины, который отказался бы заглянуть под этот кринолин… Постарайся выглядеть отрешенной, детка, не забывай, что ты красавица-плантаторша, за которую они шли воевать. Великолепно! Все идет прекрасно… наклонись немного влево. Нет, это право, милая… Боже, какое наслаждение работать со свежим лицом! О-о, ты умна, крошка… Это лучше, чем машина времени… можешь называть меня Эшли или Рэтт — кого ты предпочитаешь, — потому что, если девушка так красива, как ты, у нее всегда есть кто-то на примете. Давай, моя сдобная пышечка Скарлетт, попробуем сесть на эти садовые качели… Чудесно!

И вот уже хихикающая девушка, прожившая всю жизнь в Нью-Джерси, верит каждому его слову, потому что, стоит ей только заметить, как вздулись штаны у Спайдера, — а это невозможно не заметить, — как она понимает, что и вправду божественна. И, сознавая это, она и вправду становится божественной, причем в девять раз быстрее, чем Спайдер успевает сказать: «Оближи губы, куколка, и улыбнись мне так же еще раз».

Именно эта разница между тем, как выглядит модель у занудного фотографа, бросившего ей дежурное «Чудесно, просто чудесно, дорогая!», и тем, как она выглядела, когда фотоаппаратом щелкал Спайдер, под облегающими белыми джинсами которого в треугольнике между ног отчетливо вырисовывалась громада его члена, а девушка ощущала электрические разряды внизу живота — боже, я уже вся мокрая в этом дурацком кринолине! — и составляла то, что называют хорошим снимком и великолепным снимком.

Хэрриет Топпинхэм, редактор модного журнала, открывшая Спайдера, достигла высот в своем деле. Как ни странно, все редакторы модных журналов, какими бы крупными шишками они ни были, не только вдыхают наэлектризованный, пропитанный духами воздух «от кутюр» и сплетничают на званых обедах. Они работают как звери. Одной из обязанностей Хэрриет был внимательный просмотр рекламы во всех журналах, не только модных притом, ибо реклама — животворная кровь газетного дела. Стоимость бумаги, расходы на печатание и распространение обычно превышают розничную или подписную цену газеты. Без доходов от рекламы не смог бы существовать ни один журнал, и редакторы остались бы без работы.

В Соединенных Штатах не так уж много редакторов высококлассных модных журналов. В каждом сугубо модном журнале имеется главный редактор, которому обычно помогают два или три заместителя. Существуют специальные редакторы, которые занимаются обувью, дамским бельем, аксессуарами, тканями; у каждого из них есть ассистент, так как в перечисленных отраслях фирмы ведут широкие рекламные кампании и им нужно уделять особое внимание и направлять их. В журналах с обшей женской проблематикой, таких, как «Гуд хаускипинг», отдел мод состоит из главного редактора, ее ассистента, редактора по обуви и редактора по аксессуарам, но они каждый месяц выпускают по шесть страниц или того меньше. В «Вог» около двух десятков редакторов, включая проживающих в Париже, Риме и Мадриде, — они в первую очередь осуществляли общественные связи, а уж потом выполняли функции редакторов.

В любом журнале только редакторы высшего разряда получают приличную зарплату. Остальным платят не больше чем хорошей секретарше, но они охотно трудятся, рабски покорные ради обретения положения, успеха и престижа. Эти редакторы низшего эшелона должны быть не только талантливыми и честолюбивыми. Желательно, чтобы они принадлежали к такому социальному слою, где работающей женщине не нужны собственные деньги на покупку дорогого мыла и приведение время от времени в порядок своих ног.

Когда модный редактор, подобно Хэрриет Топпинхэм, находится на вершине, ее, как мадам де Помпадур в период фавора у Людовика XV, беспрерывно осаждают искатели ее внимания. Фабриканты одежды, модельеры и лица, ответственные за связи с общественностью, оплачивают ее обеды в немногих избранных французских ресторанах; одежда достается ей если не бесплатно, то за значительно сниженную цену; а на Рождество ей приходится нанимать машину с шофером, чтобы дважды в день вывозить из кабинета подарки. Естественно, что путешествует она бесплатно. Размещение в журнале хотя бы детали или фрагмента символа авиакомпании или фотографии уголка гостиничного плавательного бассейна, сопровождаемые парой признательных слов в тексте, окупают проезд и проживание редактора, фотографа, моделей и ассистентов.

Хэрриет Топпинхэм достигла вершин бизнеса заслуженно, не расплачиваясь, собой за свой путь наверх, хотя ее отец, владелец компании, изготовлявшей сотни тысяч ванн, обеспечивал ей значительный доход. У этой женщины был такой жесткий и резкий характер, что при виде ее на память приходило отточенное лезвие ножа. Ее чувство собственного достоинства было настолько неподдельным, что порождало столь же неподдельный страх у всех ее подчиненных, а творческое воображение Хэрриет просто не знало границ, словно у Феллини. Ее находки сначала осмеивались, потом копировались, и в конце концов признавались классикой. Когда она впервые обратила внимание на работы Спайдера, ей было сорок с небольшим и многие считали ее уродливой. Она никогда не была тем, что французы называют «jolie laide» — прекрасная дурнушка, потому что не видела смысла в подчеркивании своих достоинств. Она предпочитала олицетворять другой обожаемый французами тип — «божественное чудовище». Все, чем она обладала, она демонстрировала бескомпромиссно, не приукрашивая себя: прямые редкие каштановые волосы сурово стянуты сзади, большой мужеподобный нос выдается вперед, тонкие губы покрыты ярко-красной помадой, невыразительные карие глаза, маленькие и пустые, посаженные по бокам головы, как у черепахи, замечают каждую мелочь и отбрасывают все, кроме самого утонченного, самого замысловатого, самого существенного и изысканного. Выше среднего роста, прямая, как палка, она одевалась кричаще и с шиком, поскольку никакие фасоны не могли придать ей стильность, которой она не обладала. Она не делала уступок текущей моде. Если в этом сезоне моден «американский спортивный стиль», или «возврат к мягкости», или «одежда чистых тонов», то, можете быть уверены, Хэрриет оденется так, что ее стиль нельзя будет увязать ни с годом, ни с десятилетием, но это будет стиль, который заставит любую другую женщину, как бы нарядно она ни была одета, почувствовать себя паршивой овцой в стаде. Хэрриет никогда не была замужем, жила одна в квартире на Мэдисон-авеню, заполненной коллекциями, по ее мнению, сокровищами, которые она привезла из бесчисленных поездок по Европе и Востоку, большей частью слишком странными и кричащими, часто чересчур гротескными, чтобы хорошо смотреться где-либо, кроме ее битком набитых интерьеров в коричневых тонах.

Примерно раз в год Хэрриет Топпинхэм любила «сделать» какого-нибудь неизвестного фотографа, чтобы при этом выгнать, хотя бы на время, одного из своих постоянных сотрудников. Какой интерес иметь власть над людьми, если они не подозревают, что ты в любой момент не колеблясь воспользуешься ею? Новый фотограф, созданный Хэрриет, становился ее должником на всю жизнь, и даже когда ее благорасположение проходило, на этом фотографе оставалась присвоенная ею печать избранности. Она считала открытых ею фотографов своими творениями, такой же собственностью, как предметы своей коллекции. В качестве главного редактора журнала «Фэшн энд Интериорз» она могла, не советуясь со своим врагом — художественным директором, — вызывать фотографов (ибо она отказывалась иметь дело с их агентами) для собеседования в свой кабинет, известный в посвященных кругах под названием «коричневая калькуттская яма».

Натолкнувшись на рекламу средства для укрепления ногтей, затерявшуюся на последних страницах «Редбук», она осведомилась в агентстве, кто делал фотографии.

— Говорят, Хэнк Леви, — сказала она секретарше. — Но я в это не верю. С конца шестидесятых он не создал ничего столь оригинального, как это. Свяжитесь по телефону с Эйлин или с каким-нибудь другим агентством и выясните, кто позировал для снимка. Пусть эта девчонка позвонит мне.

Через два дня она вызвала Спайдера на аудиенцию. Он принес с собой большую папку из черной кожи, перевязанную прочной черной тесьмой. Там лежали лучшие отпечатки с лучших фотографий, снятых им когда-либо. Часть из них была сделана во время работы у Леви, но большинство были сняты им в выходные дни для собственного удовольствия. Спайдер всегда имел при себе заряженный «Никон Ф-2», потому что подлавливать женщин в моменты, когда они не позируют, в краткие мгновения их внутренней сосредоточенности на себе, стало его страстью. Он прославлял женщину в момент, когда в ней сильнее всего ощущалась женственность: жарила ли она яичницу, грезила ли наяву за стаканом вина, или устало раздевалась, или просыпалась, зевая, или чистила зубы.

Хэрриет Топпинхэм пролистала снимки, умело скрыв неприязнь при виде девушек, у которых на лицах написано, что они получают по пятьсот долларов в час, девушек, одетых в купальные халатики или небрежно завернутых в полотенце.

— Гм-м… интересно, очень симпатично. Скажите, мистер Эллиот, кто ваш любимый художник — Эйвийдон или Пени?

Спайдер натянуто улыбнулся:

— Дега, когда он не рисует балерин.

— Неужели? Ну что ж, Дега лучше, чем Ренуар — слишком определенно розовый и белый. Скажите… я слышала, вы знаменитый жеребец. Это слухи или факт? — Хэрриет любила атаковать неожиданно.

— Факт. — Спайдер дружелюбно взглянул на нее. Она напомнила ему учительницу математики из пятого класса.

— Тогда почему вы никогда не работали для «Плейбоя» или «Пентхауза»? — Хэрриет не собиралась сдавать боевые позиции.

— Девушка, продевающая нитку фальшивого жемчуга в лобковые волосы или разряженная в столь любимый в Голливуде пояс с подвязками и, глядя в зеркало, играющая с собой, навевает какую-то тоску. Мастурбация не слишком возбуждает меня, — вежливо ответил Спайдер. — Когда же они снимают двух девушек вместе, художественно это делается настолько слабо, что и на секс-то не похоже. В общем, это угнетает меня и выглядит такой бесцельной тратой…

— Да. Возможно. Гм-м…

Она зажгла сигарету и затянулась в задумчивости, как будто была одна. Время от времени она поглядывала на снимки, беспорядочно рассыпанные по всему столу. Внезапно она сказала:

— Вы можете сделать для нас несколько страниц женского белья для апрельского выпуска? Они нам понадобятся не позднее следующей недели.

— Мисс Топпинхэм, я бы отдал все, чтобы работать у вас, но я в течение всего рабочего дня занят у Хэнка Леви…

— Оставьте Леви, — скомандовала она. — Вы же не собираетесь работать на него всю жизнь? Откройте свою студию. Начните с малого. Я дам вам достаточно работы, чтобы вы не умерли с голоду до выхода апрельского номера. Если вы сможете работать так, как я надеюсь, вам не нужно будет беспокоиться об арендной плате.

И Хэрриет одарила Спайдера одним из взглядов, считавшихся у нее поощрительными. Ради таких моментов она и жила — ради этого осязаемого приложения своей власти, возможности изменять жизнь людей так, как ей вздумается. Она чувствовала себя вдохновенной, могущественной, великой. Фотографии, которые она заказала Спайдеру, ее художественный директор собирался отдать Джоко. Но Джоко в последнее время стал скучноват: банален, фантазии мало. Ему нужна хорошая встряска. И художественному директору никогда не помешает хорошая встряска. Кроме того, Спайдер Эллиот делал самые сексуальные фотографии женщин из всех, которые она когда-либо видела. Девушки Спайдера, которым платили за то, чтобы они выглядели нездешне прекрасными в рекламе косметики, показались ей более соблазнительными, чем она могла представить себе, и в то же время более доступными, более естественными.

В последнее время, подумала она, у «Фэшн энд Интериорз» возникли проблемы со снимками женского белья. Страницы стали такими слащавыми, что пальцы слипались. Основные рекламодатели, заказчиками которых являлись крупные производители поясов и лифчиков, заявили, что хотя они и дорожат добрыми отношениями с редакцией, но их клиентов завалили жалобами, так как манекенщицы в демонстрационных залах на Седьмой авеню не выглядят и на одну десятую того великолепия, которое демонстрируют девушки с фотографий в «Фэшн». Оптовики универмагов встревожены: ведь обычная женщина ожидает, что будет выглядеть, как на фотографии, а потом, глядя на себя в зеркало, винит не свое тело, а купленный товар. Самые обыкновенные фотографии стали жульничеством. Если рекламодатели недовольны рекламными страницами журналов, значит, что-то не в порядке, а если что-то не в порядке, Хэрриет Топпинхэм всегда прислушивается к своим предчувствиям. Например, сегодня у нее сильное предчувствие, что Спайдер Эллиот может быть ей полезен.

* * *

Спайдер нашел помещение для студии в старом здании, выходящем на Вторую авеню и еще не переоборудованном в ресторан или бар. Оно было слишком захудалым, чтобы прельстить кого-нибудь, кроме самых безрассудных съемщиков. Домовладелец не ремонтировал постройку лет двадцать, ожидая часа, когда Уорнер Ле Рой вынырнет из облака волшебного тумана и предложит ему целое состояние, чтобы финансировать постройку нового дома. Однако вода, необходимая для темной комнаты, в доме была, а потолки на верхнем этаже, где Спайдер снял еще две комнаты, оказались высокими. Его собственное жилище лучше подошло бы для студии, но оно было расположено в слишком неудобном месте.

Выполняя свое первое задание, Спайдер решил отказаться от моделей, обычно рекламирующих нижнее белье, то есть от девушек с такими прекрасными фигурами, что ни один человек в здравом уме не поверит, что они хоть раз за свои восемнадцать лет возмечтали надеть пояс-трусики или упругий лифчик. Он отказался и от фотографирования традиционных поз: тренированные студентки-балерины демонстрируют в неглиже всевозможные растяжки; томные пляжные красавицы, посыпанные песком, словно перепутали нижнее белье с бикини; сюжетная картинка, якобы схваченная глазом любителя подглядывать, — в углу снимка маячит мужская рука с бриллиантовым браслетом или мужская нога в начищенном ботинке.

Вместо этого он нанял моделей далеко за тридцать, еще красивых, но с лицами и фигурами явно не первой молодости. Он установил декорации, в точности копирующие примерочную универмага. На единственном стуле и небольшой полочке, обычно без всякой пользы имевшихся в подобных клетушках, были навалены экземпляры отвергнутого белья. Модели подозрительно оглядывали себя в трехстворчатые зеркала, сидели на краешке стула, закурив желанную сигарету, пытались выпутаться из тесных поясов, искали в огромных хозяйственных сумках губную помаду, чтобы она хоть чуть-чуть подправила дело, — словом, на фотографиях Спайдера женщины делали все то, что проделывает каждая из них, если ей нужно пойти и купить новое белье. Фотографии были забавны, сделаны с любовью, и, хотя тела моделей, несомненно, нуждались в том, чтобы белье улучшило их форму, тела эти все-таки выглядели женственными, аппетитными, принадлежащими женщинам в соку, у которых еще многое впереди.

Мужчины, видевшие этот номер «Фэшн энд Интериорз», испытали такое ощущение, словно вгляделись непредвзятым взглядом в то, что им обычно не дозволяется видеть, подсмотрели женские тайны, гораздо более интимные, чем те, что демонстрируются на центральном развороте. Женщины сравнивали себя с моделями, как они делают это всегда, как бы это ни было для них унизительно, и находили, что результаты не так пугают, как обычно. Лифчики выглядели так, словно и впрямь способны поддерживать пару нормальных грудей, — вот что странно! Белье же придавало владелице веру в себя.

Художественный директор «Фэшн», увидев фотографии, грозился уйти в отставку и визжал на каком-то мычащем венгерском диалекте — обычно он визжал по-французски. Хэрриет смеялась в голос, слушая его.

К тому времени, как апрельский номер появился в киосках, Спайдер выполнил еще три заказа «Фэшн»: рекламные страницы с парфюмерией, столь неистово сентиментальные, столь романтически викторианские, что любой кинокритик наградил бы их слезливыми восторгами, серию снимков обуви, которую фетишисты туфель хранили отныне в своих запасниках, и совершенно очаровательную коллекцию детских пижам и ночных рубашек, после которой не одна женщина перестала принимать контрацептивы, чтобы посмотреть, что же произойдет. Однако за последние четыре месяца Спайдер впал в крайнюю зависимость от Хэрриет Топпинхэм, которая платила за эти заказы, как скаредная домохозяйка, вынужденная подать на стол икру. И тем не менее незначительных сумм, вырученных фотографом за работу в модных журналах, обычно едва хватает на пленку, крем для бритья и кукурузные хлопья. А деньги, которые Спайдер получил за рекламные снимки, дали ему возможность отказаться от услуг его временных подружек, расплачивавшихся за обеды вместо него, хотя их менеджеры это не одобряли.

Публикация фотографий нижнего белья не принесла ему никаких коммерческих заказов. Хотя владельцы универмагов, где торговали бельем, были в восторге от результатов, художественные директора рекламных агентств, несмотря на все уважение к Хэрриет, сочли, что она, пожалуй, зашла слишком далеко. Фотографии с парфюмерией встретили более горячую поддержку, и через несколько месяцев, к концу 1975 года, Спайдер вздохнул спокойнее, отметив, что достиг некоторого успеха, сулящего самые блестящие перспективы. Почти в тридцать лет он наконец стал модным фотографом в собственной студии в Нью-Йорке, с собственным «Хассельбладом» и собственным стробоскопом. На это у него ушло почти шесть лет с момента окончания университета.

* * *

Однажды в начале мая 1976 года в студию Спайдера зашла Мелани Адамс. Всего три дня назад она прибыла в Нью-Йорк из Луисвилла, штат Кентукки, и с ошеломляющей наивностью или невежеством заявилась прямо в приемную агентства Форда, очевидно, спутав ее с залом ожидания. И Эйлин, и Джерри Форд, разбиравшиеся в фотомоделях лучше, чем кто-либо, в этот день, как нарочно, оказались в отлучке, но для девушки с внешностью Мелани Адамс не оказалось лучшего места для реализации ее перспективных возможностей. Форды научили свой персонал не упускать из виду чудеса. Вся их работа строилась на предпосылке, что чудо истинной красоты существует. Конечно, они знали, что любую красоту предстоит извлечь из пустой породы и отшлифовать, как алмаз; они организовали процесс обработки перспективной фотомодели, согласно которому девушку сажают на диету, ведут к лучшему парикмахеру, делают макияж у лучших косметологов, учат сидеть, стоять и двигаться, а потом засылают к возможно большему числу фотографов, надеясь, что кто-нибудь из них оценит возможности пришедшей.

Как только одна из ассистенток Эйлин заметила Мелани, она решила опустить всю положенную процедуру создания фотомодели и немедленно выяснить, насколько фотогенична эта потрясающе красивая девушка. Она позвонила Спайдеру и попросила его сделать несколько пробных снимков, потому что снимки, привезенные Мелани, были безнадежны. Она никогда раньше не работала профессиональной моделью, и у нее с собой было лишь несколько старых снимков из семейного альбома да школьная выпускная фотография.

Мелани стояла в дверях студии Спайдера, пока он не обратил на нее внимания.

— Здравствуйте, — стесняясь проговорила она, одной рукой отбрасывая назад тяжелый водопад волос. — Мне сказали у Форда, чтобы я пришла сюда на пробы…

Спайдер почувствовал, что его сердце вот-вот остановится. Он застыл на месте, глядя на нее. Все остальные девушки в его жизни моментально превратились в лица из калейдоскопа кадров, мелькавшего как фон для начальных титров кинофильма. Но вот камера наконец остановилась, схватив в фокус объектива звезду, и фильм уже готов начаться… И он начался.

— Верно. Они звонили мне. Я тебя жду. — Спайдер говорил автоматически, произносил привычные слова. — Давай начнем. Сначала я хочу сделать несколько снимков при естественном освещении. Просто положи пиджак на стул, встань у этого окна и выгляни из него. («Боже, — думал он, — у этих волос тридцать разных оттенков: от карри до кленового сахара — некоторым из них невозможно подобрать названия».) А теперь поближе к окну, обопрись о подоконник правым локтем, встань в профиль ко мне. Выше подбородок! Слегка улыбнись. Еще немного. Теперь повернись ко мне, опусти руку. Хорошо. Подбородок ниже. Расслабься. — Он понимал, что, по счастью, при съемке этой девушки невозможно выбрать неверный ракурс. — Хорошо. Теперь подойди сюда и сядь на этот стул, на который направлен свет. Просто осматривай студию, как тебе захочется, и не обращай внимания на камеру.

Пока она поворачивала голову так и эдак, Спайдер рассматривал ее, чуть не до потери рассудка оглушенный неистовством эмоций. Он был ослеплен. Его мозг безуспешно пытался извлечь из чувств какую-то логику. Он считал себя последним мужчиной на свете, которого может выбить из колеи девичья красота. Он привык к ней и видел сквозь нее личность. Но теперь он чувствовал, что готов пожертвовать остаток своей жизни на то, чтобы понять, в чем причина такой многозначности ее лица. Почему ее глаза смотрят так, что кажется, будто в них скрыт потаенный смысл? Почему рисунок ее губ таков, что он изнывает от желания провести по ним пальцем, будто прикосновение поможет раскрыть их тайну? Ее улыбка изменчива, неуловима, непостоянна, словно девушка уходит в глубь себя. Что-то в ее стане, в самой фигуре, говорило ему, что он никогда не будет обладать ею. Она вся была здесь, но ее сущность непостижимым образом ускользала от него, сводила с ума.

— Я снял все, что нужно, — сказал он, выключая светильники. — Сюда, садись сюда. — Он подвел ее к дивану и сел рядом. — Расскажи, сколько тебе лет? Ты любишь своих родителей? Они понимают тебя? Был ли кто-нибудь, кто что-то значил для тебя? Что ты любишь есть? Кто был тот мальчик, что впервые поцеловал тебя? Ты любила его? Мечтаешь ли ты…

— Перестаньте же! — У нее был легкий южный акцент и голос с точно отмеренной дозой вежливости, с теплым льдом прирожденной красавицы. — Никто у Форда не предостерег меня, не предупредил, что вы безумны. Почему, скажите, вы спрашиваете меня обо всем этом?

— Послушай, я… мне кажется, я влюбился в тебя. Нет, пожалуйста, не улыбайся так. О боже! Нет слов! Я не играю в игрушки. Это именно то, о чем я хочу сказать тебе прямо сейчас, в самом начале, потому что я хочу, чтобы ты стала думать об этом. Не смотри ты так подозрительно! Я никогда раньше не говорил женщине, что люблю ее, до тех пор, пока ты не вошла сюда. Пожалуйста! Я не виню тебя за то, что ты смотришь так, но постарайся мне поверить. — Спайдер взял ее руку и положил себе на грудь. Его сердце билось так неистово, словно он пробежал километра полтора, спасая свою жизнь.

Ее зрачки наводили на мысль о бокале крепкого хереса, когда на него смотрят против света. Казалось, эти глаза с томительной, но ласковой страстностью ищут некую краеугольную истину.

— Скажи, о чем ты думаешь в эту минуту, — потребовал Спайдер.

— Не люблю, когда меня об этом спрашивают, — мягко ответила Мелани.

— Я тоже. До сих пор я никогда не делал этого. Просто пообещай, что ты ни за кого не выйдешь замуж прямо сейчас, выйдя отсюда. Дай мне шанс.

— Я никогда не даю обещаний, — засмеялась Мелани. Она научилась не брать на себя никаких обязательств много лет назад. Рано или поздно это спасало от массы хлопот. — Разве можно с уверенностью говорить о таких вещах? Вы совсем меня, не знаете.

Эта игра не захватила ее, хотя и нравилась, как нравились десятки подобных объяснений, услышанных с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать. В самых ранних ее воспоминаниях перед ней проходили люди, которые говорили ей, как она красива. Она никогда до конца не верила этим словам, ощущая неудовлетворенность. Причиной тому была не застенчивость, а желание получать все больше и больше подтверждений. Ее мысли постоянно были заняты стремлением выяснить для себя, что же именно видят люди, глядя на нее. Ей никогда не удавалось ухватить свой образ целиком. Втайне она мечтала покинуть свое тело, посмотреть на себя со стороны и уяснить, о чем же говорят окружающие. Она всю жизнь экспериментировала над людьми, учась получать от них желаемую ответную реакцию, как будто в их откликах она могла увидеть себя.

— Я никогда не даю обещаний, — повторила она, потому что Спайдер, казалось, не слышал ее, — и никогда не отвечаю на вопросы.

Она держала спину прямо, по-королевски, сидя с вежливым и скромным видом примерной девочки. Но в безмятежности ее спокойной улыбки слабо, но безошибочно угадывалось поощрение, словно она была уверена в успехе. Она поднялась с дивана.

— Нет! Подожди! Куда ты? — словно обезумев, заговорил Спайдер.

— Я голодна, пора обедать.

У Спайдера гора свалилась с плеч. Еда была узнаваемым знаком. Если она способна проголодаться, значит, она все-таки человек.

— У меня полный холодильник еды. Подожди минуту, я сделаю тебе такие бутерброды с ливерной колбасой и швейцарским сыром на ржаном хлебе, каких ты еще в жизни не пробовала.

Делая сандвичи, Спайдер думал, что самое лучшее было бы сейчас запереть дверь, выбросить ключ и остаться с ней здесь. Он хотел знать об этой девушке все, начиная с самого рождения. Сотни вопросов кружились у него в мозгу, и он отвергал их один за другим. Если бы она рассказала ему все, думал он, может быть, ему удалось бы хоть немного разобраться в своих чувствах.

Спайдер никогда не был склонен к самоанализу. Он рос, просто проживая жизнь и наслаждаясь ею, не вникая в себя. Сам того не сознавая, он прятал себя от себя самого. Этому способствовала и его симпатия к столь многим людям, и радушная открытость. Он влюбился, словно провалился в яму, внезапно разверзшуюся там, где еще вчера был твердый пол. Он, как школьник, был не готов к страсти.

Они ели молча. Все, что хотелось сказать Спайдеру, еще не будучи произнесенным, заранее казалось ему противоречащим ее правилам. Их молчание совсем не беспокоило ее. Она всегда была тихой, уклончиво и безмятежно спокойной. Она была настолько погружена в себя, что другие не вызывали у нее ни малейшего любопытства. В конце концов, они всегда рассказывали ей куда больше, чем ее интересовало. Она пристально смотрела на Спайдера, пытаясь поймать у него в глазах свое отражение. Изображение будет искажено, но, может быть, оно скажет ей что-то важное. Иногда, наедине с собой, ей казалось, что она становится некой личностью, имеет какое-то лицо, некий четкий образ, но он всегда оказывался образом актрисы из недавно увиденного фильма. Она улыбалась чужой улыбкой и чувствовала, что чужое лицо, как маска, скрывает ее собственное. В такие моменты ей чудилось, что она понимает, что такое реальный мир, но наваждение проходило и бесконечные искания продолжались.

Полуденное солнце ушло из студии, и освещение изменилось. Спайдер посмотрел на часы:

— Боже! Через пять минут здесь будут три малышки со своими мамашами. Я снимаю вечерние платья, а ничего не готово. — Он вскочил и направился в другой конец студии, а Мелани тем временем надела пиджак.

Вдруг он резко остановился и обернулся, не веря в реальность происходящего.

— Так как, ты сказала, тебя зовут?

* * *

Спустя две недели перед длинным зеркалом в костюмерной у Скавулло одна из бывших подружек Спайдера говорила другой:

— Ты слышала новость?

— Что ты имеешь в виду? Новостей вокруг полно…

— Наш божественный общий друг Спайдер наконец попался — уже третий раз идет ко дну.

— О чем ты?

— О любви. Наш бедный дурачок влюбился в новую Гарбо. Ты знаешь, о ком я, — последняя находка Эйлин, «загадочный цветок магнолии».

— Кто тебе сказал? Я не верю.

— Он сам сказал, иначе бы я тоже не поверила. Но Спайдер не переставая трещит о ней. Можно подумать, это он выдумал любовь. Он ухаживает за ней, словно в Дикси во времена Кола Портера. Меня от этого тошнит, особенно если вспомнить, как он говорил, что никогда…

— Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.

— Я так и знала, что ты поймешь.

— Ах, маленькая южная мокрописька!

— Я, пожалуй, выпью за это.

4

Вернувшись в Бостон на три месяца раньше, чем закончился год ее пребывания в Париже, Билли Уинтроп сообщила тете Корнелии, что очень тосковала по дому. Она сказала, что внезапно почувствовала желание провести лето с семьей в Честнат-Хилл, а потом уж ехать учиться в Нью-Йорк к Кэти Гиббс. Корнелия, казалось, охотно поверила в эту ложь, как поверили бы большинство бостонцев, влюбленных в свой город и его окрестности, полагая, что перед ними бледнеет все очарование Парижа. Однако Корнелия понимала, в чем тут дело. В последнем письме леди Молли была подробно изложена вся история о подлости, с которой «этот мальчишка Кот де Грас» бросил ее племянницу. Доброе материнское сердце Корнелии горело желанием согреть Ханни-Билли, ей хотелось сказать девушке, как она переживает за нее, но достоинство, с которым держалась Билли, не допускало никаких задушевных бесед.

А как она выглядела! Об этом заговорил весь Бостон, все, кого следовало принимать во внимание. Мамаши из высшей касты, глядя на собственных невзрачных дочерей, почти прощали Билли ее высокую, ладную фигуру, тяжелую массу темных волос, царственную походку, великолепную кожу, но прощение давалось им медленно, шаг за шагом, и то лишь потому, что она все-таки Уинтроп. Привыкнув жалеть ее, думать о ней как о безнадежной толстушке Ханни, даже самые добронравные женщины не могли смириться с тем, что Ханни вернулась из Парижа неистово красивой. Другое дело, если бы она родилась красавицей. Но сейчас такое превращение выглядело почти нечестно. К этой мысли было чересчур трудно привыкнуть. Как будто в город приехала прекрасная незнакомка, нарядная, красивая, непохожая на тех, кого они привыкли видеть, одевавшаяся не так, как бостонские девушки; и вдруг эта незнакомка спокойно и бестрепетно здоровается с ними, как с хорошо знакомыми членами семьи.

Ровесницы Билли нашли эту перемену еще более неприятной. Превращение гадкого утенка в прекрасного лебедя хорошо для сказок братьев Гримм, но для Бостона оно слишком театрально, откровенно говоря, безвкусно. Может быть, даже чуть-чуть вульгарно.

Корнелия ринулась в бой:

— Аманда, твоей дочери Пи-Ви должно быть стыдно. Что, зелен виноград? Я слышала, что она говорила о моей Билли вчера в Майопии. Так, значит, «нелепо» менять свое имя в таком возрасте? Тебе следовало бы помнить, что ее назвали в честь твоей двоюродной сестры Уилхелмины. Билли не меняет имя — она возвращает его себе… Ах, значит, Билли «не знает, как одеться, чтобы идти смотреть поло»? Да если Пи-Ви хоть когда-нибудь снимет свои бриджи, мы увидим, умеет ли она одеваться для чего-нибудь еще, кроме верховой езды. Она что, собирается отзываться на «Пи-Ви», пока не станет бабушкой? На твоем месте, Аманда, я написала бы Лилиан де Вердюлак и выяснила, не найдется ли у нее комнаты на следующий год для твоей дочки. Этой девочке не помешало бы узнать, что за пределами конюшни тоже есть жизнь.

С Билли Корнелия была очень откровенна и очень добра.

— Билли, мне кажется, за год в Париже ты поиздержалась больше, чем рассчитывала.

— Боюсь, что так, тетя Корнелия. Я истратила…

— Пустяки. Девушка, которая выглядит так чудесно, как ты, заслуживает того, чтобы распорядиться своим пребыванием в Париже наилучшим образом. Я ни на йоту не виню тебя за то, что ты купила эти наряды. Ты носишь их прекрасно, и в конце концов, это твои собственные деньги. Мне следовало бы послать тебе чек на покупку нового гардероба, но, пока ты была такой пухленькой, мне казалось, что это ни к чему.

— Пухленькой… Как вы любезны, тетя Корнелия! Я была отвратительно жирной коровой. Согласитесь.

— Ну, не будем придираться к словам. Как бы то ни было, ты была совсем другой девушкой. Однако бог с ним, дело не в этом. Надо подумать о будущем. А не хочешь ли ты все-таки остаться в Бостоне и пойти в «Уэллсли»? — с надеждой спросила Корнелия: эта новая Билли, по ее мнению, могла бы выйти замуж за любого, кто ей понравится, и ей вовсе не обязательно идти к Кэти Гиббс, чтобы затем стать отчаянно скучающей секретаршей.

— Боже упаси, нет! Осенью мне будет двадцать, слишком поздно, чтобы снова идти в школу.

Корнелия вздохнула:

— Я даже не подумала об этой стороне дела. Но, конечно, тебе незачем уезжать из дома… Ты знаешь, как мы с твоим дядей хотим, чтобы ты осталась у нас.

— Я знаю, я глубоко тронута, тетя Корнелия. Но мне нужно уехать из Бостона, хотя бы ненадолго. Я знаю здесь всех всю свою жизнь, и у меня нет ни одного близкого друга, только вы и дядя Джордж. Отец погружен в свою работу. Он едва взглянул на меня и сказал только: «Я всегда знал, что костями ты в Майиотов», а затем вернулся к своим исследованиям. Это трудно объяснить, но, возвратившись сюда, я вновь почувствовала себя отверженной, не так, как раньше, но все равно не на месте. Французы сказали бы, что здесь я не в своей тарелке. Мне хотелось бы поехать туда, где никто не подойдет ко мне и не скажет: «Боже мой, что с тобой случилось? На сколько ты похудела? Даже не верится, толстушка Ханни Уинтроп!»

Корнелия изобразила на лице понимание. Ей приходилось слышать теперь именно эти слова в отношении Билли.

— Тетя Корнелия, вы помните, как заставили меня пообещать, что, вернувшись из Парижа, я пойду к Кэти Гиббс?

— Но, дорогая, сейчас я не требую от тебя этого. Я хочу сказать, твой выбор стал гораздо шире: столько хороших мальчиков считают тебя…

— Столько хорошеньких малышей. Мне кажется, я на десять лет старше их. Я не могу просто сидеть сложа руки, заниматься понемногу благотворительностью, жить за счет вас и дяди Джорджа и ждать, пока найдется кто-нибудь не совсем юный, кто женится на мне. Видно, вы считаете меня не пригодной ни к чему другому, если перестали об этом думать.

— Но, моя дорогая, почти все мы всегда жили так.

— О, вы хорошо знаете, что я имею в виду.

— В общем, да. Я думаю, ты права, и, как мне ни жаль с тобой расставаться, я, признаться, не могу представить тебя в Сьюинг-Серклз. — Корнелия ощутила внезапную боль утраты, но она никогда не пыталась отрицать очевидных вещей. — Итак, да здравствует Кэти Гиббс!

Корнелия с обычной кипучей жаждой деятельности вернулась в привычное русло устраивания чьей-то жизни. В конце концов, школа Катарины Гиббс, основанная в 1911 году, была единственной в Америке школой секретарей, которую семьи молодых девушек с хорошим положением в обществе считали полностью приемлемой. Для студенток по-прежнему обязательны были шляпки и перчатки, там учились другие «хорошие» девушки, и социальный статус школы значил не меньше, чем репутация заведения, выпускающего первоклассных секретарей.

Через неделю Корнелия подыскала Билли подходящую соседку по комнате. Дочь одной из ее старых подруг, знакомой еще со студенческих лет, работала в Нью-Йорке и жила в очень хорошем районе. В ее квартире была лишняя спальня, которую мать хотела бы сдать. Корнелия пошла даже дальше и заплатила за обучение за год вперед, вполне обоснованно полагая, что после парижских покупок у Билли не хватит денег на учебу и прочие расходы. Под предлогом дешевизны на августовских меховых распродажах она отвела Билли в магазин Робертса-Нойштадтера на Ньюбери-стрит и заранее сделала ей подарок к двадцатилетию — изящного покроя шубу из бархатистого черного котика, расклешенную книзу, с хлястиком на спине, с воротником и манжетами из темной норки. «Оставь старую для дождливой погоды», — посоветовала она, жестом отвергая признательные объятия Билли. Щедрость Корнелии не знала границ — она терпеть не могла, когда ее благодарили.

* * *

Жарким, душным днем в первых числах сентября 1962 года Билли сидела в кресле салон-вагона в поезде, ехавшем из Бэк-Бей в Нью-Йорк. Стоило ей подумать о предстоящей встрече с будущей соседкой по комнате Джессикой Торп, как на нее накатывал приступ тошноты. Что за высокомерное имя, сухое, накрахмаленное, самодовольное. И что еще хуже, ей двадцать три, она с отличием окончила Вассар и работает по найму в редакционном отделе «Макколлз». Наверное, она пугающий образец совершенства, думала Билли. Даже ее происхождение безупречно. Ее родители принадлежат к старейшим фамилиям из Провиденса в Род-Айленде. Конечно, это не Бостон, намекала тетя Корнелия, но, к счастью, они и не такие… м-м… простые, как ньюйоркцы. А ее квартира расположена на Восемьдесят второй улице, между Парк— и Мэдисон-авеню. Эти подробности окончательно убедили Билли, что ее неминуемая, неизбежная соседка окажется утонченной, погруженной в себя особой, узревшей смысл жизни в удачной карьере. Возможно — о ужас! — еще и интеллектуалкой.

Тем временем у Джессики Торп утро выдалось пренеприятное. Оно началось с того, что Натали Дженкинс, литературный редактор, разнесла в клочки последний вариант биографического очерка Джессики о Синатре. Статья, наспех состряпанная известным рассказчиком, была отдана Джессике на «подчистку», и она трудилась над ней несколько недель, пытаясь придать нескромным анекдотам и простонародной лексике стиль, приличествующий журналу для женщин. Миссис Дженкинс, известная как единственная женщина в издательском мире, выпивавшая за ленч по четыре мартини, с негодованием отвергла первый вариант Джессики, с неодобрением отнеслась ко второму и на сей раз сама села за пишущую машинку, переделав за три четверти часа ее третий вариант, до основания выпотрошив его и выбросив все места, где был хоть какой-то смысл. От материала осталась одна манная каша, старомодная душещипательная чепуха, но миссис Дженкинс, небезрезультатно отсидевшая за машинкой с торжествующим видом, была наконец удовлетворена: она еще раз доказала, что никто в редакции не в состоянии ничего сделать без ее помощи.

И как будто этого мало, подумала Джессика, сегодня должна приехать девушка из Бостона — Уилхелмина Ханненуэлл Уинтроп. От одной этой мысли облако волос Джессики, пышных, как у младенцев на картинах прерафаэлитов, опало. В Джессике все время что-нибудь сникало, в зависимости от обстоятельств. Юбки сползали, потому что бедра были слишком узки, чтобы эти юбки держались, а ей никогда не приходило в голову ушить их в поясе. Блузки обвисали, потому что она забывала толком заправить их. Вся фигура ее выглядела поникшей, потому что ростом Джессика была всего метр шестьдесят и никогда не давала себе труда держаться прямо. Но, даже сникая не только телом, но и духом, она оставалась неотразимой. Мужчины, видя поникшую Джессику, находили самую мысль о женщинах с прямыми спинами отталкивающей по причине их якобы мужеподобности. У нее был крошечный носик, крошечный подбородок и огромные печальные лавандовые глаза под прелестными широкими бровями. Когда поникшие уголки губ, казалось, портили ее очаровательный маленький ротик, мужчины сгорали от желания поцеловать его. Впрочем, когда губки ее не были поникшими, реакция оставалась такой же.

Мужчины привлекали Джессику больше всего. Она считала, что успешно скрывает от матери эту присущую ей опасную склонность, но, видно, ей это не очень удавалось, иначе мать не стала бы так упорно настаивать, чтобы Джессика поселила к себе соседку или переехала в дамский отель «Барбизон», этот дьявольский островок целомудрия. Целомудрие привлекало Джессику меньше всего.

Девушка из Бостона — несомненно, шпионка ее матери, думала Джессика, с восхитительно поникшим видом направляясь домой и губя надежды на блестящий вечер по крайней мере дюжины мужчин с Мэдисон-авеню, на которых она даже не взглянула. В обычном настроении Джессика в упор смотрела на всех мужчин, попадавших в поле ее зрения хотя бы на долю секунды, и оценивала их по десятибалльной шкале, исходя из единственного критерия: «Хорош ли он в постели?» Чтобы получить оценку ниже «четырех», мужчина должен был быть крайне непривлекательным, ибо Джессика была очень близорука и терпеть не могла носить очки на людях. В среднем за неделю число получивших «шесть» и «семь» измерялось дюжинами. Она никогда не могла судить наверняка, потому что видела слишком плохо, но, честно говоря, не скупилась на оценки.

В час пик Билли с трудом поймала такси и добралась до квартиры Джессики лишь к половине седьмого, цепенея от волнения. Швейцар позвонил из вестибюля, чтобы сообщить о ее прибытии, как раз тогда, когда Джессика успела спрятать пять разрозненных мужских носков, широкий ремень и — в последнюю минуту — свою резиновую спринцовку. Ну может ли девственница пользоваться резиновой спринцовкой? Джессика была в ужасе, чтобы раздумывать над этим. Она стояла в дверях и наблюдала, как на тележке к ней везут груду впечатляюще качественного багажа. За тележкой шел привратник, а за ним шествовала, как показалось близорукой Джессике, амазонка. Пока привратник разгружал багаж, она торопливо поздоровалась со смутно видимой высокой фигурой, тоскливо подумав о том моменте, когда останется с вновь прибывшей наедине. Амазонка застыла посреди гостиной, молчаливая, неуверенная. Хотя Билли наконец научилась немного преодолевать свою скованность благодаря тому, что теперь говорила по-французски и даже умела общаться с новыми знакомыми, перспектива жизни в тесном соседстве с превосходящей ее девушкой одного с ней происхождения, с девушкой на три года старше, разом вызвала в памяти десятки поводов для беспокойства, которые сопровождали ее первые восемнадцать лет жизни. При виде невысокой Джессики, такой субтильной, почти хилой, Билли вновь почувствовала себя огромной, словно снова стала толстой.

Привратник ушел, и Джессика вспомнила о хороших манерах.

— О, почему бы нам не сесть? — застенчиво пробормотала она. — Вы, должно быть, очень устали — на улице так жарко. — Она неуверенно указала рукой на кресло, и высокая фигура села, вздохнув от усталости и облегчения. Джессика пыталась нащупать какую-либо общую почву, чтобы разговорить незнакомку. — Придумала! — отважилась она. — Почему бы нам не выпить? Я так волнуюсь!..

При этих добрых словах амазонка разразилась слезами. За компанию с ней разрыдалась и Джессика. Поплакать она любила и считала это весьма полезным в трудные моменты.

Минут через пять Джессика надела очки и внимательно рассмотрела Билли. Всю жизнь ей хотелось выглядеть как Билли, и она так и сказала ей. Билли ответила, что всю жизнь мечтала выглядеть как Джессика. Обе говорили чистую правду, и обе понимали это. Через два часа Билли рассказала Джессике все об Эдуаре, а Джессика рассказала Билли все о трех «девятибалльных» мужчинах, с которыми крутила любовь сейчас. Их дружба с каждой минутой росла в геометрической прогрессии. Обеим казалось, что им никогда не хватит времени, чтобы поведать друг другу обо всем, что так хотелось рассказать. Перед тем как в четыре часа утра наконец разойтись по своим спальням, предварительно освободив из заточения резиновую спринцовку Джессики, они заключили торжественный договор никогда не говорить никому ни в Провиденсе, ни в Нью-Йорке, ни в Бостоне ничего друг о друге, кроме имени, добавляя лишь банальное «очень хорошая девушка». Этот договор они соблюдали всю жизнь.

* * *

Первое, что бросилось Билли в глаза, когда она вошла в школу Катарины Гиббс, был пристальный взгляд последней миссис Гиббс, сурово и непримиримо глядевшей с портрета, висевшего над столом секретаря в приемной. Но она не выглядит суровой, подумала Билли, она словно знает о тебе все и еще не решила, нужно ли тебя решительно отвергнуть. Уголком глаза Билли заметила, что кто-то стоит у дверей лифта и тщательно осматривает каждую девушку, оценивая перчатки, шляпку, платье и косметику, которой не должно быть очень много. Это требование не представляло трудностей для Билли, слишком хорошо помнившей бостонские нравы.

Трудности представлял Грегг. Билли кляла Грегга и Питмена, кем бы они ни были. Зачем люди в жестокости своей изобрели стенографию, спрашивала она себя, когда с дьявольской неумолимостью звенел ежечасный звонок и она торопливо, но с положенной аккуратностью переходила из класса стенографии в класс машинописи и снова в класс стенографии. Многие из ее одноклассниц уже чуть-чуть умели печатать до того, как поступили к Кэти Гиббс, но даже те, кто считал, что поднаторели в этом деле, очень скоро убеждались в беспочвенности своих иллюзий. Все они стали «гиббсовским материалом», а это значило, что от них ожидали скорейшего достижения определенного уровня мастерства, уровня, который убивал Билли своей вопиющей недостижимостью. Неужели они всерьез полагают, что к концу курса она сможет стенографировать сто слов в минуту и без ошибок печатать шестьдесят слов в минуту? Вне всякого сомнения, они так и думают.

