КулЛиб электронная библиотека 

PR-проект «Пророк» [Павел Минайлов] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:




Александр Проханов. «Матрица» Павла Минайлова

Это роман о «Матрице». О том, как в России, в студне, оставшемся от разгромленного СССР, возникают кристаллики новой реальности. Офисы, где работают менеджеры. Пиар-компании, где священнодействуют имиджмейкеры. Политологические клубы, где заседают спичрайтеры. Рекламные бюро, где преуспевают дилеры. Торговые центры, где царят дистрибьюторы.

Этих кристалликов множество. Они соединяются плоскостями и гранями, переливаются, как голографическая картинка, складываются в систему, охватывающую все пространство жизни. Эта система напоминает электронную плату для суперкомпьютера. В ней движутся энергии, передается информация, она воспроизводит себя, защищается от опасностей, агрессивна, вездесущна. Основанная на кремнии и аммиачных соединениях, кристаллическая, стойкая, вытесняет реликтовые формы жизни, основанной на старомодных углеводородах.

В этой «Матрице» можно разглядеть людей, но они сконструированы и двумерны, как электронные тени экрана. Люди общаются, но мерой общения являются не старомодные вера, любовь, ненависть, стремление к благу, а деньги, абстрактный аналог явлений, легко передающийся от кристаллика к кристаллику, сообщающий «Матрице» нерасчленимость и структурную целостность. Деньги в этой системе — род энергии, подобной свету, теплу, радиации.

Люди, заключенные в кристаллические ячейки, охвачены этой энергией, организованы ею, сотворяют ее из своих жизней, верят в ее магическое таинство, как язычники верили в магическое таинство крови. Религиозное отношение к деньгам рождает Мессию Денег, Избранника Денег, Верховное Божество Денег, окруженных ритуалом поклонения и жертвоприношения. «Матрица» становится храмом, вместилищем Бога. Этот Бог великолепен, как огненная реклама всемирного «казино», как летящая в мироздании вывеска ночного клуба, как исполинский танцор в дискотеке. И если приглядеться к танцору, среди его сверкающих черных кудрей проглядывают алмазные, вырастающие изо лба зубцы.

Люди, захваченные в эту «Матрицу», ведут себя по-разному. Одни смирились и служат ей, как рабы, покорно питают ее своими подневольными жизнями. Другие борются с ней, отстаивая «права человека», «гуманитарные ценности», стремясь очеловечить, одухотворить кристалл, но кончают в психушке, в реанимации, раздавленные и расплющенные системой. Третьи хотят от нее убежать — в дикие леса и пустыни, в пьянство, в наркотики, и мы видим вереницы этих бледных безумцев на улицах ночных городов. Четвертые объявляют «Матрице» тотальную войну, хотят ее взорвать, уничтожить — кидают в нее помидором, кульком гексогена, атомной бомбой. Пятые стараются ею овладеть, стать хозяевами «Матрицы» — новоявленные Наполеоны, Гитлеры, Сталины.

И лишь редкие люди спасаются от этой всеобъемлющей и неистребимой системы — художники, которые находят ей образ, изображают ее и тем самым оказываются сильнее ее. К числу их принадлежал и автор этого необычного романа-сатиры о реалиях нашей действительности Павел Минайлов — несомненно, наблюдательный, даровитый, с острым словом публицист, психолог, философ, к сожалению, безвременно ушедший из жизни в расцвете лет и таланта.

Александр Проханов
Суди. Потому как судим будешь.

И воздастся тебе по судам твоим.

I. Кремлевский дворец (апрель)

Президент Российской Федерации молча стоял на трибуне перед огромной аудиторией Дворца съездов. Пауза была эффектной. Президент с победным видом оглядывал ряды ошарашенных слушателей: депутатов, министров, предпринимателей — тех, кого принято называть элитой общества.

Хлопок прозвучал слишком тихо. Он потерялся в огромном зале. Это был выстрел. За ним последовал еще один, несоразмерный с колоссальным пространством дворца, как несоразмерна была с ним и черная железка — пистолет, из которого был произведен этот выстрел.

Президент покачнулся и начал падать, пытаясь удержаться за трибуну. Его хрип был тысячекратно усилен микрофонами. Заблистали вспышки фотокамер, с противоположных сторон сцены одновременно рванулись к трибуне две фигурки охранников, на передних рядах слушатели, пригибаясь, начали сползать с кресел.

Это было покушение на президента. Он был убит или ранен. Шустер, сидевший прямо перед трибуной, вместе с соседями упал в проход. В бок давила одна из стоек, державших ряд, перед глазами было испуганное лицо соседа. «Александр Яковлевич, — говорило лицо испуганно и робко, — Александр Яковлевич…»

— Александр Яковлевич, приехали! — раздался голос водителя.

Шустер открыл глаза. Он сидел в машине, в бок упирался дипломат.

— Вздремнули маленько, — спросил или констатировал водитель. — Приехали уже.


Весной этого года Александр Яковлевич вошел в новую фазу своей карьеры. Точкой отсчета можно было считать то яркое апрельское утро, когда он вышел из служебной машины, оставшейся на стоянке у Манежа, и направился к Кутафьей башне, чтобы через нее пройти в Кремль — во Дворец съездов. Это было утро первого по-настоящему весеннего дня. Во всяком случае таковым оно было для Александра Яковлевича, с утра до вечера просиживавшего в кабинете и добиравшегося на службу и домой в служебном автомобиле.

Солнце сверкало и даже грело, предвещая начало новой жизни. Свежий легкий ветерок обдувал лицо — и для Александра Яковлевича это был ветер перемен и в работе, и в жизни.

Мероприятие, на которое он был приглашен, называлось «Совещание по вопросам развития страны». Название ни о чем не говорило. Но приглашение пришло из администрации президента, и было известно, что выступят президент и премьер. Его старый приятель, которому он позвонил, чтобы выяснить, что да как, сказал, что это будет совещание по идеологии. За прошедшие лет десять это словосочетание успело стать непривычным и показалось странным Александру Яковлевичу.

Перед входом во Дворец он еще раз предъявил уже надорванный на входе в Кремль билет и направился в гардероб. До начала совещания оставалось двадцать минут, и он начал присматриваться к публике в холле первого этажа. В толпе часто попадались знакомые лица, известные по телеэкрану и фотографиям в газетах, и просто старые знакомые. Некоторых он знал по фамилиям, с другими где-то встречался.

Зал Кремлевского дворца съездов вызывал у него смешанное чувство. Скованность, которую он испытывал во время первых посещений Дворца много лет назад, осталась в далеком прошлом. Потом ее сменили ощущение торжественности огромного пространства и готовность куда-то стремиться — все здесь казалось выполнимым и достижимым. Но и это осталось в прошлом. Сейчас было утро в преддверии выходного дня. Он знал, что до вечера его не будут беспокоить звонки, не будет болеть голова о каких-то делах, обещаниях, телефонных переговорах. Но ко всем этим ощущениям добавлялось и какое-то неуютное чувство, навеянное недавним сном.

— Александр Яковлевич! — раздалось совсем рядом.

Шустер оглянулся и встретился глазами с высоким черноволосым человеком.

— И вы здесь?

Шустер вспомнил его. Это был журналист, теперь уже, наверное, именовавшийся политологом. Одно время, когда Шустер частенько бывал на различных приемах, они встречались, правда, всегда случайно.

— Что вы думаете по поводу сегодняшнего совещания? — Журналист спрашивал так, будто лишь им двоим было известно то, чего не знал никто из собравшихся здесь, но знали там, на самом верху. Тем самым он подчеркивал, что Шустер стоит особняком по отношению ко всей окружающей толпе и либо причастен к государственной кухне, либо значительно умнее большинства присутствующих, поэтому ему интересно именно его мнение. В то же время журналист демонстрировал всем своим видом, что и сам не лыком шит — уж он-то знает, что все не просто так.

— Собственно, а что вы имеете в виду? — Шустер принял правила игры журналиста и решил не показывать вида, что не в курсе предстоящего заседания.

«Как же его зовут?» — пытался вспомнить он.

— Это же очевидно, что сегодняшнее совещание — начало переворота. Или — Новый курс Рузвельта.

— Почему вы так считаете? — спросил Шустер, припоминая, что его собеседник каждый раз предрекал как минимум переворот, который должен вот-вот разразиться.

— Это достаточно прозрачно. Президент слишком долго ждал. После последних перемещений в силовых ведомствах все стало ясно. Ему нужен был прочный тыл, чтобы начать проводить свою линию, и не только во внешней политике. Его интересует экономика.

— И что будет сегодня?

— Поверьте, сегодня будет что-то очень интересное! — Журналист, кажется, понял, что ничего нового из Шустера ему выудить не удастся, и откланялся:

— Приятно было увидеться.

Александр Яковлевич вошел в зал. Его место было почти в центре ложи, ближе к первым рядам. На огромной сцене стояли казавшаяся крохотной трибуна и рядом с ней накрытый зеленым сукном длинный стол, за которым сидело шесть человек. Несколько мест по краям были свободны. Среди сидящих он узнал главу администрации, министра по экономике, министра финансов, руководителя крупной корпорации, считавшейся государственной, директора первого канала телевидения, кого-то из советников по экономике бывшего президента. Еще один из президиума был похож на главного редактора «Свободной газеты», но Александр Яковлевич не был уверен, он ли это.

На сцену поднялся сухой лысеющий человечек с остатками черных волос на голове. Он долго шел к столу на тоненьких ножках, которые казались еще тоньше из-за черного костюма, в который он был одет. Раздался звонок, потом еще и еще один, после чего по залу уже никто не ходил. Все замерли в ожидании и предвкушении. И вот случилось то, ради чего сюда пришла добрая половина присутствующих — появился президент. Он также долго шел к трибуне. Его представил, поднявшись, глава администрации. Шустер опять вспомнил о недавнем сновидении.

Речь президента была короткой. Он выразил приветствие участникам совещания и произнес общие слова о национальной идее и перегибах в идеологическом строительстве прошлого.

После президента выступил глава администрации. Его выступление поразило Александра Яковлевича, как, наверное, и большинство присутствовавших в зале. Он говорил о том, что единственный способ укрепления демократических достижений, формирования демократического общества и динамично развивающейся экономики — привнесение в общество идеологии, которая бы сплотила его на пути к общей цели.

«Для России, — говорил он, — учитывая ее традиции государственной идеологии, а также принимая во внимание необходимость ускоренного культурного развития масс в духе общества потребления — развитого капитализма, идеология реформ на государственном уровне необходима. Более того, сегодня на повестке дня — идеология жизни, повседневного существования и процветания страны».

Он сообщил о том, что принято решение об учреждении поста вице-премьера по идеологии и культурной политике. Отсутствие четкой идеологии, по его словам, явилось причиной неудач в ходе экономических реформ 1990-х годов. А четкая идеология невозможна без координирующей деятельности.

Глава администрации выступал почти два часа. Последние слова его речи повисли в тишине, через несколько мгновений взорванной громом аплодисментов.

На трибуну поднялся министр экономики. Основной смысл его речи сводился к тому, что «экономика — наша главная политика, как говорил классик марксизма-ленинизма», что «эти слова, как ни странно, справедливы сегодня как никогда», что нация может создавать общественное богатство более успешно, если не обманывается в своих целях.

Сменивший его на трибуне директор первого канала телевидения заявил, что «люди в процессе созидания и творчества» должны отбросить ложный стыд в стремлении к достатку и богатству и что «осознание этой цели заполнит вакуум в головах». Его выступлением закончилась первая часть совещания.

На перерыв все присутствующие выходили слегка ошарашенными. Так, по крайней мере, казалось Александру Яковлевичу. Он испытывал какое-то странное, смешанное чувство — как будто у него вышибли почву из-под ног, но в то же время казалось, что он обретает что-то привычное и надежное, как перила под руками на узкой лестнице вверх.

