КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

...Имя сей звезде Чернобыль (fb2)


Настройки текста:



АЛЕСЬ АДАМОВИЧ …ИМЯ СЕЙ ЗВЕЗДЕ ЧЕРНОБЫЛЬ

Алесь Адамович, замечательный белорусский писатель и публицист, одним из первых в мире реально осознал и оценил масштабы крупнейшей техногенной катастрофы XX века, ее последствия для судеб и его родной земли, и нашей такой небольшой планеты.

Чернобыльская беда, обрушившаяся на Беларусь, а именно она пострадала от случившейся аварии более всего, — это личная трагедия писателя, боль, пропущенная через его сердце.

К сожалению, опасность развязывания атомной войны, которая в 80-е гг. также очень тревожила писателя, и сегодня еще не снята с повестки дня, ядерное оружие расползается по планете.

Вот почему сборник произведений Алеся Адамовича, и художественных, и публицистических, в которых затрагивается тема Чернобыля, тема взаимоотношений человека и Атома, человека и Бомбы, так актуален и сегодня.

Я рад, что эта книга увидела свет, причем в год 20-летия Чернобыльской аварии и накануне 20-летия Форума «За безъядерный мир, за выживание человечества».

Она написана болью души.

Академик Е. П. Велихов

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

«Так получилось, что как раз в ночь с 25 на 26 апреля я летел лечиться на Кавказ, а на земле в это время всё как раз совершалось. Первая информация по телевидению об аварии в каком-то Чернобыле прозвучала невнятно, но тревога кольнула: в 1986 г. мы все еще жили с привычкой, что о таких вещах не сообщают, но уж если сообщили… Вдали от родины тревога о том, что дома происходит, всегда острее. Поэтому, когда вернулся в Минск, оказался, может быть, самым восприимчивым к чернобыльской информации».

Благодаря встречам, беседам с учеными, специалистами к А. Адамовичу пришло осознание, что на самом деле происходит на родной земле. Так рождалось его отчаянное письмо к власти, а именно к М. С. Горбачеву.

Атомное оружие, атомная энергетика не были для А. Адамовича terra incognita. Он отлично понимал, чем это грозит человечеству в случае войны или аварии, о чем свидетельствуют его дневниковые записи и другие работы (еще до Чернобыля). Он много об этом думал, читал, писал.

А мысль, что с появлением атомной бомбы «человечество стало смертным в двадцатом веке» — важнейшая в его творчестве в 80-е годы. В 1983 году он очень внимательно читает книгу американского публициста Джонатана Шелла «Судьба Земли»(1982), с великим трудом попавшую в его руки, в которой подробно говорилось о последствиях атомных взрывов, о страшном влиянии радиации на природу и человека.

Он пытался до конца понять, что такое атомная бомба и что она несет человечеству.

Когда случился Чернобыль, он уже мог представить его реальные масштабы: ведь из 350 условных хиросимских бомб 300 упали на Беларусь.

В статье «Чернобыль и власть» А. Адамович подробно рассказал об истории писем М. С. Горбачеву, о встрече с первым секретарем ЦК КПБ Н. Слюньковым.

Его потрясла бездумная журналистская фраза: «Ветер, к счастью, дул не на Киев…».

Эта фраза неоднократно прозвучит в его статьях и выступлениях, камнем ляжет на его сердце.

Собственно литературное творчество отодвинуто в сторону. Митинги, «Чарнобыльскія шляхі», выступления в Беларуси и за рубежом, и публицистика, как говорят, блестящая.

Он приходит к выводу, что Чернобыль — крупнейшая из глобальных катастроф XX века.

Через пять лет он писал, что «… это — надолго. Чернобыль не позади, он впереди, на много десятилетий и даже столетий».

Он считал, что «спасение — в альтернативной, не отравляющей и не разрушающей природную среду энергетике».


В последние два года (после инфаркта) он вернулся к художественному творчеству. Публикует в журналах повести: «Венера, или Как я был крепостником», «Немой», «Vixi». Умер от второго инфаркта 26 января 1994 года.

Письмо В. В. Быкову

Дорогие пострадавшие — Василек, Ирина[1] и весь народ, теперь уже дважды хатынский! Или так: хатынский и плюс хиросимский. Одно кличет другое, так уж на небесах записано, что ли.

Шлю молитвы за вас всех, над кем прополз шлейф нашей высокочтимой науки, с отвращением вспоминается телефизиономия главного по этим делам академика (полгода назад вещал из телеящика) — конечно же, всякие там опасения за «мирный атом», это у них там, а мы оптимисты и начхать. Рядом с бюрократом казенный оптимист — главный наш могильщик. Благодаря «патриотическому оптимизму» мы войну встретили в подштанниках. А теперь вот — Чернобыль. Интересно, будем достраивать свой — в 30 км от Минска? Или все-таки спохватимся? Хотя бы такой ценой.

А я, как нарочно, уехал от всех вас. И от Наташи с Верой[2]. Что-то вроде дезертира. Не «генофонд», а дезертир!

Нет, мир спятил! Те вон руки от злорадства потирают, а мы рассказываем, как здорово показали себя пожарники и милиционеры. Можно представить (легко это сделать) как 60 раз уничтоженная жизнь будет тенью, пеплом удаляться от планеты Земля, а звучать будут всё те же тени-голоса: «Здорово мы их, растяп!». «Нет, как здорово пожарники!»…

Я должен ехать к ученым, в Москву. Интересно бы спросить высоколобых: отвечает или не отвечает ученый-физик, химик и т. п., если его опасную штучку доводит, реализует безответственно-пьяный (или с похмелья) «дядя Вася»? (Мелиораторов уже об этом спросили — машут руками, а мы причем, если наше добро обращают во зло на последнем прогоне!) Думаю, что они в ответе. Думай про всю цепочку, а если ненадежная, тогда подумай еще раз!

А ты говоришь, водки нема! Да я бы отдал нас всех на годик-два в руки Карпюка[3] и Дудочкина[4], они бы осушили — да здравствует вот такая мелиорация!

Значит, не хотите сюда? Отпусти тогда Ирину с Верой и Наташей, раз сам к Тэтчер рвешься. Пусть погуляют, пока можно, пока здесь чисто. Покажу Кавказ, хотя бы с севера.

Обнимаю и желаю, чтобы всё это — на сухой лес!

Ваш Адамович.

7.5.86

[г. Железноводск]

Письмо И. А. Дедкову[5]

Дорогой Игорь Александрович!

Сегодня вернулся из Железноводска на свою, теперь уже дважды многострадальную, землю. Вы там даже не представляете, что это и как, и чем обернется в будущем. Этот самый, будь он проклят, мирный атом оказался с лицом, да нет, харей того же кровожадного Марса и хотя ногами стоял на земле украинской, но к ней спиной, а к нам харей развернулся — по ветру. Ну и…

Могу лишь сказать, что той умиротворяющей земли, края, который Вам знаком, уже нет, и будет ли, — не знаю. И мы — не те.

Вмиг всё изменилось.

Спрашиваете еще и о нашем съезде. Мура всё это… Я выступал о герое нашего времени — о бюрократе. Не знал только, что дела его еще и радиоактивностью грозят.

Привет Вам, жму руку! А костромчанам — восточного ветра!

А. Адамович

22.05.86 г.

[г. Минск]

ИЗ ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК (май 1986–1992 гг.)

1986 май

Два выступл/ения/ по поводу Ч/ернобыльской/ катастрофы:

1. На съезде в июне.

2. На конфер/енции/ ученых в защиту мира.


1. Из облака, зловеще проплывшего над севером Укр/аины/ и югом Бел/оруссии/, выглянул лик, отнюдь не святой. Сталина. А этот-то причем? Очень даже причем.

Как в 41-м — уже война гремит, а те, кому положено принимать решения, загнув голову, пытаются услышать его распоряжение: считать или не считать это войной?… Узнали, что взорвалась [АЭС], что [туча] пошла на Бел/оруссию/, на многострадальную снова, Н/естеренко/[6] бегает, всем сообщает: идет! идет! надо объявить, предупредить население! (то же, очевидно, и в Киеве происходит), но у сформированных им чиновников одна мысль: а что потом нам скажут! Сдыхайте, но себя соблюдем! Сдыхайте, но политика прежде всего! Те 18-летние девочки, что сейчас в минской больнице — с Гомельщины, не получили бы 1000 рентген, потому что не стояли бы на окнах, не мыли бы их, а захлопнули бы. И сколько таких? Не знаем, время проявит и страшно думать.

Можно представить, что речь шла бы и о ядер/ной/ войне, а они бы все прикидывали: а не пострадает ли политика? Погибнет всё, зато политику соблюдем!

Гласность! Вот и проявилось, в экстремальных условиях, насколько все это болтовня. Также и «новое мышление». Да какое новое, хотя бы просто элементарно человеческое.

Нет, в бюрократической машине заложено это — абсалютная расчеловеченность.

Из всего можно извлечь уроки. Невозможно только из ядер/ной/ всеобщей войны — некому. А так возможно — из Чернобыля тоже.

О воен/ном/ атоме из трагедии мирного. Но о мирном, мало гов/орят/, а надо бы. Ведь это — сродни малой Хиросиме — в принципе.

Почему-то оцен/ивается/ случивш/ееся/, как стихийное бедствие. А ведь за этим чей-то проект, монтаж/ные/ раб/оты/, эксплуатация.

Меня все мучит вопрос: кто кликнул: «Дадим досрочно»? Где он, чем сегодня руководит?

Это досрочно-то притом, что работник наш и без того исхалтурился. Так ему еще алиби! Как тому В. В. Прохорову — старший инженер проекта, будем помнить своих героев — к/отор/ый проектир/овал/ молдавский канал под соленый раствор. Мол, зато не за 5, а за 3 года! Так и объясняет «Комсомолка»!

… Так давайте народу этих ядер/ных/ Прохоровых, почему мы их щадим, тех, из-за кого погибли героич/еские/ реб/ята/ — пожар/ники/ и женщины делают «выброс» — до 5 месяцев. Сегодня, а тем более приехав из Белоруссии, не могу, не имею права не гов/орить/ о Чернобыле. Два аспекта: внешний, внутренний.


2. Вот и проявилось в полную силу, потому что в экстремальных условиях, то, против чего нужна «настоящая революция», как в начале назвал это М. С. Горбачев, а вместо чего пока — словесные упражнения, уговоры, бюрократию увещеваем не быть бюрократией.

Чернобыль высветил всю картину того, что названо «застоем», но что можно назвать и «закостенением» и «развалом» (и то, и др. — хотя вроде о разном состоянии эти слова).

Урок Чернобыля: «Нужны самые строгие требования везде и во всем… вопросы дисциплины порядка, организованности приобретают первостепенное значение». (М. Горбачев).

Два аспекта «уроков» — внешний (угроза атома) и внутренний — угроза со стороны бардака: конструкторского, (проектного), технического и эксплуатационного.

Будет установлено, кто и что повинно больше.

Допустим, проект окажется идеальным, значит, вина снимается с ученых? Если виноваты послед/ние/ звенья цепочки?

Нет и нет! Как не снимается с мелиораторов за засоление черноземов по причине, что воду поставляют в руки небрежные, безразличные, «колхозные» (в самом плохом смысле этого слова). Ну, а что дожидаться, когда остальная «цепочка» отладится? А до того — нет? Да, так и только так! Если сомневаетесь, вообразите полож/ение/ и судьбу тысяч и тысяч людей в Бел/оруссии/ и на Укр/аине/, к/отор/ых накрыло «облако». И кто имел право сделать воздух, воду, саму землю неуютной для целых народов. А ведь это так! Езжайте на Гомельщину и поживите там — почувствуете сразу.

Один из участн/иков/ первого испыт/ания/ ядерного устройства [Бейнбридж][7], увидев гриб, сказал:

— Теперь все мы — негодяи!

Думаю, что и проектировщики, и строители, и эксплуатационники (и те, кто торопил их всех, чтобы отрапортовать досрочно — помним фанфары, когда принимали «досрочный» объект) — все, если бы они умели быть честными, повторили бы эти слова.


И вот еще это, м. б., главное: не следует ли вернуться нашим специалистам к вопросу, дискуссии, к/отор/ая была свернута в свое время явно волевым, бюрократическим нажимом: следует ли строить такие станции близ больших городов. Например, в 30 км от Минска (заметьте и цифра-то, цифра, которая столько раз повторяется в связи с Чернобылем — 30 км зона!) Что достигается, экономится? Да один такой Чернобыль вблизи Москвы, Лен/ингра/да, Киева, Минска — страшно и вообразить — вот тут уже наэкономим!

Чтобы мы теперь ни писали, ни провозглашали — святая, (а точнее слепая) вера в надежность таких станций подорвана не менее, чем на поколение-два. И кто имеет право создавать психол/огическое/ напряжение огром/ному/ городу таким соседством?

И снова спросим себя: есть ли хоть один серьезный ученый: к/отор/ый скажет, что 100 % безопасность возможна в ближайшие 50 лет? Вряд ли. Так как же можно?

К вопросу этому надо возвращаться заново. Если уж гласность, то в этом должна быть предельная. Несмотря на то, что именно — в ядер/ных/ делах — особенно уютно поселяется бюрократическая триада: тайна, чудо, авторитет.

Преуменьшая размеры беды, мы лишаем сочувствия тех, кто пострадал во многих р/айон/ах. Настоящего, народного. Казенное не в счет.

13-15 мая 86 г.

Боюсь, что и энтузиазм строит/ельства/ как можно большего количества станций в районах как можно больше населенных — приходит (или придет) время повторить эти честные слова. [Теперь все мы — негодяи!]

Если не перестанут люди множить их, а бросят все усилия на то, чтобы добиться 100 % безопасности. Не 90, не 99 и 9 десятых, а именно 100.

Народ наш мужественно встретил общую /беду/, а для Укр/аины/ и Бел/оруссии/ — особенно грозную и не кратковременную (вы-то не журналисты, знаете). Но не будем обманывать себя и считать, что так было бы и второй, и третий раз. Есть всему пределы. И если наш соврем/енник/, просвещенный, начал бы отлавливать, нас, ученых, как в сред/ние/ века врачей — поделом! Если позволим случиться этому хотя бы еще раз. И тем более, что настроили (и строим — возле самого Минска) рядом с огромным городом.

А ведь акад/емик/ Капица[8] да и не один он — предупреждали.

Глаза у людей в 3–5 районах, непосредственно испытавших пораж/ающее/ действие радиации — напоминают то, что помним с войны. Особенно дети. Беженство, эвакуация — прямо в масштабах, задевающих всю нацию. Беда исторического масштаба.

Вы представляете, как читать нам в печати — там, в Бел/оруссии/. Строит/ельство/ станций (такого типа) будет продолжаться неотступно — посчитали нужным заявить некот/орые/ тов/арищи/, тут же. Что это как не бюрокр/атическое/ «наплевать» — на что? На трагедию двух народов. С холодным обещанием таких же вероятностей другим нашим республикам. А м. б., и там же — вон в 40 км от Минска заложен свой Чернобыль.

Не с этого надо бы, а с заботы о том, чтобы переоценить все и пересмотреть.

И, м. б., вспомнить, что писал и гов/орил/ об этих вещах акад/емик/ Капица — и не он один.

Что получается, когда одна часть науки, ученых, опираясь на бюрократию, получает право не логикой, убежденностью, знаниями своего добиться, а лишь потому, что обслуживает ведомственные интересы ведомств.

То, что у мелиораторов — засоление земель и т. д.

У «мирного атома» — строител/ьство/ станций в самых населенных районах страны, на вел/иких/ реках, одним словом — Чернобыль.

Почему я гов/орю/ об этом?

Мы уже несколько раз читали: [атомная] программа будет неизменной!

Неужто? Неужто то, что произошло — а что, приезжайте в Бел/оруссию/, если осмелитесь, в юж/ные/ р/айо/ны и посмотр/ите/ в глаза тем, кто еще не уехал…

Мужество, Да… Но как мы себе представл/яем/ еще один такой случай и реакцию народа (да, всего народа) на это.

Из всего можно извлечь уроки. Невозможно только из ядерной войны. А из Чернобыля еще можно.

Эта невидимая радиация, которая проникает в тебя, ты знаешь, в этот миг, в каждый миг, она меняет всё: ты вроде как бы другой кто-то, а всё вокруг — тоже чужое — незнакомое. Кто-то другой на другой планете.

25.05.86 г., Минск


Перед учеными-физиками и пр. — Велиховское[9]собрание в защиту мира, 27.05.86 г.

Здесь собрались ученые, а некоторые, как Е. П. /Велихов/, только что из Чернобыля, и не вам рассказывать, что это такое: все первые 10, а то и больше дней ветер безжалостно тянул в сторону Белоруссии — через три из пяти ее областей. Как написал один из корресп/ондентов/: К счастью, ветер дул не на Киев!

И если в голосе моем услышите, уловите, обнаружите несколько лишних миллирентген — не обессудьте.

Монополия на истину в науке всегда была опасна для самой науки. Но лысенковщина показала, продемонстрировала, сколь в наших условиях она, такая монополия, опасна для всего народного хозяйства и для самой жизни народа, страны.

Если нужны еще примеры: мелиорация, Гидропроект: каких они дров наломали, надолго заткнув рот оппонентам с помощью ведомственных бюрократов — всё это на слуху у вас.

Дошла очередь и до вас, физиков — оглянуться на себя, оглядеть свое хозяйство с этой стороны. Не вам объяснять, что Чернобыль — прямой результат монополии на истину и, главное, принятие решений тех ученых, которые отстаивали и отстаивают точку зрения допустимости сооружения АЭС в густонаселенных районах, на центральных реках. Мы все хорошо помним, что были и противоположные точки зрения, аргументы, позиции. И среди них — голос академика Петра Капицы.

И не в том дело даже, что одна из точек зрения тогда победила: так всегда бывает, когда приходится принимать практические решения, а в том беда, что оппонирующая точка зрения была заглушена быстро, намертво, полностью. Это, надо сказать, лучше и быстрее удалось, чем заглушить реактор в Чернобыле. А ведь она могла и должна была действовать, оппонировать точка зрения, позиция несогласных, понуждая практиков выбирать оптимальные варианты, не развращаясь монопольностью своей.

Когда бы, не установилась монополия одних, те другие вовремя предупредили бы о недопустимости так проектировать, так строить, так обслуживать АЭС.

Ну, так, м. б., хоть сейчас мы их услышим. Почему-то не слышно их в прессе. Услышим, и голоса их не будут больше заглушены.

Мы говорим о мужестве наших людей: и тех, кто на дот грудью, идут на проклятый этот реактор, и жителей украинских и белорусских сел и городов.

Но неужели у кого-нибудь достанет, простите, просто-таки смелости еще раз подвергнуть народ наш, его долготерпение такому вот испытанию?

При повышенной радиации текут непроизвольно слезы: вы не видели вот так плачущих маленьких детей? Мы уже видели.

Да, Чернобыль заставляет думать, говорить о том, что принесла бы война, где уже не мирный атом вырвался бы из-под контроля.

Об этом мы читаем в газетах и сами думаем об этом. Только из ядер/ной/ войны нельзя будет извлечь уроков. А из Черн/обыля/ — можно.

Белорусы перескромничали, когда гов/орили/: ничего, задело!

То, что произошло, происходит, всё более сопоставимо с бедствием минувшей войны. Не верьте нам!

Скромность белорусов повернулась против них. Не верьте, ради Бога, что нормально. Нужна помощь, почти как в 1944 г.

Но знаете, о чем говорят на земле белорусской, где война особенно памятна народу? О 22 июня 1941 г. Снова внезапность и неготовность и служб, и психологическая — многих и многих, от кого ждали как раз, что они-то знают, что и к чему.

И снова: смотрение в рот начальству и местному, и в центрах, и холуйское желание не портить настроение начальству, подавать информацию приятную и по-голиковски[10] прятать менее приятную.

А между тем, что м.б. неприятнее, чем это — ассоциация в народе с 22 июня 1941— го?

Белорусы перескромничали, а вы нам и поверили. Ну, как же, не у нас, а в 5 км от нас. Но ветер, ветер… Он дул и дует.

Не верьте нам, нашей скромности. Белоруссия нуждается в помощи, почти как в 1944 г. К сожалению, это не преувеличение. Если открыть глаза.

Растения сейчас жирно, сыто-зеленые везде у нас — как те березы на Пискаревском кладбище[11]. Что выросли из смерти.

25.05.86 г.


Хатынь притягивает Хиросиму.

Известно, что при рождении ядерной энергии — если иметь в виду бомбу — оказался такой акушер, как фашизм. Он спровоцировал великих физиков на эту работу. Велихов: тождество.

И там энергия эта родилась с печатью проклятия.

К ней бы надо относиться без того пиетета, который есть.

Министерские тузы не раз заявляли в эти черные для всех нас, и для Укр/аины/ и Бел/оруссии/ дни: будем строить, как строили, как было, так и будет.

А не должно бы: как было. В частности — не должна остаться монопольной одна т/очка/ зр/ения/ на эти вещи и в науке.

Если исключить саму станцию, то основ/ной/ ущерб распростр/анился/ на север, пора это осознать. И не ради того, чтобы пожалеть бел/ору сов/ — им еще и это!.. помочь им активнее. Да нет, у нас есть ресурсы и помогают нам, и дух/овные/ ресурсы есть у респ/убликиАпартиз/анки/. Я не хочу тут изображать/ погорельца с опаленными оглоблями.

Вопрос чисто практический: о необход/имости/ выселения новых р/айон/ов, а это сдержив/ается/, как и многое у нас: планом! Посев/ных/работ. И хотя дядьки наши в пылище пашут стронций, плутоний (в Брест/ской/ и Гомел/ьской/ обл.), но пашут — план! Кому, кому это нужно? Разве что бюрократу, у кого бумаги и цифры плана?

Устроить двум республ/икам/ долговременную Хиросиму и делать вид, что это нечто так себе — ну, знаете!

Что произошло в Киеве. С одной стороны, не проинформировали Москву о взрыве и масштабах, а с др. — не принимали решений, ждали указаний, к/отор/ых не могло быть.

И поэтому всё — с опозданием.

Мирный атом в каждый дом! — вот так. Меняю квартиру в Киеве на комнату в любом городе мира. Не предлагать Хиросиму, Нагасаки, Минск!


Обращ/ение/-письмо М.С.Г/орбачеву/

Космонавт-ученый Феокт/истов/ еще до Ч/ернобыльской/ трагедии высчитал: один вскрытый реактор = 50 Хиросимам (по зараж/енной/ места/ости/).

За ветром…

«Ветер, к счастью — не на Киев…»

На Гомель и Минск. А позже, после 1 мая — на Гомель, Мозырь, Жлобин, Слуцк, Пинск, Брест… Неизвестно, сколько «Хиросим», но ее радиоактив/ная/ тень легла на 2,5 обл/асти/ Белоруссии/, практически на пол-Бел/оруссии/.

Это сразу лишает возмож/ности/ маневра внутри республики. Сколько могут принять сев/ерные/ р/ай/оны? А речь идет о сотнях и сотнях тыс/яч/ хотя бы детей и мол/одых/ женщин, которым рожать.

Всё вним/ание/ др. республик, приглашают к себе — нашим юж/ным/ братьям. Про Бел/оруссию/ спраш/ивают/, если гов/оришь/: «А что, разве и у вас?» Но когда пытаются сами выехать: «Из Гомеля?!» Не берут.

Переселять из р/айон/ов более зараж/енных/ в менее, бессмысл/енно/. Тем более, что пораженность пятнами, точно пока не изучена, что безопасно, где — более, а где — менее.

Нужна общегосударственная/ помощь Бел/оруссии/ в этом отнош/ении/.

Выселено 3 р/айо/на целиком, а по подсчетам АН — еще 5, как мин/имум/, но это не решает проблем, нужно выселить хотя бы до зимы детей из 2,5 обл/астей/.

И еще, в связи. В 30 км «зоне» от Минска — строят. Пафосно не один раз по телев/идению/:будем! Монополия продолж/ается/, хотя Капица… предсказ/ывали/ Черн/обыль/. Он — не полная неож/иданность/, он мог быть. И м/ожет/ еще быть… Ни страна, ни народ (матер/иально/, биолог/ически/, псих/ологически/) не выдержат такое еще раз.

В Черн/обыле/ взорвался весь тот бардак, к/отор/ый пытаемся ликвид/ировать/. Прошлое. Но если не будут названы причины, люди, винов/ные/ люди, несправедливо (уже) ложиться будет вина именно на тех, кто сегодня пытается и мыслить и делать по-новому. Дело не в отвлеч/енном/ копящ/емся/ гневе, а в справедл/ивом/ изуч/ении/ и искор/енении/ всего, что проявилось буквально — 22 июня 1941 г. Всё параллельно. По реак/ции/ чинов: не дать инфор/мации/ наверх и ждать оттуда адекв/атных/ решений, а сами — ничего.

По отнош/ению/ к насел/ению/ безобразно ведут высшие медицинские чины, министры. Вместо того, чтобы и без того легкомысл/енный/ народ [информировать], заверяют, что пустяки. А ведь начнется осень, зелень, грибы…

Бел/оруссия/ нужд/ается/ в измен/ении/ планов посевов, поставок, иначе неизбеж/но/ ослабл/яется/ контр/оль/ за радиацией, болезнь работников, пашущих по стронцию и произв/одство/ зараж/енных/ прод/уктов/, молока, мяса…

Построить мед/ицинский/ центр на гр/анице/ Бел/оруссии/, Укр/аины/ по изуч/ению/ последствий долговременных — это касается судьбы десят/ков/ и сотен тысяч людей, если не больше.

Если всерьез — это нац/иональная/ трагедия народа, по масшт/абам/ приближающаяся к тому, что белорусы пережили в 1941-44 гг.


Одежда — нет средств, чтобы сменить.

Не достает оборуд/ования/ для контроля, подготовл/енного/ персонала. Даже АН не имеет для таких масшт/абов/.

Подключ/ить/ АН СССР, Укр/аины/ и Бел/оруссии/ и АН мед/ицинских/ наук — состояние долговремен/ное/, послед/ствия/ и их устранение.


2 вопроса: Не должны люди жить там, где нельзя; Проверка продуктов пит/ания/, иначе будет зараж/ена/ вся республика и за пределами.


До 5 мая не выселяли. Только 5-го — 3 района. 8 дней жили в радиации.

До 1 мая на Бе л/ору ссию/ дули ветры…

В Братине вместо 3 [кюри] — 90 кюри, в 30–20 раз.


Правит/ельственную/ комиссию по Бел/оруссии/ создать в СССР. Тщательно изучили бы и на науч/ной/ основе принять решение о выселении.


На рынках нет дозиметрич/еской/ службы даже в Минске — Нестеренко спросить.

Детей из зоны — 150 км.

Не только на гамма-фон, а на тяжелые изотопы.


Млн. три, 1/3 населения облучена.

Гомел/ьская/ и Брест/ская/ обл/асти/ получили много.

За 200–300 км людей вывозить.

А дальше пойдет поражение продуктами и будут заражены

все!


Радиация легла пятнами, «языками» далеко за 30 км зону. Людей (детей с родителями) приходится выселять. Но они не имеют права на получ/ение/ гарантир/ованной/ помощи (на одежду и т. д., в той же вынуждены). Следует в Бел/оруссии/ не меньше 150 км и дать право на обеспеч/ение/ тех, что из «языков».


Необх/одима/ квалифицированная/ помощь со стороны АН СССР, Акад/емии/ мед/ицинских/ наук для изуч/ения/ степени заражен/ия/ различ/ных/ р/айон/ов, помощь техн/ическими/ сред/ствами/, проверки продукт/ов/ питания, ибо при нынеш/нем/ положении это грозит облуч/ением/ (через продукты) всему населению/ респ/ублики/ и за ее пределами.


Две глав/ные/ сейчас пробл/емы/: изучить, где нельзя жить и переселить людей.

Продукты, проверка.

Первая пробл/ема/ и ее сложности (30 км).

Вторая: недостаток техники и специалистов, а их треб/уется/ огром/ное/ множество.

Иначе к тем 3 млн. добавятся новые сотни тыс/яч/ и, м. б., миллионы заболевших.


Приборное обеспечение и специалисты.

Продукты собст/венного/ произв/одства/ заражены.

Нужна система замены — сухое молоко.

Колодцы кол/хозные/ на закр/ытие/.

Средства на бурение.

Более строгий контроль за кач/еством/ продуктов.

Компенсация за изъятые продукты.


Точная система зараж/ения/, поиски пятен [на] плут/оний/, цезий, барий, стронций.


Надо уточ/ненная/ система мер изучения поголов/но/ всех с последующим контролем.


Быстрее закончить определ/ение/ пятен по Белоруссии.

Соц/иальный/ быт и жилье для тех, кто переселился… Помощь бензином, передвижками.

Ужесточить миним/альные/ дозы допустимые, к/отор/ые дал Минздрав.

Провести проверки на ниобий-95, цирконий, лантан, цезий и особ/енно/ на плутоний.


Специалисты — у скота признаки щитовидки. Убивать — после отселения в чистые зоны. Предубойный контроль по железе…


Стремл/ение/ перекрыть урожай за счет сев/ерных/ р/айон/ов. Надо сократить поставки.

Минздрав запретил публ/икации/ по лучевой болезни…

Чернобыль — это долговременная Хиросима.

июнь 1986 г

Ув/ажаемый/ М/ихаил/ С/ергеевич/!

Белор/уссия/ переживает дни по трагизму, схожие с июнем 1941 г. И дело не просто в том, что род/ители/ и дети теряют друг друга, жертвы среди мирного насел/ения/ исчисляются многими нулями. (В больницах, а многие, к сожал/ению/, не в больницах еще, не охвачены).

Но угроза соверш/енно/ катастрофич/еская/ грозит, через зараж/ение/ продукт/ов/ питания (Бел/оруссии/ и близлеж/ащих/ районов), если не будут сделаны соверш/енно/ необх/одимые/ вещи. Речь идет о конкр/етных/ шагах.

Ладно, что не смогли, не поняли сразу, не были информированы/. Но сейчас есть еще возмож/ность/ локализовать бедствие (уже общенародное).


Комбикорма, чтобы не травить молоко. Дали, но мало. А надо для стойлового содержания: 45 тыс просили, дали 5+10 (плюс свои 13 тыс/яч/тонн). Нужны по двум причинам: нужно на стойловое/ содер/жание/. Братин, Хойники, Наровля. Не имеют ни капли дождя три месяца (самолеты разгоняют дождь).

Травы съели, а пойма затоплена.

Июнь — закрыто молоко.

(В сырах был йод, а в масле меньше). Цезий.

20 миллирентген — 5 тыс/яч/. Переходит в мертвую зону.

Почти всю 30 км зону.

Брагинский р/айо/н, Хойникский — мертвая зона будет. (Не весь).

Некуда масло девать. (Забирают Ср/едняя/ Азия).

14 тыс/яч/ июн/ьского/ мяса.

120 млн. /руб./, 4 тыс/ячи/ домов.

90 тыс/яч/ по детским домам… (вне пределов республики).

Бел/орусы/ скромно молчат и делают огром/ную/ работу: Слюньков[12], Кузьмин[13] не вылез/ают/ с тех р/айон/ов, работники АН БССР.


Но не все в силах, слишком грозная опасность. Республика мала для такой огромной беды.

Сколько ребят за пределы республики: в пионер/ские/ лагеря, в труд/овые/ лагеря, беремен/ных/. За пределы БССР.

60 тыс/яч/ за пределы в три смены, пионер/ские/ лагеря, трудовые, отдыха.

4,5 тыс/яч/ матерей с детьми.

За пределы Бел/оруссии/ 32 тыс/ячи/ отправлено.

60 тыс/яч/ в пионер/ские/ лагеря. 150 тыс/яч/ на одну смену. Псков, Пенза, Москов/ская/ обл/асть/ три смены, 10 тыс/яч/ труда и отдыха. Марийск, Литва, Ленинград, Волоща, Калинин, Эстония, Ярославская, Пенза, Мордовия, Краснодар, Кострома.

Жемчужина России… Анапа… Можно Адлер — матери с детьми (12 тысяч).

Это по тем районам, а прилегающие? Наши все забрали: 100 % — Витебская, Мин/ская, Гродн/енская/, (Брестская — 2 санат/ория/).

Из тех районов на 3 месяца.

Лоев, Чечерск, Славгород, Буда-Кошелев, Костюковичи — пятна [радиации].

Предельная норма — 5 внутренних, 5 внешних миллирентген — для детей.

Взрослые — 20 (10 и 10).

Радиобиология — академики — группа из 4-х человек. Чтобы взяли под контроль Белоруссию.

Теплая трава в «большой палатке» (где концерт) пахнет приятно, сладко, радостно, как всегда. Без мысли о радиации. Вчера — это было везде. Сегодня — не в Белоруссии, нашей всегда первой и не обойденной общей бедой, первой в общей беде.

Турку. Лагерь мира. 03.06.


Потеря нравств/енного/ нач/ала/ — вот что такое псевдонаука. Вавилов[14] расширял растит/ельный/ генофонд для человеч/ества/. Он воплощал то, чему грозит сегодня НТР, бездумное/ и бессмысл/енное/ наступл/ение/ техн/ики/ на мир природы.

Мы вспоминаем В/авилова/ не только в связи с генетикой. О Байкале, север/ных/ реках, об омертвевших р/ек/ах Бел/оруссии/ и Укр/аины/, и вспом/инаем/ Вавилова. О мертвечине в литературе/ — и Вавилова. О науке, к/отор/ая открыв/ает/ орудия смерти против жизни, и призыв/аем/ имя Вавилова, чтобы образумить молох псевдонауки, т. е. лишен/ной/ нравств/енной/ цели.

Идея, тема рассказа: Случилась беда в стране. Чинобольшущая беда, но тут принято, что в стране совершаются только прекрасные вещи. Вместо того чтобы заниматься всерьез бедой, ее устранением во всех масштабах, занялись наведением глянца на представлениях о сей стране в др. странах.

Постепенно должны были забраться в убежище и уже оттуда изображают (с пленок) нормальную жизнь на норм/альной/ земле, а на ней уже — радиац/ионное/ кладбище.

07.06.86 г.


И вывозить, вывозить детей, подростков! И не на месяц-три, а пока обст/ановка/ сущ/ественно/ улуч/шится/. Самые большие чиновничьи упущения — здесь. Радиация мгновенна, чиновник медлителен — по самой природе своей. Да и то сказать: слишком мала оказалась республика для столь большой беды. Своих «чистых» районов для настоящей эвакуации явно недостаточно. Пора осознать, что каждый день промедл/ейия/ с эвак/уацией/ детей, когда «враг» не то что приближ/ается/, а уже в доме — самый непростит/ельный/ грех перед будущим народа. Тут никакие наши оправд/ания/ и объяснения время не примет. Нужна организ/ация/, люди, к/отор/ые только этим и заним/ались/ бы: с к/отор/ых можно было бы спросить, но у них были бы высшие права требовать, разрешать, запрещать…


Повесть о том, как «выжили» (в отчетах) после Ч/ернобы/ля.

Рассказ о мудрых и заботливых руководителях народа, которого уже не было.

Собственно, он был, народ, а иначе, как появились бы руководители, кем бы они руководили бы. Но затем исчез. Народ исчез, а руководство осталось. Ну, не наоборот же должно было случиться. На всех правительственного бункера не хватит, на всех не был рассчитан. Да и те самые загородные «закрытые» совхозы, фермы, которыми питались, «закрытые распределители» и из которых питались, заботящиеся о народе руководители (а как будешь о народе, ежели себя для народа не сохранишь?), и все эти закрытые потому и были закрытые, что на всех не наберешься. Продуктов нормальных, здоровых, незараженных. Но главное-то не радиация, вдруг высыпавшаяся как тифозная сыпь, покрывшая землю, реки, леса, деревни, города (невидимая, а потому даже не сыпь, а так что-то, чего вроде и нет, а лишь ученые ее (сыпь) изобретшие, ее предполагают), не это главное, а чтобы правильно освещали. Ну, у нас, это мы позаботимся, да и сами журналисты-газетчики-писатели позаботятся: распишут рыбалку или как соловьи запузыривают над реками (которые «стали горьки») и всё в порядке. Есть, а будто и нет, скорее, что нет, а если и есть, то это перестраховки ради, т/ак/ ск/азать/ наша неизлечимая забота о здоровье-благополучии населения. И проверяем, и делаем не потому, что есть, а как если бы было, хотя знаем, что нет этого. Не бывает у нас (это у них!) ни наводнений, ни землетрясений, ну, а уж если у нас случилось, то внимание все тоже — на них, туда. Что да как пишут, такие-сякие!

Долго история пишется-сказывается, ну, а жизнь шла, шла, да и кончилась.

Та, что наверху. Осталась в бункерах, куда поступало всё чистое. Населения не стало, а руководители — вот они, здесь, все — и главные, и замы, и помы, и всё их окружение, кое-кто из семей, но тоже при службе (дети — учатся быть).

А там никого! Но тогда что получается, получится? Те, оттуда такое распишут! Это именно и распишут: что никого, всем каюк! Но это они распишут, а позволить им клеветать и злобствовать — кто, какой патриот позволит!

И вот пошла писать губерния. И не только писать: о посевных-уборочных, труде-отдыхе трудящих/ся/, не только, понятное дело, в газетах, но и показывать — по кино— и телеканалам. А это труднее, а это сложнее: приходится вырезать и монтировать из того времени, когда худо-бедно, но всё это можно было снять, заснять.

И весь мир успокоился и с еще большей яростью стал готовиться к глобальной «Польши», чтобы и самим тоже защитить население — из бункера, отстоять его честь и независимость (из бункеров). И тогда будет совсем понятно всё: эти — в бункере, те — тоже, а больше — никого, но они, и те и другие, в бункерах стараются во имя своих народов, их свободы и счастья.


Вот так приблизительно выстроится рассказ. Но в какой тональности? Из каких кусков?

Войдут ли деяния наших и украинских товарищей в первые часы… в первые дни… в первые недели…

Когда вся забота: не раздразнить вышестоящие инстанции тем, что случилось именно у тебя и с тобой.

Южнее реки [Припяти] — наврали, что не взрыв, а пожар, всего лишь пожар!

Севернее: а у нас ничего, а у нас ничего, чуть-чуть-чуть, а так ничего!

Главное, чтобы не «накивали пальцем» в сторону Бартошевича[15] — Ковалева**[16], как накивали южным соседям, а что там с людьми, которых накрыло — не паникуйте!

А, м. б., и рассказы-вкрапления беженок наших несчастных?

12.07.86 г.


Да, во всей истории этой очень важную роль играет лозунг, формула, разрешение: «Не превышает нормы». Люди и вымерли по медиц/инскому/ разрешению, нормально, по нормам, подогнанным под фактическую радиацию.

Нет, это «бункерная летопись» — с полным убеждением в разумности и нужности такой политики. И доказательство, апофеоз: восторг, что заведенные в заблуждение, одураченные политич/еским/ мастерством враги дали залп из всех ядерных дыр — и погубили собственное население собственной радиацией.

(Да, но в «шахтах» всё же оставались. И остались. В уцелевших).

13.07.86 г.


Эпиграф к рассказу-летописи:

10 «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод.

11 Имя сей звезде „полынь“; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».

[Откровение Иоанна Богослова. Гл.8.]

Дать как эпиграф, а м. б., в тексте, начать с этого «летопись» и дальше — комментарии летописца. Дескать, нет ничего общего. А случилось потому, что «наука требует жертв» и нельзя без энергии (а без людей — можно) и что потом уже не «полынь», а совсем другие ахнули — и еще треть, и еще треть, а потом уже всё чисто. Опасность устранена (ибо устранен народ, население).

Станции работают, энергии избыток, достаточно для бункеров и для трансляций для внушения врагу тревоги и страха.

И вот — настал день. Великая мистификация сработала, блеф невиданный победил: не выдержали у них нервишки, дали залп и сами погибли.

Можно было из собственных шахт, но все не решались и там вымерли — некому было снабжать «здоровыми» продуктами. И на них не хватило. На всех-то не хватит!

«И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновала, и моря уже нет». Гл.21,1.

«… и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло». Гл.21,4.

«Ворота его не будут запираться днём, а ночи там не будет».

Гл.21,25.

(Откровение святого Иоанна Богослова)

Физикам: умеете, научились открывать, задача: научиться закрывать. Например — Чернобыль.

К рассказу: народ вымер в результате выполнения плана по продуктам: пахали стронций, сеяли плутоний, убирали цезий. Чтобы побольше выполнить план! И — перевыполнили.


Человек тяжело и безнадежно болен. Все знают, а он, главное заинтерес/ованное/ лицо, не знает («так ему лучше»).

Здесь наоборот: всем грозит беда, смерть, но знают лишь некоторые (врачи и бюрократы наши) и они считают нужным преуменьшать опасность («так им будет лучше»). Цинично: умирать-то будут от привычных болезней, конечно, усугубленных радиацией. А что и от стронция (до 35 % — белокровие), от плутония (рак легких) — пока вообще молчат.

Значит, вы врачи?!

И это: бюрократич/еская/ «лестница» стала не просто причиной разных нехваток, но уже опасна для жизни народа, смертельно опасна.


Проголосовали за то, чтобы смешивать заражен/ный/ продукт с чистым, чтобы было больше (план, продовол/ьственная/ программа) — до нужной пропорции, «допустимой». (А допустимой медики назовут любую).

То, что собирается делать «медицина» под давлением угодливо бюрократического местного начальства — готовится не лечить заболевших и не предупреждать заболевания и все формы радиации (через продукты особенно), а скрывать и прятать концы, поставит и тех, кто выше, в положение, сопоставимое лишь с тем, что оставил в истории после себя Сталин. Захотят ли люди честные этого (о них лишь речь), если поймут, что произойдет и именно от нашего хватания за привычные формы сокрытия любой правды, даже затрагивающей судьбы миллионов?

15.08.86 г.


Реки не потекут вспять!!! Но что помогло больше: наше — писательский вопль или… Чернобыль? Просто нет миллиардов!

16.08.86 г.


До последнего держался за свой кусок, хотя он уже радиоактивный был, знал это, а держался как и прежде, больше, чем за жизнь на Земле.

31.08.86 г.


… И наконец рассказ о том, как радиация выморила всё население, пока начальство скрывало его от «врагов». Потом враги все-таки ударили (по пустой территории) и сами себя доконали — через радиацию, ядерную зиму.

Рассказ должен нести в себе восторг (начальства), как здорово они заботятся (нет, не о населении) о том, чтобы там не злопыхательствовали. И удалось — те поверили и т. п.

Да, в рассказе о загубленном народе: писатели очень хлопочут о «шыльдах» и счастливы, что начальство разрешило. А что с народом — не замечают. (Не разрешено замечать).

1987

Роль и вес писателей в обществе. Экология. Журналисты, да. По конкретным делам. Писатели — ходатаи по делам рек, Байкала, Чернобыля.

14.02.


На Пленуме СП в Москве.

… Я говорю, потому что я, мы в Бел/оруссии/ видели руководителя истин/ного/. [Кузьмин А.Т.] Что, семи пядей? Прост даже. Что докт/ор/ филос/офских/ наук, как этот И. И.? Нет, просто летчик… Но сколько такта, уваж/ения/, с годами знание нас и жалость к нам там, где мы унижаем писател/ьское/ имя, так уважаемое им.

Ушел, ушли, потому что не сошас/ился/ с желанием руководства/ респ/ублики/, выполнить продов/ольственную/ программу так, будто нет радиоак/тивного/ сена, радиоак/тивного/ скота и пр.[17].

Тогда родился у нас афоризм: для кого (для других) хлеб свой с маслом и чай важнее — жить ли миру. Даже когда чай — радиоактивный.

Человек в респираторе. Повесть.

Перед детьми из «тех» мест выступает С, сам в респираторе, горячо убеждает быть «стойкими на рубежах», какими были их деды, наши отцы. Народ наш привычен! И т. д.

Такая же честность требуется от всех. Дело не в словах, не в том, что можно найти потрясающие пророчества в каждой из религий. Именно я зачитал на съезде из Иоанна — о звезде Полынь, что по-укр/аински/ — Чернобыль.

Но дело, повторяю, в смелом повороте к реальности, к/отор/ый никто и никогда предвидеть не мог.

Ошибаюсь? Очень хотелось бы услышать, как смотрят сами теологи на это: насколько готово было то или др. религиоз/ное/ мышл/ение/, а если нет, так в чем, и что новое нужно каждому. А что: в литературе?

На пленуме (СП БССР): долой гласность! Писатели?… А радиация и то, что с народом будет? Глухая стена молчания.

Иногда ходим по касательной: чтобы не на доты!

И тут всё сравнять, подравнять жанр под [книгу] «Никогда не забудем». Тогда, конечно, «бороться» легко будет. Или уговорить, что этот жанр уже всё сказал в «Огн/енных/ дер/евнях/»[18]. Оставьте его и «идите к нам». А эта лит/ература/ — не мы, не бел/орусская/ тема? Да и жанр, он-то и мог ответить на Чернобыль. Именно он.

30.06.87.

«Жюри[19] (документального кино) выражает глубок/ое/ уважение советским кинодокументалистам, которые с риском для здоровья, а то и ценой жизни, сделали зримой для всего человечества боль и тревогу Чернобыля».

Наука и контроль общ/ественного/ мнения (науч/ный/ за ней). Чернобыль — не только ошибки и преступл/ения/ операторов. Но и результат монополий в науке одной группы, «идеи».

Капица и др… Победила группа Александр/ова/[20]. Не должны бы лишать права на голос, контроль, критику и др. сторону. Пришлось бы соверш/енствовать/ и строже вести работу…

Не получив согласия создателей станции, притом (!) в субботу, притом ночью (всё это запрещено), энергетики экспериментируют, как бы выгадать энергии на полчаса (не брать с III блока). Семь блокировок… Директор и глав/ный/ инженер — виноваты за эксперимент.

М.б., диссертацию иметь. «Сэкономили» бы полчаса… 250 тыс/яч/ киловатт часов выработать в сеть — и прибыль, премия. Зачем это делали?

Когда торгаш становится царем,

А инженер находится в загоне,

Тогда наш мирный атом входит в каждый дом,

А вместе с ним и стронций, и плутоний.

Передали станцию министер/ству/ энергетики (в минист/ерство/ среднего машиностроения, Комитет по атом/ной/ энергии), приоритет физиков был потерян. Чего-то мы, энергетики, будем с ними советоваться?

Легка система запуска, стерженечки поднял — пошло. Эйфорич/еское/ состояние молодого водителя — до первой аварии. Невежество, эйфория невежды.


Отрапортовать к Первомайскому [празднику] об успешном проведении эксперимента. Проводились ниже нормы, нужно было неск/олько/ дней переждать. Вытаскивают центр/альные/ стержни (глав/ные/ тормоза) — реактор остался без [защиты]… Разгон, остановить нечем. [В] 300 раз за 3 сек. увеличили энергию.

Физич/еского/ образ/ования/ не было, не было барьеров, к/отор/ые дает образование. Полуобразование — неграмотность, помнож/енная/ на безответственность.

Как вся система начала оправдывать преступл/ение/ дураков, даже на науку валить (требует жертв). Как организована вся структура.


Люди вымрут на Могилев/щине/, кто вернется туда? Новые? Нет. 10 % всей республики.


Ядерный Спид. Убит будет иммунитет.


Раза в 3–4 больше территорий, чем на Укр/аине/ пострадали. На 5 млн. [руб.] приборов — Украина, а мы — ничего не получили.

Чериковский, Костюковичский, Славгород/ский/, Краснопольский и Быховский [районы]. Еще один. 14–15 кюри — 137 населен/ных/ пунктов, 1195 кв. км — 16 тыс. человек. Больше 40 кюри — 224 кв. км, 6 деревень, 5530 человек.


Производили радиоактивные отходы. Гомельское начальство — сохранить труд/овые/ ресурсы, не отдать Витебской.


О пользе пессимизма. Брать самый пессим/истический/ вариант; а потом сужать кольцо.

192 тонны урана, около 3 тонн осколков — вот Чернобыль. Около 5 тыс. кв. км — в 4–5 раза!

Аварийная инструкция лежала и в облисполкоме, в ЦК Украины. Не позвонили даже соседям.


В зону посылают людей косить сено — выполнять план.

— А снимут, а где потом работать.


Белоруссия возродилась потому, что людей в болотах сохранили. А тут?


Из Москвы все ждут команды. А сами информацию не дают.

Людям обещали, что вернутся. Но частиц в мин. на см. кв. 30 тыс., а не 2 тыс. — вернуть. Сдержать слово! Чтобы не «обмануть». В 20–25 раз хуже нормы.


Хлеб пекут на сыворотке:

— Молоко запретили пить. А сыворотку не запрещали.

Бабка с тяпкой и коровой (ночью).

— Надо прополоть. Коровке трава… А мне же не сказали. В запретной зоне. Пашут…

С детьми разговаривает через респиратор. А трактористам не дали:

— Панику посеять?!


Милиционеры охраняют зону. И набирают бэры, мол/одые/ ребята.


Ма-аленькая станция и — вот! Маленький оператор и вот что!


Уходит из дома, а тут 15 [рублей] в долг. Ничего, после 1 мая получим премию. Будущему ребенку — коляску.

Мысль, что ядер/ная/ война может начаться оттого, что бабе захотелось лишнего червонца.


«Отключение» моральных блокировок. Пожар или взрыв?


«Сюжет фильма» [«…Имя сей звезде Чернобыль»] — максимальное бедствие от аварии, если бы… не погасили, если бы… реактор… осел ниже, в почву, глинозем и пр. и если бы было не 0,8, а 5-й — это стало бомбой в 3–5 мегатонн, если бы…

Т.е. дать все, что было на самом деле, а затем вослед — взрыв. И — вывезенные, в т. ч. и жена оператора, и города — Киев, Гомель, Минск (эвакуация и — вослед взрыв)… Т. е. ядерная война «мирного» атома.

«Мирный» преследует Ее с не родившимся. Вначале эвак /уируют/ из городка (1000 машин), деревни новые… Потом — в бомбоубежище.

И настигает — в огром/ном/ городе.

Машина директора [станции] догоняет [ее] (вывозит семью, хотя сигнала бедствия не дал). Навстречу начальство повыше, забирают его и назад. А машина с детьми уходит.


29.07.1987 г.

Вопросы докладчику, зам. Председ/ателя/ Сов/ета/ Мин/истров/ БССР Петрову А. А.

Вопросы и к АН БССР.

1. Что мы делаем и собираемся делать с десятками тысяч тонн, зараженных радиоактив/ных/ продуктов, которыми забиты холодильники?

2. Что делаем и собираемся делать по переселению, спасению жителей в местностях, деревнях (юг Гомельщины и юго-восток Могилевщ/ины/), где жить нельзя?

3. Что делаем и собираемся делать, чтобы не плодить и не размазывать по республ/ике/ и стране радиоактив/ные/ отходы? Т. е. когда прекратим с/ельско/хоз/яйственное/ производство там, где не имеем права этого делать. По всем законам здравого смысла, морали, человечности ввозить «чистые», чтобы [не] производить «грязные» и потом не знать, что с этим делать — разве не абсурд это, не преступление?…


Из зоны вывезли 9800 семей. Потеряли 19 колхозов, поселили не вместе, молодые уехали за пределы области. Потеряно 90 тыс/яч/ га земель, 40 % мяса производим в Гомел/ьской/ обл/асти/. Потребляется там же.

Намечено в Гомел/ьской/ обл/асти/ 29 хозяйств реэвакуировать.

Из 1460 хозяйств — в 160 молоко грязн/ое/.

Нет никаких машин изотермических, не дали. Автобусов не дали детям тоже.

Даже сменной обуви в школе не приобрели.

С колясками в машину нельзя. Бросили, сотни колясок пустых остались после ухода колонны машин. И вещички лишние, куклы… На окне одна, смотрит на коляски неживым детским, безмятежным взглядом куклы.

Детей привезли, ведут, их боятся другие дети, да и взрослые, они окружены «радиацией».

Реактор гонит ее от себя, эвак/уированная/ деревня, город, но и притягивает. Там погребен отец ее буд/ущего/ ребенка.

То, что происходит и с людьми и атом/ной/ энергией: отпугивающей и влекущей. Как и всякая погибель.


Человек в респираторе. Повесть.

Ну вот, всё, кажется, идет, как следует, как положено. То, что мы в деловых бумагах и в печати называем Событием, обрело контуры, вошло в рамки, берега. Т. е. держим под контролем.

Вчера С. был у эвакуированных с места События детей. Записанную на магнитофон речь привожу полностью… Правда, был он в респираторе. Говорил сквозь плотную маску и отдельные слова, выражения неразборчивы.

— Дорогие дети! Вы можете считать себя героями, и мы все вами гордимся.


14.10.1987 г. в 11.00–17.00. Беседа с Легасовым![21]

Чернобыль начался с 1961 г. — полет Гагарина (высшая точка). Начало падения сов/етской/ техники.


Пионеры а/томной/ э/нергетики/ на 10 лет прекратили строительство.

А они энергетику. Зн/ачит/, о безопасности.

А у нас хватит уголька.

Спохватились и погнали…


Неизбежность осознали. Темп потерян.

Роковая ошибка — с чего Чернобыль. Стандарт безопасности.

1. Макс/имально/ надежный реактор.

2. М/аксимально/ н/адежная/ эксплуатация.

3. Капсулировать (под колпак). Кто преступник?

1. Те…

2. Конструкторы.

3. Руководство энергетики, к/оторые/ настояли — без колпаков. (25 %, 30 % экономили), Байбаков[22], министр Славский, Непорожний[23].


Реактор Большой Мощности Канальный — РБМК. Этот под колпак не помещался — Фейнберг, конструктор. МАГАТЭ[24] не запрещало этот тип — не было правил. Корпусов нет. ВВЭР (водноводяной энергетич/еский/ реактор).

Славский — нач/альник/ машиностр/оения/ дал ход. (Мы можем страну выручить).

Управлять им трудно — поняли. Разрешили без колпаков — все.

Никто это не развивал — опыт лишь наш.

У америк/анцев/ их 4 — высокого класса контроль (и у нас, когда Среднемаш).

… И тем не менее. Спасать страну!

Конструкг/орские/ ошибки, по кр/айней/ мере, [надо] 2 сист/емы/ защиты. Одна не зависеть от оператора должна.

А тут — одна защита. Грубейшая ошибка.

2-я ошибка — несоответствие скоростей… (14 РБМК).

Философия безопасности ложная, а техники могли бы.

(И тех (ВВЭР) тоже 14!)

Александров пошел навстречу Госплану — при обязательном условии высшего качества. Не уперся до конца.

Победили: Давай, давай! — и премии от Минмаша. Сожрали начальника ради премий и пр.

Нет философии безопасности.

Сварщик заварил халтурно на Кольском полуострове.

Неоправданный перенос опыта воен/ной/ промышленности/ в обычную.

Без перевозок… Захоронение… Везде возможны аварии, но не возм/ожен/ Ч/ернобы/ль. Но с отходами может.

Все вокруг реактора, остальное второстеп/енно/. Нужны все специалисты.

Апофеоз филос/офии/ безграмотности безопасности.


Армянс/кая/ АЭС, Ленинградская, Козлодуй АЭС (Болгария). Химич.: Дзержинск, Куйбышев, Чемкент (фосфор/ный/ завод) — 300 км мертв/ая/ зона — Легасов предсказывает эти катастрофы.

(14окт. 87 г.)

Если не принять меры, а их не принимают!


Ефим Павлович Славский — Министр среднего машиностроения.

Он!

Доклад оптимистический об успехах. Правда, что-то в Чернобыле. Но — успехи!

Щербина[25] — глава Правительственной Комиссии [по Чернобылю].


Разбивал молотком депутатский значок (радиоактивный).


Ч/еонобы/ль живет мир/ной/ жизнью. За 8 км — труба, из к/отор/ой не идет дым. Малиновое зарево в полнеба и пар прет.

1. Причина аварии — Мешков.[26]

2. Что делать — предложения (Легасов).

3. Воробьев[27] — Мин/истерство/ здравоохр/анения/, определить степень опасности.

4. Подготовить к эвакуации. Это — вечер 26-го.


Медицина возражала против эвакуации! Правила: 25 бэр, местная власть имеет право эвакуировать, если 75 бэр — обязаны. (Международ/ных/ правил нет). Припять оказалась «чистой» — менее 10 бэр. Завтра будет! А вдруг не будет? Нарушим закон.

Щербина своей волей принял решение. Медики не подписали, только назавтра в 11.00.

Радиосвязи не было. Милиционеры ходили и предупреждали: не выходить и т. д.

В 11 часов — об эвакуации объявлено.

Навсегда ли? Долго будут собираться. «Возможно на несколько дней, возможно на больше».

Ошибка: на собств/енных/ машинах выехать, зараженные машины, 45 тысяч эвакуир/ованных/.

И парт/ийные/ организации. Каналы исчезли, демонтированы. Не было через кого.

Собаки жалобно смотрят, не берут с собой. Бегут за машинами, их окликают с плачем дети.

Директор [станции] в шоке полном, недееспособный.

Шашарин — зам. министра [энергетики], действовал энергично.

Логика принятых решений. Железную дробь? Но она оказалась зараженной. Свинец! Доломит. Песок. Графит горел с 26-го [апреля] по 2 мая. Азот — не получилось.


С Москвой советовались (с учеными), что засыпать. Предполагалось состав (нитратомония) — к/отор/ый мог взорвать все. Думали, что сгоряча.


Выделения радиоактивные до 20 мая, до 23 мая (цезий, стронций). Плутоний не далее 15 км. Цезий самый легкоплавкий.


Не допустить 2500° — плавление таблетки урана было бы не 3 %, а все 100 % — не дать 2,5 тыс/яч!

1700 тонн урана улетели бы при 2500°.


— Недостаток не технологии, а философии этого дела.

— То есть?

— Гонка! Она везде смертельно опасна. Отказались от колпаков, а это не техника, а философия — колпаки. Излишнее доверие к технике реактора. К подготовленности работников. Но даже если бы и так, нужен механизм на случай, если ошибка.

— Технический все-таки?

— Нет, философский. Не иди дальше черты, где назад хода уже нет.

— Какая температура?

— Поднимается снова.

— Опасно?

— До 2500° далеко.

— Ну, не пугайте. Это не катастрофа, если?…

— Да 100-процентный выброс тяжелых. А этого добра 1700 тонн.

— Хватит на всех?

— Хватит и на Огненную землю.

— Что надо еще?

— Полетел в Москву наш… А пока азот. Попытаемся охладить дутьем.

— Нельзя отставать. Чтобы потом не устраивать гонку. Как мы с реакторами. Сначала неверно определили запасы угля. Упустили 10 лет. Потом бросились догонять. Потеряв по пути осторожность. Вот эти самые колпаки.

1. Предчерноб/ыльская/ философия.

2. Турбина еще вращается… На выбег. Конструктор должен был сделать это на стенде. Не проверив характеристики — величину выбега определить. В 1983 г. проверили — не получается.

Дизель 12-секундный можно и меньше — можно было просто заменить дизель получше.

3. Спасение людей через работу с реактором (2500° и т. д.), заглушение его.

4. Плита под реактором — бессмысленно. Бассейн надо было залить цементом вместо велиховской «подушки».

— Зальем цементом бассейн — вот и будет плитой.

Под эту задачу (подушку) получить технику и пр. для саркофага. Потому Легасов согласился с велиховской плитой. Масса метростроевцев для этого — под развалины подушку! Легасов и Александров запротестовали и не стали этого делать.

Саркофаг — 17 проектов. Вел Ваталин, нач/альник/ Госстроя. («Укрытие» — бетонный колпак). Сроки — конец сент/ября/. И опоры не выдержат. Вместо бетон/ного/ купола — трубный накат, жесть. Коробка квадратная — не входит.

Но гаммоизлучение выходит — опасно для соседей.

Негерметичный от грязной воды (дожди, снега).

Незавершенность. Болезнь остановлена, не излечена.

Был тепловой взрыв — быстро начала расти мощность. За 1 сек. в 13 раз. Пар, вода, графит — тепловой. Больше графита было бы — ядер/ный/ взрыв.


Ель — в сосну. Пышные иглы.


Учет психологич/еского/ поражения. Косвенный результат. Не радиофобия.

Реальный эффект. Наибольшие потери с этой стороны — в атом/ной/ промышл/енности/.


Один вертолет сгорел — за трос зацепился.


Горбачев на съезде:

«Мы за то, чтобы все достижения науки и техники были поставлены на службу человека, не вели к нарушениям экологической среды. Мы извлекаем суровые уроки из такого трагического события, как авария на Чернобыльской АЭС. Мы за то, чтобы покончить с использованием науки в военных целях».


Умный чел/овек/ после Хир/осимы/ сказал: мир станет гуманитарным или его не станет.

Это не значит, что исчезнут уч/еные/-физики или химики. Но аварийная система — нравственная — у них будет получше, чем на нынеш/них/ атом/ных/ ст/анциях. Не исчезнут и политики, но нравственность станет действ/ительно/ основой всех их действий, решений.


Страна, к/отор/ой не жалко.

Хорошее название для повести о Чернобыле — слова Бисмарка.

1988

200 реакторов в Европе. Значит, и «простым» оружием не повоюешь.

Черчилль: На сияющих крыльях науки на землю опустится каменный век.

(Притом и камни будут радиоактивными, чернобыльские.)


К встрече с М. Горбачевым:

1-4 […]

5. Секретность. АЭС — Белоруссия. Дети. Вахтовый метод. Воробьев (академик), Легасов — очередность взрывов. Писал он об этом. Ученые кланы.

6. […]

Встреча.

Беседа у М. С. Горбачева — 24.02.88 г. Приехали мы с Д.А. [Граниным][28] к 11-ти… Вышел навстречу…

… И тут я поблагодарил за Комиссию, к/отор/ую М.С. прислал в Белоруссию в ответ на мое письмо.

Засмеялся, как при упоминании про часы, видно, что и тут знакомы ему отнюдь не добрые слова в адрес Адамовича. Засмеялся: мол, испуг был, может быть, и лишний, в письме, но это не вредит делу. Я про то, что не очень и лишний-то испуг, а вот сегодняшнее спокойствие — похуже. Про ситуацию, когда врачи вахтовым методом живут в Брагине один месяц, а дети?… Про 20 тыс/яч/ тонн зараженного мяса. Про 40 кюри на Могилевщине (35 деревень), а потолок — 15. Про то, что Белоруссия получила в 4–6, если не в 10 раз больше, чем Украина, что продукты получаем зараженные и размазываем по всей республике.

Он явно был обескуражен, встревожен:

— А говорят, что уже всё, что можно людей возвращать… Напиши! (Он меня — на «ты»). Напиши всё это, надо вернуться к этому делу.

Ну, тогда я и про то, что мне [рассказал] Легасов, и что я с его разрешения записал: какая АЭС взорвется следующая (в Армении или под Ленинградом), какая это радость — 14 станций эти, да и другие. США уже их не строит с 1978, а мы? Если считаем, что лишь через 10–15 лет будет толк от них — на быстрых нейтронах и т. д.

— Если еще один Чернобыль — это сломит наш народ! Согласился, видно было, как эта мысль его обжигает.

— Напиши! Всё это напиши!

Я — про то, что еду в ФРГ.

— Ну, до 8 марта, вернувшись, напиши.

Он прямо-таки настаивал. Договорились, как смогу передать ему бумаги напрямую.

Про то сказал, что кланы ученые, и это мешает им сказать всю правду, которую, я от них слышу, которую друг другу говорят. (Про Легасова: мол, и он виноват в Черноб/ыльских/ делах). Да, верно, но теперь готов смотреть правде в глаза — это я сказал. И добавил: «Как и Сахаров искупает бомбу свою».


Это — к письму материал.

Я специально не называю имена круп/ных/ специалистов, академ/иков/, к/отор/ые мне помогли понять, неспециалисту, тяжелую истину. Думаю, что и Воробьев, и Легасов, и Васильев, и Шейндлин[29] и др. сами выскажутся, более научно о том, о чем я здесь пишу. У писателя нет их знаний, но нет и клан/ово/-науч/ной/ предвзятости, стесненности.

Нужна открытая, шир/окая/ дискуссия, в усл/овиях/ глас/ности/. (Впрочем, спор уже начали «М/осковские/ н/овости/»)…

Чернобыльский СПИД — ослабл/яет/ иммун/итет/ системы и др., не распознает заболевания (вылавливать, предупреждать, а не списывать на обыч/ные/ заболевания).

Генетич/ески/ (рождение неполноц/енных/) — это уже начинается.

Неск/олько/ лет — лейкемия.

Через 10–20 лет скажутся раковые на тыс/ячах/ и тыс/ячах/. Опять-таки необх/одимы/ меры.

И прежде всего: не платить рубли (гробовые) и предложить/ Витеб/скую/ обл/асть/.

Не производить зараж/енные/ продукты, не размазывать по респ/ублике/ и стране.

Притом республ/ика/ в неравном полож/ении/. Во-первых, идет то, что не идет в др. р/айо/не. Хотя если уж на то пошло, съесть в Чите бел/орусское/ масло, сыр — безопаснее, чем в Белоруссии/. Они там не получ/ают/ [радиацию] из воздуха, воды. Поэтому логичнее и гуманнее или очищ/ать/ прод/овольствие/ лучше (есть рекоменд/ации), но поскольку тайна — их не использ/овать/ или уничтож/ить/ (те 20 тыс/яч/ тонн). Или как раз в Бел/оруссию/ завозить чистые, ей чистые нужнее.

Я мог бы ссылаться на мнения крупнейших наших специалистов, но это были устные разговоры и я понимаю, что существуют тонкости в человеч/еских/ отнош/ениях/, страстях, поэтому буду избегать этого. Но поверьте, я не осмелился бы фантазир/овать/ от своего имени и с литер/атурными/ знаниями вмешиваться в столь специф/ическую/ науч/ную/область. Уже был случай, когда мне казалось, что я помогу людям, скажу за них то, что им хотелось бы, но они почему-то не решаются — сказалось. Я поставил их в неудоб/ное/ положение. Если и на этот раз случится то же, уже по отнош/ению/ к ученым, специалистам, что ж, пусть извинят, слишком важная и неотлож/ная/ проблема, чтобы с этим считаться.

Неожид/анный/ поворот темы: западногерм/анские/ коммунисты/ в двусмысл/енном/ полож/ении/: против АЭС в ФРГ, но за — в СССР.


АЭС в соц/иалистических/ странах — нас это смущает (напр/имер/, расст/ояние/ от городов).


О, эта упоенность чиновников, причастных к тайне, лишь им доступной и с высоты своей причастности смотрящих вниз!

Много мы помним из первых месяцев: вагоны с детьми, ищущие, кто их примет, потерявшие их матери. Но самое отвратительное — министр здравоохр/анения/ [БССР, Савченко Николай Евсеевич] и его окружение! Ничего не поделаешь: так это было и осталось во мне.

Я поджидал, когда меня примет человек в те дни, знавший больше других, а я искал информацию, чтобы ехать в Москву… Вошла в приемную плотная группа, в центре министр. Внесли с собой уже там, по дороге сюда начатый разговор, а потому, и не заметили человека, сидящего у окна. Впрочем, он заметил скоро и поглядывал с вопросом: кто и с чем сидит, свой, не свой? А лысенькие и толстенькие всё уплотнялись возле министра и упоенно делились соображениями. Какими? Как одурачить матерей, к/оторые/ приехали в Минск с детьми, чтобы они детей оставили, а сами уехали назад. Туда, где что-то невиданно пугающее и невидимое осталось: что сказать им, что говорят и как ловко их дурачат, колхозниц. Они видели только министра, а потому меня не замечали, но министр обеспокоенно взглянул и раз и второй. Я сидел, и всё, но я слышал это, и поэтому становился чем-то опасен — это заметно было по его поглядыванию.

Вошли в дверь А.Т.К.[30], министр еще раз оглянулся: иду ли я, с ними или не с ними я?

А когда через минут 40 они вышли, направился прямо ко мне (чувствовалось: сидели там, а он все прикидывал, перед кем обнаружились его дуралеи и его показали).

— Простите, как ваша фамилия?

Я назвался.

— Писатель?

— Ага. — Согласился. А что, боялся ты не зря. Тебе я этого не забуду, тебе и твоей лысой своре!


Врач в Мог/илевской/ обл/асти/ решил дозиметром измерить накоп/ление/ радиац/ии/ в орган/измах/ колхоз/ников/ (предст/авил/ пахоту по радиоакт/ивному/ полю). Врач-администратор/ сам это рассказал перед аудит/орией/ врачей и грозит:

— Я ему руки укоротил!

Укорач/ивание/ идет от более сильных организ/аций/ — Главатома. Свой интерес, ведомств/енный/. От агропрома — свой («урожай!», «тонны»). Известно, что председ/атели/ колхозов посыл/ают/ людей косить и в закр/ытую/ зону. Закрываем глаза: лишние «корма».


Записи для письма Г/орбаче/ву:

Ситуация на землях, пораженных АЭС. В Бел/оруссии/, в частн/ости/.

Раздаются безответственные голоса, что норма, можно возвращать. Это не потому, что посл/едствий/ нет. А их не хотят замечать. Те же земли — зараж/енные/, размаз/анную/ радиацию…

На самом деле… Это лишь незначит/ельная/ сеть фактов. Чтобы полностью картина стала ясна, следует убрать ту часть секрет/ности/, к/отор/ая не диктуется др. соображ/ениями/, как прикрытие мундира чести организ/аций/ и людей, так или иначе причастных к общей беде.

И еще: этот поворот к благополучию нужен тем министер/ским/ науч/ным/ кланам, к/отор/ые ратуют за дальн/ейшее/ строит-/ельство/ АЭС.

А между тем: в США [не построено] — ни одной. Будущего за этими сист/емами/ — нет. Ждут др. на др. основах (10–15 лет). Зачем же [строить]? И как с ними расстаться?