Через неделю Билли решила, что ругать Грегга и Питмена — пустая трата времени. Оба неизбежны, как закон тяготения. Это все равно что сбрасывать вес, — она страдала сильнее даже, чем в процессе сбрасывания веса, насколько она могла припомнить, но в конце концов все окупилось. У каждой ученицы была в запасе своя придававшая ей силы история о некой выпускнице школы Гиббс, начавшей с работы секретаршей у важного сенатора или известного бизнесмена, а затем получившей более ответственный пост. Билли же ощутила, что ей на выручку все-таки пришла не история со счастливым концом, а ее собственная одержимость, помогавшая вгрызаться в материал с уверенностью, что она наконец освоит его, одолеет.

Джессика, в свою очередь, была обеспокоена отсутствием у Билли, как она эвфемистически выражалась, «кавалеров».

— Но, Джесси, я не знаю в Нью-Йорке ни одной живой души, я приехала сюда работать. Ты знаешь, как важно для меня стать независимой и самой зарабатывать деньги.

— Сколько мужчин ты сегодня видела, Билли? — поинтересовалась Джессика, игнорируя амбиции подруги.

— Откуда я знаю? Может, десять, может, пятнадцать — что-то около этого.

— Во сколько баллов их можно оценить?

— Отстань ты! Я не играю в эти игры. Это по твоей части.

— Еще бы! Если ты не будешь смотреть на них и оценивать, то откуда у тебя возьмется точка отсчета, чтобы понять, что ты встретила «восьмибалльного» или «девятибалльного»?

— А что это даст?

— Билли, я все время думаю о тебе. Ты зациклилась, как наездник, который упал с лошади и не может преодолеть свой испуг. Ты явно боишься мужчин из-за того, что случилось, не так ли? — ворковала Джессика своим нежным голоском, но Билли достаточно хорошо знала ее, чтобы помнить: это очаровательное мурлыканье свойственно зверюшке с железным рассудком и противоречить бесполезно. Джессика видела сквозь стены.

— Может быть, ты и права, — устало согласилась она. — Но давай посмотрим на вещи здраво: предположим, я захотела бы познакомиться с мужчиной… Не могу же я просто подцепить несколько «девяток» на улице? Нет, Джесси, не смотри на меня так. Такая задача не под силу даже тебе, так я считаю. Есть вторая возможность — черкнуть весточку тете Корнелии и дать ей порыскать среди ее нью-йоркских друзей. Она откопает здесь какого-нибудь «хорошего мальчика», который пуповиной связан с Бостоном. Что бы между нами ни произошло, через неделю все будет известно в «Винсент-клубе». Ты не представляешь, как они любят сплетничать! Я не могу допустить, чтобы хоть кто-нибудь из них узнал, как я живу. Лучше я окончу «Гиббс», найду потрясающую работу и буду работать, пока не добьюсь грандиозного успеха, а до тех пор я не вернусь в Бостон!

— Глупышка, ну кто говорит о связи с кем-то из твоего круга? — возмутилась Джессика. — Я бы тоже никогда так не поступила. Никто из моих милых «девяток» не имеет ни малейшего понятия о моей семье. Их даже не интересует, откуда я. Я бы и не подумала иметь дело с кем-то, кто знаком с человеком, за которого я когда-нибудь выйду замуж, кем бы ни был этот счастливчик. Вся штука в том, чтобы выйти за рамки.

— За рамки?

— О-о, дурочка! — простонала Джессика, смеясь над однобоким представлением Билли о жизненных возможностях. — За рамки твоего собственного мира. Ты и понятия не имеешь, как ограничен твой маленький мирок. Хотя бы потому, что все они знают друг друга, потому что люди, с которыми твои тетушки знакомы в Бостоне, Провиденсе, Балтиморе и Филадельфии, — все связаны с теми, с кем ты можешь через них познакомиться в Нью-Йорке. Так вот, не думай, что, сделав всего один шаг, один крошечный шажок за рамки этих связей, ты не сумеешь абсолютно исчезнуть из виду.

— Все равно я не знаю, что делать, — пожаловалась Билли, ибо иногда Джессика выражалась до безумия иносказательно.

— Евреи. — Джессика одарила Билли улыбкой самой ловкой кошки квартала, кошки, которой удалось только что слопать в магазине взбитые сливки и баночку сардин. — Евреи — это то, что нужно. Они не хотят иметь дело с хорошенькими еврейскими девушками, потому что все связаны между собой так же, как мы, и не больше нашего хотят, чтобы что-нибудь выплыло наружу. Поэтому все мои «девятки» — евреи.

— А если ты встретишь «десятибалльного» еврея?

— Скорее всего, убегу как от огня. Но не пытайся переменить тему. Итак, сколько у тебя знакомых евреев?

Билли выглядела озадаченной.

— Ну же, ведь должна же ты знать кого-нибудь, — настаивала Джессика.

— Не думаю, может быть, только этот симпатичный продавец обуви у Джордана Марша. — Вопрос поставил Билли в тупик.

— Безнадежно. Я так и думала… К тому же они лучше всех, — пробормотала себе под нос Джессика, и ее лавандовые глаза подернулись дымкой, вперившись в никуда, в то время как удостоенный диплома с отличием мозг подбирал, перебирал и сортировал возможности.

— Лучше всех? — переспросила Билли. Ей никогда не приходилось слышать, что евреи в чем-то лучше всех, может быть, за исключением игры на скрипке и шахмат, да еще у них был Альберт Эйнштейн, а уж Иисуса Христа совсем нельзя принимать в расчет — он ведь перешел в другую веру.

— В постели, конечно, — с отсутствующим видом пояснила Джессика.

Билли принялась заниматься любовью с евреями с энтузиазмом, недоступным даже Джессике. Евреи — это как Париж, считала она. Новый мир, свободный мир, другой мир, запрещенный и потому еще более волнующий. В этом неведомом, тайном мире ей нечего было скрывать. Уинтроп? Из Бостона? Возможно, это и представляет исторический интерес, но, в сущности, совершенно неважно. Если бы они вдруг поступили в Гарвард, вряд ли они познакомились бы там с кем-то из кузин Билли, потому что их не пригласят в клуб выше рангом, чем «Хейсти Паддинг». Но на всякий случай Билли не встречалась с выпускниками Гарварда более одного раза и никогда не позволяла им целовать себя. Даже если партнер оценивался в девять баллов. Оказалось, что вокруг так много «девяток». Если знать, где искать, то мир полон евреев-»девяток», и Билли скоро научилась ориентироваться в этом мире. Эн-би-си, Си-би-эс, Эй-би-си, «Дойл-Дэйн-Бернбах», «Грей эдвертайзинг», «Ньюсуик», «Викинг пресс», «Нью-Йорк таймс», «Даблъю-эн-и-Даблью», «Даблдей», учебные программы в «Сакс» и «Мейсиз» — перечислять можно без конца.

Билли научилась избегать немецких евреев, особенно таких, чьи семьи жили в Соединенных Штатах в течение многих поколений. У них была одна неудобная особенность: часто их матери оказывались рожденными в лоне епископальной церкви, в семьях, где могли хорошо знать клан Уинтропов. Билли советовала Джессике держаться российских евреев, желательно американцев во втором или третьем поколении. Во всяком случае, они довольно забавны.

Благодаря евреям Билли узнала, что прежде она и не догадывалась о глубинах собственной чувственности. Постепенно она научилась погружаться в нее и плыть по течению. Ее аппетиты росли по мере их удовлетворения. Она жадно стремилась насладиться чувством беспредельной власти, которое возникало при виде налитого эрегированного пениса, выпиравшего под тканью дорогих брюк, и ей при этом было известно, что можно одним быстрым движением обнажить его, взять в руку — гладкий, трепещущий, горячий. Она вновь и вновь жаждала испытать удивительное ощущение, когда мужская рука, медленно изучающая ее тело, останавливается на клиторе, набухшем и влажном, ожидающем пульсирующей, сжигающей ласки. Она жаждала восторженного ожидания, длящегося почти до боли, пока новый любовник не раздвинет членом ее нижние губы и она наконец не ощутит, каков он там, весь до конца в ней.

Ее сексуальное напряжение достигало по временам такой силы, что иногда, между уроками в школе Кэти Гиббс, она проскальзывала в дамскую комнату, запиралась в кабинке и, помогая себе пальцем, достигала быстрого, тихого и так необходимого оргазма. Отношения с Греггом постепенно улучшались.

Билли получила семь предложений от «девяток» выйти замуж, но она их не любила, и, как это ни печально, их пришлось заменить. Было бы нечестно водить их за нос после того, как они заявили о своих благородных намерениях. За тот же период Джессика получила двенадцать предложений, но обе решили, что их успехи равны, потому что Билли делали предложения только мужчины выше ста восьмидесяти сантиметров, а невысокой Джессике было предоставлено гораздо более обширное поле деятельности.

Как бы то ни было, к концу весны, когда Билли приближалась к выпуску из школы Кэти Гиббс, они решили, что год выдался очень хороший. Урожайный. Стояла весна 1963 года, президентом Соединенных Штатов стал Джек Кеннеди, и Билли, готовясь к собеседованию при приеме на работу, по настоянию тети Корнелии отправилась в шляпный салон Бергдорфа Гудмена, и заказала себе элегантный «пирожок» у Хэлстона, любимого модельера Джекки Кеннеди. «Я хочу выглядеть умной, энергичной, работоспособной и шикарной, но не слишком шикарной», — уверенно проинструктировала она шляпника.

Год, проведенный в школе Кэти Гиббс, отличавшейся суровой дисциплиной и высоким уровнем подготовки, плюс погружением в бесконечное разнообразие скрытых возможностей своего тела, завершил процесс превращения, начало которому было положено в Париже. Билли оставалось еще пять месяцев до двадцать первого дня рождения, однако по внешнему виду и речам ей уверенно можно было дать все двадцать пять. Может, причиной этому был ее рост, может, осанка — она держалась, словно балерина, ожидающая выхода на сцену, а может, неосознанный аристократический бостонский акцент, почти неза-метный, но так до конца и не устраненный в «Эмери», Париже и Нью-Йорке. Не исключено, что дело было и в ее манере носить одежду: Билли выделялась в любой толпе, как фламинго в стае нью-йоркских голубей. В общем, девушка она была представительная.

* * *

— Линда Форс? Ты хочешь сказать, что будешь работать у женщины? — с недоверием воскликнула Джессика. — Как ты можешь после всего, что я тебе рассказала о Натали Дженкинс?

— Прежде всего из-за денег. Она хорошо платит. Сто пятьдесят долларов в неделю. Это на двадцать пять больше, чем в других местах. Во-вторых, это гигантская корпорация с массой возможностей для продвижения по службе — все выше, выше, а потом уйти оттуда! Моя начальница близка к руководству. Она исполнительный помощник самого таинственного Айкхорна. Как бы там ни было, на собеседовании она понравилась мне, а я понравилась ей. Я считаю, иногда нужно слушаться внутреннего голоса.

— Ну что ж, не говори, что я тебя не предупреждала, — сказала Джессика с печально поникшим вдруг лицом.

В течение первых нескольких недель, которые Билли проработала на новом месте, просторный кабинет по соседству с кабинетом миссис Форс пустовал. Нью-йоркская штаб-квартира «Айкхорн Энтерпрайзиз» занимала три этажа «Пан-Ам-Билдинг», и из окна президентского кабинета на тридцать девятом этаже разворачивалась вся панорама Парк-авеню вплоть до подернутого дымкой Гарлема. Эллис Айкхорн путешествовал, инспектируя свои многочисленные филиалы. Его корпорация, структуру которой Билли только еще начинала постигать, охватывала несколько взаимосвязанных областей: землевладение, промышленность, лесоматериалы, страхование, транспорт, журналы, строительство, инвестиционные компании. Линда Форс ежедневно по нескольку раз вела с ним телефонные переговоры, иногда по часу, и после каждой беседы диктовала Билли огромное количество писем. Несмотря на то что сотни сотрудников деловито сновали туда-сюда, в кабинетах тем не менее стояло ощущение летней дремоты.

Однажды, когда миссис Форс не пришлось перекусывать за рабочим столом в ожидании очередного трансатлантического звонка, она пригласила Билли отобедать. Билли пришла в восторг. Ее очень интересовала начальница, кругленькая седеющая женщина пятидесяти с небольшим, не проявлявшая причудливой индивидуальности в одежде, но с первой минуты покорявшая ощущением спокойной властности. Билли замечала, что миссис Форс руководит с очаровательной застенчивостью. При этом она держала в руках весь обширный, сложный бизнес «Айкхорн Энтерпрайзиз», была на «ты» с президентами всех компаний Айкхорна, и в отсутствие самого Айкхорна ее слово бывало последним и неоспоримым. Она была женщиной, достигшей вершины социальной лестницы.

— Я сама окончила школу Кэти Гиббс, — улыбаясь воспоминаниям, сказала Линда Форс, когда они сделали заказ. — Как в аду, правда?

— Сущий ад, — вздохнула Билли, обрадовавшись, что подтверждаются ее соображения о том, как преуспеть в бизнесе. — Но оно того стоило, как вы считаете?

— Вне всякого сомнения! Трудно переоценить их заслуги. Они многое могут.

— Да, — пылко вздохнула Билли.

Миссис Форс задумчиво продолжала:

— Как подумаю, что за все время учебы я так и не сумела освоить Скоропись — просто преступление.

— Какие предметы были у вас профилирующими? — поинтересовалась Билли.

— Основы права в колледже Бернарда, с упором на деловое право, а летом в Колумбийском университете я посещала курсы делопроизводства, — ответила миссис Форс, прихлебывая чай со льдом. — Потом год аспирантуры на юридическом факультете там же, пока не кончились деньги. К счастью, летом я изучала бухгалтерский учет, поэтому смогла, потеряв немного времени, получить диплом бухгалтера. В тот же год я пошла в школу Кэти Гиббс, это были мои запасные позиции. — Она с удовольствием принялась за салат с цыпленком.

Билли онемела. В «Эмери» она провалилась на экзаменах по алгебре и геометрии и по сей день сбивалась при делении в столбик. А тут — право, бухгалтерский учет, делопроизводство!

— Понимаю, сейчас это звучит сложновато, но когда приходится зарабатывать на жизнь… — продолжала миссис Форс, ободряюще глядя на Билли. — Двадцать пять лет назад я начала с того самого места, на котором вы сейчас — секретарем у секретаря мистера Айкхорна.

— Но вы же исполнительный помощник! — возразила Билли.

— Да, такова моя должность. Вероятно, это название придумано для того, чтобы я не падала духом. Но фактически я просто его секретарь. Конечно, я чрезвычайно ответственный секретарь, не отрицаю. Это прекрасная работа, но в деловом мире женщине дальше идти, некуда. В конце концов, если серьезно вдуматься, кем я могла бы быть? Управляющей заводом? Членом совета директоров? Главным юрисконсультом? У меня нет соответствующей подготовки и, честно говоря, нет стремления. Конечно, без моих познаний в праве и бухгалтерии я не дошла бы и до этих высот.

— Похоже, вы чересчур скромны, — заметила Билли без особой надежды.

— Чепуха, дорогая, просто я смотрю на вещи реально, — быстро ответила миссис Форс. — Кстати, в понедельник приезжает мистер Айкхорн, и я возьму на службу еще двух девушек наряду с тобой. Когда он здесь, объем работы утраивается. Может быть, ты нечасто будешь его видеть, но почувствуешь, что он здесь.

— Я не сомневаюсь, — ровным голосом сказала Билли.

Итак, она одна из трех секретарш у секретарши босса, и она в ловушке. Если она не продержится на своей первой работе хотя бы год, да еще в такой престижной компании, ее трудовая биография погибла. Билли Уинтроп, деловая девушка из Нью-Йорка, уныло подумала она. Ну что ж, по крайней мере на жизнь ей хватает.

* * *

Когда в понедельник утром Эллис Айкхорн вступил в свои владения, Билли подумала, что именно так, с триумфом Наполеон возвращался после победной кампании. Обитатели штаб-квартиры только что тройной салют не отдали; эскорт боевых генералов нес за ним тяжелые чемоданы, полные, разумеется, боевых трофеев; большой угловой кабинет сразу приобрел вид командного поста. Билли показалось, что вот-вот затрубят фанфары.

Миссис Форс коротко представила Билли Эллису Айкхорну, когда тот выходил из кабинета на обед, и, привстав, чтобы поздороваться с ним, Билли подумала, что перед ней не житель Нью-Йорка, а скорее герой вестернов — высокий, загорелый, с густой седой шевелюрой, подстриженной «ежиком». Прищуренные глаза, ястребиный нос, резкие носогубные складки, широкие, плотно сжатые губы делали его похожим на индейца.

В тот же день, диктуя письма, Эллис Айкхорн между делом полюбопытствовал у миссис Форс:

— Кто эта новая девушка?

— Уилхелмина Ханненуэлл Уинтроп. Школа Кэти Гиббс.

— Уинтроп? Что за Уинтропы?

— Бостонские, Плимут-Рок, из первых колонистов Массачусетс-Бей. Ее отец — доктор Джозия Уинтроп.

— О боже! Что делает такая девушка в вашем машинописном болоте, Линди? Ее отец — один из лучших исследователей антибиотиков в стране. Разве мы не финансируем его исследования? Я уверен, что финансируем.

— Да, среди многих других. Его дочь оказалась здесь по той же причине, что и все мы. Ей нужно зарабатывать на жизнь. Семейных денег нет, как она объяснила, а вам следует знать, что, даже если у ее отца есть исследовательская лаборатория, он зарабатывает тысяч двадцать в год, может быть, двадцать две, не больше. Деньги, которые вы отчисляете, идут на оборудование и лабораторные расходы, но не на зарплату.

Айкхорн с усмешкой взглянул на нее. Она получала в год тридцать пять тысяч, часть из них акциями, и отрабатывала каждую копейку. Что ж, Линде лучше знать, предоставим ей осведомленность обо всех заработках на свете.

— Вы уже договорились о моей встрече с врачом?

— Завтра утром, в семь тридцать. Час его не очень-то обрадовал.

— Переживет.

* * *

— Эллис, вы просто чудо медицины, — констатировал доктор Дэн Дормен, наиболее яркое светило терапевтической науки к востоку от Гонконга.

— Как так?

— Не так уж часто доводится видеть человека шестидесяти лет, у которого тело сорокалетнего и мозг двухлетнего ребенка.

— Как так?

— С вашего прошлого визита мы дважды проверили все результаты обследования. Мы провели все известные науке лабораторные и рентгеновские анализы и применили еще несколько способов, разработанных мною. При таком пристальном внимании мы не упустили бы и одной расширенной поры. У вас нет никакой причины чувствовать себя паршиво.

— М-да. Но я чувствую себя именно так.

— Охотно верю. Вопреки моим требованиям, вы не проверялись лет пять. Если вы не чувствуете себя паршиво, значит, вы уже не здесь.

— Так в чем дело? Думаете, я дряхлею?

— Я же сказал, что у вас ум двухлетнего ребенка, потому что вы относитесь к себе абсолютно без внимания. Этот феномен называется «ужасные двухлетки».

— Что это значит?

— В два года ребенок полыхает от гнева, если не может получить то, что хочет; он физически активен целый день, влезает во все, что видит, и все переворачивает вверх дном; он засыпает, только когда падает от изнеможения, вопит, когда умирает с голоду, и доводит всех окружающих до умопомрачения.

— Что еще?

— Несколько месяцев его жизни проходят довольно тяжело, поскольку он только и делает, что натыкается головой на препятствия. К счастью для человечества, где-то к двум с половиной годам он становится более разумным.

— Закругляйтесь с преамбулой, Дэн! Ближе к делу.

— Эллис, вы должны прекратить так относиться к себе. Физически вы вполне здоровы, но умственно… Вы заработаете сердечный приступ.

— Вы хотите сказать, мне нужно меньше работать?

— Это уж само собой, Эллис. Не изображайте из себя послушного пациента. Я много лет назад раскусил ваши приемы. Как давно вы последний раз развлекались?

— Я постоянно хорошо провожу время.

— Поэтому вы и чувствуете себя паршиво. Как насчет развлечений?

— Развлечений? Развлекаются дети, Дэн. Не будьте идиотом. Что вы мне предлагаете? Гольф? Дерьмо! Коллекционирование картин? Дерьмо! Триктрак? Дважды дерьмо! Политика, полеты на собственном самолете, глубоководная рыбалка, разведение чистопородных лошадей, изучение птиц, покровительство балетной труппе? Перестаньте, доктор! Я не так уж стар, чтобы не делать все, что захочу, но культура и спорт меня просто не вдохновляют.

— Как насчет девочек?

— Вы потрясаете меня, Дэн.

— Этого я и добиваюсь. Сколько я вас знаю, Эллис, вас всегда привлекали только две вещи: бизнес и девочки. Сколько времени сейчас вы уделяете девочкам, Эллис?

— Достаточно.

— Точнее?

— Вы интересуетесь, словно сводник. После смерти Дорис — два, может, три раза в неделю, если кто-то есть под рукой. И реже, если никого нет. А бывает, и раз в неделю, но иногда и без девочек целую неделю или около того, а то и две недели — пока не разделаюсь с делами. Посмотрел бы я, сколько времени тратили бы вы на девочек, работая по восемнадцать часов в день, Дэн.

— Вы убедили меня в том, что я прав. Эллис, пора начинать жить с умом. Заведите постоянную женщину, которая не вызывает у вас изжоги. Не забывайте, что вы человек. Хоть раз в жизни отнеситесь к себе по-доброму. Вы можете заполучить все деньги мира, но вы никогда не завладеете всем временем мира. Я напрасно сотрясаю воздух, уговаривая вас легко подойти к этому вопросу, но я могу высказаться? Побалуйте себя!

— Побаловать себя?

— Послушайте, Эллис, откуда я знаю, чего вы хотите? Может быть, вам захочется купить Тадж-Махал и гулять вокруг, полируя мрамор. А может, вам хочется поскорее умереть. Так что смотайтесь еще раз двенадцать вокруг света и забудьте, какова на ощупь пара сисек. Кто знает, как вы захотите распорядиться последним отрезком вашей жизни? Но в любом случае начните думать об этом.

— Вы высказали свое мнение, Дэн. Я подумаю об этом. Тело сорокалетнего мужчины, говорите?

— С точки зрения медицины.

— За этим я к вам и пришел. А не за прочей чепухой, подпольный вы психоаналитик! Через шесть лет я попаду в поле зрения правительственной программы медпомощи и избавлю вас от себя. Вы слишком много болтаете.

Оба поднялись и направились к дверям кабинета, дружески обняв друг друга за плечи. Дэн Дормен был одним из немногих, кому Эллис полностью доверял.

* * *

Билли и Джессика взяли за правило: что бы ни случилось, раз в неделю обедать вместе. В противном случае вследствие сложной светской жизни у каждой они рисковали неделями не видеться друг с дружкой.

— А что собой представляет Айкхорн, Билли?

— Я вижу его всего по нескольку минут. Трудно сказать наверняка, но я думаю, то есть я почти уверена, что обычно он способен на «десять».

— Обычно?

— Джесси, человеку почти шестьдесят. Так что, в конце концов…

— Хм-м-м. Еврей, конечно?

— «Уолл-стрит джорнэл» считает, что да. «Форчун» не соглашается. В «Джорнэл» полагают, что он стоит около двухсот миллионов долларов, а в «Форчун» — что скорее сто пятьдесят миллионов. Никто не знает точно. Он лет двадцать не дает интервью и держит в отделе по связям с общественностью шесть человек, занятых полный рабочий день тем, чтобы не подпускать к боссу средства массовой информации и не дать им возможности трепать его имя, а также чтобы отклонять просьбы массмедиа высказать свое мнение и тому подобное.

— А ты как считаешь?

— Он чем-то похож на нееврея Роберта Оппенгеймера.

— Ого!

— А также на еврея Нельсона Рокфеллера, только повыше.

— Батюшки!

— Может быть, чуть-чуть не на еврея Льва Вассермана.

— Господи!

— Но с другой стороны…

— Ну говори же!

— Довольно сильно — не смейся, Джессика! — похож на еврея Гэри Купера.

Джессика уставилась на нее, выпучив глаза. То, что она услышала, представляло лучший букет, который она могла себе вообразить, даже если бы прожила сто лет.

— В целом впечатление довольно сильное. Боже, Джесси, что-то ты тяжело дышишь! Возьми себя в руки, девочка.

— Расскажи мне все, что знаешь. Откуда он? Как он начинал? Расскажи!

— Я потихоньку кое-что разузнала. Известно лишь, что он начал со старой фабрики в Небраске, которая еле сводила концы с концами. Откуда он появился, что делал в Небраске — тайна для всех. Он привел почти разорившуюся компанию в порядок и приобрел еще одну разорявшуюся компанию. Когда и эта компания встала на ноги, он купил еще одну — на этот раз чуть помощнее. Наконец дело дошло до того, что консервная компания купила на корню компанию по розливу напитков в бутылки, а та купила компанию по перевозке грузов, а та — страховую компанию, а страховая компания — журнальное издательство, поскольку ему принадлежала деревообрабатывающая компания, снабжавшая бумагой полиграфическое оборудование, которое он тоже купил. А может, наоборот… Это только начало его бизнеса. Вот и все.

— Теперь мне все ясно. Огромное спасибо, — сникла Джессика.

— Но ты же сама спросила об этом!

* * *

К своему изумлению, Эллис Айкхорн заметил, что всерьез обдумывает совет Дэна Дормена. К месту и не к месту, посреди совещания или телефонного разговора ему то и дело приходила на ум фраза, сказанная Дорменом: «Последний отрезок вашей жизни». Дэн проговорил это вскользь, но именно эти слова больше, чем все остальное, отражали суть дела. Айкхорн никогда не обращал внимания на дни рождения, но ближе к шестидесяти, как он заметил, их количество возрастает, считаешь ты их или нет. В принципе, он ничего не имел против того, чтобы побаловать себя. Он просто не знал, с чего начать. Его жена Дорис, умершая десять лет назад, научилась баловать себя, как только он начал зарабатывать хорошие деньги. Если, конечно, можно назвать балованием себя содержание в фантастической роскоши сорока редчайших персидских кошечек… Со своей стороны Айкхорн считал это занятие хлопотным, но трогательным, слабым утешением в бездетности, заменой заботам о чадах. Сама Дорис была счастлива и целыми днями возилась со своими питомцами, лечила их хвори, непременно сама принимала роды, приглашая «на всякий случай» двух ветеринаров. Эллис решился выискать возможность побаловать себя. Это все равно что подыскивать новую компанию для покупки: сначала нужно решить, что же именно вы хотите, и в конце концов желаемое непременно подвернется.

* * *

Однажды среди ночи Билли проснулась от того, что на нее внезапно всем своим весом опустилась Джессика и принялась тормошить ее, отгоняя сон:

— Билли, Билли, дорогая, свершилось! Я встретила «десятку», он самый прекрасный мужчина на свете, и мы собираемся пожениться.

— Кто он? Когда ты с ним познакомилась? Ох, перестань плакать, Джессика, прекрати сейчас же и расскажи мне все!

— Да ты все знаешь про него, Билли. Это Дэвид, конечно же. Кто еще может быть так чудесен?

— Джесси, но Дэвид — еврей.

— Конечно, еврей — я не сплю с другими.

— Но ты говорила…

— Дура я была. Я думала, что могу удержать себя в узде. Ха! Но тогда я не знала Дэвида. О, я так безумно счастлива, Билли, просто не верится!

— А что скажет мумсик? Как это ей понравится?

— Я думаю, моя мамуля воспримет это не так трагично, как его мать. Разве я тебе не говорила, что отец Дэвида — старший партнер второго по величине инвестиционного банка в Нью-Йорке? Слава богу, я никогда не обращала внимания на твои советы держаться подальше от немецких евреев. Моя мать, пожалуй, перенесет это неплохо, а у отца, стыдно сказать, гора свалится с плеч. В конце концов, мне двадцать четыре, Билли, и отец давно затаил подозрение, что я веду греховную жизнь.

— Что за неприличные мысли?! Такая славная девушка, как ты!

Джессика счастливо тряхнула головой, вспомнив о своих недоверчивых родителях, а Билли напоминала ей:

— А кем ты собираешься воспитать детей? Евреями или епископами?

— Вот это я никак не могу решить. Знаешь, они будут знать все, поэтому как они смогут остановиться на чем-то одном? Так что пусть решают сами, когда подрастут. Возможно, к этому будет другой подход.

— О, Джесси, что я буду делать без тебя?

* * *

Эллис Айкхорн с нетерпением ждал прихода Линды Форс. Этим утром она еще не появлялась на работе. Они опаздывали к самолету на Барбадос, где ему предстояло встретиться с главами двух его бразильских лесоразрабатывающих компаний. Черт возьми, уже десятый час, и он сам ответил на три телефонных звонка.

В дверь кабинета робко постучала Билли. После возвращения босса она ни разу не была в кабинете. Письма он диктовал непосредственно миссис Форс, а она передавала их трем девушкам, занимавшим канцелярию рядом с ее собственной.

— Извините, мистер Айкхорн, миссис Форс только что позвонила по моему телефону, потому что ваши все время заняты. Она говорит, что, похоже, подхватила грипп. Утром она проснулась и почувствовала себя так плохо, что не смогла встать с постели. Она просила не беспокоиться, о ней позаботится ее горничная. Ей ужасно жаль, что она подвела вас.

— Боже, я сейчас же отправлю к ней Дормена. Чтобы Линда не могла встать с постели! Наверное, у нее двустороннее воспаление легких. Ладно, пока я созвонюсь с Дорменом, прихватите свою шляпу и жакет. Не забудьте блокнот. Вам нужно позвонить кому-нибудь, чтобы предупредить, что вы отбываете на Барбадос?

— Что, ехать с вами? Прямо сейчас?

— Естественно. Все, что вам понадобится, вы сможете купить на Барбадосе. — Высокий загорелый человек со стрижкой «ежик» нетерпеливо повернулся к телефону. — Да, предупредите одну из девушек: пусть она останется за рабочим столом Линды и будет принимать сообщения. Я перезвоню сразу, как мы прибудем. Поторопитесь, мы опаздываем!

— Да, мистер Айкхорн.

Они мчались в аэропорт, где их ждал «Лир», принадлежавший «Айкхорн Энтерпрайзиз». Билли сидела рядом со своим шефом как на иголках, а он диктовал ей письмо за письмом. В глубине души она ощутила прилив благодарности к Катарине Гиббс.

Билли никогда не бывала южнее Филадельфии. Окунувшись из кондиционированной прохлады самолета во влажный, знойный, пряный воздух Барбадоса, она попала в мир неведомых ощущений. Ветер исподволь касался ее, незнакомый спелый запах земли сладостно возбуждал и поддразнивал, пахло чем-то знакомым, но до конца непознаваемым. Все на острове сбивало ее с толку: по узким извилистым дорогам машины мчались не по той стороне, вдоль обочин тянулись блеклые трущобы и темно-зеленые заросли кустарников, но венцом пейзажа оказались изящные кирпичные колонны и арки Шейди-Лейн. Ее номер выходил окнами прямо на широкий, окаймленный деревьями пляж. Горизонт распахивался перед ней от края до края, а над садящимся солнцем проплывала гряда розовых и лиловых облаков.

Мистер Айкхорн пояснил, что у Билли хватит времени на то, чтобы купить все необходимое на два дня в магазинах при отеле, и она, взмокнув в шерстяном костюме, поспешно выбрала несколько легких шелковых платьев, сандалии, белье, бикини, ночную рубашку, халат и туалетные принадлежности. Отнесла покупки в комнату и поспела как раз к зрелищу заката солнца: пугающий взрыв красоты, а за ним сразу наступила ночь, и миллионы местных насекомых завели свой изнуряющий концерт, зазвенели и застрекотали. Она успокоилась, лишь найдя под дверью записку от мистера Айкхорна: он велел ей заказать ужин в номер и пораньше лечь спать. Переговоры начнутся на следующий день сразу после завтрака. Она должна быть готова к семи часам утра.

В следующие два дня Айкхорн и главы двух его южноамериканских филиалов вели многочасовые переговоры, а она и бразильская секретарша делали записи, отвечали на телефонные звонки и, пока мужчины обедали, женщины успевали окунуться в умиротворяюще-теплую воду, в которой под чистым песком притаились жгучие кораллы. Нина, девушка из Бразилии, прекрасно говорила по-английски. Вдвоем с Билли они перекусывали за небольшим столиком поодаль от троих мужчин. Обед подавали на закруглявшейся веранде с видом на море, залитой светом сотен свечей. Более половины комнат отеля пустовали и заполнялись только к рождественским каникулам, когда прибывали семьи, заказавшие номера заранее, по крайней мере за год.

На третье утро латиноамериканцы спозаранку улетели в Буэнос-Айрес, а Айкхорн предупредил Билли, чтобы в полдень она была готова к отъезду. Но в начале дня позвонил старший пилот и сообщил, что погода портится, по метеосводкам на подходе шторм. Собственно, об этом можно было и не предупреждать: за окнами над пляжем уже повисла завеса дождя. Ветер гнал по песку обломившиеся ветки деревьев, усеянные мелкими ядовитыми плодами.

— Вам выпал выходной, Уилхелмина, — наконец заговорил с ней Айкхорн. — Ураган ослабеет, лишь когда ему заблагорассудится. В это время года на Карибском море сезон штормов, поэтому отель пустует. Я думал, мы успеем улететь, но уже слишком поздно.

— На самом деле, мистер Айкхорн, я — Билли. Я хочу сказать, так все меня называют. Никто не зовет меня Уилхелминой. Мое имя таково, но я им не пользуюсь. Я подумала, что не стоит сообщать об этом, пока здесь находились мистер Вальдес и мистер де Хейро.

— Следовало позаботиться об этом раньше. Для меня вы теперь Уилхелмина. Или вам это очень не нравится?

— Нет, сэр, ничего подобного. Просто звучит странно.

— М-да. Знаете что, зовите меня Эллис. Это тоже странное имя.

Билли промолчала — у Кэти Гиббс ее не учили никаким правилам на этот счет. Что бы сделала Джесси? А мадам де Вердюлак? А тетя Корнелия? Джесси, решила она, в мгновение ока сникла бы так, что едва не испарилась, графиня одарила бы его самой загадочной улыбкой, а тетя Корнелия без дальнейших церемоний назвала бы Эллисом. Билли решила соединить все три варианта:

— Эллис, а почему бы нам не прогуляться под дождем? Это опасно или как?

— Не знаю. Давайте посмотрим. У вас есть плащ? Нет, конечно. Ничего страшного, наденьте купальник.

Предложив погулять под дождем, Билли имела в виду привычные бостонские прогулки под мелким дождичком. Но здесь это было все равно что стоять под теплым водопадом. Им пришлось опустить головы, чтобы не захлебнуться в потоках падавшей с неба воды, и они не задумываясь побежали к океану и нырнули, как будто вода могла защитить их от дождя. Трое официантов, застигнутых дождем, забились под навес пляжного кафе и хихикали вслед сумасшедшим туристам, которые несколько ослепительных минут плескались у берега, а потом пробежали по мокрому песку и исчезли в своих комнатах.

Когда они встретились за вторым завтраком, Билли выпалила:

— О боже, Эллис, я прошу прощения. Что за дурацкая идея! Я чуть не утонула, а вы промокли насквозь.

— Я давно так не веселился. А вы погубили свою прическу.

Обычно густые длинные волосы Билли были тщательно начесаны, покрыты лаком и уложены в стиле молодой Джекки Кеннеди, но сейчас, высушенные полотенцем, они тяжело рассыпались по плечам. Она была одета в легкое платье теплого розового цвета, кожа ее за время дневных купаний слегка загорела. Никогда в своей жизни она не была так красива, и она знала это.

Эллис Айкхорн остро ощущал бремя своего ироничного отчуждения, которым отгородился от людей. Сейчас его отстраненность словно таяла, несмотря на прохладу столовой, где работали кондиционеры. Ураган за окнами напоминал о себе легким трепетанием. Дэн, кисло подумал он, велел ему побаловать себя, но даже он, помешанный на женщинах человек, не имел в виду двадцатилетнюю девочку, Уинтроп из Бостона, дочь доктора Джозии Уинтропа.

За легкой болтовней во время приятного завтрака настроение у Билли и Эллиса менялось неоднократно, причем ни один не догадывался о мыслях другого. Поначалу они, как водится, каждый изучали предмет нового знакомства, задавая вопросы общего характера и стараясь не копнуть слишком глубоко. Потом бессознательно оба стали отмечать детали в облике собеседника: оценивали кожу, мышцы лица, прямоту взгляда, движение губ, качество волос, манеры, жесты — все, что может ухватить ищущий, пытливый взгляд. Оба подумали о том, чтобы завлечь другого в постель. Не о том, нужно ли это. Только о том, как и когда. Затем каждый нашел весомые и резоннейшие причины, по которым им не следует, не годится всерьез помышлять об этом. И наконец, словно спустившись с вершины к подножью скалы, оба с пугающей ясностью осознали, что, какие бы доводы против этой затеи они ни изобрели, это вот-вот произойдет само по себе. Когда они бежали рядом под теплым упругим дождем, между ними промелькнула какая-то искра, возникла чувственная связь, которую не могли бы пробудить многие годы знакомства. Оба махнули рукой на все положенные предварительные церемонии: сидя за завтраком, вполне респектабельный, высокопоставленный мужчина, отбросив чопорность, развлекал молодую секретаршу, а секретарша, демонстрируя уравновешенность и воспитанность, а также должное уважение к вышестоящему лицу, внимала его речам, и при этом оба испытывали животное возбуждение, подобно самцу и самке.

Такое состояние еще никому не удавалось скрыть, как бы его ни прятали за условностями и этикетом. Слова в таких случаях не обязательны. В людях еще сохранилось достаточно животного чутья, чтобы понять, что они желают и желанны.

После завтрака Айкхорн предложил Билли немного отдохнуть, пока он проработает предварительные итоги переговоров с бразильцами. Телефон отключили, все письма были составлены. В действительности он пытался выиграть время. Ему нужно было установить какую-то дистанцию между собой и этой девушкой. Сколько он себя помнил, его жизнь складывалась под воздействием инстинктов приобретателя. Его успех основывался не столько на деловых способностях, сколько на стремлении приобретать. Он разработал и довел до совершенства методику вычисления того, до какой степени сильно он чего-либо хочет. С точки зрения Эллиса, в некоторые вещи стоило вкладывать не более пятидесяти восьми процентов времени, сорок пять процентов энергии. Что-то он оценивал в семьдесят процентов времени, но лишь в двадцать процентов энергии. Подыскивая новое предприятие, он выбирал такое, на которое, помимо чисто финансовых соображений, ему не жаль было затратить восемьдесят процентов и времени и энергии. Иначе, убедил он себя, затея обречена на неудачу, какой бы многообещающей она ни казалась.

Уилхелмина Уинтроп? Он не мог сказать, молодой он дурак или старый, но он желал ее на все сто процентов. Он не мог припомнить, когда он в последний раз оценивал что-то в сто процентов. Скорее всего, ничего после первых заработанных пяти, ну, может, десяти миллионов. Он расхаживал по гостиной своих апартаментов, проклиная Дэна Дормена, Линди Форс, ураган, но при этом счастливый, как никогда за последние много лет, и понятия не имел, что делать дальше.

Билли причесывалась, сидя за туалетным столиком. Она решила, что Эллис Айкхорн будет принадлежать ей. Это решение она приняла не под влиянием расчета: оно исходило от ее сердца и было продиктовано физическим желанием. Она хотела его, и, каким бы безрассудным это вожделение ни казалось, она собиралась отдаться ему, отдаться сейчас же, пока никакие силы не вмешались и не лишили ее этого шанса, предоставленного погодой. Ее зрачки сосредоточенно сузились, губы, как всегда, ненакрашенные, порозовели, она покусывала их, чтобы сдержать дрожь. Уверенной рукой, механически, словно повинуясь предопределению, она накинула на голое тело прозрачный белый батистовый халатик и — босоногая охотница — широкими шагами пересекла коридор.

Она постучалась к нему в номер.

Еще не открыв дверь, он уже знал, кто это. Она стояла молча, не улыбаясь, очень высокая. Не проронив ни слова, он втянул ее в комнату, запер дверь и обнял. Так они стояли, не целуясь, только прижимаясь друг к другу телами, словно встретились после долгой разлуки, когда слова излишни. Она взяла его за руку и повела в спальню, скрытую от шторма тяжелыми портьерами. Около кровати мягким светом горели две лампы. Внезапно и порывисто они бросились на постель, скидывая одежду, охваченные страстью, не ведавшей преград, колебаний, гордости, возраста, пределов, и окунулись во время, выпавшее из их сознания.

Ураган продолжался еще два дня. Билли принесла из своего номера сумочку, расческу и зубную щетку. Время от времени они вставали с постели, заказывали обед в номер и всматривались в исхлестанный ветром и дождем пляж, с ужасом ожидая момента, когда ураган кончится. Ураган окутал их, как кокон, и другого мира для них не существовало. Им казалось, что они вытеснили из памяти все воспоминания о нем, но он все-таки стоял за окнами. В бесконечных оживленных беседах они ни разу не упомянули о будущем. На третье утро, проснувшись, Билли поняла, что снаружи сияет солнце. До них доносились голоса людей, расчищавших пляж, стук плотников, лай собак, гонявшихся друг за другом по песку.

Эллис сделал знак Билли не открывать занавеси и, позвонив диспетчеру, приказал не соединять его ни с кем.

— Сколько мы сможем играть в ураган, дорогой? — задумчиво спросила она.

— Именно над этим я размышляю с пяти часов утра. Я проснулся и увидел, что дождь кончился. Нам надо поговорить об этом.

— До завтрака?

— До того, как в эту комнату проникнет хоть одно напоминание из внешнего мира. С той минуты мы не сможем мыслить непредвзято. А нам нужно принять очень важное решение. Сегодня, сейчас, мы должны сделать выбор.

— А это возможно?

— Это то, что можно купить за деньги. Раньше я не понимал этого до конца. У нас есть свобода выбора.

— И что ты выбираешь? — Сгорая от любопытства, она обхватила колени руками. Даже в разгар деловых переговоров она не видела его таким сосредоточенным, таким властным.

— Тебя. Я выбираю тебя.

— Но я и так твоя, разве ты не знаешь? Солнце тут ничего не изменит. Я не растаю.

— Я говорю не о любовной связи, Уилхелмина. Я хочу жениться на тебе. Я хочу быть с тобой до конца моей жизни.

Она кивнула, оглушенная, потеряв дар речи, всем своим существом мгновенно согласившись с мыслью, которая до сих пор не приходила ей в голову. Хотя за последние два дня обнаженность и страсть уравняли их в правах, в глубине души она не считала, что у них есть будущее. Слишком многое их разделяло, многие годы, большие деньги. Она мирилась с неравенством их положения, потому что с детства привыкла к неравенству. Она не смела надеяться на будущее, ибо знала, что надежды опасны. Она отдалась этому человеку легко, без всяких ожиданий, потому что хотела его. Теперь она его любила.

— Что это значит? Да или нет? — Ее кивок может означать все, что угодно, подумал он, теряясь, как мальчишка.

— Да, да, да, да, да! — Она рассмеялась и потянула его в постель, молотя кулаками, чтобы лучше втолковать ему ответ.

— О, моя дорогая! Дорогая, дорогая! Мы не уедем с этого острова, пока не поженимся. Я боюсь, что ты передумаешь. Мы будем держать все в секрете. Мы можем остаться здесь на медовый месяц, а если захочешь, навсегда. Надо только позвонить бедняжке Линди. Она знает, что делать.

— Ты хочешь сказать, что я не буду венчаться в церкви, в длинном белом платье, и что все восемь моих кузин не предстанут в роли подружек невесты, а Линди — в качестве твоего посаженого отца? — смеялась она. — В Бостоне наша свадьба станет событием года — уж об этом тетя Корнелия позаботится.

— Бостон! Когда дело раскроется, нашими именами запестрят все газеты в стране. «Старый миллионер женился на юной деве». Мы должны быть готовы к этому. А все-таки сколько тебе лет — двадцать шесть, двадцать семь?

— Какое сегодня число?

— Второе ноября. А что?

— Вчера мне исполнился двадцать один, — гордо сказала она.

— О боже, — простонал он, зарывшись лицом в ладони. Через минуту он начал хохотать и, будучи не в силах остановиться, давился, с трудом произнося «с днем рождения», а от этого хохотал еще громче. Наконец Билли тоже рассмеялась. От смеха он аж согнулся пополам — ну и зрелище! Она не могла понять, что же его так рассмешило.