Участники совещания — все больше люди лет от сорока и старше — потянулись на верхний этаж, где были расположены буфеты и столовые. Александр Яковлевич решил не толкаться в столовой и переждать очередь в курилке. Там тоже было полно народу. Он увидел Николая — старого знакомого по оргкомитету Партии демократических свобод. Тот его тоже, кажется, заметил, но пока не подходил. Шустеру хотелось подзадорить бывшего коллегу, фанатичные суждения которого по любому поводу его всегда забавляли, пока не начинали надоедать.

— Возможно, он в чем-то прав, — с несвойственной ему задумчивостью произнес наконец подошедший Николай. Было непонятно, кого он имел в виду — президента или главу администрации. Возможно, и того и другого. — Реформы невозможны без идеологии. Я это всегда говорил.

— Но сколько лет мы занимались реформами… И вы в том числе.

— Наконец-то меня услышали.

— Так вы имеете какое-то отношение к совещанию?

— Я не раз об этом писал…

Несмотря на весь свой пыл и фанатичность, Николай был существом безобидным. Даже если он что-то придумывал и его идея обретала какую-то плоть, то вскоре неизменно оказывался где-то с краю. Его оттесняли более практичные люди. Николай, кажется, начинал это осознавать.

— Думаю, этим моментом стоит воспользоваться, — сказал он. — Я не раз писал… — Не увидев энтузиазма на лице Шустера, Николай не стал подробно рассказывать, о чем он писал, лишь заметил:

— Сейчас самое время показать мои материалы и статьи.

— В «Вестнике демократии»?

— В «Голосе демократических реформ».

Так называлась газетенка, основанная много лет назад по инициативе Николая. Шустер о ней не слышал с тех пор, как перестал видеться по работе с бывшим коллегой.

— Она еще выходит?

— Еще как! Два месяца назад отмечали юбилей.

— И большим тиражом? — Шустер уже пожалел, что вступил в разговор, и старался перевести его на другую тему.

— Нет, тираж, конечно, немного уменьшился. Как и у всех. Что поделать — рынок… — Николай вздохнул. Шустеру показалось, что эта фраза была им давно отработана и в последнее время повторялась часто.

Николай открыл тонкий черный портфельчик и достал газету.

— Вот, кстати, последний номер. Здесь моя новая статья. Возьмите, очень интересно.

— Спасибо.

— Вы посмотрите: это как раз то, о чем я всегда говорил…

— Вы сейчас куда? Не собираетесь перекусить?

Николай молчал, напряженно раздумывая. Вероятно, голод в нем боролся с нежеланием тратить деньги.

— Нет, сейчас хочу подышать свежим воздухом. Может, пойдем погуляем по Кремлю? Переедание ведет к инфаркту — болезнь века. Вы знаете, что восемьдесят пять процентов американцев страдает от излишнего веса?

— Страдает ли?

Николай открыл рот, чтобы ответить, но, почувствовав подвох в последних словах, закрыл его.

— А я схожу в буфет. Ладно, еще увидимся, — поторопился Шустер закончить беседу и для приличия спросил:

— Вы до конца остаетесь?

— Да, наверное… — Николай явно сожалел, что потерял собеседника.

В столовой было полно людей. Они толкались у прилавков и толпились вдоль длинных высоких столов. Убедившись, что бывший коллега его не преследует, Шустер выбросил газету в ближайшую мусорницу и, постояв в очереди, взял несколько бутербродов и кофе. Место он нашел в стороне от столов у неработающего прилавка, где уже обосновались несколько человек со своими тарелками и чашками. Не успел он съесть свои бутерброды, как к нему протолкнулся молодой человек лет двадцати пяти. Он приветливо улыбался, ловя взгляд Шустера.

— Александр Яковлевич? — громко спросил он, не переставая улыбаться.

Шустер с бутербродом во рту недоуменно кивнул. Окинув взглядом соседей, молодой человек продолжал чуть тише:

— Здравствуйте. Андреев Сергей Васильевич. Помощник Анатолия Ефимовича. Референт.

В ответ на удивленный взгляд переставшего жевать Шустера он пояснил:

— Маковского.

Маковский был заместителем главы администрации и советником президента.

— Анатолий Ефимович просил разыскать вас. Он знает, что вы здесь.

«Вот Орефьев, старая лиса, — подумал Шустер о том самом приятеле, благодаря которому оказался во Дворце съездов. — Значит, он пригласил меня по поручению Маковского. Нельзя, что ли, было сказать сразу? Ну ладно. Интересно, что ему надо?»

— Не могли бы вы, — продолжал молоденький помощник, — к трем часам подойти в комнату для делегаций? — По форме это был вопрос, но по сути — распоряжение.

— Конечно же. Нет вопросов. Где эта комната — на втором этаже?

— Да. Слева от зала.

— Хорошо, я буду.

— Спасибо, — произнес помощник и, так же улыбаясь, удалился.


Перекусив, Александр Яковлевич направился в комнату для делегаций. Она представляла собой зал метров двадцать в длину, с окнами во всю стену. Вдоль стен стояли ряды стульев, обитых ярко-красным кожзаменителем, через середину зала проходил длинный стол, с каждой стороны которого могли сесть человек по пятнадцать. В дальнем конце зала, за сравнительно небольшим, перпендикулярным главному, столом, сидели два человека.

Увидев Шустера, один из них поднялся и энергично направился к нему навстречу.

— Здравствуйте, Александр Яковлевич, — протянул ему руку Маковский. — Рад вас видеть.

Они подошли к столу.

— Вот тот человек, который нам нужен, — обратился Маковский к сидевшему за столом. — Рекомендую: мой старый знакомый и… — он взглянул в лицо Шустера, словно для того, чтобы убедиться в справедливости своих слов, — и добрый друг, Шустер Александр…

— Яковлевич, — помог ему Александр Яковлевич.

— Ну, это не обязательно, — улыбнулся Маковский. — Я надеюсь, сработаемся.

Он снова повернулся к сидевшему за столом, продолжая представлять Шустера:

— Идеолог от Бога! Да, я вас не представил: Антонович Лев Семенович.

Шустер заочно знал Антоновича. Очно или заочно его знал, наверное, каждый, кто имел хоть какое-то отношение к власти — от журналистов, пишущих о политических кулуарах, до президента. Антонович был советником еще первого президента. Говорили, что он имел большое влияние и на всех последующих руководителей государства. Наиболее радикальные издания называли его кукловодом, другие о нем забыли, считая его фигурой из прошлого. С середины девяностых он практически пропал с телеэкрана, почти не посещал политтусовок, его экспертное мнение не появлялось на страницах газет.

Шустер пока не понимал, чем он обязан этой встрече, и потому выдавил из себя:

— Я еще не совсем в курсе…

— Ах да. — Маковский жестом пригласил его присесть. — Ну конечно. Это — поправимо. Значит, тема такая… Ты был на утреннем заседании?

Шустер кивнул.

— Ну, значит, ты все слышал.

Шустер снова кивнул.

— Отлично! Так вот, Лев Семенович — создатель концепции.

— Один из создателей, — поправил Лев Семенович.

— Ну-ну, не скромничай, — захохотал Анатолий Ефимович.

— Скромность — кратчайший путь в неизвестность, — заметил Антонович. — Анатолий Ефимович прав в одном, — продолжил он, — хотя все еще достаточно сыро, основное уже есть — идея. Нет главного — команды. Нужны люди. И я хотел бы видеть вас в этой команде.

Поймав удивленный взгляд Шустера, Антонович пояснил:

— Я знаю о вас достаточно, чтобы судить. И у вас отличные рекомендатели. Вот хотя бы Анатолий Ефимович. Речь идет о создании государственного, — он выдержал паузу, как будто произносил официальную речь, — я подчеркиваю, государственного органа, который бы занимался идеологией. И не просто что-то отслеживал, но и руководил. В первую очередь руководил. Этому органу, я думаю, со временем будут переданы полномочия Министерства печати и информации. Но это будут как дополнительные функции. Главное же — идеология. Это — сознание миллионов людей, всего населения. Это то, с чего надо было начинать. И не упускать. Кто руководит людьми? Правительство? Начальство? Жена? Нет! Сознание, рефлексия! — Было очевидно, что в разных вариациях эти слова Антонович произносил не один раз, но они ему не наскучили, и будь Шустер помоложе, он мог бы их воспринять как экспромт.

— А мы должны руководить сознанием, — с нажимом на последнем слове сказал Лев Семенович.

Шустер воспользовался возникшей паузой:

— В чем будут состоять мои обязанности?

Маковский захохотал:

— Сразу согласился! Ну, портфели мы пока делить не будем. Войдешь в штаб. Тебе надо будет осмотреться. Поработаем, там, глядишь, и портфели будут готовы, а у тебя уже — имя, опыт… Ну как?

— Надо посмотреть.

— Посмотришь. Вот тебе рабочие документы. — Он протянул Шустеру черную кожаную папку. — Вот тебе и портфель! — Он снова захохотал. — Почитай, подумай. Завтра позвонишь, скажешь — ты с нами или нет.

— Согласен.

— Подожди, подожди, ты сядь. Послушай, какие перспективы открываются! Мы, все мы… с тобой — главные идеологи страны, как Ленин и Сталин… Бери больше — как Христос и Мухаммед… И Будда. Вчера на гребне были экономисты и администраторы. Сегодня мы. Что они без нас? Они себя уже показали. У кого была власть — у короля, м-м-м… у Людовика или у кардинала Ришелье? Власть, ты понимаешь! Это — богатство, деньги, все, что душе угодно. Ты будешь главным в этой стране! Согласен? — Он явно повторял чьи-то слова, возможно, Антоновича, который славился в узких кругах умением убеждать. Его фразы, подкрепленные темпераментом Маковского, давали неплохой эффект.

— Главным?

— Ну, одним из… Новости, газеты, журналы, ТВ, реклама, кинематограф, издательства, институты, школы — все в твоих руках.

— В моих?

— Ну, это уже неважно. Если с нами, то в твоих. Представь, бюджет страны — для тебя, кредиты МВФ — для тебя.

— Я уже согласен.

Антонович, молча изучавший Шустера во время тирад Маковского, произнес, будто ставя точку:

— Тем не менее возьмите это с собой и внимательно все прочитайте на досуге. Послезавтра буду ждать от вас звонка. — Он протянул визитку. — А сегодня рекомендую еще послушать доклад Константинова.


Весь вечер Александр Яковлевич изучал полученные бумаги. Ничего принципиально нового помимо услышанного в них не было. Весь следующий день он провел в состоянии радостного предвкушения. Ему уже давно надоела работа в фонде. Она казалась ему мелкой возней на обочине настоящей жизни, где вершатся большие дела и кипят настоящие страсти. Не тот масштаб, не те деньги. Да и те приходится выколачивать из многочисленных должников-спонсоров, для которых важны были связи Маковского, когда-то возглавлявшего фонд. С переходом Маковского в администрацию деньги пошли было водопадом, который постепенно превратился в тоненький ручеек — Маковский, вероятно, нашел лучшие каналы для обналичивания своих услуг, — а потом и этот ручеек практически иссяк. Хотелось снова настоящей работы.

Еще через день, придя в офис, он первым делом позвонил Антоновичу и был приглашен на совещание в четыре часа того же дня. В три, сославшись на нездоровье и выслушав пожелания побыстрее поправиться, он направился к Антоновичу в Фонд политологии переходного периода.

Фонд, возглавляемый Львом Семеновичем, занимал часть голубого трехэтажного особняка на одной из центральных улиц столицы. До революции он вроде бы принадлежал какому-то графу или князю, Шустер точно не помнил, кому. После того, как в него вселился Фонд, особняк отремонтировали, вставили пластиковые стеклопакеты на место прежних окон, превратив их в огромные витрины, сделали новый главный вход, достроили мраморную колоннаду и переделали всю внутреннюю планировку.

Обо всем этом Шустер слышал от Маковского. Он знал, что Маковский близко знаком с Антоновичем, но не понимал, почему тот так близко к сердцу принимает такие маленькие радости своего друга, как ремонт какого-то дома. Особняк, как хвастался Маковский, наконец-то приобрел достойный вид. Говорил он и о том, что Антонович хочет сделать в подвале ВИП-клуб — «филиал Давоса», а для этого собирается прорубить в старинной стене еще один вход. Деньги, судя по всему, были.