Если мы не можем расстаться с 14 Черн/обылями/. Круп/ный/ уч/еный/, академик [Легасов В.А.], думаю он подтвердит (хотел сам писать) продиктовал график след/ующих/ Ч/ернобыл/ей: Армян/ская/, Ленингр/адская/ и т. д. В течение ближайших лет. По его мнению, авар/ийные/ системы незнач/ительно/ улучш/аются/ в срав/нени/ с Черн/обыльской/. Во всяком случае, три усл/овия/ не соблюдены: нет оптим/альных/ строит/ельных/ усл/овий/… и нет возмож/ности/ накрыть, удержать, если взрыв произойдет. М.б., именно это, услышанное 2 м/еся/ца назад, заставляет писать. Я спросил у акад/емиков/.

— В осн/овном/ — да.

— Почему же молчат?

— Есть клановые интересы, страсти и в науке, даже высокой.

У нас есть возмож/ности/ продержаться на угле, газе и пр. пока…

Во всяком случае, что очевидно:

1. Станции строить дальше — инерция безответ/ственности/ еще большая, чем у водолеев-мелиор/аторов/.

2. Нельзя дальше в угоду ведомст/венным/ амбициям тысячи людей держать на тех землях. Необходим объект/ивный/ науч/ный/ анализ незаинтерес/ованных/ ученых.

3. Никакой монополии в науке — школ, направл/ений/. Плодотв/орная/ идея А. Б. Шейндлина.

Рим/ский/ клуб по энерг/етике/, чтобы привлекать в качестве арбитров мир/овые/ науч/ные/ силы. Ведь эти пробл/емы/ давно имеют общечеловеч/еский/ смысл.

Это проблема Укр/аины/, конечно. Но еще в большей степени — Белоруссии. В 4–6 (в 10) раз больше высыпалось сюда, ученые признают.


Д/орогой/ М/ихаил/С/ергеевич/!

Я не специалист, не уч/еный/-ядерщ/ик/, не биолог, не радиолог и т. д.

Нов связи с постиг/шей/ нас, Бел/оруссию/особенно, бедой я общался с крупными специалистами: акад/емиками/ Е. Велиховым, Н. Моисеевым[31], С. Капицей[32], Воробьевым, Легасовым и т. д. И с сотнями людей, пострадавших или знающих ситуацию.

Поэтому то, что я скажу, не одни лишь эмоции писателя. Хотя как о таком без эмоций?

В этом случае писат/ельская/ позиция имеет то преимущество/, что она обьедин/яет/ знания, почерп/нутые/ от ученых, с реальност/ью/ жизни самой. И кроме того — никакой плановости.

Если мы хотели бы результатов, центр по изуч/ению/ долговр/еменных/ послед/ствий/ создали бы где-нибудь в Гомеле — а там, в Бел/оруссии/, и филиала нет (именно в неблагополучных/ зонах).

На мой запрос Союзагропром (письмо напис/ал/ акад/емик/ Корнеев) назвал 3 тыс/ячи/тонн [мяса]. В Бел/оруссии/наз/ывают/ 8 и 20 тыс/яч/. Если теперь три, то где остальные. Кто съел? И знал ли, что ест. Изв/естно/, что инст/итут/ питания реком/ендует/ смешивать зараж/енные/ с чистыми. Так что ли понимать?

1. Нужен серьезный разговор о том, как обезвредить потенциальные Чернобыли.

2. Как остановить ведомственно-клан/овое/ стремление продолжить строит/ельство/ АЭС вопреки логике времени и тому, о чем уч/еные/ гов/орят/ сами.

3. Как овладеть альтерн/ативной/ энергией и прежде всего: про проблемы сбережения энергии, к/отор/ые, подсчитано, перекроют любые новые АЭС.

Проблема безвредного сжигания угля и т. д.


Вот уже неск/олько/ м/есяце/в всё мне кажется не глав/ным/ — после того, как оч/ень/крупный спец/иалист/, [Легасов] причастный/ к Черн/обылю/, сказал, даже позволил мне записать, как что-то, от чего он не откажется:

— След/ующая/ взорв/ется/ в Арм/ении/, потом под Л/енинград/ом… — из числа тех 14 Черноб/ыльских/ конструкций. Не соблюдены глав/ные/ условия: материалы и строит/ельство/ независ/имых/ авар/ийных/ сист/ем/ от чел/овека/ (пытаемся исправить, но полн/остью/ не получ/ается/), и третье — если случится, чтобы всё осталось внутри. Колпак над этими конструкциями/ воздвиг/нуть/ невозможно.

Остается полагаться на Бога. Но Богу явно эти станции не по душе.

Идеи Велихова о начале сберегающей програм/мы/, идеи Шейндлина и его института о сжигании угля без тех экологических/ послед/ствий/дают прямой выход из ситуации без тупой, слепой инерции строит/ельства/ АЭС, заведомо несоверш/енных/ и опасных — нужен перерыв на 10–15 [лет], а там ситуация прояснится и с конструкциями, и с исход/ным/ горючим, и с захоронением отходов.


Некомпетентность писателя? Относительная. Но зато и преимущество: не выражает корпор/ативный/ взгляд ведомственных, а они и в науке имеются.

апрель 1988 г.

Есть у этой пробл/емы/ еще один поворот. Неожиданный. Но и вполне объяснимый. Оптимисты и сторонники нашей страны, они же — конечно же, сторонники и того взгляда на послед/ствия/ Ч/ернобыльской/ аварии, к/отор/ый, как его назвать? — Ничего страшного! Одному такому я сказал: а детей своих [в зону] привезешь?

Именно «оптимисты» — строители АЭС стремятся преуменьшить результаты доверия. Когда один такой…, я спросил:

— Ну, а вы повезли бы своих детей в эти якобы уже безопасные р/айо/ны. Нет? Ну, так — грош цена вашему оптимизму!


Операторы: Ходемчук (завалило). Обоженный Шашенок (жена его медсестра):

«Отойдите от меня. Я из реакторного, отойдите».


Отключ/или/ одну из авар/ийных/ систем, а из Киева потребов/али/ еще полсуток работать. Так и осталось.


Фейнберг — автор схем, технических станций, вырабатывающих плутоний для бомб.

Его схему Доллежаль[33] приспособил для мирного использования атома — РМБК — Чернобыль!

Прямой наследник военного атома!


Откуда эта готов/ность/ забыть героев. Оттуда, оттуда — помни, как в 47-м, сняли деньги за награды.

А что много слишком [их], так потому, что и в 41-м — массой тел, а не умением. (Велихов об этом).


Земля, планета возвращ/ается/ к состоянию (парниковый эффект и пр.), т. е. за 2–3 млн. [лет] назад, а социальное и технич-/еское/ — в век XXI-ый. «Ножницы». Что из этого следует?

12.05.88 г.

Культ/урно/-авар/ииная/ система. Иначе — Чернобыль. Гуманизация мира — цель. Просто образ… Просто развитие — еще не цель. Гуманизация!


План Ч/ернобыльской/ пов/ести/.

Перо давно сгнившей птицы, сорванное ветром с давно иссушенной радиацией одинокой ели мягко опустилось на черную землю, и она вздрогнула.


Всё идет, как положено. Единственная трудность — найти еще людей, могущих заполнить службы единственного аэродрома. Главное, чтобы мир ничего не заметил. Сверху они не разглядят, что всё остановилось — не поверят своим аппаратам. Сигналы тревоги поступят, но им думается, что мы людей поместили под землю, прячемся перед тем, как начать. Всю страну прячем.


29.06.88 г.

Поискать (для социализма, эксперимента) страну, к/отор/ую не жалко. Да, сволочь Бисмарк оказался провидцем.

«Страна, к/отор/ой/ не жалко» — назвать повесть о Ч/ернобы/ле. Как бюрократич/еский/ механизм работает на закрытие правды, пока не закрыл народ, страну. Напуганный молчанием, глухой угрозой остальной мир, «противник» отреагировал столь же тупо — ударил по пустому месту и весь погиб от радиации, ядер/ной/ зимы.

Всё подать через записи совчиновников: второй Чернобыль, быстро сворачивается перестройка, к власти дорывается кто-то типа Е/гора/ К/узьми/ча [Лигачева][34] (*) и пошло-поехало. Сначала героизм и неправда. Еще один Чернобыль. Тут уж паникеров стали истреблять по-сталински. И с присказкой: «Без ядер/ной/ энергии — не выжить!»


09.07.88 г.

Взорвался 4-ый блок, третий поврежден, вся страна корчится от боли и… энтузиазма. Соловьи поют над Припятью и т. п. и уже, закатив глаза, энтузиасты требуют, готовы строить, тут же, где не погашена старая опасность, угроза еще и 4 и 5 блоки.

И построили бы — в прежние времена. Как продолжали строить колхозы, хотя и голод, посылать хлеб за границу, хотя полстраны корчилось от голода, вымирал юг.

Расхожд/ение/ слова и дела… Да нет, слова несли деловую, «полезную» нагрузку наркотика.

Все процессы — на «энтузиазме народном», к/отор/ый накачивался прессой Мехлиса[35]: папанинцы и пр., вокруг чего психоз. И уже: убить, как собак, закопать падаль и пр. — о врачах, будто бы убивших Горького, Ленина, Куйбыш/ева/ — на волне общего энтузиазма.

Форма государ/ственного/ безумия, к/отор/ое и сегодня всё еще истолковыв/ается/, как аргумент против трезвого взгляда в прошлое.

Мне, напр/имер/, пришлось встрять и в атом/ную/ энергетику, хотя в ней мало смыслю. Но иногда нужна, просто, готов/ность/ сыграть роль бревна, тарана — прошибить стену молчания.

И вот полтора года назад — Минск, о срывании завесы тайны. Никто не напечат/ал/. Теперь «Н/овый/ м/ир/» [1988. № 9. «Честное слово, больше не взорвется…»]. Хотя и не просто еще. Тут админ/истративная/ система стоит прочно еще.

1989

23.01.

Ответственность за ложную (неполную) информацию ответств/енных/ лиц.

Перед населением за радиационную обстановку (Могилевская ситуация).

Права граждан на взыскания с ведомств за ущерб здоровью.

Ситуация все еще требует вмешательства и писателей прежде всего. Если не мы, то кто же?


Запрос депутата.

26[-го апреля] по призыву БНФ — митинг молчания. И в вашу честь. В честь молчания тех, кто обязан был говорить по долгу службы — об истин/ном/ полож/ении/ вещей.

Теперь заговорили пострадавшие. Для них гласность, к/отор/ая проникла и за выс/окий/ забор атом/ных/ ведомств, его секретов, оберн/улась/ страшным открытием: их предали.

Письмо…

Дальше о тех, кто повинен по мнению авторов письма в изначал/ьной/ неправде о полож/ении/ Бел/оруссии/ после 26 апр/еля/ 86 г.

Но вопросы к вам (я это знаю от кр/упных/ ученых).

1. Правда ли, что «могил/евское/ пятно» — результат посадки облака, к/отор/ое неслось на Москву? Да, стол/ицу/, 8 млн. надо было спасать. Но надо было спасать и тех, кто потерей своего благопол/учия/ спас Москву. Мы же (вы же) предпочли делать вид (3 года!), что ничего такого не произошло. И людям можно жить (это при 40-то, 100 кюри на км, когда уже при 15 опасно!)

Как расценить сознат/ельную/ дезинфор/мацию/ людей, знавших это и не предпринявш/их/ тех шагов, к/отор/ые лишь сейчас предприним/ают/ — после янв/арского/ постановл/ения/ Политбюро специально по этому вопросу? А заодно и ваш приказ, о к/отор/ом писали «Изв/естия/» — усилить… нет не помощь пострадавшим от «энергетики», а секретность о любых авариях?

2. Во всем мире именно отрасл/евое/ предпр/иятие/ (по нашему — ведомство) платит за ущерб, причинен/ный/ населению, людям. И помогает: вон какие чистые озера в Финл/яндии/ даже при налич/ии/ разв/ивающейся/ целлюлоз/ной/ промышл/енности/ (правда, хозяева платят из собств/енного/ кармана).

Не обязано ли именно ваше министер/ство/ добавить те недост/ающие/ млр., без к/отор/ых «железы» и «узлы» детишек будут расти еще 2–3 года. Когда-то отселяли, но слишком стеснены средствами. А где мы возьмем? — спросите вы. Можно бы ответить, как там отвечают: где хотите, там и берите! Но в нашем случае можно дать и совет: не построите 2–3 АЭС — вот и средства эти. И не надо будет закрывать их вскорости, чем вы, кажется, в основном-то и будете заняты в ближ/айшие/ годы. Так что закрывать можно и через не строительство.

Во всяком случае могилев/чане/ ждут прямого ответа: готовы ли вы оплатить спасение жителей сотен насел/енных/ пунктов? Или у вас есть новые «аргументы» за то, чтобы их оставить на отравл/енных/ землях, чтобы через 2–3 года снова «извиниться»: ах, недоглядели!

Ну, а что касается секретов, тайн, от к/отор/ых прямой ущерб людям, народу — это, видимо, требует закона. О служебной/ дезинформ/ации/ (о финансах ли, что нас вон куда завело, об радиац/ионной/ обстан/овке/ и т. п.), как о служеб/ном/, а в иных случаях и госуд/арственном/ преступлении.

Не будут молчать ведомства (или лгать) — не нужны будут митинги молчания, к/отор/ые вопиют о преступл/ениях/ ведомств.

Так вот, вопрос главный: намерено ли минист/ерство/ энерг-/етики/ выплатить полную компенс/ацию/ могилевчанам и тем самым хотя бы с опозд/анием/ помочь спасти детей, жителей зараж-/енных/ р/айон/ов или особ/енно/ бедствующей части р/айон/ов: Краснопол/ьского/, Славг/ородского/, Чериковского, Калинковичского, Быховского, Климовичского. Да и с соседними надо разобраться всерьез, в том числе и [с] Брянским районом. Чтобы опять не возвращ/аться/ к этому еще через 3 года.


30.05.89 г.

Ныне становится модно гов/орить/ о разочаров/ании/ Г/орбачевым/. Если бы действ/ительно/ все разочаровались в нем, забыв, что он сделал против атом/ной/ угрозы и для перестройки, мы, бел/орусы/ были бы в послед/нем/ числе этих, разочаровавшихся/, во всяком случае те, кто зн/ает/, как пытался… как откликнулся этот чел/овек/ на траг/едию/ Бел/оруссии/ в Черноб/ыле/ 1986 г. на письмо: 3 июня, 4 [июня] — уже на ПБ [Политбюро], 6 [июня] — 60 человек [комиссия в Минск].

Др. дело, что [это] нам не помогло в той степени, как могло помочь. Эту комис/сию/ встретила друж/ная/ семья чинов-оптимистов и заверила, что всего 3 р/айо/на [пострадало], а не 1/5 респ/ублики/.

Что же произошло. А вот что!

Казалось бы, откликн/улась/ Москва, бери полными горстями — деньги, приборы и пр.

— Не надо! У нас все хорошо, почти! Мы сами! Бел/орусская/ скромность и выдержка? Ссылаются. Нет, чинов/ничья/, а не национальная черта.


И всюду страдают дети. Эти белорусы приезжали с тем же:

— Мы, ладно, но дети!

Представляете: 3 года прошло… и вдруг мать узнает: нельзя было… жить.

Три года служилые люди от Щер/бины/ и Израэля[36] до вице-през/идента/ Ильина[37] гов/орили/ неправду — это на союз/ном/ уровне.

Но что с них, какой спрос, если и свои на месте…

Да, напечатали карту: почти 1/3 респ/ублики/засыпана, а в том же Чечерском [районе] и еще 5 [районов] Мог/илевской/ обл. — от 40 до 140 кюри. Жить нельзя. А 3 года жили.

Как же так получилось?

Вы, Н/иколай/ И/ванович/ [Рыжков][38] и не догадываетесь, какую рок/овую/роль сыграла одна ваша похвала бел/орусских/ руководителей. Так уж, пожал/уйста/, так больше не делайте. Опасно похвалить бюрокр/ата/. Он лоб расшибет. Нет, не свой, чужие лбы.

— Вот, учитесь у бел/орусов/!

Вот тут они совершенно ослепли. Их и понесло, наше начальство.

Это все паникеры-писат/ели/. Ну, 3 района, а остал/ьные/ — чисто!

Как же, нас похвалили, еще, чего доброго, отнимут благосклон/ность/ начал/ьства/.

Время отняло благосклон/ность/ — народа.

А в народе легенда: кто-то вызвал тов. Сл/юнькова/ в суд. Не суда, ответа хотят: так кто же поступил с ними так? Народ обычно одного избирает: любить ли, обвинять ли.

Чего ради я это все?

Чтобы и вы, тов. Р/ыжков/, хоть бы за ту роковую фразу-похвалу, и вы, чл/ены/ Политбюро, тов. Слюньков все-таки помнили, что за вами должок перед могилев/скими/, гомел/ьскими/ детьми. Их надо выселять, надо лечить. Ваше слово, усилие много стоят. Так не жалейте этого. К вам тут, с вас спрос особый.

И тут вопрос: а где взять деньги? Я уже советовал через «Ком/сомольскую/ пр/авду/». Атом/ное/ ведомство постепенно превращ/ается/ в организацию по демонтажу АЭС, не построит 1–2 ст/анции/, меньше закрывать придется…


У меня есть к будущему возможному председ/ателю/ Сов-/ета/ Мин/истров/, к Рыжкову обращение.

Гости из Чериковского р/айо/на добивались встречи с Рыжк/овым/.

Немножко в прошлое. В нач/але/ июня 86 г. в черные дни Чернобыля, собрав данные, к/отор/ые возможно было собрать, а еще больше зарядившись тревогой белорусов, я собрался ехать в Москву, к Горбачеву. Посчитал нужным об этом предупредить мин/ское/ руководство, поскольку собранные мною данные разительно не совпадали с той информацией, к/отор/ую в Москву подала Белоруссия: дескать, у нас три района и мы справимся сами. А на самом деле, теперь известно — 1/5 республики!

Меня принял Н. Н. Слюньков и была беседа — 6,5 часов.

Один лишь фрагмент. Тов. Слюньков сказал: были мы у тов. Рыжкова, там докладывали украинцы, полтора часа жаловались и просили помощи. А наш Ковалев — пред/седатель/ Сов/ета/ Мин/истров/ БССР — за 10 минут отчитался. И тогда сказали: «Вот, учитесь, украинцы, у белорусов!»

Я не идеализирую задним числом тов. Щербицкого[39] и тогдашнего председателя Совмина Укр/аины/ Ляшко — украинцам самим виднее, кто чего стоит.

Но белорусы до сегодн/яшнего/ дня проклинают и еще долго будут проклинать свою нац/иональную/ черту — скромность и нетребовательность, столь грубо и корыстно истолкованную на том совещании. В результате: лишь 3 года спустя на Бел/оруссии/ стали делать то и, наконец, в тех масштабах, в каких надо было в 1986 г.

Сотни тысяч людей, тысячи детей жили в местностях три года, где и трех м/есяц/ев слишком много.

Ваша вина в этом, Н.И. [Рыжков], тоже есть. Слишком соблазнительно было поверить заведомо заниженной информации, к/отор/ую привезли вам белорусы, а потом вынужденно подтверждали ее три года и вы поддались этому соблазну, экономя ресурсы.

Если мы вас изберем, белорусы от вас потребуют — искупить вину и вашу, возмещать ущерб. Конечно, материальный, чтобы переселить людей, наконец, хотя бы три года спустя. Здоровья детям не вернешь, хотя и тут можно кое-что поправить. Например, спец/иальная/ программа санат/орного/лечения именно для детей из этих районов.

Вот этот наказ я вам и передаю, оставленный мне делегацией Чериков/ского/ р/айо/на, касающийся почти одной трети Белоруссии (хотя мы осторожненько гов/орим/ теперь об 1/5). Вот такие три района! Ничего так дорого не обходится народу, как неправда, неправ/дивая/ информация госуд/арственных/ лиц.

В заключ/ение/ мое предложение: искажение (сознательное/) информации снизу вверх, как и сверху вниз, причиняющая ущерб экон/омике/, здор/овью/ людей и пр. — cлужеб/ное/, а хуже и гос/ударственное/ преступ/ление/. Нужен такой закон, нужен.

10 минут ковалевско-слюньк/овских/ дорого обошлись белорусскому/ народу!

У меня нет оснований для отвода кандид/атуры/ Рыжкова, когда здесь не предложена кандидатура более убедит/ельная/. Да, кажется, ему свойств/енна/ излишняя доверчивость к чиновным лицам. Но в бездумии или обмане обвинять нет основ/ания/ — самом большом грехе должн/остного/ лица. Зато именно по этим данным я считаю, что не имеет права решать судьбы народа через атом/ную/ энергетику зам пред/с едателя/ С/овета/ М/инистров/тов. Щербина. Также, как Мураховский, к/отор/ый, напр., так и не прислушался к требов/анию/ снять поставки с заражен/ных/ местностей, чем не только губил здоровье работающих в пыли радиоактивной тракторист/ов/ и комб/айнеров/, но и забрасывал дальние районы страны зараж/енной/ продукц/ией/.

И верх чинов/ничьего/ равнодушия к судьбам людей этих проявил т. Израэль, тем более непростит/ельно/, потому что он специалист по этим делам и все творил (лгал) с откр/ытыми/ глазами.


[Письмо из] д. Самотевичи.

«Зачем Слюньков скрыл радиацию в начале аварии? Он думал, что все будет шито-крыто. Скрыл всё и сам скрылся с Белоруссии[40]. Хотел погубить нас, белорусов (конечно, это неправда, что кто-то „хотел“ — А.А.) тружеников, которые на своих плечах вынесли все тяготы войны, вырастили воинов-интернационалистов, многие из к/отор/ых погибли, а тысячи остались инвалидами с 20 лет. Почему с нашей бедой не считаются? Все врут, утешают, что не опасно.

Кто так считает, что не опасно, пусть приезжают в нашу зону и живут».


Экологич/еская/ катастрофа, а теперь — психическая катастрофа. Для тысяч матерей.


Приезжали в Бел/оруссию/ Щербина, Израэль, Ильин: 1/5 [территории республики заражена] — жить можно и строить атомные станции.

Это глав/ные/ виновники траг/едии/ Бел/оруссии/… В Бел/оруссии/ млр. [рублей потрачены] на то, чтобы жить, где жить нельзя.


Москва, непроизнесенная речь об Израэле на сессии Верх/овного/ Совета (конец июня 89 г.)

Конечно, можно сказать: виноваты медики, не делающие, что следует, те, кто должен завезти чистые продукты, а не завозят, виноват ЦК республики, скромно молчащий о том, что 1/3 респ/ублики/ загрязнена.

Но все они, перечисленные ведомства имели возможн/ость/ не делать то, что обязаны были делать, оттого, что сущест/вует/ гидрометеоролог/ическое/ ведомство во главе с Израэлем, к/оторое/ скажет: всё в порядке, а делать ничего и не надо.


Отраслевой регистр лиц, подвергшийся в Ч/ернобыле/ радиации — на 30 тыс/яч/, только 22,8 % имеют какие-то неполные данные о том, сколько бэр схватили. И ни одно ведомство не передает данные др. ведомствам, чел/овек/ уходит на др. работу без дальнейшего слежения.

Приказ Минздрава № 640 ДСП (для служеб/ного/ пользования). 4 регистра (Бел/оруссия/, Укр/аина/, Россия).


Или белорусы, укр/аинцы/, Брянщина прочтут, что председателем Гидрометеослужбы, т. е. контроля за эколог-/ической/ обстановкой снова избран Израэль Юрий Антонович.

А он у нашего незлобливого народа где-то в первой пятерке сгубителей тех, кто три года людей — это сотни деревень, а по сути 1/3 республики держал в неведении, а теперь напечатал карту и люди ахнули: так что же вы молчали? Оказывается, нельзя было собирать грибы у нас, а мы собирали! Оказывается у нас-то и жить-то нельзя, что ж вы нас обманывали?..

Можно сказать: а что Израэль, он не мог говорить правду, такову роль ему навязывали?


Хотелось бы так думать, и я тоже допускал, пока не увидел, как он вместе со Щербиной пытались публично (транслир/овало/ ЦТ) обмануть руководителя страны.

Грубо говоря, втереть очки и руководству. Мол, теперь и в Черн/обыле/, и везде всё нормально, лучше, чем было «на порядок или два» и можно строить Черн/обыли/ дальше, как строили, лишь помогите унять общественность, приструнить!

Но они-то знали, что никакая техкосметика не устранила угрозу еще по кр/айней/мере 14 Ч/ернобыл/ей: столько графитовых реакторов.

Все знали, а лгали откровенно.

Как лгали работникам, спасающим нас всех в рухнувшем Ч/ернобы/ле, давая данные, что там ноль целых, ноль, ноль, ноль, а не те десятки, сотни рентген, к/отор/ые были на самом деле.

Как три года «служба Израэля» в центре и на местах обманывала белорусов и украинцев, рус/ских/ на Брянщине, а теперь тысячи матерей проклинают всех, кого только можно (не хочу вам письма зачитывать, а мог бы); да что же вы с нами сделали? Да мы бы и без вас давно вывезли наших детей отсюда! Три года нас обманывали, а теперь говорите: увозите!

Можно и так сказать: виноваты прежде всего медики, к/отор/ые нарушали клятву Гиппокр/ата/, те виноваты, кто так и не сделал дозиметры, те, кто так и не дали обещан/ных/ тракторов и комбайнов с герметич/ескими/ кабинами, те, кто заставлял пахать-сеять на землях, на к/отор/ых 140 кюри!

Да, и они, но все они могли делать или не делать всё это во вред народу только потому, что служба Израэля их прикрывала своими фальшивыми, лживыми цифрами.

Какая уж тут защита экологии! Только ведомства и их интересы.

Сегодня тов. Израэль печат/ает/ карты. Да только однажды солгавши, кто тебе поверит! А если ложь, дезинформация была просто методом работы, формой существ/ования/.

Даже в правдивые цифры «службы Изр/аэля/» уже не верит никто, и никто не поверит.

Я не удивлюсь, что вопреки всему этому тов. Израэль утвердится вновь на этом посту. Кто в конце концов у нас отвечал всерьез за дезинформ/ацию/. И еще убежден почему. Я знаю, какие сильные люди в составе эколог/ической/ комиссии: Яблоков[41] и др. Но Израэль все-таки убедил комиссию, что отныне будет говорить правду, только правду и ничего кроме правды.

Меня лишь одно смутило: оказывается, нам это прямо заявлено было, председ/ателем/ экол/огической/ комиссии тов. Слюнькова на этот пост рекоменд/овал/ именно он, тов. Израэль. Вот такое бюрократическое взаимопонимание.

Сергеев, зам. Чазова[42] на Презид/иуме/ АН СССР гов/орил/, что японцы[43] и итальянцы предлагают свою программу помощи людям в Бел/оруссии/ и Укр/аине/.


Мы отказываемся? Отчего? Невольно думается, а не для того ли, чтобы не открылась вся картина, так старат/ельно/ искаженная/ службой Израэля.


1. Когда получили эти данные? Почему так поздно сообщили людям? Сами или чья-то высшая вина?

2. Некорректно для такого собрания, но хочу спросить: мучит ли вас совесть? Ведь вы, медики, власти поступили с людьми, м/ожно / ск/азать/, бесчеловечно. 3 года!..


Ковалев выгнал Нестеренко, когда тот пришел с новостью о Чернобыле.

Вот так гнали правду все три года за порог.

Кто в этом повинен? Удивляло, когда каратель гов/орил/: я и мать свою в могилу столкнул бы.

После Черн/обыля/ не удивляюсь: нормальные бюрократы 3 года сталкивали бел/орусскую/ родную землю в пропасть.

Сейчас команда и они готовы вытаскивать. Да только не верит им народ.

12-16 сент. 1989 г.


Для Вертинского[44].

Вось пісьмо [А.Адамовіча М. С. Гарбачову ад 01.06.1986 г.], за якое Несцярэнку выперлі з Інстытута ядзернага, Барысевіча[45] з Акад/эми/, Кузьміна з ЦК, ну і аўтара — з Мінска.

Хоць яно было прынята Гарбачовым, ён тут жа паслаў у Бел/арусь/ камісію — 60 чалавек. Але, магчыма, іменна таму. Бо нашы дакладвалі: 3 раёны толькі, а астатняе — фантазіі пісьменніка, які абманам узяў неправераную іфарм/ацыю/ ад вучоных (тых, каго выперлі).


Отдать людям Могилевщины все цеков/ские/ и обкомовские/ лечебницы, дома отд/ыха/ и санатории.

[«Чарнобыльскі шлях». 30.09.]

Раз тут эти люди, сегодн/яшний/ митинг — о нашей вине перед ними. Вине науки (АН), медицины, нашей с вами, кто не всё сделал сам и не заставил других делать по-человечески. Урач, што за труной щзе…

I тых, хто вось узяў і адправіўу мінчан як мага далей — дня гэтага, бачыце, не хапіла ім на с/х працу. Ім заўсёды не хапала дня: у 1941 г. — каб аб’явіць арміі, што вайна, у 86 г. — аб’явіць народу, што Чарнобыль, тры гады, каб сказ/аць/ праўду, ды і 70 год не хапіла, как хоць мыла было у краіне.

Не, змяніцца гэтыя людзі не могуць, а вось замяніць іх можна. I народ Бел/арусі/ павіней гэта зрабіць, калі хоча, каб Чарноб/ыль/ не з’еў яго — патрабаваць новага, дэмакр/атычнага/ закона аб выбарах і абраць, а дакладней не абраць тых, хто страціў давер. Усе (усе!) у каго не хапіла сумлення, каб не ілгаць, не ўдзельнічаць у гэтым чарнобыл/ьскім/злачьнстве, павінны адысці ў бок. Толькі такія, як сакр/атар/ Слаугарадс/кага/ райкома (былы) маюць права і могуць разлічваць на давер, бо были і такія, ёсць і такія. Але толкі не халодныя душы, губіцелі жывых душ.

Асаблівая віна наша перад дзецьмі — вось каму павінна быць аддадзена 4-е Санупр/аўленне/ поўнасцю.

I яшчэ. Не апаратныя вучоныя і медыкіа, накшт/алт/ Ільіна, а грамад/касць/ і навука беларуская павінна прама выйсці на вучоных/ і навуку Захада, якія могуць нам дапамагчы. Беларусь сёння — адна з самых балючых кропак планеты, чалавецтва павінна гэта ўбачыць. А нам трэба гэта паказаць. Так што наш зварот не да ўрада толькі — калі ў іх не хапіла ні розуму, ні сумлення прыйсці сюды, разам з намі усімі прызнаць сваю віну перад імі вось — бо вінаватыя і Адам/овіч/ і Пазняк[46], і вы ўсе, але і Сакалоў[47], і Кавалёў, не кажучы ўжо пра Слюнькова ці Барташэвіча.

Ну, што ж, мы не адны: ёсць наш народ, ёсць народы-браты, ёсць чалавецтва — вунь як гэта падцвердзілася у дні армян/скай/ трагедыі[48] — так, што не будзем адчайвацца, а будзем працаваць, рабіць усё, каб ратаваць Беларусь.


25-26 ноября.

Чем больше нагадишь нар/оду/, тем выше подним/ешься/ по лестнице власти: из Гомеля в Минск, из Минска в Москву и т. д.


Адзначьщь заслугі Несцяр/энкі/, Барыс/евіча/, Кузьм/іна/. А можа, нельга было весці сябе па-другому там, хто на службе.


Не выкарысталі магчымасці, якую укр/аінцы/ усё-такі не ўпусццілі.

Грамыка[49]: хто ведае пра тое, як саджалі зараж/анае/ воблака? Сахарау і Веліхаў (з агавор/кай/) што так. Шчарбіна і Ізраэль — не. Вы?


Прыязджаюць на мінуты, а даюць нам парады на усё жыццё. (У р/аё/нах паслячарнобыльскіх).


Собаки в Чернобыльской зоне. Очередь к человеку, чтобы подойти и «хвостиком вильнуть». Им страшно тут без человека. Ни хлеба, ни мяса не просили, а ласки.


Истории угодно было распоряд/иться/, что не жалко было нашей страны. И мы зашли туда, куда чел/овечество/ идти и заходить не должно.

Наш опыт бесценен в этом смысле.

Так же, как опыт Бел/оруссии/, Укр/аины/ бесценен в смысле черноб/ыльских/ последствий.

Только хочется спрашивать: но почему нас избрала история/? Или почему мы ее избрали, столь кровавую и тяж/елую/ историю?

Клятва Гиппократу и клятва Аппарату — это две медицины!


29.11.89 г. Ко II съезду В/ерховного/ С/овета/.

В заключ/ение/ о Черн/обыле/. Бел/орусский/ народ привык первый встречать общую беду. Просит последний. Сегодня с опозд/анием/ в 3,5 года просит.

И через депутатов, и делегациями пострадавших, и письмами Горб/аче/ву, и, наконец, готов принять программу ЦК КПБ о Ч/ернобыл/е, тем более, что она — плод давления народа на аппарат.


Так услышьте, и не посч/итайте/, что чрезмерны его просьбы: около 3000 деревень и около 30 городов живут как после Хиросимы.


Неспециалисту слово.

С завистью и уважением слушаю украинцев. Почему не брали помощь. Назвать имена: есть возможность искупить.

В чьих руках правда: в руках тех, кто уличен в большой лжи.

Создавать комитет по черноб/ыльской/ беде и убрать из рук Израэля и Ильина.

Бел/орусские/ ученые, их концепция.

Упрекаю Слюн/ькова/, Ков/алева/, Рыжкова? Да, но им надо искупать вину Изр/аэля/ и Ильина тоже? Нет, им надо уйти от судеб бел/орусского/, укр/аинского/, рус/ского/ народа, не поверят им. Особ/енно/ Ильину.

Экспертиза… Сегодня говорят, что ученые виноваты. А они [говорят] — [мы] ни при чем. Придется ответить. И тем, и другим.


Самостоятельно решать вопросы переселения… Дети… Выселение немедленно. Армянский опыт. Заграница. Как и куда средства?

Российцы еще хуже, чем мы!

Мало привлечены международные науки.

Дезактивация! Заражено в БССР 1 млн. 700 га земли.

300 тыс/яч/ /тонн/ мяса, 1 млн. молока [из Белоруссии] — в Союз.

Горячие частицы. Минская, Гродненская и другие — печное отопление.

От 5 до 11 кюри в печах, мясо, хлеб.


Из неск/ольких/ десятков (др. ученые считают — сотен) хиросимских бомб (по радиоакт/ивным/ выбросам) 4/5 из них упали на Белоруссию.


Грушевой Геннадий Владимирович.[50]

Комитет «Дети Чернобыля» при БНФ.


Античеловеч/еский/ механизм экономики. На лжи основана, но и на преступл/ении/. Во имя цифр.

Вот свежий пример.

Уже открылось то, что… — огром/ная/ угроза жителям тех р/айон/ов и размазывание радиации по стране.

Но работает нажим сверху и:

Хойникский район: один из 3 самых-самых [загрязненных] даже официально.

Лишился 6 хозяйств.

План по молоку на 1985 г. был 32 т/ысячи/ 500 т/онн/.

В 1989 г. — 36 тыс/яч/ тонн.

По мясу: было 7,5 тыс/яч/ тонн. Стало 7,870 тыс/яч/ тонн.

В с/овхо/зе «Судаково» директор Садченко Ник. Иван, (на самой границе «зоны») добивался списать 500 га самой грязи, а ему добавили 124 га песка (особ/енно/ опасный) и план подняли: по молоку — в 1,5 раза, с 3000 до 4260 тонн, а мяса: с 350 тонн до 525.

2 деревни (Ломачи и Тульговичи) 5,4 кюри на кв. км по плутонию при норме 0,1.

И вот умирают от ишемии, вскрывают и 15 тыс/яч/ «горячих частиц» в легких (при 2000 — гарантия рака) — по данным Евг. Петр. Петряева (проф/ессора/ БГУ) — легкие светятся.

Еще Слюньков обещал герметич/ные/ кабины. Нет как не было.

Кстати, в Наровле рост ишемич/еских/ болезней у механизаторов до 40 лет (обследов/али/ 600 чел/овек/) — в 2,5 раза подскочил.

1990

15.01

Уйти должны те, кто лгали 3,5 года.


Нужна спец/иализация/, вневедомств/енный/ комитет (белорусский/ нац/иональный/) по защите населения.

Всё контролировать: вывоз домов и глины, песка, леса и пр. Продукты особенно.


Создание центра по пересадке кост/ного/ мозга (особ/енно/ у детей).

В Москве есть спец/иалисты/, нет аппаратуры.

Создать в Бел/оруссии/ свой, с обучением специалистов, нужны 10–12 млн. инвалют/ных/ рублей.


Первой жертвой воен/ного/ атома стала Япония. Она смогла оправиться. Не была, к счастью, глобал/ьная/ ядер/ная/ война.

Первой жертвой мир/ного/ атома стала др. нация — белорусы. Да и Укр/аина/, да и рус/ские/ области, но из 30 хирос/имских/ бомб (по радиации) 23–25 упали на Белоруссию.

Вопрос стоит о жизни или смерти нации, народа — не меньше. 1/4 пахотных земель, 2,5 млн. чел/овек/, 100000 немедл/енно/ отсел/ить/ (свыше 15 кюри) и т. д.


Израиль — дети! Начало. Я видел детей после[51]… Это ожившие дети. А каково им было как бы обреченным на заклание. В вашей руке тоже отвести от них уже занесенный нож жертвенный!


24.01.1990 г.

Рак и Чернобыль.

Ядер/ная/ техн/ика/ — угроза не только для ныне живущих, но и буд/ущих/ поколений.

Эгоизм воен/но/-пром/ышленного/ комплекса, у нас — наследие Берии.

… Сказать всё, от этого зависит дальнейшая политика в области энергетики.


Безопасность зависит:

1. Открытости, размеры риска.

2. Ответственность… ведомств/енная/ и государственная/ перед населением… А не: наука требует жертв! Минский трибунал.

3. Система гарантий. Уголов/ная/ ответ/ственность/ за сокрытие инфор/мации/ и не оказ/ание/ мед/ицинской/ помощи. (Ликвидаторы. Героизм афганцев раздувают, а этих глушат. Ведь это полмиллиона и надо платить)…

4. Тайна захоронений отходов.

Вывод из эксплуатации реактора РБМК — Чернобыльский (14). МАГАТЭ лжет и о них!

Принятие ООН кодекса ядер/ной/ безопасности и системы междунар/одного/ контроля под эгидой ООН.

МАГАТЭ? Лоббисты. И ВОЗ — тоже. Нужно — ООН.

Сегодня опасность не столько военная, сколько технологическая. Правительства сами не могут. Нужна обществ/енность/международная. Союз «Чернобыль» объединит около 100 тыс/яч/ ликвидаторов. Не допустить повторения, связь между… учеными, врачами, журналистами, оказываем мед/ицинскую/ и соц/иальную/ помощь.

Ожидание лейкемии, а нет оборуд/ования/ для трансплантации кост/ного/ мозга.


Развитие энергетики в новое время всегда сопровождалось столкновением эгоистич/еских/ интересов, а, зн/ачит/, и ложью.

В «М/осковских/ н/овостях/» — [материал] «Большая ложь». Это об атом/ной/ энергетике, о Чернобыле. Математически ее можно выразить, напр/имер, такой цифрой: 8 млр./руб./ и 210 млр./руб./ соотношением.

8 — то, что атом/ное/ ведомство признает ущерб.

210 — исслед/ование/ [Ю.И.] Корякина [«Оценка экономических потерь, вызванных Чернобыльской катастрофой»], спец/иалиста/ по атом/ной/ энергии, сторон/ника/ развития атом/ной/ энерг/етики/.


Огром/ный/ ущерб не замечает и Запад. Приезжал Пеллерин, Бенинсон, Уайт[52]. Отчего? Интересы междунар/одных/ картелей и наших ведомств совпали.


Особенно большая ложь и траг/едия/ Бел/оруссии/. 27 городов, 2697 деревень. Из 300 [хиросимских условных бомб] — 250 сюда. Вот карта поражения. А с самого начала — вот эти 3 района. Более 2,5 млн. чел/овек/ тут живет.

100 000 — немедленно переселить. 350 тысяч — тоже. Остальные?

Малые дозы… Начинается лейкемия.

У нас нет инст/рументов/ пересадки кост/ного/ мозга, а уже тысячи детей.

Нужна аппаратура… и обучение врачей.

Встреча с Перес-де-Куэльяром[53], кодекс повед/ения/ правит/ельства/ в отнош/ении/ экологии.

Тут есть американцы, зап/адные/ немцы, японцы — дозиметры… нужно совместное производство…

Захоронение — совместно, а не тайные сговоры с нашими беспринц/ипными/ ведомствами.

В интересах всех закрытие 14 РБМК.


Что я уяснил за это время: как ни сильна стенка бюрократ/ическо/-приказ/ной/ системы, переплетенная решетка ведомств, мы не бессильны, человек даже один не бессилен.

Я убедился в этом по борьбе с атом/ным/ ведомством, к/отор/ое в союзе с медициной, агропромом (а где-то маячат и более мощные и засекреченные).

И все-таки стена секретности прорвана — это в Бел/оруссии/ заметно особенно. А ведь год назад не верилось.


АЭС — детище гонки ядер/ного/ вооруж/ения/. И на них — проклятие.


Да, это большое достижение — организация такого [энергетического] клуба. Но не секрет, что разные обществ/енные/ группы и структуры в нашей стране по-разному хотели бы видеть и работу клуба и результат этой работы.

Мое слово — прежде всего, обращено к зарубежным гостям.

Вы, конечно, знаете, что хотя их не наз/ывают/ «зелеными», но у нас существует мощное обществ/енное/ движение,

вступившее в открытую войну с ведомствами, прежде всего мелиораторами и атомщиками.

И вы знаете, что да, у нас мощный отряд ученых, достаточно независимых от интересов ведомств, они и здесь присутствуют.

Но всё равно вы должны представлять мощь ведомственного давления на нашу науку, ученых.

Да что ученые: мы были свидетелями на днях, как пытались самого Горбачева завербовать на свою сторону в борьбе с общественностью, до неприличия наседали. Но этого мужика на мякине не проведешь.

Но вы-то причем? Дело в том, что наши ведомства посильнее ваших военно-промышленных комплексов. Там у вас ему противостоят конкурирующие отрасли, у нас они — монополия общегосударственная. И превозмочь их — нужны усилия геркулесовы.

Почему нас тревожит, а не подчинят ли ведомства в своей разрушит/ельной/ практике и авторитет нашего клуба?

Есть пример: МАГАТЭ! Такое чувство, что им выступл/ения/ пишут Щербина или Израэль.

Вот экспертиза по Крым/ской/ станции. Да, вгрохали миллиарды, надо оправдать, хотя никаким здравым смыс/лом/ не оправд/ать/ строит/ельство/ АЭС в Ницце или в Каннах.

И вот опасение: а не используют ли авторитет зарубеж/ной/ науки наши ведомства. Хотелось бы, чтобы вы слушали голос наших «зеленых».

Не ослабляйте напора!..


Охмурение? Нет, были четко разделены две проблемы: как не дать повториться Ч/ернобы/лю на уже действующих АЭС. Т. е. мирно избавиться от очень не мир/ного/ атома.

И как дальше строить уже совершенно новые поколения безопасных АЭС.

Было просто неприлично, как добивались индульг/енции/ безопасности на ныне действующие АЭС — не народ защитить от Черн/обыля/, а Ч/ернобыль/ от общественности.


09.03.1990. Испания. Мадрид — Севилья.

В связи с этим — о детях Чернобыля. Испанские дети жили, выросли у нас — это была и их трагедия, мы знаем. Не об этом речь. Дети уже приглашены в Индию, Израиль, США. Мы были бы благодарны, если бы и испанцы пригласили детей бел/орусских/ укр/аинских/, рус/ских/… Ведь их состояние ужасно. Не только физич/еское/, но и псих/ическое/.


Старики, бабки ушли в 30-км зону… а не от сов/етской/ власти? Она разбежалась, все ее звенья.


От Чернобыля погибнет каждый пятый!


Митинг в Бел/оруссии/: к ответу Сл/юнькова/, Тар/азевича/[54], Ковал/ева/, Бартошевича…

…4 года большой секретности, лжи. Саван над тыс/ячами/ людей держали: Щербина, Ильин, Израэль, Минздрав (тут и Чазов успел подержать).

Неизвестно, как вводили в заблужд/ение/ высшую власть…

Думается, что суд над виновниками катастрофы (Брюх/анов/[55], Фомин[56]…) это уход в стор/ону/ стрелочников. Слышали по «Пятому Колесу»[57] акад/емика/Александрова: он гов/орил/, что и сегодня готов!

Нужна комиссия В/ерховного/ С/овета/ — оценить правоту или вину всех этих людей.

Зачем? Во-первых, расслед/ование/ идет. (В Бел/оруссии/ «Черный трибунал» Нар/одного/ фронта).

Самое глав/ное/, что люди эти (многие) по-прежнему определ/яют/ полит/ику/ по Черноб/ылю/, а следов/ательно/, и судьбы млн. людей. Они должны уйти с капитан/ского/ мостика.


Из Чернобыля не выйти никогда. Это новое состояние планеты, человечества. Как и после Хиросимы.


Чернобыль и Хиросима.


Как стремит/ельно/ нарастает «катастрофизм» в 20-м веке.

В 1982 г. приезжали японцы в Минск, рассказ/ывали/ о Хиросиме и книга-альбом. Хатынь — бел/орусская/ Хиросима. Каждый 4-ый.

И вот Ч/ерноб/ыль! Каждый 5-ый, пока. А что дальше? Не только жертвы, страд/ания/. Но и перелом в сознании. Хиросима — чел/овечество/ стало смертно от оружия.

Черн/обыль/ — смертно от экол/огических/ безобразий. Атом проклят вместе с фашизмом. Люди выпустили его, как джина, чтобы победить Гитлера. А он, корич/невый/ монстр, шмыгнул в нас и оттуда хохочет.


Потери от Ч/ернобы/ля. Материальные… Коллект/ивные/ болезни, ущерб целым нациям, как гов/орят/ о ядер/ной/ войне «неприемлемый». Напр/имер/, бол/езни/: 1/4 живет в зараж/енных/ условиях.

Кто повинен в самой большой катастр/офе/ХХ ст/олетия/? Только Брюх/анов/, Фомин, Дятлов[58]? Ясно, что не они

только.

Целые организ/аций/, к/отор/ые конструир/овали/ реактор, эксплуатировали его, те, кто должны были подготовить приборы радиометр/ического/ контроля и не подготовили, подготовить специалистов и не сделали.

Когда случилось по вине: Минатомэнерга, Инст/итута/ биофизики, Минздрава, Гидромета и т. д., реакция их была преуменьшить масштабы катастрофы, а тем самым и размеры собственной вины.

Но в результате их вина удвоилась. Организ/аций/ и конкрет/ных/ лиц, к/отор/ых называют в Бел/орусси, на Укр/аине/ на митингах. Людей обманывали и не предупредили в первые самые опас/ные/дни.

Людям не сказали правду, засекретили на три года условия проживания. Совершенно бесчеловечно поступили с ликвидаторами.

Мы все знаем имена и организации, их называют.

Но я называть тут не буду, ибо хочу предложить создать комиссию, а она должна или подтвердить или опровергнуть мнение народное в каждом конкретном случае.


Сын не может прийти на могилу отца оператора — радиация.


24 апреля — 2 мая 1990 г.

Япония.

Нагасаки: почему можно жить после бомбы здесь и почему нельзя у нас? Науч/ное/ объяснение.

Ожерелье из АЭС вокруг япон/ских/ островов? Или мышеловка — как посмотреть, чьими глазами. А Франция? Или мы…

Общая проблема. Заложники у случая. Или у террористов. Сахаров, к/отор/ый считал, что без АЭС нельзя, тем не менее, под землю их советовал упрятать.

Борьба оптимистов (лобби) и пессимистов. Вокруг АЭС. И вокруг последствий Чернобыля. Преуменьшать или правду?

Тут тоже международная проблема. Ваши — мол, радиофобия.

Наши — не готовы, и чтобы вину уменьшить, преуменьшали масштабы катастрофы.

…Научиться, сообща преодол/евать/ и послед/ствия/ на месте, и те, что грозят расползанием.

Центр в Гомел/ьской/ обл/асти/.

Но [я] из Белоруссии, я отвечу на вопросы, почему врали 3,5/ года/. Проблема планетарная.

Дважды преступили: не обеспечили чернобыльцев защитой тоща, на крыше 4-го блока, ни измерит/ельными/ приборами, ни всем остальным. Они же, ильины, чазовы, израэли, щербины всё сделали, чтобы «не было» больных ликвидаторов. Дважды преступники.

В Хиросиме облуч/ение/ за счет внешней радиации. В Чернобыл/ьских/ р/айон/ах за счет внутреннего облучения.


У меня отличное видео фирмы «Тошиба». Рад бы иметь и лич/ный/ компьютер этой фирмы, если бы были иены. Дорого.

Но я не хочу АЭС этой фирмы, даже бесплатно и даже если он лучший в мире.

Когда-то наши сов/етские/ генералы говорили: американские/ атом/ные/ бомбы — зло, наши — благо.

Сегодня мы знаем: любая бомба зло.

АЭС — это не бомба. Но Чернобыль засвидетельствовал, что может стать страш/ной/ бомбой, долговременной.

Даже если, как нас убеждают уч/еные/, нельзя без АЭС, тогда пойти на компромисс — по Сахарову. Под землю. Считают: дорого!

А Чернобыль — дешево? Да он нам обошелся уже не дешевле, чем афган/ская/ война. А сколько он еще будет стоить.

Но мы верим, что человеч/ество/ может найти др. пути в энергет/ике/, безопасные для здоровья людей и здоровья Земли. Те, которые человеч/ество/ давно уже знало: энергия ветра, солнца, биолог/ические/ источники. И главное: надо нам свои потребности соотносить с возможностями Природы, Земли. Не истощать, не убивать свою Мать — без которой и нам не жить.

Надо, чтобы общ/ественные/ движ/ения/за спасение жизни от опасной энергетики, во всем мире объединились, как в свое время — против атом/ного/ оружия.

Я белорус, из страны, наиболее пострадавшей от Ч/ернобы/ля, рад присутст/вовать/ на этом вашем митинге.

За нашу и вашу безопасность, здоровье и благополучие.


Прекрасная страна Бел/оруссия/. Реки, рыба, леса, грибы, фрукты — несмотря на цивилиз/ацию/. Рядом АЭС — Чернобыльская/ давала энергию. Нас убежд/али/, что самая безопасная, дешевая, легкая.

Сейчас 10 млн. нар/ода/ Бел/оруссии/ (и Укр/аины/, Рос/сии/) живут и не живут.

Отнято всё, что радовало людей, и взамен — болезни, страх, надо бросать дома, род/ные/ края (сотням тыс/яч/ людей).

Три блока Ч/ернобыля/ продолж/ают/ давать энергию, но радости никакой. Вся энерг/ия/ уходит на ликвидацию последствий.

Все 40 АЭС не дали того, что потеряли на одной аварии — около 200 млрд. руб.


Заслуживаем ли мы того доверия и готовности помогать [нам], какое со всех сторон? Насколько сохранились мы как люди?


Черн/обыль/ взорвался потому, что был не под контролем общественности. Вы это понимаете, судя по общ/ественному/ движ/ению/ у вас.

Но пробл/емы/ эти мировые и надо объединяться. Нам и с независ/имыми/ учеными.


Возле музея Нагасаки на камне стих/отворение/: японец жег всю ночь убитых детей, потом кости их положил возле матери: без памяти она, но в груди молоко, и муж-отец просит: помогите матери своей, сосите молоко, а то ей больно.

Живые дети Чернобыля не могут помочь своим матерям: молоко отравлено!


Большая ложь и разбой сопровожд/али/ развитие энергетики, нефть, уголь… Атом/ная/ особ/енно/. У нас — своя специфика.

Партруководство освободило чел/овека/ не только от кризисов и безраб/отицы/, но и стих/ийных/ бедствий, а тем более катастроф.

При Ст/алине/ им было хорошо: вредители!

Но в целом — преуменьшать масштабы. Почему специалисты: угадывали эту политику.

Но была и своя вина: эйфория, ничего не готов/илось/ (даже тренажеры не на все 40 АЭС).

Большая катастрофа — большая вина, малая — малая вина

Вот в эту их политику мы и пытались вклиниться в 1986 г…

…Тут уже волна большая — из 38 АЭС лишь 2 строят. Фактический мораторий. Поняли: еще один Ч/ернобыль/ и нам крышка.

Я с А/ндреем/ Д/митриевичем/ /Сахаровым/ об этом разговаривал. Убрать все с земли — под [землю].

…Именно стор/онники/ АЭС настаивают: еще одна и эта энергетика мертва… Американцы пытаются под землей…

Но белорусы всегда будут за, зная, что такое послед/ствия/.


Мы пришли к выводу: совлад/ать/ уже невозмож/но/. Выравнивание уровня: там ослабло, но усиливается в чистых р/айон/ах. Лейкемия детская, опухоли, глазные…


03.05. 90 г. ФРГ.

Сегодня — это Чернобыль, вчера это была бомба и Сталин…

Живем под символами беды, под знаком беды, лишь сменяющих друг друга. Но всегда на грани. Когда мы стали ее замечать, беду, зло, что ее не было прежде?


11. 05.1990 г.

Методом «до упора» мне удалось в жизни что:

1. Способствовать рождению жанра таких книг, как «Блокадная» и «Огненная».

2. Споспешествовать дискредитации «своего» ядер/ного/ оружия.

3. Блокировать атомную энергетику и вывести из зоны секретности чернобыльское злодеяние.

4. Помочь генералиссимусу рухнуть окончательно.

[5]. Ну, а теперь вернуть крестьянину землю.

Что следующее мне жизнь накинет на шею, как лассо?


Не знаю, сколько уже и как ангел вострубил, но когда, Третий (Чернобыль) стало очевидно, что тут мы не готовы (мировоззренчески) к этому.

Опасно считать, что только при соц/иализме/. Но уродства все обнажились неоткрытого общ/ества/.


Когда ахнул Ч/ернобыль/, мир закричал от страха. А наши обиделись. Мол, не дружески ведут или даже: Наука требует жертв.


Ч/ернобыль/, не позади, а впереди.


Дортмунд.

Электростанция — бурый уголь, но газы обращают в серу, гипс и… рыбу (очищенная вода)…

Ходил среди циклопических труб и стоек с отвращением, пока не узнал: чистое, ради экологии эти монстры. И они уже не монстры, а добрые, работящие слоны.

Завод рядом с открытым карьером — уголь добывают прямо по транспортеру — прямо на завод. Врезаемся в землю и требуем от нее миллионнолетних богатств — ради потребн/ости/ одного дня. Тут же подсаживают лес и, поскольку немцы — растят. Разумный цикл. Но даже это — надо ли? Не дешевле ли — менять представление о качестве жизни.

Глиной покрывают ложе карьеров, чтобы токсич/еские/ вещества от сажи и пр. не проникли к воде. Гумус потом назад и — лес.


Ситуация какова? Соседняя страна строит завод химического оружия или бомбы нач/нет/ делать атом/ные/. Угроза, беспокойство.

Так должно бы, когда строят АЭС…


Австрия не строит [АЭС], Швейцария…

Нужен междунар/одный/ договор о безопасн/ости/. С крутыми санкциями. Пока они [АЭС] еще есть… Пока не закрыли… Или не упрятали (по Сахарову) под землю.

Иначе вот что будет… Бел/оруссия/…

Преодолеть последствия? Невозможно… С этим жить столетия…

Общ/ественный/ договор. Предусмотреть, какие ставить (если…) на каком уровне риска (безопасн/ости/). Если кто-то готов закрыть — все вместе помогать. С условием, что не построит на место этой новую. Компенсация и помощь наст/оящая/. Ибо вот Бел/оруссия/…


Встреча в ин/ститу/те физики и экспериментальной радиологии — 28.09.90 г., Неаполь:

— У нас в стране две категории людей, к/отор/ым народ уже не верит ни в чем: КПСС и вашей профессии специалисты. Что те убеждают: построим на этот раз хороший социализм, что ваши коллеги — построим надежный реактор — народ не верит ни тем, ни другим.

Белая руссия, а жизнь — черная, пречерная и в конце — Чернобыль.


Война, кажется, ничего страшнее не может быть. После войны — еще безнадежнее.

И как финал всего — Ч/ерноб/ыль!


«Молитва против радиации». Просьба в конце: перепиши 7 раз и распространи.


5-8 октября. Иерусалим, Средиземноморье…основой культ/уры/ Израиля — рус/ская/ и восточно-евр/опейская/. Надеюсь, и бел/орусская/: Шагал, Михоэлс, Пэн[59]

А в свою очередь евреи акт/ивно/ участв/овали/ в белорусской/ культ/уре/. Чернобыль — это катастр/офа/ прародины огром/ной/ части евр/ейского/ нар/ода/, «на четверть наш народ». Немало — бел/орусов/.

Каждый пятый житель довоенной Белоруссии лежит в сотнях Куропат.

Каждый второй — в Хатынях, в могилах Великой Отечественной.

Каждый четвертый сегодня живет на зараженной Чернобылем земле.


А ловушка в том, что выйти из псевдосоциализма труднее, чем построить. И как бы не было столь же дорого. Это как с АЭС. Построить и закрыть и то и др. в одну цену. И уж если длить параллель. Народ одинаково не верит: физикам-атомщикам, что можно построить безопас/ный/ реактор и ком/мунистической/ партии — что можно перестроить соц/иализм/ в человеческий.

1991–1992

13.01.91. Железноводск.

Прочел в «Труде» (от 4.1.91) как испытывали на людях (тысячи солдат и деревни) атом/ную/ бомбу, командовал Г. Жуков[60]. Он даже не понимал, что действует, как преступник. Вот она наша система со всей бессовестностью

Так чего же ждать от Слюнькова?


Чарльз Росе, профессор из Лондона (канадского): готовность помочь чернобыльцам. Услышал, что создан Фонд защиты гласности, и тоже готов.


После Дост/оевского/ — о тайне рус/ской/ души. Для нас сегодня открытие тайны души западного человека. Мы вас всегда представляли и более меркантильными и менее отзывчивыми.

А, возможно, за эти 70 лет и мы изменились и вы. И теперь нам заново узнавать приходится.

Историч/еская/ судьба с нами как распорядилась: на нас испытан реальный социализм и на нас испытан Чернобыль.

Разница между нами: у нас есть, а у вас нет синдрома:

1. антисоциалистического; 2. античернобыльского. Вы, Запад, еще можете думать о развитии соц/иалистической/ экономики/. Вы верите в надежные реакторы.

Особенность наша: не верят люди ни в надежный реактор, ни в соц/иализм/ с человеч/еским/ лицом.

Поэтому мы склонны объявить мораторий на 10–15 [лет] на строительство АЭС (38 блоков заблокировали). Мы очень бы хотели моратория на социализм с любым лицом, однако, похоже, что нам его не получить.


Помнится, что этим гордились: только при соц/иалистической/ (гос/ударственной/) системе можно совершить такую концентр/ацию/ ресурсов…

Что и взорвалось только при соц/иализме/ и почему — уже гов/орилось/ не мало. Даже формула: мы шли к Ч/ернобылю/ как [к] неизбежности.

А что касается дел по спасению, то масшт/абы/, да, но сколько — мимо.

… Потом млрд. руб/лей/ — и куда, на бессмысл/енный/ помыв лесов и полей. Вместо чего-то более рацион/ального/.

А это — глобал/ьная/ и бесчел/овечная/ секретность, от к/оторой/ столько зла.


Показушная работа, как и всё строит/ельство/ коммун/изма/. Легасов: Москва интер/есуется/ одним — что там Запад?

Отчего так безграмотно делалось? Ведь был Челябинск. И там какие-то науч/ные/ рекомен/дации/ были наработаны… Вся наука в дело не пошла, пошло самое бесчеловечное/: смешение продукт/ов/ до «дозы», завыш/енные/ нормы, зеки (тут солдаты) для всех дел вместо науч/ных/ рекомендаций и целенапр/авленных/ дел.

Что же было между Челяб/инском/ и Черн/обылем/? А вот это: борьба с излишней безопасн/остью/ (не поверишь!) как происками Запада, к/отор/ый хочет нас разорить.

Суть и природа системы во всем блеске.

Что с нами бел/ору сами/ происходит.

Клещи радиации с юго-вост/ока/ располз/аются/ на северо-запад… В результате всей той показуш/ной/ прест/упной/ деятельности.

И тут, как вообще в общ/естве/ обнаруж/ивается/ (как мечеными атомами) — на тех же ключ/евых/ постах работают все те же. Ильин в клещах держит до сих пор людей +[плюс] — через своих людей, к/отор/ых расставил. Матюхин (радиология) возглавл/яет/ в Бел/оруссии/, это под его влиянием 3 млн.[руб.] отдали Ильину из тех черн/обыльских/ средств.

Ясно, что силен связью наверху, они все повязаны многолет/ней/ прест/упной/ сист/емой/ и бесконтрольностью…

Что это за система — показ/ывает/ еще один факт: оказывается/, в 60-е годы испыт/ывали/ тактич/еское/ ядер/ное/ оружие на юге Бел/оруссии/ в будущих Черн/обыльских/ р/айон/ах, на Брестчине. И заразили.

За корот/кий/ ядер/ный/ век преступ/ная/ бесконтр/ольная/ система почти непригод/ной/ для обитания сделала чуть не всю страну…


Иметь метр парка, километр земли. Хорошо. Но, м. б., переселена деревня, семья — знать, что есть люди, семья, дети, им обязанные. Приятно человеку знать, он не только хочет иметь землю, но и благодарности. Они говорят: нет тех, кого обездолил Ч/ернобыль/. Есть. И вот ты им помог. Верно говорит господин Брам: обращаться к чувствам людей.


Породнить через мертвую деревню?


Кстати, интерес к тому, как вернуть к жизни эту землю, деревню, местность?


…Я представил: где? Там, где жили люди.

Они переселены. Значит, у них одно чувство: это их земля, им принадлежит. Чувство близости. И одинаковая мысль, забота, чувство: как и когда этот уголок земли вернется к людям.


28.03.91 г.

Замеж/ныя/ выдаўцы прапанавал. [напісаць] — пра Ч/арнобы/ль. Ч/арнобы/ль і улада.[61] На узроні Сістэмы. Пасля Курапат і Гулага… — схаваць Ч/арнобыль/ ад свету.

Ад народа свайго. Нават ад ліквідатараў.


Японцы собрали мне млн. иен и я привез их в Мин/скую/ больницу, где лежат дети, больные лейкозом. Это было страшное место, вы видели по телевизору. И сейчас не блеск. Но уже какая-то аппаратура, швейцарские врачи сидят и пьют мужеств/енно/ наш скудный чай-обед, — надежды у живущих там матерей. И в тот же день [В.В.] Быков мне сообщил: воен/ные/ тов/арищи/ из числа депутатов заявили ультиматум Президенту: зачем принимает и даже просит помощь, оскорбляя чел/овеческое/ достоинство.

Весь мир набух, как весной соком дерево, сочув/ствием/ народу нашему, искр/енне/ братск/им/ чувством к нам. И вот оскорбл/ение/ за Родину. А вы спросили у сотен и тыс/яч/ детей — нужна ли им помощь?


И еще одно предлож/ение/. Готовится международная акция, мы со Щ/ербаком/ Ю.[62] — сопредседатели: он от Укр/аины/, а я от Бел/оруссии/. Международная Чернобыльс/кая/ лотерея.


Норвежцы и американцы взяли инициативу. Мы надеемся, что когда вы о ней услышите, скажете, напишете слово в ее пользу. Это пойдет прежде всего в пользу детей из мест, накрытых чернобыл/ьской/ тучей. Расчет на 200 млн. долларов.


На ўзроўні чалавека. Слюнькоў… Барташэвіч… Чэбрыкаў…

…Нас яны ператварылі.. Але і сябе. Усе ахвяры сістэмы.

Хочацца сказаць і «вандэйцам»: ды нічога добрага і вам. Есцмі пад коўдрай украдзенае у народа, «чыстае»? Прывілегія быць нелюдзьмі?

Нясчасныя мы людзі!

Не, мудры японец перамудрыў. Мы сваё зло раней экспартыр/авалі. Сёння павінны яго знішч/ьщь/ — у сабе, у краіне. У сабе, у нас саміХ.


1991 г. 9 апреля.

Тимофеев-Ресовский Н. В.[63] после взрыва под Челябинском в 1957 г. предполагал создать открытый (м. б., и западным ученым) радиологический центр — как же это было бы важно для Чернобыля. Дубинин[64] и др. отставили его, и всё совершилось в секрете. Да так и осталось секретом для страны.


Что происходит у нас [в Белоруссии]: 1/4 под Чер/нобылем/ 1/8 — военный комплекс, ракеты…

Не имели долго имен, фамилий многие действия: кто истинный виновник взрыва, после Черноб/ыльской/ секретн/ости/.

Сегодня народ добивается правды. Не во имя расплаты, а, понимая, что надо дело это передать в чистые руки.


На ўвесь свет вядома: самыя паслухмяныя слугі сістэмы, імперыі — бел/арускія/ партакраты. Нядаўна вядомы стаў і яшчэ адзін доказ таго: аказваецца, у 60-я гады на Палессі выпрабоўвалі тактыч/ную/ ядзер/ную/ зброю. Ваенныя пажадалі, нашы тут жа згадзіліся. Так што мы мелі Чарн/обыль/ ужо тады. Толькі не ведалі.


Калі 2 чэрв/еня/ 86 г. я быў у Слюнькова па чарноб/ыльскіх/ справах, ён з захапленнем расказваў, як быў ім і Кавалёвым задаволены Рыжкоў, што яны у адрозненне ад украінцаў, нічога не просяць, а гатовыя нават палівальныя машыны аддаць Кіеву. Вось там я зразумеў канчаткова: уся гэта партыя можа толькі гулагі будаваць, вялікія ці малыя. Але рэспуб/ліканская/ кампартыя — гэта яшчэ жахлівей. I калі яны будуць заўтра замест маск/оўскай/ партакратьп навязваць сябе — маўляў, мы таксама беларусы, мы за самаст/ойную/ камуніст/ычную/ Беларусь, не верце ім.

Нічым яны не лепшыя: ды і не бывае лакей лепшым за пана. I не дай Бог, панам стаць яму. Без вас хопіць! У вас было 74 [гады], вы ужо паказалі, на што здатныя.


Бяда ёсць бяда. Тым больш такая, як Ч/арнобыль/ская. Але яна двойчы бяда, калі народ перад ёю апусціць рукі.


У гіст/орыі/ нашай 20 ст/агоддзя/ былі тры пагрозы генацыда: сталінскі, гітлераўскі, а цяпер вось — ядзерна-чарнобыльскі. Перад сталінскім мы былі разгубленыя. Не верылі яшчэ, што «свае» гэта могуць. Таму і цела і душа была растаптана.

Перад гітлер/аўскім/ мы аб’ядн/аліся/, і хоць страты, але душу збераглі.

I вось цяпер: супраць чарн/обыльскага/ атама і той сістэмы, якая стала сімвалам яе — камуністыч/най/. I аб’ядн/аць/ нас супраць «атама» можа толыа маналіт/нае/ супрацьст/аянне/ сістэме. Толькі пазбавіўшыся/ ад яе, мы выжывем.


…Что нас ждет — заглянем в Карабах. Там уже есть.

И что услышим? Генер/ал/-полк/овник/ Шаталин (ирония Бога иметь нам столь разных однофамильцев) грозит арм/ейскому/ руководству. После того, как отказ/ались/ уч/аствовать/ в рефер/ендуме/ и объявили о конфискации имущества компартии.

— У меня ребята возле АЭС, ключи от АЭС у нас!

Господи, он о чем — в стране Чернобыля? Не может быть, чтоб грозил взорвать!

Не верил бы и я, когда бы не читал жур/нал/ М/инистерства/ о/бороны/ «Военно-ист/орический/ журнал», редакт/ируемый/др. ген/ералом/ — Филатовым, яростным поклон/ником/ Саддама Хуссейна и его методов ведения войны и «навед/ения/ порядка»… Грозил именно терактами на АЭС.

Так что же? Чрез/вычайное/ полож/ение/, а Арм/ения/ не пожелает, или Укр/аина/ — давайте ваши АЭС!


21-25 мая 1991 г. Причины Чернобыля.

Изъяны констр/у кции/. Система была слишком замедленная.

Длина контр/ольного/ стержня приводила к тому, что не выполняла предназн/ачения/.

Правила были нарушены, но и система отключения неэффективна, а персонал этого не сознавал.

Решающие причины:

1. Недост/атки/ проекта сист/емы/ безопасн/ости/.

2. Недостатки инструкций. Проект РБМК — был с самого начала порочным. Не было автоматизма в безопасности, чтобы нельзя было вообще отключить. А не было команды на включение/ защиты.

До сих пор не уверены в безопасности этого типа реактора эксперты.


Сахаров: Ядерная энергетика должна развиваться, но при условии полной безопасности.

Членам делегации приказано было не «болтать» в МАГАТЭ.

(Даже Легасов: «Я не врал, но я и не говорил всей правды».)

В марте 88 г. получили более полную информацию. В марте? Данные МАГАТЭ?.. От Ильина? У 1/4 людей были счетчики. Хотя их присылали из-за границы.

Мгнов/енная/ доза 15 рентг/ен/ — опасность рака большая.

15 лет для взросл/ой/ лейкемии и 2 года — для детской. Так что детская — это лишь начало.

В Могилев/ской/ меньшая лейкемия, чем в Минской?..

Результаты исследов/ания/ МАГАТЭ — тех, кто подальше от Ч/ернобыля/.


Важно восстановить доверие к ученым.

К науке — да, к Ильину, Израэлю — это немыслимо.