* * *

В последующие семь лет ни одному отделу по связям с общественностью не удалось сокрыть Билли и Эллиса Айкхорна от глаз публики. Для миллионов людей, читавших о них, рассматривавших в газетах и журналах фотографии великолепно одетой, аристократичной юной красавицы и сухощавого высокого седого человека с ястребиным носом, Айкхорны олицетворяли мир роскоши, богатства и власти. Разница в тридцать восемь лет и высокое бостонское происхождение Билли, уходящее корнями в историю, придавали этой паре романтический облик, которого недоставало супругам, не столь различным по общестенному положению.

Досужие языки не переставали спорить: правда ли, что Билли вышла за Эллиса из-за денег? Хорошо зная мир, в котором они живут, оба понимали, что этот смачный вопрос не может не сверлить мозги всем, с кем они сталкиваются, и что большинство полагает, будто побудительным мотивом брака явились именно деньги. Только двое или трое знали, как сильно Билли любит Эллиса, насколько она привязана к нему.

Пошла бы она за него, если бы он был беден? Подобные размышления бессмысленны. Эллис стал таким, каков он есть, именно потому, что был несказанно богат. А может быть, он был безмерно богат потому, что был таким, какой есть. Без денег это был бы совсем другой человек. Что толку доискиваться, был бы Роберт Редфорд тем же Робертом Редфордом, если бы был уродлив, а Вуди Аллен — тем же Вуди Алленом, если бы лишился чувства юмора? Пустая трата времени.

Спустя шесть месяцев после свадьбы на Барбадосе Айкхорны отправились в Европу, и это путешествие стало первым из многих. Первую остановку они сделали в Париже, куда Билли хотела вернуться с триумфом. И вот этот момент триумфа наступил. Месяц они прожили в четерехкомнатном номере в отеле «Риц», выходившем окнами на совершенную и прекрасную Вандомскую площадь. Потолки в комнатах были очень высокими, стены расписаны в изысканнейших «замковых» тонах — голубом, сером и зеленом, замысловатая лепнина украшена золотыми листьями, а кровати — самые удобные на континенте. Даже Эллис Айкхорн, при всем своем предубеждении ко всему французскому, вынужден был признать, что это не самое плохое место для отдыха.

Два года прошло с тех пор, как Лилиан де Вердюлак посадила Билли в поезд, умчавший ее к порту, откуда она отплыла в Соединенные Штаты. Когда она увидела, как неузнаваемо изменилась эта девушка всего за два года, от удивления у нее перехватило дыхание. Ей вспомнились фотографии юной Фара Дибы, очаровательной, длинноногой, застенчивой студентки, ставшей однажды полновластной супругой иранского шаха. То же лицо, та же фигура, но совершенно другой облик: что-то трогательно новое проступило в ее манере двигаться и окидывать взором все вокруг, неожиданно прекрасное, величественное, но при этом абсолютно естественное.

Билли тоже увидела графиню с новой, неожиданной для себя стороны. Лилиан кокетничала с Эллисом, как будто им обоим было по двадцать три, находила прелестными его неловкие попытки произнести несколько слов по-французски, в любых ситуациях называла его не иначе как «милый мой бедняжка» и демонстрировала свой великолепный английский с оксфордским произношением. Она воспринимала Билли как взрослую женщину, называла ее Уилхелминой вслед за Эллисом и настояла, чтобы девушка тоже звала ее по имени, хотя Билли поначалу трудно было к этому привыкнуть.

Эллис сопровождал обеих женщин на показы модных коллекций. Приглашения они заказывали по телефону через консьержа в «Риц», как это обычно делают все туристы, но консьерж не мог гарантировать хорошие места в демонстрационном зале. Те же надменные директрисы, что несколькими годами раньше предоставляли графине места, причем не самые лучшие, и лишь на пятой или шестой неделе показа, теперь во все глаза смотрели на Эллиса, высокого и смуглого, как индейский вождь, в элегантном костюме английского покроя, и искоса, мимолетными взглядами, мгновенно оценивали Билли и Лилиан, а затем решительно подводили всех троих к лучшим местам в зале. Директриса дома моделей узнает богатого и щедрого мужчину еще до того, как он переступит порог ее заведения. Говорят, чтобы по праву занимать свою должность, она обязана с завязанными глазами, нюхом распознавать такового за сто шагов.

Сначала они пошли к Шанель, чьи костюмы в две тысячи долларов стали униформой всех шикарных женщин Парижа. В те времена женщины, обедая в «Плаза Реле» при отеле «Плаза Атене», самой элегантной «закусочной» Парижа, в первый час сидения за столом непременно обсуждали одну и ту же тему: кто из присутствующих дам одет в «une vraie» — настоящий костюм от Шанель, а кто в «une fausse» — стилизованный. Талантливые имитаторы могут подделать все, что угодно, вплоть до золотой цепочки, что вшивается в полы жакета, чтобы оттягивать ткань, лишь бы вещь сидела безупречно. Но что-то всегда выдает «une fausse»: не совсем те пуговицы, окантовка кармана на два миллиметра длиннее или на один миллиметр короче, ткань правильно подобрана, но неверного оттенка.

Билли заказала у Шанель шесть костюмов, по-прежнему прислушиваясь к советам Лилиан. Эллис, к удивлению Билли, делал какие-то пометки в маленьком блокноте, которые им вручили при входе, пользуясь при этом своей старой паркеровской авторучкой, а не изящным золотым карандашиком, которые выдавали всем гостям. Возвращаясь к чаю в «Риц» по улице Камбон, он сказал:

— Лилиан, ваша первая примерка через десять дней.

— Милый мой бедняжка, вы сошли с ума, — отозвалась она.

— Ничего подобного. Я заказал для вас три костюма номера пятый, пятнадцатый и двадцать пятый. Неужели вы думали, что я высижу все это представление и не развлекусь хоть немного?

— Об этом не может быть и речи! — возразила глубоко потрясенная Лилиан. — Я не могу вам это позволить. Никогда! Ни в коем случае! Вы слишком добры, Эллис, но нет, просто нет…

Эллис снисходительно улыбнулся француженке:

— У вас нет выбора. Директриса торжественно заверила меня, что лично проследит, чтобы пошив по моим заказам начался сию же минуту.

— Это невозможно! С меня не сняли мерки, а без мерок они никогда ничего не шьют.

— На этот раз сделали исключение. Директриса клянется, что у нее отличный глазомер. У нее почти тот же размер, что у вас. Нет, как бы то ни было, заказ уже сделан. Если вы не будете их носить, я отдам их директрисе.

— Просто смешно, — отчаянно сопротивлялась Лилиан. — Я говорила за обедом, что давно не люблю эту женщину. Эллис, я обвиняю вас в шантаже.

— М-да. Называйте это как хотите, моя милая бедняжка.

— О! О! — Впервые в жизни графиня не могла найти слов, а ведь француженка с молоком матери впитывает умение находить слова.

Эллис заказал именно те костюмы, которые она сама выбрала бы для себя. Она не остановилась бы ни перед чем, лишь бы получить один из этих костюмов — пятый, пятнадцатый или двадцать пятый. Но все три сразу!

— Послушайте, Лилиан, или вы поступите по-моему, или у вас будут большие неприятности. Вы ведь этого не хотите? Я принуждаю вас, дорогая, с американской непримиримостью, и вам некуда деваться. — Эллис пытался принять угрожающий вид, но лицо у него было очень довольное.

— Ну что ж, ладно, — смягчившись, уступила графиня. — В конце концов, я совершенно беспомощна, правда? Восхищаясь безумцем, не рискуешь его обидеть.

— Значит, решено, — заключил Эллис.

— О нет, подождите! Завтра мы идем к Диору, и вы должны обещать, что не выкинете больше подобную штуку.

— Я больше ничего не закажу, предварительно не сняв с вас мерку, — заверил Эллис. — Но эти костюмы от Шанель — дневные, правда, Уилхелмина, душечка?

Билли улыбнулась, не в силах сдержать слез гордости. Сделать подарок той, которая так много дала ей, — о таком удовольствии она и не догадывалась.

— Итак, Лилиан, вам нужны еще вечерние наряды, правда, Уилхелмина? Это вполне естественно.

— Нет, если так, то я с вами туда не пойду.

— О, Лилиан, пожалуйста, — взмолилась Билли. — Эллис так радуется. А мне без вас будет там совсем неинтересно. Мне нужен ваш совет. Вы обязательно должны прийти, прошу вас.

— Ладно, — сжалилась графиня, тая от счастья. — Так и быть, я пойду с вами, но Эллис может выбрать для меня один, только один костюм!

— Три, — возразил Эллис. — Это мое счастливое число.

— Два, и покончим с этим.

— Договорились. — Эллис остановился посреди ослепительно красивого длинного коридора, тянувшегося из конца в конец отеля «Риц». По стенам висели витрины с самыми потрясающими видами, какие только может предложить Париж. — Пожмем друг другу руки, бедная дорогуша!

* * *

Пресса восторгалась гардеробом Билли. Обычно богатая женщина находит свой стиль в моде лишь через несколько лет после замужества, а иногда и вообще не находит. Но Билли не напрасно прошла курс усиленного обучения у Лилиан де Вер-дюлак: та открыла ей безграничную силу власти, скрытой в элегантности, и сейчас, рядом с Эллисом, который настаивал, чтобы она одевалась невообразимо роскошно, к обоюдному их удовольствию, Билли стала одной из основных клиенток в мире высокой моды.

Билли могла надевать любые вещи. Получив в возрасте двадцати одного года неограниченный кредит, женщина с худшим вкусом и менее высокого роста могла бы стать посмешищем, но Билли никогда не одевалась чересчур нарядно. Привитое Лилиан чувство меры, а также врожденный вкус не позволяли ей допускать излишеств. Тем не менее на всех собраниях высшего общества она появлялась при полном параде. На обеде в Белом доме — в бледно-лиловом атласном платье от Диора и изумрудах, принадлежавших когда-то императрице Жозефине. В свои двадцать два года она затмила блеском всех. В двадцать три она и Эллис фотографировались верхом у себя на ранчо: на Билли были надеты гладкие брюки для верховой езды, хлопчатобумажная рубашка с открытым воротом и сапоги, но через две недели на презентацию новой коллекции Ива Сен-Лорана она надела лучший костюм из его прошлогодней коллекции, и Эллис, ставший завзятым парижанином, нашептывал ей номера платьев, которые, по его мнению, ей следовало заказать. Люди, сведущие в мире моды, при виде этой пары вспоминали презентацию весенней коллекции с черными галстуками Жака Фата в 1949 году, когда последний Али Хан, сидя рядом с юной блистательной Ритой Хейворт, повелевал: «Белое — к твоим рубинам, черное — к твоим алмазам, бледно-зеленое — к твоим изумрудам».

У Билли тоже был целый набор великолепных драгоценностей, но больше всего она любила ни с чем не сравнимые «Кимберлийские близнецы», сережки с идеально подобранными бриллиантами в одиннадцать карат, которые Гарри Уинстон считал лучшими камнями из проданных им когда-то. Пренебрегая условностями, она носила их утром, днем и вечером, и никогда серьги не выглядели не к месту. На двадцать третьем году жизни Билли израсходовала на одежду, не считая мехов и драгоценностей, более трехсот тысяч долларов. Значительная часть денег тратилась в Нью-Йорке, потому что Билли, идеально вписываясь в восьмой размер американской одежды, не хотела тратить время в Париже на многочисленные примерки, отрывавшие ее от Эллиса и прогулок по городу. В возрасте двадцати трех она впервые появилась в списке людей, одетых лучше всех.

Вскоре после возвращения в Нью-Йорк Айкхорны сняли и переоборудовали целый этаж в башне отеля «Шерри Нидерланд» на Пятой авеню и поселились там. Из окон город распахивался на все четыре стороны, а под окнами, словно зеленая река, раскинулся Центральный парк. Эллис Айкхорн владел более чем половиной акций во многих компаниях, расположенных в основном на Манхэттене. Поскольку компания «Айкхорн Энтерпрайзиз» принадлежала государству, Эллис идеально подобрал самый компетентный совет директоров и исполнителей, чтобы они могли вести дела и после его смерти. Всем им принадлежало достаточное количество акций, чтобы они оставались преданными партнерами. Отныне он знал, что может позволить себе все больше и больше времени тратить на дальние путешествия с Билли. Когда Билли было двадцать четыре, они купили виллу в Сан-Феррате, где легендарные сады и травянистые террасы спускались к Средиземному морю, как на картинах Матисса. Для поездок в Лондон, где Эллису приходилось проводить часть дня на деловых совещаниях, а Билли подбирать серебряные вещи для своей коллекции — она увлекалась серебром времен короля Георга и королевы Анны, — они сняли постоянный номер из шести комнат в «Клэридже». На берегу затерянной в скалах барбадосской бухты они купили скрытый от посторонних глаз дом и часто летали туда на выходные. Они много путешествовали по Востоку, но из всех своих жилищ больше всего любили поместье в долине Нала, где могли любоваться виноградниками, смотреть, как наливается лоза для их «Шато Силверадо», — идиллические пасторальные, умиротворявшие душу пейзажи Прованса.

Когда Билли и Эллис приезжали в Нью-Йорк, к ним на не-дельку-другую непременно наезжала тетя Корнелия, овдовевшая вскоре после свадьбы Билли. Корнелия и Эллис стали добрыми друзьями, и он не меньше, чем Билли, горевал, когда через три года после их свадьбы Корнелия внезапно скончалась. Корнелия, которая не знала, что такое плохое здоровье, умерла в одночасье от первого и единственного в своей жизни сердечного приступа, умерла, как и мечтала, — без суматохи, мгновенно и спокойно, даже не потревожив прислугу. Все годы замужества Билли не хотелось возвращаться в Бостон, город, полный болезненных для нее воспоминаний, однако им с Эллисом пришлось поехать туда на похороны Корнелии.

Они остановились в славном отеле «Риц-Карлтон», напоминавшем хорошо пожившего родственника из роскошного семейства других отелей «Риц», ставшего привычным пристанищем для четы Айкхорн, знавшей и лиссабонский, и мадридский, и лучший из всех парижский «Риц». Но в бостонском отеле селилась душа «Риц», невзирая на слегка припорошенный пылью колорит города.

Перед тем как отправиться в церковь в Честнат-Хилл, где должно было состояться отпевание и тете Корнелии предстояло быть похороненной подле дяди Джорджа, Билли в последний раз взглянула в зеркало. Она надела спокойное платье от Живанши, черное шерстяное пальто и черную шляпу, которые заказала, позвонив Адольфо, как только узнала от кузины Лайзы о смерти Корнелии. Эллис смотрел, как она снимает бриллианты и кладет их в сумочку.

— Ты не наденешь их, Уилхелмина? — спросил он.

— Это Бостон, Эллис. Здесь они будут выглядеть неуместно.

— Корнелия всегда говорила, что ты единственная из всех женщин, на которой эти сережки будут смотреться естественно даже в ванне. Стыдно перед ней!

— Я забыла, дорогой, она действительно так говорила. И почему, в конце концов, я так волнуюсь в этом Бостоне? Бедная тетя Корнелия! Она потратила столько лет, пытаясь превратить гадкого утенка в лебедя. Ты прав, я должна оказать ей честь. Ей бы это понравилось. — Билли снова надела сережки, и они сверкнули в зеркале не по-похоронному веселым отблеском зимнего солнца. Она тихо произнесла: — Необычайно вульгарно для церкви, особенно для сельской. Интересно, хватит у кого-нибудь наглости сказать мне об этом?

Если кто-то и подумал подобное, на поминках, уртроенных по-бостонски в гостиной огромного дома в Уэллсли-Фармз, принадлежавшего одной из сестер Корнелии, он не посмел произнести это вслух. Как всегда после похорон, все выпили, кто много, кто чуть больше обычного, и положенный в первые полчаса вежливый обмен приветствиями довольно скоро перешел в удивительно задушевную беседу. Билли обнаружила, что они с Эллисом оказались в группе родственников, искренне и открыто обрадованных возможностью возобновить старое знакомство с ней, а некоторые попытались даже заявить о близкой дружбе, которой на самом деле никогда не было. Она готовилась к расспросам вроде: «А что это за имя — Айкхорн? Никогда не слышала ничего подобного. Откуда он родом, милочка? Как девичья фамилия его матери?» Но таких вопросов она не услышала.

— Что-то я не понимаю, Эллис, — сказала она, когда они вернулись в отель. — Я почему-то считала, что они будут вежливы со мной, но надменны с тобой. Однако дядюшки общались с тобой так, будто ты здесь родился, а тетушки и кузины так и вились вокруг меня. Даже отец, уже много лет беседующий только с микробами и вирусами, говорил с тобой, я бы сказала, оживленно. Я никогда в жизни не видела его таким. Если бы они не были бостонцами и я бы их хуже знала, я бы подумала, что они все испытали потрясение от твоих денег.

Нет, подумал Эллис, деньги сами по себе не могут произвести такой эффект, если только они не даруются от имени Эллиса и Уилхелмины Уинтроп Айкхорн больницам, исследовательским центрам, университетам и музеям Бостона. Он был рад, что потихоньку пожертвовал столько средств различным благотворительным организациям Бостона, помня, что когда-нибудь Билли вернется сюда.

Его стремление защитить свою жену проявлялось в каждой мелочи их совместной жизни. Год за годом Билли жила в волшебном мире, забыв о мелких неприятностях обычной жизни, и настолько привыкла к тому, что каждое ее желание исполняется, что незаметно для себя самой и Эллиса постепенно, мягко, но непререкаемо становилась деспотичной. Она довольно быстро забыла, что когда-то у нее был зонтик, так как в ее распоряжении круглые сутки находился лимузин с шофером. Промокшие ноги стали чем-то таким же нереальным, как постельное белье, которое не меняют ежедневно. Комната, сплошь не уставленная цветами, была столь же чужда Билли, как и мысль о том, чтобы самой наполнять себе ванну. Переезжая из дома в дом, Айкхорны в дополнение к уже имевшейся там прислуге привозили с собой шеф-повара, личную горничную Билли и экономку. Шеф-повар, в совершенстве знакомый с их вкусами, предоставлял Билли на утверждение ежедневное меню, а горничная — по совместительству услуги и массажистки и парикмахера. Билли становилась все избалованнее — лишь несколько сот женщин на земле могли бы заметить это за собой. Развращенность, порождаемая удобствами, как бы терпимо и вежливо ни относились к ее проявлениям окружающие, неуловимым образом меняет характер женщины, и жажда власти становится для нее так же естественна, как и обыкновенная жажда.

Ни один человек из тех, кто читал в газетах и журналах многочисленные статьи об Айкхорнах, не догадывался, что, хотя Билли и Эллис с виду принадлежат к привилегированному светскому обществу, они тем не менее остаются от него в стороне, никогда по-настоящему не сливаясь с ним. Они создали для себя собственный мир, и контакты с другими людьми стали не только ненужными, но и невозможными. Они никогда не относили себя к какой-то определенной компании, кругу, обществу, группе, прослойке. Хотя они часто устраивали приемы и ходили в гости, их единственными близкими друзьями были Джессика Торп Страусе и ее муж. Если им приходилось проводить время с коллегами Эллиса и их супругами, Билли чувствовала себя выбитой из колеи. Что она делает за одним столом с шестидесятилетними мужчинами и их женами, которые годятся ей в бабушки, когда за соседними столиками обедает молодежь, люди ее возраста? Не похожа ли она среди этих людей на чью-то дочь или внучку, оказавшуюся здесь только потому, что на этот вечер ей не назначили свидание? Но, оставшись друг с другом, они оба становились ровесниками, людьми без возраста, индивидуальностями, дружной командой отправившимися в путешествие. Когда Билли исполнилось двадцать семь, она в день рождения Эллиса с внезапным страхом осознала, что теперь он подпадает под категорию людей, облагодетельствованных правительственной программой медпомощи престарелым.

В кругу той прослойки ньюйоркцев, парижан и лондонцев, что фотографируются в поместье принцессы Дианы, в Марбел-ле, на скачках в Аскоте или на бродвейских премьерах, Билли чувствовала себя гораздо свободней. Среди светских дам средних лет попадалось много молодых женщин. В определенных кругах светского общества к наследницам относятся с не меньшим вниманием, чем к женщинам с положением, ибо, к примеру, принцесса Монако Каролина и принцесса Ясмин-Хан вступили в свои права в результате известных печальных событий, еще будучи подростками. На этой ярмарке тщеславия и роскоши Билли Айкхорн и Эллиса Айкхорна считали прелестной и загадочной парой, потому что они никогда не позволяли дирижерам кружения светской жизни классифицировать их, навесить ярлык и в определенном смысле присвоить их. Проходящий перед ними спектакль забавлял и развлекал их, но ни тот, ни другой не принимали его всерьез. Словно в день, когда они решили пожениться, они тем самым заключили молчаливое соглашение о том, что не позволят никаким условностям, амбициям и соображениям о положении в обществе затронуть их обоих.

В декабре 1970 года, когда Эллису Айкхорну было шестьдесят шесть, а Билли едва исполнилось двадцать восемь, его постиг первый удар, не очень сильный. В течение десяти дней казалось, что Эллис быстро поправляется, но второй, более серьезный инсульт навсегда уничтожил надежду на выздоровление.

— Его мозг действует, но нельзя сказать, насколько активно, — сказал Билли Дэн Дормен. — Поражено левое полушарие. Хуже всего то, что в левом полушарии расположены речевые центры. Он лишился речи и не может владеть правой стороной тела, двигать правыми конечностями. — Он взглянул на Билли, неподвижно сидевшую перед ним, увидел ее крепкую белую шею, и ему показалось, что он только что приставил нож к этой гладкой нежной коже. Он понял, что сейчас, пока она в шоке, он должен объяснить, насколько плохо обстоят дела.

— Он сможет… общаться с вами с помощью левой руки, Билли, но я не знаю, сколько у него осталось сил. Сейчас он должен лежать в постели, но через несколько недель, если ничего не случится, он сможет сидеть в инвалидной коляске с относительным комфортом для себя. Я приставил к нему трех санитаров, они дежурят круглые сутки. И Эллис будет нуждаться в них до конца жизни. Мы уже начали курс физиотерапии, чтобы поддержать функционирование левой стороны тела Эллиса.

Билли молча кивнула, ее руки сгибали и разгибали скрепку для бумаг, с которой она, казалось, не могла расстаться.

— Билли, больше всего меня заботит, что здесь, в Нью-Йорке, Эллис может стать очень беспокойным, не исключено, что разовьется клаустрофобия. Как только он начнет передвигаться в коляске, вам следует переехать туда, где он сможет находиться на открытом воздухе и его можно будет перевозить с места на место, чтобы он чувствовал близость с природой, видел, как растет трава.

Билли вспомнился старик, которого она встречала на улицах Нью-Йорка: слуга вез его в коляске в Центральный парк, хилые колени сидевшего были накрыты толстым одеялом; старика одевали в дорогие пальто, укутывали кашемировой шалью, но глаза его были пусты.

— Куда нам следует переехать? — тихо спросила она.

— В Сан-Диего лучший климат в Соединенных Штатах, — ответил Дэн, — но там вы умрете со скуки. Вы не должны загонять себя в угол, полагая, что обязаны целыми днями до конца его жизни сидеть при нем. Он возненавидит вас куда больше, чем вы его. Вы слышите меня, Билли? Это будет верхом жестокости, а ведь он не сможет поделиться с вами тем, что у него на душе.

Билли кивнула. Она слышала его слова, понимала, что он прав, но это казалось сейчас несущественным.

— Я понимаю, Дэн.

— Я думаю, вам лучше переехать в Лос-Анджелес. Там вы познакомитесь с множеством людей. Но вам нужно поселиться выше зоны смога. Эллис в таком состоянии не сможет выносить смог, у него действует только одно легкое. Подыщите дом высоко в Бель-Эйр, я буду навещать вас по крайней мере раз в месяц. Врачи там превосходные. Я порекомендую вас лучшему из них. Само собой разумеется, я поеду с вами, чтобы помочь ему устроиться.

Доктор Дормен не мог спокойно смотреть на Билли, сидевшую молча, с прямой спиной, словно королева, и потерянную, как дитя. Для них обоих было бы лучше, если бы Эллис умер сразу. С того самого дня, как Дэн узнал об их свадьбе, он опасался чего-то подобного. Он допускал, что у Эллиса тоже были свои страхи. Только этим могла объясняться та широта, с которой они жили, ибо Дэн Дормен знал, что его старый друг прежде никогда не отличался широтой. И необычная для Эллиса решимость отдаться жизни тоже обернулась отчаянием. Айкхорн ринулся в мир, которым доселе пренебрегал, словно зажил для того, чтобы дать Билли насладиться жизнью, пока у него есть силы.

— Вы уверены, что нам не стоит поселиться в нашем доме в Силверадо, Дэн? Эллису понравилось бы там намного больше, чем в незнакомом месте.

— Нет, не советую. Выезжайте туда в период сбора урожая, как хотите часто, но вы должны как можно больше времени проводить вблизи от крупного медицинского центра.

— Завтра я отправлю Линди покупать дом. К тому времени, как Эллиса можно будет перевозить, она все подготовит.

— Я думаю, вы сможете начать паковать вещи в середине января, — сказал Дормен, поднимаясь, чтобы удалиться.

Провожая его до двери, Билли угадала в его голосе острое сочувствие, которое он пытался скрыть за сухостью слов. Он знал Эллиса лучше всех на свете после самого себя. Однако в своей профессиональной ипостаси он обязан был оставаться сухарем, чтобы иметь дело только с фактами, оказывать поддержку, а не печальное сочувствие. Она почувствовала, что должна ободрить его, несмотря на то что в их положении нет ничего утешительного. Когда Дэн надел пальто, она положила руки ему на плечи и взглянула на него сверху вниз со слабой улыбкой, впервые улыбнувшись после того, как с Эллисом случился второй удар:

— Знаете, что я сделаю завтра, Дэн? Пойду куплю кое-что из одежды. Мне совершенно нечего надеть в Калифорнии.

5

Среди милых ее сердцу памятных вещичек Вэлентайн больше всего любила одну: то была даже не семейная фотография, а всего лишь пожелтевшая газетная вырезка, один из сотен снимков, сделанных 24 августа 1944 года, в день, когда армия союзников освободила Париж. Улыбающиеся, поднявшие руки в знак приветствия американские солдаты, стоя на танках, победно въезжают на Елисейские Поля, а обезумевшие от радости француженки с букетами цветов лезут на броню, целуют ликующих, долгожданных победителей, обнимают всех подряд, без разбору. Одним из этих солдат, но не на хранимом ею снимке, а потерявшемся где-то там, в блистающей круговерти того легендарного парада, был и ее отец, Кевин О'Нил, а среди тех женщин, веселившихся со слезами на глазах, была ее мать, Элен Майо.

В этом сумасшедшем карнавале им удалось немного побыть вместе, и рыжеволосый командир танка успел записать имя и адрес маленькой белошвейки с большими зелеными глазами. Его танковый корпус расквартировали под Венсенном, а когда война в Европе закончилась и войска отозвали в Соединенные Штаты, у него во Франции осталась невеста.

Кевин О'Нил вызвал Элен, как только смог, и они поселились в доме без лифта на Третьей авеню в Нью-Йорке. Остроумный, буйный ирландец, воспитанный в Бостонском приюте для сирот, быстро освоил все премудрости ремесла печатника. Пока в 1951 году не родилась Вэлентайн, мать работала в «Аттик Карнеги», и, хотя она была намного моложе высококвалифицированных портних этого прославленного дома моделей, обретенное ею в Париже мастерство оказалось безупречным. За три года она стала закройщицей и специализировалась на самых сложных в пошиве тканях: шифоне, крепдешине, шелковом бархате.

После рождения Вэлентайн Элен О'Нил оставила работу и с радостью посвятила себя домашнему хозяйству, проявив во всей полноте еще один свой великий талант — кулинарный. С Вэлентайн, даже тогда, когда малышка еще не понимала ни на одном языке, мать всегда говорила по-французски. А когда Кевин был дома, все говорили по-английски, весело, препираясь, подшучивая. Вэлентайн восхищала домашняя кутерьма и суматоха. От этих ранних лет у нее сохранилось не так много воспоминаний, но она ощущала и, похоже, всю жизнь будет ощущать тепло, веселье и оптимизм, царившие в их маленькой семье. Все трое словно жили на крошечном, укрытом от невзгод островке добросердечия и счастья. В те дни в доме звучали песни Франции: Шарль Трене, Жан Саблон, Морис Шевалье, Жаклин Франсуа, Ив Монтан, Эдит Пиаф. И лишь эти пластинки выдавали изредка накатывавшую на Элен тоску по родине, да еще слова одной песни, которую она часто пела: «J'ai deux amours, mon pays et Paris…» — «У меня две любви, моя страна и Париж».

В 1957 году, когда Вэлентайн исполнилось шесть, в последнее лето перед тем, как ей пойти в первый класс, умер Кевин О'Нил, сгорел в считанные дни от вирусной пневмонии. Через неделю его вдова решила вернуться в Париж. Элен О'Нил пришлось опять зарабатывать на жизнь, а Вэлентайн, теперь, когда они остались вдвоем, как никогда, нуждалась в семье, родственной любви. Ведь на окраине Версаля селилось огромное семейство Майо, а, оставаясь в Нью-Йорке, Элен и Вэлентайн были бы одиноки.

Работу рангом повыше, чем место простой швеи в доме моделей, либо невозможно найти, либо таковая подворачивается по счастливой случайности. В Париже конца пятидесятых портнихи в крупнейших ателье держались за свои места, словно по обету верности. В частности, главные закройщицы, отвечавшие за работу целого ателье, объединявшего от тридцати до пятидесяти работниц, жили во имя своей фирмы. Казалось, для них не существует жизни за пределами лихорадочной, завертевшей их суматохи ателье, и они часто старились на службе, где их способностям находилось применение, а их стиль становился традиционным.

В начале осени 1957 года, в худшее время года, когда завершаются презентации осенних коллекций, случилось невероятное: в доме моделей Пьера Бальмэна главная закройщица, надежнейшая опора всего заведения, сбежала с возлюбленным. Ее настойчивый поклонник, пышущий здоровьем мужчина средних лет, владелец ресторана в Марселе, заявил, что хватит четыре года подряд откладывать свадьбу под предлогом то осенних, то весенних коллекций и она должна решиться: сейчас или никогда. Закройщица, разменявшая четвертый десяток, посмотрела на себя в зеркало и поняла, что он прав. Проявив тактичность, она скрылась, никого не предупредив заранее. На следующий день, когда ее преступление было раскрыто, гнев обитателей дома моделей Бальмэна едва не воспламенил здание под номером 44 на улице Франсуа-Премьер.

В полдень того же дня Элен О'Нил была принята на работу к Бальмэну. При обычных обстоятельствах у нее не было бы шансов начать с чего-то большего, чем должность первой или второй «помощницы», что соответствовало уровню высококвалифицированной швеи, но у Бальмэна в преддверии потока заказов, который вот-вот мог хлынуть в суливший наибольшие прибыли сезон, не оказалось иного выбора, и он взял Элен на работу сразу в качестве закройщицы. Уже вечером того же дня коренастый савояр понял, какая удача выпала ему. Тонкие руки Элен кроили и сшивали шифон с уверенностью и терпением, которых требует эта ткань. Боевое крещение она прошла, проводя примерку мадам Марлен Дитрих, которая знала все о том, как нужно шить платья, и была куда более капризной и требовательной, чем можно вообразить. Когда примерка прошла без единого замечания, весь дом Бальмэна вздохнул с недоверием и облегчением. Если сама Дитрих ничего не сказала, значит, работа в полном порядке. Мадам О'Нил завоевала репутацию чудесной работницы — место за ней сохранилось.

Рабочий день закройщицы долог. Если в доме моделей, таком, как у Бальмэна, одеваются не только богатые светские дамы, но и занятые на съемках актрисы, то многие примерки назначаются на раннее утро и поздний вечер. И если хоть одна из клиенток опаздывает, а такое случается почти каждый день, плотное рабочее расписание превращается в безумные гонки со временем. Закройщица проводит на ногах или на коленях весь день, кроме обеда, и к вечеру часто бывает близка к нервному и физическому истощению. Перед показом коллекции она часто работает до четырех-пяти утра, примеряя новые модели на манекенщиц, падающих от усталости. В пятидесятые и шестидесятые годы французская мода заботилась не столько о создания бесконечной череды «новых стилей», о которых, затаив дыхание, писала пресса, сколько о том, чтобы платье, костюм, пиджак хорошо сидели. Без хороших закройщиц любой дом моделей, независимо от вдохновения модельеров, обанкротился бы через год. (В те времена всего около трехсот женщин в мире регулярно шили одежду у парижских кутюрье, и дома моды держались только за счет продажи готовой одежды и духов. Высокая мода — проигравший лидер, однако этот проигравший лидер делает мир ярче.)

Поступив на службу к Бальмэну, Элен О'Нил вскоре поняла, что не сможет жить вместе с семьей в Версале. Если ей при ее нагрузках придется еще и ездить туда-обратно в переполненном поезде, у нее не хватит сил на работу. Она подыскала для себя и Вэлентайн небольшую квартирку в старинном доме, в хитросплетении улиц, из которого можно было пешком выбраться к Бальмэну, и устроила дочь в школу неподалеку. По воскресеньям и праздникам они ездили в гости к кому-нибудь из сестер или братьев Элен, живших поблизости друг от друга и наперебой баловавших овдовевшую сестру и осиротевшую племянницу.

Большинство французских школьников ходят обедать домой. Домом Вэлентайн стал дом моделей Бальмэна. В шесть с половиной лет она научилась беспрепятственно проходить через служебный вход и степенно здороваться за руку со швейцаром. Тихонько проскользнув по лестницам и коридорам, пустовавшим в обеденное время, она вбегала к матери, поджидавшей ее в уголке своей мастерской, одной из одиннадцати в ателье Бальмэна. Под крышкой в корзинке у Элен всегда оказывалось что-нибудь горячее и вкусненькое для них обеих. Многие другие работницы тоже приносили обеды из дома, и вскоре Вэлентайн удочерили четыре десятка женщин. Кое-кто из них годами не разговаривал друг с другом, но у всех находилось доброе слово для послушной полусиротки, дочери мадам Элен.

После занятий Вэлентайн не хотелось идти домой в пустую квартиру. Вместо этого она, притащив свой тяжелый портфель, забивалась в уголок ателье, иногда сосредоточенно склонившись над уроками, иногда внимательно наблюдая за входившими и выходившими клиентами, деловитыми, самодовольными. Она изо всех сил старалась не путаться ни у кого под ногами, и через несколько месяцев к ней настолько привыкли, что грубоватые, часто непочтительные работницы разговаривали при ней настолько свободно, будто ее здесь не было. Она слышала удивительные истории о столкновениях характеров в примерочных, о хороших и дурных сторонах клиенток по имени Бардо, Лорен и графиня Виндзорская, о схватках не на жизнь, а на смерть между «premiere vendeuse» [3] за места на показе коллекции и за новых клиенток, о шалостях и сценах ревности в кабинках, где переодевались манекенщицы, красивые, эффектные девушки с ярко накрашенными глазами и именами Бронвен, Лина или Мари-Терез. Но если у Вэлентайн оставалось время от уроков, она больше всего любила наблюдать за непрерывно происходящей перед ее глазами работой: вот шьют платье для герцогини де Ларошфуко — сначала несколько кусков плотного белого муслина разрезают по выкройке, а через несколько недель, спустя сто пятьдесят часов ручного труда, по меньшей мере, после трех или более примерок, куски ткани стежок за стежком превращаются в шифоновое бальное платье, которое даже в те дни обходилось в сумму от двух до трех тысяч долларов.

Без лишних слов повелось, что высшие эшелоны власти у Бальмэна не были осведомлены на тот счет, что в их мастерских воспитывается ребенок. При всей своей доброте Пьер Бальмэн и всемогущая директриса, мадам Жиннет Спанье, правившая домом моделей, из-за своего рабочего стола, стоявшего на верхней площадке главной лестницы, весьма мрачно отнеслись бы к подобному упущению. Не раз случалось, что в ателье провозвестницей грядущих перемен врывалась мадам Спанье, с волосами цвета воронова крыла, вспыльчивая, многословная и неукротимая. Вэлентайн всегда успевала прятаться за грудой готовых бальных платьев, сложенных около ее табуретки специально для такого случая.

Когда у Элен наконец заканчивалась последняя примерка и клиентка исчезала в поджидавшем ее лимузине, растворяясь в парижской ночи, — а в те дни в Париж каждый сезон съезжалось двадцать-тридцать тысяч женщин, желавших одеться с головы до ног в самые модные наряды, — мать и дочь пешком шли домой к своему нехитрому ужину. После ужина Вэлентайн управлялась с работой по дому, но редкий вечер проходил без расспросов о событиях у Бальмэна. Швейное искусство пленяло Вэл. Ей не терпелось найти логическое обоснование каждому шву, каждой петельке. Почему месье Бальмэн всегда вводит в модель нечетное число пуговиц и никогда — четное? Почему мадам Дитрих шесть раз возвращала одну и ту же юбку, чтобы ей переделали швы на подкладке — ведь это всего лишь подкладка, а не платье? Почему мужская и женская одежда шьются в разных ателье? Почему жакеты и юбки для костюмов шьются в одном ателье, а блузки и шарфики для тех же костюмов — в другом, ведь носить их будут вместе? В чем заключается громаднейшая, непреодолимая разница между кройкой шерсти и кройкой шелка? Почему мужчины-закройщики всегда работают над одеждой строгого покроя, а женщины — над более сложными моделями?

Большинство вопросов не представляли сложности для Элен, но на вопрос, интересовавший Вэлентайн сильнее всего, она ответить не смогла.

— Откуда месье Бальмэн берет свои идеи? — спросило однажды любознательное дитя.

— Если бы я знала, малышка, я была бы месье Бальмэном, а может быть, мадемуазель Шанель или мадам Гре. — Эта мысль рассмешила обеих.

Но вопрос этот продолжал волновать Вэлентайн. Однажды, когда ей было тринадцать, она начала зарисовывать собственные фасоны платьев и нашла ответ. Идеи просто приходят — вот и все. Ты представляешь их, они приходят, ты стараешься зарисовать их, а если они не смотрятся, пытаешься понять почему, а потом рисуешь снова, снова и снова.

Но это, разумеется, не все. Надо знать, будут ли твои эскизы, воплощенные в ткань, смотреться на человеческой фигуре. Она, Вэлентайн, шила прекрасно. Восемь лет она училась у матери. Но, умея всего лишь хорошо шить, можно в лучшем случае получить такую же работу, как у матери, год от года все более изматывающую. Или стать скромной квартальной портнихой, воровать идеи в крупных коллекциях и по мере своих сил воспроизводить их для клиенток из средних слоев общества. Уже тогда Вэлентайн знала, что такая перспектива ее не устраивает.

Вэлентайн никогда не походила на обычных французских школьниц. В возрасте шести лет в Париж прибыл шумный рыжеволосый американский постреленок, которому предстояло пойти в первый класс… но нью-йоркской школы. В одну ночь Вэл пришлось превратиться во французскую школьницу, пополнив легион перегруженных, послушных, бледных маленьких созданий, от которых ожидают, что все свои юные годы они посвятят учению. Даже в школе самой крошечной французской деревушки детям дают такое образование, которое посрамило бы любую американскую среднюю школу. Вэлентайн легко совершила положенное превращение и к десяти годам уже штудировала латынь, познакомилась с Мольером и Корнелем, совершенствовала чистописание и долгие часы блуждала по лабиринтам французской грамматики, изучить которую можно лишь за годы бесконечных повторений и анализа.

Она стала привлекательной девушкой. Ее живое умное личико с тонкими, заостренными чертами было классически галльским. Но цветовая гамма ее облика — огненно-рыжие волосы, ярко-зеленые глаза с озорным блеском, великолепная белая кожа — оказалась классически кельтской. Даже обычную форму французских школьниц — бледно-коричневый шерстяной фартук, всегда несколько коротковатый, надевавшийся поверх блузки с короткими или длинными рукавами в зависимости от времени года, — девочка носила так, что сразу выделялась из толпы. Может быть, причиной этому был особый способ перевязывать сзади яркой клетчатой лентой толстые косы, из которых все равно выбивались локоны. А может быть, и ее жизненная энергия, бьющая через край и выводившая девочку за рамки приличествующего школьницам послушания. Вэлентайн являла собой средоточие крайностей. Она была первой в классе по английскому и рисованию и последней по математике, а что касается хорошего поведения, то об этом лучше помолчать.

Став подростком, Вэлентайн, единственная в классе, коллекционировала записи «Бич Бойз», все остальные обожали Джонни Холидея. С чувством личной сопричастности она каждую субботу ходила на американские фильмы, желательно в одиночку, чтобы никто не отвлекал. Она думала по-французски, но не давала своему английскому хоть чуть-чуть подзабыться, что так часто случается с языками, на которых вы некогда свободно говорили в детстве. Она всегда помнила, что она наполовину американка, но никогда не говорила об этом, даже с матерью. Двойное гражданство было для Вэлентайн волшебным талисманом, слишком драгоценным и слишком далеким от воплощения в реальности, чтобы его демонстрировать.

Ближе к шестнадцати Вэлентайн решила, что продолжать образование нет смысла. В шестнадцать лет она сможет на законном основании бросить школу и пойти работать. Что пользы заучивать наизусть огромные куски из французской литературы и поэзии, не говоря уже о математике, если ей на роду написано стать модельером? Ибо она намеревалась стать модельером, хотя знала об этом она одна.

Если бы даже в Париже, как и в Соединенных Штатах, существовала Школа модельеров Парсона или Институт технологии моды, у Вэлентайн в ту пору не нашлось бы денег на оплату учебы в течение нескольких лет. Единственный открытый для нее путь — стать подмастерьем. От подмастерья не ждут творчества. Даже от величайших портних и закройщиц в мире моды не ждут творчества — оно дозволено лишь мастерам-кутюрье, которые изучали свое ремесло, проработав в других домах моделей, нередко начав с рисовальщика эскизов. Даже Шанель поначалу, когда любовник пристроил ее в шляпную мастерскую, недоставало технического мастерства. Очень редко модельеры умеют кроить и шить по-настоящему, подобно месье Бальмэну и мадам Гре.

Но мало кто из великих модельеров начинал с такой низкой ступени, как Вэлентайн. В 1967 году она стала белошвейкой, одной из рабынь швейного дела. Эту работу помогла ей получить мать, но дальше Вэл была предоставлена самой себе. Белошвейка может загубить сантиметр парчи ценой в двести долларов, и на этом ее карьера закончится. Белошвейка может слишком долго подшивать кайму, и на этом ее карьера будет погублена. В цену коллекционного платья входит стоимость каждого стежка, каждого крючка с петелькой, каждого миллиметра отделки, каждой пуговицы, вплоть до нескольких кусков ткани, необходимых для упаковки платья в белую фирменную бальмэновскую коробку. Одна неаккуратная белошвейка способна лишить весь дом моделей прибыли от продажи платья или костюма.

Пять лет, с 1967-го по 1972-й, Вэлентайн неуклонно поднималась по служебной лестнице: из белошвейки она превратилась во вторую помощницу, затем в первую; за несколько лет она совершила скачок, на который обычно уходит лет двадцать, если такое вообще случается. Благодаря частым урокам, которые давала ей мать дома на швейной машинке, Вэл с самого начала опережала других в техническом мастерстве, а к 1972 году познакомилась и с той стороной дела, что раскрывается за пределами ателье. Через два года ее стали часто вызывать в примерочную, где принцессы, кинозвезды и жены миллионеров из Южной Америки часами простаивали в одном белье. Иногда от застоявшегося, пропитанного духами воздуха по их лицам стекал пот, иногда — слезы ярости и разочарования, если новый наряд не слишком хорошо сидел на них. Вэлентайн научилась с точностью до секунды предугадывать момент, когда заказчица начнет обвинять дом моделей Бальмэна в том, что сшитое платье смотрится на ней не так изящно, как на манекенщице, которая на четыре сантиметра выше и килограммов на десять легче. Она научилась и тому, как поступать в таких случаях, отнюдь не редких. Приемы эти вырабатывались в течение многих лет закаленными, осторожными, циничными продавщицами. Наблюдая за женщинами, примерявшими наряды, часто изнывавшими от боли в ногах от многочасового неподвижного стояния в красивых туфельках ручной работы на высоких каблуках, Вэл познавала силу тщеславия и упрямого стремления приобрести именно то платье, какое нужно, каких бы мучений это ни стоило. Она знала о женщинах, особенно богатых, больше, чем любая девушка ее возраста.