«В конце концов, статус умного человека не обязывает его обладать вкусом», — подумал Шустер об Антоновиче. Поговаривали, что его финансирует какой-то американский фонд. Если это было так, то, судя по всему, американцы не особо следили за тем, как расходуются их средства, а может, не считали это главным в сотрудничестве с Антоновичем. Кроме того, Шустер понимал, что у бывшего министра и пожизненного советника осталось достаточно должников с тех времен, когда он был министром. Эти долги и обеспечивали пока что бесперебойный денежный поток в Фонд и другие контролируемые Антоновичем организации.

Чувствуя некоторые уколы зависти, Шустер вошел в здание.

II. Фотограф (осень)

Илья работал в журнале «Перфект». Он числился фотокорреспондентом, но предпочитал называть себя фотохудожником. В его основные обязанности входили портретная съемка, съемка интерьеров, принадлежавших их многочисленным клиентам: разнообразных салонов, косметических и стоматологических кабинетов, фитнес-центров, ночных клубов и ресторанов, домов мод и других заведений, плативших за якобы случайные репортажи как за рекламу. Практически вся съемка — вне зависимости от того, где она проводилась, — была постановочной. Клиенты хотели, чтобы фотографии их салонов выглядели как в рекламных буклетах.

По роду работы Илья часто общался с моделями и, поскольку сам был весьма симпатичным молодым человеком, пользовался женским вниманием. Впрочем, нельзя сказать, чтобы он был им избалован. Для этого, как он считал, ему недоставало зарплаты. Девушки же из редакции, оказывающие ему знаки внимания, на его взгляд, ему не подходили. Он бы сказал, «не возбуждали». Хотя скорее дело было в том, что он боялся длительных, обязывающих к чему-то отношений и предпочитал им мимолетные знакомства, благо встреч по работе было немало. Кроме того, руководством не приветствовались близкие отношения между сотрудниками редакции. Правда, менеджер по распространению женился на секретарше, по случаю чего им подарили компьютер. Но когда молодая жена ушла в декретный отпуск, никто не обещал, что она снова будет принята на работу. Еще одного паренька, который слишком настырно интересовался моделями, часто посещавшими редакцию, уволили.

В свободное от съемок время Илья, как правило, сидел в Интернете или просматривал фотокаталоги, которые редакция приобретала по его инициативе, либо просто валял дурака — общался с народом в курилке или на кухне. Редактор-американец считал Илью обладателем тонкого вкуса, поэтому видел в его свободной манере поведения причуду творческого человека и смотрел на его невинные шалости сквозь пальцы. Так он относился к нему и до того, как узнал, что отец Ильи имеет какое-то отношение ко всем общероссийским СМИ, хотя так и не понял, какое.

Невинные шалости заключались в слишком свободной, на взгляд многих, манере общения с женской частью коллектива и в слишком частых возлияниях с мужской его частью.

У Ильи был отдельный кабинет — крохотная комната перед фотолабораторией. Сейчас в этой комнате, кроме него, была Наташа, невысокая невзрачная девушка, работавшая в редакции корректором. С некоторых пор она стала проявлять повышенное внимание к фотографии. Сначала Илья думал, что таким образом она решила добиться его внимания, потом услышал от редактора, что она мечтает сама вести какую-нибудь рубрику и фотографировать для нее. Он напрягся, но потом решил, что даже если у Наташи и начнет что-нибудь получаться, пройдет немало времени.

Наташа принесла новый номер журнала с фотографиями, спрашивала его мнение о разных работах и, как ему казалось, с большим, чем следовало, вниманием выслушивала его безразличные резолюции, часто выражавшиеся односложно: «Фигня».

— Что-то ты неважно выглядишь, — озабоченно сказала Наташа.

— Да что-то спина болит…

— Продуло?

— Или перепил. Может, разомнешь мне плечи?

— Хорошо, — согласилась она. — Садись.

Наташа зашла за его офисный стул и начала массировать спину.

— Ну как? — спросила она через несколько минут.

— Значительно лучше.

— А ты мне? — спросила она робко.

Илья поморщился и отрицательно покрутил головой.

— Ну сделай массаж, — повторила просьбу Наташа.

— Не могу.

— Почему?

— Сегодня я могу тебя изнасиловать.

— Ну раньше ты же делал. И ничего.

Он действительно пару раз делал ей массаж — разминал плечи, но лишь для того, чтобы она могла воздать ему сторицей.

— Раньше у меня не было настроения тебя насиловать. Тем более у тебя нет презерватива.

— Вот ты какой… Ну ладно. — Она притворно надулась и отвернулась от него.

— Хорошо, завтра я приду с презервативами и сделаю тебе массаж.

Это, конечно, была шутка. Именно так она и поняла его слова, как и другие женщины редакции воспринимали подобные выходки Ильи. Хотя никто другой в редакции так не шутил.

Наташа застенчиво засмеялась, и разговор затух. Вздохнув, она вышла в коридор.

Илья снова остался один на один с Интернетом. Интересных анекдотов и историй сегодня не было. Он залез на любимый сайт новостей и стал просматривать сегодняшние сообщения. Вдруг в глаза ему бросилась знакомая фамилия. В одной из заметок сообщалось, что председателем какого-то комитета назначен Александр Яковлевич Шустер. «Тот ли?» — подумал Илья и внимательно прочитал предыдущий абзац. Там говорилось, что в соответствии с указом президента создан Комитет по идеологии Российской Федерации, в компетенцию которого будут входить разработка государственной идеологии, информационная политика государства и правительства, консультации со СМИ, работа с общественными, религиозными, молодежными организациями и «многое другое».

Шустер, если, конечно, это тот Шустер, был хорошим знакомым его отца и лет десять — пятнадцать назад часто бывал у них дома. Насколько помнил Илья, он был приятный дядечка лет сорока пяти, с интеллигентным лицом, черными, чуть тронутыми сединой редеющими волосами, что было заметно благодаря короткой стрижке. Тогда Илье нравилось, что Шустер не пытался скрыть все это с помощью краски или особой прически — это казалось ему признаком открытых взглядов на жизнь.

Открылась дверь, оторвав Илью от праздных воспоминаний. Дверь в комнатке открывалась внутрь, сокращая ее и без того небольшой объем. Появилась рука, потом лицо редактора отдела «Персона» — Юли Перениной.

— Привет, — сказала она. — Художники не нашли ничего приличного для меня. Пол сказал, что ты поможешь.

Такие фразы всегда означали «геморрои» с журналистами: придется что-то не только искать и фотографировать, но и ругаться, споря о том, что нужно для материала. Ругаться приходилось не со всеми, но с Юлей, Илья это знал по опыту, перепалок было не избежать.

Их видение материала, если не всего мира, не совпадало. Юля не принимала его идеи, считала своим долгом устраивать скандалы по поводу его фотографий, которые делались для ее статей. Если же он сразу соглашался с ее идеями, она начинала подозревать его в том, что он относится к заданию без души. И тогда, понукая его самого что-нибудь придумать, выматывала эту самую душу. Впрочем, так она вела себя и с дизайнерами. В остальном же она была милым и безобидным человеком.

— Что-то случилось? — спросил Илья.

— Посмотрим, — многообещающе ответила Юля.

— Так не мучь же! — голосом трагического героя воскликнул фотограф.

— Ты уже читал мою последнюю работу? — поинтересовалась Юля. Она считала, что все как минимум в редакции обязаны были читать ее последние работы.

— Нет, еще не читал.

— Это материал о Трушкиной, знаменитом модельере. Ну, ты знаешь.

— Ты хочешь сказать — «модельерше»?

— Модельере, — строго посмотрела она на него.

— Никогда не слышал.

— Ну ладно. Так вот в чем там дело. Она сильный, целеустремленный человек и в то же время религиозный. — Юля смотрела на него в ожидании реакции.

— Ну?

— Я бы хотела с тобой посоветоваться…

— Значит, ты пришла не за съемкой, а за советом?

— Пока да. Так вот, я хотела бы, чтобы рядом со статьей была фотография библейской сцены. Понимаешь, у меня там в середине статьи будут крупно набраны слова: «И сказал Он ей: „Дщерь, вера твоя спасла тебя. Иди в мир и будь свободна от болезни своей“».

— Значит, ты хочешь, чтобы я сфотографировал библейскую сцену?

— Не притворяйся идиотом. Я считаю, что этим словам должен соответствовать какой-то изобразительный ряд. Мне кажется, что это должна быть икона, а они говорят, что у них, в этой… электронной библиотеке нет икон.

— Так ты хочешь, чтобы я сфотографировал иконы?

— Ну не знаю…

— Слушай, а ты попробуй посмотреть европейскую живопись, средневековую или, может, эпохи Возрождения. Там много библейских сюжетов. У художников, я знаю, есть каталоги европейской живописи.

Илья предчувствовал, что, узнав авторство идеи, художники вспомнят о нем совсем не добрым словом. Но что такое вытащить изображение из электронного каталога по сравнению с тем, чтобы фотографировать иконы. Неизвестно где и неизвестно на каких условиях.

— Это идея, — задумчиво произнесла Юля.

— А она что, больная? — спросил Илья, видя, что Юля не уходит и стараясь ее подтолкнуть к этому.

— Кто?

— Модельер.

— Нет. Я же говорю, она — религиозный человек, и это ей помогает в работе. Она верит в то, что цель достижима, и достигает ее. А эти слова про «дщерь» для нее своего рода девиз жизни.

— Повтори-ка.

— «И сказал Он ей: „Дщерь, вера твоя спасла тебя. Иди в мир и будь свободна от болезни своей“». Понимаешь, он ей сказал, что она выздоровела потому, что поверила, что выздоровеет. Понятно?

— А кто сказал?

— Дед Пихто. Христос сказал, вот кто. — И она вышла.

«Интересно. Надо запомнить», — подумал Илья.

В этот день Илья принял несколько заявок от трафик-менеджера — молодого сотрудника, в обязанности которого входили прием заявок на работы фотографа и дизайнеров, составление графиков для них и координация их работы.

Несколько раз он выходил покурить, выбрал наиболее удачные кадры из последней, отснятой на демонстрации моделей пленки. В половине седьмого к нему зашел Андрей из отдела дизайна и предложил «по пивку». Предложение было поддержано. Рабочий день фотографа, один из многих подобных, был закончен.

III. Секретарь (осень)

Рабочий день секретаря Московского городского комитета по идеологии начинался в восемь утра. К этому времени в его приемной уже сидели первые посетители. Виктор Иванович прошел в кабинет, на ходу бросив секретарше обычное хмурое: «Доброе утро». Повесив пальто в шкаф, он расположился за рабочим столом. Из системы громкой связи раздался почти детский голосок секретарши:

— Виктор Иванович, как всегда чайку?

— Да, будь добра, Анюта, — ответил секретарь.

Через минуту открылась дверь и на пороге появилась высокая худая блондинка в обтягивающей кофточке и вызывающе короткой юбке. Перед собой она катила тележку, на которой стояли дымящийся пластмассовый чайник, фарфоровая чашка с блюдцем и тарелка с парой булочек. Она налила в чашку кипяток, опустила в него пакетик, от которого повеяло «ароматом успеха», набившим оскомину в телевизионной рекламе, и переставила все с тележки на стол перед шефом.

— Разрешите напомнить вам о планах на сегодняшнее утро.

— У-у-м, — промычал Виктор Иванович.

— Восемь ноль-ноль — Курилин, устроить разнос за статью. Восемь тридцать — интервью о ценностях свободы для журнала «Жизнь». В одиннадцать ноль-ноль — совещание в Комитете по вопросам молодежной политики в прессе. В час к вам на прием записан Иванов из Ассоциации рекламодателей. Также сегодня у вас конференция по вопросам свободы слова в демократическом обществе. На приеме будет Шустер. Начало в семнадцать ноль-ноль. Потом вы хотели просмотреть материалы по предстоящему мероприятию Комитета по истории. Прием в Государственной академии исторических наук на Неглинке. Материалы по Курилину в этой папке. Курилин ждет. Позвать?