Надо знать наших ученых и условия. Доверие — отнять у Камая[65] и Ильина рычаги власти над чернобыльцами.

…Не заметить конкр/етной/ судьбы, размазать средние цифры по всем территориям. Ну, а если этот ребенок живет на «пятне»?


Мне всегда за рассужд/ением/ сколько сигарет выкурить — для сравн/ения/ с послед/ствиями/ Черн/обыля/, попытка спрятать апокалипсис за бытовыми вещами. Ну, ладно столько-то сигарет или пачек сигарет. Но не забудьте, что их «выкуривают» и дети. Сотни тысяч детей. Лейкемия не в Минске — туда везут из Мог/илевской/, Гомел/ьской/…

Дор/огие/ коллеги! Вы не ведаете, что творите. Кажется вам, что вы защищ/аете/ будущее атом/ной/ энерг/етики/, но в переводе на нашу конкр/етную/ ситуацию: десятки деревень (под воздействием/ слов Пеллерина)[66] построили там, где нельзя. Дети с увелич/енной/ щитовид/кой/ будут еще 5 лет жить там. Переселятся потом. И это на вас ляжет. И не соглас/ны/ наши уч/еные/ с заявл/ением/ комит/ета/, даже если имя Сах/арова/. Если вам у нас не дорога своя репутация, то хотя бы Сахаровская. Назрев/ает/ конфликт зарубеж/ных/ и сов/етских/ экспертов. За теми и др. стоят — МАГАТЭ и независ/имые/ бел/орусские/, украинские/, рус/ские/ученые.

Хотелось бы, чтобы единая позиция была заявлена. Но это возможно, если вы поймете, что вещи для вас абстрактные тут, у нас означают здоровье или трагедию людей. Вы готовы преуменьшить опасн/ость/ прожив/ания/ — а это урожай 86-го и др. годов. Это дети с «железой», к/отор/ым болеть еще сильнее. Клешни, ползущие на Бел/оруссию/.

Ситуацию поймите: т/ак/ н/азываемые/ авторитеты для многих запад/ных/ уч/еных/ (Ильин и др.). Эти люди навязыв/ают/ в угоду власти оптом картину, а сами свою вину и власть оправдыв/ают/.

Всё это вы учтите.


Есть, возможно, радиофобия? Да. Но у нас — это оружие продления лжи и секретности.


Не обратите на эту стор/ону/ вним/ание/, окажетесь в том же полож/ении/, как Пеллерин, Уайт. Можете сказать, говорилось: Сахаров учит говорить только науч/ную/ истину. Да нет, заповедь С/ахарова/ — не технич/еский/ прогресс любой ценой, а интересы/ конкр/етных/ людей.


Ричард Вильсон[67], Пеллерин, Бенинсон, Уайт приехали в Бел /оруссию/ под опекой акад/емика/ Ильина, чтобы сказать бел/орусам/, что они больны радиофобией и ничем др. После встречи с бел/орусскими/ уч/еными/, получив их данные, полемики, они вынужд/ены/ были признать, что данные у них были недостаточны и просто дезинформированы.

До пускает ли мистер Вильсон такую же эволюцию в своих взглядах.


А/дамович/, чл. — кор. АН БССР, до Ч/ернобыля/ ничего не знал о радиации, а сегодня слишком знает, как и все жители Белоруссии/.

Уже в июне 86 г. я общ/ался/ по этому делу с Горб/ачевым/.


В Запад/ной/ Европе [после Чернобыля] от 100 до 200 тыс/яч/ детей не родилось — матери сделали аборт. (В одной Греции — 25 тыс/яч/).


1. Преамбула: запад/ная/ наука недостат/очно/ информир/ована/ и масшт/абы/ последствий недооценены.

2. Повинны в этом: полит/ика/ властей, интересы зап/адного/ лоббизма, сегодняшняя практика людей (специалистов), заним/ающих/ высокие посты.


Если при обсужд/ении/ темы и проблем прав чел/овека/, зап/адные/ эксперты были радикальнее: судеб/ное/ преследование нарушит/елей/ прав чел/овека/, любое введение чрезв/ычайного/ положения предполагает обоснов/ание/ этого решения в Комитете прав чел/овека/ при ООН, то в Черноб/ыльском/ комитете было совсем наоборот: совет треб/овал/ отторгнуть от черн/обыльских/ дел виновников (Ильина, его команду), а Марвин Голдман[68] и др. — яростно отст/аивали/ их должн/ости/, а за одно и взгляды, согласно которым ни катастрофы, угрожающей здоровью людей нет (одна радиофобия), ни вины ничьей…

Небольшая и досадная неприятность для будущего АЭС (в мировом масштабе), к/отор/ые надо преодолеть.


Я считаю, что в мировом масштабе идет наступление на правду о Ч/ернобыле/, на правду о ее масштабах и уроках для всего мира — наступл/ение/ в интересах миллиар/дных/ прибылей от атом/ной/ энергетики.

Это ставит в усл/овия/, прямо скажем, парадоксальные уваж/аемых/ запад/ных/ ученых.


Йод — детям, 70 % из них болеют (железа).


ТЭЦ, мол, хуже… (Даже Легасов).


… Исходить не из абстр/актных/ рекоменд/аций/. А поскольку обеспечить чистым питанием и обслуж/иванием/ [невозможно] — выселить. Особенно детей.

Ситуацию оцен/ивать/ с т/очки/ зр/ения/ детей, интер/есов/

их…


6 стр/аниц/ в докладе Легасова, подгот/овленного/ для МАГАТЭ (1986 г.) были изъяты — именно то, что говорилось о ситуации в Белоруссии.

Теперь — третье предат/ельство/ Ильина и К0: используют разверн/увшееся/ на Зап/аде/ наступл/ение/ на правду о Ч/ернобыле/ — ради спасения от эколог/ического/ Нюрнберга.

Саддам [Хусейн] и Ильин — первые кандид/аты/ на такой суд.


12.06.91 г. — 15.06.91 г. Прага.

Конфер/енция/ Европейская конфедерация.

АЭС в Европ/ейской/ конфедерации. Опасность для соседа. Гречанка на Сахар/овском/ конгрессе. Сортиры соседа под нос…


Пробл/ема/ Чернобыля и идея конфедерации. Это наше, а это — ваше. Вы со стороны помогите нам. Но и себе, да, себе, если это единая Европа, конфедерация. Ч/ернобы/ль случился в Европе, Укр/аина/ — это Европа, пострадавшая Бел/оруссия/ — это Евр/опа/, и рус/ские/ обл/асти/ — тоже. Удалить из Евр/опы/ потенц/иальные/ Ч/ернобы/ли, а для этого нужна вся правда, а не затушев/ывать/ ее, как делают.

14 реакт/оров/ РБМК — у нас. А в Вост/очной/ Евр/опе/?…

Закрыть эти реакторы — это забота общая.

И, м. б., идея Сах/арова/ — о подзем/ных/ станциях важнее для Евр/опы/, чем для др.

В мире около 300 АЭС, большая часть их в Европе. Уже поэтому только вечная пороховая бочка, источник войн. Европа обязана стать миролюбивой. Идеологич/еский/ крах коммунизма устраняет раскол на две системы и на две Европы. И тем самым угрозу атом/ной/ большой войны. Однако угроза региональных конфл/иктов/ не уменып/ается/, а увеличивается — в ближайшей перспективе. Внутри Сов/етского/ Союза возможны и заострялись межнациональные конфликты. В Вост/очной/ Европе они тоже проглядываются. Трансильвания, Македония, зап/адные/ земли Польши и т. д.

И в каждой почти стране Европы есть очень опасные и уязвимые на случай таких конфл/иктов/ точки — АЭС.

Неужто кто-то осмелится. Хусейн вон что сотворил, устроил почти ядер/ную/ зиму, поджег 600 вышек. А была бы АЭС в Кувейте — что было бы?

Да что Хусейн: наш генерал, к/отор/ый команд/ует/ внутренними/ войсками в Закавк/азье/ — ген/ерал/-полк/овник/ Шаталин, когда армян/ская/ стор/она/ захватила залож/ников/ из числа его солдат, зловеще пригрозил: ключи от армян/ской/ АЭС

— у армии. Так что хусейнов хватит. Думаю, в любой стране. Вот тут подумаешь: прав был Сахаров с его проектом: АЭС строить только под землей.

Для определ/ения/ технологии нужен уровень профессион/ализма/ в стране. Нет такого уровня, лучше с АЭС, напр/имер/, дел не иметь. Мы поставили под вопрос свое право строить АЭС — т. н. социализм с его наукой, труд/овой/ заинтересованностью, моралью трудовой и пр.

Но не следует из этого делать вывод, что остальной мир имеет карт-бланш на безудерж/ное/ строит/ельство/ АЭС. Это самообман. Который питается миллиард/ными/ прибылями и безнравств/енными/ позициями купленных или запуган/ных/ ученых.

Я знаком с америк/анской/ бизнесм/еншей/, к/отор/ая озабочена Чернобылем. Пытается сделать фильм для юнош/ества/ о Черн/обыле/. И вот [ей] — звонки — угрозы.

В Москве проходил Сахар/овский/ конгресс: глоб/альная/ пробл/ема/ — Черн/обыльская/ катастрофа. Приехали извест/ные/ ученые.

И вот уже первые доклады: оказыв/ается/, никаких последствий/ серьезных от Ч/ернобыля/ нет. Все это радиофобия.

Сов/етские/ ученые, у к/отор/ых масса матер/иалов/ о лейкемии детской, о радиационной лейкемии и пр. вначале считали: просто у них тенденциозные данные, полученные от наших заинтересов/анных/ ведомств — атом/ных/ и др., повинных в долголетней секретн/ости/ и лжи.

…Рано или поздно будет дезавуиров/анна/ та наука, к/отор/ую демонстр/ируют/ лоббисты цз МАГАТЭ. Потому что пораж/ение/ на столетия. По долгоживущим элем/ентам/ — это 600 хирос/имских/ бомб. 450 из них на мою Бел/оруссию/. Расползается пятно на север, клещи!

Если человеч/ество/ не прислушается к предупрежд/ению/ Сах/арова/: (если АЭС быть, то только под землей), если, например/, Европа — от Атл/антики/ до Урала — будет беззаботна в этой обл/асти/, она со своими сотн/ями/, а то и тыс/ячами/ АЭС станет заложницей атом/ной/ энергетики.

Первое, что следует: закрыть те АЭС, к/отор/ые явная угроза.


Ганновер — Кессель. 17.07.91 г.

В минист/ерстве/ атом/ной/ энергетики.

…Я не сторон/ник/ наращивания атом/ной/ энер/гетики/ в наших условиях. Это вы знаете.

И тем не менее я готов дать советы, как сохранить атом/ную/ энерг/етику/ и даже развивать.

Вам не переспорить Ч/ернобы/ль, для млн. людей он не прошлое, а сегодняш/ний/ и завтрашний день. Белорусы уже ведут речь о сохр/анении/ генофонда нации.

Чтобы вернуть доверие, мало тащиться за правдой, в к/отор/ую тычет общественность специалистов…

Разумно было бы — оторваться в правде и сказать: то, что вы гов/орите/ о последствиях и риске — дилетантство. Вот мы вам скажем и расскажем!

Надо убрать всё, абсолютно всё, что неприемлемо.

Логика ловушки: вы попали в ситуацию (шведы) атом/ной/ энергетики. Чтобы закрыть АЭС, надо вон сколько!

Еще один Ч/ернобыль/ и ничто уже не спасет атом/ную/ энерг/етику/ в мировом масштабе. Я был в Японии (36 блоков) и убедился…

Значит, убрать всё, что может привести к Ч/ернобы/лю. Прежде всего, АЭС ненадежные. Моск/овский/ энерг/етический/ клуб, проф. Залесски.

РБМК — Игналинская, Смоленская, Ленинградская, Курская.


План Баруха[69] для АЭС — строж/айший/ контроль за строит/ельством/. Убрать все «Ч/ернобы/ли». Компенсация…

Ну, а угольная. Возле Дортмунда, электрост/анция/ на буром угле.

Не атом/ная/ энерг/етика/ держит ФРГ на таком уровне, а разум/ные/ формы общ/ественных/ отнош/ений/ и производства. Вот путь, где и атом/ная/ энерг/етика/ не играет той обязательной роли.

Не одного меня поражало: почему боятся фронт/овики/, партиз/аны/, хотя там рисковали по пустякам жизнью. Зн/ачит/, важна атмосфера — там народ не боялся. И я. Здесь страх в массе — и во мне.


Так было и 19-го-22-го [августа 1991 г.]. Не боялся никто (кого видел я), потому не боялись все. Ушел страх — вот их просчет.


Меня поразил страх послечерноб/ыльский/ — не страх за народ, детей, внуков. А этот: требуют молчать — молчим. Ученые, писатели…


1000 кв.м. Чернобыл/ьской/ земли — 1 млн. долларов. Компания, которая купит, указана в книге, с нимбом.


По дороге от Климович на Краснополье деревни и большие совхозы пустынные, ну, совсем, как по берегам Енисея те поселения.

Бурьян на полях, копны старые, прошлогодние, людей нет нигде, скотины не видно, только шоссе асфальтируют. А Краснополье — норма. Там же 60 и больше мр/ч, зн/ачит/, всё это пятна, а люди привыкают ходить через пятна, ездить. И живут рядом с невидимым гадом.

5.8.91 г.


Черн/обыль/. Кто же нам помогать станет, если мы будем ядер/ной/ державой?


После проекта МАГАТЭ решил съездить в чистую Беларусь. Дозиметр «Сосна» — больше 300 м/р, это более 50 кюри… На дороге. А в лесу… Люди живут и им гов/орят/: ничего.


Осознать общую заинтересованность. Создается международная/ организ/ация/ по очистке земель, вод: Афанасьев, Ким, Вас. Нестеренко.

Припять… Бел/арусь/ не сумеет. Но для Украины еще важнее. Но и для Западной Европы.


Мы поражены были, что под зн/аменем/ Сахарова — очень тенденц/иозная/ позиция. И лишь данные сов/етских/ уч/еных/ — Бирюковой, Воробьева и др. изменили.

Они пользовались и охотно тем, что давала наша официальная/ статистика.

Возникла ситуация, когда необх/одима/ междун/ародная/ экспертиза независимая… Это — в интересах всех. Припять… Создается группа по очистке. Средизем/ное/ море.

Возник/ла/ слож/ная/ ситуация не только Бел/аруси/ с МАГАТЭ, но и между республик/амии/. Игнал/инская/, Черноб/ыльская/…


30.12.91 г.

…Первый. Еще до появления М.Г/орбачева/ на переднем плане политики я довольно основательно вошел в негосударственное антиядер/ное/ движение — через ученых ядерщиков и американцев из «Beyond War» [«Без войн».] Когда ахнул Чернобыль, я пытался действовать через свой Комитет сов/етских/ ученых против ядер/ной/ угрозы, но результата не увидел.

Никак не мог докричаться о положении в Белоруссии. Ю. Карякин вывел меня на помощника Г/орбаче/ва Черняева Анат. Серг, от него я получил прямой совет: собирайте данные и 4 июня их надо было огласить на Политбюро. Конечно, через него в виде письма М. С. Горбачеву. Я помчался в Минск. Подсобрал данных у Нестеренко, Борисевича, Кузьмина, набросал письмо, в котором главная мысль: Бел/аруси/ грозит катастрофа пострашнее Отечественной/ войны, где погиб каждый четвертый. Глав/ная/ опасность: внутр/енняя/ радиация через продукты, поскольку за этим никакого контроля. Сам масштаб поражения замалчивается и игнорируется.

Уезжая из Минска с письмом, предложил Слюнькову, Первому Секр/етарю/ ЦК Бел/аруси/ встретиться — 6,5 часов беседовали. Это особая тема. Ему важно было убедить меня, что всё под контролем, всё делается. Обаял, как это они умели, если нуждались. Но каждые 2 часа я спрашивал:

— Но приборов-то нет?

— Нет.

Письма я ему не показал, и он удержался, не спросил и не отговаривал прямо от поездки. М. б., в одном поезде и поехали: он — на Политбюро и моя бумага — туда же. В Москве я тотчас попал к Черняеву, он посмотрел письмо: «Да, это серьезно». (3 июня). 4-го [июня] я дожидался телефона, результата. Да, 3-го он мне позвонил: «Мих. Серг. прочел. Поблагодарил вас. Сказал: вот человек не скулит, а дело делает».

Я был, конечно, прегорд. Хотя скулежа в моем письме с т. зр. других как раз был переизбыток. 4-го вечером я снова услышал от Черняева: письмо было зачитано на ПБ [Политбюро].

Уже потом из разных источников (от цековцев, мидовцев и пр.) составил картину для себя, как это выглядело. Письмо распространяли еще до заседания, думаю, что гомельчанин Громыко читал его с особенной заинтересованностью. Другие — не знаю. Я как-то не учел, что Слюньков там будет тоже — и это была оплеуха бел/орусскому/ руководству. Которое умилило… Рыжкова (Предс/едатель/ Комиссии по Чернобылю) своей готовностью не доставлять центру хлопот. Хватит этих украинцев!

Как бы там ни было, была направлена в Минск огромная комиссия. До меня доходили лишь клочья происходившего. От Кузьмина, Борисевича, Нестеренко.


Кузьмин: звонил Чебриков[70]. В белорус/ское/ КГБ. Интересовался, кто и что такое Адамович…


Борисевич: Слюньков выступил перед комиссией, мол, «писатель написал», письмо паническое, а положение у нас совсем не такое: три района, да, пострадали, но не столько же, как написано и зачитывалось перед Политбюро…


…Возвращение к Горбачеву.

Всё хорошо в Бел/аруси/, вон даже отправили в Киев помоечные машины (что отказались от помощи Москвы, тогда еще никто не знал) — тут вякнул что-то Нестеренко, Борисевич, ка-ак на них обрушился Слюньков: значит, вы и виноваты, где ваша помощь, науки?!

Потом, в 1988 г. встреча с Горбачевым (1–2 марта),

— А, это твое паническое письмо! (Или испуганное).

Разговор о Легасове, его «графике».

— Напиши все это. К 8 марта передай мне (и т. д.)


30.11.92 г.

Это же надо так заиграться!

Обращаться к этим, обуянным жаждой минист/ерских/ портфелей и придуманной ими миссией народных витиев бессмысленно. Им что Бомба, что Гайдар — главное свой шкурный политич/еский/ интерес. Но думаю способны услышать И. Драч[71] и Ю. Щербак, Олжас Сулейменов[72], бел/орусские/ народофронтовцы, да и Шушкевич[73], он физик, он знает, что это за игрушки. Вы-то понимаете, что Бомба не дает безопасности ни стране, ни народу. Имея ее, притягиваешь беду, еще один Черноб/ыль/, глобальный на голову своего народа.

ПИСЬМА, СТАТЬИ, ВЫСТУПЛЕНИЯ, ИНТЕРВЬЮ (1986–1992 гт.)

Хатынь притягивает Хиросиму

[Выступление на конференции ученых в защиту мира]

Повивальной бабкой ядерной бомбы фактически был фашизм. Он ускорил ее рождение, собственно, вынужденное (если иметь в виду ученых, ее создавших).

И очень точно, и главное, своевременно несколько лет назад академик Е. П. Велихов уравнял их — бомбу и фашизм.

Вот так вошел атом в наш мир — с печатью проклятья. Не лежит ли эта печать — насильственно-преждевременных родов — и на мирном атоме? Оказывается, он оборотень. Мирная станция превращается вдруг в долговременную Хиросиму. Я понимаю, как обидно и непрогрессивно это звучит в зоне, где столько физиков, но я приехал из Белоруссии. Кто хотя бы немножко знает и представляет, что произошло в областях севернее и северо-западнее Чернобыля, куда все 10 первых дней дули ветра, думаю, простят мне горечь этой мысли.

Как сообщила одна из центральных газет, журналист, растерявшийся перед задачей, во что бы то ни стало извлечь оптимистическую ноту: «К счастью, ветер дул не на Киев». Если нужна справка: дул на Гомель, на Жлобин, на Мозырь, на Минск, на Брест. На сотни и сотни деревень.

При лучевом поражении у детей всё время текут слезы (и не только у детей). Слезы эти ничем не отличаются от тех, какие мы видели на детских лицах в годы войны.

Кто бывал на Пискаревском кладбище, обратили, наверное, внимание на березы. Жирные, пухлые и с перламутровым отливом — цвет навозных мух. Из смерти выросли, и что-то в них отвратительное.

Напрасно так расписывают журналисты красоту цветения по обе стороны Припяти. Да, никогда так бурно и пышно, будто взорвавшись, не бушевала зелень у нас. Но она сегодня отвратительна человеческой душе — ее провоцирует радиация.

Министерские наши тузы с непонятной поспешностью объявили, уже несколько раз по телевидению: всё будет, как было с АЭС, потому что было всё прекрасно!

Как же надо не уважать горе народное, чтобы так заявлять — вопреки чувствам людей и очевидностям!

Не должно остаться, как было: ни в проектировании, ни в строительстве, ни в обслуживании. Чернобыль взывает, Белоруссия взывает, Украина. Более того, не должно остаться по-прежнему, простите за некомпетентное вмешательство — ив науке, из которой это всё произрастает.

Монополия на истину в науке всегда была опасна для самой науки. Но лысенковщина показала, продемонстрировала (об этом напомнил недавно и академик Александров), сколь в наших условиях опасна такая монополия для всего народного хозяйства. А в иных случаях — для судеб и жизни самого народа.

Если нужны еще примеры, они сегодня у всех на слуху: чего стоила и стоит монополия в делах мелиорации Гидропроекта, которые вот-вот оставят нас, в погоне за объемами работ и планом, без чернозема.

Не хочу за вас говорить, но не дошла ли очередь и до физиков — посмотреть, не в административной ли монополии на истину и принятие решений одна из причин Чернобыля? Мы все хорошо помнили статьи академика Капицы [Петра Леонидовича] и др. ученых-физиков (в журналах «Коммунист», «Вопросы философии», в газетах), которые решительно возражали против строительства АЭС возле крупных городов, на больших реках, в густонаселенных районах. И, может быть, не в том беда, что принята и стала практикой противоположная точка зрения: в конце концов, из двух позиций какая-то должна была стать практикой, воплотиться в государственные решения. Беда в другом: противоположную позицию вообще перестали принимать в расчет. Они просто замолчали или потеряли возможность высказываться, влиять на общественное мнение. Хотя нормально было бы, когда бы эти ученые, эта точка зрения стала бы постоянно действующей оппозиций, своеобразным научно-народным контролем. Не воцарись нелепая монополия на истину, которая собственно никогда не нужна настоящим ученым, зато бесконечно люба бюрократам ведомственным, так вот не будь так, а как должно быть в нашем обществе, оппоненты, уж они-то обязательно предупредили бы, что недопустимо проектировать так, как проектировали Чернобыль, недопустимо строить, как его строили, недопустимо эксплуатировать, как это делалось. Почему даже сейчас мы не слышим их голоса, ни с трибуны, ни в печати? Мы читали в «Известиях» от 6 января сего года эйфорическую статью [«Созвездие энергоблоков»] о том, как сэкономили на профилактике. Показуха, рапортомания — вот наш смертельный враг! Он и сейчас не уймется никак; представляете, бросили клич солдатам, нашим геройским ребятам, идущим на самопожертвование, как Матросовы шли — соревноваться. Представляете, при атаке на дот объявлено соцсоревнование — кто добежит первый! Воистину неистребим наш бюрократ и его мышление! Если это можно назвать мышлением.

Только из всеобщей ядерной войны уроков полезных извлечь невозможно. Изо всего остального — можно. Так давайте извлекать, но только всерьез!

1986 г.

Письмо М. С. Горбачеву

Глубокоуважаемый Михаил Сергеевич!

Пожалуйста, не отнесите то, что Вы здесь прочтете, на счет писательской фантазии Алеся Адамовича. Я пишу то, что знают и думают многие крупнейшие ученые Белоруссии и некоторые партийные работники, у нас были самые горячие обсуждения этих проблем.

Не станем шуметь «на всю Европу», но мы-то понимаем, что Белоруссия переживает нечто сопоставимое лишь с ее трагедией в годы минувшей войны.

Под вопросом само существование (физическое) десятимиллионного народа. Радиация ударила, прежде всего, по нашей республике. Как писала одна центральная газета, не соображая, что пишет: «К счастью, ветер дул не на Киев». Действительно, в самые грозные дни, с 26 по 30 апреля (а потом еще много дней), ветер тащил радиоактивные осадки и выпадения на Гомель, Могилев, Жлобин, Мозырь, Славгород, Краснополье, Речицу, Хойники, Наровлю, Брагин, Пинск, Слуцк, Брест… Досталось и Минску. А между этими городами тысячи деревень. Сколько людей получили различные дозы радиации и через сколько дней или лет это скажется на каждом, сказать трудно. Но если иметь в виду, что БОЛЬШАЯ ПОЛОВИНА РЕСПУБЛИКИ была засыпана ею (Гомельская, Брестская области и части Могилевской и Минской), — речь пойдет о цифрах тяжелейших.[74]

Но, не об этом уже речь. Ладно, что случилось, то случилось, что сумели, смогли, а к чему оказались не готовы (к очень многому) — тоже поздно размахивать руками.

В республике делается многое, чтобы локализовать и победить беду в белорусских районах, непосредственно примыкающих к Чернобылю, руководство, люди действуют, учась на ходу, самоотверженно.

Но не всё подвластно руководству нашей республики.

За спиной вызревает новая опасность, может, еще более грозная. Если не будут немедленно приняты меры, не будет сделано в кратчайшие сроки то, что абсолютно необходимо (по мнению ученых), еще миллионы людей в Белоруссии пострадают (а многие погибнут), и тогда можно будет сказать, что произошла трагедия — пострашнее той, которую наш народ пережил в 1941 — 44 гт.

Всем этим людям (в пределах Белоруссии и в сопредельных районах других республик), так же, как, очевидно, и на Украине, сейчас грозит РАДИАЦИОННОЕ ОТРАВЛЕНИЕ ЧЕРЕЗ ПРОДУКТЫ ПИТАНИЯ.

И руководство республики, и ученые наши могут с этим справиться, если получат помощь и поддержку. У НАС ФАКТИЧЕСКИ НЕТ НУЖНОГО КОЛИЧЕСТВА ПРИБОРОВ ДЛЯ ЗАМЕРА РАДИАЦИИ В ПРОДУКТАХ ПИТАНИЯ. Старые приборы не годятся, они рассчитаны на жесткое излучение (на случай взрыва ядерной бомбы), а здесь нужны улавливающие мягкое излучение. Срочно требуется организовать производство приборов КРВП-3 АБ. Белоруссии, как считают специалисты, их необходимо для начала хотя бы 500 штук.

Кроме того, нужно хотя бы 50 западногерманских SS er6150, для измерения альфа-, бета-, гамма-активности, чтобы точно определить районы и площади поражения по всей республике. Особенно тяжелыми элементами: стронцием, плутонием, ураном и т. д.)

Нужны, кроме того, «Счетчики импульсов человека» для обследования тысяч и тысяч пострадавших. Это минимум необходимого, а что-то и еще понадобится.

Без этих приборов Белоруссия (и, по-настоящему, не одна наша республика) останется фактически беззащитной перед угрозой всё более широкого заражения радиацией через продукты питания. Локализовать его не удастся.

Кроме того, нужна помощь специалистами по этой технике и врачами-специалистами. Необходимо прямое подключение к этой работе в Белоруссии и на Украине АН СССР и Академии медицинских наук СССР, создание на границе пострадавших республик центра по наблюдению, изучению долговременных последствий радиации и лечению больных.

И еще одна вещь, вроде бы частная, но в условиях пораженных радиацией республик имеющая первостепенное значение. Избежать беды от особенно опасного в наших условиях продукта — молока — можно, если коров перевести на стойловое содержание. А для этого Белоруссии и Украине нужны комбикорма, конечно, в количествах, никогда прежде не предусматривавшихся.

Нужна специализированная организация, «штаб», люди, которые только этим и занимались бы — продуктами питания. С которых можно было бы спросить, но у которых были бы все права и полномочия требовать, разрешать, запрещать. И вывозить детей, подростков, беременных женщин и вообще всех, кого возможно! Широко и за пределы республики и не на месяц-два, а пока не нормализуется обстановка. Самая заметная чиновничья инертность и упущения — здесь. Радиация мгновенна, чиновник медлителен, оглядчив, — такова уж его природа. Да и то сказать: СЛИШКОМ МАЛА ОКАЗАЛАСЬ РЕСПУБЛИКА ДЛЯ СТОЛЬ большой беды, своих «чистых» районов для эвакуации явно недостаточно. Ну, а те, кто наших детей принимают, тоже не всегда проявляют расторопность (за пределами республики). Пора осознать всем, что каждый день и час промедления — непростительный грех перед будущим народа. Никакие наши оправдания и объяснения больное потомство не простит. И неоправданных жертв мы сами себе не простим.

Теперь, заодно уж: о монополии на истину в науке, которая причиняла нам немало бед прежде (биология, мелиорация), а теперь привела к чернобыльской трагедии. Ведь были, были ученые-физики (академик П. Л. Капица и др.) которые предупреждали, сколь опасно строить АЭС в густонаселенных районах. И еще одно — у больших, питающих города, рек. Но чтобы на Полесье, где узел всего нашего западно-европейского водоснабжения, откуда пьет воду вся Украина, чтобы тут пять блоков АЭС — это же надо было придумать и решиться!

И как у нас часто бывает, оппонентам не дали ни возможности контролировать практику «победителей»-ученых, ни оппонировать в печати. Будь по-иному, они могли бы помешать всем, теперь обнаружившимся, нарушениям норм, правил, «упрощениям» и «удешевлениям», которые вон к чему привели.

Дорогой Михаил Сергеевич, это не просто станция взорвалась, но и весь тот комплекс безответственности, недисциплинированности, бюрократизма, с которыми Вы начали вместе с партией и народом борьбу. Эта история: как и почему случилось, насколько готовы (не готовы) оказались и чиновники, и многие военные, а особенно так называемая «гражданская оборона» (не случайно в народе: «Повторилось 22 июня 1941 года!») — всё, всё требует принародного выяснения. И, прежде всего — обоснованность утвердившейся практики строительства АЭС.

Вот и в 30 км от столицы Белоруссии возводим свой Чернобыль. Не трудно представить, что об этой стройке говорят и думают сегодня белорусы.

Страна, народ не смогут выдержать еще чего-либо подобного Чернобылю, того, что сегодня обрушилось на миллионы людей. Надо бы поразмыслить об этом энтузиастам из управления ядерной энергетикой, которые толкуют по телевидению и в прессе о том, что всё будет, как было, потому что всё прекрасно. Не о том речь, быть или не быть атомной энергетике (это уход от сути спора), а, как и где должны строиться и размещаться АЭС. Надо бы дать снова голос ученым, которые способны судить о вещах с большим чувством ответственности за «конечные результаты» своих идей и предложений, рекомендаций.

Простите, но Белоруссия действительно на краю пропасти! Нужна немедленная помощь народу, который сам всегда всем жертвовал в трудные для страны годины. Белорусы редко плачутся. Вы это могли заметить и по теперешнему поведению наших людей и руководителей. Но здесь вопрос стоит неотложный, жизнь бессчетного числа людей зависит от того, организуем ли мы действенный, грамотный, а не формальный лишь контроль за продуктами питания, оснастим ли службы современной аппаратурой, подготовив необходимое количество специалистов.

Столь многое зависит от столь в сущности немного. Только не упустить время!

А. М. Адамович

член-корреспондент АН БССР,

член Комитета советских ученых в защиту мира

и против ядерной угрозы,

писатель.


1 июня 1986 г.

Письмо И. А. Дедкову

Дорогой Игорь Александрович!

Получил письмо Ваше, вернувшись из Москвы. Когда дошло до меня, до сознания, что на самом деле происходит в Белоруссии, с Белоруссией (по конечным, если не посмотрим правде в глаза, «результатам» — пострашнее той, минувшей, 1941–1944 гг. трагедии!), я помчался прямо к М.С.Г.[75] До помощника[76] добрался, оставил письмо со всем, что узнал и понял, а назавтра уже был ответ (через помощника) и тут же разговор с нашим руководством на высшем уровне, а сегодня в Минск примчался Минздрав (главный усыпите ль наш) и др. лица.

Кроме всего прочего (думаю, что все мои книги не идут ни в какое сопоставление с одним этим отчаянным письмом), я убедился: есть, есть у нас люди там, которые ждут, хотят полной информации, но любителей подавать «голиковщину»[77] слишком много. И это стоит нам сегодня не дешевле, чем в мае-июне 1941-го….

Да, не знаю теперь, сверхлитературу ли делать или что-то более практическое, вообще не литературное!

Привет Вам и хороших для Костромы ветров! (Правда, для кого-то всё равно нехорошие.)

Ваш А. Адамович.

08.06.86.

Начинать с себя

[Из выступления на VIII съезде писателей СССР]

Были мы с Даниилом Граниным[78] в гостях, где физик, специалист по реакторам, рассказывал про Чернобыль, про трагедию, за которой, по его мнению, преступное легкомыслие лиц, ответственных за работу реактора. А другой гость, гуманитарий, взял «Библию» и процитировал Иоанна Богослова (прежде чем повторить ту цитату, напомню, что значение слова «чернобыль» — «полынь»): «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод.

Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки» (глава 8, стих 10,11).

Мы — люди не верующие и не станем всерьез ссылаться на руку провидения. Угадывается за нашей большой бедой нечто вполне земное. И позволим себе не поверить одному из тех именно ответственных за порядок на всех АЭС, что «наука требует жертв». А ведь так по телевизору заявил один из руководителей атомной энергетики[79], глядя в глаза нам ясным взором. Интересно, как он смотрел бы в глаза беженцев-детей белорусских, украинских? Да что я спрашиваю, зная ответ?!! Нет, не просто реактор взорвался. И не наука потребовала жертв. (Хотя с нее спрос особый.) Взорвался и страшных жертв потребовал весь тот комплекс бессовестности, безответственности, недисциплинированности, показухи, рапортомании и пр. и пр., с чем мы сейчас боремся. И что по закону действия и противодействия с той же энергией борется со всеми здоровыми силами в обществе и народе…

Так что же действительно происходит? С нами, и не с одними нами. Библейскому антихристу ничего не стоит мизинцем приподнять трехтысячетонную плиту реактора и дать нам понюхать ядерной полыни: вот вы, люди, чего сами себе приготовили!..

1986 г.

Письмо Е. П. Велихову[80]

Дорогой Евгений Павлович!

Знаю, что обязанности члена «Велиховского комитета» — вполне реальные и нешуточные, а потому воспринял свое избрание с радостью, в чем откровенно признаюсь. И благодарю за поздравление.

Чем я, мог бы полезен быть?

В роли «пацифиста», который вместе с другими такими же, приучал, кого следует, к реалиям и логике ядерной эры: победы не будет! выживание рода человеческого — и цель и смысл любых целей и смыслов — сегодня это уже не требуется. И, слава Богу, что не требуется.

Комитет советских ученых в защиту мира, против ядерной угрозы… Когда живешь в Белоруссии и после Чернобыля, понятие ядерной угрозы обрело неожиданную материальность; приборы для измерения радиации, которых нет или не хватает, продукты питания, зараженные и незараженные, двусмысленная роль медицины и реакция на события чиновничьего аппарата и т. п. А также поведение прессы, нашего брата писателя, ученых и т. п.

Может быть, Вы слышали, что в начале июня месяца я писал М. С. Горбачеву, и эту мою записку (составленную не без советов, конечно, наших ученых-специалистов) рассматривали на Политбюро, даже специальное решение было принято, обращенное к различным министерствам. Уже через три дня 60 специалистов приехали в Минск; хотя и не сразу, но положение с приборами улучшилось (но всё еще не в достаточной степени), а главное, даже до некоторых наших товарищей дошло, что опасность поражения десятков и сотен тысяч человек через продукты питания — более чем реальная. Если будем по-прежнему делать вид, что ничего не случилось и не происходит. Но, по-видимому, посылать наверх сверхблагополучную информацию — и тем сам снова и снова встречаться с феноменом «22 июня 1941 года» — это норма для бюрократического мышления.

А то, как в республике отреагировали на мое письмо Генеральному секретарю КПСС — меня даже не удивляет. Злорадно вычеркнули Адамовича из списка, избираемых в академики АН БССР. Я даже обрадовался: хоть это заплатил в дни, когда другие здоровьем и жизнью платят!

Я знаю, что Вы сейчас отдыхаете. Но знаю и большее, и не один я хотел бы просить Вас все-таки сохранить для страны и для нас Велихова.

Надеюсь, что жизнь и работа в Комитете у меня будет нелегкой. Очень хотелось бы с помощью такой авторитетной организации что-то реальное сделать для пострадавших не районов, нет, а областей Белоруссии.

К сожалению, в столь сложной обстановке наука у нас здесь не пользуется даже тем доверием, которого заслуживает. А от этого масса несуразностей, ошибок, ложных бюрократических ходов, за которые расплачиваться будет народ.

Вот один лишь пример: наконец имеем какие-то приборы, получили возможность определять степень зараженности мяса. Было три возможных решения: 1) зараженное уничтожать, а народу объяснять, что затруднения с мясом именно этим вызваны; 2) очищать мясо от радиации способом, который разработан нашим Институтом химии; 3) смешивать в «допустимых пропорциях» зараженное и незараженное.

Принят третий вариант. С благословения «медицины». Нужен «план», количество, а первые два варианта помешают выполнить и перевыполнить.

Не пройдет и 2–3 лет, как заговорит статистика болезней и смертей. А в ответе будем все мы, кто могли что-то сделать и не сделали.

С искренним уважением!

Адамович А. М.

1986 г.

Из письма И. А. Дедкову

…Дела у нас тут не простые. Спасал народонаселение, я своим письмом-обращением[81] сильно обидел местное начальство. В лучших чувствах обидел: нам и только нам знать, что хорошо, а что плохо для вас! Ну а поскольку до Бога высоко, а до царя далеко, а они — рядышком, дальше всё можно предвидеть. Но тот же Виссарион [Белинский] любил пословицу: Бог не выдаст — свинья не съест!

Ваш А. Адамович.

28.07.86.г.

Письмо Е. Е. Соколову[82]

Глубокоуважаемый Ефрем Евсеевич!

Извините, но я решаюсь послать Вам свое выступление на недавнем писательском Пленуме в Москве — знаю, что Вы получите информацию, но хотелось бы, чтобы полную, как оно на самом деле говорилось.

Заодно уж и свое письмо М. С. Горбачеву, которое, знаю, рассматривалось на заседания Политбюро от 4 июня 1986 г., и по нему принималось решение. Не всё я знаю о результатах, но приборы, по крайней мере (после приезда в Белоруссию большой комиссии), мы стали получать.

Меня ни тогда, ни сегодня, сейчас не беспокоили и не беспокоят последствия, в таких случаях неизбежные — которые, я испытаю на себе. Слишком серьезно то, о чем идет речь, чтобы думать о собственной шкуре. Вопрос ведь о судьбе целого народа.

Но всё равно хотелось бы (если быть искренним до конца), чтобы меня позвали и сказали, в чем я прав, а в чем ошибаюсь, не то и не так делаю. Если у Вас, конечно, на это найдется время.

Адамович Александр Михайлович,

06.05.7957 г.

Выступление на Пленуме правления СП СССР

Мне придется сделать разъяснение по поводу одного места в выступлении г. Волкогонова.[83] Он тактично не назвал мою фамилию (за этот жест я ему по-человечески признателен), но мне прятаться ни к чему.

Если выразиться языком профессиональным, так то, что я обидно задел в статье[84] своей в «Московских новостях» (от 8 марта 1987 г.), — это всего лишь доктрина сдерживания через угрозу возмездия, то есть угрозу: если ты меня уничтожишь, так и я тебя! Но так было вчера. Сегодня: если ты начнешь — погибнет всё живое на Земле.

Вы видели, наблюдали по телевизору, как яростно за нее, за эту доктрину, держится Маргарет Тэтчер. Да и все милитаристы на Западе. А мы-то как раз принцип равновесия на страхе отвергаем и, что главное, вносим одно за другим самые смелые предложения, чтобы только всем нам отказаться от рискованнейшего балансирования над бездной. Не только потому, что они нас могут уничтожить, и что нам пришлось бы в ответ целую страну тоже уничтожить — всех, и правых, и виноватых. Но что самое страшное, неизбежен обмен таким количеством боеголовок, когда убиты будут и все другие народы, страны — убьем всё живое.

«Первый удар», если он случится, — это тысячи и тысячи боеголовок, по нескольку на каждую из ракетных шахт противника. А это уже неизбежно — ядерная зима, как подсчитали ученые. Это радиация (тем более, если учитывать и разбитые атомные Чернобыли), от которой не спастись и стране-агрессору. То есть они тоже обречены на еще более мучительную смерть. Но что самое главное — и всё, что есть живого на Земле, обречено на гибель.

Вот то место из «Московских новостей»:

«Оно может и напугать — новое мышление. Непростая это вещь додумывать до конца мысли термоядерного века.

Случился у меня разговор с командиром современной подводной лодки.

— А вам не жутковато сознавать, какая космическая мощь под рукой?

Ответ: — Кому-то надо, раз это существует. Надо лишь удерживать себя от лишних мыслей.

— Ну, а если представить, — спешил я выяснить всё за один раз, — что те, у кого доктрина, допускающая первый ядерный удар, нанесли его? Или же случайность, ошибка, но полмира накрыл огненный смерч. И от вас зависит: ответить или нет?

Сразу отозвались присутствующие за столом женщины:

— Конечно! Они же нас, они вон всех убили!

Эти поспешные голоса — из той, из прошлой войны, доядерной.

Хозяин же ядерной подлодки молчал. Потом спросил у

меня:

— А вы нажали бы?

— Я — нет. А иначе сгубите ли человечества добили бы его моими руками. Моим вторым ударом.

И, кроме того, вспомнил и напомнил я: возмездие всё равно их настигнет и без ответного удара — в виде смертельной радиации от их же собственных боеголовок до разбомбленных атомных реакторов

— Я всё равно промолчу, — сказал человек военный, — никто, а тем более они, не должен знать, как поступлю я.

Да, мы не хотим участвовать в убийстве человечества, ни в первом, ни во втором, ни в каком еще ударе участвовать, потому-то мы за полную ликвидацию ядерного оружия, готовы и с облегчением расстанемся с ядерной „мощью“, нас ничуть не радуют раковые псевдобицепсы, мы не держимся за статус ядерной державы — все наши предложения, моратории, практические шаги навстречу другой стороне говорят сами за себя».

Так кого пожалел автор статьи? Неужто тех, кто ударил бы по его народу? Да нет же, далекого и, может быть, последнего на земле бразильца или австралийца, а точнее — гомо сапиенс, свой род человеческий!..

В ядерной войне победителя быть не может. Это абсолютная истина нашего времени — основа основ всякой реальной политики. Истина, обязательная и для военного мышления — нового мышления.

Мой командир подводной лодки сказал: «Я всё равно промолчу, никто, а тем более они, не должен знать, как поступлю я».

То есть, чтобы не было у возможного агрессора, у любого атомного идиота соблазна уйти от возмездия, отсидеться в бункерах от собственной радиации, ядерной зимы и пр.

Хотя мы-то понимаем и хотим, чтобы все понимали это: успешного ведения ядерной войны не бывает. Кто поведет ее «успешнее», больше бросит боеголовок, тот лишь больший «вклад» внесет в коллективное самоубийство. Такова реальность. Не задумываться над ней литература не может и даже не имеет права. Отвечать ей на самые проклятые вопросы следует произведениями. Но, когда меня внезапно и напрямую спросил человек военный, я ответил не только из глубины своего взорванного, потрясенного этим немыслимым вопросом-выбором сознания, но и из глубины литературы, в которой Толстой, Достоевский, великие гуманисты всех времен и народов, и у меня, простите, но вырывается это: «Я не нажал бы!»

А вдруг где-то уцелеет благодаря этому очажок жизни, не чужой — нашей, человеческой!..

Сегодня годовщина Чернобыля. Не случайно 26 апреля многим людям постарше напоминало 22 июня. Это действительно стало рядом.

Было всё: и дикая, обидная растерянность, и героизм, и прямые преступления. Было и есть и продолжение всего этого.

Но литература на всё смотрит сквозь призму психологии, нравственности. И на Чернобыль тоже.

От чего нам бы надо избавиться в ходе перестройки, так это от псевдолюдей, псевдоспециалистов, вообще от «псевдо». Явление это зарождалось еще во времена Сталина. Псевдоученые, псевдописатели, псевдокоммунисты и т. д. и т. п.

То, что всё еще происходит на земле Белоруссии и на Украине, — это не позволяет Чернобыль отнести в прошлое. Ситуация всё еще требует вмешательства, и писательского прежде всего. Если не мы, то кто же?

1987 г.

Письмо Е. И. Сизенко, первому заместителю Агропрома СССР

Уважаемый Евгений Иванович!

Общественности Белоруссии известно, что в холодильниках Гомельской, Могилевской областей хранится около 20 тысяч тонн (двадцать тысяч!) зараженного радиоактивного мяса. (Убитый скот из пострадавших от Чернобыля районов).

Представители Агропрома БССР при встрече с белорусскими писателями в июне с.г. признали, что это мясо добавляется в некоторые сорта колбасы («в дорогие, поскольку их покупают и едят понемногу» — так это было объяснено).

Эти грозные запасы будущих болезней увеличиваются и будут увеличиваться, поскольку Агропром не прислушался к голосу тех ученых, которые рекомендовали прекратить всякое производство продуктов питания в сильно загрязненных районах, (а их не три в Белоруссии, а значительно больше!)[85]. Агропром БССР принял к руководству советы «оптимистов» из Московского института питания и др., и теперь мы везем чистые продукты в эти деревни, а вывозим грязные и пополняем те же холодильники.

При этом всерьез говорят, что от лежания в холоде мясо потеряет радиоактивность (по цезию, по крайней мере). Видимо, тоже советы ведомственной (а точнее, надведомственной) науки.

Любой независимый физик объяснит, какая безграмотность — так думать, рассчитывать. (Они это и говорят). А иначе не метались бы целые страны по планете в поисках могильников для радиоактивных отходов: проморозили бы хорошенько и никакой заботы.

Совершенно очевидно, что забота должна состоять не в том, как реализовать эти «дары Чернобыля» через «научные» дозы смешивания загрязненного продукта с чистым (а если кто на этом настаивает, ссылаясь на «научные работы», пусть проводит долговременные испытания на самом себе, а не на детях!), забота и трудность в том, как уничтожить, захоронить зараженные продукты, не загрязняя почву, воздух, воду. А чтобы остановить дальнейшее воспроизводство радиоактивных отходов, радиоактивности, размазывание ее по продуктам питания (и без того нам хватает радиоактивной грязи) и избавить механизаторов, доярок, их детей от опасной среды в известных нам районах (переселяя, например, на полупустынную Витебщину), конечно же, следует прекратить всякое земледелие в особенно загрязненных местах Гомельской и Могилевской областей, чтобы не везти туда чистые продукты ради получения грязных. Абсурд, если не что-то большее![86]

Т.е. сделать, наконец-то, поступать так, как рекомендуют серьезные московские и минские ученые.

А это, всё это невозможно сделать без помощи, без активной, смелой, честной позиции всесоюзного Агропрома. Ведь ситуация на десятки и десятки лет (по цезию-137, не говоря о стронции, уране, плутонии и пр.) И нам не спрятать голову в песок, как всё еще прячем: песок-то радиоактивный!

Прошу не рассматривать мое письмо как голос всего лишь одного человека, писателя имя-рек и только. Никакого труда для Вас не составит все сказанное (и неполно еще сказанное) проверить и перепроверить у серьезных и независимых от ведомства ученых-специалистов, да и вообще на месте, в Белоруссии.

Член-корреспондент АН БССР, член Комитета советских ученых за мир, против ядерной угрозы, писатель Адамович А. М.

23.07.87 г.

Письмо Е. П. Велихову

Уважаемый Евгений Павлович!

Это письмо в Агропром (по проблемам, о которых мы беседовали с Вами у Питирима)[87] вызвано их же, агропромовцев, обращением ко мне (через общих знакомых).

Но думаю, что у них собственных силенок для принятия сколь-нибудь серьезных решений не хватит.

Если эта копия письма попадет в руки А. Н. Яковлеву[88] (которого Вы назвали в том разговоре), то тогда, может быть, что-то и сдвинется.

С искренним уважением!

Адамович. 24.7.87 г. Москва.

Честное слово, больше не взорвется, или Мнение неспециалиста

[Письмо написано по личной просьбе М. С. Горбачева и дополнено автором при дальнейших публикациях]

Чернобыль, ситуация в Белоруссии понудили и меня заниматься тем, чем никогда не занимался и даже не думал, что доведется. Такое со многими сегодня случается, и всю ругань в адрес неспециалистов, не в свое дело лезущих, я готов принять и на себя. Но не заниматься «не своим делом» я тоже не могу, не в состоянии, не имею права: слишком близко касается нас всех то, что делают специалисты, результаты их деятельности.

Оговорюсь, однако: то, что высказываю, старался проверить и перепроверить у специалистов самого высокого класса. На них время от времени и буду ссылаться. Конечно, ни на кого не перекладывая ответственность за свои мысли и выводы.

Осенью прошлого года встречался с человеком, который потом, но именно в печальную годовщину чернобыльской катастрофы, произвел страшный расчет с собственной жизнью. Академик В. А. Легасов находился тогда в больнице, мы с ним долго разговаривали, несколько раз он звонил по телефону в свой институт, потом появился врач, я вышел переждать в коридор, но успел уловить их взвешивающий, с цифрами, разговор о «формуле крови» Валерия Алексеевича.

Пережидая врачебный осмотр, изучал свои записи, чтобы продолжить нашу беседу. Что меня поразило: предельная откровенность и какая-то исповедальность Легасова перед человеком, в общем-то, ему далеким, с которым видится впервые.[89]

Уловил я — нет, не теперешнее это, а того времени ощущение! — нечто трагическое в облике, в душевном состоянии человека, с разных сторон причастного к чернобыльской катастрофе. Причастного и к строительству и размещению АЭС (в качестве ближайшего помощника бывшего президента АН СССР А. П. Александрова), и к труднейшей, самоотверженной и опасной работе по укрощению «мирного» атома в Чернобыле.

Но многие из крупнейших специалистов были причастны. Так или иначе. Да только не все потом достойно отреагировали на ситуацию. Некоторые и так: «Наука требует жертв». Кто-то из них спокойно ушел после Чернобыля на заслуженный отдых, кто-то продолжает столь же бездумно, как и прежде, работу по «аэсизации» нашей страны…

Вот он, разговор с академиком Легасовым, который я тоща записал. (Услышанное от него потом висело надо мной, как грозовая туча. Просто не знал, куда и к кому с этим бежать…)

— Следующий Чернобыль может случиться на любой из станций этого же типа. Но самая вероятная последовательность: Армянская АЭС, Ленинградская, Игналинская…

— Вы в этом убеждены? И я могу записать этот ваш график?

— Можете записать. Не так-то просто полностью устранить важнейшие составляющие чернобыльской катастрофы. Это изьяны конструирования и некачественного строительства. Это до сих пор не найденные принципы создания вполне надежных аварийных систем для таких станций. Это невозможность соорудить над ними «колпаки», хотя бы сейчас. А поэтому повторение случившегося не исключено. (Впрочем, как и на наших химических комбинатах, Днепропетровском, прежде всего.)

— Это понимают и другие ученые?

— Понимают многие.

— Почему же не говорят правительству?

— Видимо, срабатывают старые представления: всё равно никто не услышит, раз такая «линия». Слишком велика инерция, установка на атомные станции вопреки всему. Мы приступили с опозданием на десять лет к широкому их строительству и потому рванули с места в карьер, но налегке, экономя на «колпаках» и прочем, чтобы только больше, побольше за те же средства. Остановиться уже нелегко. Но главное: во всем этом и за всем этим — интересы ведомственные, интересы людей, должностей, групповые, в том числе и интересы разных научных направлений. Я вот собираюсь об этом обо всем написать, обратиться наверх…

Смерть Валерия Алексеевича Легасова тяжко, веско подтвердила значительность и выстраданность того, что он тогда говорил, а я, оглушенный, записывал…

Строительство новых АЭС продолжается, хотя и по несколько сокращенной программе. Переориентированное на ВВЭР (водно-водяные, с водой под давлением) станции, в свое время считавшиеся менее перспективными, более дорогими, нежели реакторы большой мощности, кипящие, канального типа (РБМК).

Гарантия? Не более чем в старой кинокомедии, где продавец изрекает: «Чем товар дороже, тем он лучше».

Мы ведь и вчера (до Чернобыля) читали-слышали те же восторги, похвалы в адрес РБМК, которые сегодня обращены к станции типа ВВЭР. (Правда, уж не говорят, что их «можно устанавливать на Красной площади».)

Одновременно сами же сторонники безостановочного, безоглядного строительства потенциальных Чернобылей вынуждены соглашаться: да, лишь через одно-два десятилетия наука и техника, создав принципиально новые схемы и конструкции ядерной энергетики (может быть, на новом горючем), более или менее снимут проблему катастрофических аварий, а может быть, и проблему захоронения радиоактивных отходов ит. п.

Так что, может, разумнее — пересидеть эти «переходные» годы на наших все еще значительных запасах газа, угля, нефти? Академик А. Е. Шейндлин и его Институт высоких температур АН СССР считают вполне осуществимой задачу — сжигать уголь без излишнего вреда нам и окружающей среде. А то сторонники АЭС все сбивали нас с толку утверждениями, будто Чернобыль не вреднее дымов и саж тепловых станций.

На этот путь встали многие европейские страны, американцы: традиционная энергетика плюс энергосберегающая технология. И вообще они стараются сберечь там, где мы расточительствуем по старой привычке.

За счет лишь энергосберегающей технологии в США сократилось потребление нефти чуть ли не на 25 процентов. Это сколько же АЭС надо было построить? Но они уже не строят новых. После аварии в 1979 году на «Тримайл-Айленд» — ни одной новой АЭС! Ликвидировали или законсервировали даже те, которые были готовы на 70–80 процентов. (Строительные компании эти блоки постепенно вводят в строй, но нового заказа на АЭС — ни одного.)

То же — ФРГ, Англия, Швеция, Испания, Швейцария, Канада, Бельгия (ни одного заказа на АЭС с 1981 года).[90]

Зато возвращаются к малым ГЭС (у нас гигантоманов, полностью истребленным)[91], вспомнили про ветер, приливы, солнце (хотя у них нет Каракумов). Но прежде всего — энергосбережение, энергосберегающая технология, за которую у нас сегодня так ратует академик Е. П. Велихов (Евгений Павлович мне показывал американский фильм, где люди в современных домах живут, как астронавты в своих аппаратах: всё экономно, рационально и прекрасно — потому что не за счет ресурсов, принадлежащих будущим поколениям, а наоборот, сберегая для них богатства земли.)

А мы тем временем заложили, строим еще десяток АЭС и блоков. Академик Н. Н. Моисеев как-то обратил мое внимание: «Посмотрите на эту ужасающую цепь — с юга на север!» (Цепь АЭС, сковавшую нас по рукам и ногам и отдающую в заложники очередным авариям, если вообще не террористам. О террористах, кстати, академик тоже упомянул!)

Подумали бы хоть раз и всерьез все эти оптимисты-энтузиасты безудержной «аэсизации» энергетики, что произойдет с народом, страной (да мы просто переломимся!), если ахнет еще один Чернобыль…

Ссылаются на единственный пример — Францию. Там АЭС составляют 70 процентов от общей энергетики. Но у них нет наших недр, дающих нам возможность не залезать глубже в ловушку, в капкан, куда попала Франция. Интересно, куда они все попрячутся — французские политики и специалисты, ратующие за АЭС, — когда случится неизбежное — их Чернобыль? Это отлично понимают специалисты масштаба А. Д. Сахарова и поэтому советуют строить эти АЭС, если их строить, под землей, в стометровых гранитных колодцах, А не так и не там, где упрямо видели их, например, бывший председатель Госкомитета по использованию атомной энергии СССР А. М. Петросьянц и другие оптимисты-энтузиасты: в самых заселенных районах — прямо на голову миллионам людей и обязательно у истоков жизнепитающих рек (Волги, например).

Не о строительстве новых [станций] хлопотать бы этим людям, раз уж они так или иначе причастны к Чернобылю, тоже повинны в нашей беде, а о том, как мирно расстаться с очень, как оказалось, не мирным атомом — с некоторыми станциями, уже работающими. (Что называется, поймали медведя: «Тащи сюда» — «Не могу!» — «Тогда иди сам!» — «Не отпускает!») Снова и снова на этих АЭС что-то случается.

Мечта: хоть бы уж эти действительно мирно выработали свой ресурс, а потом бы их с честью захоронили. (А еще лучше захоронить досрочно. От греха подальше!) А тем временем, раз своего ума недостает, дождались бы, узнали, куда повернет мировая наука и практика. Впрочем, свои умы и есть и были, только вот не слушали, не слышали их. П. Л. Капица настаивал на том, что неразумно строить АЭС в густонаселенных районах и вообще в европейской части СССР.

Любой новый Чернобыль будет страшнее прежнего еще и потому, что он окажется и крахом перестройки, за ним последуют непредсказуемые социальные, мировые катаклизмы. Преувеличение? Нет! Шоковая оцепенелость первого Чернобыля вряд ли повторится. И массовый героизм — тоже. Можно ожидать чего-то совсем иного, куда более гневной реакции: да что же на самом деле с нами делают? сколько можно?!

Вон как мы выложили всю европейскую часть своей территории атомными станциями: Армения, Литва, Ленинград, Курск, Смоленск, Ровно, Киев, Запорожье, Одесса, Феодосия, Ростов-на-Дону, Харьков, Воронеж, Горький, Куйбышев, Саратов, Калининград, Уфа, Архангельск… Даже в Крым проникли!

Что еще может не попасть в тридцатикилометровую зону? Какие города-местности. Столицы — какие? Разве что Минск: строящуюся как раз в тридцати километрах от него АТЭЦ, кажется, переделываем на «неатомную». Все-таки не решились наши атомщики подарить Белоруссии еще и АТЭЦ — прямо в столице. Это был бы уже явный перебор после всего, что Белоруссия получила от них…

У энтузиастов повсеместной «аэсизации» нервы крепкие. Если уже они (устами Петросьянца) в первые же дни могли бросить прямо в лицо, в глаза женщинам и детям, бегущим от Чернобыля, как в свое время от фашистов: «Наука требует жертв», — тогда с нервами у этих людей всё в порядке.

А как же с совестью и с гражданской ответственностью?..

Нет, и тут, как и в случае с мелиораторами, без крутого вмешательства общественности нам не спастись. Не остановить ведомственное безумие, когда «проекты века», по словам Б. А. Куркина, слишком начинают напоминать «преступления века». Нынешняя существующая ядерная энергетика, как и возможная ядерная война, затрагивает судьбы всех. («Мирный» и «военный» атомы после Чернобыля в нашем сознании, да и в реальности принципиально сблизились.) Поэтому не должна оставаться проблема развития атомной энергетики в зоне молчания, или недомолвок, или прямой лжи.

Кстати, отчего это атомная энергетика (мировая) прямо-таки плавает во лжи? Уголь, нефть — история их освоения сопровождалась отнюдь не моральными действиями многих и многих (стран, людей). Но чтобы столько лжи? Проклятье висит над атомом! Каким бы «мирным» он ни прикидывался.

Вот куда нужно больше света!

Нет, деятели типа Петросьянца еще не стали днем вчерашним. А тем более не ушла традиция, инерция старого мышления в вопросах новой энергетики.

Новое мышление, направленное прежде всего на выживание рода человеческого, необходимо здесь не менее, чем во взгляде на войны и оружие массового истребления.

Академик В. И. Гольданский утверждает: одна взорванная террористами (или в результате «малой» войны), разрушенная полностью АЭС мощностью в один миллион киловатт отравит столько и стольких, как и ядерная бомба в одну мегатонну.

Если же учитывать долговременное воздействие радиации от разрушенного полностью Чернобыля (к счастью, из него выплеснулось лишь 3,5 процента горючего), то результат был бы адекватен взрыву бомбы в 10 мегатонн.

Ученые (академик АМН СССР А. И. Воробьев и другие) наконец согласились: основной удар Чернобыля пришелся по Белоруссии — все замеры об этом кричат. Во сколько больше здесь выпало, чем на украинские земли (которым тоже досталось), — об этом ученые еще скажут. А. И. Воробьев считает, что в 8-10 раз. Но кто и что получил (в смысле помощи, внимания), тот уже получил. Тем большего внимания требуют сегодня, хотя и с опозданием, другие пострадавшие земли и люди[92]. И они бы всё это, конечно же, получали аккуратнее, когда бы не помехи со стороны именно тех, кто в беде и повинен, — атомного ведомства.

Наводя густую тень на всё происходящее в этих районах — тень тайны, закрытости всего и вся, — атомное ведомство добивается главной цели: приуменьшить масштабы бедствий. Чтобы сохранить и лицо свое и свою программу строительства новых АЭС, финансы и т. п.

Ведь если всерьез помогать тысячам и тысячам людей, обследовать и спасать их не только от прямых или косвенных заболеваний, но и от продолжающегося облучения (напрямую и через продукты питания), если переселять в действительно безопасное место, тогдаа получится, что важнее они, люди, в сотнях и сотнях по-прежнему опасных населенных пунктах за пределами тридцатикилометровой зоны — в то время как для ведомства всегда важнее всего ведомственная тайна и ведомственный авторитет…

Уже трубят, что людям можно и в тридцатикилометровую зону возвращаться. Безопасно, мол. А главное, они сами хотят, вон — просятся.

Еще бы! Люди ведь правды не знают. Не понимают. И те, кто живет в загрязненных районах Гомельской и Могилевской областей, — не знают. И держатся за свои, ставшие опасными. огороды, хотя беду и чувствуют. А объясни им правду, переедут в Витебскую область, куда их позвали было, а потом звать перестали. Будем делать вид, что не так страшно, а там посмотрим!

А там, предсказывает наука (например, академик А. И. Воробьев), через три-четыре года — всплеск лейкемии, белокровия; через десять-двадцать, в зависимости от возраста людей, раковые заболевания, катаракты, врожденные уродства ит. д.

Уже сейчас вовсю свирепствует «радиационный СПИД» — весь набор обычных болезней в острой форме, вызванный ослаблением защитных иммунных сил. Деревенские старики, крепкие как полесские дубы, вдруг стали сыпаться. Ну, а дети — тут бы всерьез спросить правдивую статистику! А не ту, которую получаем. Есть такая, например, домашняя хитрость: детей на лето вывозили из зараженных районов, тут же подсчитали, сколько матери брали бюллетеней по уходу за детьми; оказалось, меньше, чем прежде, — ура, болеют реже, чем до Чернобыля!

Вот так и живем!

Или же: картину статистики болезней или смертности изучаем в масштабах области (Могилевской, Гомельской), а не в конкретных пораженных районах (Брагинском, Краснопольском, Чериковском, Славгродском и др.). Сопоставляем, как было до и после, и радуемся: и болеть, и умирать стали меньше! Нет, а вы в тех же деревнях, сопоставьте — и честно, честно! Помогает ли им «улучшившееся медицинское обслуживание»?..

Уж медицина-то точно понимает: что и к чему. Понимает — это заметно. Когда комиссии приезжают в эти районы — обязательно с термосами и своими бутербродами. Простодушные белорусские селяне накрыли столы (по телевизору мы эту стыдобу наблюдали), а медики отнекиваются: дескать, сыты-напоены еще с Москвы. Дескать, у вас тут так мило! И белорусское сало такое на вид аппетитное! Обязательно приедем с семьями отдыхать к вам!

Не один только героизм нашей медицины высветила чернобыльская вспышка. Да, многие врачи, рядовые там, на месте оправдали и теперь оправдывают свое высокое звание. Но и вот факт: только медик в правительственной комиссии не подписал заключение о хотя бы запоздалом выселении Припяти, требовал дождаться, когда ветер повернет на город и наберется столько бэр, сколько предусмотрено в инструкции. А что министры здравоохранения Украины и Белоруссии говорили, как информировали-инструктировали свое население: можно было подумать, что не радиация просыпалась, а манна небесная!

О, это чиновничье упоение причастностью к тем, кто принимает решения, за кем авторитет власти, у кого в руках «тайна» (в наше время поименованная информацией), от кого исходит «чудо» — решать чужие судьбы! Первые недели, месяцы Чернобыля у нас в Белоруссии, как нигде, может быть, напоминали 1941-й. Прежде всего — горе и растерянность матерей и детей, сорванных в беженство, в единочасье потерявших свой привычный надежный мир. Сколько раз это происходило в нашей истории!

Да, уж в этом 1941-й повторился сполна. По неподготовленности нашей к грамотным действиям и всегдашней готовности лишь к одному — лжи во спасение. Просто-таки фантасмагорической лжи народу, самим себе. «Враг трусливо наступал» — классическая журналистская формула августа 1941-го. И столь же классическое о соловьях, поющих над Припятью весной 1986-го.

…Сцена в приемной ЦК Белоруссии — я тоже устремился к человеку, действия, поступки которого в те дни выгодно отличались от всего, что можно было наблюдать. Возможно, потому что Александр Трифонович Кузьмин — фронтовик и помнил, сколько бед нам причиняла всегдашняя привычка опасаться неудовольствия высшего начальства больше, чем атаки врага…

Сюда вошла (нет, вкатилась, шумно продолжая беседу) очень какая-то круглая группа толстенько-круглых людей. Ощущение округлости, круга возникало, наверное, оттого, что у группы был выразительный, закручивающий всех вокруг себя источник энергии, центр — сам министр здравоохранения БССР. Тесня друг дружку, ревниво подминая чужие голоса, окружение его завершало разговор, ранее начатую тему: как справиться с несознательностью матерей из тех районов? Приехали с детьми, прибежали, ну, ладно, детей привезли и оставьте — вас-то самих мы держать здесь не обязаны! Не хотят уезжать. Сеют только панику, получается, что там очень плохи дела, и не только в трех районах, о которых проинформировали Москву, а в десятках районов… Ну да ничего, уговорим! Физиономии, голоса, торопливость холуйская, самозабвенная готовность авторитетно лгать тем женщинам, только бы начальство было довольно, — я глядел на них, по-видимому, очень зло, как на банду какую-то. Потому что товарищ Савченко вдруг затревожился, наверное, сам взглянул на происходящее посторонним взглядом, услышал не из центра круга, а извне… Он гневно глянул на своих, но где там, они были невменяемы, как токующие глухари!

Скрылись за тяжелой дверью, а когда снова появились, и министр снова увидел сидящего у окна человека, который слышал, не выдержал, подошел ко мне.

— Вы кто?

Да, да, тот самый, да, который писатель (кажется, впервые назвался с удовольствием), который пишет, может написать

Нет, не зря он тогда забеспокоился. Как в воду глядел: вот, описываю сцену, которой был свидетелем. А то, что он занервничал, заметив свидетеля, лишь подтверждало: знал, отлично знал он, что не то, не так делало его ведомство. Обслуживая, защищая не интересы населения, а ложно понятый престиж властей, других ведомств. Когда медицина этим — не своим — делом занялась, сказать трудно. Но, судя по всему, это не вполне кончилось и сегодня…

Увенчивает всю эту медицинскую пирамиду лжи во спасение (во спасение лица атомного ведомства, при этом теряя лицо медицины) сам вице-президент АМН СССР товарищ Л. А Ильин.

Вице-президент Ильин убежден (убежден ли, не знаем, но нас пытается убедить): «… сколько-нибудь значительного увеличения количества больных раком не предвидится, так как оно намного ниже пределов колебания естественной частоты онкологических заболеваний». А уж генетические эффекты радиации, по мнению вице-президента АМН, и вовсе смехотворны: «… вероятность их появления ничтожна» («Известия» от 18 сентября 1986 года).

А вот как об этом высказывается академик Н. М Амосов: «Страшен малейший подъем радиации, даже если его уровень остается безопасным» («Литературная газета» от 27 мая 1987 года). И он всего лишь повторяет то, что прежде и всегда писалось, пока еще не приходилось спасать лицо атомной энергетики, в учебниках по радиобиологии. Кстати, и в статьях самого Л. А. Ильина это можно прочесть. Прежних. Дочернобыльских. Вот золотые слова из сборника «Гигиенические проблемы радиационного и химического канцерогенеза» (М.: 1979. с. 25): о «непревышении дозового предела и снижении дозы до возможно низкого уровня», о «гуманных традициях советской гигиенической науки», предусматривающей «отсутствие порога для стохастических эффектов действия радиации», то есть (если я правильно понял) отсутствие порога для нежелательных последствий радиации.

Ну а как быть с населенными пунктами а Могилевской области — в шести районах, — где хроническое облучение значительно выше нормы?

Когда честный толковый врач (таких много, но строгие подписки «не разглашать!» держат их за глотку) попытался сделать элементарное, что делать необходимо — завести контрольную карточку, ту, что имели солдаты и люди, занятые дезактивацией зараженной местности, когда он захотел наладить контроль за бэрами, получаемыми и колхозниками, трактористами, комбайнерами, работающими в радиоактивной пыли, — это вызвало юпитеров гнев могилевского медначальника. Рассказав об этой здравой и элементарно необходимой инициативе как о чем-то совершенно недопустимом, он заявил собранию медиков в поучение: «Вы подумайте, что затеял! Я ему укорочу руки!»

И укорачивают. Все усилия не на выяснение очагов беды, а на сокрытие. Спасать надо атомную энергетику! Вот и слово емкое изобрели «радиофобия» — для тех, кто больше не верит слепо специалистам[93].