Теперь Вэлентайн могла присутствовать на репетициях новых коллекций, проходивших только для персонала: задерганные манекенщицы, быстро проходя одна за другой, демонстрировали платья, над которыми она сама работала, а также сотни других, которые она видела впервые. Она наблюдала за Бальмэном и его помощниками, обсуждавшими, какие драгоценности, какие перчатки, шляпка, горжетка нужны для того, чтобы довести ансамбль до совершенства. У Вэлентайн был врожденный вкус. На благодатной почве в ателье у Бальмэна он рос и креп с каждым днем. Вэл обнаружила, что в процессе показа коллекции она может точно предугадать, какие платья и костюмы будут продаваться лучше, а какие оригинальные модели останутся нераспроданными даже тогда, когда демонстрация моделей закончится и платья осядут на вешалках и стеллажах торгового зала. Существуют женщины, которые только и ждут того момента, когда не купленные и не отобранные в ходе показа модели поступают в торговый зал, а затем покупательницы кидаются, как грифы, на платья, что манекенщицы надевали ежедневно в течение четырех-пяти месяцев, потея, как скаковые лошади у финишной черты, и еще больше обливаясь потом, прикидывая, сумели они вызвать у клиентки желание купить это платье и заработать тем самым небольшие комиссионные или нет.

Вэлентайн никогда не опускалась до того, чтобы покупать вещи «en solde» [4], то есть готовые, даже если бы могла позволить себе это. Она сама шила себе и одевалась с большим искусством. На работе она появлялась в одном и том же — традиционной черной юбке, черном джемпере и белой блузке, но даже этот унылый костюм, призванный подчеркнуть широкую социальную пропасть, отделявшую портних от клиенток, смотрелся на Вэлентайн по-особенному, хотя не настолько, чтобы привлечь чье-то внимание. Она как можно короче подстригла свои невероятно курчавые волосы и спрятала ленты подальше в комод. Отныне ее можно было принять за рассудительную, работящую фабричную девчушку, если, конечно, кому-то не доводилось переместить свой взгляд повыше и заглянуть ей в глаза, но клиентки дома моделей, погруженные лишь в свои переживания, обычно не приглядывались к мастеровым швейного дела.

Несмотря на норовистую породу, Вэлентайн не испытывала раздражения от того, что обязана прибегать к подобному камуфляжу. Даже сама мадам Спанье, одевавшаяся только у Бальмэна, всегда носила строгий костюм из черной или серой фланели, украшенный непременной тройной ниткой жемчуга. Однако сплетницы в ателье, трепеща от зависти, утверждали, что у мадам есть великолепные вечерние наряды, которые она надевает на самые значительные премьеры в Париже, куда ее сопровождают муж и самые близкие друзья: кинозвезды Ноэль Ковар, Лоуренс Оливье, Денни Кей и сама мадам Дитрих.

Зато по воскресеньям и праздникам Вэлентайн могла одеваться как хотела, и в собственные модели. С четырнадцати лет она сама себе была манекенщицей, а с примеркой ей помогала мать. Целый день закалывая и откалывая булавки на одеждах прекрасных незнакомок, Элен О'Нил с радостью проводила часы, работая над творениями своей необыкновенной дочери. Она, разумеется, не говорила Вэлентайн, что та необыкновенна. Мнение матери может быть предвзятым, а она не хотела быть тщеславной, но эта тоненькая, шустрая, проворная девочка, с унаследованной от отца ирландской склонностью к внезапной, непредсказуемой смене настроений, с материнскими умелыми руками, была абсолютно необычна — в этом Элен О'Нил не сомневалась бы, даже не будь она ее родной матерью.

Едва начав моделировать, Вэлентайн уже знала, что, если ей и удастся показать свои модели месье Бальмэну, это ни к чему не приведет. Что бы он ни подумал о ее таланте, ее стиль не вписывался в общее направление дома моделей, изготовлявшего богатую одежду для богатых женщин. Вэл творила не для жен разного рода мультимиллионеров преклонного возраста, проводивших время на благотворительных балах и обедах в «Риц». Рисуя платье, она видела перед собой не величественную Бегум Ага-Хан и не застывшую от собственной важности принцессу Грац. В воображении она создавала модели для клиенток совершенно другого типа. Но тогда для кого же еще, помимо себя самой? Однако она знала точно — она всегда все знала точно, — что ее клиентки существуют. Но где? И как их найти? Неважно, говорила она себе с непомерным оптимизмом, уживавшимся в ней бок о бок с безмерным нетерпением, все еще устроится, просто обязано устроиться! И весело бежала через улицу Франсуа-Премьер в «Ла Белль Фете» — кафе под красными тентами, ставшее чуть ли не филиалом дома моделей Бальмэна, где за чайником крепкого чая пышногрудая английская графиня заявляла, что сейчас умрет от усталости, а примерка платья к свадьбе ее дочери еще не закончена.

* * *

Элен О'Нил худела все больше и больше. Руки ее по-прежнему искусно обрабатывали ткань, но ей все чаще приходилось перекалывать булавки, чтобы удовлетвориться достигнутым, и клиентки теряли терпение. Она научила Вэл готовить так же хорошо, как умела сама. Но теперь у нее не хватало сил доесть обед, приготовленный Вэлентайн. Иногда, хотя и нечасто, она тихо стонала от боли, думая, что ее никто не слышит. Когда Вэлентайн убедила мать пойти к врачу, — что они понимают, обычно говорила мать, презрительно фыркая, — жить ей оставалось всего несколько месяцев. В сорок восемь лет она сгорела от быстро разросшегося рака. Весь дом моделей Бальмэна оплакивал Элен О'Нил, все пришли на старое версальское кладбище, чтобы похоронить ее.

Через неделю Вэлентайн пошла на площадь Согласия, в американское посольство, взяв с собой свидетельство о рождении, которое мать заботливо хранила вместе со своим брачным свидетельством и армейским удостоверением мужа. Вэл ни с кем не обсуждала свое решение. О том, подать ли заявку на американский паспорт, она не советовалась ни с рассудительным, лишенным воображения семейством матери, ни со своими коллегами у Бальмэна. Оказавшись одинокой, она действовала инстинктивно, полностью отдавшись на волю волн, всегда нашептывавших ей верное направление.

Ей еще не исполнилось двадцати двух, но за плечами у нее было и пять лет работы у Бальмэна, и уже год проработала она в качестве первой помощницы, и, не раздумывая долго, она поняла, что если останется в Париже, то ей еще по крайней мере лет пять предстоит быть первой помощницей, а потом — закройщицей. На этом ее продвижение и закончится. Если она, конечно, не выйдет замуж и не оставит швейное дело. Но превратиться в домохозяйку, которую больше волнует цена килограмма говядины, чем новости того великолепного мира, который Вэл наблюдала изнутри, обитая в утонченной атмосфере парижской моды, — увольте, нет! Ей всегда было скучно с хорошенькими кузинами, принадлежавшими к среднему классу общества. Они, разумеется, восторгались ее воскресными нарядами, но, кроме этого, им не о чем было говорить с Вэл. Влюблялась она последний раз в шестнадцать лет. То был молодой версальский кюре, служивший на воскресной мессе, но даже эта пылкая романтическая страсть прогорела всего за шесть месяцев. Нет-нет, с Парижем покончено, думала Вэлентайн, оплакивая мать. Она упакует всю обстановку и отправит в Нью-Йорк. Сняв свои и материнские сбережения из банка «Лионский кредит», она отправится следом за мебелью искать счастья в Соединенных Штатах. Довольно традиционное решение, не правда ли?

* * *

За пятнадцать лет, прошедших с ее отъезда, Нью-Йорк изменился, причем явно в худшую сторону, отметила Вэлентайн, неприкаянно слоняясь по улицам, прилегавшим к Третьей авеню, где прошло ее детство. Теперь она с трудом протискивалась сквозь толпу молодежи «субботнего поколения», которая в блаженном экстазе выстраивалась в очередь у кинотеатров, словно сам процесс, а возможно, и искусство стояния в очередях были для них важнее, чем ожидавшийся фильм. Целую неделю она обходила смутно знакомые улицы в поисках дешевого жилья, но средоточие американской культуры — «Блумингдейл» и чрезмерное изобилие кинотеатров превратили район в настолько престижный, что цены аренды по соседству с этими зданиями взлетели до нелепости.

Сбережения и наследство составили неплохую сумму, позволившую Вэлентайн продержаться, пока не подвернется работа модельера. Она знала, что в худшем случае она с ее техническим мастерством в считанные секунды будет принята на работу где угодно на Седьмой авеню, но у нее не было ни малейшего намерения снова зарабатывать на жизнь шитьем. Не для того же оставила она семью, кровных родственников и, что гораздо важнее, сонм любящих ее названых матушек и тетушек у Бальмэна, превративших последний месяц в затянувшуюся процедуру слезных прощаний, которые сбили расписание примерок, к немалому ужасу самого месье Бальмэна. Дело приняло такой оборот (не одна, а целых две баронессы де Ротшильд были вынуждены ждать!), что директриса ателье вынуждена была привлечь на свою сторону саму мадам Спанье, чтобы та попыталась уговорить Вэл не покидать Францию. Но госпожа директриса, воплощение французской деловой женщины в том, что касалось коммерции, была наделена храбрым английским сердцем. Она родилась и воспитывалась в Англии, хотя ее мать была урожденной француженкой, и эта совершеннейшая парижская дама по своим склонностям оказалась на восемьдесят пять процентов англичанкой, в то время как остальные пятнадцать процентов ее сердца принадлежали Нью-Йорку. Вглядевшись хорошенько в привлекательное, живое личико Вэлентайн и узнав, что та в совершенстве владеет английским, мадам Спанье ощутила, что вся ее кровь искательницы приключений радостно пульсирует в предвкушении возможностей, которые открылись, пусть даже не перед ней, а перед Вэлентайн. Она сообщила ошарашенной девушке, что не предчувствует ничего более предопределенного, более волнующего, более потрясающего, чем грандиозный успех Вэлентайн в Нью-Йорке. Нечего и думать о том, чтобы провести всю жизнь в мастерской: разве она сама, Жиннет Спанье, не начала с торговли подарками в полуподвале универмага «Фортнум и Мейсон» в Лондоне? Но вскоре она стала специальной продавщицей для принца Уэльского! Это случилось после того, как он однажды зашел за рождественскими подарками. Вэлентайн непременно нужно ехать! А когда она вернется, она сможет прийти сюда в качестве клиентки — «Уж мы-то сделаем для вас подарок!».

Вспомнив ободряющий разговор с мадам Спанье, Вэлентайн набралась мужества и решила последовать совету коридорного той недорогой гостиницы, где она остановилась. В городе много старых производственных зданий, сказал он, объявления о них не даются, это не совсем законно или что-то вроде того, но в них есть чердаки. Полы, конечно, слишком изношены, чтобы выдержать тяжелое оборудование, но на чердаках вполне можно жить, если не слишком привередничать.

Вэлентайн отвергла одну за другой четыре мансарды, совершенно разрушенные и очень подозрительные. Пятая располагалась под самой крышей здания в районе Тридцатых улиц. Привратник сказал, что три остальные комнаты на чердаке уже заселены: в одной живет пара, работающая по ночам, в другой — тихий старичок, уже лет десять пишущий книгу, а в третьей поселился фотограф. Две осмотренные ею комнаты, похоже, не имели дыр в полу, и что-то в них, то ли вид на Гудзон, то ли два окна в потолке, напомнило ей о Париже. Вэлентайн сразу сняла эти комнаты. Интересно, долго ли она собирается маяться ностальгией, подумала она. В Париже она тратила все карманные деньги на американские пластинки и американские фильмы, а здесь, в Нью-Йорке, ее притягивает к себе место, видом и освещением напоминающее о Париже. Через две недели она получила со склада всю мебель и расставила ее почти так же, как было у них в парижской квартире. Чтобы почувствовать себя как дома, в этих апартаментах не хватает лишь запасов еды и питья, решила она и отправилась в поход по магазинам, который и завершился знакомством со Спайдером и спасением двух бутылок вина, готовых выскользнуть из-под руки.

Аппетит его вполне соответствовал закупленной ею массе паштета и сыра. Когда он ушел, она подумала, что с этим Эллиотом очень легко говорить, раз уж ей удалось преодолеть свою застенчивость, забыв, что она впервые в жизни принимает у себя мужчину, да еще американца. С тех пор как ей исполнилось шестнадцать, французские кузины часто знакомили ее с многообещающими юношами, но никто из них даже близко не подходил под ее идеал мужчины. Вэл воротила свой веснушчатый носик даже от такой выгодной добычи, как служащие «Рено» или других заводов в окрестностях Парижа, чьи гарантированные заработки позволяли им купить собственные маленькие «симки». Но Вэлентайн, разумная не по годам, считала всех этих кавалеров похожими на глупых школьников или недозрелых дедушек: они были так чванливы, скучны и предсказуемы, что она легко могла представить их во главе стола в окружении наследников, еще до того, как они подыщут себе жен. Вэлентайн сама не сознавала, что ее идеал мужчины долгие годы складывался под влиянием американских фильмов, которые она смотрела по субботам. Она раз девять смотрела «Буч Кэссид и малыш Санданс» и «Санданс Кид», шесть раз — «Буллит», восемь раз — «Бонни и Клайд». Идеальный мужчина должен сочетать в себе черты Редфорда, Битти, Ньюмена и Маккуина. Неудивительно, что такового не нашлось среди французского среднего класса.

По сравнению с американскими девушками ее возраста, Вэлентайн была совершенно неумудренной в сексе. Без малого в двадцать два года она все еще была девственницей. До шестнадцати лет ее вечера были заполнены работой по дому. После шестнадцати она по девять часов в день трудилась на работе, более роскошно обставленной, но не менее тяжелой, чем труд землекопа, а вечерами занималась с матерью моделированием и шитьем. Редкие свободные часы она проводила одна в кино или по воскресеньям с семьей в Версале, а не в любовных приключениях. Кому бы удалось в таких обстоятельствах не сохранить девственность, с негодованием спрашивала она себя. Она с неохотой позволяла целовать себя некоторым, но очень немногим из тех неинтересных юношей, с кем ее знакомили. Характер у нее был резкий и прямолинейный, она никогда не ощущала необходимости и, как она считала, потребности научиться кокетничать. Она не относилась к числу женщин, обладавших этим даром от природы. Единственный раз Вэлентайн сгорала от страсти, влюбившись в священника, причем даже не в того, кто выслушивал ее исповеди. Вот и весь опыт, думала она с горечью. А все кругом считают, что французские девушки такие пикантные, такие сексуальные, просто «о-ля-ля!», словно они все как две капли воды похожи на аматерскую барышню времен Первой мировой войны. Да, «давай поговорим, крошка», как же! Она раскрыла драгоценную папку с номерами «Вумен веар дейли» за последние три недели.

Вэлентайн, тяготевшая к крайностям, сочетавшая в себе галльскую логику с кельтским воображением, что иногда приводило к ошеломляющим результатам, не могла, как это часто бывает, понять себя. Нехватка сексуального опыта в ее случае не имела ничего общего с неразвитой чувственностью. Она всегда обладала чувственностью, но ее парижский образ жизни, требовавший колоссальной сосредоточенности и энергии, вынуждал держаться в рамках. Однако ее чувственность находила выход, хотя она сама не подозревала об этом, в той части повседневной жизни, что принадлежала только ей, — в моделях. Они отличались особенностью, обычно характерной только для самой женщины, — как говорят французы, «du chien» — перчинкой. Если в женщине есть перчинка, это совсем не то же самое, что шик, элегантность или даже обаяние, хотя все эти слова относятся к той же категории описательных терминов. Шик выражается в манере женщин носить одежду, а не в самой одежде. Элегантность проявляется в линиях и качестве одежды, в очертаниях фигуры, скрытых под одеждой, в личном мнении обладателя одежды по поводу важности совершенства в мелочах. «Glamour» [5] — слово со столь неуловимым значением, что его нет ни в одном языке, кроме английского. «Glamour» — это, скорее всего, сочетание утонченности, тайны, магии и фотогеничности. Перчинка — это нечто пряное, терпкое, едкое, соблазнительное, что заставляет мужскую половину рода человеческого замечать: вот женщина с перчинкой — непростая. Шик и элегантность не имеют ничего общего с сексуальностью, обаяние во многом схоже с ней, перчинка — это всецело сексуальность. В Катрин Денев есть обаяние, в Шер есть перчинка. В Жаклин Биссе и Жаклин Онассис есть обаяние, но у Сюзен Блейкли, Бренды Ваккаро, Сары Майлз, Барбары Стрейзэнд есть перчинка. Она есть в Бекки Шарп, в Скарлетт О'Хара, есть она и в Вэлентайн О'Нил, в ней самой и в ее работе. Перчинку часто узнают лишь по результатам впечатления, которое она производит на других, поэтому совершенно естественно, что Вэлентайн о ней не подозревала, если учесть, что в школе и на работе ее окружали в основном женщины. Перчинку в женщине замечает лишь мужчина. Другие женщины не ставят ей это, в заслугу, потому что она не вызывает в них никакого отклика.

* * *

С первого дня после приезда в Соединенные Штаты Вэлентайн начала покупать «Вумен веар дейли». Эта газета, издаваемая индустрией моды, незаменима для всех, кто в творческом или исполнительском плане связан с чрезвычайно важным делом продажи, реализации одежды, обуви и аксессуаров. Если вы производитель пуговиц из Индианы, или японский изготовитель теннисных туфель, или художник по тканям из Милана, или закупщик товаров для универмага в Висконсине, или если вы любым другим серьезным образом связаны с четвертой по величине в Соединенных Штатах отраслью промышленности, вы просто осел, если не читаете «Вумен веар дейли». Это самая важная из посвященных торговле ежедневных газет в мире. Кроме того, там печатаются блестящие критические статьи по всем видам искусства, интереснейшие обзоры культурных событий Вашингтона, репортажи «изнутри» о мире кино и театра, колонки серьезных публицистов. И, наконец, там пишут о моделировании, модельерах и людях, которые носят самую красивую одежду и ходят на самые блестящие вечера в мире. Светская женщина, которой пришлось бы выбирать между «Вумен веар» и всеми остальными журналами мод, а также колонками о светской жизни, вместе взятыми, непременно остановилась бы на этой газете.

Собирая информацию в «Вумен веар», Вэлентайн составила полное представление о том, где искать работу, и в первый же понедельник после неожиданного ужина со Спайдером вышла из дому, тщательно одевшись в свое самое удачное и оригинальное платье с жакетом и идеальными аксессуарами, держа под мышкой папку с эскизами. Она четко знала, кем хочет стать: помощницей модельера.

Любому мало-мальски серьезному модельеру нужен ассистент, чтобы воплощать эскизы в жизнь, служить связующим звеном между модельером и мастерской, пробным камнем для новых идей, а иногда и поставлять сами идеи. Когда умерла Анне Кляйн, ее до той поры неизвестная ассистентка Донна Каран прославилась в одну ночь, представив превосходную коллекцию «Анне Кляйн». Теперь у нее есть свои ассистенты, а дело расширилось как никогда.

Из «Вумен веар дейли» Вэлентайн выписала длинный список модельеров, работа которых ей правилась, и по телефонной книге узнала их адреса. Квинтэссенцию модельерской мысли в Соединенных Штатах можно ощутить в нескольких высоких деловых зданиях на Седьмой авеню, которые и являются средоточием последних моделей. Только от одного перечитывания списков обитателей этих зданий, вывешенных в вестибюлях, у Вэл перехватило дыхание, если таковое еще не сбилось вовсе в результате протискивания сквозь толпы на улицах, толпы в вестибюлях, которые не шли ни в какое сравнение с толпами в лифтах. Центр Седьмой авеню — кошмар для клаустрофоба, словно обитателей всех переулков Гонконга запихнули в несколько неописуемо уродливых зданий.

В приемной каждого демонстрационного зала сидит суровая секретарша, взирающая на главного редактора «Харперс базар» с той же подозрительностью, что и на хасидского раввина, пришедшего просить о пожертвованиях. Однако Вэлентайн умела обращаться с мнительными женщинами: любая приемщица французских домов моды в общении с нижестоящими могла бы дать фору тюремной надзирательнице. Вэлентайн знала, что помочь ей может лишь неприкрытая наглость.

— Я Вэлентайн О'Нил, — членораздельно представлялась она, демонстрируя спокойное, само собой разумеющееся высокомерие и одновременно одарив секретаршу легкой снисходительной улыбкой, которую она часто наблюдала у истинно солидных клиенток дома моделей Бальмэна. Вэлентайн утрировала французский акцент. — Я бы хотела видеть месье Билла Бласса.

— По какому поводу?

— Сообщите месье Блассу, что его хочет видеть Вэлентайн О'Нил, ассистент месье Пьера Бальмэна.

— По какому поводу?

— По делу. Я только что приехала из Парижа и не могу терять время, поэтому будьте добры позвонить и доложить обо мне месье Блассу.

Иногда такие штуки не срабатывали, иногда Вэлентайн просили прийти позже, но почти всегда ее жестам хватало властности, одежде — роскоши, а осанке — небрежной уверенности, чтобы проникнуть в кабинет модельера или чаще его ассистента. Ее версия о том, что она была ассистенткой Бальмэна, не вызывала вопросов. Она, несмотря на молодость, так хорошо играла свою роль, что обычно ей позволяли показать свою папку. Модельеры Седьмой авеню не любят упускать возможности притока свежей крови. Когда-то они все тоже были не лишенными надежды новичками, с такими же папками под мышкой и знали, что в подобных папках всегда можно найти что-нибудь стоящее.

Но 1972 год был неподходящим для того, чтобы искать работу на Седьмой авеню с полной папкой оригинальных моделей, резко выбивавшихся из привычного образа. Швейная промышленность едва оправилась от нокаута, проведенного в адрес юбок длиной до середины икры, а объем продаж в универмагах упал, как никогда, потому что американки отказались покупать новую одежду, вызывающе вцепившись в свои старые брюки. Никто не знал наверняка, в каком направлении двигаться, но все, что выглядело новым и свежим, не годилось.

* * *

— Эллиот, за три недели меня отвергли двадцать девять дизайнеров одежды. Если ты посоветуешь мне не падать духом, я швырну в тебя этим дохлым цыпленком.

У Спайдера появилась привычка ходить с Вэлентайн в субботние походы по итальянским уличным рынкам Девятой авеню. Он объяснял это тем, что ей якобы тяжело таскать горы закупленных продуктов, но, кроме того, проявлял глубокий интерес к тому, что она собирается готовить: ему хотелось знать, на что надеяться. Манекенщица, с которой у него сейчас был роман, держала в холодильнике только освежитель для кожи. В те вечера, когда он не водил свою девушку ужинать, он, поднимаясь по лестнице к себе домой, топал как можно громче. Вэлентайн, жаловавшаяся, что ей неинтересно готовить для одной себя, ждала, пока из его комнаты не раздастся «Туманный день в Лондоне» в исполнении Эллу и Луи, а потом подсовывала ему под дверь клочок бумаги. На нем было написано: «Pot-au-feu» [6] или «Choucrute Alsatienne» [7]. Эллиот был не единственным знакомым в Нью-Йорке, и она не видела причин для того, чтобы ужинать в одиночестве. Вполне разумно.

— Дело не в том, чтобы не терять присутствия духа, — ответил он. — Я думаю, ты просто берешься за дело не с той стороны. Ты хочешь, чтобы они взяли тебя на работу на том основании, что ты до потери пульса потрясаешь их своими моделями. Я считаю, что твои работы невероятно интересны, но я не делаю одежду для людей, и мне не приходится печься о том, что захотят носить дамы в Ошкоше. Ты опередила свое время, попала не в ту страну и слишком упряма, чтобы согласиться с этим. Тебе не удастся забить свои идеи кому-то в глотку, какими бы блестящими они ни были.

— Итак, что ты предлагаешь? — Она в ярости глядела на него, пожирая его лицо глазами. — Если я не найду работу, то ты умрешь с голоду.

— Удар ниже пояса! Ах ты, французская стерва! Сколько раз я тебя умолял, чтобы ты позволила мне платить за все это! — Он обнял ее, не обратив внимания на приступ ее гнева.

— Сегодня, Эллиот, заплатишь ты. За все! А список у меня длинный.

— Сдаешься наконец? Хорошо. И раз уж ты сегодня настроена разумно, как насчет еще одной небольшой уступки?

— Сначала скажи какой, ибо я тебе не верю, Эллиот.

— Сделай несколько новых эскизов. Целую новую папку. Выбрось из головы мысли о том, как должны одеваться женщины в лучшем из миров, и просто пройдись по городу и посмотри, что на самом деле носят женщины, не ужасные богачки, а те, что посередке и в возрасте от восемнадцати до шестидесяти.

Вэлентайн швырнула обратно в корзинку три помидора, безжалостно помяв их, и с ужасом взглянула на него:

— Ты хочешь сказать — подражать! Ты хочешь сказать, мои модели должны рождаться из того, что женщины носят сейчас? Что за отвратительная, вульгарная идея?! Это подло, Эллиот, говорю тебе, это…

— Ну и глупышка же ты. И когда ты повзрослеешь? — Спайдер обожал возмущавшихся женщин. Постоянно какая-нибудь из его сестер была чем-то возмущена. — А теперь послушай. Умолкни и прислушайся. Походи и посмотри, что носят женщины, а потом придумай модели, которые были бы лучше, но не слишком отличались, чтобы всем не пришлось менять свой подход к одежде. Люди ненавидят перемены, до смерти ненавидят! Но вся индустрия моды стоит на том, чтобы заставить их меняться, потому что иначе никому не понадобится новая одежда. Значит, ты должна действовать мягко, чтобы они не ощутили беспокойства по поводу того, что новая вещь чересчур эксцентрична или слишком причудлива, и не озаботились насчет того, с чем и подо что они будут носить ее, и не побоялись, что будут не слишком в ней выделяться. Подбирайся к ним потихоньку — пророков никто не любит.

Вэлентайн, угрюмая, замолчала. Она разрывалась между своей концепцией моды как средством самовыражения и формой творчества и сознанием того, что этот негодяй Эллиот прав. По реакции модельеров, с которыми она встречалась, она поняла, что с нынешними эскизами работы ей не найти. Даже самые любезные из них, те, кому нравились ее эскизы, говорили, что ее идеи слишком непривычны и непрактичны. Но как же ей не хотелось сдаваться! Как не хотелось подгонять свои идеи под суровую прозу жизни! Секунд на пять она сосредоточилась, чтобы выбрать кочан салата получше, но внутри у нее все кипело. Спайдер, прочитав на ее лице подступившие эмоции, посочувствовал ей, но решил не отступать ни на шаг.

— Буржуазное консервативное дерьмо! — накинулась она на него.

Он рассмеялся. Значит, он ее убедил.

— Почему ты думаешь, что черт знает сколько понимаешь в женщинах, Эллиот? Посмотри на себя! Ты одеваешься, как. бродяга, и осмеливаешься наставлять меня, объясняя, что происходит в голове у женщины, ты, неряха в теннисных туфлях!

Его самоуверенность разъярила ее больше всего потому, что она понимала: он прав, а она непростительно слепа, раз не сумела догадаться об этом сама.

— Скромность не позволяет мне… — начал было Спайдер.

Она подняла большую гроздь винограда и угрожающе двинулаcь на него. Он выронил сумку и подхватил Вэлентайн, легко приподняв над землей. Их глаза встретились.

— Понимаю, ты хотела выразить мне свою благодарность, но я не могу принять этот виноград, Вэлентайн. Подумай о Сезаре Чавесе. Но можешь поцеловать меня, если хочешь. — Он выдержал ее изумленный взгляд, отметив, что у ее глаз цвет молодых распускающихся листьев.

— Если ты не отпустишь меня, Эллиот; я врежу тебе по яйцам!

— Француженкам недостает поэтичности, — сказал он, продолжая удерживать ее.

Поцеловать ее или не надо? — спросил он себя. Ему ужасно хотелось этого, и обычно в таких случаях он долго не раздумывал. Если ему хотелось поцеловать женщину, он целовал ее. Но Вэлентайн такая колючка, такая смешная гордячка, а сейчас она к тому же чувствует себя оскорбленной, он видел это. Еще подумает, что он целует ее из сочувствия. Он осторожно опустил ее на мостовую, забрав у нее из рук виноград. Кроме того, напомнил он себе, она его соседка и подруга, и он заинтересован сохранить эти отношения. Ему не хотелось сблизиться с Вэлентайн, ибо в таком случае их роман рано или поздно должен будет закончиться. Даже если после этого они останутся друзьями, как обычно бывало с его девочками, дружба будет уже не той, что сейчас.

— Я прощаю тебя, — сказал он, — за нехватку поэзии, не говоря уже об отсутствии романтичности, но только потому, что ты очень хорошая повариха. Что сегодня на ужин?

— Я вижу тебя насквозь, Эллиот. Человек вроде тебя не может даже обидеться, потому что ты думаешь только о своем брюхе. Что же касается твоего брюха, то у нас на обед холодная телячья голова в желе. — Она зашла в итальянскую мясную лавку, где в витрине, вызывая отвращение, висели освежеванные кролики и телячьи головы.

— Ой, Вэлентайн. Пойдем дальше, лучше не надо.

— Тебе понравится. Пора преодолевать твои узколобые провинциальные американские привычки. Ты должен расширять свои горизонты, Эллиот.

— Вэлентайн! — Он схватил ее за руку и остановил. — Я не поддаюсь на шантаж. Что сегодня на ужин?

Вздрогнув, она остановилась и с неприязнью посмотрела на замусоренную мостовую: апельсиновая кожура, раздавленный красный перец, обрывки газет, хлебные корки. Какой же он типичный американец! Никакого гастрономического воображения, вкусовые рецепторы атрофированы. Она почему-то ощутила прилив теплой непонятой признательности к этому огромному варвару:

— Извини, если обидела тебя, Эллиот. Я не знала, что ты так проголодался. Если «tete de veau» [8] слишком непривычно для тебя, можно сделать простой «cote de pork» [9] по-нормандски, с кальвадосом и густым сливочным соусом, а на гарнир — лук-шалот и яблоки. Как на твой вкус, это не чересчур экзотично, а? — Она знала, что это его любимое блюдо.

— Принимаю ваши извинения, — с достоинством произнес Спайдер. И слегка шлепнул ее, но только чтобы дать понять, кто есть кто и что к чему.

В следующие две недели Вэлентайн рыскала по городу, исходив его от Гринвич-Виллидж до музея Гуггенгейма. Она бродила по универмагам, по лучшим рынкам, по вестибюлям деловых зданий и, конечно, по улицам, особенно по Мэдисон-авеню, Третьей авеню, Пятьдесят седьмой и Семьдесят девятой улицам Ист-Сайда. Пять вечеров подряд Спайдер водил ее перекусить в закусочные со средними ценами, самые популярные. Она не брала с собой блокнота, только смотрела и запоминала. Она хотела погрузиться в поток чистых впечатлений. Потом она на неделю закрылась в своей комнате с жестоким насморком, болью в ногах и с головой, полной идей. Спустя неделю непрерывной работы Вэлентайн появилась с полной папкой. Спайдер жадно перелистал страницы:

— Святая Мария, Матерь Божья!

— Я и не знала, что ты католик.

— Нет, я просто в полном замешательстве. Это выражение я приберегаю для самых важных событий, например когда «Рэмз» выиграли в дополнительное время.

—А?

— Не обращай внимания, я когда-нибудь объясню тебе, если часов шесть-семь мне будет нечем заняться. А теперь катитесь отсюда, леди, да поскорее! Твоя работа так хороша, что не знаю, как и сказать.

* * *

На следующий день Вэлентайн снова надела маску бывшей ассистентки месье Бальмэна и отправилась на встречу с ассистентами нескольких модельеров, к которым она еще не обращалась. Первые два просили ее оставить папку, чтобы просмотреть ее. «Кто знает, может быть, для нее найдется место…» Но она была слишком умна: у Бальмэна существовал длинный список людей, которых нельзя было даже на порог пускать, потому что они обладали фотографической памятью, способной запечатлеть целое направление в новой коллекции и воспроизвести все до мельчайших подробностей, прежде чем хоть один покупатель в Париже успеет сделать заказ. Во всяком случае, Вэлентайн подозревала, что ассистенты, с которыми она говорила, могут украсть ее идеи и даже не упомянуть ее имени своему боссу.

Третья фирма, куда она пришла, была совсем новой и называлась просто «Уилтон Ассошиэйтс». Дизайнер моделей был в отъезде, но молодая приемщица — о чудо! — оказалась новичком в своей работе. Она предложила Вэлентайн подождать и самой поговорить с мистером Уилтоном.

— Он не модельер, милочка, но занимается всеми приемами на работу и увольнениями. По всем вопросам нужно обращаться к нему.

Алан Уилтон был впечатляющей личностью. Он одевался безупречно, как Кэри Грант, а стиль его был неуловим. В любом месте Средиземноморья его приняли бы за зажиточного, много путешествующего коренного жителя. В Греции его сочли бы мелким судовладельцем, в Италии — преуспевающим флорентийцем, в Израиле — обеспеченным евреем, но ни в коем случае не коренным израильтянином. Однако в Англии в нем сразу разглядели бы иностранца. Зато в Нью-Йорке он казался воплощением духа города. Его темно-карие глаза были непроницаемы, как у дикой кошки, кожа — оливковой, а прямые черные волосы идеально ухоженны. Ему можно было дать около тридцати пяти, хотя он был на восемь лет старше, с безупречными манерами. Глубокий голос и дикция не содержали никаких указаний на место его рождения или происхождение.

Задумчиво посасывая трубку, он внимательно просмотрел эскизы Вэлентайн, изредка кивая.

— Почему вы ушли от Бальмэна, мисс О'Нил? — Он первый догадался задать ей этот вопрос.

Вэлентайн побледнела — это случалось с ней всегда, когда другие покраснели бы.

— Там у меня не было будущего.

— Понимаю. А сколько вам лет?

— Двадцать шесть, — солгала она.

— Двадцать шесть, и уже ассистентка Бальмэна. Гм-м!.. Я бы назвал такое начало весьма многообещающим для вашего возраста. — По тому, как он покусывал полную нижнюю губу, Вэлентайн поняла, что он с первого слова видел ее насквозь.

— Мистер Уилтон, вопрос не в том, почему я ушла от Бальмэна, а в том, нравятся ли вам мои модели. — Вэлентайн призвала на помощь все свое ирландское мужество и преувеличенный французский акцент.

— Они сенсационны. Идеальны для сегодняшнего сумасшедшего рынка. То, что мне нужно, чтобы заставить женщин снова покупать одежду. Беда в том, что у меня уже есть модельер, а у него есть ассистент, с которым он работает не первый год.

— Значит, не повезло.

— Но не вам. Ассистенту Серджио придется уйти. Я веду дело не ради того, чтобы люди были счастливы, мисс О'Нил, Я не просто денежный мешок — здесь я принимаю решения. Когда вы сможете приступить?

— Завтра.

— Нет, не стоит. Сначала мне нужно здесь кое-что утрясти. Скажем, с утра в следующий понедельник? Кстати, вы умеете шить?

— Естественно.

— Кроить?

— Конечно.

— Делать образцы?

— Несомненно.

— Проводить примерки?

— Разумеется.

— Строить выкройки?

— Это основа.

— Заведовать мастерской?

— Если понадобится.

— Если вы все это умеете, вы могли бы зарабатывать намного больше, чем сто пятьдесят долларов в неделю, которые я вам собираюсь платить.

— Я знаю, мистер Уилтон. Но я не просто швея или чертежница выкроек. Я модельер.

— Понимаю. — Он смотрел на нее в упор, широкие брови весело и лукаво приподнялись. При ее технических навыках у нее не могло хватать времени на работу в качестве ассистентки Бальмэна, тем более что его ассистентами всегда были мужчины, а не молодые девушки.

Вэлентайн собрала папку быстро, насколько позволяло достоинство.

— Я буду здесь в понедельник, — пообещала она, покидая просторный кабинет Уилтона с деловым видом человека, привыкшего, что его берут на работу. В ожидании лифта, дрожа от благодарности, она молилась, чтобы мистер Уилтон не вышел вслед за ней и не спросил еще о чем-нибудь.

* * *

Жизненный опыт совершенно не подготовил Вэлентайн к встрече с Серджио, модельером «Уилтон Ассошиэйтс». Ее знание гомосексуального мира в целом ограничивалось последними неделями хождений по оптовым фирмам. О «голубых» модельерах она знала только то, что они всегда выгоняли ее взашей. У Бальмэна царила атмосфера всепоглощающей, бурлящей женственности. Мужчины-закройщики среднего возраста были, каждый по-своему, не более сексуальны, чем скучные полосатые кошки. И жизнь ее семьи никак не была связана с гомосексуальной стороной Парижа, хотя Вэл, конечно, знала о ее существовании.

Она встретилась с Серджио в понедельник утром, придя на работу. Он был не просто «голубым», а лазурной принцессой, царственной, самовлюбленной, капризной. Молодой, с красиво очерченным подбородком и скульптурной шеей. Губы на классически порочном лице обольстительно кривились, длинные каштановые волосы блестели. Он одевался по последнему слову итальянской моды: шелковая рубашка расстегнута до пупа, демонстрируя гладкое загорелое тело, тонкую талию перетягивает пояс с тяжелой пряжкой из чистого золота. На испанской корриде его брюки не показались бы слишком тесными, но на Седьмой авеню они несли вполне определенный смысл.

Сейчас Серджио был очень сердитой принцессой: его жестоко и бесцеремонно вытащили из чересчур короткого отпуска, чтобы сообщить, что его верную рабочую лошадку — ассистента заменили на какую-то штучку, которую Алан за время его отсутствия повееил ему на шею. В этом бизнесе никому нельзя доверять! Французская жаба. Ну и подлость!

— Прекрати хныкать, Серджио. У девушки есть талант, она тебе пригодится. Если ты собираешься топать ножонками и закатывать истерики, делай это в другом месте. — Алан Уилтон смотрел на Серджио с едва скрываемым презрением.

— Ты пожалеешь, Алан!

— Ты смеешь угрожать мне, жалкая шлюха? Ты знаешь, кто здесь хозяин, или нет? А? Поэтому уноси свою пару крепких сдобных булочек к себе в студию и принимайся за работу. И если ты собираешься валить свое сучье дерьмо на Вэлентайн… Я бы на твоем месте этого не делал!

Серджио ушел, немного успокоенный словами Алана. Иногда ему нравилось, чтобы ему говорили, что делать. Ну, Алан, ну, сукин сын! Будь я проклят, если прямо сейчас пойду на работу, когда член вдруг стал таким твердым, что нужно срочно облегчиться, иначе придется кончить прямо в штаны. Серджио поднялся на два пролета по пожарной лестнице в мужской туалет, известный, наряду еще с несколькими, всей Седьмой авеню. Он быстро огляделся вокруг, убедился, что в коридоре никого нет, и скользнул внутрь. Там толпились мужчины, некоторые лениво переговаривались, другие нервно слонялись из угла в угол, кое-кто просто стоял и курил, но глаза их бегали по сторонам. Серджио узнал крупного закупщика мужской одежды, пуэрториканского грузчика, заместителя управляющего большого универмага, белокурого манекенщика, молодого упаковщика со швейной фабрики. Он не поздоровался ни с кем, как и они с ним. Сердце Серджио отчаянно забилось, он сунул руку в карман, будто за сигаретой, чтобы очертания твердого пениса стали лучше видны под тонкой, туго натянутой тканью. К нему сразу подошел один из мужчин, незнакомец, одетый консервативно, с виду банкир, и протянул зажигалку.

— Как вам здесь нравится? — спросил он.

— До задницы.

— Ну и местечко вы выбрали.

— Невозможно иметь все, что пожелаешь. Ну что, хочешь пососать?

— Откуда ты знаешь? — Губы незнакомца приоткрылись от похоти.

— Я экстрасенс. Зайди вон в ту кабинку, третью с конца — там как раз нужная высота.

Незнакомец сразу повиновался и заперся внутри. Серджио неторопливо подошел к кабинке, в дверце было просверлено аккуратное отверстие сантиметров десять в диаметре, обитое для удобства ободком из пенистой резины. Двери других кабинок были устроены так же, отличаясь только высотой «дыр блаженства» над полом. Серджио подошел поближе к двери, повернулся спиной к комнате, полной мужчин, расстегнул ширинку и просунул твердый пенис в дыру. Мужчина внутри, встав на колени, с приглушенным стоном наслаждения взял член Серджио в рот. Он вытащил из твидовых брюк свой наполовину затвердевший пенис и, обхватив одной рукой и страстно посасывая член Серджио, другой рукой сильно и безжалостно теребил свой. Серджио стоял совершенно неподвижно, свесив руки по бокам, закрыв глаза, целиком отдавшись восхитительным подергивающим, тянущим ощущениям по ту сторону двери. Он смутно сознавал, что разочарует парня. Он был настолько готов после брани Алана, что меньше чем через минуту кончил несколькими отчаянными, принесшими облегчение толчками. Незнакомец в кабинке едва начал всерьез работать над членом Серджио, как его рот наполнился спермой. Он яростно сглотнул ее, стараясь как можно дольше не выпускать изо рта дергавшийся член. Но, кончив, Серджио бесцеремонно отодвинулся от «дыры блаженства», застегнул «молнию» и привычной походкой вышел за дверь. Незнакомец, чертыхаясь и еле переводя дух, осторожно спрятал раздувшийся, багровый, ноющий член в штаны и вышел из кабинки. Нужно снова попытать счастья — он не мог смириться с такой неудачей, не за тем он ехал сюда из самого Дарьена.

* * *

Вэлентайн была бы рада не вставать у Серджио поперек дороги. Он не проявлял к ней открытой злобы, чему она по крайней мере могла бы противостоять, но от исходившего от него откровенного презрения, казалось, даже воздух между ними густел. Однако работа постоянно сталкивала их, часто они склонялись над одним и тем же куском ткани или бумаги. Им все время приходилось советоваться друг с другом то по одному, то по другому вопросу. Она признавала, что вкус у него есть, особенно в том направлении, в котором специализировалась фирма: женские спортивные костюмы из тонкой шерсти, кашемира, кожи, льна и натурального шелка. Хотя «Уилтон Ассошиэйтс» существовала всего полгода, ее щедро финансировал Алан Уилтон, бывший когда-то партнером в огромном швейном предприятии. Из слухов, ходивших среди сотрудников, Вэлентайн постепенно узнала, что Уилтон продал свою партнерскую долю, когда развелся с женой, дочерью крупнейшего основателя фирмы. Подробностей о его прошлом никто не знал, потому что всех, подобно Вэлентайн, наняли недавно. Исключением был Серджио. Он работал с Уилтоном на предыдущем предприятии и ушел оттуда вместе с ним.

Серджио был занят подготовкой летней коллекции «Уилтон Ассошиэйтс», но не настолько поглощен собственными моделями, чтобы не найти времени воплотить множество идей Вэлентайн в свои эскизы. Часто он просто копировал ее рисунки, даже не заботясь о том, чтобы хоть чуть-чуть изменить их.

Однажды днем, месяца через два после приема Вэлентайн на работу, Алан Уилтон пригласил ее к себе в кабинет:

— Вы не спрашивали об этом, Вэлентайн, но я хочу, чтобы вы знали: по-моему, вы многое добавили к стилю нашей коллекции.

— О, благодарю вас! Это Серджио…

— Серджио не отличается благодарностью — он ничего не сказал. Просто у меня хорошая память. — Кошачьи глаза не мигая смотрели на нее. — Вы не поужинаете со мной в пятницу? Мне бы очень этого хотелось. Или у вас другие планы на выходные?

У Вэлентайн душа ушла в пятки. До этой минуты, довольно часто наведываясь в студию, Алан обращался с ней формально-вежливо. Она побаивалась его, хотя не призналась бы в этом никому, даже Эллиоту.

— Нет! То есть… я никуда не иду в выходные… я с удовольствием поужинаю. — Она страшно смутилась.

— Прекрасно. Я заеду за вами?

Вэлентайн представила, как этот изысканно одетый мужчина преодолевает шесть пролетов лестницы, добираясь к ней на чердак при свете сорокаваттной лампочки.

— Лучше не надо. («Идиотка, — сказала она себе, — это глупо».) Я хочу сказать… транспорт… в пятницу вечером. Почему бы нам просто не встретиться где-нибудь? — «Какой транспорт, — подумала она, полураздавленная. — В пятницу вечером весь транспорт уезжает из города».

— Как скажете. Сначала заходите ко мне, выпьем, а потом отправимся в «Лютецию». Скажете мне, какова она в сравнении с «Ля Тур д'Аржан». — Он взглянул на ее белый рабочий халат. — У вас появится возможность надеть одно из платьев от Бальмэна. Поболтаем о старом добром Пьере. Я не ужинал с ним уже года три.

— Думаю, я нужна Серджио, — торопливо ответила она.

— Конечно, без сомнения. Скажем, в восемь часов? Я живу на восточной стороне Шестидесятых улиц, вот мой адрес. Это старинная городская квартира. Просто позвоните, и я вам открою. Первая дверь прямо.

— Да. Хорошо… тогда до пятницы… — Она выскочила из кабинета, слишком поздно сообразив, что до пятницы она по работе увидится с Уилтоном раз десять.