— Давай, — он посмотрел на часы, — через пять минут. Я позвоню.

Секретарша вышла, и почти сразу раздался звонок. Звонил старый телефон с бронзовым двуглавым гербом вместо диска — дань старой традиции или новому веянию в Комитете. Виктор Иванович взял трубку.

— Господин Терещенко? — В трубке раздался знакомый почти девичий голос. — Государственный комитет по информации и печати. Замминистра на проводе.

Глава Комитета по идеологии формально занимал министерскую должность, соответственно, его заместители считались замминистрами. Но само название Комитета, особенно после включения в него Министерства информации и печати, звучало, как раньше КГБ, и было на ступеньку выше обычных государственных ведомств.

— Алло, — раздалось в трубке.

— Здравствуйте, Евгений Александрович, — выпалил Терещенко.

— Здравствуйте, здравствуйте, Виктор Иванович. Что-то я не пойму нашего мэра, — сразу перешел он к делу.

— Что вы имеете в виду?

— После скандала со строительством делового центра он так ни разу четко и не выступил. В каком городе, в конце концов, это происходит? Мне что, самому ему звонить?

— Евгений Александрович, прошло-то всего два дня… Еще не ясно, что там на самом деле. Возможно, ждет сигнала…

— Кто, в конце концов, мэр, мы или он? Кто должен знать? Сегодня же на имя Шустера доклад от мэра и свои соображения по реакции. К трем часам.

— Но…

— Что-то неясно? — Голос замминистра в трубке звенел.

— Я попробую, — сказал Виктор Иванович, слыша уже короткие гудки. Потом вызвал секретаршу:

— Аня, соедини меня с мэрией.

Через минуту в кабинете раздался новый звонок. Терещенко взял трубку:

— Мэрия?

— Переключаю, — ответила Аня.

— Приемная мэра слушает, — прозвучал другой женский голос.

— Главный на месте? — спросил Терещенко.

— Нет, Виктор Иванович, пока нет.

— Кто есть из помощников?

— Иванов, Корнеев…

— С Корнеевым соедините… Что же это такое, господин Корнеев? — ответил он на приветствие. — Второй день скандалим, а мы не в курсе. Почему у нас нет информации…

— Она как раз у меня на столе — сегодня пришлю по факсу, как только шеф придет.

— Ладно. Жду. Как только подпишет, сразу — мне. Это срочно. Ясно?

— Ясно, Виктор Иваныч.

Терещенко положил и снова поднял трубку.

— Аня, кто там у нас?

— Курилин из «Национальной». Можно?

— Пусть заходит.

Терещенко открыл красную папку, лежавшую верхней в стопке на его столе. На первом листе в самом верху крупными буквами было написано: «„Национальная газета“ в течение последнего месяца на своих страницах проводит дискуссию по вопросам глобализации. Подавляющая часть выступлений содержит критические отзывы по поводу взаимопроникновения национальных финансовых систем, делаются опасные намеки на зависимость России от некоего международного финансового капитала. Считаю, что в этом проявляется линия редакции на отрицание преимуществ рынка на межгосударственном уровне и отражение в негативном свете текущих реформ в стране. Подпись: начальник управления центральной прессы…»

Читая записку, Терещенко слышал, как открылась и закрылась дверь в кабинет. Захлопнув папку, он поднял глаза. Перед ним стоял грузный человек лет сорока в черном пиджаке и желтом галстуке.

— Что же это у нас получается, господин Курилин? Превращаемся в оппозиционный листок? Надоела господдержка, или давно не было налоговой проверки?

— Здравствуйте, Виктор Иванович, — жалко улыбнулся грузный человек. — Разрешите? — Он присел за стол. — А в чем дело?

— Что это за дискуссию проводит ваша газета?

— По глобализации?

— По глобализации. Вы что, считаете, что прогресс уже не для нас? Зовете назад?

— Да нет, если кто-то из авторов…

— Вы главный редактор или не главный, что это за авторы?

— Но мы же должны представить разные точки зрения…

— Вы бы еще опубликовали коммунистов или… или адвентистов какого-то там дня.

— А при чем здесь адвентисты?

— Не уводите разговор! Чтоб этого больше не было.

— Разрешите? — робко произнес Курилин.

— Что?

— Я считаю, что необходимо представлять разные точки зрения. Наши читатели должны видеть, что мы — независимая газета.

— Независимая от кого?

— Ну… что мы — объективная газета.

— Так и пишите объективные вещи. Вы что думаете, я не понимаю, о чем вы говорите?

Курилин молчал.

— Да. Должны быть разные точки зрения, но надо уравновешивать, смягчать. Есть, в конце концов, точка зрения редакции?

Грузный редактор кивнул. Терещенко продолжал:

— Что, мало экспертов, которые видят, в отличие от вас, преимущества глобализации, так сказать, перспективы? Или вы уже не можете взять у них интервью?

— Не знаю, можно ли так однозначно судить… Глобализация — сложный многогранный процесс… И что из этого выйдет, никто не знает.

— Вы-то понимаете, что она неизбежна? — Терещенко, похоже, успокоился, и в вопросе слышался искренний интерес.

— Я-то понимаю.

— Тогда, как говорится, расслабьтесь и получайте удовольствие. А сейчас — работать! И чтоб такого больше не повторялось.

— Виктор Иванович, я думаю, может, опубликовать эту дискуссию отдельным изданием? — Встретив хмурый взгляд Терещенко, он поторопился добавить: — С учетом ваших замечаний, конечно. И пока еще не все материалы даны. Вы правы — мы шире представим другие точки зрения. Хотелось бы дать вам посмотреть…

— Посмотрим…

— Вы согласны?

— В смысле посмотрим, что будет дальше.

— Я вам обещаю. И… — главный редактор преобразился, словно осененный какой-то внезапной идеей, — хотелось бы какое-то вступительное слово… От вас.

— Ладно, там видно будет, — кивнул Терещенко, несколько оттаивая. — Позвоните мне тогда.

Курилин попрощался и вышел. Терещенко попросил еще чаю.

— Аня, — сказал он вошедшей секретарше, — должен прийти факс из мэрии. Если в течение часа не будет, позвони Корнееву в мэрию, напомни. Ясно? Что у нас дальше?

— Интервью.

Терещенко посмотрел на часы:

— Зови.

В кабинет заглянула высокая черноволосая девушка с совсем короткой стрижкой.

— Можно? — спросила она.

— Да, пожалуйста, проходите, — расплылся в улыбке секретарь по идеологии и спросил у нее:

— Чай или кофе?

Она выбрала кофе.

— Вот и не угадали! — засмеялся Виктор Иванович. — Чай!

Журналистка заливисто рассмеялась старой шутке и, блестя глазами, села на ближайший к Терещенко стул.

— У нас не так много времени, — будто оправдываясь, произнес Терещенко и улыбнулся: — Пришли бы как-нибудь вечерком, я бы угостил вас не только чаем.

Она понимающе закивала по поводу времени и сказала «с удовольствием» в ответ на «как-нибудь вечерком». Потом начала задавать банальные вопросы, на которые он отвечал фразами из рабочих документов и выступлений своих руководителей. Прощаясь с окрыленной журналисткой, он дал ей визитку с телефонами секретариата и подумал: «Может, правда встретиться… Или с сыном познакомить?..»

В последнее время Виктора Ивановича беспокоили дела сына, и он постоянно искал возможность ему помочь. По дороге в Комитет, сидя на заднем сиденье служебной машины, он думал о сыне. Его не радовала карьера отпрыска, который ушел из журналистики в фотографию. И теперь, когда у Виктора Ивановича открывались такие возможности, связанные как раз со средствами массовой информации, сын отказывался принимать его помощь. «Надо будет поговорить с ним», — решил Терещенко, выходя из машины и поднимаясь по ступенькам Комитета.

Заседание проходило в зале для прессы. Терещенко занял приготовленное для него место в президиуме. Выступать собирался сам Шустер. Виктор Иванович знал, что выступление Шустера будут записывать журналисты, запись будет вестись и независимо от них, тем не менее, как всегда, приготовил свой внушительный ежедневник, который использовал для личных заметок.

В зале собралось человек сто двадцать. «Здесь пятьдесят только главных редакторов периодических изданий, радио- и телевизионных каналов, — прошептал, наклонившись к Терещенко, сосед по президиуму. — Этот постоянный контингент таких совещаний Шустер называет „наши люди“. Еще человек пятьдесят — руководители региональных подразделений Комитета, остальные — сотрудники аппарата».

На трибуну вышел Шустер. Основной причиной его высокого назначения многие считали ораторские способности и умение выступать перед камерой. Терещенко находил это справедливым, так как был убежден, что главная задача «министра пропаганды» состоит в пропаганде, в искусстве выступать, убеждать, заражать своими речами.

Шустер поднял руку, и шепот в зале смолк. Свою речь он начал тихим голосом, заставив всех присутствующих напрячь внимание и тем самым обратив их в слух. Вдруг голос его резко возвысился, так что довольно банальные изречения всем стали казаться исполненными нового смысла и откровения:

— Наша задача — готовить боеспособное поколение для нашего динамичного общества, растить новых адептов современной цивилизационной модели. Хочу привести в качестве наглядного положительного примера воспитания молодежи выдержку из статьи хорошо вам известного журнала: «Модели, предлагаемые дизайнерским домом „Осборн“, формируют образ современной деловой женщины, ориентированной на успех».

«Ориентированность на успех» — вот та наиболее удачная формулировка, которая дана в статье. Это то, о чем я говорю. Вот он, идеал, к которому нужно стремиться, к которому нужно направлять наше подрастающее поколение.

«Ориентированность на успех». В этом контексте наиболее актуально встает вопрос: что есть успех? На прошлом совещании я говорил: это слава и деньги, это возможность обладать тем, что престижно и модно, тем, что за тебя говорит о твоем успехе. Успех — это независимость и самостоятельность, к которым стремится каждый человек или должен стремиться и в конце концов будет стремиться. Это то, что так емко выражается словом «свобода». Свобода, нужная для того, чтобы быть успешным.

К этому я добавлю сегодня следующее: «Что есть успех? Это профессионализм. Если же из-за непрофессионализма у человека не остается времени, чтобы пользоваться тем, что он заработал, зачем он должен работать? Кстати, — произнес Шустер так, будто мысль только что пришла ему в голову, — я думаю, необходимо дать рекомендации Министерству экономики о развитии капиталоемких направлений индустрии развлечений и аналогичных сфер. Человек, в поте лица зарабатывающий деньги, должен иметь возможность изредка тратить большие суммы. И необязательно на покупку недвижимости за рубежом или на дорогой отдых там.

Итак, зачем он должен работать? Ответ прост: чтобы стать профессионалом. Здесь сделаю небольшое отступление. Благодаря чему общество становится богаче? Во-первых, благодаря собственно усилиям человека, его труду, во-вторых, и это уже не высокие материи и высокие слова, благодаря существованию банковского сектора, который аккумулирует средства, направляя их в том числе и в производство. Общество, ориентированное на обогащение, есть общество, ориентированное на производство.

Главное же, уважаемые коллеги, успех — это реализация мечты. Но разве мы можем позволить реализовывать какую угодно мечту? Мы эту мечту создаем. Наша задача — эту мечту создать, но перед этим понять, какая это должна быть мечта. Должна ли она быть одна для всех, или у каждого — своя? И да, и нет».

