Пропавшая нимфа: Сборник (fb2)


Настройки текста:



Bestseller ПРОПАВШАЯ НИМФА К. Браун, П. Квентин, Буало-Нарсежак, Э. С. Гарднер

Картер Браун Пропавшая нимфа

 Глава 1

Да, согласен: в Манхэттене, в середине июля, в жару, можно ожидать чего угодно. Но когда на пороге одной из квартир на Саттен-пласс передо мной возникла одалиска, как бы сошедшая со страниц «Тысячи и одной ночи»,— это уже было слишком.

Если это видение не было следствием того, что я стал жертвой солнечного удара, значит, меня следовало немедленно запеленать в смирительную рубашку и направить в отделение буйно помешанных госпиталя «Делибо»!

— В чем дело? — томно проговорил мираж.

Я закрыл глаза и застонал.

— Кажется, у вас солнечный удар,— добавила она, проявляя ко мне какой-то болезненный интерес.— С такой короткой прической никогда нельзя выходить без шляпы. Ни в коем случае!

Я с трудом приоткрыл глаза. Она стояла на том же месте, прислонившись голым плечом к дверному косяку и флегматично глядя на меня громадными темными глазами. Густые каштановые волосы в беспорядке падали ей на плечи. Груди феноменальной округлости едва удерживались крохотным болеро, застегнутым на одну пуговку. На ней были шелковые, почти прозрачные шаровары, стянутые на лодыжках гигантскими кольцами, звенящими при каждом движении. Настоящая Саломея. Все ясно: эта проклятая жара довела меня до галлюцинаций. Тем не менее я пробормотал:

— Меня зовут Бойд, Дэнни Бойд. Я пришел к Осману-бею. Но, кажется, не вовремя...

— Нет, нет. Вы как раз кстати,— уверила она меня.

Тогда я предположил:

— Может быть, он занят? Я мог бы прийти зимой, когда будет немного свежее...

— Да нет же, он как раз развлекается со своей милочкой-дымилочкой,— сказала она с улыбкой.— Входите, мистер Бойд.

— Ну в таком случае мне действительно лучше прийти позже... когда он со своей милочкой закончит,— сказал я, глотая слюну.— Когда она уйдет, я вернусь.

— Речь идет совсем не о том,— уточнила она строго.— Это такая штучка для курения. Ее еще называют наргиле, или кальян.

Дэнни Бойд просто не понял. Речь шла не о девке... Какой надо иметь извращенный ум, чтобы такое подумать!

И я объявил:

— Если хотите, я могу сейчас же уйти и больше никогда не приходить вообще. Таким вот образом.

— Уж лучше входите,— сказала она, неприязненно усмехнувшись.-- Только ничего не воображайте, ладно? Ведь этот наряд — просто мой рабочий костюм!

Я пошел за ней следом. И по мере того как продвигался в глубь квартиры, атмосфера вокруг все больше и больше насыщалась тяжелыми ароматами.

Похоже было, что где-то за углом курят ладан.

Салон оказался столь же американским, как и красотка, которая меня встретила. Прекрасный белый ковер из бараньих шкур покрывал пол. Сверху небрежно были разбросаны плюшевые пуфики. Никаких стульев.

На одном из пуфиков сидел мужчина с кальяном в руке. Такие штучки я раньше видел только в мультфильмах. Я плохо различал детали, так как шторы были плотно задернуты и в комнате царил полумрак. Но каждый раз, когда этот человек склонялся над своим агрегатом, дым, проходя через воду, вызывал там какое-то неприличное бульканье.

— Это Дэнни Бойд,— сказала одалиска.— На мой взгляд — это пошляк с извращенным умом, но, наверное, вам от него что-то нужно?

— Вы действительно Осман-бей? — с любопытством спросил я.

Мужчина заботливо потрогал редкую бороденку, которая, казалось, вот-вот отклеится. Отблеск интереса зажегся в его черных глазах.

— Присаживайтесь, мистер Бойд,— сказал он, указывая мне на один из пуфиков.

Я неловко уселся и замер, ожидая, пока он затянется очередной раз из своего наргиле.

Чтобы дым прошел по всем закоулкам прибора и попал в рот, нужно, оказывается, немало времени. Я воспользовался им, чтобы внимательно рассмотреть этого человека. На нем был скверный черный парик с длинными жирными волосами, голубая шелковая рубашка, скрывающая громадный живот, и желто-зеленые панталоны в обтяжку. Голые стопы у него были длинные и тонкие, как у женщины. Серебристый лак покрывал ногти. В целом он имел вид страдающего одной из тех болезней, о которых не принято говорить вслух.

— Я Осман-бей,— выпуская, наконец, клуб ароматного дыма, объявил он таким тоном, как будто произносил откровение.— Добро пожаловать в мой дом.

— Премного благодарен,— пробормотал- я.

— Селина,— хлопнул он в ладоши,— кофе.

— Сегодня, значит, большой праздник? — усмехнулась одалиска.

Она направилась к двери, покачивая бедрами. Я не мог больше сдерживать любопытство.

— Эта Селина... э... она ваша жена? — спросил я, безуспешно стараясь придать своему вопросу характер обычной вежливости.

Осман-бей вздрогнул от ужаса, потом глухо откашлялся.

— Вы шутите, мой друг? Я получил ее в уплату карточного долга.

— И ей не надоело служить средством платежа?

— Селине безразлично, как зарабатывать на жизнь,— ответил он уклончиво.— В моей стране в добрые старые времена я бы два-три раза в день колотил ее палками, чтобы вылечить от лени.

— Палками?

— Да,— сказал он.— А вам не кажется, что мы стали слишком цивилизованными?

Вернулась Селина и поставила перед нами крошечные чашечки с кофе. Я машинально отхлебнул оттуда, и рот мой наполнился какой-то горькой грязью. Желудок сразу же запротестовал, и меня затошнило.

— Ах,— вздохнул Осман-бей, удовлетворенно цокая языком.— Турецкий кофе, настоящий турецкий кофе!

— Вместе с сандвичами это действительно здорово,— добавила Селина, глядя на меня с непонятной садистской радостью.

Мое горло прореагировало на это замечание каким-то конвульсивным заглатыванием, желудок запротестовал еще активнее и оказался где-то высоко в груди.

Осман-бей отставил пустую чашку и меланхолично посмотрел на меня.

— Представляете, что это такое? А теперь перейдем к серьезным вещам, друг мой,— продолжил он, тяжело вздохнув.— Жизнь моя исковеркана. Если вы мне не поможете, позор и бесчестие ждут меня.

Я услужливо предложил:

— Быть может, стоит начать с нормального кофе, вместо...

— Сейчас не время для шуток,— заметил он с глубоким вздохом.— Мой компаньон и большой друг Абдулл Мюрад послал мне свое самое дорогое сокровище. Положившись на Аллаха и на меня, он надеялся, что с ним ничего не случится, и... я его предал.

Некоторое время казалось, что он вот-вот расплачется.

— Друг мой, я рассчитываю на вашу ловкость и талант и надеюсь, что вы найдете это сокровище, прежде чем друг и компаньон обнаружит исчезновение.

— А что это за сокровище?

— Это его дочь Марта,— проговорил он, едва сдерживая слезы.— Настоящая жемчужина и единственная наследница. Без нее жизнь Абдулла Мюрада не имеет смысла. И если он узнает, что она пропала, моя собственная жизнь тоже ничего не будет стоить. В гневе он ужасен. Ведь он — прямой наследник Оттоманов, тех, которые правили мечом и огнем. Если все раскроется, я погиб! —, закончил он, решительно щелкая пальцами.

— Давайте по порядку. Как вы ее потеряли?

— Она прилетела самолетом, отправилась в отель, позвонила оттуда мне и сказала, что будет здесь через час,— объяснил он.— Я ожидал ее, счастливый от мысли, что под своей убогой кровлей буду принимать единственную дочь-сокровище своего компаньона и большого друга. Она не приехала. Тогда я позвонил в отель и узнал, что уехала она полчаса назад, не оставив адреса. К ней пришли двое мужчин и забрали ее с собой. Возможно одно-единственное объяснение,— продолжал он,— Марту Мюрад похитили.

— Это произошло сегодня утром?

— Нет. Четыре дня назад. Я мучаюсь уже восемьдесят шесть часов с лишним.

— Полиция не может ее найти?

— Во всех этих переулках, среди башен и минаретов Манхэттена,— заявил он,— девушка может потеряться навечно.

— Вы хотите сказать, что не сообщили об ее исчезновении в полицию? — не мог я удержаться от упрека.

— Мой дорогой друг, мне нужен более компетентный в таких делах человек, чем полиция,— ответил он.— Мне нужны вы. Я собрал о вас сведения. Дэнни Бойд — частный детектив и величайший пройдоха. Для дочери своего старого компаньона и друга я должен сделать все, что в моих силах.

— И вам понадобилось целых четыре дня, чтобы прийти к такому заключению? — спросил я, не скрывая удивления.

— Я надеялся, что она позвонит и объяснит, что с нею случилось.— Он улыбнулся.— В конце концов я решил, что, раз она не приехала и не подает признаков жизни, мне следует ее найти так или иначе. Вот почему я и обращаюсь к самому известному детективу Нью-Йорка.

— Она приехала в США обычным способом... легально?

— Да, конечно! Приехала как турист на несколько недель, с визой, к компаньону отца.

— Что же она привезла?

Несколько секунд он был занят тем, что ласкал свою бороденку, потом, наконец, пожал плечами.

— Вы довольно проницательны. Теперь я вижу, что правильно сделал, обратившись к вам, мистер Бойд. Да, она мне действительно кое-что привезла... Подарок от моего компаньона, небольшой подарок, который должен был подчеркнуть моральные и духовные узы, связывающие нас так долго. Это довольно редкая и очень ценная вещь, мистер Бойд. Оригинальное издание «Баязета» Расина в переводе Юсуфа Камила-паши.

— Ах, так,— сказал я, скорее разочарованно.

—Эта книга уникальна.

— Может быть,— предположил я,— несколько сот граммов героина в переплете сделали ее еще более уникальной?

— Героина?

Щеки его задрожали.

— Эти гнусные наркотики? Я ни за что...

— А что же тогда? — спросил я язвительно.

Осман-бей пожал массивными плечами и недоверчиво улыбнулся мне.

— Э... может быть... несколько маленьких бриллиантиков, мистер Бойд, в бриллиантах, я думаю, нет ничего непорядочного...

— И сколько же этих маленьких камешков спрятала Марта в столь редком издании?

— Здесь можно только предполагать, - ответил он, почти извиняясь.— Я бы оценил их приблизительно... скажем... ну, в двести тысяч долларов.

— Значит, ее похитили, зная об этом,— сказал я сурово.— Они были уверены, что девушка не осмелится обратиться к фликам, потому что камни ввезла в страну тайком. Я не стал бы держать пари на то, что с ней могло случиться за эти четыре дня, но на что угодно готов поспорить по поводу бриллиантов... Здесь все ясно.

— Человек полагается на Аллаха и живет в надежде,— проговорил Осман-бей со лживой горячностью.— Я заплачу вам, мистер Бойд, за то, что вы найдете эти бриллианты и, разумеется, девушку. Вам нужно только попытаться, ведь ваш успех или неудача в руках всевышнего. И никто не сможет сделать большего.

Я пробормотал:

— Но если это будет сопровождаться банкнотами, человек сможет.

Он закрыл глаза и несколько секунд предавался размышлениям.

— Пять тысяч долларов задатка и еще десять тысяч, если вы найдете бриллианты и девушку... Ведь за такую сумму можно постараться, не правда ли, мистер Бойд?

— Правда,— мгновенно ответил я, не давая ему времени изменить решение.

— Селина,— закричал он, щелкая пальцами,— неси деньги.

Вернулась одалиска и протянула мне конверт.

Я открыл его и внимательно пересчитал хрустящие стодолларовые бумажки.

Их было ровно пятьдесят.

— В одном только отеле ничего интересного не узнать,— сказал я.— Таким образом, вы хотите, чтобы я занялся расследованием, которое полиция сделает значительно лучше и быстрее меня? Проверка в госпиталях, моргах и так далее. То есть — полная работа, да?

— Я не думаю, чтобы дочь моего компаньона и друга б: ла больна или мертва,— сказал он уверенно.— Я уже говорил, что скорее всего ее украли, похитили, чтобы доставить мне неприятности и лишить бриллиантов. Как только похитители до них доберутся, думаю, что Марта перестанет их интересовать и ее выпустят. Поэтому прежде всего, мистер Бойд, вам нужно найти ее, а там найдутся и мои драгоценности.

— Хорошо, но вы до сих пор не дали мне никакой зацепки. Кто знал о том, что в переплете книги спрятаны камни? Прежде всего ваш компаньон, Абдулл Мюрад, поскольку он их вам и послал. Затем вы сами, поскольку знали, что Марта должна их привезти. Кроме вас двоих, кто еще был информирован настолько, чтобы организовать похищение девушки и камней через два часа после прибытия их в Нью-Йорк?

Осман-бей виновато посмотрел на меня.

— Магомет сказал: лучшие из женщин те, которые умеют довольствоваться немногим. Я таких еще не встречал, мистер Бойд! У меня есть слабость к... восточным танцовщицам. Танец живота, понимаете? Я говорю об одной артистке, с которой познакомился несколько месяцев назад. У нас то, что вы называете... связь. Я кое в чем доверился ей, и теперь мне кажется, напрасно. Ее зовут Лейла Зента.

— Полагаю, вы рассказали ей о том, что произошло?

— Почему вы так думаете? — вздохнул он, картинно пожимая плечами.— Раз она предала меня, неужели я снова буду ей доверять? Нет, я ее ни о чем не спрашивал, может быть, вы этим займетесь?

— А где ее найти?

— Она работает в клубе «Оттоман».

— Хорошо. А кроме Лейлы есть еще кто-нибудь?

— Нет,— заверил он, энергично качая головой.— Это наверняка Лейла, друг мой.

— Я наведаюсь к ней сегодня вечером и скажу пару слов, а завтра отчитаюсь о проделанной работе.

Раздалось аппетитное бульканье. Мой собеседник снова принялся за свое наргиле.

— Наверное,— произнес он наконец,— лучше мне самому позвонить вам завтра днем, мистер Бойд.

— Как вам угодно.

— Селина вас проводит.

Он осторожно потрогал свою бородку.

— Желаю успеха, да поможет вам Аллах.

— Попасть на танец живота?

— Аллах именно с живота начал создавать мир,— сказал он глубокомысленно,— и танец, посвященный этому органу,— дань уважения создателю.

— Вам бы следовало стать адвокатом,— ответил я ему.

— Мне следовало не раскрывать рта с моей малышкой. Тогда бы я избежал всех этих неприятностей с дочерью моего компаньона и бриллиантами.

Я направился к двери. Прекрасная рабыня раскрыла ее передо мной и глубоко вздохнула.

Я слегка повернул голову, чтобы она в полной мере смогла насладиться блестящим совершенством моего профиля.

— Вы даже не рассказали мне о том, что вас тревожит,— сказал я сочувственно.

— Его интересуют только те, кто умеет исполнять танец живота,— грустно ответила она,-— И тут ничего не поделаешь: он никак не хочет ни подниматься, ни опускаться.

— Кто не хочет?

— Мой пупок, черт возьми. А вы о чем подумали?

— И из всех ваших трудностей вы рассказываете только об этой? — удивился я.

— А его это только и волнует,— ответила она, показывая пальцем в салон.— Я обошлась ему в тысячу долларов, и он утверждает, что за такую сумму мог получить постоянную настоящую исполнительницу танца живота. А у настоящей пупок должен и подниматься, и опускаться.

Я позволил ей насладиться своим профилем справа, но эффект снова оказался не на высоте. Одно из двух: либо мысли о пупке мешали ей оценить мою красоту, либо она была совершеннейшая дурочка. Я благородно предложил ей помощь:

— Селина, милая, если хотите, я время от времени могу приходить помогать вам тренироваться.

— Убирайтесь,— ответила она ледяным тоном.— У вас достаточно и своих проблем, стоит только посмотреть, как вы вертите своей головой в разные стороны, будто метроном.

 Глава 2

Клуб «Оттоман» — одно из наиболее жалких следствий моды на танец живота, которая обрушилась на Америку два или три года назад. Он находится в Западном Бродвее около 40-й улицы.

Внешне клуб напоминает морг. Внутри ненамного лучше: свет тусклый, выпивка сомнительная, кухня подозрительная.

В тот же вечер, в десять часов, я был в клубе и в ожидании начала представления, назначенного на одиннадцать, жадно проглотил два «бурбона».

Представление состояло из целой серии номеров танца живота. Все исполнительницы были похожи друг на друга животами вращали одинаково и оставили меня совершенно холодным.

Наконец объявили Лейлу Зента с номером «Экзотический танец».

Лейла оказалась блондинкой с длинной, почти до бровей, челкой. Волосы с обеих сторон лица спускались до самых плеч. У нее была физиономия скорее задорная, чем чувственная, и она казалась очень тонкой и хрупкой, что составляло приятный контраст с чрезмерными округлостями ее подруг. Однако тощей ее бы не назвал даже близорукий.

Танец, который Лейла исполняла в костюме, состоящем из трусиков и двух звездочек, прикленных к соскам добротных грудей, был скорее эротическим. Но по сравнению с бесконечными вращениями пупков, которые предшествовали ее выступлению, он показался мне утонченным и возвышенным.

Услышав жидкие аплодисменты по окончании номера, я понял, что среди всех этих болельщиков пупка нахожусь в меньшинстве.

Блондинка поклонилась, бросив на зрителей неприязненный взгляд, и быстро исчезла. Ее тут же сменила следующая виртуозка живота — Ишка из Стамбула.

Увидев первое движение танцовщицы, я решил, что турки, по всей видимости, выдворили ее из своей страны.

Я сделал знак гарсону. Кажется, для него Ишка была квинтэссенцией всего лучшего, что есть в Турции.

— Еще один «бурбон» со льдом? — буркнул он.

Я доверительно прошептал ему в ухо:

— Знаешь, папаша, я — игрок, могу спорить о чем угодно.

— А я ничего не имею с этим общего,— ответил он с похоронным лицом.— И ваши интересы меня не занимают.

— Готов спорить на десять долларов,— продолжал я,— что, если попрошу вас отвести меня в раздевалку Лейлы Зента так, чтобы этого никто не видел, вы не ответите, что я сошел с ума.

— Вы сошли с ума.

— Значит, я проиграл.

Я протянул ему банкноту в десять долларов, и он сразу же потерял интерес к пупку Ишки.

— Хотите еще поспорить?

— Конечно.

По его интонации я понял, что в чудеса он не верит, но, в конце концов, наплевать на это

— Может быть, на то же самое?

— Почти.

Я одобряюще ему улыбнулся.

— Теперь спорю на пятьдесят долларов, что, если я попрошу вас провести меня в раздевалку Лейлы так, чтобы этого никто не видел, вы скажете, что могли бы это сделать... за шестьдесят?

— Точно!

Он вздохнул.

— Чем вы занимаетесь в жизни, старина? Вы ясновидящий? Двадцать долларов задатка.

Я протянул ему две банкноты по десять долларов.

— Остальные — если мы туда попадем.

— К вашим услугам.

Он едва не оторвал мне пальцы вместе с деньгами.

— Видите дверь на кухню? — Подбородком он показал мне через зал.— Вам нужно прогуляться в том направлении и подождать, пока я управлюсь. Согласны?

Я пошел. Все были слишком поглощены вращениями Ишки, чтобы обратить на меня внимание, и за три перехода я оказался у двери в кухню.

Прошла пара бесконечных минут, потом мимо меня прошмыгнул гарсон и сделал знак следовать за ним.

Мы пересекли кухню. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы я поздравил себя с тем, что всегда завтракал и обедал в другом месте.

Потом вышли в узкий и грязный коридор, повернули налево, затем направо и уперлись в дверь, украшенную надписью «Мисс Зента», нацарапанную мелом. Мы осторожно постучали.

— Кто там? — спросил резкий женский голос.

— Здесь один тип хотел бы вас видеть, мисс Зента,— объяснил гарсон.

— Зачем?

— Вы слышали, что сказала дама? Так зачем же?

— По поводу одного ее друга,— объяснил я,— по имени Осман-бей.

Гарсон поблагодарил меня кивком головы и громко повторил это.

Через некоторое время девушка ответила:

— Пусть немного подождет, я переодеваюсь

— Дело сделано, старина,— прошептал мне гарсон.

Я отдал ему то, что обещал, и он поспешно исчез.

Я переминался с ноги на ногу и курил до тех пор, пока голос танцовщицы не пригласил меня войти.

Комнатка была очень маленькая. В ней с трудом помещались зонтик, стоящий в углу, вешалка и туалетный столик с зеркалом. Сидя перед этим зеркалом, Лейла снимала грим.

Когда она сказала, что переодевается, я подумал, это должно означать одевание, однако теперь на Лейле был только белый бюстгальтер и крохотные розовые трусики. Она казалась более соблазнительной, чем в свете прожекторов, Во мне затеплилась надежда. Судя по тому, как она меня пригласила, дело могло принять иной оборот... скажем, сладострастный. Я считаю, что такими должны быть все мои дела.

— Ну?— довольно неприязненно спросила она резким голосом.

— Меня зовут Дэнни Бойд,— сказал я, показывая ей свой левый профиль.

— И вы считаете, этого достаточно, чтобы прийти ко мне?

Я призвал на помощь все свое терпение, чтобы объяснить ей ситуацию.

— Я разыскиваю одну девушку по имени Марта Мюрад. Ваш друг Осман-бей думает, что вы могли бы меня просветить по этому вопросу.

— Что все это означает? Я никогда не слышала о таком человеке,— ответила она почти любезно.— А вы кто такой? Пробрались в мою раздевалку специально, чтобы рассказать эту историйку? Мне достаточно только крикнуть вышибалам, и вас вышвырнут вон. Понижаете? Если я закричу, вас изобьют и смешают с грязью. Или вы сомневаетесь?

Не дрогнув, я возразил:

— Дорогая! Об этом нужно было думать, когда я находился по ту сторону двери, в коридоре. Гарсон же сказал вам, что я пришел по поводу вашего друга Османа-бея. Если вы не знаете его, тогда и нужно было звать на помощь. Но ведь вы этого не сделали, а?

Она медленно повернулась на стуле, и мы оказались лицом к лицу.

— Я вам повторяю,— произнесла она, пожимая плечами,— что не знаю никакого Османа-бея. Но раз вы утверждаете обратное, пусть будет так. Тогда объясните, кто вам об этом рассказал?

— Он сам, конечно.

— Сам?

Ее глаза слегка расширились.

— Когда?

— В полдень, моя милая, в своей квартире на Саттен-пласс.

— Сегодня в полдень? — казалось, ее глаза сейчас вылезут из орбит.— Это невозможно.

— Почему? — Теперь наступила моя очередь подавать реплику в этом скетче для умственно недоразвитых.

— Потому что он... Ай!

Она вскочила со стула.

— Эта дурочка, наверное, везде разбросала булавки. Я только что на одну села.

Опершись на спинку стула, она согнулась и попросила:

— Взгляните, пожалуйста, она где-то воткнулась в мои трусики.

Тонкий шелк натянулся на ее ягодицах.

Я оглядел общую картину и пришел к выводу, что единственным результативным методом может быть исследование каждого квадратного сантиметра. Это, конечно, займет много времени, возможно, даже полчаса, но зато это будет добросовестная работа.

К сожалению, едва я приступил к осмотру, как почувствовал, что в мой левый бок уперся ствол пистолета.

— А ну-ка расскажи еще раз о своем визите к Осману-бею сегодня в полдень.

Все ясно, Этот тип мог появиться только из-за зонтика, который стоял в углу. Но в любом случае сейчас было явно не время предаваться подобным размышлениям.

Лейла Зента выпрямилась и повернулась ко мне, насмешливо улыбаясь.

— Вот олух! — воскликнула она.— Я прекрасно знала, что это самый надежный способ помешать ему увидеть тебя в зеркале за моей спиной.

— Лейла, а вы не представите мне своего друга? — спросил я все еще оптимистично.— И скажите ему, что его пистолет меня немного нервирует.

— Да, конечно,— ответила она, продолжая улыбаться.— Это Франсис Ломакс. Он владелец.

— Чего?

— Клуба «Оттоман»...— начала было она.

— И всего, что в нем,— прервал ее грубый голос за моей спиной,— а также и пальца, который лежит на спусковом крючке. Обернись, размазня!

Я повиновался и услышал, как стул Лейлы скрипнул сзади по паркету.

С первого же взгляда Ломакс не внушил мне доверия. Здоровяк лет сорока, блеклый блондин с угрюмыми глазами, которые были глубоко спрятаны под кустистыми бровями. Тонкий рот кривила неприязненная улыбка, относящаяся ко всему миру, не исключая и меня.

— Почему ты не садишься, когда дама предлагает, Бойд? — спросил он.

Доля секунды — и ствол пистолета ударил меня в солнечное сплетение. В тот момент, когда мои ноги сгибались в коленях, Ломакс опять дулом пистолета ударил меня между глаз. Я свалился на стул, который так заботливо поставила Лейла за мной мгновением раньше.

Комната поплыла перед моими глазами. Меня начало подташнивать.

— Спокойно, Бойд, спокойно,— проговорил голос Ломакса. Он слышался откуда-то издалека и казался почти ласковым.— Мы просто поговорим вдвоем, побеседуем начистоту.

Лейла обошла вокруг стула и встала рядом с Ломаксом, глядя на меня с очевидным неодобрением, судя по ее ледяным серым глазам.

— Мне кажется, его содержит одна из этих старых денежных дам с Парк-авеню, для которых он смешнее пуделя. Как ты думаешь, Фрэнк, он умеет стоять на задних лапках и любезно тявкать?

— Думаю, он сразу затявкает.

— Давай, Бойд, кончай шутки, милый,— нежно проговорила Лейла.

Боль в желудке немного притихла, но между глаз еще брлело. Я не в состоянии был ни оценивать их шутки, ни протестовать, поэтому ограничился тем, что осторожно повторил:

— Я разыскиваю девушку по имени Марта Мюрад. Осман-бей посоветовал мне найти Лейлу Зента... и вот я здесь!

Ствол пистолета стукнул меня по кончику носа, и на глаза навернулись слезы.

— Не пытайся провести меня, Бойд,— проговорил Ломакс,— таких, как ты, я укрощал дюжинами. Тебя послал Корли?

— Корли? — переспросил я, стискивая зубы.— Но я не знаю никакого Корли.

— Ладно, продолжай играть в «оловянных солдатиков»,— проговорил он медленно,— а я выброшу тебя в залив, и по течению ты приплывешь однажды на пляж Корли. Но когда всплывешь на поверхность, Бойд, твое тело хорошо набальзамируют, уж это я обещаю.

— Послушай, Фрэнк, милашка,— сказал я,— надеюсь, ты не обижаешься, что я так тебя называю, ведь мы уже подружились. Видишь ли, если бы я только знал, о чем ты говоришь, то сразу бы тебе все рассказал.

Некоторое время, которое мне показалось вечностью, я думал, что придется еще раз получить по носу.

Но Ломакс, кажется, успокоился.

— Хорошо,— сказал он,— в конце концов это не имеет значения. Когда ты вернешься, то передашь этому куску сала, что следующий его посланец, который сунет нос в наши дела, будет отправлен обратно ногами вперед.

— А этот? — взволнованно спросила Лейла.— Ты его просто так отпустишь?

— Я пошлю его к Корли как предупреждение,— уточнил Ломакс, улыбаясь.— Не в виде трупа, а так, немного пощипанным...

— Я бы могла помочь пощипать,— предложила блондинка.

— Ну конечно. Почему бы и нет,— согласился он.

В дверь внезапно постучали. Ломакс раздосадованно нахмурился.

— Оставьте меня в покое, я занят! — закричал он.

— Это я, Ломакс, Джулиус Керн. Я хочу с тобой поговорить.

Даже через закрытую дверь был слышен металлический тембр голоса. Дверь резко открылась. На пороге появился человек, как будто сошедший с рекламы модного журнала, около сорока лет, высокий и стройный, весь его внешний вид свидетельствовал о врожденной привычке властвовать. Густые черные волосы были коротко подстрижены. В карих глазах читалось хладнокровие и мужество. Его лицо можно было бы назвать даже красивым, если бы не белесый шрам, который придавал ему выражение постоянной усмешки.

— Я занят, Джулиус,— пробормотал Ломакс.— Мы не могли бы встретиться в другое время?

— В другое время? — произнес вновь вошедший тем самым металлическим голосом, который так легко проникал через преграды. Он посмотрел на свои платиновые часы с толстым браслетом и угрожающе улыбнулся.

Было ясно, что Ломакс не любит этого человека.

— В другое время? — повторил вошедший.— Если Джулиус Керн заявляет, что нам нужно поговорить, ты должен слушать, Фрэнк. Это не так уж и сложно.

— Да, я знаю,— невнятно пробормотал Ломакс.— Это...— Он указал на меня пистолетом.— Я очень сейчас занят, ты же видишь.

Керн ногой захлопнул дверь.

— Мне не хотелось бы выглядеть человеком, с которым нельзя договориться, Фрэнк.

Тусклый взгляд медленно стал раздевать Лейлу. Щеки ее покраснели, в глазах появился испуг.

— Тогда постарайся побыстрее избавиться от этого типа, а я пока поразвлекаюсь с девчонкой, подходит?

— Нет! — закричала Лейла.

— В чем дело, малышка? — спросил Керн, адресуя ей улыбку.— Ведь ты выступаешь в кабаке, не так ли? Ты сейчас как раз в форме и...

— Хорошо, Джулиус,— глухо произнес Ломакс.— В конце концов, это дело может подождать... О чем ты хотел со мной поговорить?

— Я получил ответ из Италии,— объявил Керн спокойно.— Патрон приказал тебе выкручиваться.

— Что... Он!..— Лицо у Ломакса исказилось.— Он не может со мной так поступить, Джулиус. Я ничего не получал... Он это знает хорошо.

— Патрон сказал, что он сделал все, о чем ты его просил, и теперь твоя очередь. Ты можешь относиться к этому как хочешь, но его слово не изменится.

— Он не смеет так со мной поступать,— повторил Ломакс.— Я не могу, ты слышишь, Джулиус!

— У тебя такая громадная пасть, Фрэнк,— бросил Керн, не прекращая улыбаться.— Если она будет постоянно открываться, кто-нибудь ее закроет... Например, пулей из охотничьего ружья!

— Ты злишься, дорогой,— дрожащим голосом пролепетала Лейла.— Это ни к чему.

— Я хотел бы сказать шефу пару слов,— произнес Ломакс.

— Ты? Ему? Скажешь пару слов? Этого никто не может, Фрэнк. Говорит патрон, а ты — ты слушаешь. Он говорит, что ему надоело ждать. Он и так был достаточно терпелив с тобой. И теперь дает тебе сорок восемь часов на завершение работы. Понятно?

— Боже мой! Он прекрасно знает, что я делаю все возможное,— закричал Ломакс.— Ты ведь тоже это знаешь, Джулиус.

— Патрон говорит, что ему нужен товар или его стоимость... наличными,— продолжал Керн, как будто не слышал ни единого слова из того, что говорил Фрэнк.— Ты можешь крутиться как хочешь, ему на это наплевать.

— Но у меня нет такой суммы.

Керн поправил галстук. Скромные продольные полосы его наверняка имели цвета какого-нибудь избранного клуба британской гвардии. Затем он слегка пожал плечами.

— Патрон сказал: «Если у него нет ни товара, ни денег, мне придется принять меры».

С этими словами Керн поднял руку, указательным пальцем изобразил пистолет, как это делают дети, прицелился им в Ломакса и произнес: «Пах-пах».

— Вы не посмеете! — завопила Лейла.

— Ты шутишь?—спросил он у девушки очень серьезно.

— Это несправедливо,— застонал Ломакс.— Ты слышишь меня, Джулиус?

Керн вдруг потерял интерес к разговору и осмотрелся. Увидев меня, он спросил:

— А это что такое?

— Да так, ничего,— неприязненно прохрипел Ломакс.— Это частный детектив, заявился сюда кое о чем узнать.

— Достаточно,— небрежно прервал его Керн.— А он не такой уж и противный. Я впервые вижу частного детектива.

— Это, наверно, потому, что до сих пор вам попадались детективы... без лицензии, а не такие парни, у которых она есть, как у меня.

Он на мгновение замер.

— Значит, насколько я понимаю, вы частный детектив-профессионал?

— Не обращай на него внимания,— вмешался Ломакс,— он все время врет.

— Заткнись,— бросил Керн, не повышая голоса, затем добавил:

— Но каждый частный детектив обязательно должен иметь клиента, не так ли?

— И клиенту моему кажется, что Ломакс украл не только дочь его компаньона, но и, кроме того, значительную сумму в бриллиантах,— ответил я.

— Ты продолжаешь нести чушь, Бойд,— заорал Ломакс, поднимая пистолет и намереваясь, видимо, еще раз ударить меня по кончику носа.

— Остановись,— проговорил Керн.— Я хотел бы послушать его немного, Фрэнк. Все это начинает меня интересовать.

Рука Ломакса с пистолетом медленно опустилась вниз. А сам он злобно посмотрел на Керна, точнее, на иллюстрацию из журнала мод, которая стояла у двери.

Я подумал, что сейчас наступил наилучший момент, которым необходимо воспользоваться, ибо ближайшее будущее, кажется, не сулило мне ничего приятного.

Я собрал все свои силы и встал со стула. Правой рукой схватился за дуло пистолета, и вывернул его в сторону, а выпрямленными пальцами левой руки ударил Ломакса в солнечное сплетение. Тот отступил назад, переломился пополам, и лицо его стало серым. Я быстро вырвал у него пистолет.

 Глава 3

Лейла Зента не шевельнулась. Вытаращив глаза, она замерла на месте, как статуя.

Но она меня не беспокоила, ведь я уже имел возможность убедиться, что на ней не спрятано никакого оружия, во всяком случае, оружия классического типа. Меня скорее тревожил Джулиус.

— Фрэнк опустился... Его реакция ничего не стоит,— заметил он почти ласково.— Все эти бабы с их танцами живота, должно быть, очень утомительны.

Говоря это, он попытался незаметно засунуть руку под пиджак.

— Надеюсь, вы не хотите залиться кровью? — любезно осведомился я.

Его рука замедлила свое скрытое движение и мягко опустилась вниз.

— Для частного детектива вы слишком подозрительны,— заметил он небрежно.

— Меня зовут Бойд. Дэнни Бойд.

— Это легко забыть.

Фрэнк Ломакс тяжело выпрямился и одарил меня взглядом, обещающим кровавую расправу при первой же возможности.

— Почему бы тебе не сесть, Фрэнк,— сказал я, показывая револьвером на стул, который только что освободил.— Ты имеешь вид смертельно уставшего человека.

Он что-то забормотал, и я прекратил эти высказывания, ударив по кончику носа стволом его собственного пистолета.

Он находился в «туше», как. говорят французы. Это одно из немногих слов на языке Мольера, которые я знаю. Познакомился с ним, заработав оплеуху от одной француженки, которая, оказывается, улеглась со мной просто потому, что у нее ноги болели от мозолей.

— Ну,— сказал Керн, слегка пожимая плечами,— меня, в общем-то не интересуют ваши дела, думаю, вы их сами можете решить. Поэтому, если не возражаете, я, наверное, лучше уйду?

— Не спешите, Джулиус,— сказал я, подчеркивая свои слова выразительным движением пистолета.— Останьтесь еще на минуту. Вы не будете скучать. Зрелище стоит того, чтобы его посмотреть. Возможно, я даже заставлю этого бравого Фрэнка проглотить несколько собственных зубов.

— Попробуйте только его тронуть, сволочь! — сказала Лейла. Если вы только пальцем коснетесь...

— Без нужды такого не будет, милая. Просто я считаю, что он спрятал Марту Мюрад, и желаю узнать, где. Все, чего я хочу от тебя, дорогуша,— чтобы ты отвел меня в это место. Тогда операция пройдет безболезненно. Гарантирую.

После этого Ломакс высказал несколько интересных, но совершенно нереальных предположений относительно того, что бы он со мной сделал, если бы...

На этот раз я прекратил его излияния, ударив по горлу. Лейла завопила так, будто с нее сдирали шкуру. Это случилось как раз вовремя, поскольку голосовые связки Фрэнка были парализованы.

Керн наблюдал за этой сценой равнодушно, будто видел такое каждый день.

— Милая,— сказал я, улыбаясь блондинке,— я очень несговорчивый человек, и если он не сделает того, о чем его просят, я могу и разозлиться.

В ее глазах я прочитал все, что бы она хотела сделать с моим прошлым, настоящим и будущим, если бы У нее была возможность перестроить их на свой лад.

— Нехорошо сердиться,— сказал я спокойно.— Почему бы тебе не посоветовать ему быть благоразумным? Ты слишком миленькая девушка, чтобы таскать за собой такого типа, который теперь к тому же вообще все потерял.

На мгновение она закрыла глаза. Потом проговорила слабым голосом:

— Фрэнк, ты же знаешь, что он не шутит... у тебя нет выбора.

Ломакс захрипел и энергично затряс головой.

— Ну так что? — сказал я, медленно поднимая пистолет.

— Подождите,— сказала Лейла.— Вы ошибаетесь, Бойд. Я могу это доказать.

— Как?

— Я покажу вам то, что он действительно здесь прячет.

— Ты думаешь, это выход? — воскликнул Джулиус

своим металлическим голосом.

— Не могу же я сидеть сложа руки, пока Фрэнка будут резать на куски,— гневно возразила она.— Может, вам бы и хотелось увидеть его избитым, а мне — нет. Ну как, Бойд, вы согласны?

Ломакс забулькал что-то невразумительное, но тем не менее я понял, что он явно ее не одобряет.

— Согласен, Лейла. Но если ты...

— Мне нужен халат,— заявила она, подошла к шкафу, открыла дверцу, вытащила оттуда блестящий черный халат и надела его.

— У тебя есть ключ от шкафа? — спросил я.

— Конечно.— Она, кажется, была удивлена таким глупым вопросом.

— Тогда оставь его пока открытым. Это как раз то самое место, где Фрэнк будет выздоравливать.

Ломакс зло посмотрел на меня. Затем поднялся и залез в шкаф.

Я подождал, пока он туда втиснется, и глянул на Керна.

— Я прошу вас о двух вещах, Джулиус,— сказал я уже более вежливо.— Достаньте свою пушку и бросьте ее на пол. А потом присоединяйтесь к Фрэнку в шкафу, согласны?

— Постарайтесь не переусердствовать, Бойд,-— пробормотал он.

— Не более, чем это нужно, Джулиус,— сказал я сердечно.

Какое-то мгновение он колебался, затем пожал плечами, и через несколько секунд его пистолет лежал на полу. Я не сводил с Джулиуса глаз до тех пор, пока он не присоединился к своему дружку.

Как только они оба оказались в шкафу, я приказал Лейле запереть дверцу на два оборота и ключ отдать мне.

Она сунула его в мою руку, сохраняя на лице непроницаемое выражение,

— Ну что, пошли? — спросила она.

— Да, конечно, милая. Я иду за тобой. Но ни слова по дороге. Договорились?

— Об этом можно не предупреждать.

Мы вышли из раздевалки. Я заботливо запер за собой дверь на ключ и пошел за Лейлой по тесному коридору. Остановились мы перед дверью, которая выглядела как бронированная. В самой середине ее я заметил какую-то штучку и остолбенел. Даже внимательно осмотрев ее, я не поверил своим глазам.

— Вот это да! Замок с секретом,— сказал я недоверчиво.

— Да, это подвал для вин,— объяснила мне Лейла.— Фрэнк решил, что кто-нибудь все равно сможет сделать дубликат ключа, а теперь, когда только трое знают шифр, в случае кражи всегда можно найти виновного.

— С таким пойлом, которое Фрэнк подает в своем кабаке,— сказал я,— дверь можно оставлять открытой настежь. Этих бутылок никто не коснется, даже если их будут раздавать даром.

— Иногда этот подвал служит для хранения и других вещей,— сказала Лейла.

Она принялась набирать шифр. Внутри что-то щелкнуло, и дверь открылась.

— Иду за тобой, лапочка,— сказал я со свойственной мне галантностью.

Она спустилась вниз, я последовал за ней.

Подвал представлял собой помещение размером примерно шесть на шесть метров, слабо освещенное засиженными мухами лампочками, подвешенными к потолку. У стен стояли корзины с бутылками. Некоторые бутылки были покрыты толстым слоем пыли и паутины. Можно было подумать, что они хранятся здесь с тех самых добрых старых времен, когда были приготовлены. В центре возвышалось беспорядочное нагромождение ящиков.

Лейла остановилась в конце лестницы и крикнула:

— Эй! К вам пришли!

Никто не ответил и никак не заинтересовался нами. Она повторила обращение. Никакого результата.

— Милая, если это была шуточка, ты скоро об этом пожалеешь,— процедил я сквозь зубы.

—- Это не шутка,— ответила она с испугом.— Он . должен быть где-то здесь, в каком-нибудь углу. В конце концов, он может спать.

Она прошла дальше, обогнула груду ящиков и замерла. Мгновение постояла там как пригвожденная, затем вскрикнула слабо, но резко. Одним прыжком я оказался рядом с ней.

— Вот. Это ваша вина,— прошептала она.— Пока вы запирали Фрэнка в шкафу, какой-то тип из банды Корли пришел сюда, чтобы...

Глаза ее полезли из орбит, и она упала у моих ног.

Это стало уже вторым телом, лежащим на полу подвала.

Если Лейла была в обычном обмороке, то ее компаньон определенно был мертв. Я опустился на колени и осмотрел его, осмотрел очень внимательно. Это был толстый коротконогий мужчина. Он лежал на спине, а как раз из того места, где дипломаты носят свои награды, торчала рукоятка ножа.

Судя по его отекшей физиономии, выражающей жуткий страх, он принял смерть, не оказав ни малейшего сопротивления. Я быстро обыскал карманы, но ничего не нашел. Кто-то, наверное убийца, уже сделал то же самое, не оставив даже носового платка.

Когда я поднялся, Лейла слабо застонала и открыла глаза. Ее взгляд выражал одновременно испуг и ненависть.

Я наклонился, чтобы помочь ей встать и замер на полдороге, услышав голос Ломакса. Он доносился от бронированного входа в подвал с верхней ступени лестницы.

— Ты думал, меня достаточно всего лишь запереть в шкафу, Бойд,— хрипло кричал он.— Я же не стану рисковать, закрывая тебя в шифоньер. А предпочту оставить на месте, в подвале.

Я немедленно ответил:

— Но у меня твой пистолет.

- — Здесь же бронированная дверь, дурачок. Будь осторожен, опасайся рикошета, когда станешь стрелять.

— А я этого и не собираюсь делать,— сказал я весело.— К тому же я не спешу отсюда выйти... Твоя курочка составит мне хорошую компанию.

Лейла вскочила, вытаращив глаза.

— Фрэнк,— завопила она отчаянно,— не оставляй меня здесь!

— Не беспокойся, милая,— уверил ее Ломакс.— Со мной двое ребят, они спустятся сейчас.

— Лучше не рискуйте, если не хотите, чтобы вашей малышке стало плохо,— сказал я угрожающе.

Стало тихо. Ломакс обдумывал положение. Я подождал еще секунд тридцать и снова заговорил:

— Даю две минуты, чтобы вы освободили мне дорогу. Потом я поднимусь. Лейла проводит меня до дверей клуба. Если по дороге мне попадется хотя бы один из вас, твоей девке будет плохо.

— Фрэнк,— истерично закричала девушка,— сделай, как он говорит. Это убийца.

Снова наступила тишина. Ломакс переваривал новость. Наконец он прокричал:

— Согласен. Но ты мне за это заплатишь, Бойд. Я с тебя сдеру шкуру, даже если мне придется посвятить этому остаток моих дней.

Я посмотрел на часы.

— Даю тебе две минуты, и не забудь увести своих горилл, Фрэнк.

Он ответил таким ругательством, что я даже покраснел. После этого наверху стало тихо. Лейла, не шевелясь, глядела на меня. Она дрожала как осиновый лист, и невероятный испуг был в ее глазах.

Сейчас не время было объяснять, что я не имею ничего общего с убийцей этого типа, лежащего на полу. Если она принимает меня за убийцу или, по крайней мере, за его сообщника, значит, будет вести себя послушнее. В этом я был уверен, но сколько это будет тянуться? Мне обязательно нужно было знать.

— Как ты думаешь,— спросил я,— что сейчас делает Фрэнк?

— То, что вы ему сказали,— сразу же ответила она.— Или вы сомневаетесь?

— Значит, ты считаешь его порядочным человеком?

— Разумеется, Фрэнк порядочный. По правде говоря...

— Конечно, конечно,— сказал я,— именно так я и думал.

— Что вы хотите этим сказать?-

— Не надо беспокоиться. Раздевайся.

— Что?

— Тебе не ясно? Или ты предпочитаешь кончить, как он? — Я показал револьвером на труп мужчины.

Некоторое время она, видимо, собиралась спорить, но, еще раз взглянув на труп, угомонилась.

Отвернувшись, она сняла халат, лифчик и ловко стянула розовые трусики. Все было сделано очень быстро и профессионально, как в соревновании на время.

Потом Лейла повернулась ко мне. И я отметил, что она превосходно сложена. Мне бы хотелось иметь чуть больше времени и обстоятельства менее волнительные, чтобы оценить ее настоящую прелесть.

— Хорошо,— сказал я.— Пошли.

Мы поднялись по лестнице. Лейла шла впереди. Я подталкивал ее дулом пистолета.

В коридоре никого не было. Мы беспрепятственно дошли до раздевалки Лейлы. Я помнил, что теперь попасть на кухню можно, повернув направо, а потом налево. Но моя экзотическая танцовщица имела, наверное, плохую память, так как вначале повернула налево.

— Стой! — сказал я ей.— На кухню не сюда.

Она послушно остановилась.

— Я думала, вы хотите пройти через черный ход.

— Даже если свое мнение об умственных способностях Фрэнка ты изменила, я этого делать не буду.

— Я не понимаю, о чем вы говорите?

— А вот о чем. У меня нет никакого желания встречаться с его парнями, которые наверняка поджидают меня там. Поэтому пойдем через кухню.

Лейла задрожала. Ее голос поднялся на целую октаву.

— Через кухню! Совсем голой?!

— Тебе не из чего выбирать,— сказал я.

Перед дверью кухни она секунду сопротивлялась, но давление пистолета быстро преодолело ее преувеличенную стыдливость.

— Мне нужно только выйти из вашего кабака. А для этого всех надо как-то отвлечь,— объяснил я, лавируя между плитами и не обращая внимания на разинутые рты шеф-повара и нескольких служащих.— И ты мне в этом поможешь.

Перед дверью, ведущей в клуб, Лейла опять замерла и, повернувшись ко мне, взмолилась:

— К тем, которые в зале...— простонала она.— Вы не можете требовать, чтобы я в таком виде вошла туда.

— Они будут очень довольны,— ответил я.— Уверяю тебя. Достаточно, чтобы ты поднялась на сцену и начала танцевать.

— Но второе отделение уже началось,— прошептала она.— Сейчас выступает другая танцовщица. Я же попаду в середину ее номера.

— Значит, ты боишься конкуренции? — спросил я, не скрывая неприязни.— Слушай меня. Если ты в точности не сделаешь того, что говорят, я всажу в тебя пулю. Понятно?

— Я хочу умереть,— простонала она.

Я распахнул дверь, мы вошли в полутемный зал, и сразу же стало понятно, что мне очень повезло, так как в свете прожекторов снова была Ишка. Зрители были слишком поглощены невероятными движениями ее пупка, чтобы обращать на меня внимание.

Я прошептал в перламутровое ушко Лейлы:

— Давай — и рысью.

И, подчеркивая это приказание, шлепнул ее по ягодицам.

Ровно через пять секунд Ишка внезапно остановилась. Она изумленно уставилась на обнаженную блондинку, возникшую в свете прожекторов. А моя маленькая Лейла уже начала свой экзотический танец живота.

Изумленная тишина продолжалась только мгновение. Затем последовал такой взрыв аплодисментов, от которого, казалось, обрушится потолок.

Зрители, опрокидывая стулья и столы, бросились к сцене, чтобы получше рассмотреть удивительное зрелище. У входной двери появились двое вышибал, но через несколько секунд они были поглощены потоком зрителей, и я потерял их из виду.

Я совершенно свободно вышел из клуба.

На тротуаре портье, увидев меня, свистнул в свисток. В мгновение ока рядом остановилось такси. Швейцар открыл дверцу.

Даже отсюда были слышны раздирающие вопли и шум, потрясающий стены.

— Кажется, одна из этих девушек сегодня здорово работает,— начал портье с заинтересованным видом,

— Это Лейла Зента с Ломаксом исполняют дьявольский танец,— сказал я, усаживаясь на заднее сиденье машины.— И оба совершенно голые.

— Вы шутите? — пробормотал он.

— Может, вы передадите ему эту штучку,— сказал я, впихивая в дрожащие руки портье пистолет.— Мне кажется, когда все будет позади, Ломакс захочет покончить жизнь самоубийством.

Затем я хлопнул дверью, и такси отъехало от тротуара. Откинувшись на спинку сиденья, я принялся размышлять о том, сколько же раз Лейле придется исполнять свой номер, пока она не будет уверена, что я благополучно покинул этот храм танца живота.

И без всяких приключений я добрался домой.

 Глава 4

На следующее утро, около одиннадцати, в мой кабинет вошла Фран Жордан. По ее самоуверенному виду было понятно, что она знает нечто такое, о чем я еще не подозреваю. Фран — моя секретарша. У нее рыжие волосы и голубые глаза. Что касается фигуры, она настолько совершенна, что ее владелицу следовало бы выставлять голой на вершине самой высокой горы. Тогда остальная часть прекрасного пола смогла бы постичь тот идеал, к которому все женщины должны стремиться.

В конторе она, естественно, всегда ходила одетой из-за некоторых формальностей, которых я, признаться, никогда не мог понять.

Сегодня утром она казалась особенно свежей и опрятной.

— Вы помните о своем невероятном задании, которое дали мне около часа назад? — воскликнула она триумфально.— Так вот, я его выполнила.

— Серьезно? Выполнили?

Я посмотрел на нее с энтузиазмом.

— Я думал, что это невозможно даже для профессиональной женщины-змеи.

Некоторое время она угрюмо и разочарованно, даже с упреком, смотрела на меня.

— Мой дядя Джо стеснялся того, что работал на мусорных свалках. Однажды вечером я сказала ему, что он не понимает своего счастья. И спросила: а что если бы тебе пришлось трудиться на помойке, которая смогла бы разговаривать с тобой? И он сразу же заткнулся.

— Мисс Жордан. Я вас попрошу воздержаться во время работы от посторонних разговоров. В любой момент сюда может войти клиент,— сказал я сухо.

— Посторонние разговоры? — выдохнула она.— Это вы...

— Я могу разговаривать, но только в крайнем случае и на эротические темы,— сказал я с достоинством.— Это совсем не одно и то же...

Она судорожно сглотнула несколько раз, и я видел, как по ее физиономии прошла целая гамма выражений: от гнева до беспомощности.

— Ох,— выдохнула она наконец.

— Все это из-за моего профиля,— сказал я ей.— Перед ним невозможно устоять.

Фран опустилась в кресло и перевела дыхание.

— Всегда немного кружится голова, когда сталкиваешься с людьми, имеющими безмерное самомнение,— заявила она очень серьезно.

Если я начинаю проигрывать и понимаю это, то сразу же меняю тему разговора.

— Ну, так что же вам удалось провернуть сегодня утром?

— Дело касается Корли, который живет на Ольстер-стрит. Их в действительности трое. Вдова, пенсионер, который проработал сорок лет в городском муниципалитете и, наконец, продавец предметов искусства, антиквариата и другого подобного барахла.

— Например, редких книг,— добавил я с надеждой.

— Думаю, что да,— согласилась она.

— Кажется, это именно тот человек, который меня интересует. И где его можно найти?

— У него галерея на 2-й авеню в районе 40-й улицы,— объяснила Фран.— Его полное имя Мэтью Корли.

— Браво. Прекрасная работа, милая,— сказал я сердечно.— Вам не кажется, что сегодня я должен угостить вас обедом?

— Только попробуйте таким образом оплачивать мою работу, и я тут же уволюсь с конца недели,— ответила она.

— Но я могу хотя бы попытаться это сделать... Ну, ладно. Думаю,: что мне нужно пойти взглянуть на Мэтью Корли и его галерею.

— Не спешите возвращаться,— ответила она, насмешливо улыбаясь.— В бюро намного приятнее, когда вас здесь нет, и вообще... Я хочу сказать, что девушка может спокойно поправить бретельки, не опасаясь внезапной атаки на свою добродетель и на все остальное.

— Однако я никогда не заставал вас поправляющей бретельки в бюро,— мечтательно заметил я.— Может быть, мне следует носить на работе туфли с войлочной подметкой?

— Это очень на вас похоже,— ответила Фран, вскакивая.— Есть еще какие-нибудь поручения?

— Нет. Да, если будет звонить мой новый клиент, передайте, что я ему сам позвоню.

— Как его зовут?

— Осман-бей.

В ее глазах появился насмешливый блеск.

— Ах, вот оно что,— заметила она.— А чем он занимается, этот Осман-бей? Я бы не удивилась, если с таким именем он бы оказался импресарио труппы исполнительниц танца живота.

— А кто вам наговорил про танец живота?

— Ладно, ладно,— сказала она.— Если у вас есть личные тайны, то секретарше на это наплевать.

С этими словами она выскочила из кабинета.

Через некоторое время я захотел было рассказать Фран всю эту историю, особенно эпизоды с Османом-беем, его прекрасной одалиской, наргиле и приключившимся базаром, с моим посещением клуба «Оттоман» и обнаруженным трупом, с тем, как я использовал танцовщицу, чтобы поднять шум, а самому уйти незамеченным и невредимым, но в конце концов решил не рассказывать ничего. Кто поверит в такие чудеса? Сегодня утром я уже сам едва в них верил.

Я вышел из кабинета. Фран демонстративно отвернулась от меня, когда я пересекал ее комнату.

Вместо «адью» я услышал выразительный, холодный смешок. Полагаю, что в старые времена было по-другому. Когда парень верхом отправлялся на войну, его любимая женщина говорила ему «до свидания», покрывала страстными поцелуями и обещала вечную любовь.

Очевидно, была и обратная сторона медали. Как только герой отбывал, все мысли его дамы обращались на первого встречного. Я не перестаю удивляться, почему модельеры, неизменно возвращающиеся к стилям столь отдаленных эпох, до сих пор не додумались ввести в моду пояса невинности! Для меня это непостижимая тайна...

Было уже далеко за полдень, когда с раскаленного тротуара 2-й авеню я ступил в свежий полумрак галереи.

Внутреннее убранство магазина было не более привлекательным, чем витрина, где кучей лежали грязные безделушки с Ближнего и Среднего Востока. В помещении было так темно, что я вынужден был передвигаться на ощупь.

В темноте женский голос задал традиционный вопрос:

— Что желает мистер?

Мои глаза постепенно привыкли к полумраку, и я снова начал различать предметы.

Передо мной стояла девушка со светлыми волосами, собранными на макушке в конический шиньон, что выгодно подчеркивало ее красоту. На ней был белый хлопковый свитер, обтягивающий бюст, и тесная юбка.

— Я то, что принято называть женщиной,— объяснила она немного насмешливо в ответ на мой обалделый взгляд.— Похоже, вы с ними еще никогда не встречались.

— Увидев все это барахло на витрине, я решил, что хозяин лавочки нагло лжет, называя ее галереей,— сказал я.— Но встретив здесь вас, отказываюсь от своих прежних убеждений.

— Я уверена, что мистер Корли будет очень обрадован,— добавила она.

Я позволил ей полюбоваться своим профилем с обеих сторон, поскольку считал, что она этого заслуживает.

— Меня зовут Бойд. Дэнни Бойд,— сказал я, улыбаясь.— Продиктовать по буквам, пока вы запишете?

— Не стоит, мистер Бойд. Нетрудно и запомнить.

— А как ваше имя?

— Китти Торренс. А теперь — чем могу быть полезна, мистер Бойд?

— Этим вопросом вы разбудили во мне целый мир,— ответил я.

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула, потом веки ее слегка поднялись.

— Наверное, вы еще в том мире. Знаете, у меня бывают тяжелые клиенты, мистер Бойд, но таких, как вы, никогда не было. А я полагаю, вы все-таки клиент?

— Не совсем. Я хотел бы видеть мистера Корли. Но теперь мне это кажется не таким уж важным. А не могли бы вы найти немного времени, мисс Торренс, чтобы провести его со мной? Как с клиентом.

— Подумать только! На прошлой неделе моя дорогая мама спрашивала, что за люди бывают в этой лавочке на 2-й авеню,— вздохнула блондинка.— Ваше предложение соблазнительно, мистер Бойд, но боюсь, что я могу пожалеть, если приму его. Тем не менее мне бы очень хотелось продать что-нибудь перед закрытием.

Я поспешил сразу же предложить:

— Мы можем начать с завтрака, это, по-моему, не очень опасно... Но с вашей внешностью вы должны быть начеку даже в автобусе в часы пик!

— Договорились, мистер Бойд. Вы выиграли.

— Замечательно. Пошли.

— Но сейчас не время для завтрака,— проговорила она.— У меня перерыв начинается с часу. Вы хотели повидать мистера Корли, не так ли?

— Обожаю умных девушек,— сказал я восхищенно.— Особенно, если они блондинки и, кроме того, обворожительны.

— Кабинет мистера Корли в глубине галереи. Мой патрон сейчас на месте... По крайней мере, мне кажется, что он там. Удивительно, но я уже ни в чем не уверена.

— Это, наверное, из-за высокой влажности,— объяснил я ей.— Но завтрак в помещении с кондиционером может делать чудеса...

— Умоляю вас, ступайте к мистеру Корли немедленно. Я слишком разволновалась, мистер Бойд.

Я с сожалением покинул ее и углубился в галерею. Добрался до двери из полированного стекла и постучал.

— Войдите, пожалуйста,— ответил любезный голос.

Комната оказалась как раз такой, чтобы вместить две металлических картотеки и старый письменный стол, за которым сидел человек.

Я спросил его:

— Это вы Корли?

— Да, я Мэтью Корли,— ответил он, поднимаясь как бы в доказательство.

Корли оказался маленьким худым человечком, ростом не выше ста пятидесяти пяти сантиметров. Лысина еще больше увеличивала его огромный лоб. Это был почти гротесковый урод, и весь его облик, включая лицо, был весьма странным. Голубые глаза ни на секунду не останавливались, все время двигаясь в своих орбитах, как будто искали там укромный уголок.

Я внимательно осмотрел его, пытаясь сопоставить реальность с тем, что Ломакс накануне называл этого человека куском сала. Очевидно, это была шутка. Я бы никогда. не поверил, что за внешностью злодея у Фрэнка Ломакса может скрываться чувство юмора.

— Чем могу быть полезен, мистер? — мягко спросил Корли.

Чем он может быть мне полезен? Конечно, тем, что даст ряд сведений по некоторым пунктам, которых я не понимаю. Но я предпочел действовать постепенно.

— Меня послал патрон.

Он заморгал.

— Да... А какой патрон, мистер?

Первая попытка не удалась. Тогда я сурово произнес:

— Меня зовут Бойд. Дэнни Бойд. Вы, наверное, слышали обо мне после того, что произошло вчера ночью в клубе «Оттоман».

— Нет, к сожалению, мистер Бойд,— заверил он.— Вы говорите клуб «Оттоман»? Какое интересное название. Я бы просто сказал «кушетка».

— Не важно,— ответил я.— Вы, может быть, и о Джулиусе Керне никогда не слышали?

В его глазах появился интерес.

— Он тоже антиквар?

— Хорошо,— сказал я с угрозой.— Зачем вы играете со мной, мистер Корли? Еще скажите, что никогда не слышали о Фрэнке Ломаксе? Марте Мюрад? И даже понятия не имеете об Османе-бее?

Корли упал в кресло и принялся копаться в бумагах, разложенных перед ним на столе.,

— Так, и какова же цель вашего визита, мистер Бойд? — спросил он наконец.

Я ему все объяснил.

— Пять дней назад была похищена девушка по имени Марта Мюрад. Некий Осман-бей нанял меня, чтобы ее найти. В розысках я прошлой ночью попал в клуб «Оттоман». Но владелец клуба Фрэнк Ломакс не поверил, что я пришел от Османа-бея, он был убежден, будто меня послали вы. И я хочу знать, почему, дружок. Я твердо решил оставаться здесь до тех пор, пока вы не ответите на этот вопрос.

Он снова принялся листать бумаги на письменном столе, потом поднял голову и посмотрел на меня.

— Это трудно объяснить, мистер Бойд,— пробормотал он,— Позвольте мне сказать вам вот что... Я понимаю вашу проблему, но вы с самого начала совершили очень серьезную ошибку.

— Что означает эта болтовня?

— Прошу вас, мистер Бойд,— он поднял руку, как бы защищаясь,— не будете ли вы так любезны выйти на минутку из кабинета. Я хочу... я хочу позвонить... И потом, возможно, я смогу быть вам полезен.

— Хорошо,— сказал я неохотно,— только пошевеливайтесь.

— Это не займет много времени, обещаю вам.

Я вышел из комнаты, и стеклянная дверь так быстро захлопнулась за мной, что едва не прищемила мне пятку. Вдалеке я заметил Торренс, стоящую спиной. Зрелище было весьма интересным, и я наслаждался им в течение пяти минут. Затем стеклянная дверь снова приоткрылась, и оттуда появилась голова Корли.

— Войдите, пожалуйста, мистер Бойд.

Когда я вошел в комнату, Корли уже сидел в кресле. Некоторое время он с любопытством смотрел на меня, потом облокотился о письменный стол и сцепил пальцы рук.

— Позвольте объяснить вам... мою... э... позицию, мистер Бойд.

В его голосе чувствовались нотки страха.

— Я покупаю и продаю предметы, украшающие жизнь. Здесь, в моей галерее, занимаются только такими делами. Однако... э... касательно вашего вопроса, мистер Бойд, уверен, что он будет разрешен в ходе беседы у меня дома, на Лонг-Айленде. Вас это устроит?

— Очень может быть. Когда?

— Сегодня вечером, скажем, в шесть часов.

— И как можно туда добраться?

Он подробно объяснил, как найти его дом.

— Надеюсь,— сказал я ледяным тоном,— вы не попытаетесь провести меня, мистер Корли?

— Мистер Бойд, уверяю вас, такое не входит в мои планы.

— Это в ваших же интересах, мистер Корли. Иначе вы можете крупно пожалеть.

— Тогда до вечера, мистер Бойд, до свидания.

— До вечера; Корли,— сказал я вежливо и, опершись о стол, наклонился к нему с угрожающим видом.— Я искренне надеюсь, что вы не проведете меня, дружок, потому что... откровенно говоря, вы так мало весите. Похоже, если вас взять обеими руками и растянуть, то в каждой останется по половинке Корли.

Когда я выходил из кабинета, -он энергично вертелся в кресле, как видно, пытаясь устроиться поудобнее.


* * *

Китти Торренс оглядела зал одного Из лучших ресторанов Манхэттена. Удовлетворившись осмотром, она глубоко вздохнула.

— Вот это, как я понимаю, и есть жизнь,— доверчиво сказала она.— Этот ресторан так контрастирует с забегаловкой, в которой я завтракаю каждый день.

— Мне кажется, вы и тому должны были бы радоваться, если бы Корли платил вам даже мизерную зарплату. Удалось хоть что-нибудь продать из этого барахла?

— Честно говоря, мистер Бойд...

Я поправил:

— Дэнни.

— Хорошо, Дэнни. За месяц работы в галерее, я вообще еще ничего не продала.

Она поднесла к губам третий уже мартини и отпила по крайней мере добрую половину бокала.

— Можете называть меня просто Китти,— предложила она.— И знаете, почему?

Я поспешил ответить:

— Расскажите, и я узнаю.

— Потому что я отлично вижу, что у вас в голове, и сопротивления оказывать не собираюсь. В конце концов, что такое жизнь? Это просто длинная серия опытов. И то, что вы говорите мне «мисс Торренс», будет на меня плохо действовать, когда мы станем заниматься любовью.— Она снова подняла бокал к глазам и серьезно посмотрела на меня через него.

— Смех — это яд для физической любви,— добавила она строго.

Я восхищенно посмотрел на нее.

— Как случилось, что в таком юном возрасте у вас есть ответы на все вопросы?

— Просто я начала задавать их еще с детства,— довольно ответила, она.— Примерно в то время, когда вы поняли, что короткая стрижка очень молодит вас, Дэнни.

Наметилось изменение темы разговора, поэтому я спросил:

— А как же Корли содержит свою лавчонку, если он ничего не продает?

— Я этого, не говорила,— запротестовала она.—

Я просто призналась вам, что сама ничего еще не продала. Может, у мистера Корли миллион клиентов, которые посылают заказы по почте, а в магазин никогда не приходят. Видимо, у него множество заказчиков, потому что он постоянно покупает новые, товары.

— А где же он их покупает?

— О, почти повсюду: вы, наверное, видели шкаф с картотекой и письменный стол. Они набиты бумагами. Это счета из самых разных уголков мира. И все в невероятном беспорядке. Странно, но он всегда находит то, что хочет.

— Значит, он повсюду покупает?

— Разумеется. И в Европе, и на Среднем Востоке, и в Азии... Когда смотришь на поступающие счета, получаешь настоящий урок географии.

Гарсон забрал стоящий перед ней пустой бокал и заменил его полным.

Она проводила его глазами.

Делая вид, что меня это не касается, я заметил:

— У меня есть друг по имени Осман-бей, который работает в той же области.

— Осман-бей?

Некоторое время на лице Китти сохранялось классическое выражение, которое можно было бы определить традиционным «как тесен мир».

— Мистер Корли действительно покупает ему товары. Я видела его имя на счетах.

— Какое совпадение,— изумился я.

В ее глазах появилась подозрительность.

— Вы меня водите за нос, Дэнни?

— Почему вы так считаете?

— Не знаю.— Она прикусила губу.— Мне кажется...

— Думаю, нам лучше закусить,— сказал я.— Вы в курсе, что пьете уже четвертый мартини?

— Во что вы играете, Дэнни? В доброго папашу? — сказала она холодно.— Полагаете, я не осилю какой-то литр?

Она проглотила содержимое своего бокала и, хотя затуманенные алкоголем глаза повиновалась ей. с трудом, внимательно посмотрела на меня.

Я начал беспокоиться.

— В чем дело, Китти?

— Вам следовало предупредить меня,— заявила она,— Я чувствую себя неловко в таком шикарном ресторане и...

— О чем предупредить?

— Послушайте, Дэнни...— Она безуспешно пыталась держаться в рамках.— Мне плевать на то, что ваша голова работает в двух направлениях. Но я умоляю, вас, постарайтесь сделать так, чтобы она не болтала все время!

 Глава 5

Я вернулся в бюро после трех часов. С Китти мы договорились встретиться завтра вечером. Я должен буду заехать за ней в восемь. Эта перспектива скрашивала мне жизнь.

Уже через минуту в кабинет вошла Фран с неприязненным выражением на лице.

— От импресарио танцовщиц живота никаких новостей,— сухо объявила она.

— Да, действительно,— сказал я быстро.