А ведь знаем, все на местах знают и понимают меру угрозы, опасности. Иначе не возник бы вахтовый метод работы врачей, например, в городе Брагине. Вполне оправданный сам по себе метод: каждый месяц бригада меняется, выезжают, чтобы вывести бэры-рентгены из собственного организма в безопасной местности. Но сразу возникает вопрос: ну, а население, а дети — они ведь живут постоянно! Не вахтовым методом.

Это не значит, что и врачей следовало бы заставить жить постоянно. Наоборот: надо переселить людей, детей особенно. Раз ситуация такова.

Последние изобретения заинтересованных ведомств: будем строить интернаты-госпитали для школьников в зараженных районах. Ничего не жалко. Только бы не вывозить людей и не подрывать «авторитет атома». И действительно, действуем даже щедро и энергично, но внутри схемы, системы, навязанной государству Главатомом. Под покровом тайны, которая и не позволяет ориентироваться в сложной обстановке, действовать с открытыми глазами, а значит, результативно. Скажем так: возможно, переселять в каких-то случаях и не надо, но чтобы знать, так ли это, а не гадать, надо отказаться от ведомственной секретности.

Люди всё равно уезжают, но больше молодые (девушки особенно, им рожать), те, кому легче сорваться с места. Центральное радио как-то объявило, что «в Мозыре решена жилищная проблема». В Припяти решена еще радикальней. Уезжают, и правильно делают. Не удерживает и рубль в день, который мы дарим за проживание в некоторых районах сверх зарплаты. (Народ окрестил эти деньги «гробовыми».) Но говорят, их скоро отменят не потому, что риск уменьшился, а чтобы успокоить. Видите, мол, стало безопаснее, раз «гробовые» отменили! Кроме того, ближайшие соседи недоумевают, протестуют, а нам что, не приходится терять свои и покупать чистые продукты? Почему же нам не платят?

Кто может, кто легче на подъем — бегут, а старых и малых удерживаем «гробовыми» рублями и тайной. Чего не сделаешь, чем не заплатишь, чтобы построить еще с десяток Чернобылей?

А ведь все равно спохватимся — ив этих местностях (беда заставит) и со строительством АЭС опомнимся. Но ведомства, бюрократия и тут, как в мелиорации, будут сопротивляться до последнего. Такова уж природа бюрократии. Даже если вопрос встает о жизни и смерти народа, суть и повадки ее ни в чем не меняются.

Это хорошо заметно и в поведении Агропрома, союзного и республиканского, по отношению к той же чернобыльской ситуации. Если медицина все-таки работает не столько на себя, сколько «на дядю» — на престиж атомной энергетики (конкретные вице-президенты, конечно, что-то выгадывают на этом и для себя), то Агропром имеет прямую корысть от той бездушной недальновидной практики, которая возобладала в пораженных районах. Здесь снимают урожай, выполняют планы по мясу и молоку и пр. (Кстати, радиация стимулирует рост некоторых злаков, это замечено и даже взвешено: кое-где получили небывалые урожаи зерновых.)

Вывозим зараженную продукцию, а потом не знаем, что с ней делать (но зато отчитались за тонны!). Абсурд! Но абсурд опасный. Ведь мы вместо того, чтобы локализовать радиоактивные местности, постепенно выводить, хоронить радиацию, размазываем ее по всей республике и шире — по стране.

Практика Госагропрома напоминает нам действия некоторых председателей колхозов и совхозов вблизи Чернобыля: те посылают косарей-«партизан», чтобы решить сенную проблему, в зараженную зону. Очень уж хороши там травы!

Надо сказать, что республика обращалась в Госагропром с просьбой: 1) исключить из плана земли, особенно зараженных районов; 2) позволить уничтожить тысячи тонн зараженного мяса, которым забиты холодильники Могилевской и Гомельской областей. (Мясо коров, скота, который вывозили из пострадавших районов еще в 1986 году.) По обоим вопросам — бюрократический туман. Я и сам его вдохнул, этого усыпляющего тумана, когдаа обратился в Госагропром с письмом.

За подписью академика ВАСХНИЛ Н. А. Корнеева получил такое разъяснение: в холодильниках Белоруссии зараженного мяса — «всего лишь» три тысячи тонн…

Белорусские агропромовцы называли другие цифры — семь тысяч тонн, академики АН БССР — все двадцать! Сколько на самом деле и кто съел разницу — пушные звери, как утверждает товарищ Корнеев, или пошло в домешку к фаршу, в добавление к колбасе, как белорусские агропромовцы утверждают; чуть-чуть и в самые дорогие сорта — «потому что их меньше покупают!» — знать это никому не дано. Большой секрет!

Мысль о том, чтобы это страшное мясо, наши будущие болезни, просто уничтожить (думаю, что каждый житель Белоруссии даже заплатил бы за это — только бы не съесть ненароком), мысль эта деятелям из Госагропрома кажется, конечно, кощунственной. И не мяса им жалко — плана!

А тем временем из зараженных районов получаем новые и новые такие же продукты: везем туда чистые, эти вывозим и разбавляем, размешиваем с чистыми.

А почему бы не иметь в районах этих просто закрытые зоны, заповедники для тех же «пушных зверей». А людей пригласить переехать на Витебщину. Обком Витебский много раз просил об этом: край богатейший, белорусская Швейцария, а население разреженное, потому что в войну здесь погиб каждый второй житель. Обкомы Могилевский и Гомельский не соглашаются терять рабочую силу. Но она все равно теряется: молодежь уезжает, и речь тут идет в основном о детях и стариках, для которых даже норма, установленная тут как допустимая, — убийственна. И как можно уговорить ребенка есть только чистые продукты (если они останутся чистыми в зараженной местности) и не съесть ягоду, грушу — разве только оботрет о курточку? Или ходить по асфальтовым дорожкам (если они есть)? Или, приехав на спецавтобусе из школы, не бегать по пыли, по траве, по лесу?..

Это невозможно. Как невозможно в этой обстановке вырастить и психически здоровых людей, когда всё стало ребенку врагом: трава, вода, небо, дождь…

И еще я прочел в том ответе Агропрома: «Вот бы объединить усилия ученых и писателей в направлении внедрения рекомендаций по уменьшению поступлений радиоактивных продуктов деления в объекты сельскохозяйственного производства — это была бы реальная помощь». И даже такое написали «Вашу руку, товарищ!»

Прекрасная эмблема: три руки крепко держат одна другую — Главатом, Агропром и Медицина. Сюда бы еще руку Союза писателей — ведомственная идиллия!

Итак, подошел критический момент принятия решения. Атомную программу надо пересматривать.

И уж с чем совершенно и категорически согласны все не втянутые в ведомственные интересы, игры ученые: атомное строительство недопустимо в европейской части нашей страны. Тут, наоборот, надо останавливать, закрывать, убирать те станции, которые действительно грозят катастрофой[94].

Необходимо снять завесу ведомственной тайны над землями и населением, пораженными чернобыльским выбросом. Куцые интересы ведомства тут прямо противоположны долговременным государственным. Национальным. Не говоря уже о гуманных принципах — они вопиют! Белоруссии (и именно в Гомельской или Могилевской областях) нужен свой полноценный центр по контролю за долговременными последствиями аварии и независимое от атомного ведомства медицинское обслуживание населения.

И, наконец: о монополии в науке, на этот раз в вопросах энергетики. Академик А. Е. Шейндлин проявил инициативу в создании Московского энергетического клуба (аналог Римского клуба), где бы могла концентрироваться мировая научная информация по этим проблемам, могли проходить испытание дискуссией все новые идеи.

Думается, что такое научное общение даст немало, способно предостеречь от односторонних решений в делах энергетики.

Но главное — создать в науке обстановку, когда «победившее», направление не только не ограждалось бы от контроля «побеаденных» от критики, но, наоборот, как раз бы становилось объектом пристальнейшего внимания общественности.

Разве возможен был бы Чернобыль и всё, что за ним (бесконтрольное размещение АЭС там, где их не должно быть, погоня за мнимой дешевизной конструкций, пренебрежение аварийной защитой и подготовкой технического персонала, не говоря уже о том, что вовсе не учитывался тот общий распад трудовой морали, при котором АЭС превращаются в орудие самоубийства)[95], если бы научная «оппозиция» имела право на критику всего этого, на критику победившего когда-то в атомной энергетике александровского направления?

Тут наша наука вполне могла бы — обязана! — позаимствовать у парламентской демократии. Там именно правящая партия оказывается как бы в невыгодном положении: ее-то как раз и критикуют все, следят за каждым шагом.

Повторяю: всё, что я здесь написал, — результат бесед со многими учеными. Они об этом могли бы сказать и сами — точнее, аргументированнее, против чего-то возразили бы. Кто-то категорически не согласится. Но проблемы эти терзают всех.

Вот и обговорить бы открыто, без «чуда, тайны, авторитета» — этих всесильных бюрократических аргументов.

3-7марта 1988 г., [1991]

Не ослабляйте напора…

Слишком многое загадочно и необъяснимо для нас, неспециалистов (но, оказывается, и для некоторых специалистов), в действиях, поведении, в системе доказательств тех, кто планирует и строит для нас АЭС, обводняет и осушает земли ради возрастающих потребностей наших, издавна освоенные и неплохо кормившие страну черноземы и прочее, и тому подобное.

Летели мы в Индию. Когда я вошел в самолет, глазами встретился с нестарым черноволосым человеком, смотрящим на меня как на знакомого. Поздоровались с той степенью торопливой неуверенности, которая чаще всего свидетельствует, что обознались. Но человек тут же подошел к моему месту, назвал меня по фамилии и предложил выйти поговорить. Я человек деревенский, и это звучит для меня по старой памяти чуть-чуть угрожающе. Но куда тут, в самолете, выйдешь? Приткнулись где-то в переходе из салона в салон. Незнакомый знакомец сразу же заговорил о моей новомирской статье. [1988. № 9. «Честное слово, больше не взорвется…»]. Представился: работает в организации по обеспечению безопасности АЭС, назвал должность очень даже высокую. Конечно же, он не соглсен с направленностью мыслей неспециалиста. Я не очень вслушивался в его доводы, в знакомые интонации: возрастающая потребность в энергии, наше долгое отставание по атомным станциям, неизбежность риска при освоении новых технологий… Лицо и глаза человека — вот что меня притягивало, хотелось обеспокоенно спросить: «Наверное, довелось и вам Чернобыля хватить?» Что-то легасовское угадывалось, то, что когда-то в больнице подметил в человеке причастном… Слова же были какие-то заученно холодные, без всякого стремления к убедительности.

Но вот стюардесса попросила всех сесть на свои места и пристегнуться. Мой собеседник приблизил болезненно-бледное лицо, воспаленно горящие глаза свои к моему лицу и, понизив голос, не то попросил, не то воззвал — совершенно неожиданно, почти заговорщицки:

— Не ослабляйте напора!

Так вот в чем дело! Мы не вольны в своем поведении, и нам уже не справиться с самими собой, ведомственными. Ради Бога, остановите нас!

Может быть, я ошибся. Но я услышал, понял это так.

1989 г.

Выступление на открытии Московского энергетического клуба

Для нас огромное событие — организация Московского энергетического клуба. Международного.

Недавно об этом мы лишь мечтать могли: чтобы честные наши ученые и общественность, наши «зеленые» могли бы получить такую точку опоры. В борьбе со всесилием наших ведомств, У нас сколько министерств? Говорят, в Японии — 5. У нас около сотни.

Одни ведомства ведут химическую войну против собственного народа и природы. Другие — с помощью мощнейшей мелиоративной техники, третьи — почти уже атомную (Чернобыль).

Да что ваши военно-промышленные комплексы! Это кошка против нашего тигра — ведомств. У ваших есть конкурирующие фирмы и отрасли, способные им противостоять.

Наши куда более сплоченно наступают на моря, озера, реки, черноземы, воздух, пищу, на наши щитовидки и гены. Единой когортой.

Вот почему и ученые наши, которые не продали душу ведомствам, и «зеленые» наши так рассчитывают опереться на вас. мировую науку, в борьбе с ведомственным Левиафаном.

Вопрос, однако: чью сторону вы будете принимать — в каждом конкретном случае?

Например, когда американские эксперты, этот третейский суд, будут решать, что делать с Крымской АЭС. Оставлять ли атомную станцию на опаснейших разломах земной коры, в курортной зоне страны. Там, где ветра, как ни в какой части нашего юга, где поселки называются Планерскими и Ветряными, — там еще в 20-е годы обучались воздухоплаванию. Само просится — широкое использование энергии ветра, солнца, а не еще один потенциальный Чернобыль.

Почему я начинаю как бы с претензии к вам — мировой науке, хотя всё кажется хорошо: Клуб, наконец, создан, мечта, идея академика Александра Ефимовича Шейндлина (и наша тоже) реализована, и мы теперь не один на один с ведомствами, а наоборот, можем на вас рассчитывать.

Да, но ведь и они на вас рассчитывают. Так что будьте бдительны, как говорил Юлиус Фучик[96]. Или как выражался Заратустра: если ты смотришь в пропасть, то и пропасть смотрит в тебя, приманивает, заманивает.

А у ведомств есть, чем заманить-приманить. На их стороне и огромнейшая армия ведомственной науки, тоже авторитетнейших ваших коллег, для которых, однако, интересы науки — на пятом месте, а на первом — ведомственные. Это на их совести и мертвый Арал, загаженная Ладога, и Ленинградская дамба, и пустыни, превращенные в болота, а болота — в пустыни (как белорусское Полесье). Или в радиоактивные поля обращенные целые районы: сотни и сотни населенных пунктов в Белоруссии — далеко, очень далеко от так называемой «тридцатикилометровой зоны». О, 30-километровая зона! Она завораживает, гипнотизирует и наших, и западных специалистов, и дальше 30 километров многие из них ничего не различают. Или не хотят видеть. Простите, но это слишком напоминает известный фокус: сажают на пол курицу, обводят мелом круг, и она замирает, ни с места, загипнотизированная.

Вот что мы читаем в газете «Правда» о выступлении Марселя Буате — президента международной энергетической организации, о его докладе «Атомная энергетика и экология», прочитанном в Швеции. С высоты французского опыта (семидесятипроцентная «аэсизация» страны) француз поучает шведов: да что же вы так напугались Чернобыля? А мы вот не боимся, наоборот, даже такой грандиозный конфуз атомной энергетики, как Чернобыль, лишь подтвердил, что ничего страшного. Ну, погибли 30, что ли, человек, ну, умрут еще несколько тысяч от рака…

Это все рассуждения в пределах того самого «мелового круга». А для нас тайное уже давно не тайна. Тысячи людей в Белоруссии, на Украине, в Брянской области России столкнулись с проблемой радиационного СПИДа: ослабление иммунной системы и — как результат — радиационные пневмонии, радиационные инфаркты, детская лейкемия. Но и мы еще только начинаем считать, подсчитывать настоящие потери.

Если ученый такого масштаба, как А. Д. Сахаров, убежден, что человечество обязано упрятать мирный атом глубоко под землю, как бы дорого это ни обходилось, он исходит не из примитивной арифметики, а из высшей математики выживания человечества. А иначе нам грозит опасность стать беспомощнейшими заложниками в руках как случая (вроде чернобыльского), так и завтрашних террористов.

А как спорят с Сахаровым? Недавно один полемист из Института имени Курчатова позволил себе иронизировать: хороши бы мы были, если бы Чернобыль построили в глубокой шахте! Во-первых, кто вас просил строить Чернобыль там, где существовала реальная угроза заражения всего водного бассейна Украины и Белоруссии? Ведь не зря академику Е. П. Велихову и другим специалистам пришлось подводить цементную подушку под четвертый блок — во избежание такого заражения. А во-вторых, и академик Петр Капица когда-то, и академик Андрей Сахаров сегодня имели и имеют в виду шахты делать в каменном, а не в любом грунте.

Вчера я услышал по телевизору: 55 % американцев за строительство АЭС, а 80 % за усиление безопасности атомной энергетики.

Среди многих наших специалистов и обеспокоенных неспециалистов существует убеждение: дальнейшее строительство, тиражирование нынешнего поколения АЭС следует прекратить и заняться именно безопасностью уже существующих АЭС, вплоть до закрытия их, что уже и осуществляется — под нажимом, надо сказать, сверху.

И лишь спустя какое-то время, когда разберемся с уже существующими АЭС и когда, возможно, созданы будут более надежные конструкции их, а возможно, ученые прорвутся и к управляемому термоядерному синтезу (если бросить туда средства, частично отняв их у атомного ведомства), — одним словом, мы свою программу делим уже на два этапа. И под нажимом сверху, и под нажимом общественности: лишь сделав всё, и до конца, выводы из Чернобыля, планировать свое атомное будущее.

Но ведомству невтерпеж, и не хочется ему отдавать средства на безопасность и закрытие ненадежных АЭС да на альтернативные виды энергетики. Ему, как всякому ведомству, хочется расти.

Мы все были свидетелями, по телевизору наблюдали атаку «чернобыльцев» на Горбачева, до неприличия открытую эгоистическую попытку перетянуть Генсека на свою сторону в борьбе с общественным мнением. Чтобы быстренько перевернуть чернобыльскую страницу, закрыть, ничего коренным образом не меняя, а дальше множить, тиражировать всё те же или чуть-чуть подновленные АЭС — видимо, до следующего, столь же неизбежного Чернобыля.

Если бы атомная бомба заключала всего лишь один из миллиарда шанс всеобщей погибели, мы всё равно обязаны были бы ее запретить: слишком высока ставка — жизнь на планете. Но мы-то знаем, что в бомбе не один миллиардный шанс нашей погибели, а гораздо больший.

Если возможен хотя бы еще один Чернобыль — а он возможен на любой из десятка АЭС того же типа, и не только этого типа, — эти станции должны, рассматриваться как объекты повышенного риска, а некоторые — подлежат немедленному закрытию, чем мы, наконец, и занялись. И здесь слишком высока ставка. Но чтобы увидеть это, надо выйти за пределы того бюрократического круга, в котором нас стремятся держать.

И вот при таких вот обстоятельствах новый директор Чернобыльской АЭС и представитель высшего эшелона ведомственного т. Щербина, и т. Израэль на виду всего честного народа атакуют Генерального секретаря, стремясь получить индульгенцию за старый Чернобыль и карт-бланш для новых миллиардных ассигнований для своего ведомства. Они, конечно же, очень обижены на общественность, которая больше не хочет считаться с секретностью их ведомства.

И вдруг слышат от М. С. Горбачева: нет, общественность нам очень помогла! Нам нужна прежде всего безопасность АЭС!

Нет, не тот это мужик, чтобы провести его на мякине! (Не знаю, как это перевести на другой язык — наш фразеологизм: провести на мякине. Или еще такой: обуть в лапти! Цыгане, уводя чужого коня, на копыта его надевали свою обувь.)

Так что смотрите, уважаемые коллеги, чтобы наши ведомства, изощренные и опытные в таких делах, не провели на мякине вас, не обули в лапти.

В заключение один случай, разговор, который был у меня в самолете, летящем в Индию. Ко мне подошел наш атомщик и стал высказывать свои возражения по моей новомирской статье «Честное слово, больше не взорвется». Высказал все аргументы, которые и в «Новом мире» присутствуют в статьях моих уважаемых оппонентов, а потом вдруг наклонился ко мне и прошептал умоляюще: «Не ослабляйте напора!» Это прозвучало: нас держат за глотку ведомственные интересы, но мы ведь тоже люди и всё понимаем! И вы должны нам помочь спастись от самих себя.

С этими словами я обращаюсь и к вам, крупнейшим специалистам по проблемам энергетики: помогите нам спастись от самих себя!

1 марта 1989 года

Так кто же заплатит? [Туча с грифом «секретно»]

Депутатский запрос

Заместителю Председателя Совета Министров СССР,

председателю Бюро по топливно-энергетическому комплексу

Щербине Борису Евдокимовичу,

Министру атомной энергетики

Луконину Николаю Федоровичу

Начну с объяснения. 26 апреля в Минске состоялся «митинг молчания»: по призыву Белорусского народного фронта тысячи людей собрались у Дома правительства, И стояли молча целый час. Простите за неофициальный стиль, но не «икалось» ли вашему министерству? Потому что, конечно же, люди в своих мыслях поминали и его. Столько лет официальные инстанции молчали о чернобыльской беде жителей нашей республики, ее масштабах, а когда пресса, наконец, заговорила, вот так выразительно помолчали теперь уже они, белорусы…

Годами жителям десятков районов втолковывали, что лишь три белорусских района пострадало, а у остальных всё в норме, И вдруг: «Знаете, тут жить нельзя, а что три года вас тут продержали, извините. Но и сейчас всех переселить мы не в состоянии. Поезд ушел. С финансами туго, а тут еще Армения»[97]… Есть постановление Политбюро о дополнительной помощи пострадавшей Белоруссии, но чтобы переселить всех сейчас, все равно средств не хватит…

Вот одно из писем, которые получаю, конечно, не я один. Возможно, и вам их пересылают.

«Обращаются к Вам жители д. Самотевичи Костюковичского р-на Могилевской обл. с просьбой быстрейшего отселения нас с зоны жесткого радиационного режима.

Я не буду останавливаться подробно на всех фактах, так как Минздрав решил вопрос отселения нас с этой зоны, так как дальнейшее проживание в этой зоне не безопасно для здоровья всего населения.

Зараженность наших земель, то есть посевных площадей, от 45 до 100 кюри на 1 кв. км и выше. (А допустимая норма в пределах 1–5 кюри — так, кажется, по таблицам ученых. — А. А.) На днях обследовали наших детей. В результате обследования выявлено много больных детей: гипоплазия щитовидной железы I и II степени, увеличение лимфоузлов, анемия, сердечные и нервные расстройства. Врачи сказали, что немедленно надо отселять. Но это сказали врачи и знаем мы. А знает ли об этом Минздрав? Нам сказал обком, что отселение будет через два-три года. А не слишком ли поздно и так уже отселять, не то, что ждать еще три года. Если это угрожает здоровью населения, надо подселять людей в другие районы, в хозяйства, где есть жилье. Мы думаем, что такие хозяйства есть. И мы готовы уехать куда угодно, лишь бы сохранить здоровье детям и самим еще пожить ради своих детей. Пусть нам выплатят компенсации за дома, и мы сами можем трудоустроиться, где кому будет возможность.

По этому поводу мы писали много писем в ЦК КПСС, в ком. общества Кр. Креста, Охрану материнства и др. инстанции, но ответа до сих пор не получили. Видимо, они остались глухи к нашей беде.

А ведь на беду Армении откликнулся весь мир. И им строят. А у нас некому строить, так как наши люди работают в Армении… Автор письма Руденкова Е. М. и другие жители». Так вот у меня вопросы.

1. Правда ли то, в чем жители Могилевщины убеждены (и что подтверждают серьезные ученые), а именно: правда ли, что удаленные от Чернобыля районы Могилевской области — Краснопольский, Славгородский, Чериковский, частично Костюковичский, Быховский, Климовичский и некоторые другие (а также часть Брянских районов) — получили столь угрожающую дозу радиации по той причине, что на них посадили чернобыльскую тучу? Расстреляли ее и посадили. Ту, которая неслась к Москве. Да, восьмимиллионную столицу надо было спасать от «мирного атома». Спасать надо было. Но также и жителей районов, принявших на себя чужую беду. И не три года спустя. Ну а уж если получилось, что три спустя, тогда не медля ни минуты больше. Да, но финансы, все знаем, как круто с этим. Знаем, а потому не только вопрос, но и предложение.

В других странах повелось так: ты отравил, ты заразил, ты и платишь, возмещаешь ущерб. Потому-то в соседней Финляндии нет того, что творится с Ладогой, хотя лесная и целлюлозная промышленность у них не нашей чета — страну кормит.

Раз и мы становимся правовым государством, тогда недостающие миллиарды для спасения лимфоузлов и щитовидок детей Могилевщины, Гомельщины, Брянщины дать обязаны вы, министерство «мирного атома». Спросите: а где мы их возьмем? В других странах ответили бы: а где хотите, там и берите. Но можно и помочь, посоветовать: не построите одну-две АЭС — меньше закрывать придется! (А закрывать не дешевле стоит, чем построить.) К тому, кажется, идет: Министерство атомной энергетики можно будет именовать Министерством демонтажа АЭС. Почему так получилось — особый вопрос.

Здесь же вопрос, вот какой:

1. Согласны ли вы, ваше ведомство, взять на себя финансовую часть той беды, которую оно же и обрушило на ни в чем не повинных жителей сотен деревень и городишек?

2. Ситуация, в которой оказались люди названных (и многих не названных здесь) районов — результат не сегодня установленной секретности на всё и вся, но особенно там, где пахнет ведомственной вседозволенностью. Мы уже пришли к пониманию (и хочется надеяться, что это найдет отражение в работе Съезда народных депутатов и в законодательных актах нового Верховного Совета), что сокрытие от страны, от граждан, а иногда и от самого правительства нужной информации, приводящее к тяжелым последствиям, — служебное, а то и государственное преступление.

В связи со сказанным вопрос к вам, руководителям атомной энергетики: кто персонально или какие звенья аппарата, вашего и других, прямо повинны в происшедшем, должны ответить за столь непростительное трехлетнее пренебрежение здоровьем и интересами тысяч и тысяч людей? Или если безобиднее ставить вопрос: как получилось, что получилось так?

08.05.1989

«Мы-то переживем, но дети…»

Думаю, что причина общественного резонанса на мои статьи и выступления о Чернобыле — не в каких-то стилистических достоинствах, а в самой проблеме. Прорвало плотину людского горя, гнева, страха, опасения за жизнь своих детей, плотину родительских чувств. Когда произошла трагедия в Чернобыле, у жителей Белоруссии не терялась надежда, что дело поправимо, ситуация прояснится: либо их переселят в безопасные районы, ученые, врачи, государство защитят их от радиации. Защитят их — и особенно их детей, ведь люди привыкли рассуждать так: «Мы уж как-нибудь переживем, чего мы только не испытали — и коллективизацию, и войну, и фашистские лагеря прошли, и „родные“ сталинские… Но дети… Детям-то каково!»

Так поначалу мы верили, что государство нас обережет, скажет нам правду. Но государство про нас позабыло, к несчастью, и пресса безмолвствовала слишком долго. Практически ничего не писали об отравлении воздуха и почвы в Гомельской и Могилевской областях. Люди тешили себя самообманом: раз не бьют тревогу — значит дела наши не так-то уж плачевны! Не могут же наших детей обманывать!

Оказалось, что могут. Все. Чиновники, ученые, врачи, пресса…

Уже при 10–15 кюри на квадратный километр жить опасно, а в некоторых районах Белоруссии степень заражения дошла до 100 и выше кюри. В каком городе я ни бываю, хожу, допустим, по Москве, смотрю на детишек — таких красивеньких, ухоженных, нарядных — и все думаю: а если бы вдруг (не дай Бог, конечно!) мамы этих малышей узнали, что их дети три года жили в условиях повышенной радиации? Какое бы горе испытали эти мамы! Как бы зарыдали эти женщины! Белорусские матери, о, ужас, четвертый год переживают такие страшные, чудовищные душевные потрясения! Представляете?.. И у меня есть данные, что число пострадавших измеряется не десятками, а тысячами. Трагедия не обошла и мою семью — моих племянников, которым в момент катастрофы было по три годика. В лимфатических узлах, в железках племяшей уже есть аномалии. Сколько они за эти три года перепробовали медикаментов, сколько врачей осматривало их, даже в Москву их привозили. И это еще не самый страшный вариант. Они находились в Бобруйском районе, относительно далеко от места взрыва. Что же говорить о более близких к Чернобылю местах! Это никогда не должно повториться! Иначе, как же нам в глаза наших детей смотреть?..

[1989]

«Жить на земле, и жить долго»

Владимир Синельников[98]. Беседа, которую сейчас прочтете, состоялась ровно год назад [летом 1988 года].. Тогда же хотели включить в фильм интервью с академиком Сахаровым.

…А когда картина была готова, те, кто оберегал нас от радиации, теперь уже под знаменем национальной безопасности более полугода не выпускали «Колокол Чернобыля» к зрителю.

…Беседа, с частью которой вы познакомитесь, коснулась широкого круга проблем нашей жизни. Этому во многом способствовало участие в ней Алеся Адамовича (надо сказать, что они встретились впервые в жизни).

…Снимали заседание международного фонда «За выживание и развитие человечества», в который вошел академик Сахаров. Сначала только в Москве…

В. Синельников. В мире сейчас существует неприятие атомной энергетики как таковой. А поскольку скомпрометированы и другие источники энергии, то некоторые считают, что лучше жить при лучине, но только не подвергать себя и своих детей опасности. Что вы думаете по этому поводу?

Андрей Сахаров. Жить при лучине — это значит вообще жить без всяких или большей части достижений цивилизации. Но есть такая эмпирическая закономерность, средняя продолжительность жизни очень сильно растет в линейной зависимости от расхода энергии на душу населения. Поэтому представляется, что в смысле человеческих жертв и человеческих страданий отказ от производства больших количеств энергии на душу населения — это тоже убийство. Только убийство другим способом. Энергия нужна. Только как ее получать сегодня?

Альтернативные, чистые источники энергии в настоящее время экономически не конкурентны с «грязными», даже с гидроэлектростанциями. Это положение, по-видимому, сохранится очень длительное время. Хотя, конечно, и здесь происходит непрерывный процесс. Ядерная энергия сейчас дороже, чем получаемая с помощью привычных источников, но нефть и газ в перспективе будут истощаться, уголь экологически очень вреден, любые тепловые станции создают парниковый эффект. По-видимому, в перспективе все большую и большую роль должна играть все-таки ядерная энергетика. Во всяком случае, на протяжении достаточно длительного времени, на которое мы можем делать технические прогнозы. Ее, конечно, надо сделать безопасной. Тут есть разные пути.

Прежде всего, усовершенствование ядерного реактора. Созданы водоводяные реакторы, в которых нечему гореть; реакторы с газовым охлаждением, в которых не образуется взрывчатая смесь — гремучий газ; реакторы, в которых при любой аварии происходит уменьшение реактивности. Всё это в принципе возможно. И всё же стопроцентной уверенности в полной безопасности нет. К примеру, проблемы терроризма, обстрела ракетами и бомбардировка с воздуха с применением обычных взрывчатых веществ остаются до тех пор, пока мы живем в таком мире, как сейчас. Мне присылают много писем из Армении, авторы которых очень боятся, как бы какие-нибудь террористы не взорвали их станцию, которая близка по конструкции Чернобыльской… Ну, может быть, несколько лучше…

Алесь Адамович. Академик Легасов мне говорил, что, по его предположению, первой взорвется Армянская атомная.[99]

А. Сахаров. Да, я знаю это его высказывание. На ней уже было много разных неприятностей локального характера… На Ленинградской были еще большие неприятности. В общем, они идут в первом ряду, эти две станции.

А. Адамович. Еще спасибо душманам, что они не пальнули по Армянской станции. Но у них, наверное, такой ракеты нет…

А. Сахаров. Да, им довольно далеко. Хотя в принципе всё могло быть. В общем, вывод у меня такой. — кардинальным решением безопасности является подземное расположение ядерных реакторов.

А. Адамович. А вот что делать с теми станциями, которые уже стоят на земле, и в том числе четырнадцать таких, как Чернобыльская?

А. Сахаров. Надо делать защитные колпаки. Это мера, которая заметно снизит опасность большей беды. Потом постепенно консервировать станции.

А. Адамович. Мне говорили люди опытные в этих делах, что над чернобыльским реактором колпак невозможно создать в принципе и над уже действующими четырнадцатью станциями, подобными Чернобыльской, — тоже.

А. Сахаров. Слово «в принципе» тут, наверное, неточно. Если вложить большие деньги — всё можно сделать. Но, конечно, неизвестно, что дешевле — закрыть реакторы и построить подземные или же… Причем подземный реактор может быть и графитовый, тут мы можем себе позволить это, или водоводяной, какой хотите.

Кроме того, есть очень важный экономический фактор — это консервация станции. Каждая станция, скажем, через тридцать лет выработает свой ресурс, и ее надо законсервировать. Если это была наземная действующая станция, то проблема консервации необыкновенно сложна, надо делать саркофаг или разобрать ее с помощью роботов и сделать зеленую лужайку. Это стоит почти столько же, сколько построить новую станцию. А подземную вы можете просто закрыть на ключ и оставить навечно.

А. Адамович. Против вашей идеи есть аргумент — подземные воды. Можно отравить подземную нашу коммуникацию…

А. Сахаров. Если делать с умом, то этого не произойдет. Если в скальном грунте — это уже исключено, У нас есть достаточно много мест, даже в европейской части СССР, где геологические условия благоприятны, где почвенные воды текут над непроницаемым глинистым слоем. И вы всегда можете сделать сравнительно дешевый поддон, через который даже расплавленная масса, образовавшаяся при аварии, не проникнет, В общем, при учете геологических условий эта опасность может быть сведена до минимума.

В. Синельников. Можно ли сказать, что проект, методы строительства и эксплуатации Чернобыльской станции предопределили неизбежность трагедии?

А. Сахаров. С полной уверенностью этого сказать нельзя. Но, конечно, в реакторе был ряд недостатков очень серьезных. Возможность аварии, именно катастрофической аварии, была потенциально заложена. Какие это недостатки? Во-первых, отсутствие защитного корпуса. Во-вторых, та, что реактор на графите, а графит может гореть, в-третьих — положительный коэффициент паровой реактивности, то есть при образовании пара система разгоняется, в-четвертых, там такая конструкция регулирующих стержней, что при введении начальной их части реактивность увеличивается. Кроме того, станция не была снабжена автоматической защитой. Современная кибернетика предполагает оснащение любого опасного производства системой, которая должна исключить возможность катастрофически ошибочных решений. Есть менее существенные, но в совокупности очень серьезные недостатки.

В. Синельников. Но на скамье подсудимых после чернобыльской катастрофы были только эксплуатационники, работники станции, а всё, что вы сказали…

А. Сахаров. Это к ним вообще не имеет никакого отношения. Эксплуатационники, работники станции виноваты в том, что они разработали опасную программу испытаний.

А. Адамович. Вот Легасов писал в «Правде», что конструктор станции знал о недостатках, которые вы называли, они были очевидны…

В. Синельников. А вы, Андрей Дмитриевич, в своей статье в «Московских новостях» называете фамилию академика Александрова.

А. Сахаров. Да, на Александрове, конечно, большая персональная ответственность за выбор этого направления. Перед ним стояла такая дилемма: либо подождать, когда у нас будет построен «Атоммаш», и через несколько лет можно будет делать более совершенные реакторы, либо развивать энергетику на бескорпусных графитовых реакторах, более громоздких, между прочим.

А. Адамович. Можно подумать, что у нас уже не было ни нефти, ни газа, и мы задыхались без ресурсов.

А. Сахаров. Ход мысли был такой, что надо начинать, иначе мы потеряем темп, и когда нефти не будет, мы окажемся у разбитого корыта.

А. Адамович. Но ведь теперь уже убедились, что этот тип станции и водяные тоже — вчерашний, может, позавчерашний день атомной энергетики, что, наверное, будут созданы более безопасные станции. Но продолжают в эйфории ставить и множить те же станции…

А. Сахаров. Но новых сверх четырнадцати, насколько я понимаю, не строят.

А. Адамович. А водяные строят.

А. Сахаров. Водяные будут строить до 2000 года, и остановить это ужасно трудно. Для этого нужно волевое решение на самом верхнем уровне. Я считаю, что необходимо прекратить строительство наземных реакторов, хотя это будет означать потерю темпа нашей атомной энергетики на пять, может быть, несколько больше лет.

А. Адамович. Японцы не боятся потерять темп. Они дожидаются новейшей технологии. Мы ведь тоже можем через пять лет взять новейшую, вместо вот этой старой…

А. Сахаров. Японцы не боятся, а мы боимся. На самом деле мы должны вообще отменить пятилетний план по атомной энергетике, потому что и следующий пятилетний план не учитывает изменений экономической структуры государства.

А. Адамович. Он противоперестроечный.

А. Сахаров. Да, он противоперестроечный. Пятилетний план по атомной энергетике всё равно надо выкинуть в мусорную корзину, правда, это удар по всем тем, кто себя связал работой в атомном энергостроении. Создан задел на будущее, а это многомиллиардные затраты.

А. Адамович. Значит, погибай вся страна, но проекты, чтобы осуществлялись, и зарплата шла.

А. Сахаров. Аналогичную картину мы видим в очень большом числе других наших начинаний. Сейчас исподтишка строят все-таки Волго-Дон-2 и Волго-Чограй и таким образом делают необходимым поворот рек, который действительно необычайно опасен экологически. Это идет по такой страшной ведомственной инерции, за которой стоят, конечно, конкретные интересы сравнительно небольшого числа людей, зато очень влиятельных. Это страшно.

В атомной энергетике действуют те же механизмы. Тем не менее, добиться отмены наземного строительства реакторов необходимо. Я думаю, что это задача очень трудная в смысле психологического поворота мышления.

В. Синельников. Вернусь к Чернобылю. Учитывая масштаб преступления, считаете ли вы справедливым, что не понесли наказание люди, которые гораздо больше виноваты, чем наказанные? Ведь если все останется, как есть, то легко укрепиться во мнении, что ничего не нужно менять.

А. Сахаров. Я думаю, что проблема наказания — это проблема сложная. Всегда в этом есть и отрицательная сторона. Но проблема ответственности и проблема вины, несомненно, должна быть.

А. Адамович. Ну, вот у Легасова, я думаю, это чувство было.

А. Сахаров. Я не знаю, какую он лично играл роль во всей предыстории…

А. Адамович. Ну, во всяком случае, они с Александровым влияли на политику «аэсизации» страны, и в нем чувство вины жило очень сильно. Оно глушилось, но человек, который покончил с собой… Со второй попытки… Я с ним разговаривал. Он мне график назвал взрывов станций, вот говорит: эта взорвется, эта. Я спрашиваю: это понимают другие ученые? Он отвечает: думаю, что да. Почему молчат? Он говорит: клановый интерес. Очень мощный интерес.

В. Синельников. Сегодня общественное мнение предъявляет чрезвычайно большой счет науке и ученым как людям, при содействии которых научно-технический прогресс оборачивается опасностью. Насколько это справедливо, как вы считаете?

А. Сахаров. Ученым все-таки в большей мере, чем ведомственным кланам, присуще чувство ответственности. Но не забывайте, мы только начинаем понимать всё происходящее на Земле в комплексе. Здесь очень трудно выделить главное звено и найти правильную стратегию. Сейчас к этим проблемам привлечено внимание во всем мире, но остановить прогресс невозможно.

Можно ли остановить поиск лекарств, поиск в области биотехнологии, в области генной инженерии? Нельзя. Без генной инженерии мы рискуем оказаться беззащитными перед СПИДом и перед другими опасностями, которые будут нас подстерегать в ближайшем будущем.

А. Адамович. А если высказать такую мысль, я ее академику Велихову высказывал: если сегодня «запретить» атомную энергетику, гений ученых пойдет по пути поисков альтернативных способов получения энергии?

В. Синельников. А солнечная энергия?

А. Сахаров. Сейчас вкладываются средства в солнечную энергетику, но, наверное, недостаточные. И это не означает еще возможности обойтись без ядерной энергии. Реальный технико-экономический прогноз на ближайшие десятилетия показывает, что она все-таки нужна.

А. Адамович. Мы игнорируем одну, очевидную, вещь. Вот Михаил Сергеевич Горбачев, когда собирал энергетиков-атомщиков, предупредил: еще одна станция взорвется, ни нам, ни вам делать будет нечего в этой стране.

Еще один Чернобыль, и наша страна просто переломится пополам. Никакой героизм больше не спасет. Будет ярость народная. Просто начнут ученых отлавливать, как в средние века врачей отлавливали и топили. Всё будет, всё возможно.

А. Сахаров. Я согласен, что второй Чернобыль, даже не очень большая авария, более локальная, скажем, всё равно будет иметь совершенно неописуемые человеческие последствия.

А. Адамович. И вот тогда начнем закрывать эти станции, впопыхах…

А. Сахаров. Тогда уже будет не до станций, я согласен в этом с Горбачевым. А что ответили Горбачеву?

А. Адамович. Хорошо могу себе представить, как они потупили глазки и сказали: честное слово, больше не взорвется!

А. Сахаров. Речь шла о закрытии четырнадцати станций?

А. Адамович. Говорят, да. Более того, шел разговор о создании независимого института контроля. Но для такого института у нас не находится кадров, то есть специалистов с альтернативными взглядами.

А. Сахаров. Еще раз могу совершенно, авторитетно сказать следующее. Есть одно кардинальное решение: подземное расположение ядерных станций… У нас есть только две возможности: или никакой, или подземная ядерная энергетика.

В. Синельников. Скажите, а практика такого строительства в мире уже есть?

А. Сахаров. Есть, но в небольшом масштабе. В Швеции, во Франции. Я считаю, что должен быть международный закон, запрещающий наземное строительство ядерных реакторов. Международный закон должен гарантировать нас от этой опасности и одновременно успокоить мировое общественное мнение. Когда люди находятся в панике, это просто ужас. Все-таки значительная часть всех тех симптомов, на которые люди жалуются, — психогенная.

А. Адамович. Понимаете, вот то, что в Белоруссии люди не боятся, выгодно ведомствам и губительно для людей. Они сидят в своих зараженных деревнях. Проложили асфальт до школы, дети едут туда по асфальту, возвращаются по асфальтику, и предполагается, что они не выходят в сад, в лес, в огород. А поскольку все говорят: покидать места эти жалко — родина — и опасность невелика, люди живут. А надо бы испугать, потому что они набирают рентгены… А дети? Вы представляете, дети, для которых враждебен дождь, трава, враждебны яблоко, груша в собственном саду. Представляете, кто это вырастает даже если не биологически, то психологически. У нас только на Могилевщине более тридцати семи таких зараженных населенных пунктов. Но поскольку радиоактивность обнаружена потом, поселки не вошли в сферу правительственных забот.[100] Эти районы как бы не существуют. А в народе ходит упрямый слух, что радиоактивное облако посадили на Могилевщине, на Брянщине. Спасали Москву. Был такой факт?

А. Сахаров. Я думаю, что это абсолютный факт. После выброса, по-моему, 5 мая, возникло радиоактивное облако, которое пошло на Москву, и была применена авиация, выкинувшая соответствующие химикаты. Было ли это целенаправленное действие или осаждение облака в Белоруссии — случайность? Во время американской катастрофы 1979 года многие газеты непрерывно печатали радиационные карты, хотя цифры радиации были очень скромные. У нас же я не видел ни одной карты, опубликованной в печати.

А. Адамович. У нас медики в Белоруссии подняли эту проблему, сказали: дайте нам радиационные карты, чтоб мы могли грамотно работать в этой местности. Никаких карт они пока не получили, ибо всё делается для сокрытия беды…

А. Сахаров. Я считаю, что абсолютно необходимо иметь радиационные карты. Они должны быть доступны медикам, чтобы четко контролировать всю радиационную обстановку. Это даже обсуждению не подлежит.[101] Кроме того, все люди, которые соприкасаются с радиоактивностью или занять! ликвидацией последствий аварии, должны иметь индивидуальные дозиметры. Все люди должны точно знать, что им грозит.

А. Адамович. А как вы посмотрите на такую практику: в районах, где посадили облако, производят сельскохозяйственную продукцию. Но одновременно завозят туда чистые продукты. Молоко здешнее нельзя пить, овощи и мясо есть нельзя, их отправляют в Могилев, а что дальше делают — большая загадка. Утверждают, что всё это идет для «невредных добавок» в продукты. Агропром настаивал на производстве продуктов в этих районах, хотя наша республика много раз просила исключить их из планирования…

А. Сахаров. Но население надо предупредить… Люди должны иметь право сами решать свои проблемы с открытыми глазами.

А. Адамович. Есть еще одна проблема, уже новейшая, которую вы, наверное, тоже знаете. Мне позвонил один человек (житель из Брянской области). Их 120, которые схватили радиацию, (большинство спасали нас в Чернобыле) и лечатся в московской шестой больнице. Получить спецпенсию им не удается. А когда заявляют свои права, их называют симулянтами. Они писали и Чазову, и в «Литературную газету», но пока безрезультатно.

А. Сахаров. Ложь и умолчание — ужасны, они всегда приводят только к большому вреду.

Я много занимался проблемой радиации в период испытаний. В 53-м году испытания проводили наземно, поднималась радиоактивная пыль. Мы потребовали эвакуации населения из подветренной зоны. Начальство очень боялось огласки, но пошло нам навстречу. Это было в районе Семипалатинска. След накрыл несколько населенных пунктов, но когда оттуда уже было эвакуировано население. Все-таки до, а не после.

А. Адамович. Проклятие лжи висит над атомной энергетикой. Правду говори — не поверят! Андрей Дмитриевич, а я вдруг вспомнил, что вы отец нашей водородной бомбы. Как вы это сами внутренне переживаете?

А. Сахаров. Я, правда, был не единственным отцом. Это коллективное дело, но от этого не менее страшное. Тогда мы были убеждены, что создание сначала атомной бомбы (я в этом участия не принимал), потом термоядерной — необходимо для установления мирового равновесия, для того, чтобы наша страна могла спокойно и мирно развиваться, не находясь под прессом подавляющего превосходства другой стороны. Я и до сих пор не могу этого исключить. Мы — я включаю сюда и американцев — создали оружие, которое дало человечеству мирную передышку. Она еще продолжается. Но я убежден, что эта передышка не бесконечна. Если будет продолжаться ядерное противостояние на таком чудовищном уровне, который достигнут сейчас, то никакое «честное слово» не поможет. Военные уже не умеют обойтись без ядерного оружия. Например, как уничтожить подводные лодки противника с 16 или с 24 ядерными ракетами? Единственный, реальный способ — применить против — ядерное оружие. Соблазн есть, и большой.

А. Адамович. А вот у нас, у гуманитариев, есть иллюзия, что у физиков должен быть «комплекс Оппенгеймера»[102], синдром вины. Это так или нет?

А. Сахаров. Это иллюзия. Мы себя успокаиваем тем, что мы отодвигаем возможность войны.

В. Синельников. А экстремистская безответственность малых стран?

А. Сахаров. Они пока что все-таки не имеют ядерного оружия. Вряд ли будут иметь в обозримый срок. Во всяком случае, такого, как великие державы, и хотя это антидемократическое решение — о нераспространении ядерного оружия, — оно, по-видимому, было совершенно необходимо…

В. Синельников. Вот о чем я хочу вас спросить. Выплеск апокалипсических настроений сегодня, толки о сроках, которые нам поставлены в Библии, существуют. Всё чаще звучат голоса, что наша цивилизация конечна, как всё в этом мире. Как наука должна отнестись к этим утверждениям?

А. Сахаров. Ну, тут две стороны вопроса. Сначала об ответственности науки. Я считаю, что острота глобальных проблем, стоящих перед человечеством, — экологической опасности, термоядерной войны и других — не просто создана наукой или прогрессом (лучше говорить — прогресс, потому что наука — это нечто более узкое). Она создана, прежде всего, общественным, политическим и социальным развитием мира, его сложившейся структурой.

В мире, разделенном на две системы, существует, можно сказать, глобальная конкуренция, в которой есть фактор взаимного недоверия, есть желание не отстать от соперника, более того, обогнать его. Так называемым реальным политикам (я говорю в кавычках и с иронией) рядом с этим желанием экологические проблемы представляются какой-то романтической мечтой. Мне кажется, что главная опасность для человечества — разделение его на две системы. Именно из-за того оно, человечество, может погибнуть или в огне термоядерной войны, или экологически.

А. Адамович. А может быть, проблема не в разделении на две системы, а в отношении к другой системе как к непременному врагу, который должен исчезнуть с лица земли…

А. Сахаров. Пока две системы существуют и развиваются на параллельных началах, сейчас даже мирно развиваются. Но всё равно обе держат камень за пазухой. Желание не отстать и обогнать сохраняется.

А. Адамович. Но, может быть, это оттого, что каждая хочет собой заменить другую?

А. Сахаров. Не только поэтому! Нет

А. Адамович. А если чувствовать в другой системе партнера, который помогает мне быть лучше?..

А. Сахаров. Если создастся такая идеальная ситуация, то уже нет разделения на две системы. Это возможно только при сильнейшем сближении. К счастью, в какой-то мере, я считаю, такое сближение реально происходит. С одной стороны, наша административно-командная система, назовем ее сталинистской системой, показала свою неэффективность в условиях научно-технической революции и интенсивного хозяйства. С другой стороны, капиталистическая система вводит очень много социалистических элементов: участие трудящихся в распределении прибыли и в управлении производством. Можно назвать еще и появление государственного сектора в народном хозяйстве, очень мощную систему социальной защиты.

А. Адамович. Значит, мы нужны друг другу?

А. Сахаров. Да, мы нужны друг другу. Но социальная система передовых капиталистических стран гораздо совершеннее нашей. Мы только приближаемся к такой социальной структуре защиты интересов детей, стариков, нацменьшинств, нуждающихся… В обеих системах наблюдаются элементы движения. С нашей стороны — то, что называется перестройкой. Перестройка — движение к плюрализму, в противном случае никакая это не перестройка, одни только слова. А плюрализм это конвергенция, сближение, реальный процесс, который уже происходит, который необходим.

В. Синельников. Слово «конвергенция» стоило вам нескольких лет жизни в Горьком…

А. Сахаров. Да, это слово стоило мне довольно дорого.

А. Адамович. Евтушенко написал в «Советской культуре», что слова «конвергенция» у нас боятся больше, чем ядерной бомбы. Но тут можно и поспорить с вами. Допустим, вчера думали, что национальные особенности будут стираться, исчезать, а сейчас во всем мире они, наоборот, подчеркиваются. И значит, проблема не в том, чтобы их стереть, а чтобы научиться воспринимать дружески чужую особенность. Так же, наверное, и с социальными проблемами. Вовсе не обязательно сближение, но необходимо отношение к другой системе, как к естественному отличию от тебя самого.

А. Сахаров. Есть большое различие между сосуществованием и национальными системами. Мирное национальное сосуществование, безусловно, неизбежно. А сближения социальных систем необходимо добиваться, потому что это принципиальная задача построения общества, которой непросто найти единственно правильное решение. Оно возможно только на путях встречного движения, взаимного обмена опытом — здесь и нужно сближаться.

А. Адамович. Но ведь обязательно появится мессианство, желание свое навязать другому.

А. Сахаров. Должно быть встречное движение. А мессианство — это всегда экстремизм.

В. Синельников. Вы рискнули бы предположить фатальную нашу обреченность, как это делает религия?

А. Сахаров. Есть общий и несомненный предел существования цивилизации на земле — существование солнечной системы. Это десять — двенадцать миллиардов лет, земля уже просуществовала более трети отпущенного ей времени.

А. Адамович. Ну, Циолковский обещал, что мы превратимся в луче^вую энергию и рассеемся по вселенной.

А. Сахаров. Я думаю, что это не так. Человечество все-таки должно жить на Земле, жить долго, не загубить себя в ближайшие несколько столетий, или несколько десятилетий, или несколько лет. Конечно, в отдаленной перспективе оно будет колонизировать другие миры, что не означает прекращения жизни на земле. И все же разрешите за несколько миллиардов лет вперед не заглядывать, нет никаких данных для представления о том, что там будет. А вся наша цивилизация в сравнении с этим сроком — мгновение.

А. Адамович. Что совершенно точно: слова «капитализм» и «социализм» через миллиарды лет никто знать не будет…

А. Сахаров. Я не знаю, будут ли слова вообще. Может быть, способ общения и мышления будет другой, но это нас совершенно не должно волновать. На тысячелетие вперед планировать жизнь человечества, наверное, можно, но мы должны выйти на какой-то стационарный режим, который совместим с экологической безопасностью. Это произойдет, как я думаю, как я надеюсь, на протяжении нескольких десятилетий или столетий, и в стационарном режиме человечество будет сохраняться, жить на воспроизводимых ресурсах, не нарушая среды обитания, — вот идеальная схема, которая возможна только с использованием достижений науки, будущей науки. Уже сегодня у нас довольно широкий диапазон возможностей. Если вернуться к ядерной энергии, с которой мы начали, то она принадлежит именно к этому диапазону. На путях бедности мы не придем к благополучному миру. К нему можно перейти, только благополучно развиваясь, имея высокий уровень жизни, имея возможность не беспокоиться за себя и за своих близких.

А. Адамович. Но мы ведь согласились: еще один незапланированный «мирный» взрыв — и конец стране.

А. Сахаров. Взрывов быть не должно. Это нужно исключить не с вероятностью честного слова. Не строить наземных станций, категорически не строить. А мы всё время возвращаемся к новым экологически вредным проектам, и каждый проект имеет своих защитников. Нельзя этим защитникам поручать экспертизу на безопасность, это даже психологически для них непреодолимый барьер.

А. Адамович. Вы считаете, что экологическая опасность сегодня становится, чуть ли не номером один?

А. Сахаров. Я думаю, нумеровать опасности — не так уж обязательно. Мы можем без этого обойтись, если примем твердое решение, что не упускаем из вида ни ту, ни другую — ни военную, ни экологическую. Вот такое решение принять необходимо. Вот, например, есть проблема бразильских лесов. Моя жена говорила на Пагуошской конференции, что надо платить бразильцам за кислород. Если мы можем платить крестьянам в Турции, чтобы они не разводили мак, то тем более можно платить бразильцам, чтобы они не рубили свои леса. Это решение может быть принято международной организацией: установить определенный процент национального дохода, маленький процент, скажем, одна десятая процента, на самом деле это будут колоссальные деньги. Я не знаю, какой суммарный национальный доход на Земле, но он триллионами исчисляется… Иначе бразильцы через 50 лет лишат нас «легких», ну просто дышать нечем будет…

В. Синельников. А озонная дыра?

А. Сахаров. Проблема озонной дары очень неясна в научном смысле. Мы не знаем, что является ее причиной, может быть, это проявление каких-то периодических космических процессов, которые Земля уже много раз переживала и выходила из них без больших потерь.

А. Адамович. Японцы уже отнеслись к этому практически, они закрывают фреоновые производства…

А. Сахаров. Есть международное решение по этому вопросу, оно очень интересно составлено, развитые страны сокращают производства, слаборазвитым странам оно разрешено. Советский Союз к слаборазвитым странам отнесен…

А. Адамович. А мы и обрадовались? А была идея у американцев — надувать шары озоном и запускать, то есть латать дыры в атмосфере. Поднимать их туда и там озон выпускать.

А. Сахаров. У меня есть более сумасшедшая идея: колоссальное количество озона образуется при высотных ядерных взрывах.

А. Адамович. Образуется озон?

А. Сахаров. Да. Так чудесно пахнет после взрыва.

А. Адамович. Да тот ли это озон?

А. Сахаров. Озона двух сортов не бывает. Это как осетрина второй свежести.

В. Синельников. Вы, пожалуйста, не высказывайте эту идею.

А. Сахаров. Да, я боюсь ее высказывать. Но если дойдет до катастрофического положения…

А. Адамович. А вот была когда-то идея одного дипломата: если разоружение не получается, давайте над Антарктидой взорвем водородную бомбу, соберем всех политиков, корреспондентов, пусть посмотрят в натуре, что это такое. Может быть, и напугаем.

А. Сахаров. Один из моих друзей высказывал другую идею. Построить город, людьми его не заселять, поместить там животных… Да… Сделать там коммуникации, газ, провести электроэнергию, в общем, реальный город, потом взорвать большую термоядерную бомбу и показать людям. Это будет реальная демонстрация.

Я должен сказать, что когда в свое время я был на испытаниях, было построено семь или восемь больших зданий, и, когда я шел мимо них разрушенных, это было очень сильное впечатление.

В. Синельников. А у вас есть личная доза облучения?

А. Сахаров. Может быть, и есть. Я совершил большую глупость после испытания 12 мая 1953 года — из машины вышел на поле. Я не знаю, какая там была доза, это было минуты две-три, а потом мы уехали довольно скоро, я не знаю своей дозы…

А. Адамович. Андрей Дмитриевич, вам не приходили мысли о том, что не стоило выносить из лаборатории «рецепт» бомбы? Не кажется вам, что все последующие годы вам приходилось бороться с последствиями своего изобретения?

А. Сахаров. Тогда я считал, да и сейчас считаю, что, передавая это оружие Советскому правительству, я способствовал поддержанию стратегического военного равновесия.

Вообще я человек эволюционирующий… но не настолько!..

[1989]

Телеграмма

Минск ЦК КПБ товарищам

Соколову Е. Е. Игрунову Н.С.[103]

Представители минской общественности обратились ко мне как народному депутату за содействием отметив что городские власти не разрешают митинг молчания по случаю годовщины чернобыльской трагедии Непонятно, как можно лишать людей права выражать подобные чувства. И вряд ли возможно справиться без участия этой общественности с той сложной ситуацией в какой оказались наши южные и восточные районы Мы и без того слишком упустили считая что начальству и специалистам виднее что и как делать кому следует и кому не следует знать всю правду о чернобыльской ситуации Так разумно ли отталкивать общественность и на этот раз Не лучше ли было бы направить эти чувства народа на помощь пострадавшим районам

Алесь Адамович [1989]

Выступление на митинге I\-го «Чарнобыльскага шляху»

Дорогие минчане! Я к вам все-таки приехал, хотя я знаю, что вы очень на меня обижены, что я назвал ваших руководителей «вандеевцами». Я вот что хочу сказать: мы здесь говорим о лицах, которых надо судить. Действительно, Чернобыль связан не только с большой ложью, но и с прямыми преступлениями, служебными преступлениями. И, безусловно, мы придем все-таки к экологическому Нюрнбергу. Это неизбежно в нашей стране. Потому, что если не остановить эту безответственность, эту круговую поруку лжи на всех уровнях, на самых высоких, мы не спасемся, если не от Чернобыля этого, то следующие такие события будут неизбежны. А мы живем в такой удивительной стране, когда всё время одна половина народа со стыдом время от времени встречается с другой половиной народа. В [19]56 году половина страны со стыдом встретилась с той половиной: которая пришла из лагерей, которая сидела в лагерях, про которую мы не хотели знать и не хотели думать. Мы сегодня встречаемся с половиной Белоруссии, которая три года жила за невидимой полосой. Сегодня мы с ними встретились и снова должны чувствовать себя виноватыми. Не только они виноваты, но и мы виноваты.

Достаточно ли ученые вчера делали то, что они делают сегодня и должны делать? Достаточно ли это делали писатели, журналисты, телевидение? Нет, не делали этого. Если бы пришли наши руководители сюда, может быть, они бы вам много рассказали, как много они сделали. Я еще в [19]8б году в мае месяце слышал от Слюнькова всю программу той работы, которая должна была делаться в Белоруссии. Правда, меня тогда немного удивила одна такая деталь. Я ее скажу. Она не документирована, но если человек и откажется, все-таки она была. Помню, меня что удивило. Николай Никитович мне говорит: «Мы были в Совете Министров и нам, не нам, а украинцам (вот здесь украинские товарищи будут выступать) говорят: учитесь у белорусов, надо так, как белорусы». А как белорусы? Мне было сказано: украинский премьер-министр полтора часа плакался, просил помощи, а наш Ковалев за 10 минут сказал, что всё хорошо. Но эти десять минут дорого нам обошлись. Мы отказались от той помощи, которую все-таки получили украинцы. Эта помощь, хоть их тоже не спасает. Им нужна чистая земля. Вот эта наша, белорусская скромность за счет народа. Потому, когда б они сюда пришли наши товарищи-руководители, они бы рассказали, как сегодня много делается, как кладем мы асфальт, как ставим вместо деревянных каменные столбы, как миллионы и миллионы бросаем на помощь будто бы нашему народу.

Но почему же ничего не получается, кроме вреда, от их труда? Дело уже не только в этих людях, судить нужно не только этих людей, но ту системку, которая каждый раз нас ставит на край гибели. Один из ученых, но он больше энкэведист, чем ученый, академик Петросьянц, когда люди бежали, как в 41-ом году, женщины с детьми бежали из чернобыльских мест, он сказал: «Наука требует жертв». Вся наша история почему-то замешана на жертвах. Мы провели индустриализацию, получили одни жертвы и отравленную землю. Мы огромные жертвы отдали, чтоб создать коллективное хозяйство. И получили пустые магазины, и получили раскрестьяненную страну. Мы в войну победили: 4 или 5 наших человека за одного противника. Мы всё время в жертвах. И вот теперь и Чернобыль — опять жертвы и жертвы. Так, что ж это за такая системка у нас, которая требует от нас всё время жертв, а на 45-ом году после войны страна-победитель не может себя прокормить? Чего же мы ждем? Если мы хотим, чтобы те 700 миллионов, которые Верховный Совет выделил, но и деньги, которые собираем на взносы, на открытый счет, те средства, которые мы будем сами собирать, чтобы они были реализованы опять не против людей, чтоб не эти потемкинские, чернобыльские деревни строили, а спасали людей, то мы должны заменить всех людей, кто, так или иначе, лгал эти три года. И сделать это вы можете. И если белорусы вновь это не сделают, ну что ж, пусть вновь на себя обижаются. Самый реакционный избирательный закон во всех республиках это тот, что выдвинут нашими руководителями. Все реакционные моменты старых законов избирательных у нас здесь присутствуют в этом законе. Поэтому те альтернативные законы, которые выдвигают белорусские депутаты народные, должны быть поддержаны нашим народом. И если этот закон будет принят, тогда все эти «штукары», которые снова и снова хотят сидеть на этом месте и больше их ничего не интересует, они просто уйдут, туда, куда они заслужили.

Я думаю, что может самое главное, что, ждет нас в будущем месяце, это то, чтоб не прошел этот реакционный закон в Белоруссии. Сейчас вот что: на днях в «Комсомольской правде» страшный такой, но выразительный образ был, что из десяти атомных, радиоактивных бомб, которые сбросил Чернобыль на людей, семь взорвались в Белоруссии. Семь бомб взорвались, и никто не услышал, никто не услышал во всем свете, потому что мы не хотим, чтоб нам помогали. Почему мы не хотим, чтоб нам помогали? А и мы, и вы знаете, кто не хочет, почему не хотят. Когда Сталину, после войны предложили «план Маршалла»[104], он отказался. Почему отказался? Потому, что нужно было показать лагеря, показать зэков, показать нашу системку. Сталин этого не захотел. И народ надрывался 10 лет после войны, поднимая страну. Просто надорвался и психологически, и физически. В то время как Европа, благодаря «плану Маршалла», поднялась. Теперь мы должны, безусловно, потребовать и попросить помощи под проектом МАГАТЭ, ЮНЕСКО. Японцы нам предлагают, предлагает, я знаю, Лос-Анджелес свои дозиметры. Но когда они приедут, настоящие ученые, настоящие деятели науки, а не те, которых приглашают наши Ильины, и лоббисты атомной энергетики. Они раскроют глаза нам на преступления наших служебных, медицинских и научных людей, не всех, конечно.

Я хочу сказать, вот сегодня ко мне подошел человек, который сказал, что те деньги, тысячи уже, миллионы, которые идут на Чернобыль, на помощь Белоруссии, я боюсь, что они пойдут снова на покраску заборов разных, потемкинских деревень. Нужно, чтоб народ и общественность взял под контроль эти средства. Вот взяли 100 тысяч, которые дал Союз кинематографистов, и сделали конкретное дело: забрали интернат сирот и переселяют его. Велихов, который здесь выступал, он договорился с американцами, чтоб тысячу детей белорусских взять и повезти в Америку, Францию. Пусть эти несчастные дети поедят чистые фрукты.

И вот я хочу сказать: общественность, и народный фронт и все общественные организации, и Союз писателей, и ученые должны эти деньги взять под контроль. Нельзя доверять этим людям, которые даже если б хотели сделать добро, они не могут сделать, ибо они не видят человека. Они только видят служебную свою выгоду. Спасибо.

Чернобыльский путь Материалы митинга

Из 10 атомных бомб, которые скинул Чернобыль на людей, 7 взорвались в Белоруссии!

Виновников Чернобыля нужно судить. Неизбежен экологический Нюрнберг, ведь если не остановить эту безответственность, эту круговую поруку и большую ложь на всех уровнях, мы не спасемся и от Чернобыля, и от неизбежных новых катастроф.

Половина территории Белоруссии 3 года жила за невидимым барьером. Мы все виноваты в этом: достаточно ли ученые, писатели, журналисты били тревогу? Нет! Многое об этом могло бы рассказать белорусское партруководство во главе со Слюньковым и Соколовым, которое не настояло на немедленной помощи пострадавшим районам (в отличие от Украины).

Сейчас в зараженной зоне положен новый асфальт, вместо деревянных построены каменные дома — миллионы рублей выброшены на ветер — ведь людей оттуда нужно было давно выселить. Судить нужно не только безответственное начальство, но и Систему, в который раз ставящую нас на край пропасти.

Академик Петросьянц заявил, после аварии: наука требует жертв. Но вся наша история почему-то замешана на жертвах: итог коллективизации — одни жертвы и отравленная земля, пустые магазины и раскрестьяненная страна; войну выиграли, отдав за одного немца 4–5 наших людей. Что же это за Система, которая всё время требует жертв и на 45-м году после войны не может себя прокормить? Чего же мы ждем?

Если мы хотим, чтобы 700 млн. рублей, собранные в Фонд Чернобыля и выделенные Москвой, были потрачены вопреки здравому смыслу, чтобы не строили опять показушные деревни, а спасали людей, мы должны заменить всех тех, кто, так или иначе, лгал нам эти 3 года! И после демократических выборов все эти хитрецы, которым очень уж хочется уцелеть на своих постах и которых больше ничего не интересует, просто пойдут туда, куда они заслужили.

Почему они не хотят помощи? Сталин, когда СССР предлагали после войны «план Маршалла», отказался, ведь тогда нужно было показать лагеря, показать зэков, показать нашу Систему. Сталин этого не захотел, и народ 10 лет после войны, обновляя страну, просто надорвался психологически и физически. А в это время Европа благодаря «плану Маршала» поднялась куда быстрей. Теперь мы обязаны просить помощи МАГАТЭ, ЮНЕСКО, ООН, Японии (современные дозиметры) и США, и приехать должны не лоббисты атомной энергетики (типа Ильина), а настоящие ученые, которые раскроют нам глаза на преступления наших царедворцев и придворных ученых, которые не видят живых людей, страдающих из-за их самоуправства.

Общественность должна взять под контроль народные средства, собранные в Фонд Чернобыля. Союз Кинематографистов БССР, выделив 100.000 рублей, смог переселить сирот в безопасные районы. Есть договоренность с США и Францией о лечении тысячи белорусских детей.

[1989.30.09.]

«Наконец заговорили о Белоруссии…»

Наконец заговорили о Белоруссии — в связи с Чернобыльской аварией. Из десяти «хиросимских» бомб (если сравнивать радиационное заражение), как сказано было недавно в «Комсомольской правде» (от 2 сентября), семь накрыли Гомельскую, Могилевскую и частично другие области и районы именно этой республики. Уж насколько многотерпеливый народ, но терпение и его иссякло — и тогда заговорили. А какой ложью (высокопоставленных медиков, биофизиков, партийно-советских визитеров) испытывали доверие народа: мол, еще полгодика, годик, и мы сами будем приезжать, с собственными детьми к вам отдыхать, на ваше прекрасное молочко, по грибы!.. И строили, строили, не жалея сотен миллионов рублей и дефицитных материалов — только бы не отселять, только бы изначальная неправда, заявленная ими и их предшественниками (мол, лишь три района неблагополучные, а остальное чистенькое!), чтобы всё это продержалось еще, не рухнуло. А тем временем кто-то пойдет на повышение, а кто-то на заслуженный отдых, а кто-то диссертацию завершит… Большая ложь аппарата принимала всё более бесчеловечные формы. И вот пришла пора: заговорили о Чернобыле, как о преступлении — служебном, «научном», просто уголовном. Об «экологическом Нюрнберге…»

А они защищаться, а они наступать, естественно — аппарат это делать умеет.

Судебная повестка, Наровля, народный суд вызывает Вас к 11 часам 30/ 09. 1989 г. для беседы по адресу: Наровля, народный суд (и адрес, фамилия вызываемого).

Приглашения в суд, к прокурору получили в эти дни сотни жителей пострадавших районов. В связи с заявлениями или просьбой — разрешить им митинг в столице республики. Всех кто подписал просьбу — в суд, «на беседу», ГАИ получило указание не пропускать автобусы…

А тем временем в столице этим людям приготовили жилье в квартирах минчан, походное питание — это люди из «Народного фронта», ну, а власти объявили выезд на субботник, нет, нет, в их же, пострадавших, пользу. Но встречаться им ни к чему. Пусть они будут там, там и разберемся, а мы здесь… Ну, совсем как в 1956 г., когда две части народа, которые «там» и «здесь» должны были повстречаться. А начальству волнение: а не сработает ли критическая масса!

Пока на окраинной улице Минска для «Чернобыльского марша» к Дому правительства собралось людей еще около сотни, минчан и тех, кому все-таки удалось прорваться из «зоны» — милиция разговаривала одним тоном: нельзя, никуда не двигаться, потому что нельзя! Когда собралось людей тысячи, тон стал меняться: взывать стали к авторитету народных депутатов. А когда 30 тысяч, 50 тысяч — пришлось открыть проспект для марша с черными полотнищами, на которых: Хойники: цезий — 60 кюри на км2, стронций — 70,9 кюри на км2; Ветковский р-н: — 50,175; Климовический — 47; Костюковичский — 71; Быховский — 30 кюри…

У Дома правительства люди останавились и назвали тех, кто все три года осуществляли политику успокоения жителей этих районов, а сегодня сказали, в какой уже очередной раз: мол, ошибка, признаем, зато вон какую программу предлагаем, с вами мы!

Но не вышли. И тогда заговорили сами люди из тех районов. Митинг длился около трех часов, а назавтра — пресс-конференция этих людей, простых женщин, мужчин из деревень и поселков, где бюрократия поставила еще один преступный эксперимент. По выживанию. Собстенному выживанию в условиях перестройки. В резолюции митинга минчан и людей из пострадавших районов одно из главных требований: начать расследование по чернобыльскому преступлению лиц и организаций к нему причастных.