Постепенно Терещенко потерял мысль оратора и начал рассматривать публику, выискивая знакомых. Через какое-то время он снова прислушался к голосу Шустера:

— …В начале моего выступления я упомянул одно издание и процитировал из него фразу. Казалось бы, журнал, каких немало. Но именно такие издания — не о политике, не об экономике, а о моде, кино, одежде, деньгах, просто юмористические — формируют вкусы людей. Девяносто процентов думает не о политике, а о том, что составляет обыденную жизнь. И в еще большей степени о том, как осуществить свою мечту. Формируют ее, формируют, так сказать, перспективу, те горизонты, к которым стремятся мужчины и женщины, юноши и девушки, — СМИ. Многие газеты и журналы трудятся на этом поприще. Конечно, главное поощрение этих изданий — любовь читателей и увеличение их числа, но и не самое последнее — те деньги, которые платят читатели, чтобы снова встретиться с мечтой. Мы с коллегами считаем необходимым поощрять такие издания. Думаю, здесь важны не столько даже деньги, сколько демонстрация того, как ценится повседневное дело журналистов и редакторов, какое внимание им уделяет общество в лице государства. Я предложил бы учредить ежегодный конкурс и назвать его «Мечта». Ровно через год состоится вручение первой премии этого конкурса. А сегодня позвольте мне вручить, так сказать, нулевой Диплом победителю конкурса «Мечта». И вручаю я его журналу «Перфект» за серию рассказов о людях, достигших успеха, о наших с вами соотечественниках. В зале, я знаю, находится представитель этого журнала. Прошу его подняться на сцену.


Вечером, сидя в домашнем кресле, Терещенко смотрел по телевизору информацию о выступлении Шустера на утреннем совещании. Снятый камерой чуть снизу, он казался выше своего роста. Темно-синий, безукоризненно сидящий пиджак, черные, слегка тронутые сединой, аккуратно уложенные волосы придавали ему вид эдакого американского отца нации или, по крайней мере, родоначальника крупного финансового клана, безупречного как в смысле внешности, так и в смысле репутации, не способного на злой умысел и ошибки.

«Целью молодежи, — вещал с экрана Шустер, — должно стать безотчетное стремление к высшему идеалу нашего общества — квинтэссенции ценностей, к тому, что заставляет поднять голову тех, кто опустил руки, и идти вперед тех, кто остановился, и воплощать в жизнь свою мечту тех, кто способен мечтать. Эта цель — наш высший идеал, мерило всего, альфа и омега, воздух и легкие, кровь и сердце, смысл жизни нашего общества — деньги…»

— Как дела на работе? — спросил Виктор Иванович у сына, сидевшего рядом на диване.

— Да все по-прежнему.

— Зарплату не прибавили?

— Вроде бы нет.

— Не надоело тебе фотографировать?

— Да нет.

Между тем на экране телевизора Шустер вручал диплом призеру только что учрежденного ежегодного конкурса среди печатных средств массовой информации.

— Смотри-ка ты, наша замша Валентина пошла! — воскликнул Илья, глядя на экран. — За что это, интересно?

— Она — ваш заместитель главного? А как называется ваш журнал? — спросил отец.

— Надо же. — Илья вглядывался в экран. — Да, действительно она. Что ты говоришь? — повернулся он к отцу.

— Как называется журнал?

— «Перфект». Скромный журнал, то ли для женщин, то ли для мужчин — как посмотреть. Никакой политики, никакой идеологии.

— Теперь так не бывает и уже не будет, — возразил Виктор Иванович. — Идеология есть везде и во всем.

И немного помолчав, добавил:

— А что, может, тебе пора стать замом редактора? Ты же журналист по образованию. Так я скажу… Кто там у тебя главный?

— Вермауэр.

— Еврей, что ли?

— Нет, американец.

— А-а-а… Поэтому диплом получала зам. Понятно. Да, тогда посложнее. Но найдем возможность. Может, в другом журнале?

— Да нет, мне и так обещали зама. Есть смысл подождать.

— И сколько ждать?

— Ну… месяца два.

— Месяца два можно и подождать, ладно, — сказал Терещенко.

Больше в этот день они не говорили о работе.

IV. Корректор (осень)

«Было десять часов утра, когда звонок в дверь вывел ее из состояния легкой утренней дремы. Наташа, откинув одеяло, выпорхнула из постели, хранившей тепло ее тела, набросила на плечи белоснежный шелковый халатик и направилась к входной двери. Звонок продолжал трезвонить. Наташа, отбросив назад льняные волосы, приготовилась открыть дверь.

— Кто там? — спросила она.

— Это ваш новый сосед, — ответил приятный баритон за дверью.

Наташа недавно купила эту квартиру в новом доме».

Наташа стерла слово «доме» и написала «жилом комплексе». Она поправила свои бесцветные жирные волосы и подумала, что сегодня наконец их надо вымыть. Что могло понадобиться соседу по дому? А может, это не сосед? Но не бандит же… Нет, кто же пустит бандита в новый охраняемый жилой комплекс? Она снова наклонилась к клавиатуре:

«Наташа открыла дверь и увидела высокого брюнета лет тридцати в дорогом темно-коричневом костюме…»

Наташа взглянула в лежавший рядом на столе список рекламодателей и дописала: «от Гуччи».

«— Я прошу прощение за вторжение, — мягким голосом продолжал мужчина. — Ко мне сегодня должны приехать родственники, вернее, уже должны были приехать, но, видимо, где-то задержались… А мне нужно на работу. Не могли бы вы передать им ключи. Я оставлю им записку в двери. Если, конечно, вам не сложно.

Наташа смотрела на нового соседа, но не прислушивалась к его словам, для нее больше говорила внешность молодого человека».

Наташе не понравился последний оборот. Она подумала, что поправит его позже. Зато причина визита казалась вполне убедительной.

«— Мне тоже надо скоро уходить, — придерживая рукой халатик, едва скрывавший ее модельное тело, ответила Наташа. — Не проще ли передать ключи консьержу?

— Резонно, — ответил молодой человек и улыбнулся. — Вы работаете? Я думал, вы домохозяйка…

— Что вы, я считаю, что современная женщина должна работать».

Нет, лучше так:

«— Я считаю, что современная женщина должна быть совершенно самостоятельной. И я здесь не домохозяйка. Это моя квартира. — Наташа поймала себя на мысли, что сказала собеседнику слишком много.

— Вы позволите, я еще как-нибудь зайду к вам, по-соседски? — И молодой человек попрощался, не дав ей ответить.

Принимая душ, Наташа думала о неожиданном визитере. В последнее время у нее не было молодого человека. С тех пор, как она рассталась со своим другом — он был американцем, — она не встречала человека, который бы по-настоящему ей понравился. Знакомства последнего времени были несерьезными, и среди нынешних знакомых не было того, настоящего мужчины. Красивого, сильного, самостоятельного — такого, который мог бы завоевать ее сердце. Поглаживая себя розовой губкой, пропитанной гелем для душа…»

Наташа посмотрела в список рекламодателей. Среди них не было никого, кто, как она была бы уверена, производил гель для душа. Она оставила пропуск после слова «душа» — лишние 50 баксов журналу бы не помешали. Наташа вздрогнула, отгоняя от себя ощущение мягких прикосновений то ли розовой губки, то ли рук утреннего гостя в темно-коричневом костюме, достала из сумочки яблоко, которое утром положила ей мама.

В свои двадцать четыре года Наташа работала корректором в известном женском журнале и в свободное время, которого было достаточно и на работе, писала рассказы в этот же журнал. Делала она это не из-за денег, вернее, не только из-за денег. В юности она, как и многие ее сверстницы, писала стихи но, в отличие от них, повзрослев, не оставила этого занятия. Стихи она уже никому не читала — писала для себя. Сочиняла также короткие рассказы и называла их «фэнтези». Эта страсть определила выбор профессии — она поступила на филологический и продолжала писать для себя. После института Наташа устроилась в модный журнал, но, к сожалению, пока только корректором. Она, конечно, станет журналисткой. А пока ею может стать ее героиня.

«В своем маленьком голубом „пежо“ Наташа добралась до редакции. Она передала материал редактору, который похвалил ее за предыдущую статью. Наташа вела рубрику „Ресторанная критика“ и в ее обязанности входило посещение не только лучших ресторанов Москвы, но и всевозможных ночных заведений. „Ночная жизнь“ — так назывался новый проект главного редактора и будущая постоянная рубрика в журнале. Она должна будет включать в себя не короткие заметки о ночных клубах, а развернутые репортажи о наиболее известных вечеринках, которые принято называть „пати“. Они обещают встречи со знаменитостями, и не только с представителями наскучившего ей бестолкового и слишком пафосного племени попсы. Как ей надоели эти безголосые певцы, у которых хватало своих безголосых певиц или не умевших двигаться девиц из группы поддержки».

Нет, последнее предложение придется стереть.

«Главный редактор, американец лет сорока, с красивым волевым лицом и заметной проседью в волосах, поразил ее еще при первой встрече. Легкий акцент придавал его голосу милую непосредственность. Уже тогда между ними могло что-то начаться, но Наташа придерживалась правила не смешивать личную жизнь с работой. Работа с языком очень скоро обеспечила ей хорошую зарплату, собственную колонку, потом рубрику».

Звучит двусмысленно, подумала Наташа и стерла начало фразы. Надо написать, что ее героиня прекрасно владела английским…

«Хорошее владение языком сделало их друзьями…»

Нет, лучше так:

«Великолепное знание языка позволило ей возглавить отдел переводов. Потом у нее появилась собственная колонка, потом рубрика. Редактор предлагал ей выйти за него замуж, но Наташа сочла это предложение данью ее красоте. А она считала, что отношения между мужчиной и женщиной должны основываться на чем-то более глубоком и фундаментальном. Поэтому она не взяла золотую брошь с огромным рубином, которую шеф хотел подарить ей».

Да, пожалуй, неплохо. Наташа доела яблоко. Питаясь на работе тем, что давала ей мама, Наташа убивала сразу двух зайцев: во-первых, она экономила на обедах, во вторых, держала своеобразную диету, которая не позволяла ей уподобиться матери, которая в свои пятьдесят с небольшим на глазах превращалась в тучную тетку. Наташа любила свою мать и ненавидела ее за то, что та не умела одеваться, не следила за своей фигурой, не смогла в последние годы найти более приемлемую, нежели преподаватель, пусть даже в университете, работу, за которую ей платили бы не нынешние гроши. Она жалела и ненавидела мать за то, что та не была похожа на современных женщин — тех, о которых писал ее журнал, в конце концов за то, что отцом Наташи стал обыкновенный ученый — сотрудник НИИ, не желавший быть кем-либо кроме ученого. И, самое главное, она ненавидела родителей за наследственность, которую родители ей оставили, — неброскую внешность, серые редкие волосы и склонность к полноте.

«В редакции делать было практически нечего. Наталья просмотрела отпечатки фотографий, которые утром положил ей на стол фототехник редакции. Фотографии Наташа делала сама — профессиональный „Кэнон“ с огромным объективом ей подарил известный фотохудожник, которому однажды позировала Наташа. Она совсем не гнушалась такими случайными приработками. Раз природа наделила ее потрясающей внешностью, то почему она не может это использовать? Фотографии тогда получились замечательные — в них чувствовались рука мастера и, главное, вдохновение мастера, которым он был обязан ей. Тогда она просто подарила ему эти фотографии. Между ними начали складываться какие-то взаимоотношения, но Наташа не позволила им вылиться в нечто большее. Во время последней встречи он и подарил ей этот роскошный фотоаппарат — игрушку в несколько тысяч долларов. Но сейчас эта игрушка оказалась как нельзя кстати. Про ее работы высоко отзывался художественный редактор, и она рассчитывала в дальнейшем опубликовать их на страницах любимого журнала. Да и зачем брать с собой в рестораны какого-то фотографа? Наташа улыбнулась Андрею — обозревателю отдела дизайна.

— Ты, как всегда, очаровательна, — сказал Андрей.

— Ты тоже отлично выглядишь. Как успехи? — с улыбкой поинтересовалась Наташа».

Наташины герои всегда улыбались. Корректор считала оптимизм и улыбку — основным залогом удачи современного человека, ориентированного на успех. Она и сама старалась относиться к жизни так, как ее герои.