Дэнни Бойд,— продолжала она, ехидно усмехаясь,— признайтесь сейчас же, что Осман-бей ваша выдумка и шутка.

— Уверяю вас, милая, он существует. Видите ли, украли дочь его компаньона Абдулла Мюрада, и Осман-бей боится 'сообщить ему об этом.

— Абдулла — что?

— Мюрада.

— О-ля-ля! — воскликнула Фран.— И как зовут его дочь... .может быть, Фатима?

После этих слов она вышла из кабинета, насмешливо покачивая бедрами.

Я закурил сигарету и задумался. Похоже, все были уверены, что каждый раз, открывая рот, я собираюсь водить кого-то за нос. Истина обязывала меня признать с некоторой горечью, что, скорее, эти самые кто-то водят меня за нос, причем делают это совершенно серьезно, а не в порядке развлечения. Если бы не перспектива завтрашней ночи и наслаждений, которые обещает Китти Торренс, весь мир казался бы мне настоящим свинством.

Прошло пять минут. В кабинет снова вошла Фран. Она, кажется, перенесла серьезное потрясение.

— Дэнни,— воскликнула она взволнованно.— В приемной сидит человек, который хочет видеть вас немедленно.

Я пробормотал:

— А как его зовут?

Она улыбнулась жалкой улыбкой.

— Это мужчина.

— Очевидно, это мистер Икс, шеф Международного шпионского центра,— сказал я иронически.

Она отвела глаза в сторону и начала переминаться с ноги на ногу.

— Он утверждает, что его зовут Абдулл Мюрад,— наконец ответила она приглушенно.— Я... я признаю, что была неправа... Значит, вы не дурачили меня?

— А вы уверены,— спросил -я сурово,— что этот человек — не плод моего воображения? Может быть, следует только щелкнуть пальцами, и он исчезнет?

— Я уже .извинилась,— промямлила она.— Вы хотите его видеть?

— Ну конечно. Впустите его немедленно.

Человек, который решительной поступью вошел в мой кабинет, был среднего роста и военной выправки. На вид — лет пятидесяти, с коротко подстриженными волосами и худым насмешливым лицом. Он явно относился к тому типу людей, которые бывают либо преданными друзьями, либо непримиримыми врагами.

По тому, как он посмотрел на меня, я понял, что не имею никаких шансов видеть его среди своих друзей.

— Мистер Бойд? — спросил он резко и без всякого акцента.— Я — Абдулл Мюрад.

— Садитесь, пожалуйста, мистер Мюрад,— сказал я вежливо.

— У меня нет времени на бессмысленные церемонии,— пролаял он.— Мне нужны сведения, и немедленно.

— Сведения? По какому вопросу?

— Пять дней назад похитили мою дочь,— заявил он.— Только что я узнал об этом от собаки, которая некогда была моим компаньоном. Вы его знаете, это Осман-бей. Он сказал, что не осмелился обратиться к полиции, опасаясь подвергнуть опасности жизнь моей дочери, и нанял вас, частного детектива.

— Ну и что?

— Я хочу знать, как проходит следствие, Бойд. Мне нужен полный отчет о том, что вы успели сделать, куда ходили, с кем разговаривали, какие у вас возникли гипотезы, я должен быть в курсе всего.

— Мистер Мюрад,— сказал я, тщательно подбирая слова.— Поверьте, я понимаю ваши отцовские чувства, но, к сожалению, не могу ответить на эти вопросы.

— Что? — Глаза его засверкали.— Почему не можете?

— Я не могу *вам дать отчет о ходе расследования и вообще о том, что относится к этому делу, по одной простой причине: мой клиент — Осман-бей, а не вы.

— Но дело касается моей дочери,— покраснел он.— Это мне дает значительно больше прав, чем Осману-бею.

— Но не для меня,— сказал я.— Мне очень жаль, мистер Мюрад, но это так.

Он подошел к моему столу. Переполнявшие его разочарование и гнев стали почти осязаемыми.

— Вы расскажете мне все, Бойд, иначе я буду колотить вас до' тех пор, пока не заговорите.

Я осторожно выдвинул ящик стола и достал свой «Магнум-357».

— Успокойтесь, мистер Мюрад. Как только мой клиент разрешит вам все рассказать, я это сделаю, но не раньше.

Он смотрел на оружие в моей руке, и казалось, что его не остановить, но в конце концов здравый смысл взял верх.

— Ладно, Бойд,:— прохрипел он.— Сейчас я не могу ничего предпринять. Но придет время — я сделаю все, чтобы оно пришло,— и ситуация изменится. Только тогда вы горько пожалеете о своем отказе.

— А как вы оказались в Нью-Йорке и как обнаружили исчезновение дочери?

— Я позвонил ей из Парижа вчера утром. Думал сделать приятный сюрприз.. В отеле мне сообщили, что она ушла через два часа после прибытия, не оставив адреса. Я был поражен этой новостью. Потом подумал, что, может быть, этому найдется какое-то разумное объяснение, и позвонил своему компаньону.

Несколько секунд его правую щеку дергал нервный тик.

— Осман-бей вел себя очень изворотливо и уклончиво. Вначале сказал, будто моя дочь просто переехала в другой отель потому, что первый ей не понравился. Когда же я спросил, ,в какой, он забормотал нечто бессвязное и объявил, что охотно отдаст за мою дочь собственную жизнь. А потом поклялся на Коране сделать все возможное, чтобы вернуть ее в целости и невредимости. Я вскочил в первый же самолет до Нью-Йорка и сегодня утром прилетел сюда. А после четырехчасовой беседы с моим компаньоном сразу же пришел к вам. Даже лучший друг Османа-бея не назовет его храбрым, но сейчас кто-то пугает его больше, чем я. Он клянется, что понятия не имеет, почему похитили мою дочь. По его словам, контакта с похитителями у него нет и требования о выкупе он не получал, но тем не менее убежден, что, заявив в полицию, мы подвергнем жизнь моей дочери опасности. Вы что-нибудь понимаете, Бойд?

— Да, конечно. Похищение людей расценивается в США как одно из самых серьезных преступлений. Поэтому, если похитители считают, что смогут избежать полиции, убив свою жертву, они не станут церемониться: ведь за похищение им грозит электрический стул.

Мюрад несколько секунд молча смотрел на меня.

— Я еще раз прошу вас, Бойд, расскажите мне о ходе следствия.

— Я еще раз повторяю вам,— сказал я, не повышая голоса,— как только Осман-бей разрешит, я это сделаю.

— Хорошо,— бросил он сухо.— Я не могу разговаривать с человеком, который держит в руке оружие.

Он резко повернулся и направился к двери. Потом остановился и, оглянувшись, сказал:

— Вы пожалеете об этом. Я враг непримиримый.

Дверь за ним захлопнулась, и я не успел даже обдумать этот неожиданный визит, как в бюро ворвалась Фран.

— Надеюсь,— произнес я,— вы не пришли сказать мне о том, что Мюрад ожидает меня в коридоре на второй раунд?

— О нет! — воскликнула она, горестно качая головой.— Вас просит к телефону женщина. Она утверждает, что звонит от имени Османа-бея.

Я снял трубку.

— Бойд.

— Это Селина,— проговорил женский голос.

Передо мной немедленно возник образ прекрасной одалиски в красном шелковом болеро и шароварах.

— Ну, как проблемы, Селина? — спросил я.— Удалось заставить его двигаться?

— Не ваше дело, пошляк,— ответила она холодно.— У меня есть сообщение от Османа-бея. Он просил передать, что вынужден неожиданно уехать и не знает, когда вернется. Также он просил предупредить, что Абдулл Мюрад в городе и что ни в коем случае нельзя ничего ему рассказывать. Понятно?

— Понятно,— сказал я.— Он уже приходил и ушел. Я ему ничего не сказал.

— Ах, так. Ну в любом случае это все. Да, еще одно. Осман-бей сказал, чтобы вы позвонили ему в девять часов и отчитались о своей работе.

Я ответил ей вполне откровенно;

— Передайте, что я не знаю, где буду сегодня в девять вечера, поэтому сам выберу время, когда ему позвонить.

— Он, разозлится.

— Вы меня огорчаете, милая,— сказал я с упреком.

Раздался резкий щелчок. Она бросила трубку.

Я отошел от телефона и наткнулся на любопытный взгляд Фран.

— А что она хочет заставить двигаться, Дэнни?

— Свой пупок. А вы думали, что? А? Все искусство танца живота состоит именно в движении пупка. У нее плохое настроение, так как Осман-бей считает, что раз уж она обошлась ему в 1000 долларов, то за такие деньги он имеет право на движение высшего класса.

Фран посмотрела на меня с упреком.

— Ладно, я не верила ни в Османа-бея, ни в Абдулла Мюрада, и вы видите, До чего это меня довело. Теперь я готова всему верить. Я даже не спрошу, куда была заплачена 1000 долларов. Вы наверняка ответите, что в наше время на танцовщиц живота громадный спрос, правильно?

— Конечно. Почти правильно. И...

— Их покупают на невольничьем рынке, да?

— Ну да,— сказал я небрежно.— Кроме того, сообщаю вам, что в настоящее время там значительный выбор евнухов. Можно купить по дешевке. Если вы ищете первоклассного слугу, который бы содержал вашу квартиру в безупречном состоянии...

Она жалобно пискнула и выскочила из кабинета.

И тут я вспомнил о свидании с Корли, назначенном на шесть часов.

Я нашел кобуру и вложил в нее пистолет. Возможно, направляясь к Корли, я еду прямо в клетку ко львам, поэтому с пистолетом под мышкой мне будет значительно спокойнее.


* * *

С того места на вершине холма, где я остановил машину, панорама была изумительная. Прохладный морской ветер приятно освежал. Вдали на фоне розовых облаков романтично вырисовывались белые паруса.

Вооружившись биноклем, я еще раз осмотрел резиденцию Корли. Это была большая вилла, построенная на обрыве, который возвышался над пляжем метров на семьдесят. Владение окружала кирпичная стена в два с половиной метра. Над стеной тянулись электрические провода.

Ясно, что проникнуть за такую ограду смог бы только прыгун с шестом.

Благодаря биноклю я сумел различить собачью конуру метрах в двенадцати от дома. И подумал, какую же собаку держит Корли? Наверняка не болонку, скорее — волкодава.

Ну а в целом это была настоящая крепость.

Я посмотрел на часы. Было без пяти пять. Я медленно съехал с холма и остановился перед массивными воротами, очень напоминающими тюремные.

Потом снял трубку переговорного устройства и несколько раз нажал на кнопку.

Секунд через десять оттуда послышался мужской голос:

— Резиденция Корли.

— Мое имя Бойд. У меня свидание с мистером Корли в шесть часов.

— Минуточку,— ответил голос.

Ровно через десять секунд мой невидимый собеседник снова заговорил:

— Все правильно. Вас ждут. Ворота автоматические. Когда створки откроются, заезжайте и следуйте по аллее прямо к дому. Понятно?

— Да,— сказал я, повесил трубку и едва успел сесть в машину, как ворота медленно раскрылись. Я въехал на аллею и через некоторое время подкатил к стоянке.

Пока я поднимался по ступенькам, ведущим к дому, дверь резко распахнулась, на пороге появилась женщина и адресовала мне вежливую улыбку.

На ней было голубое платье с китайским воротничком, очень идущее к ее платиновым волосам. Такая элегантная прическа потребовала, наверное, нескольких часов работы высококвалифицированного парикмахера. Округлые щеки ее сохранили девичью упругость, рот был восхитителен. Единственным сомнительным элементом из всех прелестей дамы я бы назвал глаза. Их яркая голубизна напоминала эмаль: жесткую, прочную, с гарантией от обесцвечивания, растрескивания и других посягательств времени.

— Мистер Бойд! — воскликнула она радостно.— Я Беатрис Корли. Рада с вами познакомиться.

— Я тоже рад, миссис Корли,— сказал я вежливо.

— Входите, пожалуйста..

Вслед за ней я через массивный холл дошел до громадного салона, в глубине которого возвышался сверхсовременный бар.

Комфортно устроившись в кресле, она пригласила меня сесть напротив .и объяснила:

— Мэтью задержался в своей галерее. Я жду его с минуты на минуту, мистер Бойд.

Блестящие эмалевые глаза внимательно осмотрели меня — от прически до кончиков ботинок.

Во время этого осмотра я чувствовал себя куском мяса, лежащим на весах под безжалостным взглядом покупателя.

— Я ненавижу эту жару, а вы, мистер Бойд?

— Ну, вам, бедным коммерсантам, приходится хуже других. У вас ни малейшей возможности спрятаться от пекла, ведь вы постоянно вынуждены натягивать на себя эти ужасные костюмы, да и все остальное тоже.

Она кокетливо заморгала.

— Все-таки нам, женщинам, проще: легкое платье и больше ничего.

— Ну разумеется,— сказал я.

— Но должна извиниться перед вами, мистер Бойд. Очень часто я болтаю обо всем подряд. Вы работаете в той же области, что и мой муж? Я хочу сказать: вы интересуетесь искусством, античностью?

— Сейчас я интересуюсь всем, чем занимается ваш муж, миссис Корли,— сказал я тщательно подбирая слова.— Меня занимает все, что он покупает или продает, правда, за исключением античности.

В глазах у нее зажегся гневный огонек, подтверждающий, что мой намек на античность попал в точку. Потом ее безупречная эмаль стала сугубо вежливой.

— Однако уверена, что вам хочется выпить.

— Блестящая идея.

— Нажмите, пожалуйста, на кнопку там, под стойкой бара.

Она проследила глазами за моими движениями и поблагодарила кивком.

— Да, да, именно так.

Неожиданно послышался мягкий гул автомобиля, едущего по аллее.

— Это, наверное, Мэтью. Как хорошо, что он не задержался. В Манхэттене сейчас настоящий ад. А- теперь мы немного освежимся.

В комнату вошел человек в белой куртке и черных брюках. Ему было не более двадцати трех лет.

— Вы звонили, миссис? — спросил он.

— Да, Майкл,— повернулась она к нему, бессознательно поправляя рукой безупречную прическу.— Мы хотели бы что-нибудь выпить. Например, для меня — виски, а вам, мистер Бойд?

— Мартини.

— В таком случае приготовьте два мартини, Майкл. Я только что слышала, как приехал мистер Корли.

Юный слуга вышел, тяжело волоча ноги и с таким видом, будто, соглашаясь приготовить напитки, -оказывал всему человечеству неоценимую услугу.

Через несколько секунд в комнату вошел Мэтью Корли.

Он очень странно передвигался: боком, как краб. Вначале он посмотрел на жену и сразу же отвел глаза. Потом заметил меня, и они опять принялись вращаться.

— Очень рад снова вас видеть, мистер Бойд,— сказал он любезно.— Я... э... действительно, мистер Бойд...— Он нервно скривился.— Очень жарко, вы не находите?

Жена посмотрела на него убийственным взглядом.

— Садись, Мэтью, и успокойся на минутку. У тебя заболит сердце, если будешь так крутиться.

Корли опустился на диван и принялся царапать подошвами пол в знак немого протеста.

Вернулся Майкл с напитками.

— Я подумала, тебе сейчас самое время выпить мартини.

— Очень мило с твоей стороны, дорогая.

Следующие четверть часа были крайне утомительными. Беатрис держала в своих руках нить разговора: сама задавала вопросы и сама на них отвечала, не давая вставить ни одного слова. Но мне было все равно. Я слишком увлекся осмотром ее мужа. Здесь все стало ясным. Он сильно нервничал. Упоминание жены по поводу вчерашнего мартини четко указывало на его положение в семье. Она разрешила ему только один стакан, а у него не хватило мужества протестовать. Я не мог понять, почему. В конце концов Беатрис иссякла и замолчала, по крайней мере на тридцать секунд.

Непривычная тишина заставила Мэтью завертеться еще сильнее.

— Вы знаете, мистер Бойд,— изрек он, — я наконец-то нашел прекрасное средство против жары.

— Да? И что же это такое? — спросил я вежливо.

— Кондиционер,— сказал он, закрывая глаза.

— Может быть, ты выйдешь, дорогой? Почему бы тебе не прогуляться? — предложила Беатрис. Это прозвучало как приказ.— Мне бы хотелось побеседовать с мистером Бойдом.

— Да, да, конечно.— Off сразу же поднялся.— Рад был снова увидеться с вами, мистер Бойд. Я получил огромное удовольствие от нашей беседы.

Он хотел еще что-то добавить, но было слишком поздно: его уже выставили из комнаты.

—- Ну вот,— весело сказала Беатрис,— 'думаю, теперь мы сможем выпить еще по стаканчику. Я не хотела ставить Мэтью в неловкое положение, ведь он должен ограничиваться одним коктейлем в день. Ему нужно следить за своим здоровьем. Да... нажмите снова на кнопочку, мистер Бойд, на этот раз дважды.

Я повиновался.

Пальцы Беатрис неожиданно начали барабанить по ручке кресла. Ее взгляд явно стал неприязненным.

— Скажите, Бойд, сегодня днем в галерее так уж было необходимо терроризировать бедного Мэтью? — спросила она резко.— Он едва не умер от страха. Для чего это понадобилось?

Я замер с открытым ртом, стараясь сформулировать ответ.

— Вам следовало догадаться, что все равно он позвонит мне. Почему вы сразу не пришли сюда?

Прошлой ночью Фрэнк решил, будто в клуб меня прислал Корли. Но мне даже в голову не пришло, что Корли может быть женщиной. Ломакс говорил о «куске сала», а я-то вообразил, что он шутит, увидев в первый раз Корли.

Зато эта характеристика прекрасно подходила к его супруге.

В комнату вошел юноша в белой куртке. На этот раз без подноса: он держал пистолет. За ним стоял второй человек, тоже с пистолетом в руке.

 Глава 6

— Вы уже знаете Майкла,— сказала миссис Корли.— Теперь позвольте представить вам Тино.

Жестом она показала на человека, который стоял сзади.

— Тино, это мистер Бойд.

Реденькие волосы Тино были аккуратно зачесаны наверх. Остроносые лакированные туфли прекрасно гармонировали с дорогим итальянским костюмом. Если бы вы. посмотрели ему прямо в глаза, то не нашли бы в них ничего, кроме собственного отражения. У него был мертвый взгляд, характерный для профессиональных-убийц.

Тино пожал узкими плечами и, обратился к миссис Беатрис:

— Вы хотели поговорить?

— Ну конечно,— ответила она весело,— Нужно что-нибудь организовать. Майкл, приготовь-ка нам выпить, а Тино пока освободит мистера Бойда от пистолета, который у него под мышкой.

Юноша начал готовить стаканы, а Тино приставил мне дуло пистолета ко лбу, вытащил «магнум» из кобуры и небрежно отшвырнул его на стойку бара.

— Вот и прекрасно,— удовлетворенно сказала Беатрис Корли.— Теперь мы можем поговорить откровенно, правда? Может быть, оставим все эти церемонии, мистер Бойд? Называйте меня просто Беатрис.

Она заморгала.

— А как мне вас называть?

Я пробормотал:

— Дэнни.

— О, Дэниел, который представляется своим судьям.—, Она закудахтала,— Но серьезно, Дэнни. Вы же скверный мальчишка. Зачем было так пугать бедного Мэтью? Вы заслуживаете трепки.

Майкл подал ей стакан, другой передал мне с насмешливой улыбкой.

— А теперь я попробую угадать, Дэнни.— Она прижала к подбородку указательный палец.— Вы заявились к Мэтью и начали ему угрожать, не зная, что он немедленно станет звонить. Надеялись, что я поверю, будто вы приняли его за патрона?

— Это только ваши домыслы, Беатрис,— сказал я осторожно.

— И все было задумано, чтобы доказать мне, будто в деле появились новые люди? Вы полагаете, меня это настолько встревожит, что я приму первое же предложение, которое он сделает.

— А кто «он»?

— О, Дэнни! Пожалуйста.— Она рассмеялась.— Впрочем, вы можете считать, будто я не знаю, что вдохновитель всего этого Фрэнк Ломакс.

— Ломакс? — пробормотал я.

— Он хотел бы заставить меня принять свои условия,— .спокойно заявила она.— Но ему это не удалось, так и передайте, пожалуйста.

— Ломаксу?

— Да, скажите ему, что ситуация очень проста, Дэнни — ее голос сделался жестким.— У него одна половина, у меня — другая. Ни он, ни я не смогут ничего получить, пока обе половины не будут объединены. Это ясно?

— Как родниковая вода. Так какие условия вы ставите, Беатрис?

— Пятьдесят на пятьдесят,— четко сказала она.— Это разумно.

Видимо, если бы я знал, в чем состоит дело, то сумел бы что-нибудь ответить. Но пока я просто старался выиграть время.

Я мелкими глотками пил из своего стакана, и все трое внимательно смотрели на меня. Потом я осторожно отставил его в сторону.

— Вам это кажется разумным,— сказал я, осторожно подбирая слова,— а Фрэнк так не считает.

Тино налил себе еще. Внимательно глядя на свой бокал, он задумчиво произнес:

— Ох уж этот Фрэнк Ломакс, иногда он выкручивается, иногда нет. Но упрям всегда.

Я резко ответил:

— Пойдите и скажите ему об -этом.

— Не нужно ссориться, детки,— проворковала Беатрис.— Думаю, когда Дэнни расскажет о нашем предложении, он заинтересуется.

— Вряд ли,— заметил Тино,— ему уже наверняка все сообщили,>и сейчас он решил играть более осторожно. Сперва подослал нам Бойда, и если это не поможет, придумает еще что-нибудь.

— Что, например? — спросила Беатрис.

— Например, забраться сюда и отнять нашу половину.

— Значит, нужно вбить ему в голову, чтобы он не делал этого,— заметила Беатрис.

— Замечательно! — воскликнул Майкл.— А почему бы нам не вернуть этого Бойда, упакованным в бочку?

— Не думаю, что это поможет,— ответила она.— А как вы считаете, Тино?

Мертвые глаза некоторое время смотрели на юношу, потом Тино медленно покачал головой.

— В своей башке ничего нет, парень, совершенно ничего. Один только зуд. .Тебе хочется отколотить кого-нибудь, изуродовать. Просто для того, чтобы почувствовать себя властелином, разве нет?

— Это все слова,— пробормотал Майкл.

— И тем не менее, я прав,— продолжал Тино, грустно качая головой.— Постарайся избавиться от этого зуда, парнишка, если хочешь сделать карьеру в нашем ремесле. А развлечения' здесь ни к чему.

Он повернулся к Беатрис, .не обращая больше внимания на юношу.

— Вы посылаете Ломаксу Бойда, набитого свинцом или разрезанным на мелкие кусочки... и что это доказывает? А нам нужно заставить Фрэнка понять, что он должен прийти сюда, и прийти один.

— Конечно,— подтвердила Беатрис.— Да и жаль портить такой обворожительный профиль.

Она прикусила губу, глядя на меня, и вновь засмеялась как девочка.

— У меня есть более удачная идея. Мы должны показать Дэнни, где находится наша половина.

— Хорошо,— сказал Тйно,— согласен. Майкл их еще не выпустил?

— Вы прекрасно знаете, что он ничего не делает без моего приказа,— уверенно сказала она.— Это не опасно.

— Мне пойти с тобой? — спросил Майкл Тино, переминаясь с ноги на ногу.

— Зачем?

— Не обижайте малыша,— промяукала Беатрис.— Майкл, я хочу, чтобы ты остался со мной. Составишь мне компанию.

— Хорошо.

— Приготовь для меня еще стаканчик, Мики, и принеси сюда. Твоя подружка была сегодня так занята, что даже не смогла поболтать спокойно.

Какое-то время Майкл напоминал загнанное животное. Потом принялся за работу.

— Пошли, Бойд,— сказал Тино, удаляясь от бара.— По дороге немного поболтаем.

Я поднялся.

Майкл поднес стаканчик Беатрис и послушно уселся на ручку ее кресла.

— Зверюшка,— промурлыкала она, взлохмачивая ему волосы.— Не нужно так близко принимать к сердцу слова Тино. Он ведь хотел помочь тебе, правда, Тино?

— Конечно,— ответил тот, энергично потирая кончик носа.— Пошли, Бойд. И не забывай, что я иду за тобой,— добавил он, подкрепляя свои слова выразительным движением пистолета.

— Ну вот видишь,—продолжала Беатрис.— Тино может тебя многому научить, мой милый Мики, так же, как и я. Ведь я многому учу тебя, и тебе это не надоедает?

Она ущипнула его за руку и снова замурлыкала.

Прежде чем Тино вытолкнул меня в холл, я успел бросить взгляд на парнишку. Доли секунды было достаточно, чтобы заметить его ненавидящие. глаза, которые смотрели на голову Беатрис, трущуюся об его грудь.

— У твоей подружки был тяжелый день,— ворковала она,— но Мики поможет ей прекрасно его закончить.

Вместе с Тино мы прошли через дом и вышли черным ходом.

Потом дошли до псарни по прекрасно ухоженной аллее.

Оказавшись перед дверью, я Остановился, и в бок мне сразу же уткнулся ствол пистолета.

— Открывай,— приказал Тино.— Здесь не заперто.

Ни на что не похожее рычание встретило меня, едва я открыл дверь. Первый раз в жизни я понял, что такое настоящий, элементарный ужас примитивного человеческого существа, который обычно прячется в глубинах цивилизованной души. Мгновение, которое мне показалось вечностью, я чувствовал себя совершенно голым перед лицом ужасных, неведомых чудовищ.

— Вперед,— приказал Тино.— Они тебя не достанут.

Разум медленно возвращался ко мне. Тино не будет врать. Ведь для него чудовища опасны так же, как для меня.

Я прошел в глубину затемненной псарни и почувствовал себя удивительно крохотным при виде громадных силуэтов.

Пять мощных тел бросились на металлическую решетку...

Едва я восстановил дыхание, как животные начали выть от бешенства.

— Правда, они миленькие? — воскликнул Тино, улыбаясь.

Я увидел узкие длинные морды, белые зубы, мощные лапы и задрожал.

— Боже, что это за звери?

— Вполне уместный вопрос. К сожалению, на него сумеет ответить только Мэтью Корли. Он их вырастил и воспитал, и только сам может к ним приблизиться. Он говорит, что это афганские гончие. Все остальное предпочитает хранить в секрете. Может быть, остального лучше и не знать, правда?

— Корли? — сказал я недоверчиво.— Ему удалось приручить этих кошмарных чудищ?

— Возможно, это и не так удивительно, как кажется,— задумчиво проговорил Тино.— Ты видел парнишку там? Он из кожи вон лезет, лишь бы доказать, что он мужчина. А если у тебя такое телосложение, как у Корли, то настоящим мужчиной хочется выглядеть еще больше. В доме все смеются ему в лицо. А здесь, среди этих чудовищ, Корли — властелин.

— Похоже,— сказал я.— А малышу приходится утверждаться, отрабатывая любовную барщину со своей хозяйкой?

— Этот дурак меня ’бесит,— серьезно сказал Тино.— Мы ведь с тобой профессионалы?

Такое замечание показалось мне интересным.

— А кто вам сказал об этом?

— О! Любитель не носит с собой «магнум».

— Ну если так, то вы угадали,— сказал я скромно.

— Еще бы не угадал! Ломакс послал тебя сюда, чтобы прощупать Беатрис, имитируя большую игру и притворяясь, будто не имеет с тобой ничего общего. И ты это делаешь, потому что профессионал. А парнишка предлагает разрезать тебя на куски.

— А почему вы не избавитесь от него, Тино?

— Ты уже достаточно видел там, в доме, и догадываешься, почему,— пробормотал он.— Нужно подождать.

Внезапно он показал пальцем на пол.

— Что это, по-твоему, Бойд?

— Пол,— сказал я уверенно, но не очень.

— Из чего он?

— Из бетона.

— Посмотри поближе,— настаивал он.— Под ним Беатрис прячет свои пятьдесят процентов. Ты стоишь над ними.

Насколько я мог судить по внешнему виду, пол действительно был сделан из очень толстого монолитного бетона.

— Чтобы его вскрыть, нужна целая бригада.

— Ты совершенно прав,— сказал Тино. — Это железо-

бетон. Ну, ладно. Теперь ты все увидел. Давай возвращаться.

На пороге дома мы . столкнулись с Мэтью Корли. Он нервно отскочил в сторону и притворился, что не замечает меня.

— Тино только что показал мне ваших воспитанников, мистер Корли,— сказал я и вежливо улыбнулся.

— О! — воскликнул он с неожиданным интересом.— И что вы о них думаете, мистер Бойд?

— Они производят колоссальное впечатление.

— Да, они стоили мне много времени и терпения,— удовлетворенно проговорил он.— Но, думаю, результаты оправдывают все лишения. Я в этом убежден. Они... уникальны в своем роде. Так же, Как моя жена.

Он внезапно поднес руку к губам, и я посчитал это шуткой.

— Кстати, что вы думаете о моей... э... жене, мистер Бойд?

— Гнусность,— ляпнул я, не подумав.

Пистолет, уткнувшийся мне в бок, напомнил о моем положении.

— Кончай, Бойд,— сказал Тино грубо.— Зачем тебе это?

Некоторое время Корли смотрел на меня молча. И в его влажных глазах было не оскорбленное изумление, а безграничное восхищение.

— Мистер Бойд,— наконец проговорил он серьезно,— я бы хотел очень, чтобы эти слова принадлежали... мне.

Тино втолкнул меня в холл.

Через полуоткрытую дверь доносилось чувственное воркование.

— Дурачок,— хрипло шептала Беатрис.

— Постой-ка,— приказал Тино.

Я послушно остановился.

Тино заговорил преувеличенно громко:

— Хорошо, Бойд, теперь пошли в салон.

Войдя в комнату, мы увидели, что парнишка сидит на ручке кресла с лицом, красным от гнева. Его глаза выражали забавную смесь стыда и стеснения.

Беатрис прерывисто дышала, приоткрыв рот.

— Вы уже вернулись? — спросила она, машинально поправляя прическу.— Дэнни все увидел?

— Да,— ответил Тино.— Это было недолго.

Беатрис продолжала удерживать Майкла за руку.

— Ну что ж, возвращайтесь и объясните все Фрэнку Ломаксу,— сказала она наконец. — Если у него появится желание пробраться сюда, то для него будет лучше этого не делать.

— Разумеется,— ответил я.

— Расскажите ему все подробно,— добавила она.— Прежде всего, вокруг дома стены, на них провода, через которые пропущен ток в несколько тысяч вольт, затем есть Тино, Мики и еще двое; которые сейчас отсутствуют. Не нужно забывать и собак, не так ли?

— Их никто не сможет забыть, увидев хоть один раз,— сказал я убежденно.— Начиная с сегодняшнего дня, у меня будет личный кошмар, спрятанный в глубине души.

— Прекрасно,— воскликнула она с улыбкой.— Значит, расскажите это все Фрэнку. Я согласна пятьдесят на пятьдесят, а иначе — ничего.

— Хорошо. Я могу уехать сейчас?

— А почему бы и нет? Будь добр, Мики, попрощайся с Дэнни.

— Пока,— пробормотал тот. — В следующий раз ты так легко не отделаешься.

— Если ты будешь заниматься приготовлением коктейлей, малыш,— сказал я ему,— и не станешь лезть в чужие дела, у тебя появится шанс прожить... кто знает? Может быть, даже до двадцати пяти лет.

— Хватит,— сказала Беатрис.— Тино, проводите Дэнни, пожалуйста.

— Ну, пошли. Слышал, что тебе сказали?

— Вы кое-что забыли, Тино,— заметил я.

— Что?

— Пистолет.

— Понятно.

Он взял мой «магнум»~ со стойки, вытащил из обоймы патроны и уже потом протянул мне. И сделал это не от недоверия, а от того, что считал меня профессионалом.

Я засунул «магнум» в кобуру и направился к двери.

— Еще одно, Дэнни,— небрежно сказала Беатрис,— передайте Фрэнку, что я не спешу. Могу и потерпеть, а он... Он не может.

— Передам.

Тино проводил меня до машины и подождал, пока я усядусь за руль. Потом спрятал свой пистолет.

— Я открою ворота, как только подъедешь,— сказал он. — А для человека, который везет плохие новости Фрэнку, ты довольно весел.

Тино нагнулся ко мне через опущенное стекло дверцы.

— Мне кажется, Бойд,— он почти улыбался,— ты и я... — Он соединил пальцы обеих рук,— как эти пальцы, а?

— Вполне возможно,— ответил я,— мы ведь профессионалы.

— Ты настоящий парень, Бойд. Только слишком долго связан с Фрэнком Ломаксом. Мне кажется, над этим стоит поразмыслить, а? Точно. И потом,— продолжал он задумчиво,— наверное, тебе не нужно возвращаться сюда.

— Почему?

— Не могу это объяснить. Но если вернешься, мне придется убить тебя.

Я снова посмотрел ему в глаза, но даже с такого близкого расстояния не заметил в них ничего, кроме собственного отражения.

— Если придется возвращаться, Тино,— сказал я осторожно,— не беспокойся. Я сначала серьезно подумаю.

 Глава 7

Около девяти часов я пересек мост Трибора и, оказавшись в Готтане, с облегчением вздохнул-. Как знает каждый житель Нью-Йорка, Манхэттен — это остров, окруженный примитивными джунглями, которые ловко закамуфлированы код цивильными невинными названиями: Лонг-Айленд, Нью-Джерси, Коннектикут. Но перед гражданином Нью-Йорка суровая действительность раскрывается сразу, как только он углубляется в один из этих районов. Признаки тут безошибочные. Деревьям и траве позволяют расти как попало и переходить в дикое состояние. Люди, живущие вдоль дорог, вымогают выкупы, чтобы обеспечить местным тиранам вульгарный блеск. Их жены ведут ужасную жизнь. Вместо того чтобы занимать то положение, на которое вправе рассчитывать, то есть быть цивилизованными аксессуарами мужского существования, они в большинстве своем сделались обычными животными, предназначенными для обработки мизерных участков, земли, которые дополняют их чудовищные жилища. И даже хуже. Многие из них умирают страшной смертью, в окружении кучи инструментов и машин для домашнего хозяйства, отказывающихся работать. Они испускают последний дух, вопя и призывая на помощь мастеров, которые никогда не приходят.

Все это я знал и тем не менее глубоко залез в Лонг-Айленд. Впрочем, если я завел знакомство с Беатрис, не говоря уже о диких дьявольских зверях, то поделом мне это, заслужил.

Ведь чего можно ожидать в самом Центре примитивных джунглей, кроме встречи с кучей головорезов?

Я почувствовал себя в безопасности, только вернувшись в дорогие моему сердцу бетонные каньоны, и испытал настоящее искушение совершить ночную прогулку в Центральный парк. В конце концов, было же несколько мужественных исследователей, которые вернулись оттуда невредимыми.

После перенесенных волнений я почувствовал страшный голод и остановился около небольшого кабачка на 2-й авеню. Бифштекс с кровью и кусок пирога с яблоками немного насытили меня. Со второй чашкой кофе я позволил себе сигарету и начал перебирать в памяти события последних суток.

Вторая сигарета и третья чашка кофе придали моим воспоминаниям еще более неприглядную окраску.

Около четверти одиннадцатого я звонил в квартиру на Саттен-пласс.

Через несколько минут тщетных попыток я уже готов был расплющить кнопку звонка. Тогда я засунул в него острие шариковой ручки и нажал так, чтобы звон был непрерывным.

Дверь приоткрылась сантиметров на десять, и в щели показался громадный черный глаз.

— Прекратите,— яростно закричала Селина,-^ иначе я позову привратника, и он вышвырнет вас на тротуар!

— Мне нужно видеть Османа-бея.

— Он уже спит. Приходите завтра. Утром.

Я едва успел подставить ногу, когда она попыталась захлопнуть дверь перед моим носом.

--- Это срочно,— сухо произнес я. — Поднимите его, и пошевеливайтесь.

— Но я никогда не осмелюсь,— сказала Селина. — Я сама уже собиралась спать, и он...

Тут я уперся в дверь плечом и толкнул ее. Она распахнулась настежь, и в это мгновение Селина исчезла.

Входя в дом, я подумал, что невозможно просто испариться, даже не оставив позади себя классического клуба дыма.

Вдруг откуда-то из района моих ног раздался стон. Я посмотрел вниз и что же увидел? Моя бравая Селина лежала на полу.

— Ну давайте, бейте меня еще,— горько воскликнула она,— тут никакого риска... Ведь я только женщина.

— Вам следовало впустить меня сразу,— сказал я мягко.

Потом протянул ей руку и помог подняться. Теперь я понял, что она действительно собиралась ложиться спать. Следующим этапом ее туалета наверняка стало бы надевание пижамы: на ней был бюстгальтер из черного сатина, придававший ее громадной груди агрессивный вид, и маленькие трусики, украшенные кружевами. Сейчас Селина являла живое воплощение мужского желания.

— Милая, у вас есть все, что должна иметь идеальная женщина,— сказал я.

— Вы будете выглядеть настоящим идиотом, когда вылетите отсюда,— ответила она.

— Выбирайте,— произнес я благородно. — Либо вы сами разбудите Османа-бея я доложите обо мне, либо это сделаю я.

Ее громадные глаза начали выстукивать сигнал «SOS». Она отступила на шаг и посмотрела на меня со страхом.

— Он убьет меня, если вы зайдете в его комнату,— пробормотала она с ужасом. — Впрочем, он меня убьет в любом случае. Стойте здесь, Бойд.

Она повернулась и бросилась в маленький коридорчик, который, видимо, вел в спальню. Через пару минут вернулась и, не глядя на меня, прошла мимо в салон. А еще через две минуты появилась снова.

— Он одевается,— сухо объявила она. — Пройдите сюда.

Я вошел в салон, который совершенно не изменился со времени моего первого визита. Шторы были так же герметично задернуты, и слабый отблеск маленькой лампы на столике придавал комнате еще более зловещий вид. Наргиле в тишине ожидало своего хозяина.

— Теперь нужно немного подождать,— грустно заметила прекрасная рабыня,— он уже не так подвижен, чтобы быстро одеваться, особенно, когда его внезапно разбудят.

— У меня масса времени, - сказал я.

— Я так и думала,— ответила она с неприязненным смешком.— Хотите стаканчик?

— Во всяком случае — не турецкого кофе.

Одного упоминания этого напитка было достаточно, чтобы мой желудок сжался. Я отчетливо услышал, как он забурчал.

— Какой вопрос! Конечно, вам нужно спиртное,— -воскликнула одалиска.

— У вас есть «бурбон» со льдом?

— Поищу.

Я закурил сигарету и остался стоять. Так мне казалось удобнее, чем устраиваться на одном из этих проклятых пуфиков.

Через некоторое время я услышал шуршание кружев. Вернулась Селина со стаканом.

Пока я маленькими глотками пил содержимое, она стояла, скрестив руки на груди, и не сводила с меня глаз.

— Сейчас он как раз закипает,— наконец очнулась она.— Вы никогда не слышали, как он хрюкает?

— Мне он всегда казался свиньей, в любом настроении,— сказал я откровенно.

— Короче, он ворчит, как боров. Остерегайтесь, вы можете заработать. — В ее глазах появилось что-то вроде ликования.— Он очень силен... Просто не представляете, как.

— Я всегда смогу выпрыгнуть в окно.

— О, меня бы это позабавило,— сказала она. — Не забывайте, что мы на двадцать пятом этаже.

В холле раздались легкие шаги. Видимо, мозги мои работали замедленно, так как прежде чем я понял, что это шлепают по паркету босые ноги Османа-бея, толстяк был уже в салоне. Он бросил на меня короткий уничтожающий взгляд, остановился перед наргиле и внезапно рухнул на любимую подушку, скрестив ноги. — Хочу кофе.

Эти слова он выплюнул в адрес Селины.

Она прореагировала мгновенно:

— Сейчас приготовлю.

И бросилась в направлении кухни.

— Мне всегда было жалко тех типов, которые считают, что нет в мире ничего более прекрасного, чем деревья,— заметил я спокойно. — Им бы следовало побывать сегодня здесь.

Из угла, где стояло наргиле, донеслось что-то похожее на свист.

— Значит, вы меня вытянули ночью только для того, чтобы я наслаждался видом рабыни, которая и так мне принадлежит? — приглушенно спросил Осман-бей.

— Нет, есть кое-что еще,— сказал я и повернулся к нему.

Осман-бей со вчерашнего дня не изменился. Он был . точно такой же. Те же длинные черные и сальные волосы были так же перепутаны, имелась и та же смешная бородка, и та же самая голубая рубашка скрывала тот же громадный живот, и те же панталоны. Серебристый лак отбрасывал блики при каждом движении его ноги.

— У меня был невыносимо тяжелый день,— воскликнул он.— День, похожий на пытку. Четыре с лишним часа язвительного допроса и унизительных физических пыток со, стороны моего компаньона, Абдулла Мюрада, которого я так уважал раньше. Пусть верблюды осквернят могилу его предков. Как только он направился от меня в вашу контору, я скрылся в городе. Многие часы, до самой ночи, я бродил под безжалостным солнцем по душным улицам. Потом вернулся совершенно изможденный, надеясь забыться в сладком сне, но увы...

Его толстые щеки затряслись от гнева.

— И вот мое жилище берете приступом вы, врываясь как идиотский разносчик товаров. Вытаскиваете меня из постели и возвращаете в мир живых. Но почему? Скажите мне, почему?

— Я подумал, что теперь, когда Абдулл Мюрад в Нью-Йорке, вы более всего заинтересованы узнать результаты моего следствия.

— Пусть Аллах вечно плюет вам на голову,— бросил он.— Почему нельзя было подождать до утра?

— Потому что события развиваются очень быстро,— сказал я.— Мне уже порядком досталось.

В салон проскользнула Селина с кофе.

Осман-бей с ненавистью вырвал чашку из ее рук.

— Тварь,— проскрипел он.— Тварь! Зачем ты его впустила?

Он поднял глаза к потолку.

— Да посадит тебя Аллах на кол на веки веков, чтобы вертелась ты на его острие в центре толпы изголодавшихся евнухов, потрясающих саблями и жаждущих увидеть, как ты свалишься, чтобы изрубить тебя на куски.

От этого проклятия рабыня взвизгнула и бросилась назад так быстро, что потеряла равновесие и растянулась на полу. Но тут же перевернулась на живот и на четвереньках, с невероятной скоростью помчалась к двери.

— Стой, Селина! — воскликнул я.

Круп, обтянутый черным сатином, задрожал. Потом затормозил и остановился.

— Она принадлежит мне,— запротестовал Осман-бей.— Только я могу приказывать ей уходить или оставаться. А сейчас приказываю уйти.

— Пусть останется. Я хочу, чтобы она услышала мой отчет,— сказал я властным тоном.

— Вы... вы...— забормотал он,— вы обсуждаете мои приказы?

— Заткнитесь,— бросил я сухо.— И пейте свой кофе. Если не перестанете болтать и не выслушаете меня, мы будем развлекаться всю ночь.

Некоторое время мне казалось, что глаза его выскочат из орбит. А в горле у него раздавалось какое-то бульканье.

—Я вас выслушаю,— наконец проговорил он,— но потом вы можете об этом пожалеть.

— К этому мы еще вернемся. Селина, будьте любезны, встаньте, пожалуйста. В таком положении ваши округлости напоминают верблюжьи горбы.

Она сразу же поднялась, скрестила руки на груди и склонила голову.

Я рассказал им о событиях предыдущей ночи, начиная с уборной Лейлы Зента в клубе «Оттоман».

Потом доложил, как Фрэнк Ломакс, который находился там, не поверил, что я работаю на Османа-бея, и как утверждал, будто меня подослал Корли.

— Корли? — переспросил Осман-бей, задумчиво ощупывая свою бороденку.— А кто такой Корли?

— До этого я еще дойду,— сказал я строгим- тоном.— Мне хочется рассказать все по порядку.

— Пожалуйста. Я вас прервал только потому, что не люблю когда чего-то не понимаю.

— Легко представляю ваши чувства,— сказал я. — Но все же слушайте меня.

Я продолжил рассказ. Поведал о том, как появился Джулиус Керн, об угрозах патрона Ломаксу, если тот не передаст товар или не вернет его стоимость в ближайшие сорок восемь часов. Описал, как мне удалось отнять револьвер у Фрэнка и как Лейла добровольно повела меня в подвал доказать, что банда не похищала Марту Мюрад и не держит ее там.

Потом рассказал о спуске, о трупе коротконогого толстяка, который был убит как раз перед нашим приходом. В полной тишине я рассказал о том, какую штуку мне пришлось выкинуть, чтобы уйти из клуба, и о моем свидании с Корли в Лонг-Айленде.

Для того чтобы осветить все подробности этого визита, перечислить людей, которых я видел, объяснить, что бандой руководит, как оказалось, вовсе не мистер, а миссис Корли, также потребовалось некоторое время.

Затем я перешел к изложению гипотезы Беатрис Корли, принявшей меня за одного из соратников Ломакса, и о сделке пятьдесят на  пятьдесят, которую она предложила. И, наконец, кратко, но точно, описал те средства защиты, которые используются в доме на случай вторжения, включая чудовищ и все прочее.

Осман-бей изумленно ласкал свою бороденку, глядя на меня. Селина оставалась в положении, которое приняла в начале рассказа: руки, скрещенные на груди, и наклоненная голова.

— Это... это удивительно, мистер Бойд,— глухо пробормотал Осман-бей.— Такая невероятная история... -но, очевидно, правдивая. Придумать ее было бы невозможно. Да, вам пришлось через многое пройти, выполняя мое поручение, и я благодарю вас. Честно говоря, у меня мозги набекрень от всех этих сопоставлений. Будьте так добры, изложите свои выводы.

— Их несколько. Ведь с моей подозрительностью трудно поверить в совпадения.

— Совпадения,— повторил он,- нахмуриваясь. — Какие совпадения, мистер Бойд?

— Последовательность событий... Между моим вторжением в уборную Лейлы и появлением Джулиуса Керна прошло как раз столько времени, чтобы Ломакс успел начать со мной суровый разговор.

— Все это очень запутано,— пробормотал Осман-бей.— Объясните, пожалуйста, подробнее.

— Понимаете,— сказал я,— Керн прибыл в самый подходящий психологический момент. Я стеснял Ломакса совершенно явно. А Джулиус откровенно прижал его к стенке, открыто демонстрируя свою неприязнь. Когда он закончил высказываться, похоже было, что Ломакс даже забыл о моем присутствии. И отнять оружие у него ничего не стоило. Помешать мне мог только Джулиус, но он воздержался. Совпадение? Частично, — продолжал я терпеливо.— Затем Керн позволил запереть его в шкафу вместе с Ломаксом, что тоже никак не вяжется с его личностью. Совпадения, как я уже говорил, заключаются в синхронизации событий. Я не верю, что Джулиус Керн случайно появился в раздевалке в самый подходящий момент.

— Теперь я начинаю кое-что понимать,— заметил Осман-бей, медленно покачивая головой.

— Кому было известно, что я собирался вчера вечером в «Оттоман» разговаривать с Лейлой Зента?

Он задумался на некоторое время, а потом щеки его. задрожали от негодования.

— Вы обвиняете меня в,..

— Ни вас, ни тем более себя. В комнате тогда был еще один человек. Теперь вспоминаете?

— Вы хотите сказать?..

Он выпучился на прекрасную рабыню, по-прежнему стоящую с опущенной головой.

— Да, это Селина. А кто же, кроме нее?

— Неужели?

Осман-бей почти задыхался.

— Я пригрел змею на груди.

Я едва сдержал улыбку, подумав о том, что едва ли кто захочет пригреться на его груди, если дело этого коснется.

— Могу набросать вам картину в целом,— сказал я категорично. — Вы рассказали, что были слишком болтливы с Лейлой Зента. Сообщили ей о существовании вашей частной связи между Европой и Нью-Йорком, предназначенной для переброски сюда некоторых товаров, которые нельзя провозить через таможню. Лейла передала это своему приятелю Фрэнку Ломаксу. Затем к Ломаксу обратился Джулиус Керн, которому нужна была надежная связь для пересылки одной очень важной вещи из Европы от его патрона. Ломакс глотает наживку, договаривается с вами и представляет клиента, Джулиуса Керна. Точно?

— Точно,— смущенно подтвердил Осман-бей.

— Отсюда и начались все мои неприятности. Джулиус знал, что в посылке на двести тысяч долларов драгоценных камней. Ломакс для него — лицо второстепенное, которое никогда не осмелится влезть в дело, и играющее роль обычного посредника. Операцией руководили вы, но о вас -он ничего не знал и потому решил подсунуть вам какого-нибудь человека, который бы стал сообщать о каждом вашем шаге. Точно? Тогда он навел необходимые справки и от Лейлы узнал, что вы имеете слабость к женщинам, особенно к исполнительницам танца живота. Потом ему совсем нетрудно было втянуть вас в карточную игру, продуть тысячу долларов, разыграть комедию на тему отсутствия денег и предложить взамен эту девку, которая, как он утверждал, является настоящим виртуозом.

— Змеей, которую я пригрел на своей груди,— заметил Осман-бей с горечью.

Селина неожиданно подняла голову. У нее было взволнованное лицо.

— Умоляю вас, выслушайте- меня,— воскликнула она дрожащим голосом. — Не делайте скорых выводов!

— Тебе, дорогая, придется немедленно ответить на рад вопросов,— сказал я мягко. — Например, ты расскажешь нам, кто такой патрон, о котором говорит Джулиус.

— Не знаю,— тут же ответила она.

Я схватил Селину за руку и так вывернул ее за спину, что девушка упала передо мною на колени.

— Селина, милая,— сказал я,— пойми, мне ведь лично совсем не больно, и даже если я вынужден буду сломать тебе руку, мне от этого не холодно, не жарко.

— Нет,— застонала она,— нет, умоляю вас.

— Тогда отвечай на вопросы. Начнем сначала. Кто такой патрон?

— Большой Макс,— раздался с порога металлический голос. — Большой Макс Моррель, Бойд.

— Спасибо, Джулиус,— ответил я несколько принужденно.

— А теперь отпусти девчонку, иначе я рассержусь.

В комнату вошел Джулиус Керн. Пистолет в его руке сидел так же безупречно, как и все вещи на нем.

Я отпустил Селину. Она поднялась.

— Все в порядке? — спросил Керн.

— Он сделал мне больно, Джулиус. Он действительно сделал мне больно, ужасно больно,— захныкала она как маленькая девочка, с которой плохо обращаются. — Я... у меня что-то сломано там... внутри.

Белесый шрам Керна задергался.

— Ничего, дорогая. Он за это заплатит.

— Только действуй решительно, Джулиус, это же касается меня,— сказала она.

— Ладно.

Керн с угрозой посмотрел на Османа-бея.

— Слушай, жирная свинья, Селина останется здесь. Сейчас я выйду и ровно через минуту вернусь. И если ты осмелишься даже взглянуть на нее, я тебе...

— Нет, умоляю вас,— завопил Осман-бей. — Клянусь на Коране, что не сделаю ей ничего плохого. Даю вам слово...

— Я вернусь,— повторил Керн. — А теперь, Бойд, давай-ка сюда твою пушку.

— Пожалуйста. Но она разряжена.

— Я проверю,— сказал он. — Брось ее на ковер и подтолкни ногой к девушке.

Я послушался, и мой «магнум» оказался рядом с Селиной, которая поспешно наклонилась и схватила его.

— Осторожно, милая,— сказал я преувеличенно взволнованно. — Не забывай о больной руке. Ведь, может быть... там что-нибудь сломано... внутри.

Она покраснела от ярости.

— Подонок... Я хотела бы...

— Не сейчас, дорогая,— прервал ее Кёрн. — Пошли.

Пока мы стояли, ожидая лифта, я подумал, что события, которые начали раскручиваться с приходом Керна, напоминают мне нечто уже виденное. Впрочем, не удивительно. Просто я опять присутствую на просмотре пленки, где, черт знает, в какой раз наблюдаю эту дурацкую сцену: эпизод, в котором прогуливаюсь под прицелом пистолета. 

 Глава 8

Машина. Джулиуса Керна стояла на углу дома. Внутри сидел человек. Джулиус наклонился к нему и что-то тихо сказал.

Несмотря на тонкий слух, мне ничего не удалось разобрать.

Джулиус впихнул меня на заднее сиденье и уселся рядом. Машина сорвалась с места. Я приятно расслабился на подушках.

— Джулиус, — сказал я, пытаясь говорить как можно дружелюбнее. — У тебя есть виды на меня?

— Конечно, Бойд.

— А позволь спросить, какие?

— Полагаю, мы можем обсудить это, Бойд,— ответил он медовым голосом. — Почему бы не начать с самой главной проблемы? Ты исполнил свою роль и мне больше не нужен. По правде говоря, даже одно твое существование уже обременительно. Сначала я намеревался послать тебя к хозяевам, но у них тоже имеется какое-никакое самолюбие. И тогда я переменил решение.

— Готов поспорить, что оно мне не понравится,— сказал я мрачно, — но я его все-таки выслушаю.

— Посмотрим фактам в лицо, Бойд,— сказал он любезным голосом. — Кому нужен какой-то частный детектив?

— У меня дома есть одна небольшая книжка,— отозвался я с проблеском надежды,— почему бы не воспользоваться ею и не позвонить всем девушкам оттуда в алфавитном порядке. Я уверен, что кто-нибудь из них охотно займется мною. Ну во всяком случае хотя бы на один вечер.

— Да брось ты,— произнес он небрежно. — Я уже решил эту проблему, вспомнив о двух людях, которые весьма обрадуются, получив тебя в подарок. Ты меня понимаешь, Бойд?

— Мне становится грустно даже от одной мысли о них. Впрочем, рассказывай сам.

— Это Фрэнк Ломакс и Лейла Зента. После той небольшой корриды вчера вечером и всего, что ты сделал с ними, они тебя-просто обожают... Ты бы видел, как они реагируют только на одно твое имя.

Я осторожно вытащил из кармана пачку сигарет и достал одну, чтобы закурить. Джулиус щелкнул зажигалкой. Мне показалось, что он улыбается.

— Ну, Бойд, что ты об этом скажешь?— спросил он, толкая .меня локтем в бок. — Мы едем в «Оттоман».

— Джулис,— спросил я,— а чей труп был в подвале?

— Труп? Какой труп?

-—Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Готов спорить.— тебе известно о бронированной двери подвала и секретном запоре.

— Ну и что?

— Когда мы спускались туда, Лейла объяснила, почему

Фрэнк считает этот секрет лучшим средством защиты содержимого подвала. Шифр ведь знают только три или четыре человека. Поэтому, если что-нибудь оттуда пропадет, очень легко будет найти виновного.

— Ты болтаешь без остановки, но ничего не говоришь конкретно.

— Уверен, ты все прекрасно понял, Джулиус,— сказал я.— Тот, кто прошлой ночью убил этого человека, знает шифр, иначе бы не проник в подвал. Лейла утверждает, что таких людей трое или четверо. Все они должны работать на 'Ломакса. Другими словами, человек был убит по приказу Фрэнка, не так ли?

— Ну и что? — пробурчал он.— Тебе-то какая разница?

— Я видел труп. И даже если о.т него освободились сразу после этого, я — свидетель, который может подтвердить, что видел его в подвале. Ты думаешь, Ломакс оставит меня в живых, если поймает?

— Конечно, Ломакс убьет, уничтожит частного детектива,— воскликнул он со смешком.— А я буду проливать слезы.

— Вряд ли,— сказал я.— Моя секретарша, мое дело, два-три типа, которые работают в той же области, может, сперва и станут плакать. Но потом в конце концов зададут себе один и тот же вопрос: что же такое раскопал наш Дэнни, если его посчитали нужным ликвидировать. И придут к одному и тому же ответу: он работал на некого Османа-бея, который утверждал, будто украли дочь его компаньона пять-шесть дней назад. Они обязательно зацепятся за эту ниточку. Ты такого хочешь, Джулиус?

— Заткнись! — воскликнул он.

— Может, ты думаешь, Большому Максу Моррелю это нужно? — спросил я, почти извиняясь.

Он наклонился к шоферу.

— Оставь пока «Оттоман», поезжай к парку.

— Большой Макс Моррель,— сказал я задумчиво.— Один из великих?

— Самый великий,— заверил меня Джулиус.

— Его выдворили из Штатов около трех лет назад?

— Да, примерно. Теперь он руководит организацией европейского бюро через посредников. Когда Большого Макса выслали, организация была разделена на секторы, разумеется, с общего согласия. Ему оставили два-три крупных дела: в Италии и на юге Франции. Он сохранил долю кое в чем и здесь, на Западе, всем этим я руковожу от его имени. Больше мне нечего добавить.

— Значит, ты здешний руководитель? Следовательно, Большой Макс должен доверять тебе, Джулиус?

— Ну разумеется. До его отъезда мы десять лет работали вместе.

— Вероятно, потеря двухсот тысяч долларов при таких связях не имеет для тебя большого значения?

Я почувствовал, как он подскочил.

— Лучше замолчи, Бойд,— произнес он хрипло.

— Ты не понял, Джулиус. Просто я сам пытаюсь в этом немного разобраться.

— Достаточно.

— Послушай,— сказал я как можно любезнее,—ведь ты все-таки хочешь получить драгоценности, правда же? Мой клиент Осман-бей, эта мерзкая старая свинья, хочет заиметь и камни, и девушку. Ломакс хочет только камни. Думаю, отец девушки будет рад получить одну свою дочь. По существу, все хотят одного и того же. Если Ломакс заполучит камни, он передаст их тебе. Если я — то передам своему клиенту, а он, в свою очередь, опять же тебе. Так зачем нам ссориться?

Некоторое время Керн не шевелился. Машина продолжала медленно двигаться в глубь 66-й улицы, потом выехала на Бродвей.

Тут Керн резко выпрямился и сунул руку в карман пиджака.

Мне показалось, что я потерял три года жизни, пока ждал, когда он ее наконец вытащит.

Однако в руке оказалась только пачка сигарет. Я с признательностью взял одну, и мы закурили.

— Забавные мысли у тебя, Дэнни.

Впервые я уловил в его голосе некоторую симпатию.

— Да, неплохие,— согласился я.— Только над ними еще нужно поработать. И самое важное здесь, на мой взгляд,— это быстрота действий. Ты согласен?

— Да.— Несколько секунд он смотрел на толпу, вытекающую из кинотеатра и разливающуюся по обеим сторонам улицы.— Ты поработай немного над этим, Дэнни. А завтра поговорим. Я позвоню тебе в контору около полудня.

— Хорошо.

— Где тебя высадить?

— Если не трудно, перед домом. Это к востоку от Центрального парка.

Я назвал ему номер.

Он наклонился, чтобы отдать приказ шоферу, затем снова откинулся на спинку сиденья.

— Проклятая Селина,— пробормотал он.— Ты видел эту комедию с рукой? Готов держать пари, она надеялась подучить твою голову на подносе.

— Верю на слово.

— Если хочешь, я через полчаса пришлю ее тебе.— Шрам в уголке его рта задрожал.— У нее чудесная кожа.

— Нет, спасибо. У меня был сегодня тяжелый день. Правда, хотелось бы, чтобы мне вернули пистолет.

— Хорошо, я скажу Джо,— он жестом указал на шофера,— чтобы он привез.

Машина остановилась перед моим домом.

Я постоял на тротуаре, глядя, как они удалялись, и до сих пор не веря, что нахожусь дома.

Закрыв дверь, я сразу же принялся готовить специальный «бурбон». И едва успел допить его, как раздался звонок. На лестничной площадке стоял Джо.

— Мистер Керн приказал вам передать,— объяснил он, протягивая пакет, завернутый в коричневую бумагу.

— Спасибо.

— И еще он сказал, что,, если ваши намерения относительно другого пакета изменились, для него не составит никакого труда прислать его завернутым в черный сатин.

— Очень мило с его стороны, но не нужно, спасибо.

— Как вам угодно, мистер Бойд.

Я закрыл дверь, вернулся в гостиную и распаковал сверток. Это был мой «магнум». Тут я вспомнил, что уже два раза за этот день вынужден был вежливо просить вернуть, его, и срочно зарядил пистолет патронами.

И здесь меня чуть не хватил удар от неожиданности, потому что на моей кровати лежала «спящая красавица», забывшись в сладком сне. Ее шиньон немного растрепался, и светлые пряди спадали на щеки. Сердце мое тревожно забилось.

Я подошел к кровати и бесцеремонно потряс спящую за плечо. Она улыбнулась, не открывая глаз. Я потряс ее сильнее.

— Ну разумеется,— пробормотала она сонным голосом.— Держу пари, что это самый великий кавалер на этом берегу Гудзона. Такой изумительный профиль.

Смех ее музыкой зазвенел у меня в ушах. Что же, в конце концов я разбужу ее окончательно. Может быть, она еще что-нибудь скажет по поводу профиля.

— Проснитесь,—'заорал я, дергая ее изо всех сил.

На этот раз Она зевнула, но этим дело и ограничилось.

— А что вы скажете про его подбородок?

— Все зависит от того, о каком именно из них вы хотите услышать... Ну, по поводу его рта я не хотела бы высказываться. Могу квалифицировать одним словом: мясистый!

Я тряс ее за плечо, продолжая внимательно разглядывать.

Наконец правое веко дернулось, и один глаз приоткрылся.

— Раз мне не удается ее разбудить,— сказал я вполголоса,— ничего не поделаешь, придется перейти к решительным действиям. Начнем ее раздевать. Потом я сделаю фотографию обнаженной женщины и хорошо заработаю, продавая снимки на улице. Потом я с ней...

Теперь оба глаза широко открылись и посмотрели на меня возмущенно.

— Достаточно, Дэнни Бойд,— сухо произнесла она.

— Вот как? Все в порядке. Вы отдаете себе отчет, что говорили, притворяясь спящей?

— А, задело!

Она потянулась и зевнула.

— Уже много недель так хорошо не спала.

— Надеюсь, то, что вы говорили о моем лице,— шутка?

— Нет,— возразила она.— Это голая истина. Я просто немножко опередила события, скажем, лет на пять...

Должен признаться, мой смех прозвучал несколько принужденно даже в собственных ушах.

— Представляете, как я буду мотаться по улицам, предлагая эти снимки? — спросил я иронически.

— За кого вы меня принимаете? Вы, наверное, сошли с ума, дружище, и забыли о существенной разнице,— воскликнула Китти Торренс,— ведь я-то ваше лицо действительно видела!

— Да,— сказал я грустно.— Никогда не думал о таком аспекте. Ну, хорошо. Будем играть честно, давайте? Теперь, после того, как я показал вам свое лицо со всех сторон, пришла ваша очередь показать мне...

Она с притворным возмущением тряхнула своей шевелюрой.

— Этот парень состоит из одних плюсов;—заявила она, обращаясь к воображаемой аудитории.— Он удивительно настойчив.

— Как вы смогли проникнуть сюда?

— Я сказала привратнику, что прихожусь вам младшей сестрой, которой некуда идти.

— И он впустил вас, поверив в такой затасканный...

— Не сразу,— уточнила она.— Он оказался грубияном и объяснил, что девушки моего типа портят репутацию таких респектабельных домов, как ваш.

— Ну и что?

— Я извинилась, сославшись на свое недоразвитое чувство юмора. И в конце концов рассказала, что сегодня днем состоялась большая лотерея, а у вас есть выигрышный билет. Потом спросила, понятно ли, что может такое означать в смысле квартирной платы? После этого он меня впустил.

Только через несколько секунд я вдруг понял, что у меня широко разинут рот, и захлопнул его, энергично щелкнув зубами.

— Мне бы очень хотелось считать себя неотразимым, но вы такая циничная...— осторожно заметил я.— Все-таки, что же вас привело сюда?

— О,— воскликнула она. И сразу же прикрыла рот рукой.— Знаете,- Дэнни, я чуть не забыла... Ведь это идея мистера Корли.

— Корли?

— Да. Он позвонил мне сегодня вечером, около половины девятого, таким таинственным голосом, будто решался вопрос жизни или смерти, и попросил меня немедленно связаться с мистером Бойдом. «Очевидно, вы прекрасно знаете человека,— сказал он,— с которым завтракали, после чего так поздно вернулись с перерыва. Поэтому вам нужно срочно с ним встретиться и передать важные сообщения».

— Что? Сообщения?

Китти закрыла глаза.

— Мне нужно собраться, чтобы в точности повторить слова, которые, по моему мнению, не имеют ни начала, ни конца. Вот как он сказал: «Передайте вашему мистеру Бойду, что вполне возможно было бы пройти со стороны пляжа, если обращать внимание на электрические провода, натянутые вверху». Вам это говорит о чем-нибудь?

— Не очень,— сказал я, покачивая головой.— Это все?

— Нет, не все,— ответила она, опять закрывая глаза, чтобы вспомнить остальное.— Еще сказал что-то вроде: «Возможно, я бы смог заняться собаками, пока он будет искать, где повесить свое пальто». Теперь проясняется, Дэнни?

Я пробормотал:

— Да. Первая часть относительно собак. Но — «пока он будет искать, где повесить свое пальто»,— что он хотел сказать этим, черт возьми!

— Мистер Корли сказал: «На меня не рассчитывайте», и мне показалось, даже ухмыльнулся в свою бородку, а потом добавил, что, если вы настолько ловки, как он это представляет, или хотя бы вполовину ловки от того, как об этом сами думаете, то вам удастся выкрутиться.

— Премного благодарен мистеру Корли,— сказал я вполголоса.

Одним движением она спустила с кровати свои длинные ноги. Не спеша поднялась и подошла к туалетному столику, чтобы посмотреться в зеркало. Отчаянный крик заставил меня подскочить.

— Дэнни Бойд! Выйдите отсюда,— воскликнула она.— Я похожа сейчас на дочь дракона, выпущенную на волю после сорокалетнего пребывания в подвале.

Я немедленно отреагировал:

— Если хотите, могу предложить вам что-нибудь выпить.

— Делайте что угодно. Главное, чтобы вас не было в комнате,— умоляюще попросила она.

Я направился в спальню, решив, что чем быстрее исчезну, тем больше обрадуется Китти.

Вдруг нога моя ударилась о какой-то тяжелый предмет, хотя я - точно знал: здесь ничего не должно было стоять.

— Какой неловкий,— горько произнесла Китти.

Убедившись, что кости у меня не сломаны, я рискнул подняться.

— Я очень изменился?

— К сожалению, нет,— ответила она.— Интересно, как друзья освобождаются от вас после встречи? Они что, обращаются к пожарным?

— Я не видел...

Мои глаза уставились на неизвестный предмет, и... слова застряли в горле.

— Что это?

Голосовые связки отказались мне повиноваться.

— Что это такое?

А, это?... — В голосе Китти чувствовалась нервозность.—...Моя сумка.

— Ваша сумка? — произнес я.— Она скорее напоминает контейнер.

— Я люблю большие сумки,— ответила она вполголоса.— В наши дни женщинам приходится так много носить с собой, поэтому сумка нужна вместительная.

— Ну да, разумеется. Ведь девушка никогда заранее не знает, где ей придется оказаться. А вдруг она полгода должна будет провести на пустынном острове в Таймс-сквер. Какая катастрофа, если придется дважды надеть одно и то же платье.

— В наши дни все большое,— упрямо продолжала Китти.— Носовые платки у меня всегда большие, и сигареты я курю длинные. Ну скажите, Дэнни Бойд, уйдете вы, наконец, отсюда?

Добравшись до спальни, я тщательно привел себя в порядок, плотно задернул занавески и погасил верхний свет, чтобы придать комнате интимность.

Потом приготовил себе специальный напиток и налил эту замечательную смесь в стака.н, который поставил на низкий столик перед диваном. После этого развалился на мягких подушках и... принялся с надеждой ждать.