Вэлентайн стояла в дверях квартиры Алана Уилтона, одетая в короткое платье из мягкого шифона с подобранным в тон двубортным жакетом, отделанным черными атласными лентами. Все было сшито ею самой по собственной модели. Такого платья не устыдился бы и сам Бальмэн. Она ожидала, что квартира Уилтона будет обставлена в том же стило, что и кабинет, воплощавший в себе все стандарты типичного кабинета руководителя: стены, обитые серой фланелью, черно-белый ковер с геометрическим узором от Дэвида Хикса, мебель из полированной стали и стекла — кабинет сурово-мужественный и строго деловой, как и его хозяин.

Но Уилтон, открыв дверь на звонок, провел ее в двухэтажную квартиру, где фантазия и изысканный дизайн, соединившись, приводили в смущение своей роскошью. На изысканных персидских коврах размещалась коллекция редчайшей мебели Арт-Деко, по обе стороны греческой статуи — обнаженного торса Александра Македонского — стояли китайские стулья восемнадцатого века, замысловатые камбоджийские драконы охраняли поставленный стоймя саркофаг Птолемея. Цветовая гамма была темной, богатой: цвета крепких вин, бронзы, черный блестящий лак, терракота. Повсюду были расставлены зеркала, не меньше места занимали книги, старинные китайские портьеры, фотографии в рамках, небольшие кубистские рисунки, две картины Брака, один Пикассо, несколько Леже. Диваны из кожи и бархата были прикрыты меховыми накидками, на них лежали подушки из золотого и серебряного ламе. На каждом столике стояли удивительные композиции из ваз и статуэток — стекло работы Лалика и Галле — китайской керамики, ассирийских каменных фигурок, гибких металлических рыбок. Квартира носила отпечаток личности хозяина, настолько яркий, что Вэлентайн подумалось: если бы у нее было время всмотреться и поразмыслить, она бы до конца поняла человека, создавшего этот интерьер, но в то же время в этом жилье было столько удивительных контрастов и двусмысленных сопоставлений, что обстановка вполне могла служить и камуфляжем.

Вэлентайн онемела. Квартира оказалась настолько совершенным творением, что она не ощущала ничего, кроме изумления. Уилтон ждал, упиваясь реакцией гостьи.

— Я вижу, — наконец сказала она, — вы не исповедуете принцип «многое в малом».

Он впервые улыбнулся ей совершенно открыто.

— Я всегда считал, что старик Корбюзье был излишне догматичен в этом вопросе, — ответил он и повел ее на экскурсию по двум этажам и небольшому аккуратному садику, откровенно гордясь своими сокровищами. С той минуты, как он открыл ей дверь, Вэлентайн перестала бояться его. Дома он казался совсем другим человеком. Он больше не поминал «старого доброго Пьера», и она почему-то почувствовала, что он не собирается дальше дразнить ее.

Вэлентайн была ошеломлена, когда он предложил поужинать в «Лютеции». Прожив в Нью-Йорке всего три или четыре месяца, она уже знала, что этот ресторан считается самым дорогим в городе и славится своей кухней. Она ожидала увидеть великолепие, о котором читала во французских журналах, описывавших блеск «Максима» или «Лассерра». Вместо этого она попала в уютный узкий зал с небольшим баром, отделанный красно-коричневым песчаником. По открытой крутой винтовой лестнице они поднялись в кремово-розовый зал, освещенный только свечами, окна выходили в садик с розами, где тоже были расставлены столики. В обстановке зала не было ни тени нарочитости, показной пышности, хотя тяжелые скатерти и салфетки из розового льна, свежие розы в похожих на бутоны вазах, тонкий хрусталь и приборы столового серебра дышали роскошью и комфортом. Даже официанты в длинных белых фартуках казались хранителями и защитниками и не источали упрямую напыщенность, с которой боялась столкнуться Вэлентайн. Потягивая «Лийе» со льдом из изящного круглого бокала на длинной тонкой ножке, она изучала меню, где, к ее удивлению, не были проставлены цены. Позже она узнала, что цены указываются только в меню для того, кто пригласил; таким деликатным образом гостей избавляли от угрызений совести из-за стоимости обеда. Пусть морщится пригласивший, а если он не может не морщиться, пусть сидит дома.

Хотя в квартире Уилтона странная робость Вэлентайн немного рассеялась, поскольку предметы его коллекции представляли безопасную тему для разговора, сейчас, когда заказ был сделан, она вдруг задумалась: о чем же они собираются говорить за обедом? Словно уловив вновь нахлынувшую на нее неловкость, Уилтон начал рассказывать ей об истории ресторана. Он ходил сюда с самого открытия.

— Я с первого дня понял, что дело пойдет на лад, — говорил он, — но окончательно уверился в этом, когда услышал, как владелец, Андрэ Сюрмен, отказался подать постоянному посетителю чай со льдом к обеду, хотя тот клялся, что, если ему не дадут чай со льдом, ноги его больше не будет в этом заведении.

— Не понимаю, — смущенно призналась Вэлентайн.

— Конечно, ресторан от этого не разорится, но в этом весь Андрэ, вдохновленный идеей поддержания высочайших стандартов французской кухни. Он предпочел скорее потерять выгодного клиента, чем сделать то, что считал осквернением великолепной трапезы. С такой выдержкой — он был немного сумасшедшим — разве он мог прогореть? Но тот человек и вправду больше не пришел.

Вэлентайн почувствовала, что ее обычная уверенность в себе возвращается. Она тоже никому не позволила бы распивать здесь чай со льдом, особенно под жареную утку с отварными белыми персиками, которую им подали.

* * *

Алан Уилтон ощутил, как внутри него оживают какие-то силы, дремавшие много лет. Это дитя просто околдовывает. Он догадывался, что так и будет. Такая молодая, такая невинная, несмотря на важничанье, и такая удивительно неиспорченная, несмотря на красоту. Какое покойное и трогательное ощущение — едва приоткрыть ей высший свет. А как она умеет подчеркнуть свой тип: тоненькая, как мальчик, с крошечной грудью, коротко стриженная кудрявая шапка невообразимо рыжих волос над строгой простотой черного шифона — очень удачное сочетание.

* * *

На протяжении последних пяти недель Вэлентайн ужинала с Аланом Уилтоном раз четырнадцать. Он познакомил ее с шумной атмосферой бистро, царившей в «Ле Во д'Ор»; показал приглушенный, вывернутый наизнанку шик плохо освещенного «Пирл», где возбуждение возникало не от китайской кухни, которую мало кто недооценивал, а от ощущения принадлежности к привилегированной элите, сделавшей это кафе постоянным местом своих встреч; помог погрузиться в особенный шарм «Пэтси», непритязательного, но дорогого Итальянского ресторана в Вест-Сайде, где укоренившиеся политики от демократов и лица, чьи методы ведения дел не вызывали интереса у следствия, вкушали лучшую итальянскую еду за пределами Милана. Но чаще всего они ужинали в «Лютеции», иногда внизу, в большом обеденном зале, где обстановка была менее официальной, иногда снаружи, в саду, под навесами, где высокие фонари излучали тепло в прохладную ночь, а иногда в том же зале, где они сидели в первый раз. Постепенно Вэлентайн узнавала Уилтона. Этот человек имел обыкновение сообщать о себе малую толику информации в самые неожиданные моменты и в то же время ухитрялся без слов дать понять, что наводящие вопросы не только не приветствуются, но и вообще нежелательны. У него было два сына-подростка, он развелся пять лет назад после двенадцатилетнего брака, его жена вновь вышла замуж и жила счастливо в Локаст-Вэлли.

Он никогда не говорил с Вэлентайн о делах. Больше всего его интересовала сама Вэл, ее прошлое, которое она постепенно открывала ему во всех подробностях. Для нее наступило облегчение, когда она перестала выдавать себя не за ту, кто она есть. Теперь, в действительности став помощницей модельера, она могла поведать ему о годах работы у Бальмэна. Однако Вэл не чувствовала себя с Уилтоном так же свободно и непринужденно, как с Эллиотом. Хотя она уже научилась быть естественной с ним, его идеальные манеры сковывали ее порывистую искренность.

Их отношения без конца ставили ее в тупик. Все на фирме знали, что они встречаются, так как он просил секретаршу заказывать для них места в ресторане. Вэлентайн ухитрялась избегать коварных вопросов своей подруги — секретарши из приемной, и других женщин, занимавших более высокое положение в мастерской. Ей казалось, она хорошо понимает Серджио. Чем чаще она виделась с Аланом, тем сильнее росла холодная злоба Серджио. Вполне естественно, если учесть, что она — потенциальный претендент на его место, имеющий нечестное преимущество за счет личных отношений с начальником.

Но что это за отношения? В этом-то и заключалась вся соль вопроса. Их вечера проходили всегда одинаково. Она заходила за Аланом, они выпивали, потом шли перекусить, погуляв немного, снова выпивали по одному-два бренди в баре, а затем он отвозил ее домой на такси, всегда настаивая на том, чтобы проводить до самой двери. Он неизменно желал ей доброй ночи, целовал на французский манер в обе щеки, но никогда не входил, хотя начиная с четвертого вечера Вэлентайн неизменно приглашала его зайти.

В Уилтоне было и неуловимое очарование, и бездна обаяния. За Вэлентайн еще никогда не ухаживал мужчина, которого она принимала бы всерьез, и она все больше и больше поддавалась его чарам. Он был первым мужчиной на свете, с которым она познакомилась сама, но у нее не было точки отсчета и не с чем было сравнивать его безупречное поведение. Однако после четырнадцати совместных ужинов ей показалось, что уже можно ожидать чего-то большего, чем обычный поцелуй, которым французы одаривают друг друга при встрече на прогулках! Все чаще и чаще она ловила себя на том, что смотрит на его полные губы и пытается представить, что же она ощутит, когда они прикоснутся к ее губам, но, поймав себя на этом, она опускала глаза. Иногда она примечала в выражении его лица что-то похожее на боль и спешила развлечь его анекдотом о безумных темпах работы у Бальмэна. Она боялась, сама не зная почему, тех слов, которые он, казалось, собирается произнести. Да, но почему он тянет? Может быть, он чего-то ждет от нее? Какого-то знака, слова? Может быть, он думает, что слишком стар для нее? Или она не его тип? Нет, это просто невозможно, решила она. Ни один человек не потратит много сотен долларов, чтобы подкармливать женщину не своего типа, так подсказывал ей здравый смысл, тут она никогда не ошибалась. Может быть, дело в том, что она не умеет как следует кокетничать, может быть, он глубоко внутри ужасно робок, может быть, когда-то женщины так больно ранили его, что он не хочет больше связываться с ними, а может…

Вэлентайн была противна сама себе. К чему все эти притворные раздумья и сомнения, если ей хочется знать лишь одно: когда она ляжет в постель с Аланом Уилтоном? Миновал ее двадцать второй день рождения, а она все еще такая нетронутая девственница, что будь она истовой католичкой, то имела бы право подходить к исповеди не краснея. Даже этот болван Эллиот ни разу не пытался…

Она с горечью вспомнила свой недавний разговор с манекенщицей, которая зашла к Уилтону, чтобы примерить кое-что из новой коллекции для ближайшего показа мод. У этого взбалмошного создания оказался квакающий лондонский акцент кокни, не менее заметный, чем ее тазовые кости.

— Вы говорите, что этот бабник Спайдер ваш сосед? Вам невероятно повезло!

— Прошу прощения?

— Вы знаете, в Англии это считается вульгарным, но в Нью-Йорке звучит очень благородно. Интересно, почему?

— О чем вы?

— О вашем выражении «прощу прощения».

— Простите мою рассеянность, — отозвалась Вэлентайн, — что именно вы хотели сказать об Эллиоте?

— Он дьявольски знаменитый жеребец. Вы понимаете слово «жеребец», Вэлентайн? Не вдаваясь в детали, Спайдер трахает без долгих раздумий и часто. Наш Спайдер всегда готов, он специализируется на самых очаровательных красотках. Я сама никогда не пробовала с ним, мне не повезло, но слышала, что он фантастически хорош.

— Salope. Conasse!

— Как вы меня назвали?

— Сплетница, — ответила Вэлентайн. Произнесенные ею слова в приблизительном переводе означали соответственно: «подзаборная свинья» и «грязная шлюха».

— Ну что ж, сплетни — душа моей профессии, я полагаю. Значит, я так понимаю, вы еще не кувыркались с нашим прелестником. Не переживайте, милочка, может быть, он относится к вам как к сестре. Говорят, он ой как обожает своих сестер. Обидно!

— Извините, — сказала Вэлентайн, вынимая булавку.

Итак, на чем мы остановились? «Сестра Эллиота», думала она в бешенстве, но отнюдь не потому, что он был ей нужен. Ах, отвратительная неразборчивая свинья!.. Но в чем же дело с Аланом Уилтоном? Выходит, с ней самой что-то не в порядке.

* * *

Через неделю, когда Алан Уилтон предложил Вэлентайн после ужина снова зайти к нему и выпить, она мгновенно почувствовала облегчение. Она видела достаточно много фильмов, чтобы знать, что это классическая уловка мужчин. Наконец-то он попытался! Она поздравляла себя с тем, что сумела дождаться, ничем не выдав своего нетерпения.

Когда они выходили из квартиры, направляясь в ресторан, он выключил почти весь свет и, вернувшись, больше не зажигал его. С едва заметным волнением он налил им по большому бокалу бренди, молча, слегка дрожа, взял Вэлентайн за локоть теплой рукой и повел в спальню. Он исчез в ванной, а Вэлентайн залпом допила бренди, сбросила туфли и подошла к окну, выглянув в темный сад. Ее ум отказывался работать. Она просто смотрела наружу, словно, если вглядываться достаточно долго, можно увидеть что-то жизненно важное. Вдруг она поняла, что Алан стоит рядом, позади нее, совершенно голый, и целует ее в шею, расстегивая ей маленькие пуговицы на спине. «Прелесть, прелесть», — шептал он, снимая с нее платье, расстегивая лифчик, стягивая нижнюю юбку. Она попыталась повернуться к нему лицом, но он крепко держал ее спиной к себе и стягивал скрутившиеся в жгут трусики. Его пальцы медленно проследили линию ее позвоночника, ощупали грудную клетку, руки сомкнулись, на мгновение сжав ее грудь, и снова вернулись на спину, продолжая свой нежный неторопливый танец, постепенно спускаясь к маленькому крепкому задику. Там он задержался надолго, обхватив горячими, ищущими пальцами ее ягодицы, то сжимая их, то играя с разделяющей их ложбинкой, пока ему не удалось ввести палец между ними. Вэлентайн почувствовала, как его пенис за ее спиной поднимается и твердеет, но он только снова и снова повторял: «Прелесть».

Потом от встал на колени и осторожно раздвинул ей ноги. Она почувствовала, как его горячий язык движется по ее попке, ощущение было таким сладостным, что она придвинулась к нему и осознала, что вращает тазом. Когда она почувствовала, что не сможет больше простоять и минуты, не повернувшись, он поднял ее на руки и отнес на застеленную кровать. Света не было, за исключением маленького ночника. Он выключил его, положил ее на простыни и начал наконец целовать в открытые, ждущие губы.

Вэлентайн почувствовала, что становится влажной, попыталась прижаться ближе к нему, ощупывая руками его невидимое мускулистое волосатое тело. Она не осмеливалась дотронуться до пениса. Ей ни разу в жизни не доводилось трогать член, и теперь она поняла, что не знает, что делать, как прикоснуться к нему. Но его поцелуи были такими крепкими, такими жадными, что она решила не беспокоиться о том, правильно ли отвечает ему. Внезапно она безошибочно угадала, что он старается перевернуть ее на живот. Она испугалась — ей хотелось еще поцелуев в губы, соски горели в ожидании его губ, — но она покорно перевернулась. Он начал нежно целовать ей спину, но вскоре уже лизал и покусывал ее попку, его требовательные губы, разомкнутые зубы и сильные руки почти оставляли синяки-в порыве страсти он мял ее зад, как тесто. В темноте она потеряла ориентировку; она не могла сказать, где именно на кровати находится он, но вдруг поняла, что он стоит над ней на коленях, раздвинув ногами ее бедра, а его руки обхватили ее ягодицы и развернули их. Она почувствовала, как твердая головка члена упирается во вход ее влагалища. В первое мгновег-ние он легко вошел внутрь, но остановился, когда она застонала от боли. Он толкнулся снова, она опять застонала. Он вынул член и резко перевернул ее.

— Ты не девочка ли? — испуганно прошептал он.

— Да, конечно. — Девственность настолько занимала ее мысли, что Вэлентайн и в голову не приходило, что он не знает об этом.

— О, черт! Нет!

— Пожалуйста-пожалуйста, Алан, продолжай, давай, не волнуйся, если будет немного больно. Я хочу этого, — страстно заговорила она, пытаясь в темноте отыскать рукой его член, чтобы доказать, что означают ее слова. Она услышала, как он скрипнул зубами, и, лежа на спине, в сумятице сексуального возбуждения, боли и подступающего смущения почувствовала, что он сунул в нее два пальца, словно таран. Закусив губу, она сумела сдержать крик. Убедившись, что проход открыт, Уилтон снова перевернул ее на живот и ввел член, казавшийся уже не таким твердым, как несколько минут назад. Вэлентайн ощутила, как он, двигаясь в ней вперед и назад, становится все больше и тверже, пока, слишком скоро, он не кончил с торжествующим криком, похожим на крик в агонии.

Потом они лежали молча, и невысказанные слова переполняли Вэлентайн. Она была совершенно сбита с толку, чуть не плакала. Вот так и бывает всегда? Почему бы ему не быть по-нежнее? Неужели он не понимает, что она возбуждена и не удовлетворена? Но через минуту он обнял ее и притянул к себе. Теперь они лежали лицом к лицу.

— Милая Вэлентайн, я знаю, тебе было нехорошо, но я не мог поверить, я так удивился, прости меня, позволь мне… — Его пальцы стали ласкать ее клитор с таким знанием дела, что она наконец тоже кончила со взрывом наслаждения такой силы, что ощущение заставило ее забыть обо всех вопросах. Конечно, смутно подумала она, когда к ней вернулась способность рассуждать, он не ожидал столкнуться с девственницей, этим все и объясняется.

Следующие недели в жизни Вэлентайн были полны загадок. Она ужинала с Аланом Уилтоном каждый второй или третий вечер, а потом оба неизменно шли к нему домой и занимались любовью. После того первого раза он гораздо больше заботился о том, чтобы возбудить ее, прежде чем в нее войти, губами и пальцами доводя ее до высшей точки сексуального возбуждения, однако он настаивал, чтобы все происходило молча и в темноте, а это ее чрезвычайно разочаровывало. Ей хотелось видеть его обнаженное тело, хотелось, чтобы он видел ее. Наивное тщеславие подсказывало Вэлентайн, что ее идеальная белоснежная кожа, хрупкое тело, изящные груди со вздернутыми сосками, аппетитно тугой, крепкий зад понравятся любому мужчине. Но еще хуже было его очевидное нежелание входить в нее спереди, а ей всегда казалось, что мужчина должен делать именно так. Теперь он вводил в нее член, уложив ее на большой кровати и подложив ей под живот несколько подушек, а его опытные пальцы ласкали ее клитор спереди, но коитус в обычной позе он соглашался попробовать очень редко, а она так жаждала этого. Он объяснял, что при таком соитии ей не будет так хорошо, что к оргазму ее приводит ручная стимуляция, а не проникновение в матку, при котором клиторное воздействие невозможно. Но что-то в ней требовало положения лицом к лицу, оно казалось ей символом соединения равных в любовной игре.

Наверное, это любовь, говорила она себе, не в силах думать ни о чем, кроме своих растущих чувств к Алану Уилтону. Она не просто влюбилась, она была одержима им, потому что он все еще оставался для нее загадкой. Он обращался с ней как с возлюбленной, оказывал ей величайшее внимание и восхищение, вслух выкрикивал ее имя, когда кончал, но она не чувствовала, что между ними все слаженно. Нет, это не то слово. Им не хватало какого-то глубинного понимания, взаимного постижения. Она все еще ждала, пока за всеми их обедами и разговорами, за занятиями любовью начнет проявляться его истинное лицо, которое — она знала это — он ей еще не открыл.

* * *

Новая коллекция близилась к завершению, и в последние две недели Вэлентайн несколько раз приходилось работать до позднего вечера. Обычно Уилтон уходил с работы в шесть, оставляя Вэлентайн, Серджио и технических помощников. Они продолжали без него — его день был закончен. Но однажды в понедельник, довольно рано, Вэлентайн по пути домой проходила мимо его кабинета и с удивлением увидела, что дверь приоткрыта. Оттуда доносились голоса Серджио и Алана. Она хотела проскочить мимо, но вдруг услышала свое имя. Наверное, Серджио жалуется на нее, подумала она, и, остановившись, прислушалась, ибо считала его вполне способным на это.

—…Эта твоя грязная французская шлюха.

— Серджио, я запрещаю тебе говорить так!

— Ой, напугал! Ты мне запрещаешь! Мистер Праведник мне запрещает! Если и есть что-то более трогательное, чем педик, старающийся себя убедить, что может делать это с женщиной…

— Слушай, Серджио, только потому что…

— Потому что — что? Потому что у тебя на нее встает? Конечно, встает, это неудивительно. На Синди у тебя десять лет вставал, разве нет? Частенько вставал, раз ты сумел заделать двоих детей, ведь так? Но почему же Синди развелась с тобой, Алан, жалкий ты ханжа? Разве не потому, что, когда ты узнал, чего тебе на самом деле хочется, у тебя на нее вставать перестал? Или ты думаешь, что, раз ты делаешь это со мной, а не я с тобой, то ты от этого не становишься педиком?

— Серджио, заткнись! Я признаю, что ты прав, но это все в прошлом — древняя история. Вэлентайн другая, свежая, юная…

— Иисусе Христе! Только послушайте первейшего вруна из всех педиков. До того, как она тут маячила, тебе меня все время не хватало, правда? А где ты был прошлой ночью? Мне кажется, я припоминаю, как ты всаживал эту свою громадную штуку в мою задницу, я думал, я взорвусь, а после этого кто сосал меня, стонал и рычал — Санта-Клаус? Это был ты! Ты, дерьмо собачье, и тебе это очень нравилось!

— Это был рецидив. Больше этого не случится — все кончено.

— Кончено! Как же! Только взгляни на меня, Алан, взгляни на мой член. Разве тебе не хочется взять его в рот? Такой красивый, сочный? Посмотри на мою задницу, Алан, я сейчас перегнусь через этот стул и раздвину ее, такую красивую, открытую, такую, как ты любишь. Или ты скажешь, что у тебя еще не встал? Ну?! Да тебе до смерти хочется. Только этого тебе и хочется, и хватит обманывать себя. Я сейчас запру дверь, а ты трахнешь меня в зад прямо на полу — как угодно, Алан, как захочешь. О, что ты сейчас со мной сделаешь! Правда, Алан? А?!

Вэлентайн услышала сдавленное «Да, да!» — сигнал унизительной и радостной капитуляции, и лишь тогда вышла из транса и выбежала в вестибюль.

* * *

Дойдя до дому, Вэлентайн отключилась. Ее хватило лишь на то, чтобы почистить зубы и умыться. Два дня и две ночи она пролежала, свернувшись калачиком на постели, накрывшись одеялами и пледом, надев самый теплый халат, но ни на секунду не могла согреться. Она ничего не ела, только выпила несколько стаканов воды. Время остановилось. Ей казалось, что у нее внутри завязались два огромных узла: один в голове, другой в сердце. Если она попытается думать, один из узлов развяжется, а она не могла представить, к чему это приведет. Страх парализовал ее.

Утром на третий день Спайдер забеспокоился всерьез. Он замечал, что с ее чердака не доносится признаков жизни, но он нечасто видел ее с тех пор, как она начала встречаться с Уилто-ном. Однако все равно должен же быть хоть какой-то свет, не могла же она уехать отдыхать среди недели. Эти два дня он допоздна проработал у Хэнка Леви, но на третий вдруг понял: что-то не так.

Он подошел к двери Вэлентайн и долго стучал. Ответа не было, но он был уверен, что внутри кто-то есть — Вэлентайн или кто-то еще. Несколько месяцев назад они дали друг другу ключи от своих квартир. В экстренных случаях, говорил он ей, чувствуя себя способным выжить и на улице, всегда полезно иметь соседа, который может попасть к тебе в дом. Никто из других соседей по этажу не заслуживает доверия. Кто знает, может, их и нет вовсе? Он достал ключ, постучал еще раз и, не получив ответа, вошел. Сначала ему показалось, что комната пуста. Озадаченный, он внимательно огляделся. Никого. Ни звука, только холодильник гудит. Потом он понял, что едва возвышавшийся холмик под пледом — это тело. В ужасе он подобрался на цыпочках, понимая, что должен выяснить все. С крайней осторожностью он потянул одеяло на себя, и ему открылся затылок Вэлентайн — лицо ее было прижато к матрацу так, что едва оставался промежуток, чтобы дышать.

— Вэлентайн! — Он обошел кровать и наклонился, чтобы послушать, дышит ли она. Он внимательно вгляделся в ее лицо. — Вэлентайн, ты заболела? Ты слышишь меня? Вэлентайн, крошка, дорогая, постарайся сказать что-нибудь! — Она лежала неподвижно, не отвечая, но теперь Спайдер был уверен, что она слышит его. — Вэлентайн, сейчас все будет в порядке. Я сейчас позвоню в «Сент-Винсент» и вызову «Скорую помощь», что бы ни случилось, о тебе скоро позаботятся. Не волнуйся, я уже звоню!

Едва он повернулся к телефону, она открыла глаза.

— Я не больна. Уходи… — скрипучим голосом произнесла она.

— Не больна! Боже, если бы ты себя видела! Вэлентайн, я сейчас же вызову тебе врача.

— Пожалуйста, пожалуйста, оставь меня. Клянусь, я не больна.

— Тогда что с тобой? Расскажи, детка.

— Не знаю, — пробормотала она и разразилась потоком слез, впервые пролитых ею с того вечера.

Больше часа Спайдер сидел на кровати, крепко обняв ее, не зная, что сказать или предпринять, чтобы успокоить ее. Она плакала ожесточенно, рыдая и стеная, но не произнесла ни одного вразумительного слова. Он был совершенно сбит с толку, но продолжал держать этот маленький мокрый дрожащий комочек в объятиях и терпеливо ждал, время от времени думая о своих сестрах. Скольких маленьких девочек, несчастных маленьких девочек с разбитыми сердцами приходилось ему утешать?

Когда ее всхлипы вроде утихли настолько, что она могла слышать его, Спайдер попытался задать несколько вопросов. Плохие новости из Парижа? Она потеряла работу? Что он может для нее сделать?

Она подняла глаза, распухшие так, что они еле открывались, и произнесла с жесткостью, которой он никогда не слышал в ее голосе:

— Никаких вопросов. Все кончено. Ничего не было. Никогда и ничего!

— Но, Вэлентайн, дорогая, проблема не исчезнет оттого…

— Эллиот, ни слова больше! — Он застыл на полуслове. Что-то страшное и грозное в ее голосе заставило его понять, что, если он задаст еще хоть один вопрос, он больше не увидит ее.

— Знаешь, что тебе нужно, крошка? — сказал Спайдер. — Я сделаю тебе томатный суп «Кемпбелл» и намажу маслом крекер «Риц». — Мать Спайдера считала, что такое сочетание чересчур целебно, чтобы давать его кому-то, кроме очень больного ребенка, и все семь ее отпрысков считали эти продукты крайним средством.

Всю следующую неделю Вэлентайн питалась только томатным супом, кукурузными хлопьями с молоком и еще одним блюдом, которое умел готовить Спайдер, — сандвичами с плавленым сыром. Подчинившись его настояниям, она позволила ему поднять себя с постели, отвести в душ и усадить в ее любимое кресло, но наотрез отказалась одеться. Каждое утро он приносил ей горячий чай и кукурузные хлопья. Она целыми днями сидела в кресле, глядя в пространство, терзаясь возвращавшимися спазмами утраты, сожалея о выпавшей на ее долю участи и страдая от отвратительного, ужасного унижения, потому что чувства, подаренные ею Алану Уилтону, обернулись под ударами реальности пародией, все оживавшей в ее памяти. Каждый вечер после работы Спайдер спешил домой, готовил суп и сандвичи с сыром и сидел с Вэлентайн до полуночи, время от времени меняя пластинки, но чаще просто разделяя ее молчаливое общество.

Случившаяся с Вэлентайн трагедия не только встревожила Спайдера, но и возбудила жгучее любопытство. Он знал, что медицинская помощь ей не нужна. Раз она так непреклонно молчалива и так страстно хранит свою тайну, он не смел и заикнуться о психиатрической помощи. Поэтому он сделал единственное, до чего додумался: в поисках ключа к разгадке принялся просматривать «Вумен веар», потому что было ясно, что у Уилтона она больше не работает. Шесть дней он ничего не мог найти. Начали появляться отчеты о весенних коллекциях американских модельеров. Дважды в год в течение нескольких плотно забитых недель покупателям и прессе демонстрировались новые коллекции; расписание было составлено так, чтобы каждый мог увидеть как можно больше. На период демонстрационной недели «Вумен веар» отводила разворот, иногда два, эскизам и фотографиям лучших моделей новых коллекций. Шестой день журнал посвятил коллекции «Уилтон Ассошиэйтс», обрушив на нее шквал неординарных восхвалений. Коллекции был отведен целый разворот, приводились четыре подробных эскиза. Три из них Спайдер узнал сразу — они были взяты из папки Вэлентайн, хотя ее имя не упоминалось ни разу. Но ему казалось невозможным, чтобы ее срыв объяснялся этим. В конце концов, он знал, что с другими ассистентами модельеров обращаются так же. Однако он не мог отталкиваться только от этого. Спайдер сделал несколько телефонных звонков.

* * *

Однажды вечером, сидя рядом с Вэлентайн, Спайдер мягко начал:

— Завтра в три у тебя встреча с Джоном Принсом.

— О, конечно… — Она даже не заинтересовалась. Она едва слышала.

— Сегодня я звонил ему и поговорил с ним.

— О чем ты?

Принс, как и Билл Бласс или Хэлстон, был одним из крупнейших модельеров, чьи имена имели такую значимость, что они могли продавать их для чего угодно, от духов до чемоданов, зарабатывая иногда на розничной торговле до ста миллионов долларов в год, не считая денег, вырученных за модели.

— Я позвонил Принсу и сказал ему, какая часть коллекции Уилтона принадлежит тебе. Он справился у Уилтона, тот подтвердил, и теперь Принс хочет поговорить с тобой о месте главного ассистента с окладом двадцать тысяч долларов в год, начиная прямо с этого дня. Завтра он ждет тебя в своем кабинете.

— Ты совсем с ума сошел! — В первый раз с тех пор, как он обнаружил ее в депрессии, на лице ее появилось какое-то оживление.

— Спорим? Я сказал ему, что я твой агент. Значит, мне причитаются комиссионные. Я еще не решил сколько. Но не думай, что я их не возьму.

Ничто так не похоже на правду, как правда. Вэлентайн сразу поняла, что Спайдер ничего не выдумывает, хоть и притворилась, что не верит, не желая покидать свою скорлупу из страданий и скорби.

— Но мои волосы! — вскричала она, внезапно вернувшись на грешную землю.

— Почему бы тебе не вымыть голову? — предложил рассудительный Спайдер. — Можно даже воспользоваться косметикой. А также снять халат. Не похоже, чтобы тебе нечего было надеть.

— О, Эллиот, почему ты сделал это для меня? — спросила она, чуть не разрыдавшись снова.

— Мне осточертело готовить сандвичи с плавленым сыром, — рассмеялся он. — А если я увижу у тебя еше хоть одну слезу, я больше никогда не приготовлю для тебя томатный суп.

— Ради бога, — вздохнула она, — что угодно, только не надо больше томатного супа! — И побежала в ванную мыть голову.

6

Особняк в Бель-Эйр, который Линди выбрала для больного Эллиса Айкхорна, был построен в конце 1920-х годов для нефтяного магната, угодившего под чары гранадской Альгамбры. Замок в испанско-мавританском стиле, достоверная архитектура которого обошлась во много миллионов, стоял на вершине холма над Лос-Анджелесской бухтой. Его окружал огромный английский регулярный парк, где играли и переливались струи множества фонтанов. Аллеи, усаженные по бокам тысячами кипарисов и олив, разбегались от крыльца во все стороны, спускаясь вниз, потому что дом стоял на самой вершине. С других пиков Бель-Эйр особняк казался мелькавшим то тут, то там, но никогда не показывался весь целиком, мучительно романтический в своей чуждости. Он слыл самым отдаленным гнездом в этом отдаленном прибежище миллионеров. Найти путь к воротам можно было только с картой: он пролегал по запутанному лабиринту заросших, извилистых, опасных тропок. Если случайный турист и попытается подобраться к дому, он лишь упрется в массивные ворота и сторожку перед ними — единственный проем в высокой массивной стене, окружавшей поместье. Должно быть, у нефтяного магната было много врагов, подумала Билли, поняв, насколько хорошо дом защищен от незваных гостей.

Но, несмотря на неудобства, связанные с местоположением, особняк, который часто и не без основания именовали цитаделью, крепостью или замком, имел решающее преимущество: климат тех мест. Весна там длилась круглый год, лишь зимой выпадало несколько дождливых дней. Даже в зиму многочисленные балконы, террасы и внутренние дворики были так хорошо укрыты от ветра, что Эллис мог почти целыми днями сидеть на теплом солнышке. Летом, когда с Санта-Аны дули жаркие ветры, в окруженных аркадами патио, усаженных древовидными розами и засеянных душистыми травами, стояли тень и прохлада, оживляемая шумом падающей воды. Когда над городом повисал смог, они видели лишь желто-коричневый слой воздушного пирога далеко внизу, а туманы с Тихого океана никогда не поднимались до вершины холма. В мрачном июне, когда солнце на улицах Беверли-Хиллз гуляет всего по часу в день, воздух в горах чист и напоен запахом весны.

Когда Билли сообразила, как много народу должно поселиться в особняке, она оценила правильность выбора Линди. В доме жила вся прислуга, кроме пяти садовников, и в крыле для слуг комнат было больше чем достаточно. Там разместились все пятнадцать человек: шеф-повар, дворецкий, помощники по кухне, прачка, служанки и экономка, имевшая собственные покои. В распоряжении слуг в их свободное от работы время постоянно находились пять машин. Никто в особняке не оставался без средств передвижения, потому что до Восточных и Западных ворот Бель-Эйр, что на бульваре Сансет, и до ближайшей автобусной остановки было добрых четыре километра. В крыле для гостей поселились три медбрата. Каждый из них работал по восемь часов в день, так что Эллис Айкхорн ни на минуту не оставался без присмотра, и всем им необходимо было жилье и стол в соответствии с графиком их работы. Им тоже предоставлялись автомобили, чтобы они не страдали от изоляции, удалявшей их от соблазнов Уэствуда и Побережья. В отдаленной цитадели на вершине холма двадцать человек по три раза в день садились за общий стол.

Миссис Поуст, экономка, все утро принимала доставлявшиеся заказы от «Юргенсенс» и от «Швабе», а также от «Юнайтед Лондри», где стирали все полотенца, простыни и униформу медбратьев, получала вещи из химчистки и поставки из «Пайонир Хардвеар», державшую весь Беверли-Хиллз жесткой монопольной хваткой.

Подготавливая огромный особняк к приезду хозяев и слуг, Линди творила чудеса: отстроили новую кухню, старый бассейн, что помещался в конце аллеи, обсаженной высокими темными кипарисами, снабдили новой фильтрующей и нагревательной системами, переоборудовали купальню. Многие служебные помещения огромного дома были закрыты, но жилые комнаты отделали по-новому, нарядно, празднично и роскошно, и яркий испанский стиль сменил старинную мавританскую мрачность, господствовавшую некогда в интерьере. Правда, ни прежнее, ни нынешнее убранство не соответствовало вкусу Билли, но ей не хотелось вмешиваться. Сады наполовину обновили, в крыльях для слуг и гостей кипела работа. К счастью, в старых гаражах хватало места для дюжины машин.

Когда Линди подготовила дом к заселению, Билли, Эллис и Дэн Дормен вылетели на самолете компании, переоборудованном для перевозки инвалида. Салон разделили на два больших отсека: в одном устроили удобную спальню с больничной кроватью для Эллиса и кушеткой для Билли, в другом — жилую комнату, где разместили очень мало мебели: только легкие стулья и боковые столики, чтобы по проходу легко могла проехать коляска Эллиса. Для трех медбратьев выделили специальный отсек спереди, рядом с кабиной экипажа.

У Билли не оставалось времени подумать о переменах в своей жизни, так как возникшие заботы поглощали все силы. Ей предстояло нанять медбратьев, переоборудовать самолет, одобрить выбранный Линди дом, законсервировать нью-йоркскую квартиру, продать дома на юге Франции и Барбадосе. Под крылом надежной заботы и любви Эллиса, а он был ей любовником, мужем, братом, отцом и дедушкой, Билли расцвела, но, в сущности, абсолютно не повзрослела. Все семь лет она оставалась той же женщиной-девочкой, что и в двадцать один год, когда вышла замуж, и так и не посолиднела, не превратилась в умудренную жизненным опытом даму, что наверняка произошло бы, будь ее муж молод. Напротив, за время их женитьбы Эллис помолодел, она же осталась прежней.

Теперь, в замке на вершине холма, очутившись в трех тысячах километров от нью-йоркских знакомых, вдали от нью-йоркской жизни, она оказалась одна в доме, одна среди слуг, медбратьев, одна в крепости, где жил парализованный старик. Ее охватила паника, она не была готова к такой ответственности. Ее пугало все, нигде она не находила успокоения, не чувствовала себя в безопасности, не ощущала опоры. Потеряна. Потеряна, да еще и солнце заходит, там вдали даже солнце садится в Тихий океан. «Прекрати, Билли!» — приказала она себе резко, как тетя Корнелия. Тети Корнелия, решила она, должна быть ей примером до тех пор, пока она не найдет себя. Она поспешно включила все лампы в спальне и гостиной, отогнала темноту — отгородилась от внешнего мрака ночи шторами. Что делала тетя Корнелия каждый божий день в своей жизни? Чем занималась изо дня в день? Билли села за стол, взяла блокнот и карандаш и начала составлять список. Во-первых, найти книжный магазин — завтра же. Во-вторых, научиться водить машину. В-третьих, приступить к занятиям теннисом. В-четвертых… Она не могла придумать, что же в-четвертых. Нужно составить список телефонов, но поблизости не было никого, с кем она была настолько душевно близка, чтобы ей хотелось позвонить. Но страхи отступили. Как хотелось Билли, чтобы тетя Корнелия была жива! Можно позвонить в Нью-Йорк Джессике: может, удастся уговорить ее оставить пятерых детей и приехать в гости…

За месяц Билли сумела выработать вполне приемлемый распорядок. Прежде всего она каждый день проводила по четыре-пять часов с Эллисом, читая вслух или про себя, смотря телевизор или просто тихо сидя подле него в одном из многочисленных садов и держа его за здоровую руку. Она находилась рядом с ним по два часа каждое утро, затем с трех до пяти днем и по часу после ужина, перед сном. Она говорила с ним, сколько могла, но он все реже отвечал ей. Оказалось, что ему легче составлять слова из маленьких магнитных букв на металлической доске, чем учиться писать левой рукой. Но даже это стоило ему все больших усилий. Во время одного из ежемесячных визитов Дэн Дормен объяснил Билли, что с течением времени в мозгу Эллиса с неумолимостью происходят множественные мелкие кровоизлияния и количество пораженных участков мозга все увеличивается. Общее состояние здоровья человека, перенесшего удар, может оставаться вполне приличным, а тело достаточно сильным. В зависимости от условий и обстоятельств, подумал Дормен, Эллис может прожить еще лет шесть или семь, а то и больше, но он не сказал Билли об этом.

Билли последовала совету Дормена не сидеть при муже неотступно. Каждый день она брала уроки тенниса в лос-анджелесском «Кантри клубе», три раза в неделю занималась в студии Рона Флетчера в Беверли-Хиллз. И тут, и там у нее появились приятельницы, и несколько раз в неделю она обедала то с одной, то с другой из них. Эти обеды и составляли почти всю ее светскую жизнь.

Эллис не хотел, чтобы она присутствовала при его кормлении, а после обеда подолгу спал, и потому в полуденные часы она не считала себя обязанной присутствовать в особняке. Лишившись поддержки родственников и старых друзей, не имея свободного времени для серьезной благотворительности или какой-нибудь добровольной деятельности, обеспечивавшей неполную недельную занятость, Билли осознала, что ей остались три способа времяпрепровождения: книги, тренировки и покупки.

В ежедневном хождении по лавочкам и универмагам Беверли-Хиллз было что-то приносящее облегчение. Покупать, все время покупать, — какая разница, нужна ей эта вещь или нет? У нее были сотни элегантных платьев для ужина, десятки пар прекрасно сшитых брюк, сорок теннисных платьев, сотни шелковых блузок, полные ящики белья ручной работы из «Джуэл-Парк», где трусики стоят по двести долларов. У нее были и шкафы, полные вечерних платьев по две тысячи долларов из ателье индивидуального пошива мисс Стеллы в «И. Магнии», три дюжины купальников. Она держала их в искусно оборудованной купальне и переодевалась каждый день, чтобы поплавать. Теперь для хранения новой одежды были отведены три пустовавшие спальни особняка.

Направляясь в Центральный универмаг, «Дорсо» или «Сакс», Билли прекрасно понимала, что ударилась в обычное занятие праздных богатых женщин: покупка совершенно ненужной одежды помогает насытить, но не заполнить пустоту внутри. «Или это, или снова растолстеть», — говорила она себе, шагая по Родео или Кэмден; осматривая витрины в поисках новой покупки, она ощущала почти сексуальный зуд. Удовольствие заключалось в поиске, в процессе приобретения. После приобретения новая вещь теряла для нее смысл в следующий же миг, поэтому назавтра она вновь шла за покупками, терзаемая той же жаждой. Но она скупала не все подряд. Вещь должна стоить того, чтобы ее купить. Воспитанная в Париже способность выбирать вещи по качеству и по тому, как они сидят, показалась ей еще важнее с тех пор, как она заметила небрежность в манере одеваться у женщин Беверли-Хиллз. Если она хоть раз позволит себе выйти на улицу в джинсах и футболке, какой тогда смысл ходить за покупками? День ото дня она становилась все более сложной и капризной покупательницей. Недостающую пуговицу или плохо заделанный шов она воспринимала как личное оскорбление. Если обнаруживались какие-то недостатки, ее полные губы в ярости вытягивались в ниточку.

Время от времени «Вумен веар» публиковала обзоры о том, как одеваются дамы в Калифорнии, и фотографии Билли всегда подавались в качестве примера — шикарная женщина Западного побережья. Содержать свое тело в идеальном состоянии, ухоженным, оставаться в списке женщин, одетых лучше всех, заниматься спортом, заботясь о силе, крепости и гибкости мышц, наносить частые визиты к парикмахеру, маникюрше, педикюрше — все эти увлечения превратились у Билли в навязчивую идею, почти заглушив позывы отчаянного, все возраставшего сексуального голода. До первого удара Эллис вполне соответствовал, чтобы в достаточной степени гарантировать Билли сексуальные удовольствия, по крайней мере мог удовлетворить ее, если не пресытить. Однако вот уже больше года она совершенно не вела сексуальную жизнь, если не считать случайные мастурбации. Даже это слабое облегчение отравляло глубоко укоренившееся чувство вины, знакомое с детства: сколько она себя помнила, она считала мастурбацию грехом. Против кого или чего, оставалось неясным, но Билли не могла побороть ощущения подавленности и тоски, когда прибегала к мастурбации, чтобы хоть как-то облегчить непрестанно терзавшую ее потребность в сексе.

Долгими часами она раздумывала, как обеспечить хоть мало-мальски нормальную сексуальную жизнь. Она пробовала, как повелось, представить, как бы на ее месте поступила тетя Корнелия, но очень скоро оставила эти мысли — ей почудилось, что она словно нечаянно подобрала на улице комок нечистот. Если бы мечты о сексе зародились в мозгу у тети Корнелии, она, несомненно, подавила бы их.

Билли попыталась представить, как повела бы себя Джессика. Джесси, конечно, не стала бы терять времени на подобные размышления, она вышла бы на улицу еще много месяцев назад и как следует переспала бы с кем-нибудь. Но она не Джесси. Она все еще замужем за человеком, которого глубоко любит, пусть даже сейчас он жив меньше чем наполовину. Билли не может, не станет предавать эту любовь ради неразумного поступка, бессмысленной авантюры. Она не решится переспать с кем-нибудь из профессионалов из клуба или мужем одной из приятельниц.