А также — практические предложения и требования, соответствующие масштабу бедствия, которое обрушилось на эту частичку человечества — Белоруссию.

[1989]

Ратаваць будучыню

[Выступление на прэс-канферэнцьп пасля «Чарнобыльскага шляху»]

— Раней нам даводзілася слухаць несумленных спецыялістаў, такімі іх рабіла прыналежнасць да ведамаснага інтарэсу, — тады мы уступалі ў спрэчкі. Нам даводзілася складана, бо у вучоных былі аргументы. Вось, скажам, пасля артыкула «Честное слово, больше не взорвется!» у «Новом мире» да мяне зачасцілі спецыялісты з курчатаўскага інстытута і заманьвалі, заманьвалі ў свае сцены. Давайце, казалі, паспрачаемся. Але як мне, неспецыялісту, з імі спрачацца? Я ім прапанаваў знайсці нейтральную паласу, запрасіць навукоўцаў, якія стаяць на супрацьлеглых пазіцыях, — і тады ужо размаўляць. Дзякуй Богу, што ў грамадстве адбыліся таюя змены, якія даюць магчымасць выступаць сумленным спецыялістам. Радасна, што беларусюя вучоныя сёння стаяць на перадавых грамадзянскіх пазіцыях. Праўда, не усё ад іх залежыць — пакуль што застаюцца нейкмя галоўныя рычагі ў руках апаратчыкаў, якія дастаткова выразна праявілі сябе ў чарнобыльскай сітуацыі. Сказаць, што яны праявілі некампетэнтнасць, — гэта самае мяккае абвінавачванне. Яны паказалі няшчырасць перад сваім народам. Не мелі даных? Мелі. Але (акрамя, бадай што, былога сакратара ЦК КПБ Аляксандра Трыфанавіча Кузьміна, які ўсё ж спрабаваў змагацца) хавалі іх у сейфах. З разлікам, што, маўляў, я потъгм куды-небудзь з’еду і праз два-тры гадочкі ўсё забудзецца. Дык вось, пакуль рычагі ў руках тых хто праявіў абыякавасць да лёсу народа, «неспецыялістам» трэба не з вучонымі перацягваць канаты, а вось з гэтай кагортай. Так, Чарнобыль — гэта пытанне больш чым маральнае, гэта — пытанне палітычнае і, магчыма, юрыдычнае.


Выступалі таксама Г. Грушавы, С. Шушкевіч. З. Пазняк, М. Ігнатовіч, І. Ліштван, Я. Пятраеў, А. Шадыра, іншыя.

[1989]

Заключительное слово А. Адамовича на пресс-конференции после «Чарнобыльскага шляху»

Наверное, я не вам буду давать напутствия, а просто, поскольку здесь сидит пресса, которая тоже под прессам здесь у меня на Родине. Я хочу им сказать, что, наверное, нужно рваться как-то быстрее вперед. Вот могу сказать, что в эту среду, или в следующую среду у нас в газете «Московские новости»[105] будет отчет о круглом столе, где присутствовали люди, которые занимаются этой проблемой из Украины, Белоруссии, а также из русских областей. Там оговорено уже всё до конца. Называются фамилии, называются организации, называют и тех, кто имеет отношение к преступлению под названием «Чернобыль». Поэтому я думаю, я знаю, что всё в ваших руках. Могут появиться и появятся, наверное, такие отчеты, которых затем можно и стыдиться. Но, наверное, нужно что-то делать уже всерьез, потому что сегодня мы говорим о служебном преступлении, так сказать, людей административной системы, а завтра будем говорить о профессиональном преступлении работников печати, так что давайте, не будем сами себе создавать проблемы.

[1989]

Письмо М. С. Горбачеву

Глубокоуважаемый Михаил Сергеевич!

В Белоруссии назрела взрывоопасная ситуация. Это сегодня не новость, к сожалению, в нашей стране. Но мы решили Вам написать, потому что побывали в Минске во время Чернобыльского марша, разговаривали с людьми из 12-ти пораженных радиацией районов и поняли, как можно хотя бы на ближайшее время несколько разрядить обстановку.

Когда даже такой уравновешенный человек, как белорус, изо дня в день наблюдает, как дети его становятся анемичными, теряют сознание, а из носа, ушей идет кровь, но даже фруктами, овощами со своего огорода, молоком от собственной коровы не может поддержать их — всё отравлено радиацией — он способен взорваться в любую минуту. Никакие обещания властей или ученых исправить положение и даже переселить деревни в чистые области и районы, а тем более, когда всем ясно, что 500 населенных пунктов — это очередь на несколько лет (после того, как уже прожили три года в опаснейших зонах), обстановку не разрядят. Нужны немедленные практические меры. Мы видим такой вариант: всех детей из подлежащих переселению мест отправить на проживание и учебу на всю осень, и зиму в незаполненные дома отдыха и санатории Крыма и Кавказа. (А возможно, и в другие места, притом с учителями, а в некоторых случаях с матерями или бабушками — то, что предпринято было после землетрясения в Армении.)

Только обезопасив детей (это касается таких же районов Украины и Брянщины, но мы считаем, что в Белоруссии накалилась обстановка особенно), можно предотвратить назревающий взрыв. И нельзя будет потом винить этих людей — дети ведь, об их здоровье и жизни стоит вопрос!

2.10.1989 г. Е. П. Велихов

А. М. Адамович

Где средства взять? Прекратить дальнейшее строительство в зонах, подлежащих переселению. Поселок Майское на Могилевщине обошелся в 12 млн. рублей, а жить в нем никто не будет — это не единичный случай. Эти-то средства и нужно использовать на реальную помощь людям.

Белорусская беда

Жертвы Чернобыля на улицах Минска

Не из всех зараженных чернобыльскими выбросами районов Белоруссии, а лишь из двенадцати смогли пройти маршем по Минску 30 сентября — те, кто вырвался из «зоны». Что за нелепость, почему этим людям пришлось вырываться и прорываться к собственной столице! Ну а почему, можно спросить, многие из этих районов вообще не числились в списках пострадавших? Вначале, и очень долго назывались лишь три района: Брагинский, Наровлянский, Ельский.

Когда Белорусский народный фронт откликаясь на зов о поддержке местных «инициативных групп по самоспасению», объявил о марше «Чарнобыльскі шлях», власти тут же назначили на этот день выезд города на субботник. Субботник неподготовленный, экспромтный — только бы не встретились минчане с людьми из «зоны».

Невольно вспоминаешь 1956–1958 годы, когда состоялась встреча двух «половинок» народа и одна тоже вырвалась и тоже из «зон». Разные вещи? Может быть, и разные. Но как, наверное, аппарату тоже неуютно было от этой встречи…

Потом на митинге у Дома правительства, а также на пресс-конференции жители из «зоны» показывали повестки в суд, вызовы к прокурору — в ответ на заявленное желание участвовать в марше. ГАИ имела приказ не выпускать подозрительные автобусы из Наровлянского района, из Хойникского, из зараженных районов Могилевской области…

И все-таки состоялись и марш и митинг. Минчане разобрали приезжих по квартирам. Пока людей собралось лишь несколько сот, у властей с ними был короткий разговор: нельзя, потому что нельзя! Через час было уже несколько тысяч, а к 14 часам — более 30 тысяч. Пришлось открыть для них проспект Ленина. На черных полотнищах, идущих под холодным дождем: Хойникский район: цезий — 60 кюри/км2, стронций — 70,9 кюри/км2, Ветковский район: цезий — 50, стронций — 175; Климовичский: цезий — 47; Костюковичский — 71 кюри/км2

И конца этому нет. Да, не такая уж малая республика Белоруссия, но для такой неохватной беды — мала. Едва ли не треть ее территории стала опасной для здоровья, для жизни. Но три с половиной года сотни тысяч прожили (живут) там. И нет виноватых, вроде бы нет. Ученые, медики? Так они не имели достаточно данных, а какие имели, на это власти не реагировали, наоборот, запрещено было разглашать. Власти? Их дезинформировали специалисты, а вот теперь, когда узнали степень угрозы, всё будет иначе. Атомное министерство? Так оно, оказывается, и есть пострадавшая сторона. В «Известиях» мы вычитали недавно, что собранные народом деньги для жертв Чернобыля — миллионы и миллионы — в немалой доле пошли на возмещение его расходов. Убийца получил компенсацию от жертвы. Куда уж дальше по пути бюрократического абсурда?

У Дома правительства люди остановились, чтобы пригласить на митинг тех, кто мог бы объяснить, как оно так получилось. Выйди они на трибуну, могли бы рассказать, какие несчитанные миллионы вложены в программу спасения… нет, не людей, а престижа тех, кто не желал в 1986 году ни видеть, ни сообщать правду о масштабах бедствия, обрушившегося, прежде всего, на Белоруссию. Сколько построено домов, деревень (сегодня навсегда оставленных), асфальтовых дорог, только бы люди не спрашивали, сколько этих самых «кюри» да «бэров» у них в спальне или в волосах детей. Не спрашивали хотя бы до тех пор, пока не уйдет чиновник на повышение, а кто-то не дослужится до персональной пенсии, не защитит диссертацию. На беду нашу, похвалили тогда, в первые месяцы Чернобыля, белорусское руководство, поставили его даже в пример украинцам: учитесь, мол, не плачутся, не просят помощи, на себя рассчитывают! С этого и началось? О, этот административный восторг!..

Никто не вышел к 30 тысячам. С ними говорили те самые люди из «зоны», историки, литераторы да ученые (из Москвы Евгений Велихов!).

В единогласно принятой резолюции есть требование: расследовать деятельность лиц и организаций, ответственных за чернобыльскую ситуацию в Белоруссии, а также обратиться за помощью к международным организациям. Спасать приходится уже целый народ: безответственная показуха, недооценка, а то и сознательное искажение масштабов бедствия привели к безудержному размазыванию радиации и там, где ее вначале не было.

Экологические Куропаты ждут своего расследования. И также средств, мер, которые уже не по силам одной республике.

1989

Большая ложь Кто ответит за умолчание истинных причин и последствий чернобыльской трагедии?

I Круглый стол «Московских новостей»

Ю. Щербак: Ложь началась не сейчас — три с половиной года назад. Полагаю, самой существенной правды об аварии мы еще не знаем.

Первое…ряд очень крупных и ответственных специалистов пришли к выводу, что главной причиной аварии явились заложенные в сам реактор РБМК-1000 конструктивные недостатки в системе безопасности.

…Второе. Необходимо ответить на вопрос: куда пошла информация об аварии, каково было ее качество и на каких «этажах» она искажалась?

…А киевская первомайская демонстрация?…Что это — безграмотность? Или же такое, с позволения сказать понимание долга, который диктует: лучше самому стать жертвой радиации — только бы не говорить правду людям.

…А. Адамович: Аналогичная картина была и у нас, в Белоруссии. В первые дни после аварии наш белорусский профессор-ядерщик В. Нестеренко обратился к республиканскому руководству с перечнем незамедлительных мер, включая эвакуацию населения. Напомню — коли мы говорим о конкретных лицах — первым секретарем ЦК БКП тогда был нынешний член Политбюро, секретарь ЦК Н. Слюньков, Председателем Совмина БССР — ныне занимающий эту должность М. Ковалев. Так вот, Нестеренко в высоких сферах ответили в том смысле, чтобы он не лез не в свое дело, и попросту выгнали из кабинета. Ну, Нестеренко, не будь дурак, взял дозиметр и пошел мерить фон у цэковских секретарш и посеял там такую панику, что пришлось начальству как-то реагировать. Но именно «как-то». Десятки тысяч людей, накрытых радиационным облаком, остались жить там, где и живут по сегодня.

«МН»: Итак, очевидно: ложь вокруг чернобыльской катастрофы началась с первых ее мгновений. На первом году перестройки, когда гласность лишь пробивалась сквозь мерзлоту сталинского социализма, отлаженный механизм секретности и полуправды, что называется, не засбоил. Простить это, конечно, нельзя. Но подобное можно хотя бы — зная наши реалии — как-то понять. А дальше? Казалось бы, сама обстановка в стране уже не позволяла говорить неправду?

…А. Адамович: Теперь я хочу сказать, что преступление, которое началось в 1986 году, продолжалось и продолжается. Менялись его формы, но оно ничуть не становилось меньше. Я спрашиваю себя: почему молчали три года и не говорили о степени радиационной загрязненности Белоруссии, Украины, Брянщины? Почему на подтверждение этой лжи была задействована и местная наука, и московская, в особенности Институт биофизики Минздрава, возглавляемый вице-президентом Академии медицинских наук (!) СССР академиком Ильиным? Лишь спустя три года после Чернобыля, наконец, сказали: треть Белоруссии заражена, пятая часть пахотных земель «убита». Вот цифры: РСФСР — 1000 квадратных километров «грязной» земли, УССР — 1500, БССР — 7000 квадратных километров! Врать продолжали даже тогда, когда стала всплывать информация, убеждали, например, что никто не умирает от радиации. Но когда вскрывали людей, умерших якобы от других болезней, например, от ишемии, то оказывалось, что у них в легких — это зафиксировано белорусским профессором Е. Петряевым — в огромном количестве так называемые горячие частицы. До 15 тысяч! 2000 таких частиц — гарантия рака…

А. Адамович: На Съезде народных депутатов мы все наблюдали за перепалкой между председателем Госкомгидромета Ю. Израэлем и Председателем Президиума Верховного Совета УССР В. Шевченко, как они пытались друг на друга свалить вину. Шевченко обвиняла Израэля в том, что он давал в республику не ту информацию, а Израэль, в свою очередь, теперь выплескивает на страницы газет документы, показывающие, что он всегда говорил правду, только правду и ничего, кроме правды. Наш академик Борисевич рассказывал мне, как он пришел к Ю. Израэлю с данными о катастрофическом положении шести районов Могилевской области — теперь тому много свидетельств. Израэль же перед ним выложил документы, что всё-де в порядке. Но я не удивлюсь, если завтра у него окажутся и документы обратного порядка.

Однако я не стал бы обвинять только аппаратчиков и бюрократов. Хотя, конечно, вина таких людей, как Щербина, который был председателем правительственной комиссии, огромна. Немалую долю вины должны с ними разделить и наши ученые, и физики, и медики. Как же медики могли подписывать документы, скрывающие истину от людей и тем обрекающие их на страдание? И отвечаю: это клановое мышление. Оно есть везде. Но у нас оно приобрело гипертрофированные размеры, ибо получило колоссальную идеологическую цементировку.

Ю. Щербак: Наука и медицина превратились у нас в служанок политической системы. Это самое страшное, что может с наукой произойти.

«МН»: Итак, вскоре после аварии на Чернобыльской АЭС стало очевидно, как пагубно сокрытие правды. Но и эта очевидность мало поколебала тех, кто продолжал пребывать в уверенности: одна гласность — для всех, другая — для избранных. В зонах повышенной радиации болели дети, умирали или кончали самоубийством взрослые. А страна читала Гроссмана и готовилась печатать Солженицына — узнавала правду о своем прошлом и хотела верить, что нет зон, закрытых для гласности. Но зона чернобыльской лжи оставалась. Теперь и это очевидно. Какие же сделаны выводы?

…А. Адамович: Раз, начав говорить неправду, трудно остановиться. Новая неправда, свалившаяся на измученных людей, которые уже не знают, кому верить, и не верят теперь никому, — это так называемая концепция 35 бэр. Такую предельно допустимую дозу, полученную в течение жизни, определили для пораженных районов ученые из центра во главе с академиком Л. Ильиным. Определили для всех — для здоровых мужчин и для беременных женщин, для стариков и детей. Против этой концепции выступили и белорусские, и украинские ученые, доказывающие, что расчет, мягко говоря, некорректен, что он не учитывает, сколько люди нахватали радиации в первые дни и месяцы аварии; не учитывает расчет и степени радиоактивного заражения воды и почвы, не учитывает, наконец, что люди вынуждены питаться «грязными» продуктами. Но не учитывать это невозможно! Можно только на это закрывать глаза! Зачем? Затем, что если больше 35 бэр, людей надо отселять.

Белорусских ученых упрекают в некомпетентности, поскольку комиссия ВОЗа согласилась с этой концепцией. Действительно, согласилась. Но когда профессора Пеллерина в Белоруссии спросили, почему он поддерживает концепцию, он ответил просто: «Но у вас же всё равно нет денег на переселение». Хотя бы честно! Кстати говоря, буквально несколько дней назад, на сессии, я говорил с академиком Велиховым, и он в присутствии Горбачева и Рыжкова сказал, что все эти 35 бэр взяты с потолка, что ясно: люди не должны жить там, где они не могут съесть картошку с собственного огорода, выпить молока от своей коровы.

Ю. Щербак: У нас в стране принят документ «Нормы радиационной безопасности» (принят он, в частности, тем же Ильиным), где сказано, что за превышение радиационных норм положена уголовная ответственность. Так вот 35-бэровская концепция находится в полном противоречии с этим документом. И второе. Международный комитет радиационной защиты постоянно снижает порог предельно допустимой дозы. Выступавший у нас на парламентских чтениях по поводу челябинской аварии Жорес Медведев говорил, что для профессионалов, то есть для людей, работающих на АЭС, ПДД снижена до 20 бэр. А у нас для детей 35!

…И два слова о нынешней ситуации в Чернобыле и на станции. Передо мной газета «Трудовая вахта», которая издается в зоне Чернобыля, датированная 20 июля 1989 года…Цитирую: «…предстоит пересмотр чернобыльской трагедии, это будет, когда общество избавится от гнета официального мнения, когда будут лишены рычагов давления Щербина, Чазов, Ильин, Луконин, Израэль и все, кто с ними работает. Когда закончатся успокоительные оценки Минздрава? Пора бы также узнать и обнародовать имена тех, кто выбрал место для Славутича и заставил нас решать сложные психологические проблемы и немалые дополнительные расходы». Речь идет о том, что город Славутич построен на «грязном» цезиевом пятне, и поэтому большинство персонала, располагая данными дозиметрического контроля, отказывается здесь работать.

А. Адамович: А теперь давайте посмотрим, во что эта ложь вылилась. А вылилось это в большое преступление уже перед всей страной. Вместо того, например, чтобы вовремя локализовать радиацию, не дать ей расползтись, ее «размазали» сначала по Белоруссии — если на Украине еще были какие-то контрольно-пропускные пункты, то у нас, их либо не было вовсе, либо быстро сняли. А потом радиационная грязь поползла по всей стране. Мы уже слышим: от белорусского мяса отказываются на Севере, в Средней Азии, в других местах. А мы продолжаем наращивать производство и масла, и мяса в радиоактивно зараженных зонах. Вот документы. Хойникский район — один из тех районов, который сразу был объявлен как радиационно опасный. Здесь всё загрязнено, никакого сельского хозяйства вести нельзя. Однако план 1985 года по молоку был 32 500 тонн, 1989-го — 36 000, по мясу был 7,5 тысячи тонн, стал 7,8 тысячи тонн. В совхозе «Судаково» директор Садченко Николай Иванович добивался, чтобы с него списали 500 га «грязной» земли, а ему еще 124 га добавили, планы по молоку и мясу подняли в полтора раза. А у него в деревнях Ломачи и Тульговичи — ученые из Обнинска померили — по плутонию 5,4 кюри на км2, тогда как норма — 0,1! Так на наших с вами глазах продолжает работать механизм бюрократического убийства народа — убийства слепого, бессмысленного, даже незлобного, просто нормальная работа бюрократического механизма.

…А. Адамович: И последнее, о чем я хотел бы сказать, поскольку наш разговор, очевидно, подходит к концу. Я прошу выделить это черным шрифтом. Люди, повинные во всех этих преступлениях, во всей этой лжи и обмане, укрывательстве истины, — эти люди ситуацию изменить не смогут. Так как они и дальше, скрывая свою ложь, должны будут изворачиваться и лгать. Поэтому те, кто еще не успел уйти на пенсию, должны уйти со своих постов.

«МН»: Собирая этот «круглый стол», редакция ставила перед собой задачу выстроить от начала до конца всю цепочку большой чернобыльской лжи, понять до конца ее механизм. Сделать это, как видите, не удалось…Полная правда о Чернобыле необходима потому, что, не извлекая уроков из пережитого, мы тем самым делаем потенциально возможным новые преступления государства против личности.

Таким образом, мы расцениваем эту публикацию как исходный материал для дальнейшего расследования…

Принимали участие: народные депутаты СССР — А. Адамович, Ю. Воронежцев, А. Ярошинская, член ВС СССР Ю. Щербак и другие.

Круглый стол вела Евгения Альбац.

[1989]

Тихое имя

[Из интервью]

…Договорились с ним [А.Адамовичем] о литературной беседе. И вдруг накануне звонок: «В „ЛГ“ не смогу быть, пойду на сессию Верховного Совета». — «Зачем? Вы же не член Верховного Совета?» — «Будет обсуждение вопроса о чрезвычайных мерах. Хочу выступить». И выступил. А потам, в конце заседания. М. С. Горбачев попросил его, Е. П. Велихова и Е. Е. Соколова задержаться для разговора, был и Н. И. Рыжков.

— Можно узнать, о чем шел разговор?

— Дело в том, что мы с Велиховым послали Горбачеву письмо о послечернобыльской ситуации в Белоруссии. Проблема предельно обострилась.

Я вспомнила всесоюзный писательский пленум весной 1987 года в Москве и тревожное выступление Адамовича на нем: замалчиваются масштабы последствий чернобыльской катастрофы для Белоруссии; вместо того чтобы локализовать радиацию в тех местах, где поражена земля, ее размазывают по республике и дачее по стране — в первую очередь через продукты: «Едите наш сыр, так имейте это в виду!» Он говорил о том, о чем сегодня пишет вся наша пресса, но тогда… Сокращать у Адамовича пронизанные болью строки просто рука не поднималась, сделала это цензура.

Имело это выступление и свое продолжение. Стенограмма попала в Минск, и там были приняты экстренные меры — не по чернобыльским делам, по неугомонности Адамовича: как его укротить, поставить на место. Экстремист, паникер, пацифист, чуть ли не глава какого-то там заговора — какие только ярлыки не клеили ему! Почитать минский журнал «Политический собеседник» — страшнее «врагов перестройки», чем Адамович и Быков, нет. Его это, естественно, огорчает, но, конечно же, не усмиряет — партизанскую школу не перешибешь.

— Опять воюете? Теперь Чернобыль не отпускает?

— После 1945-го лет десять всё снилось, что опять война идет. Как ни ужасна была, но 9 мая она закончилась, нам все-таки остались земля, реки, лес, летний освежающий дождь… Ну а кто назовет дату окончания чернобыльской трагедии? И снов чернобыльских? И когда вернутся к белорусам, украинцам, жителям Брянщины их земля, их вода, их воздух? 30 сентября, во время «Чернобыльского марша» по центральному проспекту Минска, выступали женщины «оттуда» — из пораженных районов, — спрашивали об этом. Кто может им ответить и что обещать? Переселим к 1995 году?.. Был я недавно в Цюрихе и, выступая перед ученой аудиторией, обрушил и на их «физиков» нашу ситуацию — как вину науки. Некоторые обиделись: обвиняйте, мол, политиков! Они принимают решения. А доктор Ханс-Рудольф Цуллигер — молодой еще по возрасту, один из создателей швейцарских АЭС, — у которого мы с американцем Крейгом Барнсом и его немецкими коллегами по миротворческой организации «Beyond War» [«Без войн»] заночевали, утром устроил нам экскурсию по своему дому. Не дом, а технический агрегат, сам себя (за счет солнечных батарей) обогревающий, питающий энергией. Свою же энергию физика хозяин как раз и направил в эту сторону — на поиски альтернатив атомному «будущему». Не дожидаясь решения политиков, ученый сам принял решение. Нашего Чернобыля хватило и этому швейцарцу. Даже радикальное предложение А. Д. Сахарова — упрятать все АЭС под землю, в скальный грунт — кажется швейцарцу недостаточным: никаких АЭС! А кое для кого из наших «аэсизаторов» всё еще мало.

Впрочем, надежда приходит иногда с неожиданной стороны. Я стал укрепляться в ней, когда на всебелорусском митинге 30 сентября выступил новый директор Курчатовского института Е. П. Велихов и поддержал гуманную «чернобыльскую формулу» белорусских ученых: общество, государство обязаны обеспечить право и предоставить возможность переселиться в безопасные места каждому, кому мы же лицемерно-заботливо запрещаем употреблять овощи со своего, ставшего смертельно опасным огорода, молоко от своей коровы. А не эти скользкие, издевательские «бэры» (вначале 70, потом 50, затем 35), когда не учитывается самое главное — зараженность продуктов, воды, а только лишь «фон», который «центральная» ведомственная команда вице-президента АМН Л. А. Ильина, усиленная авторитетом лоббистов западной атомной энергетики, снова пытается навязать белорусским детям — у них уже кровь идет из носа и ушей от послечернобыльской анемии. Е. П. Велихов предложил свою помощь, чтобы отправить тысячу белорусских ребятишек за границу по давно налаженной им программе обмена детьми. (Но, конечно, американских не в Могилевскую или Гомельскую области.) Более того, он подсказал идею выселить на зиму всех детей из опасных районов — по образцу спасения и учебы в курортных местах армянских ребят после землетрясения — и тем временем переходить к программе полного переселения.

Вот такие разные у нас программы, концепции. И вице-президенты тоже. Что ж, «плюрализм» и здесь, не только в научной, но и в нравственной сфере.

— А белорусская литература в такой ситуации — что она? Слышен ее голос?

— Есть публицистика, поэзия, случается, и настоящая. Видимо, так болит, что в публицистике исходим криком, не до романов и повестей…

Интервью вела корреспондент «Литературной газеты» И. Ришина.

1989

На краю пропасти

— Как теперь перед глазами — третья полоса газеты «Знамя юности». Броский заголовок «Читайте Адамовича!» Отличные снимки и рубрика: «Координаты души». За внешней броскостью материала искусствоведа Владимира Бойко — глубокое исследование тончайших нюансов творческой лаборатории писателя, его мировоззрения и позиции. Раздумья, тревоги и живая боль нашего современника, от чего в большинстве своем мы уже отвыкли. А может, и не умели никогда…

Подписывая тот номер в печать, я прекрасно понимал, каким будет для меня утро завтрашнего дня. И не ошибся: сектор печати ЦК КПБ сработал, как будильник. «Так к чему это газета призывает молодежь? Читать Адамовича?! А почему не Ленина?». Как можно было отвечать на эти нелепые вопросы? Впрочем, там и не ждали ответов. Пришла в движение камнедробильная машина — ну как же: не согласовал, проявил самостоятельность и непослушание. А в таких случаях административная ярость не знала предела. Угрозы, оскорбления в адрес редактора — дело обычное. Но речь не о том.

Было совершенно ясно, Алесь Михайлович, что над вашей головой собираются тучи с весьма зловещей начинкой… Все, у кого действительно болит душа за белорусскую культуру, кому не безразлично духовное богатство нации, прекрасно понимали, что ваш срочный отъезд в Москву не что иное, как почетная ссылка. Но, очевидно, ваши недруги не учли то обстоятельство, что дальнобойная артиллерия порою эффективнее прямой наводки. И наивно было рассчитывать оторвать ваши корни от республики, ее народа. Выступления по телевидению и в печати (особенно публикация в «Огоньке»), где вы идеологическую обстановку в республике определяете одним емким понятием «Вандея» и называете фамилии чиновников от идеологии, повинных в этом. В затхлой, подвальной атмосфере откровенного натравливания рабочего класса на интеллигенцию эта публикация была действительно глотком чистого воздуха. И хотелось посоветовать каждому, у кого болела душа от мучительных вопросов и несоответствий нашего времени: «Читайте Адамовича», блестящий судебный процесс над сталинизмом, наконец, ваши слова как народного депутата страны, прозвучавшие с трибуны съезда Советов, со всей очевидностью говорили о том, что боль республики — это ваша боль. Она неотделима от вас, как память. И, право, уже от одной мысли, что в наш прагматичный, расчетливый век есть такие борцы за правду и справедливость, становилось легче дышать…

Ради Бога, Алесь Михайлович, не поймите мои слова как некую неумеренную похвалу в ваш адрес: любой нормальный человек в республике, искренне верящий вам, я думаю, произнес бы их во много раз больше. Знаете, до сих пор больно и стыдно за попытки обвинить вас в оскорблении белорусского народа, в неком злостном подстрекательстве и паникерстве. В ход против вас было пущено тупое, примитивное, как дубина пещерного человека, оружие. Хотя чему тут удивляться: каковы бойцы — таково и их оружие… И все-таки, Алесь Михайлович, чем вызвано к вам столь неприязненное, если не сказать враждебное отношение со стороны управленческого аппарата? Насколько мне известно, после чернобыльской трагедии вы обращались с письмом к Михаилу Сергеевичу Горбачеву…

— Да, это так. Но прежде чем ответить на вопрос, надо представить само письмо. Тогда, возможно, и комментарий не потребуется.

— Вы правы, Алесь Михайлович, комментарии здесь ни к чему. Но тогда с новой силой возникает вопрос, который, я думаю, не дает покоя миллионам жителей республики: как же так случилось и кто в этам виноват, что на огромной территории Белоруссии (кроме трех районов) люди и слыхом не слыхивачи о постигшем их несчастье? Почему преступное молчание длилось три года?

— Трудные вопросы, но я попытаюсь на них ответить. Казалось бы, реакция на мое письмо была самая благоприятная. 3 июня Михаил Сергеевич Горбачев получил письмо, а на следующий день зачитал его на Политбюро, где присутствовали и руководители республики. А еще через два дня я возвращался в Минск в одном вагоне с представительной комиссией (разумеется, по чистой случайности, да и узнал я об этом, спустя время). Так что реакция была незамедлительной, но произошло нечто странное. Эту представительную комиссию едва ли не с вокзала готовы были завернуть назад. Ее все-таки приняли, но весь разговор свелся к тому, что автор письма — человек несерьезный, некомпетентный и вообще — писатель, у которого, как известно, реальность тесно переплетается с вымыслом. Так стоит ли придавать этому значение? И это вместо того, чтобы показать весь масштаб бедствия и просить, просить незамедлительную помощь, как просят добрые люди.

Если иметь в виду, кто входил в состав комиссии — председатель Госгидромета, ответственные работники из министерства приборостроения и ряд других номенклатурных работников — то, надо полагать, эту версию они приняли охотно и одобрительно. Они ведь сами — рычаги этой отработанной административно-бюрократической машины.

Но получилось, однако, не совсем гладко: на беседе присутствовали белорусские ученые Борисевич Н. А., Нестеренко В. Б., которые не могли пойти против совести и выдать желаемое руководством республики за действительность. Они как раз и подтвердили факты, изложенные в моем письме: поражены не три района, как информировали Москву, и не только Гомельская область. И мы совсем беззащитны перед радиацией — нет приборов…

Каковы же результаты всей этой истории? Не стану утверждать, что они нулевые. Ведь какие-то приборы появились, что-то делается и за пределами Брагинского, Наровлянского, Хойникского районов. Тем не менее ситуация в Белоруссии считалась более-менее благополучной. А слухи и паникерство — это, дескать, от некоторых ученых и писателей.

Был в этой невеселой истории и очень конкретный результат — все, кто давал информацию для письма, были уволены.

— И само собой, Алесь Михайлович, не замедлили рассчитаться и с вами…

— Разумеется. Меня выжили из Белоруссии… Здесь я, пожалуй, перейду к некоторым обобщениям. Я не стану обвинять конкретных лиц, имеющих непосредственное отношение к последствиям чернобыльской трагедии. Порой слишком с близкого расстояния приходится мне наблюдать тех, кто находится на самой вершине административно-бюрократической пирамиды. На мой взгляд, их личные качества не играют особой роли. Не в них суть…

Я даже задумал такую вот повесть. Ахнуло еще несколько Чернобылей, но наша административно-бюрократическая система действует, как всегда. Как действовала и с первым Чернобылем. Постепенно вымирают люди, а информация, как внутри страны, так и на весь мир идет такая, что у нас стало даже лучше, чем было до катастрофы. Всё функционирует как прежде, а людей становится всё меньше и меньше. И хотя страны, по сути, уже нет; противник по-прежнему считает нас опаснейшим врагом. В один из кризисных моментов он не выдерживает и наносит ядерный удар по стране, которой не существует, но где, тем не менее, бюрократическая система так мистифицирует мир, что никто этого не заметил. Как, впрочем, в свое время не замечали миллионов советских людей, сидевших в лагерях. И вот из-за несуществующего врага погибает от радиации и сам агрессор. И весь мир.

Наблюдая действия нашей бюрократической машины в связи с чернобыльской аварией, невольно думаешь, что нет такого абсурда, который не может стать реальностью. Мне один большой деятель, с которым я вел беседу о ситуации в Белоруссии, несколько часов подряд доказывал, что всё у нас делается правильно и хорошо. С восторгом рассказывал ([Салтыков-] Щедрин это называл административным восторгом), как на беседе у Рыжкова Председатель Совета Министров Украины Ляшко полтора часа плакал в жилетку и просил помощи, а наш представитель отчитался за 10 минут. И тогда его похлопали по плечу и сказали: «Учитесь, украинцы, у белорусов». А я, слушая и наблюдая этот восторг, с болью подумал: «Ради вот такого похлопывания по плечу они готовы списать хоть целый народ». Вот тогда, пожалуй, и возникла у меня идея той повести.

— А ведь такие «объективисты», Алесь Михайлович, не исключение и в высших эшелонах власти, куда они попали «за крупные достижения» в своих республиках и краях. В свое время они активно творили застой, а теперь, выходит, так же активно его преодолевают? Что-то не очень верится в такие чудодейственные перевоплощения. Административно-бюрокртические методы руководства жили и живут а каждой клетке их организма. Если бы это было иначе, то откуда мог возникнуть застой?

— Так вот, если бы в 1985 году не началась попытка ломки этой бюрократической системы, то мы и по сей день, никакой информации о Чернобыле не имели бы. Как десятки лет не имели никаких сведений о катастрофе под Челябинском. И то, что сделано и делается для пострадавших, что, наконец, заговорили вслух о трагедии Белоруссии, объясняется не сменой плохих руководителей на хороших. Стала давать трещины монолитная система бюрократии. И только сломав ее окончательно, можно надеяться на спасение.

Интервью Леониду Екелю, заместителю главного редактора журнала [Родник/Крыніца].

[1989]

Выступление на Втором съезде народных депутатов СССР

…И в заключение, позвольте напомнить, что я — белорус. В Минске проходила Чернобыльская ассамблея, и она приняла Обращение ко Второму съезду народных депутатов. Есть там голос и белорусов. Пострадала Украина, русские области. Но так получилось, что из 10 хиросимского калибра (по радиации) бомб 7 упало на наши районы. Белорусы часто встречали нашу общую беду первыми, такова их история. А вот просят о помощи они обычно последние — такова их национальная особенность. А раз уж просят, значит, беда настоящая и неподъемная.

Спасибо вам, если вы услышите их голос!

1989.14.12.

«Ветер, к счастью, дул не на Киев…»

Фраза эта из одной из газетных публикаций о Чернобыльской аварии. Казенный автор, во что бы то ни стало, хотел порадовать читателей, хоть чем-нибудь. Кого он порадовать никак не мог, так это белорусов: ветер все первые семь дней дул как раз в их сторону, на север и северо-запад. И именно на Белоруссию, на ее города, села, реки, поля, леса в основном и осели те миллиарды кюри (по подсчетам некоторых наших ученых 4/5 от общего количества), которые выбрасывал и выбросил пылающий кратер четвертого блока. Это несколько сот хиросимских бомб (по радиации, в основном — цезий).

А весь мир смотрит «в сторону Киева» да еще на «тридцатикилометровую зону». С этой зоной, она прямо-таки заворожила сознание мировой науки, дальше уже мало что различают. Пусть простят меня, но невольно вспоминаешь фокус с курицей: посадят ее на темный пол и обводят мелом круг — курица ни с места. Фокус этот проделан с мировым общественным мнением стараниями наших властей и прессы — в первые недели Чернобыля. Наши белорусские власти, как сообщили про три района, которые поближе к АЭС, так и держались этой версии целых три года, даже от помощи центра отказывались. Необъяснимые никаким здравым смыслом проявления нашей командно-бюрократической системы, идущие от сталинистского пренебрежения правдой и человеческими жизнями. Но чем и как объяснить, что и Всемирная организация здоровья и МАГАТЭ не раз содействовали (и все еще способствуют) преступному сокрытию истины.

Белорусы говорят: ворон ворону глаз не выклюет. Имея в виду, что действует всемирный клан лоббистов атомной энергетики.

Именно эта ситуация подтолкнула многих «неспециалистов» (меня тоже) заняться, как нас упрекают, «не своим делом».

Сегодня вообще стало нормой, когда писатель делается то народным депутатом, то участником экологических движений и еще движения десталинизации («Мемориал»), или «зеленых». Но то, что меня пригласили еще и в Московский международный энергетический клуб, избрали гуманитария членом клуба ученых-энергетиков, видимо, свидетельствует, что в «неспециалистах» стали нуждаться. Ну, хотя бы вот в каком смысле. Как-то случился у меня разговор с крупным руководителем нашего атомного ведомства. Он начал, конечно, с упреков в нашем непонимании, в некомпетентности и заклинаний, что без атомной энергетики нам не обойтись. Обижался, что мы, «зеленые», «давим на Горбачева». Но вдруг, прощаясь, наклонился, что-то в глазах его переменилось, человек вдруг произнес, почти умоляюще: «Не ослабляйте напора».

Я это так понял: мы люди зависимые, а вам публицистам можно, спасайте нас от самих себя!..

Может, мне лишь показалось, но что действительно факт: специалисты-атомщики, крупные ученые физики, и не малое число их, особенно после Чернобыля и особенно в Белоруссии стали принципиальными противниками «мирного атома». Отсюда идея моратория на строительство АЭС в нашей стране. Да и куда денешься, если общественность своими действиями практически установила его. Из 38-ми запланированных новых атомных блоков работа на 36 парализована «зелеными».

А. Д. Сахаров вот такой путь спасения атомной энергетики (и от «мирного атома» спасения) предлагал: всю ее убрать, спрятать в скальный грунт под землю, в шахты. Что ж, неплохой путь отступления для тех, кто не сразу способен переквалифицироваться на разработку альтернативной энергетики.

Ну, а что главная жертва Чернобыля — Белоруссия?… У меня на стене за спиной висит карта моей республики, заштрихованная почти наполовину. Недавно, во время Московской конференции по мировым проблемам экологии я подарил такую же Пересу де Куэльяру[106] с просьбой от белорусов взять под контроль ООН нашу послечернобыльскую ситуацию. Так вот: поражено 7 тысяч кв. км (и еще несколько тысяч на территории Украины, России), четвертая часть пахотных земель Белоруссии заражена радиацией (от 5-15 до 140 кюри на километр и выше), даже по официальным данным (напор общественности сказался, заговорили), в зоне повышенной радиации оказалось 27 городов и около 3000 других населенных пунктов, а это более чем 2,5 млн. человек. Нужно переселить в чистые районы 450 тысяч (100 тысяч — срочно). Хотя все сроки давно прошли: сделать это надо было три с половиной года назад.

Для нас Чернобыль не позади не только потому, что гроб с заразным покойником (саркофаг 4-го блока) надо будет как-то убрать с нашей земли, обезопасить окончательно. (А заодно и еще 15 АЭС чернобыльского типа, особенно опасных). Чернобыль впереди потому также, что лишь сейчас обнаруживаются его долговременные последствия. «Радиационный СПИД» (ослабление иммунной системы) уже несколько лет косит людей, провоцируя сердечно-сосудистые и легочные заболевания. А сейчас началась, открылась полоса лейкемии, особенно детской. И обнаружилось, что медицина не готова к этой болезни в таких масштабах. (Специалистов и медицинского оборудования для трансплантации костного мозга у нас катастрофически не хватает). А впереди — онкологические беды.

И, может быть, главное: на десятки, а то и сотни лет люди, которым жить на зараженных или полузараженных территориях (Белоруссия слишком мала для столь большой беды), лишаются самых обычных радостей, но которые столь необходимы человеку: полежать на траве или в теплом песке над рекой, прогуляться по росе или по грибному лесу без ощущения, что и лес, и роса, и дождливое небо — твои враги, медленные убийцы. Каково ребенку вырастать, коль ему на каждом шагу напоминают: по асфальту можно, а по песку ни в коем случае, в спальне у нас «чисто», а вот на кухню ходи пореже, там дозиметр «частит». (Это когда будут дозиметры, их всё еще только осваиваем: заинтересованные ведомства, лоббисты «мирного атома» тормозили и это дело, борясь с «радиофобией» — любят они это слово и все неприятности им объясняют).

Хотя нам еще толкуют насчет «безопасности» АЭС, но с этим для жителей нашей страны все ясно. Психологически, морально атомная энергетика — если иметь ее ближайшее, а возможно и отдаленное будущее — у нас мертва.

Но нам всё равно толкуют еще об ее дешевизне — АЭС. До самого последнего времени, несмотря на очевидную нелепость этой цифры, убытки от чернобыльской аварии официально оценивали в 6–8 млр. рублей.

Передо мной лежит работа, выполненная проф. Ю. И. Корякиным [«Оценка экономических потерь, вызванных Чернобыльской катастрофой»] по заданию Союза «Чернобыль» (Союз ученых и ликвидаторов, т. е. людей, участвовавших в ликвидации последствий аварии и пострадавших при этом). Ю. И. Корякин убежден, что без атомной энергетики не прожить, тем более можно думать, что он не завышает цифру экономических потерь, вызванных чернобыльской катастрофой. Так вот с учетом выводимых из оборота земель, переселения сотен тысяч людей из зараженных районов Белоруссии, Украины, России, средств, затрачиваемых на лечение людей, ну, и прямых затрат в дни катастрофы — всё на всё обойдется нам к 2000-му году в 170–210 млр. рублей. (А многие ученые просто не учитывали, оговорившись, что не имеют данных).

Не знаю, сколько лет пройдет (потеряем) и какие сюрпризы готовят АЭС другим странам (не дай-то Бог!) нам всем, пока мы поймем окончательно: солнце, ветер, морские отливы-приливы и прочие природные источники энергии — вот куда надо бросить все ресурсы: ум и энергию ученых, энтузиазм и готовность / раскошелиться государств и бизнесменов. При этом воспитывать в людях всех стран понимание: энергосбережение, разумная умеренность в потребностях становится условием выживания людей на планете. Проблемы АЭС — мировая проблема. Она и твоя, независимо от того, строит твоя страна атомные станции или не строит. На территории Белоруссии нет ни одной АЭС. А между тем Белоруссия стала главной жертвой самой крупной в истории аварии. В этом смысле можно сказать: французские станции — это и испанские, и итальянские, а немецкие АЭС — это и австрийские. (Хотя сама Австрия, население ее, как известно, отказались от благ «мирного атома»).

И что, и дальше будем уподобляться крестьянам, которые, бывало, строили свои наружные сортиры, ставя подальше от своего дома и так, чтобы прямо у забора соседа? Посмотрите на карту европейских АЭС: не та ли древняя хитрость? Но она никого не спасает и не спасет.

Спасение — в альтернативной, не отравляющей и не разрушающей природную среду энергетике.

Алесь Адамович, писатель, член-корреспондент Академии наук Белоруссии, член Московского международного энергетического клуба

1990 г.

Обуздать «мирный атом»

(Выступление в Бохуме, Западная Германия, 22 мая 1990 г.)

Выслушав доклады немецких коллег по Клубу и, главное, увидев распираемый зеленью Рур, который ожидали увидеть чем-то вроде нашего черно-запыленного Донбасса, поверишь в немецкую технологию и немецкое трудолюбие еще больше.

К чему остается, однако, недоверие по-прежнему — это к атомной энергетике. Даже в немецком варианте. Если не произойдет коренное изменение в международном статусе ее,

Во-первых, мы из «страны Чернобыля», где на огромных, в десятки тысяч квадратных километров территориях, люди живут в тревоге и неопределенности, дети лишены беззаботной радосл от общения с природой. А продукты питания стали важнейши звеном в заболевании людей — «внутреннее облучение». Вот в Москве исчез сыр. Прежде его поставляла в основном Белоруссия. Ей его и потреблять — как будто белорусы повинны в Чернобыле…

Ну, а во-вторых, потому доверие к атомной энергетике в нынешнем состоянии падает, невзирая на успехи отдельных стран в создании всё более надежных технологий, что в мировом масштабе о «мирном атоме» всё равно приходится судить не по сильным звеньям, а как раз по слабым. Как мы оцениваем надежность или ненадежность любой машины: рвется там, где тонко! И потому не по японским или немецким реакторам приходится оценивать надежность и безопасность мировой атомной энергетики, а по все еще действующим нашим (чернобыльского типа, да и другим тоже) какие бы изменения в них ни были внесены. Да и в других странах, особенно третьего мира — разобраться бы, что там установлено, чем грозит.

Кто-то может подумать, сказать: это ваша забота, а вот наши реакторы!.. Но такая уверенность невозможна после Чернобыля. Ведь Белоруссия, пострадавшая больше всех, не имела и не имеет на своей территории АЭС. И не потому ли Швеция, например, заколебалась в своем решении отказаться от АЭС: отсутствие своих АЭС никак не обезопасит страну, когда они имеются у соседей. И не только близких, но и далеких.

Мир уже узнал, как моя Белоруссия подсчитывает ущерб: будто еще одна война над нею прогремела: пострадало (по официальным данным) 27 городов и около 2700 деревень, населенных пунктов. Еще бы: «сброшено» 300 хиросимских (по радиации) бомб! «Отнято» невидимым врагом (изъято из оборота) около 1/4 белорусской земли (только пахотной). Враг, невидимый, но тем более грозный, оставил свои «гарнизоны радиации» (где 1–5 кюри на километр, а где 40-140 и гораздо выше) почти во всех областях республики. (Тоже самое, в северных областях Украины, в западных — России).

Говорим, всё еще по инерции, о задаче: преодолеть последствия Чернобыльской катастрофы. И всё больше осознаем, что преодолеть полностью в обозримом будущем не удастся! Чернобыль не позади, он впереди. Постоянная стесненность бытия, болезни, стрессы, отнятая у миллионов людей уверенность существования, всё новые угрозы не только живущим рядом, но и удаленным от Чернобыля территориям. Например, стали задумываться: а что, если паводок поднимет радиоактивный ил со дна Припяти, Днепра и поволочет его по Днепру — в Черное и в Средиземное моря?

Когда какая-то страна начинает обзаводиться ядерным или химическим оружием, соседи нервничают. Вот так же беспокоиться приходится, когда сосед строит АЭС, а ты знаешь, что не располагаешь никакими правами хотя бы контролировать качество строительства, эксплуатации опасного объекта. А почему, собственно, нет таких прав у соседа, если опасность в случае катастрофы у каждого вполне «белорусская»: не имеешь «мирного атома», так получишь, и даже может быть больше, чем сам хозяин. Если с ветром не повезет.

Выводы напрашиваются самые серьезные, если исходить из горького опыта самой крупной (как сказано в постановлении Верховного Совета СССР по Чернобылю) катастрофы XX столетия. Напрашивается несколько вариантов решения проблемы атомной энергетики в мировом масштабе.

1. Полный отказ от «мирного атома», который не оказался ни мирным, ни надежным в энергетике.

2. Упрятать все АЭС под землю, строить только подземные, в скальном грунте, а ныне существующие во всем мире «поверхностные» закрыть (предлагал этот проект еще Сахаров А. Д.).

3. Строжайший контроль, международный, над атомной энергетикой — на всех этапах: от проектирования до эксплуатации, подготовки обслуживающего персонала и т. д.

Рассмотрим вариант последний, третий. Это нечто вроде нового «плана Баруха»[107], но по отношению к «мирному атому». (Хотя думается, что не закрыт окончательно вопрос и о коллективном владении, через ООН, остающегося после всех сокращений, атомным оружием).

Вот некоторые аспекты этого возможного соглашения по атомной энергетике:

а) Разработка, конструирование, создание общими усилиями оптимально безопасного реактора и обязательство стран не использовать другие, которые хуже, ниже по уровню

безопасности;

б) коллективная помощь тем, кто вынужден будет избавляться от устаревших типов реакторов, АЭС;

в) поддержка идеи подземного строительства АЭС, которое имеет свои, уже обнаруживающиеся, проблемы;

г) обязательство полной компенсации населению всего ущерба, если кто-то пострадает от атомной энергетики. (Чтобы не повторилось недопустимое: то, что и поныне продолжается на территориях, обездоленных Чернобылем).

Создание Московского международного энергетического клуба — инициатива страны, где случился Чернобыль. Кому же, как не нам, не нашему Клубу, выступить инициатором плана Международного контроля, строгого, реального, за развитием атомной энергетики? Без такого контроля у этой отрасли энергетики будущее — лишь до нового Чернобыля. Так стоит ли дожидаться непоправимого? Давайте опережать события хотя бы в таких делах.

«Повивальной бабкой ядерной бомбы…»

Повивальной бабкой ядерной бомбы фактически был фашизм. Он ускорил, как уже отмечалось, ее рождение, насильственно-вынужденное (если иметь в виду ученых-физиков, причастных к созданию первой бомбы).

И очень точно и, главное, своевременно несколько лет назад советский физик-академик Е. П. Велихов уравнял их — бомбу и фашизм.

Вот так началась атомная эра — с печатью проклятья. Не лежит ли печать эта — насильственно-преждевременных родов — и на мирном атоме. Оказывается, он оборотень: вполне мирная АЭС превращается вдруг в долговременную Хиросиму.

И не случайно, что после аварии на мирной станции в Чернобыле, люди еще острее ощутили всю угрозу всеобщей гибели, заключенную в 60 тысячах боеголовок, которые в арсеналах ядерных стран.

Мы все должны осознать, что авария в Чернобыле, взволновавшая весь мир и ставшая настоящей трагедией для наших народов, не идет ни в какое сравнение с возможными последствиями взрыва одной-единственной ядерной бомбы даже «тактического назначения». А их в одной Европе, в одной ФРГ — сколько?

У ядерного разоружения, у полного запрета на ядерное оружие одна альтернатива — полное самоистребление рода человеческого.

Ну, а «мирный атом»? Если он станет действительно гарантированно мирным, у него не будет противников. А сегодня их немало — и среди ваших «зеленых», ваших граждан.

И я, белорус, их понимаю. Думаю, что поиски новых нерадиоактивных источников энергии — нравственный долг ученых перед обеспокоенным человечеством.

[1990]

Лицом к Апокалипсису[108]

1. Физические реальности Судного дня

Мы прослушали интересные доклады и выступления, в которых Апокалипсис — понятие философское, теологическое или же психологическое. Ну, а Апокалипсис — физическая реальность — что он такое? Сегодня это, прежде всего, ядерное оружие. Его Джонатан Шелл, в своей замечательной работе «Судьба Земли», давно назвал: оружием Судного дня.

Когда показал свои зубы дракона «мирный атом» — в Чернобыле, сквозь растерянный журналистский лепет и оправдательное бормотание науки грозно прорвались слова прямо из пророчеств Иоанна Богослова: «Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда… и пала на третью часть рек и источники вод… Имя сей звезде „полынь“…» (В украинском языке «чернобыль» означает «полынь обыкновенную».) Помню, когда я услышал это от одного физика летом 1986 года, мой материалистический, атеистический ум посрамленно поклонился необъяснимому. И я решил посрамить его еще и публично, процитировав Откровение Иоанна Богослова на проходившем в Москве съезде писателей: шок был в зале. Думаю, что и в президиуме, где сидел сам Егор Лигачев. Но мы всё равно еще не осознавали близости бездны, которая открылась у ног наших… Впрочем, кое о чем мы догадывались. Особенно у нас, в Белоруссии. Страна эта, оказывается, особенная. Знаете, это, как бывает с некоторыми людьми, их называют невезучими. И другие болеют, попадают в аварии. Но невезучих не обойдет ни одна болезнь и ни одна авария. Хоть плачь. Вот так и с моей Белоруссией. Сколько войн вела Россия, и с Россией вели, все самые главные прокатывались по Белоруссии, и ее народу. И шведская, и с Наполеоном, и все войны с немцами. То, что мы пережили в войне, 1941–1945 гг. можно назвать «атомной войной обычными средствами». Один американский публицист побывал на кладбище белорусских деревень под Минском (их сотни и сотни, сожженных вместе с людьми, убитых деревень), потом написал: трудно реально представить трагедию другого народа для этого надо то же самое хотя бы спроецировать мысленно на свою страну, на свой народ. Вообразим, что убито 50 млн. американцев, сожжены все города и деревни Америки за исключением, например, восточного побережья, — вот масштабы трагедии Белоруссии. Сопоставимые (по результатам) разве что с атомной войной…

И вот мир снова обнаружил, что мы уже в 1986 году ощутили, о чем пытались сказать, крикнуть, но нас долго не слышали ни в Москве, ни за рубежом, ни в самом партийно-правительственном Минске: Белоруссию снова накрыла тень Апокалипсиса!

Сегодня, наконец, увидели, услышали: из 350 условно-хиросимских бомб (по радионуклидам) 300 упали на север от Чернобыля, т. е. на Белоруссию: на 27 городов, на 2700 деревень, (это по официальным данным, все еще заниженным). Как минимум четвертая часть населения (2,5 млн. из 10) живет (вот уже 3,5 года) в зараженной местности. Где ни молока от собственных коров попить без дозиметра (а дозиметры до сих пор прячут от населения), ни ягоду съесть.

Одна четвертая часть населения… Кстати, одна четвертая жителей Белоруссии погибла в последнюю войну. Вот еще одна для белорусов «апокалипсическая» цифра!

Ясно, что, живя на столь помеченной трагической судьбой земле, нельзя было не воспринимать с особой, с физической остротой и любые знаки «ядерного Апокалипсиса». Которые мы особенно стали замечать после начала брежневской авантюры в Афганистане, и начавшегося во всем мире соревнования: кто больше приготовит ядерного горючего для общего акта самосожжения.

Было естественно, что в это время лично меня очень тянуло встретиться, поговорить с людьми, которые непосредственно у «кнопок Судного дня» — прежде всего с капитанами ядерных подводных лодок. Чтобы понять, чего ждать от них.

Судьба меня свела с тремя (один из них американец). На ком душа успокоилась? На солдате-мальчишке, тоже ракетчике — он обслуживал «кабели» на ядерной установке.

О них обо всех и расскажу.

2. Так нажмем или не нажмем?

Время и впрямь было критическое и, как оказалось, поворотное (близящаяся перестройка). Но тогда казалось: два тяжеленных состава по однопутной насыпи стремительно сближаются лоб в лоб, вот-вот врежутся. Все и перед всеми всеща правы! Так определял для себя формулу, по которой погибнет мир, — в повести «Последняя пастораль», которую писать начал, день за днем, слушая речи в ООН, где работал осенью 1982 года в составе белорусской делегации. В апреле 1983 года мы организовали в Минске встречу, конференцию писателей и публицистов, кажется, первую у нас, на тему ядерного Апокалипсиса.

Классически прозвучала на конференции жалоба моего ироничного соавтора по «Блокадной книге» Даниила Гранина: «Адамович тащит меня на край пропасти — нарисовал жуткую картину конца света, а тут еще Карякин[109] добавил — и говорят: работай! А я не могу работать на краю пропасти».

Действительно, это тогда была проблема: чувство всеобщего конца, погибели — оно спасительно или губительно? Мобилизует человека, людей на сопротивление грозящему или обезволивает, совершенно уже, перед неизбежностью, только ускоряя сползание к пропасти?

Задолго до этого (в 1955 г.) прозвучал «на весь мир» Манифест-предупреждение Рассела — Эйнштейна. На весь-то, на весь, но услышали его немногие (у нас опубликован, открыто и полностью, лишь в 1989 г. в журнале «Дружба народов»). Время нового мышления всё не наступало. Даже строптивый академик Петр Капица не принял главной мысли Манифеста: мир погибнет, человеку не выжить, если ядерное оружие будет оставаться на планете, а мир будет по-прежнему идеологически и политически разорван. Великий физик зачем-то стал гадать-прикидывать, насколько организм человеческий сможет адаптироваться к радиоактивному заражению…

Вначале и академик Сахаров создавал оружие Апокалипсиса (и его подчинила мысль, что спасение в равновесии страха) и лишь в 60-е годы понял: спасение на путях конвергенции социальных систем, а свой долг стал видеть в борьбе за то, чтобы общество, которому он вручил свой гений физика, перестало быть закрытым, чтобы уважались права человека, жизнь человека, а тем самым, и рода человеческого.

Ведь вызывали меня, например, после той Минской конференции в ЦК партии Белоруссии, где сообщили удивительную «формулу политики», высшей, по-видимому: «Если из всего нашего народа уцелеет 10 человек, важно, чтобы они остались советскими людьми. Советскими». Вот что, оказывается, важнее самого выживания рода человеческого.

Впрочем, генерал Хейг, госсекретарь Соединенных Штатов Америки, тогдашний, исповедовал нечто схоже-каннибальское, помните, знаменитое генеральско-секретарское: «Есть вещи поважнее мира и пострашнее войны…»

Я всё старался прорваться к капитанам подводных монстров, существующих ради того, чтобы «при необходимости» своими двумя десятками ракет снести целую Европу или Америку.

Первый такой разговор я «рассекретил», выступая на Московском форуме «За выживание человечества» — был уже 1986 г. «Московские новости» напечатали и начался шум, обвинения в «кощунстве» и «предательстве». Как: они нас да, а мы их нет? Они — миллиард снесут, испепелят, два миллиарда жизней и не получат того же в ответ? Да и вообще, никакого капитана не было, Адамович его придумал! По причине зловредного своего пацифизма.

Но капитан был, и разговор был. В семейной домашней обстановке, за чаем. На вопрос мой: я предложил «модель ситуации» — они нанесли удар, испепелили полмира и вторую половину засыпали радиацией, кнопка возмездия под вашим пальцем — ответите агрессору (но, возможно, что и ошибка компьютеров) — нажмете или не нажмете? Жизнь уцелевших людей и стран, а возможно, и само будущее рода нашего и вообще существование жизни на земле — в ваших руках.

Сидевшие за столом мать и дочь капитана откликнулись немедленно: «Конечно! Они же нас убили. Нашу страну».

Голоса из прежних времен: папа, отомсти — плакаты и призывы неядерной Великой Отечественной живут и поныне в нашей памяти, в нашем сознании.

Капитан всё не отвечал. И вдруг вернул мне вопрос: ну, а вы как бы поступили?

— Нет, не нажал бы ни при каких обстоятельствах! Иначе именно я, мы будем убийцами человечества. Тот, нажавший первым, подлец — убийца половины человечества, а я — всего рода людского. Всекаин!

— Ну, а я, — наконец ответил капитан, — я не скажу, как поступлю. Они не должны этого знать.

История эта имела продолжение поучительное. В том смысле, что проявила, от чего и к чему мы поднимались в своем сознании. И как стремительно. Летом 1987 г. генерал Дмитрий Волкогонов, тогда второе лицо в политуправлении Советской Армии, очень легко вызвал гнев и возмущение не троллейбусной, а писательской публики в зале Дома литераторов, когда упрекнул некоего писателя, (не называя имени), в немыслимой безответственности и кощунстве (пересказал беседу с капитаном мнимым, по его убеждению, потому что советские воины в отличие от некоторых писателей «не такие»).

Когда я все-таки не пожелал быть анонимом и вышел на трибуну: мол, это я такой плохой! — и попытался объяснить и развить свой разговор с капитаном, убедить, что времена «возмездий» ушли бесповоротно, пришлось преодолевать несколько шквалов искреннего возмущения из писательского зала. А после в вестибюле знакомый, близкий мне фронтовик, поэт, сказал как-то растерянно: «Не знай я тебя, решил бы, что говорит предатель!»

Но прошло всего лишь полгода, горбачевская политика нового мышления привела его в Вашингтон, был заключен первый в истории договор о ликвидации целого класса оружия ядерного, и когда в газете «Советская культура» снова вспыхнула полемика: нажал бы, не нажал!.. — в ответ на письмо моих земляков Бегуна и Бовша она прозвучала глухо, почти не резонируя на общество.

Людям становилось многое привычным, что недавно казалось абсолютно неприемлемым.

Помнится, что там, в Вашингтоне, Горбачев, счастливый тем, что им удалось с Рейганом совершить, отметил, подчеркнул благодарно, что вело его к этому и общественное мнение, а его, общественное мнение, подталкивали публицисты, писатели и т. д.

Расскажу про такого вот «подталкивателя» — солдата советских ракетных войск, который приезжал ко мне специально, поговорить. Его едва не посадили (но потом досрочно демобилизовали) за упрямую мысль, фразу:

«А я на месте Горбачева не ответил бы даже на первый удар…» — «Значит, ты порубишь кабели?» (Он обслуживал кабельное хозяйство при ракете.) — «Нет, я свой долг выполню, но на месте Горбачева я бы…»

Позвонил он мне из Чернигова и попросил «10 минут для разговора». Не по телефону, а с глазу на глаз. Когда появился у меня дома, сразу же начал с полемики. Прочел, мол, «Последнюю пастораль», не кажется ли вам, что вы приглашаете противника нанести первый удар (т. е. провоцирую его, укрепляя в нем надежду, что не ответим ударом на удар?). Раз во имя жизни человечества мы готовы пожертвовать собой, собственным народом…

Вопросы действительно крутые и даже страшные. Но в том-то и дело, что новое мышление, если всё додумывать до конца — это нечто пострашнее и потрагичнее гамлетовского, личностного: «Быть или не быть?» Тут о народе, о человечестве!

Я пытался объяснить, что вкладывал в «Пастораль», из чего исхожу, но солдат (уже в джинсах, демобилизованный) наконец открылся: он лишь испытывал мою логику и доказательства. Чтобы убедиться в своих убеждениях. Потому что это и его убеждения, и пришел он к этому сам, в армии. И рассказал, как уговаривали и угрозами суда «за предательство» старались вернуть его к доатомному мышлению. Чтобы он публично, перед всей частью отрекся от «новой веры». Не отрекся: «Я свою, солдатскую, службу исполню, но на месте Горбачева…»

Ну, а Горбачев — на своем месте? Сегодня у нас в стране ему не очень уютно в роли лидера перестройки: балки перекрытия старого сгнившего здания, столбы падают, рушатся чуть не на голову, куда и отклоняться? Но что бы ни случилось, как бы ни пошли дела, одно сегодня ясно: этот парадоксальной судьбы лидер дает миру еще один шанс — избавиться от значительных запасов ядерного оружия, самого тяжелого, опасного, которое завтра может стать и орудием (и оружием) хаоса. В стране и во всем мире. На Западе немало пишут, с оправданной тревогой: а кто будет им распоряжаться, советским ядерным арсеналом, если захлестнет страну анархия? Ну, так не медлите, всё надо сделать, вместе с Горбачевым, и заранее разоружить этот возможный хаос. Разоружаясь вместе с ним, не торгуясь, не до того сейчас, поймите!

Доядерное оружие сопровождалось таким мышлением: если у другой стороны есть это, надо, чтобы и я такое же имел, а то и посильнее. Потягаемся! Ядерное оружие должно диктовать совсем иную логику: если оно есть у возможного противника, а у меня тоже есть — оно одинаково опасно для обеих сторон и потому как средство войны бесполезно. Надо от него избавиться. Пока не поздно. А тем более — в нынешней ситуации. Если наши и ваши советники по этим делам начнут расчетливо торговаться, пытаясь выгадать на каком-то другом классе ракет (морские и т. п.), а в результате многомегатонные так и останутся в шахтах, не придется ли завтра пожалеть, если они окажутся совсем в других руках: а ведь их могло и не быть, была возможность их не иметь против себя!

Происходило всё описанное и происходит на фоне, я сказал бы, на гребне из глубины напирающей еще одной волны — нарастающей экологической катастрофы. Когда скорости или силы суммируются со встречной, момент последнего удара (если события к нему влекут) сокращается соответственно. И это надо учитывать: военную угрозу — когда речь идет об экологической, и наоборот. И поторапливаться (не опаздывать!) вдвойне.

Случись большая война (даже неядерная), результат был бы близок к той же, ядерной катастрофе. Первоочередной целью неядерных ударов стали бы ядерные реакторы, АЭС. Многие уже позаботились, чтобы их были сотни: «Если произошел бы выброс лишь 10 процентов радиоактивных веществ из всех европейских АЭС, — пишет Лен Семейко (статья „Ядерное сдерживание безъядерного оружия“ // Новое время. 1990. № 18.), — то, по оценкам некоторых ученых, в течение 10–15 лет катастрофические последствия этого были бы в четыре раза большими, чем при ядерных взрывах общей мощностью 2500 мегатонн».

Если до Чернобыля (вот где военный атом перемигнулся зловеще с «мирным» — как сообщники!) это еще было кому-то невдомек, то сегодня…

Эту часть выступления завершу еще одной (нет, двумя) беседами с капитанами атомных подлодок. С американским и еще одним советским. Джеймс Буш приехал в казахскую степь за тем же, что и я: наблюдать мирное уничтожение, первое (наконец-то!), ракет средней дальности. Высокий, спортивный, хотя уже слегка седой подводник-пацифист мои вопросы: нажал бы он. не нажал — когда пацифистом не был, а по-воровски прятался под водой? — воспринял почти иронически:

— Конечно! И не рассчитывайте на что-либо иное. Нас для этого готовили, а иначе мы не служили бы в армии. Более того, скажу: когда списывали на берег, некоторые мои офицеры высказывали нечто вроде сожаления: эх, не пришлось на деле испытать такую мощь!

И еще раз нажал на главную мысль свою:

— Не рассчитывайте слишком на военных в этом деле. Поступит команда — и всему конец. Потому-то я и приехал сюда, стал пацифистом. У военных надо отнять эти игрушки.

Рассказал об этой встрече еще одному капитану, белорусу, другу детства, тоже отставному:

— Понятно, присяга, долг военного человека. Но ведь вам уже сказано: победить невозможно в ядерном поединке, вы же не на победу работать будете. Тогда на что? Кто больший вклад внесет в коллективное самоубийство? Как ставится задача при том, что это уже сказано, осознают все.

— Задача ставится сознательно узкая: уничтожить такую-то цель. Например, подлодку врага с ракетами и боеголовками. Впрочем, это узнаем — цель — в последний миг.

— И ни о чем больше не думай? Цель — пли!

— Ни о чем больше. Именно.

— Ну, а если цель — целый континент? Сегодня это как раз для одного залпа, одной подлодки.

— Победить в конкретном поединке. И не заглядывать, что дальше. А что еще тут возможно при такой-то ситуации?

Значит, спасение — думать о целом, обо всем и не выделять для себя цель — «врага». У ядерного оружия цель одна — человечество. Всё человечество.

Юрий Карякин когда-то (как раз в то время, о котором речь идет) прокричал остро, пронзительно: «Не опоздать!»

Сейчас, когда столько проблем (помимо ядерных и вместе с ними) навалилось на нас — экологических, социальных и пр., — хочется добавить к этому: «Не растеряться!» Перед камнепадом проблем, кажется, что неразрешимых, не растеряться. Не отчаяться.

3. Апокалипсис — это сколько рентген?

Народ наш: белорусы, украинцы, жители западных русских областей тоже пораженных радионуклидами, — уже измеряют историческое время так: «до» 26 апреля 1986 года и «после». До Чернобыля и после Чернобыля. Всё больше осознаем: Чернобыль не позади, он впереди. Нам жить и жить (и умирать) рядом с ним десятилетия, столетия, даже после того, как все блоки чернобыльского «миллионника» будут убраны с глаз. Сейчас Чернобыль в почвах, в воде, в продуктах питания. Потом он проявлять себя будет через гены — в течение столетий. Это настолько серьезно для украинцев, русских, живущих на пораженных землях, а для белорусов — для всех, для целой нации (у нас поражено практически всё, а что еще чистое, завтра может загрязниться), что и такие вот идеи-предположения звучат: отселить несколько десятков тысяч белорусов подальше от родной земли, с тем, чтобы после, через 100, через 200 лет, их здоровый генофонд вернуть назад… Грамотно это или безграмотно по науке — не столь важно. Но само по себе страшно, что о таком мы вынуждены уже думать.

Биологические последствия Чернобыля, но есть и социальные. И они будут нарастать, в Белоруссии, на Украине, да и в России тоже.

Например, в апреле 1990 г. в самых загрязненных районах, на Гомелыцине прошли забастовки на крупных заводах (до этого были в районных центрах) с требованием суда над теми партийными, государственными деятелями и их интересы обслуживавшими «учеными» (поименно), кто повинен в большой лжи в преступном сокрытии правды о катастрофе и ее последствиях. Повинных в ситуации, когда над огромной массой людей и над обширными территориями проводится какой-то бюрократический эксперимент: а что будет, если делать всё не то и не так, как диктует здравый смысл? Например, не локализовать срочно опасные зоны радиации, а производить там продукты питания, наращивая это дело, вывозя их, «грязные», чтобы завозить «чистые». Или: вместо того чтобы людей из этих зон отселять, все средства и ресурсы бросить, направить на сизифов труд: отмывать от радиации дома, заборы, деревья, называя это «дезактивацией». (2,5 миллиарда рублей затратили в Белоруссии в основном на это да еще на строительство «кулыобъектов» и асфальтовых дорог, улиц, там, где жить нельзя, невозможно, и откуда сегодня всё равно вынуждены отселять.)

За этим абсурдом — что? И кто?

Наша великолепная командно-бюрократическая система на основе однопартийности, когда решает некомпетентность и псевдонаучная самоуверенность догмы, а обосновывает эти решения ведомственная, лишенная всякой нравственности наука.

Но только ли некомпетентность всему виной? Неужто в такой глобальной лжи не было корысти? У кого-то и в чем-то.