Минут через двадцать послышался щелчок замка. И в просвете приоткрытой двери появилась высокая светлая прическа.

— Дэнни Бойд,— тихо спросила Китти,— вы знаете, который час?

— Почему вы спрашиваете?— горько произнес я.

— Уже около двух,— проговорила она.

Я пробормотал:

— Это не должно вас волновать. Вы уже достаточно поспали.

— Может быть, мне уйти?

Раздался страшный грохот. Я с удивлением обнаружил, что этот звук произвели мои собственные зубы.

— Ну,— сказал я, скривившись,— какой замечательный вечер, мисс Торренс. Могу вам сказать, что действительно поразвлекся.

— Вы почему-то рассердились на меня,— проговорила она жалобно.

— Нет, просто я думал, что мы сможем провести какое-то время вместе, если окажемся вдвоем в одной комнате. Даже приготовил коньяк для оживления разговора.

— О!— восхитилась она.— Значит, вы не хотите, чтобы я шла домой?

— Вы с ума сошли, да?

— А вы помните, как разозлились из-за моей сумки?

Я тут же поспешил оправдаться:

— У меня вдребезги разбита нога, поврежден позвоночник и сломано по пять ребер с каждой стороны.

— Но вы больше не сердитесь?

— Нет.

— И не хотите, чтобы я ушла?

— Об этом нечего и говорить.

— Я так счастлива!— воскликнула она радостно.-— Мне было бы неловко ждать такси в таком виде.

Она проскользнула в дверь и двинулась по направлению к дивану. Я мог бы, конечно, издать какой-нибудь возглас, но язык мой прилип к небу. То немногое, что было на ней надето, напоминало легкий, летний, утренний туман.

Пока я сидел, затаив дыхание, она подошла к дивану и остановилась передо мною.

На таком расстоянии я уже мог понять, что на ней всего две вещи: прозрачный лифчик и бикини.

— Вам нравится? — спросила она осторожно.

— Это изумительно, только жаль, что ткань скрывает вашу великолепную кожу.

— Вы считаете, она не нужна, Дэнни?

— Никакая ткань,— сказал я грустно,— не может сравниться с вашей красотой, Китти.

— Тогда налейте мне выпить, а я пока освобожусь от нее.

Стакан дрожал у меня в руках, и я вынужден был приложить большие усилия, чтобы успокоиться. Когда я повернулся к Китти с бокалом, то едва не вылил его содержимое на собственные колени. Ее одежда исчезла.

— Почему бы нам не остановить часы, Дэнни? Я не желаю, чтобы наступало утро.

— Хотите, я расскажу вам забавную историю? Только что один человек предложил прислать мне одалиску, виртуозную исполнительницу танца живота. И я решительно отказался от такого подарка. Пожалуй, это самое разумное решение за всю мою жизнь.

— Дэнни Бойд, у тебя бредовое воображение, но надеюсь, оно проявится и в практической области. Я так и не выпила свой коньяк.

— Как жаль, милая. Я не знал, что ты хочешь его выпить.

— Забавно. Сейчас мне действительно совсем не хочется пить.

 Глава 9

Китти сидела напротив меня за маленьким столиком. Ее светлые волосы рассыпались по лбу и щекам.

— Я, наверное, похожа на ведьму,— заметила она обеспокоенно.

— Мне ты кажешься невероятно прекрасной и желанной,— откровенно сказал я.— Ты выглядишь именно так, как должна выглядеть девушка, которая завтракает за маленьким столиком в плавках с леопардами и соответствующем бюстгальтере.

— Дэнни, ты удивительно мил,— ответила она нежно.— Который, интересно, теперь час?

Посмотрела на свои крохотные часики и простонала:

— Половина одиннадцатого. А я до сих пор здесь, спокойно ем свой завтрак совершенно голая. Мистер Корли сегодня же выставит меня за дверь.

— Но если ты объяснишь, какую тяжелую работу проделала, чтобы выполнить его задание, он так не поступит. А кстати, Китти, эта служба очень важна для тебя?

— Понимаешь... — начала она, презрительно пожимая плечами,— другой у меня нет.

Она готовила кофе гораздо лучше меня. Я выпил уже третью чашку, воспользовавшись тем, что она смотрела в другую сторону, и напомнил ей:

— Не забудь о нашем свидании в восемь часов вечера сегодня.

— Знаешь, Дэнни,— сказала она, хмурясь,— я встретила тебя только вчера, когда ты столь явно терроризировал бедного маленького Корли, что тот совсем потерял голову. Потом он позвонил мне вечером и попросил передать это дурацкое послание, утверждая, что в нем заключается вопрос жизни или смерти. И еще, когда ты вошел к нам в контору в первый раз, у тебя был пистолет. А теперь я вдруг поняла, что совершенно не знаю, как ты зарабатываешь себе на хлеб. Но подозреваю — явно не службой в Министерстве здравоохранения.

— Я — Дэнни Бойд, из агентства «Бойд»,— сказал я, улыбаясь.— Частный детектив.

— И сейчас ведешь дело, в котором замешан мистер Корли?

— Да, оказался замешан. И твой друг, который продает Корли всякие древности, тоже.

— Какой друг?

— Ты прекрасно знаешь, какой. Тот, у которого сказочное имя,— Осман-бей.

Несколько секунд я смотрел на нее, изумленно открыв , рот, потом пробормотал:

— Я о нем совершенно забыл. Хорошо, что ты напомнила.

— Всегда к вашим услугам. Это наш девиз.

Тут она вскочила и бросилась в комнату.

— Если я не появлюсь в магазине прежде, чем Корли пойдет завтракать,— воскликнула она,— то наверняка окажусь без работы.

Она как будто нажала на какую-то кнопку внутри моего черепа, отчего магнитофонная пленка вдруг начала раскручиваться. Я услышал, как рассказываю о событиях последних суток Осману-бею и его рабыне, которая изо всех сил старалась уменьшиться, чтобы успеть юркнуть в мышиную норку. «С моей подозрительностью трудно поверить в совпадения»,— повторял мой собственный голос. И потом: «Синхронизация... я не верю, что Джулиус Керн Случайно появился в раздевалке...»

Мимо меня промчалась к двери полностью одетая Китти.

— Пока, Дэнни,— бросила она, запыхавшись.— Я обожаю тебя. До вечера. До восьми часов.

— Встретимся здесь?

— Я... У меня не было времени привести в порядок свою сумку. Ну, ты понимаешь!

— Конечно.

— В этих трусиках я чувствую себя настоящей женщиной-пантерой,— голос ее затихал по мере приближения к лифту.

— Как ты думаешь, у Корли не будет сердечного приступа, если я зарычу на него вместо приветствия?

После ее ухода я оделся, взял свой «магнум» и засунул в кобуру под пиджак.

Потом позвонил в контору, и бесстрастный голос Фран уверил меня, что ничего пока не произошло. Однако, добавила она откровенно, все еще может произойти.

Я сказал, что, если позвонит Джулиус Керн, она должна будет записать номер, по которому можно его найти. И в конце разговора сообщил, что сегодня в контору не приду. Затем набрал номер квартиры на Саттен-пласс.

Через некоторое время мне ответил осторожный голое.

Я представился:

— У телефона Дэнни Бойд.

— Счастлив вас слышать, Дэнни, после ужасных ночных событий,— сказал Осман-бей.— С тех пор, как вы ушли, я очень беспокоился. Джулиус Керн рассказал мне о вашем соглашении. Он отогрел мое сердце так ловко и так логично, мистер Бойд.

— Прекрасно. А теперь я хотел бы обсудить с вами некоторые детали, мистер Осман-бей, это очень срочно. Я могу прийти прямо сейчас?

— Сейчас?— спросил он без особого энтузиазма.

— Буду у вас через четверть часа,— сказал я и повесил трубку быстрее, чем он смог ответить.

Через пять минут я уже ехал в такси. На улице было очень жарко, около тридцати пяти градусов, и в воздухе столбом стояла влажная пыль, характерная только для Манхэттена. В парке одни дети проявляли еще какую-то активность.

Теперь дверь в квартиру на Саттен-пласс открылась уже через несколько секунд после моего звонка.

Это была первая из целой серии радикальных перемен. Второй стала одежда рабыни, которая открыла мне дверь.

— О,— воскликнула Селина,— это вы?

Ее яркое хлопковое платье совершенно не гармонировало с синими пятнами под глазами и со всем внешним видом, который я не замедлил отметить, едва вошел за ней в спальню-салон.

— Селина,— сказал я,— кажется, вы провели ужасную ночь. Что произошло?

Она повернула ко мне голову. В ее глазах вспыхнул гнев.

— Это вы во всем виноваты. Вчера вечером я думала, что Джулиус твердо решил вас уничтожить. А он возвращается, считая вас своим другом. И говорит, будто предложил вам отомстить мне за все, что я сделала, а вы отказались. «Этот Бойд,— сказал Джулиус,— не любит избивать девок, ну а я могу этим заняться».

— Мне очень жаль.

— Вам жаль? Это на словах, а у меня есть некоторые места, предпочитаю не называть их, которые сплошь покрыты синяками.

В центре салона я остановился и осмотрелся. Ничего здесь не изменилось. Шторы были так же герметично задернуты, а комната погружена в полумрак. В ней витал тяжелый аромат благовоний, в углу расположились наргиле и сам Осман-бей. У него был по-прежнему отвратительный вид.

— Я вас приветствую, Бойд,— объявил он, улыбаясь одними губами.— Чем могу быть полезен?

— Селина,— сказал я,— помогите, пожалуйста, Осману-бею подняться.

— Если это необходимо, я могу подняться и сам,— заявил он с достоинством. И вслед за этим встал. Первой бросилась мне в глаза его бородка: она производила странное впечатление приклеенной, а в целом он, как и раньше, был похож на одного из тех больных, о которых обычно не говорят вслух.

— А сейчас, мистер Бойд,— воскликнул он раздраженно,— может быть, вы скажете, почему я должен стоять перед вами, как слуга?

— Вчера вечером, отчитываясь перед вами, я сказал, что Фрэнк Ломакс убежден, будто в его клуб меня прислал некто Корли. Вы тогда еще спросили: «Корли, кто этот Корли?» Помните?

— А почему я не должен помнить? Это вполне логично.. Я прежде никогда не слышал о нем.

— Это владелец галереи на 2-й авеню,— сказал я печально.— Уже много лет он покупает вам товары. Я даже видел ваши счета в его бюро.

— А,— воскликнул он, хлопая себя по лбу.— Вы именно об этом Корли хотели сказать?

— Да, об этом Корли, но не об этом Османе-бее.

Возможно, в мой первый визит его борода и была приклеена плохим клеем. Но в этот раз она держалась на редкость крепко, потому что, когда ее начали отдирать, он завопил от боли. Другой рукой я вцепился в длинные патлы и вдруг заметил, что оскальпировал его. Под черным париком оказались седые волосы, стриженные под ежик.

— Надеюсь, вы сможете мне объяснить весь этот костюмированный бал, мистер Мюрад,— произнес я.— И лучше, если ваша история будет правдивой.

— Хорошо,— согласился он.

Его руки нырнули под голубую шелковую рубашку, некоторое время покопошились там, и живот у него исчез. К моим ногам шлепнулась резиновая надувная подушка. Потом он засунул пальцы в рот, и щеки его опали без пластмассовых тампонов. Спина выпрямилась, и метаморфоза совершилась. Осман-бей исчез, появился его компаньон — Абдулл Мюрад.

— Мне очень жаль, что пришлось вас обманывать, мистер Бойд,— произнес он.—Надеюсь, вы примете мои извинения.

— Если вам удастся убедить меня в том, что у вас были для этого достаточно весомые мотивы, я приму ваши извинения с удовольствием, мистер Мюрад,— сказал я сухо.— Если нет, я с не меньшим удовольствием набью вам морду.

— У меня не было выбора,— объяснил он, не показывая своей обиды.— Вы уже знаете большую часть истории, Бойд. В течение ряда лет Осман-бей использовал наши дела для прикрытия своей контрабандной деятельности. Я обнаружил это при довольно интересных обстоятельствах. Он написал мне письмо, в котором просил прислать оригинальное редкое издание «Баязета» и предлагал, чтобы это сделала моя дочь Марта, когда поедет в Нью-Йорк. Он даже указал имя букиниста, продающего эту книгу, и цену, которую нужно заплатить. Я так и сделал. Букинист сам тщательно завернул вещь. Марта, уезжая из Парижа, взяла пакет с собой. В тот же день я застал одного из своих служащих за любопытной работой: он занимался упаковкой древних курдских глиняных ваз большой ценности, которые представляют законный предмет экспорта, но служащий набивал их банковскими билетами.

Абдулл Мюрад на мгновение замолчал, и его глаза заблестели.

— Я допросил этого человека сам, прежде чем передать полиции. Он во всем признался, и тогда я впервые понял, что Осман-бей вот уже много лет делал из меня дурачка. Я позвонил ему и предупредил, что даю ровно двадцать четыре часа, прежде чем представлю доказательства его вины американской полиции. Он умолял меня не делать этого до тех пор, пока я не бросил трубку.

Мой собеседник стиснул зубы, потом продолжил:

— Через шесть часов он позвонил мне и сообщил, что в Нью-Йорк Марта прилетела благополучно, но там ее похитили. А потом добавил, что с ней не сделают плохого, если я ничего не сообщу полиции. Как только мы оформим письменное соглашение по этому вопросу, моя дочь будет освобождена.

— И даже не намекнул на книгу?

— Нет, напротив,— воскликнул Мюрад со зловещей ухмылкой.— Ему хотелось знать, где она находится. Я ответил, что, должно быть, в багаже Марты. На основании всего этого и показаний моего бывшего служащего нетрудно было выйти и на человека, который нелегально переправляет бриллианты в Нью-Йорк. Им оказался Большой Макс Моррель, вы уже знаете. Я направился к нему. Он был в курсе дела. Я выложил свои козыри: мне нужна дочь, вам —

бриллианты. Почему бы нам не договориться? Он сказал, чтобы здесь я сразу связался с Джулиусом Керном, его доверенным лицом, и обещал от него любую посильную помощь. Я прибыл в Нью-Йорк на следующий день после исчезновения Марты. Керн рассказал мне о Ломаксе, который запер Османа-бея в своем клубе, так как был убежден, что тот обманщик. Я не знаю точно, как Ломакс его допрашивал, но в любом случае Осман-бей поклялся всеми святыми, что ничего не знал о бриллиантах. Тогда-то мне и пришло в голову выдать себя за Османа-бея и нанять частного сыщика, чтобы он нашел мою дочь. И им оказались вы, мистер Бойд.

Я тут же спросил:

— А почему позавчера кто-то проник в подвал Ломакса и убил Османа-бея?

Мюрад пожал плечами:

— Боюсь, я не совсем понимаю логику американских гангстеров, мистер Бойд. И не могу придумать никаких мотивов его убийства.

— А я думаю, что, скорее всего, это сделал тот, кто не видел никогда ни бриллиантов, ни книги.

— Конечно,— ответил он с едва заметной улыбкой.— Если бы моя дочь не' подвергалась сейчас такому громадному риску, Бойд, я бы гораздо серьезнее занялся этой чрезвычайно редкой и ценной книгой.

— Ну ладно,— сказал я.— Возможно, мы еще найдем вашу дочь и эту книгу знаменитую. Можете вы немедленно связаться с Джулиусом Керном?

— Да.

— Думаю, нам нужно условиться о встрече... скажем, в два часа — Джулиусу, вам, мне и Ломаксу. Ваша дочь может находиться только в одном месте: в доме Корли, на Лонг-Айленде. Но прежде, чем туда проникнуть, мы должны договориться обо всем.

— Я сейчас же позвоню,— воскликнул он и быстро вышел из комнаты.

Я наткнулся на насмешливый взгляд Селины.

— Наконец то уразумели. Вчера после вашего с Джулиусом ухода, мы с Абдуллом отлично поразвлекались, вспоминая, как вы сюда ворвались.

— Вот как? А я понял, что Джулиус вас приставил к Осману-бею,— сказал я.

— Конечно,— призналась она,— вы были правы. Но только ошиблись, принимая за Османа-бея Абдулла Мю-рада.

— Скажите... За все то время, которое провели рядом с настоящим Османом, вы никогда не замечали, что он связан с Беатрис Корли?

— Нет.— Она посмотрела на меня подозрительно.— А почему вы спрашиваете?

— Это только доказывает, что Осман-бей был более хитер, чем о нем думали. Он знал, что вас подослал Джулиус, но, очевидно, посчитал лучшим находиться под присмотром такой женщины, как вы. Ведь ему не часто выпадала возможность бесплатно пользоваться танцовщицей, не так ли, Селина?

— Мерзавец! — завопила она, краснея от гнева.

— Послушайте, у меня есть предложение. Прекратите цепляться ко мне, и я тоже от вас отстану.


* * *

Мы сидели за столом в столовой, Джулиус — напротив меня, Абдулл Мюрад и Ломакс — по бокам.

— Ну, Дэнни,— начал Джулиус почти любезным тоном,— раз это твоя идея, то тебе и слово.

— Ты не возражаешь, если я объясню все с самого начала, чтобы было понятнее?

— Почему бы и нет?

— Довольно долго,— заговорил я,— Осман-бей поставлял разные товары Беатрис Корли, а поскольку галерея мужа служила ей прикрытием, то она поручала покупать их без особого риска. Это была неплохая комбинация. Потрм в дело влез мистер Мюрад. Он пригрозил Осману-бею передать обвинения против него американским властям, если в течение суток не получит сатисфакцию. В Панике тот попросил помощи у своей сообщницы, Беатрис Корли. Держу пари, что идея украсть Марту Мюрад, дабы утихомирить ее отца, исходит от этой красотки. А вы как думаете?

Ломакс молча кивнул.

Я продолжал:

— А теперь спросим Фрэнка: Осман-бей наверняка признался тебе об этом в подвале. Так?

— Да,— ответил тот вполголоса,— так.

— Значит, это Беатрис послала двух типов, чтобы украсть девчонку из отеля?

— Точно,— подтвердил он,— но Осман-бей клялся всеми святыми, что, когда позвонил девушке по телефону сразу после ее прибытия в отель, она сказала, будто ничего не знает о книжке, которую якобы привезла.

— Как он отвратителен,— пробормотал Мюрад,— хотя и мертв.

Свои слова он подчеркнул ударом кулака по столу, который от этого задрожал.

Я снова продолжил:

— Итак, есть два варианта: либо Осман-бей украл бриллианты и спрятал неизвестно где, либо сообщники Беатрис похитили их вместе с девушкой.

— Нет.— Фрэнк энергично тряхнул головой.— Осман-бей знал, что люди Беатрис ничего не брали. Он же говорил с ней перед тем, как попал ко мне. Беатрис заявила, что о камнях ничего не знает. Значит, Бойд, врет или Осман, или девчонка, и бриллианты спрятал кто-то из них.

— Не смейте так говорить о моей дочери! — воскликнул Мюрад.— Я не позволю, чтобы...

— Прекратите,— оборвал его Джулиус.— Дэнни объясняет интересные вещи.

— Единственная возможность установить истину — это свести Марту и Османа-бея,— сказал я.— Один из них наверняка говорит правду, другой — рассказывает сказки. Только так можно все выяснить.

— Я это сразу же хотел сделать,— горько заметил Ломакс.— Но проклятая толстуха Корли требует половину. Она совсем сошла с ума.

— Я хочу задать тебе один вопрос, Фрэнк,— вмешался Джулис.— Ведь ты прекрасно знал, что Марта находится у Корли. Почему же мне об этом не рассказывал?

— Потому что боялся,, Джулиус,— признался Ломакс.— Ведь это я связал тебя с Османом-беем, от меня ты требовал бриллианты или деньги. И я подумал, что, если мне удастся вернуть их самому, мы снова станем друзьями, как прежде. А расскажи я о Корли, ты мог бы все сделать сам...

Я тем временем продолжил:

— Вчера вечером на Лонг-Айленде Беатрис вообразила, что я из банды Фрэнка. Точно так же, как ты вообразил, будто я из банды Корли. Она внесла такое предложение: свести девчонку с Османом-беем и, если удастся, наконец получить камни, разделить их пополам. Знаешь, Фрэнк, мне кажется, следует немедленно позвонить ей и назначить на сегодняшний вечер встречу.

Ломакс посмотрел на меня недоуменно.

— Ты совсем спятил, Бойд? Осман-бей мертв уже тридцать шесть часов. Ты прекрасно знаешь, что кто-то прикончил его в моем подвале. Ведь вы с Лейлой нашли его уже холодным.

— Разумеется, я это знаю, мы это знаем, но Беатрис-то — нет.

— Дэнни,— проговорил Джулиус вполголоса,— а ведь котелок-то у тебя варит.

— Но мы же не сможем представить Османа-бея сегодня вечером,— сказал Ломакс.

— А это и не обязательно,— ответил я.— Тебе нужно только позвонить Беатрис и сказать, что хочешь прийти к ней для обсуждения этого вопроса. Если вы договоритесь, пообещаешь завтра вечером привести к ней Османа-бея.

— А что если Фрэнк пойдет к ней сегодня? — спросил Джулиус.

— Я хочу, чтобы и ты пошел с ним. Беатрис не будет против. Возможно, она даже ждет этого. И еще, если не возражаешь, Фрэнк, возьми с собой и Лейлу.

— Но зачем, черт возьми! — воскликнул он смущенно.

Тогда я рассказал им обо всем, что видел вчера вечером в имении Беатрис: кирпичные стены, поверх которых натяну ты электрические провода, непреодолимая решетка, пять чудовищ, четыре бандита (если, конечно, Беатрис сказала правду, поскольку я видел только двоих).

— Этот парнишка,— объяснил я Ломаксу,— бабник. Лейла могла бы занять его на всю ночь. Еще одно: они не пропустят вас — тебя и Джулиуса, если вы не сдадите оружие. А Лейла могла бы спрятать его под юбкой или еще где-нибудь.

Ломакс пожал плечами.

— Все это бесполезные трюки,— заявил он с откровенной неприязнью.— Зачем идти куда-то и обсуждать то, чего мы не сможем реализовать в любом случае? К чему все это?

— Объясню. Пока вы будете отвлекать их внутри дома, Мюрад и я попытаемся войти другим путем, со стороны пляжа.

— А пять собак? — проговорил он.

— Мне пообещали ими заняться,— заверил я и рассказал о послании Мэтью Корли.

— Ты совершенно спятил, Бойд! — завопил Фрэнк так сильно, что на лбу у него проступили и запульсировали вены.— Рисковать, полагаясь на слово этого ничтожества?

— Вполне возможно, что ты прав,— сказал я, пожимая плечами,— но, на мой взгляд, у нас нет выбора.

— Я тоже так думаю,— пробормотал Джулиус,

— И я,— хрипло добавил Мюрад.

— Хорошо,— сказал Фрэнк,— делайте что хотите, а я не желаю в это вмешиваться.

— У тебя есть чудесная возможность возвратить себе свободу,— сказал Джулиус, и белый шрам в уголке его рта задрожал.— Ты всего лишь должен отдать мне стоимость этих камней — двести тысяч долларов, и потом можешь поступать как пожелаешь.

— Джулиус,— воскликнул Ломакс, бледнея,— ты прекрасно знаешь, что я не могу! У меня нет такой суммы.

— Тогда пойдешь с нами,— жестко заключил Керн.

Через пять минут совещание закончилось. Ломакс покинул нас сразу после того, как позвонил Беатрис Корли и договорился о свидании на половину девятого вечера.

Мюрад заявил, что устал и должен немного отдохнуть. После чего исчез в другой комнате. Джулиус Керн остался сидеть, нервно постукивая по столу пальцами.

— Ну, Дэнни,— проговорил он,— а теперь...

— В чем дело?

— Сегодня вечером может возникнуть и еще одна проблема. О ней не было сказано ни слова.

— Какая?

— Когда Фрэнк держал Османа-бея в своем подвале, я приходил к ним туда три или четыре раза,— признался он наконец.— Этот Осман-бей — слабак. Из тех, кто выкладывает все, как только к ним прикоснутся. Я уверен, что он никогда не видел бриллиантов. Как думаешь, прав я?

— Значит, это девушка?

— Мюрад сейчас хочет только возвратить свою дочь,— проговорил Джулиус.— Но прежде, может, нам сказать ей пару слов? Ты понимаешь, о чем я?..

 Глава 10

В четыре часа я набрал телефонный номер. Мне жизнерадостно ответили:

— Галерея Мэтью Корли. Мисс Торренс у аппарата.

— Простите,— сказал я, старательно изменяя голос,— не могли бы вы помочь найти одну очень редкую репродукцию?

— Мы сделаем все возможное, мистер,— заявила она.— О какой репродукции идет речь?

— Под названием «шкура леопарда»,— сказал я мягко.— Мисс Торренс, посмотрите, пожалуйста, себе под юбку, она еще там?

Долю секунды было тихо, потом раздался смех.

— Дэнни Бойд, конечно, она там, ты сможешь посмотреть,

— Значит, тебя не выставили за дверь?

— Нет. Мистер Корли сам явился только в одиннадцать. Посидел здесь около часа и уехал, домой. Дэнни, я беспокоюсь за него. Это следствие, которое ты ведешь... Оно может принести ему серьезные неприятности?

— Думаю, да,— сказал я любезно.

— Я так и знала. А кстати, у меня есть еще одно послание для тебя.

— И что в нем говорится?

— Буквально следующее: «Передайте вашему Бойду, что я не ставлю никаких условий. Но, возможно, придет время, когда я попрошу его о небольшой услуге. Надеюсь, он мне не откажет»-. Это звучит очень торжественно, Дэнни, не находишь?

— Да, ты права. Но я тоже должен тебе сообщить новости, милая, только они грустные.

— Какие же?

— Сегодня вечером я буду занят.

— Что, всю ночь?

— Мне бы самому хотелось это знать. Если -будет малейшая возможность, то...

— Я знаю,— проговорила она нежно.— По тому, как ведет себя Корли, я поняла, что сегодня вечером это дело должно завершиться. Я буду грустить и поплачу немного. Дэнни...

— Что?

— Ты не будешь возражать, если я пойду сегодня ночевать к тебе? Вдруг освободишься раньше...

— Замечательная идея. Договорились.

— Только не делай глупостей. Постарайся избежать пули, и вообще...

— Ты что, издеваешься? Или считаешь, я позволю испортить такой профиль?

Я вернулся к себе и пару часов поспал. Потом принял душ, надел поношенную рубашку, старые штаны и черные туфли. Кобура прекрасно уместилась под спортивной курткой. В карман я засунул дополнительную горсть патронов. В семь часов, уже собираясь уходить из дома, я вдруг вспомнил, что мне может понадобиться фонарь. Потом быстро перекусил и отправился к Абдуллу Мюраду.

Джулиус, Фрэнк Ломакс и Лейла Зента должны прибыть на лонг-айлендскую виллу в половине девятого и, что бы ни случилось, оставаться там ровно до десяти. В девять часов мы с Мюрадом попытаемся проникнуть туда со стороны пляжа. Я не хотел форсировать события до наступления темноты, опасаясь, что нас увидят сверху. Но и в кромешной тьме этот подъем нельзя было начинать. К тому же он — не самое главное препятствие, если верить Корли. Нельзя забывать и об электрических проводах. Поэтому лучше всего для нашей операции подходили сумерки.

Мы приехали на пляж в восемь часов. Черные сплошные тучи, нависавшие над нами, закрыли солнце, и стало почти темно.

— Небо почти все затянулось,— сказал я Мюраду.— Думаю, нам следует двигаться сейчас же.

— Хорошо,— согласился он.— Вы альпинизмом много занимались, мистер Бойд?

— Никогда не занимался,— вынужден был я сознаться.

— А я совершил несколько восхождений в Швейцарии,— продолжал он.— Может быть, мне попробовать первым?

— Великолепно,— откровенно обрадовался я.— Но будьте осторожны: наверху электрические провода.

Первые тридцать метров не составили для нас никакого труда. Но потом все осложнилось. Я подолгу светил фонариком Мюраду, пока тот руками и ногами методично ощупывал камни, прежде чем наступить на них.

А в заключительной части нашего подъема я совершил ошибку — глянул вниз, чтобы полюбоваться, пройденным путем. И на мгновение был совершенно парализован: в нескольких сантиметрах за моими ступнями начиналась бездна. Я изо всех сил вцепился в камни и с трудом успокоился. Примерно в шести метрах от вершины мы начали слабеть, но мое упорство на этот раз было безграничным. Я просто отказался замечать препятствия.

Внезапно стало совсем темно. Весь мир ограничивался теперь крохотными участками, на которые моя рука или нога могли опереться вслед за Мюрадом. Я уже почти начал привыкать к этому ограниченному мирку, когда Мюрад вдруг исчез. Мгновением раньше он был прямо надо мной, по крайней мере, в двух метрах, а сейчас испарился. Что могло с ним случиться, черт возьми? Я пытался понять это изо всех сил. Он никак не мог упасть. Я бы слышал, и даже видел бы, как он летел в бездну. Г олова моя ничего не соображала: что же могло случиться с Мюрадом?

— Мюрад,— произнес я,— где вы?

Его лицо неожиданно появилось сантиметрах в шестидесяти над моим, но почему-то обращенное ко мне.

— Что вы делаете?— спросил я дрожащим от страха голосом.— Спускаетесь, что ли?

Это показалось ему таким забавным, что он рассмеялся.

— Мне бы не хотелось вас прерывать,— добавил я не без горечи,— но мои пальцы уже начали неметь.

— Мистер Бойд, я думал, вы поняли.

— Что именно?

— То, что вы в пятнадцати сантиметрах от вершины. Вам достаточно протянуть руку...

Последнее усилие, и, оказавшись на траве рядом с ним, я немедленно дал себе клятву такими упражнениями больше не заниматься никогда в жизни.

Мы отдохнули минут пять. Прежде чем подняться, я взглянул на часы. Было половина десятого.

— Если позволите, мистер Бойд,— прошептал Мю-рад,— до псарни я пойду первым, а потом вы будете показывать дорогу. Сейчас нам придется двигаться ползком, чтобы пройти под электрическими проводами.

Мы преодолели три линии проводов, которые тянулись в двух метрах одна от другой и располагались очень низко над землей. Добрались, наконец, до псарни и остановились.

— А теперь я пойду за вами,— вежливо сказал Мюрад.

Полностью освещенная вилла находилась в пятнадцати метрах от нас. Я подумал о том, как выкручиваются остальные, и почувствовала ли Беатрис конкуренцию, которую ей могла составить Лейла по отношению к парнишке.

Приблизившись к псарне, я услышал рычание. Оно шло изнутри. Что ж, во всяком случае, Корли удалось запереть их и не выпустить во двор.

Едва мы дошли до двери, все пять чудовищ принялись лаять что есть мочи. Это заставило меня задуматься: заперты ли они в клетках или свободно бегают внутри псарни? Я с трудом подавил свою природную вежливость и не пригласил Мюрада войти первым.

Дверь оказалась незаперта. Я достал свой «магнум» и толкнул ее створку. Поскольку псы на меня не бросились, я логично заключил, что они сидят в клетках. Окружающий мир сразу показался мне немного приятнее. Следом зашел Мюрад и тщательно запер дверь за собой. Я включил фонарик и осветил пол.

— Тино, ближайший помощник Беатрис, уверил меня, что их часть находится здесь,— сказал я.— По его словам— это пятнадцать сантиметров железобетона. Как вы думаете, он не шутил?

Ничего не говоря, Мюрад опустился на четвереньки и внимательно проверил каждый квадратный сантиметр пола. Через несколько минут он сказал:

— Здесь,— и его пальцы нарисовали на полу прямоугольник размером приблизительно сто восемьдесят на девяносто сантиметров.

Потом он медленно поднялся.

— Здесь люк, мистер Бойд. Он наверняка приводится в действие специальной системой.

Я с надеждой провел лучом фонарика по стенам, но увы. Результат был абсолютно отрицательным. Я не обнаружил ничего, за исключением какой-то металлической вешалки в углу.

— Ну, ладно,— прорычал Мюрад.— Если он только солгал... если она уже...

— Подождите,— сказал я.— Мне только что вспомнилась часть послания Мэтью Корли.

Он посмотрел на меня, разинув рот.

— О чем это вы?

— Там говорилось: «...пока он будет искать, где повесить свое пальто...»

Я бросился к стене, ухватился за вешалку и потянул изо всех сил. Она медленно отделилась от стены. Послышался легкий скрип хорошо смазанного механизма. И в несколько секунд громадная бетонная плита повернулась.

Мы с Мюрадом бросились к яме. Но когда я остановился, чтобы осветить фонарем открывшийся люк, Мюрад успел спрыгнуть туда первым.

— Здесь есть проход, и дальше — свет,— бросил он голосом, дрожащим от нетерпения.— Я посмотрю, что там.

— Хорошо, я посторожу.

Он исчез. Мне оставалось только ждать. На другом конце псарни в клетках метались чудовища. Они с такой силой и с таким ревом бросались на металлическую решетку, что при каждом броске я вздрагивал. А потом вдруг раздался страшный крик. В нем были отчаяние, ужас и боль.

Мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы не повиноваться рефлексу, который толкал меня бежать. Обеими руками я закрыл уши, чтобы приглушить этот ужасный вой. И далее действовал уже вопреки инстинкту.

Спрыгнув в яму, я побежал в направлении, откуда виднелся свет. Тесный проход заканчивался небольшой прямоугольной комнатой, похожей на камеру. В глубине ее находилась дверь, у стены — кровать.

Перед кроватью стоял Мюрад и, откинув голову назад, продолжал выть. Там на животе лежала совершенно голая юная девушка с каштановыми волосами. Она была неподвижна. Я подошел, наклонился и посмотрел. Страшные кровоподтеки покрывали ее с головы до ног. Пальцы мои замерли, едва я дотронулся до ледяного тела. В конце концов мне удалось повернуть ее набок.

Правой рукой она все еще сжимала странную металлическую полоску, которая была заточена каким-то примитивным способом до такой степени, что превратилась в некое подобие кинжала. Девушка бросилась на это импровизированное оружие и пронзила им сердце.

Я догадался, что она это сделала не на кровати, где был постелен только один брезент. Кто-то приходил сюда уже потом и переложил ее. Я заметил еще невысохшие громадные лужи крови в противоположном углу комнаты.

В жизни Марта была хорошенькой девушкой,— подумал я грустно,— ей было не больше двадцати лет. Что за чудовище нанесло ей такие жуткие раны? Какой садист мог довести девушку до того, что она проводила долгие часы, делая себе кинжал? Какое животное довело ее до такого состояния, что новым страданиям она предпочла смерть?

Со стороны входа донесся шум. Мюрад стоял на том же месте, все в той же позе, с откинутой назад головой. Но не издавал уже ни звука. Удивительно, но этот немой вопль производил большее впечатление, чем прежний раздирающий душу крик.

Я позвал его, но он ничего не слышал. Потряс за руку, но он не обращал ни на что никакого внимания.

Тогда я понял, что сейчас это бесполезно, и решил лучше его не трогать.

Когда я вернулся к открытому люку, на потолке горела яркая электрическая лампа, заливающая все помещение желтоватым светом. Я поднял глаза и увидел круг лиц, мрачно глядевших на меня. Никто не сделал ни малейшего движения, чтобы помочь мне выбраться.

Я самостоятельно вылез из ямы. Они продолжали молча смотреть.

Джулиус Керн сохранял на лице обычное свое выражение непроницаемого флегматика. Фрэнк Ломакс, казалось, весь сжался. Лейла Зента дрожала как лист, а Беатрис Корли была бледнее обыкновенного. Тино насторожился. У Майкла непрерывно дергался рот от нервного тика. И только Мэтью Корли впервые за время нашего знакомства прямо и спокойно смотрел мне в глаза.

— Мистер Бойд,— спросил он, не повышая голоса,— что произошло в подвале?

— Девушка мертва,— сказал я.

И затем объяснил, как она покончила с собой и какие причины, на мой взгляд, толкнули ее к самоубийству. Едва я закончил, из подземелья раздались медленные, очень тяжелые шаги.

А потом появился Абдулл Мюрад.

Как только он подошел к отверстию, я протянул ему руку, чтобы помочь, но тот ее не заметил.

У першись ладонями в цементный пол, который находился на уровне его подбородка, он выбрался из ямы самостоятельно. Выпрямившись, осмотрел всех с непроницаемым видом, потом начал говорить хриплым шепотом, который, казалось, перейдет сейчас в вой.

— Моя дочь...— произнес он.— Кто из вас виноват в том, что произошло?

— Беатрис,— спокойно сказал Джулиус после некоторого молчания,— кто находился в доме все время, пока девушка была в подвале?

Глаза Беатрис блеснули ненавистью.

— Не понимаю,— ответила она,— как это случилось. Видимо, кто-то посторонний обнаружил секретную систему, открывающую вход.

— С самого первого дня,— внезапно вмешался Тино,— я приходил к девчонке утром и вечером, на ночь отключал механизм от сети, чтобы он не мог сработать. Ключ прятал. Но днем...

Он сурово посмотрел на Беатрис и повторил медленно:

— Днем он всегда был у вас.

— Да,— признала Беатрис, словно марионетка.— Все эти дни он действительно был у меня.

— Дорогая,— сказал Мэтью Корли почти ласково,— мне кажется, я вспоминаю кое-какие твои делишки: «Будь ласков, Мики, со своей маленькой хозяйкой и получишь костюм, который тебе так нравится».

— Да,— сказала она,— возможно... Мы иногда играли... как дети. Но Мики сам никогда...

— Правильно,— подтвердил Мэтью Корли.— Предложения делала ты, моя дорогая. А он уже ставил условия.

— Да, да,— качнула она головой.— Это немного развлекало нас.

— Вам должно быть стыдно, Майкл,— продолжал Мэтью почти насмешливо.— Женщина старше вас на тридцать лет и, более того, женщина с извращенным умом.

— В общем-то правильно,— согласился парнишка.— Иной раз я заснуть не мог ночью. Все ворочался до утра и думал, как ее убить. Но она была хозяйкой, и я не имел других возможностей зарабатывать на такую жизнь...

— Что же, это понятно. Ну а потом наступали моменты, когда нужно было расслабиться, иначе череп мог расколоться,— задумчиво произнес Корли.

— Вот-вот,— подтвердил юноша. Лицо у него вдруг оживилось.— Приходилось торговаться, все. время торговаться: «Послушай,— говорил я ей,— у меня есть шикарное предложение: завтра днем — все что захочешь. Абсолютно все. А сегодня дай мне один только часок с этой маленькой гадиной, которая много о себе воображает, и я... я...»

— Я подозревал, что это были именно вы,— просто сказал Корли.

Майкл отступил в угол. В ту же минуту Мюрад вытащил пистолет и медленно его поднял. Раздалось три выстрела. Майкл в агонии забился на земле.

Лейла упала в обморок к ногам Ломакса, но тот на нее даже не глянул.

Мюрад на мгновение опустил пистолет и вдруг резко повернулся к Беатрис. Та пронзительно вскрикнула и бросилась к мужу.

— Мэтью! Мэтью! Спаси меня!

— Спасти тебя, моя дорогая? — Он засмеялся, и в смехе его сквозила настоящая радость.— Этого еще не хватало!

Беатрис оттолкнула его и ринулась к выходу.

Мюрад терпеливо подождал, пока она добежит до дверей, и дважды выстрелил.

Массивная спина Беатрис изогнулась, ее руки тщетно пытались ухватиться за что-нибудь до тех пор, пока тело с глухим стуком не упало на землю. По удивительному совпадению ее голова оказалась прямо на груди у Майкла.

Мюрад посмотрел на оба трупа, улыбнулся, засунул ствол пистолета себе в рот и нажал на спусковой крючок.

— Бедный парень! — воскликнул Тино, охваченный внезапной жалостью к человеку, распростертому у его ног.

Я возразил:

— Если хочешь пожалеть кого-нибудь, Тино, пожалей лучше его дочь!

— Что ты хочешь этим сказать, Бойд? — резко произнес Ломакс.

— Физические страдания не единственная причина ее самоубийства, Фрэнк. Мюрад сам был виноват.

— Как — виноват?

— Нанимая меня, Мюрад. выдал себя за Османа-бея. Он требовал, чтобы я нашел похищенную дочь компаньона и пропавшие бриллианты. Единственной ниточкой, которую он мне дал, было имя его бывшей любовницы Лейлы Зента. Скажи; Фрэнк, тебя кто-нибудь предупредил о том, что я приду в тот вечер в клуб?

— Понимаешь,— медленно произнес Ломакс,— примерно за четверть часа до твоего прихода позвонил какой-то парень и сказал, чтобы я не отходил от Лейлы ни на шаг, поскольку ее собирается навестить один мошенник.

— Он обманул тебя,— размеренно сказал я.— Он обманул меня, и он обманул Джулиуса.

— Минуточку! — воскликнул Джулиус. — Как же он меня обманул, Дэнни?

— Что он рассказал тебе, Джулиус? — спросил я.

— Говорил, будто он единственный человек в мире, который может водить за нос Османа-бея, и будто для него это так же нетрудно, как играть в детскую игру.

— Но он должен был также сказать, что совсем не хотел встречаться с Фрэнком, который знал, у кого находится его дочь. Ведь если бы стало известно, что он в Нью-Йорке, она бы подверглась еще большему риску.

— Верно, старина,— признал Джулиус.— Давай, рассказывай дальше.

— Ты часто спускался в подвал вместе с Фрэнком и запомнил шифр, а потом передал эту комбинацию Мюраду. Вы вдвоем проследили меня до клуба и, как только начались мои переговоры с гарсоном, сообщили обо мне Фрэнку. Позднее Джулиус вошел в раздевалку Лейлы, убедился, что мы там, запер и позволил, таким образом, Мюраду допросить Османа-бея. Мюрад немедленно спустился в подвал, убил своего компаньона и тут же вышел.

— А мне он сказал, что это был несчастный случай,— пробормотал Ломакс.— Будто бы, когда он допрашивал его с пристрастием, нож соскользнул.

— Джулиус,— сказал я мягко,— посмотри на него, иногда он бывает наивен как ребенок.

— Что ты хочешь этим сказать, Бойд?

— Попытайся подумать о мотивах, которые были у Мюрада для убийства Османа-бея.

— Я все понимаю,— холодно ответил Ломакс.

— Ты помнишь, что тебе рассказывал Мюрад? По его словам, он случайно обнаружил незаконные махинации своего компаньона.

— Конечно, помню.

---А эта редкая книга, в переплете которой были спрятаны бриллианты? Представь-ка на минуту, что все произошло действительно так, как рассказывал Мюрад, но двумя днями раньше.

— Ты что, с ума сошел? — спросил Ломакс.

— Предположим, он застал своего служащего, который пихал банковские билеты в вазы, в понедельник. И, таким образом, именно тогда понял, что Осман-бей не один год занимался махинациями. В среду взял у букиниста книгу, о которой просил компаньон. Эту книгу его дочь должна была отвезти в четверг. Он внимательно просмотрел ее. И вдруг обнаружил, что в переплете спрятаны камни на сумму в двести тысяч долларов.

Я вдохнул воздух, прежде чем продолжить.

— Что ему было терять? Он дает двадцать четыре часа своему компаньону. И когда банда, которая доверила тому бриллианты для тайного ввоза, начнет действовать, Осман-бей станет первым козлом отпущения.

— Ты хочешь сказать, что все для него повернулось в худшую сторону, только когда украли дочь? — задумчиво заметил Джулиус.

—- Разумеется. Потому что Мюрад был единственным человеком, который точно знал, что бриллианты никогда не покидали Парижа. Если бы Фрэнк условился с Беатрис об очной ставке, чтобы узнать, кто говорит правду, больше шансов за то, что скорее поверили бы Осману-бею, чем девушке. Мюрад не мог позволить себе пустить это дело на самотек. Единственным выходом для него было — убить Османа-бея.

— Значит, никаких бриллиантов сюда не привозили,— тусклым голосом сказал Джулиус.

— Вот именно.

Он посмотрел на тело Мюрада у своих ног. Шрам возле его рта начал дергаться быстрее обычного.

— Мерзавец,— горько произнес он.— Как подумаю, что отдал тебе Селину...

В следующие четверть часа все потихоньку исчезли, и я остался один на один с Мэтью Корли.

— Это дело может вам принести серьезные неприятности, мистер Бойд,— произнес он вполголоса.— Я имею в виду вашу лицензию.

—- Несомненно,— печально ответил я.— Я не сообщил о трупе, не сказал ничего о похищении, вошел в контакт с мошенниками — все это, конечно, будет стоить мне удостоверения.

— А почему вы так поступили?

— Я полагал, что, если есть хоть малейший шанс найти девчонку живой, все остальное не имеет никакого значения,— ответил я откровенно.

Он кивнул.

— Мы знаем, что Османа-бея убил Мюрад, а теперь и он мертв...— Думаю, вам сейчас как раз самое время уйти, мистер Бойд.

— Нет, я останусь и подожду полицию.

— Просто смешно,— сказал Корли.— Я обо всем прекрасно знаю и смогу это сделать так же.

Его губы сжались.

— И потом: я в некоторой степени сам виноват.

В его рассуждениях была логика.

— Не знаю, как вас и благодарить, мистер Корли.

— Черт возьми! Да почему... Вы уберетесь наконец отсюда?! — воскликнул он.


* * *

Чуть за полночь я, не зажигая света, проскользнул в квартиру. На цыпочках пересек гостиную и приблизился к спальне. Потом осторожно приоткрыл дверь, чтобы просунуть туда голову.

И жизнь показалась мне совсем тоскливой. Чемодан стоял на месте, но хозяйки его не было. Кровать выглядела пустой и холодной. Отвратительно. .

— Вы уверены, что попали в свою квартиру? — раздался неожиданный вопрос.— По тому, как вы вошли, можно подумать, что у привратника скопилась куча неоплаченных счетов.

Послышался легкий щелчок, и лампа на столике ослепила меня.

Высокая прическа без единой торчащей пряди была безукоризненна. А в голубых глазах я прочитал серьезный немой вопрос.

— Все закончилось?

— Да, теперь все.

— А бедняга Корли?

— Он оказался самым шикарным типом в мире.

— Счастлива от тебя это слышать.

Она откинулась на спинку дивана.

— Я боялся, что ты потеряешь работу,— сказал я вполголоса.

— А я разве не рассказала,— удивилась она,— что сегодня утром договорилась с мистером Корли и купила у него галерею?

— Ты... что?

— У меня как-то не было возможности сказать тебе раньше, что мой отец богат. Отвратительно богат,— бросила она небрежно.— Заставляет людей работать, а сам получает большие деньги.

— Он дантист?

— Нет, у него фабрика по производству жевательной резинки.

— Ты смеешься надо мной,— сказал я угрожающе.

— Я говорю правду. Ответь откровенно, Дэнни. Ты испугался?

— Глупенькая.

— Тогда почему не подойдешь поближе? Мне сейчас кажется, что я разговариваю с человеком, который находится в соседней квартире.

— Ну конечно,— сказал я радостно.— Я иду, я бегу, я лечу.

Ее глаза серьезно смотрели на меня, пока я уменьшал расстояние до дивана.

— Я приготовила коктейль,—. объявила она небрежно.

— Замечательно, какой?

— Я ему еще не дала название,— начала она. И после некоторого колебания добавила:

— Я купила себе новую ночную рубашку.

Я обошел вокруг дивана.

— Тебе нравится? — спросила она, улыбаясь.

Я пробормотал:

— Ну... я... я... я ее не вижу.

— А... Я боялась помять эту прелесть, пока тебя ждала, и поэтому решила снять. Но ее можно снова надеть, если хочешь.

— Ну нет. Зачем же?

— Забавная вещь — предчувствие,— сказала она.— Я представляла, что так именно и будет.

Патрик Квентин Преследователь 

 Глава 1

Скоро рассвет...

У меня не было часов, но я угадывал время по блеску постепенно меркнущих звезд, по пению просыпавшихся птичек, по трепетанию листьев и другим признакам пробуждения природы.

Я встал на койку и потянулся к тюремному окошку, пытаясь вдохнуть воздух, казавшийся мне особенно опьяняющим, ибо в нем чудилось обещание свободы.

Самое позднее часа через два-три я буду на воле. Настает день, который после суда казался мне таким далеким и недостижимым. Но все же он наступает...

Позади осталось 5 лет тюремного заключения — это 60 месяцев, или 1825 дней. Я мог бы назвать и число часов и минут, проведенных за решеткой, потому что все их пересчитал.

Вчера утром тюремный надзиратель перевел меня в помещение при полицейском участке как отбывшего свой срок наказания, и я вычеркнул последнюю дату с листка бумаги, приклеенного к стене камеры,— двадцать девятое августа 1965 года.

Именно тогда я был арестован. И вот, ровно через пять лет, день в день, потому что тюремная администрация не балует сюрпризами или фантазией, пришел конец моему заточению.

Я взглянул в последний раз на оконце, затем сел на койку и закурил сигарету.

До заключения я курил «Американку», но такая роскошь почему-то запрещена в тюрьмах.

Теперь я привык к «Гитанам» и, наверное, остановлюсь на них.

Огонек спички осветил камеру: три метра на четыре, дощатый топчан, ведро, именуемое «гигиеническим», скорее всего в насмешку, железный столик, вделанный в стену, табурет, прикрепленный к полу,— и все это ограничивалось грязными стенами, исписанными людьми, сидевшими здесь до меня.

Участок центральной тюрьмы Лианкура состоял из восьми камер предварительного заключения, куда подозреваемых сажали до суда. На тюремном жаргоне их почему-то называли митарами.

В тюрьме я вел себя безупречно, поэтому ни разу не попадал в карцер. По существующим правилам, как я уже говорил, отбывшие свой срок проводили последнюю ночь перед освобождением в митаре, возможно, для того, чтобы грязь и полное отсутствие комфорта дали пищу для размышлений и стали бы предупреждением для тех, кто задумал новое преступление и снова попал бы в тюрьму.

Сидя на койке, я не спеша курил, широко открыв глаза. В полной темноте передо мной в сотый раз проходило все то, что привело меня сюда.


* * *

Мое имя Тэд Спенсер, мне сорок пять лет. Я врач, вернее, был врачом-невропатологом. Закончив в двадцать пять лет интернатуру, я открыл свой кабинет для приема больных. Мой шеф, профессор Ланкаст, очень скупой на похвалы, предсказывал мне блестящее будущее. Помимо хорошей теоретической подготовки, я имел глубокую веру в свои- силы.

Теперь, когда у меня остались только горечь и злоба, былые идеалы казались абсурдом. В тюрьмах не сидят избранники общества. Можно без конца повторять, что люди злы, мелочны и эгоистичны, но зловонная грязь, с которой ежедневно соприкасаешься, не может не замарать!

По мере расширения клиентуры мой счет в банке возрастал, но личная жизнь почти не менялась. Наоборот, рабочий день начинался все раньше и раньше, а заканчивался все позднее. Редкие часы отдыха уходили на чтение научных книг и изучение отчетов разных симпозиумов и конференций, проводимых и в США, и за границей.

Любая наука не стоит на месте, тем более медицина: в ней поминутно происходят новые открытия, особенно в терапии и нейропатологии, а они требуют непрестанного, неослабевающего внимания от тех, кто хочет шагать в ногу со временем.

В тридцать пять лет я был стариком, хотя внешне казался молодым и привлекательным, чем,. кстати говоря, совсем не умел пользоваться.

У меня было несколько связей с женщинами легкого поведения, но общение с ними не давало ни радости, ни удовлетворения.

Я имею в виду не профессионалок. Я убедился, что многие светские женщины снимают свое платье так же легко и бесстыдно, как и проститутки, хотя наряды первых сшиты за громадные деньги в шикарных салонах, а юбчонки и блузки последних куплены на дешевых распродажах.

Их заученные поцелуи и тайные поспешные свидания казались мне унизительными. Почти все эти женщины были замужем, часто я знал их супругов. И всегда чувствовал стыд, когда вынужден был пожимать руку человека, жена которого только что мне отдавалась, а доверие, которое бедняга питал к своей половине, делало нашу связь еще более отвратительной.

Как-то в феврале я почувствовал такую усталость, что решил уехать отдохнуть недели на две куда-нибудь на побережье. На это время я отменил все свои визиты и передал кабинет коллеге.

На следующий день со старым, вышедшим из моды рюкзаком я уже скользил по лыжне, которая вела к горному пансионату. Двигался я осторожно, особенно на спусках, потому что боялся упасть и сломать или вывихнуть ногу. На третий день под предлогом того, что нога у меня подвернулась, я отказался от лыж и предпочел более надежный, хотя и не столь привлекательный, способ передвижения — пешком.

Однажды вечером я зашел в ресторан, сел за столик и заказал виски. Молоденькая певичка ворковала модную песенку.

Когда я уже собрался уходить, меня окликнул некий человек за соседним столиком. Оказалось — один из моих бывших пациентов. Он представил меня своей жене и предложил выпить с ними шампанского. Это был актер без громкого имени, но с большим кругом знакомых.

Когда певичка закончила свой номер, он и ее пригласил за наш столик.

Таким образом я познакомился с той, которая в дальнейшем стала моей женой.


* * *

С тех пор прошло более десяти лет, однако ни одна деталь всего происшедшего не забылась. Возможно, те женщины, с которыми бываешь счастлив, легче забываются, чем те, из-за которых страдаешь.

Мари-Клод была двадцатитрехлетней, очень хорошенькой блондинкой с кукольным личиком.

Когда пара, пригласившая нас к своему столику, пошла танцевать, я счел себя обязанным предложить ей то же самое, но на всякий случай пробормотал:

— Предупреждаю вас, танцую я скверно.

Ее тело покорно подчинялось моим движениям, а когда оркестр умолк и мы направились к столику, она заметила:

— По-моему, вы себя недооцениваете. Вы танцуете очень прилично.

Признаюсь, я невольно покраснел от удовольствия. Они с актером долго болтали о своем ремесле, общих знакомых и планах на будущее. Таким образом, я узнал, что она приняла приглашение в Миджет, намереваясь пару недель дешево отдохнуть и заняться зимним спортом.

— Я пою здесь только вечером, а целый день хожу на лыжах. На этом контракте хорошо не заработаешь, но ведь такое в тысячу раз лучше, чем шлепать сейчас по грязи в городе.

У нее была забавная манера высказывать свои мысли, речь пестрела остроумными репликами и веселыми историями об артистах, с которыми она сталкивалась, тогда как мне их имена были знакомы лишь по афишам. С ее помощью я проникал во внешне блестящий, по-своему жестокий мир, который меня околдовывал.

Я вернулся в свою гостиницу в четыре часа утра, пообещав Мари-Клод встретиться завтра снова.

И с этого раза до самого моего отъезда мы виделись ежедневно, много гуляли, вместе ужинали. Я рассказывал ей о себе, о своей работе, о больных. Она меня слушала с улыбкой, и по глазам было видно, что все это очень ее интересует. А когда я извинился, что не могу ничего поведать о знаменитых людях, она пожала плечами.

— Среди артистов больше, чем где-либо, блестящих личностей, но только если Смотреть издали.

Она призналась, что в жизни у нее было несколько знакомств, которые принесли ей одно только разочарование.

— Но в конце концов мне повезло: теперь я встретила мужчину, с которым приятно и интересно разговаривать...


* * *

Сразу после возвращения домой я был захвачен, своими профессиональными обязанностями и буквально задохнулся среди множества больных. Ассистентка сообщила мне, что два раза звонила Мари-Клод, а я был настолько занят, что позвонить ей не сумел.

Только третий ее звонок достиг цели.

— Действительно, вы необычайно занятой врач. От пациентов у вас отбоя нет!

— Да, порой я предпочел бы поменьше.

— Скажите, несмотря на кипучую деятельность, не могли бы вы меня пригласить сегодня пообедать?

Так я и поступил.

После ресторана мы зашли в бар выпить по коктейлю и расстались потом только в два часа утра, нежно поцеловавшись,— это был наш первый поцелуй.

— Когда я вас снова увижу?

— Будьте уверены, очень скоро.

Но назавтра меня срочно вызвали к тяжелобольному, который жил в Генуе и сам приехать не мог.

После долгих уговоров его родственников я принял это сложное предложение и, подчиняясь мимолетному порыву, позвонил Мари-Клод.

— Завтра я еду в Италию. Если у вас на примете нет ничего лучшего — заберу вас с собой. Там можно найти «портофино», вы ведь говорили, что хотели его попробовать...

Мы прекрасно понимали, что означало это предложение. Я не собирался заказывать в гостинице два номерами она это знала.

— Замечательно! Соглашаюсь с радостью,— ответила Мари-Клод без колебаний.


* * *

Путешествие оказалось таким, как я и ожидал. А через три месяца я женился на Мари-Клод.

Но как только она стала моей женой, ее отношение ко мне резко переменилось. Исчезли нежность, внимательность, заботливость. Холодность, отчужденность и неприкрытое равнодушие стали постоянными. Правда, бывали иногда порывы, которые и околдовали меня теми итальянскими ночами. Постепенно они сменились тепловатыми объятиями, а под конец — унылым безразличием. Когда я жаждал интимности и уединения, она этого избегала: под малейшим предлогом удирала из дому или приглашала своих друзей в нашу квартиру, снятую в центре города. '

К любым усилиям заинтересовать ее моей работой она выказывала полнейшее равнодушие, а ко всему, что тревожило и увлекало меня как врача, просто питала отвращение.

И вскоре я перестал рассказывать ей о том, что продолжало быть основой моего существования. Ее раздражало, что я трачу много времени на приемы больных и поездки по вызовам. Она становилась все более ворчливой, нетерпимой и недовольной.

Напрасно пытался я ей объяснить, что именно благодаря моей обширной клиентуре мы можем жить безбедно, удовлетворять ее прихоти и оплачивать бесконечные расходы. Она только пожимала плечами.

— К чему зарабатывать много денег, если не имеешь возможности ими пользоваться? — говорила она.

По прошествии трех лет супружества я пришел к печальному выводу, что ошибся в выборе подруги жизни. Мари-Клод оказалась женщиной легкомысленной и поверхностной, у нее не было тех качеств и широты кругозора, которые я ей приписывал и в чем она меня очень ловко убеждала.

Она видела во мне возможность «солидно» устроиться, я же искал в ней счастья. Построенный на таком недоразумении, наш союз не мог оказаться прочным. Произошло то, что обычно бывает в подобных случаях: у меня появилось несколько незначащих связей, а я не имел оснований предполагать, что Мари-Клод верна мне. Меня заботила только необходимость соблюдать внешние приличия.

Через два года после свадьбы мы переехали в Нейи под Парижем, где я приобрел прекрасную практику.

Двадцать Седьмого августа мне позвонили из Брюсселя. Вызывал пациент, которого я уже дважды консультировал, но поставить диагноз не сумел из-за очень противоречивых симптомов.

Эмиль Ван Воорен испытывал сильнейшие боли и просил меня прибыть к нему, уверяя, что сам ехать, в Париж не в состоянии. Он брал на себя полное возмещение убытков за пропущенные приемные часы и умолял не мешкать.

Я прикинул, что без особого ущерба смогу это сделать двадцать девятого августа, в воскресенье, когда у меня не было большого приема.

Ван Воорен просил очень настойчиво, говорил, что его состояние резко ухудшилось и необходима срочная консультация.

Я согласился, поскольку только что вернулся из отпуска и еще не накопил много больных.

Учтя восемьсот километров, которые мне предстояло проехать, и километры, которые мы отмахали недавно, я отвел свою машину в гараж у бульвара Шампетер, где она обычно стояла; там механик Марсель всегда тщательно и даже любовно ее ремонтировал.

Моя машина марки «астон-мартин» .восхищала меня быстрым и мягким ходом. Поездки на ней доставляли истинное удовольствие.

В воскресенье в восемь утра я выехал из Парижа и вскоре достиг пограничного поста в Валансьене. Было четверть двенадцатого.

Так как таможенные формальности между Францией и Бельгией были обычно, очень простыми, я ожидал только поверхностного осмотра и поразился, когда машину окружили несколько чиновников и любезно попросили разрешения проверить багаж.

Поскольку я рассчитывал вернуться в тот же вечер, то взял с собой лишь чемоданчик с обычным набором инструментов и медикаментов. Указав на него, я ответил с улыбкой:

— Будьте добры, но .боюсь, вы будете разочарованы.

Не отвечая на шутку, таможенники принялись за работу.

Однако вместо того, чтобы заняться чемоданчиком, они подняли коврик и подушки сиденья, а потом самым безжалостным образом начали отдирать обивку салона.

Я пришел в ужас.

— Надеюсь, вы потом приведете машину в порядок? — сухо спросил я, возмущенный подобным обыском, тем более что он меня очень задерживал.

Когда обивку сняли, старший таможенник повернулся и бросил на меня очень красноречивый взгляд. Подчиняясь молчаливому приказу, я наклонился и с изумлением увидел, как из образовавшейся полости он извлек четыре полиэтиленовых мешочка.

От неожиданности я просто онемел.

Инспектор вскрыл один мешочек, высыпал на ладонь немного белого порошка, понюхал его, потом взглянул на меня, покачал головой и сурово произнес:

— Боюсь, доктор Спенсер, что разочарованы будете вы!..

 Глава 2

На горизонте показалась белая полоска: скоро наступит рассвет. Надзиратель, тушивший свет вчера вечером, сказал, что меня разбудят в шесть часов, чтобы дать время одеться перед освобождением в половине седьмого.

Против воли я улыбнулся. Может ли человек уснуть в последнюю ночь в тюрьме, где просидел пять лет?

Вероятно, сейчас начало шестого.

Я нащупал в кармане еще несколько сигарет, закурил, и мои мысли снова вернулись к прошлому...


* * *

Меня сразу же арестовали и отправили в Париж в полицейской машине, мой автомобиль был опечатан.

Это путешествие в наручниках между двумя агентами было похоже на кошмарный сон.

Но даже после самого страшного сна человек пробуждается, а действительность оставляет в нем неизгладимый след.

Я лежал на холодном цементном полу полицейского участка и отлично понимал, что происшедшие события не были ни бредом, ни ночным кошмаром.

На второй день мне было предъявлено обвинение в перевозке через границу наркотиков, а на мои слова о невиновности и незнании о контрабанде в тайнике все только пожимали плечами и ухмылялись: факты говорили против меня.

Судья прямо заявил:

— Вы пойманы с поличным. Следователь, которому передадут дело, решит, можно ли вас освободить, передай на поруки, до окончания следствия. Вам требуется адвокат, или имеете своего?

Я назвал месье Лемера.

Вечером меня перевели в Сайте, где поместили в отдельную камеру. Это имело свои преимущества: в ней не было общества уголовников.

Лемер получил разрешение посетить меня лишь через три дня. Я был так угнетен, что, увидев меня, он вздрогнул:

— Бог мой, Тэд, что случилось?

— Откровенно говоря, я сам ничего не знаю.

Когда-то мы вместе учились в университете, но на разных факультетах, были ровесниками, имели" сходные вкусы и склонности, да и во Францию я перебрался главным образом по его рекомендации. Нас связывали воспоминания прошлого. Я чувствовал, что он не одобрял мою женитьбу, хотя и не отказался быть моим свидетелем на свадьбе. Но наши встречи становились все более редкими и ограничивались традиционными обедами, где мы изо всех сил старались восстановить былую дружбу. Все же Жорж Лемер был человеком, на которого я мог вполне положиться, и к тому же прекрасным адвокатом.

Я рассказал ему об обстоятельствах моего ареста.

— Я в курсе дела, — сообщил он,— кроме того, познакомился с твоим досье. Мне его показал судья Перрен, которому поручили расследование. Здесь, конечно, не место и не время для нравоучений, но все же позволь сказать, что ты влип в грязную историю.

Я ожидал подобных слов, поэтому горячо заговорил:

— Поверь мне, я не только не прятал наркотики в своей машине, но даже не представляю, кто это мог сделать!

Он пожал плечами и нетерпеливо покачал головой.

— Тэд, давай сразу внесем ясность в наши взаимоотношения. Я не намерен тебя судить, а наоборот, собираюсь защищать. Помимо личной привязанности к тебе есть еще и профессиональная обязанность. Я гарантирую полное сохранение тайны, .это мой долг, поэтому чем откровенней ты будешь со мной, тем легче получится вызволить тебя из беды.

Я взял у него- сигарету, закурил, глубоко затянулся и стал медленно выпускать дым колечками, глядя ему прямо в глаза.

— Большинство из тех, кто попадает сюда, утверждают будто невиновны, и, конечно, ты знаешь цену подобным заверениям и клятвам. Кроме того, меня поймали с поличным, как заявил полицейский судья, и я отлично понимаю, что все это говорит не в мою пользу. Тем не менее, веришь ты мне или нет, повторяю, я тут ни при чем и решительно ничего не возьму в толк. Если ты при таких обстоятельствах не согласишься меня защищать, скажи об этом откровенно, я не обижусь. Мне назначат кого-нибудь другого.

Похоже, мои слова немного поколебали его, но он все же был в нерешительности. Я наклонился к нему и продолжил еще более страстно:

— В конце-то концов, кем ты меня считаешь? Я не претендую на ореол святого, я не безгрешен, но я и не контрабандист наркотиков. У меня большой кабинет, многочисленная клиентура, дающая солидный доход, я уже имею известность и имя, почти блестящее положение, молодую, Хорошенькую жену... Кроме того, не содержу дорогих любовниц и не засыпаю их драгоценностями. Я не игрок, не наркоман и не алкоголик. У меня солидный счет в банке, но я могу документально отчитаться за каждый взнос, потому что веду точный учет больных и полученных гонораров. Зачем мне было впутываться в подобную авантюру, которая даже характеру моему не соответствует?

На этот раз, кажется, я убедил его, и он глубоко вздохнул.

— Извини меня, Тэд, но согласись, что для сомнений фактов более чем достаточно!

— Я могу сознаться в чем угодно, тем более тебе... Но предположить, что я в своей машине прятал наркотики...

— Видишь ли, мое доверие еще ничего не значит. Нужно убедить в этом судью.

— А кто он такой? Что за человек?

— Это лучший из судей, и не потому, что другие плохи. Судьи такие же люди, как и все мы, они обладают обычными человеческими слабостями. Совсем безгрешных нет! Перрен очень честен и объективен, для него обвиняемый не обязательно преступник, он имеет мужество высказывать свое «особое» мнение, даже если оно идет вразрез с принятым. Я его еще не видел. Бумаги получил от судебного исполнителя. Мне бы хотелось добиться, чтобы тебя взяли на поруки до суда.

Я вернулся в камеру полный надежд и впервые проспал всю ночь.

Через два дня Лемер пришел снова. Как только я ступил в бокс, предназначенный для переговоров с защитниками, и посмотрел на озабоченное лицо друга, сразу понял, что дела плохи.

— Ты встретился с судьей?

— Да

Он бросил на меня быстрый взгляд, вероятно, желая проверить мое состояние.

— К несчастью, обстоятельства складываются очень плохо.

— Не хочешь ли ты сказать, что у меня дома нашли наркотики? Я этому все равно не поверю!

— Нет, не нашли, хотя обыск продолжался целый день.

Я вытаращил глаза от изумления.

— Обыск? Не может быть!

— Да, твою квартиру тщательно обыскали с соблюдением необходимых формальностей.

— Вот и хорошо. Почему же ты тогда считаешь, что дела обстоят скверно?

Он снова внимательно посмотрел на меня и ответил вопросом на вопрос:

— Скажи, ты знаком с лабораторией некого Блондинга?