К столу подошел Юра — ведущий светской хроники, огромный волосатый человек. Всегда неряшливо одетый и потный, он напоминал ей репортера, только что пробежавшего несколько километров с телекамерой на плече, или ведущего одной вечерней аналитической телепрограммы.

— Слушай, Натаха, — обратился он к ней, — забацай пару страничек. Тут написан адрес файла. Мне тут надо отъехать, отдашь это сама Володьке? — вопрос звучал как просьба.

Володька был верстальщиком Юриной полосы.

— Обязательно, — с улыбкой ответила Наташа. — Ты с концами? Что сказать, если жена позвонит? — Это была скорее шутка, чем вопрос.

Юра совсем не обрадовался этой шутке, подумав, что если уж Наташе так нравится улыбаться, то лучше бы она это делала с закрытым ртом, буркнул что-то нечленораздельное и ушел.

Наташа быстро просмотрела листы, поправила пару опечаток, исправила их в Юрином файле и отправила по электронной почте верстальщикам. Этим можно было бы ограничиться, но Наташе захотелось самой отнести листы в отдел верстки. Она поправила волосы, припудрила еле заметные прыщики на лице и быстренько оглядела себя. Промокшие по дороге на работу полусапожки, купленные на динамовском рынке, высохли, но все были в засохших брызгах грязи и соляных разводах. Наташа протерла их салфеткой, одернула юбку и отправилась к верстальщикам. Верстальщик Володя, носивший гордое звание арт-директор, сидел, уткнувшись в огромный монитор. Наташа подошла к нему почти вплотную:

— Володь, я тебе принесла корректуру.

— Брось мне в ящик, — ответил, не оборачиваясь, Володя.

— Я бросила.

— Спасибо.

— Как работа?

— Работа как работа, — ответил Володя, наконец-то повернувшись к ней. — Что у тебя новенького?

— Пишу новый рассказ.

— Про бизнес-вумен?

— Просто про девушку…

— «Она ехала по улице, обгоняя бесчисленные серебряные лимузины и… и улыбалась одетым во фраки бомжам… попивавшим мартини…» Ладно, почитаю. — Он снова повернулся к монитору.

— Хорошо, — кокетливо улыбнулась она Володиной спине и вышла.

«Наташа вела свой голубой „пежо“ по вечерним московским улицам, забитым бесчисленными машинами. Пообедать она решила где-нибудь в центре и уже по дороге вспомнила, что ее старая подруга что-то говорила о „Планете Голливуд“. Она ехала в ресторан, где должна была быть Лена. Лена работала переводчиком в аппарате правительства. Она хотела познакомить ее со своим новым другом — советником правительства по экономике».

Наташа засомневалась, так ли звучит название должности, которую она имела в виду, но решила, что ее читательницы ее поймут.

«Припарковавшись у „Планеты Голливуд“, она протянула купюру охраннику стоянки и, не дожидаясь сдачи, направилась к ярко освещенному входу».

Подумав, Наташа исправила «освещенному» на «залитому огнями».

«Лена сидела за своим любимым столиком. Ее спутник — яркий широкоплечий брюнет с правильными чертами лица — выглядел не старше двадцати пяти лет. Это показалось Наташе необычным. Не таким представляла она себе правительственного советника. Вид молодого человека сразу расположил Наташу — ей нравились молодые люди, умевшие ставить перед собой цель и добиваться ее».

Наташа тяжело вздохнула. Не лучше ли сделать его фээсбэшником? Не стоит, подумала Наташа. В прошлом рассказе ее героиня уже узнала фээсбэшника или гээрушника в одном из героев, и, как тогда шутили в редакции, «в случайном прохожем она угадала секретного агента ЦРУ, а в таксисте все говорило о том, что он был законспирированным агентом МОССАДА».

«После обеда Наташа зашла в галерею „Актер“, где приобрела желтую кофточку от „Карлуччи“ и новые часики „Своч“. Покупки она небрежно бросила на заднее сиденье автомобиля. Потом направилась в агентство моделей, которое ей рекомендовала Лена. По словам подруги, там сегодня была какая-то интересная работа. Эта информация показалась Наташе заслуживающей внимания. Давно хотелось какого-то разнообразия в работе. Агентство моделей находилось в известном деловом центре. Оставив машину на стоянке, Наташа легко поднялась по широкой лестнице, практически не чувствуя усталости после рабочего дня. Огорчало только то, что если обещанная работа придется на сегодня, то бассейн и фитнес-клуб она вынуждена будет пропустить.

Она позвонила снизу по мобильному телефону и передала его симпатичному охраннику. Тот коротко произнес в трубку: „Да“ и, уважительно кивнув Наташе, объяснил, как пройти в нужную ей организацию. В дверях агентства ее встретила жгучая брюнетка с ярко-синими глазами, излучающая радушие и аромат духов „Ланком“. Она выглядела как настоящая модель, но, как вскоре выяснилось, была директором агентства.

— Привет. Ты Наташа? — спросила она.

Наташа представилась.

— А я Ольга. Лена мне о тебе говорила. Речь идет о съемках ролика. Сегодня будет кастинг. После кастинга — ужин с хозяевами компании, которая рекламируется. Это банкиры. Если хочешь, можешь остаться на ужин. Ничего такого там не будет, никто приставать не станет. Просто приятная компания, пообщаешься. За то, что ты там будешь пару часов — 100 долларов. Если хочешь, можешь потом поехать с кем-нибудь из них. Но это — за отдельную плату. Можешь смело назвать сумму долларов в четыреста. Но учти, сто — агентству. Понятно, это между нами.

— Понимаете, Оля, я стопроцентная лесбиянка, — соврала Наташа. — Я могу, конечно, переспать с мужчиной, но это — не меньше тысячи.

Ольга сделала круглые глаза, будто удивляясь сумме, несоразмерно большой даже для красавицы Наташи. Это деланое удивление взорвало Наташу.

— А откуда, думаешь, у меня бабки на квартиру и на машину? У вчерашней студентки?» — написала Наташа, зло ударив пальцами по клавишам последних букв, и рывком отодвинулась от компьютера. Восемь часов.

Пора домой, где ее ждут мать и отец. Эх…

Завтра она переделает концовку и отдаст рассказ редактору. Тот похвалит ее, предложит добавить оптимизма и поработать над деталями. Под деталями будут подразумеваться торговые марки, проплатившие свое «присутствие» в ежемесячных рассказах. Наташа покраснеет, улыбнется, скажет, что редактор ей льстит, и пообещает доработать рассказ.

А сегодня впереди метро, троллейбус, лужи, желтая от школьных воспоминаний комната, родители. Правда, еще самое любимое ее существо — Николсон. Так звали фокстерьера. Хотя с ним еще придется гулять. Но ведь собака есть не только у нее. Может быть, однажды она встретит молодого человека — тоже хозяина собаки. Он окажется предпринимателем, для которого в девушке важнее всего не внешность, а ум…

V. Историческая академия (август — сентябрь)

Мероприятие, начавшееся вечером, официально называлось «Открытое заседание Государственной академии исторических наук по вопросам развития исторической науки в России и совершенствования методики преподавания истории в высших и средних учебных заведениях». По окончании — торжественный прием.

Это было обязательное, программное мероприятие Комитета. Терещенко знал, что это означало: Шустер озвучит новую идею Антоновича.

Для Терещенко, как всегда, было приготовлено место в президиуме, хотя он и не выступал. Оно было положено ему по рангу. Шустер появился в последнюю минуту. Выйдя на сцену, он коротко поздоровался со всеми, пожал руку Виктору Ивановичу.

— Ты не уходи без меня, Витя, — сказал он ему.

Терещенко кивнул.

Шустер сел на приготовленное для него место за столом, где красовалась табличка: «Шустер А. Я. — председатель Комитета РФ по идеологии». Открыл мероприятие председатель Академии исторических наук, в далеком уже прошлом политэмигрант, известный скандальными и сенсационными книгами о Сталине, написанными в Париже и Лондоне. Вторым поднялся на трибуну Александр Яковлевич.

— Человек по своей природе смертен, как и всё в мире, — вещал Шустер с трибуны Академии исторических наук. — Всё, в том числе и человеческая жизнь, имеет свой конец. Человек не может примириться с этим фактом. Об этом свидетельствуют все религии, придуманные человеком. Человек хочет видеть себя бессмертным, если не на этом, то на том свете. В этом стремлении к бессмертию — корни желания увековечить себя в своих делах, в потомстве, в созидании и подвигах. Корни стремления к постоянству лежат в изменчивости мира. Человек хочет видеть незыблемым свой дом, все то, что его окружает. Тем не менее он понимает, что и материальные творения его рук не вечны, и стремится увековечить себя в истории. Но наивно считать, что история — исключение из порядка вещей, что она пишется раз и навсегда, что она незыблема. История — есть знание. Знание о прошлом, взгляды живущих на свое прошлое. Только в этом виде она жива. Только так она существует.

И в человеческой жизни прошлое есть не то, что он видел или слышал, а то, что он помнит. Хорошо известно, что человеческая память может служить на благо человеку, что какие-то воспоминания могут быть во вред ему. Те, для кого прошедшие события вспоминаются как поражения, — проигрывают, те, кто считает их победами, — побеждают. Это касается и истории. История должна служить сегодняшним целям. Еще недавно она служила сегодняшним целям, но эти цели стали вчерашними.

Все вы прекрасно знаете, что «Повесть временных лет» Нестора была написана по политическому заказу тех времен. И нашу древнюю историю мы знаем таковой, какой ее хотели видеть тогдашние государи. И, прошу заметить, именно этому заказу мы и обязаны нашей древнейшей летописи. В истории Древних Египта и Греции отражены интересы жрецов и олигархов, стоявших за Геродотом. До реальной истории уже никто никогда не докопается.

Зачем-то было нужно, чтобы Христос родился в нулевом году. Если нам будет нужно, чтобы он родился в сотом или тысячном году, он родится в сотом или тысячном. Было нужно, чтобы Чингисхан захватил полмира в тринадцатом веке, чтобы Америку открыл Колумб в пятнадцатом веке, в восемнадцатом произошла Французская революция, а атом и космос были покорены в двадцатом. Было нужно, чтобы Ньютон был ученым, Джордано Бруно — героем, Гитлер — маньяком, а Сталин — тираном. Спросим у себя — нужно ли нам это? Если да, то так будет, если нет, то будет по-другому.

Должен сразу предостеречь вас от слишком поспешных шагов. С точными датами событий мирового масштаба пока сложно. Мир широк и прозрачен. Нельзя сказать, чтобы он был напрямую подвластен нашей пропаганде. Но большие дела не делаются сразу. Мы здесь находимся в выигрышном положении — у нас за плечами опыт наших предшественников, которые не раз создавали историю. Но у них не было того, что есть у нас — осознания своей миссии, развитой системной методологии создания истории. Того, что принято сейчас называть гуманитарными технологиями. У нас есть опыт зарубежных коллег и системы, выверенные на этом опыте.

Зал молча внимал, и было непонятно: то ли речь вызывала неподдельный интерес, то ли удивление.

— Хочу обратить ваше внимание, — продолжал Шустер, — на статью, опубликованную в пятничном номере «Молодежной правды». Статья представляет собой обзор российско-американских отношений и приурочена к предстоящему визиту президента Иванова в США. Зачитаю вам один абзац:

«История взаимоотношений России и Америки — это многовековая история самой горячей и взаимовыгодной дружбы. Многие не знают, что во время борьбы за независимость российский флот поддержал свободолюбивый американский народ. Передача Аляски, которая стала крупнейшим штатом Америки, еще раз подтвердила дружбу двух наций. Америка сражалась с коммунистическими полчищами на стороне российских патриотов во время Гражданской войны в России, взаимовыгодная торговля в военное и мирное время шла на пользу обоих государств. Здоровая конкуренция между великими нациями обогатила научную мысль человечества, дала ей власть над атомом и космосом. Каждый из нас с детства помнит героев американских мультфильмов, родных для каждого ребенка. Мы с вами воспитаны американской жвачкой и американскими джинсами, которые даже в прежние времена ассоциировались для нас со словами „демократия“ и „свобода“. Американская музыка и американский кинематограф сейчас являются столпами нашей культуры. Нас могут упрекнуть в том, что мы грешим против истины. Но, во-первых, кто может сказать, что такое истина? Любые события многогранны — их можно рассматривать с разных точек зрения, при том, что все они — справедливы. А история — есть всего лишь этическая оценка событий. И здесь все уже на сто процентов зависит от точки зрения, мерила ценностей и системы координат — от точки отсчета».