Однако, насколько она понимала, других возможностей не было. Билли принимала лишь некоторые из поступавших приглашений, наведывалась в гости только к тем женщинам, которые, как она чувствовала, не используют ее в качестве приманки, как сенсацию для развлечения гостей. Когда ее представляли незнакомым людям, она отмечала, что с ней обращаются как с вдовой, которой, как ни странно, нельзя высказать соболезнования. Они, а впрочем, и весь свет, видели в газетах фотографии, на которых Билли была изображена рядом с Эллисом, едущим в коляске к самолету, вылетавшему из Нью-Йорка в Калифорнию. Ей казалось, что, заслышав ее имя, люди при первом же рукопожатии вспоминают об умирающем человеке в замке. На чрезвычайно богатых обедах в Беверли-Хиллз, Бель-Эйр и Холби-Хиллз, куда Билли приглашали в качестве «лишней женщины», к ней подсаживали «лишнего мужчину», который оказывался либо гомосексуалистом, либо профессиональным «дармоедом», посещавшим званые обеды единственно по причине того, что он неженат и слегка симпатичен. Редкие не так давно разведенные мужчины всегда приводили с собой партнершу; обычно лет на двадцать моложе. Как бы там ни было, думала она, ее известность слишком велика, чтобы завести анонимную интрижку, даже если и нашелся бы подходящий мужчина.

Но необходимость защитить себя от сплетен, которыми могли неизбежно обрасти любые ее отношения с мужчинами, оказалась гораздо важнее для Билли, чем все существовавшие помехи. Она — миссис Эллис Айкхорн, и это само по себе делает ее неуязвимой, какой бы обделенной она себя ни чувствовала. Если бы она, принадлежа то одному, то другому, и превратилась просто в Билли Айкхорн саму по себе, то вся ее защищенность, высокое положение, амплуа юной королевы, в котором она охотно выступала на протяжении всех лет замужества, потонули бы в потоке презрительной, всезнающей, ханжеской злобы. Она кожей ощущала, как сплетни до поры притаились по углам, поджидая, когда она сделает неверный шаг.

Единственной мужской компанией Билли стали те трое, кто ухаживал за Эллисом, все трое дипломированные фельдшеры. Иногда она приглашала двоих, свободных от дежурства, пообедать с ней и наслаждалась их доброжелательным, веселым обществом. Все трое были гомосексуалистами и часто посещали определенные бары в Лос-Анджелесе и долине Сан-Фернандо.

Когда они поняли, что Билли нуждается в их дружбе, они отбросили скромность и принялись смешить ее, называя крыло для гостей «городком мальчиков», делясь с ней историями своих похождений, но всегда, однако, оставляя широкий простор для ее воображения. Пятнадцать сотен долларов в месяц, которые они получали за работу, плюс еда, жилье и пользование автомобилем — слишком хорошие деньги, и они не хотели ставить свое благополучие под угрозу из-за развязной фамильярности.

Билли не сознавала, в какую зависимость от этого трио она впала, пока двое из них не заявили, что уходят. Джим, родом из Майами, должен был вернуться домой по семейным обстоятельствам. Остряк Гарри, уроженец Запада, за последние месяцы стал любовником Джима и дал Билли понять, что слишком привязан к Джиму, чтобы отпустить его одного.

— Нам обоим действительно очень жаль, миссис Айкхорн, — убеждающим тоном извинялся он, — но в Лос-Анджелесе есть превосходное бюро по найму медбратьев. Вы без труда найдете нам замену: окрестности полны бывших медиков из Вьетнама, которые после возвращения еще и окончили медицинские курсы. Большинство из них были призваны из высшей школы, и сейчас это для них хороший заработок. Ведь тут потеть не приходится.

— О, Гарри, дело не в этом… Вы были с нами с самого начала. Мистеру Айкхорну тоже будет вас не хватать.

— Мэм, рано или поздно это все равно случилось бы. Мы как перекати-поле, через какое-то время начинает надоедать… Никаких обид — это лучшее место, какое у меня было.

Билли прекрасно понимала Гарри. Если бы она тоже могла куда-нибудь уехать! Но опереточный замок стал ее тюрьмой, и она оказалась в заточении на неопределенный срок. Она решила, что должна убедиться, приятные ли люди новые медбратья, ведь им предстоит занять такое важное место в ее мире.

До отъезда Джима и Гарри у Билли был месяц, чтобы провести собеседования с кандидатами на предложенные ею места. Она встретилась с пятнадцатью мужчинами и отобрала двоих, руководствуясь их прекрасной подготовкой и коммуникабельностью. Первый из них, Джон Френсис Кэссиди, или просто Джейк, напоминал веселого, лукавого уличного мальчишку, а «окрас» его был типично «черно-ирландским» — черные волосы, молочно-белая кожа и бесстыжие голубые глаза. Второй медбрат, Эшби Смит, родился и вырос в Джорджии: длинные рыжевато-каштановые волосы, тихий голос. Он был небольшого роста, с тонкими изящными руками, утонченный и горделивый. Оба они на войне служили медиками, и Билли подозревала, даже уверена была, что ни тот, ни другой — не гомосексуалисты.

Проходили месяцы, в Южной Калифорнии установилась необычно жаркая весна, а Билли все глубже впадала в депрессию. Каждый день ей приходилось делать над собой усилие, чтобы одеться и поехать на урок тенниса или на занятия. Но выезжать приходилось, потому что, оставшись дома, она потом не могла заснуть ночью. Когда стало слишком жарко, чтобы гоняться под солнцем за теннисным мячом, она стала до изнеможения плавать в бассейне, но, даже доплававшись до того, что все мышцы дрожали от усталости, она засыпала только после пилюли снотворного, а иногда и двух. Выяснилось, что ей помогает спиртное, хотя она знала, что это опасно. Она никогда не позволяла себе больше чем маленькую рюмочку теплой водки. Из-за отсутствия льда напиток напоминал лекарство, и она проглатывала водку залпом — неприятный вкус предшествовал наступавшему следом приливу непозволительного блаженства.

Билли все больше времени стала проводить в купальне. Выбранный Линди дизайнер дал волю фантазии, которой не позволили развернуться в особняке. Купальня представляла собой огромный павильон с большим центральным залом, предназначенным для приема гостей, и двумя отсеками, где помещались раздевалки и душевые для мужчин и женщин. Оглядывая праздничный, роскошно обставленный павильон, Билли уныло подумала, что оформитель, очевидно, надеялся, что она часто будет устраивать приемы с купанием. Три огромных мягких дивана были драпированы красной махровой тканью, кафельный пол украшали марокканские узоры в фиолетовых, розовых и белых тонах. Повсюду были раскиданы большие мягкие махровые подушки разных оттенков фиолетового цвета. Куполообразный потолок расписан стилизованными арабесками, занавеси из нанизанных бусин издавали шелест, когда кто-то проходил сквозь них. В одном углу помещался бар, Билли постепенно заполнила его книгами, которые приносила с собой. Ей очень нравилось читать в купальне, она сулила уединение, жизнь, скрытую от глаз людских. Так на многие часы она могла забыть о доме на холме со всеми его обитателями. Никому, даже садовникам, не разрешалось работать вблизи купальни позже чем ранним утром.

В один из вечеров той знойной весны Билли ужинала с Джейком Кэссиди. Моррис, единственный оставшийся из прежних медбратьев, находился на дежурстве, а Эш уехал прокатиться на машине. Аппетита у Билли не было, она едва заставила себя проглотить несколько кусочков авокадо и ложку крабового салата. Водя вилкой по тарелке, она то и дело останавливалась взглядом на черных волосах, курчавившихся на запястьях, выступавших из-под манжет Джейка. Движения его рук почти гипнотизировали ее. Она ощутила голодную тяжесть между ног, мучительно сладкую боль. Опустив веки, она прикрыла потемневшие глаза, чтобы он не увидел их выражения, не догадался, что она представляет себе толстые, словно проволока, волосы на его лобке, пытаясь угадать, высоко ли к животу они подбираются.

— Джейк, — небрежно спросила Билли, — почему вы никогда не купаетесь в бассейне?

— Не хочу нарушать ваше уединение, миссис Айкхорн.

— Весьма учтиво с вашей стороны, но просто позор, что бассейн простаивает зря. Приходите завтра днем, искупайтесь, вы мне не помешаете.

— О, спасибо! Если завтра днем я не буду дежурить, то приду. Ловлю вас на слове.

Билли улыбнулась. Скорее всего, завтра он не будет дежурить. Она позаботится об этом сразу после ужина.

* * *

Билли вытянулась во весь рост на одном из красных диванов, накрывшись большим турецким полотенцем и подложив под голову мягкую подушку. В купальне царил полумрак, лишь снаружи проникал оранжевый отблеск солнца да изредка мелькали блики, отраженные водой бассейна. Она чуть прикрыла глаза и глубоко вздохнула, едва перенося ожидание. Наконец она услышала шелест занавесей — Джейк Кэссиди появился. На нем были только тонкие нейлоновые спортивные трусы. Он застыл на месте, увидев ее, распростертую. Билли распустила длинные черные волосы — он никогда не видел их такими беспорядочно пышными, — ее загорелые ноги выделялись на красной махровой ткани.

— Пожалуй, слишком жарко для купания, правда? — проворковала Билли.

— Да… я только быстренько окунусь…

— Нет. Не надо. Не сейчас. Иди сюда, Джейк.

Он неуверенно двинулся к ней и остановился возле дивана.

— Сядь, Джейк. Прямо сюда — места здесь хватит.

Юноша робко опустился на кран дивана. Билли взяла его за руку и потянула к себе:

— Придвинься немного ко мне, Джейк, ты еще недостаточно близок.

На этот раз он повиновался быстрее, сообразив наконец, чего от него хотят. Билли взяла его большую руку и утянула под покрывавшее ее полотенце. Он задержал дыхание, почувствовав, что она прижимает его руку к своему лобку. Пальцы его коснулись ее возбужденного клитора. Держа его за средний палец, она подвела его руку к той точке, от которой словно искры разбегались по всему телу, и дала понять, что от него требуется. Он сразу поймал ритм и принялся работать средним пальцем, ублажая горячую влажную плоть. Билли отбросила полотенце, представ во всем великолепии своей наготы. Джейк наклонился и стал неистово целовать ее темные соски. Тело Билли изогнулось, содрогаясь от желания, отвечая его властному пальцу, крепкой мужской руке, жарким мужским губам. О, как разнятся ощущения, когда ее ласкает рука другого человека. Он продолжал ласкать ее груди, и через минуту она взглянула вниз вдоль его тела. Из-под резинки трусов, сидевших низко на бедрах, выглядывал кончик запертого в неволе члена. Она, затаив дыхание, оттянула резинку вниз и с пересохшим ртом уставилась на огромный фаллос, твердый, розовый, на фоне белой кожи и черных зарослей волос.

— Войди в меня, — скомандовала Билли.

— Подожди… я хочу…

— Скорее!

Джейк раздвинул ей ноги и на коленях встал на диван. Она взяла в руки его пульсировавший тугой член и начала медленно вводить его, растягивая удовольствие, пока он не застонал от нетерпения. Наконец, когда он вошел целиком, Билли почувствовала, что он уже готов отчаянно задергаться внутри ее.

— Подожди, Джейк, — прошептала она прямо ему в губы, — я научу тебя кое-чему хорошему… тебе понравится… — Она положила руки на его бедра и оттолкнула его назад, его пенис чуть было совсем не вышел, а затем медленно убрала руки, и он снова проник в нее на всю глубину. Она слышала, как он скрипит зубами от едва сдерживаемого желания, но не обращала внимания. Она повторила свой прием еще несколько раз и наконец оттолкнула Джейка от себя настолько, что его пенис вышел из нее целиком. Она взяла его в руки и не спеша провела им по клитору и вверх, вдоль своего живота к пупку, затем обратно до входа в себя. Он сразу понял и стал тереться о нее, вверх-вниз, снова и снова, не теряя соприкосновения с набухшим клитором.

— Посмотри на него, посмотри, — бормотал он.

Билли не могла отвести глаз от блестевшего от влаги великолепного пениса, на котором отчетливо выступили вены. Пока член был внутри ее, головка его увеличилась вдвое, и она застонала от мучительного желания снова почувствовать его в себе.

— Нет, не надо, — шептал он. — Не так быстро… Ты хотела так… Ты получишь его таким, как надо, получишь его твердым и хорошим… Ты получишь его весь… не волнуйся… смотри на него… смотри… Вот что ты получишь… Столько, сколько захочешь… Давай! — Он откинулся назад и ввел пенис на всю длину, резко, напористо, чудесно, и в отчаянных, безумных, истощавших ее судорогах она кончила.

Долгие минуты они лежали, молча ожидая, пока успокоится его пенис все еще тугой внутри ее. Она почувствовала между ног теплую струйку спермы. Она не могла понять, как сумела столько времени обходиться без этих ощущений, без этого трепещущего, жаркого, потного естества.

* * *

Этим вечером Билли ужинала в гостиной, приказав дворецкому, чтобы он подал сразу все на кофейный столик и удалился.

— Оставьте, Джон, я сама справлюсь, — велела она. — Я немного устала. Пожалуйста, проследите, чтобы никто меня не беспокоил.

Она не притронулась к еде. Ее охватили противоречивые чувства: глубокое беспокойство и вновь нахлынувшая раздирающая похоть. Частью своих мыслей она сосредоточилась на воспоминаниях сегодняшнего дня, ее пальцы бессознательно легонько дотрагивались до спутанных волос на лобке под легким халатиком. Но одновременно ее тревожили и другие мысли: она обдумывала возможные последствия случившегося. Скажет ли он другим? Будет ли хвастать? Или попытается ее шантажировать? Что, если происшедшее станет достоянием гласности? Что он о ней думает? Нет, подумала она, тряхнув головой и отметая остатки своего пуританства, это не имеет значения. Но что она знает о Джейке? Насколько ему можно доверять? Ни на один из этих вопросов у Билли не было ответов, а спросить не у кого. Единственное, в чем она была уверена, это в том, что снова хочет Джейка Кэссиди. Это уже сидело в ней. Глубоко внутри. Скорее! Ее кулаки сжались. Она облизала губы и принялась расхаживать по гостиной туда-сюда. Она желает его! Сейчас же! После полутора лет голодания сексуальный аппетит обуял ее сильнее, чем когда-либо, сильнее, чем в нью-йоркские времена, чем в дни замужества.

Билли отменила почти все поездки в Беверли-Хиллз, кроме визита к парикмахеру, и отказалась от всех приглашений на обеды. Она боялась перекраивать расписание медбратьев, чтобы Джейк оказался свободен в течение дня. Она опасалась, что это насторожит остальных. Но каждые два дня из трех она после обеда направлялась в купальню и ждала его прихода, обнаженная, бесстыдно раздвинув бедра.

После того первого дня он обращался с ней на людях как всегда. Ни один взмах ресниц, ни один затаенный взгляд не выдал его. Он ничем не показал, что помнит о том, что произошло между ними. Он был вежлив и предупредителен, как обычно. И ее обостренная чуткость убеждала, что никто ни о чем не подозревает. И не заподозрит, если она сама себя не выдаст. Даже в купальне, вибрируя в ней, подобно стальному стержню, он не называл ее по имени, а затем без эмоций покидал ее. Эти новые отношения не нуждались в словесном оформлении: для того, чем они занимались, слова были не нужны, не нужно было даже ничего знать друг о друге. Как странно, думала она, я чувствую у себя во рту вкус его тела, но самое интимное сближение носит форму молчаливого общения. Как будто их встречи существуют только при определенных обстоятельствах, в определенное время и в том месте, где их повседневные личности бесследно растворяются.

Чувственность Билли все больше концентрировалась в потайном и запретном мире купальни. Ничто из происходившего там не принималось в расчет в реальном мире, но и ничто из реального мира не имело значения в купальне. Здесь она обладала беспредельной властью над мощным, полным чудесных желаний телом Джейка Кэссиди, их связь принимала все более физиологичный, почти животный характер. Они смело экспериментировали, и она уже не была Билли Айкхорн, печальной богатой женой умиравшего мужчины, она стала кем-то другим, кому не было имени и кто раньше не существовал. Ей казалось, что она ощущает, как этот новый человек рождается, отделяясь от нее, как формируется новое существо, безгрешное, не ведающее условностей и шаблонов, как возникает личность, которой дозволено все, пока все остается в тайне. В абсолютной тайне.

По ночам Билли размышляла над тем, что казалось ей не совсем нормальным. Джейк Кэссиди никогда не смешивал их дневные встречи с контактами, возникавшими у него с Билли в течение дня, не связывал ни их содержание, ни их значимость. Позже она и сама поняла, что вовсе не заинтересована узнать Джейка как следует. Во-первых, так было безопаснее, во-вторых, ей было достаточно его в одном проявлении, в купальне он превращался в самца с горячими губами и тугим членом, но дальше этого образа она не стремилась проникать. Ей было известно, что свои обязанности он выполняет добросовестно и профессионально, но сверх того она не хотела ничего знать ни о его семье, ни о детстве, ни о его чувствах, привязанностях и антипатиях. Ее совершенно не волновали все те черты, что делают личность значимой, непохожей на других. Не то чтобы она умышленно не впускала его в свое сердце — скорее он в чем-то существенном не сумел затронуть ее душу, — непреклонную, упорно отказывающуюся смешивать похоть с чувствами. Билли слишком хорошо помнила, что такое любовь. Джейк Кэссиди не имел с любовью ничего общего. Но без любви она сможет прожить, если нужно. Выбора нет.

* * *

Дэн Дормен всматривался в Билли, проницая: он готов был побиться об заклад, что со времени его прошлого визита в ней появилось что-то новое. Она вся светилась — он ни разу не видел ее такой после того, как с Эллисом случился удар. Это хорошо. Давно пора.

— Вы неплохо выглядите, Билли. Я бы сам занялся теннисом, если бы не считал, что в моем возрасте, выйдя на корт, я тут же упаду замертво.

— Не теннис, Дэн, плавание. Я теперь проплываю по километру в день, а это отличная тренировка. Почему бы вам не попробовать? Можете начать с нескольких заплывов в день.

— В Нью-Йорке? Что ж, может, и зайду по колено. А что касается ваших планов переправить Эллиса в Палм-Спрингс этой зимой, я не считаю, что это действительно необходимо. В этом году для него не будет особой разницы, где жить, конечно, если только вам самой туда не хочется.

— Боже сохрани, нет! Там старческий рай — даже молодые выглядят старыми и высохшими. А дом у нас там гораздо менее удобен, чем этот. Я бы хотела продать его.

— А как насчет самолета, оставите его?

— Обязательно. Я уверена, что Эллису до сих пор нравится летать в Силверадо, и ради этого стоит держать самолет, даже если пользоваться им всего дважды в год. Вместе с медбратьями и всем сложным скарбом отправляясь в путешествие, мы похожи на участников сафари. Как бы то ни было, хозяин винных погребов убьет меня, если я в этом году не появлюсь к сбору, винограда. Вы представляете, сколько виноградников нам пришлось выкорчевать, чтобы построить взлетную полосу? Но, Дэн, почему вы считаете, что для Эллиса этой зимой не будет никакой разницы в том, где жить?

— Он сильно сдал, Билли. Может быть, вы не замечаете этого так, как я, потому что видите его каждый день, но из месяца в месяц он теряет интерес к жизни. Каждый раз, как я вижу его, он уходит все дальше и дальше. Этой зимой, в дождливую погоду, он будет хорошо себя чувствовать и в помещении, глядя на огонь или на экран телевизора, если, конечно, зрелища еще интересуют его. Лишись он нескольких солнечных дней, ему не станет хуже.

— Я заметила это, Дэн, его… колоссальную отстраненность. Я боялась, что, может быть, делаю что-то не так.

— Никогда не думайте об этом, Билли. Уход за ним хорош настолько, насколько это возможно. Вы сами собой не можете компенсировать те издержки, которые порождает его мозг, когда лопается крошечный сосуд. Вы можете только помогать ему. Сколько вам сейчас, Билли, почти тридцать? Это не жизнь для вас…

— О, я все устрою, Дэн, я все улажу!..

* * *

Полуденные встречи в купальне продолжались, и Билли чувствовала, что все больше меняется. Она и не подозревала, какой смелой и напористой стала в отношениях с мужчиной. Кроме двух случаев в ее жизни, когда ей пришлось самой проявить инициативу, — первый раз она пересекла коридор там, в отеле на Барбадосе, второй раз была активна при первой встрече с Джейком, — она всегда считала, что мужчина должен добиваться женщины, демонстрировать желание, возбуждать пассивную, соблазнительную женщину. Теперь ее увлекло незнакомое, почти мучительное наслаждение пребывать в роли ищущей, требующей, ей хотелось исследовать, экспериментировать. Когда Джейк приходил в купальню, она всегда была уже там, томясь желанием. Ранней осенью, когда он вдруг начал опаздывать — сначала на полчаса, потом на час, — она поняла, что ожидание и неопределенность ранят больнее, чем твердое знание того, что он не придет. У него всегда находились правдоподобные объяснения, но она не верила им. Она начала подозревать, что он упивается своей властью над ней, зная наверняка, что она ждет, возбужденная до неистовства, эта добровольная затворница, пленница, алчущая животного облегчения, которое мог принести только он. Она пользовалась им с самого начала. Теперь он старался отыграться. Она убедилась в этом в тот день, когда он не пришел совсем, объяснив затем, что заснул на солнце. Пылая от затаенного гнева, разъяренная и униженная, но зажатая тисками своей же навязчивой потребности в нем, не в силах ничего поделать, Билли повысила ему жалованье на тысячу долларов в месяц.

Ее беспрестанно глодала жажда по телу Джейка. По утрам, когда он проходил по коридорам, она провожала его взглядом из-под опущенных век, воображая подробности следующей встречи. Если он тоже находился среди медбратьев, когда она ужинала с ними тремя, она была не в состоянии проглотить кусок и лишь смотрела на его руки, думая о том, что эти руки способны проделать с ней. Однажды утром, в понедельник, после того, как он где-то на свободе провел выходные, она остановила его у дверей своей комнаты, схватив за запястье. Втянув его в комнату, она заперла дверь, расстегнула ему брюки, достала пенис и, словно обезумев, рукой возбудила его. Она принялась тереться об него, пока не кончила, даже не скинув ночной рубашки. Оба, будто подростки, стояли, задыхаясь, прислонясь к стене. В другой раз, когда он дежурил в дневные часы, она перехватила его после ужина и утащила в ванную для гостей на первый этаж особняка. Скинув колготки и трусики, она села на крышку унитаза, потянула его за руку, чтобы он встал на колени, своими руками сунула его голову себе между ног и подставила свой ноющий, влажный орган к его губам. Языком он довел ее до быстрого, острого оргазма, но почему-то ей показалось этого мало. Она поставила его перед собой, не вставая, взяла его пенис в рот и начала трудиться: весь мир для нее сконцентрировался в частичке плоти, на которую она набросилась с такой жаждой, с такой страстью. Когда он выскользнул за дверь, она еще почти час сидела в ванной, взволнованная и все еще неудовлетворенная. Билли понимала, что теряет контроль над собой. Кто-нибудь из слуг, сновавших по дому, мог заметить либо их исчезновение в спальне, либо их совместное присутствие в ванной сегодня вечером.

В начале ноября погода в один день переменилась. Долгая жаркая весна, лето и осень определенно пролетели. В Южную Калифорнию пришла необычайно дождливая зима, которая в любом другом месте показалась бы лишь удручающе сырой осенью, но здесь, когда температура упала, стало невозможно проводить дольше дни напролет в неотапливаемой купальне, скрытой в конце аллеи, где с деревьев текли ручьи. Билли сообразила, что до прихода настоящей весны, которая наступит не раньше апреля, месяцев через шесть, ей придется искать другое убежище для своей тайной жизни.

Она размышляла целый день, блуждая по огромной цитадели на холме, внимательно осматривая многочисленные пустые комнаты, которые Линди не потрудилась заново отделать, потому что они ни для чего не годились. Кое-какие из этих комнат были видны из других частей дома, а некоторые располагались в непосредственной близости от коридоров, по которым часто сновали слуги. Были и помещения, которые она отвергала, поскольку из их окон виднелось то крыло, где находились апартаменты Эллиса, а значит, комнаты эти напоминали бы ей, что в действительности особняк служит частной больницей. Но вот наконец, поднявшись по крутой винтовой лестнице, которой не пользовались, она обнаружила восьмиугольную комнату, оборудованную в башенке, похоже, надстроенной только ради причудливого абриса фасада. Она выглянула в одно из узких окон, и свежий ветер подхватил ее волосы. Казалось, из этой комнаты можно рукой коснуться дождевых туч, нависших над Бель-Эйр. Она вспомнила Рапунцель — принцессу, заточенную в башне. Для этой самой Рапунцель, подумала она, необходимо срочно изобрести хобби. Рисование! Вот только акварель или масло? А может, пастель? Ах, да какая разница! Ее должно волновать лишь одно: рисование требует долгих часов уединения в студии, чтобы никто не задавался вопросом, почему она отгораживается от общества. Все уважают потребность художника в уединении, это бесспорно. Что же до остального, то кто на свете, спросила она себя, пожелает вдруг увидеть ее работы?

За несколько дней для Билли оборудовали студию. Сначала она, подобно урагану, налетела на «Гуччи», где не так давно приметила огромную накидку из серебристой лисицы, подбитую шелком. Затем она заглянула в «Мэй Компани», где ошарашенный продавец, привыкший к осторожным покупателям, которые все взвешивали, колебались, сравнивали и консультировались, едва успевал заполнять квитанции. Там Билли в течение получаса купила кушетку авторской работы самого авангардистского миланского дизайнера (продавцу это изделие доставляло много хлопот — громоздка и слишком дорога), прекрасный старинный восточный ковер (такой раритет, по мнению продавца, можно было только повесить на стену), несколько отчаянно экстравагантных ламп (он знал, но не сказал ей, что они дают только приглушенный свет).

Следующий визит Билли нанесла в «Сэм Флекс», магазин принадлежностей для живописи, где продавец испытал неведомое дотоле наслаждение, продав ей на две тысячи долларов всякого товара, причем покупательницу, кажется, больше всего из всех покупок интересовали собольи кисточки. Он был бы еще сильнее заинтригован, если бы увидел, как на следующий день Билли сражалась с новым мольбертом, пытаясь его установить. Наконец ей это удалось, она выудила из кипы холстов один, старательно натянула его и палочкой пастели провела поперек зазубренную алую полосу. Затем на листе из альбома для эскизов она тщательно вывела: «Студия. Идет работа. Ни в коем случае не беспокоить!» Она приколола листок с наружной стороны двери, запиравшейся изнутри, и, удовлетворенная, потащила все собольи кисточки к себе в гардеробную: пригодятся, чтобы подводить брови.

Билли отметила, что, несмотря на перемену погоды, Джейк на людях оставался невозмутимым и осторожным. Его опушенные черными ресницами глаза мальчика из церковного хора встречали ее взгляд открыто, как всегда, в них не было немого вопроса, а ведь он должен был понимать, что прошло уже больше недели с тех пор, как они касались друг друга. Он даже ни разу не выказал ей положенного — не проявил хоть чуть-чуть нетерпения. Поначалу Билли намеревалась ошарашить его новой студией, но потом какой-то инстинкт подсказал ей держать сюрприз в тайне.

Когда все было готово, она вышла к совместному ужину с Джейком и Эшем в длинном платье из серебристого ламе, отделанном черной норкой, распустив волосы и тщательно зачесав их назад, украсив свою сильную шею тяжелыми нитками изумрудов-кабошонов, причудливых жемчугов и рубинов. Джейк оделил ее одной из своих невозмутимых, невыразительных улыбок, она же бесстрастно рассматривала его через стол. Внезапно до нее дошло, что он не только не нужен ей, но и опасен. Она так и не простила ему, что он заставлял ее ждать, и никогда не простит.

Юрист Джош Хиллмэн завтра же может решить вопрос в отношении Джейка, подумала она. Нет, она сама должна позаботиться об этом. Джрш никогда не сможет понять, чем объясняется огромное, несоразмерное выходное пособие рядовому медбрату. Не скажешь же юристу, что Джейк получает отступные за немедленный отъезд, которого от него ждут. Однако деньги плюс несколько тщательно подобранных слов уладят дело. Может быть, Джейк не поймет до конца, но Билли почему-то рассчитывала, что он будет не очень удивлен. Ему бы следовало поинтересоваться, не слишком ли далеко он зашел. Но такая игра ему не по зубам.

Билли взглянула через стол на Эша, вспомнив его такой вкрадчивый, мягкий тон, южный говор, тонкие длинные пальцы. Эш трепетал, если она ненароком останавливалась рядом с ним, задерживалась подле, следил за ней жадным взглядом, когда ему казалось, что она этого не замечает. Изящный, галантный Эшби… Интересно, каков он голый?

— Эш, — спросила она, — вы интересуетесь живописью?

— Да, миссис Айкхорн, всегда интересовался.

Билли чуть улыбнулась, глядя прямо ему в глаза:

— Неудивительно. Я почему-то была уверена, что так оно и есть.

7

Твигги, Верушку, Пенелопу Три, Лорен Хаттон, Марису Беренсон, Джин Шримптон, Сьюзен Бленкли, Марго Хемингуэй — всех этих барышень первой открыла и запечатлела в динамике и позах на снимках своего журнала Хэрриет Топпинхэм. Как только они впервые появлялись на подиуме, она тут же замечала и фиксировала их. Иногда, правда, она тоже опаздывала прибрать их к рукам, и девушки доставались другим журналам и уже идентифицировались с иными изданиями так прочно, что Хэрриет не желала или не могла работать с ними. Конкуренция между журналами мод в борьбе за честь первым открыть очередную красавицу чрезвычайно высока. В своих поисках хозяева журналов в основном опираются на сведения, полученные от определенных лиц, служащих в агентствах фотомоделей, или от работающих на эти агентства фотографов. Спайдер, естественно, принес Хэрриет пробные снимки Мелани, причем сделал это сразу, едва закончив проявлять и увеличивать работы.

Когда Хэрриет взглянула на фотографии, ее тусклые карие глаза хищно сузились. Она почувствовала, как ее внутренности обожгло жаром обладания. Когда она видела предмет или человека, которых ей хотелось заполучить, кровь ее начинала быстрее струиться по жилам. Поймать мечту, ухватить видение — вот в чем заключалась ее эмоциональная жизнь. Ей надо было наложить лапу на что-нибудь редкое и особенное.

— Да, хороша… Хм-м… и вправду хороша.

— Это все, что вы можете сказать, Хэрриет? — Спайдер чуть не злился.

— Она убийственно красива, Спайдер. Вы это хотели услышать? Неумолимо, убийственно красива.

— Боже, это звучит так, словно красота сошла к нам с экрана, к примеру, из «Бонни и Клайда».

— Не совсем, Спайдер. Просто такое лицо не скоро забудешь. Несколько пугающе, вы не находите? Нет? Что же, вы еще молоды.

— Хэрриет, это чушь. Вас никогда в жизни ничто не могло напугать. Признайтесь!

— Я ни в чем никогда не признаюсь. — Она выдохнула ему в лицо, наслаждаясь тем, что заставляет его ждать вынесения приговора.

Конечно, эта девушка ей нужна. Великая модель всегда ни на кого не похожа. Просто красивые девушки напоминают одна другую, но это лицо — совсем иное. В нем есть что-то броское, особенное, чему она пока не может подобрать название. Наконец она заговорила опять:

— Я единолично ангажирую ее на следующие две недели и запечатлею на ней самую существенную часть осенней коллекции. И обложку я сделаю с ней. — Она говорила нарочито бесстрастным голосом, ничем не выдав себя, но ее пожирало предвкушение. Она была возбуждена: ощущение собственного могущества и власти распаляло ее жаром, словно в желудок ей поместили раскаленный камень.

— Я готов к бою, — радостно сказал Спайдер. — Я все смогу закончить и успею к сроку.

— Да? Вот как? — Ее голос прозвучал слегка иронично, но и с долей замешательства.

— Хэрриет! Хэрриет! Ведь это я нашел ее! И вы намереваетесь дать эту работу именно мне, не так ли? — Спайдер не мог себе представить, что она возьмет Мелани и не пригласит его.

Тонкие ярко-красные губы Хэрриет скривились в улыбке, отнюдь не радостной. Она выждала, соображая, и перед тем, как заговорить, старательно затушила сигарету в пепельнице из желто-зеленого камня.

— Спайдер, вы хороши, не отрицаю. Но вы такой новый, такой непроверенный. Что вы для нас делали? Лифчики? Ботинки? Детские пижамы? Не забывайте, сентябрьский номер у нас самый важный. Я не могу позволить себе ошибиться. — Из бронзовой шкатулки в стиле ампир она взяла еше одну сигарету и тщательно раскурила ее, всем своим видом дав понять, что разговор закончен.

Спайдер едва сдерживал ярость, но постарался говорить спокойно:

— Вы не должны упускать шанс, Хэрриет. Я понимаю, я не могу рассчитывать на ангажемент только потому, что первым делом принес Мелани вам, а не в «Вог» или «Базар». Вы хотите работать с Мелани? Она ваша. Но не думаю, что она будет работать с кем-то еще так же хорошо, как со мной. Она совсем зеленая, никогда раньше не снималась. А ведь вы это даже не заметили, правда? Этого не видно на снимках, хотя я снял ее в повседневной одежде, без грима и прически. Поверьте в меня, Хэрриет! Я готов к этой работе. Более чем готов.

Хэрриет с отсутствующим видом уставилась в потолок и рассеянно забарабанила ногтями но столу. Она вновь не спеша просмотрела снимки, вынуждая его ждать, упиваясь переполнявшим ее ощущением власти. О работах Спайдера уже говорят, причем куда больше, чем о любом другом новоявленном фотографе последних лет. Если она позволит ему выскользнуть из своих рук, его тут же перехватят. А он справится с такой работой, она сообразила это с самого начала. Но она терпеть не могла, чтобы ее к чему-то подталкивали… правда, в некоторых случаях…

— Хорошо, я подумаю… нет… возможно… Ладно, Спайдер, хорошенько поразмыслив, я решилась пойти на риск. Я поручаю вам сделать эти снимки.

Никогда прежде Спайдер не знал, что значит находиться в чьей-то власти. Смысл ее слов не сразу дошел до него. Его трясло от ярости, он с изумлением постигал этот феномен неправедного удовольствия, с которым она издевалась над ним. Хэрриет внимательно смотрела на него. Испугался ли он наконец? Обычно страх был несвойствен Спайдеру — это она знала и ценила в нем с самого начала, но тем интереснее ей было экспериментировать над ним.

— Благодарю вас. — Спайдер окинул ее взглядом, значение которого даже она при всей ее хитрости не сумела сразу разгадать: в нем отразились презрение, обида, удивление, отвращение пополам с благодарностью и подступившее скрытое волнение. Но только не страх. Это она поняла мгновенно. Он собрал фотографии и молча вышел из кабинета. Хэрриет задумчиво курила. Этому мальчику еще много чему предстоит научиться.

Пока готовили сентябрьский номер, студия Спайдера была полна народу, и каждый старался внести свою лепту в столь важное дело. Подле крутилась и Хэрриет с двумя ассистентами; приходили и уходили редактор по аксессуарам и редактор по обуви, нагруженные сумками и коробками, словно итальянские ослики, бредущие с рынка; собственный ассистент Спайдера, недавно нанятый веселый парень из Йеля, всегда вертелся под рукой; все прибывал поток гонцов от разных модельеров — на вытянутых руках они вносили бесценные уникальные модели. Раздраженно поглядывая на часы, поставщики нарядов ожидали конца съемки, чтобы доставить платья обратно в выставочные залы, а ассистенты Хэрриет ворчливо требовали, чтобы они убрались с дороги, или безуспешно пытались убедить их вернуться за костюмами к концу дня. Люди от Дэвида Уэбба и Картйе приносили коробки со взятыми напрокат драгоценностями и внимательно следили за своим товаром, пока им не позволяли забрать украшения, а ученицу ассистента редактора по обуви, очаровательную юную дебютантку, свежеиспеченную выпускницу Вассара, гоняли, заставив разносить кофе с сандвичами и убирать полупустые чашки и бумажные тарелки. В костюмерной лучший парикмахер со своими подмастерьями и гример с помощником трудились не только над Мелани, но и над командой мужчин, нанятых, чтобы позировать вместе с ней. То и дело входил художественный директор «Фэшн энд Интериорз», наблюдал какое-то время, что-то ворчал себе под нос и исчезал, чтобы через час опять вернуться.

Спайдер работал, как в гипнотическом трансе. Для него в студии существовала только Мелани, камера и тень его верного ассистента.

Мелани была сосредоточена не меньше, чем он. Ее одевали, раздевали, подкрашивали, причесывали, велели встать, сесть, повернуться, принять позу, улыбнуться, и все это время где-то внутри у нее зрел тугой бутон какого-то громадного вопроса, и постепенно возникало понимание чего-то, что само по себе скорее составляло новый вопрос, но не ответ. Несмотря на неопытность, ей показалось нетрудным позировать целые часы подряд. Все воспринималось как само собой разумеющееся, естественное, необходимое. Чем больше от нее требовали, тем больше она отдавала, счастливая, как никогда.

В конце каждого дня Хэрриет и художественный директор, заключив временное перемирие, просматривали небольшие тридцатипятимиллиметровые слайды, проецируя их на белую стену. Они ни разу не поспорили, что лучше всяких слов доказывало: оба понимают, насколько все идет хорошо. Тем не менее ни один из них не желал доставить другому удовольствие, выказав одобрение, а так как жаловаться было не на что, то и говорить им было не о чем. Благодаря многолетнему опыту они уже сейчас могли предсказать, что большинство снимков окажутся самыми безупречными и модными из опубликованных ими. Станут классикой. Поэтическая, непостижимая красота модели придавала каждому платью значимость, которой творение никогда не обладало, разве что при первом порыве вдохновения, на заре замысла модельера.

К концу весны и в продолжение лета деятельность Мелани приостановилась. Хэрриет посоветовала ей не браться ни за какую коммерческую работу, пока в конце августа не выйдет сентябрьский номер: при появлении в мире моды ее лицо должно было выглядеть абсолютно новым. Все летние месяцы Мелани по указанию Хэрриет работала для будущих номеров «Фэшн», не имея возможности сотрудничать с другими журналами, которые выходили одновременно. Обычно редактор модного журнала подолгу работает с полюбившейся ему моделью, делая номер за номером. Он ревниво прячет эту модель от других редакторов, ибо она придает его журналу определенный стиль.

Мелани безоговорочно следовала всем указаниям Хэрриет и не появлялась в агентствах Форда, общаясь с боссом только по телефону. Инстинкт подсказывал ей, что именно Хэрриет, а не кто-то другой из ее знакомых, способна найти ответ на ее еще не оформившийся вопрос и сообщить о том, что же именно ей так хочется узнать. Сделанные Спайдером фотографии пленяли ее. Она часами рассматривала их с напряженным любопытством. Иногда, оставшись одна, она, подойдя к зеркалу, держала свой снимок в натуральную величину рядом с собой и подолгу всматривалась в свое отражение. Фотографии рассказывали ей неизвестные дотоле вещи о том, какой видят ее другие, но они так и не смогли удовлетворить ее жгучий голод, требовавший окончательного насыщения познанием. Фотографии Спайдера, демонстрировавшие, какой видит ее он, содержали тайну и еще больше усугубляли ее растерянность. Может быть, лучше, чтобы ее фотографировал другой, думала она, но Хэрриет все не раскрывала карты и не хотела, чтобы до сентября Мелани работала с кем бы то ни было, кроме Спайдера.

— Дорогая, дорогая Мелани, ты совсем не рассказываешь о себе. — Они сидели за кухонным столом на чердаке Спайдера, поедая огромные сандвичи с колбасой и сыром.

— Спайдер, ты очень любезен со мной, но любопытнее тебя нет никого на свете. Я рассказала тебе все, что могла. Чего еще ты хочешь?

— Бог мой, но ведь ты дала мне только наметки — похоже на арматуру для архитектора волшебной сказки: красивый богатый отец, прелестная общительная мать, ни сестер, ни братьев, родители все еще безумно любят друг друга, и им завидует весь Луисвилл. У тебя было счастливое детство. Полтора года ты провела в школе Софи Ньюкоб, а потом уговорила любящего папу отпустить тебя в Нью-Йорк попытать счастья. Конец. И ты хочешь сказать, что это все?

— А что плохого в том, что у меня было счастливое детство?

— Ничего. Я просто не вижу в этом повествовании никаких человеческих качеств его персонажей. Все красивы, все любят друг друга, все так чертовски мило. Я не могу ощутить это, пощупать. Все слишком лучезарно, чтобы быть правдой.

— Да, но все так и было. Честно, Спайдер, я не понимаю, чего ты от меня ждешь. Мне кажется, ты в детстве тоже не горевал — ну так что из этого? По-твоему, я что-то скрываю? Тебя осчастливит, если я опишу тебе последовательно каждое па моего первого танца в старших классах? Это будет просто повесть о кошмарах Средневековья. — Мелани не выказывала нетерпения, она привыкла к тем, кто хотел докопаться до ее сути. Она рассказывала этим людям правду, какой ее себе представляла. Свою тайную фантазию — взглянуть на себя со стороны — она так ни разу и не облекала в слова и не собиралась никому поведать об этом.

Спайдер наблюдал за ней, возмущаясь и одновременно благоговея. Она, кажется, понятия не имеет, что сводит его с ума. Не похоже, что она его дразнит, вряд ли нарочно скрывает что-то, но должно же быть нечто большее, чтобы он понял: вот она в ответ на его любовь сообщила о себе такое, чего никто не знает. Она дьявольски непостижима, словно он влюблен в красивейшую в мире глухонемую. А больше всего его мучило то обстоятельство, что, чем меньше она давала, тем больше он хотел, чем чаще отклоняла его вопросы вежливым молчанием, тем сильнее он убеждался, что она не желает раскрыть какую-то ключевую подробность в себе, которую ему непременно нужно знать.

Раньше, до того как влюбиться, Спайдер охотно, с ленивым добродушием выслушивал бесконечные излияния своих мимолетных подруг об их душе, о подсознании, детских травмах, об отсутствии взаимопонимания с родителями, даже об астрологических предсказаниях их судеб. Его пленяло и восхищало, как женщины копаются в себе, извлекая крохи, чтобы раскрыться перед ним. Он дарил им себя не в большей степени, чем обещал, но сейчас ему хотелось понять душу этой женщины и шире открыть ей свой внутренний мир, однако ее окружала какая-то непроницаемая таинственность. Он сгорал от желания обнять, окутать, оградить ее, вызнать самые потаенные желания, надежды и страхи, выведать самые далеко идущие амбиции, самые мелкие и низменные помыслы, проведать о самых печальных ее днях, самых глупых проступках — узнать все!

Даже занимаясь любовью с ней, он не чувствовал, что она здесь, целиком принадлежит ему. В первый раз они стали близки на следующий день после окончания съемок для сентябрьского номера. Мелани оказалась не девственницей, но Спайдер не догадывался об этом — стольких трудов стоило ему уговорить ее лечь в постель. Наконец, видимо, только потому, что согласиться было проще, чем продолжать отказываться, она позволила ему, обезумевшему от любви и желания, привести ее к себе домой. Он был заботлив, терпелив и изощрен, обуздывал свою страсть, стремясь больше доставить удовольствие ей, чем себе. Спайдер привык к женщинам, которые хотели его и вожделели не меньше, чем он, шли ему навстречу, сами прыгали в постель, возбужденные и обуреваемые жаждой близости. Мелани в любви была убийственно холодна. Она отвечала на поцелуи и прикосновения, как ребенок, которого приласкали. Она старалась продлить предваряющие ласки, удерживая его у своих губ и сосков, пока он не испугался, что она больше ничего ему не позволит. Но наконец как-то безрадостно, почти разочарованно, она позволила ему войти в себя. Она торопила его, как ему казалось, сгорая от страсти, но выяснилось, что она лишь хотела, чтобы он побыстрее получил удовлетворение.

— Но, дорогая, ты не кончила, пожалуйста, позволь мне… я так много могу сделать.

— Спайдер, не надо, мне хорошо и так. Я счастлива, мне не нужно кончать, я почти никогда не кончаю, просто обними меня, поцелуй и приласкай еще, представь, что я твой маленький ребенок — это мне нравится больше всего.

Но даже в эти долгие нежные, сладкие минуты он ощущал ее замкнутость, отказ от общения, чувствовал, что ее внимание направлено куда-то в сторону рт них двоих, хотя их тела так тесно переплетались, что разделить их казалось невозможным. И тем не менее они были вместе.

После того первого раза он применял все свое искусство, чтобы довести ее до оргазма, словно это помогло бы ему подобрать ключик, который отопрет разделявшую их дверь. Иногда она достигала легкого трепещущего спазма, но он не догадывался, что она вызывает его в себе одной и той же все повторявшейся сексуальной фантазией. Мысленно она лежала с незнакомым любовником на низкой кровати, а вокруг кольцом стояли мужчины и жадно смотрели на нее, брюки у них были расстегнуты, они наблюдали, как любовник трудится над ней, и члены их становились все тверже и больше, ее отклик на ласку увлекал их. Для этих наблюдателей, возбужденных, с огромными пенисами, готовыми взорваться, все происходящее было как в кино. Если Мелани удавалось как следует сосредоточиться мыслью на проблеме их возбуждения и неудовлетворенности, она могла кончить.