— Не только с лабораторией, но и с ее владельцем, Эдуардом Блондингом. Ты его тоже должен знать,- он был с нами в Джансоне.

Он нахмурил брови, стараясь вспомнить.

— Блондинг... Блондинг? Да, кажется, что-то .припоминаю.

— А какое он имеет отношение ко всей этой истории?

— Его лабораторию ограбили вечером в субботу накануне твоей поездки в Бельгию. Похитили более шестисот килограмм препаратов морфия, то есть весь запас, приготовленный для аптек города. Мешочки, обнаруженные в твоей машине, упакованы точно так же, как украденный наркотик.


* * *

С Блондингом мы познакомились в университете. Честно говоря, мы не очень симпатизировали друг другу. Он был коротконогим, плотным, толстощеким малым, которого больше всего интересовали высокие оценки на экзаменах.

В те золотые годы, когда молодые люди — аспиранты или даже бакалавры — больше интересуются девушками и танцами, чем математикой, Блондинг говорил только об извлечении корня или об уравнениях с двумя неизвестными. Когда мы хвастались друг перед дружкой своими любовными победами, действительными или вымышленными, он смотрел на нас отсутствующим взглядом, с насмешливой улыбкой на губах, повергая всех в уныние своей осуждающей физиономией.

Я совсем забыл о нем, но однажды пришел домой к профессору Ланкасту и увидел его среди приглашенных. Блондинг первым подошел ко мне и протянул руку, улыбаясь во весь рот.

— Привет, старина! Ты меня помнишь?

Тон у него был покровительственный, и это меня удивило. Но тут я подумал кое о чем.

— Послушай, а «лаборатория Блондинга» не твоя ли собственность?

— Почему бы и нет? Моя, действительно.

Уже по одной интонации можно было составить точное представление об этой неприятной личности.

Он с излишними подробностями объяснил мне, что получил государственную лицензию на обработку опия для применения в различных лекарственных препаратах, поступающих в аптеки. Подобное разрешение, выдается крайне редко и только отдельным лабораториям, поэтому занятие это исключительно выгодно.

Я представил его Мари-Клод и побыстрее улизнул, так как, несмотря на свою блестящую удачу, Эдуард Блондинг был мне чрезвычайно антипатичен.

Когда мы остались с женой одни, я спросил:

— Ну, что ты о нем думаешь?

— Он не более занимателен, чем работник похоронного бюро.

— Вот поэтому у меня нет ни малейшего желания с ним встречаться.

— А он пригласил нас отобедать на будущей неделе.

— И ты согласилась?

— Безусловно. Разве можно пренебрегать таким полезным для тебя знакомством?

Меня обрадовал ее ответ, потому что впервые Мари-Клод проявила интерес к моим делам. До сих пор она судила о людях со своей колокольни, учитывая только то, что они могут дать ей, совсем не заботясь о моей карьере.

Одно приглашение следовало за другим, за год мы встретились с Блондингом раз двадцать. В последний — на пышном празднестве в его особняке напротив Буа-де-Булонь, которое он устроил именно в субботу, накануне моего отъезда в Брюссель.


* * *

Лемер не спускал с меня глаз, желая увидеть, какое впечатление произведет его известие. Я был настолько поражен, что, некоторое время молчал, не в силах произнести ни слова. Но, наконец, пробормотал:

— Меня, надеюсь, не обвиняют в этой краже?

— Во всяком случае, очень подозревают.

— Боюсь, скоро мне придется доказывать,-что «душитель из Ньютауна» и «вампир из Дюссельдорфа» —- это не я!

Эта жалкая шутка никак не подействовала на Жоржа.  — Напрасно ты столь легкомысленно смотришь на такие вещи, Тэд. Это важно, очень важно.

Я воздел руки к небу.

— Обвинение в торговле наркотиками само по себе чудовищно, но подозревать меня в их краже — настоящее безумие!

Невольно я повысил голос и почти прокричал конец фразы. Надзиратель, отвечавший за боксы, остановился перед нашей стеклянной дверью и, нахмурившись, посмотрел на меня.

Лемер успокоил его жестом, протянул мне сигарету и спокойно продолжил:

— Зря ты так горячишься, только навлекаешь на себя неприятности. Мне понятно твое возмущение. Если бы я сомневался в твоей искренности, то не взялся бы за это дело. Я знаю тебя достаточно давно и убежден, что ты не способен на подобное, но ведь одной уверенности твоего старого друга и защитника мало. Судья Перрен не друг и не защитник. Ему поручено расследование, он делает выводы только на основании фактов. А они убийственны. В воскресенье утром в твоей машине нашли четыре пакета с двумя килограммами морфия, а в тот же день Блондинг заявил, что сторож оповестил его о краже в лаборатории в первой половине ночи.

— А почему сигнал поступил так поздно?

— Сторож был связан, потерял от удара сознание и только днем сумел освободиться и добраться до телефона. В больнице у него обнаружили трещину в черепе, но не очень опасную. Он ничего не видел и не мог сообщить примет грабителей. Никаких отпечатков пальцев в лаборатории не нашли, но полученный накануне морфий исчез.

— Ты говорил — шестьсот килограмм? Но это же невероятно даже для такой большой лаборатории!

— Верно. Но дело в том, что этот груз предназначался не для одного только Эдуарда Блондинга. Его контора как бы головная в химико-фармацевтическом объединении: сюда привозят сырье для всех, а потом уже делят. Как я уже говорил, это совершенно законно, у Блондинга есть письменное разрешение министра здравоохранения. Наркотики закупались оптом, потому что так было дешевле и выгоднее не только лаборатории Блондинга, но и всем остальным.

Лемер затянулся сигаретой и продолжил:

— А теперь поставь себя на место Перрена. Мешочки, найденные в машине, не отличаются от тех, в которых был расфасован морфий у Блондинга. Самое большее, что тебе могут инкриминировать в деле о грабеже,— это соучастие, а может, и руководство, ведь ты был близким человеком в доме Блондинга и мог от него узнать о поступлении в лабораторию такого огромного количества морфия.

Я промолчал. Уже четыре дня я практически ничего не ел и почти не спал. Был грязен, измучен волнением и тревогой, обескуражен обстановкой, в которую так неожиданно попал, и устал до бесчувствия. Мне казалось, будто серые тюремные стены источали страх и безнадежность.

Понимая это, Лемер продолжил более мягко:

— Держи себя в руках, не теряй мужества. Ты, без сомнения, жертва какого-то заранее продуманного плана, типичный козел отпущения. И у меня на это есть доказательства, полученные от вполне надежного лица.

— Кого?

— Самого судьи Перрена. Оказывается, потому тебя в таможне поджидали и проверяли так придирчиво, что рано утром получили анонимный телефонный звонок, будто ты повезешь в Брюссель морфий. Более того, было даже указано, что он спрятан за обивкой дверцы. Информатор знал и об упаковке наркотика.

Я был настолько поражен этим известием, что не сразу опомнился, но постепенно в памяти начали всплывать все подробности происшествия, на которые,я сперва и внимания не обратил.

— Совершенно верно. Только теперь я понял, почему таможенники приступили к обыску, не считаясь с правилами приличия... А этот доносчик остался неизвестным?

Лемер пожал плечами.

— Он только заявил, что действует из мести, поскольку ты его обделил при дележе добычи.

Несмотря на серьезность положения, я не удержался от улыбки.

— Похоже на какой-то скверный полицейский роман.

— К сожалению, это не роман, а действительность, жертва которой — ты.

— Теперь, конечно, нечего и думать о том, чтобы взять меня на поруки?

— Признаться, я об этом даже не заикнулся, ведь Перрен расхохотался бы мне в лицо. Поверь, будет очень трудно доказать, что ты не участвовал в ограблении.

Я же приехал к Блондингу в девять вечера, а уехал в три утра. Это могут подтвердить не менее пятидесяти человек.

— Да, так заявил и сам Блондинг. Но, к сожалению, некоторые приглашенные добавили, что между одиннадцатью и двумя часами ночи ты куда-то уходил, и Блондинг, кстати, подтвердил это, впрочем, очень неохотно. Все его сведения о тебе были весьма благоприятными. Однако, сам понимаешь, против фактов не попрешь. Если ты ездил к пациенту, то назови имя и адрес. Его свидетельство необходимо.

Я почувствовал спазмы в желудке. И понял, что не могу сообщить, как провел это время.

— Нет, существует профессиональная тайна, я не вправе называть этого человека.

Лемер с досадой покачал головой.

— Ерунда! Нам ведь не история болезни нужна. Всего лишь имя и подтверждение, что тогда ты был у него, а не в лаборатории Блондинга. Пациент сразу поймет свою прямую обязанность — помочь тебе. Тем более ему это не принесет никакого вреда.

Я немного подумал и решился:

— Хорошо, скажу тебе правду. Я солгал, никакого пациента не было. Дело обстояло так...

Он удивленно смотрел на меня поверх очков, ожидая объяснений.

Я взял сигарету из коробки на столе, закурил и начал свое признание.

 Глава 3

Три месяца назад ко мне на прием явилась одна молодая особа, некая Моника Вотье. Она страдала небольшими нарушениями нервной системы, а внешне была очаровательной женщиной с божественным телом. И кроме того, не скрывала желания близости со мной.

Под предлогом проверки ее состояния, который не компрометировал никого, я встретился с ней в назначенный день, и после этого мы стали любовниками.

Она не была замужем, но не предъявляла мне требований, какие обычно возникают даже у самых доверчивых и покладистых женщин, когда они уверены в привязанности мужчин.- Все это, даже легкость наших отношений, начало меня пугать. Я боялся, что Мари-Клод догадается о нашей связи, и решил порвать с Моникой сразу после отпуска.

Она попросила меня навестить ее, зная, что я буду на вечере у Блондинга.

— Ты всегда можешь сказать, будто тебя вызвали к больному, это никого не удивит.

Я приехал и объявил о своем решении с ней расстаться.

Она приняла это спокойно, однако попросила распить с ней бутылку шампанского.

— Сохраним хорошее воспоминание о нашем последнем свидании,— очень мило сказала она.

Я ушел от нее около половины третьего и вернулся к Блондингу. Мне казалось, мое отсутствие осталось незамеченным, но получается, некоторые гости обратили на это внимание в течение тех трех часов.


* * *

Когда я закончил свой рассказ, Лемер покачал головой.

— Я понимаю, что сначала ты не мог сказать мне этого из-за Мари-Клод, но подобным чувствам больше не место. Свидетельство Моники Вотье необходимо.

— А Мари-Клод узнает?

Он сделал неопределенный жест.

— В принципе не должна. Но пресса уже вовсю шумит о твоем отсутствии, и я не могу ручаться; что журналисты не пронюхают остальное и не предадут огласке.

Я вздохнул в отчаянии.

— Только этого мне не хватало!

— Твои сентиментальные отношения с женой теперь дело второстепенное. И если она любит тебя по-настоящему, то расценит связь с этой особой как нечто случайное. Иначе ваш брак не имеет смысла и вы все равно потом разведетесь. • Возможно, говорить так сейчас нечутко, но надо смотреть правде в глаза. Пока же самое главное — вытащить тебя из ямы.

И я дал ему адрес Моники Вотье.

— Я сейчас же все сообщу судье, и ее вызовут. Если это тебя хоть немножечко подбодрит, помни: такое свидетельство снимает самое тяжкое обвинение.

Я посмотрел на него с недоумением, и он пояснил:

— Торговля наркотиками разбирается в обычном уголовном суде, а воровство со взломом в ночное время, даже без покушения на жизнь человека,— судом присяжных. И хотя ты не юрист, полагаю, разницу понимаешь.

Он покинул меня, дружески похлопав по плечу, а я вернулся в камеру еще более подавленным, чем прежде.


* * *

Через два месяца меня привели во дворец правосудия, где после бесконечного ожидания в одной из крошечных каморок, которые прозвали мышеловками, я попал, наконец, в кабинет судьи Перрена.

Лет пятидесяти, он был высок, худощав и благороден, сквозь стекла очков в роговой оправе смотрели проницательные глаза.

Лемер ждал там же, он молча пожал мне руку.

Допрос начался сразу.

Когда я повторил судье, чем занимался в ночь с субботы на воскресенье, он чуть помедлил, заглянул в бумагу перед собой и спокойно заявил:

— По просьбе вашего защитника я допросил мадемуазель Вотье. Она категорически отрицает, что встречалась с вами тогда.

Я буквально подскочил.

—- Но это невозможно! Может, она спутала число?

— Допустим, кто-то из вас действительно ошибается. Желая рассеять это недоразумение, я вызвал ее на очную ставку.

Дежурный судейский чиновник подошел к двери и пригласил Монику' Вотье. ‘

Она развязно вошла, обворожительно улыбнулась и села, скромно натянув на колени юбку, но при этом ни разу не взглянула на меня.

— Мистер Спенсер утверждает, что в ночь на двадцать девятое провел два часа вместе с вами. Вы же, мадемуазель, показали, что не видели его. В присутствии обвиняемого прощу вас либо подтвердить, либо изменить ранее сделанное вами заявление.

Только теперь она повернулась ко мне. На ее лице было удивление и негодование.

— В конце концов, господин судья, это безобразие! Я никогда не принимала у себя мужчин в ночное время. А если бы нуждалась во врачебной Помощи; тоже не могла бы об этом забыть. Боюсь, под влиянием всех своих неприятностей мистер Спенсер просто потерял голову и возводит на меня напраслину.

Я открыл было рот, желая протестовать, но судья жестом приказал мне молчать.

— Значит, вы повторяете свое заявление?

— Да, безусловно!

— Обращаю ваше внимание на важность этих слов.

Факт приезда к вам обвиняемого необходимо подтвердить, чтобы рассеять тяготеющее над ним подозрение в ограблении лаборатории Блондинга. Изменение первоначальных показаний не принесет вам никакого вреда. Я просто помечу, что вы ошиблись.

Я почувствовал к Перрену настоящую благодарность: протягивая спасительную руку утопающему, он наверняка выходил за рамки обычных правил проведения расследования.

— Я не ошибаюсь, мне больше нечего добавить.

Судья посмотрел на меня.

— А вы что скажете, мистер Спенсер?

— Я тоже не ошибся, эта женщина просто лжет.

Судья обратился к Монике:

— Благодарю вас, мадемуазель, Вы свободны.

Она грациозно раскланялась и вышла, даже не посмотрев на меня.


* * *

Еще одна очная ставка была с Эдуардом Блондингом. Он произнес в мой адрес несколько похвальных фраз, описал как честного человека, известного ему со студенческих лет, заявил, что полностью мне доверяет, пожал руку и добавил на прощание:

— Мужайся, Тэд. Все это наверняка страшное недоразумение. Но, как бы ни повернулось, можешь рассчитывать на мою. дружескую помощь.

Несмотря на то что этими словами он хотел меня поддержать, они все же не повлияли на мою судьбу.

Наконец судья объявил о передаче моего дела генеральному прокурору, поскольку расследование было закончено.

— Но прежде чем закрыть его, я хочу спросить об одной вещи. Давайте выясним, соответствует ли адрес вашего брюссельского пациента тому, какой записан у нас?

— Проспект Луизы, 35.

— А зовут его Ван Воорен?

— Да, Эмиль Ван Воорен.

— Так вот, адрес неверный. В Брюсселе живет несколько Ван Вооренов, но все ’по другим адресам. Мои бельгийские коллеги проверили каждого. Никто из них не вызывал врача из Парижа, больных среди них нет...— Он помолчал, вздохнул и продолжил: — Сознаюсь, ваше дело привело меня в недоумение. Я собрал о вас сведения: они все превосходные. До самого ареста в вашей жизни не было ни единого пятнышка. Я тщательнейшим образом провел расследование, чтобы хорошенько во всем разобраться. Теперь решать суду. До свидания, мистер Спенсер.

Как ни странно, я чувствовал к нему уважение. Он был вполне объективен, и я не мог его ни в чем упрекнуть.


* * *

Суд состоялся тринадцатого декабря.

Никаких вещественных доказательств того, что я причастен к ограблению лаборатории Блондинга, не было, и мое дело слушалось как уголовное. Сам Эдуард Блондинг вышел к барьеру и горячо ратовал за меня, но его речи не имели значения.

Председатель суда спросил, чем я могу объяснить обнаружение в моем кабинете при обыске нескольких коробок ампул производных опия, и я ответил:

— Многие мои пациенты страдали неврозами и опухолями суставов. Лечение в таких случаях всегда начинается с наркотических препаратов, а заканчивается, как правило, операцией. Врач часто вынужден прибегать к обезболивающим средствам и поэтому всегда имеет их под рукой. Вам это подтвердит любой специалист моего профиля.

Но все это были только цветочки, в качестве ягодок фигурировали те самые два килограмма морфия из моей машины.

Я смог повторить лишь то, о чем говорил раньше: мне совершенно ничего не известно о происхождении этого морфия. Эмиль Ван Воорен дважды приходил ко мне на прием и записывался В регистрационном журнале, поэтому приглашение приехать к нему на дом никаких сомнений у меня не вызвало.

Генеральный прокурор начал свое уничтожающее обвинение, которое ни у кого не породило даже мысли об ошибке.

— Было похищено шестьсот килограмм морфия-сырца, достаточных для получения четырехсот килограмм героина...

Далее последовали подробные рецепты приготовления героина и вычисления его стоимости.' Послушать, так я присвоил полтора миллиарда франков. И это был лишь материальный ущерб, что касается морального...

Запрыгали трескучие фразы.

Затем прокурор перешел к описанию пагубных последствий торговли наркотиками, крушению нравственных устоев, росту проституции среди молодежи до шестнадцати лет и преждевременным смертям.

При других обстоятельствах я бы вполне мог одобрить его слова.

Ответная речь Лемера была блистательна, но судьба моя уже предрешилась. Разошедшийся прокурор потребовал для меня пятилетнего тюремного заключениями его единогласно поддержали.

Я подал прошение на апелляцию, но безо всякого результата. Вернувшись вечером в камеру, я нашел в ней письмо от Мари-Клод. Она извещала, что возбудила дело о разводе. Без сомнения, ее просьбу должны были удовлетворить.

Помню, я разрыдался и не мог успокоиться до утра.

И было отчего!

Потерять все: лицензию на врачебную практику, честь, имя порядочного человека. Я чувствовал себя одиноким, никому не нужным и униженным, а впереди меня ждало жалкое существование, полное ежедневных оскорблений.

Бывают минуты, когда и мужчинам не стыдно плакать.


* * *

Благодаря ходатайству врача в Сайте, меня перевели в Лианкур, где режим несколько слабее, чем в других местах. Начальник тюрьмы, некий Калесто, хотя и казался внешне суровым, в действительности был отзывчивым человеком, понимающим своих подопечных. Мне он назначил вроде бы жестокий режим изоляции, а на самом деле последний позволил избежать кошмара общей камеры.

В своей одиночке я провел все долгие пять лет заключения, по соседству с мошенниками, ворами и фальшивомонетчиками.

Там я воочию убедился, что те, кто на воле запугивал людей, угрожая им бритвами и револьверами, дрожали словно дети под взглядами надзирателей и были готовы на любую низость ради сигареты. Будучи врачом, я считал, что досконально изучил людские слабости, порожденные болезнями и страданиями. Но теперь познал самое ужасное: потерю чувства собственного достоинства, от которого один шаг до трусости и подлости.


* * *

Когда в коридоре раздались шаги, солнце уже взошло и наступило утро.

Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы пройти в контору и получить там документы, часы и несколько тысяч франков, изъятых при аресте.

Наконец охранник раскрыл последнюю тяжелую дверь...

— Желаю удачи, старина!

С чемоданчиком в руке я сделал первые шаги по городу снова свободным гражданином. 

 Глава 4

Дорога, которая тянется вдоль каменной ограды с проволочной сеткой, обсажена деревьями. С верхней площадки наблюдательной вышки часовой сделал мне дружеский жест, и я ему ответил. Поворот —и здание тюрьмы исчезло из виду. Я даже не обернулся взглянуть на него еще раз, ибо не сомневался, что память сохранит каждую подробность тюрьмы до самого последнего моего вздоха.

Пока я шагал по безлюдной улице, меня нагнал автомобиль, замедлил ход и остановился рядом. Из окошка выглянула женщина.

— Не хотите ли сесть в машину, доктор? Или предпочитаете идти пешком?

Я удивленно посмотрел на даму за рулем и узнал Анну Жербо. Она была моей секретаршей вплоть до моего ареста. Тогда ей исполнилось всего двадцать лет, но я высоко ценил ее разумную, спокойную манеру обращения с пациентами, работоспособность, мягкий негромкий голос, деликатность и сдержанность. А однажды поймал себя на том, что неравнодушен к ней. Видимо, она отвечала мне взаимностью, но мы никогда не заговаривали о наших чувствах и отношения сохраняли чисто деловые, хотя и не расставались целыми днями.

На протяжении всех этих пяти лет я регулярно получал от Анны письма, но сам ответить не мог, потому что переписка заключенным разрешалась только с близкими родственниками.

Ее прекрасные глаза улыбались мне, знакомое лицо, как и прежде, оттеняли длинные черные волосы.

Я подошел к машине и открыл дверцу.

— Добрый день, Анна, вот уж не ожидал встретить здесь вас.

— А мне подумалось, что вы обрадуетесь, если кто-то будет ждать вас при выходе... или я ошиблась?

Я бросил чемоданчик на заднее сиденье «дофины» и, уселся рядом с Анной.

— Нет, не ошиблись... Но откуда вы узнали, что я выхожу на свободу сегодня?

— Но, доктор, я же умею считать до пяти, здесь нет ничего сложного. А для большей уверенности попросила одного моего приятеля — адвоката позвонить в тюремную канцелярию.

Мы молча разглядывали друг друга.

— Мне не хочется, чтобы вы обвинили меня в черствости, доктор, но должна сказать, выглядите вы отлично, почти не изменились.

Я усмехнулся.

— А кого же вы ждали? Сморщенного старичка с седыми волосами и запавшим, беззубым ртом? Мне ведь всего сорок пять. Да, я постарел, но только внутренне, а не внешне.

Она завела мотор, и мы поехали. Ее глаза были устремлены на дорогу.

— У вас есть какие-нибудь планы, доктор? Меня интересуют ближайшие.

— Послушайте, малышка, начнем с того, что вы станете звать меня просто Тэдом, как и раньше. Забудьте раз и навсегда, что я был врачом. Корпорация медиков вычеркнула меня из своих рядов более четырех лет назад.

Она потрясла головой как ребенок, застигнутый на месте преступления.

— Как хотите, Тэд.

— Что касается моих планов, то сейчас они состоят в покупке пачки «Американки» и чашки шоколада с рогаликами — этой роскоши свободного человека, о которой я мечтал месяцами.

Она притормозила, когда мы проезжали через деревню Лианкур, и остановилась возле табачной лавочки, открытой, несмотря на столь ранний час.

— Здесь?

Я пожал плечами.

— А почему бы и нет?.

Мы уселись на террасе.

Когда официант ушел, поставив перед нами дымящиеся чашки с .шоколадом, Анна вынула из сумочки конверт и подала его мне.

Заметив мое недоумение, она пояснила:

— Это все ваше. Там оставалось множество невыплаченных по счетам гонораров. К счастью, все денежные вопросы, включая и банковские, разбирала я. Целых три месяца объезжала ваших клиентов. Естественно, кое-кто отказался платить, ссылаясь на все эти судебные дела, но таких были единицы. Из собранного я смогла не только рассчитаться с кредиторами, но и переводить ежемесячно в тюрьму немного. В итоге на вашем счете осталось еще несколько тысяч франков. Мой отчет лежит в конверте.

Действительно, в начале -каждого месяца я получал переводы на разрешенную заключенным сумму и мог кое-что покупать в тюремной лавочке. Поскольку они были анонимными, я считал, что деньги посылала Мари-Клод.

Очевидно, Анна угадала мои мысли, ибо торопливо добавила:

— Очень жаль вас разочаровывать, но деньги посылала я.

Я покачал головой, смущенно улыбнулся и убрал конверт в карман.

— С периодом разочарований давно покончено. Огромное спасибо, что вы, так поступали. Это меня сильно поддерживало. А оставшиеся деньги- мне очень пригодятся.

— Не сомневаюсь. Но какие же все-таки у вас намерения?

— Поговорим об этом позже, а пока мне хочется уже уехать отсюда, тем более, вы наверняка спешите на работу... Конечно, если не получили огромного наследства, которое позволяет жить на ренту!

— Нет, я медицинская патронажная сестра при одной крупной лаборатории. Относительно свободна и прилично зарабатываю.

Лианкур находится в восьмидесяти километрах от Парижа. По дороге мы поболтали.

— Почему же вы не вышли замуж, Анна? Такая молодая-, красивая и умная... Или вам по вкусу одиночество?

Она пожала плечами, глядя на дорогу.

— Нет, конечно. Я самая обыкновенная женщина. Просто не удалось еще встретить человека моей мечты.

Добравшись до окраин Парижа, Анна обратилась ко мне:

— Когда ваша жена выехала из квартиры в Нейи, я забрала там кое-какие вещи и спрятала у себя. Наверное, вам хочется переодеться?

— Чудесная мысль! А что вы знаете о Мари-Клод? После развода она не подавала о себе вестей?

— Она живет в Сен-Клу и, кажется, чудесно, поэтому о ней не беспокойтесь.


* * *

Анна занимала маленькую квартирку, состоящую из жилой комнаты и спаленки, в современном доме на площади Перейр.

Надушенный, выбритый, в дорогой тенниске и серых брюках (остатки прежней роскоши), я присоединился к Анне в гостиной. Она поджидала меня. На низком журнальном столике стояла бутылка шотландского виски.

— Конечно, для аперитива еще рано, но, надеюсь, он доставит вам удовольствие.

Я уселся рядом с ней и выпил свою порцию, смакуя ее маленькими глоточками и вздыхая от удовольствия,

— Забыл отметить еще .одно ваше качество, Анна. Вы очень внимательны. Уж не знаю, кто станет человеком вашей мечты, но он будет необычайно счастлив.

Она взглянула на меня с легкой улыбкой и тихо прошептала:

— Он как две капли воды похож на вас, Тэд... он ваш близнец...

Откинувшись на спинку дивана с бокалом в руке, я вдруг почувствовал себя идиотом. Пять лет, проведенные среди отбросов человеческого общества, ожесточили меня и закалили физически и морально, но не подготовили к такого рода признаниям.

Я поставил бокал на стол и неловко спросил:

— Что вы имеете в виду?

Она тряхнула головой, продолжая улыбаться.

— Неужели и правда не понимаете? А я-то надеялась, что вы освободите меня от формальностей, но, видимо, ошиблась. Придется объясниться.

Я встал, обнял девушку за плечи и поднял с дивана. Ее глаза были устремлены на меня, лицо оставалось серьезным. Мягкие, нежные губы приоткрылись, она прижалась ко мне, потом отодвинулась немного и выдохнула:

— Тэд!..


* * *

Наверное, было уже больше двенадцати дня. Через открытое окно в комнату проникали порывы жаркого воздуха. Мы лежали рядом, Анна тихо и спокойно дышала.

Приподнявшись на локте, я взглянул на стенные часы.

— Ты не голодна?

— Ммм...

— Одевайся, я приглашаю тебя завтракать.

— А ты не хочешь остаться дома? У меня есть все что нужно!

— Думается, женой ты будешь еще лучшей, чем секретаршей.

— Господи,— сказала она, нежно прикасаясь к моей обнаженной груди,— вот ты называешь себя стариком, но о более внимательном возлюбленном нельзя даже мечтать...

Это заявление требовало доказательств с моей стороны. В итоге мы встали с постели только через два часа.


* * *

— Зачем же, Тэд, зачем?

Только что я поделился с Анной своими планами.

— Я должен найти тех, кто меня погубил, и покарать их.

— Но это же дело полиции, а вовсе не твое!

Я нетерпеливо пожал плечами.

— Для полиции оно давно закончилось, там нашли и осудили виновного. Но, к несчастью, я с этим не смирился, меня не устраивает роль козла отпущения.

— К чему же это приведет?

— Послушай, я просто защищаю собственные интересы.

Лучше бы мерзавцы, ограбившие лабораторию, убили меня тогда, чем превращать в изгоя на всю жизнь. Исключение из списка врачебной корпорации означает конец медицинской карьеры, а ведь именно в этом и был весь смысл моей жизни. На мне висит судебное дело, его так же невозможно сбросить с себя, как избавиться от проказы, разрушающей тело больного. Да, да, это отвратительное позорное клеймо навечно приросло ко мне и уйдет вместе со мной в могилу. Да и сам я не могу избавиться от воспоминаний о пяти годах, проведенных в тюрьме. И успокоюсь, только добившись истины.

— Но у тебя на это не более одного шанса из ста!

— Даже будь у меня один из тысячи, я бы и то его использовал. В конце концов, мне нечего терять.

— Как это нечего? А меня? — Она подошла с серьезным лицом.— Я люблю тебя, Тэд. Люблю с той минуты, как мы познакомились. Но ты был женат, и я не смела открыться. А теперь свободен и юридически, и морально. Мне безразлично, что ты сидел в тюрьме и исключен из рядов врачей. Если только хочешь, я всегда буду рядом с тобой, и тебе не найти более верной и преданной жены.

Анна, красивая, молодая, была настоящей наградой за все мои переживания. К тому же я только что убедился, какая это любовница... Впрочем, стоит ли об этом говорить?

Её признание взволновало меня своей откровенностью, величием гордой женской любви и чистоты. Я мог ответить только одним: прижать ее к груди.

— Я тоже люблю тебя и буду счастлив провести рядом с тобой всю жизнь, но наши чувства здесь ни при чем. Нужно найти виновных, просто необходимо! Как ты не понимаешь?

Некоторое время она молчала, потом со вздохом отстранилась от меня.

— Да, Тэд, понимаю. Но как практически это осуществить?

— У меня было достаточно времени для размышлений, целых пять лет. Есть два человека, которые непременно в курсе этого дела. Марсель и Моника Вотье.

— Кто такой Марсель?

— Молодой механик из гаража, которому я передал машину для профилактического осмотра и текущего ремонта накануне моей поездки в Бельгию. Он должен был смазать ее, почистить, подвинтить, сменить масло и прочее. Я не присутствовал при этом и забрал машину накануне, в шесть вечера. У него было вполне достаточно времени отделить кожаную обивку от дверцы и спрятать под ней пакеты с наркотиком.

— А он бы согласился на такую подлость?

— Во-первых, совсем не обязательно это сделал он сам. Преступник мог услать его из гаража под каким-то благовидным предлогом и все совершить лично. А во-вторых, за большие деньги можно пойти на многое. Во всяком случае, Марселю известно нечто, и я не сомневаюсь, что он мне об этом расскажет.

— Если захочет!

— Ничего, я сумею заставить его говорить.

Увидев выражение моего лица, Анна перевела разговор на другую тему:

— А Моника Вотье?

— Эта шлюха отказалась подтвердить, что я был у нее между одиннадцатью и часом ночи. Думаю, ее показания сыграли основную роль. Хотя судья и не был уверен в моем участии в ограблении лаборатории, но и доказательств противного не имел. Вот почему я получил максимальный срок по этой статье.

— Почему же она скрыла правду?

— Потому что кто-то был в этом заинтересован.

— Кто же?

— Именно это мне и предстоит узнать.

Я снял телефонную трубку и набрал номер, запечатлевшийся в моем мозгу на всю жизнь, мысленно моля бога, чтобы Моника никуда не переехала.

— Алло, слушаю.

Я облегченно вздохнул: это был ее голос.

— Мадемуазель Моника Вотье?

— А со мной кто говорит?

— Мне хочется лично с вами побеседовать. Могу я зайти через полчаса?

— Но кто это? — удивленно повторила она.

Подумав, я решился:

— Тэд Спенсер.

Наступила тишина.

— Как вы сказали?

— Тэд Спенсер. Вы прекрасно разобрали мое имя. Не надо притворяться.

— Да, да, конечно... Но я не хочу вас видеть... Нам не о чем разговаривать.

— Возможно, вы считаете так, но мне потолковать есть о чем. А поскольку это необходимо, предпочитаю немедленно.

Было слышно, как часто она дышит в трубку.

Я добавил:

— Не бойтесь, это будет вполне дружественная встреча. Меня осудили давно, наказание я отбыл, так что у вас нет оснований для страха. Все в прошлом!

— Да, конечно... Но только не сейчас. Лучше я вам позвоню сама. Только куда?

— Мне некуда звонить. Я говорю из автомата. Встретимся, скажем, через два часа. Такое устраивает?

— Ну... возможно.

— Чудесно, тогда в семь вечера я буду у вас.

Я повесил трубку раньше, чем она. смогла ответить.

Анна с удивлением, посмотрела на меня.

— Почему ты говорил, что звонишь с улицы?

— Не хотел давать твой номер телефона. Это мое личное дело, не надо тебя в него вмешивать.

— Если ты меня любишь, то все касающееся тебя в равной степени относится и ко мне.

Не желая бесконечно спорить, я решил, что нужно раз и навсегда поставить все точки над «Ь>.

— Послушай, Анна. Поверь, я действительно люблю тебя. Это не пустая фраза. Ты воплощаешь в себе все, о чем я мечтал долгие годы одиночества, когда ни на что не смел надеяться... Ты не одобряешь моего намерения найти тех мерзавцев, по милости которых я попал в тюрьму? Конечно, человеку, не испытавшему на своей шкуре всего, что досталось мне, причем совершенно несправедливо, трудно понять стремление отомстить обидчикам. Не говоря уже о том, что подобная задача не по плечу такой девушке, как ты, моя дорогая...

Вспомни, что говорил на процессе прокурор. Морфия из лаборатории Блондинга было похищено на полтора миллиарда франков. Значит, организаторы кражи были не новичками в делах подобного рода, не любителями, а людьми опытными и ловкими. Узнав, что я на свободе, они начнут действовать, причем весьма решительно и неделикатно. Поэтому я буду вести игру один, на свой страх и риск, и не позволю тебе встревать в это крайне опасное дело.

Анна покорно склонила голову.


* * *

Фасад гаража был заново выкрашен и имел новую вывеску. Я задержался на пороге в поисках знакомого лица, но тут ко мне подошел мужчина лет пятидесяти, в сером, хорошо сшитом костюме.

— Месье чего-нибудь желает?

— Вернее, кого-нибудь. Месье Женарден здесь?

— Это мой предшественник. Он умер в прошлом году, и я купил этот гараж. У вас к нему личное дело?

— И да, и нет. Я хочу видеть механика, который когда-то у него работал. Некого Марселя.

— Марселя? Что-то не помню такого. Когда это было?

— Пять лет назад.

На его лице отразилось сомнение.

— Понимаете, у меня была собственная бригада прекрасных специалистов, поэтому я почти полностью заменил штат.' Остался один мойщик Сорди, теперь он работает смазчиком. Может, хотите с ним поговорить?

— Охотно, если это возможно.

— Пройдите туда, на платформу.

Он махнул рукой в ту часть гаража, где машины на возвышении готовились к ремонту.

Мужчина в синей спецовке бросил на меня равнодушный взгляд, продолжая двигать прибором, из которого вырывалась струя жидкости для обработки нижней части кузова. Мне пришлось повысить голос, чтобы перекрыть шум компрессора.

— Вы давно здесь служите?

— Да, а в чем дело?

— Мне нужна одна справка.

— Какая?

Я молча достал из кармана пачку денег, взял бумажку в пятьдесят франков и показал ему. Он повернулся, выключил компрессор и насмешливо посмотрел на меня.

— Если это связано с будущими гонками, то вы ошиблись адресом. Я не в курсе, участники со мной не откровенничают.

— Нет, все гораздо проще. Вы знали Марселя?

Он нахмурился, напрягая память.

— Марселя? Какого Марселя?

— Брюнета высокого роста. Он тут занимался текущим ремонтом машин.

— Ах, этого? Конечно, знал. Мы были очень дружны до его ухода .отсюда.

— А где он сейчас, неизвестно?

Сорди покачал головой.

— Он давно уволился. Еще несколько лет назад. Говорят, открыл свое дело. Будто бы получил большое наследство.

Он потер ладонью лоб, вытащил из пачки сигарету, закурил и продолжил:

— Один мой приятель встретился с ним в шестьдесят четвертом году где-то близ Сен-Рафаэля. Марсель хвастал, будто купил прибыльную автозаправочную станцию и дела его идут прекрасно.

Он прищурился и пристально посмотрел на' меня.

— Скажите, а не тот ли вы врач, который имел неприятности с полицией? Помните, из-за наркотиков.

Я протянул ему банкноту.

— Совершенно верно, тот самый.

— Я почему-то так и подумал. А зачем вам Марсель?

— Мне нужно его повидать. Вы знаете его фамилию?

— Бланк. Марсель Бланк. К сожалению, больше мне ничего не известно, доктор.

Вот уже второй человек сегодня произносил это дорогое для меня обращение. В груди моей что-то болезненно сжалось.

— Не могли бы вы хотя бы приблизительно сказать, когда Марсель уволился?

Он запустил руку в волосы и подмигнул.

— Это я могу.

Он отошел к застекленной части гаража и через несколько минут вернулся. '

— Третьего сентября 1960 года.

— Вы уверены?

— Вполне. Проверил по,регистрационной книге выхода на работу.

— Большое вам спасибо.

— Переживаете за отсидку?

— Да нет, все уже позади.

— Не унывайте, доктор. Говорят, за одного битого двух небитых дают... Все образуется.

Меня арестовали двадцать девятого августа, а Марсель уволился третьего сентября, заявив, что получил наследство!

Я выпрямился и довольно улыбнулся.

Марселя Бланка я найду. Пусть объяснит мне, откуда у него появились богатые родственники и огромное наследство именно в то время, когда таможенники нашли пакеты с наркотиками в моей машине, которой он лично занимался много часов перед моим отъездом в Бельгию.


* * *

Квартира Моники Вотье находилась на проспекте Хош близ площади Этуаль. Было всего шесть вечера, и я имел достаточно времени, чтобы пойти к ней пешком.

По дороге я стоял у витрин магазинов, глазел на дома, на прохожих и машины, наслаждаясь своей свободой.

Наконец я увидел большое серое здание и зашел в него. Консьержка занималась сложным вязаньем с очень путаным рисунком и даже не подняла головы, когда я проходил мимо.

Минуя лифт, я поднялся по лестнице и собрался уже протянуть руку к звонку над медной дощечкой с фамилией. Но тут с удивлением заметил, что дверь не заперта. Все же я позвонил и стал ждать, прислонясь к стене.

Пришлось повторить это три раза, но ответа не последовало.

Наконец я открыл дверь, вошел в переднюю и громко проговорил:

— Мадемуазель Вотье!

Позади раздался шорох. Не успел я обернуться, как получил сильный удар по голове. Перед глазами у меня поплыло, и я как сноп свалился на пол.

 Глава 5

Очнулся я с невероятной болью в затылке. Инстинктивно поднял руку для защиты и открыл глаза.

Я лежал на полу. Голова трещала от удара. Наверное, тот, кто это сделал, подумал, будто прикончил меня, и скрылся.

Борясь со слабостью и болью, с усилием я встал на колени и заметил, что нахожусь не в, прихожей, а в спальне Моники Вотье.

Кровать стояла рядом, она сама лежала на ней, раскинув руки.

Мое внимание привлек блестящий предмет у нее на груди. Приглядевшись, я понял, что это рукоятка кинжала, лезвие которого вонзилось в ее тело.

Ошеломленный, я смотрел на страшную картину, не веря своим глазам, затем приблизился и по старой привычке пощупал пульс. Рука Моники была еще теплая, видимо, ее убили совсем недавно.

Заметив на ночном столике телефон, я собрался было вызвать полицию, но меня остановил инстинкт самосохранения.

Рассудок сработал четко.

Я отдернул руку от трубки и быстро обошел спальню и остальные помещения. Нигде никого не было.

Зачем меня втащили туда?

Вторичный осмотр трупа все объяснил. Моника держала в руке осколок фарфоровой вазы.

Их замысел прояснился. Хорошо продуманный план, ничего не скажешь. Моника Вотье отказалась подтвердить мое алиби. Выйдя из тюрьмы, я тут же заявился к ней, принялся укорять за прошлое, поссорился и убил. Она пыталась защищаться и разбила о мою голову вазу, оказавшуюся у нее под рукой.

Все оказалось учтено: мотив, жертва и сам убийца были налицо.

Пришлось бы мне погибнуть, если бы я -задержался и был обнаружен.

Надо было немедленно удирать.

Судя по часам, все произошло не более десяти минут назад. Убийца ожидал моего прихода к семи и наверняка высматривал из окна. Он заколол Монику, спрятался за дверью прихожей и, как только я вошел, оглушил, меня ударом по голове. Потом втащил в спальню.

Я вытер платком телефонную трубку, подумал немного и то же проделал с рукояткой кинжала. Ведь пока я был без сознания, убийца мог прижать к ней мои пальцы. Осколки вазы говорили б продуманности всех мелочей.

Взглянув в последний раз на убитую, я вышел, прикрыв платком дверную ручку.

Все еще поглощенная вязаньем, консьержка так и не взглянула на меня.

Я прошел по улице метров пятьдесят и услышал вой полицейской сирены: машина приближалась со стороны площади Этуаль. Она вынырнула из-за поворота, промчалась мимо меня и остановилась перед домом, где жила Вотье.

Из нее выскочили трое полицейских и вбежали в подъезд, из которого я вышел недавно.

Удалился я медленно, боясь привлекать к себе внимание. Не спешил совсем, хотя прекрасно понимал, что, прокопайся я хоть пару минут в квартире Моники, сегодня вечером оказался бы в тюрьме и когда-нибудь на рассвете вышел из нее только на центральный двор Сайте, где устанавливалась гильотина для приговоренных к смертной казни!

«У тебя есть только один шанс из ста»,— кажется, так меня предупредила Анна.


* * *

В кафе, где мы встретились с Анной, было почти пусто. С первого взгляда, брошенного на меня от порога, она, видимо, поняла: что-то стряслось. По телефону я не мог ей ничего сообщить.

Анна села рядом, обеспокоенно глядя мне в лицо.

— Что случилось, Тэд?

Я рассказал ей все, начиная с посещения гаража и кончая бегством из дома на проспекте Хош. Анна не прерывала, только глаза ее были встревожены. Она боялась за меня.

— Но это же чудовищно... Иди скорее в полицию и расскажи о случившемся.

— Нет, дорогая, такое исключено. В конце концов сыщики — это всего лишь сыщики, а не ясновидцы, обвинять их в неверных выводах порой просто невозможно, В свое время Лемер правильно говорил: «Полиция считается только с фактами». Сколько бы я ни доказывал, что шел к Монике с самыми лучшими намерениями, получил потом удар по голове от какого-то человека-невидимки, а очнувшись, лежал уже в спальне возле кровати, на которой была заколота Моника,— никто этому не поверит. Меня арестуют, обвинят в преднамеренном убийстве, а что за это полагается — сама знаешь.

Здесь Анна побелела как полотно и поднесла руку к губам, чтобы сдержать невольный крик. Я обнял ее за плечи и на секунду прижал к себе.

— Напрасно ты волнуешься — пока со мной ничего не случилось. Консьержка меня не видела, следов моих там не осталось, и никто, кроме тебя, не знает, что я туда ходил.

— Но еще убийца!

— Безусловно, только он не может об этом говорить.

— Но ведь полицию кто-то оповестил?

— Конечно, был такой же анонимный звонок, как тот, что предупредил о пакетах с наркотиком в моей машине. Сценарий разработан, несомненно, тем же автором, но на Сей раз мне повезло: я ухитрился выскочить из ловушки до того, как она захлопнулась и меня смогли «поймать с поличным».

— Какой кошмар!

— Да, если бы я пришел в себя несколькими минутами позже, стал бы конченым человеком.

Мы долго сидели молча, пока официант нас обслуживал. Когда он отошел, Анна спросила:

— Надеюсь, теперь ты не хочешь осуществлять свой план?

— Наоборот, более чем раньше. Сейчас уже нет сомнений, что Моника Вотье получила немалые деньги за то, что уничтожила мое алиби. Возможно, даже в виде пожизненной ренты. Когда я позвонил и заявил, что хочу ее видеть, она тут же предупредила кого-то из членов банды, с которым, очевидно, не теряла связи. Этот человек приехал к ней, проследил за мной из окна, в последний момент заколол Монику, которая, конечно, ничего подобного не ожидала. Затем подготовил всю сцену и спокойно сбежал. Консьержка на него обратила не больше внимания, чем на меня. Далее убийца добрался до ближайшего бистро и оттуда позвонил в полицию... Возможно, даже из этого.

Анна невольно испуганно оглянулась.

В этот час в заведении был только один завсегдатай, оживленно обсуждавший с барменом шансы на выигрыш у хоккейной команды «Мирабель», за которую оба они болели.

— Убийство Моники Вотье доказывает, что я на правильном пути. Раз они решили пойти на мокрое дело, значит, напуганы, ну а паника, как известно, никогда не была хорошим советчиком.

— Но они убьют тебя, если найдут, Тэд.

Я пожал плечами. Жизнь превратила меня в фаталиста.

— Конечно, это было бы для' них проще всего. Но, рассуждая отвлеченно, теперь я уже не могу отступить, мне необходимо идти до конца, ибо на повестке дня стоит вопрос: кто — кого? Если Марсель Бланк уехал отсюда, и скорее всего в район Лазурного берега, мне придется разыскать его там.

— Но Лазурный берег велик.

— Знаю, но, думаю, у меня есть нужное знакомство.


В последних известиях по радио в тот же вечер сообщили об убийстве Моники. Комментатор ограничился изложением голых фактов, закончив традиционной фразой о серьезных подозрениях полиции. Я, конечно, не знал, насколько последнее соответствует истине.

Но как бы там ни было, стало ясно, что мне лучше сейчас не пользоваться своим паспортом, дабы избежать неприятностей.

Анна приготовила закусить, но я ни к чему не притронулся: переживания лишили меня аппетита.

— Схожу-ка, я к одному типу, который, надеюсь, сумеет мне помочь. Вернусь поздно. Ты не волнуйся.

— Хочешь, я поеду в машине следом?

— Нет, не надо. Я буду крайне осторожен. Повторяю, не волнуйся за меня.


* * *

В тюрьме Лианкура я подружился с одним заключенным, Андре Мейнелем, который отбывал наказание за участие в ограблении провинциального банка.

По своему уму, начитанности, манерам и умению изъясняться он резко отличался от остальных арестованных. За несколько дней до моего освобождения он мне доверился:

— Если у тебя возникнут затруднения, обратись от моего имени к Роберу Пастелю. Он только что открыл кафе на Рю-Риволи, которое называется «Сумерничание при свечах». Это свой человек, на него вполне можно положиться.


* * *

Выйдя из метро, я бродил по кварталу, пока не наткнулся на нужный мне кабачок. Несколько ступенек вели в подвал,  где оказалось около десятка» столиков и бар позади.

Оправдывая свое название, помещение освещалось свечами, нагар с которых стекал в разноцветные розетки. Под потолком стоял туман от табачного дыма, приятно пахло стеарином. В узком проходе между столиками танцевало несколько тесно обнявшихся пар.

В основном здесь была молодежь до двадцати лет, и на столах соответственно стояли бутылки с кока-колой и фруктовыми напитками.

Я прошел через зал и спросил бармена:

—- Месье Робер Пастель здесь?

— Еще нет, но должен скоро прийти.

Прекрасно, в таком случае дайте мне пока бокальчик красного.

Он обслужил меня и отошел в другой конец стойки, откуда продолжил с явным недоверием наблюдать за мной. Я успел выкурить, две сигареты, прежде чем появился мужчина лет тридцати в строгом синем костюме. Он жестами, поприветствовал некоторых завсегдатаев и подошел к бармену, который ему что-то тихо сказал, кивнув на меня.

Мужчина подошел.

— Я Робер Пастель, что вам угодно?

Тон у него был крайне сухой и даже недоброжелательный.

— Мне надо поговорить с вами по личному делу. Нет ли у вас уголка, где' нам никто не помешает?

Он смерил меня с головы до ног оценивающим взглядом, затем процедил сквозь зубы:

— У меня есть маленькая комнатушка — кабинет. Пойдемте туда.

Мы прошли через зал, он отворил дверь рядом с баром и включил свет. Мы очутились в каморке с темным письменным столом орехового дерева, небольшим несгораемым шкафом у стены и кожаным диваном.

Пастель закрыл дверь и обратился ко мне:

— Так в чем же дело?

На этот раз вопрос прозвучал с неприкрытой агрессивностью.

— Меня послал к вам Андре Мейнель.

Глаза его сверкнули, но, видимо, он все еще мне не доверял.

— Ах так? Где же вы встретились?

— В Лианкуре. Я вышел оттуда сегодня утром. Андре просил передать, что «последнюю дверь труднее всего открыть».

Я не знал расшифровки этой фразы, но она послужила паролем.

Услышав ее, Пастель покачал головой и засмеялся.

— Прости, что я так плохо тебя встретил. Во всем виноват этот путаник, бармен Луи. Он вообразил, будто ты легавый.

Между заключенными было принято обращаться друг к другу на «ты», поэтому я понял, что он отнес меня к «своим», и спросил с улыбкой:

— Отчего же он так подумал?

— А черт его знает... обожди, я сейчас вернусь.

Через три минуты он пришел с бокалами и бутылкой хорошего вина.

— К сожалению, у меня нет собственного бара в кабинете, не то что в американских фильмах.

Он наполнил фужеры до краев и поднял свой.

— Будем здоровы! А теперь скажи, чем я могу помочь?

— Понимаешь, я влип, мне надо срочно уносить ноги. Необходим паспорт, и побыстрей.

Он отпил глоток вина, не переставая вглядываться в меня.

— Могут пришить мокрое дело. Полиция воображает, будто я...

Он поднял руку, прерывая меня.

— Это неважно, прочее меня не касается. Ты пришел от Мейнеля, и точка. Я не дам погибнуть человеку, которого прислал мой друг. А если я тебя разглядываю, так это затем, чтобы решить, какой паспорт тебе подойдет. Фотокарточки-то нету небось?

— Об этом я просто не подумал.

— Документ нужен немедленно?

— Если возможно.

Видя мою нерешительность, он сказал:

Этот кабак у меня всего три месяца, и легавые сюда еще носа не совали. Как ты заметил, клиентура — молодежь, ведет себя смирно, ни драк, ни скандалов. Сам я работал по автомобильной части, отсидел пять лет в Клерво. Можешь мне поверить, Лианкур — дворец по сравнению с той дырой. Если случайно станут прочесывать все подобные заведения,то тебя скорее зацапают здесь, чем в другом месте, ну а меня прикроют. Поэтому иди-ка в общий зал, вид у тебя вполне приличный. Так оно будет спокойнее.

Он провел меня к столику, затем подошел к бармену. Тот вскоре принес бокал, бутылку белого вина, какую-то закуску и смущенно сказал:

— Извините, я здорово накололся. Принять вас за легавого было непростительной,ошибкой. Так опростоволосился...

Он сокрушенно покачал головой и вернулся за стойку.

Я потягивал вино, безразлично глядя на танцующих. Девица за соседним столиком покачивалась в такт музыке. Заметив меня, она крикнула:

— А вам не хочется потанцевать?

Ей было лет восемнадцать, не больше, блондинка с полным румяным лицом. Я невольно засмеялся.

— Боюсь, что мне это уже не по возрасту!

— Для танцев возраста не существует,— убежденно возразила она. — Я знаю двадцатилетних парней, которые по сравнению с вами развалины.

Поскольку это было похоже на комплимент, я принял подобающе скромный вид. А когда бешеный ритм сменился плавным блюзом, я подошел к ней.

— Вот, пожалуй, единственный танец, который я рискну исполнить.

Она радостно вскочила мне навстречу, и мы присоединились к толпе, сгрудившейся между столиками. Я не опасался за свое умение танцевать, ибо единственное, что мы могли делать в такой тесноте,— это раскачиваться на одном месте из стороны в сторону, стараясь не наступать на ноги соседям.

Партнерша объяснила, что у нее была назначена встреча с неким Роже, но после их бурного разговора по телефону она решила обидеться.

— А мне наплевать,— закончила девица,— я была уверена, что найду, с кем провести вечер.

Полагаю, если бы эта наивная толстушка знала, что я только сегодня утром вышел из тюрьмы и теперь, возможно, меня уже разыскивает полиция, она не с таким восторгом танцевала бы со мной.

Наконец вернулся Пастель, подмигнул мне и зашел в свой кабинет.

— Очень огорчен мадемуазель, но .мне приходится вас покидать...

— Как, уже?

— Матушка не разрешает поздно возвращаться домой. Она считает, что для меня это неприлично,— рассмеялся я.

Проходя мимо бармена, я хотел заплатить за угощение, но тот обиженно воскликнул:

— О, нет, нет. Это за счет заведения.

Пастель встретил меня плутовской улыбкой.

— А ты не теряешься, как я погляжу.

— Современная молодежь сама вешается на шею... Тебе удалось что-нибудь устроить?

— Думаю, это сойдет.

Он протянул мне паспорт на имя месье Жана Бурселя, родившегося в Монсе в 1920 году. Человек на фотографии имел со мной отдаленное сходство.

— Это самый подходящий из всех, что у нас были,— сообщил Пастель.— Если бы ты не спешил, можно было бы подыскать и получше. Во всяком случае, он не фальшивый. Его свистнули у одного парня в метро.

Если меня разыскивает полиция, придется ловчить, но они наверняка еще плавают, точных данных не имеют, поэтому такой паспорт может вполне сойти.

—- Ты уедешь из Парижа?

— Это необходимо.

— Что я могу еще сделать для тебя?

— Не найдется ли мне пристанища в районе Лазурного берега?

Он подумал и ответил:

— Думаю, найдется. Сходи от меня к Шарлю Кусселли. У него приморское бистро в Каннах, улица Антиб. Называется «Пальма».

— А нельзя нацарапать ему пару слов? Вдруг не поверит?

— Откровенно говоря, в подобных случаях писать небезопасно и я предпочитаю этого не делать. Просто позвоню ему завтра утром. Как тебя зовут?

— Доктор Тзд Спенсер.

В глазах его появилось любопытство. Он пристально посмотрел на меня и нахмурился.

— Спенсер? Доктор Спенсер? Врач, погоревший на наркотиках?

-- Точно.

Он закурил сигарету, выпустил дым через нос и тихо спросил:

— Хочешь найти тех, кто подвел тебя под монастырь?

— Видно, от тебя ничего не скроешь...

Он протянул мне руку.

— Желаю удачи! Могу дать монет, если потребуется.

— Спасибо, пока есть... Андре Мейнелю, если встречу, скажу, что у него есть настоящие друзья.


* * *

Увидев меня, Анна вздохнула с облегчением, и на ее глаза навернулись слезы радости.

Я коротко изложил ей свой план. Она не осмелилась возражать, хотя совершенно очевидно не разделяла моего намерения расквитаться с преступниками.

— Может быть, ты возьмешь мою машину?

— Нет, поеду поездом, это не так рискованно. Я смотрел, он идет туда в девять утра.

— Я провожу тебя на вокзал. Ты еще успеешь выспаться.

Она ушла в спальню, а я продолжал сидеть в гостиной, погруженный в свои невеселые думы. Вскоре она вернулась в очаровательной зеленовато-голубой пижаме.

До самого отъезда я так и не сомкнул глаз. Что касается пижамы, Анна надевала ее зря, пижаму пришлось снять сразу же. 

 Глава 6

Измученный неотвязными мыслями и дорогой, я приехал в Канны лишь к восьми вечера. Ехал я в вагоне второго класса с каким-то многочисленным семейством. Целая ватага горластых детей непрерывно лазила вверх и вниз по полкам под наблюдением толстой мамаши, от которой нестерпимо несло чесноком и дешевым красным вином. Голова моя раскалывалась от бесконечного мелькания малюток, их ссор и воплей, не говоря уже о зычных окриках родительницы.

Перед киоском у вокзала меня поджидало неожиданное потрясение: на первой странице газеты красовались фотографии Моники и моя со следующей надписью:

«Пала ли певица жертвой мести?»

К счастью, мой снимок, взятый из судебного дела пятилетней давности, был плохим.

Сидя за столиком в кафе «Терминус», я внимательно прочитал статью. Полицейских предупредил анонимный телефонный звонок. Те сразу же выехали по указанному адресу и в доме Моники нашли еще не окоченевшее тело. Заколовший ее убийца успел скрыться. Жертва пыталась защищаться, в руке у нее был зажат осколок вазы, другие осколки валялись на полу. Не обнаружилось ни отпечатков пальцев, ни прочих следов.

Все это я уже знал, но дальнейшее меня сильно заинтересовало. Полицию уведомили, что во время моего процесса Моника отказалась подтвердить факт нашего ночного свидания с ней и таким образом уничтожила мое алиби. Поэтому меня разыскивали как свидетеля.

Сразу стало ясно, что инициаторы кампании против меня, организовавшие последнее преступление, которое могло стоить мне жизни, не теряли времени даром. Подтверждением тому был звонок в полицию, известивший об убийстве Моники Вотье.

Но кто же это человек? Кто за ним скрывается?

За перевозку и продажу наркотиков я рисковал всего несколькими годами свободы, а теперь на карту была поставлена моя голова. Я точно знал, какие «свидетельские показания» ждала от меня полиция. Признайся я только, что был у Моники, меня бы тут же обвинили в убийстве из мести. Все говорило против: время убийства, отсутствие очевидцев, мое исчезновение. Месть показалась бы судье достаточным мотивом, и присяжные тоже бы согласились.

Человек, только-только вышедший из тюрьмы, не может рассчитывать на снисхождение: его бывшее дело играло бы роль колокольчика на шее прокаженного. Оно бы предупредило всех, что этот человек опасен.

Мое внимание привлекла одна деталь: в коротенькой биографии Моники упоминалось, что пять лет назад она приобрела магазин модного платья в районе улицы Фобург-Сен-Жермен.

Именно тогда Марсель Бланк «унаследовал» крупный капитал, благодаря которому приобрел гараж с бензоколонкой. Тогда и Моника Вотье обзавелась магазином. Участникам моего дела щедро заплатили за молчание. Оно было настолько необходимо, что теперь одного из них просто ликвидировали...

Я не знал своего противника, но понял, что он безжалостен, ловок и неразборчив в выборе средств. Борьба с ним будет не на живот, а на смерть.

Теперь мне уже действительно нечего было терять, все обернулось против меня: полиция, общественное мнение, банда беспринципных, умелых преступников... Как животное, затравленное сворой гончих, я мог только драться, прижавшись спиной к стене.

Возможно, я погибну, но и недруги мои дорого заплатят: я не намерен даром отдавать им свою шкуру.


* * *

Канны еще были полны курортников.

В своем уже старомодном костюме, с необычно для этих мест бледным лицом, я чувствовал себя белой вороной в веселой толпе загорелых отдыхающих, которые расхаживали повсюду в шортах и сандалетах на босу ногу.

«Пальма» находилась в самом центре коммерческой части улицы Антиб.

Это был маленький бар, стены которого, отделанные деревянными панелями, придавали помещению респектабельный «британский» вид. Приглушенная музыка сопровождала негромкие разговоры многочисленных посетителей, собравшихся здесь, несмотря на довольно поздний час.

Бармен в строгой белой куртке спросил, что мне угодно.

— Могу ли я видеть Шарля Кусселли?

Он молча кивнул и подошел к столику, за которым сидели трое. Наклонился к одному из них и что-то прошептал. Тот коротко ответил, быстро взглянул на меня, и бармен тут же вернулся.

— Месье Кусселли благодарит, но товар у него еще есть. Он вам позвонит, когда надо будет сделать заказ. — Я было открыл рот, чтобы рассеять недоразумение, но бармен тихо добавил: — Приходите через полчаса, пока здесь пахнет жареным.

Хотя я не совсем понял значение последней метафоры, но в сочетании с красноречивым взглядом эти слова подсказали мне, что правильнее всего убраться отсюда подобру-поздорову. Я взял чемоданчик и поспешно переменил место, устроившись за столиком бистро шагах в двухстах от «Пальмы».

Очевидно, Кусселли был предупрежден о моем приезде и с первого взгляда удостоверился в моей личности.

Но почему у него была полиция?

Только Пастель знал о моей поездке в Канны, тамошнего адреса я Не сообщил даже Анне. Я вполне доверял ей, но она была категорически против возобновления моих контактов с бывшими заключенными.

А между тем только у них я мог встретить полное понимание и почувствовать себя в безопасности. Узнав мое подлинное имя, любой буржуа бросился бы к ближайшему участку полиции и сообщил там обо мне, свято веруя, что способствует общественному спасению.

— Может быть, это случайное совпадение?

— Прошу прощения?..

Ко мне наклонился официант, так как я нечаянно заговорил вслух. Я заказал полкружки пива и взглянул на себя в зеркало. Если и дальше стану так бормотать, меня быстренько сцапают...

Через час я вернулся в «Пальму».

Столик, за которым сидели двое с Кусселли, теперь был занят какой-то парой.

Бармен жестом пригласил меня следовать за ним и открыл дверь с надписью «Черный ход». За ней виднелась лестница.

— Поднимайтесь, месье, он вас ждет.


* * *

Кусселли сидел перед экраном телевизора в скромно обставленной маленькой гостиной на втором этаже. Лет пятидесяти, массивный, с энергичным волевым лицом и щеткой седых волос. Он встал и подал мне руку.

— Спенсер? Извини, что принял тебя не сразу, но это были комиссар полиции и его помощник.

— У тебя ценные знакомства...

— Только не забивай себе голову ничем лишним. Я не настолько низко пал, чтобы служить у них осведомителем. Пользуясь тем, что я бывший зек, они частенько заходят сюда пропустить стаканчик-другой. Большого удовольствия мне это не доставляет, но, как говорится, с волками жить — по-волчьи выть.

С этими словами он достал из миниатюрного бара бутылку шотландского виски и налил мне добрую порцию.

— Ты обедал?

— Спасибо, я не голоден.

Он посмотрел на меня и покачал головой.

— Понятно... ты уже видел газеты.

— Да, сразу после поезда.

— Фотография не очень похожа, но я тебя тут же узнал. Именно поэтому и попросил временно удалиться.

— Пастель предупредил обо мне?

— Да, он звонил утром, но не объяснил ничего. Что я могу для тебя сделать?

— Прежде всего мне нужно убежище на несколько дней, если, конечно, это возможно.

— У меня здесь три комнаты на нижнем этаже, можешь выбрать любую.

— Спасибо. Затем разыщи мне адрес одной бензоколонки и станции по срочному ремонту автомобилей. Владелец ее некий Марсель Бланк.

— Где она? В Каннах?

— Знаю только, что на побережье в районе Лазурного берега.

Кусселли покачал головой и состроил гримасу.

— Побережье велико, таких бензоколонок множество.

— К несчастью, больше мне ничего не известно.

— Ты поручаешь мне работу детектива... Неужели это так необходимо тебе?

— Только ради этого я сюда и приехал.

Неожиданно решившись, я рассказал ему все. Кусселли понял меня и, ни в чем не усомнившись, не стал отговаривать.

— Ладно, в таком случае возьмемся за работу. Но не удивляйся, что на это потребуется время.

— Я боюсь только стеснить тебя.

— Пастель был мне как брат. Правда, с тех пор мы завязали и живем на виду. Я плачу налоги за погребок и пользуюсь уважением. Тебе у меня будет спокойно, только не высовывайся на улицу.

Он отвел меня в кокетливо обставленную комнатку, посредине которой возвышалась нарядная кровать. Я пощупал матрас.

— Не знаю, смогу ли я уснуть? Моя жизнь теперь так резко изменилась...

Он понимающе улыбнулся и показал на двери.

— Там — ванная, а это — туалет. Есть и радио, чтобы ты не скучал. Одного я не смогу сделать — привести к тебе девицу. Не подумай, многие бы с радостью прибежали, потому что ты еще здорово интересный мужчина, но я не верю их умению держать язык за зубами. Женщины очень болтливы, поэтому пока побудь лучше бобылем. А когда что-нибудь понадобится — звони.

Он протянул мне руку.

— Ни о чем не думай, Спи спокойно.

— Мне уже повезло хотя бы в том, что я познакомился с такими парнями, как Пастель и ты.

Он махнул рукой, отвергая всякие благодарности.

— Колесо жизни вертится без остановки, и ты это знаешь не хуже меня. Может статься, придет такой день, когда мне понадобятся твои услуги. Все мы крепко-накрепко связаны одной веревочкой.


* * *

В двенадцать ночи бармен принес мне бутылку шампанского в ведерке с колотым льдом и кое-какую еду.

— От хозяина. Кушайте на здоровье.

Он удалился, подмигнув, как заговорщик.

Я опорожнил бутылку, слушая радио.

Сложившись с усталостью после путешествия, выпитым виски и пережитым волнением, шампанское меня доконало. Я уснул, позабыв о том, что уже через двадцать четыре часа после освобождения по моим следам идет полиция... и целая свора убийц.


* * *

Мои наручные часы показывали десять. Я раздернул легкие тюлевые занавески и впустил в комнату солнце. Потом, не выдержав, приоткрыл окно, но не высунулся, боясь быть узнанным.

Язык мой заплетался, голова гудела. Ничего удивительного: за пять лет я впервые по-настоящему выпил.

Я успел принять душ к тому времени, когда появился Кусселли с подносом. Там была чашка горячего кофе, горка свежих румяных булочек и кипа газет.

— Привет! Ну, пришел в себя?

— С похмелья голова трещит. Отвык от вина.

— В таком случае почитай для разнообразия. Твоей особой пока еще заняты, но через несколько дней появится новая тема и тебя забудут.

— В отношении Марселя Бланка пока ничего?

— Я уже дал задание своим парням, но предупреждал ведь, что на это нужно время. Скажи, когда ты его найдешь, будет бурное объяснение?

Я пожал плечами, действительно не зная, что меня ждет.

— Возможно, все решится легко и просто, но могут возникнуть и неприятности.

— Видишь ли, я боюсь за своих ребят. Если с тобой... Одним словом, мне бы не хотелось их подводить.


* * *

Утро тянулось бесконечно долго. В газетах печатали в основном всякие фантастические предположения полицейских и репортеров относительно гибели Моники. Говорилось даже, что ее мог убить из ревности любовник. Но дневные газеты решительно отвергли эту версию, потому что тот, как выяснилось, во время убийства находился в Бордо, а значит, у него было неопровержимое алиби. И за отсутствием других подозреваемых я остался основным.

Впрочем, и газеты, и радио подчеркивали, что меня разыскивают только как свидетеля, но при этом сообщали мои приметы и напоминали о недавнем освобождении из тюрьмы.

Около часа дня бармен принес жареную свинину с картофелем, но я едва до них дотронулся.

Сидя перед окном, я, как любопытная старая дева из провинциального городка, смотрел сквозь тюль на улицу, на прохожих. Было жарко, солнечно и рукой подать до моря, но я не мог этим пользоваться.

Прохожие беззаботно улыбались, радуясь погожему деньку, болтали о пустяках. Все были легко одеты, я им страшно завидовал, тоже мечтая о праве гулять и наслаждаться жизнью, купаться и танцевать с хорошенькой девушкой, а не скрываться в запертой душной комнате.

«У тебя есть только один шанс из ста».

Эта фраза преследовала меня, как надоевший рефрен. Может, и правда было бы умней послушаться и не стараться встретиться с Моникой Вотье? Ведь тогда я бы мог пользоваться так дорого доставшейся мне свободой!