После последних слов оратора в небольшом зале несколько секунд стояла тишина, потом раздались неуверенные хлопки, которые почти затухли в аудитории, тяжело переваривающей непривычную информацию, но затем были подхвачены в разных концах зала. Наконец тишина утонула в шуме аплодисментов.

Когда они начали стихать, Шустер уже привычным жестом поднял руку, призывая к вниманию:

— Но это, так сказать, теория. На повестке дня перед нами стоит практический вопрос — какой мы хотим видеть нашу историю? Что в ее сегодняшнем виде не соответствует нашим целям, то есть неверно? Этот вопрос на самом деле сложнее, чем он кажется на первый взгляд. Сейчас я представлю вам концепцию, подготовленную рабочей группой нашего Комитета. Эта концепция пока может обсуждаться, корректироваться, изменяться. Но с момента ее утверждения она превратится в директиву, в программу нашей работы, в будни каждого гражданина России, а чуть позже — в нашу настоящую историю.

Координацией работы по подготовке программы буду руководить я. Принимать участие в ней может каждый присутствующий в этом зале. Степень участия и вклад участников зависят от каждого из вас. Каждый сможет стать новым Геродотом или Нестором — что кому ближе. Наиболее активные участники создания программы будут поощрены. Более того, Комитетом по идеологии учреждается ежегодная премия за наиболее важный вклад в развитие исторической науки в нашей стране.

Пришло время, господа, когда надо написать новую «Повесть временных лет» или, если угодно, новый «Краткий курс». Я предпочел бы его назвать «Верный курс». Или «Краткий путь». Шутка. (Подобострастный смех в зале.)

Итак, позвольте вам напомнить нашу главную цель: успешное проведение реформ в этой стране, создание экономического общества. То есть общества наиболее динамичного, наиболее успешного, общества, которое само себя регулирует и само направляет вектор своей эволюции в не известное никому будущее. Это общество, реализующее наиболее мощную потенцию исторического развития, — частную, индивидуальную инициативу. И ее стимул — это то, что находится внутри каждого из нас, в глубине нашего подсознания — стремление к материальному благополучию, к личному обогащению. А значит, к обогащению всего общества, к его перерождению в самосовершенствующийся и быстроразвивающийся организм.

Вновь зазвучали и смолкли аплодисменты.

После Шустера выступали какие-то академики, но ничего интересного, как и следовало ожидать, они не сказали.

Официальная часть закончилась. Шустер отвел Терещенко в сторону.

— У тебя как сейчас со временем, Витя? — спросил он.

— Да никак. Побуду здесь немного и — домой.

— Может, посидим, выпьем, поедим? Давно не виделись, не общались вне работы. По телефону да по телефону лишь. Ты как?

— Идея хорошая. Только, думаешь, нам дадут здесь пообщаться?

Шустер наклонился к Терещенко:

— А мы сбежим.

— И куда?

— Есть куда. Ты согласен?

— Давай.

В этот момент к ним подошел академик-эмигрант и пригласил в зал, где начинался фуршет.

— Нет, не могу. Работа ждет, — ответил Шустер.

— А вы, Виктор Иванович? — спросил академик у Терещенко.

— Мы сейчас в Комитет едем, — ответил за него Шустер.

— Да время-то восьмой час. Какая работа?

— Нет, нет и нет. Сами знаете, сколько у нашей конторы сейчас дел.

— Что ж, — академик заметно погрустнел, — работа прежде всего.

Выходя из здания Академии Шустер предложил Терещенко ехать с ним в одной машине.

— И куда мы? — спросил Виктор Иванович старого друга.

— Есть у меня один кабачок. Тихо, мирно, хозяин свой человек, выделит нам комнату, так что беспокоиться нечего.

— А дорого там?

— О деньгах не волнуйся. Я приглашаю.

— Неудобно как-то, — засомневался Терещенко.

— Для нас там бесплатно. Серьезно.

Они знали друг друга почти двадцать лет — с начала перестройки. Тогда Шустер был комсомольским вожаком и работал в Московском комитете комсомола, а Терещенко курировал его со стороны партийных органов. В начале девяностых Терещенко как-то сразу выпал из политической жизни, в то время как его младший товарищ сумел лучше приспособиться к новым реалиям. Шустер прочно держался вторых ролей, работая то помощником, то советником, то заместителем у политических фигур первого эшелона. Терещенко по старой дружбе помогал Шустеру связями, которых у него было намного больше, чем у более молодого друга.

Последние годы Шустер работал с Маковским, прикрывая тылы патрона — заведовал Фондом, через который шли деньги шефа. Когда Маковский укрепился на вершине политического Олимпа, он потянул за собой Шустера, посадив его в кресло председателя Комитета, который обещал стать самым могущественным органом российской власти. Сразу понадобились свои люди на ключевые посты, и Шустер позвал «на Москву» своего старого друга. Не столько потому, что считал его большим идеологом, сколько потому, что был уверен — Терещенко его не предаст.

В машине они старались не говорить о делах, но разговор постоянно сползал именно на работу. Тогда они начали расспрашивать друг друга о старых знакомых. И, перебирая имена, доехали до места.

Водитель Терещенко ехал за машиной Шустера и, когда они остановились у входа в небольшой ресторанчик, припарковался рядом с ней.

Хозяин сам вышел им навстречу и проводил в комнату, посередине которой стоял накрытый на четверых стол.

— С нами еще кто-то будет? — спросил Виктор Иванович.

— Да нет. Это к нам девушки подъедут. Так, чтобы скрасить компанию. Хотя, если хочешь, можем их взять и — ко мне.

— Нет. Это уже не для меня.

— Ты просто не знаешь. Ведь как говорят: если человек знает, чего он хочет, значит, он или много знает, или мало хочет.

— Да нет, я действительно…

— Ладно, когда они еще подойдут.

Сколько Терещенко помнил Шустера, тот всегда был холостяком и всегда был рад рассказать о своих победах, смакуя самые интимные подробности. Терещенко не слишком верил этим рассказам, хотя как-то они оказались вместе на одной конференции в Сочи и Шустер все вечера проводил в компании двух молоденьких девушек.

Шустер считал, что еще вполне может пользоваться интересом со стороны женщин. Однажды женившись, он не смог прожить с женой и полугода. После разъезда с ней он уже не предпринимал таких попыток и называл себя убежденным холостяком. Не то чтобы он бегал за каждой юбкой, но и не упускал возможности сделать многозначительный комплимент какой-нибудь девушке, его помнили все секретарши, с которыми ему приходилось общаться. Во время отпусков и летом на пляже он чувствовал себя если не двадцати, то тридцатилетним, не слишком назойливо ухаживая за двадцатилетними девушками. Профессионалками он брезговал искренне, считая, что и сам еще способен вызвать симпатию, не прибегая к помощи денег. По этой же причине он никогда не демонстрировал свое общественное положение. На пляжах ему нравилось представлять себя эдаким Гарун аль-Рашидом, и потому он старался поддерживать себя в форме, занимаясь по утрам спортом. Так продолжалось до тех пор, пока однажды за спиной он не услышал шепоток: «Старый козел».

На новой должности Шустер полностью погрузился в работу, стал полнеть и недостаток душевного общения с «честными девушками» компенсировал поздними ужинами в компании с «разными девушками». Высокое положение и соответствующие доходы значительно упростили и ускорили процесс ухаживания, и Шустер снова поверил в то, что он еще хоть куда. И все же отсутствие семьи иногда нагоняло на него грустные мысли.

Продолжая вспоминать общих знакомых, Шустер с Терещенко принялись за ужин. После пары рюмок Шустер расслабился:

— Ты уж извини, Виктор Иванович, за мой тон иногда. Сам понимаешь — дружба дружбой, а служба службой. Зато табачок, как видишь, не врозь.

— Да что уж там, все понятно: я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак, — засмеялся Терещенко.

— Зря ты так. Дураки нынче не в моде. Зачем был бы нужен дурак на твоем посту?

— Да я шучу, Александр. Я же прекрасно понимаю, чем обязан тебе.

— Как говорит Антонович, если ты нашел подкову на счастье, значит, кто-то откинул копыта.

Через полчаса в дверях появился охранник Шустера и сказал:

— Александр Яковлевич, к вам дамы.

Шустер, задержав в руке рюмку холодной водки, кивнул:

— Пусть войдут, Вадик.

Охранник пропустил вперед двух высоких девиц, очень похожих на фотомоделей. Робко подойдя к столу, девушки представились. Шустер жестом пригласил их на свободные места. Ужин приобрел новый интерес.

— Может, передумаешь и все же ко мне? — спросил улыбающийся Шустер у Терещенко, но тот покачал головой.

— Тогда еще по рюмочке. Что будут пить дамы?

Дамы предпочли размяться шампанским. Шустер, подняв рюмку, провозгласил тост за плодотворную и приятную работу, что каждый понял по-своему.

Разговор за столом сменил русло. Можно было шутить, не напрягая голову работой или малоинтересными воспоминаниями. Мужчины казались себе, как в молодости, неотразимыми и остроумными.

Еще через час отяжелевший Терещенко поднялся, чтобы откланяться. Шустер проводил его до машины и пригласил в выходной день в баню. Отказывать начальнику было неудобно, и Терещенко обещал подумать.

VI. Будни (сентябрь — октябрь)

Работа в офисе Московского комитета по идеологии кипела. Рабочие дни Виктора Ивановича были наполнены до предела. Каждый день проводились заседания, почти ежедневно приходилось ездить на совещания в Центральный комитет или на официальные мероприятия.

По вечерам Терещенко старался не задерживаться на работе, но дома, сидя в кресле перед телевизором, он с головой уходил в писанину, готовя и обдумывая свои доклады и выступления.

В один из редких вечеров, когда сын был дома, он обратился к нему за помощью:

— Слушай, Илья, ты же у нас журналист по образованию. У меня завтра выступление по поводу рекламы. Я тут набросал полторы странички, а больше ничего в голову не лезет. Устал я что-то. Посмотри, может, чего подскажешь.

Сын углубился в чтение, но тут его отвлекли вечерние новости. Когда на экране появился Шустер, Илья воскликнул:

— Смотри-ка, твой шеф!

— Умеет говорить! — с некоторой завистью произнес Виктор Иванович.

— А кто ему пишет тексты?

— Он сам. Александр Яковлевич всегда пишет сам.

— А мы не хуже напишем! — пообещал сын.

На следующий день на конференции рекламопроизводителей Терещенко выступал с их совместно подготовленным докладом.

— Вы думаете, реклама формирует спрос?! — обратился он к рекламопроизводителям, которые, может быть, никогда так глобально не думали. — Нет! Реклама формирует мировоззрение! Реклама формирует систему ценностей — от конкретных чипсов до общих жизненных установок.

Правительство оказывает вам доверие и идет вам навстречу. Мы создали совет производителей рекламы и ассоциацию рекламодателей. Мы вправе ожидать ответных шагов и рассчитывать на то, что и вы прислушаетесь к потребностям правительства. Мы проводим реформы, и в том числе идеологическую. Вы нам помогаете. Но помогаете не совсем сознательно, а точнее сказать, неосознанно. Так помогайте же сознательно! Запомните, что каждый рекламный ролик — это агитка, это наш манифест. Приобретать, приобретать, приобретать, тратить, тратить, тратить! — вот что должно стать девизом каждого россиянина. Деньги — товар — деньги, товар — деньги — товар — с этой мыслью каждый россиянин должен засыпать и должен просыпаться. Вы должны понять, что рекламный слоган — не ваш девиз, а его девиз. Кредо и смысл его жизни.