Что же на самом деле произошло, почему так повели себя власти, многие ученые, атомщики, медицина, экологическая служба? Да, сама тоталитарная система, от которой мы избавляемся, но которая сформировала этих людей и определенные структуры, традиции, все это предопределила. Но конкретнее — как всё происходило?

У нас в стране существовала просто-таки эйфория в отношении атомной энергетики. Самая чистая, самая безопасная и дешевая! Можно реакторы прямо под стеной московского Кремля устанавливать. (Вот бы установили!). Это утверждали проектанты реакторов (академики Александров, Доллежаль и др.), работники атомного министерства, строители АЭС. Они даже тренажеры не делали на АЭС — и на этом «экономили». Передалось это и эксплуатационникам. Никакой разницы между АЭС и тепловой станцией!

А когда ахнуло, первая реакция и стремление всех этих людей и ведомств — преуменьшить масштабы беды, а тем самым и собственную вину. Как им не стремиться преуменьшать угрозу здоровью людей, руководителям Министерства здравоохранения, если они не имели, не подготовили специалистов достаточно. А те ведомства и начальники, которые без дозиметров, измерителей чистоты продуктов питания оставили страну, и это сразу обнаружилось?..

Все они — от Главатома до Института биофизики и Министерства здравоохранения — бросились не изучать обстановку, а закрывать ее пеленой секретности. Чтобы вина их перед народом, страной не была столь велика.

А в результате эта вина удвоилась, потому что три года людей уговаривали жить там, где жить нельзя, питаться тем, что нельзя использовать в пищу, вдыхать отравленную пыль — вот почему сегодня никто не верит ни этим руководителям, ни этим ученым или медикам. И радиофобия тут ни при чем (они все на нее сваливают). Налицо преступление перед собственным народом — об этом у нас говорят, пишут в открытую.

Любопытно что: послушная ведомствам наука, люди и власти, теряющие доверие у своего народа, всё чаще апеллируют к авторитету международной науки. Но не к независимым ученым, а к таким же лоббистам атомной энергетики, как и они сами. (Из МАГАТЭ, из Всемирной организации здоровья.)

Но общественность (в частности, Сахаровский комитет, недавно созданный вдовой академика Еленой Боннэр) самостоятельно устанавливает связи с независимой наукой, независимыми учеными других стран — в интересах всего человечества. Чернобыль — это не наша только катастрофа. Это тИанётарная беда. И преодолевать ее последствия (насколько это возможно) приходится общими усилиями.

На втором заседании Московского международного энергетического клуба, проходившем в Бохуме (Западная Германия), я, хотя и неспециалист, предложил вернуться к американскому «плану Баруха», но применительно к «мирному атому». Т. е. ввести строжайший международный контроль за установкой и эксплуатацией АЭС. И, может быть, принять идею А. Д. Сахарова об исключительно подземных АЭС. Во всяком случае, убрать с планеты все потенциальные Чернобыли, помогая в этом деле друг другу.

Выводы напрашиваются самые серьезные, если исходить из горького опыта самой крупной (как сказано в постановлении Верховного Совета СССР по Чернобылю) катастрофы XX столетия. Напрашивается несколько вариантов решения проблемы атомной энергетики в мировом масштабе.

1. Полный отказ от «мирного атома», который не оказался ни мирным, ни надежным в энергетике.

2. Упрятать все АЭС под землю, строить только подземные, в скальном грунте, а ныне существующие во всем мире «поверхностные» закрыть (предлагал этот проект еще Сахаров А. Д.).

3. Строжайший контроль, международный, над атомной энергетикой — на всех этапах: от проектирования до эксплуатации, подготовки обслуживающего персонала и т. д.

Рассмотрим вариант последний, третий. Да, нечто вроде нового «плана Баруха». (Хотя думается, что не закрыт окончательно вопрос и о коллективном владении, через ООН, остающегося после всех сокращений атомным оружием.)

Вот некоторые аспекты этого возможного соглашения по атомной энергетике:

а) разработка, конструирование, создание общими усилиями оптимально безопасного реактора и обязательство стран не использовать другие, которые хуже, ниже по уровню безопасности;

б) коллективная помощь тем, кто вынужден будет избавляться от устаревших типов реакторов, АЭС;

в) поддержка идеи подземного строительства АЭС, которое имеет свои, уже обнаруживающиеся, проблемы;

г) обязательство полной компенсации населению всего ущерба, если кто-то пострадает от атомной энергетики. (Чтобы не повторилось недопустимое: то, что и поныне продолжается на территориях, обездоленных Чернобылем.)

Незадолго до смерти (до загадочного самоубийства) академик В. А. Легасов, внутренне обожженный чувством вины за чернобыльскую трагедию, так вот он мне продиктовал «график» новых катастроф типа чернобыльского. (Недавно мы закрыли одну из таких станций — Армянскую АЭС, на очереди — Ленинградская, Смоленская и др.)

А что, если перед глазами Господа Бога уже лежит такой свиток, график — угадать бы. «Береженого Бог бережет!» — говорят у нас в народе. Так давайте будем бережеными — беречь свою единственную планету. Вместе, общими стараниями, усилиями, программами.

Чернобыль: атомная энергетика и права человека

При современном развитии техники и технологии под угрозой оказались основные права личности: право на жизнь и здоровье. Атомная энергетика создала такую угрозу не только для ныне живущих, но и будущих поколений. Являясь порождением военной технологии, атомная энергетика в ряде стран оказалась под сильным влиянием военно-промышленного комплекса со свойственными ему групповым эгоизмом, секретностью, пренебрежением к жизни и здоровью человека. Группировки, несущие ответственность за последствия, всегда стремятся преуменьшить ущерб, нанесенный их деятельностью.

Ущерб при авариях на АЭС, как правило, очень велик. Так, в Тримайл-Айленд в США, по оценке американских специалистов, ущерб составил 135 млрд. долларов, хотя при аварии никто не пострадал. Однако ущерб от Чернобыльской аварии по официальным данным — 8 млрд. рублей. (?) При этом только в Белоруссии загрязнено более 1/4 пахотных земель, требуется переселение более 100 тыс. человек из более 400 населенных пунктов.

Учитывая длительный печальный опыт, ЧП на ЧАЭС и обстоятельства, связанные с этим, позицию Министерств и ведомств, замалчивание, искажение и даже прямую ложь этих ведомств, настойчивые попытки сокрытия истинного ущерба, вредных последствий для здоровья и экономики страны, нам представляется необходимым установление истинных размеров последствий катастрофы, в т. ч. ее влияния на дальнейшую политику в области ядерной энергетики.

Нам представляется, что для того, чтобы развитие атомной энергетики было в принципе возможным, должен быть удовлетворен ряд условий, таких, которые сделают атомную энергетику приемлемой как для населения регионов, в которых будут расположены АЭС, так и для человечества в целом.

Такими условиями должны быть:

ОТКРЫТОСТЬ, под которой подразумевается ИНФОРМАЦИЯ об истинных размерах риска, его характере, возможных аварийных ситуациях со всеми их вариантами, возникновении аварийных ситуаций, планы действий в аварийных ситуациях, фактический уровень безопасности, план мер по повышению безопасности, немедленное оповещение об аварии, полные и своевременные данные о характере последствий и величине ущерба.

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

— владельцев источника опасности перед гражданами, местными властями другими предприятиями в данном регионе;

— властей региона перед гражданами, владельцами других предприятий;

— государства перед гражданами, владельцами других производственных объектов, властями региона;

— за информацию о риске, возможном или понесенном ущербе, своевременность оповещения об аварийной ситуации или аварии, своевременность выполнения работ по защите населения, локализации аварии, ликвидации последствий аварии.

СИСТЕМА ГАРАНТИЙ такой открытости и ответственности, включая уголовную, за сокрытие информации, своевременное не оказание в полном объеме медицинской помощи.

Также должна быть обеспечена реальная, подкрепленная материально, возможность выбора каждым человеком отдельно и населением региона и страны в целом своей линии поведения в решении вопросов строительства АЭС или отказа от него, проживания в данном регионе или выезда, возможность оценки достаточности мер безопасности или необходимости дополнительных усилий и вложений для ее обеспечения.

Таким образом, должна быть обеспечена свобода принятия решений, т. к. без выбора свободы не существует. И только при наличии выбора может быть обеспечено доверие населения, как необходимое условие существования опасного производства.

Сказанное имеет отношение, по меньшей мере, к двум серьезным аспектам атомной энергетики: 1) — к проблеме захоронения радиоактивных отходов (вполне удовлетворительное решение, которой еще не найдено) и 2) — к проблеме безопасности эксплуатации атомных объектов. В последней особо важной представляется необходимость вывода из эксплуатации реакторов РБМК, аналогичных чернобыльским, не удовлетворяющих современным требованиям по безопасности, надежность которых в принципе не может быть доведена до требуемой. При этом нас не должны вводить в заблуждение успокоительные заявления даже некоторых организаций, имеющих международный статус, таких, например, как МАГАТЭ и др.

Учитывая транснациональный характер угрозы атомных катастроф, считаем необходимым разработку и принятие ООН Кодекса ядерной безопасности и системы международного контроля под эгидой ООН.

Главная угроза настоящего периода — это опасность не столько военная, сколько техногенная. Многоликость этой опасности, множественность аварийных ситуаций, которые могут возникнуть при маловероятном сочетании обстоятельств, каждое из которых безобидно само по себе и не вызывает тревоги у руководителей и персонала, зависимость критической ситуации от квалификации, здоровья, психологического состояния, настроения тысяч людей, их умения взаимодействовать как между собой, так и со сложнейшей и не вполне надежной техникой — вот характерные черты нашего времени. Своекорыстие компаний и ведомств, национальные разногласия, возможность терроризма — всё это усугубляет опасность.

Мы убеждены, что правительства не смогут своими силами решить проблему безопасности человечества. Необходимо развернуть мощные общественные движения, охватывающие людей, стоящих на всех участках потенциально опасных производств, науки, проектирования. Взаимодействие общественных сил и правительственных органов — вот что может решить задачу обеспечения безопасности общества.

В Советском Союзе возникло подобное неформальное общественное движение — Союз «Чернобыль», объединяющее около 100 тысяч участников работы по ликвидации последствий аварии. Союз ставит своей задачей не допустить повторения Чернобыля и помочь всем пострадавшим. Мы хотим установить связь со всеми организациями и лицами, обеспокоенными тем, что произошло, и тем, что может произойти. Мы привлекаем ученых, врачей, журналистов, оказываем медицинскую и социальную помощь, защищаем права пострадавших.

Однако ни Белоруссия, ни Украина, ни весь Советский Союз не могут своими силами справиться с оказанием полноценной медицинской и социальной помощи большому количеству пострадавших. В ближайшие годы следует ожидать рост заболеваемости, в частности — лейкозами. Уже сейчас требуется проведение трансплантации костного мозга значительному количеству детей. Это в СССР не делается из-за отсутствия необходимого оборудования.

Мы призываем общественные силы и правительства всех стран; международные организации и, в первую очередь, ООН объединить усилия в создании надежной системы общественной безопасности, включая систему контроля.

Мы призываем оказать советскому народу медицинскую помощь, предоставив необходимое оборудование и медикаменты, принять на лечение наших детей.

Мы призываем оказать помощь народу Белоруссии в скорейшем переселении с зараженных территорий 100 тыс. человек, путем предоставления оборудования и строительных материалов.

Чернобыльская катастрофа должна послужить всему человечеству поводом осознать всю глубину опасности технических и политических амбиций и предрассудков, страшную цену которым народы платят своей жизнью и здоровьем. Перед будущим всех детей нашей планеты должны отступить национальное чванство, государственная самоуверенность, групповая ограниченность.

А. М. Адамович,

член Исполнительного Комитета Союза «Чернобыль»

1990 г.

Куропаты, Хатынь, Чернобыль…

1

Мы большие торопыги. Семьдесят лет брели, гонимые, и друг друга поторапливали в заданном направлении. Сделали несколько шагов в обратном направлении и уже сами поверили, других убеждаем: все, со Сталиным разделались! Теперь главный редут Системы, Номенклатуры — досталинские времена и фигуры! А со Сталиным покончено!

Ну, а после того, что видели, слышали на конференции — съезде РКП и на XXVIII съезде КПСС, столь же уверенно будем утверждать, что за С т а л и н а они уже не держатся?

Но я не стану заострять внимания на престарелых партийных Ноздревых, столь нахраписто и шумно пытавшихся снова сбывать нам, подсунуть свои ценности, как гоголевский персонаж — борзых и старых кляч. Я о тех, кто помоложе, кто при Сталине и не жил, не знают и не осознают, что для несчастной страны означал бы откат к прежним формам существования — и ради чего? Ради права и впредь быть некомпетентными и полуграмотными погонялами народа, их ненавидящего? Соблазна ради лакейских привилегий, которыми пренебрежет любой работающий в развитых странах, как оскорбительными и жалкими.

Потому все-таки о сталинизме.

2

Как-то попал я в семью старых большевиков, Даниил Семенович Данин[110] меня с ними познакомил, и начали припоминать, как гостил здесь когда-то А. И. Микоян[111] («вот на этом диване сидел») и у него спросили: ну, зачем при реабилитации (а это была хрущевская «оттепель»), зачем столько времени на каждое дело тратить? Что вы дурака валяете? Разве не ясно, что всё это беззаконие было? Конечно, ответил бывший соратник Сталина, так и надо бы сделать — сразу реабилитировать всех «политических». Никакие они не враги. «Но тогда преступниками окажемся мы, — прикинул Микоян. И вдруг закончил: — Кем мы, впрочем, и являемся».

Вот и на такие признания способен был Анастас Иванович.

Для моего поколения это всё — часть нашей памяти, детской, юношеской, взрослой. После суда-процесса по иску И. Т. Шеховцова я получал сердитые письма: «Ну, что вы знаете о Сталине, о том времени?»

Помним, знаем не мало. На нашей памяти вон сколько войн было: «освободительный поход» в Западную Белоруссию и Украину, война с Финляндией и Отечественная. Ну, и, конечно, наш позор сегодняшний — вторжение в Афганистан.

Но самая длительная и тяжелая, преступная — война Сталина против своего народа. Главная вина, в которой готов был признаться импульсивный Микоян.

Знаки, особенно болевые точки истории моей Белоруссии: Куропаты, Хатынь, а теперь еще и Чернобыль.

Ведь страна жила в состоянии перманентной войны и в довоенные годы. Согласно сталинской формуле об обострении классовой борьбы по мере нашего «успешного» продвижения к социализму.

Люди с трудом верят в потери, которыми оплатили мы 70 лет утопии. И в 40 миллионов Роя Медведева, и в 60 — Александра Солженицына, и даже в 3,7 миллиона В. А. Крючкова, председателя КГБ.

Когда читаешь «Большой террор» Роберта Конквеста, не можешь не чувствовать, что автор берет цифры по минимуму, не может, просто не способен западный ум поверить в десятки миллионов убитых собственными властями.[112]

А между тем любые уточнения идут именно в сторону увеличения, как по потерям в войне с Гитлером, так и по итогам сталинской войны внутри страны. Лет пятнадцать назад белорусы сообщили свои потери в Отечественной войне: 2 миллиона 230 тысяч. Каждый четвертый житель республики.

Но это такая же условно приближенная цифра, как и 20 миллионов всех потерь (названные Хрущевым — против 7 миллионов, цифры, «назначенной» Сталиным), потому что сегодня историки уже приблизились к 30 миллионам. А Белоруссия, оказывается, потеряла, заплатила 4 миллиона жизней в войне с фашизмом — это уже почти каждый второй.[113]

Так возникает цифра 110 (она уже называется) миллионов — общих прямых потерь за нашу менее чем столетнюю историю.

Куропаты и Хатынь — в одном ряду. Куропаты — это сталинские Хатыни, геноцид по-сталински. Ни один народ нашей страны, ни одна социальная группа, ни одна профессиональная категория людей и ни один возраст — даже дети сидели в лагерях, ссылались, а с 12 лет расстреливались по апрельскому указу 1935 г. — не избежали общей судьбы.

Ну, а что такое немецкие Хатыни, как не сталинские Куропаты. Ведь Куропаты (как и наши концлагеря) появились на земле раньше.

Когда мы, услышали, узнали из расследований Зенона Позняка, как «черные вороны» в 1937–1938 гг. по ночам шныряли по округе, хватали мужиков из первых попавшихся хат и везли расстреливать в Куропатский лес, мы не могли не вспомнить практику немецких карателей. И никак не могу забыть свои два недоумения, когда, во-первых, минская цензура и стоящие за ней «органы» возражали против названия повести: «Каратели». Обиделись: у нас, мол, тоже карательные организации есть. Второе недоумение: Петр Нилыч Демичев[114] обиделся на то место в нашей с Борисом Луценко[115] пьесе «Возвращение в Хатынь» [1977 г.], где немец-каратель ссылается на приказ («Зачем же вы, — поучал нас идеолог, — у нас тоже приказы надо выполнять!»).

Не сознавая того, они родство душ и дел учуяли — вот и на таком уровне.

Геноцид есть геноцид, по расовому ли проскрипционному списку, по классовому ли. Или просто, как в Куропатах: спущен план «по врагам народа» и его надо выполнять, а лучше перевыполнять (для себя безопасней) хоть за счет безответных мужиков — колхозников.

Война с собственным народом началась уже в 1918-м, называлась «военный коммунизм». Нэп был непродолжительной по времени, но все-таки победой народа (крестьянства, прежде всего) в схватке с безжалостной утопией. Но кажется единственной и последней победой в той куропатской войне.

На многие десятилетия над поверженным народом был установлен режим сродни военно-оккупационному. Потому что сталинские колхозы и политотделы при МТС — это не что иное, как гарнизоны. А ГУЛАГ по всей стране — чем не лагеря пленников? А суды за 20 минут опоздания над рабочими, что это, как не военный режим оккупантов?

Правда, когда пришли зарубежные оккупанты на смену внутренним, мы упрямо повторяли: «Долой гитлеровские сто граммов, да здравствует сталинский килограмм!», но те, кто получали в наших лагерях сталинскую пайку, после того, как получали немецкую, большой разницы, конечно, не замечали. Как и во всем остальном.

Чтобы победить немецких оккупантов, нам надо было хотя бы мысленно отделить своего вождя от их вождя, свои порядки от их порядков — давалось это не легко, но победы ради старались вовсю.

В том и трагизм был ситуации, что, платя огромную цену за победу над Гитлером, народ приближал и полную победу, абсолютное торжество сталинской тирании. Как самозабвенно лгали мы, партизаны, себе и несчастным бабам, колхозникам, которых фашисты жгли, убивали за помощь нам, «сталинским бандитам»: зато колхозов уже не будет! И всё будет не так, как до войны!

Надо было победить Гитлера. Любой ценой, ничего другого не оставалось. Его империя, его бесчеловечный режим собирался существовать тысячу лет. Ну, а сталинизм, хочется надеяться, действительно при последнем издыхании. Важно было не отчаяться, не поддаться чувству мести за всё пережитое (многие все-таки поддались), устоять между двух тираний, оставаться человеком в бесчеловечных условиях. (Кстати, это глубинная тема всей военной прозы Василя Быкова.)

В моем родном поселке Глуша, вблизи Бобруйска, установлен памятник подвигу и жертвам земляков в Отечественной войне. Все знакомые фамилии. А в сознании рядышком такие же, тоже с окончанием на «ский»: Слоевский, Витковский… Этих нет на памятной стеле, их забрали и убили в 1937–1939 гг. — почти столько же, как и немцы убили. 83 «врага народа» на заводской коллектив из 300 человек! И всего лишь за польские окончания фамилий: конечно, шпионы польской охранки, дефензивы!

Как вообще разделить-отделить: этих убил Гитлер, а этих — Сталин? Если они народ наш убивали на пару, один, ворвавшись в страну извне, другой — изнутри. Дублеры.

Совсем не натяжкой будет утверждение: каждый из них убивал и врагов другого. Сколько гитлеровской военной машине понадобилось бы усилий, времени, чтобы перемолоть 40 тысяч советских, опытных военных командиров — Сталин сделал за него эту работу накануне войны.

А уж как поспособствовал Гитлер своим геноцидом в лагерях военнопленных и на оккупированной территории тому, чтобы не объявились у Сталина настоящие противники после войны, когда люди наши вышли временно из-под гипноза власти Сталина, за границы навязанного им «рая» и увидели, как живут другие. Думается, не раз в мыслях или чувствах добрым словом, уцелевший тиран поминал мертвого: сколько тот работы нужной выполнил! Вот только евреев не всех порешил, этих убийц в белых халатах, приходится самому этим заниматься на виду у всего мира… А как хорошо поработал Гитлер над этими очкариками — интеллигентами, московскими и ленинградскими ополченцами, — ладно, с остальными справится теперь и Жданов!

Конечно, Сталин самоубийцей не был. Наоборот, трусом был, вечно дрожавшим за собственную шкуру. За что и мстил всем, потому что боялся всех. И наверное, специально и особенно за тот паралич воли и страх расплаты, который испытал в первые недели и месяцы войны…

Победы, он, конечно, хотел. Над Гитлером, так обманувшим его — единственный человек, которому он поверил. «Доигрался, подлец!» — это ему хотелось сказать поверженному Гитлеру, и он смог это сказать.

Но не меньше стремился он к окончательной победе над собственным народом, над собственной страной. И поэтому жертвы той и другой войны суммировались. Победить Гитлера он стремился, жалеть «своих» людей он не только не умел (не дано было от природы), но и расчета никакого у него не было жалеть «потенциальных врагов»

В Белоруссии лет 10 назад создан был художественный фильм «Пламя» — многосерийная партизанская эпопея. О том, как партизаны Белоруссии выполнили задание Москвы, а точнее — самого Сталина! Героическая сторона событий отражена старательно, об остальном, в те времена авторы кинофильма рассказать не посмели.

Хорошо помню, как радостно откликались партизаны на любой намек, что такая-то операция — «по заданию фронта, Москвы». На «рельсовую войну» — взрывать железные дороги во время Курской битвы — шли как на праздник.

Думаю, что так разворачивались события и на Витебщине, куда в 1944 г. собраны были для «стратегического взаимодействия с фронтом» отряды и бригады почти со всей Белоруссии — десятки тысяч партизан.

Разгромили, разогнали на значительной территории все немецкие и полицейские гарнизоны — оккупанты вначале были в панике. Тем более что ожидали, конечно, наступления тут Советской Армии.

Но наступления не последовало. То ли у советского командования планы поменялись, то ли сама идея Сталина — собрать в одно место партизан — была всего лишь «военная хитрость»: пусть немцы поволнуются.

Начальник Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко в своих воспоминаниях, хотя и описывает эту операцию, никак не объясняет: почему партизан вовремя не оповестили, когда они сами оказались в мешке, что общая согласованная операция отменяется? Или не посмел пойти к тому, кто ему это задание давал, и выяснить: как дальше быть партизанам?

Они ждали, они держались до последнего, привычно веря, что «раз Сталин сказал — железно», а вместе с ними в блокадном мешке оказались десятки и десятки тысяч местных жителей, женщин, детей.

Вот уж когда Гитлер мог поблагодарить Сталина: эти неуловимые партизаны сами собрались, полезли в мешок. Никогда не удавалось окружить столько отрядов, целые бригады, притом сидят и не уходят, есть возможность уплотнять кольцо.

И когда, за много недель, уплотнилось оно (фронтовыми дивизиями) донельзя, решили, наконец, партизаны прорываться. На Витебщине стоит памятник «Прорыв» — вот здесь летней ночью 1944 г. 800 автоматчиков (партизанам казалось: никто не остановит такой напор!), а следом отряды и население бросились вперед. Прямо на затаившиеся немецкие танки. И полегли — тысячи.

Нарочно это Сталин подстроил? Не станем это утверждать. А что безжалостно — так впервые ли? Но когда после войны, уже на исходе кровавого царствования запало в сознание его подозрение, навязчивая мысль, что бывшие партизаны и подпольщики — потенциальные террористы, а потому надо с ними со всеми заново разобраться, думается, что ниточка тянулась и к тому 1944-му: «Слава нашим партизанам и партизанкам», но лучше, спокойнее, надежнее, если героически погибшим!

Поколение мое в основном уцелело, хотя и воевало с Гитлером. Оно уцелело и после Победы. А это было тоже не просто. Видимо, лишь потому не обратилось в лагерную пыль, что не дошла до нас очередь (а только-только доходила) в графике сталинских репрессий против каждого оперившегося поколения.

Мы, конечно, очень бы удивились, если бы с нами, партизанами, поступили, как прежде — с нашими противниками полицаями и власовцами. Как можно нас, проверенных самой войной?! Как будто не были проверены, революцией и гражданской войной те, кого истребил Сталин в 30-е годы. За это самое и истребил: проверен, значит, самоуверен, а такие нам не нужны. Замаранные и запуганные — вроде Вышинского, на всё готовое — куда лучше.

Не из этого ли исходил Лаврентий Берия, когда ставил задачу, цель: каждого третьего гражданина страны сделать сексотом. Чтобы уж замаранные, а значит, свои, были почти все! Вот к какому «идеалу» нас вели — о нем вы тоскуете, «идеалу» нас вели — о нем вы тоскуете, партноздревы, протестуя против департизации КГБ, армии, учреждений?

Куропаты, Хатыни. А сегодня — Чернобыль…

3

Май 1986 года… Мальчик несет две бутылки молока, серьезный, гордый: мамин помощник. Что бы он подумал, как испугался бы, когда бы идущий навстречу ему взрослый подскочил к нему и выхватил эти «гранаты». Такими они казались в руках детей в то время. Я уже побывал у первого секретаря ЦК КПБ Н. Н. Слюнькова, из 6-часового разговора убедился: приборов для замера уровня радиации в продуктах питания в республике нет. И, кажется, просить их не очень собирались: зачем, всё почти в норме, вот только там, на юге, в уголке, не вполне благополучно! Ну, да всё под контролем! «А приборов все-таки нет?» — «Да, нет…» Вот такая беседа накануне моей поездки к М. С. Горбачеву. (Узнали от меня об этой поездке и позвали поговорить, убедить, разубедить.)

Позволю себе привести письмо М. С. Горбачеву [от 1 июня 1986 г.], цифры и факты, в нем фигурирующие, получил я от ученых-физиков В. Б. Нестеренко, Н. А. Борисевича, а также работника ЦК КПБ А. Т. Кузьмина.

Сегодня ученые прикидывают: из 350 «хиросимских» (по выпадению радионуклидов) бомб почти 300 упали на Белоруссию.[116] Оказывается, вот они, истинные масштабы катастрофы. А Минск информировал Москву: у нас пострадали только три района…

Не буду рассказывать, как отвез письмо, какие были звонки и разговоры через помощника Генсека Черняева Анатолия Сергеевича. Результат был, надо сказать, немедленный: в Минск выехала представительная комиссия, и все на уровне министров и замов — сам не ожидал. По неистребимой нашей интеллигентской наивности, я, хотя и догадывался, что причинил республиканскому начальству неприятность, дезавуировав сверхоптимистическую его информацию, но уверен был, что мы друг друга поймем. Писатель взял на себя роль паникера просителя, что ж, и воспользуемся теперь приездом Комиссии и получим всё, что можно.

Но произошло нечто уму непостижимое. Товарищи Слюньков, Бартошевич (второй секретарь ЦК КПБ), Ковалев (Председатель Совета министров БССР) прямо-таки стенку выстроили против всякой помощи республике. Не думаю, что и Комиссия прилагала сверхусилия, чтобы прошибить эту стенку. Не надодак и не надо! Раз у вас все хорошо, нам тем лучше! Где у нас те приборы, или лишние медикаменты, или стройматериалы!

Уже после я понял, насколько не случайной была та радость (С.-Щедрин называл это «административным восторгом»), с какой первый секретарь ЦК Белоруссии сообщал в разговоре со мной о «проколе» украинцев и «успехе» белорусов. Это когда руководителей УССР и БССР покликали в Москву — по поводу чернобыльской аварии.

Ляшко (украинский премьер) полтора часа клянчил и плакался, как у них все плохо и надо им помочь. А наш Ковалев за десять минут отчитался. Николай Иванович Рыжков похлопал его по плечу: «Вот, учитесь у белорусов».

Дорогой Николай Иванович, ну, что вы сделали? Мы, конечно, рады, что всегда ставят в пример нетребовательность и скромность белорусов. Но ведь надо и свои кадры знать. Они что после этого — где уж искать помощи, — они и свои поливальные машины отправили в Киев. А всех, кто не оптимист по-Слюньковски, по-Бартошевичски, тотчас отстранили от чернобыльских дел. Всем кто хотел оставаться при должности, строго-настрого велено было исповедовать одну истину: у нас нет причин для беспокойства, директора атомного центра В. Б. Нестеренко уволили, президента АН БССР НА. Борисевича сместили, секретаря по идеологии А. ТКузьмина (посмел связаться с паникерами) отправили на пенсию…

К слову сказать, когда двое первых попали в списки на республиканских выборах, их и три года спустя, настиг все тот же высокий гнев. Хотя, казалось бы, республиканское начальство сильно поменялось. Но нет, памятлив аппарат в таких делах. Чуть ли не в один день одна и та же статья, чернящая Борисевича и Нестеренко (и за что?.. Именно за Чернобыль!), появилась в «Вечернем Минске» и московской «Рабочей трибуне»…

А мне очень хотелось бы узнать подробности разговора руководителя союзного КГБ тов. Чебрикова с соответствующей организацией в Минске — по поводу уже моей особы. Вот и такая была реакция, это мне известно. Как же, вмешались в «их» дела! Такие дела всегда считались не нашими, а их — даже если тебе на голову посадили целый реактор. («Ишь полез куда — в большую политику!» — доносилось, как эхо. И в очередной раз «попал под колпак».)

Но все наши личные неприятности — какое это имеет значение в сравнении с тем, что сотворили с народом Белоруссии, с украинскими и русскими областями за более чем три года преступного бездействия. А если и действий, то чисто отвлекающих, декоративных, хотя и очень дорогостоящих: помывки деревьев и дорог, активного строительства «культобьектов» в зараженных районах и т. п.

В этой Большой Общегосударственной Лжи прямое участие принимала и наша руководящая медицина (ее Институт биофизики и сегодня, если и отступает под натиском общественности, то в самом арьергарде), к сожалению, многие и многие ученые: физики, биологи и пр. Последний их крупный залп по правде о Чернобыле, прорвавшейся сквозь стену секретности, — это обращенное наверх «письмо 92-х». И хотя в нем не мало титулованных имен, не услышал их Верховный Совет СССР, не принял 35-бэрную концепцию, по которой дети и беременные женщины приравниваются к работникам-специалистам АЭС. Да, завод Большой Лжи явно кончается.

Но вот интересная закономерность: все участвовавшие в обмане народа пошли на повышение. Из района — в область, из области — в Минск. Ну, а из республиканской столицы, конечно, куда — в Москву, если надо, то прямо в Политбюро. Может, и не все за эти дела, но народу не прикажешь думать, как кому удобнее.

Как-то спросил у академика Андрея Ивановича Воробьева: можно определить первоисточник Большой Лжи о Чернобыле? Согласились, что источников было много. Каждое ведомство, которое оказалось не на высоте (а кто на высоте?), было заинтересовано в этой лжи: малая авария — и их вина малая, а если это катастрофа, значит; и вина их большая. И как это бывает: пряча одни преступления, сотворили новые, еще большие: разве не преступление против человечности вот это — сознательное сокрытие от сотен тысяч людей правды о том, что жить на тех землях нельзя.

Еше Сталиным отрегулированные партийно-государственные структуры, избавленные от контроля снизу, сформированные в целях перманентной войны с народом, действовали и на этот раз как им и положено.

В полувоенной униформе партначальников сталинских времен был немалый смысл: это внешнее выражение сути и предназначения партии «нового типа», созданной для захвата власти, существующей для бе удержания и укрепления, а поэтому изначально военизированной. Именно эта изначальная, ленинская суть и форма партии сослужила Сталину главную службу, как в расправе с самой партией (почти военная дисциплина и психология по рукам и ногам вязала его оппонентов-противников), так и в войне со всем народом, в которой диктатор опирался на слепую готовность партии подчиниться и выполнить любую волю верхов. Любой ценой. (Тот самый «демократический централизм», с которым не захотели расстаться на XVIII съезде.)

Пронизывающие все и вся закостеневшие структуры сработали в ситуации с Чернобылем по нормам всех прежних деяний партаппарата. Разве не связана была, например, коллективизация, и ею вызванный голод с такой же секретностью и Большой Ложью на весь мир? Да и когда не лгали? Когда рухнули все наши фронты, а народу Сталин сообщал, что в Германии вот-вот кончится бензин и начнется революция?

Лги, а не то положишь партбилет! — вот первая заповедь аппарата. А это — что погоны потерять.

Вся наблюдавшаяся картина Большой Лжи и все наши малорезультативные попытки проломить или обойти стену (вплоть до конца 1988 г.) — всё это так и просилось прямо в роман-антиутопию. Но как теперь чаще всего происходит, энергия уходила, тратилась на всё новые и новые попытки прямого, непосредственного действия, не до романов было. Но фабула выстроилась вот такая.

Мир расколот по-прежнему: «Лучше быть мертвыми, чем красными» (или, наоборот, «не красными»). Нацелены на города, страны, континенты ядерные арсеналы, вот-вот случится срыв — психики или техники.

А у нас еще один Чернобыль, да нет, целая адская цепочка (по «графику Легасова»). Мир, конечно, зафиксировал бешеное повышение радиационного фона, но МАГАТЭ и подобные организации на Западе, как и в истории с первым Чернобылем, блюдут авторитет атомной энергетики и помогают нам врать. Ну, а в наших «зонах», как и во времена первого Чернобыля: «никакой паники», положение лучше, чем когда-либо прежде, именно там строим дома отдыха, культурные центры, фабрики по переработке пищевых продуктов, пашем, сеем, убираем — ну, всё, как в Белоруссии в 1986–1989 гг. Специалисты из Минздрава, Госкомгидромета, Института биофизики, членкоры и академики заверяют народ, что есть и пить можно все (только руки мыть), главное, не поддаваться радиофобии. Население благополучно вымирает (тем более что добровольцев-«ликвидаторов» очень мало: все помнят, как отблагодарили их за первый Чернобыль), а в газетах — подвиги, победы.

Противная сторона заподозрила неладное. Отчего обезлюдели города? Не засовывают ли население в бомбоубежища, не готовят ли ядерное нападение? Не выдержали нервишки — ударили из всех шахт. И убили, отравили все страны, все континенты и себя тоже.

Мое второе письмо о чернобыльских делах М. С. Горбачеву (напечатано как статья в «Новом мире»: «Честное слово, больше не взорвется, или Мнение неспециалиста») имело более прямые и заметные результаты. Но и время было уже другое — 1988 год, начало марта. Но как же у нас всё трудно дается, даже при прямой поддержке и заинтересованности Первого лица в государстве!

А что, если это нарушение самой природы Системы, запатентованной самым кровавым в истории правителем: она не приемлет на месте Первого человека в государстве никого с добрыми, человечными намерениями, не кровопийцу, не жестокосердого? Вон как конвульсивно Система эта пыталась от него избавиться, отторгнуть — на последних партийных съездах.

4

Трудно самим себе признаться, от какого мира мы уходим, во что нас превратила Система. В газете «Совершенно секретно» напечатан отрывок из книги [«Последняя война» английского лорда, писателя] Николаса Бетелла о судьбе казаков, воевавших на стороне немцев и переданных англичанами Сталину (1990 г. № 6). Вся трагедия в том, что казаки не одни, а с семьями, при них дети, а значит, и их передают в руки Сталина. А какие руки у «лучшего друга детей», знали хорошо. Отец стреляет, убивает жену и детишек — только бы не это. Мать бросается с моста с ребенком — лучше на дно, чем к Сталину.

В работе Бетелла присутствует и та правда, что казаки, служившие у немцев, вели себя в Югославии, куда их послали бороться с партизанами, как жестокие каратели, на их совести немало убитых, сожженных заживо мирных жителей, чьих-то матерей, детей. Об этих частях жуткая память и у наших людей, действовали они и в Белоруссии.

Так что: по делам вору мука? Да, по делам, пока это касается самих карателей, даже если у них была «русская идея», «казацкая идея», украинская или белорусская: если ты палач, замучил ребенка, ты теряешь право называться борцом за идею. Ты всего лишь маленький Сталин, возненавидевший «большого». Яблоко, которое недалеко падает от яблони.

Когда мы собирали материал для книги о Хатынях — «Я из огненной деревни», — бывшие жертвы карательных акций всё спрашивали у нас и как бы у самих себя: «Ну, ладно, чужеземцы, но как могли свои так измываться над своими?!» Ну, а до войны не измывались над своими — вот там, тогда и научились. Ну, а кто был наш вождь и учитель — известно. И как раз по детям самый специалист был: умел расколоть самого твердокаменного ленинца, заставляя объявить себя шпионом и подонком — и именно через детишек. Арестованные понимали, в чьих руках оказались дети, в каких руках.

Ладно, он. Но мы-то, мы! Как легко (не сразу, но старания учителей пошли впрок) люди соглашались, что, если человека отделить от остальных словцом «элемент», «кулак», «враг народа», «вредитель», с ним можно делать что угодно. Главное, что мы чистые. Пока, конечно, очередь до тебя не дошла, но человек этого знать не хочет.

Раз человек — винтик, его не так уж сложно приспособить к другому механизму, ну а смазка новая, нацистская: «бей жидов», «бей коммунистов», «сталинских бандитов»!

А иногда идеологическую смазку бессовестно смешивали, я сам слышал, как полицай орал на крестьян: «Кулацкое семя!»

Мне всегда казалась исполненной страшного смысла судьба двух деревень на Полесье, где жестокий механизм перемалывания народа сработал особенно наглядно. Недалеко от Березины эти деревни, обе назывались Ковчицы («первые» и «вторые»). Одну из деревень называли еще Ковчицы-еврейские. Со времен «оседлости» там действительно жили евреи вперемешку, конечно, с белорусами. У нас в отряде был мальчик Рубин (имя забыл), он рассказывал, что когда евреев стали убивать в Бобруйске, в Паричах (это по соседству) на улице его остановил сосед, он увидел в руках у мальчика коньки (кузнецу нес в ремонт) и сказал:

— Отдай коньки моему Кольке (Колька был друг того мальчика), тебя все равно убьют.

Заплакал, побежал домой. А когда приехали, пришли убивать (и этот сосед, уже с полицейской винтовкой), Рубины спрятались на чердаке у другого соседа и слышали разговор внизу;

— Не знаешь, куда эти убежали?

— В лес, куда же. Теперь от них ты будешь убегать.

Партизаны перебили ковчицких полицаев осенью 1943 г., а сами поселились в их домах, в их семьях. Нас хозяйка кормила картошкой, мы с ней и детьми ее делились мясом, консервами. (Уже наведывались к своей армии через линию фронта.)

Да, именно так: в домах, в семьях убитых нами мужей, отцов. А что было делать, если начатая, еще в гражданскую, война со своими продолжалась в н у т р и войны с немцами?

Утром 25 декабря 1943 г. (такие даты помнишь) Ковчицы атаковали немцы и власовцы. К вечеру нас из деревни вытеснили. Теперь там памятник 82 погибшим партизанам. И 102 жителям Ковчиц — семьям полицейских, которых немцы и власовцы перебили, почти всех, кого достали. Такая она, наша история.

А когда пришла одна на всех Победа, многие, очень многие скоро убедились, что, нет, побед много. Одна — та, что на груди у Сталина, уже Генералиссимуса, единовластного хозяина страны. Другая у тех, кому достались паспорта. И совсем иная (и победа лиг) у беспаспортных колхозников. До сих пор помню, как мы, горожане, встречались с хлопцами, нашими бывшими партизанами, и как не получались, гасли разговоры об общих наших делах в войну. Мы ведь их Победу похитили: Сталин — у нас у всех, а мы, горожане — у колхозников.

Когда мы снова слышали на XXIII съезде партии настырное, ноздревское расхваливание преимущества сталинской системы земледелия, было и противно, и стыдно: ведь еще в 1943 г. мы добросовестно врали нашим бабам и мужикам насчет новых порядков там, под Москвой: людям так обидно было умирать за эти самые колхозы. И смешно делалось от нелепости происходящего, когда в помощь себе на трибуну Егор Кузьмич, как Вия (снова-таки Гоголь), кликал: «Стародубцев! Где Стародубцев?» Наверное, уже не услышим Лигачева с таких трибун, но Стародубцев остается на своем месте. Террором и долголетней крепостной зависимостью лишили земледельца всех желаний, а теперь нам председатель Крестьянского союза говорит: не хотят люди быть вольными на земле, а хотят нас, председателей!

Сколько же это может продолжаться? Кто и зачем, по какому мандату от народа на столько лет вручил судьбу нашего земледелия Лигачеву, а дело перестройки промышленности — Слюнькову? Ну, хоть бы у белорусов спросили или у томичан. Но и то сказать: у этой партии свои традиции в таких делах, да и цели скорее преследовались внутрипартийные, а не государственно-хозяйственные…

25 июля 1990 г.

Чернобыль и власть

Ученые считают: из 600 условно хиросимских (по радиации) бомб 450 упали на Белоруссию.

1. «Учитесь у белорусов…»

Чернобыль и власть — почему я берусь писать об этом, хотя сам очень далек от «коридоров власти»?

Особенностью нашей страны, системы, как она сложилась за семь десятилетий, является то, что у нас всё — политика: пахота земли, уборка урожая, литературная деятельность, всё, всё. А уж тем более — атомная энергетика или, например, строительство гидростанций. Поэтому, когда я попытался напрямую вмешаться в послечернобыльскую ситуацию в Белоруссии, сразу же раздался в Минске телефонный звонок «самого Чебрикова» (председателя КГБ), а мне потом передали слова неодобрения очень высоких начальников: «Куда он лезет — это же высокая политика!»…

До Чернобыля мне и на ум не пришло бы по каким-то делам и проблемам обращаться «на самый верх»: подальше, подальше от них держись, никому из писателей добра и чести не приносила близость к «царям»! А тем более — к Политбюро. И в то же время сказано: русский писатель — больше, чем писатель. (Я — писатель белорусский, но эта традиция у нас общая). Чем только писатель в нашей стране не занимается: западному этого, пожалуй, и не понять.

Например, помогаем одной части ученых опрокидывать проект или направление другой группы ученых, чаще всего обслуживающей ведомства, т. е. ту же власть. Ну, а что делать, если в советской науке, как и в политической жизни, всегда процветала монополия направления или лиц, тот или другой вариант лысенковщины? Не приближенные к властям ученые публичного голоса почти не имели. И вот случалось, что за них первыми голос подавали писатели, т. е. неспециалисты. Не все, конечно, писатели, многие как раз хвалебные оды сочиняли «грандиозным проектам и планам партии». Но всегда находились и «рискованные». Не выступи Сергей Залыгин в 60-е годы против проекта затопления бесконечной западносибирской, обской низины и строительства там ГЭС — жить бы нам (или как в России говорят, куковать) без тюменской нефти и газа. Или добывали бы их втридорога — из под воды. Несколько упрямых публикаций, выступлений писателя С. Залыгина проломили стену, плотину научно-ведомственной монополии на истину, следом включились в полемику несогласные с проектом ученые — и Тюмень была спасена.

Та же история — с Байкалом. И именно писатели избавили, спасли страну от разорительного и непредсказуемого по последствиям «проекта века» — поворота на юг сибирских рек. Ох, эти «проекты века», напоминающие преступления века…

Сказанного, по-видимому, достаточно, чтобы пояснить цель и пафос вот этого моего письма М. С. Горбачеву: не просто привлечь внимание властей и получить помощь, но, прежде всего, проломить стену молчания вокруг самой большой трагедии Чернобыля — трагедии Белоруссии.

У письма этого была предыстория, было и продолжение. Так получилось, что как раз в ночь с 25 на 26 апреля я летел лечиться на Кавказ, а на земле в это время всё как раз совершалось. Первая информация по телевидению об аварии в каком-то Чернобыле прозвучала невнятно, но тревога кольнула: в 1986 г. мы всё еще жили с привычкой, что о таких вещах не сообщают, но уж если сообщили… Вдали от родины тревога о том, что дома происходит, всегда острее. Поэтому, когда вернулся в Минск, оказался, может быть, самым восприимчивым к чернобыльской информации. Те минчане, кто приняли на себя «чернобыльский дождь» 26-го и 27-го апреля (люди отдыхали на озере, загорали, никем не предупрежденные) были встревожены, но считали своим долгом храбриться: а ничего, живем, всё нормально! Мне, «неветерану», храбриться было нечего, я тотчас понес проверять одежду дочери, «одежду того дня», «грязно!» Выбросил. Ко мне приходили, со мной встречались — писатель — знакомые, в том числе ученые Академии наук Белоруссии, физики, биологи, нагружая меня тревожной информацией. Как бы с расчетом нагружая: это как-то надо обнародовать, дать этому выход! А как обнародуешь, если в газетах чуть ли не праздник, не ликование казенно-журналистское: такой повод народу, советским людям проявить свой коллективизм и героизм! У нас и землетрясения как бы «ради этого» случались: продемонстрировать преимущества социалистической системы, когда все за одно и нет таких крепостей, какие бы мы не взяли!

Венчала весь этот кощунственно-неприличный «праздник», пожалуй, статья в «Правде», бодро оповестившая страну заглавием: «Соловьи поют над Припятью».

И те, и другие, своего добились (если того добивались): стало невмоготу молчать и ничего не делать. Начал обрывать телефоны и лацканы пиджаков у московских коллег по Комитету советских ученых: ну, уж они-то понимают; что если ветер дул не на Киев («к счастью», как было в газете «Известия» написано), тогда — на Гомель, на Могилев, на Белоруссию дул — именно на севере прозвучали первые сигналы международной тревоги, из Швеции.

Но все были словно заворожены «тридцатикилометровой зоной» и за пределами ее ничего почти замечать не желали. (Ну, чем не банальный эксперимент с курицей: посадите на пол, обведите мелом круг — всё, замерла, сидит неподвижно!).

Через философа Юрия Карякина мне удалось, наконец, выйти на помощника М. СГорбачева — на Анатолия Сергеевича Черняева. Выслушал и всё понял, первый: готовьте письмо, как можно больше точной информации!

Вот с этого, с удачи, и началось мое практическое знакомство с проблемой: Чернобыль и власть.

А в Минске вещи происходили удивительные. Даже высшее руководство республики, от которой Чернобыль в 6-ти километрах, какое-то время пребывало в неведении о происшедшем. Как мне потом пожаловался Слюньков Н. Н. (первый секретарь ЦК Белоруссии): «даже Щербицкий[117] даже не позвонил!» Сосед называется! То же самое на более низком партийном уровне: по обе стороны Припяти, на белорусском и на украинском берегу, жили-дружили секретари райкомов, часто уху варили сообща. И вот белорусские начальники видят: что-то обезлюдел украинский берег. Переплыли речку, а там уже ни одного жителя — эвакуировались. И ни слова, хотя бы по телефону: и не потому, что друзья они плохие, а потому, что хорошие партработники, превыше всего блюли тайну партийно-государственную.

Вот в эту цепочку, таких вот правил игры и взаимоотношений, я норовил встроиться со своей тревогой, письмом, наивно полагая, что правды они ждут и ей обрадуются.

Узнав, что я еду к Горбачеву, меня тотчас позвали на самый высокий республиканский уровень — к Николаю Никитовичу Слюнькову, Первому секретарю ЦК КПБ. Может быть, мне что-то непонятно и потому я решил ехать? Мне разъяснят…

Меня, неспециалиста, позвали сами. Моим мнением заинтересовались. Потому что я каким-то ухищрением смог выйти на уровень выше республиканского, на горбачевский. А вот когда в этот же кабинет прорывался в первые же после аварии дни настоящий специалист, руководитель белорусского атомного центра Василий Нестеренко, перед ним все двери захлопывались. Еще бы: из Москвы никаких распоряжений, а этот шумит, паникует, требует, чтобы людей оповестили об угрозе их здоровью, убрали с уличных лотков пирожки и фрукты, не проводили массовых мероприятий. (Может, и майской демонстрации не проводить?!)

Не без юмора он, Василий Нестеренко, хотя и говорили, что плакал (в прямом смысле) от отчаяния, что не слышат, не хотят ничего понимать, воспринимать. Но когда его гнали от начальственных дубовых дверей, он что придумал: мерить дозиметром щитовидки у секретарш. Те — в панику. Немножко, но передалось это и их начальникам, забеспокоились…

Вот от него, от Нестеренко я и получил конкретную информацию (о типах нужных нам приборов и т. д.). Он искал обходные пути, чтобы как-то прошибить стену, ну, и вышли мы друг на друга. У него, да еще у Николая Борисевича, президента Академии наук Белоруссии, получил я основную научную информацию. И для письма, и для разговора со Слюньковым.

Не очень-то я был готов к разговору: у руководителя республики вроде бы все «данные» об уровнях радиации по различным районам Белоруссии, а у меня лишь неотступная тревога и знание, но тут уж точное, что приборов для защиты миллионов людей от внутреннего облучения через продукты питания нет. Совершенно отсутствуют они, и когда будут неизвестно. А главное: будем ли стараться их получить, купить, сделать, если и впредь будет считаться, что «ветер дул никуда…»

Шесть с половиной часов государственного времени отнял я у первого лица республики. Я-то понимал, когда шел к нему, что меня позвали лишь потому, что теперь я не просто какой-то там писатель, нет, я человек, который едет к Горбачеву. Лишь в этом качестве я нужен и интересен, а точнее, опасен. Но хочется всегда думать о людях получше. Тем более что и плавный голос, и широкая улыбка, и воспоминание хозяина кабинета о своем голодном послевоенном детстве «пэтэушника» (ученика производственно-технического училища), рабочего на строительстве минского тракторного завода — всё настраивало на доверительный тон, даже на искренность. Ну, разве ему тоже не хочется, чтобы было как можно лучше? Кто же захочет; чтобы было Хуже? Да, да, уровни радиации в миллирентгенах и кюри на километр вроде бы не такие страшные (по его бумагам), правда, делали замеры больше с воздуха, с вертолетов и самолетов, но даже если и так — приборов для контроля за продуктами питания нет?.. Нет. Так это же вон чем грозит!

О переселении… Из «зоны» увезли людей. Ну, а которые рядом с «зоной», там детям жить можно? И почему людей не увезли подальше от «зоны», раз уж стронули с места, а поселили почти рядом? Не придется переселять еще раз? Ответ, который мне дан был, слово в слово и по пафосу совпадал с тем, что я потом слышал от директора института биофизики Академии наук СССР академика Л. А. Ильина: мол, эвакуируя такую массу людей, не обойтись без травм и даже жертв. Так что надо еще подсчитать, что гуманнее… (Пройдет несколько лет и мы услышим, увидим, как ученые типа Ильина или Председателя гидрометеорологической службы Израэля будут спорить прилюдно с партийно-государственными деятелями, кто и кого обманывал и кто требовал лжи. До сих пор спорят и приводят доказательства. С переменным успехом. Но тогда было полное единение между ними в действиях и взаимопонимание).

Еще проблема, которую республиканскому руководителю пришлось обсуждать с писателем (напомним: который едет к Горбачеву) — куда дели мясо зараженного скота. Ведь это тысячи тонн. В холодильниках? А не лучше было в могильниках оставить? Что с ним потом будем делать?… Снова ссылка на науку: вылежится — освободится от некоторых «элементов», а там видно будет. (Ну, а там, как уже известно, его стали смешивать с чистым продуктом — преступление, кстати, тоже освященное ведомственной наукой, московским Институтом питания).

Не могли не заговорить о судьбе строящейся в 30-ти километрах от Минска тепловой атомной станции — неужто и после Чернобыля продолжим? Мне были выданы цифры: потребность города в тепле, запасы нефти в Тюмени, средства, затраченные на строительство…

За окном здания, в котором мы находились, уже зажглись неоновые буквы и слова над крышей музея Великой Отечественной войны: «Подвиг народа бессмертен». Что пришло мне в голову, но я вдруг показал на светящиеся слова Николаю Слюнькову: «Вот, и ваше имя вот так, если спасете Белоруссию».

Прошло с того дня почти четыре года. Нет в Белоруссии более ненавистного миллионам людей имени, чем это —

Слюньков. На минских митингах плакаты: «Судить Слюнькова!» Скандирования во время чернобыльских забастовок в Гомеле: «К суду Слюнькова! Нужен чернобыльский Нюрнберг!»

Страшный итог жизни, в общем-то, не самого плохого человека, который встречался на моем пути. Он, конечно, в тот день, когда мы осторожненько перетягивали канат — каждый к своей правде — не догадывался, куда принесет его волна, уже подхватившая. Верно и преданно служа системе, выполняя все правила аппаратной игры, этот бывший «пэтэушник» буквально через полгода после Чернобыля стал членом Политбюро КПСС — о чем еще может мечтать партиец? Но развеялось всё, как мираж, после XXVIII съезда КПСС: он уже не член Политбюро, он лишь Слюньков, а это действительно страшно — носить сегодня фамилию, проклинаемую народом, понявшим, как его обманули и предали.

Три с половиной года больше миллиона белорусов (а сколько украинцев на своих таких же землях, а сколько русских на Брянщине и в Калужской, Тульской областях — тоже преданых своими руководителями) жили там, где жить нельзя, молоко от своей коровы пить нельзя, (подоил и вылей в яму), яблоко, гриб съесть опасно, и вдруг им сказано, они и сами давно предчувствовали, а сейчас поняли: они, их дети были лишь заложниками в какой-то бесчеловечной игре, партийно-аппаратной. Их держат, как подопытных кроликов — и даже сказав правду, все не переселяют.

А начал в Белоруссии это (и действительно так), он, Слюньков.

Конечно, не он один, и не был главным звеном в Большой Общегосударственной Лжи. Но в Белоруссии — он, как на Украине — Щербицкий, а в русских областях — свои руководители.

Ключевым в том нашем шестичасовом разговоре был, пожалуй, вот этот момент. Слюньков вдруг сказал:

— Позвали нас к Председателю Совета Министров Рыжкову, так Ляшко (украинский премьер) полтора часа плакался, клянчил о помощи, а наш Ковалев (белорусский премьер) за десять минут отчитался. Так Рыжков похлопал его по плечу: «Вот, украинцы, учитесь у белорусов!»

Не знаю, чего в словах Слюнькова было больше: призыва не ехать, не клянчить? Вон как на это смотрят там, наверху. Или же это был тот щедринский «административный восторг» чиновника, похваленного и поощренного, который готов теперь в лепешку расшибиться (и кого угодно заложить) только бы еще раз похлопали по плечу.

И всё равно трудно объяснить, как и что произошло после того, как письмо мое (я его все-таки отвез и передал) было неожиданно зачитано на заседании Политбюро (4 июня 1986 года). И Горбачев распорядился, чтобы в Белоруссию было послана комиссия. Авторитетнейшая комиссия выехала и так получилось, что я возвращался в Минск в-одном вагоне чуть ли не с двумя десятками министров и замминистров. Они не знали, что это я их везу в Минск, но и я этого тоже не знал.

2. Эх, Николай Иванович, что же вы сделали?

В одной из статей я вот так упрекнул Председателя Совета Министров Н. И. Рыжкова и именно за то, что он столь неосторожно похвалил, в пример поставил «скромных» белорусских руководителей. За счет собственного народа, нетребовательных и скромных. И без этого готовые пренебречь его интересами во имя партийной и государственной дисциплины, после того похлопывания по плечу они вообще голову потеряли в стараниях доказать, что поощрения достойны. Чего стоит хотя бы такой факт: засыпанная радионуклидами республика отправляет в соседнюю, пострадавшую меньше, все наличные поливальные машины. Мыть улицы, асфальт Киева, словно в этом не нуждался белорусский Гомель или Могилев. Так удивительно ли, что Московскую комиссию они завернули, чуть ли не с вокзала: не нужна нам помощь, сами справимся, да у нас и не так плохо, как вас и Горбачева информируют эти писаки! Казалось бы, приехали министры и замы приборостроения, союзной медицины, зам. председателя Госплана и прочие — воспользуйтесь, добивайтесь чего можно получить, тем более что вас уже обвинить не в чем: не вы клянчили, за вас это сделали. Ничего такого не произошло. Наоборот, когда тот же В. Нестеренко и другой физик Н. Борисевич заикнулись об истинных масштабах радиационного поражения на Белоруссии — это им дорого обошлось. Их немедленно удалили с руководящих должностей. Заодно нас с Нестеренко из списка баллотирующихся в академики: и это у нас контролировала партия.

Но всё это пустяки в сравнении с тем, что сделали с Белоруссией, с ее населением. Сегодня республика (вся) объявлена зоной бедствия. Конечно, Чернобыль виноват. Но и вся послечернобыльская политика руководства республики — причиной тому.

Жители «зоны» да и всей Белоруссии особенно возмущены тем, что сам Слюньков «сбежал в Москву» — после того, как отказался от всякой помощи республике. Да, это так. Но самое большое несчастье даже не в отказе от помощи. Не очень-то готово было руководство комиссии по ликвидации последствий Чернобыльской аварии, тот же глава комиссии Б. Е. Щербина расщедрится на серьезную помощь. Когда Белоруссия все-таки попросила валюту на приобретение хотя бы самых необходимых приборов (уж насколько настойчиво просила, не знаю) заместитель Рыжкова Архипов прислал такой ответ Совета Министров СССР: валюты не будет, обходитесь собственными ресурсами.

Воистину страшное последствие послечернобыльской палитики Слюнькова, Бартошевича (второй секретарь ЦК КПБ), Ковалева (Председатель Совета Министров БССР) заключалось в том, что они своим поведением задали программу всему государственному и партийному аппарату республики. Например, успехи или неуспехи работников медицинского надзора (от министра до врачей санэпидстанций) оценивались не по строгости контроля за продуктами питания и т. д., наоборот, насколько их деятельность и поведение соответствуют принципу: нет повода для паники. И вообще у нас всё хорошо. Поэтому и в Минске на центральном, комаровском рынке, и у себя на родной Могилевщине я наблюдал одну и ту же картину: женщина в белом халате сует в корзину с ягодами или грибами «микрофон» очень грубого, не восприимчивого к большинству излучения аппарата «Д-5» и даже не глядит на стрелку: а что глядеть, всё равно ничего не покажет, да и не требует никто никакой строгости или точности? Похоже, что как раз обратного требуют.

А уж обойти даже такой контроль проще простого: купи килограмм-другой ягод или грибов, мяса или молока сколько-нибудь, которые уже прошли «проверку», неси это к женщине в халате и получай разрешение на продажу всего, что ты сам привез на базар.

Правила игры, заданные на самом верху и в самом начале, выдерживались все последующие годы — и при новом руководстве республики. Действуют они, пожалуй, и сегодня. В результате: вместо того, чтобы локализовать радиоактивное пятно, и без того огромное, его размазали по республике и за пределами ее. Особенно потому, что в зараженных районах не только не прекратили земледельческих работ и животноводства, а даже наращивали и увеличивали планы, стремясь как бы и этим подтвердить, что изначальная оценка ситуации была верная. Где возводили дворцы культуры, пищеперерабатывающие цеха и т. п.? — в зараженных районах прежде всего. Дело в том, что средства на «ликвидацию последствий» все-таки выделялись Белоруссии, и даже не малые. Тратить их можно было лишь в пораженных зонах. Ну, и тратили: не на переселение людей, не на серьезный медицинский контроль и лечение, а на отмывку домов и даже деревьев, асфальтирование дорог, строительство школ-интернатов для детей (чтобы они поменьше находились на улице или, не дай Бог, в лесу, на реке) — сотни миллионов рублей и горы стройматериалов истратили впустую, не жалели, только бы люди жили там, где жить нельзя, невозможно. В партийных сейфах лежали карты с указанием: 40 кюри/км,2140 кюри, 300 кюри, но опасными «районами жесткого контроля» в Белоруссии по-прежнему (и в 1987, и в 1988–1989 гг.) считались лишь несколько районов.

Так что дело, конечно, не в Слюнькове только, или Щербицком, или Щербине, Ильине, Израэле, Чазове — крупных партийных или академических чиновниках. Они лишь звенья и проявление Системы. Созданной и возникшей из «партии нового типа», ленинской, построенной по принципу военной организации. Отрегулированная Сталиным за десятилетия террора, эта партия, вросшая в государство, слившаяся с государственными структурами, действовала в послечернобыльской ситуации по тем же правилам, теми же средствами, которые народам нашим уже обошлись в десятки миллионов жертв.

Но зачем это Системе — такие жертвы и страдания людей, что это ей давало, могло добавить? Она что «нарочно» вредит людям? Да нет, просто она не запрограммирована на обратную связь, на восприимчивость, на чужую боль и чужие, не аппаратные, чувства. Это всё равно, как упрекать мертвую природу в нечувствительности к ушибам и боли живых существ. В том-то и дело, что тоталитарная система сталинского типа (а она всё еще этого типа, невзирая на перестройку) в каком-то смысле мертвая, неодушевленная.

Я потом интересовался у одного секретаря обкома: вы же знали, понимали, что жить людям нельзя в ваших районах? Оказывается, знали уже в 1986 г. И даже некоторые докладывали начальству повыше. И что? А им отвечали: у нас есть наука и она подтверждает, что надо продержаться полгодика, годик, климат в Белоруссии сырой, дождливый, радиация уйдет в грунт, «растворится» (вот такая наука!).

— Ну, а что потом?

— А потом к нам приезжали сами ученые, из института биофизики, говорят, мы не учли, что в горящий реактор засыпали песок, свинец, излучающие частицы оказались как бы в не размываемых стеклянных капсулах. Говорят, мы ошиблись.

3. «Пора ставить на место…»

Как-то по телевидению в 1989 г. показывали: Михаил Горбачев приехал на Чернобыльскую АЭС, с ним Председатель Бюро Совета Министров СССР по делам энергетики Щербина, председатель Гидрометслужбы Израэль и новый директор Чернобыльской станции. Заверяют руководство страны, что с атомными станциями теперь всё в порядке. А если в чем и непорядок, так повинны в этом писатели, газетчики: мешают атомщикам трудиться во благо народа. Даже организовали «голос из толпы»: уймите, мол, печать, «неспециалистов».

Горбачев как-то все уходил от разговора, понимая, конечно, что чиновники хотят показать народу, на чьей он стороне. А потом все-таки показал: нет, мол, без помощи общественности трудно добиться главного — безопасности АЭС.

Это один лишь эпизод постоянной борьбы между теми, кто «саркофаг» хотел бы соорудить и над самой проблемой Чернобыля — полную секретность всех данных — и теми, кто сознавал: Чернобыльская катастрофа может повториться в любой час. Тревога нарастала, как ее ни глушили, людей, пытающихся заговорить вслух об этом становилось всё больше. Но в печать, на телевидение нас не выпускали. Когда в 1987 г. я выступил в минском Доме кино перед журналистами, а телевидение снимало наш об этом разговор, материал пролежал «на полке» почти три года. До поры до времени это был наш исключительно устный жанр — Чернобыльская беда. Для белорусского писателя Виктора Козько и украинца Юрия Щербака, для журналиста Бориса Куркина и физика Григория Медведева.

В этом жанре я попытался добиться чего-то на Пленуме советских писателей летом 1987 г. Побывав в Госагропроме, в этом монстре-ведомстве, порожденном, как ни печально, перестройкой и возглавлявшемся земляком нашего Генсека Мураховским, я убедился: ничего через аппарат добиться невозможно. А ходил я к ним с идеей-требованием: прекратить сельхозработы на зараженных землях и практику смешивания «грязных» радиоактивных продуктов (мясного фарша, молока, яичного порошка и пр.) с незагрязненными, чистыми. Это делалось отчасти потому, что «план» на продукцию из зараженных районов Белоруссии (и, конечно, Украины, России) нисколько не снижался. А надо бы земли эти вообще выводить из оборота. В ответ я получил письмо за подписью академика Н. А. Корнеева, в котором писателей приглашали…на борьбу с радиофобией. И на разъяснение народу правильности политики властей.

С этой же проблемой я вышел на трибуну писательского собрания. Слушали. Особенно, когда сообщал москвичам, что они едят сыр из такого вот смешанного молока. И что это наша, белорусов, благодарность за научные рекомендации московского Института питания.

«Литературная газета» набрала текст выступления, но у цензоров был самый строгий наказ: о Чернобыле ничего в таком духе не пропускать.

Приказов таких и запретов, как, оказалось, была уйма. Например, для медиков: никак не связывать заболевания, инвалидность людей из зараженных районов (и даже тех, кто прямо участвовал в ликвидации аварии) с Чернобылем. Мне позвонили из московской клиники ликвидаторы, прямо об этом сообщили. И имена-фамилии главных контролеров над этой практикой назвали: доктор Гуськова, академик Ильин. (Да, да, та самая симпатичная доктор наук Гуськова, с которой так успешно доктор Гейл сотрудничал в 6-й поликлинике Москвы сразу после аварии. Но откуда было знать американцу то, что и мы узнали не сразу. Возможно, специалист доктор Гуськова и стоящий, но как бывает карательная психиатрия, и ее практикуют тоже специалисты, так и вот такая радиология бывает — служащая не людям, а Системе).

Когда я ходил в Госагропром, выступал на писательском Пленуме, у меня, уже, казалось, наученного Слюньковым и его командой, всё равно оставалась иллюзия, что они там наверху нуждаются, бедные, в нашей помощи. Разве не будет рад в глубине души новый секретарь ЦК Белоруссии Ефрем Соколов, если кто-то там, без его стараний и риска с его стороны, добьется сокращения плана на централизованные поставки. Всё то же наивное непонимание наше, что им ничего так не жалко, как власти, чем они никак делиться не склонны, так это властью и авторитетом. Им все кажется, что если, например, что-то полезное сделать хотят неформалы, народные фронты (или вот такие одиночки-писатели) — это замах на авторитет партии (а, следовательно, и их лично). Н. Н. Слюньков прямо заявил: «Этот писатель думает, что у него одного душа болит за республику!»

В газете мое выступление не появилось. Но на столе у руководителей республики — немедленно. Долготерпение их лопнуло. Были позваны редакторы газет, возникла даже идея нового издания для таких дел — «Политического собеседника». Формула-указание: «Всё, пора их ставить на место!» (Когда они разрабатывают вот такие ходы за дверями кабинетов, им кажется, что мы об этом не узнаем).

С этого началась активная газетная и устная кампания, в результате которой я оказался жителем Москвы. Что ж, поближе к Горбачеву, к перестройке — свои в этом преимущества. И я ими вскоре воспользовался.

4. Второе письмо.

С ленинградцем Даниилом Граниным решили мы идти на Старую площадь к Горбачеву с нашими общими писательскими проблемами. Это была уже весна 1988 г. В Москве своя борьба — за влияние на ход перестройки со стороны демократов или консерваторов — из числа писателей. Разве могло нам нравиться, когда от имени писателей (т. е. и от нашего имени) на партийных съездах глаголят, например, дремучий лигачевец Марков или любимец генералов — Карпов. Что у нас с ними общего: членство в одном Союзе писателей? Так зачем такой Союз — прибежище для литчиновников…

Конечно, идя на встречу, рассматривали, как тут устроился наш, тогда еще абсолютный кумир, Михаил Сергеевич: у секретаря ЦК Белоруссии кабинет и обстановка куда внушительнее! Поднялся навстречу, здороваясь. Ко мне: «А, Олесь! Или по-белорусски как: „Алесь“?

Было естественно поблагодарить его за ту немедленную реакцию на мое письмо о Чернобыле, о Белоруссии.

— А, то твое испуганное письмо!

Горбачевское „ты“, я знаю, некоторых коробит, но я и сам часто сбиваюсь на этакое панибратство. С людьми даже малознакомыми. Наша невоспитанность: у меня — партизанская, у него — специфически партийная. Хорошо, если бы это был наш самый большой недостаток.

Но про письмо он сказал: „испуганное“. Вот это и произошло — с такой информацией, с таким заключением вернулась тогда к нему Ильинско — Израэлевская комиссия. Ясно, что доложено было: преувеличения, эмоции неспециалиста, писатели, они такие!

— Ну, как у вас в Белоруссии дела?

— Дела гораздо хуже, чем я писал тогда.

Из двух часов общего разговора, по крайней мере, половину времени забрал Чернобыль.

Всё, что не находило выхода в печати, я старался, спешил выложить первому лицу в государстве. Заметно было, что такая информация сюда просто не доходит. Помрачневший Горбачев вдруг сказал:

— Напиши мне всё это. Напиши.

Приободренный, я решил „расширить прорыв“ — заговорить вообще об атомной энергетике в наших условиях. Сообщил, какой апокалиптический „график“ оставил покончивший с собой академик Валерий Алексеевич Легасов. Продиктовал мне (я однажды побывал у него в больнице) график „новых Чернобылей“, т. е. последовательность будущих взрывов станций чернобыльского типа. А их — пятнадцать реакторов.

— Ну, Легасов тоже во многом повинен… Действительно, до того, как самоотверженно гасить Чернобыль и затем придти к драматическим выводам обо всей нашей энергетической политике и практике, этот баловень судьбы вполне вписывался в структуры и действия, приведшие к Чернобылю.

— Видимо, так, — возразил я Горбачеву, — но он хотя бы искупил и так страшно свой грех, а другие…

— Почему же нам они не сообщают об этом?

— Я спрашивал у Легасова: знают об этом другие ученые? Знают, ответил. А почему молчат? Клановый интерес. Горбачев взглянул на сидевшего за столом вместе с нами помощника своего Ивана Фролова:

— А ведь, правда, наверное: клановый. И снова повторил:

— Напишите мне об этом. И даже срок указал:

— До восьмого марта постарайся.

Этот разговор, казалось бы, случайные его фразы, многое объяснили потом — в событиях, которые последовали за нашей встречей.

Письмо я написал, перед этим обзвонив знакомых мне академиков (встретиться — времени не оставалось), ища подтверждения или опровержения каким-то своим мыслям и представлениям — у Велихова, Воробьева, Капицы, Гольданского, Моисеева.