Но я тут же опомнился. Целых пять лет мысль о возмездии не давала мне покоя, поддерживала меня, помогла не опуститься, спасла от безумия.

Почему же теперь такое малодушие?

Я встал и принялся ходить по комнате. Четыре шага — поворот, еще четыре — снова поворот. На протяжении пяти лет вот так же я ходил по тюремной камере. А теперь просто сменил обстановку.


* * *

В одиннадцать вечера пришел Кусселли.

— Не думай, что я про тебя забыл, но мне надо работать в своей коробке. Это мой единственный заработок.

— Зачем ты извиняешься? Я и без того достаточно переживаю, что доставляю тебе столько хлопот.

— Мои парни раскопали одного Бланка, хозяина гаража в Ницце, но не того. По имени Август, семидесяти лет.

— Может, его отец?

— Мы тоже об этом подумали. Под предлогом финансовой инспекции ребята его расспросили. Он одинокий, вдовец, ни жены, ни детей.

Я горестно вздохнул. Кусселли похлопал меня по плечу.

— Не падай духом, мы не бросим поисков. Только если сам откажешься.

— Я сейчас в таком положении, что, если бы и хотел, уже поздно.

Он промолчал, но посмотрел на меня с любопытством. И вдруг я почувствовал необходимость довериться ему полностью. Не из желания оправдаться, а чтобы не чувствовать себя одиноким со своей невероятно тяжелой тайной на плечах.

— У тебя есть время выслушать меня?


* * *

Я завершил свою исповедь уже за полночь, начав с женитьбы и кончив убийством Моники Вотье. Кусселли слушал меня внимательно, ни разу не прервал, только беспрерывно дымил, прикуривая одну сигарету от другой.

— Теперь ты знаешь не меньше меня... Не думай, будто я рассказывал небылицы, чтобы разжалобить тебя. Доказывать свою невиновность тоже не собирался. Ведь твое отношение ко мне не зависит от того, виновен я или нет.

Он улыбнулся и несколько раз кивнул.

— Конечно, это ничего бы не изменило, потому что ты пришел от Пастеля. А потом, твои дела касаются только тебя, и я не стал бы ни о чем спрашивать. Но сейчас с чистой совестью могу сказать: на твоем мес^е я бы поступил так же.

— Теперь ты понимаешь, что Марсель Бланк — единственная возможность узнать, кто все это организовал.

— Да, распутать эту историю сможешь только ты сам. Я, как и ты, провел за решеткой пять лет, нам известен твердый закон, существующий у зеков: самому заниматься своим делом. Я никогда не стану осведомителем, но и непосредственно участвовать ни в чем не собираюсь. Не сомневайся, я сделаю все, чтобы отыскать Марселя Бланка. Остальное — твоя работа. Скрывать тебя буду, сколько потребуется, потому что ненавижу легавых, это дело принципа. Но большего у меня не проси.


* * *

Прошло еще два дня, в течение которых я метался от кровати к окну, от окна к двери и назад. Газеты перестали писать об убийстве Моники Вотье, а если и мелькали кое-какие сообщения, то только на третьей странице, причем все они были ерундой.

Я ничего не писал Анне из боязни, что письма к ней будут проверять. Бармен, приносивший мне еду, говорил только о погоде. Барометр упорно показывал «ясно».

Это совсем не радовало. Синее, спокойное море, о котором я тосковал все эти годы, существовало не для меня, нельзя было даже пройтись по кромке воды.

Я продолжал перебирать в голове свои безрадостные мысли, которые мучили даже во сне. Еще несколько подобных дней, и меня можно будет отправить в сумасшедший дом.


* * *

В одиннадцать вечера ко мне как вихрь ворвался Кусселли, глаза его радостно сверкали. Он был крайне возбужден.

— На этот раз мы его точно засекли, ты слышишь? Твоего Марселя Бланка. Ему двадцать девять лет, и ремонтную мастерскую он открыл в октябре 1960 года.

Иными словами, через два месяца после моего ареста. Даты совпадали.

Кусселли добавил:

— Могу даже описать его внешность. Высокий брюнет с длинным лицом.

— Точно, это он.

— Его мастерская находится перед Сен-Тропе, справа, если ехать от Канн. На ней вывеска «Кальтекс» — уж не знаю, что это означает. Он живет с женой и имеет механика.

Я решительно кивал головой.

Хочет того Марсель Бланк или нет, но ему придется сказать правду, даже если для этого мне потребуется прибегнуть к силе.

 Глава 7

Было девять утра, отпускники очень редко встают рано, поэтому улицы Канн были безлюдны. Мопед, купленный недавно в одном гараже, негромко тарахтел по шоссе.

Вопреки уговорам КуСселли, ночью я так и не смог ни на секунду закрыть глаза, до такой степени был возбужден, думая о предстоящем свидании.

Перед самым моим отъездом Кусселли принес какой-то флакон.

— Тебе было бы лучше изменить цвет волос...

Быстродействующая краска через час сделала меня брюнетом, местным уроженцем. Это сильно изменило мою внешность, а выражение лица вообще казалось теперь чужим. Кроме того, я стал больше походить на того типа с фотографии в моем паспорте.

— Ну, ни пуха ни пера! — напутствовал меня Кусселли.— Но если сцапают, не забудь: тебя здесь и близко не было. Ни меня, ни мою забегаловку ты не видел.

Он же посоветовал мне приобрести мопед.

— Полицейские — опытные и хитрые люди, но имеют кое-какие укоренившиеся и не совсем верные понятия. Они почему-то воображают, что убийца должен непременно разъезжать на автомобиле, предпочтительно гоночном. На чем такое мнение основано — неясно, но оно существует... А на подобной трещотке ты покажешься обычным работягой, спешащим по делам.

Совет был ценный.

Действительно, мимо проезжало несколько патрульных машин, но в мою сторону никто даже не поглядел. Единственным неудобством было то, что я не имел права ехать по автостраде д’Эстре, предназначенной только для автомобилей.

Я утешался тем, что двигался по дороге, тянущейся вдоль моря, и любовался волнами, которые лениво накатывались на берег, залитый солнцем.

Проезжая около залива, я невольно загляделся на безлюдный пляж. В своих широченных городских трусах я окунулся в бархатную воду и тут же забыл все: заботы, страх и тюрьму. Я был счастлив, радовался солнцу, природе и теплой воде. Лишь огромным усилием воли я заставил себя оторваться от такой благодати и продолжить путь к Сен-Тропе.


* * *

Наконец с правой стороны дороги показалась ремонтная станция «Кальтекс».

При виде этой вывески я почувствовал, как заколотилось мое сердце. Ибо понимал, что Марсель Бланк был моим единственным шансом. Я долго жил надеждой на нашу встречу, а теперь настолько разволновался, что боялся сделать самый последний шаг. А вдруг мои ожидания не оправдаются?

Чтобы справиться с внутренней дрожью, я остановился, закурил и стал разглядывать небольшое белое строение, осваиваясь в этом месте.

Как-то он себя поведет? А вдруг сразу вызовет полицию?

Об убийстве Моники Вотье так много и долго шумели газеты... Марсель не мог о нем не знать, а следовательно, был в известной степени насторожен, понимая, что я непременно стану его разыскивать.

Более того, в его доме меня могла ожидать западня, в которую я бы полез очертя голову. И ведь оправдаться мне было нечем. Перекрашенные волосы, фальшивый паспорт — все это красноречиво доказывало, что я пытался скрыться от властей!

И тут мне в голову пришла странная, но показавшаяся утешительной мысль: пилот скользит по взлетной полосе, пока не разовьется необходимая скорость, чтобы взмыть в небо; если же при разгоне он натолкнется на какое-то препятствие, то разобьется еще на земле.

Я бросил окурок и пошел к мастерской, ведя мопед рукой.


* * *

— Хозяина нет и вряд ли он вернется к вечеру,— ответил молодой механик, перекачивая бензин из одной канистры в другую.

— Какая неприятность!

— Если вы по личному делу, то почему не обратитесь к мадам Бланк?

Он указал пальцем на стеклянную перегородку, отделявшую контору от гаража.

Я предпочел бы избежать этой встречи, но дверь уже отворилась, и ко мне вышла, улыбаясь, молодая женщина. Она была высокой, худенькой, с блестящими темными волосами, уложенными, как у Франсуазы Арди. Ей было всего лет двадцать.

— Вам что-нибудь нужно, месье?

Сходство со знаменитой киноактрисой исчезло, как только она открыла рот: у нее был неприятный голос и отсутствовала всякая культура речи.

— Я хотел видеть вашего супруга, но мне сказали, он уехал.

— Да, час назад, в Тулон за покупками. А у вас дело личное?

— Я инспектор страхового агентства.

Я сказал первое, что пришло в голову, хотя и не был знаком с местными административными учреждениями. Но мне повезло: мадам Бланк совсем не удивилась.

— Наверное, вы получили наше письмо. Только все документы у мужа. Вы очень спешите?

— Чем скорее мы урегулируем вопрос, тем будет лучше.

Такой уклончивый ответ ни к чему не обязывал.

— Из Тулона он никогда не возвращается раньше девяти вечера и едет прямо домой. Я остаюсь здесь до закрытия, то есть до полуночи, а он за мной потом приезжает.

— Мне хочется подъехать к нему.

Я обрадовался возможности поговорить с Марселем наедине и в своем нетерпении перегнул палку. Мадам Бланк удивленно подняла брови и сделала большие глаза.

— Зачем же? Разве вы работаете не на процентах? У нас ведь сумма небольшая, на ней не разживешься.

Я принял небрежный вид.

— В этом месяце у меня очень много проверок документаций. Вот я и спешу отделаться от всего. А кроме того, мне, холостяку, не повезло в отличие от вашего мужа, которого будет поджидать дома такая красотка...

Этот грубый комплимент достиг своей цели. Женщина покраснела от удовольствия и поправила волосы расчетливо кокетливым жестом хорошенькой женщины, которая любит нравиться.

— Наверное, не очень-то весело постоянно разъезжать по дорогам?

— А что делать? За три месяца курортного сезона мы выполняем работы больше, чем за остальные три четверти года. Этим временем надо пользоваться! Ну а потом, повсюду многолюдно, скучать не приходится!

Я решил, что рассеял ее сомнения, и совершенно открыто задал последний вопрос:

— Так где же вы живете, по какому адресу?

— В Гримо, ошибиться там невозможно...

Рукой она показала направление.

— Наш дом последний в деревне, совсем новый, стоит за низким некрашеным деревянным забором.

Я благодарно улыбнулся, сел на мопед и поехал не оборачиваясь.


* * *

Наступил вечер, стало темнеть, на небе появились бледные звезды.

Я лежал на спине метрах в пятидесяти от дома Марселя Бланка, в траве, и пытался уловить хоть какой-то звук, который сказал бы о том, что хозяин вернулся. В воздухе пахло сеном и мимозой, где-то стрекотал ночной сверчок, стараясь приманить к себе подружку...

От ремонтной мастерской я доехал до Сен-Тропе, зашел там в бистро, поел, выпил пива и купил сигарет. Я не боялся полиции в огромных толпах отдыхающих, наводнивших город.

Однако задерживаться не стал, посидел и поехал дальше.

Добравшись до бензоколонки, я заполнил бак своего мопеда и отправился в деревушку.

Жена Марселя Бланка оказалась права: их дом нельзя было не узнать. Он стоял метрах в ста от основной деревни, новенький, кокетливый, в нарядном садике, окруженном светлой некрашеной изгородью.

Ставни на окнах были закрыты. Дважды я обошел дом, чтобы изучить, хотя бы примерно, здешнюю топографию.

Трудно было придумать лучшее место для тайного свидания: деревня находилась достаточно далеко, никакие шумы туда не могли долететь. Соседи практически отсутствовали. Сразу за домом начинался густой сосновый лес, тянувшийся на несколько километров.

Я спрятался в траве, а мопед укрыл в кустарнике. Причем устроился так, чтобы видеть фасад дома и подъезд к нему.

До восьми вечера проехало всего три машины, затем наступила темнота, а вдобавок еще и полная тишина.

Я начал надеяться на успех, решил, что наконец и ко мне пришла полоса везения. Отсутствие Марселя меня устраивало. Я успел осмотреться и успокоиться, не говоря уже о том, что получил возможность увидеться с ним наедине. К счастью, жена Марселя не удосужилась спросить у меня удостоверение личности. Очевидно, она не сомневалась, что я страховой инспектор.


* * *

Наконец я услышал мотор приближавшегося автомобиля. И, поднявшись на локте, стал наблюдать за светом фар, скользившим по дороге, вырывая из темноты то кусты, то камень, то пожелтевшую траву. Но вот машина замедлила ход и остановилась перед изгородью дома Марселя. Фары потухли, из машины вышел человек, дверца звонко захлопнулась, и водитель пошел к дому.

В тишине я отчетливо слышал скрип ключа в замке. За ставнями зажегся свет.

Еще до. того, как я поднялся, одна ставня открылась и человек показался в окне. Я без труда узнал его. Это был Марсель Бланк.


* * *

Он открыл сразу же, как только я позвонил. Глаза его мигали, видно, он изо всех сил старался припомнить своего незваного гостя.

— Добрый вечер. Марсель, ты меня узнал?

Он вгляделся еще пристальнее, потом покачал головой. Но вдруг выражение его лица изменилось, щеки побледнели,

глаза сузились, и на смену недоумению пришел нескрываемый ужас.

— Что ж, я вижу, у тебя хорошая память. Ты знаешь, кто я такой, хотя мои волосы стали другого цвета...

Он открыл рот и еле внятно пробормотал:

— Чего вы от меня хотите?

— Поговорить с тобой. Ведь нам есть о чем побеседовать, верно?

Он стоял, как пригвожденный к месту, поэтому я отодвинул хозяина в сторону и, войдя в дом, втащил за собой. Мы оказались в просторной комнате типа гостиной со светлыми стенами, обставленной современной мебелью, какую можно видеть в любой зажиточной квартире. Это жилище послужило бы отличной рекламой для мебельных магазинов и складов. Через окно доносился запах листвы стоявшего неподалеку высокого дерева, ночные мотыльки, привлеченные светом торшера, шуршали своими крылышками.

Марсель сделал несколько нерешительных шагов, боязливо глядя на меня. Я сел в кресло, а ему указал на другое, куда он тотчас послушно плюхнулся, не отводя от меня испуганного взора.

Я закурил и протянул сигареты ему. Чуть подумав, он тоже взял штуку.

— А теперь поговорим о серьезных вещах. Хоть ты меня и узнал, но лучше внести полную ясность в этот вопрос. Я действительно доктор Тэд Спенсер, машину которого ты всегда охотно ремонтировал и держал в гараже у бульвара Шампетер.

Он не сводил глаз с моего лица, механически разминая пальцами взятую у меня сигарету.

— Сказав, что у нас есть о чем поговорить, я выразился не совсем точно. Вернее будет заметить, что ты мне сейчас многое разъяснишь, а я стану внимательно слушать, ибо о том, как мною прожиты эти пять лет, тебе хорошо известно. Столь грустные подробности не стоит описывать.

Он пожал плечами, изо всех сил стараясь придать своей физиономии недоумевающий вид.

— Разъяснить? Что именно?

— Например, как ты сумел купить себе такой дом и авторемонтную мастерскую? Если' скажешь, что за счет строжайшей экономии из жалованья простого автомеханика, я все равно не поверю. Поэтому придумай что-то более правдоподобное.

— Я получил наследство.

— От кого? Или после кого?

— От дяди.

— Тебе крупно повезло. По всему видно, достался солидный капиталец.

— Да, ничего себе... порядочный.

— А как звали твоего дядю?

— Его фамилия Бланк, как и моя.

— Чем он занимался?

— У него было бистро... в Оверни, близ Клермон-Феррана.

— Бистро в таком медвежьем углу, куда люди приезжают только летом? В лучшем случае оно может только прокормить, а о накоплении денег и мечтать нечего. Но спасибо за сведения. Поскольку я не могу больше заниматься врачебной практикой, мне, пожалуй, стоит съездить в Овернь, там легко заработать деньги.

Эти насмешки не произвели на него ни малейшего впечатления.

Он понял, что никаких враждебных намерений я не имею, и немного успокоился, а потом заговорил более агрессивным тоном:

— А почему вы все это спрашиваете? Я не обязан перед вами отчитываться и ничего вам не должен!

— Видишь ли, меня удивило, что ты разбогател как раз после моего ареста.

— Ну и что? Мало ли какие бывают совпадения! Я тут ни при чем...

— Так или это?

Я швырнул сигарету в пепельницу и наклонился к нему, глядя прямо в глаза.

— Не строй из себя невинного дурачка, хватит втирать мне очки! Двадцать восьмого августа вечером я сдал в гараж свою машину. Под твою полную ответственность до раннего утра. А на другой день на бельгийской границе таможенники нашли за обивкой ее дверцы целых два килограмма морфия. Но я их туда не прятал, и ты это знаешь. Я обвиняю тебя в столь отвратительной операции, но убежден, что ты был пособником, соучастником и в награду за это получил ту кругленькую сумму, которую именуешь теперь наследством от дядюшки и которая дала тебе возможность встать на ноги. Да, да, сказка о наследстве для доверчивых простачков. Кстати, несложно будет доказать, что никакого дяди Бланка в Оверни не существовало. Поэтому лучше прямо скажи, на кого ты. работал?

Он встал, вышвырнул в окно окурок, повернулся ко мне и насмешливо ответил:

— Для простачков или не для простачков — это дела не меняет. Повторяю, вам я ничего не должен. К тому же вас разыскивает полиция, так что сматывайтесь, пока я не...

Он не успел закончить фразу, так как у меня перестали работать тормоза, которые до сих пор позволяли держать себя в руках. Я вскочил и нанес ему сокрушительный удар в челюсть, вложив в него всю свою обиду и негодование. Тот сбил его с ног. Он поднялся, бледный как мел, вытирая кровь с разбитых губ.

— Ошибаешься, Марсель, ты передо мною в неоплатном долгу. Или ты позабыл о пяти годах, проведенных мною в тюрьме, о потерянном звании врача? Если не назовешь имя человека, который за этим скрывается, пусть я буду платить, но ты получишь сполна за все и за всех...

На его лице появился панический страх, но он упрямо твердил:

— Говорю вам, я ничего не знаю. Убирайтесь немедленно, или я вызову полицию!

Конечно, ему кое-что было известно, но он не осмеливался говорить. У меня же перед глазами стояли только те пять лет в камере, перенесенные унижения, позор судебного разбирательства и все то, что я потерял. Это превратило меня в разъяренного зверя. Я набросился на него с такой злобой, что он практически не мог защищаться. И даже когда он упал на пол безвольной тряпкой, я продолжал его избивать.

— Ты все мне скажешь, или я убью тебя. Мне терять нечего, твоя смерть ничего не изменит!

Губы его были рассечены, один глаз заплыл, он тяжело дышал и наконец, не выдержав, прохрипел:

— Перестаньте, не надо... я все расскажу...

Я схватил его за шиворот и поднял, как мешок. Он шатался, но я все же отпустил его и отошел в сторону.

— Говори, мерзавец!

Он провел рукой по окровавленному лицу и прошептал:

— Ван Воорен...

Я чуть не подскочил, услышав это -признание.

Ван Воорен? Тот таинственный пациент, вызвавший меня на консультацию в Брюссель? И недоверчиво переспросил:

— Кто?

— Его фамилия Ван Воорен. Тогда в гараже он своего имени не назвал. Я случайно его увидал месяцев шесть назад. Он сделал вид, будто не узнал меня. Но мне было любопытно, я справился у ребят, и те сказали.

Фамилия Ван Воорен ни разу не фигурировала в газетах в связи с моим процессом, значит, Марсель мне не солгал.

Ван Воорен.

Прислонясь к стене, я вынул из кармана сигарету и закурил. Марсель же подошел к окну и начал хватать воздух широко раскрытым ртом.

—- Тебе известен его адрес?

— Нет, но знаю другое. Если оставите меня в покое и не выдадите, тогда расскажу...

— Я бы и пальцем тебя не тронул, если бы ты не стал запираться!

Теперь он казался напуганным мальчишкой. Мне стало просто жаль его, и я самым миролюбивым тоном заговорил:

— Если скажешь, где его найти, ты меня больше никогда не увидишь. Даю тебе честное слово.

Он с сомнением посмотрел на меня, но в конце концов решился:

— Я и правда не знаю его адреса. Случайно натолкнулся на него, повторяю. Но мне доподлинно известно, что он имеет яхту «Кристобаль». Она частенько стоит в портах Лазурного берега. Последний раз я ее ви...

Он внезапно умолк, пристально всматриваясь в темноту за окном. Лицо его напряглось, в глазах появился ужас, и он, словно стараясь кого-то оттолкнуть, попятился назад и пронзительно крикнул:

— Нет!.. Нет!..

За окном раздались два глухих выстрела. Марсель пошатнулся, схватился руками за живот, медленно сполз на колени и наконец упал к моим ногам.

Даже не трогая его, я мог сказать, что он был убит. 

 Глава 8

Сверчок перестал стрекотать, и после грохота выстрелов и тупого, страшного звука падения тела вдруг воцарилась мертвая тишина. Прижавшись к стене возле самого окна, чтобы не стать второй мишенью для убийцы, я не мог разглядеть человека, который убрал сейчас Марселя.

Инстинкт самосохранения подсказал мне не высовывать носа из своего укрытия, чтобы не быть подстреленным, как кролик, и не дать возможности потом составить мизансцену так, будто Марсель и я убили друг друга. Ведь это как нельзя лучше устраивало всех.

После посещения Моники Вотье я даже почувствовал уважение к своим преследователям: они так ловко передергивали карты и путали следы, что подозрение всякий раз падало только на меня.

Я встал на четвереньки, дополз до торшера, нашел выключатель и погасил свет. Комната погрузилась в темноту. Я услышал, как за окном кто-то выругался, потом послышались шаги к входной двери.

Я бесшумно отворил створку окна, впустив лунный свет, и в дверном проеме показался силуэт высокого мужчины.

Я перелез через подоконник, стараясь двигаться как можно тише, скользнул вниз и побежал к деревянному забору, отчетливо белевшему в темноте. А когда перепрыгивал через него, возле моего уха просвистела пуля. Я свалился на мягкий слой хвойных иголок по другую сторону ограды, и еще две пули противно завизжали над моей головой.

Неясная тень показалась в прямоугольнике окна, человек что-то крикнул, но я не разобрал слов, уже убегая к лесу в надежде найти там укрытие.

На небе, засыпанном звездами, сияла проклятая луна.

Мои глаза, привыкшие к темноте, четко различали вокруг каждую деталь не хуже, чем днем. Я не сомневался в такой же ясности и для моих противников.

Лес, издали выглядевший непроходимой чащобой, в действительности оказался очень редким, нижние ветви сосен росли очень высоко, на них трудно было взобраться, отдельные купы зарослей кустарников располагались далеко друг от друга.

Я остановился на секунду, чтобы сориентироваться, и сразу же услышал за собой топот бегущих ног. Убийца имел пистолет с глушителем и к этому времени наверняка догадался, что я не вооружен. Поэтому он бежал так открыто, не сомневаясь, что я в его руках.

В деревню отсюда не могли долететь никакие звуки, а если бы там и услышали пальбу, все равно не успели бы мне помочь. Поэтому спасение зависело только от моей ловкости и сообразительности.

Я упал плашмя и пополз по-пластунски, не обращая внимания на хвойные иглы, которые больно впивались в ладони. Самое главное было подальше отползти от дома.

Метров через двадцать я поднялся и прижался к толстому стволу, пытаясь определить, где находится враг.

В эту минуту слева от меня вспыхнул огонек, желтый луч описал круг, осветил кусты и сразу же погас. Я чуть было не двинулся дальше, как точно такой же свет появился с правой стороны, также выхватил из темноты кусок леса и погас.

По спине у меня пробежал холодок: сколько же человек пустилось за мной по пятам?

Когда входная дверь домика Марселя открывалась, я видел только одного мужчину, но в темном саду их могло прятаться сколько угодно. Мне было не до того, чтобы приглядываться, да и вряд ли бы я смог их различить...

Человек, что-то крикнувший из окна, наверняка обращался к своим сообщникам не то с советом, не то с приказом. Если их много, мне не удастся скрыться: где бы я ни затаился, они меня везде непременно обнаружат. Это лишь вопрос времени.

Я бросил отчаянный взгляд на луну, которая, казалось, насмехалась надо мной.

Снова вспыхнул свет — сначала слева, потом справа. Очевидно, их было только двое, и они прочесывали каждый свою сторону круга, в центре которого находился я. По-военному это, кажется, называлось «котлом» или «мешком».

Впрочем, название не имело значения, а вот то, что, встретившись, они подойдут прямо ко мне и обнаружат здесь, было куда важнее.

Сами они настолько были в этом уверены, что совсем не остерегались. Сучья с хрустом ломались у них под ногами, кусты трещали, правда, переговоров они не вели, ограничиваясь световыми сигналами фонариков.

Я снова опустился на четвереньки и пополз назад, прислушиваясь к их шагам и замирая, как только наступала тишина.

Вскоре я добрался до опушки леса и увидел впереди какой-то дом. К этому времени мои враги сошлись вместе, включили фонари и начали шарить вокруг их лучами.

Нащупав рукой плоский камень порядочных размеров, я сильно размахнулся и швырнул его как можно дальше в сторону дороги. Он с треском влетел в какой-то куст, и в ту же секунду фонари были направлены туда.

Я этим воспользовался и бросился бежать в противоположном направлении.

Заметив толстое дерево, я прислонился к нему и передохнул.

Теперь я напрасно ждал света фонариков, чтобы сориентироваться, откуда ждать врагов. Похоже, мои преследователи поняли свою ошибку и поиски вели уже осторожнее.

Однако без фонарей им было куда труднее.

Прошло более десяти минут. Я боялся шевельнуться.

Время от времени до меня долетали то шорох, то легкое потрескивание, но я не был уверен в их происхождении. Мне уже начало казаться, что негодяи прекратили преследование, и только я хотел отойти от своего дерева, как вовремя заметил черную тень, осторожно передвигающуюся между стволами в полусогнутом состоянии. Это напоминало кадры замедленной киносъемки. Вероятно, человек опасался напороться на нижние ветки.

Я ни на секунду не забывал, что у них есть пистолет, который будет пущен в ход, как только меня обнаружат.

Вокруг моего дерева не было никакой растительности, только травка да мох. Чтобы добраться до ближайших кустов, требовалось преодолеть несколько метров открытого пространства. Это было невозможно, и я буквально слился с этим стволом, рассчитывая броситься на врага, как только он окажется рядом. Решил отнять у него оружие.

Конечно, я страшно рисковал, но только от отчаяния. А что еще можно было сделать?

Тут захрустело где-то совсем рядом, и я услышал чье-то тяжелое дыхание. Кровь зашумела в моих ушах, сердце заколотилось так громко, что его можно было услышать на расстоянии.

Вдруг тишину прорезал резкий крик, а вслед за ним хлопанье крыльев, и с дерева сорвалась большая черная птица. Она пронеслась над моей головой и шумно полетела в лес.

Пафф-пафф — послышались приглушенные выстрелы.

Мужчина понял, что стрелял по ночной птице, громко вздохнул, а потом рассмеялся. Он находился так близко от меня, что я мог бы дотронуться до него рукой, если бы чуть-чуть передвинулся.

Вдали раздался свист, на который он ответил, помахав фонариком. И, торопливо обведя вокруг себя лучом, пошел прочь без всяких предосторожностей. Сообщник шел ему навстречу, поэтому я отчетливо слышал весь их разговор.

— Ты его видел?

— Нет, просто сову спугнул, а может, филина, чертяка пролетел у меня над головой.

— Ясно. Что будем делать?

— Во всяком случае, здесь его нет, а то он бы еще до меня поднял эту птицу...

— Спрятался где-то, мерзавец!

— Пойдем пошарим еще возле дороги, а минут через десять надо смываться.

— А как же с ним? Оставим?

— Не волнуйся, им займется полиция. Как только вернется жена Марселя, она поднимет на ноги всю округу, поэтому в наших интересах держаться отсюда подальше.

— И то правда.

— Думаешь, Марсель ему что-то сказал?

— Да он и сам-то почти ничего не знал. Во всяком случае, теперь уже ничего не скажет, с ним покончено. Ну а этот...

Их голоса удалились, и я больше ничего не расслышал.

Одно было ясно: здесь искать они больше не станут. Я сел под деревом, мысленно благодаря сову, которая спасла мне жизнь.

Прошло минут пятнадцать, и я услышал, как хлопнула дверца машины и затарахтел мотор, звук его стал слабеть: он удалялся.

Я немного подождал, потом поднялся и пошел к своему мопеду, спрятанному на опушке леса в кустах.

Снова воцарилась тишина, и сверчок застрекотал свою песню.


* * *

Перепрыгнув через ограду, я подошел к окну гостиной и рискнул заглянуть в него. Залитый лунным светом, Марсель в той же позе лежал на полу, неподалеку от него валялся черный предмет. Несомненно — пистолет с глушителем.

Я был уверен, что убийцы подбросили его туда, тщательно обтерев следы пальцев. Можно было заранее представить себе все дальнейшее.

Вернувшись, жена Марселя увидит его труп и вызовет полицию. Непременно вспомнит какого-то страхового агента, приезжавшего днем. Наведут справки, узнают, что такового никто не присылал. Ей предъявят мое фото, и она меня опознает: «Да, это тот самый мужчина, только волосы у него были черные».

При очной ставке со мной она станет повторять это. Мне же сказать будет нечего. Клясться, божиться, что я его не убивал? Ведь у меня даже не было оружия.

А мне совершенно логично возразят, что этого никто не может подтвердить, а действовал я в перчатках, поэтому нет и следов пальцев. «Твои методы нам известны. Точно так же было и при убийстве Вотье».

А когда я начну говорить о таинственном преступнике, окажусь всеобщим посмешищем. Никакое красноречие Ле-мера не спасет меня от гильотины.

Я почувствовал себя совершенно беззащитным и одиноким в этом мире. Не лучше ли мне было послушаться Анны? Пять лет тюрьмы все равно ничто не сотрет, так зачем же ворошить прошлое?

Тишину нарушил телефонный звонок. Наверное, это волновалась жена Марселя.

Недолго же бедняга-механик пользовался своим богатством. Теперь я больше не испытывал к нему ненависти, слишком дорого он заплатил за свое предательство.

Найдя мопед в том же месте, где оставил, я откатил его вручную, чтобы не шуметь мотором, потом завел и направился по шоссе к Сен-Тропе. У первого же поворота я свернул на боковую дорогу к Сен-Максимену, не желая встречаться с женой Марселя и лишний раз напоминать ей о себе.


* * *

Когда стало светать, я ехал уже по берегу моря. Меня клонило в дрему, однако вскоре должно было взойти солнце, и я не мог останавливаться.

Чтобы развеять мысли о сне, я закурил и стал раздумывать над словами Марселя: «Ван Воорен имеет яхту „Кристобаль". Она частенько стоит в портах Лазурного берега».

Это, пожалуй, была первая настоящая ниточка,, которую я мог ухватить за кончик. Но как ею воспользоваться?

Выманив меня й Брюссель, Ван Воорен сумел куда-то исчезнуть, растворился, как мираж, настолько, что даже имя его ни разу не упоминалось во время расследования. Настоящего Эмиля Ван Воорена по указанному мной адресу в Брюсселе не нашли, мое упорство в этом вопросе не принесло никакой пользы. Наоборот, все считали, будто я сочинил эту историю.

Портов для стоянок частных яхт на побережье не счесть. Впрочем, если «Кристобаль» не миф, это судно должны были знать, особенно в Каннах и в Тулоне.

Я находился где-то посредине, но все же решил поехать в Канны, потому что там надеялся на помощь Кусселли.

Включив третью скорость, я помчался той же самой дорогой, которой ехал вчера, и в девять утра прибыл в залитый солнцем город.

 Глава 9

Свесив ноги в ласковую воду, я сидел на молу и делал вид, что страшно заинтересовался успехами в рыбной ловле своего соседа с удочкой. Впрочем, говорить об успехах было трудно, так как бедняга довольствовался тем, что время от времени менял червя на крючке, подтягивал поплавок ближе или, наоборот, закидывал дальше, нисколько не обескураженный полным отсутствием клева.

Приехав в Канны, я первым делом купил себе костюм для яхты: синие бумажные брюки, пуловер и каскетку. В этой одежде я выглядел только-только сошедшим на берег яхтсменом.

Старый костюм я тщательно завернул в газету и выбросил в мусорный ящик, что, несомненно, порадовало уборщика. Сохранил только ботинки, не то из суеверия, не то в память о тех счастливых годах, когда был всеми уважаемым врачом.

Лавка находилась у самой пристани. Выбирая костюм, я небрежно спросил:

— А вы знаете яхту «Кристобаль»?

— Еще бы! Ведь именно я поставляю на нее все необходимое.

— У меня там парень знакомый в команде.

— Поль или Франсис?

— Поль.

Я ответил наобум и был крайне озадачен, если бы мой собеседник пожелал и дальше распространяться на эту тему, ибо впервые в жизни услышал имя «своего приятеля». К счастью, лавочник сам оказался любителем поговорить и продолжил:

— Можно сказать, ему здорово повезло!

— Чем это?

— Ну как же? Редко кому удается попасть к такому богатому и щедрому хозяину.

— Неужели?

— Провалиться мне на этом месте. Поль сам говорил, что скоро сможет приобрести собственный домик, причем заплатит наличными.

— А давно он был здесь?

— Так вы их не застали? Жаль! Они только вчера приходили из Италии.

— Вот обидно будет, если я прозевал!

— Не волнуйтесь, сегодня его хозяин приедет за покупками, они собираются в какое-то путешествие. Яхта ходила в Тулон заменить винт. В тамошних мастерских лучше делают такой серьезный ремонт, чем у нас.

— Яхта всегда стоит в определенном месте?

— Да, в старом порту около мола. Сходите туда, авось она уже там.


* * *

Поэтому я и сел на молу, выказывая огромный интерес к ловле рыбы на удочку. Правда, самому рыбаку это было не по душе. Сперва он благосклонно отнесся к моему присутствию, рассчитывая продемонстрировать высокий класс своего искусства, однако по мере того, как шло время, а его ведерко оставалось пустым, он все больше усматривал во мне корень зла. Наконец злобно схватил свои снасти и банку с червями и, бормоча под нос что-то вроде «проклятым туристам делать нечего, вот они и досаждают добрым людям», демонстративно удалился в поисках местечка, где ему никто не помешает.

Если бы только этот чудак знал, как я ненавижу и презираю рыбную ловлю, не говоря уже о наблюдении за ней!

Но с мола просматривалась вся бухта, отсюда нельзя было пропустить «Кристобаля». Я не представлял, как выглядит эта яхта, и в то же время не хотел никого расспрашивать. Было ясно только одно: судно должно быть большим, поскольку на нем служат целых два матроса.

В бухте нашло приют множество самых живописных посудин: маленькие шаланды, кечи, легкие спортивнее лодки всяческих моделей и вереница разнообразных моторных ботов. Когда мимо проносились катера, оставляя за собой длинные борозды бурлящей воды, волны добегали до самых моих ног.

Солнце пекло немилосердно, пот ручейками стекал по спине между лопатками, хотелось спать. Кроме того, меня мучила жажда, и свет, несмотря на темные очки, так слепил глаза, что маяк казался мне слишком большим да еще и качающимся из стороны в сторону.

Тогда я закурил, но табак оставил во рту неприятный горький привкус, и сигарету пришлось бросить.

Не выдержав, я поднялся, пошел вдоль набережной к бистро, плюхнулся на стул и заказал полкружки пива.

Прохлада в зале, холодный напиток и тишина вскоре привели меня в чувство. Пробудь я еще минут десять-пятнадцать на солнцепеке, меня бы хватил солнечный удар.


* * *

— Эге, вот и «Кристобаль» подходит!

Опустив голову на руки и опершись локтями на стол, я, видимо, вздремнул. Но когда какой-то посетитель громко произнес эту фразу, вздрогнул, посмотрел на бухту и увидел роскошную яхту, горделиво приближавшуюся к причалу.

Это было прекрасное моторное судно с кабиной метров двадцати длиной, белое, блестящее, с развевающимся панамским флагом. Оно изящно провело серию маневров, потом заняло свое место возле мола, и пена бурно заклокотала у его носа.

С канатом наготове на корме стоял высокий широкоплечий мужчина в тельняшке и синей морской шапочке. Выпрыгнув на набережную, он привычно обмотал трос вокруг кнехта, затем поднял руки.

Из стеклянной рубки, немного возвышавшейся над палубой, выглянул второй.

Шум мотора смолк.

— А вот и Франсис. Должно быть, зайдет к нам выпить,— объявил кто-то из посетителей бистро, наблюдавший с порога за маневрами яхты.

Я бросил деньги на стол, поднялся и торопливо вышел из зала.

Разглядев Франсиса, я невольно вздрогнул: этот силуэт с квадратными плечами был мне хорошо знаком по той ночи, когда, скрываясь за толстым деревом, я видел его почти рядом с собой перед тем, как нас смутила сова.

Смешавшись с толпой зевак, я пошел в направлении «Кристобаля» и сел поодаль на скамейку.

Мужчина из рубки тоже сошел на берег и обменялся несколькими фразами с Франсисом, потом оба куда-то зашагали не оборачиваясь.

Не эти ли двое охотились за мной в лесу Гримо, застрелив сначала Марселя Бланка?

От усталости не осталось и следа, я был во власти невероятного волнения, ибо не сомневался, что судьба, наконец, дала мне кончик путеводной нити.

Дрожащими руками я долго не мог зажечь спичку, но потом все же умудрился закурить. Я сильно затянулся, стараясь справиться с нервами и спокойно обдумать план действий.

Но даже когда прикончил сигарету и бросил окурок, не испытал никакого облегчения и не придумал абсолютно ничего. Теперь я знал мерзавцев, застреливших Марселя, понимал, что этим они заставили его замолчать. Ну а дальше? Владелец «Кристобаля» сказочно богат, ибо подобная яхта не по карману даже очень обеспеченному человеку. Сама-то по себе она стоит многие тысячи, не говоря уже о содержании.

Да, ее обслуживали двое матросов или механиков, уж не знаю, как их определить, ведь помимо управления судном, они выполняли и другие, куда более «деликатные» поручения. И не было ничего удивительного в том, что, по словам хозяина бистро, Поль скоро купит собственный домик! Подобного рода «услуги» оплачиваются щедро!

Похоже, Ван Воорен и его команда были всем известны. Можно себе представить, как бы ко мне отнеслись, если бы я пошел в полицию и заявил: «Один из этих парней сегодня ночью убил Марселя Бланка. Видел собственными глазами!»

Сначала бы меня прочно засадили за решетку, потому что я не имел никаких доказательств, а учитывая мое прошлое, самого бы во всем и обвинили. Что касается настоящих преступников, те без труда бы вылезли сухими из воды, ибо наверняка обеспечили себе алиби. Для проформы их могли бы даже допросить, но потом бы любезно извинились за причиненное беспокойство —- ведь хозяин этих наемных убийц был так богат.

А в итоге за все снова расплатился бы Тэд Спенсер.

Нет, нельзя было останавливаться на полпути, требовались неопровержимые доказательства и факты, за которыми придется влезть в самое логово зверя! А там уже выяснится, он сожрет меня, или я справлюсь с ним и сделаю жертвой собственной ненасытности, если можно так выразиться.


* * *

К молу стремительно шел юркий кеч, у берега паруса были спущены, и стало видно, как экипаж хлопочет на палубе, убирая снасти. Группа зевак передвинулась на новый наблюдательный пункт, позабыв о «Кристобале», ибо человеческое любопытство требует все новых и новых зрелищ.

Воспользовавшись этим, я быстро преодолел несколько метров, отделявших меня от яхты, забрался на палубу, открыл дверцу кабины лоцмана, спустился по ступенькам и очутился в темном проходе.

Пошарив по стене, я нащупал справа дверную ручку и нажал на нее. Каюта оказалась отперта, и я вошел внутрь.

Это было небольшое помещение, в котором находились койка, письменный стол и гардероб. Торопливо выдвинув все ящики, я убедился, что они пусты, лишь в одном лежали две простыни.

Вторая дверь на правой стороне была замкнута. Дверь напротив вела в кубрик для команды, там располагались одна над другой койки и вделанный в стену откидной стол, на котором лежали морская фуражка и блокнот.

Первые страницы его были исписаны малограмотным почерком. Я подошел к иллюминатору, чтобы прочитать это на свету, и случайно выглянул наружу. Сердце мое сжалось от страха: по молу торопливо шагал Франсис, он явно спешил на корабль.

Я так испугался, что уронил блокнот.

Совершенно исключено было выйти из кубрика и отделаться более или менее правдоподобной историей вроде: я-де турист, который пришел в такой восторг от яхты, что вынужден теперь разыскивать ее хозяина, дабы познакомиться с внутренним убранством. Ведь я имел дело не с простачком, и было бы глупо предполагать, что тот не использует такую прекрасную возможность разделаться со мной. Он мог поступить даже проще: вызвать полицию, и меня бы ликвидировали, как Марселя Бланка.

Одним прыжком я очутился в проходе, открыл дверь в самой глубине его и понял, что попал в трюм. Здесь стояли две длинные скамьи, заваленные разными мелочами, бухтами каната, запасными парусами и так далее.

Раздался какой-то шум, стук и тяжелые шаги. Очевидно, Франсис прыгнул на палубу. Я залез под скамейку и занавесился парусом, чтобы меня не было видно от двери.

Конечно, если Франсис войдет в трюм, он меня не заметит, но не дай бог этому случиться, ведь я не смогу ни защищаться, ни бежать.


* * *

Теперь ноги стучали у меня прямо над головой. Потом куда-то передвинулись, остановились и снова пошли. Франсис спустился в кубрик, что-то насвистывая, затем наступила тишина.

Лег он отдохнуть или совсем ушел?

Я не смел шелохнуться, потому что, каким бы ненадежным ни казалось мое убежище, более подходящего сейчас я не мог отыскать.

В трюме было очень тепло, но не душно, слегка пахло краской и еще чем-то, связанным с морем.

Я принял более удобную позу, закрыл глаза и, сморенный усталостью, заснул под убаюкивающую песню волн у причала.

Проснулся я от громкого стука мотора и испуганно взглянул на часы. Они показывали шесть.

Поскольку не чувствовалось никакой вибрации, значит, двигались не мы- Вот шум прекратился, и я услышал какой-то звук, будто столкнулись два огромных предмета. Очевидно, к яхте приблизилось другое судно. Кто-то закричал:

— Добрый вечер, Поль!

— Добрый вечер, Фернан. Ну, как дела?

— Понемножку, не жалуюсь. Ты останешься на ночь?

— Хозяина жду, тогда отходим.

— Ты уже выпивал?

— Нет, отлучиться боюсь. Будем отчаливать с минуту на минуту.

— На этот раз надолго?

— Вроде бы в море, на рыбалку. Но ты же знаешь, не я решаю, куда и на какой срок...

— Понятно. Когда уйдете, займу ваше место. Ладно, пошел в бистро! До скорого, Поль.

— До скорого, Фернан.

Таким образом я выяснил обстановку.

На борту Поль. Выходить из этого убежища нельзя, но меня мучила страшная жажда, которая становилась из-за жары все сильнее.

Вскоре на палубе поднялась возня. То и дело слышались шаги, команды, беготня, переругивание, открывались и закрывались двери. Заскрипел, поднимаясь, якорь, заработал мотор, судно пришло в движение. В трюме стало свежее, туда проник морской воздух.

Я решил дождаться темноты и выбраться из своего укрытия.


* * *

Яхта довольно долго шла медленно, потом двигатель заработал на полную мощность и по четкости своей стал походить на часовой механизм.

Поскольку в трюме не было иллюминатора, я не знал, находимся ли мы в открытом море или идем вдоль берега. Даже не будучи моряком, я не сомневался, что яхта эта удивительно быстроходна.

Море было спокойно, волны шумели миролюбиво, где-то совсем рядом. Очевидно, хозяин со своей командой находился в рубке, во всяком случае, никаких голосов не было слышно.

Отодвинув парус, я выбрался из-под скамейки и с величайшими предосторожностями повернул дверную ручку.

В коридоре горел свет. Впереди маячил выход на палубу, в четырехугольнике люка я даже увидел звезды.

У меня не было никакого плана, хотелось только утолить жажду да посмотреть на владельца яхты.

Я очень тихо шел по коридору, чутко прислушиваясь ко всем звукам.

А когда уже собрался войти в каюту напротив, дверь ее отворилась и оттуда появился Франсис. Он сгибался, чтобы не стукнуться головой о притолоку.

При виде меня глаза его округлились от изумления.

— Что это такое?

Я не дал ему опомниться и изо всех сил стукнул в челюсть. Он пошатнулся, страдальческая гримаса исказила его лицо. Но прежде чем я смог ударить вторично, сам почувствовал острую боль под ложечкой. Парень умел драться, рука его действовала, как рычаг машины. Следующий удар пришелся мне по голове. Свет померк в моих глазах, колени подогнулись, я свалился на пол и потерял сознание.

 Глава 10

Страшная головная боль и частая пульсация, напоминавшая электрические разряды, были первыми ощущениями, которые я почувствовал, придя в себя.

«Сотрясение мозга с контузией в области виска»,— сразу поставил я себе диагноз.

Я лежал связанный. Руки были скручены за спиной веревкой, которая соединялась с другой, опутавшей мне ступни.

Дизель стучал все так же ритмично, единственный иллюминатор задернули занавеской, и в каюте было темно.

Не в силах разглядеть циферблат, я не знал, который был час и сколько времени провел без сознания.

Было совершенно ясно, что худшего положения, чем у меня, нельзя и придумать. Принявшись за расследование один, я по неопытности немедленно попал даже не в западню, а в волчью яму.

Вчерашние действия убийц в лесу Гримо должны были предупредить меня об их намерениях. Еще удивительно, что я не был прикончен, пока не мог оказать сопротивления.

Проще всего было привязать к ногам груз и вышвырнуть меня за борт.

Дверь в каюту открылась, и наверху зажглась лампочка, залившая все ярким светом. Это заставило меня заморгать и вызвало новую волну такой боли, что я невольно сморщился и зажмурился.

А когда снова открыл глаза, осмотрелся. Оказалось, меня поместили в ту же каюту, куда я попал, как только забрался на яхту. Я узнал письменный стол и гардероб.

Вошедший человек взглянул на меня с любопытством, закрыл дверь, сел на табурет перед столом и закурил, уже не отводя глаз.

В элегантном костюме из серой альпаки, он имел стройную фигуру, был загорелым, с черными, чуть поседевшими на висках волосами. На носу красовались очки в золотой оправе, которые делали его похожим на ученого.

Несмотря на прошедшие годы, я его хорошо помнил и сразу же узнал:

— Добрый вечер, доктор, как вы себя чувствуете?

Голос и манеры его были вкрадчивы, что принято называть светскостью.

— Добрый вечер, месье Ван Воорен, если это ваша настоящая фамилия.

Он слегка улыбнулся и покачал головой с одобрительным видом.

— Разумеется, настоящая. У вас неплохая память.

— Это необходимое условие успеха при моей профессии.

— Несомненно. Ну и потом нельзя ожидать иного, если человек обязан кому-то пятью годами тюрьмы и лишением права заниматься врачебной практикой!

Он вынул из кармана и протянул мне золотой портсигар.

— Вы курите?

Потом довольно неубедительно прикинулся, будто впервые заметил, что руки у меня связаны.

— Ах, простите...

Сунул мне сигарету в рот и поднес спичку.

— Пожалуйста, доктор.

Затем снова уселся на табурет.

— Да, все это понятно, если рассматривать под таким углом зрения.

— А разве есть другой? — возразил я ему.— Факт остается фактом: мне по вашей милости пришлось отсидеть в тюрьме пять лет.

При каждом слове сигарета чуть не выпадала из моих губ.

— Конечно, конечно, но неужели это было так неприятно?

На секунду я даже опешил от его наглости, потом меня охватила ярость. Слушать развязную болтовню этого типа, загорелого, здорового, пользующегося любыми благами  жизни, было просто невыносимо.

Я выплюнул сигарету и ответил:

— Нет, все получилось изумительно. У меня осталось самое светлое воспоминание об этих годах жизни.

Наклонившись, он поднял с пола мою сигарету, потушил ее в пепельнице и проговорил покровительственным тоном человека, сознающего свое превосходство:

— Напрасно нервничаете, доктор. Если бы ваш пациент вел себя, как вы сейчас, интересно, какой бы диагноз вы ему поставили?

Выслушав эту тираду, я решил не давать ему больше повода издеваться надо мной и вообще перестать отвечать. Его наглость и самодовольство перешли всякие границы.

— Поскольку я никогда не был в тюрьме, то могу судить о ней только со слов других, имевших такой опыт. Вы же интеллигентный человек, доктор, и должны иметь хотя бы немного философского отношения к жизни...

— К чему вы клоните?

— Миллионы мужчин, женщин и детей познали во время войны ужасы концлагерей. Поверьте, там условия были намного хуже, чем у вас!

— Повторяю: к чему вы клоните?

Он картинно поднял руку и продолжил:

— Разрешите мне закончить. Эти люди утратили свободу без всякой вины, по религиозным, расовым или политическим причинам. Большинство из них умерло, погибло в невыносимых мучениях. Они заслужили такую участь не больше, чем вы, доктор Спенсер. Говорю это, чтобы вы уяснили: пять лет тюремного заключения — сущая безделица по сравнению с настоящими страданиями.

— В понимании тех, по чьей вине эти пять лет возникли!

Моя реплика не претендовала ни на глубину, ни на остроумие, просто я был поражен аморальной логикой собеседника.

— Да, пять лет — ничто в нашей жизни,— невозмутимо продолжал он.— И лучшее доказательство тому — те же пленники концлагерей. Ведь они, несмотря на непереносимые муки, были готовы на все, лишь бы уцелеть.

— Инстинкт самосохранения силен в каждом живом существе.

— Зачем же вы делаете все возможное, чтобы умереть?

Так вот к чему он разглагольствовал. Я напрягся, понимая, что мы подошли к решающему моменту.

— Да, доктор, вы не раз искушали судьбу. Начиная со стремления встретиться с Моникой Вотье.

— Которую вы убили, чтобы заставить молчать?

Он презрительно пожал плечами.

— Если бы меня послушали, ее бы убили еще пять лет назад. Я никогда не доверял обещанию женщины хранить тайну.

Мороз пробежал по моей спине. Под внешним лоском и изысканными манерами скрывался настоящий безжалостный убийца.

— Затем вам как-то удалось напасть на след Марселя Бланка. Надо отдать должное: действовали вы очень искусно, проявили поразительное терпение и находчивость.

— Пять лет — достаточный срок, чтобы во многом разобраться и сделать необходимые выводы.

— Мы никогда не сомневались в вашем уме, доктор. И все же вы допустили непростительный промах. Зачем было приходить сюда? Очевидно, Марсель вам рассказал обо мне?

— Нет, он сообщил только название вашей яхты. Просто мне повезло.

— Ну, как сказать. Мы с Марселем случайно встретились на улице в Санта-Терезе около года назад. Он меня узнал. Когда нам стало известно о вашем интересе к Монике Вотье, мы решили действовать, но вы опередили. Если бы мои помощники послушали меня, эти свидетели были бы давно ликвидированы вместе с вами. В наши дни организовать такой пустяк, как наезд автомобиля, ничего не стоит, проще простого. На их смерть никто бы не обратил внимания.

Я отвернулся, не в силах больше вынести холодного взгляда его светло-серых глаз из-под очков. И действительно ли это Ван Воорен? Скорее, какой-нибудь уцелевший гитлеровский офицер, удравший от справедливого возмездия.

Похоже, он угадал мои мысли, так как счел нужным добавить:

— Лично я считал, что ваша профессия и специальность, доктор, должны были выработать у вас умение держать себя в руках, контролировать свои эмоции. Очевидно, я ошибся.

Я сделал над собой усилие, чтобы не дать волю чувствам и не потерять способность здраво рассуждать.

— Миссия врача, его святая обязанность — бороться с людскими страданиями, предельно уважать и ценить человеческую жизнь, во всяком случае, не наносить ей вреда. Таков был завет Эскулапа. Мне пришлось узнать в тюрьме самых разных убийц. Заявляю с полной ответственностью, что они не были столь отвратительны, как вы с вашими потугами на философию. Это типично фашистские рассуждения. Те убийцы нарушали закон, -но вовсе не из корысти, и дорого заплатили за свои преступления.

Он иронически улыбнулся.

— Бее это чистейшая демагогия, пустые и глупые разговоры об обязательном возмездии за содеянное зло. «Око за око, зуб за зуб»— это же натуральное средневековье!

Он взглянул на свои часы.

— К сожалению, доктор, я должен прервать нашу интереснейшую беседу. Сейчас мы встретимся в море с друзьями, я договорился с ними о свидании., поэтому мое присутствие на палубе необходимо.

Меня же мучил один вопрос, я не выдержал и задал его:

— Полагаю, вы меня убьете?

Он встал, продолжая все так же улыбаться.

— Кажется, доктор, вы сами этого добивались.

— Три убийства — многовато. Или вы со мной не согласны?

— Все зависит от того, как смотреть на вещи. Проще говоря, я к любому вопросу подхожу с позиции: стоит ли игра свеч. Когда избираешь такой род занятий, как наш, не следует калечить и ограничивать свою психику вредной сентиментальностью. В один прекрасный день это может обернуться против тебя же.

— А почему вы не передадите меня полиции?!

Я воскликнул это только из-за того, что полностью осознал безнадежность своего положения.

Теперь даже полиция и суд казались мне не такими страшными, как этот лощеный франт.

Деланно вежливая улыбка Ван Воорена стала неприкрыто издевательской.

— Не прикидывайтесь наивным, доктор! Вы же были свидетелем убийства Марселя Бланка, которое благодаря вашему вмешательству чуть не сорвалось. Да и вообще вы знаете слишком много! Конечно, если бы после тюрьмы вы вели себя благоразумно, не предпринимали бы тех экскурсов в прошлое, какими были заняты все эти дни, мы бы не пошли на крайние меры. Сами понимаете, теперь иначе поступить нельзя. Это же азбучная ретина!

— Тогда почему вы не убили меня сразу? Ради удовольствия поболтать со мной?

— Хотя я очень ценю вас как собеседника, но до этого, признаться, не додумался. Ведь вы попались уже в открытом море. Неужели неясно, что нам надо добраться до такого места, где волны вынесут ваше тело на берег? В противном случае полиция станет шарить повсюду и мешаться.

— Думаю, мой' труп тоже послужит причиной для розыска.

— Глубоко заблуждаетесь, доктор. Предварительно вас ударят по голове, чтобы вы потеряли сознание, а потом выбросят в воду. Смею напомнить, что человек и в бесчувственном состоянии продолжает дышать, поэтому ваши легкие будут наполнены водой. Вот и доказательство, что вы просто-напросто элементарно утонули. Не правда ли, как мило?

Я промолчал.

Он снова заговорил, видимо, ему доставляло наслаждение терзать меня мерзкими подробностями!

— Скорее всего, полиция подумает, что это обычное самоубийство. Впрочем, вас это уже не будет касаться. Теперь вы поняли, почему надо устроить так, чтобы ваше тело нашли?

— Безукоризненный расчет. Я все больше убеждаюсь, что вы крупный специалист по уголовной деятельности.

— Мой образ жизни, доктор Спенсер, вынуждает широко пользоваться серым веществом головного мозга. Если бы я не умел все предусматривать заранее, то, возможно, находился бы среди обслуживающего персонала яхты.

Открывая дверь, он обернулся.

— Я прослежу за тем, чтобы ваша смерть была не очень мучительна. Ведь когда-то вы, доктор, старались вылечить меня от болезни, правда, несуществующей, но... Хотя я и лишен всякой сентиментальности, но не садист.

С этим я не мог согласиться. Он как раз был настоящим садистом!

Свет погас, дверь за ним тихо закрылась, и я очутился в полной темноте, не сомневаясь, что мне осталось жить считанные часы.

 Глава 11

Действительно, я сам был виноват во всем, что со мной случилось, однако не считал себя неправым и не желал покорно, как баран, дать себя зарезать.

Ван Воорен говорил, что «Кристобаль» шел в открытое море на свидание с другим судном, которое тоже везло контрабанду. А в том, что Ван Воорен занимался контрабандой, я не сомневался. Да и сам он на это довольно прозрачно намекал.

Суверенные права любого государства распространяются на пять морских миль от его берегов. За этой полосой начинаются нейтральные воды. Именно там должен был произойти товарообмен.

Допустим, на эту операцию уйдет двадцать минут, значит, в моем распоряжении остается часа полтора, за которые я должен попытаться освободиться и броситься в воду. Пловец я прекрасный, а учитывая теплоту Средиземного моря, смогу продержаться на воде довольно долго.

Программа эта выглядела привлекательно, но первый пункт в ней был очень трудным: как освободиться от веревок, перетянувших мне руки и ноги?

Сперва я начал дергаться и извиваться как уж, стараясь избавиться от своих пут, но вскоре прекратил это занятие. Задыхаясь и обливаясь потом, я понял всю тщетность своих попыток. Тот, кто меня завязывал, знал свое дело. В итоге я только крепче затянул узлы, а веревки сильнее впились в мое тело.

С одной стороны койка была обита жестью, а с другой — полированными досками: получалось, в каюте не имелось ничего острого, чтобы перетереть мои веревки.

Полтора часа, то есть девяносто минут!

Это очень мало, когда знаешь, что потом тебя оглушат ударом по голове и швырнут в воду.

Ван Воорен тысячу раз прав: лучше бы я сидел спокойно, выйдя из тюрьмы. И Анна была того же мнения. Она прямо так и сказала: «У тебя всего один шанс из ста». Да, да, все они правы, а я вообразил себя Г розным Преследователем и, как безмозглый мальчишка, забрался на судно к этим отъявленным бандитам.

Но, с другой стороны, если бы я безропотно вынес все плевки и оскорбления, выпавшие на мою долю, то утратил бы к себе уважение и дальнейшая жизнь не имела бы для меня смысла.

Да, Преследователь! Да, Мститель, до самой последней минуты жизни!

Я невольно вспомнил тюрьму, Андре Мейнеля, пожавшего мне руку и пожелавшего удачи, и Пасторино — Малыша Пасторино, с которым мы вместе сидели в тюрьме Саите... Последний целыми днями придумывал разные каверзы, чтобы дурачить надоевших надзирателей.

Внезапно мое сердце отчаянно забилось в груди. Пасторино! Ему как-то удалось припрятать несколько лезвий от безопасной бритвы, да так ловко, что их при осмотре вещей не нашли. Одно лезвие он подарил мне: меня он очень уважал как врача и ни на минуту не допускал мысли о моей виновности. Помнится, Малыш уверял, что оно обязательно когда-нибудь мне пригодится, а самым лучшим тайником для своего подарка счел мой башмак. И лично уложил тонкий прямоугольничек между стелькой и подошвой.

Вот когда я мысленно благословил свое решение сохранить эту пару видавшей виды обуви, ибо лезвие, несомненно, все еще лежало там.

Но в котором ботинке? Я не помнил.

Чтобы снять с ноги туфель, мне пришлось проделать необычайные гимнастические упражнения. Я даже не вполне надеялся на успех, но все же принялся за правый. Как ни странно, при помощи левой ноги задача оказалась выполнимой и менее трудной, чем я предполагал.

Куда сложнее было подтянуть ботинок к рукам. Я извивался как змея, потел и задыхался, но все же подвигал его сантиметр за сантиметром. И вот уже стал ощупывать пальцами стельку.

Да, лезвие тут!

Это было невероятной удачей.

Затем с огромным трудом я ухитрился его вынуть, зажал между большим и указательным пальцами и, прижав к веревке, начал пилить. Не зная, сколько времени в моем распоряжении, я спешил и нервничал, только замедляя процесс, который пошел бы гораздо быстрее и легче в спокойной обстановке. Лезвие плохо держалось, конечно, я весь изрезался, пальцы слиплись от крови, а проклятая веревка не поддавалась!

Внезапно открылась дверь, и зажегся свет. Передо мной возник Франсис. На нижней части его физиономии красовался замечательный синяк — следствие нанесенного мной удара, но он заговорил без всякой злобы:

— Ну, папаша, как дела?

Руки у меня находились под спиной, и ему не было видно моего занятия, но я очень перепугался. Он мог проверить прочность веревок или обратить внимание на окровавленные пальцы.

— Неплохо, но могло быть лучше.

— Ты сам этого захотел, на себя и пеняй!

— Я же просто любопытный.

— Любопытство — порок, оно никогда до добра не доводило!

Я ответил ворчанием и демонстративно закрыл глаза, надеясь выпроводить его таким образом.

— Послушай, папаша, мне хочется кое-что узнать.

— Ну?

— Это ты был у Марселя прошлой ночью?

— Да.

— А как получилось, что мы тебя не нашли? Вроде все обшарили, ни одного куста не пропустили.

— А помнишь сову, слетевшую с дерева? В нее еще стрелял не то ты, не то твой приятель.

— Помню, конечно. Но не превратился же ты в птицу? Я в такие сказки не поверю!

— Нет. Просто я стоял за тем самым деревом, почти рядом с тобой.

Он широко раскрыл глаза, покачал головой и даже присвистнул.

— Вот это да! Вот это называется везением! Да ты в рубашке родился!

— Если бы мне действительно везло, я бы здесь не был.

— А кто тебя просил сюда лезть? Скажи, ты играешь в покер?

— Как все. А что?

— Тогда должен знать, что, бывает, там начинает здорово фартить и тогда надо увеличивать взятки, чтобы не упустить момент. Но в то же время опасно перебарщивать, потому что, как только везение кончится, лучше вообще встать из-за стола. Второй раз удача не возвращается. Вот ты вчера сумел вылезти сухим из воды и спокойно выспаться. А сегодня я тебя собственноручно уложил в кроватку!

Он расхохотался, в восторге от своего остроумия.

— А может, нам с тобой договориться?

Я спросил это на всякий случай, чтобы прощупать почву.

— То есть как договориться?

— Ну, если ты дашь мне возможность сбежать, то получишь за это немало.

Он иронически усмехнулся и пожал плечами.

— Брось, папаша, не морочь мне голову. Даже если бы ты обещал мне миллион, я бы на такое не пошел. Я работаю на хозяина уже несколько лет, а это тебе не фунт изюма. Можешь мне поверить, скоро я смогу обзавестись собственным дельцем, буду по ночам спать сном праведника, запишусь в кассу страхования жизни, стану аккуратным налогоплательщиком, а по вечерам начну играть в карты с мэром и начальником полиции. И все будт считать меня самым достойным горожанином!

— Если только тебя не зацапают до этого вместе с хозяином!

— Хозяин у нас дока. Таких не цапают.— Он постучал себя пальцем по лбу.— У него тут хватает. Знаешь, лично на тебя я зла не держу, но приказ выполню. А если вздумаю ослушаться, то со мной поступят, как с Марселем Бланком. Поэтому я предпочитаю стоять у пистолета со стороны рукоятки, а не перед дулом.

Тут он шагнул ко мне с явным намерением проверить веревки, но в это мгновение заглох мотор.

Я замер от страха.

Франсис остановился и прислушался.

— Ага, дружки прибыли на свидание! Тогда до скорого, папаша. Я еще вернусь.

Он вышел.

На палубе раздались тяжелые шаги. После перерыва снова затарахтел мотор и почти тотчас остановился.

Настороженно прислушиваясь к звукам снаружи, я продолжал орудовать лезвием. Вероятно, страх придал мне силы. Я напрягся, что есть мочи рванул веревки и наконец избавился от них. Разорвать путы на ногах было гораздо проще. Я сел на койке, дрожа от возбуждения и вновь появившейся надежды.

Сперва я обул снятый ботинок, потом проделал несколько движений, приводя в норму онемевшие конечности.

Света не стал зажигать, чтобы не привлекать к себе внимания, прижался к стене и начал ждать.

Снова заработал мотор. Значит, сейчас появится Франсис. Нужно захватить его врасплох и напасть первым, как только он переступит порог каюты. Я уже убедился, что он гораздо сильнее меня, поэтому в обычной драке его было не одолеть, тем более, я имел только маленькое лезвие бритвы.

Пошарив кругом руками, я нащупал в гардеробе тонкий стальной прут. Его, наверное, вставляли в специальные отверстия в стенках шкафа, чтобы вешать одежду. Разумеется, это не было хорошим оружием, но лучшего у меня не нашлось. Кое-как, ощупью, я вывернул лампочку, сообразив, что свет в каюте сыграет против меня.

На этом все приготовления закончились.

Время стало тянуться невыносимо медленно теперь, когда развязка была близка, и я уже точно ждал ее, хотя и сомневаясь в успехе. Но все же это было гораздо лучше, чем лежать на койке связанным и покорно думать о смерти.

Я нетерпеливо затаился возле двери со своим стальным прутом, напряженно прислушиваясь ко всем шорохам в коридоре. Но ничего, кроме урчания мотора, не было слышно. И еще мое сердце неистово стучало.

Наконец по коридору пошел человек.

Дверь открылась, чья-то рука потянулась к выключателю, как я и предполагал. Но так как свет не загорелся, пришедший чертыхнулся и переступил порог.

С силой, удесятеренной страхом, я ударил его стальным прутом по голове. Тот пошатнулся, что-то промычал, но я ударил его еще раз так же неистово, как в первый.

Человек выбросил вперед руки, пошатнулся и упал лицом вниз, задев при этом меня так, что чуть не утянул за собой.

 Глава 12

Луч света, проникший через щель под дверью, осветил тело мужчины. Я схватил его за волосы, поднял голову и убедился, что это Франсис. Руки у меня испачкались кровью: вероятно, я проломил ему череп.

Невольно я почувствовал жалость к этому человеку, но постарался подавить ее, ведь он-то оглушил бы меня и выбросил за борт, даже не моргнув глазом.

— Я тоже предпочитаю стоять не перед дулом, а со стороны рукоятки,— проговорил я вполголоса.

По привычке врача я проверил его пульс. Очень слабый, он все же прощупывался.

Этого человека не надо было больше опасаться. Я обыскал его в надежде найти пистолет, но, к сожалению, такового не оказалось.

Неизвестно было, появились новые люди на борту яхты после встречи или нет. Но даже без них мне предстояло иметь дело минимум с двумя вооруженными противниками, тогда как я не имел ничего, кроме этого стального прута.

Конечно, в схватке с Франсисом прут оказался грозным оружием, но я прекрасно понимал, что основную роль тут сыграл фактор неожиданности. С другими, увы, так может не получиться.

В коридорчике никого не было, мотор работал ровно и ритмично. Очевидно, на море началось легкое волнение, потому что судно слегка покачивалось.

Соседний кубрик тоже был пуст. Возле одной койки горела лампа. Здесь неприятно пахло дымом от крепкого табака и потом.

Как я уже говорил, у Франсиса не нашлось ничего интересного, зато здесь в ящике стола обнаружился тяжелый черный кольт крупного калибра с полной обоймой. Раньше я никогда не пользовался таким, и он показался мне очень тяжелым и неудобным, но все-таки гораздо надежнее стального прута.

Только я собрался выйти из кубрика, дверь тихо распахнулась, под потолком вспыхнул свет, и появился Поль.

На этот раз мне не удалось застать противника врасплох, и хотя я успел направить на него револьвер, парень молниеносным движением отбросил в сторону мою руку, причем с такой силой ударил по кисти, что кольт с грохотом полетел на пол и скользнул в сторону.