* * *

Естественно, в мире моды ходило много слухов о сексуальной жизни Хэрриет Топпинхэм. Многие полагали, что она лесбиянка, но никому не удавалось добыть какие-либо доказательства этому, и посему, принимая во внимание ее необоримое уродство, одинокую жизнь и колоссальные амбиции, общественное мнение пришло к выводу, что Хэрриет — бесполое существо, интересующееся только работой.

Однако все искатели доказательств смотрели не в ту сторону, озабоченные обнаружением тривиального подтверждения, то есть наличия связи между Хэрриет и какой-нибудь юной красавицей.

Откуда им было знать, что Хэрриет является членом самой скрытой группы из всех сексуальных меньшинств — международной сети могущественных лесбиянок средних лет, женщин в возрасте от почти сорока до шестидесяти с небольшим, занимающих высокое положение, обладающих властью или славой. Все они знали друг друга или о существовании друг друга, где бы ни жили, в Нью-Йорке, Лондоне, Париже или Лос-Анджелесе. Среди этих женщин числились легендарные актрисы, знаменитые литературные агенты, блестящие промышленные и бытовые дизайнеры, удачливые театральные продюсеры, руководители рекламных отделов, творческие личности многих направлений. Они составляли слабо связанную, но сплоченную группу, никому не ведомую, в отличие от клана высокопоставленных мужчин-гомосексуалистов тех же профессий. Многие из них долгие годы были замужем за солидными людьми, некоторые являлись любящими матерями и бабушками. Если вам не удается увидеть подобную женщину без маски, то вы не поверите: будучи с ней знакомы лет двадцать, вы могли даже и не подозревать о ее истинной сексуальной ориентации.

В целях самозащиты эти женщины строго разделяли свою лесбийскую и деловую жизнь. Их сексуальными партнершами становились такие же женщины, как они, наделенные такой же властью. Иногда партнершами служили и незнакомые, совершенно незначительные девочки из баров для лесбиянок, но такие авантюры всегда опасны. Для женщин их положении бравирующий, щегольской, радостный стиль жизни светских гомосексуалистов-мужчин неприемлем, он чреват потерей власти и уважения окружающих. Женщины этого рода действуют с той же молчаливой скрытностью, что и президент, имеющий любовницу, или конгрессмен, неравнодушный к спиртному. Конечно, кое-кто из людей важных и осведомленных знает о них, но это считается знанием не для широкой публики. Лесбиянство, как среди простых, так и среди высокопоставленных женщин, все еще вызывает большую неприязнь, чем мужской гомосексуализм, и огромное большинство удачливых лесбиянок вынуждены скрываться.

Естроившись в мир моды в качестве ассистента редактора по обуви, Хэрриет взяла за правило никогда не иметь никаких дел с моделью, даже если модель сама в корыстных целях шла на близость. В двадцать с небольшим сексуальный опыт Хэрриет ограничивался общением с женщинами тридцати-сорока лет, но со временем она была принята во всемирную сеть. Когда Хэрриет впервые увидела фотографии Мелани, она находилась в связи с главой рекламного агентства с Мэдисон-авеню, дамой года на два старше ее. Связь их длилась давно, была удобной, не доставляла хлопот и соответствовала своему предназначению. Те, кто считает, что «бесполые» мужчины и женщины живут без секса, почти всегда ошибаются.

Теперь, после стольких лет железного опыта и постоянного самоконтроля, магические, далекие глаза Мелани и образ ее тонкого, изящного тела неотступно преследовали Хэрриет во сне и наяву. Раньше она ненадолго влюблялась в некоторых моделей, но ни одним движением не выдавала себя, никогда не искала благоприятного аванса. Риск слишком велик. Немыслимо непозволительно, чтобы хоть одна из девушек, которых она может осчастливить простым указанием пальца и фразой «Я беру ее», узнала нечто такое, что позволило бы ей проникнуть в тайну Хэрриет. Она наблюдала за отношениями между Мелани и Спайдером и мгновенно уловила момент, когда они стали любовниками. Она привыкла к роли зрителя гетеросексуальных романов и воспитала в себе свинцовое безразличие к ним, но на этот раз ей стало больно. Боль, несомненно, была вызвана ревностью, а Хэрриет, женщина столь же гордая, сколь и суровая, не подозревала, что ревновать тяжело, а еще хуже узнать, что она слишком слаба для этого чувства. Она наблюдала за ними всю весну и лето, неотступно следя за Спайдером, сиявшим от счастья, и Мелани, жаловавшей его сдержанными, нещедрыми, поэтичными улыбками, таившими полускрытое приглашение.

* * *

Каждый год в первый день праздника Четвертого июля Джейкоб Лейс, издатель «Фэшн энд Интериорз» и шести других родственных детищ, составлявших журнальную империю, давал вечера. То были не просто праздники для сотрудников; приглашения на эти вечера в мире моды были равноценны признанию дворянских прав. Хэрриет присутствовала всегда, отказываясь ради такого случая от своего принципа оставаться в стороне от делового общения. В этом году пригласили и Спайдера в знак признания его длительной работы для «Фэшн», и, конечно, он привел Мелани.

Лейс жил в округе Ферфилд, неподалеку от Ферфилдского охотничьего клуба, его поместье раскинулось на двадцати пяти гектарах зеленых полей и лесов. Дом был построен в 1730-х годах и с тех пор любовно содержался и перестраивался. В день праздника на огромных вековых деревьях мигали тысячи белых огоньков, превращая каждую картинку в декорированную мизансцену из «Сна в летнюю ночь». Гости слетались из Далласа и Хьюстона, из Чикаго, Бель-Эйр и с Гавайев. Хозяйки Файр-Айленда, Хэмптона и «Мартаз Вайнъярд», проклиная издателя, были вынуждены планировать собственные праздничные вечера так, чтобы не ссориться с ним, и оставались без главных гостей, ради которых приходили все остальные. Фотографы не делали снимков для страниц светской хроники, редакторы отделов светской жизни не писали заметок. Это был сугубо приватный вечер для настоящей и будущей элиты мира моды, театра, танца, рекламы, торговли, издательского дела и дизайна.

Практичная жена Джейкоба Лейса давно решила проблему угощения для сотни гостей — прибывшим предлагалась, как она говорила, «традиционная американская еда»: гамбургеры, булочки с сосиской, пицца и тридцать один сорт мороженого «Баскин-Роббинс». В год двухсотлетнего юбилея такое меню сочли выбранным как нельзя более удачно. Согласно американским традициям в красно-бело-синих полосатых шатрах на лужайке и у бассейна размещались четыре хорошо укомплектованных бара.

Хэрриет Топпинхэм любила выпить. Она никогда не пила в рабочее время, но по вечерам, едва добравшись до своей квартиры, сразу наливала себе двойной бурбон со льдом, затем еще разок, а иногда и еще, и лишь после этого садилась за ужин, приготовленный молчаливым поваром. Она не любила вина и никогда не пила за обедом или после ужина, потому что это могло повлиять на работоспособность, но привычная пара стаканчиков перед обедом за двадцать лет стала необходимостью. Она опасалась пить с людьми, не принадлежавшими к кругу близких друзей, потому что знала, что, выпив, становится другой. Когда она была одна или с женщиной из разряда себе подобных, это не имело значения — все равно никто посторонний не заметит, — но она понимала, что лучше не рисковать.

Она приехала на вечер к Лейсу без сопровождения, в лимузине с шофером. Подобно большинству ньюйоркцев, Хэрриет не имела машины. Обычно она приглашала себе в кавалеры кого-нибудь из мужчин, с которыми встречалась по работе, но в этом году не нашлось никого, кому бы она пожелала оказать честь прийти с ней. Хэрриет знала почти всех присутствовавших, некоторые приветствовали ее как равную, остальные — как звезду. Она переходила от группы к группе, блистая, как матадор, в коллекционном, почти карнавальном платье из ужасающего розово-черного атласа, густо расшитом золотой тесьмой, — наряде, уместном только среди экспонатов музея или на Хэрриет Топпинхэм. Слоняясь туда-сюда со стаканом тоника, она вдруг заметила Спайдера и Мелани, которые бродили вдвоем, держась за руки, и в восхищении смотрели по сторонам. Они знали очень немногих из гостей, а это был не тот вечер, на котором заводят знакомства — гости здесь предоставлены сами себе. Спайдер с золотистым загаром и пшенично-золотыми волосами был великолепен, словно чемпион по десятиборью в миг триумфа. И он, и Мелани оделись в белое, и все оглядывались им вслед.

Едва завидев Хэрриет, оба поспешили приветствовать ее; Мелани искрение обрадовалась, увидев в блестящей толпе гостей знакомое лицо. Они поболтали немного втроем, и им показалось, что они почему-то неловко чувствуют себя в нерабочей обстановке. Потом неугомонный Спайдер увел Мелани, чтобы показать ей конюшни — гордость Лейса. Глядя им вслед, Хэрриет попросила официанта принести двойной бурбон со льдом. Через час, к тому времени, когда тропки, пути лабиринта и круговороты перемещавшегося многолюдья вновь вывели их троих к павильону у бассейна, Хэрриет успела выпить еще два двойных бурбона и съесть стаканчик мороженого.

— Спайдер, оставьте Мелани со мной ненадолго. — Она не просила, а приказывала. — Я представлю ее людям, которых ей необходимо знать, а они не станут с ней разговаривать, если вы будете околачиваться рядом. Пойдите поговорите с кем-нибудь из брошенных вами красавиц, Спайдер. Бог свидетель, их тут наберется на целый бордель.

Мелани умоляюще взглянула на него:

— У меня ноги гудят, Спайдер, и мне кажется, я выпила слишком много шампанского. Я лучше побуду немного с Хэрриет. А ты пойди повеселись. Мне скоро станет лучше.

Спайдер повернулся на каблуках и ушел.

— Вы думаете, он рассердился? — спросила Хэрриет.

Женщины вошли в павильон и присели на угол плетеной кушетки с парусиновыми подушками. Мелани сбросила туфли и с облегчением вздохнула:

— Честно говоря, Хэрриет, меня это не волнует. Я ему не принадлежу, хоть ему и хотелось бы этого. Он очень мил, это так, и я ему признательна, но всему есть пределы… пределы… пределы.

— Мне казалось, вы со Спайдером оба влюблены по уши? — Раньше Хэрриет никогда не задавала Мелани личных вопросов. Она ожидала, что девушка ответит в своей обычной манере, не скрывая равнодушия.

— С чего вы взяли? — С Мелани вдруг свалилась вся ее пассивность. — Я никогда не была влюблена по уши, ненавижу это выражение, и не думаю, что когда-нибудь влюблюсь, я этого не хочу. Если я отдам кому-то часть себя, от меня ничего не останется. Я не могу сказать: «Да, я люблю тебя» — только потому, что кто-то испытывает любовь ко мне.

— Да, но вы живете вместе, а это означает нечто большее, чем благодарность, даже в наши дни. — Хэрриет понимала, что ей пора прекратить это прощупывание, она становится чересчур любопытной, но она не могла остановиться.

— Мы не живем! Я не провела у Спайдера ни одной ночи и не позволю дотронуться до меня в моем доме. Я очень серьезно отношусь к этому — я берегу свое уединение! Боже, ужасно, отвратительно представить, что вы подумали, будто мы живем вместе — это так противно. Может быть, в Нью-Йорке так принято, но это не по мне. Мне так стыдно. Если вы так подумали, другие тоже могут подумать.

На глазах у Мелани от возмущения выступили слезы. Говоря это, она приподнялась с подушек и подалась к собеседнице. Хэрриет смутно сознавала опасность, грозную опасность, но не могла обуздать себя. Она обвила девушку руками, притянула к себе и придвинулась ближе. Губами она легко коснулась волос Мелани, так осторожно, что та и не почувствовала ласки.

— На самом деле я никогда так не считала. Я никогда не верила. Никто так не думает. Все хорошо, все хорошо, детка, все хорошо.

Они долго оставались в такой позе, и Мелани успокоилась. Она испытала признательность к Хэрриет и нисколько не встревожилась, ощутив ее объятия.

Наконец Хэрриет поняла, что пора отодвинуться, пока она не начала целовать горячее тело девушки. Подняв голову и отстранившись от волос Мелани, Хэрриет в дверях заметила Спайдера. Он поспешно отвернулся, но по его лицу она отчетливо поняла, что он обо всем догадался.

* * *

На следующее утро, в субботу, на большинстве предприятий и в учреждениях начались трехдневные выходные. Хэрриет Топпинхэм, отпирая все двери в «Фэшн» собственным ключом, быстро проследовала по пустым коридорам к себе в кабинет. Там она взяла сентябрьский номер журнала, один из трех сигнальных экземпляров, поступивших из типографии на проверку, и разыскала в своих папках фотографии Мелани, снятые для следующих номеров. Проникнув в кабинет художественного директора, она нашла и рабочие эскизы снимков Мелани для октябрьского и ноябрьского номеров и присовокупила их к своей добыче. Затем поспешила домой и позвонила в Беверли-Хиллз Уэллсу Коупу.

Уэллс Коуп считался одним из самых удачливых продюсеров в киноиндустрии. Он отвечал за все производство крупной студии, пока не ушел оттуда шесть месяцев назад. За три года его пребывания на этом посту студия сняла пять крупных кассовых фильмов, а также несколько неизбежных неудач и средних картин. Однако прибыль от успешных фильмов, каждый из которых был творением и детищем Коупа, покрыла все расходы и увеличила доходы студии, и цены на ее акции поднялись, став намного выше, чем у конкурентов. Коуп решил, что если он намерен зарабатывать деньги для себя, то сейчас самое время уходить, ибо жизнеописание или мемуары руководителя производства крупной студии способны внушить больше поводов для беспокойства, чем автобиография наемного убийцы.

С помощью закаленной в битвах отборной ударной команды юристов и бухгалтеров он составил договор, по которому становился независимым продюсером, обеспечив себе возможность обращаться к студии за финансированием своих проектов, но оставляя за собой гораздо большую долю в прибыли, чем получаемые им прежде зарплата и проценты. Взаимовыгодная, полюбовная сделка, говорили завистники. В кинопромышленности, где зависть гложет за завтраком и мучает во сне по ночам, сильнее всех завидовали ему.

Между миром кино и миром моды постоянно происходит перекрестное опыление. Модели снимаются в кино, актрисы позируют для журналов, фильмы пропагандируют новые течения в моде, модные журналы пишут статьи о кинопроизводстве. Высокопоставленные деятели обоих миров нередко сотрудничают в делах, касающихся только их.

* * *

— Уэллс, это Хэрриет. Что поделываешь в этот славный уикэнд?

— Если честно, дорогая, прячусь. Никто не знает, что я в городе. Я и помыслить не смею о том, чтобы поехать на пляж в Малибу или на гулянье с фейерверком — там веселится слишком много моих бывших жен. В данный момент я лежу в кровати, обложившись двадцатью пятью сценариями, ни один из которых мне не хочется читать, и жую отвратительно мокрые французские гренки. Не по-американски это: такие паршивые, тягомотные выходные… Осточертело отдыхать.

— Абсолютно согласна — это непристойно. Слушай, мне нужно встретиться с тобой по одному делу. Да, делу. Я планирую вылететь сегодня днем и вернуться в понедельник. Ты свободен?

— Не то что свободен — я в восторге! Слава богу, хоть кто-то на свете в эти выходные остался в лавке. Мы устроим оргию. Я позвоню Бобу в «Виноторговец», закажу несколько больших котелков свежей белуги и велю повару приготовить помпано в бумажном мешочке. Я помню, ты его любишь, Хэрриет. Ты просто прелесть!

* * *

Уэллс Коуп в свитере от Дорсо, светло-бежевых твидовых брюках и вечерних туфлях из черного бархата, расшитых золотом, сидел с Хэрриет на широкой серой бархатной кушетке в просторной гостиной. На прозрачном столике были разложены фотографии Мелани, часть из них лежала на ковре от Эдварда Филдса ценой в двенадцать тысяч долларов. Кондиционер поддерживал в комнате приятную свежесть, а на каминной решетке пылали дрова. Дворецкий оставил на боковом столике графин коньяка и отправился спать. Хотя на дворе начинался июль, а на всем белом свете могла стоять любая погода, здесь всегда царил одинаковый климат — климат роскоши.

Коуп проницательно взглянул на Хэрриет сквозь очки с голубоватыми стеклами:

— Она нереальна. Чертовски нереальна. Она источает обаяние. Я не знал, что таких еще выращивают. Она похожа на великих звезд тридцатых годов в юности. Но я не совсем понимаю, в чем дело, Хэрриет. Этот номер выйдет только через шесть недель. До тех пор тебе нечего беспокоиться, что мы отберем ее у тебя. Почему ты показываешь мне эти фотографии сейчас? Ты можешь привязать ее к себе еще месяцев на шесть, если захочешь, точнее, если позволит Эйлин Форд.

— Потому что я прекрасно знаю, что все будут за ней бегать и кто-то ее неизбежно переманит. Я смирилась с мыслью, что рано или поздно журнал потеряет ее, но я сама хочу решить, кому ее отдать. Она беспрекословно следует моим советам, и я считаю, что ты — лучший вариант для нее. Можно повернуть дело и по-другому, Уэллс. Я хочу оказать кому-то честь, а не выглядеть проигравшей.

— И я твой должник?

— Ты мой должник, — согласилась она. — Может быть, я и не потребую вернуть долг, но приятно знать, что он мне причитается. Ты способен выполнить свои обязательства, а от большинства этого не дождешься — все мы частенько нарушаем обещания.

— Это так.

Он спрашивал себя, куда клонит старая перечница. Она вела себя словно мамаша из глупой пьесы. Не похоже на Хэрриет. Ну и что, зато я заполучу девчонку.

— Полагаю, бессмысленно спрашивать, умеет ли она играть?

— Мое дело найти, а твое дело — выяснить, — ответила Хэрриет. Добившись того, чего хотела, она могла позволить себе устроить небольшое представление в духе веселых классных дам.

— Это я и собираюсь сделать. На следующей неделе. Ты сможешь позвонить ей от моего имени и как можно скорое посадить в самолет?

— Нет, Уэллс, это уже твое дело. Говори ей все, что хочешь, но не упоминай мое имя. Я дам тебе ее домашний телефон. Скажи, что раздобыл его по тайным каналам, или придумай что-нибудь. Я хочу, чтобы никто не знал, что я показывала тебе эти фотографии. Я получу свое, когда придет время. Так нужно, Уэллс. Я никогда не говорила с тобой более серьезно. Мне не пойдет на пользу, если об этом узнают в журнале.

— Хэрриет, я прекрасно понимаю. Даю тебе мое слово. — Он ничего не понял, но знал, что когда-нибудь поймет. Во всяком случае, Уэллс Коуп сделал карьеру в Голливуде не на предательстве тех, кто ему доверял. Одним из его талантов было умение хранить тайны.

Во вторник Хэрриет улетела в Нью-Йорк. Уэллс Коуп настоял, чтобы она осталась еще на день и разделила его уединенные каникулы. Его дом был одним из немногих в мире, где человек за три дня может пресытиться печеночным паштетом, малосольной белугой, уткой с апельсинами, великолепными винами и бесконечными просмотрами еще не вышедших на экран фильмов. Хэрриет изнежилась и с неохотой возвращалась к работе.

В среду с утра Хэрриет сделала восемь телефонных звонков, два из них — женщинам, которых считала самыми значительными редакторами модных журналов в городе, помимо себя самой, остальные шесть — художественным директорам крупных рекламных агентств. Всех абонентов она пригласила отобедать и назначила встречи на весь остаток недели и на следующую.

Задолго до последнего обеда Спайдер погиб как профессионал.

—…Но, Хэрриет, всем известно, что он ваш новый фаворит.

— Никто никогда не узнает, что я вытерпела от него, Деннис. Талант не может служить ему извинением. Он просто не способен прийти вовремя — это какое-то наваждение. Он заставляет ждать себя в студии часа по два, пока наконец соизволит показаться! В половине случаев его модели уже пора ехать на другие съемки, а он еще и не появлялся. И потом, он все время переснимает! Наберется лишь пара-тройка снимков, которые нам не приходилось переснимать, а то все время переснимаем хотя бы по разу, а иногда и дважды. В самом деле, хотя я и не собираюсь припоминать тут все заслуги этого негодяя, но, если бы наш художественный директор не водил его за ручку, мы бы вовсе не смогли с ним работать.

— Боже, почему вы это терпели?

— Ну, если вы так настаиваете, он все-таки хорош. Однако отныне я собираюсь прекратить терпеть убытки. Можете себе представить, чего это стоит! При создании каждого номера, где он снимает, я настолько выхожу из бюджета, что Лейс готов убить меня. Обычно он с пониманием относится к таким вещам, но это уже переходит всякие границы. Спайдер Эллиот просто мнит себя Стенли Кубриком. Если бы у меня было меньше опыта, я бы давно вылетела в трубу.

— Переснимает, да?

— Это еще не все. Я смирилась с тем, что он трахает моделей в костюмерной, но оказалось, что его последняя работа просто никуда не годится. Очень плохая. Мы будем переснимать весь ноябрьский номер с другим фотографом. Я сама виновата, что дело дошло до такого безобразия. Когда я научусь не давать неопытным юнцам шанс продвинуться? Но хватит ужасных рассказов, Деннис. Прости, что поплакалась тебе в жилетку, и все же это худший из моих экспериментов за многие годы. Забудем об этом! Расскажи, как идут дела у тебя в мастерской? Как движется твоя новая затея? Твои рекламы потрясающи. Кто на тебя работает?

* * *

— В самом доле, Спайдер, я не понимаю, почему ты так расстраиваешься. — В нежно-ледяном голосе Мелани не слышалось гнева, только жалобное удивление. — Я так и не поняла, откуда Уэллс Коуп узнал обо мне, но я связывалась с его конторой на Побережье, и, несомненно, его интерес вполне законен. Он просто хочет, чтобы я приехала и попробовалась. Они говорят, я отлучусь всего на две недели, не навсегда, и вообще это звучит волнующе. Ты реагируешь так, будто он рабовладелец, хотя прекрасно знаешь, что он один из лучших продюсеров в Голливуде. — Мелани увещевала Спайдера, сидя в огромном шезлонге, предназначенном скорее для сладкой дремы, чем для сидения, но сохраняла напряженную прямую осанку. — Ох, Спайдер, я понимаю, что шансы миллион против одного, что из этого ничего не выйдет, но мне оплатят все расходы и я увижу Калифорнию, так почему ты так против?

— А что, если ты не вернешься из Касбы? Разве ты не слышала о несчастных, которые уехали в Голливуд на две недели и больше их никогда не видели за обедом у Джино?

— Глупо.

В неловкой шутке отчетливо сквозил страх и его потребность в ней. Ничто не смогло бы сильнее убедить Мелани, что, уезжая, она поступает правильно. Во-первых, Спайдер начал делать какие-то нелепые намеки насчет Хэрриет, которая всего лишь пыталась успокоить ее. Безумно злые намеки, она рада, что отказалась слушать. А теперь он норовит отговорить ее по-пробоваться на экране. В самом начале их работы, когда снимали сентябрьский номер, ей казалось, что Спайдер самый интересный и непредсказуемый человек, какого она встречала, — уверенный в своем таланте, способный помочь ей стать кем-то другим. Она и не знала, что бывают такие люди, но в конце концов он оказался таким же, как остальные, требовавшим слишком много, гораздо больше, чем она хотела дать. Отдавшись ему, она сама поставила себя в такое положение, при котором он решил, что имеет на нее какие-то права. Права!

Внезапно Спайдер взял ее на руки и бережно отнес на кровать.

— Моя любимая, любимая малышка, позволь мне быть твоим рабом… Только то, что ты хочешь, дорогая, только то, что ты хочешь. — Он дрожал от бесстыдной страсти.

Мелани, застигнутая врасплох, поняла, что нелегко ускользнуть от Спайдера, когда он так обезумел. Он знал, что завтра утром она улетает первым самолетом. Проще позволить ему сделать то, что он хочет.

Она легла, покорно уступив его рукам, он раздел ее и быстро разделся сам. В тускло освещенной комнате его атлетический силуэт казался сгустком тени. Она не сделает ничего, решила она, ни одного движения, просто будет лежать и позволит ему насладиться.

Спайдер нежно склонился над ней, стоя на коленях и локтях, глядя в ее бесстрастное лицо с широко распахнутыми глазами. Его пенис стал твердым и отяжелел, и, когда Спайдер встал на колени, ей показалось, что его инструмент направлен горизонтально, почти параллельно ее животу. Она не смотрела на него. Медленно он целовал ее волшебный рот, кончиком языка обводил ее губы, так нежно, точно сам рисовал их контур. Она в ответ не раскрыла рта, и он решил, что она без слов просит его целовать ей соски. Он опустился на пятки, нагнулся над ней и обхватил ладонями ее маленькие груди. Спайдер воздал должное каждой, лаская сосок языком, пока он не набух и затвердел, потом долгие мгновения тишину нарушали только звуки его поцелуев. Он прошептал: «Хорошо? Тебе хорошо?», и она тихо вздохнула: «Угу». Спустя некоторое время Спайдер обеими руками нежно сдвинул груди Мелани вместе и, крепко держа их, начал перебегать языком от одной груди к другой, то посасывая их, то прижимаясь щекой, то слегка покусывая, работая и носом, и губами. Груди ее стали влажными и порозовели, теперь они казались больше и полнее, чем Спайдер ощущал раньше. Он не чувствовал ее прикосновений к своему телу: руки ее все так же лежали по сторонам. Играет девственницу, с нежностью подумал он. Она, наверное, уже готова. Он соскользнул вниз, чтобы войти в нее.

— Нет, — прошептала она, — ты сказал, что ты мой раб. Не вводи это в меня — я запрещаю. Ни в коем случае. Нельзя!

— Значит, ты сама знаешь, что должен делать хороший раб, правда? — Звук клокотал у него в горле — от ее запрета его обдало жаром. — Ты никогда не позволяла мне это. Так вот для чего тебе нужен раб!

— Я не понимаю, о чем ты, — проговорила она без всякого выражения, дав ему согласие при этом.

Он обхватил ладонями ее ягодицы. Она поспешно прикрыла руками волосы на лобке, но не протестовала. Пошарив языком, Спайдер нашел просвет между ее пальцами и, просунув свой сильный нетерпеливый язык, достиг шелковистых волос и теплой кожи. Он ничего не говорил. С победным чувством он раздвинул ей колени, крепко обхватил запястья и прижал ее руки к бокам. Он скользнул ниже по кровати и лег на свой пульсировавший пенис, голова его оказалась напротив ее лона. Перышки тонких волос едва прикрывали изысканно-бледные, почти детские наружные губы. Неспешными движениями языка он обработал ее волосы, они намокли. Затем кончиком языка обследовал глубокую впадину между наружными губами и нашел внутренние — потаенные, скрытые. Наконец язык его набрел на бороздку между внутренними губами и проник прямо во влагалище. Он сложил его трубочкой и всунул так настойчиво, что твердый язык глубоко проник внутрь.

— Нет! Остановись! Помни свое обещание! Дальше нельзя, — забормотала она, всерьез решив отодвинуться от него.

Все еще держа ее руками за ягодицы, он вытащил язык и губами нащупал бугорок ее клитора, такого маленького, почти не выдававшегося. Но он настойчиво искал его губами, останавливаясь лишь для того, чтобы провести по нему языком. Возбуждая ее, он заметил, что непроизвольно ритмично трется своим огромным набухшим пенисом о простыни. Внезапно молчавшая и неподвижно лежавшая до сих пор девушка начала делать животом стремительные движения, словно давая ему понять, чтобы он взял в рот сразу весь ее орган. Она толкалась ему в лицо, потеряв контроль над собой, и со стоном молила: «Не вводи член… делай, что хочешь… держи свое обещание, раб!»

Он яростно сосал и облизывал ее клитор, все убыстряя темп. Она отчаянно стонала, еле сдерживая крик. Он настолько забыл о себе, что ему казалось, будто весь мир сосредоточен в этой точке ее лона, в которое ему нельзя проникать, разрешено лишь ласкать его. Вдруг она застыла неподвижно, вся напрягшись. Наконец ее сотрясли судороги, она закричала. От этой ее кульминации и от трения о простыни Спайдер нестерпимо возбудился. Он судорожно изверг сперму на постель, не в силах сдерживаться долее ни секунды.

Они в изнеможении лежали рядом, оргазм стихал. Через минуту Спайдер, все еще лежа на кровати лицом вниз, почувствовал, что она зашевелилась. «Не вставай, я только схожу в ванную». Она выскользнула за дверь, а он продолжал лежать, слишком счастливый и слишком истощенный, чтобы смотреть ей вслед. Наконец ей удалось это, думал он, наконец, наконец. Так вот чего ей все время хотелось. Такая робкая, сдерживающая себя маленькая глупышка, боится сделать то, что ей нравится больше всего. В следующий раз я буду знать, чего она на самом деле хочет… и я дам ей это, я дам ей. Мысли его накрыл глубокий сон.

Когда он проснулся, ее уже не было.

* * *

— Вэл, дорогая Вэл, скажи мне правду. Ты считаешь, у меня началась паранойя?

Вэлентайн озабоченно взглянула на Спайдера. Он нахохлился, замерев в ее большом кресле, словно замерз, но волосы слиплись от нервной испарины, а кожа вокруг рта и носа натянулась и посерела. Почему, спросила она себя, ей кажется, что из-за него ее сердце готово разорваться на части? Он ее лучший друг, не больше. Дружба, конечно, важная вещь, даже важнее, чем любовь, потому что она длится долго, а любовь… Вот до чего довела его любовь! Ей нужно было предостеречь его насчет Мелани, но это не ее дело.

— Ты даже больший дурак, чем я решила, когда встретила тебя, Эллиот, — мягко сказала она.

— А?

— Конечно, это не паранойя. Однажды вечером ты обнаруживаешь, что Хэрриет Топпинхэм пытается заняться любовью с твоей подружкой. Через семь дней подружка улетает в Калифорнию, а твой новый агент сообщает, что все контракты на эту неделю аннулированы, не только с «Фэшн», но и с тремя другими рекламными агентствами. Теперь он говорит, что на следующую неделю заказов на тебя тоже нет и что он-де не может никуда попасть, чтобы показать твои работы. Ты умом ослаб, если не можешь сложить два и два.

— Но это невероятно! Зачем кому-то это понадобилось? Что, Хэрриет думает, я собираюсь делать? Рассказать всем, выступить по радио? Шантажировать ее или с рассветом вызвать на дуэль? У нее нет никакого повода уничтожать меня!

— Эллиот, иногда ты бываешь наивен. Ты столько рассказывал мне о Хэрриет Топпинхэм и ее замашках, что я с уверенностью могу сказать — я ведь почти всю жизнь прожила среди женщин, — она злыдня. Ты этого не понимаешь? Разве ты не можешь поставить себя на ее место и представить, что может испытывать по отношению к тебе такая женщина, если ты не падаешь перед ней на колени и не целуешь ей задницу, как остальные? — Вэлентайн сердито встряхнула пылавшей, как солнце, растрепанной головой, сопровождая значимость своих слов. — Я встречала многих женщин, которые живут ради власти, и знаю, на какие подлости они способны, если им угрожают. Ты думал, раз она женщина, она обязана любить тебя? Эллиот, я знаю, ты считаешься неотразимым — но только не для нее.

— Ты думаешь, все дело в этом? В том, что она лесбиянка?

— Не только. Рано или поздно это произошло бы, даже если бы не существовало Мелани. Ты не давал Хэрриет то, чего она ждет от мужчины, от любого мужчины, с кем имеет дело.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Вэл. Я всегда уважал ее, все ее уважают, делал для нее все, на что способен, и она это знала.

— А ты боялся ее?

— Конечно, нет!

— Увы… — тихо произнесла она, ставя точку на его дальнейших расспросах и, как говорят француженки, одержав убедительную победу, не требующую подтверждений.

— Есть что-то еще… что-то странное было в голосе Мелани, когда она говорила по телефону, — наконец пробормотал он, нарушив воцарившееся молчание. Боль сделала его смиренным и пристыженным. — Она не сказала, как обстоят дела, сообщила лишь, что много работает, но было похоже, что она гораздо дальше, чем за три тысячи миль. Интересно, какую грязную ложь эта старая сука… — Он запнулся, заметив выражение жалости и одновременно недоверия, отразившееся на разумном личике Вэлентайн. — Ты ведь не думаешь, что все дело в этом, правда? Ты считаешь, что здесь нечто другое. Тогда что? Скажи мне — что?

Он не мог забыть тот свой последний вечер с Мелани, ему казалось, что он сумел наконец раскрыть ее тайну, которая поможет заставить ее окончательно принадлежать ему. Но, говоря с ним по телефону издалека, она по-прежнему была такой же уклончивой и далекой, как всегда.

— Эллиот, меня не касается, что происходит между тобой и Мелани. Может быть, она сыта этим по горло. Давай лучше откроем бутылку вина, а я разогрею…

— Господи, Вэл! Ты мне напоминаешь анекдот о матери, сын которой вполз в дом, истекая кровью от пяти огнестрельных ран. «Сначала поешь, потом поговорим», — сказала она ему. А теперь прекрати меня пичкать едой и скажи вразумительно, что ты думаешь о Мелани. Я всегда вижу, когда ты врешь, поэтому не пытайся отвертеться. Это и тебя касается — ты мой единственный друг.

— А для чего нужны друзья? — насмешливо проговорила Вэлентайн, пытаясь тем временем оттянуть ответ и подыскать нужные слова.

— Скажи! — умолял он. — Как ты думаешь, что случилось… просто что ты предполагаешь… я не обижусь… но кто-то должен поговорить со мной.

— Эллиот, я не думаю, что это связано с тобой. Мне кажется, Мелани хочет чего-то такого, что ты не можешь ей дать. Я так подумала в первый же день, как увидела ее. Она несчастлива — даже ты не сделал ее счастливой. Нет, не перебивай. Ты сделал бы ее счастливой, если бы это было в человеческих силах, но ей нужен не мужчина. И не женщина. И вообще не какой-то другой человек, а что-то еще.

— Все ясно, она тебе просто не очень нравится, — отрезал Спайдер, едва сдерживая негодование.

— Может быть, Колетт была права: «Чрезмерная красота не вызывает симпатии».

— Колетт!

Не обращая на него внимания, Вэлентайн продолжала:

— Может быть, все просто, и за этим стоит ваша обычная американская фантазия — стать кинозвездой. Почему она уехала так быстро? Ведь ей пришлось отменить съемки, расписанные на неделю. Почему ты думаешь, что Мелани не страдает теми же амбициями, что и остальные десять миллионов американских девушек? Она достаточно красива…

— Достаточно! — взбесился он.

— Более, более чем достаточно. Странно, не правда ли, что случайная малость, такая малость делает лицо значительным. Вдумайся в это, Эллиот. У нее два глаза, нос и рот, как у всех остальных. Все дело в пропорциях, соразмерности — такая малая толика волшебства дает такую огромную разницу. Должна сказать, Эллиот, что, по-моему, трудно понять — почему эти мелочи, эта малость необычного в чертах лица так важны для тебя, из всех мужчин именно для тебя. Как она, наверное, гордится, что ей не нужно никого очаровывать. Ты с ней расслабился хоть раз? Она любила тебя так, как ты ее? Она защищала тебя, согревала, оберегала от страданий? — Вэлентайн отвернулась: у нее недоставало сил видеть, что ему нечего сказать. Это было видно по его лицу. Однако она решила высказать ему все до конца, все, о чем давно передумала: — Я видела, как восхищает тебя ее тайна. По-моему, самая большая тайна скрыта там, где больше всего… пустоты. И наоборот, человек, полный жизни, не бывает таинственным. Если бы Гарбо было что сказать, она была бы обычной женщиной.

— Господи! Проклятая бесстрастная всезнающая француженка. Как тебе удается так препарировать чувства? Сразу видно, ты никогда не была влюблена.

— Может быть, да, а может, и нет. Я не уверена. А теперь, пропади все пропадом, давай поедим. Ты можешь умирать с голоду по причине неразделенной любви, но я, черт возьми, не собираюсь.

Вэлентайн налила им обоим вина и наблюдала, как он пьет, суровая, точно мать-ястребиха, взирающая на своего птенца. В ее сердце зрело острое желание, поднималась мольба — совершенно бескорыстная, — чтобы эта избалованная пустышка Мелани стала величайшей кинозвездой в мире.

* * *

Мелани остановилась в доме для гостей Уэллса Коупа. Десять дней подряд она с утра до ночи проработала с Дэвидом Уокером, крупным учителем драматического искусства. Дворецкий Коупа каждое утро отвозил ее в дом Уокера в Голливуд-Хиллз и заезжал за ней в четыре. Все идет как надо, казалось ей, удивительно, но все должно быть именно так. Может, это сумасбродство, самомнение, но, похоже, она немного умеет играть. Дэвид не слишком часто хвалит ее, но, с другой стороны, и критикует не так беспощадно, как она того ожидала. А позавчера перед пробами он по-отечески поцеловал ее на счастье. Вряд ли он поступает так со всеми…

Вечерами она ужинала с Уэллсом, всегда у него дома — греза, воплощенная в цветах, картинах, хрустале, серебре, музыке. Оначникогда не встречала такого мужчину: остроумный, нелюбопытный, выдержанный, отстраненный, умный, понимающий все без слов. Он ничего от нее не требовал, но определенно получал удовольствие от ее общества, так что она не ощущала себя неоцененной. Ей отчасти хотелось, чтобы он не видел сегодняшние пробы. Ведь этот ее скрытый, но для нее самой подлинный мир мог вдруг исчезнуть навсегда. Тот мир, где от нее ничего не требовали, только учиться быть кем-то другим, — а это было так замечательно. Она купалась в этом ощущении — пребывать в чьей-то другой шкуре! Играя роль, она не испытывала давней потребности взглянуть на себя со стороны.

Она увидела, как открылись ворота и въехал «Мерседес». Но Уэллс направился не в дом, как обычно. Он пересек сад, обогнул бассейн, прошел через лужайку и приблизился к ней. Она сидела со стаканом напитка в руке и книгой на коленях. Он взял у нее и то, и другое и отложил на стол, затем, держа ее за обе руки, поставил на ноги. Ей ничего не нужно было спрашивать — все было написано у него на лице. Но она все же не сдержалась и полюбопытствовала, чтобы насладиться радостным известием:

— Я умею играть?

— Конечно. — Он был неузнаваем, просто светился от торжества.

— И что дальше? — Вдруг ее обуяла радость, долго вызревавшая, но все же непредсказуемая, словно вырвавшаяся после долгих трудных родов.

— Теперь я должен тебя создать. Разве ты не этого ждала?

— Всю жизнь. Всю жизнь!

* * *

Этим вечером Уэллс Коуп повел Мелани ужинать в «Ма Мезсон» и представил ее всем своим знакомым. Он не объяснял, кто она, но Мелани знала, что половина присутствовавших в ресторане, рассчитывая, что их взоров не замечают, то и дело поглядывали на ее стол. Даже не перехватив их взгляды, она чувствовала, как ее пожирает огонь жадных, вопрошающих глаз. Это было очень приятно.

После ужина Уэллс Коуп впервые переспал с ней. Было прекрасно, думала она потом, — похоже на медленный вальс. Почти с нас он просто смотрел на ее обнаженное тело, поворачивая его то так, то эдак, ощупывая и изучая нетребовательными пальцами, будто слепой, осязая ее и словно забывшись в мечтах. А от нее не требовалось ничего, кроме нее самой, прекрасной и полой. Когда он наконец овладел ею, было похоже, что сон продолжается: Уэллс был нетороплив, томен, исполнен грациозности, будто лишен плоти, потной, дрожащей от напряжения, настырной, той, которой она так боялась. А лучше всего было то, что он не поинтересовался, кончила ли она. Почему мужчины всегда спрашивают об этом? Это никого не касается, кроме нее. Она не кончила, но все равно чувствовала себя прекрасно, как кошка, которую несколько часов гладили по шерстке. Когда она поднялась, он, казалось, без ее слов понял, что она ни разу не проводила в постели с мужчиной всю ночь, и без возражений отпустил ее в домик для гостей, лишь взглянул ей вслед отрешенным взглядом, но и взглядом, обещавшим многое, и она была уверена, что он все выполнит.


25 июля 1976 г.

Спайдер!

Пожалуйста, больше не звони мне. Если ты позвонишь, я не отвечу. Это только будоражит меня, а я не хочу, чтобы меня беспокоили. Не знаю почему, но мне никогда не удавалось, говоря вслух, заставить людей поверить мне, но надеюсь, в письме я смогу тебя убедить. Я не люблю тебя и не выйду за тебя замуж. Я не вернусь в Нью-Йорк — я остаюсь здесь и, как, только Уэллс найдет подходящий сценарий, буду сниматься в фильме.

Почему ты не можешь понять, что все кончено? Разве ты не догадался об этом по моему голосу, когда звонил мне? Теперь я понимаю, что ты пытался привязать меня цепями. Ты хотел меня всю, до последней крошки, до последней капли, как каннибал. В последние недели я едва дышала, если ты был подле меня, — ты меня подавлял. Ты должен понять также, что альтернативы нет. Я ухожу от тебя навсегда. Как еще тебя убедить?

Я умею играть, Спайдер. Кино не «безумная фантазия», как ты выразился по телефону. Мне кажется, я впервые поняла, что способна играть, в тот последний вечер у тебя дома, когда ты настоял, чтобы мы занялись любовью, хотя мне не хотелось. Я убедила тебя, что на этот раз мне хорошо, правда? Но я не чувствовала ничего. Ничего, клянусь…

Мелани.


Джон Принс, модельер, у которого Вэлентайн работала, когда Спайдер получил письмо от Мелани, принадлежал к числу королей Седьмой авеню. Он любил заявлять интервьюерам, что на его предприятиях работают совершенно особенные люди. «Это Бойкий Народец, — хвастался он и разъяснял: — Время от времени вы встречаете необыкновенного человека, и между вами сразу что-то возникает. Именно так я узнаю, что встреченный мною человек из Моего Народца, — чисто инстинктивно».

В действительности команда его ассистентов, подобно Вэлентайн, была подобрана благодаря талантам, работоспособности и мастерству каждого. Принс никогда не ограничивался просто продажей лицензии на использование своего имени. Если на простынях или полотенцах фабрикант писал «Джон Принс», это означало, что Принс лично утвердил эскизы, выполненные в его стиле кем-то из Его Народца. То же самое относилось к его купальникам, ботинкам, плащам, бижутерии, шарфам, парикам, поясам, мехам, домашней одежде и парфюмерии. Принс слишком дорожил своей репутацией модельера, чтобы выбирать служащих и работников, руководствуясь только инстинктом. Однако, чтобы создать сообщество Бойкого Народца, ему нередко приходилось, нанимая нового сотрудника, пробуждать его, преображать в нем достаточно яркую личность, достойную носить марку Принса.

Он был готов принять Вэлентайн на работу, еще не повидавшись с ней, но сразу разглядев ее редкий талант в моделях, сделанных ею для коллекции Уилтона. Спасибо Спайдеру, что принес фотографии, рисунки и эскизы. Когда она появилась в кабинете Принса, он с удовлетворением отметил, что наконец-то нашелся человек, у которого бойкости и энергии хватит на двоих. Она вошла чуть ли не строевым шагом. Над умопомрачительными бледно-зелеными глазами и белоснежным лицом пламенели коротко остриженные кудри. Вэлентайн всегда накладывала на ресницы три слоя туши, чтобы оттенить взгляд, который можно встретить только на улице Фобур-Сент-Оноре, но на сей раз она к тому же воспользовалась зелеными тенями, чтобы и вовсе отвлечь внимание от своей фигуры. После разрыва с Аланом Уилтоном она потеряла семь крайне необходимых ей килограммов, поэтому в последнюю минуту перед выходом ей пришлось накинуть поверх коричневого костюма, который стал висеть на ней, толстое пончо из рыжевато-оранжевой шотландки.

— Да, крошка, похоже, об тебя можно обжечься, — с радушной улыбкой сказал Принс, поднимаясь с кресла, чтобы пожать ей руку.