События развиваться стали в неожиданном направлении, как это часто бывает с Горбачевым: самую крупную карту выкладывает, когда никто не ждет. Когда он требовал: напиши мне! — видимо, что-то уже планировалось. И разговор только подтолкнул уже вызревавшее. Потому и срок указывался, торопил с письмом, с информацией, о которой услышал.

Дальше — с чужих слов. У Горбачева (присутствовал и Рыжков) собраны были „атомщики“: руководители, ученые. Ну, как, мол, дела после Чернобыля? Отчеты пошли: делается, сделано то и то, такие-то трудности, но преодолеваем. Обычная, ни к чему не ведущая чиновничья игра-присматривание: а зачем нас все-таки позвали? И тогда заговорил Горбачев: еще один Чернобыль, и нас с вами не будет здесь — это вы понимаете? Страна не выдержит нового Чернобыля, народ не простит. Безопасность станций — главная цель и задача. Нужен, возможно, специальный институт по безопасности АЭС…

Но самое главное, „козырное“: каждый из вас едет на какую-то АЭС и привозит заключение, под личную ответственность, насколько станция надежная.

Ваша клановая, круговая безответственность — это больше не пройдет! — так, видимо, прозвучало.

И вот что произошло дней десять спустя: одиннадцать (!) реакторов предложено было готовить к остановке. Переполох начался в Совете Министров: а чем компенсировать энергию их?

И хотя закрыли, в конечном счете, всего лишь армянскую АЭС, но приговор послечернобыльской безответственности и показухе был произнесен. Важно было не дать заглохнуть импульсу. Вот почему я решил печатать письмо, в виде статьи. Я знал, что несколько чернобыльских статей (Г. Медведева, Б. Куркина и др.) уже лежат в редакциях журналов, но только Ю. Щербаку в „Юности“ удалось напечатать репортаж-голоса „Чернобыль“. Решил пробиваться через „Новый мир“, там редакторствует упрямый Сергей Залыгин.

Статью набрали, пошла в цензуру — и, конечно, в „директивные органы“. В ЦК, к Щербине, в Совет Министров, куда еще можно только предполагать. В „Новый мир“ тотчас были присланы три письма ученых высокого служебного чина, обслуживающих атомное ведомство. „Выступление в печати, обращение в высшие партийные органы писателя А. Адамовича по проблемам атомной энергетики, в частности, предлагаемая к публикации в журнале „Новый мир“ статья, не позволяет специалистам в области энергетики оставаться в стороне от этой целенаправленной кампании…“

И дальше на нескольких страницах академик Н. Н. Пономарев-Степной и доктор физико-математических наук А. Ю. Гагаринский, утверждали, что такие, как Адамович наносят удар и „неприемлимый урон народному хозяйству в самый критический для его перестройки период“.

Другой ученый, заместитель директора Института биофизики Министерства здравоохранения СССР К. И. Гордеев, ссылаясь на фрагмент моей статьи, опубликованной в „Московских новостях“ (нам удалось прорваться вначале с фрагментом [статья „Честное слово, больше не взорвется…“] „МН“ № 29 за 1988 г.), особенно был возмущен утверждением, что „всё, что связано с радиационными последствиями аварии, либо замалчивается, либо искажается и существенно в угоду „атомного ведомства“… С этим нельзя согласиться, так как подобное утверждение полностью отрицает ту громадную и разностороннюю работу, которую с первых дней аварии постоянно выполняют в пострадавших районах специалисты медицины, Госкомгидромета, Агропрома, работники местных и центральных советских и партийных органов по доведению до населения параметров фактической радиационной обстановки в каждом населенном пункте…“ И т. д. и т. п.

Я не отвечал доктору технических наук Гордееву, так же как и А. П. Поваляеву, „заместителю начальника Главного управления“ разных служб Госагропрома, а если бы пришлось, спросил бы: какое, например, участие их ведомства принимали в сознательном лишении всего населения дозиметров. Вот так они „доводили до населения“ правду о радиационной обстановке: всячески, тормозили (и всё еще тормозят) выпуск индивидуальных дозиметров.

Нет, письма этих ученых были для нас, для редакции, как дар неба. Теперь можно было напечатать их тоже, чтобы сопровождали статью писателя, как конвой. Плюрализм мнений!

Что же их (и не только их) взволновало так в моем письме Горбачеву (к ним пришедшем как статья)?

Вот она — в законченном виде.

5. „Честное слово больше не взорвется, или Мнение неспециалиста…“

Почти полгода борьбы с цензурой, с Главатомом и обслуживающими его ведомствами, с самим Советом Министров СССР (ведь Щербина Б. Е., наш главный тогдашний оппонент — заместитель Н. И. Рыжкова). И, наконец, статья в „Новом мире“ была опубликована (№ 8. 1988 г.).

Не сразу, но пошли и другие публикации в разных изданиях, удерживать секретность ведомствам было все труднее. Назову лишь новомирские публикации: „Цена мнений: неспециалиста и специалистов“ А. И. Воробьева (1989.№ 3), „Атомная энергетика — надежды ведомств и тревоги общества“ — страстные, спорные отклики ученых различных взглядов и людей, живущих на зараженных землях» (1989.№ 4). И, наконец, работа Г. Медведева «Чернобыльская тетрадь». [Новый мир. 1989. № 6].

Борьба с политикой властей вышла на новый качественный уровень, когда в этот спор вступили общественно-политические движения — Белорусский народный фронт и украинский «Рух». Люди из «зон» наконец заговорили на митингах, вышли на манифестации, стали прибегать к забастовкам.

Атомная энергетика и ее авторитет в нашей стране практически повержены, и причины этого не только в самой Чернобыльской катастрофе, но еще и в бездушной и лживой послечернобыльской политике властей. Ни один из 38 вновь строящихся реактор-блоков общественность не позволила ввести в действие. Когда ситуация дошла до того, что на Хмельницкой АЭС, например, операторы действующих блоков с трудом могут пройти, прорваться сквозь кордоны разгневанных людей к своим пультам, министерство атомной энергетики в панике протрубило большой сбор — как сторонников, так и противников атомной энергетики. Позволю себе по «Правительственному вестнику» (1990.№ 30/56. июль) процитировать собственное выступление: «Я считаю, что своей безответственностью, трудовой безнравственностью мы заслужили мораторий на АЭС. Но сегодня я попробую говорить с позиции защитника атомной энергетики. И в этом непривычном для себя качестве скажу — отрасль должна стать самым строгим своим критиком. Поймите, еще одна авария не обязательно у нас — будет означать конец атомной энергетики (в мировом масштабе). А пока отрасль идет позади, лишь уступая критике со стороны, нажиму публицистов, требованиям общественности, веры ей не будет. Хоть какое-то доверие получите, когда профессионалы будут опережать общественность в гласности, откровенности. Именно тот, кто заинтересован в развитии атомной энергетики, должен быть особенно нетерпим к любым изъянам техники, недоговоренности, дезинформации. И еще — нужна добровольная зависимость от мнения международной общественности: только с ее помощью наша атомная энергетика может вернуть доверие людей».

Позволю себе такую параллель: вряд ли способен поверить народ наш в какую-то обновленную модель социализма (гуманного, демократического). Чем дальше, тем яснее: не верит и не поверит. Так же он не верит и физикам, атомщикам (тут они в положении наших коммунистов). Что те создадут безопасные реакторы, «абсолютно безопасные» АЭС. Сталин и Чернобыль окончательно добили: один — идею и практику коммунизма, второй — атомную энергетику в нашей стране. По крайней мере, на обозримые времена.

6. Прорыв совершен, нужен еще один.

Да, сегодня, в конце 1990 г., мы живем несколько в иной ситуации, если иметь в виду наши чернобыльские дела. Как и во всем остальном в стране: гласность почти полная, а вот дела отстают.

Уже и Верховный Совет СССР принял постановление, в котором прямо сказано: недооценены были масштабы катастрофы и, кроме того, огромный вред принесла царившая в этих вопросах непроницаемая секретность.

Так что с гласностью как бы всё нормально.

Принята и практическая программа (а точнее, несколько национальных программ по ликвидации последствий чернобыльской катастрофы; белорусская, украинская, российская). Определены, названы средства, необходимые для выполнения программ — это десятки миллиардов рублей. (Кстати, общий ущерб от аварии, прежде, теми же «оптимистами» из ведомства определяемый в 8-10 млрд. рублей, сегодня подсчитан объективными учеными, и вот Ю. И. Корякин [в своей работе «Оценка экономических потерь, вызванных Чернобыльской катастрофой»] называет цифру: от 170 до 210 млрд. рублей. Но и это без расходов на медицинское обслуживание, пострадавших). Наконец осознали: Чернобыль — не позади, он впереди. На десятки и даже на сотни лет впереди. В социальном медицинском, психологическом смысле. Это катастрофа глобальная, без преувеличения, величайшая в XX столетии. «Ликвидировать последствия» Чернобыля просто невозможно. Вопрос стоит о том, как хотя бы адаптироваться к тем условиям, которые созданы на огромных территориях «мирным атомом» и как сделать переносимой, возможной жизнь для миллионов белорусов, украинцев, русских. Как обезопасить другие земли, страны, народы от первого и от возможных, последующих Чернобылей. «График Легасова» — разве он не может быть продолжен на АЭС в других странах? А что если такой «график» уже лежит перед глазами Господа Бога?..

То, что именуется сегодня «мирной» жизнью, для сотен тысяч людей — в каком-то смысле пострашнее войны. Хотя бы потому, что враг невидим и вездесущ. А уж белорусы-то знают, какова она, война: каждый второй житель республики погиб во второй мировой войне. И все-таки спросите у женщины из могилевской или гомельской деревни, которая вот только что подоила свою коровку, но не вылила молоко в яму-«могильник», как ей предложено и положено делать постоянно, а принесла в дом, чтобы добавить потом в корм кабанчику (что тоже не стоило бы делать). Отвернулась, а ее ребенок, выросший на молоке магазинном (конечно же, дефицитном) как в чудо, погрузил в теплое, пенистое свой пальчик и лизнул — а мать увидела. Напуганный разговорами взрослых об этих невидимых «кюри» и «бэрах», подстерегающих его на каждом шагу, ребенок отдернул руку: «Ой, мама, я не пил, я только попробовал!» Каково матери? А этим детям, какими сжавшимися внутренне, обворованными они вырастают (не говоря уже об увеличенных «щитовидках», вечно воспаленной носоглотке, анемии от малоподвижности и отсутствия витаминов, хотя яблоки в садах и ягодники ломятся от плодов) — у них невидимый враг отнял радость дождя, росы утренней, общения с лесом, рекой, счастья сорвать гриб или вырвать и съесть морковку, огурец. Не пробеги по улице (пыль особенно опасна), не сядь на траву. Они и бегают, и садятся, и купаются в реке — дети же! А потом их везут в Минск. Как и предсказывали еще в 1986 г. добросовестные медики, нарастают заболевания лейкемией, раком крови. Но, говоря про «обыкновенные» болезни, потому что ослаблен иммунитет: «радиационный СПИД».

Ну, а что та женщина, только что принесшая в дом опасное молоко. Она занята делом еще более опасным для своего и детей здоровья — начинает готовить завтрак в обыкновенной «русской печи», которую топит дровами или, что еще хуже, торфом. Тут уже побывали кочующие дозиметристы, сунули прибор в печь: «О, тетка, у тебя не печка, а реактор! Ты куда пепел выносишь?» А куда она выносит — на огород. Да и разве вынесешь эти проклятые «рентгены», приходится яичницу жарить в «реакторе». Ей всю квартиру проверили, а лучше бы и не делали того, раз ей и дальше жить здесь, и неизвестно, сколько еще, с детьми: «Детей лучше держать в той комнате, а в этой дела похуже, надо вымыть, вычистить…»

А разве не моют, не чистят. И землю вывозили, и заасфальтировали дворы, чего только не делали, а невидимый враг снова и снова возвращается, он повсюду. Около 400 тысяч людей в одной только Белоруссии нуждаются в немедленном переселении. Десятки тысяч детей. Даже по официальным данным засыпано радионуклидами — 27 городов, 2670 населенных пунктов — попробуй всех пересели сразу. Времени-то сколько потеряно? А средств? И их в стране не хватает для всего.

Без помощи международной та женщина с ребенком неизвестно еще когда вырвется из чернобыльского кошмара.

Когда в Минске по призыву Белорусского народного фронта проходил Марш, названный Чернобыльским (осенью 1989 г.) я уговорил поехать со мной физика-атомщика Евгения Павловича Велихова, который тоже в 1986 г. гасил реактор: «Посмотрите, как еще много надо гасить!»

Хотя минские и районные власти по привычке пытались помешать людям приехать из зараженных зон (знали, какие будут лозунги и что услышат на митингах в свой адрес), собралось более 30 тысяч человек. Над каждой группой людей «оттуда» черные полотнища с цифрами: какая и где радиация, цезий, плутоний, стронций. Повидал, послушал всё происходившее новый директор Курчатовского ядерного института, где так болезненно воспринимали всегда «замах» общественности на «мирную» ядерную программу, и когда мы вернулись на заседания Верховного Совета, Велихов сам предложил: надо писать письмо Горбачеву, надо вывозить детишек.

И тогда-то возникла идея: обратиться к западным международным фондам, организациям с просьбой приглашать детей Чернобыля на отдых и лечение.

Практика эта сейчас приобрела размах очень широкий.: Индия, Израиль, Голландия, ФРГ, Испания, США, Англия, Канада, Италия, Греция, Япония, — где только не побывали детишки из Богом забытых Краснопольского, Брагинского, из других районов Белоруссии, Украины, брянские и тульские.

Низкий поклон вам, кто позвал их, на две, на три недели помогли забыть, что молоко — враг, яблоко — опаснее гранаты, рыба — яд, воздух — яд, всё вокруг — враг тебе.

Но в это время в минских клиниках всё равно умирают от лейкоза дети: по телевидению вся страна знакомится с печальным личиком, со слабой улыбкой ребячьей, мы узнаем имя маленького страдальца, а через какое-то время нам сообщают: тот Васенька, та Оленька уже умерли…

Ведь в Минске нет возможности делать даже пересадку костного мозга, а попасть в зарубежную клинику, пока очень трудно. Были приглашения из ФРГ, из Испании…

Брюссельская фирма «Эутон» берется построить в самом зараженном из больших городов, в Гомеле, лечебно-диагностический и научный комплекс, международный по статусу, независимый от наших структур. Хотя советская сторона тоже вкладывает 50 млн. долларов. Но очень необходимо финансовое кредитование зарубежных фирм, фондов. Цель: оказывать современную медицинекую помощь населению с тем одновременно, чтобы результаты наблюдений стали достоянием мировой науки. Только такое постоянное наблюдение и одновременно лечение на высшем медицинско-технологическом уровне способно дать ответы на медицинские и гуманитарные проблемы, встающие перед современным человечеством.

Брюссельский научный совет по Гомельскому проекту возглавляет академик Воробьев Андрей Иванович. При госпитале будет создана образцовая ферма по производству чистой продукции. Что тоже очень важно.

Был я недавно в Японии по приглашению общественных организаций, обеспокоенных безудержным строительством АЭС на японских островах. Случилось так, что группа лоббистов ядерной энергетики побывала в Москве, с кем они встречались, от кого получали информацию, можно лишь предполагать, но, вернувшись, объявили на всю страну: Чернобыльская трагедия — это миф. Ну, погибло тридцать человек! А остальное — проявление психоза, радиофобия, не более.

Мы и прежде были свидетелями такого вот странного «облучения» зарубежных специалистов после того как они пообщаются с уже упоминавшимися нашими чиновниками от науки. Горько и стыдно было белорусам слушать летом 1989 г. приехавших в пораженные районы представителей МАГАТЭ: Пеллерина, Бенинсона, Уайта, когда они навязывали нам, белорусским крестьянам, так называемую «концепцию Ильина»: сидите, может, еще и не наберете 35 бэр. Тем более, что у Рыжкова нет для вас средств, денег. От кого же эти ученые приехали: от МАГАТЭ или от нашего министерства финансов? Но, скорее всего — от атомной энергетики, ее мировой престиж — превыше всего. А потому Чернобыля не было! После многочисленных встреч, выступлений в Токио и Нагасаки, обширной прессы и телевизионных передач — японцы относятся к ситуации в мировой атомной энергетике и к своим, наверное, достаточно качественным АЭС с огромной ответственностью — я получил письмо от молодых своих японских друзей (написано по-русски):

«Уважаемый Александр Михайлович!

Прошло полтора месяца, как мы слушали Вашу лекцию. С тех пор мы разговаривали с нашими депутатами парламента и советским посольством, и слушали доклад члена японской делегации, которая инспектировала Чернобыль.

И мы решили провести „благотворительный аукцион для детей Чернобыля“. Японские артисты, политики и художники предложат свои личные вещи и мы продадим их…» (И дальше вопросы: куда и что присылать, какие медикаменты, аппаратуру).

Дорогие, милые ребята, девчата, японские наши друзья Масамоси Такэучи, Харухиса Исикава, Кёкео Эндо, Юи Кимура, а также друг мой Таке, в доме которого я ночевал и который называл себя «лесорубом», то, что движет вами — спасет нас всех. Не только от последствий прошлых катастроф, но и будущих.

Маленькую Японию опоясывает то ли ожерелье, то ли петля (как, с какой точки зрения взглянуть) из 37 АЭС и еще стольких же строящихся. А сколько в других странах, во всем мире их — потенциальных Чернобылей. Можно уверить себя, других: ну, наша технология не подведет! Это в нашем-то мире, где еще и войны вспыхивают, и терроризм процветает? Андрей Дмитриевич Сахаров, один из тех, что стоял у истоков атомной энергетики, не случайно пришел, в конце концов, к однозначному выводу: все АЭС с поверхности планеты следовало бы убрать, а если строить, то под землей, в скальном грунте.

На втором заседании недавно созданного Международного Московского энергетического клуба, которое состоялось в Бохуме (ФРГ) обсуждался и этот вопрос. Я, например, сторонник (согласились и некоторые, куда более квалифицированные специалисты) возрождения американского «плана Баруха», но уже для «мирного» атома.

Строжайший (с санкциями) международный контроль за качественным уровнем атомной энергетики (проектирование, строительство, эксплуатация). Если какая-то страна (как Австрия, Швеция) готовы отказаться от риска иметь АЭС, они должны иметь гарантии, что не пострадают от соседей. (Как Белоруссия пострадала).

Член клуба профессор Залесски (Франция) начал практическую работу по созданию Международного Фонда для закрытия атомных станций, которые опасны для всех. Сделан подсчет, анализ: у кого и сколько таких станций. И снова сконцентрировалось внимание на тех пятнадцати «Чернобылях», о которых перед концом своим с тревогой говорил Легасов. Но не только у нас есть они, потенциальные Чернобыли. И потому так необходимо международное соглашение, возможно, в рамках ООН, о каком-то варианте «плана Баруха» для «мирного» атома.

Чтобы кроме всего прочего, население других стран не оказалось в случае новой беды в таком же положении, в каком мы оказались. Нужна постоянная готовность (международная) тут же отселить, лечить, спасать.

Но нужно и кардинальное решение проблем энергетики, развития альтернативных форм ее, чтобы не оставаться заложниками ядерной. Даже усовершенствованной.

А что, если действительно перед глазами Господа Бога уже лежит «график» нашего людского безумия?.. Чтобы не произошло новых бед, люди должны извлечь все уроки из нашей трагедии.

Сообща погасить Чернобыль, который все еще пылает на огромных территориях Белоруссии, Украины, России.

25-29 августа 1990 г. Москва.

Выступления в Японии

1. Беда учит

Я приехал из страны, где рейтинг, авторитет всего японского (технологий, трудовой морали, даже вашей программы атомной энергетики) очень высок. Поэтому я никак не собираюсь, да и не могу, ставить своей целью, рассказывая о наших мирных атомных программах, как-то воздействовать на ваши через общественное мнение. Нет и нет, меня пригласили рассказать правду о чернобыльской катастрофе, как она видится из Белоруссии, откуда я родом. А уж вы сами, если угодно, используйте эту правду применительно к своим условиям. Ведь они не одинаковы, наши и ваши условия: у нас нефть, газ, уголь — на десятилетия хватило бы. У вас этого нет, и вы исходите из этого в своих программах. Мы же без АЭС могли бы и можем просуществовать еще лет 20–30, дожидаясь действительно безопасных технологий. Не своих, так чужих, ваших, например.

Так что мы объективно даже заинтересованы, чтобы вы активно развивали атомную энергетику.

Но хотим быть честными и рассказать вам всю правду. А уж вы сами делайте из нее выводы.

Есть нехитрый фокус: курицу сажают на пол, обводят мелом круг, и она сидит, не шевелясь, завороженно.

Приблизительно так произошло с мировым общественным мнением (и японским тоже) после Чернобыля. Все внимание в 30-километровую зону. И лишь про жертвы первых дней и недель аварии говорят, пишут — про 31 человека с лучевой болезнью.

А что произошло и происходит на самом деле?

Чернобыль для нас не позади, а впереди.

Радиоактивная грязь обнаружена на 10000 км2 Белоруссии, 2000 км2 Украины и 6000 км2 западных областей РСФСР.

Мир долгое время смотрел лишь в сторону Украины, на Киев. Не обратив внимания на сообщения, что ветер дул в основном (первые недели, самые страшные) на север, т. е. на Белоруссию.

Ученые подсчитали, что по цезию (а еще плутоний, стронций, горячие частицы и т. д.), — так вот только по цезию-137 — чернобыльская катастрофа равна 350 Хиросимам. 30 «хиросимских» бомб — на Украину, 20 — на русские земли и почти 300 хиросимских (по радиации) бомб — на Белоруссию. Зараженность различная: от 5 до 140–200 кюри на км и выше.

В Белоруссии 1/4 пахотных земель, лугов, угодий «грязная», т. е. и продукция их опасна для здоровья. А это условия жизни 2,5 млн. человек. Притом 150 тысяч живут на землях, где от 40 до 140 и выше кюри на километр. До сих пор они не переселены на чистые территории. Выселяли лишь из 30-км зоны.

Почему так, как могло так быть и почему продолжается — это особый разговор о нашей бюрократической системе. Или о прямом служебном преступлении. А пока о фактах.

Вы от радиационных последствий Хиросимы (если иметь в виду излучения на пораженной территории) избавились достаточно быстро. Наши территории будут опасны еще десятки лет: «мирный» атом, когда он вырвался из-под контроля, оказывается, еще опаснее «военного» (время полураспада при взрыве реактора тяжелых элементов куда длительнее).

Врачи, ученые (не лоббисты атомной энергетики, а таких у нас тоже хватает) предсказывали: вначале «радиационный СПИД» — ослабление иммунной системы и инвалидность или смерти от «обычных» болезней (легочных, сосудистых и т. д.), затем, через 2–3 года всплеск рака крови, лейкоза (он уже начался), через 10–20 лет онкологические последствия, дальше — генетические.

Всё идет по этому страшному графику, и десятимиллионный народ, белорусы, стоит перед реальной угрозой национальной катастрофы. Белорусам вообще достается от матушки-истории. Во второй мировой войне погиб каждый четвертый житель Белоруссии. Сейчас угроза нависла над каждым пятым. Еще бы — 300 Хиросим! Ну, и, конечно, своя беда у украинцев, у русских.

Пришлось признать, на государственном уровне — в предложенных Верховному Совету СССР, программах трех республик по преодолению последствий чернобыльской катастрофы — говорится прямо: страна без международной поддержки не совладает с этим. Требуются десятки и десятки миллиардов рублей и главное — технология, медицинская помощь всего мирового сообщества. От казенного оптимизма прошлых лет не осталось и следа. Вопрос ставится так: «ликвидация последствий чернобыльской катастрофы», полное преодоление ее последствий невозможно в принципе. Проблема стоит в глобальном плане, это всей планеты проблема: как приспособиться, адаптироваться всей биосфере Земли к Чернобылю, к новому для нее постчернобыльскому состоянию. (Реальна угроза Средиземному морю, а значит, Европе, Северной Африке: днепровский радиоактивный ил в любой момент при паводке может двинуться к Черному морю.) Последствия Чернобыля полностью ликвидировать невозможно — для всей Земли. Как и для отдельных людей, пострадавших от аварии.

Вопрос стоит хотя бы о смягчении последствий. Например, в стране явно не хватает опыта и аппаратуры для лечения детского и вообще лейкоза. В Белоруссии вообще нет этих возможностей, хотя заболевания именно здесь наибольшие. А впереди возрастание онкологических и генетических проблем… Многие страны уже принимали наших больных детей, или есть уже договоренность: Индия, Израиль, Голландия, США, Испания… Но, повторяю, для Белоруссии важнее всего и уже выдвигалась такая идея: создание международного медицинского центра в пораженных зонах — для изучения и смягчения биологических последствий катастрофы. Последствия, конечно, не только биологические, но и психологические, а также социальные. Катастрофа для нашего народа, считается, пострашнее всего пережитого нами в годы войны. Там убили миллионы людей, сожгли сотни городов и десятки тысяч деревень, но выжившим осталась плодородная земля, чистая вода, радости детства, грибы, ягоды, овощи. Сейчас для миллионов людей всё это стало опасным или враждебным. Притом угроза не сужается, не становится меньшей с годами, а наоборот — возрастает. Например, украинский Днепр, а также Припять питают водой города, где живут 35 млн. человек. Удалось осадить на дно хранилищ и запруд радионуклиды, но их там накопилось столько, что достаточно большого паводка, как 35 млн. человек испытают новый Чернобыль. А следом, как уже говорилось, это распространится и на побережья Средиземного моря.

Или — «горячие частицы». Когда горел реактор, уран, графит, жерло четвертого блока засыпали песком, свинцом и пр. — все это в виде сплавленных частиц рассеялось на огромных территориях. Очень опасны «горячие частицы» при вдыхании: вскрытие умерших показывает — до 10–20 тысяч в легких человека. А это — гарантированный рак. Но и еще одна угроза: со временем эти частицы начнут распадаться под воздействием природных факторов — и новый всплеск радиации на огромных территориях.

Вы хотя бы живете в Хиросиме, приезжаем мы, иностранцы, в Хиросиму. В «наши» Хиросимы (в Белоруссии — 27 городов, 2700 деревень — по официальным данным) приходить, приезжать надо с дозиметрами, которых у нас, кстати, тоже катастрофически не хватает.

Мы к чернобыльской катастрофе оказались совершенно неготовыми. Сгубили нас оптимизм и эйфория атомщиков, безответственность государственного аппарата. Один из авторов чернобыльского реактора, академик Александров, заверял, что эти штуки можно в центре Москвы, на Красной площади устанавливать.

Сейчас мы умнеем, но какой ценой! Пусть умнеет и весь мир, помня, что дурацкий, как оказалось, лозунг времен расцвета атомной энергетики «Мирный атом — в каждый дом» может осуществиться на практике. Но слишком всерьез. В деревнях люди знают: вот на кухне опасно быть, а в спальне менее опасно — «мирный» атом у них под подушкой, в тарелке. Даже на могилу к умершему от лучевой болезни отцу (если он заболел в Чернобыле) приходить надо не очень часто: земля «светится».

Ваши программы — это ваши программы. Не нам японцев учить технологии. Но на нашей беде поучитесь все-таки и вы.

И помогите нам.

2. Хатынь, Хиросима, Чернобыль…

Как стремительно множатся знаки беды в наш век: после Хиросимы и Нагасаки — Чернобыль. Если спросите у белоруса (а я из Белоруссии), что еще равновелико названным трагедиям, он назовет Хатынь — деревню под Минском, где кладбище-мемориал 628 белорусских деревень, сожженных немецкими фашистами вместе с людьми. Люди сгорели заживо, как и в Хиросиме, — больше 100 тысяч. Поляки назовут Катынь — место сталинского геноцида под Смоленском. Хатынь и Катынь — звучат похоже, да и по сути одно и то же: геноцид.

Да, всё это знаки геноцида, покушение на жизнь целых народов, наций: атомный геноцид, фашистский, сталинский…

В Белоруссии сегодня говорят о чернобыльском геноциде по отношению к белорусскому народу. Тут и цифры потерь соотносимы: в годы минувшей войны погиб каждый четвертый житель Белоруссии (2,5 млн. из 10). Сегодня ровно столько жителей Белоруссии живут на пораженных чернобыльской радиацией территориях. Там свирепствует «радиационный СПИД» — стали смертельными некоторые обычные болезни, поскольку ослаблена иммунная защита. Растут заболевания крови, лейкоз, особенно у детей. А впереди — онкологические заболевания и генетические изменения.

Потому-то мы и говорим: Чернобыль не позади, он впереди. Я говорю, прежде всего, о Белоруссии не только потому, что сам я белорус. Но еще и потому, что именно эта республика Советского Союза больше всего пострадала от аварии. Чернобыльская АЭС размещена на территории Украины (в 6 км от белорусского Полесья). Но как писала одна наша газета в дни катастрофы: «Ветер, к счастью, дул не на Киев…» Но он дул куда-то. И именно в сторону Белоруссии.

Ученые считают: из 350 бомб (по радиации, по цезию-137 прежде всего), равных хиросимской, 300 упали на Белоруссию. Досталось и Украине, и русским западным областям, ну, а Белоруссия пострадала снова не меньше, чем в годы минувшей войны. Заражены 27 городов, 2700 деревень на территории более 10 тыс. кв. км (это по официальным данным). А это — надолго. Страшная трагедия Хиросимы, Нагасаки длится и сегодня — в судьбах пострадавших и ныне живущих жертв атомной бомбардировки, в памяти японского народа. Но сами земли, воды, растительный мир очистились сравнительно быстро. Так бывает при взрыве бомбы: тяжелые элементы разрушаются. Взорвавшийся реактор, как вулкан, выбрасывает их в устойчивом виде: цезий, плутоний, стронций, «горячие частицы» (уран в оплавленном виде, как бы в маленьких капсулах) и т. п.

На десятилетия у людей, у народа отнято не только здоровье, но и — земля, вода, небо, молоко, овощи, фрукты, грибы. У детей — нормальное детство. Разве не геноцид?

Невольно подумаешь, скажешь: он проклят, атом! И не только военный, но и «мирный». Как бы проклятие на нем. Не потому ли, что оружие атомное (а следом и атомная энергетика) родилось под знаком фашизма. Всем известно, что бомба делалась из страха перед Гитлером, коричневым монстром фашизма. Пытались защититься от него с помощью атомной бомбы и не заметили, что он, этот монстр, спрятался в эту же бомбу. Юркнул в нее, спрятался и скалится издевательской скелетной ухмылочкой из бомбы.

6 августа 1945 года был убит не просто японский город — похоронено было само бессмертие рода человеческого. Человечество в один миг стало смертным (хотя и не сразу это осознало).

Не все и до сих пор осознают, что новое состояние у рода человеческого, новый отсчет времени начался и с 26 апреля 1986 года. До Чернобыля и после Чернобыля — это разное мироощущение, это по-новому опасные пути человечества в будущее. Угроза экологического коллапса, экологической гибели сразу придвинулась вплотную. И не только для белорусов. Или для Советского Союза (мы кожей ощущаем: еще один Чернобыль — и нам крышка!) чернобыльская катастрофа не только разбросала, рассеяла радиацию по всей планете (сотни миллионов кюри), она постучалась в каждую дверь, в каждое окно жителя планеты: вся современная цивилизация под угрозой экологического самоуничтожения, в прямом, физическом, смысле. И не спасут никакие защитные противоаварийные системы. Не взорвутся АЭС сами — помогут террористы или «обычные», малые войны. Андрей Дмитриевич Сахаров, как известно, предлагал человечеству убрать все АЭС под землю. Но всё это чисто технические решения. Их явно недостаточно, хотя они тоже нужны.

Один из инициаторов нашей атомной программы, ставший и жертвой ее, — Валерий Алексеевич Легасов незадолго до того, как решился на самоубийство, говорил: Чернобыль случился оттого, что наши инженеры, техники, ученые стоят не на плечах у Толстого или Достоевского, т. е. великих мыслителей-гуманистов, а на плечах таких же, как они сами, «технарей». Чисто технологическая цивилизация обречена на самоистребление, самоубийство. Никакие противоаварийные системы не спасут; самые совершенные и изощренные. Лишь культура, высокая, нравственная, гуманистическая культура, которая всегда предполагает самоограничение материальных запросов и рост духовных, может стать настоящей защитной, противоаварийной системой нашей цивилизации.

Говорю это я, приехавший из страны, где люди так влюблены в японскую технологию и очень многие верят, что спасение в ней. Да, действительно нам нужна ваша технология, ваша помощь для преодоления последствий Чернобыля. Но нам еще больше нужно, необходимо взаимопонимание, осознание, что род наш человеческий — единый. А после Хиросимы и Нагасаки, после Чернобыля — особенно. И чем скорее вы и все другие страны, народы поймете, поймут, поймем, что создалась новая ситуация в мире, для всех новая после Чернобыля, тем меньшие беды и катастрофы нас будут поджидать в будущем, может быть, за ближайшим углом, перекрестком истории.

Мы привычно говорим, пишем: «преодолеть последствия чернобыльской катастрофы». Преодолеть их окончательно, полностью невозможно. Можно лишь немного отстранить их от детей Белоруссии, Украины, России (более 250 тысяч жителей необходимо переселять немедленно). И надо, необходимо срочно создавать современные медицинские центры по пересадке костного мозга — наступает на нас, на наших детей буквально эпидемия лейкемии, рака крови. При этом центр такой в Белоруссии мы хотели бы создать международный, научно-медицинский — проблема послечернобыльского существования, повторяю, всё больше осознается как общечеловеческая проблема. Тут никак не обойтись без участия японских ученых, без вашего научного потенциала, опыта, технологии.

Мы спасемся, если всегда и во всем будут рядом с нами и в нас великая культура Востока и Запада, великие религии, каждая из которых содержит, исповедует главное человеческое чувство: тебе сейчас плохо? Ну, так вот так бывает и другому, когда плохо ему! И чужой беды не бывает: особенно после Хиросимы, после Нагасаки, после Хатыни и Катыни. После Чернобыля.

3. Радиофобия ли?

Подсчитано уже: на Белоруссию, на Украину и русские области Чернобыль обрушил 300–350 «хиросимских» бомб (если измерять по радиации, по цезию-137, прежде всего, а также плутонию, стронцию). На зараженных территориях, (почти 20 тыс. кв. км), проживает около четырех миллионов человек (там, где уровень радиации от 1–2 кюри/км до 40-140 кюри/км, т. е. где и продукты питания — молоко, овощи, грибы и т. д. — «не чистые»).

К этому следует добавить, что целых три года власти и ведомственная наука, (а она у нас всегда обслуживала в основном ведомства, в том числе и мощное атомное), правду о реальной обстановке держали под строгим секретом (замеряли, изучали, но всё скрывалось: кажется, так действовали в первые годы после трагедии Хиросимы и Нагасаки американцы, но они были оккупанты, а это — собственные власти!). Что же удивляться, что сейчас, когда случился прорыв гласности, прорыв общественности также и в послечернобыльские тайны-секреты, огромная тревога навалилась на миллионы жителей пострадавших областей и районов. Преступившие нормы профессиональной честности и морали деятели медицины, радиологической науки и др. (такие, как вице-президент Академии медицинских наук Ильин, председатель Госкомгидромета СССР Израэль, бывший министр здравоохранения СССР Чазов и др.) склонны всё теперь сводить к радиофобии. Мол, никакой реальной опасности не было и нет, а есть — массовый психоз. В котором повинны пресса, общественность. А тем временем растет количество заболеваний, особенно лейкемией и особенно среди детей в зараженных местностях. Молодые люди, никогда не жаловавшиеся на здоровье — из числа участвовавших в ликвидации последствий взрыва 4-го реактора, тысячи и тысячи так называемых «ликвидаторов», — стали или становятся инвалидами.

Что же произошло на самом деле — и не с народами белорусским, украинским, русским, которые никогда не отличались ни мнительностью, ни слабостью духа, — неужто всё это лишь радиофобия? Или же попытка тех, кто во всем виноваты, преуменьшить и вину свою и саму катастрофу. На митингах и во время чернобыльских маршей в моей Белоруссии люди требуют к ответу тех, кто отнял у них спокойствие, отнял правду и отнимает здоровье.

Что же на самом деле произошло, почему так повели себя власти, многие ученые, атомщики, медицина, экологические службы? Да, сама тоталитарная система, от которой мы избавляемся, но которая сформировала этих людей и определенные структуры, традиции, все это предопределила. Но конкретнее — как все происходило?

У нас в стране существовала просто-таки эйфория в отношении атомной энергетики. Самая чистая, самая безопасная и дешевая! Можно реакторы прямо под стеной московского Кремля устанавливать. (Вот бы установили!) Это утверждали проектанты реакторов (академики Александров, Доллежаль и др.), работники атомного министерства, строители АЭС. Передалось это и эксплуатационникам — никакой разницы между АЭС и тепловой станцией!

А когда ахнуло, первая реакция и стремление всех этих людей и ведомств — преуменьшить масштабы беды, а тем самым и собственную вину. Как не стремиться преуменьшать угрозу здоровью людей руководителям Министерства здравоохранения, если они не имели, не подготовили специалистов достаточно? А те ведомства и начальники, которые без дозиметров, измерителей чистоты продуктов питания оставили страну, и это сразу обнаружилось?..

Все они — от Главатома до института биофизики и Министерства здравоохранения — бросились не изучать обстановку, а закрывать ее пеленой секретности. Чтобы вина их перед народом, страной не была столь велика.

А в результате эта вина удвоилась, потому что три года людей уговаривали жить там, где жить нельзя, питаться тем, что нельзя использовать в пищу, вдыхать отравленную пыль — вот почему сегодня никто не верит ни этим руководителям, ни этим ученым или медикам. И радиофобия тут ни при чем. Налицо преступление перед собственным народом — об этом у нас говорят, пишут в открытую.

Любопытно, что послушная ведомствам наука, люди и власти, теряющие доверие у своего народа, всё чаще апеллируют к авторитету международной науки. Но не к независимым ученым, а к таким же лоббистам атомной энергетики любой ценой, как и они сами. (Из МАГАТЭ, из Всемирной организации здоровья.)

Но общественность (в частности, Сахаровский комитет, недавно созданный вдовой академика Еленой Боннэр) самостоятельно устанавливает связи с независимой наукой, независимыми учеными других стран — в интересах всего человечества. Чернобыль — это не наша только катастрофа. Это планетарная беда. И преодолевать ее последствия (насколько это возможно) приходится общими усилиями. Известный наш радиобиолог академик А. И. Воробьев уже вел переговоры с японской стороной о создании в Белоруссии международного научного центра по изучению и ликвидации последствий аварии. Если угроза новых Хиросим как бы отступает в результате изменений, происшедших в Восточной Европе и в СССР, то новые Чернобыли столь же, если не больше, чем вчера, вероятны. Невзирая на все защитные меры. Не случайно А. Д. Сахаров предлагал все АЭС упрятать под землю, в скальном грунте (чтобы уберечь нас от террористов, уберечь реакторы от малых войн и т. п.).

Незадолго до смерти (до загадочного самоубийства) академик В. А. Легасов, внутренне обожженный чувством вины за чернобыльскую трагедию (и не только внутренне: он много месяцев «гасил» реактор), так вот он мне продиктовал «график» новых катастроф, типа чернобыльской. (Недавно мы закрыли одну из таких станций — Армянскую АЭС, на очереди — Ленинградская, Смоленская и др.)

А что, если перед глазами Господа Бога уже лежит такой свиток, график — угадать бы. Береженого Бог бережет! — говорят у нас в народе. Так давайте будем бережеными — беречь свою единственную планету. Вместе, общими стараниями, усилиями, программами.

1990 г.

Письмо в Японию

Дорогой Эй-Сан!

Пользуюсь случаем еще раз поблагодарить Вас и всех, кто имел к этому отношение, за внимание и помощь, которые нам были оказаны. Посылаю первый отклик на Вашу благородную акцию — помощь жертвам Чернобыля. Эта заметка из «Московских новостей» (№ 49)[118] на русском языке. Деньги я вручил лично главному врачу детского отделения 1-й гематологической клиники г. Минска Алейниковой Ольге Витальевне. (Она вам напишет, будут присланы фотографии). Глубокая благодарность всем, кто причастен к этой акции. Присутствовал и руководитель фонда «Детям Чернобыля» Грушевой Геннадий Владимирович, на счет которого Вы согласились переводить (через Берлин) деньги, отчисление от кинофильма. Мы условились, что он будет перед Вами отчитываться, что и за сколько купил для Минской клиники, а главврач Алейникова будет, в свою очередь, сообщать, что она от фонда «Детям Чернобыля» получила. Контроль, как видите, двойной — так лучше для всех.

Я уезжаю на месяц в отпуск на Кавказ, надеюсь «мост» будет действовать. Рад буду потом Вас повидать в Москве. Привет Хонжо-Сан и всем, кто с вами!

Алесь Адамович 14.12.90 г.

С миллионом в кармане

Именно так и было: писатель Алесь Адамович вез вот таким необычным образом миллион иен из Японии. Однако богачом А. Адамович был только в дороге: по приезде в Минск он передал деньги по назначению — для детей Чернобыля. И ответил на несколько вопросов.

— Александр Михайлович, этот миллион пожертвования. Не привыкли мы пока к этому слову, как и к своему беспомощному положению… Однако вы одним из первых поняли, что под лежачий камень вода не течет (а ведь из окаменелого, шокового состояния мы не вышли до сих пор!), и начали прорываться через зону упорного молчания — к разным людям. Теперь вот тревожный набат забил и в Японии. Кому там конкретно адресовать наше «спасибо»?

— Всем людям. Как только в Японии узнали всю правду о масштабах нашей беды, так сразу по стране началось мощное движение благотворительности. Как дерево весной переполнено соком, так и Япония сейчас полна этим чувством. Деньги собирают даже старики и дети, причем порой и больные. Я, к примеру, видел, как собирал деньги маленький мальчик, он был в коляске (у него полиомиелит)… Так что можете представить, как искренне нам сочувствуют, как хотят помочь. Сейчас начали собирать средства и фирмы.

— Но ведь, казалось бы, японцы, пережившие первыми ядерный взрыв, должны бы одними из первых и догадаться, каковы масштабы нашей беды. А у них глаза только сейчас открылись?

— В том-то и дело, что они мыслили по аналогии. У них ведь как происходило? Взрыв, погибли люди. Это всё было. Но потом оставшиеся вернулись в родные места, и… жизнь продолжалась. А у нас? Как сообщала официальная пресса, погибло около 30 человек, облучилось несколько сот. Вот вроде и всё. Остальное — так, радиофобия.

А что воздух, земля, вода практически навеки стали отравленными, что результат смертоносного воздействия растянут во времени, а масштабы ужасны — этого они не знали. Я, гуманитарий, как мог, объяснял им разницу между «их» взрывом и аварией на станции. И они поняли. И сразу же стали активно действовать. Сейчас, повторяю, движение пошло по всей стране. Тем более, что японцы — вообще очень отзывчивы и сердечны.

К тому же в эти дни они невольно вспоминают и то добро, которое мы сделали им в шестидесятые годы. Тогда разразилась в стране эпидемия полиомиелита, американская вакцина запоздала, а наша пришла как раз вовремя, и они спаслись. Эта действительная история была взята в основу сюжета советско-японского фильма «Шаг» — он сейчас идет на экранах Японии. Вот такой перекинулся печальный мостик — от их полиомиелита до нашей лейкемии. И по обе стороны — дети… Корпорация «Сигато филм продакшн ЛТД», которая финансировала этот фильм, решила 50 иен от каждого проданного билета на «Шаг» перечислять на пожертвования нашим детям. Потом будет помощь лекарствами, приборами.

— Передела вам лично в руки такой суммы означает полное доверие именно вам. Но ведь японцы могли бы и без мороки просто перечислить эти деньги на какой-нибудь счет.

— Могли бы, но не захотели. Поскольку правительственный канал считают ненадежным — Армения многому научила. Поэтому у японцев было одно условие: чтоб деньги пошли строго по назначению — детям. Мало того, они целенаправленно адресовали их в основном на нужды детского гематологического центра в Минске — о нем слышали.

— В свою очередь и вы должны быть уверены, что фирма-распорядитель, которой вы доверите деньги, будет дорожить и своей репутацией, и вашей. Кого вы выбрали своим доверенным лицом?

— Общественную организацию — благотворительный фонд «Детям Чернобыля» при БНФ, которым руководит Геннадий Грушевой (он народный депутат БССР). Я вижу, что его фонд делает конкретное дело — организует помощь (и из-за рубежа) детям лекарствами, питанием, распределяет ее. Свыше двух с половиной тысяч ребят были отправлены летом на оздоровление во многие страны, начали отправлять и больных на лечение. То есть здесь, повторяю, делают дело. Многие же другие фонды, организации (государственные!), как я наблюдаю, склонны, в основном, накапливать деньги на счету. А кому от этого польза? Ведь ясно: больные дети нуждаются в прямой помощи, и притом быстрой.

Беседовала Лариса Коктыш.

Последняя весть: японская киноактриса, исполнительница главной роли в фильме «Шаг» Комахи Курихара привезла в нашу страну 50 ящиков благотворительного груза (с лекарствами, питанием). Предназначен он для детей гематологического центра нашего города.

1991 г.

«Нас ужо не лічаць ядзерным монстрам»

З прамовы ў Доме літаратара

…На той жа канферэнцьй, у Ньюпарце, адна жанчына прапанавала кнігу пра Чарнобыль выпусціць. А тэму я прапанаваў — «Чарнобыль і ўлада».

… I Слюнькоу, і Барташэвіч — звычайныя людзі, не пазбаўленыя добрых, чалавечых якасцей, але як яны, ведаючы, што падстаўляюць цэлы народ, усю рэспубліку пад смяротную пагрозу, маучалі? Як? Яны вінаватыя ў тым, што, маючы інфармацыю пра рэальную небяспеку, нічога не зрабілі. Памятаю, падчас маёй сустрэчы са Слюньковым, былі ў мяне звесткі — ад Несцярэнкі, Барысевіча, Кузьміна — што палова Беларусі забруджана! 6 гадзін мы прасядзелі. Не змог я сцяну прабіць… Слюнькоў з сейфа нешая паперы, карты дастае, на яюх значацца усяго тры раёны. А я ж ведаю, што яму дакладывалі пра ўсё! Ужо да вечара дасядзелі, я і гавару: «Мікалай Мікітавіч, Вам жыць у вяках! Ад таго, якія Вы прымеце рашэнні, — Вам жыць у вяках! Ці вас будуць праклінаць, ці вас будуць благаслаўляць…» Ён, я думаю, толькі ўсміхнуўся, маўляў, трызненне інтэлігенцкае. А зараз жа проста жудасна назіраць лёс гэтага чалавека! Памятаеце, у «Майстры і Маргарыце» Іешуа гаворыць Пілату: «Колыкі будуць памятаць мяне — столькі будуць памятаць і цябе, як майго знішчальніка!» I колькі будуць памятаць Чарнобыль, столькі будуць памятаць і Слюнькова. Так ён і ўвойдзе ў гісторыю…

1990 г.

Толькі не абыякавасць

На пытанні карэспандэнта «ЛіМа» адказвае народны дэпутат СССР пісьменнік Алесь АДАМОВІЧ:

— Алесь Міхайлавіч, вы ўваходзіце ў камісію Вярхоўнага Савета СССР па Чарнобылю, мэта якой, сярод іншага, устанавіць адказнасць тых ведамстаў і асоб, якія, хавалі народа праўду аб маштабах трагедыі, яе прычынах і выні Зрэшты, вы, як вядома, з першых дзён пасля катастро займаліся ёй, шмат напісалі і сказалі аб гэтай трагедыі, яе ўроках. Днямі стала вядома аб распараджэнні Генеральнага пракуро Саюза Трубіна правесці дадатковую праверку фактаў звязаных з утойваннем інфармацыі аб узроўнях радыяцыі ў пацярпелых ад аварыі раёнах. Як бы вы пракаменціравалі гэты крок?

— Яго трэба было зрабіць ужо даўно. Думаю, дарэчы, што рашэнне пракуратуры было прынята не ў апошнюю чаргу пад націскам нашай камісіі. А вось наколькі далёка зойдзе ў сваіх высновах следства… Баюся, што ў выніку, як не раз было, да адказнасці прыцягнуць «стрэлачнікаў». Вы паглядзіце: тыя, хто бессаромна выдаваў дэзінфармацыю на самым высокім афіцыйным узроўні,— такія, як Ільін, Кандрусёў[119], Ізраэль — засталіся пры сваіх пасадах. Упэўнены, што яны і ім падобныя дзеячы будуць трымацца адзін за аднаго, абараняць свае карпаратыўныя інтарэсы да апошняга. Сценка пабудава наймагутная. Ці ўдасца яе прабіць — цяжка сказаць. Многае залежыць ад рэакцыі грамадскасці.

Заўважу, што камісія Вярхоўнага Савета ставіць сёння пытанне аб адказнасці не толькі тых, хто хаваў інфармацьпо, але перш за ўсё, — сапраўдных віноўнікаў катастрофы. Трэба дакапацца да першапрычын. Дырэкцыя, тэхперсанал ЧАЭС, цяпер стала ясна, сумленна выконвалі ўсе інструкцыі. I — панеслі пакаранне. Адказнасць павінны несці і тыя, кто складаў гэтыя інструкцыі, хто праектаваў атамныя станцыі ў Саюзе, а самае галоўнае — аўтары самой канцэпцыі АЭС тыпу Чарнобыльскай. Маю на ўвазе акадэміка Аляксандрава, які дагэтуль нават не ні пакаяўся за зробленае.

Мабыць, не ўсе ведаюць пра камітэт «Чарнобыль — дапамога», старшынём якогавы вы з’яўляецеся. Калі ласка, колькі слоўпра гэту арганізацыю,

Наш камітэт створаны пры Акадэміі навук СССР. Мы трымаем пастаянную сувязь з беларускімі навукоўцамі, якія займаюцца праблемамі радыяцыі, у прыватнасці — з членам-карэспандэнтам АН БССР В. Несцярэнкам, дырэктарам навукова-тэхнічнага цэнтра «Радыеметр». Гэты цэнтр зараз спрабуе наладзіць шырокую сетку кантролю за радыяцыяй у рэспубліцы з дапамогай удасканаленай апаратуры. Камітэт выдзеліў дзеля гэтьгх мэт мільён рублёў, купляем у Аўстрыі спецыялізаваны камп’ютэр, з дапамогай якога можна стварыць высокадакладную карту радыяцыйнага забруджання.

— Апошнім часам узнікаюць усё новыя неўрадавыя арганізацыі, якія спрабуюць дапамагаць ахвярам Чарнобыля. Нядаўна, скажам, з’явілася яшчэ адна — «Зьніч». Ёсць, напрыклад, дзве арганізацыі з аднолькавай назвай «Дзеці Чарнобыля», кожная — са сваім рахункам. Ці на карысць гэта справа?

— З камітэтам «Дзеці Чарнобыля», які ўзначальвае Г. Грушавы, у нас усталяваліся добрыя дзелавыя кантакты. Гэта надзейная арганізацыя, якая карыстаецца высокім аўтарытэтам за мяжой. Іх банкаўскі рахунак зафіксаваны ў Берліне. Я не хачу нічога кепскага сказаць пра астатнія дабрачынныя арганізацыі. Памойму. ю чым больш іх будзе, тым лепш. Але я не магу зразумець, калі члены адной арганізацыі пачынаюць абвінавачываць усіх «сапернікаў», прэтэндуючы на нейкую выключную сваю ролю. Гэта бнтэжыць і тых людзей за мяжой, якія хочуць нам дапамагаць. Яны пытаюцца: ну што вы за народ такі? Няўжо нават у час агульнай бяды вы не можаце дамовіцца між сабой?

— Цяпер, у сувязі з падзеямі ў Прыбалтыцы, з абвастрэннем усёй унутрыпалітычнай сітуацыі, ці не знікла ў замежных краінах жаданне дапамагаць нам?

— Не, тыя ж японцы, скажам, не збіраюцца адмаўляцца ад дапамогі Беларусі лекамі і сродкамі. На жаль, мы часта не гатовыя прымаць шчодрыя дары, праяўляем незвычайную абыякавасць. Нядаўна мяне адшукаў у Маскве прафесар з Таронта Чарлз Роўд.

У яго нарадзілася ідэя ставарыць сваеасаблівы «канвеер здароўя»: у Канадзе маглі б пастаянна лячыцца 15 дзяцей, пацярпеўшых ад Чарнобыля (на месцы тых, хто выпісаўся, прыяджалі б новыя). Са сваёй прапановай ён звяртаўся ў Камітэт аховы міру, іншыя афщыйныя арганізацыі, але яму нават не адказалі. Думаю, нам удасца ўсё ж рэалізаваць гэтую ідэю…

Гутарыў Віталь Тарас.

1991 г.

«Они не хотели знать правду…»

Система воспринимает любую национальную трагедию только лишь как ущерб своей стабильности. Один пример. Я разговаривал с академиком Легасовым незадолго до его смерти. После аварии он каждый вечер звонил и лично докладывал обстановку кому-нибудь из членов Политбюро. Его поразила их реакция. Те, с кем он разговаривал, похоже, меньше всего беспокоились, что происходит с людьми на станции, какова опасность повторного взрыва. Установки с их стороны были такие: «Кончайте там быстрее со своей аварией возиться, у нас тут Запад шумит».

Высшие сановники и не хотели знать правду. Когда в июне 1986 года я собирался ехать к Горбачеву с письмом о том, что в Белоруссии дело плохо, меня вызвал к себе Слюньков, тогда первый секретарь ЦК КПБ, и, дабы повлиять на мое решение, рассказал, как Рыжков принимал руководство Белоруссии и Украины. От республик приехали первые секретари ЦК и премьеры: соответственно Слюньков и Ковалев, Щербицкий и Ляшко. Докладывали по Чернобылю. Ляшко полтора часа рассказывал, какая у них на Украине беда после аварии, как им трудно, как им нужна помощь. Затем Ковалев за десять минут отчитался: в Белоруссии всё хорошо, помощи от центра не надо, сами справимся. После чего довольный Рыжков похлопал по плечу белорусского премьера и сказал украинцам: вот как надо вести себя, учитесь!..

Младший начальник радовал старшего, высший поощрял низшего. Вот их страсти, вот их содержание жизни.

1991 г.

Жить и умирать с Чернобылем

…Пишу эти строки, а за спиной у меня висит на стене карта Белоруссии, на юге и на востоке два большущих пятна: одно смыкается с такими же пятнами на землях Украины, второе — с русской Брянщиной, Орловщиной, Тульщиной… Но это далеко не все тяжело пораженные радионуклидами территории: карта из тех времен, когда только-только стала спадать пелена секретности с постигшей нас беды. Если брать мою Белоруссию, то зловещие клещи обнаруженной и ползущей радиации уже захватывают и западные, а также значительные центральные земли, столица республики Минск зажата ими с двух сторон. А Киев так прямо наколот на вытянувшуюся к нему зловещую стрелу. (Столица Украины ближе к месту аварии, хотя ветер в основном дул, нес смертельное облако на север, на Белоруссию).

Как минимум пять миллионов людей (среди них не меньше двух миллионов — это дети), все живут на этих территориях, как на заминированном поле. Никто не знает, под кем взорвется, кого первого настигнет беда, болезнь, горе. Живут даже на пятнах (сотни тысяч и среди них тысячи и тысячи детей), окрашенных в тревожные красные и бордовые цвета, где уровень зараженности от 40 до 140 и выше кюри на километр.

Чтобы всех их обеспечить чистыми продуктами, а из самых опасных мест и переселить, нужны огромнейшие средства, которых нет, не только у суверенных республик, но и у страны в целом.

И это — надолго. Чернобыль не позади, он впереди, намного десятилетий и даже столетий.

Помню, когда я ездил в Японию по приглашению экологических организаций, люди, познавшие ядерную бомбежку, тоже недоумевали: вот у нас давно живут и в Хиросиме и в Нагасаки. А что же происходит у вас?

А произошло, происходит нечто такое, во что всё еще трудно поверить: не две, а, по меньшей мере, шестьсот «хиросимских бомб» (по радиации, по долгоживущим элементам) швырнул Чернобыль на отмеченные на карте белорусские, украинские, русские города, деревни, реки, поля, леса. Долгоживущие — это которые и на тридцать лет, на триста, и на тысячи лет (цезий-137, плутоний, стронций и др.).

Для конкретного человека, семьи, ребенка — это жизнь в условиях, когда на всё надо смотреть с опаской: на выросшие в твоем огороде ягоды, фрукты, овощи, на воду из колодца или колонки, на траву, деревья, песок и особенно на природный символ самой жизни — молоко.

…Мальчик очень перепугался, когда мама вошла в дом и застала его за страшным делом, прямо преступлением.

— Мамочка, я не пил, я только пальчик помочил, облизал.

На столе стоит посудина с теплым еще, пенистым, до Чернобыля таким вкусным (ребенок еще помнит) молочком не из магазина, а от собственной коровки. Мать, подоив корову, должна была его вылить в «могильник», а вот пожалела и зачем-то внесла в дом. Как гранату. И печка, в которой все топят дровами — не печка, а домашний реактор. Дрова, торф радиоактивны и вся эта смертельная гадость скапливается в пепле.

В Минске, в огромном здании детской гематологии живет наша боль, наша общая вина — дети из многих районов. Их уже настигли чернобыльские болезни, прежде всего лейкемия, белокровие. Бледненькие, с замедленной жалкой улыбкой смотрят они из-за плеча или из-под руки своих мам (матери при них) на тех, кто приехал или пришел сюда с какой-то помощью. (Работают здесь и врачи из-за границы). Иногда больных детей показывают по телевизору, а потом сообщение: тот мальчик или та девочка уже умерли. Кому-то сделали пересадку костного мозга, а кому-то и не смогли (операция очень дорогая) или опоздали, очередь большая — детские вопрошающие глаза взывают к совести взрослых. Самое страшное — привыкаем к тому, к чему не имеем права привыкать.

Вот заметка из белорусской экологической газеты «Набат» (№ 15. июнь, 1991) — «Вы мало тревожитесь за себя».

«Вы сами виноваты, что люди мало знают о вашей беде, — сказала Кэтэ Вольдеман, председатель международной благотворительной организации „Европа — больным детям“. Во время своего пребывания в Белоруссии она вместе с представителями совместного германо-советского предприятия „Москвич“ Артуром и Христиной Шрам посетила загрязненные районы Могилевщины. Увиденное и услышанное потрясло эту 70-летнюю женщину. Раньше она считала, что неплохо осведомлена о наших чернобыльских проблемах. Кэтэ Вольдеман знала, что в нашей республике есть дети, заболевшие от радиационного облучения, и что им необходима помощь зарубежных клиник. Но она не представляла, что их так много… „Я никогда не забуду молящие о помощи глаза матерей, их лица, — рассказывала по возвращении в Минск Кэтэ Вольдеман. — Я плакала вместе ними. Мне очень хотелось бы помочь им. У меня трое детей, и теперь я думаю о том, какое счастье, что они здоровы. Раньше я этого не осознавала. Мне хочется, чтобы это поняли и вы, белорусы… Сегодня для вас самое главное — спасти своих детей, свою нацию от вырождения. Вы мало тревожитесь за себя…“

Кэтэ Вольдеман выразила готовность взять на лечение в зарубежные клиники свыше двадцати больных лейкемией детей.

При содействии Артура и Христины Шрам и их фирмы в январе-феврале этого года в Германии отдохнули 300 наших ребятишек. Пятьдесят они готовы принять этим летом. Кэтэ Вольдеман выступила с идеей строительства оздоровительного комплекса на Витебщине. По ее мнению, это должна быть интернациональная стройка.

„Я расскажу обо всем увиденном, и буду призывать к помощи вашим детям“, — сказала на прощание Вольдеман».

Чернобыль — крупнейшая из глобальных катастроф XX века. Проблемы его касаются или еще коснутся всех стран, всех народов.

На дне полноводной реки Припять, в метровом иле Днепра, в грунте на десятках километров вокруг Чернобыля столько радионуклидов, что их хватит на всех, если по Днепру их (в какой-нибудь паводковый год), через подземные реки вынесет в Черное и Средиземные моря или неизвестно куда.

Необходимо лечить людей, но и воды тоже, и землю тоже — иначе это отзовется неизвестно где и на ком. Чернобыль — общая беда и проблема всех людей на планете. Пока существуют и строятся новые АЭС, никто и нигде не застрахован от собственного Чернобыля. А потому надо всем и заранее извлечь все возможные уроки, все данные из первой такой катастрофы. (Собственно не первой, близкая по масштабу ядерная катастрофа случилась в 50-е годы на Урале, но мы-то как раз и не извлекли никаких уроков, а потому столько ошибочных действий было совершено в связи с Чернобылем).

Нужны научно-медицинские международные центры, как в Белоруссии, так и на Украине, в российских областях. Чтобы не налетами и наездами, зачастую научно не подготовленными, а постоянной работой на местах человечество извлекало всю правду и все уроки из этой беды.

Чернобыль не обманешь, закрывая на него глаза, отворачиваясь, убеждая себя, что это не тебя, а других касается. И что есть иные проблемы, более насущные. Их, подобных проблем, действительно много у каждой страны, у каждого народа.

Но есть и проблемы для всех насущные, от которых не уйга. Одна из таких — Чернобыль. Живущие рядом с ним — ваши братья по общей беде.

30 июня 1991 г.

Чернобыль — черная тень системы

В канун горькой годовщины диалог двух народных депутатов СССР, двух публицистов — украинца Ю. Щербака и белоруса А. Адамовича.

«… Каким далеким, идиллически безмятежным представляется теперь тот дочернобыльский мир — спокойный, неторопливый, самонадеянный, годами пребывавший в полусонном, поблажливом, вседозволяющем благодушии. Для всех тех, кто прямо или косвенно причастен был к трагедии Чернобыля, время словно бы раскололось на две неравные части: до 26 апреля 1986 года и после…» Так спустя год после аварии писал Ю. Щербак в своей документальной повести «Чернобыль».

…Ине случайно, конечно, став членом Верховного Совета СССР, он, врач, писатель, уже на новом, парламентском уровне продолжает заниматься чернобыльскими вопросами.

Душа А. Адамовича тоже обожжена чернобыльской болью. В июне 1986 года А. Адамович привез М. Горбачеву письмо о ситуации в Белоруссии. На писательском пленуме в Москве в 1987 году он буквально взорвал общественность, заявив открыто, с трибуны о том, что по рекомендации московского института биофизики в Белоруссии чистые продукты смешивают с зараженными, и они расходятся по всей стране: «Москвичи, а знаете ли вы, какой белорусский сыр едите?» В марте 1988-го — вторая встреча с М. С. Горбачевым по чернобыльским делам и как продолжение статья в «Новоммире» — «Честное слово, больше не взорвется, или Мнение неспециалиста»…


Ю. Щербак. На заседании парламентского Комитета по экологии состоялось обсуждение Закона СССР о социальной защите граждан, подвергшихся воздействию радиации вследствие катастрофы на Чернобыльской АЭС. Беспрецедентный закон в истории человечества. Ведь после предыдущих, крупных аварий, катастроф, которых было достаточно в нашей стране, не появился подобный закон. Теперь пришлось его создавать. Очень серьезная, огромная работа. Предусмотрены выплаты компенсации и другие льготы лицам разных категорий, которые трудились, были ликвидаторами или жили и проживают сейчас в районах чернобыльской беды. Этот закон как бы новая точка отсчета.

26 апреля 1986 года — что мы знали тогда об атомной энергетике? Атомщики убедили — то был какой-то гипноз типа Кашпировского, потому что убедили нас, — что АЭС — очень нужная, прогрессивная и безвредная вещь. 1986-й — глухое наше неведение, сознательная блокада со стороны государства любой информации, ложь, подтасовки… Таков начальный период. И через пять лет — Закон, уже принятый в Белоруссии и на Украине, а теперь союзный законопроект. Мы проделали огромный путь, хотя сказать, что все тайны Чернобыля раскрыты, разумеется, нельзя. У чернобыльской истории множество аспектов — и политические, и социальные, и нравственные, и технические и…

На мой взгляд, Чернобыль показал, что существуют тупиковые пути развития технической цивилизации, существуют потенциальные возможности уничтожить, если не всё человечество, то часть его, вовсе не прибегая к каким-то военным акциям. Хиросима и Нагасаки — война, генералы целеустремленно решают сбросить бомбы. Это — одно дело. Но здесь не было генералов, всё возникло в недрах мирного времени. Это новый поворот человеческой цивилизации.

А. Адамович. Вчера я был среди физиков-атомщиков, строителей станций, эксплуатационников, которые, собрав журналистов, публицистов, снова жаловались на то, что у нас блокируется развитие атомной энергетики общественным движением, и довольно злорадно сообщили: а вот армяне сейчас сами просят, чтобы им восстановили работу АЭС. Ну, мы знаем, почему, в какой они ситуации, не от хорошей жизни просят. А в масштабах страны всё по-прежнему. Я формулирую свой взгляд на это таким образом. После Сталина — да и всей этой 73-летней кровавой бани — никто не убедит народ, что можно построить социализм с человеческим лицом. И точно так же никто не убедит людей, особенно белорусов, украинцев и жителей российских областей, на которые легла чернобыльская туча, что можно иметь безопасную атомную энергетику. Это реальность, факты. Горбачеву и Полозкову[120] приходится считаться с первым, а атомщикам придется считаться со вторым, и преодолеть это уже невозможно, потому что слишком дорого оплачены и те, и эти эксперименты.

Обращусь к новым материалам и фактам. В Минске стала выходить газета «Набат», посвященная Чернобылю, экологическим вопросам. В одной статье ликвидатор пишет о том, что с ним вытворяли, что с ним делали чиновники от медицины и вообще власти. Как-то держал я в руках грамоту такого вот ликвидатора. Он принес ее нам, депутатам, со словами: «Передайте правительству, я возвращаю эту грамоту, хотя получил ее на крыше четвертого реактора, получил за свой подвиг, а потом меня просто забыли, нас всех, 600 тысяч ликвидаторов, предало правительство, как оно уже не раз предавало людей». Ликвидатор в «Набате» буквально кричит: «Атомные сволочи!» Вот она, степень гнева людей, которых на годы лишили помощи, в том числе и медицинской. Чернобыль — не только величайшая катастрофа экологическая, техническая, но и — величайшее предательство тысяч людей, которые жили и живут на загрязненных территориях, и от них это скрывали и всячески уговаривали оставаться там, где жить нельзя.

А как вообще проявилась наша система в чернобыльской истории? Давайте посмотрим. Вот собрали 600 тысяч энтузиастов, молодых людей, солдат, обреченных на послушание, и стали кидать в реактор, как швыряли туда песок с вертолетов. Так и сыпали, и они теперь сыплются от болезней, эти молодые ребята. Проявилось «преимущество» нашей системы и в грандиозной пустопорожности совершившегося: были выброшены миллиарды на гигантскую показушную, безрезультатную работу: мыли деревья, крыши, дороги… По одну сторону дороги снимают огромный пласт земли и везут за несколько километров, сваливают в кучи, а по другую сторону бабка пасет коров, кто-то пашет землю, сеет, собирает урожай… А когда бездумно, спешно строили новые поселки — по 10–20 миллионов рублей каждый, которые сейчас, конечно, брошены? Так вот, если и проявилось какое-то особое качество нашей системы, — то это бессмысленное растрачивание человеческих сил, здоровья, энергии, колоссальных средств — собственно всё то, что привело страну во всех других сферах тоже к полному развалу.

Вернусь к новым материалам. В белорусской «Народной газете» опубликована статья «Дочернобыльская радиация: какой она была? Или что происходило на Полесье в 60-е годы». Выясняется — там испытывали тоща тактическое атомное оружие и подвергли радиоактивному загрязнению десятки районов. «… Через четыре года исследований экспедиция пришла к выводу, что наибольшее количество радиоактивных осадков выпало на белорусское и украинское Полесье, на Мещерский край, Прибалтику и Молдавию. Пик пришелся на 1963-й год».

Ю. Щербак. Я впервые это слышу. Это потрясающие данные. Хочу сказать тоже об этих годах. Один из наших гигиенистов, активно участвовавших во лжи чернобыльской (не буду еще раз называть его фамилию, он прославился на весь мир своим интервью в «Известиях», где утверждал, что радиация в Киеве к 12 мая будет уже отсутствовать, но ведь он — специалист по этим вопросам и его ложь не заблуждение невежды, а сознательное действо), так вот он мне в доверительной беседе говорил: чернобыльская радиация — детский лепет по сравнению с тем, что выпало на территории Украины в 60-е годы, когда испытывалось советское ядерное оружие. Супербомба — на Новой Земле. Были огромные осадки, дожди. Кстати, ковда я занимался лейкозами, наша лаборатория проводила эпидемиологические исследования, и мы обратили внимание, что где-то в 1968-м, 1970-м был всплеск лейкозов. Более чем, вероятно, что это хвост тех испытаний, которые прекратились в 1962-м году. И вот он оперировал цифрами, то есть были пятна на Украине, но люди не ведали ни о чем, всё строжайше засекречивалось.

А. Адамович. Я могу привести почти анекдотический пример, он абсолютно ложится на эти факты. Председатель одного нашего процветающего колхоза, — а дело было, когда случилась чернобыльская беда, — поставил торжественно перед гостями банку маринованных грибов: «Я человек предусмотрительный, у меня грибы сохраняются еще прошлогодние. Ешьте смело, дорогие». А гости — физики из Минска полюбопытствовали: «Ну-ну, давай посмотрим». Достали свой дозиметр, а он показывает радиоактивность еще выше, чем в Чернобыле, Думаю, что грибы эти выросли под грохот атомных орудий. Наглейшее преступление — опробовать тактическое ядерное оружие на Полесье.