Мы молча смотрели друг на друга.

Поль был явно слабее Франсиса, пожалуй, прежних моих физических данных. Меня годы, проведенные в тюрьме, изнурили, хотя страх и отчаяние сделали опасным противником.

Но Поль оказался опытным боксером.

Несмотря на то, что я видел, как он нагнулся, принимая удобную позу, меня все же первого успели садануть под ложечку. Я вскрикнул от боли и, широко раскрыв рот, принялся хватать воздух, как рыба, выброшенная на берег. Но тем не менее сумел-таки двинуть его кулаком где-то на уровне пояса. Удар был не очень силен, но оказался столь болезненным, что Поль сложился пополам.

Воспользовавшись этим, я попробовал повторить атаку, однако он тотчас же отскочил назад.

Я окончательно понял, что в прошлом Поль был профессионалом и знал массу боксерских приемов. Он бы справился со мной без особого труда, если бы не потерял разума от злости. Глаза у него стали совсем бешеными, он поднял кулаки и бросился на меня.

Неизвестно, чем могла кончиться эта драка: мы оба обливались кровью, не щадили лица противника, тяжело дышали, то и дело ударялись о стены кубрика. Вдруг я наткнулся ногой на какой-то твердый предмет — это был выроненный мною кольт. Изловчившись, я поднял его и рукояткой изо всех сил ударил Поля по голове. Он замер, я же, не теряя ни секунды, нанес второй удар, еще страшнее первого.

Поль упал навзничь, сильно ударившись затылком о переборку.

На этом наша схватка закончилась. Еще задыхаясь, я смотрел на поверженного к моим ногам бандита и ждал, когда успокоюсь и сердце перестанет так колотиться. Колени мои подгибались. Наверное, я был похож на загнанную лошадь.

Итак, мне удалось вывести из игры двух врагов, оставался лишь один Ван Воорен. Но на этот раз я был не с голыми руками. Кольт, использованный мной только как массивный предмет, оказался грозным оружием, и я сразу же уверовал в его мощь. Это меня подбодрило.


* * *

Послушав несколько минут звуки, доносившиеся извне, я наконец убедился, что моя схватка с Полем осталась незамеченной. Очевидно, стук мотора перекрывал все остальные шумы. Если не считать ритмичного тарахтения дизеля, на яхте царила полная тишина.

Я пробрался по коридору.

На капитанском мостике стоял Ван Воорен и сосредоточенно наблюдал за ходом яхты. Без сомнения, он ничего не подозревал.

Однако в ту самую секунду, когда я готов был выйти на палубу, что-то шевельнулось впереди. Я машинально нагнулся, и это меня спасло: пуля просвистела прямо над головой.

Непростительно и легкомысленно я предположил, будто Ван Воорен ничего не заметил.

Приподнявшись, я рукояткой револьвера разбил лампу под потолком и прижался к переборке возле двери.

Вторая пуля вонзилась рядом в деревянную обшивку.

Я имел то преимущество, что скрывался в темноте, а Ван Воорен был на свету. Он меня не видел совсем, а я наоборот — превосходно. Поняв это, он бросился на пол и стал оттуда обстреливать вход в коридорчик.

Боюсь, поступил я не очень гуманно, но воспользовался телом Поля, как щитом, затаившись за ним. Вероятно, если бы не это, Ван Воорен в конце концов все же подстрелил бы меня. До сих пор не могу забыть, как отвратительно пули вонзались в его недавнего подручного, но тот. к счастью, на это уже не реагировал. Ван Воорен довершил то, что начал я, и теперь уже Поль был, без сомнения, мертв.

Но наступила минута, когда патроны у моего противника подошли к концу. Ван Воорен приподнялся, чтобы перезарядить пистолет.

Отодвинувшись от трупа, чтобы он не помешал, я тщательно прицелился в силуэт своего врага и выстрелил. Тот упал.

Я выстрелил еще дважды. Ответа не было.

Опасаясь какой-то хитрости со стороны этого страшного человека, я долго ждал, потом осторожно пополз к нему, не поднимая головы и прижимаясь к палубе. Перед собой для прикрытия я толкал труп Поля.

Ван Воорен остался безучастным.

Я не мог дольше находиться среди мертвецов, мои нервы не выдерживали. Надо было что-то предпринять, даже если бы это грозило мне смертью.

Я дополз до лестницы, встал на четвереньки и начал медленно подниматься, держа палец на спусковом крючке кольта.

И только тут понял, почему Ван Воорен больше не стрелял. Согнутый, он сидел, повернувшись в сторону «моего» коридорчика, рука его сжимала пистолет с глушителем, но лицо было разворочено страшной раной, из которой сочилась кровь.

Значит, пуля моя достигла цели: Ван Воорен был убит наповал.

 Глава 13

Итак, стеклянная рубка опустела. Я осторожно вошел в нее и убедился, что «Кристобаль» продолжал свой путь на автоматическом управлении, без команды.

Я не был знатоком судовых механизмов, в юности имел дело только с моторными лодками, поэтому перед щитом управления, освещенным слабым зеленоватым светом, замер в полном недоумении. Там было множество каких-то кнопок и рубильников.

Наконец я отыскал ручку с надписью «Газ» и повернул ее к отметке «Стоп», но не до конца, поэтому скорость яхты резко снизилась, а работа двигателя не прекратилась.

Маяк освещал море белым прожектором с интервалами в три минуты. Этот единственный источник света находился на берегу, и я пришел к выводу, что до него еще очень далеко. Конечно, это была всего лишь догадка, ничем не подтвержденная.

Я заметил возле кресла рулевого бутылку крепкого шотландского виски и сделал несколько глотков. Оно сначала обожгло рот и желудок, а потом разлилось благодатным теплом по всему организму, и я почувствовал прилив новых сил.

С Ван Воореном делать было нечего, но для страховки я навел на него луч карманного фонарика, найденного в рубке, и тут же отвел глаза в сторону — меня замутило. Вид изуродованного лица был ужасен.

После этого пошел проверить состояние Франсиса. Возле Поля не стал задерживаться, так как в его смерти не сомневался.

Я вошел в каюту, где запер Франсиса, снова ввинтил лампочку и зажег свет.

Тот с землисто-серым лицом лежал на спине и с трудом дышал. С первого взгляда мне стало ясно, что он не жилец на белом свете, осталось ему совсем немного.

Я наклонился к нему.

— Франсис, ты меня узнаешь?

Он открыл глаза, посмотрел довольно осмысленно и ответил:

— Это вы, доктор? Мне плохо...

— Ничего, поправишься.

— Тут больно...

Он потянулся к голове, но я удержал его. Со страдальческим видом он попросил:

— Вылечите меня, доктор.

Доктор...

Он был прав, в любом случае я прежде всего врач. И, глядя на этого верзилу, превратившегося в беспомощного младенца, я позабыл, что всего лишь час назад он был моим смертельным врагом, который, не размышляя, бросил бы меня за борт по приказу своего хозяина. Теперь я думал только о необходимости оказать ему помощь.

Он начал бормотать, как в бреду:

— Аптечка.. Аптечка... Аптечка...

— Где?

Он не сразу понял мой вопрос и ответил едва слышно:

— В нашем кубрике.

Я прошел по коридору, перешагнул через труп Поля и действительно заметил в кубрике стенной шкафчик с красным крестом на дверце. В нем находились перевязочный материал, шприц и даже ампула морфия. Конечно, это бы его не вылечило, но облегчило бы страдания. Возможно, тут помогла бы трепанация черепа, но до берега было далеко.

Франсис внимательно смотрел, как я делаю укол, а через несколько минут лицо его утратило страдальческое выражение и приобрело более ровную окраску.

— Ну что, полегчало?

— Спасибо, доктор, меньше болит.

— Только не шевелись, сейчас совсем пройдет.

Он молча посмотрел на меня и насмешливо улыбнулся.

— В чем дело, а?

— Да так, доктор... Сперва раскроили череп, а теперь вот лечите...

— Я был вынужден защищаться, а лечить обязан — это долг любого врача.

— А остальные?

— Все умерли.

— Так вы и хозяина ухлопали?

— А кто он, твой хозяин?

— Как кто? Ван Воорен.

— Один?

— Других я не знаю.

Глаза его стали терять блеск, щеки снова побелели. Надо было сделать второй укол, но нашлась только одна ампула.

— С кем вы встретились в море?

— Это дело хозяйское.

— А зачем то судно к вам подходило?

Он закрыл глаза, и я испугался, что это конец. Однако губы его зашевелились, и я с большим трудом расслышал одно слово:

— ... рыба.

— О чем ты?

— Они передали нам рыбу... чудную рыбу.

Я поднялся с колен и подумал — бредит. Но, заметив его потуги что-то добавить, снова склонился над ним.

— Ее надо отнести...

— Куда? Кому?

— В Тулон... Жозефу-рыбаку.

Внезапно он схватил меня за руку, с усилием приподнялся, огляделся и снова упал. Так он и умер, не выпуская моих пальцев. Лицо его сразу стало спокойным и умиротворенным.

Я закрыл ему глаза и сказал:

— Прощай, Франсис. Мы оба были жертвами одного злодея...


* * *

Я закурил сигарету и снова пошел в рубку. На яхте было слишком много трупов — настоящий некрополь...

Между тем свет маяка приближался.

Стали видны и другие прибрежные огни на горизонте, но все еще неизвестно было, где мы находились. Франсис говорил о Тулоне, но можно ли доверять его словам? И что это за история про рыбу и какого-то рыбака Жозефа?

Ван Воорен был не таким дельцом, который отправился бы в нейтральные воды встречаться с кем-то даже ради самого свежего и редкого улова.

Я ничего не знал о «Кристобале» и его владельце. Правда, во время нашей беседы Ван Воорен не раз повторял про опасности его профессии, но настолько завуалированно, что я только догадывался о контрабанде. А такое было возможно лишь при условии, что он состоял членом некой шайки или банды,— не знаю, как правильнее выразиться.

Меня в свое время выбрали козлом отпущения. А почему не ликвидировали, я так и не понял. Возможно, посчитали такой устрицей, о которую не стоит марать руки, ибо мокрое дело всегда сопряжено с некоторым риском, как бы тщательно его не продумали и не осуществили!

Что же касается меня, то, попади я теперь в руки полиции, тут же заработаю обвинение еще в трех убийствах и не смогу вывернуться. Ведь Ван Воорен считался богатым промышленником и имел незапятнанную репутацию.


* * *

Я тщательно обыскал все закоулки яхты.

В рубке нашел только судовой журнал и справочник по навигации.

Потом, превозмогая отвращение, осмотрел карманы Ван Воорена. В них обнаружились лишь бумажник, туго набитый долларами, и патроны для пистолета.

Зато в каюте мне попался корабельный дневник и паспорт на имя Эмиля Ван Воорена, уроженца Антверпена, 1947 года рождения, подданного Панамы.

Запись в дневнике гласила, что яхта «Кристобаль» принадлежит компании «Транс Ворлд Импорт-Экспорт», имеющей правление в Панаме, и что ей разрешается ходить по Средиземному морю со стоянками в портах Египта, Италии и Ливана.

Из этого я понял, что Ван Воорен все обставил совершенно законно и ни одна таможня не могла к нему придраться.

На всякий случай я зашел на камбуз и открыл огромный холодильник, занимавший добрую половину всего помещения. В нем стояло несколько бутылок шампанского и объемистый закрытый металлический ящик. Я приподнял крышку и, к своему величайшему удивлению, убедился, что он заполнен отборными тунцами, каждый весом по шесть — семь килограмм.

Чудные рыбы... Выходит, Франсис не бредил.

Я схватил со стола острый нож и распорол одну рыбину. Оказалось, внутренности ее были уже осторожно вынуты через небольшой разрез. И только в нижних рядах рыб нашлось объяснение загадки. Эти тунцы ничем внешне не отличались от верхних, но в брюхе у каждого лежал полиэтиленовый мешочек с белым порошком. Я даже не стал его нюхать и пробовать на вкус, и так было ясно, что это наркотик.

Чистый героин!

По ценам на черном рынке один такой тунец стоил бы не менее шестидесяти тысяч франков, а всего в ящике было миллионов на шесть контрабанды.

 Глава 14

Нет, Франсис не бредил!

Под прикрытием рыбной ловли Ван Воорен отправлялся совсем за другим товаром и спокойно доставлял его на берег под самым носом таможенной охраны. Операции были до смешного простыми, но чертовски выгодными. Мне оставалось только вновь и вновь восхищаться организацией и продуманностью всех действий торговцев наркотиками. Можно было не сомневаться, что руководил ими ловкий и находчивый человек.

Тунцы, нашпигованные героином, не отличались от обычных рыб с такими же надрезами и вынутыми внутренностями. Вместо них вставляли либо простую бумагу, либо героин. Тут чувствовалась рука мастера. И несомненно, этим способом пользовались очень давно.

Конец нити теперь был в моих руках, но еще нужно было дойти по ней до начала.

«Жозеф, рыбак из Тулона»,— так говорил умирающий Франсис.

Тулон — огромный город, найти в нем какого-то Жозефа нелегко, на это уйдет уйма времени. Но я уже имел начатки, а вера в свою счастливую звезду поддерживала меня и придавала силы. Казалось, способен буду преодолеть любые трудности, только бы полиция не вмешалась в игру и дала мне возможность распутать до конца этот клубок!


* * *

Маяк уже находился всего в нескольких милях от яхты, береговые огни сияли совсем близко.

Я понятия не имел, куда пришел «Кристобаль», но был уверен, что это не Тулон, так как там даже ночью в порту шумно и многолюдно. Здесь же берег был тих и пустынен.

Просмотрев справочник по рулевому управлению, я кое-что сообразил и в конце концов сумел заставить судно свернуть и пойти вдоль берега. Нельзя было причаливать с этими трупами, ибо любой визит таможенника закончил бы мое расследование еще до того, как оно началось.

Чтобы добраться до главаря организации, следовало отыскать сперва рыбака Жозефа. Тот мог бы сообщить, кому предназначалась рыба. Сам он, конечно, был всего лишь пешкой, мелким звеном длинной цепи. А может, и вовсе не представлял, что содержится в этих прекрасных трофеях рыбной ловли!

Теперь, познакомившись поближе с методами работы торговцев наркотиками, я, как уже говорил, почувствовал к ним нечто вроде уважения. Конечно, у них совершенно отсутствовали мораль и принципы, они были безжалостны, но чрезвычайно изобретательны и находчивы!

Чтобы не вызвать недоверия Жозефа, самым правильным будет передать ему железный ящик с тунцами и выдать себя за нового члена экипажа «Кристобаля», который заменил заболевшего Франсиса или Поля.

Все остальное выяснится после свидания с ним.

Было уже четыре утра, и я не мог бесконечно болтаться на яхте возле берега, не вызывая вполне обоснованного любопытства у таможенной охраны. Уже два баркаса прошли мимо «Кристобаля», подавая непонятные мне гудки. Может быть, приветствовали или спрашивали что-то.

Не зная как поступить, я вообще не реагировал.

Но после восхода море заполнится разными судами, и игра в молчанку станет просто опасной, поэтому немедленно следовало на что-то решаться. Тем более мысли о трех трупах совсем не придавали мне бодрости.

Внимательно изучив карту и сравнив ее с судовым журналом, я определил, что нахожусь у маяка Поркероль. Потом решительно повернул рычаг управления, взял курс на запад, не обращая внимания на встречную волну, и прибавил скорость.

Откупорив бутылку шампанского, я сел на место лоцмана и стал пить вино маленькими глотками. С палубы своей одномачтовой яхточки на меня с явной завистью посмотрел какой-то курортник.

Нет, приятель, завидовать мне не стоило! Хоть и пил я шампанское, и находился на роскошной яхте, и имел на несколько миллионов «товара», я бы с удовольствием поменялся с тобой местами.

Обогнув слева мыс Сепет, я вошел в порт Тулона. Здесь сбавил скорость, спустил на воду спасательную шлюпку и уложил в нее ящик с рыбой, кольт и всю свою одежду (сам остался в плавках). Затем вернулся в рубку управления и направил «Кристобаль» в открытое море, увеличив скорость. А сам решительно бросился в воду и поплыл к шлюпке


* * *

Вскоре я шлюпку нагнал и забрался в нее. «Кристобаль» быстро удалялся от города, унося свой зловещий груз в открытое море.

Яхта чуть было не столкнулась с буксиром, входящим в порт. Тот выразил свое возмущение громкой сиреной. Он ведь не мог знать, что отныне «Кристобаль» стал неуправляемым, наподобие «Летучего Голландца». Этот корабль-призрак будет носиться по волнам, пока у него не иссякнет запас горючего или моряки со встречного судна, чем-то пораженные, не сумеют на него проникнуть.

Если эти смельчаки к тому же будут любителями острых ощущений, то на сей раз получат их сполна.


* * *

Я вставил весла в уключины и начал энергично грести, чтобы согреться и поскорее добраться до берега, до которого оставалось еще несколько миль. Я никогда не был хорошим гребцом, и дело у меня шло медленно. Однако я упрямо закусил губы и работал, не жалея сил.

Солнце стояло уже высоко, когда я наконец добрался.

И пора было! У меня нестерпимо болели плечи, а ладони обеих рук были стерты до крови.

Я оделся, выпрыгнул на землю, взял свой ящик с рыбой и только собрался отойти от лодки, как столкнулся нос к носу со старичком, глядевшим на меня с улыбкой.

— Что-нибудь не ладится, молодой человек! — спросил он.

Лет семидесяти, он был одет в аккуратный альпаковый костюм и канотье, которое придавало ему немного игривый вид. Казалось, он сошел с картинки довоенных мод 1914 года.

Жестом он указал на дом за своей спиной.

— Я наблюдал за вами в бинокль из окна.

Сам того не зная, я высадился на маленьком частном пляже перед особнячком в стиле рококо, таким же старомодным, как и его владелец.

— Встаю я рано, еще по колониальной привычке.

Я глупо кивнул, не зная, что ответить, и проклиная случайность, которая занесла меня сюда.

— Вы дрались?

— Мы попали в шквал и...

Он долго смотрел на меня подслеповатыми глазами, поглаживая рукой подбородок.

— Гм, гм... Впрочем, ваши дела меня не касаются, молодой человек. Вы хотите оставить лодку здесь?

— Ненадолго. Только отнесу этот ящик и вернусь. Будьте так любезны, сохраните ее на время моего отсутствия.

Не дожидаясь ответа, я быстро пошел прочь, чувствуя на своей спине недоверчивый взгляд старичка.


* * *

Такси я найти не смог, а в автобус сесть побоялся, так что пришлось добираться до порта пешком. На это ушло целых два часа. Устал я невероятно.

Проходя мимо киоска, я купил утреннюю газету. В ней уже было сообщение об убийстве Марселя Бланка, но без всяких упоминаний обо мне. Убийство приписывали какому-то бродяге, замеченному в тех местах, но так и не задержанному полицией.

Я заглянул в первое же бистро, прошел в туалет и посмотрелся в зеркало. Волосы мои чуточку слиняли и были теперь грязного оттенка. Верхняя губа сильно распухла, жуткий синяк тянулся от правой скулы до самого уха. У меня начала отрастать борода, занимавшая половину лица. Темная щетина придавала мне злодейский вид. Кроме шуток, я был похож на сомнительного типа, который может выкинуть любой номер.

Теперь стало ясно, почему так подозрительно взглянул на меня хозяин бистро, когда я появился в его заведении.

Я долго отмывался, потом сел за столик и заказал себе яичницу из четырех яиц и бутылку пива. В сущности, за эти два дня я ничего не ел и проглотил все с неимоверной скоростью. Выпив пиво, я почувствовал, что теперь сыт и снова способен двигаться.

Оплачивая счет, я прибавил чаевые и спросил хозяина:

— Вы не знакомы с рыбаком Жозефом?

— Каким Жозефом?

— Я не знаю его фамилии.

Хозяин пожал плечами.

— Мне известна сотня Жозефов.

И снова погрузился в чтение газеты.


* * *

Увидев парикмахерскую, я вошел в нее и попросил привести меня в порядок. На этот раз я заранее продумал, чего хочу и что стану говорить по поводу моей ссадины и синяка.

Боясь привлечь внимание к истинному цвету моих волос, я отклонил предложение подстричь их и помыть шампунем. Не задавая никаких вопросов, мастер делал свое дело, ловко орудуя бритвой, и ни разу не причинил мне боль.

Все еще с тяжелым ящиком под рукой я пошел по тропинке вдоль берега, туда, где у причала стояли рыбацкие лодки.

Там я увидел одного моряка, который готовил снасти к выходу в море.

— Вы знаете некого Жозефа? — спросил я.

— Жозефа?

— Да. Рыбака Жозефа. Мне надо, с ним поговорить.

Моряк вынул изо рта трубку и указал на старика с удочкой, который сидел на набережной, свесив ноги до самой воды.

— А вот он, если вы его ищите.

Подняв снова опостылевший мне ящик, я подошел к старичку.

— Вы Жозеф?

Тот сплюнул в воду, потом равнодушно посмотрел на меня и ответил:

— Ну, Жозеф...

— Я пришел от Поля.

Он снова сплюнул.

— Что за Поль?

— С яхты «Кристобаль», приятель Франсиса.

На этот раз старик обернулся и пристально поглядел на меня бесцветными глазами.

— Ты что плетешь, парень? Я не знаю никакого Поля.

— И яхту «Кристобаль» никогда не видели? Такая белая, с панамским флагом.

— Ну, парень, тут яхт, что собак на городской свалке. Он говорил с сильным местным акцентом.

— Почти столько же, сколько Жозефов?

Старик заморгал.

— Извините, наверное, я и правда ошибся.

— Значит, ищешь Жозефа?

— Да, но мне пока не везло.

— Чем он занимается?

— Рыбачит...— В порыве вдохновения я добавил:— Кажется, у него несколько лодок.

Старик задумался, потом выпрямился и спросил:

— Может, это Варло? Жозеф Варло?

— А где его найти?

— Ну, это пустяк. Вон — «Кафе моряков». Наверное, он и сейчас там.

— Спасибо.

Я наклонился и протянул ему сигареты. Он взял одну, оборвал бумагу, высыпал табак и сунул его себе за щеку.

— Я предпочитаю пожевать.


* * *

«Кафе моряков» стояло метрах в двухстах оттуда. Оно было полно посетителей, по большей части действительно моряков, которые громко и оживленно разговаривали друг с другом.

— Скажите, Жозеф Варло здесь?

Официант осмотрелся и кивнул в самую глубину зала.

— А вон он, видите, такой толстяк, в карты играет? Сидя за столиком, уставленным бокалами с красным вином, четверо моряков резались в карты, не обращая внимания на окружающий шум. Один из них, жирный, толстощекий и загорелый, лихо сдвинул на затылок свою морскую фуражку.

Я колебался, не зная, как к нему обратиться. Отозвать с таинственным видом или заговорить в открытую, как это делают люди, которые просят о некоем одолжении?

Остановившись на последнем варианте, я решительно подошел к столику.

— Это вы Жозеф Варло?

Он оторвал глаза от карт и кивнул.

— Да.

— Я пришел от Франсиса с «Кристобаля».

— А куда он сам провалился? Я его уже больше часа жду.

В этом голосе не слышалось никакого волнения, и держался он совершенно свободно. Очевидно, понятия не имел о действительном содержимом посылки.

— Он не успел зайти, попросил меня передать рыбу. Его хозяин очень спешил.

— Так всегда бывает. Чем больше у человека денег и чем меньше он занят, тем сильнее торопится и жалуется на нехватку времени. Наверное, таким типам даже любовью с женами заниматься некогда...

В восторге от этой шутки, он расхохотался на весь зал, поддержанный тремя своими приятелями.

— Так чего же ты хочешь, дружище?

— Франсис просил вручить вам вот эту посылку.

Я глазами указал на ящик, который не выпускал из рук. Жозеф равнодушно взглянул на него и спросил:

— Так он, наверное, хочет, чтобы я его передал дальше, как всегда?

— Разумеется.

Он сделал гримасу, видимо, недовольный этим.

— Хорош твой Франсис, черт бы его подрал! Он должен был передать свой груз еще час назад. Машина могла уже уйти.

Чувствуя, что ему не хочется прерывать игру, я рискнул:

— Ну, если вам некогда, я могу сделать это вместо вас.

Радостная улыбка озарила его физиономию.

— Да ты, парень, просто клад! Уж не знаю, как тебя благодарить!

— Но почему же не выручить человека, если он занят?

— Занят? Нельзя, конечно, сказать, чтобы я и вправду был занят. Но если садишься играть в карты, то... то садишься. А ты знаешь, куда идти?

— Нет, но, если скажете, найду.

— Ступай к Демирдано, перевозчику. Скажи, что пришел от меня, как обычно.

Я готов был его расцеловать, но побоялся, что такое выражение радости покажется чрезмерным. Он еще, не дай бог, что-нибудь заподозрит.

С ящиком под рукой я прошел с полкилометра, разыскивая Демирдано. Но потом мне пришлось немного вернуться назад, перевозчик оказался неподалеку.

Перед конторой «Всевозможные перевозки» стоял крытый белый фургон-рефрижератор. В таком возят скоропортящиеся продукты.

Подойдя ближе, я спросил хозяина.

Невысокий чернявый мужчина поднял голову.

— Я хозяин.

— Я от Жозефа Варло. Он послал вам этот ящик с грузом.

— Значит, он только проспался? Его счастье, что мы сегодня немного задержались.

Мой ящик пошел по рукам грузчиков и его впихнули в машину. Но такое положение вещей меня вовсе не устраивало. Нужно было выяснить, кому предназначалась «чудная рыба».

— А вы знаете, куда его надо передать?

Кажется, я довольно удачно изображал беспокойство.

— Понимаете, Жозеф велел отнести его вам, но не сказал, знаете ли вы, куда дальше отправлять.

Демирдано сунул мне под нос длинный список с адресами и ткнул в один из них остро отточенным карандашом.

— Не суетись! У нас не впервые такие посылки. Вот видишь, «Мадам Бертон, Сен-Клу, проспект Бельмонте, дом 37». Точно, как в аптеке.

— Да, спасибо. Спасибо.


* * *

Я сидел на террасе кафе и машинально выкуривал одну сигарету за другой, задерживаясь глазами на проходивших отдыхающих.

Тысячи бессвязных мыслей мелькали у меня в голове и постепенно выстраивались в логическую цепочку, приобретая четкость и цельность. Наконец я выбрался из того темного тоннеля, по которому пробирался на ощупь, не зная даже, в каком направлении идти.

Теперь все стало ясно.

Мадам Бертон.

Значит, после развода она снова взяла девичью фамилию? Ведь именно в мадемуазель Мари-Клод Бертон я до безумия тогда влюбился. Позднее она стала называться Мари-Клод Спенсер.

 Глава 15

Неповторимый запах Парижа почувствовался задолго до того, как поезд прибыл на Лионский вокзал. Запах, в котором смешались дым, пыль и нечто такое, чего не найдешь ни в одном городе.

Было восемь утра.

Мелкий нудный дождик лепил в окна вагона, пока состав замедлял ход и останавливался под стеклянной крышей платформы.

В пути мне повезло: я нашел лежачее место, но так и не смог ни на минуту закрыть глаза и забыться хотя бы коротким сном. Со вчерашнего дня во рту у меня сохранился какой-то горький привкус, от которого я никак не мог отделаться.

Выйдя с вокзала, я сперва отправился в «Терминус» и там надолго уединился в телефонной будке. Мой разговор продолжался свыше получаса.

Когда я наконец повесил трубку, по лицу моему градом катился пот. Я предполагал, что разговор этот будет очень трудным и изнуряющим, но все же вышел из него победителем.

Второй звонок был намного короче.

Я глотал горячий кофе, не сводя глаз с минутной стрелки моих часов. Нужно было немного подождать, а потом пускаться в путь. Но вот время настало, я вскочил в такси и назвал шоферу адрес.

Итак, ловушка приготовлена. Одно оставалось неясным, чья шкура уцелеет, охотника или дичи. Я надеялся, что моя, поскольку на этот раз охотником был сам.


* * *

Проспект Бельмонте в Сен-Клу был застроен солидными особняками.

Дом, где жила Мари-Клод, оказался современным зданием, которое окружал великолепный сад.

На мой звонок она сама открыла дверь. На ней был бледно-зеленый пеньюар.

С минуту мы молча разглядывали друг друга, и я почувствовал, как сердце мое невольно начало биться сильнее. Когда-то я любил эту женщину, женился на ней и прожил вместе целых пять лет. Такие вещи не перечеркнешь одним росчерком пера.

Гостеприимным жестом она пригласила меня войти.

Приемная оказалась просторной, со вкусом обставленной комнатой. Огромное, широко распахнутое окно-дверь выходило в сад, через него сюда проникал свежий воздух, пахнущий листвой и цветами.

Мы уселись друг против друга в кожаные кресла.

— Я ничего не поняла из твоего звонка. Что означает вся эта история?

Она имела удивленный вид: беспокойства не чувствовалось. Белокурые волосы были коротко подстрижены и уложены в модную прическу, а загар подчеркивал серо-зеленый блеск глаз. Выглядела она молодо и соблазнительно.

— Поздравляю. Ты, кажется, прекрасно устроилась.

Она картинно подняла брови, склонила голову, но явно была довольна произведенным на меня впечатлением.

— Спасибо, но думаю, ты не за тем ко мне явился, чтобы сказать это.

— Конечно. Так, просто к слову пришлось.— Обведя комнату рукой, я добавил:— Нельзя не отметить и твоего материального благополучия. Очевидно, тебе здорово повезло.

Ей стало не по себе, на щеках от волнения выступили красные пятна.

— А можно узнать имя твоего покровителя? Только не пытайся мне внушить, что все это ты сумела приобрести на собственные сбережения.

— Хочу напомнить, что мы развелись уже пять лет назад и я не обязана перед тобой отчитываться!

— Твое замечание вполне справедливо, прошу извинить меня.

Устроившись поудобней в кресле, я не торопясь закурил сигарету. Это была неприкрытая игра в кошки-мышки, когда от меня требовалось, сохранив выдержку, вывести противника из себя.

— А ты знаешь, Тэд, что тебя разыскивает полиция?

— Конечно, но мне она не страшна.

— Чего же ты тогда медлишь и не идешь туда, занимаясь вместо этого пустяковой болтовней?

— Потому что прежде мне нужно кое-что выяснить у тебя.

Она пожала плечами и надула губы.

— Сколько раз надо повторять, что мы развелись, и мне не о чем с тобой разговаривать.

— Это верно в отношении настоящего и будущего, но не касается прошлого.

— Прошлое умерло. Я выходила замуж за врача, а не за торговца наркотиками.

— О, звучит прекрасно, но ведь ты отлично знаешь, что я был ни при чем. Всю эту историю просто искусно подстроили и мне в ней отвели хотя и не почетную, но необходимую роль «болвана».

— Насколько я знаю, суд имел другое мнение.

— Иначе и быть не могло, ведь тогда на процессе фигурировали определенные факты. Но теперь я сумел раздобыть другие, которые заставят суд изменить свое решение.

Она продолжала смотреть на меня насмешливо.

— Вот как? Интересно.

— Ты знаешь Ван Воорена?

— Эту фамилию ты назвал по телефону, но раньше я ее не слышала.

— А яхту «Кристобаль»?

— Тоже нет. Ты будто сказки «Тысячи и одной ночи» рассказываешь.

— Да, но, к несчастью, это не сказки, а быль.

Я повернул голову и поглядел в сад. Там никого не было, дом казался тихим и безлюдным. Я закурил еще одну сигарету, стараясь подавить беспокойство.

— Яхта «Кристобаль», о которой идет речь, принадлежала Ван Воорену, которого все считали очень респектабельным коммерсантом из Центральной Америки. На самом же деле это был торговец наркотиками, причем настоящий, а не подставной, каким сделали меня.

— Ну и что же?

— А вот что: этот Ван Воорен переправлял наркотики через своего посредника в Тулоне, некого Демирдано.

На сей раз выдержка ей изменила, она вздрогнула и испуганно поглядела на меня%

— Что за странная фамилия?

— Ты прекрасно расслышала. Демирдано из Тулона. Думаю, грек или итальянец. Он скоро тебе доставит свеженьких тунцов, в брюхо которым набито шесть килограмм героина.

Она хотела что-то сказать, открыла рот, но тотчас снова закрыла. Слева от меня бесшумно распахнулась небольшая дверь, на пороге появился мужчина. Я даже не обернулся, глаза мои по-прежнему были устремлены на испуганную Мари-Клод.

— Здравствуй, Эдуард,— сказал я спокойно,— я надеялся, что в конце концов ты все же выйдешь из этой двери.

 Глава 16

Последний раз я видел Эдуарда Блондинга в суде, на моем процессе.

Надо сказать, за эти годы он мало изменился и сохранил прежний самодовольно-покровительственный вид, который доводил меня до белого каления.

Он встал напротив и молча осмотрел меня с ног до головы.

— Так вот каков ответ на мой вопрос о личности твоего щедрого покровителя,— снова обратился я к Мари-Клод,— как ни странно, ты сильно изменила свое мнение об этом человеке. Когда я тебя с ним познакомил, ты его сравнила, если не ошибаюсь, с работником похоронного бюро.

Она встала, желая скрыть неловкость, и обратилась к Эдуарду, демонстративно игнорируя меня:

— Я пойду к себе переодеться.

— Ну, разумеется, дорогая...— наклонился он к ней.— А мы тем временем побеседуем как мужчина с мужчиной.

Я усмехнулся.

— Ого, как откровенно, «дорогая». Вижу, ты не отличаешься стыдливостью. Ведь любая содержанка скрывает свое некрасивое положение...

Проводив ее глазами до самой двери, Эдуард повернулся ко мне и уселся в кресло, не забыв подтянуть брюки на коленях, чтобы не испортить идеально заглаженную складку.

— Значит, тебе удалось заставить заговорить Ван Воорена?

— Нет, почему же? Я просто его застрелил. С такими людьми объясняться бесполезно.

Блондинг, похоже, хотел знать подробности, и я с удовольствием их выложил, закончив тем, как мне удалось найти Демирдано.

На лице Блондинга все яснее и яснее проступала тревога. И лишь только я умолк, он спросил:

— Кроме тебя, кто-нибудь в курсе этой истории?

— Пока нет. Мне хотелось поговорить сперва с Мари-Клод в надежде, что она тебя вызовет и ты непременно приедешь,— прикинулся я дурачком.

Было заметно, как Блондинг сразу почувствовал облегчение.

— Отлично... Отлично...

— Надеюсь, ты все будешь находить отличным и после того, как тебя арестуют.

— Меня? Арестовать? Это было бы крайне удивительно.

Его покровительственный тон бесил меня. Я решил, что настало время сбить с него спесь.

— Хочешь, я расскажу, как все было на самом деле?

Он пожал плечами.

— Если это доставит тебе удовольствие.

Я снова закурил сигарету, поглядел в сад, по-прежнему тихий и безлюдный, и начал:

— Создав свою лабораторию, ты добился разрешения выпускать различные фармацевтические препараты, в состав которых входили наркотики, и решил, не сглупив, воспользоваться свалившейся благодатью. Получить такое право очень трудно, им обладают всего пять-шесть подобных организаций, которые превратились в своего рода монополистов. Как тебе это удалось — не знаю, да это и не важно. Главное — удалось. Дела твои процветали, и ты мог бы обойтись своими совершенно законными доходами. Они были немалы, но тебя, к сожалению, не удовлетворяли.

Сколько мы знакомы, даже по университету, ты не имел успеха у женщин. Возможно, поэтому у тебя и появился патологический вывих на сексуальной почве. Нужны были деньги, много денег, чтобы восполнить то, в чем тебе отказала природа.

— Как бы там ни было, но твою жену взял я! — громко воскликнул он.— И сплю с ней теперь я, а не ты!

Я пожал плечами и безразличным тоном отпарировал:

— Берут обычно то, что можно взять, а в данном случае хвастаться нечем. У меня когда-то было много иллюзий в отношении Мари-Клод, я наделял ее качествами, совсем ей не присущими. Но постепенно разобрался в ней: она оказалась расчетливой и бессердечной. Без твоих денег она бы и не взглянула на тебя.

— Важен результат, а не причина.

— Вот-вот, «цель оправдывает средства» — старая песня. Кстати, для достижения результатов, как ты изволил выразиться, тебе не пришлось быть слишком щепетильным в выборе средств. Доходы от подпольной продажи наркотиков в десятки раз превышали те, что давала лаборатория. Там тебя ограничивали известные рамки, там контролировался приход и расход наркотиков, и, хотя ты частенько, наверное, ухитрялся «сэкономить для себя», этого было мало по твоим аппетитам.

Вот тогда-то мы и встретились. Мари-Клод тебя пленила. Во многом этому способствовала та острая зависть, какую ты испытывал ко мне еще в студенческие времена. Разговаривая с ней, ты быстро понял, что наши отношения были неискренними, а брак не стал удачным и счастливым. Я слишком много трудился, а зарабатывал маловато. Мари-Клод не хотела довольствоваться этим. И ты решил одним выстрелом убить двух зайцев: получить огромные деньги и ту женщину, которую так жаждал. Для этого нужно было упрятать меня за решетку.

Твой план был идеально продуман и выполнен с помощью Ван Воорена, Моники Вотье и Марселя Бланка. Пока я был у тебя на вечере, твои подручные инсценировали ограбление лаборатории, утащив оттуда весь запас морфия. Ты знал, что я пойду к Монике, а Марселю было поручено подложить пакеты с наркотиками за обивку дверей моей машины. Оставалось только анонимно позвонить в таможню на границе, а утром поднять шум по поводу ограбления лаборатории. Все прошло как по маслу.

Я снова посмотрел в сад.

Солнце сияло, цветы благоухали, день был прекрасный.

— Продолжай, ты меня заинтересовал.

— Собственно говоря, я уже закончил. На следствии ты прекрасно разыграл роль старого друга, подтверждающего мою моральную устойчивость как врача. Страховка возместила убытки за «ограбление», а морфий ты реализовал по тайным каналам, получив миллионные барыши. И ради денег ты, не задумываясь, отправил меня в тюрьму, лишил права заниматься врачебной практикой и в конце концов превратил в убийцу. Все было прекрасно организовано, я уже говорил. Ты допустил только одну ошибку.

— Какую же?

— Не ликвидировал сразу Монику Вотье и Марселя Бланка. Вот если бы это было сделано, я бы не смог докопаться до истины.

— И как ты намерен поступить теперь?

— Как? Заявлю на тебя в полицию. Конечно, было бы невозможно доказать твою связь с Ван Воореном и то, что он снабжал тебя наркотиками, если бы не фургон Демирда-но, который скоро приедет с «рыбной посылкой». Я буду страшно поражен, если Мари-Клод возьмет на себя всю вину и отправится в тюрьму вместо тебя.

— Мари-Клод не имеет к этой истории никакого отношения. Тунцы предназначались мне, а не ей. Она бы их даже не увидела.

— В таком случае очень жаль, что все посылки отправлялись на ее имя. Для правосудия ответчицей будет она.

Вскочив с места, Блондинг крикнул:

— Марк!


* * *

Снова открылась та же дверь, и в комнату вошел мужчина лет тридцати, длинный, худой, в плохом бежевом костюме, таком же бесцветном, как он сам. Ничего враждебного не было в его облике.

Ничего, если не считать револьвера с глушителем, направленного мне в грудь.

— Я же сказал недавно,— вкрадчиво заговорил Блондинг,— что очень удивился бы, если бы полиция решила арестовать меня. Теперь ясно, почему?

Я молча кивнул, взгляд мой притягивало небольшое черное отверстие, приставленное ко мне почти вплотную.

— Да, должен с тобой согласиться. Я совершил непростительную ошибку, не уничтожив своевременно двух опасных свидетелей. Все дело в моей деликатности и сентиментальности, мне претило думать о таких варварских вещах... Если бы, выйдя из тюрьмы, ты спокойно занимался любовью со своей бывшей секретаршей, а не начинал идиотского преследования своих противников, для тебя все бы кончилось хорошо.

Я удивленно взглянул на него, и он добавил, улыбаясь:

— Нет, Анна тут ни при чем. Просто мой Марк следил за тобой после твоего освобождения, а Моника сама предупредила, что ты придешь... Марку пришлось разыграть с вами небольшую сценку, и она бы прекрасно удалась, если бы твой череп не оказался таким крепким.

Мы не предполагали, что тебе удастся найти Марселя. Откровенно говоря, я недооценил твою сообразительность и упрямство. Во всяком случае, частичные. Ведь если бы ты был действительно разумен, то не полез бы в пасть к волку...

Он встал, потянулся и негромко произнес:'

— Мне кажется, дорогой Тэд, тебе и в голову не пришла такая обычная мысль, что я просто не позволю рассказать все это полиции? ...

— Интересно, как же ты сможешь запретить?

— Не будь наивным: Как я помешал Монике и Марселю? Если бы экипаж Ван Воорена не был избалован и расслаблен легкой жизнью, они бы тебе показали! Марк, которого ты видишь, сделан совсем из другого теста. Я вполне могу на него положиться. Он не прошляпил Монику Вотье! Завтра или позднее твой труп выловят из Сены с пулей во лбу. Полиция, естественно, придет к выводу, что, совершив ряд убийств, ты покончил с собой.

Он подошел к Марку и указал на меня подбородком.

— Мы сейчас уедем. А через десять минут сделаешь все, как положено.

Эдуард вышел, не обернувшись.

Через пару минут послышались шаги на лестнице и звук запираемой двери. Я попытался встать, но убийца ткнул меня револьвером и снова опрокинул в кресло.

— А закурить можно?

Он кивнул, разрешая.

Я взял сигарету и сделал несколько глубоких затяжек, пытаясь унять сердце, которое беспорядочно колотилось, и хоть как-то остановить струйки пота, стекающие по вискам.

Марк смотрел на меня, как змея на кролика, очевидно воображая себя гипнотизером. Взглянув на часы, он объявил:

— Еще пять минут.

Впервые я услышал его голос, столь же тусклый и нестрашный, как и вся его неприметная внешность. Мне больше ничего не оставалось, как ждать своего конца.


* * *

Но тут распахнулась входная дверь и в комнату ворвался мужчина с пистолетом.

— Полиция! Руки вверх!

Не раздумывая, Марк отскочил в сторону и выстрелил. Полицейский пошатнулся, схватился за плечо, и тут начался ад. Из сада набежала целая толпа. Первый проникший в комнату трижды выстрелил.

Марк упал на пол, даже не вскрикнув.


* * *

В машине, отъехавшей от особняка в Сен-Клу, комиссар Рене угостил меня дорогой сигаретой.

— Вы ведь курите, доктор?

— Курю. Признаться, совсем недавно я подумал, что балуюсь последней своей сигаретой.

— Мы не могли вмешаться раньше, ведь нам требовались доказательства. Блондинг раскололся сразу, как только его взяли при выходе из дома вместе с этой красоткой.

— Если бы он не приказал Марку переждать десять минут, тот бы меня прикончил.

Комиссар пожал плечами.

— Риск, конечно, был. Мы же договорились...

— Да. Трудно же было убедить вас по телефону. Спасибо, что не отказались!

— После убийства Моники Вотье у нас уже появились серьезные сомнения. А о Марселе Бланке мы узнали вчера вечером. Я почти целую ночь изучал это дело. Пришлось все архивы поднять. И представьте, понял, что вы тут ни при чем. У вас нет данных стать сознательным убийцей. Одно скажу: вы должны были сразу прийти к нам, а не действовать в одиночку. Ведь в полиции не все дураки.

— Я бы даже сказал: вообще нет дураков, но верят там только фактам. На собственной шкуре испытал.

Комиссар покачал головой и слегка улыбнулся.

— Вы правы. После пересмотра дела вам вернут врачебные права и все такое.

Машина ехала по набережной, с трудом лавируя в плотном транспортном потоке.

— Вы надолго меня задержите?

— Ну, все надо изложить письменно, на это потребуется время.

— Понятно. Остановите, пожалуйста, на минуту у телефонной будки. Мне нужно срочно позвонить.

Я вошел в кабину и набрал номер Анны. И в ответ услышал ее чистый голосок.

Буало-Hapceжaк Холодный пот 

 Часть I

 Глава 1

— Знаешь,— сказал Гевиньи,— я бы хотел, чтобы ты последил за моей женой.

— Дьявол!.. Она тебя обманывает?

— Нет.

— Тогда что?

— Это нелегко объяснить. Она странная... Она меня беспокоит.

— А чего конкретно ты опасаешься?

Гевиньи колебался. Он смотрел на Флавье, и тот чувствовал, что его останавливает: у Гевиньи не было доверия. Он оставался тем человеком, каким Флавье знал его пятнадцать лет назад, на факультете права: радушным, готовым излить тебе все свои чувства, а в глубине скромным и несчастным. Только что он громогласно кричал, раскрывая объятия: «Да это же старина Роже!.. До чего я рад тебя видеть!» Но Флавье уже тогда заметил легкую фальшивость его жестов и слишком громкое выражение радости. Гевиньи немного больше был возбужден, чем полагалось, немного больше, чем нужно, смеялся. Ему не удалось вычеркнуть прошедшие пятнадцать лет из своей жизни, которые физически изменили их, и того, и другого. Гевиньи почти полностью оплешивел, подбородок его отяжелел, брови порыжели, и около носа у него теперь были веснушки. Флавье, со своей стороны, тоже не остался прежним. Он знал, что похудел, немного сгорбился после той истории, и у него вспотели руки при мысли, что Гевиньи может спросить его, почему он стал адвокатом, если учился на полицейского.

— Я не боюсь откровенно говорить с тобой,— продолжал Гевиньи.

Он протянул Флавье роскошный портсигар, наполненный сигаретами. Галстук у него тоже был роскошный, так же как и костюм, сшитый у самого известного портного. На пальцах его сверкнули кольца, когда он доставал розовую спичку из небольшого коробка с названием известного ресторана. Он слегка надул щеки, прежде чем загасить синее пламя спички.

— Это такое состояние души,— сказал Гевиньи.

Да, он сильно переменился. Ему сопутствовала удача. Можно было догадаться, что позади него стоят комитеты, знакомства, друзья, целый круг общества и влияние. Но глаза его остались такими же живыми, готовыми испугаться и спрятаться за тяжелыми веками.

— Может; состояние духа? — без иронии проговорил Флавье.

— Мне кажется, первое слово более удачно,— настаивал Гевиньи.— Моя жена совершенно счастлива. Мы женаты четыре года... почти, через два месяца будет четыре. У нас полный достаток. После мобилизации моя фабрика в Гавре работает вовсю. Это из-за нее меня не призывали. Короче говоря, нужно признать, что, по нашим обстоятельствам, мы привилегированные люди.

— Детей нет? — прервал его Флавье.

— Нет.

— Продолжай.

— Я уже сказал, что у Мадлен есть все для счастья. Но есть и нечто, что сюда не вписывается. У нее всегда был немного странный характер: смена настроений, периоды депрессии, а за последние месяцы ее состояние . резко ухудшилось.

— Ты показывал ее врачу?

— Конечно, я даже созвал целый консилиум. У нее ничего не нашли, понимаешь, ничего.

— Ничего органического,:— согласился Флавье.— Ну, а в отношении психическом?

— Ничего... совершенно ничего!

Щелчком он стряхнул крошку пепла, упавшую на его жилет.

— О! Клянусь тебе, что все это именно так. Вначале я думал, что дело тут в навязчивой идее, в чем-то нереальном, спровоцированном войной. Она часто впадала в полное молчание. Когда ей говорили что-нибудь, едва слышала. Или уставлялась во что-нибудь перед собой. Уверяю тебя, на это было очень неприятно смотреть. Ты бы поклялся, что она наблюдает за чем-то непонятным... за какими-то невидимыми вещами. А возвращаясь к нормальной жизни, как бы делает над собой усилие, чтобы узнавать все вокруг, в том числе меня...

Он дал потухнуть своей сигарете и тоже смотрел теперь в пустоту с отсутствующим видом, так, к&к делал это раньше.

— Если она не больна, то, значит, симулирует,— нетерпеливо проговорил Флавье.

Гевиньи поднял жирную руку, чтобы остановить его.

— Я тоже так думал сначала и осторожно наблюдал за ней. Однажды я пошел следом... Она забрела в лес, села на берегу озера и провела там без движения более двух часов... Просто смотрела на воду.

Флавье все яснее представлял себе такую обстановку, и она становилась для него неприятной.

— Послушай, будь логичным,— сказал он.— Или твоя жена тебя обманывает, или она больна, или по какой-то причине симулирует, других решений не может быть.

Гевиньи потянулся к пепельнице на письменном столе и ударами короткого пальца стряхнул солидный нарост белого пепла. Он грустно улыбнулся.

— Ты рассуждаешь точно так же, как это делал я. Только я совершенно уверен, что Мадлен меня не обманывает, профессор же Лаварен объявил ее абсолютно нормальной. А к чему ей симулировать? По какой причине? Ведь никто не станет это делать ради удовольствия. Никто не будет терять два часа в лесу из-за ничего. А я рассказал тебе только одну деталь, но таких ведь множество.

— А ты говорил с ней?

— Да... много раз. Я спрашивал, что она чувствует, когда начинается приступ и возникают эти грезы.

— Как же она ответила?

— Что я напрасно беспокоюсь: она не грезит, и все происходящее вокруг волнует ее так же, как остальных людей.

— Но она не выглядела недовольной?

— Пожалуй... нет, скорее смущенной.

— У тебя не было впечатления, что она лгала?

— Совсем нет. Скорее наоборот, она мне показалась испуганной... Я даже хочу признаться в одной вещи, которая, чем все считали, что материнство вернет ей устойчивость. А потом внезапно...

— Пока я не вижу здесь никакой связи с твоей женой,— заметил Флавье.

— Связи? — возбужденно повторил Гевиньи.— Сейчас поймешь. После смерти родителей Мадлен унаследовала кое-какие драгоценности, которые принадлежали еще ее прабабке, в том числе — янтарное ожерелье. Так вот, она не перестает с ним заниматься, перебирать, любоваться... с таким видом... как бы это сказать, с тоской если хочешь. Потом, у нас дома есть портрет Полин Лагерлак, написанный ею самой, ибо она тоже рисовала! Мадлен часы проводит перед ним как завороженная. Но скажу еще больше: недавно я обнаружил, что она поставила его на стол в салоне около зеркала. Надела на шею ожерелье и пыталась причесаться так же, как дама на портрете. У нее до сих пор эта прическа,— смущенно закончил Гевиньи,— тяжелый шиньон на затылке.

— А что, она похожа на, Полин?

— Может быть... очень отдаленно.

— Хорошо, я повторяю вопрос: чего ты конкретно опасаешься?

Гевиньи вздохнул, взял сигарету и стал ее внимательно рассматривать.

— Не смею даже признаться в том, что бродит у меня в голове... Но совершенно очевидно, Мадлен стала другой. Более того! Иногда мне кажется, что женщина, которая живет рядом со мной, не Мадлен!

Флавье встал и неестественно рассмеялся.

— Ну и ну! Кем же ты хочешь ее считать? Полин Лагерлак? Ты преувеличиваешь, мой бедный Поль.. Что тебе предложить? Портвейн? Чинзано? Кап-корс?

— Порто.

И когда Флавье прошел в столовую, чтобы поставить на поднос вино и стаканы, Гевиньи закричал:

— А ты, я даже не спросил, ты не женился?

— Нет,— ответил глухой голос Флавье,— и не имею ни малейшего желания.

— Я случайно узнал, что ты бросил полицию,— продолжал Г евиньи.

Наступило короткое молчание.

— Тебе помочь?

Гевиньи оторвался от своего кресла и подошел к открытой двери. Флавье откупоривал бутылку. Гевиньи оперся о косяк.

— У тебя очень мило... Знаешь, я должен извиниться, что надоедаю тебе своими историями. И потом, я очень рад встретить тебя наконец. Мне нужно было сперва предупредить о своем появлении по телефону, но, понимаешь, я так занят...

Флавье выпрямился и спокойно отложил пробку. Неприятный разговор закончился.

— Ты говорил о морских сооружениях? — спросил он, наполняя стаканы.

— Да. Мы делаем корпуса для катеров. Очень крупный заказ. Кажется, в Министерстве ждут каких-то неприятностей.

— Еще бы! Нужно наконец разделываться с войной. Ведь скоро май... Твое здоровье, Поль.

— Твое, Роже.

Они выпили, глядя друг другу в глаза.

Когда Гевиньи стоял, было видно, какой он коренастый и низенький. Он расположился возле окна, и его романтическое лицо с маленькими ушами и высоким благородным лбом хорошо освещалось. Вместе с тем, Гевиньи не хватал с неба звезд. Этот профиль римского проконсула у него получился благодаря частице прованской крови. А после войны этот парень будет стоить миллионы... Флавье был недоволен собой за такие мысли, разве он сам не пользовался отсутствием сейчас других людей? Правда, его освободили от воинской повинности, но это, возможно, не было извинением. Он поставил свой стакан на поднос.

— Чувствую, эта история засела у меня в голове... У твоей жены никого нет на фронте?

—   Какие-то далекие братья, которых мы никогда не видели. Другими словами, никого из родных.

— А как ты с ней познакомился?

— Довольно романтическим образом.

Гевиньи тянул из своего стакана, подыскивая слова. Узнавалась прежняя манера бояться показаться смешным, которая парализовывала его и часто заставляла отмалчиваться. Тем не менее, он наконец решился,

— Я встретился с ней в Риме, во время деловой поездки. Мы остановились в одном отеле.

— В каком?

— «Континенталь».

— А что она делала в Риме?

— Училась живописи. Кажется, она замечательно пишет. Я, знаешь ли, ничего в этом не понимаю.

— Она хотела давать уроки потом?

— Что ты... Просто для своего удовольствия, У нее никогда не было необходимости работать и зарабатывать на жизнь. Подумай, в восемнадцать лет она уже имела собственную машину. Ее отец был крупным промышленником...

Гевиньи повернулся и подошел к столу.

Флавье отметил его легкую и уверенную поступь. Раньше у него была довольно скованная походка, и держался он не так прямо. Богатство жены изменило его.

— Она теперь по-прежнему пишет?

— Нет. Понемногу перестала... Веяние времени. Парижанки такие занятые люди!

— Но... приступы, о которых ты говоришь... может, они имели какую-нибудь причину? Не было ли сперва потрясения? Или ссоры?.. Скверных новостей? Ты должен все хорошенько проверить сам.

— О! Еще бы! Конечно, я искал, но только ничего не нашел. Ведь часть недели я живу в Гавре, этого не следует забывать.

— А ее приступы, ее «отсутствие», как ты это назвал, началось, когда ты был там?

— Нет, я был здесь. Только что вернулся. В субботу... В начале Мадлен по обыкновению была весела. А вечером в первый раз показалась мне странной, но тогда я не обратил на это никакого внимания. Я сам был достаточно усталым.

— А прежде?

— Прежде?.. У нее иногда бывало плохое настроенйе, но ничего похожего.

— А ты уверен, что в ту субботу у вас ничего не случилось?

— Совершенно уверен, и по очень простой причине: весь день мы провели вместе. Я приехал утром, около десяти часов. Мадлен только встала. Мы поболтали... не спрашивай о подробностях, я, конечно, забыл все... И почему бы мне надо было обращать на это внимание? Помню только, что завтракали мы дома.

— Где ты живешь?

— Что?.. Ах, да, ведь я никогда не писал тебе... Я купил дом на авеню Клебер, совсем близко от Этуаль... Вот моя визитная карточка.

— Спасибо.

— После завтрака мы вышли. Вспоминаю, что мне нужно было повидать кое-кого в Министерстве... Потом мы погуляли около Оперы. А потом... черт возьми, это все. Такой же день, как остальные.

— А кризис?

— Произошел в конце ужина.

— Ты можешь сообщить дату?

— Дьявол! Дату?

Гевиньи заметил записную книжку адвоката и стал ее перелистывать.

— Помню, был конец февраля,— сказал он,— из-за того свидания... Ну вот, суббота была двадцать шестого числа. Это безусловно случилось двадцать шестого.

Флавье присел на подлокотник кресла около Гевиньи.

— А почему тебе пришла в голову мысль отыскать меня?

Гевиньи снова крепко сжал руки. Он освободился от всех своих тиков, но сохранил эту привычку. Руки он сжимал, когда находился в затруднительном положении.

— Ты всегда был моим другом,— пробормотал он.— Иногда интересовался необычными психологическими случаями... Ведь не хочешь же ты, чтобы я попросил помощи у полиции?.

Увидев, как сжались губы Флавье, он поспешил добавить:

— Именно потому, что ты ушел оттуда, я и обратился к тебе.

— Да,— сказал Флавье, поглаживая кожу кресла,— ушел.

Он резко поднял голову.

— Знаешь почему?

— Нет, но...

— Все равно узнаешь. Такие вещи... невозможно долго скрывать.

Он хотел улыбнуться, остаться прежним, но голос его невольно сделался жестким.

— У меня был тяжелый удар... Немного портвейна?

— Нет, спасибо.

Флавье налил себе и поднял стакан.

— Со мной случилась идиотская вещь... Я был инспектором... И теперь уже можно сказать — не любил эту работу. Если бы отец не вынудил меня!.. Он служил дивизионным комиссаром и не признавал другой карьеры. Я должен был отказаться. Ведь никто не имеет права заставлять парня... Короче, мне поручили задержать какого-то типа. О! Это не было опасно, нет... Только он вздумал спрятаться на крыше... Со мной был один мой коллега, очень симпатичный, по имени Лериш...

Он опорожнил стакан, и на глазах его появились слезы. Он кашлянул и пожал плечами, чтобы скрыть свои чувства.

— Вот видишь,— пошутил он,— как только эта история всплывает на поверхность, я теряю тормоза... Крыша была крутой. Машины виднелись где-то совсем далеко внизу. Тип спрятался за трубой, он был безоружен. Его требовалось только связать. Я не смог спуститься к нему.

— Головокружение! — сказал Гевиньи.— Ну да, помню, ты всегда этим страдал.

— Лериш пошел вместо меня... и упал.

— А! — произнес Гевиньи.

Он опустил глаза, и Флавье, наклонившись к нему, так и не узнал, что тот подумал. Он продолжал тихим голосом:

— В любом случае лучше тебе быть в курсе дела.

— Нервы могли не выдержать,— сказал Гевиньи.

— Разумеется,— безразлично заметил Флавье.

Некоторое время они молчали, наконец Гевиньи сделал рукой неопределенный жест.

— Это огорчительно, но ведь ты здесь не виноват.

Флавье открыл ящичек с сигаретами,

— Угощайся, старина.

Он всегда чувствовал неудовлетворенность, когда рассказывал свою историю. Никто не принимал ее всерьез. Как заставить их услышать крик Лериша, который так долго звучал в его ушах, хотя падение было таким' коротким? У жены Гевиньи могло быть, конечно, скрытое переживание, но какое переживание сравнится с этим? Разве она тоже слышала крик, пусть даже во сне? Позволила ли она кому-нибудь умереть вместо себя?

— Могу я рассчитывать на тебя? —спросил Гевиньи.

— Чего ты конкретно от меня хочешь?

— Ты должен наблюдать за ней. Но особенно ценно твое мнение. Мне совершенно необходимо иметь возможность с кем-нибудь поговорить об этом. Ты ведь согласен?

— Если тебе будет легче.

— О, мой дорогой Роже, ты даже не представляешь, до какой степени! Ты сегодня вечером свободен?

— Нет.

— Жаль! Я бы пригласил тебя пообедать у нас. Тогда в другой день?

— Нет. Лучше, если она не будет меня знать, это упростит задачу.

— Верно,— согласился Гевиньи.— И все-таки тебе ведь необходимо встретиться с ней.

— Отправьтесь вдвоем в театр. Тогда я смогу рассмотреть ее, не будучи нескромным.

— Отлично, завтра вечером пойдем к Мариньи. У меня есть ложа.

— Я там буду.

Гевиньи взял Флавье за руки.

— Спасибо. Видишь, я прав, ты действительно очень отзывчивый и сообразительный человек. Я бы не подумал о театре.

Он принялся шарить во внутреннем кармане пиджака и заколебался.

— Не сердись, старина... Но нужно решить еще один вопрос, понимаешь... Ты и так уже согласился заняться Мадлен.

— Подумаешь! — проговорил Флавье.— У меня много времени.

— Это правда?

Флавье легонько хлопнул его по плечу.

— Здесь интересен именно случай, а не деньги. У меня ощущение, что мы похожи с ней и... да... я имею шанс понять происходящее.

— Но уверяю тебя, она ничего не скрывает.

— Увидим.

Гевиньи взял свою серую шляпу и перчатки.

— Твоя контора хорошо работает?

— В общем, да,— ответил Флавье,— не могу жаловаться.

— Знаешь, ведь я могу быть полезен тебе... И сделаю это от чистого сердца. У меня крепкое положение сейчас.

«Окопавшийся в тылу»,— подумал Флавье. Это определение так неожиданно пришло ему в голову, что он отвернулся, стараясь избежать взгляда Гевиньи.

— Вот сюда,— сказал он,— лифт не в порядке.

Они вышли на узкую лестничную площадку. Гевиньи подошел к Флавье.

— Действуй так, как считаешь нужным,— прошептал он,— Как только у тебя появятся первые сообщения, позвони мне по телефону в контору или, еще лучше, приходи повидаться. Наша лавочка находится в зданий, примыкающем к «Фигаро»... И еще я прошу тебя, пусть Мадлен ни о чем не догадывается. Если она заметит это наблюдение... Бог знает, что может произойти.

— Рассчитывай на меня.

— Благодарю тебя.

Гевиньи спустился с лестницы. Он дважды оборачивался, чтобы помахать Флавье рукой. Тот вернулся к себе и подошел к окну. Огромная черная машина медленно отъехала от тротуара и направилась к перекрестку... Мадлен!.. Ему нравилось это имя. Как она могла выйти замуж за этого толстяка? Безусловно, она его обманывала и играла комедию. Гевиньи заслуживал того, чтобы быть обманутым. С его замашками богача, сигарами, кораблями, с его административными советами. Флавье не переносил людей, слишком уверенных в себе, и, тем не менее, бог знает что отдал бы, лишь бы обладать частью этой их уверенности.

Он резким движением захлопнул окно, потом отправился пошарить на кухне, убеждая себя в том, что голоден. Но чем насытиться? Он пересмотрел множество банок с консервами, которые поставил в шкаф. Он тоже запасся провизией, хотя был уверен, что война окажется короткой и делать запасы — просто идиотство. И внезапно действительно почувствовал голод. Взял несколько бисквитов, бутылку хорошего белого вина и, найдя кухню противной, прошел в кабинет, разгрызая по дороге печенье. Попутно он включил радио, уже заранее зная его сообщения: активность патрулей, артиллерийская перестрелка по обоим берегам Рейна. Но голос диктора все же будет чем-то живым. Флавье сел и выпил немного вина. В полиции ему удача не сопутствовала, он был равнодушен к своей службе. А на что он вообще годен? Он открыл ящик стола, достал зеленую папку и написал в ее верхнем правом углу: «Досье Гевиньи». Потом сунул туда несколько листков бумаги и остался сидеть, устремив глаза в пустоту.

 Глава 2

«Наверное, я выгляжу идиотом»,— думал Флавье. Он делал вид, что небрежно играет маленьким биноклем из слоновой кости, разглядывая окружающих, но никак не мог решиться направить его на Мадлен. Вокруг было множество людей в военной форме, и женщины, которые сопровождали офицеров, имели такой же самодовольный вид, как и их спутники. Флавье ненавидел их, как стал ненавидеть и войну, и всю касту военных, и этот чересчур роскошный театр, наполненный нарядной и игривой публикой. Когда он поворачивал голову, то видел Гевиньи, положившего скрещенные руки на барьер ложи. Мадлен сидела немного в стороне, грациозно наклонив голову. Она оказалась темноволосой и тонкой, но черты ее лица Флавье различал лишь смутно... У него сложилось впечатление, что она красива и хрупка, может быть, из-за тяжелых волос.

И как такая элегантная женщина могла полюбить этого толстого Гевиньи? Как она вообще могла принимать его ухаживания? Поднялся занавес над спектаклем, который

совершенно не интересовал Флавье. Он закрыл глаза и стал вспоминать то время, когда они с Гевиньи ради экономии жили в одной комнате и были очень скромными и тихими. Студенты тогда насмехались над ними и старались провоцировать разные инциденты. Случались среди них и такие парни, которые добивались всех желаемых женщин. Один в особенности. Звали его Марком. Он не был ни особенно умен, ни особенно красив. Однажды Флавье решил расспросить его о жизни. Марк улыбнулся тогда.

— Разговаривай так,— сказал он,— будто уже спал с ними... Это не дает осечки.

Но Флавье так никогда и не осмелился на это. Он не мог быть нескромным. Даже «ты» говорил людям с трудом. Когда в молодости он служил инспектором, коллеги смеялись над ним, считая притворщиком. И даже немного боялись. А когда же Гевиньи осмелился? С какой женщиной? Может быть, с Мадлен? Флавье называл ее Мадлен, будто был связан с ней, будто Гевиньи был их общим недругом. Он попытался представить себе ресторан отеля «Континенталь». Вообразил, как обедает в первый раз с Мадлен и делает знак метрдотелю подать карту вин. Нет, невозможно! Тот не стал бы его обслуживать... А потом... нужно будет пересечь огромную залу ресторана... позднее — спальня... Раздевающаяся Мадлен... да что там! Ведь она была его женой!.. Флавье открыл глаза, поерзал в кресле, и ему захотелось покинуть театр, но он сидел в середине ряда: пришлось бы беспокоить столько зрителей! Вокруг раздались смех и аплодисменты, которые вспыхнули на мгновение и затихли. Кажется, актеры говорили о любви. Быть актером! Флавье вздрогнул от отвращения. Украдкой, краешком глаза поискал Мадден. В золотистом полумраке она вырисовывалась как портрет. Драгоценности сверкали на ее шее и в ушах. Глаза тоже казались светящимися. Она слушала с выражением восхищения на лице, которое часто можно видеть у посетителей музея, рассматривающих Джоконду. Тяжелый узел волос на ее затылке отливал красным деревом. Мадам Гевиньи...

Флавье нужно было смотреть на нее в бинокль, но сосед Мадлен решительно задвигался, и он сунул прибор в карман. В антракте надо уйти. Теперь он был уверен, что узнает ее в любом месте, и почувствовал дрожь при мысли, как станет следить за ней, наблюдать чужую жизнь. Гевиньи попросил его о чем-то некрасивом, И если Мадлен догадается... В конце концов, у нее есть полное право иметь любовника! Но он уже знал, что сам будет сильно страдать, если обнаружит ее неверность. В зале снова раздались аплодисменты. Он бросил быстрый взгляд: Мадлен сидела в той же позе. Бриллианты в ее ушах так же вспыхивали. В глазах по-прежнему отражался свет театральных огней, а тонкая рука лежала на бархате барьера. Ложа создавала вокруг нее светло-золотой ореол. Не хватало лишь подписи в углу картины, и на секунду Флавье показалось, что он видит там маленькие красные буквы: Р. Ф... Роже Флавье... Но это уже было слишком глупо! Он не должен придавать такое значение словам Гевиньи... Если позволить своему воображению унестись... Ему надо было становиться романистом с такой фантазией, с образами, возникающими перед ним, драматическими и трагическими. Роже сжал руки, как это делал Гевиньи. Если он выбрал ремесло адвоката, то затем только, чтобы узнавать секреты, мешающие людям жить. Даже Гевиньи со своими фабриками, богатством, с друзьями, устал от жизни. Они лгали, все эти люди, которые вместе с Марком утверждали, будто не признают препятствий. Кто знает, не искал ли и сам Марк человека, которому мог бы довериться? Гевиньи тоже целовал Мадлен, и вместе с тем она была ему безразлична. Правда заключалась в том, что все они, как и Флавье, шатались на крутом спуске, в конце которого находилась бездна. Они смеялись, они занимались любовью, но они боялись. Что бы с ними стало без пасторов, врачей и людей закона?