Он подвел Вэлентайн к длинному мягкому дивану из стеганой кожи, стоявшему напротив стола. Его кабинет был похож на курительную комнату изысканного лондонского клуба: темное дерево, изящные переплеты, блестящая кожа, полированная латунь и благородство во всем. Принс уехал из Де-Мойна, не окончив среднюю школу, и перевоплотился в английского сквайра. Примерить на себя британский акцент ему помешал не хороший вкус, а недостаток лингвистических способностей. В меру грузный, с седеющими волосами и приятным лицом в морщинках, Принс одновременно напоминал готового уйти в отставку высокопоставленного британского генерала в штатском и сказочно удачливого торговца сведениями о лошадях на скачках. Он создавал это впечатление, искусно сочетая различные детали костюма из собственной коллекции мужской одежды, и не носил ничего, кроме твида, клетки и шотландки, разве только «елочку». К брюкам из бело-коричневого твида он надевал жилет из зелено-коричневой шотландки, куртку из толстой ворсистой ткани в мелкую ломаную клетку и мягкий узорчатый галстук, гармонировавший с подкладкой воротника куртки. Он всегда мечтал о раскладной трости, но приходилось мириться с зонтиком. Один из его служащих говаривал, что Принс бессмертен, ибо у него нет ничего достаточно скромного, чтобы надеть на собственные похороны. Втайне Принс видел себя крупным дворянином-землевладельцем, например графом Нортумберлендским, содержащим труппу бродячих актеров. Однако его безобидные фантазии не мешали ему быть богатейшим модельером Соединенных Штатов.

— Вчера я говорил с вашим агентом, — сказал он Вэлентайн. — Я сказал ему, что вы мне нужны для работы непосредственно со мной над женской одеждой, которая не делается на заказ, а сразу поступает в продажу. Вот что, я не хочу любопытствовать, почему вы ушли из «Уилтон Ассошиэйтс», но вы с самого начала должны уяснить, что ваше имя не может быть упомянуто в связи с моей коллекцией. Понимаете, милая, вы будете моей помощницей до тех пор, пока вам где-нибудь не предложат крупную сумму за рекламу — а когда-нибудь вы такого положения достигнете, — но до тех пор все почести будут доставаться только мне.

Вэлентайн понимающе кивнула, сразу соглашаясь, а он подумал, что оказался прав в своих подозрениях: у нее, конечно же, были трения с этим злобным грудастым Серджио. Ее агент, Эллиот, кем бы он ни был, намекнул, что тут вопрос репутации, но Принс почему-то подумал, что этим дело не исчерпывается. А Алан Уилтон сразу начал превозносить ее до небес. Впрочем, интриги в других фирмах редко интересовали его. Бог свидетель, ему хватает и того, что происходит под собственной крышей. Сейчас он работал над созданием линии мужской косметики, и химики уже шесть месяцев не могли выделить «достаточно мужественный запах». Он оценивал все результаты в творчестве по критерию «Стал бы этим пользоваться герцог Эдинбургский?», и всякий раз ответ выходил отрицательным. Поднажмем, старина, поднажмем, подбадривал он себя. Империя создавалась не в один день.

Из мужчин-модельеров в сегодняшнем мире американской моды процентов девяносто пять, если не больше, — гомосексуалисты. Среди них встречаются люди самого разного склада. Джон Принс, игравший в солидного британского дворянина, весьма мужественный, с крепкими корнями, уходившими на Средний Запад, был неподражаем. Другие, более аскетичные геи, в любой обстановке носят темные очки и одеваются в неизменную аккуратную «униформу»: темная водолазка и темные брюки, словно все они прилетели из будущего на суперсовременных космических кораблях. Они проживают в квартирах из стали, бетона, стекла и пластика, таких пустых и аскетичных, что, едва взглянув на фотографии их жилья, в котором не допускалось даже намека на комфорт, вы сразу ощущаете какую-то неловкость. Есть еще стайка обаятельных педерастов типа Гэтсби, юных красавцев, одевающихся в «морские» темно-синие блейзеры идеального покроя и белые брюки, бледно-голубые рубашки с расстегнутым воротом в стиле Плющевого братства [10] и шотландские пуловеры — ни дать ни взять красавцы, ждущие, что к ним вот-вот подплывет яхта и бросит якорь у их ног. Пожилые геи, напоминающие по облику государственных деятелей, занимают достаточно прочное положение, чтобы позволить себе отдавать предпочтение джинсам, бородам, амулетам и оригинальным курткам без пуговиц. Все эти модельеры пользуются большим успехом в качестве гостей и сопровождающих одиноких облеченных властью женщин. Не имея бесценного списка надежных гомосексуалистов, ни одна хозяйка светской гостиной не отважится устроить вечер.

Есть также небольшая, но влиятельная группа женатых педерастов, чьи жены непременно умны и играют чисто декоративную роль. Искусство жить красиво они превратили в религию, им принадлежат сказочно прекрасные квартиры и загородные дома, где они устраивают щедрые на выдумку ужины за небольшими круглыми столиками, накрытыми редкостной посудой — по сути, экспонатами коллекций фарфора и серебра. Без этой группы не обходится ни один значительный светский вечер или пикник для прессы.

Прогресс в мире моды диктуется мафией «голубых». Благодаря иному образу и стилю жизни обычный мужчина не может выдвинуться среди членов этого сообщества. Женщины — да: сюда допускались и были признаны Хелли Харп, Мэри Макфадден, Полин Трижер, Бонни Кэшин и еще несколько неплохих женщин-модельеров, однако таковые обычно составляют незначительное меньшинство.

Между «голубыми»-модельерами и владельцами швейных предприятий или финансовыми директорами, по большей части гетеросексуальными, существует надежный деловой союз. Эти бизнесмены, в большинстве своем евреи, представители крепких семейств, прочно связанных с еврейской общиной Нью-Йорка, активно занимаются благотворительностью во всех видах. Они представляют собой балласт, удерживающий корабль Седьмой авеню на верном курсе. После окончания рабочего дня эти две группы почти не общаются между собой, исключая рекламные празднества в универмагах и некоторые крупные мероприятия в мире моды, такие, как вручение наград Коти.

Гомосексуалисты-модельеры возглавляют все, что есть славного в городе Нью-Йорке. Открывается новый ресторан — они первыми приходят туда; по прихоти своей они способны создать или уничтожить нового художника, новый балет, новый танцзал, нового парикмахера. В сущности, они звезды, со всеми вытекающими правами и привилегиями. Каждый из них собирает вокруг себя двор, свиту, которая вращается вокруг него, купаясь в излучаемом им ощущении превосходства над простым серым людом. Такая звезда отделяет себя и своих последователей от остального мира, опираясь на убеждение, что все они более остроумны, смелы, артистичны, пытливы, утонченны, порочны и осведомленны, чем другие, а главное — живут веселее.

Лучше всех это удавалось Джону Принсу.

Во многих отношениях, наиболее важных и существенных, Бойкий Народец составлял его настоящую семью. Принс всегда следовал щедрым порывам, свойственным человеку, рожденному покровительствовать, и чувствовал довольство только в окружении ближайших коллег и толпы людей, которых втайне называл свитой.

По окончании рабочего дня Принс устраивал прием в своем городском доме на восточной стороне Семидесятых улиц. Некогда это были два дома, стоявшие бок о бок. Принс объединил дома-близнецы фасадом из блоков медово-бежевого мрамора с величественным центральным входом. Внутри помещения были полностью перестроены, а там, где когда-то высилась общая стена, теперь поднималась лестница в четыре пролета с широкими площадками. Принс опустошил запасники редчайших предметов старины, порывшись у «Стейр и К°» и «Гинзберг и Леви», крупнейших в мире антикваров, и только после этого понял, что ему — даже ему — необходим декоратор. За год работы «сестра» Периш — миссис Генри Периш, высоко ценившаяся в свете декоратор, знаменитая своими соблазнительными спальнями и чувством цвета в гамме оттенков, будивших сладострастие, а также тем, что отделывала Овальный кабинет Белого дома и личную квартиру президента Кеннеди, оформила дом Принса в безупречном имперском стиле. С большим трудом он заставил себя прикусить язык и ни словом не заикнулся о том, что ему хочется, чтобы полог его широкой чиппендейлской кровати украшал золотом вышитый фамильный герб, — он догадывался, что здравомыслящей бабушке из Мэйна это не понравится. Не решился он упомянуть и о возведении открытой галереи, о которой мечтал, и тем не менее в остальном остался вполне доволен своим великолепным домом.

У Принса был даже мажордом — его многолетний любовник Джимбо Ломбарди, дерзкий, упрямый, невысокого росточка херувимчик, при этом прирожденный скандалист, бывший сержант, получивший в Корее множество наград. В свободное от битв и истребления врагов время Джимбо, будучи одаренным, но очень ленивым художником, торчал по целым дням в прекрасно оборудованной студии, которую Принс устроил для него под коньком крыши и где он не творил, а томно возлежал в кресле. По утрам, когда Принс, поднимавшийся засветло, уходил на работу, Джимбо, дождавшись его ухода, спускался в нижние этажи дома. Там в служебных помещениях он, шеф-повар Луиджи и шумливые буфетчицы Рената и Лючана травили на кухонном итальянском долгие скабрезные истории о детстве Джимбо в далеком экзотическом Бриджпорте, штат Коннектикут. Джимбо отвечал за меню, приглашение гостей и подробно планировал еженедельные вечера.

Если Принс был прирожденным хозяином, то Джимбо — прирожденным устроителем пирушек. У него был талант вносить оживление и веселье во все сборища. Еще его отличал наметанный глаз, благодаря которому он на чужих вечеринках безошибочно находил кандидатов в Бойкий Народец и вводил их в круг приверженцев Принса.

Джимбо привязался к Вэлентайн, едва увидев ее. Он занимал прочное положение незаменимого, горячо любимого приятеля Принса и поэтому мог позволить себе дать выход дружеским чувствам. Ему уже несколько прискучили постоянные гости Принса: длинный тощий чернокожий «манекен», лучший в Нью-Йорке танцор диско; женщина — дизайнер ювелирных изделий родом из аристократической бразильской семьи, что не мешало ей иметь стрижку «бобрик» и носить на шее три усыпанных драгоценными каменьями креста; пуэрто-риканский юноша, делавший чудесные росписи по шелку; издерганная голливудская суперзвезда, с религиозным упорством прилетавшая в Нью-Йорк в перерывах между съемками, чтобы заказать у Принса полный новый гардероб и искупаться в лучах его радушия; чета новобрачных из двух старейших семейств Филадельфии, которые привезли однажды Принсу нежеланный подарок — гашиш, а затем сами же и выкурили его почти весь; легендарный российский балетный танцор, покинувший свою родину так давно, что налоговая служба считала его лучшим из подвластных ей американцев. Не то чтобы они все перестали быть Бойкими, просто, по мнению Джимбо, пора было разнообразить их общество.

Джимбо чуял, что Вэлентайн ничего не нужно от Принса. Прелестная, самостоятельная, независимая, она словно была ограждена привлекательным, но прочным панцирем. Она не слишком стремилась войти в число ближайших друзей Принса. Ничто не могло сильнее заинтриговать Джимбо, привыкшего видеть людей, считавших, что принадлежность к кругу Принса придает им значимость, не достижимую более нигде. Принс не только принимал свою компанию дома, но и частенько вывозил всех в город, занимая сразу половину ресторана, скупая по два ряда кресел на популярнейшие бродвейские спектакли. Свита ходила за ним толпой, напоминая участников элегантного циркового парада. Они вторгались на благотворительные выставки и вечера, приводя в трепет устроительниц мероприятий. «Вумен веар дейли» часто фотографировала выходы Принса в свет для рубрики «Взгляд», колоссального раздела сплетен, который все, за исключением капризных изготовителей «молний», читали в первую очередь.

Джимбо, как и Принс, был из той породы гомосексуалистов, которые по-настоящему любят женщин. Джимбо знал, как создать прочные доверительные связи. С женщинами он был уступчив и податлив во всем, кроме сексуальных отношений. Вэлентайн, с ее самоуверенными, задиристыми кудряшками и норовом, сразу понравилась ему.

Она поступила на работу к Принсу в начале 1973-го и к концу года уже чувствовала себя в гостях у Принса, где за ней ухаживал очаровательный маленький Джимбо, вполне раскованно. Она не сделала ничего, чтобы зарекомендовать себя как Бойкую Личность, хотя была ею от рождения, но помимо воли ее все освежающая собой непохожесть сразу бросалась в глаза. Среди Принсова Народца, как в любом светском обществе, охваченном соперничеством, лучший способ добиться успеха — не прилагать к этому усилий. Когда они поняли, что Вэлентайн не заботится о престиже, что она может получить приглашение и воспользоваться им, а не получив, не придать этому никакого значения, что она почему-то достаточно уверена в себе, чтобы не стремиться получить отличительный знак высокого положения, подняться по общественной лестнице, она сразу стала для них тем же, чем оказывается тряпичный мячик, набитый сухой валерианой, для котят в замкнутом пространстве. После того как Вэлентайн оправилась от эмоционального потрясения, неудачный опыт с Аланом Уилтоном отныне и навсегда служил ей хорошим предостережением от новых романтических приключений. Ее глубокая невозмутимость проявлялась не как антиобщественная позиция, а как уверенный, спокойный отказ становиться предметом чьих-то серьезных ожиданий. Разнородная сексуальная направленность членов компании Принса позволяла Вэлентайн избегать отношений, которые могли бы привести к любовной связи, но ее сексуальные наклонности стали в этой компании любимой темой для обсуждения. Может быть, она лесбиянка? Или у нее женатый любовник? Или она любительница гомиков, обреченная страдать по мужчинам, которые не хотят женщин? Никому не приходило в голову, что ее сердце пронзил кусок льда, как в старой сказке у Снежной королевы, и потому она не способна любить. Принс и Джимбо считали, что она вполне довольна своим местом помощника модельера и принадлежностью к их окружению.

С 1973 по 1976 год Принс и Вэлентайн работали бок о бок. Хотя продажа лицензий приносила неплохие деньги, их стоимость напрямую зависела от успеха коллекций готовой одежды, прославивших Принса. Если бы Принс начал скатываться — а несколько плохих коллекций подряд могут оставить не у дел любого американского модельера, — то со временем спрос на его имя мог бы и не возобновиться. Принс часто с грустью вспоминал историю Кристиана Диора, который был мертв добрых двенадцать лет, прежде чем вновь начали выпускать марку колготок под его именем. И это всего лишь один пример. Как чертовы французы этого добиваются?

Вэлентайн сработалась с Принсом, научившись даже думать, как он. Она освоила его основополагающую концепцию, отличавшую дорогие наряды в его стиле от работ других модельеров. Теперь, только зная заранее, можно было с уверенностью определить, кто из них двоих выполнял ту или иную деталь эскиза или предпочел одну ткань другой.

Но Вэлентайн не ощущала удовлетворения. Ей нравилась работа сама по себе: Принс платил ей сорок пять тысяч долларов в год, у нее были свои ассистенты, но она оставалась в тени и очень переживала по этому поводу. Ее работа на первый взгляд действительно носила творческий характер, но творила она в рамках образа, созданного Принсом; она была всего лишь ученицей, одаренной, но ограниченной в самовыражении. Богатые клиентки Принса не одобряли нововведений, им нужен был стиль Принса, они хотели быть уверенными, что их подруги всегда знают, что они одеты от Принса. Такая работа приносила Вэлентайн меньше личного удовлетворения, чем труд фальшивомонетчика, так как Вэл была лишена даже ощущения, что дурачит легковерную публику.

Вэлентайн тем не менее не переставала создавать собственные модели. Не уступая требованиям моды, господствовавшей на улицах, не поддаваясь влиянию мощного таланта Принса, она страницу за страницей заполняла разработками собственных идей. Единственным ее зрителем был Спайдер, манекенщицей — она сама. Теперь ей редко удавалось найти время, чтобы довести до конца хотя бы одну модель, еще и потому, что Принс требовал, чтобы она одевалась только в его костюмы, которые он делал для нее бесплатно. Он одевал всех женщин своего Бойкого Народца, что было само собой разумеющимся, и Вэлентайн оказалась для него незаменимой, ибо в одежду, создаваемую для богатых, довольно молодых, но консервативных светских дам она привносила собственную перчинку, которой не была отмечена ни одна из клиенток. Однако каждый сезон Вэлентайн упрямо шила хотя бы по четыре своих платья и вешала их в шкаф. Она ни за что не хотела отказываться от собственного, скрытого от посторонних глаз таланта.

Несколько раз в год Принс вынужден был выезжать из Нью-Йорка с демонстрацией новых коллекций, участвуя в важных благотворительных показах, которые проводились в крупных городах по всей стране. Он даже совершал презираемые им, но очень выгодные «гастроли», в сопровождении главного продавца и двух манекенщиц развозя коллекции образцов по крупным универмагам. Местная пресса сопровождала эти выезды шумными рекламными кампаниями, и в течение трех сумасшедших дней при поддержке магазина Принс принимал от женщин, слетавшихся возбужденными стайками на примерку, заказы на будущие поставки тех образцов, в которые клиенткам удавалось втиснуться.

Все крупные модельеры: Оскар де ла Рента, Билл Бласс, Адольфо, Каспер, Джеффри Бин — признают, что ничто так не стимулирует интерес к одежде у богатых женщин, редко выбирающихся в Нью-Йорк за покупками, как подобные «гастроли». Они не только помогают находить и удерживать серьезных заказчиков, но и дают возможность узнать, что пожелают выбрать женщины, огражденные от давления сверхосторожных магазинных закупщиков, если выпадет случай самостоятельно выбирать из всей коллекции.

На лето 1976 года Принс запланировал более длительную поездку, чем обычно. Он хотел совместить показ мод в Чикагском научно-исследовательском центре гастроэнтерологии с «гастролями» в местном филиале «Сакса», а затем выехать с той же целью в Детройт и Милуоки, коль скоро он все равно окажется на Среднем Западе. По секрету от всех он решил заехать домой в Де-Мойн и навестить свою овдовевшую мать, которая, произведя его на свет, стала местной знаменитостью, хотя ее подруги, такие же простые работницы, как она сама, знали Принса только по рекламным вырезкам из газет, которые его мать им показывала.

У Вэлентайн не оказалось сил, чтобы устоять перед соблазном. Принс уезжал на верные полторы недели, и она решила, что сумеет пронести свои последние модели к себе в кабинет и никто об этом не узнает. Затем она попросит кого-нибудь из манекенщиц примерить их. Наконец-то она увидит, как смотрятся ее платья на ком-то другом. Очень обидно шить одежду, которую видишь только на себе в зеркале. В последнее время ее неотступно преследовала мысль, что ее идеи вырождаются, становятся слишком индивидуальными. Может, ее вещи не будут смотреться на девушке с другим цветом лица и волос и другой манерой держаться?

В последнее время мне не удавалось показать свои работы даже Спайдеру, подумала Вэлентайн. С тех пор как он познакомился с Мелани Адаме, она почти не видела его. Даже сейчас, когда Мелани уехала в Голливуд, Спайдер держится особняком. Она готовила ужины и съедала их в одиночестве — дружба, которую она воспринимала как данность, испарилась. Она чувствовала себя заброшенной в пучину, хотя не признавалась в этом даже себе. Она никогда бы не подумала, что ее ветреный, без тормозов катившийся по жизни Эллиот способен так безумно влюбиться, и в кого? В эту до отвращения красивую сучку… Он совсем рехнулся, чертов дурень, и она, Вэлентайн, пришла к выводу: как жаль, что Спайдер не католик. Она бы с удовольствием организовала для него экзорцизм. В него явно вселился дьявол, как говаривала ее мать. Ничего хорошего из этого не выйдет; последнему идиоту ясно, что девица не любит никого, кроме себя, но разве мужчина, когда он влюблен, прислушивается к разумным доводам? Да и женщина тоже, мрачно улыбнулась своим воспоминаниям Вэлентайн. Она начала торопливо упаковывать недавно законченные платья в непрозрачные пластиковые пакеты. Сегодня ей нужно прийти на работу пораньше, пока никого нет, и повесить их в свой личный шкаф. Она ничем не рискует. Бет, черная манекенщица, ее хорошая подруга и, как всем известно, не любит сплетничать.

За полчаса до обеда Вэлентайн поинтересовалась у Бет, не сможет ли та уделить ей днем немного времени и примерить кое-какие вещи.

— А почему не сейчас, Вэл? Йогурт у меня с собой, я не собиралась никуда идти на обед. Если мы отложим на потом, могут прийти покупатели, и я понадоблюсь в демонстрационном зале.

— О, правда, Бет? Чудесно! Но послушай, хотя это и звучит глупо, но давай проделаем это у меня в кабинете. Я бы хотела, чтобы никто их не видел. Это всего лишь пара вещиц, которые я сделала просто так, для развлечения… ничего серьезного… Но ведь ты понимаешь, как мистер Принс…

— Все ясно. — Черная девушка была всего на сантиметр выше Вэлентайн и такая же стройная. Во всем остальном они были внешне совершенно не схожи, и Вэлентайн пританцовывала от радости, предвкушая, что увидит свою одежду на Бет.

Через час девушки в счастливом изнеможении рухнули на кушетку. На обеих были надеты платья Вэлентайн, остальные наряды были кучами свалены на стульях, брошенные как попало, когда Бет снимала их.

— С тех пор как я перестала играть в куклы, мне ни разу не было так весело, — выпалила Бет. — Я и не знала, что я така-а-ая красивая! Милая, нечего и думать, будто они смотрятся только на тебе. Ты в этих нарядах выглядишь очень хорошо, но я себе нравлюсь гораздо больше!

— Бет, ты прелесть, прелесть, прелесть! — Вэлентайн опьянела от радости и волнения, наблюдая, как Бет, обычно демонстрировавшая одежду со скучающим высокомерием, примеряя вещи Вэлентайн, вертелась, крутилась на каблуках и едва не плясала, восторгаясь их вкусом, фантазией и оригинальностью.

Внезапно обе подскочили с виноватым видом: в запертую дверь кабинета кто-то настойчиво постучал.

— Кто там? — спросила Вэлентайн, глядя на Бет круглыми глазами.

— Это Салли, — ответила секретарша. — Вэл, ты срочно нужна, выйди. Скорее!

— Что случилось? Мистер Принс вернулся? — спросила Вэлентайн сквозь запертую дверь.

— Если бы! Здесь миссис Аикхорн! Миссис Эллис Айкхорн, и она не желает говорить ни с кем, кроме тебя или мистера Принса. Злая как черт — не знала, что его нет в городе. Иди скорей, чего ты ждешь? Она в демонстрационном зале, но, если ты не поторопишься, она через минуту будет у тебя в кабинете.

Бет успела раздеться и накинуть серый атласный халат, который манекенщицы носили между переодеваниями. Она испуганно переглянулась с Вэлентайн. Обе знали, знала вся Седьмая авеню, что Билли Аикхорн, которую «Вумен веар дейли» недавно назвала «Золотой колдуньей Запада», — самая любимая и уважаемая заказчица Джона Принса. Недавно она приобрела «Магазин грез» — роскошный универмаг в Беверли-Хиллз. Об этом в мире моды сплетничали все, и Принс начал уважать ее еще больше, потому что миссис Айкхорн покупала вещи не только для себя, но и для своего магазина.

— Бет, пойди скажи остальным девушкам, чтобы надели свои лучшие вещи, и побыстрее! И скажи миссис Аикхорн, что я иду… Нет, не надо, это будет слишком долго. Просто переоденься и спускайся в демонстрационный зал, — вполголоса тараторила Вэлентайн, торопливо поправив волосы и одним движением впрыгнув в туфли.

Бет исчезла, а Вэлентайн опрометью помчалась в демонстрационный зал.

Билли Айкхорн стояла у зеркала в демонстрационном зале, каждой порой своей породистой кожи изливая раздражение.

— В чем дело, Вэлентайн, что, бога ради, делает Джон на этом чертовом Среднем Западе? — взорвалась она, даже не давая себе труда сдержать гнев. — Я специально в дикую жару еду в эту богом забытую дыру и узнаю, что он, вместо того чтобы заниматься делом, уехал на дурацкое благотворительное шоу. — Она в ярости глядела на Вэлентайн, но выражение злости и возмущения не портило ее царственную сочную красоту.

— Он придет в отчаяние, когда узнает, что разминулся с вами, миссис Айкхорн, — проговорила Вэлентайн с легким французским акцентом, который бессознательно проявлялся у нее, когда она волновалась. — В самом деле, если он услышит, что мы не устроили для вас самый лучший частный показ, то я опасаюсь за нашу жизнь.

— У меня мало времени, — отрывисто, без улыбки ответила Билли, не желая, чтобы ее утешали. Она в нетерпении уселась за большой стол из стекла в одной из кабинок, где покупатели оформляли заказы.

Вэлентайн щелкнула пальцами, и перед ними обеими прошествовали пять манекенщиц, ухитрявшиеся переодеваться так быстро, что показ большой коллекции пролетел без перерывов. Хотя все прошло без сучка без задоринки, Вэлентайн с упавшим сердцем отметила, что миссис Айкхорн ничего не сказала и ничего не записала в лежавшем перед ней маленьком блокнотике. В продолжение всего показа она сидела прямо, неподвижно, излучая раздражение. Не может быть, чтобы она не увидела того, что могло бы ей понравиться, коллекция была отличная. Может быть, она держит номера в памяти, думала испуганная Вэлентайн.

Когда удалилась последняя манекенщица, наступила пауза. Билли Айкхорн глубоко вздохнула и заявила с убийственной уверенностью:

— Скучно, скучно, скучно.

Вэлентайн раскрыла было рот.

— Я сказала «скучно», и именно это я имею в виду. Да, это Принс, но это неново; все настолько известно, что хочется завизжать. Я знаю, это найдет своего покупателя, я ничего не хочу сказать, но мне не захотелось купить это. Меня не взволновала ни одна вещь. Ни одна! Это провал.

Вот она, катастрофа! Вэлентайн понимала, что, если бы здесь был Джон Принс, он бы уговорил и задобрил миссис Айкхорн и давно вывел бы ее из плохого настроения. Она бы у него без передышки записывала номера. Вэлентайн вскочила и встала лицом к лицу с грозной женщиной, восседавшей с видом судьи, уверенная, что ее слово — закон.

— Миссис Айкхорн, вы должны понять, что ваш собственный вкус сильно отличается от вкуса среднего покупателя. — Вэлентайн понимала, что позволила себе дерзость, но надо было как-то спасать положение. — Ведь сейчас у вас новый магазин, вы покупаете для других женщин, они почти наверняка не смогут носить то, что носите вы, и даже оценить это… — Вэлентайн осеклась, уловив в глазах Билли искру интереса.

— А платье, которое на вас? — Вэлентайн с изумлением сообразила, что на ней до сих пор надета ее собственная модель. Она так стремительно выскочила из кабинета, что забыла переодеться.

— Платье? — переспросила она.

— Вэлентайн, я знаю, вы неглупая женщина, но сейчас в это трудно поверить. На вас надето платье. Это платье мне нравится. Я хочу это платье. Продайте мне это платье! Это вам ясно? Я достаточно ясно выразилась?

— Я не могу.

Билли Айкхорн выглядела ошарашенной, словно ей в лицо плеснули стакан красного вина. Если бы Вэлентайн не была так перепугана, она бы рассмеялась.

— Не можете? Чье это платье? Или это тайна? Я хочу знать!

— Это мое платье.

— Несомненно. Кто модельер? Не говорите мне, что Принс, голову даю на отсечение, что это не он. Что ж, интересно! Когда шеф уезжает из города, вы не хотите носить его одежду. Она для вас слишком старомодна? Все дело в этом? — В ее тоне звучала угроза, и Вэлентайн быстро сообразила, что ей лучше признаться, чье это платье, чем позволить миссис Айкхорн думать, что она носит вещи от конкурентов.

— Иногда… почти никогда… я понемногу что-то делаю для себя, только чтобы не разучиться шить. Вот и все, миссис Айкхорн, это просто недорогая вещица, которую я сшила дома. Поэтому я не могу продать ее вам. Она в единственном экземпляре.

— «Недорогая»! Это лучшее шерстяное джерси от Норелла по сто долларов метр, вы знаете это лучше меня. Встаньте и повернитесь! — скомандовала Билли.

Вэлентайн с неохотой повиновалась. В этот момент в зал вошел мальчик-рассыльный, толкая перед собой вешалку на колесиках. На ней висели все модели Вэлентайн.

— Миссис О'Нил, секретарь велела мне убрать эти вещи из вашего кабинета. Куда отвезти? — спросил он.

— Прямо сюда, и немедленно, — приказала Билли Айкхорн.

— Bon Dieu d'un bon Dieu! [11] — словно со стороны услышала свой стон Вэлентайн.

— Parfaitment! [12] — парировала Билли, лукаво улыбаясь. Это была ее первая улыбка за весь день.

Если Вэлентайн до последней минуты еще таила робкую надежду, будто Джон Принс не узнает, что случилось за время его отсутствия, то эта надежда улетучилась при виде выражения его лица, когда он, спустя две минуты после своего возвращения, вызвал ее к себе в кабинет. В гневе он стал почти неузнаваем. Она бы никогда не поверила, что добродушный мужчина, с которым она проработала три года, способен на такую неуправляемую ярость. От злости он еле ворочал языком и визгливо кричал — она никогда не слышала у него такого голоса:

— Змею пригрел на груди! Неблагодарная сука! Мерзкая, хитрая, лживая! Я всегда знал, что тебе нельзя доверять! Нож мне в спину! — орал он, размахивая перед ней листком бумаги.

— Я не виновата… она настаивала… — начала Вэлентайн.

— Не пытайся лгать мне, воровка! Читай! — Он швырнул листок ей в лицо. Это было письмо от Билли Айкхорн, написанное крупным изящным почерком на ее личной почтовой бумаге.


Джон, любовь моя!

Какая жалость, что Вас не было, когда я приезжала. Мне было очень жаль разминуться с Вами, но, может быть, это к лучшему, потому что, стыдно сказать, в новой коллекции не оказалось ничего, что мне было нужно. Я уверена, что этого больше не произойдет — хотя бы одно из этих двух событий. Мне очень понравились собственные модели Вэлентайн, такие очаровательные, свежие и новые, но я с отчаянием услышала, что она не может продать их мне. Не позволите ли Вы ей это, хотя бы из жалости ко мне? Я никогда не догадывалась, какой талант у этой девушки. Вам бы надо гордиться ею, а не прятать.

Будете ли Вы на вечере в честь доктора Сока у Мэри Ласкер? Я думаю слетать туда. Если соберетесь, может быть, мы объединимся?

Очень скучаю, дорогой.

Билли


— Вы не понимаете, как все произошло… Все было не так, как вы думаете… Я не хотела показывать ей… — Вэлентайн замолчала, догадавшись, что он не обращает на нее внимания.

— С тобой все кончено! — брызгал слюной Принс. — Кончено здесь, но будет покончено и на всей Седьмой авеню, когда они узнают, что ты со мной сделала… Я видеть тебя больше не хочу. Как подумаю, что взял тебя, научил всему, что ты теперь умеешь… Меня никогда так не предавали, в таком дерьме я…

— Assez! — Крепкое терпение Вэлентайн не выдержало.

— Что ты сказала, уличная девчонка, ты…

— Я сказала «хватит»! Я ни за что не останусь здесь. Вы еще узнаете, что были не правы. Однако никому не позволено говорить со мной так — никогда! Я не потерплю этого! — Вэлентайн побежала к себе в кабинет, собрала сумку и выскочила, на ходу не сказав никому ни слова. Она села в такси и назвала свой адрес. Только тогда ее начало трясти.

Она не плакала, лишь дрожала всем телом. Все получилось так глупо, так грустно.

* * *

— Ну разве не забавная мы пара? — весело сказал Спайдер.

— За кого ты себя принимаешь, Эллиот, за Вуди Аллена? — откликнулась Вэлентайн.

— Тебе не хватает куража, вот в чем дело! Ну почему это у иностранцев нет чувства юмора и иронии? — посетовал он.

— Если ты будешь продолжать свой треп так превесело, я выведу тебя на улицу и пристрелю. — Вэлентайн попыталась шутить, но ее очень беспокоило самоистязание Спайдера, причем куда сильнее, чем собственное положение безработной. Ее сумасшедший Эллиот, такой жизнерадостный, такой умелый, такой храбрый, был похож на бесстрашного тореадора, которого впервые подняли на рога. Но, даже полураздавленный, он старался держаться молодцом.

— Ты знаешь, что у тебя великолепные сиськи?

— Эллиот!

— Просто пытаюсь переменить тему и приободрить тебя. А они — маленькие, но великолепные, веселые, высокие, возбуждающие — столько хороших слов на букву «в».

— Вали отсюда!

— Да перестань же, Вэлентайн. Как насчет глотка, нежного, согревающего?

— Красного или белого?

— Какое открыто. — Он откинулся на спинку ее большого кресла и залпом осушил стакан вина. У себя он начал с водки — водки было много, — но затем, слава богу, вспомнил, что Вэлентайн дома, а он терпеть не мог напиваться в одиночку. Он сжег письмо Мелани, но каждое слово въелось ему в мозг и стояло перед глазами, как бесконечные субтитры в дурном немецком фильме ужасов. И так продолжалось три дня и три ночи. Вэлентайн, даже Вэлентайн, особенно Вэлентайн не должна узнать, что произошло.

— Еще вина? — спросила она.

— Если ты настаиваешь. Слушай, сегодня я нашел работу.

Вэлентайн удивленно приподняла бровь.

— Думаешь, вру? Моя первая работа почти за три недели. Пару-тройку дней назад явилась девица и захотела, чтобы я сделал пробные снимки. Кровь с молоком, но безнадежна, первостатейная шлюха, а уж я их повидал, поверь! Она нигде не сможет работать, разве только в «Хастлере». Но я отснял три ролика. Самые сексуальные фотографии в моей жизни. Почему бы не трахнуть? Сегодня она пришла за ними и от радости плясала по всей студии. Это был День Осчастливливания Шлюх. Я не взял с нее платы — хоть это я еще могу дарить. Почему бы не открыть еще одну бутылку? — поинтересовался он, открывая ее.

— Эллиот, поешь немного.

— У тебя пунктик насчет еды, моя крошка. Давай поговорим о тебе. Мне не нравится, как ты себя ведешь.

— Что? — Она задиристо приподнялась.

— Да! Чем сидеть здесь и пить, лучше бы пошла поискала работу. Пить вредно для печени. На Принсе свет клином не сошелся. На этот раз я не собираюсь брать на себя роль агента — он тебе не нужен.

— Заткнись.

— Заткни в них, заткни в них — в длинных, маленьких, больших, — пропел Спайдер.

— Я больше не собираюсь работать на Седьмой авеню. Кончено так кончено! Хватит! Меня туда больше не затащишь.

— Нет слов, как я тебя не одобряю. А что ты будешь делать?

— Займусь стиркой. Слушай, у меня есть сбережения. Мне сейчас можно ни о чем не думать.

— Хотел бы я сказать то же самое, — уныло произнес Спайдер.

Агент уже предупредил его, что если не появится работа, то он не сможет держать для Спайдера студию. Похоже, агент собрался бежать с корабля, все признаки налицо. Ох, что за черт!

— Хочу предложить тост за двух самых талантливых людей в Нью-Йорке, еще не севших на пособие по безработице. — Спайдер осушил стакан вина и налил еще, расплескав немного на пол. — Пардон… я лучше прямо из бутылки… так сподручнее. — Он, пошатываясь, шагнул к кровати, рухнул на нее и отпил большой глоток из бутылки.

Зазвонил телефон. Вэлентайн вздрогнула. Она потеряла работу всего неделю назад. Кто может позвонить сюда в конце рабочего дня?

— Да?

— Вэлентайн, это Билли Айкхорн. Я в Калифорнии. Не знаю, что сказать… Я расстроена ужасно. Я только что узнала, что произошло, от одного из своих сотрудников, старого приятеля Джимбо. Невероятно несправедливо, и вина целиком на мне. Полностью.

— Вы так думаете?

— Конечно. Вы считаете меня стервой, а я в тот день была просто счастлива. Но никогда не получается так, как хочешь. «Магазин грез» — самый прекрасный магазин в мире, а мне нечем торговать и нет никого, кто бы организовал это. Я была в отвратительном, мерзком настроении, потому что все дело разваливается. Вы не можете себе представить, как это ужасно.

— Увольте.

— Я не виню вас за резкость, Вэлентайн, но вы должны поверить, что я написала письмо в надежде сделать для вас что-то хорошее.

— Не вышло.

— Теперь я это знаю. Мы с Принсом помирились. Вы узнаете от него… вот что я вам хотела сказать… Он не знает, как подойти к вам после…

— Я не разговариваю с ним.

— Все так плохо?

— Хуже.

— Вы настроены решительно и бесповоротно?

— Абсолютно.

— Я надеялась, что вы это скажете! Вэлгнтайн, приезжайте сюда и поработайте у меня. Вы можете сами подобрать себе помощников. Мне отчаянно нужен модельер: без своего собственного ателье мы будем всего лишь обычным дорогим магазином. Вы начнете ездить на показы коллекций в Париж. Разумеется, я хочу, чтобы вы стали еще и моим закупщиком. Вы сможете ездить в Нью-Йорк так часто, как захотите. Мне неохота проводить всю жизнь в лифтах Седьмой авеню — слишком мрачная перспектива.

— Вы не слишком многого хотите? Модельер, закупщик… Может, еще и служанка?

— Хотя бы выслушайте, что я предлагаю, Вэлентайн. Восемьдесят тысяч долларов в год и пять процентов от прибыли.

Вэлентайн не отвечала — ее оглушило. Затем буйный ирландский норов показал себя — она заявила:

— Сто тысяч. Кто знает, будет ли прибыль вообще?

— Хорошо, в таком случае только зарплата, без участия в прибыли, — ответила Билли.

— Ни в коем случае, миссис Айкхорн. Будем оптимистами. А вдруг прибыль появится? Пять процентов остаются.

— Но это же целое состояние!

— Соглашайтесь или до свидания. Или я нужна вам, или нет.

— Хорошо, договорились.

— И, само собой, мой партнер получает семьдесят пять тысяч и два с половиной процента.

— Ваш партнер?

— Питер Эллиот. Лучший продавец в мире, огромный опыт розничной торговли. Я не сомневаюсь, он сможет так реорганизовать «Магазин грез», что вы останетесь довольны.

— С каких это пор у вас появился партнер, Вэлентайн?

— С каких пор мы с вами в доверительных отношениях, миссис Айкхорн?

— Но я никогда не слышала о нем.

— А когда вы занимались розничной торговлей? Простите, но нужно уметь смотреть фактам в лицо.

Наглость Вэлентайн заставила Билли на мгновение умолкнуть. И все же, если человек позволяет себе говорить с ней в таком тоне, значит, он знает, что делает.

— Все это мне очень не по душе, Вэлентайн, но мне просто некогда спорить. Я нанимаю вас обоих и, будьте уверены, ожидаю хорошей работы. Контрактов никаких не будет.

— Следует сделать годичный контракт, миссис Айкхорн. После этого я буду спокойна.

Билли не колебалась. «Магазин грез» разорялся с невероятной быстротой. Не то чтобы это имело для нее значение — она могла себе позволить любые убытки, но, когда цифры опубликуют в «Вумен веар дейли», будет стыдно. Больше чем стыдно — это будет ужасный, нескончаемый кошмар, и люди начнут смеяться над ней. А она больше никогда, никогда в жизни не должна допустить, чтобы она стала посмешищем. Ей необходимо добиться успеха. «Магазин грез» должен работать безупречно.

— Когда вы оба сможете приехать? — спросила она.

Вэлентайн быстро прикинула. Сегодня среда. Если начать собираться сейчас и сесть на самолет в воскресенье…

— В понедельник. Вы не будете так добры заказать для нас номер в отеле? За ваш счет, разумеется. Но только до тех пор, пока мы не найдем жилья.

— Я закажу вам номера в «Беверли Уилшир». Это на той же улице, что и мой магазин.

— Правда? Это удобно, принимая во внимание двенадцатичасовой рабочий день.

— Восемнадцатичасовой, — засмеялась Билли, снова становясь самой собой.

— Тогда до понедельника, миссис Айкхорн.

— До свидания, Вэлентайн. Теперь мне намного легче вспоминать о том, что вы потеряли работу. Это обошлось мне всего в пару сотен тысяч долларов.

— Не только. Не забывайте про семь с половиной процентов.

— Принс будет зол, как собака, — хихикнула Билли.

— Скорее, обрадуется, — ответила Вэлентайн и повесила трубку.

Она была настолько поглощена разговором, что совсем забыла о Спайдере. Теперь ей было страшно взглянуть на него. Его молчание было грозным. Как она осмелилась принимать за него такие решения? Почему он ничего не сказал? Вэлентайн осторожно, из-под ресниц взглянула на кровать, туда, где он лежал. Он крепко спал. Очевидно, он проспал весь разговор. Несомненно было одно: он не храпит во сне.

8

Спайдер Эллиот был поначалу настроен против Билли Айкхорн так же враждебно, как и она против него. Он полыхал от ярости, вспоминая, как своевольно и надменно она обошлась с Вэлентайн, как ее неосторожность привела к тому, что Вэл потеряла работу у Принса. Когда же Вэлентайн умудрилась обвести эту женщину вокруг пальца и вынудить ее взять на работу и его в качестве — прости, господи, — розничного продавца, он решил, что она беспросветно глупа и жажда завладеть всем, чего она ни пожелает, помутила ее рассудок.

Билли, со своей стороны, поинтересовалась у подруг, читавших «Вумен веар дейли» так же внимательно, как и она сама: ни одна из них не слыхала о знаменитом розничном торговце Питере Эллиоте. А если «ВВД» не знает о нем, значит, такового не существует.

Вэлентайн надула ее: парень, кто бы он ни был, скорее всего, ее любовник, и Билли не намеревалась спускать ей это с рук. Она выждет, сколько понадобится, то есть до тех пор, пока он выставит себя дураком, а потом разделается с ним. Контракт, как же! Если этот парень нужен Вэлентайн в качестве помощника-бездельника, пусть работает, но не за такую зарплату. Ни даже за одну десятую ее. Когда имеешь деньги, больше всего раздражает, что люди не оставляют попыток разлучить тебя с ними.

С тех пор, как год назад умер Эллис, Билли несколько раз меняла прежние намерения. Став вдовой и наследницей одного из крупнейших в мире состояний, она поначалу хотела продать цитадель-тюрьму в Бель-Эйр и купить поместье в Холби-Хиллз, в четырех минутах езды от магазинов Беверли-Хиллз. За пять лет, проведенных в Бель-Эйр, она построила планы и знала, как жить в свое удовольствие, когда станет свободной, и при этом она не допускала мысли о том, чтобы остаться в Калифорнии. Однако теперь это казалось ей единственно правильным. Здесь был «Магазин грез», тренировочные классы, приятельницы, с которыми она обедала. Пока Эллис был здоров, Калифорния служила лишь местом, куда они наведывались, если ему хотелось посетить виноградники Санта-Хелены; когда он заболел, она стала домом, где им выпало жить благодаря хорошему климату. Незаметно Калифорния превратилась в единственное место на свете, которое она могла называть своим.

Билли, пунктуальная до минуты, ждала Спайдера и Вэлентайн у входа в магазин. Никогда еще неброская, зрелая красота ее не была столь яркой. Она принадлежала к женщинам, достигающим вершины зрелости лишь к тридцати годам, и регулярная недозволенная, тайная сексуальная жизнь, удовлетворение, доставляемое чередой удалявшихся затем в «отставку» санитаров, благоприятно отразились на ней: ее лицо, особенно ненасытные губы, приобрели чувственность. И потому облик Билли в сочетании с идеально продуманной одеждой был неотразим.

«Жди беды», — подумал Спайдер, едва завидев ее.

Билли, заметив его и Вэлентайн, в то же мгновение поняла, что до сих пор прислушивается к голосу плоти, хотя ей всегда казалось; что это свойство присуще скрытой стороне ее натуры. Сексуальная жизнь Билли не имела никакого отношения к ее повседневному существованию, она не смела считать секс дозволенным, обычным явлением — риск слишком велик, слишком многое поставлено на карту. Ее репутация, особое положение, почтение, которое выказывает ей пресса, — все объясняется тем, что она возвышается над толпой; в ее «поясе верности» нет прорех и изъянов, и потому она может чувствовать себя в безопасности. С каждым годом ей все чаще приходилось напоминать себе об этом. Вид Спайдера подействовал на нее, словно удар кулаком в живот: предельная мужественность, ни тени развязности или, наоборот, робости, и вокруг него аура счастливой чувственности. Ее наметанный взгляд мгновенно оценил требовательность его физической сущности, а натренированный рассудок немедленно пресек эти мысли. Это единственный мужчина, которого она себе никогда не сможет позволить: чересчур близко к дому. Хватит, сказала себе Билли, подошла к Вэлентайн и положила руки ей на плечи — еще не объятие, но зато жест более дружелюбный, чем рукопожатие.

— Добро пожаловать в Калифорнию, — сердечно сказала Билли. Она была рада видеть Вэлентайн. Та была ей нужна.

— Благодарю вас, миссис Айкхорн, — натянуто ответила Вэлентайн. — А это Питер Эллиот, мой партнер.

— Меня называют Спайдером, — вставил он и наклонился, чтобы поцеловать руку Билли, с грацией, о которой он в себе и не догадывался, грацией молодого Фреда Астора: така