Послушайте, что написано в «Народной газете»: «Пушки мы затаскивали на военный полигон, а сами уезжали за 20 километров на специальный пункт управления. Оттуда и управляли стрельбой. Чем же они были начинены, если самим надо было „откатываться“ на такое расстояние? На этот счет человеку гражданскому не докопаться до истины, но можно догадываться: тоща в 60-е годы на Полесье испытывалось страшное оружие — с атомной начинкой». Вы должны этот факт проверить у себя на Украине. Может, лейкозы и с ним связаны? Но какое же пренебрежение человеком — устраивать смертельные пробы на густо населенных землях! И какая степень уверенности в непробиваемых заслонах секретности!

В минском университете есть физик Александр Люцко, изучивший историю челябинской аварии, притом не только ее саму, но и как она освещалась и исследовалась у нас и на Западе. Он дал мне рукопись своей статьи «Неизвестная катастрофа», которая готовится к публикации в «Набате». Что сегодня особенно поучительно в той истории, когда мы говорим о нашей системе? Оказывается, поведение властей было абсолютно идентично послечернобыльскому, с одной только поправкой: правду от собственного народа и от всего мира там удалось скрыть, то же пытались сделать и в Чернобыле, но не вышло. Да еще: там зэки сыпались, как песок, тут — солдаты. Казалось бы, такая беда случилась в Челябинске, есть наука, военная, невоенная, что ж она последствия не изучала? Да, изучала — на животных, на людях, долголетние последствия. Но полученные данные надежно упрятали, и то, что могли, просто обязаны были использовать после аварии в Чернобыле, оказалось нереализованным. Всё в сейфах так и осталось, а ученые и партийные мужи талдычили: у нас опыта не имелось, у нас данных не имелось. Теперь мы знаем: всё было, но было специально спрятано. Зато челябинский опыт — против человека, не забыли, развили вовсю. Система обмана, чернобыльская система утаивания, смешение продуктов, которое рекомендовали эмиссары Ильина из института биофизики, пахота зараженных земель, повышенные урожайные планы… всё оттуда, из челябинского преступления, то есть опять показательно, что трагический опыт, который в любой нормальной системе мог быть направлен во благо, — применяли во вред людям.

Тоталитарная система не умеет слышать гениев в собственной стране. Не услышала она и Тимофеева-Ресовского, когда он после челябинской аварии предложил свои уникальные знания для организации радиологического центра по открытому изучению ее последствий. (Об этом рассказывается в прекрасном документальном фильме Е. Саканян о «Зубре»[121]). Ученого просто вышвырнули с Урала. И погрузили всё в черную дыру секретности. А ведь тот Центр мог бы, если не предотвратить Чернобыль, то вооружить нас действенной наукой, и мы не понесли бы таких потерь.

Ю. Щербак. Я был во главе парламентской комиссии в Челябинске. Теперь уже опубликованы данные об этой аварии на Южном Урале в 57-м году, проведено парламентское расследование. Я всё же смею утверждать, что здесь экологическая ядерная катастрофа больших размеров, чем чернобыльская. Но что сделали с людьми — их переселили во времянки, я видел своими глазами этих людей и эти бараки. Сейчас в связи с принятием закона о Чернобыле, о социальной защите, я думаю, будет большой скандал — уральцы, если кто-то из них там остался еще, потому что многие, конечно, уже выехали, предъявят свои права. Медики сделали всё, чтобы затемнить истинное положение, представили нам данные, которые свидетельствуют, что никаких страшных последствий якобы нет. В это трудно поверить: я получал письма от людей, которые рассказывали, что родители погибли, много было заболевших раком. Это естественно, потому что иначе просто быть не могло. Система беспощадна. Я уверен, тысячи местных жителей и зэков прошли через этот ядерный ад. Тогда отходы производства просто выбрасывались. Они накопились в огромных озерах. Мы стояли на берегу самого мрачного озера в мире, — Карачай, где нет ничего живого, черная вода. Наши дозиметры отметили, что за несколько минут мы там достаточно набрали… Если, не дай Бог, прорвется каскад озер, — а там несколько озер, — воды уйдут в северные реки и может быть заражена огромная зона, вплоть до Северного Ледовитого океана. Мы просто еще не осознали, видно, какая здесь таится опасность для России. Наша беседа вроде бы вышла за пределы Чернобыля. Но ведь всё так тесно и глубоко переплетено, завязано. Если же говорить о собственно чернобыльской ситуации, то на сегодняшний день там множество сложнейших нерешенных вопросов, неотложных, связанных с ядерной безопасностью. Стоит временное укрытие — саркофаг, — что с ним делать? Одной из самых больших технических проблем в мире является именно этот саркофаг. Там трещины… Или крышка, знаменитая «Елена», которая поперек стоит — 2 тысячи тонн, а, к сожалению, могут быть подвижки какие-то, и если упадет она — это тоже очень опасно. Кроме того, существует рядом, так называемый, ХОЯТ — хранилище отходов ядерного топлива, и мы не знаем, как быть с этими отходами. Далее. На территории закрытой зоны 800 «могильников» радиоактивных отходов. Представляете, у 200 из них потеряно месторасположение. То есть в спешке забыли их обозначить, а теперь надо разыскивать, что-то предпринимать. Это — огромные капиталовложения, это огромная опасность, которую мы оставляем даже не внукам, а своим правнукам, потому что всё попадет в воды и т. д. Я уже не говорю о пруде накопителей, где очень высокая радиоактивность… Новые технические данные, наше сегодняшнее понимание проблем свидетельствуют о том, что опасность Чернобыля остается.

А медицинские последствия? В 1986-м году было официально объявлено: заболевших лучевой болезнью — 237 человек, погибли в результате лучевой болезни — 31 человек. Думаю, что эти цифры неправдивые. В 1990-м году на съезде союза «Чернобыль» в Киеве уже называлось примерно 5 тысяч умерших и примерно 50 тысяч больных. Совсем недавно я услыхал новую цифру — приблизительно 7 тысяч умерших. Но это все числа достаточно условные, не точные. До сих пор сознательно глушится такая информация.

Когда на комитете обсуждали союзный закон о социальной защите, я сказал, что не понимаю, почему государство не вводит специальный медицинский паспорт для ликвидаторов, для людей, живущих в районах поражения. В комитете Верховного Совета СССР мы провели два слушания на тему медицинских последствий Чернобыля. И чиновники от медицины вынуждены были предоставить нам материалы, фактические данные. Не стану сейчас их касаться. Замечу только, что сегодня, через 5 лет после Чернобыльской катастрофы, мы, конечно, стали гораздо больше понимать.

Мы пытаемся разобраться и в политическом механизме. Работает парламентская комиссия Верховного Совета по выяснению причин аварии. В украинской экологической ассоциации «Зеленый свет», где я являюсь председателем, шесть независимых адвокатов расследуют эту историю. Были предложения назвать это «Чернобыльский Нюрнберг». Я против подобного трибунала, против таких названий. У нас нет намерений, карать, сажать людей, но необходимо понять механизмы действий.

Вот, скажем, кто дал приказ отключить телефон от города Припять? Это же противоречит всем законам. Мы пытаемся сейчас установить: или действовали секретные инструкции — покажите нам их, или то было волевое решение… Это на низовом уровне, а кто на верхушечном, на уровне Кремля дал приказ перекрыть всякую информацию? Известно, что в 3 часа ночи директор АЭС Брюханов звонил в главк. Утром прилетела первая комиссия, министерская. Они увидели огромные масштабы аварии, это уже пошло на уровень Совмина, то есть Рыжков, по закону, должен был утром всё знать. Когда известили Горбачева — не знаю, были слухи, что якобы в 12 дня 26-го. Кто же распорядился сведения засекретить? Сейчас трудно установить, но сделать это надо. Надо поднять протоколы Политбюро, спросить этих господ, которые там заседали, спросить и Президента: какие решения тогда были приняты? Вот такие серьезные вещи, скажем, по политической линии. Наработан огромный материал. На вершинные структуры власти наши эксперты пока не вышли, где-то у подножья пирамиды еще работают. Я вообще боюсь, что будут определенные попытки, — чем выше мы станем выходить, — торпедировать всю нашу работу. А на уровне Киева этих вопросов не решить. Члены нашей независимой адвокатской комиссии встречались с бывшим Председателем Президиума Верховного Совета Украины Валентиной Семеновной Шевченко. Она объясняет: нам давали такие указания, мы не знали подлинных цифр радиации. И вы представляете, она — женщина, мать, стояла на трибуне 1 мая 1986 года, когда полуголые детишки радостно приветствовали нашу родную партию, родное правительство. Щербицкий стоял, стояли эти люди, которые должны были содрогаться от ужаса при виде детей. Они должны были сами уйти и всем сказать, чтобы никто не выходил на демонстрацию, — у них не хватило мужества это сделать.

Теперь открываются многие подробности… Мне показывали кое-какие документы. Например, ЦК Компартии Украины, сознавая все-таки опасность, вроде бы действительно проявил инициативу и хотел вывезти киевских детей в первые дни мая. Ильин и Израэль подписали бумагу, — я сам держал ее в руках, — из которой следует, что нет такой необходимости, поскольку ситуация здесь не угрожает здоровью детей. ЦК Компартии Украины, понимая, что народный гнев не уменьшается, а только возрастает, и что Чернобыль стал очень крупной ставкой в политической борьбе, естественно, всеми силами старается показать, что они не виноваты.

Какова же у политиков мера политической ответственности?

Чернобыльское расследование вскрыло самые неприглядные стороны нашей политической системы, показало ее полную неэффективность, отсутствие отлаженных механизмов четкого автоматического реагирования. Она всегда реагировала только так, как требовало высшее руководство, но соответствовало ли сие закону? Мы сейчас 5-ю годовщину «отметим» и боюсь, что на следующий день после этого, вздохнем и скажем: Бог с ним, сделали, что могли, забудем, и до 10-й годовщины вообще не будет публикаций. Я не за то, чтобы нагнетать, накалять искусственно обстановку в обществе и так много проблем, льется кровь, и, конечно, Чернобыль, в общем-то, отдаляется. Отдаляется во времени, но проблемы не только не исчезают, — они и не убавляются пока.

Более того, например, то, что происходит, происходило в России, я считаю, на уровне тягчайшего преступления против человечности. Российское начальство оказалось еще более реакционным, дремучим, чем даже белорусское и наше украинское, которое возглавлял такой реакционер, как Щербицкий. Не могу понять, как можно столь бесчеловечно относиться к своему народу. В прошлом году я с ужасом узнал, что через 4 года после аварии есть еще села, живущие на пятнах 100 кюри, — это вообще не допустимо, это уничтожение людей, геноцид. Кстати, в беседе, я говорил Борису Николаевичу Ельцину, что необходимо заняться чернобыльской бедой в России. Надо провести и тщательное расследование, посмотреть, почему же бывшее руководство — Воротников, Власов не обращало внимания на такую беду, ничего не предпринимало. В областях же знали, карты были засекречены, лежали в сейфах обкомов, облисполкомов, их надо поднять. Где же ответственность перед народом?!

А. Адамович. Я когда-то разговаривал с академиком В. Легасовым и спросил его: а какая реакция была у Москвы на информацию, которую вы передавали по телефону из Чернобыля. Он сказал: там мало интересовались что, конкретно, происходит, главное было — поторапливание: слушайте, на Западе шумят, так давайте кончайте это! Легасову это казалось странным, если не диким.

Другой разговор — с секретарем обкома одной из наших самых пострадавших областей, теперь бывшим. Я знаю, он вел себя, как и всё начальство на местах, то есть предательски по человеческим меркам, а с их точки зрения — дисциплинированно, по-партийному. Спрашиваю: откуда шел на вас нажим, кто направлял? Он говорит: приезжали из Москвы ученые и убеждали — товарищи, это на несколько месяцев, уйдет всё в землю, у вас в Белоруссии много дождей, уйдет, пересидите, перетерпите, народ не волнуйте, ну, полгода и всё. Потом, говорит, прошло полгода, год, появляются те же ученые. Мы тревожимся, что лучше не становится. Они извиняются — дескать, ошибку допустили, не учли: частицы радиоактивные оказались в капсулах как бы стеклянных и не растворяются в почве, то есть, попросту несут ахинею. Я у него спросил: а на уровне Москвы кто направлял эту политику большой лжи? Он говорит: по-моему, Совет Министров, по-моему, Рыжков.

Велика трагедия Украины, велика беда России. А почему здесь, в России, самым наглым образом бездействовало начальство, наверное, народ должен спросить уже не только с этого начальства, а и с себя: доколе он может быть столь терпеливым? Доколе над его безропотным терпением, которое поэтизируется в литературе и поныне, будут так измываться, — это он у себя тоже должен спросить. А Белоруссия — республика небольшая, и ей угрожает уже полная национальная катастрофа. Два наших крупных ученых Р. Гарецкий[122] и А. Кудельский[123] (их статья в «Немане» называется очень характерно — «Кукушка, кукушка, сколько жить нам на Белой Руси?») пишут: «Чудовищные клешни радиоактивного краба вот-вот сомкнутся на горле полуторамиллионного Минска, — смотрите, они уже совсем близко… Близок день, когда черный и серый пепел радиоактивности, который на нашей карте означает уровень загрязнения более 5 Ku/км2и менее 5 Ku, засыплет светлую часть республики. И ветры, изображенные здесь в виде так называемых „роз ветров“, самые длинные шипы которых угрожают западу и северо-западу, станут перевевать его все дальше и дальше — на поля, на леса, на детей, на будущее». То есть речь идет уже не о беде части нашего народа, отдельных групп населения, а, по сути, о катастрофе всей нации.

Заканчивая наш разговор, я вернусь к его главному стержню. Ну, разве много лет атомной истории, она ведь и не велика вовсе, но за это недолгое время наша система смогла поставить под угрозу жизнь на территории чуть не всей страны.

Годовщина Чернобыля напоминает: он не позади, он — впереди на многие, многие десятилетия. Как и другие последствия, более чем семидесятилетнего тупикового марша нашей системы, которая, конечно, не имеет никакого права на дальнейшее существование.

1991 г.

А был ли Чернобыль?: Третье предательство

В итоговом документе комиссии МАГАТЭ [Международное агенство по атомной энергии при ООН, создано в 1957 году] самое поразительное, ключевое место: критика в адрес нашего академика Л. А. Ильина. И за что же покритиковали коллегу западные ученые, обслужившие организацию, призванную «содействовать развитию атомной энергетики»? (По пословице: «Богатому детей колыхать». Мало есть отраслей богаче, а, значит, и щедрее). Представьте, Ильина и его команду упрекнули, что они… преувеличили отрицательное влияние чернобыльских выбросов на население. Занижали (а совсем не завышали) «допустимые нормы» радиационного воздействия на человека.

Легко представить, как коллега, через которого во все обозримые времена осуществлялись научные контакты западных специалистов его профиля с нашей страной, который контролировал «нормы» самой информации о Чернобыле, идущей за рубеж, как коллега просит давних знакомых: а вы меня раскритикуйте, именно меня. То-то будут физиономии у наших горлопанов! (Которые вот уже столько лет называют академика Ильина в ряду некоторых других — «чернобыльским преступником». Именно за «завышенные нормы», за организованную дезинформацию населения и пр. и пр.).

Совершено еще одно чернобыльское предательство собственного народа. Первое случилось, когда людей не предупредили о радиоактивной йодистой туче, повисшей над их щитовидками, повели детей на демонстрации, даже не предупредили, что окна, форточки надо закрывать, а потом, задним числом, рассказывали байки о липовых миллионах спасительных таблеток, которые будто бы распределяли с первых дней среди населения. (У нас в Белоруссии перепроверили: обман полнейший!).

Предательство второе: многолетняя ложь населению, преступная дезинформация жителей тысяч деревень и десятков городов, которых атаковал (и атакует) цезий, плутоний, стронций.

И вот предательство третье — с участием МАГАТЭ. Только-только (усилиями честных ученых и общественности) наметился какой-то просвет впереди у людей, ставших заложниками «мирного атома», им действительно стали помогать, весь мир принимает на излечение наших детей, кое-кого уже и переселили, готовились переселить — стоп! Оказывается, ничего этого не надо. Читайте заключение комиссии МАГАТЭ, читайте торжествующие интервью непотопляемого Ильина, у которого, как он заявляет, «совесть всегда чиста».

Что же за всем этим стоит? Все-таки среди ученых, присланных МАГАТЭ, немало признанных специалистов, дело свое знающих. Знать-то они знают, но почему же комиссия не обследовала ни ликвидаторов, ни категории населения (а их сотни и сотни тысяч), наиболее пострадавших?

Искали «вещь» не там, где потеряли, а воистину как в анекдоте — под фонарем, где посветлее.

Мне довелось познакомиться с американкой, которая в Минск приезжала с идеей создать фильм о Чернобыле специально для молодежи на Западе. Рассказывала, а я почти не верил: в Америке ей уже звонят, уже предупреждают — лучше не надо, для тебя будет лучше!

Богат и славен «мирный атом», ничего не скажешь! И интересы свои, доходы защитить умеет. А тут этот Чернобыль, так можно, в конце концов, потерять все приоритеты перед другими отраслями энергетики. Особенно, когда весь мир вовлекли в дело помощи, спасения пострадавших.

На днях участвовал в работе Международного фонда помощи жертвам Чернобыля. Вместе с зарубежными членами Фонда обсуждали ситуацию, созданную акцией МАГАТЭ. И хотя на Западе вряд ли будет столько обрадовавшихся, что помогать не надо, как отыскалось уже у нас, но проблемы возникли. Конечно, никуда и ничто не исчезнет, посеянное, порожденное Чернобылем. Через короткое, думаю, время, обнаружатся и масштабы, и истоки Большой лжи, изначально нашей, но теперь получившей поддержку с Запада. Поддержали — как веревка висельника!

Но и у Международного фонда помощи, и у нас всех есть иные адреса и коллеги, процесс, начавшийся, не остановится. Хотя кое-где в зонах и повыше начальство наше во всю начало использовать авторитет западной науки для оправдания отечественной своей бездеятельности и черствости. И своих прежних преступлений перед «чернобыльцами». Хотя слушания по Чернобылю, проходившие в рамках I Международного конгресса памяти Андрея Сахарова и несли на себе печать мощного воздействия на западных ученых тех же сил и организаций, о которых говорилось, были приняты серьезные научные рекомендации по последствиям Чернобыльской катастрофы. Одна из них: «Если для восстановления доверия необходимо сместить со своих постов определенных должностных лиц, (повинных в насаждении секретности, в дезинформации и т. п. — А.А.) это должно быть сделано»… Где вы сейчас, на каких ключевых постах, уважаемые Ильин, Израэль, Кондрусев[124], Бурьяк[125], Савченко[126], Камай[127] (три последние — белорусские руководители) и все те, имена которых уже в зубах навязли?

P. S. Уже написав заметку-отклик на «проект МАГАТЭ», решил поехать и посмотреть: а как сегодня наши научно-публицистические споры смотрятся оттуда, где людям жить надо, работать, добывать пищу — среди радиоактивной грязи? Вот один из центров поражения: Краснополье Могилевской области. Ехали от Климович через деревни Батьковичи, Горное, Степанов хутор, Заборье — выморочный край, бегут люди от проклятых кюри, сползаются в Краснополье, где «почище». На полях, если копны, то пожухлые, прошлых лет, если что-то выросло, то самосейка-жито, дичающий подсолнечник, а больше — бурьян до самого горизонта. На крыше пустоглазой избы белорусская птица бусел (аист). Не улетел следом за хозяевами. (Выполняет рекомендации МАГАТЭ). И вдруг новенькие, с иголочки коттеджики — белорусские потемкинские деревни. У нас их прозвали «кичкайловскими»[128] по фамилии одного из начальников, тех, что спустя 3 года проявили наконец-то «заботу»: выстроили новые поселки «под переселение» прямо на радиоактивных пятнах. (Вот кого сегодня порадует проект МАГАТЭ: они, оказывается, действовали по науке). Между деревнями Полесское и Волосевичи (это уже Гомелыцина) на разъезженной лесной дороге цифры моей «Сосны»[129] прямо-таки заплясали (в машине — 30–35 кюри, снаружи, поближе к лесу, почти вдвое больше). Аж взвизгивает дозиметр, как собака, почуявшая покойника.

Вырвались к деревне, к людям: «В тот лес ходите?» — «А то, как же? Если оглядываться на всё, жить невозможно»

И действительно: тут «чисто», а через километр, а то и о метров — «грязь». Ноу проблем! Переселять не надо, лечить не обязатеьно, разве что от радиофобии. «Чистые продукты завозят?» — «Вот, наперстки болгарского сока. Четыре баночки на ребенка. А остальное — свое. Или с Рогачевского молочного завода. Что другим не скормили, то нам».

Люди живут не просто на зараженной земле. Но и всё еще в нашей распределительной системе, которая сама по себе беда, где уж ей кого-то спасти об беды.

Алесь Адамович, сопредседатель Международного фонда помощи жертвам Чернобыля

1991.30.07.

«Второй раз они до Москвы доехать не дадут…»

…Я уже упоминал, что у меня самого были кое-какие впечатления от личного (и через письма, телефонный разговор) общения с нашим лидером [М.С. Горбачевым].

Выйти на него заставил Чернобыль. В мае, в июне 1986 года.

То, что в апреле-мае происходило в стране, в мире, из Белоруссии выглядело кошмарным сном: все вроде бы кричат, бегут спасать подорвавшегося, ты знаешь, что несчастье случилось с тобой, именно с тобой, а все устремились мимо тебя, куда-то в другую сторону, тебя не замечают. Пытаешься звать на помощь, подать голос — не слышат за собственными криками. Из 600 условных хиросимских бомб (по долгоживущим элементам) 450 упали на севере, т. е, в Белоруссии (как писала газета «Известия»: «Ветер, к счастью, дул не на Киев»). Но знать про это одним было «не выгодно» (властям), другим недосуг, третьим запрещалось и т. д. Ну, уж ладно ошалевшая зарубежная и продажная наша пресса, московские власти, у которых одна была цель: преуменьшить перед всем миром масштабы катастрофы (ну, а минские власти — как нитка за иголкой), но ученые, ученые… К кому я ни обращался в Москве, к самым солидным, серьезным вроде бы настоящим ученым — глухая стена. Какая может возникнуть в такой ситуации навязчивая цель, тактика у советского человека — ясное дело: прорваться на самый верх, к тому единственному, чье одно слово заставит всю эту машину развернуться в другом направлении. К счастью, у моего друга-философа есть близкий знакомый, а тот помощник Горбачева. Мне было сказано: пусть возьмет, соберет всю, какую сможет, информацию и привозит в Москву. Но не позже начала июня месяца: 4 июня — заседание Политбюро. Несколько работников Белорусской Академии оснастили меня цифровым материалом, узнал, каких приборов нет и в каких нужда, достоверные данные получил, какие районы и сколько поражено: не 3, а более 30, но обследованы не все области.

Ученые наши (Василь Нестеренко, Николай Борисевич, а также секретарь ЦК Александр Кузьмин) сильно рисковали, выдавая мне «государственную тайну». Потому что «данные» официальные были таковы: в Белоруссии пострадали три района, которые впритык к Чернобылю, а остальные — сплошь героизм, трудовой энтузиазм, братская помощь пострадавшей Украине.

В один миг я стал не просто Адамовичем, а человеком, который едет к Горбачеву. Как только узнало об этом первое лицо в республике Слюньков Н. Н., меня попросили к нему прийти. Письмо уже написано, билет взят на 2 июня, а день встречи мне назначен — 3 июня. Решил все-таки задержаться (к 3-му поспеваю) и встретиться с Первым секретарем ЦК КПБ. Если я чего-то еще и не понимал в этой системе и в первых людях ее, Николай Никитович, сотоварищи помогли излечиться от последних заблуждений и иллюзий.

Явился я к Слюнькову без малейшей предвзятости: в конце концов ситуация такова, что нам ничего не остается, как делать общее дело — спасать нашу родную Беларусь. Уж он-то не хуже, а лучше и полнее меня информирован, знает, чем всё это грозит целому народу. Да, партийная дисциплина, ему, может быть, и не позволено то, что могу сделать я, беспартийный писатель, из тех, кому «законы не писаны», но тогда распределим роли: я прорываюсь к Горбачеву, всё ему выкладываю, как оно есть, а тебе остается приехать на готовое и пожинать плоды. Без малейшего риска. Более шести часов он убеждал меня, что «ситуацию держим под контролем», по памяти называл массу цифр, стоило мне заикнуться: а вот украинцы делают то-то и то-то, как он поднимал трубку и одному, второму, третьему министру — нагоняй: почему не делаем то-то и то-то? Что ты еще хочешь, что нужно? Чтобы человек для тебя сплясал? Нет, я этого не хотел, одного добивался, дожидался: он согласится, что нас ждет национальная катастрофа, если не подчинить все строжайшему медицинскому контролю, не обезопасить людей от грозящего им внутреннего облучения через продукты питания, а для этого нужны приборы, десятки, сотни, а некоторых — тысячи приборов. Мир должен узнать правду про Беларусь. Казалось, что еще один довод, еще одно воспоминание общее: как было в войну, после войны… Про письмо Горбачеву он меня не спрашивает, показать, слава Богу, не требует, лишь поинтересовался, через кого… Но вдруг прорвалось у него, и тут человек потерял «образ», «вышел из образа», которым меня почти заворожил. Исчез куда-то белорусский мальчишка из разоренной войной деревни, попавший в ФЗО, голодавший на окраине Минска, где строили тракторный и автозавод, мечтал, как он когда-нибудь «наестся от брюха». Вырос, как у нас писали всегда, до директора завода-гиганта, до Первого лица в республике (а затем — до члена Политбюро ЦК КПСС). И до самого ненавидимого добрыми белорусами человека, какой только есть на земле. Как это случилось, произошло с тем голодным пареньком — не простая история. Настоящий Слюньков (и даже абрис машины, частью которой он стал, в которую «врос») вдруг выглянул, когда он мне рассказывал про встречу белорусского и украинского руководства с премьером СССР Рыжковым Н. И. — Председателем комиссии по Чернобылю, который обрадовано похлопал белорусов по плечу: вот, украинцы, у кого учитесь!

Т. е. не жалуйтесь, что все так плохо, у белорусов похуже, а помалкивают. Даже отказались от помощи. Не будоражат весь мир своей бедой.

Интересно: знал, когда со мной беседовал и об этом рассказывал с придыханием, восторгом, забыв даже, что с писателем держи ухо востро, они что соглядатаи, перед ними маску не снимают ни на миг, — знал он, что его «берут» в Политбюро? Ясно, что оценили именно те качества, то поведение, которые этот писателишка осуждает, хотел бы его лишить всего, высшей цели, мечты любого партдеятеля — стать членом Политбюро. И ради чего? Любви народной? Вон даже на пафос перешел:

— Николай Никитович! Видите, над музеем Отечественной войны светятся буквы: «Подвиг народа бессмертен»? С нами случилось что-то пострашнее даже той войны. Как вы поведете себя, такие и буквы останутся про вас.

На смену ему пришли новые Первые секретари ЦК Беларуси, сначала Соколов, потом Малофеев, а преемственность не прерывалась: не просто Слюньков Н. Н., а член Политбюро ЦК КПСС оставил наследство — зараженную радионуклидами более чем на 60 процентов территорию, миллионы живущих на ней людей. Конечно, какая-то правда об этом уже обнародована, но какой секретарь ЦК республики станет действовать так, что его слова, поведение совпадать будут с лозунгами и плакатами на митингах: «Слюнькова под суд!» Это члена-то Политбюро?

Когда Анатолий Сергеевич Черняев [помощник М. С. Горбачева] прочел мое письмо Горбачеву, посерьезнел этот и без того всегда серьезный человек: — Да, это серьезно. Передам сегодня.

Три «серьезно» подряд, но это как раз выражает ту ситуацию. Вечером он позвонил: письмо прочитано, вас благодарят.

Потом мне рассказывали, что письмо было распространено по отделам, состоялся разговор об этом и на заседании ПБ (так аппаратчики называли партолимп). Ясно, что «весточка из Белоруссии» совершенно ни к чему была как Рыжкову, так и Слюнькову. У них был свой интерес: оба госплановцы, соседи когдатошние по дачам — решили, видимо, снова «съезжаться», уже под крышу ПБ [Политбюро]. Ведь у них там свой расклад чужих и своих людей. Когда-то после писательского съезда мне сведущие люди втолковали: Георгий Мокеевич Марков[130] — человек Лигачева, Владимир Карпов[131] — тоже, но, значит, и Яковлеву [Александру Николаевичу] разрешено двоих «иметь» (но не больше!) в руководстве Союза писателей. У них все по точному раскладу: сколько кому карандашей и сколько «своих» людей, механизм, отработанный до деталей.

Это только Горбачев мог важнейшее звено — кадры передать в руки Лигачева. Михаил Сергеевич «чистит» верхи, а Егор Кузьмич ему выстраивает новую очередь — из таких же. Лидер их и получает в помощь перестройке. А потом (время от времени) делает удивительное открытие: партия тормозит реформы!

Мы с Граниным специально ходили к Горбачеву, напросились в апреле 1988 года — каждый со своим. Я всё с той же чернобыльской бедой, Даниил Александрович — жаловаться на областную судьбу своего Ленинграда. И произошел попутно разговор о «кадрах», во-первых, о Лигачеве, во-вторых. На мое замечание, что «севруки»[132], среднее звено аппарата, все демократические начинания блокируют, Михаил Сергеевич воскликнул, почти пожалел меня, какой я неосведомленный:

— Алесь! Да ты знаешь, сколько мы поменяли первых секретарей. Почти 80 процентов!

— А новые — откуда? Из той же корзины, — нагло парировал я. (Обращение «Алесь» вроде давало мне право на такой тон.)

Я только не добавил: «из корзины Лигачева».

Потому что про Егора Кузьмича Горбачев говорил, ну, как пушкинский Гринев про Савельича, своего заботливейшего и добрейшего ворчуна-слугу. Помню про ордена, про «Героев» сказал, гордясь:

— Только мы с Егором Кузьмичом и не награждены.

А когда я поблагодарил Михаила Сергеевича за то, что в позапрошлом году он прислал в Белоруссию представительнейшую комиссию — реакция на мое письмо, — Горбачев воскликнул:

— А, это твое испуганное письмо? Ну, как у вас там?

— Надо бы хуже, да некуда! То, что я писал, — это еще цветочки!

Но по его выражению «испуганное письмо» — понял: именно так и прикрыто было это дело: паникер-писатель, что его принимать всерьез! Александр Трифонович Кузьмин, которого после этой комиссии Слюньков выгнал из ЦК (и за непонятную дружбу с Адамовичем), сообщил мне, что был звонок от Председателя КГБ Чебрикова, интересовался в Минском КГБ, кто такой Адамович и что ему нужно.

Высокая комиссия (а это Израэль, люди Ильина, Шербины — прямо от Рыжкова люди) выслушала минское начальство, погостили и уехали, а следом за ними — и Слюньков.

Кузьмин Александр Трифонович счел необходимым предупредить меня:

— Второй раз они вам не позволят доехать до Горбачева. Уж он-то их знал.

Немало написано и говорено о том, что Горбачев не умел доводить добрые свои порывы до практического результата. И этот случай вроде бы доказывает, что это так. Так, да и не совсем. Наша привычка ждать милости сверху. А «милость» была одна, но решающая. Горбачев помог нам обрести гласность. Уста распечатал — прессе, телевидению. Ну, и добивайтесь сами того, что считаете правильным. Не дожидайтесь, что всё за вас сделает Горбачев. Или кто-то другой. И не скулите, если это у него не получается. Это не у него — у вас не получается!

Вот и с Чернобылем. Когда я поведал Горбачеву про «график Легасова» (незадолго до смерти, самоубийства, ученый сообщил мне последовательность, с какой, по его мнению, будут происходить новые Чернобыли, какая, АЭС за какой), Горбачев сразу помрачнел:

— Почему же они нам этого не говорят?

— Я спрашивал Легасова, почему ученые молчат. Он ответил: клановый интерес.

— А что — и правда. Клан! — повернулся Горбачев к Фролову Ивану, который тогда ходил у него в помощниках. — Напишите мне про это, — потребовал у меня Горбачев, — подробно про всё, о чем рассказывали.

И срок назначил — к 7 марта.

Мое второе письмо Горбачеву потом было опубликовано в «Новом мире», статья называлась: «Честное слово, больше не взорвется, или Мнение неспециалиста». Сергей Залыгин[133] мог бы рассказать, какие важные персоны в Совете Министров и Политбюро противились печатанию статьи. Хотя она (в виде письма) уже полгода была в руках у Горбачева и даже имела вполне практические последствия. Сам я не был на том собрании специалистов-атомщиков в Кремле, но по рассказам академика Шейндлина и бывшего руководители комитета по науке Кириллина кое-что знаю. Никто не понимал, по какой причине их всех собрали. Горбачев молчал, говорили специалисты. Осторожно похваливали себя за сделанное по линии безопасности АЭС — после Чернобыльской аварии. Но гадали, гадали, где зарыта собака. Горбачев, наконец, задал им вопрос (который и я задавал — ему самому): вы понимаете, что, будет со всеми и где мы с вами окажемся, если случится еще один Чернобыль? Это вы ясно себе представляете?

Ах, вот для чего их собрали! Конечно, посыпались предложения по безопасности АЭС, цифры, данные. Видимо, памятуя про «график Легасова» и про «клановые интересы», Михаил Сергеевич вдруг предложил: пусть каждый из специалистов поедет на определенную АЭС и даст авторитетное заключение (под собственную ответственность), какая из станций может работать дальше, а какие должны быть закрыты немедленно.

Вот так — не спрячетесь теперь за «авторитет науки», за коллективную безответственность!

И разъехались кто куда, и вернулись, и доложили: аж 11 станций должны быть закрыты! Это, напоминаю, весна — лето 1988 г. Николай Иванович Рыжков всплеснул руками: это невозможно, целые регионы обесточим, остановим производство! Надо повременить.

Так что второй раз до Москвы я все-таки доехал. Тем более что прошел по конкурсу и стал директором Института киноискусства…

1992 г.

Па прапісцы — я ў Маскве, па менталітэту — грамадзянін Беларусі

… — Я чытала ўрывак з вашага артыкула пра Гарбачова Не буду крывіць душою, мне не спадабалася з якім, выбачайце, «придыханием» вы пішаце аб ім. Ён выратаваў краіну ад адядзернай пагрозы, кажаце вы. Але як забыць пра Чарнобыль праўду аб якім вы так смела і рашуча даводзілі свету, пра тое, што Гарбачоў пяць гадоў не знаходзіў часу, каб наведаць Беларусь?

— Я калісьці на такое пытанне так адказаў свайму аднаму сябру з Украіны. Ён напісаў мне амаль усё гэта, ну яшчэ і шшае… Я адказаў: спачатаку вы падзякуйце гэтаму чалавеку, што ён так ці інакш дапамог разваліць гэтую сістэму таталіарную. Прытым разваліць мірным шляхам. Тое, што там адбываецца і льецца кроў, гэта, вядома, трагедыя, але гэта не ядзерная вайна.

Мудры Ландау у 1956 годзе гаварыў, што гэта сістэма можа рухнуць у выніку ядзернай вайны. I вялікае шчасце будзе, калі яна без яе сыдзе з гістарычнай арэны. I ніхто не мог паверыць, што гэта адбудзецца. I гэта адбылося. I адмаўляць заслугу гістарычную Гарбачова, — хацеў ён гэтага, не хацеў — гэта іншая справа, — але ён гэтаму спрыяў.

Таму я гавару: давайце яму спачатку падзячым, што гэтая таталітарная камуністычная сістэма мірна усё-такі, без ядзернай вайны сышла з гістарычнай арэны, а потым прад’явім яму тыя прэтэнзіі, аб якіх вы гаворыце. У тым ліку і за Чарнобыль.

Дык вось яшчэ і за Чарнобыль, што я хачу сказаць. Я чытаў, дарэчы, здаецца, у вашай газеце «Свободные новости» такія прэтэнзіі і да сябе таксама, маўляў, вось вы так гаворыце пра Гарбачова, а між тым, Гарбачоу больш вінаваты, чым Слюнькоў, Рыжкоў і г.д.

Ну, хто з іх больш вінаваты… Я лічу што ўсе яны былі часткай гэтай бесчалавечнай сістэмы, якая сама па сабе была больш за ўсё вінавата, а яны былі, нават генсек, вінцікамі гэтай сітэмы. Але я усё-такі ведаю адзін факт. 4 чэрвеня 1986 года, калі я даў сваё пісьмо Гарбачову, ён, што б пра яго ні гаварылі, нават пішуць у вашай газеце, сабраў велізарную камісію, у якую уваходзілі міністр прыборабудавання, міністр аховы здароуя, усе Ільіны і Ізраэлі… — больш за 40 чалавек, і былі пасланы ў Беларусію разабрацца, а што ж на самай справе, праўду напісаў Адамовіч, ці ўсё гэта пісьменніцкае перабольшанне.

Значыць, яго рэакцыя была нармальнай чалавечай рэакцыяй. I што атрымалася далей.

Яны ўсе сюды прыехалі, іх ледзь не з вакзала завярнулі гэтыя Слюньковы, Бараташэвічы, Кавалёвы… Ну яны, вядома, не завярнулі, прынялі іх усіх,) сталі расказваць, як усё добра ў Беларусі, што ў нас толькі тры раёны паўднёвыя забруджаны, што мы такія шчаслівыя і добрыя, што ўсе свае палівальныя машыны адправілі ў Кіеў, што ўсё гэта казкі, што там напісаў гэты пісьменнік. I калі Барысевіч і Несцярэнка спрабавалі нейкае слова сказаць на гэтым высокім сходзе, як накінуўся на іх Слюнькоў, праз нейкі час і аднаго, і другога вышвырнуў з працы.

Дык вось, давайце браць чыста чалавечыя якасці. Той самы Гарбачоў усё-такі, калі ён прачытаў пісьмо: рэакцыя яго была па-чалавечы зразумелая, усё-такі добрая. Ён паслаў велізарную камісію, каб яна прыехала і тут разабралася. А якая рэакцыя адваротная была ў Слюнькова, які ўжо нацэліўся у палітбюро ў Маскву… Ён усё гэта зрабіў, каб вынкі гэтай камісіі былі ніякія.

Пагэтаму для мяне факты ёсць факты, і калі гэта яшчэ спалучыць, што ён сапраўды выратаваў чалавецтва ад гэтага апакаліпсіса ядзернага, што здолеў мірным шляхам знішчыць гэтую камунстычную сістэму, гэта дае мне права адносіцца да яго па крайняй меры, справядліва. Ведаючы ўсё, усё…

Вось у «Немане» будзе надрукавана маё вялікае эсе, называецца «Самолечение от коммунизма», дзе ўсе мае пазіцыі ў гэтым сэнсе зможаце зразумець…

З інтэрв’ю Г. Айзенштадт.

1992

…ИМЯ СЕЙ ЗВЕЗДЕ ЧЕРНОБЫЛЬ

Последняя ли пастораль?

(Из интервью)

Беседа происходила в Москве, вскоре после Международного кинофестиваля, на котором Адамович возглавлял, как известно, жюри конкурса документальных фильмов и где они со Стэнли Крамером обсуждали, как делать вместе ленту о Чернобыле. С этого и начался наш разговор.

— Со сценарием мучаетесь?

— Сразу навалились сомнения. Я даже у Габриэля Гарсиа Маркеса начал выспрашивать, каким он видит художественный фильм о Чернобыле. «Документальным!» — сразу же ответил он. Но фильм все-таки задуман как художественный. В этом пока главная сложность и трудность.

Стэнли Крамер хочет широкого международного участия в этом фильме. А тем самым и осмысления с позиций всего человечества. Тут и белорусам есть что сказать. Пусть скажут слово те, на кого волей судеб «дул ветер». Не впервые, увы, дует в нашу сторону. Ну, а мысль общечеловеческую для этого фильма можно вычитать и в нашем славянском эпосе — «Слове»: «И стали князья про малое „это великое“ молвить…».

Ничего опаснее в век атома нет, чем подмена ценностей. Пренебрегли главным во имя второстепенного, «малого», преходящего — жди Чернобыля, может быть, планетарного!

Нет, это не конечная мысль фильма (ее еще предстоит найти); но в качестве исходной, рабочей может пригодиться.

Письмо С. Крамеру[134]

Dear Stanley! Дорогой Стэнли!

Надеюсь, Вы здоровы, поправилась нога? В Москве Вы всех поразили целенаправленной энергией мысли, чувства. И тем, как последовательно Стэнли Крамер выверяет дела и страсти людские интересами всего рода человеческого. (Кратко формулирую то, что слышал от многих)

Что я наработал за месяц по фильму?

Собрал, что только смог, что было в печати, кого сумел, порасспрашивал. В сентябре предстоит встреча с московскими учеными-специалистами. Академик Велихов обещал помочь.

Надеюсь получить доступ к протоколам чернобыльского суда и, может быть, побеседовать с непосредственными виновниками беды — бывшим директором АЭС, старшим инженером и др.

Тогда в Москве я спросил у Габриэля Маркеса: какой ему видится художественный фильм о Чернобыле. Он ответил: «документальный».

Сегодня, может быть, й так, но пройдет год-два и именно художественное исследование события заинтересует людей наиболее. Куда и документальные кадры, возможно, войдут, но как элемент художественного целого.

Всё больше убеждаюсь — по мере того, как работаю — что прав Стэнли Крамер.

А пишу я одновременно и сценарий и рассказ, поочередно переступаю с ноги на ногу.

Знаете, чем знаменит был новенький городок Припять невдалеке от четырехреакторного Чернобыля — количеством детских колясок на вечерних улицах. Средний возраст жителей — 26 лет. Тем более обидно и горько было молодой паре, семье — бездетной. И вдруг после многих лет, оказалось, что и нашей героине быть матерью. Она уже разговаривает с будущим ребеночком, чем бы ни занималась, рассказывает, что есть что и кто есть кто, ссорится с ним, мирится. Слова любви, ласки, укора одновременно и к ребеночку и как бы к мужу. Он оператор на 4-м блоке АЭС. Его-то (единственного) и похоронит взрыв на станции. А женщина пройдет всё: через вранье и самообман (нет, не случилось самое страшное!), эвакуацию (у пустых домов, у каждого подъезда — коляски, брошенные детские коляски, вот тут и куклы, Ваши любимые!) Начальное движение — подальше, подальше от эпицентра беды! Но тут же — встречное устремление, обратное движение — не только машин, рабочих, военных, специалистов, но всех помыслов нашей героини. Ведь там, в развороченном чреве реактора, погребен ее Костя. Это и над ним, ее возлюбленным, возводится саркофаг. Живя какое-то время у его родителей, в белорусской деревне, каждый вечер видит на экране телевизора убийцу-реактор. Могилу-реактор. Тревога ее и других всё нарастает — ожидание Большого Взрыва. Какое-то время он был вполне реален. (Можно даже продемонстрировать, как реальность, самое неблагоприятное развитие событий — Большой Взрыв, которого не было, но который мог быть и может случиться в любую минуту). Не знаю, как Вы относитесь к снам в кино. А я себе хорошо представляю, как плотно набита снами деревенская изба, куда вначале перебралась наша героиня: старикам снятся ужасы минувшей войны (Вы заглянули в книгу «Out of the fier»?), молодой женщине — чернобыльские, а ведь есть еще и ребеночек, у которого свои сны, уходящие в миллионнолетнюю даль, а еще зритель, который в этом и за этим вправе увидеть будущий апокалипсис… (В снах героиня вполне могла зайти в больницу, там много женщин, много таких, как она. Здесь убирают облученный плод (аборт) — это делалось с испуга в первые недели, и где врачи, медперсонал — в черных респираторах, мрачных противочумных одеждах — то ли сны, то ли реальность).

Не знаю, как у других, но у наших людей два разных времени было, говорили: это было до войны, это — после войны.

Сейчас новые два времени: до Чернобыля и после Чернобыля. И в фильме с какого-то момента (когда героиня что-то наконец поймет, осознает) время должно измениться, т. е. ритм, темп движения, событий, да и вся стилистика. Как это, я еще не знаю, может быть, когда потекут сны, видения. А точнее — когда начнется обратное движение: не из Чернобыля, а к нему.

Да, вот эти встречные устремления, движения, противоположные: подальше, подальше от реактора-убийцы и одновременно — назад, туда, где погребен ее любимый! В снах, разговорах с ребеночком, через телевизор снова и снова возвращается к реактору-убийце, который одновременно и ее Костя. В каком-то смысле — модель извечного человеческого влечения к тому, что больше всего пугает (смерть, гибель), что и влечет, как пропасть, и гонит, отталкивает. (Не та ли игра человеческих страстей и вокруг ядерного оружия?)

А финальную сцену можно и так представить: женщина, несущая в себе будущую жизнь, каким-то образом возвращается к могиле-саркофагу, проходит по мертвому городу (и всё те же детские коляски), потом видим ее сидящей у черной стены саркофага, а на площадке ни души живой, трудятся одни лишь экскаваторы-роботы, роботы-стеноукладчики — сооружают вторую стену. Стена растет, уже видим лишь грудь, одну голову, уже только глаза женщины…

И уже не понять, сны это ее или реальность. Одно переходит в другое. И само время, то ли живое, то ли уже мертвое…

Ну, и еще одна линия сюжета. Пока не знаю, как ее выразить: через образы реальных людей или всего лишь голоса на фоне катастрофы. (Если звучит голос матери, обращенный к будущей жизни, тогда возможны и другие голоса). Люди, дела, интересы, которые и явились причиной катастрофы, а когда случилось, многие — ведут себя, как бездушные автоматы. Они не просто отключили аварийную автоматику и тем взорвали реактор. Они давно отключили в себе все запреты: совесть, принципиальность, сострадание, честность. Всю автоматику нравственную, которой род людской до сего времени спасался, держится.

Ну, и конечно, есть еще документальный материал западный (Вы его лучше знаете) — толпы бунтующих против недоброго атома.

Я так понял по телефонному звонку из Лос-Анджелеса, что возможен Ваш (Давида Путтнама, Позолини) приезд к нам сюда. Или мой — в США. Видимо, к этому времени я наработаю больше.

Ничего любопытного для нашего фильма (или вообще для кино) Вы не вычитали в «Последней пасторали»? Я не связываю это никак, но если у Вас будут соображения, тоща, может быть, что-то используем.

Жду Вашего письма.

Привет Вашим близким, а также Давиду, Позолини!

Алесь Адамович

[1987]

… ИМЯ СЕЙ ЗВЕЗДЕ — ЧЕРНОБЫЛЬ[135]

Сценарий кинофильма

I. На берегу водозаборного канала, в котором сквозь небесно-голубую зыбь отражается здание АЭС (слепящая белизна и таинственность Тадж-Махала[136]), сидит с удочкой человек в белой рубахе. Вытащил большую рыбину, снял с крючка и бросил в воду. Тут же попалась еще одна — и ее пустил назад в воду. И так раз за разом…

На воде прикрепленный к бую щит: «Ловить рыбу и употреблять в пищу запрещено!»

Вдруг взбурлила вода, как закипела, — столько ее, рыбы, испуганно, плотоядно клубящейся!

Мужской, почти дикторский голос:

— «Третий Ангел вылил чашу свою в реки и источники вод: и сделалась кровь… Имя сей звезде — полынь[137]: и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки…»

Голос женский (кухонные полки, мойка, газовая плита — молодая женщина готовит ужин):

— Лежи спокойненько, кому сказано! А я тебе буду всё рассказывать.

Женщина в легком халатике, подчеркивающем ее тревожно-счастливую, первую — это сразу заметно — беременность, разговаривает с тем, кто в ней.

— Я готовлю ужин нашему папочке, а он пусть еще поспит, у него ночная смена. Пока вот попьем с тобой чаю. Ты же любишь кисленькое, клюквенное. И попросим папочку, чтобы нас взял на Припять. Пока будет ловить рыбку, мы послушаем соловьев, и как лягушки квакают. Ква-а-ква-а!.. Ну, малыш (положила, как бы усмиряя, руку на живот), не хулигань своими ножками. Маме же больно! Такому нехорошему еще и подарки покупаем. Папка даже коляску притащил. Такую дорогую. Не дерись, а лучше слушай внимательно.

Возится у плиты, моет посуду…

— Сейчас весна, скоро майские праздники и День Победы. Съездим к твоим бабушке и дедушке. Они у тебя белорусы, а мама и украинка, и сибирячка, и ты будешь серединочка-наполовиночку. Мы скоро увидимся. Ты на кого больше похож? Если на папку, я не обижусь. Он будет рад, он как дитя, твой папка.

— Ты это с кем здесь? — голос появившегося на кухне заспанного мужа. — Сны, черт, какие! Правду говорят: нельзя спать, когда садится солнце. Рыбы, рыбы! А я ловлю и выпускаю, ловлю и бросаю. Представляешь?

Хотел обнять хозяйку, но увидел, что стол готов, накрыт, сел к столу.

— А больше ничего?

— Тебе же дежурить.

— Да, дежурить, — сразу погрустнел. — Главный наш придумал какую-то там хреновину. Экспериментик. Хочет отличиться перед юбилеем. Так с кем любезничала, пока муж спал?

— Есть с кем.

— А нам можно? — пытается припасть щекой, ухом к халатику.

— Лучше скажи, — жена старается быть строгой, — как месяц доживем? Все деньги на коляску угрохал, в долг залез. А надо же и старикам твоим что-то привезти.

— А что им надо? Еще и нам отстегнут сотенку-другую. Внуку на зубок.

— Совесть нам надо иметь?

— Ничего, премию получу. Все катят своих в колясках, ну и я решил.

— Господи, как я им всем завидовала! Думаю: ну почему? почему? Уже про твой реактор проклятущий думала. Сидишь на нем день и ночь!

— Ага, я, значит, виноват! Вот как!

— Чего только не передумалось за эти три года.

— Да нет, наш блок — чистюля! Не то, что вонючки-соседа. Редко-редко когда пукнет — как младенчик во сне.

— Нашел себе младенчика!

— Тише, жонка. Вон как тебе повезло: муж — атомщик! Не какой-нибудь мазюка-строитель.

— Давно ты им был?

— Хочешь сказать, что твой дядька-директор меня осчастливил? Где они еще такого оператора найдут. На курсах, знаешь, как твоего мужика ценили. Особенно преподавательницы.

Хоп!

Была в руке вилка, а уже нет ее! Поискал и нашел ее в кармашке у жены. Заодно и расцеловал. Чтобы не хмурилась, не пропадала у нее улыбка с лица. Чувствуется, что не любит он ни трудных проблем, ни серьезных разговоров. Но жена снова к своему возвращается.

— Я бы уехала отсюда. Хоть за Урал, там еще тетка моя жива. Или хотя бы в Гомель. Костик, а? — почти умоляюще. — Или к твоим старикам. Уедем в Белоруссию. Не хочу ни этой квартиры, ни атомщика — ничего! Я за него боюсь.

— Стопроцентная безопасность! Наш РБМК[138] можно на Красной площади устанавливать. Академик сказал. Ты же не академик? Ладно, не опоздать бы. Эксперимент у нас. А надо еще на Припять забежать, щуку поводить.

— Возьми и нас на реку. Мы тихонько будем сидеть.


2. Над спокойной полесской белорусско-украинской рекой Припятью, вдоль которой тянется новый, с иголочки, город атомщиков с тем же названием Припять, — ясный, тихий закат. Распустившаяся черемуха на берегу собрала на себя последние лучи солнца. На воде неподвижно застыли рыбацкие лодки. А из недалекого парка голоса, смех, трещат-грохочут «американские горки»[139], будто щебенка пересыпается в металлическом барабане.

Костя застыл над спиннингом. Аня сидит на расстеленном одеяльце и вяжет.

— А что это за эксперимент у вас? — вдруг спрашивает вполне беззаботно, считая петли на своем вязанье.

Костя грозно глянул в ее сторону: тише, клюет! Быстро стал подбирать леску, работая маховичком.

— Па-аехали, сказал кот Васька, потащив воробья по крыше! Ну-ну, давай, давай… Э-эх! Вот что, значит, под руку говорить. Эксперимент, говоришь? Видела, как левое ухо правой рукой достают? (Показал.) Ну, да им виднее. Ты начальник, я дурак, я начальник — ты дурак.

Аня смеется.

— Объяснил!

— Ну, как тебе еще? Видишь — катушка? Пошла леска-маховичок, сам раскручивается. Вот эту энергию хотим уловить и подать на турбину. Пока не включились дизеля. Это — при аварийном отключении реактора. Конструкторы не предусмотрели — приходится энергетикам. Ну да обойдемся без них, сами с усами, сядем на аварийку, аж запищит.

— Как у вас все просто.

— Поймаем момент тютелька в тютельку. Для того и существуем мы — операторы!

По реке с грохотом проносится «Метеор» — катер на подводных крыльях. Никак не получается тихого речного заката: «американские горки» мелют свою щебенку в парке, а тут этот грохот…

— Вот тут и полови! — сердится Костя. Оставив удилище (прижал камнем), направился к жене. А она пожаловалась:

— Мне что-то не по себе, Костя.

— Что? — пугается муж. — Ты мне смотри! Это директору да главному инженеру надо досрочно. Мне — не надо. Поняла?.. Что, что с тобой?..

— Правда — нехорошо. На душе.

— А, на душе? — обрадовался Костя. — Это пустяки. А я-то подумал…

— Я почему-то е г о не слышу. Будто и нет его.

— Есть! Еще как есть! — обнимает ее Костя. — Дрожишь вся, замерзла. А я дурака валяю. Да пусть она, эта щука, хоть сто лет сидит под своей корягой!


3. Парад детских колясок на вечерней улице Припяти. Особенно много на просторном бульваре, где тополя в четыре ряда. Мамы, папы, сами еще очень молодые, прогуливают своих младенцев — тех, что сосредоточенно сосут пустышки, и тех, кто постарше, что топают рядом, вцепившись в коляску, помогают. Дружно оглядываются, но нет, это не модница прошла, а двойняшек провезли. Как самые шикарные автомобили, ревниво разглядывают встречные коляски-спорыши.

Костя важно ведет под руку свою Аню, в другой руке — спиннинг. А будущая мама здесь какая-то другая уже, нет обычной стеснительности, живот свой несет гордо, как бы с вызовом. А ее и дети окликают:

— Анна Денисовна, добрый день!

— Анна Денисовна, тетя Аня, мы с мамой гуляем!

— Мой детсад, — сообщает она Косте. — Когда играю им на пианино, песенки поем, наш смирненько лежит. Его и не слышно. Засыпает, как ты тогда — в театре.

— Нашла, куда человека повести! В оперу! Да еще на трезвую голову.


4. Прощаются у автобуса с табличкой: «Припять — АЭС». Аня просит:

— Уедешь следующим.

— Опоздаю.

— Они же часто ходят. Или я тебя провожу. До станции, и, не выходя, поеду обратно.

— Уговорила! — целует.


5. Прощаются на виду у здания АЭС. Оно праздничное, как бы любуется само собой: в огнях и светящихся буквах: «Наши миллионы КВТ — это тепло и свет людям!» А площадка, где продолжается строительство: — «Сдадим досрочно 5-й блок!»

— Ну вот, теперь будешь одна дожидаться автобуса. Мне надо бежать, — упрекает Костя. — Что это сегодня с тобой?

— Что, что? Вот тебе бы рожать!

— Второй раз будет веселее, дурочка! — убегает.


6. Аня у себя дома, на балконе. Смотрит с десятого этажа на город, свободно раскинувшийся у реки. А внизу, в просторных дворах, где темнеют тополя, сосны, — предсубботняя жизнь. Голоса и музыка со всех балконов, детские крики и плач, смех.

Аня уходит в спальню, долго лежит с открытыми глазами. Разговаривает с ребеночком, но уже не вслух: «Ну что ты сегодня такой? Славненький мой, всё будет хорошо, скоро мы встретимся»…

(Вспомнила: «Дурочка!» — слово Кости, повторила, засмеялась.) «Мама легла спать, и ты спи! Спи, мой сладенький! Кому сказала?..»

Закрыла глаза. Время как бы остановилось. За окном две вспышки. Точно зарницы осенние. Глухой удар и тут же второй.

Проснулась не сразу. Вслушивается.

— Нехороший! Разбудил маму.

Лежит, уйдя в себя, все еще ничего не замечая. Нет, что-то вроде изменилось в мире. В комнате по потолку, по стенам ползают отблески, тени.

Встала, пошла к окну, вышла на балкон. Там уже встревоженные голоса соседей. И свет откуда-то из-за дома, поверх крыши льется. Люди на балконах задирают головы, чтобы разглядеть.

— На АЭС что-то…

— Слышали, бабахнуло?

Небо пульсирует где-то за домом тревожным заревом. Аня бежит к двери, в коридор, чтобы посмотреть с лестничной площадки туда, где что-то горит. Тут у окна сбились соседи. Где-то недалеко, в трех, в четырех километрах — пожар. Но не просто пожар. В высвеченном небе висит нечто, похожее на огромный парашют, какое-то вещество. (Не дым, не облако, а вот именно — вещество).

— Что же это, что, Господи? — женский, извечный женский стон-вздох.

Слышно, но не видно, как внизу проносятся пожарные машины.

Аня вернулась, вбежала в свою комнату, схватила телефонную трубку, набрала номер. Там — глухо. Смотрит на трубку со страхом, кладет ее тихо, осторожно.

Хватает одежду, начинает одеваться.


7. Во дворе у подъезда толпятся люди, смотрят на пожар. Отсюда, с этой стороны видно, какое зловещее облако-гриб висит в высвеченном небе — оно надувается, пульсирует, снизу воспаленно-красное, а выше синюшное до черноты. Кажется неподвижным, зажатое ночью, но в то же время ощутимо, заметно, как в нем всё клубится, клокочет…

И на улице стоят люди, смотрят в сторону пожара. Проносятся две санитарные машины. Аня пошла следом. И чем дальше она уходит по улице, затем по шоссе, уводящему из города в сторону пожара, в сторону АЭС, тем больше идущих, бегущих людей.

И в основном, это женщины. Пытается бежать, не отставать от них и Аня, но ей тяжело.

Какой-то молчаливый исход из города женщин — туда, где беда, они ощущают: великая беда случилась, и где их мужья, их сыновья. Зарево надвигается на них, мертвит лица, плещется в глазах.

Аня всё больше отстает, хотя и старается изо всех сил. А ее обгоняют задние. Но впереди уже остановились, остановлены. Несколько машин со световыми мигалками, люди в милицейской форме. На них напирают, пытаются обойти, уйти стороной, некоторые и уходят.

— Нельзя, вам же объясняют. Вы куда, женщина? Там быть опасно.

— А им, нашим, там не опасно?

— Это их служба. И видите, уже почти погасили. Скоро возвращаться будут.

Отсюда видно длинное здание АЭС — все четыре блока. Зарево действительно опало, пригасло.

— Не пустили огонь дальше, — говорит милиционер. — Молодцы, ребята! Вы теперь отмойте их, мужичков своих, хорошенько. Да дайте чего для сугрева. Ну, и пригрейте, как умеете, — заслужили!

Веселый усач-милиционер, кажется, знает, как и что надо говорить в такой обстановке. При этом не забывает любоваться собой, получать от всего этого удовольствие. На лицах улыбки мелькают, отступает тревога. Тем более что огня почти уже не видно, только дымит или парит еще над крышей станции, над небольшим очажком пожара. А машины, автобусы всё проносятся и все туда, к АЭС. Аня устало сидит на траве, уже не может стоять. Несколько милицейских машин промчались в сторону города. А следом — две санитарные. Женщины сразу забеспокоились.

— Расходитесь, идите по домам, мужчины ваши уже там, а жена где-то бегает, гуляет, — говорун-усач продолжает в полюбившемся ему тоне. Но что-то уже изменилось в настроении женщин. Особенно когда промчался автобус, а за ним второй, и увидели в освещенном салоне полураздетых (некоторые до белья) людей. Даже милиционер усатый замолчал. Но тут же спохватился:

— Ну, вот видите, домой повезли! Расходись, женщины, вас дома дожидаются. Здесь больше нечего делать.


8. Раннее утро в знакомой квартире. Резкий звонок поднял Аню с дивана. Не соображает, что и где она, что происходит. Чувствуется, что уснула, не собираясь этого делать, и теперь не понимает, как это она могла уснуть. Схватила телефонную трубку. Нет, это в дверь звонок! Побежала туда. Уверена — Костя! Распахнула дверь. Там стоит кто-то в белом. И кашляет. На человеке больничный халат, в руке чемоданчик. Вошел, и стало заметно, что халат на нем не белый, а серый, почти черный — от сажи, грязи. Странный он, этот врач. Поставил, как уронил,

чемоданчик.

— Где у вас?.. — устремился в ванную комнату, заглянул и бросился в другую, где туалет. Слышно, что его рвет, просто выворачивает всего. Вернулся в ванную, моет руки, лицо, голову подставил под струю. И только тоща объяснил:

— Простите! Я вот принес на всякий случай. Достал из чемоданчика и подает — таблетку.

— Примите. На всякий случай. Это йодистый препарат. На всякий… Детей не выпускайте…

Прижался спиной к стене и стал бить, бить головой о стену. Глаза блаженно закрыты. Аня смотрит на него с ужасом.

— Вы… оттуда?

Но человек, кажется, не слышит, не в состоянии услышать.

— Простите. Очень болит голова. Вот так — легче.

— Что, что там? Что с ними?

Странный гость пошел к двери, пошатываясь, как пьяный.

— Детей… — не договорил, вывалился в коридор, Аня следом.

— Рвануло! Но как! Как! — выкрикнул почти с восторгом. И бросился в лифт, который тут же устремился вниз.

Аня стоит на балконе. В городе почти никаких примет ночной тревоги, беды.

Суббота как суббота. Люди собираются на дачи, на рыбалку, возле машин дети, прыгают, мечутся собаки, боясь, что их не возьмут.

Мужчины выбивают ковры, женщины направляются в магазин.

Только у здания, по виду казенного, стоит солдат с автоматом, а регулирует движение машин — тоже не милиционер, а человек в армейской одежде, затянутый в кожу, в белых по локоть рукавицах.

Небо в этой стороне голубое, ясное.


9. Аня спешит по улице, нет-нет, да и посмотрит на задымленный, грязный край неба. Туда, где АЭС, У двухэтажного домика, отгороженного от улицы плотной зеленью и чугунной оградой, остановилась, звонит у калитки. Подошла женщина с метлой и металлической на палке ловушкой для собирания мусора.

— Да уехали, уехали они!

— Куда?

— Знают, куда. Утречком сам подкатил и забрал семью.

— А вы кто?

— Я?.. Племянница.

— Что ж директор не забрал тебя?

— Я хотела только узнать… Муж мой был там, на станции. Аня почему-то робеет перед этой женщиной, даже

заискивает — как случается у врача, от которого ждешь хороших или плохих вестей.

— Нету станции! Одна яма на том месте, — уверенно говорит женщина с метлой и уходит.


10. Аня идет по городу, как ослепшая. Поливальных машин много, вода мыльная какая-то, пена остается после них на асфальте, на зелени. Проносятся среди легковушек и военные бронетранспортеры, «бэтээры» — чуть не сбили Аню, которая сошла с тротуара.

Но город живет жизнью обычной. Оживление у магазинов. Женщины с большими коробками прямо на тротуаре примеряют босоножки.

К ним подходят, оценивающе рассматривают покупки. Многие тут же направляются в магазин.

А две женщины, явно деревенского вида, решили смыть с себя дорожную пыль, благо вода мыльная и течет прямо у тротуара. Одна резиновые сапоги моет, а вторая разулась и ополаскивает ноги. В авоськах белый хлеб, колбаса. Одна из женщин ухитряется: и мыть ноги и откусывать от батона.

По улице, по тротуару ловко и рискованно проносятся молодые парни, девушки на роллингах, разгоряченные, занятые лишь собой.

А в отдалении в небе висит какая-то муть, грязь, уже вроде бы привычно, что-то висит, как дымок где-нибудь над Этной. Время от времени пролетает в ту сторону вертолет. И птицы, там почему-то полно птиц.

Но в какой-то момент что-то произошло, изменилось. Улица, вся — все лица, головы, глаза — повернулась в одну сторону. Туда. А там — черный, смолисто-тяжелый столб дыма. Вытянулся, высоко встал, подпирает мутное небо.

— О, Господи, опять!

— Вот так люди в войну горели, — говорит старая женщина с авоськой, которая мыла ноги. — Дым вот такой черный. И мятный, аж спать хотелось… Людей живых жгли.

— Каких людей? — кричит на нее человек в шляпе. — Это графит загорелся. Так только графит горит.

— Сволочи! Во, устроили! — Чей-то голос.

— Графит пока сам не выгорит…

— Так вот горели! — женщина всё о своем.

Аня с ужасом смотрит на черный, как из трубы крематория, дым. Там висит вертолет. А над ним туча любопытствующих ворон.

— Песок сыплют, — объясняет молодой парень с роллингами под мышкой. — У речного причала берут. А что ему песок — как слону дробина!

— Раз графит, — размышляет человек в шляпе, — значит, что? Значит, реактор поврежден? Вскрыт? Как же тогда город?

Глядит на толпы людей.

— Значит, реактор?


11. На фоне черно-дымящего реактора, город с его домами, детскими площадками, парками, улицами, рекой, людьми, всё еще не понявшими до конца, что произошло и как переломилась их жизнь, представления не имеющими, какие и где ведутся о них, о городе, АЭС, об их судьбе споры, принимаются решения, верные и ложные, губительные или спасительные, на фоне всего этого — Голоса. Радио и телефонные Голоса, советские и заграничные, перебивающие друг друга, обличающие, оправдывающиеся, укоряющие, уверенные в своей правоте и неправоте всех остальных, правдивые, лживые — всякие. (Радиоголоса — из старых записей, апрель-май 1986 года, документальные.)

А это телефонные переговоры:

— … Так все-таки пожар или взрыв?

— Да нет, даже стекла в соседних зданиях целы.

— Стекла уже в Москве дрожат. От вашего вранья. А вот Правительственная комиссия доложила: взорвался реактор.


12. —… Какая температура?

— Растет.

— Сколько?

— 1200. А точнее — 1205.

— Сколько?

— Перевалило за 1200.

— Вы даете себе отчет, что произойдет, если?..

— Делаем, что только возможно.

— Что нужно, требуйте?

— Азот. Много азота. Будем пытаться охлаждать дутьем. Будем задувать азот.

А город Припять живет всё еще дочернобыльской жизнью. Хотя на горизонте, как Этна, дымит, дышит угрозой, может быть, смертью, казавшийся навеки прирученным «мирный атом», «самый чистый из всех источник энергии»…

Вертолет завис над АЭС, сбрасывает мешки с песком. Люди смотрят, Аня тоже. Не знает она, что это песок на могилу ее Кости. Не знает, но возможно, что догадывается…


13. Аня снова в своей квартире. То на балкон выйдет, смотрит, слушает вечерний город, постоит возле телевизора, на кухню пошла, включила приемничек — нет, ничего, и никто не сообщает. Соседка в дверь позвонила, не заходя, спросила:

— Ну что? Ничего? Это я в магазин выбегала, и, думаю, может, что-то уже сообщали.

От порога смотрят телевизионную передачу «Время».

— Что слышно о Косте, не позвонил?.. Из соседнего дома парень хотел на своей машине в Киев съездить, его брата, пожарника, тоже увезли. Так знаете, машины не выпускают из города. Милиция на дорогах.

— Не выпускают? — не понимает Аня.

Аня осталась наедине со своим всем. С тем, кого у нее, возможно, уже и нет. И с тем, кому еще быть.

— Ну вот, мой сынок дорогой, вот в какое нехорошее время мы захотели тебя увидеть! И почему мы с папкой так уверены, что это ты, а не девочка, доченька? Но это все равно. Где, где наш папочка, где он сейчас?..

Снова заглянула на минутку соседка.

— Не буду заходить. Ой, у Прохоренко несчастье! Умер их старик. Лежал пластом пять лет, и надо же, чтобы именно теперь…

И тут же убежала. Странное существо, видимо, из тех, для кого общая беда-тревога — как быстрое течение для форели: легче дышится.

Аня не знает, как заглушить свое беспокойство. Достала из шкафа фотоальбом и села к столу. Ревет за окном вертолет, таща за собой направленный к земле столб света — прожектор.

На столе множество фотографий и на всех, где есть Костя, он обязательно смеющийся, озорующий. Вот эта: опрокинулся на траву, лохматая собака облизывает его лицо, а он обхватил ее и хохочет.

Вдруг голос из телевизора:

— «В Чернобыле на атомной станции произошел пожар. Последствия ликвидируются».

И ничего больше. Аня вслушивается. А на фотографиях — радостный Костя.

Уже и на полу и на диване фотографии, как осколки чьей-то жизни. По ним заметно, как хозяйка то за столом сидела, то на диван переходила, то у подоконника стояла. Какой-то дребезжащий звук на кухне, как бывает, когда включается местное радиовещание. Голос очень бодрый, женский: «Внимание, говорит радиоузел города Припять. Граждане, в связи с аварией на АЭС и опасностью заражения местности объявляется временная эвакуация населения города Припяти. Взять с собой на три дня продукты и предметы первой необходимости. Иметь с собой только ручную кладь. Эвакуация временная, на три дня. Транспорт прибудет 27 апреля, время — 10 утра. Автобусы подойдут к каждому дому, ждать следует у подъездов своих домов. Мера чисто профилактическая, непосредственной опасности нет».

Выключилось радио. Тишина на какой-то миг и тут же голоса, выкрики на балконах.

— Вы слышали?

— Мужчины, о, Господи, бросьте вы свое, дурацкое домино! Тут радио сообщило. Эвакуация!

— Какая еще эвакуация? — голос снизу, со двора. — Придумают!..

Аня медленно обошла свою небольшую квартирку, как бы уже зная, что навсегда расстанется не только с нею, но и с тем, что с нею связано. Остановилась перед зеркалом, но не посмо