Занавес упал, и он поднялся. Люстра зажглась, и в ее свете лица показались сероватыми. Все встали и продолжали аплодировать стоя. Мадлен медленно обмахивалась программкой, пока муж что-то говорил ей на ухо. И это была гоже знакомая картина: женщина с веером... а быть может, изображение Полин Лагерлак. Лучше было решительно уйти. Флавье .последовал за толпой, которая направлялась в фойе, и на секунду был остановлен группой, возвращавшейся в зал. Когда ему удалось освободиться, он почти столкнулся с Гевиньи и его женой.

Он задел Мадлен, проходя, увидел ее в нескольких сантиметрах от себя и узнал только потом... Ему . Хотелось обернуться, но молодые офицеры, которые спешили в бар, подтолкнули его вперед. Он спустился на несколько ступенек и внезапно пожалел, что ушел. Тем хуже. Он почувствовал необходимость побыть одному.

Ему нравились эти военные ночи, эти длинные пустынные улицы, по которым гулял теплый ветер, приносящий аромат лужаек и магнолий. Он двигался бесшумно, как беглец, и без труда представлял себе лицо Мадлен, ее темные волосы, так красиво уложенные, голубые глаза, такие светлые, что они не смогли бы скрыть своих чувств. У нее были тонкие губы, почти не тронутые помадой, губы мечтающей девочки. Да, имя Мадлен создано для нее. Но Гевиньи... Ей нужна другая фамилия. Она, конечно, несчастлива! Гевиньи вовлек ее в странное замужество, не понимая, что жена умирает от скуки рядом с ним. Она была слишком деликатна, слишком возвышенна для подобной жизни. Не потеряла ли она охоту к рисованию? Теперь речь шла уже не о том, чтобы последить за ней, а о том, как защитить ее и, может быть, помочь.

«Я схожу с рельс,— подумал Флавье.— Еще несколько часов, и я влюблюсь. Мадам Гевиньи просто нуждается в чем-то укрепляющем, вот и все!»

Он ускорил шаг, недовольный собой и немного встревоженный. А когда вернулся домой, решил, что скажет Гевиньи, будто неотложное дело требует его выезда в провинцию. Почему он станет рисковать своим спокойствием ради человека, который, в сущности, ему даже не верит? Ведь Гевиньи мог и раньше объявиться. К дьяволу Гевиньи!

Он приготовил немного ромашки.

«Что бы она подумала, если бы увидела такое? Старик, погрязший в своих привычках и пороках».

Он плохо спал. А проснувшись, вспомнил, что должен следить за Мадлен, и застыдился своей радости, но не смог с нею сладить, она осталась рядом, как потерявшаяся собака, которую не смеешь прогнать. Он включил радио. Опять артиллерийская перестрелка и патрулирование. Хорошо. Это не помешало его счастью. Он быстро закончил несколько дел, позавтракал в знакомом ресторане. Его не смущали больше гражданская одежда и взгляды, укоризненные и неодобрительные, адресованные ему. Ведь он не виноват в том, что забракован. Он с трудом дождался двух часов и отправился на авеню Клебер. После недели ненастья установилась хорошая погода. Почти никого на улице. Флавье сразу заметил массивный черный «тальбо», стоящий возле шикарного здания, и прошел мимо. Это было здесь. Здесь жила Мадлен... Он вытащил из кармана газету и медленно пошел вдоль согретых солнцем фасадов домов. Время от времени он пробегал глазами статью... самолет, сбитый в Эльзасе... Ничего не поделаешь, он в отпуске, и у него • свидание с Мадлен; этот час полностью принадлежал ему. Он пошел обратно, выбрал маленькое кафе, перед которым на тротуаре стояли три столика, и присел за один из них.

— Кофе!

Отсюда он мог видеть все это здание: высокие окна, украшенные по моде 1900 года, балкон со множеством цветов. Выше находилась мансарда и синее дневное небо. Его взгляд опустился: «тальбо» отъезжал по направлению к Этуаль. Теперь Мадлен не заставит себя ждать.

Он выпил обжигающий кофе, улыбаясь самому себе. В общем, не было никаких причин ей выходить... Но она выйдет, из-за этого солнца, листвы, этого теплого воздуха... Выйдет, потому что он ждет ее.

И неожиданно она действительно появилась на тротуаре. Флавье отбросил свою газету и пересек улицу. На ней был серый костюм, очень затянутый в талии, и в руках черная сумка, которую она прижимала к себе. Она огляделась, надевая перчатки. Вокруг ее шеи дрожали кружева. Лоб и глаза были прикрыты вуалеткой, которая грациозно спадала с полей шляпки, и он подумал: жена волка. Ему захотелось нарисовать этот тонкий силуэт, ясно видевшийся на фоне светлого строения в стиле рококо. У него тоже была слабость к краскам, но его картины успеха не имели. Он тоже учился играть на рояле, но не достиг мастерства. Он был из тех людей, которые ненавидят посредственность, но сами не могут подняться до настоящего таланта. Много слабеньких попыток... много разочарований. Но теперь здесь была Мадлен...

Она прошла по улице до площади Трокадеро и приблизилась к Экспанаде, белизна которой слепила глаза. Никогда еще Париж так не походил на парк. Эйфелева башня, голубая и рыжеватая, поднималась над лужайками, как знакомый тотем. Сады в каскадах цветов тянулись до самой Сены. Здесь люди как бы находились между войной и покоем, и это ощущение было напряженным. Может быть, потому Мадлен теперь шла с такой усталостью? Казалось, она колеблется: остановилась перед входом в музей, потом отошла, будто что-то увело ее. Перешла на авеню Анри-Мартин, прогулялась по ней в 'потоке других людей, наконец решилась и вошла в часовню Паси.

Флавье был уверен, что она продолжит свою прогулку, и действительно Мадлен пошла к могилам по центральной аллее кладбища, с ее статуями и надгробиями из мрамора и бронзы. Затем свернула на боковую дорожку, поглядывая направо и налево. Вокруг нее прыгали воробьи. Городской шум доносился издалека, и можно было вообразить, что находишься в странной и чужой стране, будто внезапно переменилась вся жизнь. Больше никого не было. Мадлен медленно шла между могил, и тень ее скользила по памятникам, ломаясь на ступеньках часовен, в глубине которых виднелись фигуры ангелов. Иногда она останавливалась для того, чтобы прочитать полустершиеся надписи: «Семья Местье...», «Альфонс Меркадье. Он был хорошим отцом и мужем». Многие камни вросли в землю, по ним бегали ящерицы. Мадлен, казалось, хорошо себя чувствовала в этом месте. И продолжала свой путь, который в конце концов привел ее к центру кладбища. Там ей пришлось нагнуться и поднять тюльпан, упавший из какого-то букета. Затем по-прежнему не спеша она приблизилась к одной из могил и остановилась возле. Флавье, спрятавшись за часовней, мог спокойно наблюдать за ней. Лицо Мадлен не выражало ни экзальтации, ни волнения, а напротив, дышало спокойствием и даже радостью. О чем она думала? Ее руки свободно висели вдоль тела, а пальцы все еще держали тюльпан. Она снова была похожа на портрет женщины, которую обессмертил гений художника. Может быть, наступил один из приступов, о которых рассказывал Гевиньи? Или Мадлен находилась в мистическом трансе? Но тот проявлялся в других симптомах, очень определенных, которые невозможно спутать. Видимо, все было проще: Мадлен пришла помолиться за умершего, какого-нибудь родственника. Но могила казалась очень старой и заброшенной...

Флавье посмотрел на часы. Мадлен простояла там двадцать минут и теперь двигалась по центральной аллее, рассматривая прочие скульптуры с таким интересом, будто только за этим и пришла сюда. Флавье мимоходом прочитал надпись на надгробье могилы, у которой останавливалась Мадлен. 

Полин Лагерлак
1840—1865 

Хотя он и ожидал увидеть это имя на камне, все же почувствовал волнение и продолжил свое преследование. Гевиньи оказался прав: было что-то необъяснимое в поведении Мадлен. Он вспомнил ее позу перед могилой. Она даже не сложила молитвенно руки, не склонила головы. Просто оставалась совершенно неподвижной, как бы погруженной в воспоминания, будто, например, перед своим родным домом. Он отбросил эту абсурдную мысль и подошел поближе к Мадлен. Она так и не выпустила тюльпан из руки и теперь спускалась к Сене, чуть сгорбившись, немного усталой походкой. царит такая неразбериха, старина! Ты даже не представляешь. Впрочем, лучше об этом не знать. Так спокойнее.

— Лагерлак — девичья фамилия твоей жены? — спросил Флавье.

— Да нет, ее звали Гиворс... Мадден Гиворс. Своих родителей она потеряла три года назад. Ее отец имел большую бумажную фабрику около Маси... Крупное дело! А основал фабрику ее дедушка... Он был уроженцем этих мест.

— А Полин Лагерлак жила в Париже?

— Вовсе нет.

Гевиньи принялся барабанить по столу своими толстыми пальцами.

— Послушай. Все это было так давно... Теща однажды показала мне дом бабушки Полин, старое здание на улице Сен-Пере, если не ошибаюсь... Кажется, на нижнем этаже там еще была какая-то лавка: магазин античных вещей или нечто в этом роде... А что ты думаешь о Мадлен после того, как увидел ее?

Флавье пожал плечами.

— Пока ничего.

— Но ведь здесь есть что-то.

— Кажется... да... А ты не знаешь, она совсем забросила свою живопись?

— Вроде бы... Да, совсем. Сделала салон из ателье, а я его обставил.

— Но почему она перестала рисовать?

— Вот!.. Просто ей это надоело. А потом... ведь люди меняются.

Флавье встал и протянул руку Гевиньи.

— Не буду мешать тебе работать, старина. Я вижу, ка'к ты занят.

— Брось,— оборвал его Гевиньи,— это ничего не стоит. Меня Мадлен интересует. Ответь мне честно... По-твоему, она сумасшедшая?

— Безусловно не сумасшедшая,— ответил Флавье. — А она много читает? Есть у нее увлечения?

— Нет. Читает немного, Как все, только самые интересные книги, журналы... И увлечений вроде никаких не замечал.

— Хорошо, я продолжу наблюдение за ней,— сказал Флавье.

— У тебя не очень-то воодушевленный вид.

— Просто я твердо убежден, что мы зря теряем время.

Он не мог признаться Гевиньи в своем решении следить за Мадлен недели и месяцы, в том, что не обретет покоя, не раскрыв ее тайны. .

— Очень прошу тебя,— сказал Гевиньи. — Ты видишь, как я живу: контора, разъезды, ни одной свободной минуты... Поэтому займись ею. Мне будет намного спокойнее.

Он проводил Флавье до лифта.

— Позвони, если узнаешь что-нибудь новое.

— Обещаю.

Флавье вышел из здания и очутился в толпе. Купил вечернюю газету. Два самолета сбиты в районе Люксембурга. Статья уверяла, что немцы проигрывали войну. Они были блокированы и обречены на бездействие. Скоро с ними покончат. Флавье зевнул и сунул газету в карман. Война перестала волновать его. Если что-то и имело значение, так это Мадлен. Зайдя в кафе, он заказал виски с содовой. Ему представилась Мадлен перед могилой Полин... тоска по могиле... Нет! Это невозможно... Но что нам известно о невозможном?

Вернувшись к себе с головной болью, Флавье стал перелистывать энциклопедию на букву «Л» и, конечно, ничего не нашел.

Он заранее знал, что имени Лагерлак не может быть в справочнике, но не смог бы заснуть, не проверив этого. На всякий случай... Вероятно, он совершит еще множество абсурдных поступков... на всякий случай. Начиная думать о ней, он терял всякое хладнокровие. Женщина с тюльпаном. Он попытался нарисовать ее силуэт, склонившийся над водой. Потом сжег листик бумаги и проглотил два снотворных порошка.

 Глава 3

Мадлен прошла мимо Кабинета депутатов, возле здания которого шагал вооруженный часовой. Как и накануне, она вышла из дома сразу после ухода Гевиньи, но на этот раз зашагала быстро, и Флавье, опасавшемуся несчастного случая, пришлось следовать за ней по пятам, потому что она переходила улицы, не обращая внимания на машины. Куда она так бежала? Мадлен заменила свой серый костюм на коричневый, совсем обычный, а на голову надела берет. Низкие каблуки изменили ее походку. Она казалась еще моложе, выглядела немного по-мальчишески со своей сумочкой под мышкой. В тени фасадов она пошла по бульвару Сен-Жермен. Прогулка в Люксембург? Или в Географический зал? На какой-нибудь сеанс оккультизма? Внезапно Флавье все понял и для большей уверенности подошел ближе. Почувствовался запах ее духов... Где он уже слышал его?.. Это было накануне, на пустынных аллеях кладбища Паси... Ему нравился этот запах, он напоминал дом его бабушки, выстроенный около Сомюра, на скале. Все люди там жили на скалах и поднимались к себе по лестницам, как Робинзоны. Печные трубы иногда торчали прямо из вершин. Он ездил туда на каникулы, в этот дом, полный множества переходов и коридоров, вырубленных в скале. В детстве они внушали ему страх, а земля там всюду пахла духами Мадлен. И здесь, на бульваре, залитом солнцем, где молоденькие ветви, как протянутые руки, бросали тени на тротуар, Флавье снова почувствовал привлекательность неизвестного и сразу понял, почему это происходит. Мадлен пробудила это в нем. А потом всплыли другие воспоминания, в особенности одно. В двенадцать лет, сидя в тени деревьев на высокой скале, откуда открывался величественный вид на бесконечные леса, он прочитал роман Киплинга «Свет погас». На первой странице там была картинка, представляющая девочку и мальчика. Они нагнулись над револьвером. И загадочная фраза, которая всегда вызывала у него слезы, вспомнилась ему: «Это был Варалонг, направляющийся в Южную Африку...» Теперь он уже знал, что девочка, одетая в черное, была похожа на Мадлен. Та самая девочка, о которой он думал, прежде чем заснуть, и шаги которой слышались ему во сне. Да, все это было смешно, во всяком случае для такого человека, как Флавье. Но все это было правдой, только идущей по другому, по неведомому плану, правдой погибшей мечты, неожиданно и случайно обретенной вновь. Мадлен шла впереди него, вся в темном, тонкая, стараясь оставаться в тени, и от нее пахло хризантемами. Потом она свернула на улицу Сен-Пере, и Флавье почувствовал что-то вроде горького удовлетворения. Конечно, это еще ничего не означало, но тем не менее...

Дом, о котором говорил Гевиньи, находился здесь. Это безусловно был он, потому что Мадлен вошла в него и потому что внизу располагалась антикварная лавка. Гевиньи ошибся только в одном: дом оказался- отелем. «Фамли Отель». Не более двадцати комнат. Одно из небольших прибежищ для провинциалов. На двери висел плакат: «Мест нет». Флавье толкнул ее, и старая дама за столиком администратора, занимающаяся вязанием, подняла на него глаза поверх очков.

— Нет,— пробормотал Флавье,— я пришел не из-за комнаты... Мне бы только хотелось узнать фамилию дамы, которая вошла сюда передо мной.

— А кто вы?

Флавье сунул ей под лампу свое старенькое удостоверение инспектора, которое сохранил так же, как и многое другое: его бумажник вечно был набит пожелтевшими письмами и самым разными бумагами. Старуха внимательно посмотрела на него.

— Мадлен Гевиньи,— ответила она.

— А она не в первый раз сюда приходит?

— О! — сказала старуха. — Ее здесь иногда видишь.

— Она принимает кого-нибудь... в своей комнате?

— Это порядочная молодая женщина.

Опустив глаза- на свою работу, она улыбалась немного лукаво.

— Отвечайте,— настаивал Флавье,-— она принимает кого-нибудь?.. Это может быть, например, подруга.

— Нет... Никого она никогда не принимает.

— Тогда что же она здесь делает?

— Откуда мне знать?.. Я не слежу за своими постояльцами.

— Какой у нее номер?

— Девятнадцатый, на третьем этаже.

— Хороший?

— Вполне приличный. У нас есть лучше, но ее устроил и этот. Я предлагала ей двенадцатый, но она настояла именно на- девятнадцатом. Ей определенно хотелось получить комнату на третьем этаже, с окнами во двор.

— Почему?

— Этого она не сказала. Может быть, из-за солнца.

— Если я правильно понял, она сняла ее?

— Да, на месяц.

— Когда, же это было?

Старуха перестала двигать спицами и посмотрела в книгу.

— Кажется,— сказала она,— прошло уже больше трех недель. Да, в начале апреля...

— А обычно она долго остается наверху?

— Это зависит только от нее: иногда час, иногда меньше.

— Она никогда не приносила с собой багаж?

— Нет... никогда.

— И часто приходит?

— Нет, была только два или три раза.

— Вам никогда не казалось, что у нее странный вид?

Старуха подняла очки на лоб и потерла сморщенные веки.

— Все люди странные,— ответила она. — Если бы вы провели жизнь в приемной отеля, то никогда бы не задали такого вопроса.

— Случается ей звонить отсюда по телефону?

— Нет.

— А этот отель давно существует?

Сморщенные веки поднялись, и глаза старухи со странным выражением усталости поглядели на Флавье.

— Уже пятьдесят лет.

— А раньше... что здесь было?

— Обычный дом, наверное.

— А вы когда-нибудь слышали о некой Полин Лагер-лак?

— Нет, но, если эта женщина останавливалась здесь, я могу поискать в книгах.

— Бесполезно.

Они снова посмотрели друг на друга.

— Благодарю вас,— сказал Флавье.

— Не за что,— ответила старуха.

Наступило напряженное молчание. Он по-прежнему стоял, Облокотившись на стол, и машинально теребил зажигалку в кармане.

«Я растерял все свои навыки,— подумал он,— разучился вести следствие».

Ему хотелось подняться наверх, посмотреть в замочную скважину той самой двери, но он знал, что не сделает этого. Поэтому поклонился и вышел.

Почему окна комнаты на третьем этаже должны обязательно выходить во двор? Она, без сомнения, принадлежала Полин! Но Мадлен не знала об этой детали, как не знала и о ее самоубийстве... Тогда что?.. Какой таинственный призыв привел ее сюда? Флавье отметил несколько возможных объяснений: внушение, ясновидение, потеря душевного покоя. Но ни одно здесь не подходило. Мадлен всегда была нормальной и уравновешенной. Более того, ее тщательно осматривали специалисты... Нет, тут было что-то другое.

Ему пришлось быстро вернуться к отелю, так как Мадден уже вышла и теперь направлялась к мосту. Она едва оставалась в комнате полчаса. По-прежнему торопливо Мадлен подошла к станции Орсе и сделала знак такси. Флавье еле успел впрыгнуть в другое.

— Следуйте за тем «рено»!

Он должен был воспользоваться своей «симкой». А теперь Мадлен может ускользнуть от него... Если она обернется... Но на мосту Конкорд и на Елисейских полях движение было очень интенсивным. Такси Мадлен направлялось к Этуаль.

«Да она же просто возвращается к себе!» —- подумал он. Повсюду были видны мужчины в военной форме, военные машины, и такое множество лимузинов, будто в день Четырнадцатого июля. Все это производило впечатление праздника, а Флавье любил ощущение искрящейся жизни. «Рено» обогнул Триумфальную арку и проехал через ворота Майо. Впереди простиралась авеню Нейи, залитая солнцем, Тут машин было меньше, и ехали они не спеша, с опущенными верхом и стеклами.

— Похоже на то, что даже такси собираются уменьшить выдачу горючего,— сказал шофер.

Флавье подумал, что уж он-то получит бензина столько, сколько понадобится, благодаря Гевиньи. Ему было стыдно своей мысли, но что там говорить: десятью литрами больше или меньше, какое это может иметь значение для государства!

— Остановитесь! — приказал он.

Мадлен вышла в конце моста Нейи. Флавье заранее приготовил плату, чтобы не потерять времени. Его удивило, когда он увидел, как Мадлен тем же небрежным шагом, что и накануне, направилась вдоль Сены. Не было никакой связи между' отелем на улице Сен-Пере в этой набережной Курбевуа. К чему же эта прогулка? Правда, набережные в Париже так хороши! Убегала ли она от толпы? Было ли нужно это путешествие вдоль тихих вод, чтобы подумать или помечтать? Он вспомнил островки на Луаре, их песчаные отмели. Ему казалось, что он разделяет чувства Мадлен, и в нем росло желание догнать ее. Им не нужно будет разговаривать, они просто будут идти рядом и смотреть на скользящие по воде лодки. Вот какие мысли пришли ему в голову. Он остановился, чтобы дать ей немного удалиться, и даже подумал о возвращении. В этом преследовании было что-то не совсем порядочное, угнетающее его, но всё-таки он пошел дальше...

Немного песка, немного камней, немного травы... Издалека был слышен стук колес вагонеток на узкоколейке. Что она собиралась делать в этом заброшенном краю? До какого места увлечет его? Их было двое здесь, один позади другого. Он шла не оборачиваясь, по-прежнему глядя на реку, и чем больше проходило времени, тем больший страх охватывал Флавье. Нет, это не было простой прогулкой. Бегство? Или приступ потери памяти? Ему приходилось видеть этих потерявших память, оказавшихся на дальних дорогах, удивленных и испуганных, разговаривающих как сомнамбулы. Он подошел ближе. Мадлен в это время пересекла шоссе и присела на террасе маленького бистро для моряков: три крошечных железных столика под полинялым занавесом. Флавье, спрятавшись за бочками, не терял из виду ни одного ее жеста. Она достала из сумочки листок бумаги и перо, обшлагом вытерла стол. Хозяин бистро не показывался. Она уже писала, немного наклонив голову, и Флавье вдруг подумал, что она любит человека, который сейчас в армии. Но и эта гипотеза стоила не больше других. Зачем ей было идти так далеко, когда гораздо проще написать то же самое дома, где никто не станет следить? Она писала не задумываясь, видимо, уже по дороге составив текст. Или за те полчаса, которые провела в отеле. Все это было немного ненормально. А что если письмо означало разрыв?.. Но тогда Мадлен не пошла бы на могилу Полин Лагерлак!

Никто обслуживать Мадлен не собирался. Хозяин, вероятно, как и все, был теперь на фронте. Мадлен сложила и старательно запечатала письмо, огляделась вокруг и хлопнула в ладоши. В доме ничто не пошевелилось. Тогда она встала, держа конверт в руке. Будет возвращаться назад? Она колебалась, и Флавье бог знает что отдал бы, лишь бы прочитать адрес на конверте поверх ее плеча. Мадлен прошла мимо бочек и спустилась к берегу. Он снова уловил запах ее духов. Легкий поры» ветра раздул на ней юбку. Лицо, которое он видел в профиль, было неподвижно и бесстрастно: она наклонила голову, взяла конверт половчее и одним рывком разорвала его пополам, потом на четыре части, потом на совсем маленькие кусочки, а их уже небольшими порциями развеяла по ветру. Они полетели на камни, на поверхность воды. Мадлен смотрела за их полетом, а руки ее похлопывали одна со другой, будто хотели стряхнуть какую-то пыль. Кончиком туфли она поддала несколько обрывков, 'застрявших в траве, и подтолкнула их к краю набережной. Они исчезли. Затем спокойно шагнула вперед, и брызги от всплеска воды, залившего берег, долетели почти до Флавье.

— Мадлен!

Он ничего не понимал, стоя позади своих бочек, Остался только маленький белый обрывок конверта, лежащий на земле.

Мадлен!

Он бросился к воде, скинув на ходу пиджак и жилет. Там еще расходились тяжелые волны. Он прыгнул в них, и холод сдавил его грудь. В каком-то исступлении он все кричал и кричал мысленно:

— Мадлен... Мадден...

Вытянув вперед руки, он ощупал мокрую темноту, потом резко, по самый пояс вынырнул на поверхность и увидел ее на волне в нескольких метрах от себя, уже намокшую и отяжелевшую. Он снова нырнул, чтобы схватить ее за талию, но пальцы его поймали только встречное течение. Задыхаясь, он оглянулся и глазами, полными слез и воды, угадал темную погружающуюся массу, рванувшись, вцепился в ее одежду и быстро стал перебирать пальцами... Ну, быстрее... шея, где же шея... Наконец, одной рукой нащупал и приподнял ей затылок, а другую выбросил на поверхность, чтобы удержаться на плаву. Это страшно тяжелое тело надо было вырвать как из дыры, выдернуть отсюда вместе с водой. Совсем недалеко Флавье видел берег, но силы уже покидали его. Он почти задыхался. И тогда, глотнув побольше воздуха, кратчайшим путем он поплыл к лестнице, у которой была причалена барка. Ударился плечом о цепь и повис на ней. Но тут ноги его коснулись лестницы, и, выпустив цепь, он ухватился за камень набережной и поднялся на ступеньку, потом на другую, вытаскивая за собой тело Мадлен. С обоих струями стекала вода, постепенно уменьшая их вес. Он прислонил Мадлен к лестнице, потом в последнем усилии снова схватил ее и понес наверх. А там уже упал на колено, дал ей сползти набок и повалился сам. Ветер леденил его волосы и лицо.

Первой зашевелилась Мадлен. Тогда он сел и взглянул на нее. Она имела жалкий вид: волосы, прилипшие к щекам, посиневшая кожа. Глаза ее были открыты и пристально смотрели в небо. Будто искали там что-то.

— Вы не умерли...— сказал Флавье.

Эти глаза обратились теперь к нему. Но взгляд шел откуда-то издалека.

— Я не знаю,— прошептала она. — Но было бы неплохо умереть.

— Идиотка! — закричал Флавье. — Ну-ка! Встряхнитесь!

Он обхватил ее руками, поднял и, уже навалившуюся на него, перекинул через плечо. Она весила немного, и бистро было совсем близко, но тем не менее он весь дрожал от усталости, когда дошел до двери.

— Эй!.. Кто-нибудь!

Он поставил Мадлен на ноги перед прилавком. Она шаталась, лязгая зубами.

— Эй!

— Иду! Иду,— ответил чей-то голос.

Из кухни в глубине бистро вышла женщина с маленьким ребенком на руках.

— Несчастный случай,— объяснил Флавье. — Вы не могли бы одолжить нам какие-нибудь старые вещи? Мы совершенно промокли.

Он нервно рассмеялся, чтобы завоевать доверие этой женщины.

Неожиданно заплакал ребенок, и мать стала баюкать его.

— У него режутся зубки,— сказала она.

— Пожалуйста, что-нибудь переодеться,— настаивал Флавье. — Потом я вызову такси... А пока схожу за пиджаком... Я оставил в нем бумажник. И приготовьте для мадам порцию коньяка... в общем, выпить и покрепче!

Он пытался выказать хоть немного тепла и сердечности, чтобы заставить Мадлен прийти в себя и заинтересовать их приключением женщину. Но сам чувствовал, что полон радости, энергии и воли.

— Садитесь! — прикрикнул он на Мадлен.

Затем пошел на пустынную набережную и подобрал свой пиджак с жилетом. Ванна в этот сезон была не очень-то страшна, но он совершенно измучился... Особенно его удручало сейчас видение Мадлен, спокойно идущей к краю набережной. И главное, потом, вместо того чтобы сопротивляться, бороться, она немедленно покорилась случившемуся, даже не подумав о возможной смерти. Он решил больше не выпускать ее из вида, защищать против нее самой, так как теперь понял, что она не совсем нормальна. Он вернулся бегом, чтобы согреться. Женщина с ребенком, повисшим на ее шее, разливала спиртное в два стакана.

— Где она?

— В боковой комнате, там. Переодевается.

— А где у вас телефон? Я хочу вызвать такси.

— Там.

Подбородком она указала в конец бара.

— Я нашла только спецовку, это вас устроит?

Ей пришлось повторить вопрос, когда Флавье повесил трубку.

— Очень хорошо,— сказал он.

В эту минуту Мадлен вышла из кухни и ошеломила его. Одетая в бедное платье из полинялой ткани, без чулок, в босоножках, совсем не смущенная, это была другая Мадлен.

— Идите быстрей сушиться,— сказала она. —Я так огорчена... В следующий раз буду внимательней.

— Надеюсь, следующего раза не наступит,— проворчал Флавье.

Он ожидал благодарности, чего-нибудь патетического, а она пыталась шутить. Он злобно натянул на себя рабочую одежду, слишком большую для него, такую, что будет выглядеть в ней смешным. Женщины в зале о чем-то шептались, как заговорщицы, а он, утративший вдруг всю свою радость и тщетно пытающийся поймать концы рукавов, с неприязнью обнаружил, что костюм его испачкан смазочным маслом... Его гнев обратился против Гевиньи. Он заплатит за это, кретин! Пускай другого попросит последить за своей женой, если тому это светит! Внезапно Флавье услышал сигнал такси. Стесняясь и краснея, он толкнул дверь.

— Вы готовы?

Мадлен держала на руках ребенка.

— Не так громко,— прошептала она,— вы разбудите его.

Она осторожно протянула младенца матери, и это обстоятельство прибавило Флавье еще больше раздражения. Нужно было еще собрать Мокрые вещи, отблагодарить женщину. Он сунул банкноту под наполненный стакан и вышел. Мадлен бегом последовала за ним.

— Куда вас отвезти? — холодно спросил он, когда она влезла в машину.

— Поедем к вам,— предложила она. — Я думаю, вы ждете не дождетесь, чтобы одеться как следует. А мне это безразлично.

— И тем не менее, где вы живете?

— Авеню Клебер... Меня зовут мадам Гевиньи... Мой муж конструирует корабли.

— А я адвокат... метр Флавье.

Он опустил разделяющее стекло.

— Улица Мобеж, на углу улицы Ламартин.

— Вы, должно быть, сердитесь на меня,— проговорила Мадлен. — Но я даже не знаю, что произошло.

— А я знаю,— сказал Флавье. — Вы хотели лишить себя жизни.

Он помолчал немного, дожидаясь ответа, протеста. Потом продолжил:

— Вы можете довериться мне. Я готов вас понять... Горе какое-нибудь... Неприятность...

— Нет,— тихим голосом ответила она,— все совсем не так, как вы думаете.

Снова перед ним была незнакомка из театра, случайная женщина, та Мадлен, которая хотела утопиться, та, которая склонялась над забытой могилой...

— Мне захотелось броситься в воду,— продолжала она,— но клянусь вам, не знаю почему.

— Тем не менее... письмо!

Она покраснела.

— Письмо адресовалось мужу, но мои объяснения были настолько необычны, что я предпочла...

Она повернула голову к Флавье и положила ладонь на его руку.

— Послушайте, Месье, вы верите в то, что можно снова ожить?.. Я хочу сказать... умереть, а потом... возродиться в ком-нибудь другом?.. Понимаете?.. Вы не решаетесь ответить... Принимаете меня за сумасшедшую...

— Послушайте...

— Между тем, я не сумасшедшая, нет... Но мне кажется, мое прошлое идет откуда-то очень издалека... Кроме детских воспоминаний у меня еще есть и другие, будто еще одна жизнь, которую я теперь продолжаю. Не знаю, почему я вам это рассказываю...

— Говорите,— пробормотал Флавье,— говорите!

— Я вижу вещи, которых никогда раньше не видела... лица другие... которые существуют только в моем воображении. А порой мне кажется, что я старая, очень старая женщина.

У нее было глубокое контральто, и Флавье слушал ее, не шевелясь.

— Должно быть, я нездорова, — продолжала она. — Но с другой стороны, если это правда, то мои воспоминания не имели бы такой отчетливости. Они были бы хаотичны, беспорядочны.

— Но в тот момент вы следовали импульсу или действовали, приняв определенное решение?

— Скорее, приняв решение...- но это для меня тоже не совсем ясно. Просто я чувствую, что. становлюсь все более странной и моя настоящая жизнь уже где-то позади... а тогда... зачем тянуть?.. Для вас, для всего света, смерть — это противоположность жизни... но для меня...

— Не говорите так,— запротестовал Флавье,— прошу... Подумайте о вашем муже.

— Бедный Поль! Если бы он знал!

— Он как раз и не должен знать. Пусть это останется тайной между нами.

Флавье не смог удержаться, чтобы не вложить в эту фразу нежную интонацию, и она улыбнулась с неожиданной легкостью.

— Профессиональный секрет? Вот я и утешена. Счастье, что вы оказались там.

— Да. Мне нужно было повидаться кое с кем, немного дальше того места. Если бы не такая прекрасная погода, я поехал бы на машине.

— А я была бы мертва,— прошептала она.

Такси остановилось.

— Вот и приехали,— сказал Флавье. — Вы простите за беспорядок в квартире. Но я холостяк и к тому же очень занятой.

В вестибюле никого не оказалось. На лестнице тоже. Флавье бы очень смутился, если бы кто-то из жильцов дома увидел его в этой одежде. Открывая дверь своей квартиры, он услышал, как зазвонил телефон, и провел Мадлен в кабинет.

— Это клиент, без сомнения. Садитесь. Я отлучусь на минуту.

Он подбежал к аппарату.

— Алло!

Это оказался Гевиньи.

— Я уже звонил два раза,— сказал он. — Мне тут вспомнилось кое-что относительно самоубийства Полин... Она бросилась в воду... Не знаю, правда, чем это тебе поможет, но все же сообщаю... А у тебя есть новости?

— Потом расскажу,— ответил Флавье,— я сейчас не один.

 Глава 4

Флавье с неприязнью разглядывал записи в своем блокноте. «6 мая». Три свидания, два дела о наследстве и одно о разводе. Хватит с него этой дурацкой работы. И ведь никакой возможности вывесить объявление: «Закрыто по случаю мобилизации, похорон»... или еще что-нибудь. Телефон так и будет звонить целыми днями. Клиент из Орлеана станет просить его приехать. И он вынужден быть любезным, делать какие-то записи. В конце дня позвонит или приедет Гевиньи. Он настойчив, этот Гевиньи. Ему все надо рассказывать... Флавье. сел за письменный стол и раскрыл досье Гевиньи...

«27 апреля, прогулка по лесу; 28 апреля, провели день в Парамонте; 29 апреля, Рамбуйе и долина Шевре; 30 апреля, Мариньян. Чай на террасе Галереи Лафайет. Головокружение, вызванное обрывом. Вынуждены были спуститься. Она много смеялась; 1 мая, прогулка в Версаль. Она хорошо ведет машину, хотя „симка“ довольно капризна; 2 мая, лес Фонтенбло; 3 мая, я ее не видел; 4 мая, короткая прогулка в саду Люксембург; 5 мая, долгое'путешествие по Эсону. Вдали был виден собор Шартр...»

А в событиях, относящихся к 6 мая, ему бы следовало записать: «Я люблю ее. Я не могу теперь существовать без нее». Написать о том, что было его любовью. Меланхолической любовью, горевшей скрытно, как огонь в заброшенной шахте. Мадлен, казалось, ничего не замечала. Он был другом, не больше, приятным собеседником, с которым можно от души поболтать. Никаких разговоров о том, чтобы познакомить его с Полем, Флавье играл роль адвоката, состоятельного человека, который занимается ею ради провождения времени и который, конечно, рад помочь молодой женщине обмануть ее болезнь. Случай в Курбевуа был забыт. Он только дал Флавье некоторые права на Мадлен. Но она умела пользоваться ситуацией и иногда вспоминала о том, что он ее спас. Она уделяла ему приветливое внимание с тем безразличием, которое адресовала бы дяде, всякому родственнику, просто другу. Слово «любовь» здесь было бы неуместным. И потом, существовал Гевиньи! По этой причине Флавье считал долгом чести каждый вечер давать ему полный отчет о прошедшем дне. Тот слушал его молча, нахмурив брови, потом заговаривал о странной болезни Мадлен.

Флавье закрыл досье, вытянул ноги и сплел пальцы. Болезнь Мадлен!.. Двадцать раз за день он задавал себе этот вопрос. Двадцать раз проигрывал про себя поведение и слова Мадлен, раздумывая над ними с упорством маньяка. Мадлен не была больна, но, вместе с тем, и не была совершенно здорова. Она любила жизнь, движение толпы, часто веселилась, порою даже искрящимся весельем. Здравого смысла у нее было хоть отбавляй... С виду это была одна из самых жизнерадостных женщин. Но так выглядела ее наружная сторона, светлая. А ведь существовала и другая, ночная, таинственная. Она была какой-то холодной, и не то чтобы эгоисткой, но в чем-то расчетливой... Ледяной, глубокой, безразличной, неспособной захотеть и увлечься. Гевиньи оказался прав: как только ее переставали развлекать, удерживать на краю жизни, она немедленно впадала в задумчивость, котррую нельзя было назвать ни грустью, ни грезами, а скорее — изменением состояния, будто часть ее души уплывала куда-то. Несколько раз Флавье видел ее такой, стоящей рядом, но молча ускользающей, погружающейся во что-то недоступное ему.

— Вам что-нибудь неприятно? — спрашивал он.

Мадлен медленно приходила в себя, лицо ее оживлялось постепенно: казалось, она делала усилие над своими мускулами и нервами. Но улыбка на какое-то время оставалась колеблющейся: веки несколько раз опускались, прежде чем она поворачивала голову.

— Нет, мне очень хорошо.

Эти глаза успокаивали его. Может быть, однажды она будет с ним более откровенна. Флавье боялся доверять ей руль. Машину она водила мастерски, но с долей фатализма... Да и это было не точным словом. Флавье безуспешно пытался определить ее состояние... Она не защищалась, она принимала. Он вспомнил то время, когда и сам лечился от депрессии. Тогда с ним происходило то же. Малейшее движение вызывало протест. Если бы он увидел на земле банкноты по тысяче франков, то не смог бы заставить себя подобрать их. Вот так и у Мадлен. Флавье был уверен, что, встретившись с каким-нибудь препятствием, она не станет реагировать, тормозить, сигналить. Ведь в Курбевуа она даже не пыталась сопротивляться. Еще одна курьезная деталь: сама она никогда не предлагала маршрута прогулки.

— Чего вы больше хотите, пойти в Версаль или Фонтенбло? А может, предпочитаете остаться в Париже?

— Мне все равно...— или: — Да, очень хочу.

Ответы всегда были такими, и всегда через пять минут она уже смеялась. Веселилась вовсю: щеки ее разрумянивались, а рука сжимала руку Флавье.

Тогда он совсем близко чувствовал ее тело, полное жизни. И порой не мог удержаться от того, чтобы не шепнуть ей на ушко:

— Как вы очаровательны!

— Это правда? — спрашивала она, поднимая на него глаза.

Всякий раз у него стремительно падало сердце, когда он смотрел в них, такие голубые и ясные. Она быстро уставала. И всегда была, голодна. В четыре часа ей необходимо было получать свою закуску: бриошь, чай, варенье. Флавье не очень-то любил ходить в кофейни или кондитерские и потому часто увозил ее за город. Поедая вместе с нею пирожные, он чувствовал себя страшно виноватым, потому что шла война и, конечно, мужья и любовники продавщиц находились на фронте, где-то между Северным морем и Вогезами. Но он понимал, что пища эта нужна Мадлен именно для того, чтобы удерживаться на поверхности, не впадая в забытье.

— Вы заставили меня подумать о Вергилии,— признался он ей однажды.

— Почему это?

— Помните, когда Эней спустился к Плутону, за ним тянулся кровавый след, и тени мертвых шли за этой кровью, пили ее и на какое-то время получали возможность говорить. И говорили они о том, что жалеют живых!

— Да, но я не понимаю...

Он подвинул к ней тарелку, полную булочек-подковок.

— Ешьте... Возьмите все... Мне кажется, вы тоже лишены чувства реальности. Ешьте!

Она улыбнулась — с крошкой, прилипшей в углу рта.

— Эвридика!.. Как это красиво... Вы думаете, что вырвали меня из ада?

Вместо того чтобы снова вернуться к Сене, с ее глинистыми берегами, он представил себе скалы вдоль Луары, где всегда слышалось монотонное падение капель воды. Он положил свою руку на руку Мадлен.

С этого дня Флавье стал называть ее Эвридикой, как в игре. Он не смел говорить ей «Мадлен», из-за Гевиньи и из-за того, что Мадлен была замужней женщиной, женой другого. Эвридика же, наоборот, полностью принадлежала ему. Он держал ее в объятиях мокрую, с закрытыми глазами, как тень мертвой. Он знал, что был смешон, но жил в состоянии каких-то болезненных грез. Пускай! Никогда он еще не чувствовал этого необычайного мира, этих приступов радости с их страхами и недомолвками: ему так долго пришлось ждать эту молодую чужую женщину! С тринадцати лет. С той эпохи, когда еще верил в фей и привидений...

Раздался телефонный звонок. Он быстро схватил трубку, потому что знал, кто это.

— Алло! Это вы?.. Свободен... У меня всегда есть возможность... Да, работы много, но ничего срочного... Вам будет приятно?.. Правда?.. Тогда решено. С условием вернуться к пяти. Буду говорить честно... Решайте сами... Вы так любезны, но вы меня смущаете. Может быть, музей? Это не очень оригинально, но все же... Прогулка по Лувру?.. Нет, нет, это совершенно не обязательно... Остается масса других вещей... Решено, спасибо... До скорого свидания...

Он тихонько опустил трубку, будто в ней еще звучал любимый голос. Что принесет этот день? Ничего нового, как и предыдущие. Ситуация была безвыходной. Мадлен никогда не выздоровеет, к чему себя тешить. Возможно, теперь, когда он развлекал ее, она и меньше думала о самоубийстве, но в глубине души осталась такой же тронутой. Что сказать Гевиньи? Должен ли он передать ему все, о чем думал? Флавье чувствовал себя словно в заколдованном кругу и не знал, как поступить.

Он взял шляпу и вышел. Клиенты придут позже, а может, вовсе не придут. Какая разница! Даже то, что Париж будут бомбить. Даже то, что война продолжалась и ему казалось: он все же сумеет принять в ней участие. Даже то, что при всех обстоятельствах будущее было неясным. Ничто теперь не имело значения, кроме любви. Он пошел по бульвару, инстинктивно желая шума, контакта с толпой. Это давало ему возможность немного забыть Мадлен. А потом; фланируя вокруг Оперы, .он окончательно понял, что эта молодая женщина серьезно овладела им: он играл около нее роль донора, но донора, отдающего не кровь, а душу в некотором роде. И теперь, когда он оставался один, в нем возникала потребность общения с человеческой толпой, необходимого для восстановления потерянной энергии. Поэтому он ни о чем и не думал, считая, что сможет устоять... Но иногда позволял себе мечтать... Гевиньи умрет, и Мадлен будет свободна... Он рассказывал себе несбыточные истории и пристрастился к ним, как курильщик к к опиуму. Толпа медленно увлекала его, и он отдавался ей, отдыхал, чувствуя себя человеком.

Остановившись перед витринами «Лансель» и не имея ни малейшего желания ничего покупать, он стал любоваться выставленными драгоценностями: ему нравился блеск золота и камней на темном бархате. А потом, увидев на подносе самые разные зажигалки и портсигары, он внезапно вспомнил, что Мадлен свою зажигалку сломала, вошел и выбрал ей новую, маленькую, из бледного золота, и еще портсигар из русской кожи. Очередная трата была ему приятна. Он написал на карточке: «Воскрешенной Эвридике»,— и сунул ее в портсигар. Он отдаст ей пакет в Лувре или немного позднее, когда они пойдут закусить перед расставанием. Утро показалось ему еще прекраснее от этой покупки. Он улыбался, чувствуя в руке маленький, синий-синий пакетик. Дорогая, дорогая Мадлен!

В два часа он уже ждал ее на площади Этуаль. Она всегда была точна при встречах.

— Вот как,— сказал он,— вы сегодня в черном.

— Я очень люблю черный цвет,— призналась она.— Если бы мне удалось все делать по своему желанию, я бы всегда носила черное..

— Но почему? Ведь это так мрачно.

— Совсем нет. Черное делает мысли ясными и вынуждает принимать себя всерьез.

— А если бы вы носили голубое или зеленое?

— Даже не знаю. Наверное, появилось бы ощущение, что я ручеек или тополь... Девочкой я верила в магические свойства цветов... Поэтому мне и захотелось заняться живописью.

Она взяла его под руку с той доверчивостью, которая всегда его трогала.

— Я тоже,— сказал он,— тоже пытался рисовать, но у меня плохо получалось.

— Ну и что из того? Ведь здесь только цвета имеют значение!

— Мне бы хотелось посмотреть ваши полотна.

— О! Они немногого стоят... На них не увидишь ничего конкретного. Это мечты... а вы мечтаете в красках?

— Нет... Я все вижу серым... как в кино.

— Тогда вы не сможете понять. Вы слепой!

Она засмеялась и сжала его руку, показывая, что шутит.

— Это настолько прекраснее так называемой реальности,— продолжала она. — Попробуйте представить цвета, которые трогают себя, едят себя, пьют себя, которые полностью проникают в вас. Делаешься похожим на насекомое, сливающееся с листком, на котором сидит. Каждую ночь я мечтаю о несбыточном мире.

— Вы тоже..— пробормотал он.

Прижавшись друг к другу, они обошли площадь Согласия, не глядя ни на кого. Он едва замечал, куда идет, поглощенный разговором.

— Мальчиком,— сказал он,— я грезил неведомыми странами. Могу даже показать вам на карте, где они находятся.

— Это не то же самое.

— О, нет, как раз то же. Моя греза полна сумрака, а ваша — света, но я отлично знаю, что они тождественны.

— И вы больше не верите в это?

Флавье колебался, но она смотрела на него с такой надеждой! Будто придавала огромное значение его ответу.

— Нет, еще верю. Особенно с тех пор, как узнал вас.

Некоторое время они продолжали прогулку в молчании.

Общий ритм шагов вызывал в них общие мысли. Потом они пересекли широкий двор, поднялись по маленькой темной лестнице и погрузились в прохладу дворца.

— Лично я не просто верю, а знаю,— продолжала она,-— знаю, что он существует... Такой же реальный, как и наш, только нельзя об этом говорить вслух.

Гигантские статуи святых, стоящие друг за другом, большими пустыми глазницами смотрели, как они проходили мимо. Египетские божества. Вдалеке были видны саркофаги и огромные камни с загадочными письменами. В глубине пустых залов гримасничали головы быков, изъеденные временем.

— Я уже ходила здесь под руку с мужчиной,— пробормотала она. — Давно, очень давно... Он напоминал вас, но у него были бакенбарды.

— Это, без сомнения,, иллюзия. Впечатление, что уже видел это когда-то, часто бывает.

— О, нет... Я смогу дать вам подробности исключительной точности... Вот слушайте: я часто вижу маленький городок, названия которого не знаю... Не знаю даже, находится ли он во Франции, и все-таки часто прогуливаюсь по нему, будто всегда там жила. Его пересекает река. Справа видна Триумфальная арка в романском стиле... Если пойти по бульвару, обсаженному платанами, то слева будут арены... несколько сводов, лестница с обломанными ступенями. На аренах — я вижу, что их три,— выросли тополя, стадо баранов пасется...

— Но... я знаю этот ваш город! — воскликнул Флавье.— Это Сент, а река — Шаранта.

— Может быть!

— Правда, арены разрушились, и нет больше тополей.

— В мое время они там были... а маленький фонтан все еще существует? Девушки подходили и бросали в него шпильки, чтобы выйти замуж в тот же год.

— Источник Святой Эстеллы?

— Еще церковь за аренами... высокая церковь с очень старыми колоколами.

— Сент-Этроп!

— Вот видите.

Они медленно шли мимо загадочных рук, пахнущих воском. Порой им встречался посетитель, внимательный, сосредоточенный. Они были поглощены друг другом и почти не замечали львов, сфинксов и быков вокруг.

— Как вы назвали город? — спросила она.

— Сент...

— Наверное, я жила там... когда-то.

— Когда-то... Когда были маленькой?

— Нет, нет,— терпеливо возразила Мадлен,— в моем другом существовании.

Флавье не протестовал. Слова Мадлен будили в нем слишком много отзвуков.

— Где вы родились? — спросил он.

— В Арденнах, совсем близко от границы. Война всегда проходила через нас. А вы?

— Я был воспитан моей бабушкой, около Сомюра.

— Я единственная дочь,— сказала Мадлен. — Мама часто болела, а отец проводил все свое время на фабрике. У меня было невеселое детство.

Они вошли в зал, по стенам которого висели портреты. Глаза людей с этих картин долго провожали их. Иногда то были вельможи со строгими лицами, иногда роскошно одетые офицеры, с рукою на шпаге и с лошадью позади.

— А в юности,— прошептал Флавье,— у вас еще не было грез... предвидений?

— Нет, я была только одинокой, предоставленной себе самой.

— И... когда это началось?

— Совершенно внезапно. Не очень давно... Просто почувствовала, что это не я... понимаете? Похоже на ощущение, которое испытываешь, когда проснешься и не узнаешь своей комнаты.

— Да... Если бы я был уверен, что не рассержу вас,— сказал Флавье,— то задал бы один вопрос.

— У меня нет секретов,— задумчиво сказала Мадлен.

— Можно?

— Прошу вас.

— А вы не думаете больше о том... чтобы исчезнуть?

Мадден остановилась и подняла на него глаза, глаза, которые всегда смотрели умоляюще.

— Вы не поняли меня,— пробормотала она.

— И все же ответьте.

Небольшая группа посетителей стояла перед картиной, Флавье увидел на ней крест, бледное тело, упавшую на плечо голову, тонкую струйку крови под левой грудью. Немного дальше к небу было поднято женское лицо. Мадлен весила не больше тени на его руке.

— Нет... не настаивайте.

— Я именно настаиваю... Это не меньше в ваших интересах, чем в моих.

— Роже... Умоляю вас.

Она сказал это едва слышно, но тем не менее Флавье был ошеломлен. Он обнял Мадлен за плечи и притянул к себе.

—- Разве вы не понимаете, что я люблю вас? Что я не хочу вас потерять.

Они шли, как два автомата, между мадонной и Голгофой. Она медленно сжала его руку.

— Вы пугаете меня,— сказал он,— но я нуждаюсь в вас... Наверное, мне нужно ощущать страх... чтобы презирать ту жизнь, которая у меня есть... Если бы я только был уверен, что вы не ошибаетесь!

— Уйдем отсюда.

Они прошли через пустые залы, разыскивая выход. Она нр выпускала его руки, а все сильнее за него цеплялась. Наконец они спустились по ступенькам и очутились, немного запыхавшиеся, у лужайки, на которой устремлялась к небу струя воды. Флавье остановился.

— Я спрашиваю себя: не сумасшедшие ли мы немного?.. Вы помните мои недавние слова?

— Да,— ответила Мадлен.

— Я признался, что люблю вас... Вы хорошо это слышали?

— Да.

— А если я буду повторять, что люблю, вы не рассердитесь?

— Нет.

— Это невероятно!!! Хотите еще пройтись?.. Нам так много нужно сказать друг другу.

— Нет... Я устала. Надо возвращаться!

Она казалась испуганной и была бледна.

— Я поймаю такси,— предложил Флавье,— но сначала примите маленький подарок.

— Что это такое?

— Откройте! Откройте!,

Она развязала узел, развернула пакет, положила на раскрытую ладонь портсигар с зажигалкой и покачала головой. Потом открыла портсигар и прочла слова на карточке.

— Мой бедный друг,— сказала она.

— Идемте!

Он увлек ее к улице Риволи.

— Не благодарите меня,— продолжал он. — Я знал, что вам нужна зажигалка... А мы увидимся завтра?

Она кивнула.

— Хорошо. Поедем за город... Нет, нет, ничего не говорите, оставьте меня с воспоминанием об этом дне... Вот и ваше такси... Дорогая Эвридика, вы не знаете, каким блаженством меня оделили.

Он взял ее руку и прижал свои губы к перчатке.

— Не смотрите больше назад,— сказал он, открывая дверцу такси.

Он был измучен физически и умиротворен, как в давние времена, когда целыми днями бродил по берегам Луары.

 Глава 5

Все утро Флавье с нетерпением ждал телефонного звонка Мадлен. В два часа он побежал к их обычному месту свидания на площадь Этуаль. Она не пришла. Он позвонил Гевиньи, но тот уехал в Гавр и вернуться должен был только на следующее утро около десяти часов.

Флавье провел томительный день. Заснуть он не смог и до зари уже был на ногах, шагая по своему кабинету, и представлял разные трагические картины. Нет, с Мадлен ничего не могло случиться! Это невозможно! И между тем... Он сжимал кулаки, стараясь побороть панику. Никогда он не должен был признаваться в этом Мадлен. Они оба обманывали Гевиньи. Ведь тот доверял ему и передал Мадлен на хранение. Нужно покончить с этой бессмысленной историей. И поскорее!.. Но когда Флавье попытался представить себе жизнь без Мадлен, что-то сломалось в нем: он открыл рот и вынужден был прислониться к краю стола и спинке кресла. Он готов был проклинать бога, судьбу, фатальность, все, что называется этими словами, все приведшее его к таким ужасным обстоятельствам. Он всегда был изгнанником, отвергнутым даже войной! Он опустился в кресло, в котором сидел Гевиньи в день их первой встречи. А не преувеличено ли это несчастье? Чувство, настоящее чувство не может так развиться за две недели. Опершись подбородком на ладонь, он стал размышлять. Что ему известно о любви? Он никогда не любил никого. Но, конечно, всегда страстно желал счастья, как бедняк перед витриной. Однако между счастьем и ним стояло нечто холодное и твердое. И когда, наконец, он сделался инспектором, ему показалось, что теперь его жизнь будет предназначена для защиты этого мира, счастливого и радостного. Такая вот витрина... А Мадлен... нет... Он не имел права... Он не мог быть заодно с ворами. Тем хуже. Он откажется!.. Бедняга. Вот так, при первой же трудности спасовал. А Мадлен, может быть, уже готова была полюбить его,..

— Довольно! — громко проговорил он. — Пусть меня оставят в покое!

Он сварил очень крепкий кофе, чтобы взбодриться, и некоторое время проблуждал между кухней, кабинетом и спальней. Эта незнакомая боль, которая утвердилась в теле, в думах, мешала глубоко дышать, размышлять разумно, она действительно была любовью. Он чувствовал себя готовым на любые ошибки и глупости и был почти горд таким состоянием. Как мог он такое долгое время принимать столько людей в своем кабинете, вести столько дел, выслушивать столько признаний и ничего не понять, остаться глухим к правде? Он лишь пожимал плечами, когда клиент со слезами на глазах восклицал: «Ведь я люблю ее!» Ему хотелось сказать: «Послушайте, вы с вашей любовью заставляете меня смеяться. Ведь это только детская мечта, любовь! Что-то очень красивое, очень чистое, но неуловимое. Спальные дела меня не интересуют. Идиот!»

В восемь часов он все еще был в халате и в домашних туфлях, непричесанный, с чересчур блестящими глазами. Он так ничего и не решил. Звонить Мадлен было невозможно. Она запретила ему это из-за прислуги. К тому же, она просто могла не желать его больше видеть. Возможно, ей тоже было страшно, ей тоже...

Он равнодушно побрился, оделся. А потом вдруг понял, что обязательно должен срочно повидать Гевиньи. Неожиданно ему потребовалась уверенность в том, что по желанию Гевиньи он сможет снова видеться с Мадлен. И сквозь окружающий его плотный туман ему блеснул луч надежды. Он заметил, что через неподнятые занавески пробиваются солнечные лучи. Погасил электричество и впустил в кабинет свет дня. В нем возродилась надежда просто потому, что была чудесная погода и война еще не кончилась. Он вышел, оставил для уборщицы ключ от квартиры под ковриком, приветливо улыбнулся консьержке. Все теперь ему казалось легким, и он готов был смеяться над своими тревогами. Конечно, он не изменился. Он всегда останется подозрительным, меланхоличным, робким. У него никогда не бывало полнокровных дней отдыха, морального равновесия. Вместе с тем, около Мадлен... Он постарался изгнать Мадлен из своих мыслей, чтобы снова не впасть в панику. Париж был залит солнечным светом, и Флавье медленно пошел пешком. К десяти часам он подошел к конторе Гевиньи. Тот только что приехал.

— Устраивайся, старина... Я сейчас. Скажу несколько слов своему помощнику...

Гевиньи выглядел усталым. Через несколько лет у него будут мешки под глазами и дряблые морщинистые щеки. Пятидесятилетие его не украсит. Флавье расположился на стуле. Возвращаясь, Гевиньи дружески хлопнул его по плечу.

— Завидую я тебе, знаешь,— сказал он. — Я бы сам с удовольствием все дни тратил на то, чтобы сопровождать красивую женщину, особенно если бы она была моей... А я живу просто как бродяга.

— Она же бросается прямо в глаза!.. Твоя жена сумела описать мне местность, которую никогда не видела, но которую, вероятно, знала Полин Лагерлак... Подожди! Более того... она описывала арены не такими, какие они сейчас, а какими были сто лет назад.

Гевиньи нахмурил брови, пытаясь понять.

— И что же ты думаешь?

— Ничего,— ответил Флавье,— пока ничего... Это было настолько необычно!.. Полин и Мадлен...

— Да брось ты! — оборвал его Гевиньи. — Мы живем в двадцатом веке, и ты не можешь утверждать, что Полин и Мадлен... Признаю, Мадлен много собирала сведений о своей бабушке... Но это ведь можно объяснить. Потому-то я и просил тебя помочь мне. Если бы я мог предвидеть, что ты пойдешь...

— Я предлагал тебе прекратить это занятие.

Флавье почувствовал, как между ними возникла сильная напряженность. Он немного подождал и поднялся.

— Не буду больше отнимать у тебя времени...

Гевиньи покачал головой.

— Сейчас значение имеет только спасение Мадлен. Будет она больная, сумасшедшая, экзальтированная, мне наплевать. Пусть только живет.

— Она сегодня выйдет из дома?

— Нет.

— В таком случае когда же?

— Завтра непременно... А сегодня я последую твоему совету и проведу весь день с ней.

Флавье не дрогнул, но в нем поднялась волна ненависти. «Как же я могу его ненавидеть! — подумал он. — До чего это отвратительно!»

— Завтра...— сказал он. — Не знаю, буду ли я свободен завтра.

Гевиньи тоже встал, обошел вокруг письменного стола и дотронулся до руки Флавье.

— Прости,— вздохнул он,— я грубый, нервный. Но это не моя вина. Ты в к'онце концов заставишь меня окончательно потерять голову. Вот послушай, сегодня я хочу привести один эксперимент. Начну говорить и готовить ее к Гавру, только совершенно не представляю, как она это воспримет. Поэтому никаких сомнений и колебаний: завтра ты должен быть свободен, чтобы оберегать ее. Я настаиваю на этом. А потом вечером ты мне позвонишь или придешь сюда. И расскажешь обо всем, что в ней заметил. У меня полное доверие к твоему мнению. Решено?

Где Гевиньи научился говорить таким голосом, убедительным, прочувствованным?

— Да,— ответил Флавье.

Он негодовал на себя за это «да», которое предавало его во власть Гевиньи, лишало собственной инициативы.

— Спасибо... Я никогда не забуду того, что ты для меня сделал.

— Я убегаю,— стыдливо пробормотал Флавье. — Не беспокойся, я знаю дорогу.

И снова потекли его пустые, смертельно монотонные часы. Он не мог больше думать о Мадлен, не представляя себе Гевиньи возле нее, и от этого чувствовал определенную боль. Ну что он за человек? Предает Мадлен. Предает Гевиньи. Он подыхал от ревности и злобы, желания и отчаяния. Но все же сознавал себя чистым и уверенным. Он никогда не переставал быть порядочным человеком.

День он провел, частью бродя по улицам, частью на скамейках парков и в кафе. Что будет с ним, когда Мадлен покинет Париж? Нужно ли помешать ей уехать? И каким образом?

Он закончил вечер в кино, безразлично глядя на экран. Как всегда, здесь было много народу, и фильм показывали самый обычный. Люди вокруг него сосали конфеты, картина никого не интересовала. Флавье ушел, не досидев до конца сеанса, потому что боялся заснуть. У него болела голова и блестели глаза. Он медленно шел домой; ночь была полна звезд. Время от времени встречались прохожие, которые прогуливались или курили у подъездов.

Он развалился на кровати и затянулся сигаретой; дрема так быстро подкралась к нему, что даже не хватило сил раздеться. Он погрузился в глубокий сон... Мадлен...

Проснувшись с ясной головой, он сразу услышал знакомый шум. Выли сирены. Они выли все вместе над крышами, и город стал похож на пакетбот в состоянии аврала. В доме хлопали двери, звучали быстрые шаги. Флавье зажег лампу на ночном столике: три часа. Он повернулся на другой бок и заснул. Когда же в восемь утра услышал новости, то узнал, что немцы перешли в наступление. Он почувствовал странное облегчение. Наконец-то война! Он сможет принять в ней участие. Переложить свои сомнения и горести на других, и те уже станут решать за него. Ему останется только плыть по течению. Война пришла к нему на помощь, теперь Париж в войне. Он почувствовал голод. Усталости больше не было. Позвонила Мадлен. Она ждет его в два часа.

Все утро он работал: принимал клиентов, отвечал на телефонные звонки. В голосах его собеседников чувствовалось похожее возбуждение. Однако новости сообщали . редко. Пресса, радио проявляли сдержанность, но это было естественно. Он позавтракал с одним из своих коллег: они долго разговаривали. Многие рассматривали карты. Ему едва хватило времени прыгнуть в свою «симку» и примчаться на площадь Этуаль. Он был наполнен словами, шумом, солнцем.

Мадлен ждала его. Почему она надела тот самый коричневый костюм, который был на ней тогда?.. Флавье задержал в своей руке руку Мадден в перчатке.

— Вы заставили меня умирать от беспокойства,— сказал он.

Мне немного нездоровилось. Простите... Я могу повести машину?

— Пожалуйста. Я с утра только на нервах держусь. Они атаковали, вы знаете?

— Да.

Она направила машину на улицу Виктора Гюго, и Флавье понял, что ей еще не удалось окончательно выздороветь. Она заставляла скрежетать скорости, резко тормозила, слишком быстро брала с места. Нездоровая бледность покрывала ее лицо.

— Мне хочется рулить,— пояснила она,— может быть, это наша последняя встреча.

— Почему?

— Разве известно, как сложатся обстоятельства? Разве я уверена, что останусь в Париже?

Значит, Гевиньи говорил с ней. Вероятно, они поспорили. Флавье ничего не сказал, чтобы не расстраивать ее. Они выехали из Парижа через ворота Мюэт и углубились в Булонский лес.

— Почему вы думаете уехать? — продолжал он. — У нас нет риска подвергнуться бомбардировкам, и немцы на этот раз не дойдут до Марны.

Поскольку она не ответила, он стал настаивать:

— Это из-за... из-за меня?... Я не хочу мешать вашей жизни, Мадлен... Разрешите теперь называть вас Мадлен... Я только хочу быть уверенным в том, что вы больше никогда не напишете такого письма, как то, которое разорвали... Вы меня понимаете?

Она сжала губы, сосредоточившись на обгоне фургона. Дороги были забиты военной техникой, и по мосту Сюрен им пришлось двигаться почти ползком.

— Не будем больше говорить об этом,— пробормотала она. — Разве нельзя хоть на немного забыть про войну и жизнь?

— Но вы грустны, Мадлен, я это отлично вижу.

— Я?

Ее жалкая улыбка разволновала Флавье.

— Я обычная,— продолжала она,— уверяю вас. Я никогда так не наслаждалась жизнью, как сегодня... Разве вы не чувствуете, как хорошо ехать просто куда угодно, ни о чем не думая! Я хотела бы никогда не думать ни о чем. Почему мы не животные?

— Послушайте, не говорите глупости!

— О, нет... Животных не приходится жалеть. Они едят, спят, они невинны! У них нет прошлого и будущего.

— Вот так странная философия!

— Не знаю, философия ли это, но я им завидую.

В течение следующего часа они обменялись лишь несколькими фразами. Сперва машина ехала вдоль Сены, а немного позднее Флавье узнал замок Сен-Жермен. В пустынном лесу Мадлен мчалась очень быстро и только при въезде в Пуаси слегка уменьшила скорость, но потом вернулась к прежней, пристально глядя вперед.

Флавье посмотрел на часы. Вскоре они остановятся и пойдут бок о бок, именно тогда настанет момент задать ей вопрос. Она, безусловно, скрывала что-то. «Может быть, до замужества она совершила какой-нибудь поступок, о котором не перестает жалеть? — думал Флавье. — Она не больная, не лгунья. Она просто во власти неотвязной мысли. И никогда не смела довериться своему мужу». Чем больше он так думал, тем правильнее это казалось. Поведение молодой женщины было поведением виновной. Но виновной в чем? Наверное, это было что-то серьезное...

— Вы знаете эту церковь? — спросила Мадлен. — Где мы находимся?

— Как вы сказали?.. Простите!.. Эту церковь? Нет, не знаю. Должен признаться, что не имею о ней ни малейшего представления... Не хотите ли остановиться, ведь уже половина четвертого?

Они встали в пустынном месте. За деревьями виднелись серые крыши.

— Забавно,— сказала Мадлен,— часть романской архитектуры, остальное модерн. Она не очень-то красива, эта церковь.

— Зато колокольня исключительно высокая,— заметил Флавье.

Он толкнул дверь. Над кропильницей висело объявление, которое привлекло их внимание.

«Господин кюре Гратьен обслуживает другие приходы. Месса состоится в воскресенье, в одиннадцать часов».

Вот почему она кажется такой заброшенной,— прошептала Мадлен.

Они медленно шли между деревянными скамьями. Снаружи слышно было, как возились куры. Мадлен опустилась на колени и стала креститься перед старинной иконой. Флавье, стоящий позади нее, не смел шевельнуться. За какую ошибку она вымаливала прощение? Он не мог больше выдержать.

— Мадлен,— прошептал он,— разве вы по-настоящему верите?

Она немного повернула голову и оказалась так бледна, что ему подумалось, она вновь заболела.

— Что с вами, Мадлен, ответьте же!

— Ничего,— прошептала она. — Да, я верю..; Я вынуждена верить, что здесь ничего не кончается. Вот это-то и ужасно!

Она спрятала лицо в ладонях и долго стояла так.

— Пошли! — наконец проговорила она.

Потом встала и перекрестилась. Флавье взял ее за руку.

— Нам лучше уйти отсюда, мне не нравится, что вы в таком состоянии.

— Да... Воздух придаст мне силы.

Они прошли мимо полуразрушенной исповедальни, и Флавье пожалел, что не может отправить туда Мадлен. Ей нужен был пастор. Пасторы все забывают. А он, если получит ее признание, он забудет? Тут он услышал, как она стала шарить в полутьме в поисках двери. Та отворилась, но вывела на лестницу.

— Вы ошиблись, Мадлен, это на колокольню.

— Я хочу посмотреть,— сказала она.

— У нас нет больше времени.

— Только минуту!

Она уже начала подниматься, и ему больше нельзя было медлить. Он с трудом одолел первые ступени, придерживаясь за грязную веревку, служившую вместо перил.

— Мадлен! Не так быстро!

Его голос прозвучал неожиданно громко, и ему ответило эхо. Мадлен же не ответила ничего, только стук ее каблучков отчетливо раздавался на ступенях. Флавье прошел по узенькой площадке и увидел через отверстие в крыше свою «симку», а дальше, через тополиную завесу, поле, на котором работали женщины с повязанными головами. Тошнота мгновенно сжала его горло. Он отшатнулся от отверстия и стал подниматься медленней.

— Мадлен!.. Подождите меня!

Он часто дышал, в висках пульсировало. Ноги плохо слушались. Следующая площадка. Он заслонил глаза рукой, чтобы не видеть пустоты, но все же чувствовал ее слева. Никогда ему не удастся спуститься вниз.

— Мадлен!

Его голос охрип. Неужели он будет кричать, как ребенок в темноте? Ступени, выщербленные посередине, становились все выше. Через третье отверстие над его головой проникало немного света. Тошнота и головокружение вновь подстерегали его на этой площадке. Он не смог удержаться от того, чтобы не бросить взгляд в отверстие, на этот раз уже над верхушками деревьев: «симка» казалась лишь пятном. Воздух теснил его со всех сторон, пытаясь поднять. Он сделал еще один шаг, потом два. И наткнулся на дверь. Лестница продолжалась с другой стороны.

— Мадлен!.. Откройте!

Он дергал за ручку, стучал плашмя ладонью по старому дереву. Почему она заперлась?

— Нет! — кричал он.— Нет... Мадлен... Не делайте этого... Послушайте меня!,

Его голос отражался в колоколах. Они придавали ему звучание металла, повторяли «меня» с нечеловеческой силой. Вне себя от отчаяния, он бросил взгляд в отверстие. Дверь разделяла его надвое. Сможет ли он обойти преграду снаружи? Да, это получилось бы по узкому карнизу,. опоясывающему колокольню. Он задыхался, глядя на этот перешеек, откуда видна была вся местность. Другой бы прошел. Для него это невозможно... Он упадет. Он разобьется. Ах!.. Мадлен... Он стонал в своей каменной клетке. Крик Мадлен ответил ему. Тень промелькнула перед окном. Прижав кулак к губам, он считал, как делал это между вспышкой молнии и ударом грома, когда был маленьким. Глухой короткий стук послышался в самом низу, и он с лицом, залитым холодным потом, умирающим голосом забормотал: «Мадлен... Мадлен... Нет...». Ему пришлось сесть. Иначе казалось, потеряет сознание. Он спускался, волоча ноги со ступеньки на ступеньку. И не мог удержаться от стона. От ужаса, от отчаяния. На первой площадке , он на четвереньках подполз к отверстию и рискнул высунуть голову. Под ним, внизу, слева от колокольни, стояла старая часовня, и в тени ее валялись коричневые одежды. Он вытер глаза, во что бы то ни стало желая рассмотреть это. На камнях была видна кровь, неподалеку лежала черная сумочка. Блестела возле останков золотая зажигалка. Флавье заплакал. Ему даже в голову не пришло спуститься к ней, чтобы помочь. Она была мертва. И он был мертв вместе с ней. 

 Глава 6

Флавье издалека смотрел на тело. Он обошел церковь, пробрался через часовню и теперь не смел больше шевелиться. Ему вспоминался голос Мадлен, бормочущий: «Было бы неплохо». И он уцепился за эту мысль вне себя от отчаяния: она не успела почувствовать боль. Так говорили и о Лерише, который тоже упал головой вперед. Не было времени, чтобы испытать боль? Разве кто-нибудь может об этом знать? Когда Лериш упал на тротуар, кровь его была повсюду... Флавье невольно вспомнил о нем. Он видел останки своего товарища в госпитале. Он держал в руках медицинское заключение. А колокольня была гораздо выше того дома, с которого упал Лериш. Он представил себе страшный удар, как взрыв, как разбивающееся на кусочки зеркало... От Мадлен ничего не осталось, кроме этого неподвижного предмета, который казался брошенным здесь, как ненужная вещь. Он приблизился, заставляя себя смотреть в сторону и страдая оттого, что отвечал за нее. Сквозь слезы он лишь смутно различал труп среди крапивы, роскошные волосы цвета красного дерева, наполовину рассыпавшиеся, запачканные кровью и обнажившие затылок. Руку, уже воскового цвета, с обручальным кольцом, блестевшим на пальце, и... среди предметов, выпавших из сумочки, зажигалку. Он подобрал ее. Если бы он посмел, то снял бы кольцо и надел на палец себе.

Бедная маленькая Эвридика! Никогда она не возникнет из небытия, в котором захотела исчезнуть.

Он удалился медленно, пятясь задом, так, будто сам убил ее. Ему вдруг стало страшно около этого жуткого тела, над которым уже начали кружить вороны. Он побежал между могил, зажимая в кулаке золотую зажигалку. Он встретил Мадлен в часовне и теперь возле часовни оставлял. Вот и все. Это был конец. Никто никогда не узнает, почему она убила себя, И никто не узнает, что он был там. Что у него не хватило мужества обойти дверь перед лестницей. Он добежал до машины, спрятался в ней и, увидев свое отражение в стекле, ужаснулся. Он возненавидел свою жизнь. Начался ад. Он медленно тронулся, потом с удивлением узнал вокзал Понтуаз, проехал мимо жандармерии. Нужно ли зайти известить о случившемся и подвергнуться аресту? Но закон ничего не мог иметь против него. Его просто примут за сумасшедшего. Тогда что делать? Пустить себе пулю в лоб? Невозможно, у него никогда не хватит на это сил. Теперь он должен был признать, что поступил подло, что головокружение тут ничего не значило. Это воля его оказалась больной. Ах! Как Мадлен была права! Стать животным! Жить, не думая.

Он вернулся в Париж через ворота Азниер. Было шесть часов. В любом случае Гевиньи должен получить его рапорт. Флавье остановился у кафе на бульваре Мальзерб. Заперся в туалете, вымыл лицо, вытерся носовым платком и причесался. Потом позвонил по телефону. Незнакомый голос ответил ему, что Гевиньи отсутствует и, вероятно, уже не вернется в контору. Он заказал и выпил у прилавка порцию спиртного. Печаль наполняла его, как опьянение, у него было такое чувство, будто он находится в аквариуме и фигуры людей плавают вокруг, как рыбы. Он выпил второй коньяк, время от времени повторяя себе: «Мадлен умерла!» — и в глубине души не удивляясь этому. Он всегда был уверен, что потеряет ее именно так. Нужно было иметь столько сил, столько энергии, чтобы убедить ее остаться жить!

— Гарсон, то же самое!

Один раз он спас ее. Можно ли, было поступить лучше? Нет, он не заслужил никаких упреков. Даже если бы ему удалось обойти эту дверь, все равно было уже поздно. Она слишком стремилась умереть. Гевиньи ошибся в человеке,, вот и все. Он должен был найти какого-нибудь очень привлекательного, хорошего артиста, настоящего обольстителя. А выбрал типа ничем не выдающегося, занятого самим собой, узника своего прошлого. Тем хуже! Флавье расплатился и вышел. Боже, как он устал! Он медленно ехал к площади Этуаль. Порой его пальцы принимались гладить руль,, который она так недавно держала. Как ему хотелось знать последние горести Мадлен, а вернее, вообще ее секрет. Она ушла из жизни без колебаний, упала на землю лицом вперед, расставив руки, чтобы крепче удариться... Вероятно, он напрасно пил. Ветер, свистевший в ушах, вызывал у него страшные мысли. Он повернул на авеню Клебер и поставил «симку» позади большой черной машины Гевиньи. Он больше не боялся его. Ведь это в последний раз он будет иметь с ним дело. Он поднялся по нарядной мраморной лестнице, покрытой красным ковром. Дощечка с фамилией Гевиньи блестела на двери. Флавье позвонил, но, прежде чем открылась дверь, снял шляпу и принял непринужденный вид.

— Господин Гевиньи... Это метр Флавье.

Квартира Мадлен!.. Глядя на окружающую его мебель, на картины, на безделушки, он прощался с ней. Особенно' его взволновали полотна в гостиной: почти все они представляли животных. Флавье приблизился к одному из них и прочитал подпись: «Мад. Гев.». Взялись ли эти животные из другой страны? Где она могла видеть такую странную черную обезьяну, этих существ, похожих на рыб? Откуда возник этот лес? На камине стоял портрет молодой женщины с янтарным ожерельем на шее: портрет Полин Лагерлак. Прическа у нее была как у Мадлен. Но на лице застыло отсутствующее выражение, будто она рассматривала что-то невидимое. Флавье глядел на этот портрет, когда дверь позади него открылась.

— Наконец-то ты! — воскликнул Гевиньи.

Флавье нахмурил лоб, но инстинктивно нашел верный тон для вопроса:

— Она здесь?

— В каком смысле?.. Тебе лучше знать, где она находится.

Флавье бессильно опустился в кресло. Ему не нужно было притворяться, чтобы казаться удрученным.

— Мы не были вместе,— пробормотал он. — Я ее ждал до четырех часов на площади Этуаль... Потом поехал в отель на улице Сен-Пере, в часовню Паси... И только что вернулся. Если ее нету здесь...

Он взглянул на Гевиньи: тот был страшно бледен и как человек, которого душат, стоял с вытаращенными глазами и полуоткрытым ртом.

— Нет, нет...— пробормотал он. — Роже... ты не смеешь...

Флавье развел руками.

— Повторяю, я искал ее повсюду.

— Это невозможно! — закричал Гевиньи. — Ты отдаешь себе отчет...

Он споткнулся на ковре и, крепко сцепив руки, бессильно повалился в кресло.

— Ее нужно найти,— сказал он. — Немедленно! Немедленно!.. Я никогда не переживу...

Он с ожесточением ударил кулаками по подлокотнику, и в этом жесте были такие ярость, боль и сила, что Флавье невольно испугался.

— Когда женщина хочет убежать,— взволнованно бросил он,— очень трудно догнать ее.

— Убежать, убежать! Как будто Мадлен такая женщина, которая способна убежать! Конечно, я бы очень хотел, чтобы это было так, только сейчас она, быть может, уже...

Он встал, опрокинув низкий столик, и, подойдя к стене, оперся о неё, сгорбившись и опустив голову, как борец, приготовившийся к бою.

— Что же делают в таких случаях? — спросил он. — Ведь ты должен знать. Предупреждают полицию?.. Боже мой, ответь же что-нибудь!

— Они засмеются нам в лицо,— проворчал Флавье. — Если бы твоя жена исчезла два, три дня назад, тогда другое дело.

— Но тебя, Роже, они знают... Если ты объяснишь, что Мадлен уже пыталась однажды покончить с собой... и только ты ее вытащил... а сегодня она снова могла попытаться, они тебе поверят.

— Прежде всего, нечего терять голову,— раздраженно вскричал Флавье. — Она, без сомнения, вернется к обеду.

— А если не вернется?

— Ну что ж, ведь не я же должен принимать какие-то меры.

— В сущности, ты просто умываешь руки.

— Да нет... Это обыкновенная привычка... попробуй понять, наконец... ведь в комиссариат должны ходить сами мужья.

— Хорошо... Я пойду.

— Это идиотство. При любом варианте там никто не пошевелится. Просто запишут твое сообщение и пообещают сделать все необходимое, а сами будут ждать дальнейших событий. Вот как это происходит.

Гевиньи медленно засунул руки в карманы,

— Если придется ждать,— проворчал он,— я превращусь в ненормального.

Он сделал несколько шагов, остановился перед букетом роз на камине и уставился на него мертвенным взглядом.

— Я вынужден вернуться к себе,— сказал Флавье.

Гевиньи не шевельнулся. Он смотрел на цветы. Мускул

дергался на его щеке.

— На твоем месте,— торопливо проговорил Флавье,— я бы не очень беспокоился. Ведь еще только семь часов. Она могла задержаться в магазине или встретилась с кем-нибудь.

— Тебе наплевать,— сказал Гевиньи,— это очевидно!

— Что это ты вбил себе в голову? Представим даже, что речь идет о бегстве... Далеко она не уедет.

Он вышел на середину салона, чтобы очень терпеливо объяснить Гевиньи, какими возможностями обладает полиция для поимки беглеца. И невольно воодушевился. Ему вдруг показалось, что Мадлен и в самом деле не могла исчезнуть, и вместе с тем хотелось повалиться на ковер и предаться отчаянию. Гевиньи, по-прежнему неподвижный, не спускал глаз с букета,

— Как только она вернется,— закончил Флавье,— позвони мне.

Он направился к двери, чувствуя, что не владеет своим лицом, своими глазами и что правда вырвется из него в крике: «Она умерла!» — прежде, чем он упадет.

— Останься,— прошептал Гевиньи.

— Старина, я бы очень хотел... Но если бы ты знал, сколько у меня накопилось работы... В столе лежит не меньше десяти дел!

— Останься! — умолял Гевиньи. — Я не хочу быть один, когда ее принесут.

— Послушай, Поль... Это неразумно.

Неподвижность Гевиньи была пугающей.

— Если останешься...— сказал он. — Ты им объяснишь... Скажешь, что мы оба старались уберечь ее.

— Да, конечно... Только никто ее не принесет, можешь мне поверить.

Голос Флавье сорвался. Он быстро поднес платок ко рту, кашлянул, чтобы выиграть время.

— Ну, Поль... Все будет хорошо... Позвони мне.

Взявшись за дверную ручку, он остановился. Казалось,

Гевиньи окаменел, опустив подбородок на грудь. Флавье вышел и осторожно закрыл дверь. На цыпочках он прошел через переднюю. Больной от отвращения, вместе с тем он чувствовал облегчение, потому что самое тяжелое закончилось. Не было больше дела Гевиньи. A-что касается страданий Гевиньи, так разве тот страдал больше него? Он должен был признать, хлопая дверцей автомобиля, что рассматривал себя как настоящего мужа, а Гевиньи как случайного человека. Он не станет рассказывать своим бывшим коллегам в полиции, что позволил женщине покончить с собой, потому что ему не хватило смелости... Второй раз не признаются в таком стыде... Нет! Молчание. Покой. Не приходил ли уже клиент из Орлеана, который собирался покинуть Париж?.. Флавье не понял, как ему удалось довести «симку» до гаража. Теперь он шел наугад по улице, на которую спускался вечер. Вечер провинции, очень синий, очень печальный, вечер войны. На одном из перекрестков собралась толпа вокруг машины, у которой к крыше были привязаны два матраца. Люди становились непоследовательными. Город медленно погружался в ночь. Площади его были почти совершенно пусты. Все создавало иллюзию смерти. Флавье вошел в небольшой ресторан на улице Сент-Орсе, выбрал столик в глубине зала и сел.

— Меню обеда или закуски? — спросил гарсон.

— Обеденное.

Ему нужно было поесть. Нужно было начать жить, как прежде. Флавье опустил руку в карман, чтобы потрогать зажигалку. Образ Мадлен возник перед ним, где-то между его глазами и белой скатертью.

«Она не любила меня,— подумал он,— она никого не любила».

Он машинально проглотил еду, ему было все безразлично. Он станет жить, как бедняк в трауре, придумывая всякие осложнения, чтобы наказать себя. Ему бы следовало купить кнут и стегаться им каждый вечер: у него были основания себя ненавидеть. И ненавидеть придется очень долго, чтобы заслужить прощение.

— Они прорвались около Льежа,— сказал гарсон,— похоже, зашевелились бельгийцы, как в четырнадцатом.

— Все это слухи,— ответил Флавье.

Льеж был где-то очень далеко, на самом верху карты. И это ничего не означало. Тамошняя война была лишь эпизодом войны настоящей.

— Около Конкорда видели машину, сложенную, как зонтик,— сказал гарсон.

— Ерунда,— сказал Флавье.

Неужели его нельзя оставить в покое!

Бельгийцы! Почему не голландцы? Кретин! Он заставил себя приняться за мясо. Оно оказалось жестким, но Флавье не стал протестовать, потому что решил больше не жаловаться, замкнуться в своем несчастье и терзать себя. На десерт, тем не менее, выпил две рюмки коньяка, и мозг его постепенно начал освобождаться от сплошного тумана. Облокотившись на стол, он прикурил сигарету от золотой зажигалки, и у него появилось, ощущение, что вдыхаемый дым — это часть субстанции Мадлен. Он задерживал его в себе, смаковал. И ясно понимал теперь, что Мадлен ничего не совершила плохого перед замужеством. Такая гипотеза была ерундой. Гевиньи не женился бы на ней, не убедившись в этом. С другой стороны, состояние Мадлен таило загадки, ведь она многие годы была совершенно нормальной. Все произошло в начале февраля. Это ни о чем ему не говорило...

Флавье щелкнул зажигалкой и секунду 'смотрел на узкое пламя, прежде чем задуть его. Металл согрелся в его руке. Нет, причины у Мадлен не были обычными. Когда-нибудь к нему придет откровение, и он сможет разгадать тайну Лагерлаков. Он представил себя монахом, на коленях, в келье с земляным полом, но глядящим не на крест, а на портрет Мадлен. Л а тот, с письменного стола Гевиньи. Дьявол! И он не мог завладеть им! Он вышел, уже наступила ночь. Флавье не торопился вернуться домой. Он опасался телефонного звонка, извещающего об обнаружении трупа. Да и против сильной усталости, верного помощника в горе, он ничего не имел. Он брел наугад, плохо соображая, куда. Такое похоронное бодрствование он обязан продолжать до зари. Это был вопрос чести. Возможно, там, где теперь Мадлен, она нуждалась, чтобы о ней думал друг. Маленькая Эвридика!.. Слезы навернулись на его глаза... Флавье сел на скамейку и положил руку на спинку... Завтра он уйдет отсюда... Его голова склонилась, он закрыл глаза и, успев только подумать: «Подлец, ты спишь!» — заснул, как бродяга. Потом его разбудил холод, судорога свела ногу. Он застонал, поднялся и пошел,- хромая. Во рту у него пересохло. Отогрелся Флавье в только что открытом кафе. Радио передавало последние новости с полей войны. Он выпил две чашки кофе, съел что-то и вернулся к себе на метро.

Едва он успел закрыть за собой дверь, как зазвонил телефон.

— Алло... Это ты, Роже?

— Да.

— Знаешь... я был прав... Она убила себя.

Сейчас лучше было молчать и ждать продолжения. Смущало только учащенное хриплое дыхание, ясно звучащее в трубке.

— Меня известили вчера вечером,— говорил Гевиньи.— Ее нашла одна старая женщина у подножья церкви Сен-Никола...

— Сен-Никола? — переспросил Флавье. — Где это?

— На севере от Манта... Совсем маленький городок, между Сели и Дрокуртом. Это невероятно!

— А что она там делала?

— Подожди... Ты не -знаешь худшего. Она бросилась с колокольни прямо во двор церкви. Ее тело отправили в госпиталь Манта.

— Мой бедный старый друг,— пробормотал Флавье.— Ты поедешь?

— Я уже был. Сам понимаешь, пришлось немедленно туда отправиться. Я пытался дозвониться, но тебя не было дома. А теперь только -что вернулся. Мне нужно сделать несколько срочных распоряжений, и я уезжаю. Жандармерия начала следствие.

— Рутина. Самоубийство ведь очевидно.

— Но оно не объясняет, почему она уехала так далеко и выбрала именно эту колокольню. А мне бы не хотелось рассказывать им, что Мадлен...

— Такие подробности им будут не нужны.

— Тем не менее! Знаешь, я был бы счастлив, если бы ты поехал со мной.

— Невозможно! У меня неотложное дело в Орлеане. Но я приду повидать тебя по возвращении.

— Ты будешь долго отсутствовать?

— Нет, только несколько дней. К тому же я тебе не понадоблюсь.

— Я позвоню. Мне хотелось бы, чтобы ты тоже пришел на похороны.

Гевиньи дышал как долго бежавший человек.

— Бедный мой Поль,— печально проговорил Флавье. — Бедный мой Поль!

Потом спросил, понизив голос:

— Она не слишком?..

— О, напротив!.. Кроме лица!.. Ее бедное лицо! Если бы' ты видел!

— Мужайся! У меня тоже горе.

Он повесил трубку, потом, опираясь рукой о стену, дошел до кровати, повторяя: «У меня тоже... У меня тоже...» И внезапно погрузился в сон.

На следующее утро он с первым поездом уехал в Орлеан. У него не хватило мужества воспользоваться Своей машиной. Он дремал, сидя в углу купе и чувствуя себя разбитой развалиной, с трудом продолжающей жить. В Орлеане он снял комнату в отеле напротив вокзала. Спустившись купить сигареты, он увидел первую машину беженцев: большой пыльный «бьюик», забитый узлами. Внутри спали женщины. Он посетил своего клиента, но разговор их вертелся главным образом вокруг войны. Во Дворце шептались, будто армия отошла назад. Ругали бельгийцев за панику. Флавье нравился Орлеан. Вечерами он гулял по набережной, глядя на ласточек. Радио гремело изо всех домов. А что происходило в Париже? Похоронили ли Мадлен? Уехал ли Гевиньи в Гавр? Флавье задавал себе вопросы с предосторожностями, будто приподнимал повязку, чтобы осмотреть рану. Да, он страдал по-прежнему. Отвратительные конвульсии сменялись глубокой печалью. По счастью, война отвлекала его от этих дум. Теперь он знал, что немцы приближаются. Каждый день все новые машины проезжали через город. Все провожали их молчаливыми взглядами, и сердце от этого сжималось. Машины становились все более грязными, пыльными. Люди боялись задавать вопросы. Повсюду Флавье сталкивался с неверием в собственные силы. У него самого больше не было их, чтобы вернуться.

Заметка в газете случайно попалась ему на глаза. Он безразлично просматривал прессу, прихлебывая кофе. И вдруг на четвертой странице увидел сообщение. Полиция провела следствие по делу о смерти Мадлен. Опрашивали Гевиньи. Это было так ошеломляюще, так невероятно после новостей на первых страницах и фотографий разрушенных городов, что он перечел заголовок. Никакого сомнения. Полиция отвергла мотив самоубийства. Вот для чего годилась она, чем занималась, когда толпы беженцев заполняли улицы. Но он-то хорошо знал, что Гевиньи невиновен. Как только ситуация улучшится, он пойдет и скажет им это. Теперь же поезда ходили очень плохо, с большими опозданиями. Протекали дни, и газеты набивали свои страницы описаниями боев. Уже не было известно, где находятся немцы, англичане, бельгийцы. Флавье все реже вспоминал Гевиньи, но, тем не менее, обещал себе при первой же возможности восстановить правду. Это решение немного вернуло ему утраченную веру в себя. Он попал на мессу в соборе в честь Жанны д’Арк и молился за Францию, за Мадлен, не делая различия между национальной катастрофой и своей. Франция была разбитой Мадлен, лежащей у подножья стены. Потом в один прекрасный день жители Орлеана в свою очередь также погрузили матрацы на автомобили. Клиент Флавье исчез.

— Поскольку вас здесь ничто не удерживает;—сказал он,— вам тоже лучше уехать на юг.

Флавье пытался дозвониться до Гевиньи во время вспышки храбрости, но никто ему не ответил. Вокзал Сен-Пьер был разрушен. Со смертной тоской в душе он влез в автобус, отправляющийся в Тулузу. Он не знал, что уезжает на четыре года.

Часть II 

 Глава 1

— Вдохните!.. Кашляните!.. Дышите!.. Хорошо! Я хочу послушать сердце... Задержите дыхание... Гм... Не очень прекрасно... Одевайтесь.

Врач смотрел на Флавье, который надел рубашку и теперь отвернулся, чтобы застегнуть брюки.

— Женаты?

— Нет, холостяк... Я вернулся из Африки.

— Были в плену?

— Нет, я уехал в сороковом. В тридцать восьмом меня забраковали из-за плеврита.

— Собираетесь жить в Париже?

— Пока не знаю. Я открыл адвокатскую контору в Дакаре, но, может быть, вернусь и в свою парижскую.

— Адвокат?

— Да. Только мое помещение занято, а найти что-нибудь...

Доктор наблюдал за Флавье, поглаживая свое ухо, а тот от смущения никак не мог завязать галстук.

— Вы пьете, верно?

Флавье пожал плечами.

— Неужели так заметно?

— Это ваше дело,— сказал врач.

— Да, мне случается выпить,— признался Флавье,— жизнь не очень-то сладка.

Врач сделал неопределенный жест рукой. Потом сел за письменный стол и взял ручку.

— Ваше общее состояние не так уж плохо,— сказал он,— но вы нуждаетесь в отдыхе. На вашем месте я поехал бы жить на юг... Ницца... Канны. Что касается навязчивых идей... здесь следует показаться специалисту. Я напишу вам направление к одному моему коллеге, доктору Балларду.

— А по-вашему,— пробормотал Флавье,— это серьезно?

— Повидайте Балларда.

Перо заскрипело по бумаге. Флавье достал из бумажника деньги. -

— Пойдете в отдел снабженйя,— сказал врач, продолжая писать,— и по этому удостоверению получите дополнительно мясо и жиры. Но больше всего вам нужны тепло и отдых. Избегайте волнений. Никакой корреспйнденции. Никакого чтения. Итого триста франков. Спасибо.

Он уже шел впереди Флавье к двери, пока другой больной входил в комнату. Флавье с недовольным видом спустился по лестнице. Специалист! Психиатр, который выведает его секреты и заставит рассказать все, что он знал о смерти Мадлен. Невозможно!.. Он предпочитает жить со своими кошмарами, грезами, среди неясных образов... Просто это тамошняя жара и ослепляющее солнце изнурили его. А теперь он спасен.

Он поднял воротник пальто и направился к площади Терн. Он не узнавал Парижа, еще погруженного в зимний туман, эти пустынные улицы и проспекты, по которым ездили одни джипы. Он чувствовал небольшое смущение оттого, что был слишком хорошо одет, и поэтому шел быстро, вместе со всеми. Фланировать теперь стало роскошью. Все вокруг было проникнуто прошлым, все казалось серым. Не. лучше ли было ему остаться там? Чего он ожидал от этого переезда? Он узнал других женщин, раны затянулись. Мадлен теперь не была даже тенью...

Он вошел к «Дюпону» и сел возле окна. Несколько офицеров потерялись в огромной ротонде. Никакого шума, кроме шуршания вентилятора. Официант рассматривал ткань его одежды, замшевые ботинки на каучуке.

— Коньяк,— пробормотал Флавье,—- настоящий?

Он научился разговаривать в ресторанах и кафе тихо и быстро, приобретая тогда очень авторитетный вид, может быть, еще и благодаря напряженному выражению лица.

— Неплохо,— сказал он.— Еще один.

Он бросил перед, собой деньги. Еще одна привычка, приобретенная в Дакаре. Скрестив руки, он смотрел на жидкость, которая так хорошо воскрешала привидения. Нет, Мадлен не умерла. С той минуты, как он вышел с вокзала, волнение не покидало его. Существуют лица, которые забываются, время их стирает, как надписи на плитах тротуаров, но. она осталась нетронутой в глубине его глаз. Полуденное солнце, как тогда, сверкало вокруг нее, словно нимб. Кровавое видение позади часовни стерлось, стало лишь воспоминанием, которое могло забыться, но остальное было свежим, новым, привлекательным. Флавье не шевелился, обхватив пальцами стакан. Он чувствовал майское тепло, видел круг машин у Триумфальной арки. Она шла, опустив на глаза вуалетку, с сумочкой под мышкой. Наклонялась с моста и роняла красный цветок... она рвала письмо на кусочки, и те разлетались вокруг. Флавье выпил, тяжело опираясь на стол. Теперь он был стар. Что стояло перед ним? Одиночество? Болезнь? Пока окружающие пытались вновь обрести свой очаг, найти друзей, создать будущее, он жил одними воспоминаниями. Тогда к чему отказываться!..

— То же самое!

На этом он остановится. Он не любил алкоголя и пытался только забыться. На улице он закашлялся от холодного воздуха. Но город больше не пугал -его. Он дошел до площади Этуаль, представил себе, будто ждет на краю тротуара. Февральская слякоть мелкой пылью стелилась по мокрым улицам. Она не придет. Возможно, Гевиньи тоже покинул Париж. Флавье отправился на авеню Клебер и нашел глазами старый дом. Ставни на втором этаже были закрыты. «Тальбо», вероятно, реквизировали военные. Но картины... молодая задумчивая женщина на каминной полке... райские птицы... что стало с ними? Он вошел туда. Консьержка подметала пол.

— Мне господина Гевиньи, пожалуйста!

— Месье Гевиньи?

Она смотрела на Флавье непонимающе.

— Бедный господин умер,— проговорила она наконец.— Уже давно умер.

— Поль умер! — пробормотал Флавье.

К чему теперь все? Вот единственное, что он встречал на каждом шагу. Смерть! Смерть!

— Войдите же,— сказала консьержка.

Она отряхнула швабру и открыла дверь в вестибюль.

— Я уехал в сороковом,— пояснил Флавье.

— Вот оно что.

Около окна старый человек в очках с металлической оправой задумчиво рассматривал ботинок, надетый на руку. Он поднял голову.

— Прошу вас,— сказал Флавье,— не беспокойтесь.

— Даже починить башмаки нету материала,— проворчал старик.

— Вы были другом месье Гевиньи? — продолжала консьержка.

— Другом детства. Он звонил, рассказывал о смерти своей жены. Но в тот день я должен был покинуть Париж.

— Несчастный! Он не решался возвращаться к себе один, и рядом с ним никого не было. Только я, та, которая помогла одеть эту бедную мадам, только я его провожала, вы же сами понимаете...

— Что вы надели на нее? — перебил ее Флавье.— Серый костюм?

— Садитесь,— сказала консьержка,— ведь у вас есть время.

— Я еще узнал, что его допрашивали.

— Допрашивали, да как!.. Скажите лучше, что он едва не был арестован!

— Поль... арестован... Но позвольте... я считал, его жена покончила с собой.

— Разумеется, покончила, но вы же знаете полицию! У него, у бедного, была масса неприятностей! Когда начинают копаться в жизни людей!.. Они приходили сюда даже не знаю сколько раз. Бесконечные расспросы о нем да о жене. Хорошо ли им жилось, был ли месье Гевиньи тут в день драмы, и то и се... Боже мой, ты помнишь, Шарль?

Старик кухонным ножом вырезал подошву на какой-то коробке.

— Да, сильная неразбериха... Примерно как теперь,— проворчал он.

— Но отчего месье Гевиньи умер? — спросил Флавье.

— Его убили на дороге, около Манта. Однажды утром мы увидели, как он спускается по лестнице с возбужденным видом. «Я сыт по горло,— с нами он не стеснялся.— Я уезжаю отсюда. Если они захотят меня увидеть, им придется последовать за мной». Потом положил чемоданы в свою машину и уехал... Мы узнали позже... Автомобиль был обстрелян, и бедный господин умер во время перевозки в госпиталь. Он не заслужил этого, нет!

«Если бы я был здесь,— подумал Флавье,— ему не пришлось бы уезжать и самолет обстрелял бы кого-нибудь другого. Я мог бы поговорить с ним теперь...» Он сжал руки. Ему не следовало возвращаться.

— Им обоим не повезло,— продолжала консьержка,— а ведь они отлично ладили между собой!

— А что, она не была немного... больна? — осторожно спросил Флавье.

— Нет... Она, конечно, невесело выглядела в своей темной одежде, но это было по ее характеру... И потом, она так радовалась, когда им случалось выходить вместе!

— Это бывало не часто,— сказал старик.

Она повернулась к нему спиной.

— Со своей работой, бедный господин совсем не имел свободного времени. Постоянно в путешествиях между нами и Гавром. Нужно понять его!

— Где их похоронили? — спросил Флавье.

— На кладбище Сент-Уэн. Но рок преследовал ее и там. Когда американцы бомбили Ла-Шапель, часть кладбища, примыкающая к дороге, была разрушена. Камни и кости тогда находили повсюду. Кажется, даже была специальная церемония.

— Значит, ее могила?..— прошептал он.

— С той стороны больше нет могил. Говорят, привезли землю и засыпали ямы. А памятники будут восстанавливать позже.

— Ведь мертвые,— сказал старик,— не могут пожаловаться,

Флавье боролся с собой, чтобы не представлять ужасных образов, и чувствовал горечь невыплаканных слез. Теперь все действительно было кончено. Страница перевернулась. Мадлен превратилась в ничто. По обычаю древних ее пепел был развеян по ветру. Лицо, которое все еще вспоминалось ему, стало теперь ничем. И нужно было жить...

— А квартира? — спросил он.

— Сейчас заперта. Одним дальним родственником с ее стороны, наследующим мебель. Все это очень грустно.

— Да,— проговорил Флавье.

Он встал и застегнул плащ.

— Очень печально,— заметила консьержка,— узнавать о смерти друзей.

Старик зажал между ногами подошву, и молоток его застучал без перерыва. Флавье почти выбежал на улицу. Туман наложил на его лицо влажную маску, и он почувствовал, как снова им стала овладевать лихорадка. Он пересек улицу и вошел в небольшое кафе, где прежде иногда бывал, дожидаясь Мадлен.

— Что-нибудь покрепче,— попросил он.

— Хорошо,— ответил хозяин,— у вас неважный вид.

Он осмотрелся вокруг и понизил голос:

— Немного виски?

Флавье облокотился о прилавок. В груди у него потеплело, и горечь, как кусок льда, стала таять и исчезать, превращаясь в меланхолическое спокойствие. Врач был прав: перемена обстановки, солнце, покой для сердца — вот что имело значение. Не думать больше о Мадлен. Он хотел по приезде в Париж украсить ее могилу цветами. А теперь больше нет и могилы! Вот и прекрасно. Последняя нить порвалась. Путешествие закончилось в этом бистро, перед стаканом, до половины наполненным солнечным спиртным. Все, что было любимо,— женщина на портрете, нежная незнакомка, которую он за руку увлекал подальше от теней, где она могла потеряться,— все заканчивалось на этом стакане с виски. Все было только пьяным сном. Но нет, ведь у него осталась зажигалка. Он сунул в рот сигарету, достал ее и задержал в руке. Может, бросить ее, потерять? Позже, не теперь... Он опорожнил стакан и щедро расплатился. Ему нравилось видеть довольные лида.

— Смогу я получить такси?

Гм, это не так просто,— ответил хозяин.—Вам далеко?

— К Манту.

— Попытаться всегда можно.

Он позвонил в несколько мест, не переставая улыбаться Флавье, потом повесил трубку.

— Гюстав отвезет вас,— сказал он.— Может быть, это будет немного дороговато... Сами знаете, как .трудно теперь достать горючее.

Такси подъехало быстро, старая «С-4». Прежде чем они тронулись, Флавье оплатил проезд и терпеливо объяснил Гюставу:

— Мы поедем на север Манта, к месту между Сели и Дрокуртом... Там есть небольшой городок с колокольней... Путь я покажу.,, Потом вернемся обратно. Я недолго там пробуду.

И они отправились. Зимние дороги рассказывали одну и ту же грустную историю, историю битв, обстрелов и бомбардировок... Заледенев в углу машины, Флавье сквозь иней, покрывший стекла, смотрел на проплывающие мимо темные поля, тщетно пытаясь воскресить в памяти зеленые деревья и луга, полные цветов. Мадлен теперь становилась все дальше, начинала по-настоящему умирать. Итак, еще одно усилие! Он начал пить, чтобы не думать, чтобы не чувствовать себя несчастным. Но когда напивался, появлялась Мадлен и говорила с ним о жизни, которая могла бы быть у них, и Флавье млел от блаженства. Другой Флавье просыпался утром с горечью в душе и сухостью в горле.

— Вот он, Сели! — закричал Гюстав.

Флавье кончиками пальцев протер стекло.

— Поверните направо,— сказал он.— Это должно быть в двух-трех километрах отсюда.

Такси двигалось по дороге, на которой валялись самые разные обломки. Вдалеке виднелись редкие дома с дымящими трубами.

— Я вижу высокую колокольню,— сказал Гюстав.

— Это она... Подождите меня около церкви.

Машина подъехала к указанному месту. Флавье вышел и поднял голову, чтобы посмотреть на галерею вокруг башни. Он совсем не растрогался, ему было просто холодно. Он направился к домам, которые видел, когда поднимался по лестнице и боролся с головокружением. Они действительно оказались там, бедные домишки с торчащими вокруг черными деревьями. Была и маленькая лавка с витриной. Флавье толкнул дверь. Внутри пахло керосином и свечами. Несколько открыток стояло на этажерке.

— Кто это там? — Из глубины магазинчика появилась старая женщина.

— У вас случайно нет яиц? — спросил Флавье. — Или немного мяса? Я болен, а в Париже купить невозможно.

У него был неубедительный тон. Он уже заранее знал, что она откажет. И с безразличным видом стал рассматривать открытки.

— Тем хуже,— пробормотал он,— тогда поищу в другом месте. Знаете, я все же куплю этот вид на церковь Сен-Никола... Это название мне что-то напоминает... Послушайте, в мае сорокового... газеты не писали о каком-то самоубийстве?

— Да,— ответила она.— Одна женщина упала с колокольни.

— Вот, вот... теперь вспоминаю. Жена парижского промышленника, не так ли?

— Да, мадам Гевиньи. Помню. Ведь это я обнаружила тело. Так много всего происходило, но бедную женщину я не забыла.

— Может быть, у вас есть немного водки. — спросил Флавье.— Я никак не могу согреться.

Она подняла на него глаза, которые видели все ужасы войны и теперь ничему не удивлялись.

— Может быть,— ответила она.

Флавье сунул открытку в карман и положил на прилавок несколько монет, потом она сходила за бутылкой и стаканом. Этикетка была сорвана, но спиртное оказалось крепким.

— Странная идея,— заметил он,— бросаться с колокольни.

Она медленно спрятала руки под передник. Возможно, ей такая идея не казалась странной.

— Женщина была уверена в результате. В колокольне более двадцати пяти метров. Она упала головой вниз.

— Понимаю,— проговорил Флавье.

Дыхание его участилось, но ощущения страдания не было. Он просто чувствовал, как Мадлен уходит все дальше. Каждое слово будто горсть земли на могилу.

— Я была одна в городе,— продолжала она.— Ни единого мужчины, всех мобилизовали, А женщины ушли в поле. В шесть часов я пошла в церковь помолиться за сына, который тоже был в армии...

Она ненадолго замолчала. Из-за черной одежды казалось, что ей еще больше лет, чем на самом деле.

— Вышла я через исповедальницу, в дверь, которая ведет на церковный двор. Там короче идти. Тогда-то ее и заметила... Потом понадобилось много времени, чтобы известить жандармерию.

От смотрела на кур, бродивших по полу. Видно, ей вспоминались страх, усталость того вечера, прибытие жандармов, хождение вокруг часовни, яркие фонари, освещающие землю, и, наконец, муж с платком у рта...

— Это ужасные моменты,— сказал Флавье.

Да. Особенно когда в течение недели у тебя толкутся жандармы. Они вообразили, что бедную женщину столкнули...

-- Столкнули?.. Почему?

— Потому что днем около Сели люди видели машину с мужчиной и женщиной, которая направлялась сюда.

Флавье закурил сигарету. Так вот в чем было дело. Свидетели приняли его за мужа. И это подозрение привело Гевиньи к смерти.

К чему теперь протестовать? Объяснять этой старой женщине, что мужчиной был не Гевиньи и все это — страшная ошибка? Та история больше никого не интересовала. Он опорожнил стакан, поискал, чего бы еще купить, но ничего подходящего не нашел.

— Спасибо за вино,— сказал он.

— Не за что,— ответила она.

Он вышел и, закашлявшись от сигареты, выбросил ее. А вернувшись в церковь, заколебался. Нужно ли остановиться у алтаря и преклонить колени перед образом, на который она молилась? Ведь молитва ее оказалась напрасной.

— Прощай, Мадлен,— прошептал он, перекрестился и вернулся к машине.

— Возвращаемся, патрон? — спросил шофер.

— Да, обратно.

И когда такси тронулось в путь, он, глядя через заднее стекло на удаляющуюся колокольню, проникся чувством, что и прошлое уходит вот так же. Он закрыл глаза и продремал до Парижа.

Но днем все же не выдержал: отправился к доктору Балларду и рассказал ему свою историю как на духу. Избегал только упоминать Гевиньи и не говорил о дальнейших перипетиях, драмы. Он больше не мог. И почти плакал, когда объяснял все это. — сущности,— сказал психиатр,— вы ее по-прежнему ищете. И потом, вы отказываетесь признать, что она умерла.

— Это не совсем так,— запротестовал Флавье.— Умерла она безусловно, Я уверен в этом. Но думаю... да, это ненормально, согласен... я думаю о ее бабушке, Полин Лагерлак... Ведь вы понимаете, что я хочу сказать... они обе были одним человеком.

— Другими словами, эта молодая женщина, Мадлен, прежде уже умирала. Ведь так? Вы именно в это верите?

— Это не верование, доктор. Я знаю эго, я это утверждаю.

— Короче, вы считаете, что Мадлен снова может оказаться живой, поскольку однажды побеждала смерть.

— Если вы так это понимаете...

— Конечно, в вашем мозгу все не настолько четко. Вот вы и пытаетесь что-то прояснить, убедить себя где-то... Лягте, пожалуйста, на кушетку.

Врач долго проверял все его рефлексы, потом сделал гримасу.

— А вы раньше пили?

— Нет, только в Дакаре начал, понемногу.

— Никогда не употребляли наркотиков?

— Никогда.

— Мне необходимо знать: вы на самом деле хотите выздороветь?

— Разумеется,— пролепетал Флавье.

— Больше не пить... забыть эту женщину... повторять себе, что она умерла... что умирают лишь один раз и навсегда. Вы всеми силами хотите этого?

— Да.

— Тогда не надо колебаться. Я напишу вам записку к одному моему другу, который руководит оздоровительной клиникой около Ниццы.

— А Меня не запрут там?

— Конечно нет, вы не до такой степени больны. Я посылаю вас туда из-за климата. Такому человеку нужно много солнца. У вас есть деньги?

— Да.

— Должен предупредить, что лечение будет долгим.

— Я останусь там, сколько потребуется.

— Отлично.

Флавье сел с ватными ногами. Он больше не обращал внимания на слова врача, на его жесты. И только повторял себе: «Выздороветь... выздороветь». Он жалел о том, что любил Мадлен, как будто эта любовь была несчастьем. Да! Возродиться, начать жить сызнова, приближаться к другим женщинам, быть похожим на остальных. Боже мой!.. Врач писал рекомендации. Флавье принимал все. Да, он уедет сегодня же вечером. Да, он перестанет пить... Да, он будет отдыхать... да... да...

— Не вызвать ли вам такси? — предложил служащий.

— Я лучше немного пройдусь.

Он дошел до агентства путешествий. Объявление там гласило, что все железнодорожные билеты проданы на неделю вперед. Флавье достал бумажник и получил билет на этот же вечер. Ему оставалось только позвонить во Дворец и в свой банк. Решение было принято: он уедет из города, в котором стал чужим. Его поезд отходил в двадцать один час. Пообедает он в своем отеле. Оставалось как-то убить четыре часа. И он вошел в кинотеатр. Ему был безразличен фильм, хотелось только забыть визит к Балларду и его вопросы. Он никогда серьезно не беспокоился о том, что сможет стать сумасшедшим. А теперь ему было страшно, спина его вспотела, и желание выпить сушило горло. Он начинал ненавидеть себя и презирать.

Засветился экран, и появилась надпись: «Визит генерала де Голля в Марсель». Множество людей в униформе, ликование толпы, не поместившейся на тротуарах. Рты были раскрыты в неслышных приветствиях. Толстый мужчина размахивал шляпой. И тут одна женщина стала медленно поворачиваться к камере: уже видны были ее очень светлые глаза и тонкое лицо, напоминающее портреты Лоуренса. Какой-то человек встал перед ней, но Флавье успел ее узнать. Наполовину выпрямившись, он с ужасом смотрел на экран.

— Сядьте! — закричал чей-то голос.— Сядьте!

Качая головой, он дернул себя за ворот, в груди его замер раздирающий крик. Ничего не понимая, он смотрел на полицейских, на салют, на общее оживление. Грубая рука заставила его опуститься.

 Глава 2

Нет, то была не она... Флавье остался на второй сеанс, принудив себя смотреть на экран спокойно. Он ждал появления этого лица, страшно напрягая внимание, чтобы сохранить в памяти образ. И когда тот промелькнул в долю секунды, часть его еще раз снова застонала, но другая часть не дрогнула. Невозможно было понять: молодой женщине на экране лет тридцать, она кажется довольно полной... что еще? Рот, другой рисунок губ... И все же сходство было потрясающим... Особенно глаза. Флавье пытался сравнить черты обоих лиц. Вернулся он вечером. Тем хуже, придется ехать на следующий день... И вечером же он сделал открытие: человек, который заслонил ее потом, был, очевидно, с ней. Муж или любовник. Он сопровождал ее: держал под руку, чтобы не потерять в такой толпе. Другая деталь, ускользнувшая сначала от Флавье: мужчина был хорошо одет, имел крупную жемчужину в галстуке и пальто на меху... Флавье заметил еще одну вещь, но не мог сообразить, какую... Он вышел сразу после журнала. Улицы были плохо освещены, дождь продолжался, и Флавье из-за ветра покрепче нахлобучил шляпу. Этот жест напомнил ему сцену в Марселе: мужчина с непокрытой головой и позади него отель, на фасаде которого видны три большие буквы, расположенные вертикально: РИЯ. Вероятно, название, которое должно зажигаться по вечерам. Что-нибудь вроде «Астория». Хорошо, а потом? Потом ничего. Флавье начал фантазировать. Очень возможно, что мужчина и женщина вышли посмотреть на кортеж из отеля. Относительно сходства... Да, эта женщина действительно похожа на Мадлен. А потом? Было ли это основанием для того, чтобы все бросить? В Марселе находились просто счастливые люди, а дальше? Флавье остановился в баре отеля. Конечно, он обещал врачу... но ему необходим стакан или два, чтобы забыть путешественников из «Астории».

— Виски!

Он выпил три. Это не имело никакого значения, раз он собирался серьезно лечиться, да и виски было для него менее вредно, чем коньяк. Оно уничтожало сожаления, беспокойство. Флавье лег спать. Он был дураком, что затянул свой отъезд.

На следующий день он сунул контролеру несколько банкнотов и устроился в первом классе. Это могущество денег пришло к нему слишком поздно. Если бы перед войной он был богат... если бы мог предложить Мадлен... ну, опять эта старая история! Еще недоставало зажигалку сохранить! Теперь ничто не мешало опустить стекло и выбросить ее наружу. Существуют предметы, которые медленно, но верно отравляют жизнь. Например, бриллианты. Тогда почему не зажигалки? Нет, от нее он не сможет отделаться. Она была доказательством того, что он мог бы стать счастливым. Ему бы хотелось, чтобы эту вещь положили с ним, когда он умрет. Пойти под землю с зажигалкой, вот еще бредовая идея! Он стал вспоминать свое детство, свои мечты. Прижавшись ртом к занавеске, Флавье смотрел на мелькавшие за окном дома, людей... Может быть, в Ницце он купит себе виллу и станет разгуливать, ни о чем не думая, особенно по ночам! Ах! Не думать ни о чем! Понемногу он задремал.

Когда скорый остановился в Марселе, Флавье вышел. Конечно, он не станет задерживаться в этом городе. К нему подошел служащий.

— Ваш билет дает вам право остановки на восемь дней.

Итак, бесполезно плутовать. Все равно потом придется уехать. Да и спешка ни к чему не приведет. Он поднял руку, подзывая такси.

— В «Асторию».

— «Вальдорф Астория»?

— Естественно,— ответил Флавье.

В холле огромного отеля он осторожно осмотрелся. Он хорошо знал, что это было игрой, и играл, пугая самого себя.

— Вам на несколько дней?

— Э... да... может быть, на восемь.

— У нас есть только очень большой номер первого класса с уютным салоном.

— Мне безразлично.

Это ему даже нравилось. Он нуждался в роскоши, чтобы верить в комедию, которую сам затеял. В лифте он спросил у служащего:

— Когда генерал де Голль приезжал в Марсель?

— Восемь дней назад, в воскресенье.

Флавье стал рассчитывать. Двенадцать дней — это много.

— Вы случайно не замечали здесь невысокого мужчину средних лет, очень элегантного, у него еще жемчужина в галстуке?

Он ждал ответа с волнением, хотя и знал, что это ни к .чему не приведет.

— Нет, не замечал,— сказал лифтер,— здесь бывает столько -народу!

Что ж, это следовало предвидеть. Флавье закрыл дверь на ключ. Старая привычка, у него всегда была причуда запираться. Он побрился и переоделся. Это составляло часть игры. Его руки дрожали, а глаза, которые он увидел в зеркале ванной, блестели, как у актера. Он небрежно спустился по широкой лестнице и направился к бару, засунув одну руку в карман. Его взгляд рыскал вправо и влево, останавливаясь на каждой женщине. Он поискал табурет.

— Виски!

Вокруг небольшой танцевальной площадки в громадных креслах болтали люди. Многие стояли с сигаретами, всюду слышались говор, смех, приятная музыка. Жизнь была как в сказке. Флавье быстро выпил. Почувствовал жар и был уже готов. Готов к чему?..

— Еще!

К тому, чтобы вынести их присутствие без дрожи. Один раз увидеть и уйти. Он не просил большего. Может быть... в ресторане? Он направился к гигантскому обеденному залу. Гарсон тут же проводил его к столику.

— Месье один?

— Да,— равнодушно ответил Флавье.

Немного ошеломленный светом и блеском, он присел на стул, не смея пока рассматривать обедающих. Потом почти наугад выбрал несколько блюд и стал медленно поворачивать голову. Много офицеров, мало женщин, никто не обращал на него внимания. Один в своем углу, не интересующий никого, он внезапно понял, что зря теряет время: вероятнее всего, пара, увиденная в кино, никогда не останавливалась в этом отеле. Камера случайно захватила их. А тогда? Неужели обыскивать весь город? И для чего? Чтобы найти женщину, которая смутно напоминала Мадлен. Нет, ему не следовало приезжать сюда, теперь оставалось только вернуться в Дакар и заняться своими скучными обязанностями. Там тоже найдутся клиники, если он действительно хочет выздороветь.

— Кофе? Ликеры.

— Да, марибель.

Время шло. Он курил, глаза его помутнели, вспотела голова. Одни люди вставали, другие приходили. Бесполезно оставаться здесь на. восемь дней. Завтра же надо уехать в Ниццу и немного отдохнуть, прежде чем сказать Франции: «Прощай». Он встал и с трудом выпрямился. Зала опустела. В зеркалах отразилась его худая фигура, неуверенно пробирающаяся между столиками. Он как можно медленнее поднимался по лестнице, чтобы испытать последний шанс, но встретился только с двумя американцами, которые спускались бегом. В своей комнате он сбросил с себя одежду и лег. Но заснул с трудом и во сне все еще искал что-то ускользающее от него.

Проснувшись утром, он ощутил будто вкус крови во рту и почувствовал себя разбитым. Ему с трудом удалось встать. Вот до чего он дошел. Если бы он забыл эту женщину в сороковом, если бы не томился но ней, ему не пришлось бы лечиться... А теперь он, может быть, уже приговорен... Он оделся, торопясь получить необходимые справки.

Собравшись, вышел и зашагал по коридору, устланному пушистым ковром. Голова у него по-прежнему болела. Он спустился по лестнице, немного отдышался и направился к администратору. В маленьком салоне напротив кассы торопливо завтракали путешественники. Флавье заметил там полного мужчину... не сон ли это?.. Мужчина, который, боже мой!.. Это был он: элегантный, лет сорока, резавший хлебец и беседующий с молодой женщиной. Та сидела спиной к Флавье. У нее были каштановые, очень длинные волосы, наполовину спрятанные под меховым манто, которое она набросила на себя. Чтобы увидеть ее лицо, ему нужно было войти в салон... сейчас, да, он войдет... позднее. Теперь он слишком возбужден. Машинально достав сигарету из портсигара, он тут же положил ее обратно. Никаких неосторожных действий, к тому же эти мужчина с женщиной его совершенно не интересовали. Он облокотился о стол и тихо спросил у служащего:

—- Тот господин, там... немного плешивый... вот видите... тог, который разговаривает с молодой женщиной в меховом манто... напомните мне его имя.

— Альмариан.

— Альмариан! И чем он занимается?

Служащий подмигнул.

— Всем понемногу... Сейчас можно заработать деньги... и он зарабатывает!

— Это его жена?

— Конечно нет. Знаете, он никогда их долго не держит.

— А я могу получить справочник?

— Разумеется, месье.

Флавье уселся в холле и сделал вид, что перелистывает книгу, потом поднял глаза. С этого места ему лучше было видно молодую женщину, и уверенность разорвалась в нем, как бомба... Мадлен! Это была она. Как он мог колебаться?.. Она изменилась, постарела, пополнело лицо... Это была другая Мадлен, но, тем не менее,— та самая. Та самая!

Он тихонько откинулся, опустив голову, на спинку кресла. У него не хватило сил, чтобы поднять руку и вытереть нот с лица. Он может потерять сознание, если сделает хоть малейший жест. Он больше не шевелился, но образ Мадлен уже не покидал его. «Я умру, если это она»,— подумал он. Справочник выпал из его рук на паркет.

Медленно, недоверчиво Флавье стал осматриваться. Ведь нельзя же терять голову от того, что увидел двойника Мадлен! Он открыл глаза шире. Нет, то был не двойник. Кто может сказать, откуда приходит уверенность в чем-либо? Теперь он знал, что Мадлен была тут, рядом с толстым Альмарианом, знал так же хорошо, как то, что он Флавье и что не грезит. Теперь он страдал от своей прежней уверенности в смерти Мадлен.

Альмариан встал и предложил молодой женщине руку. Флавье поднял справочник и сидел согнувшись, пока пара не вышла в холл и не проследовала мимо. Поднявшись, он увидел их сквозь решетки лифта, которые, будто вуалетка, бросали тени на лицо Мадлен. Ему снова вспомнилась та Мадлен. Сделав несколько шагов, он бросил справочник на стол служащего, так и не узнав, заметила ли она его.

— Месье сохраняет свою комнату? — спросил служащий.

— Безусловно,— ответил Флавье.

Все утро Флавье бродил около порта, стараясь потеряться в толпе. Никогда ему не хватит людей, чтобы защититься от страха. Он же видел труп. И Гевиньи его тоже видел, и старая женщина, которая одевала Мадлен в последний раз... и полицейские, занимавшиеся этой бессмысленной историей. Значит, не Мадлен сопровождала Альмариана. Он выпил в баре спиртного, только одну порцию. Но легкое опьянение все же поднялось в нем. Потом прикурил сигарету от зажигалки, той зажигалки, которая не лгала, которая была тут, в его руке... Мадлен умерла, скончалась у подножия колокольни, а раньше нее Полин... И между тем... он вернулся к виски, ибо мысль, которая возникла в его мозгу, была такой странной, что ему пришлось напрячь все силы, обдумывая ее. Ему было нетрудно вспомнить их разговор в Лувре. «Я уже ходила здесь под руку с мужчиной,— сказала Мадлен.— Он напоминал вас, но имел бакенбарды».

Как все неожиданно становилось ясно! Тогда он не мог целиком понять ее, слишком переполненный жизнью, слишком слепой, он еще не был несчастлив, болен... Теперь ему все открылось... Боже мой, если бы только быть уверенным, совершенно уверенным. Тогда почему он боится? Чего опасается? Проснуться? Не верить больше в призрак? Но сможет ли он вынести взгляд ее глаз? Услышать без дрожи звук ее голоса?

Он встал, пошатываясь, вернулся в номер и переоделся к обеду в черный костюм, считая себя еще в трауре. И сразу, войдя в дверь бара, заметил ее в обеденном зале. Казалось, она мечтала, положив подбородок на скрещенные руки. Пока Альмариан говорил с метрдотелем. Флавье сел, поманил гарсона, и тот, уже зная его, принес стакан со спиртным. На танцевальной площадке крутились пары, а через широко раскрытые двери обеденного зала видны были его посетители. Она казалась грустной, и эта грусть потрясла Флавье... Как тогда. А ведь Гевиньи так заботился о ней! Странно было думать, что другие заполучили ее, что она обеднела и вынуждена теперь жить около этого Альмариана,.который походил на калифа, набитого деньгами. У нее были серьги дурного вкуса в ушах и выкрашенные ногти. Другая Мадлен была настолько более рафинированной! Флавье показалось, что он смотрит плохо дублированный фильм с незначительной актрисой в роли звезды. Она мало ела и время от времени мочила губы в вине. Когда Альмариан поднялся, казалось, ей стало легче. Они подошли к бару, разыскивая свободны^ столик. Флавье покачнулся на своем табурете, услышав за спиной, как Альмариан заказывает два бокала. Наступил ли подходящий момент? Или у него никогда не хватит смелости... Он протянул гарсону деньги и соскользнул на пол. Ему еще предстояло повернуться и сделать три шага. Тогда четыре горьких года перестанут висеть над ним и настоящее утвердится. Мадлен будет здесь, как будто он покинул ее накануне. И может быть, забудет о своем исчезновении...

Неожиданно для себя он сделал эти три шага, церемонно наклонился к молодой женщине и пригласил ее танцевать. Несколько секунд он видел Альмариана совсем близко: его желтоватые щеки, влажные, темные глаза и лицо, поднятое к Мадлен с выражением скуки. Она безразлично согласилась. Неужели не узнала его? Они покачивались на танцевальной площадке. У Флавье сжималось горло.

— Меня зовут Флавье,.-— пробормотал он.— Это имя вам ничего не говорит?

Она сделала вид, что пытается вспомнить.

— Нет, простите... в самом деле ничего.

— А вас как зовут?

— Рене Суранж.

Он должен был протестовать, но понимание того, что она полностью переменила образ жизни, остановило его. Он исподтишка изучал ее. Лоб, голубизна глаз, линия носа, немного выступающие скулы, каждая деталь этого лица, любимого и сотни раз воспроизводимого, была такой же, как и прежде. Если бы он закрыл глаза, то почувствовал бы себя в Лувре, где в первый и единственный раз держал Мадлен в своих объятиях. Но прическа новой Мадлен была не хороша, и губы ее немного увяли. Она его не пугала, ведь он осмелился приблизиться к ней и чувствовал ее не менее живой, чем гам. Он боялся встретить тень и нашел женщину.

— Очевидно, вы жили в Париже до оккупации?

— Нет, в Лондоне.

— Что вы: А вы не занимаетесь живописью?

— Нет, совсем нет. Правда, я могу что-то набросать, не больше.

— Вы никогда не ездили в Рим?

— Нет.

— Почему вы пытаетесь обмануть меня?

Она посмотрела на него своими светлыми, немного пустыми и незабываемыми глазами.

— Я не обманываю, уверяю вас.

— Сегодня утром вы меня видели в холле и узнали, а теперь делаете вид...

Она попыталась высвободиться, но Флавье крепче прижал ее к себе, благословляя оркестр, который играл нескончаемый блюз.

— Простите меня,— продолжал он.

Долгие годы Мадден не знала, что она Полин, поэтому ничего удивительного: Рене еще не знает, что она Мадлен. «Я просто совершенно пьян»,— подумал Флавье и спросил, указывая на Альмариана:

— А он ревнив?

— О, нет! — грустно ответила она.

— Черный рынок, не так ли?

— Возможно. А вы?

— А я — нет, я адвокат. Он очень занятой?

— Да, уходит часто.

— Значит, вас можно будет повидать в течение дня?

Она ничего не ответила. Он немного сильнее обнял Мадлен за талию.

— Если я вам понадоблюсь,— прошептал он,— семнадцатый номер... Вы не забудете?

— Нет... Теперь мне нужно вернуться к нему.

Альмариан курил сигару и читал газету.

— Мне кажется, он прекрасно обходится без вас,— сказал Флавье.— До завтра!

Он поклонился и пересек холл, позабыв, что еще не ужинал. Потом спросил у лифтера:

— Альмариан... Это какая комната?

— Апартаменты одиннадцать, месье.

— А даму, которая с ним, как зовут?

— Рене Суранж.

— Это ее настоящее имя?

— То, что записано в ее удостоверении личности.

Он, который никогда не делал подарков, готов был отдать очень многое, лишь бы выяснить... Лишь бы выяснить! Перед сном он выпил несколько стаканов воды, но туман в его голове не рассеивался. Хотя и пьяный, он полностью отдавал себе отчет в том, что она должна была его узнать. Или у нее потеря памяти. Или она играла комедию. Или это — не Мадлен!

Проснувшись на следующее утро, он обдумал свою проблему и решил, усмехаясь, что ему действительно пора повидать врача в Ницце. К тому же, делать в Марселе было нечего. Главное — здоровье! И к дьяволу эту женщину, которая так похожа на Мадлен.

Тем не менее, он подкараулил уход Альмариана и тотчас же решительно постучался в одиннадцатый номер, как хороший знакомый.

— Кто там?

— Флавье.

Она открыла дверь. Неодетая, с красными глазами под распухшими веками.

— Итак, Рене, что все это означает?

Она снова заплакала. Он закрыл дверь и задвинул засов.

— Ну, малышка... объясните мне.

— Это все он,— всхлипывала она,— хочет меня бросить.

Флавье без церемоний рассматривал ее. Это была Мадлен, вне всякого сомнения, Мадлен, которая изменила ему с Альмарианом, а может, и с другими. Он сжал кулаки в карманах и судорожно улыбнулся.

— Вот ведь какая драма! — насмешливо проговорил он.— Да пусть уходит! Разве я не здесь, чтобы заменить его?

Слезы у Рене полились сильней.

— Нет! — закричала она.— Нет... Только не вы!

— А почему это? — спросил он, наклоняясь к ее лицу.

 Глава 3

«Господин директор!

Имею честь вас уведомить, что указанная сумма была переведена на ваш счет в Марселе. Этот перевод не слишком сильно отразился на казначействе, тем не менее считаю своим долгом обратить ваше внимание на неправильность этой операции, которая не сможет быть произведена в обратном порядке без последствий для фирмы. Надеюсь, здоровье перестало доставлять вам заботы и мы вскоре будем иметь удовольствие приветствовать ваше возвращение. Здесь все нормально. Дела идут удовлетворительно.

Прошу вас, господин директор, быть уверенным в моих самых лучших чувствах к вам.

И. Трабуйе».


Флавье со злостью порвал письмо. Любой ничтожный пустяк выводил его из себя. Особенно теперь.

— Плохая новость? — спросила Рене.

— Нет. Просто наш идиот Трабуйе.

— Кто это?

— Мой вице-директор... Если его послушать, завтра наступит конец света. А Баллард советовал мне покой... Покой! Пошли! — резко проговорил он.— Подышим воздухом.

Он сожалел о роскошных апартаментах «Астории»: комнаты в «Отель де Франс» были маленькими, убогими и страшно дорогими. Но здесь отсутствовал риск встречи с Альмарианом. Он достал из портсигара сигарету и чиркнул спичкой. Зажигалкой он не смел больше пользоваться с тех пор, как... Она стояла у зеркала и поправляла волосы.

— Я не люблю эту прическу,— проворчал он,— ты не могла бы немного изменить ее?

— Как?

— Да не знаю я, как. Например, сделать узел на затылке.

Он ляпнул это, не подумав, и сразу пожалел о сказанном. К чему было возобновлять спор, который продолжался целыми днями, то разгораясь с новой силой, то переходя в почти спокойный разговор.

— Я подожду тебя внизу.

Он спустился прямо в бар и злобно посмотрел на улыбающегося гарсона. Все они походили друга на друга, эти стоящие за прилавками, подмигивающие заговорщики, которые шепотом предлагали всякие вещи. Флавье выпил. Теперь он имел право пить, потому что был уверен! Она могла сколько угодно это отрицать, но уверен он был! Полнейшей уверенностью, глубокой, возникшей из плоти и крови. Как будто она была его ребенком, а не любовницей. И к тому же такой любовницей. Он так мало полы зовался ею. И даже был немного шокирован тем, что Мадлен могла получать от этого удовольствие. Прежде он любил в ней... Он не мог сформулировать... Наверное, ее нереальность. Теперь, наоборот, она стала совсем земной, похожей на других женщин. Изо всех сил ей хотелось быть Рене, она буквально цеплялась за эту персону. А между тем... Если бы она доверила ему свой секрет, как бы восхитительно потекла их жизнь!

Она спускалась по лестнице. Он смотрел на нее с блуждающей улыбкой на губах. Это платье отвратительного цвета вдобавок было плохо сшито. Туфли имели недостаточно высокий каблук... и потом, все лицо следовало изменить. Уменьшить скулы, растянуть брови. Только глаза были прекрасны, только они выдавали Мадлен. Флавье расплатился и пошел навстречу. Он хотел бы раскрыть ей объятия, чтобы поцеловать или задушить.

— Я торопилась,— сказала она.

Ему осталось только пожать плечами. Она никогда не умела найти слов, которых он ждал. Даже та манера, с которой она просовывала под его руку свою, не нравилась ему. Слишком покорная, слишком пугливая, она боялась его. Ничего не могло быть неприятнее. Они молча шли рядом.

«Если бы мне предложили это месяц назад,— подумал он,— счастье убило бы меня». Вместе с тем, он никогда не был так несчастлив.

Перед витринами магазина она замедлила шаг и тяжело оперлась о руку Флавье, который, считая такую манеру вульгарной, стал нетерпеливо ждать.

— Тебе, наверное, многого не хватало во время войны,— сказал он.

— Многого,— прошептала она.

Такое признание в бедности растрогало его.

— Тебя Альмариан одел?

Он заранее знал, что это имя ранит ее, но не смог удержаться. Она слегка стиснула пальцами его рукав.

— Я была очень довольна, что встретила его.

Теперь наступила его очередь огорчаться. Но это была игра. И он еще не получил удовлетворения.

— Послушай!..— сердито начал он.

Но к чему было продолжать? Он потащил ее в центр.

— Не иди так быстро,— сказала она,— мы же гуляем. Он не ответил. Теперь он сам рассматривал магазины.

И в конце концов нашел то, что искал.

— Пошли!.. Вопросы будешь задавать потом. Служащий встретил их поклоном.

— Отделение платьев? — резко спросил Флавье.

— Первый этаж, лифт в глубине.

На этот раз он решился. И нужно заставить Трабуйе заплатить. Его сжигал интерес. Она признается!.. Ей придется признаться! Служащий закрыл решетку, и лифт стал подниматься.

— Дорогой, — прошептала Рене.

— Замолчи.

Он зашагал впереди продавщицы.

— Покажите нам платья. Самые что ни на есть у вас элегантные.

— Хорошо, месье.

Флавье присел. Он немного задыхался, как после бега. Продавщица стала раскладывать на длинном столе модели разных фасонов, приглядываясь к лицу Рене, но он почти сразу вмешался, показав пальцем:

— Вот это.

— Черное? — удивилась продавщица.

— Да, черное.

Он повернулся к Рене.

— Не примеришь ли его... чтобы доставить мне удовольствие.

Заколебавшись и покраснев под взглядом молодой женщины, она все же вошла вместе с продавщицей а кабинку. Флавье поднялся и принялся вышагивать взад и вперед: ему снова привиделся оттенок красного дерева, а в глубине кармана он крепко сжимал зажигалку. Потом, поскольку время шло медленно и руки его стали дрожать и вспотели, он, чтобы Амного отвлечься, принялся искать костюмы среди одежды на столе. Ему хотелось серый. Но не нашлось ни одного нужного для него оттенка. Дверь кабинки раскрылась, он быстро повернул