То, насколько в него поверит каждый, определит место этого каждого в социальной иерархии. Вот она — ваша миссия!

После этого выступления Терещенко начал часто прибегать к помощи сына. И тон его сухих выступлений изменился. На встрече с мастерами культуры столицы, проходившей в рамках Первого московского фестиваля искусств, Виктор Иванович произнес зажигательную речь:

— Культура, — вот то, чем всегда гордилась наша страна! Культура — вот наше слабое место! Я не оговорился. Пусть это парадокс, но это так.

Вы, деятели культуры — передовой отряд нашего общества. И что же мы видим? Как развивается наша культура? Она задыхается и что-то лепечет о госфинансировании. Посмотрите вокруг: в каком веке мы живем? Вы можете представить себе, чтобы Голливуд финансировался из бюджета США?! Нет — он сам готов профинансировать кого угодно. Это — высокодоходный бизнес. Весь мир смотрит голливудские фильмы. Там крутятся деньги, сравнимые с нашим бюджетом! И, прошу заметить, деньги, заработанные самостоятельно!

Вы можете себе представить госфинансирование «Мулен Руж»?! А ведь это — жемчужина французской культуры. Наравне, не побоюсь этого слова, с Лувром.

Люди платят за право приобщиться к сокровищницам мировой и российской, классической и современной культуры. Предложу вам новое определение: культура — это то, что приносит деньги.

Что же молчат наши мастера культуры?! Где герои нашего времени?

Хочу обратиться к режиссерам. Наши современные инженеры человеческих душ снимают фильмы о нищих милиционерах, рискующих жизнью неизвестно за что. Не верю! Так и хочется повторить классика: «Не ве-рю!» Люди не работают за просто так. Этого не должно быть в нашей новой жизни. Материальная заинтересованность! Каждый труд должен вознаграждаться — вот как работают экономические законы! Вот она — правда современной России! Вот где открывается новый день!

Переверните листок календаря, уважаемые деятели искусств! Вы безнадежно застряли в прошлом. Посмотрите на героев продвинутой литературы и кинематографа. Убийцы и воры, коррупционеры, проститутки и наркоманы! Убийства и насилие! Посмотрите на это с другой стороны. Это же передний край борьбы в нашей жизни, где новое побеждает старое, отжившее. Где здоровые силы нашего народа поднимают голову, борясь с вековыми предрассудками устаревшей морали. Они не боятся выступить первыми, пойти против течения и развернуть это течение вспять благодаря собственной силе, благодаря личной инициативе — этого векового двигателя прогресса любой страны. Это — война. Война нового, молодого со старым, отжившим, а в войне не бывает без жертв. И их, этих новых героев, зачастую осуждают, так неприглядно они показаны. А ведь это — люди. Люди со своими переживаниями, со своей внутренней борьбой, своими внутренними противоречиями. Отразите их. И, как говорил Лермонтов, это будет интереснее истории целого народа. И государство вас поддержит. В том числе и финансово.

Это выступление секретаря Московского комитета сопровождалось громом оваций. На следующий день выдержки из него были напечатаны во всех столичных газетах. Средства массовой информации кричали о новой программе господдержки культуры и заботе правительства о нематериальных ценностях.

В первых текстах Илья позволял себе то, что сам называл «стёбом». «Ну и что, — думал он, — раз это то, что надо». Но когда оказалось, что сарказм не вполне очевиден отцу и основным слушателям, что он как раз и есть то самое «новое и смелое», Илья начал относиться к текстам выступлений всерьез. То, что раньше казалось фальшью, стало приниматься за чистую монету.

На встрече с представителями шоу-бизнеса Терещенко говорил:

— Шоу-бизнес — это передний край борьбы за сердца нашего молодого поколения! Юная поросль, которая придет к нам на смену, должна быть лучше нас, она должна яснее видеть цели — как цели общества, так и свои собственные.

Открывайте сцену молодым, они лучше знают, что им надо. Не бойтесь экспериментировать, не бойтесь рисковать. Деньги, вложенные в шоу-бизнес, дадут огромную прибыль. Семена, посеянные вами в сердцах молодежи, дадут ни с чем не сравнимые всходы. И что это будут за всходы — зависит от вас. Молодежь и особенно подростки вступают в жизнь без житейского опыта и черпают его из вашего творчества. И это должен быть не просто багаж развлекаловки. Это должен быть багаж готовых рецептов, багаж моделей поведения. Так дайте им его, тем более что они за это платят вам деньги.

Откуда подросткам знать, что хорошо и что плохо, что прекрасно и что отвратительно, где черное и где белое, что стоит делать и чего не стоит?! В первую очередь от вас — продюсеров и певцов, современных властителей дум нового поколения.

И самое важное, они должны знать, чего все это черное и белое стоит! Они должны знать главное мерило наших ценностей! Деньги — вот цена всего и в том числе жизни. Их будущей взрослой жизни. Деньги, которые звенят или шуршат в карманах, — это то, ради чего стоит жить. Ради чего и вы живете. Что может быть проще: покажите пример. Главное — быть искренними, и вам поверит молодежь. И будет вам подражать — не только в поведении на сцене, но и в жизни.

На встрече с главными редакторами иллюстрированных журналов Терещенко заявил:

— Пришло время пересмотреть основные ценности нашего общества. Новое общество будет формироваться нами, оно уже формируется на наших глазах. И важнейшую роль в этом процессе играют средства массовой информации, в первую очередь — иллюстрированные журналы. Каким должен быть идеал современного человека? Я вам сейчас зачитаю выдержки из одного журнала, представляющего нашего с вами современника, которому надо подражать: «…костюм от Диора, туфли от Живанши, колье от Картье, золотая цепочка от Бугатти, перстень с бриллиантами от Ферре, сумочка от Армани, пять тысяч баксов в бумажнике от Готье…» Работают на формирование этого идеального человека и журнальные заголовки: «Шерше ля банк», «Обладание совершенством», «Золото — навсегда», «Вещь, которую надо купить в марте».

Иллюстрированные журналы вытесняют из повседневной жизни устаревшую литературу. Толстые романы превращаются в небольшие рассказы и переходят на страницы этих журналов. Так что в моих словах, сказанных в начале выступления, не было никакого преувеличения.

VII. Предтеча

Солнце клонилось к морскому горизонту, бросая ласковые отблески на уходившие в море скалы слева и справа от виллы, легкими порывами набегал теплый ветерок — было самое время для вечернего загара. После сиесты спать не хотелось и Шустер нежился в мягких вечерних лучах, сидя в шезлонге у края бассейна и потягивая холодное пиво. Рядом стоял столик-холодильник, на котором красовалась запотевшая кружка с янтарным напитком.

— Как спалось, Саша? — спросил заспанный Антонович, появившийся в разноцветном халате, едва прикрывавшем большую трудовую мозоль, как Лев Семенович называл свое пузо.

Шустер подумал: как такой груз держится на этих тоненьких красных ножках, торчащих из-под халата? И лениво ответил:

— Замечательно. Век бы так.

— Надоест. Мне уже, кажется, надоедает.

— Садись, попей пивка — пройдет.

Антонович подвинул к столу шезлонг и погрузился в него.

— Начинаешь думать о работе, — продолжил он. — Вот послушай, какие у меня появились мысли.

— С удовольствием, — произнес Шустер, хотя ему совсем не хотелось ни говорить, ни думать о чем бы то ни было.

— Вот смотри, развитие капитализма в Европе, как принято считать, сопровождалось появлением новых течений в христианстве. Ну там, Реформация, Мартин Лютер, протестантизм. Это нужно было для того, чтобы снять с предпринимателя клеймо.

— Какое клеймо?

— Ну, помнишь, что-то такое в Библии говорится, что богатому не попасть в рай, как верблюду не пройти сквозь игольное ушко. Потом об этом уже речи не было. Так?

— Я, честно говоря, не совсем владею этим предметом. Но ведь католицизм остался? И здравствует…

— Я, не менее честно говоря, тоже не специалист, но не в этом дело. Еще говорят, что старообрядцы — это русские протестанты. Но Бог с ними. Все это не имеет прямого отношения… Слушай дальше. Пришли коммунисты — Церковь разрушили. На ее смену пришла идеология. Она заняла место религии в душах людей. Не всех, конечно, но в принципе. В душах был вакуум и туда просочилась вера в коммунистическое будущее. Когда эта вера ослабла — коммунизм рухнул. Так вот: нам нужна наша Церковь. Понимаешь?

— Она и так наша.

— Нет. Нам нужна новая религия, новая вера.

— Какая?

— Ну, например, как у Наполеона Хилла. Слышал?

— Да, что-то такое… Не помню, как это называется.

— Это человек, который создал новую религию. Буквально недавно. Там дело вот в чем: чтобы стать богатым, надо представлять во время молитвы деньги. Не помню деталей, но суть в этом. Нам нужна такая вера, чтобы она заполнила вакуум в душах, чтобы люди стали клеточками экономического общества, отдались бы ему полностью — и на уровне подсознания, и на уровне веры.

— Это разве не одно и то же?

— Нет. Допустим, подсознательно человек злится на своего обидчика и готов его убить, а вера ему говорит: прости. Понял?

— Не совсем.

— Ну смотри… Подсознательно человек хочет все взять себе, а вера говорит ему: помоги ближнему или, там, пожертвуй… Надо, чтобы они говорили одно и то же.

— И как вы мыслите себе эту веру? — Шустер все еще сбивался на «вы».

— Религию? Ну, надо подумать о деталях. Мне, например, ясно, что инициатива должна исходить не от правительства, а как бы снизу. Мы же можем поддержать.

— Логично. А как насчет государственной религии?

— Не думаю, что это нужно. Во всяком случае пока. Сейчас надо помочь в организации, потом посмотрим, как пойдет дело.

— А на какие средства?

— Скупой платит дважды, дурак трижды, а лох постоянно. Думаю, желающие найдутся. Надо только намекнуть. Сам знаешь, как это делается. Это может быть оформлено как пожертвования…

— От частных лиц.

— Согласен, именно так, — кивнул Антонович.

— Можно организовать трансляцию по телевидению.

— Правильно.

— И содействовать работе Церкви в учебных заведениях. В первую очередь в финансовых институтах, в бизнес-школах… — Шустер начал увлекаться.

— Интересно. — Лев Семенович глотнул пива. — Хотя пока затевать это рано. Но в перспективе стоит иметь в виду.

— Да, а трансляцию по телевидению можно проводить по типу западных проповедников… — Шустер чувствовал, как у него за спиной растут крылья. Даже сидеть стало неудобно. Он встал и начал расхаживать взад-вперед перед Антоновичем. — Слушай, а это бизнес. Ведь американские проповедники — это бизнесмены. Плата за выступления. Если хорошо отрекламировать, можно собирать целые стадионы. Народ хочет во что-то верить, народ хочет стать богатым…

— Охладись, — остановил его Антонович, указывая глазами на бассейн.

— Нет, серьезно, это все надо записать. Сейчас мы с вами такую религию тут создадим! — Шустер взял со стола телефон и нажал на несколько кнопок. — Танюша, принеси ежедневник и ручку.

Через несколько минут у бассейна появилась Танюша с толстым ежедневником. Шустер расположился с ним в шезлонге и начал что-то строчить.

— Лев Семенович, а что вы думаете по поводу инквизиции?

Лев Семенович улыбнулся. Сейчас он почти шутил.

— Ну, будем считать, что это — в перспективе.

Снова воцарилось молчание. Шустер что-то строчил, а Антонович потягивал пиво. Потом он добавил:

— А вот об индульгенциях подумать стоит.


Вечером того же дня они решили выбраться в город. Идею подали девушки, которым было скучно торчать на вилле. Антонович не возражал, Шустер тоже был не прочь развеяться. Возвращаться сильно трезвыми не предполагалось, поэтому поехали с водителем на самом большом джипе, который оказался в гараже. Шустер сел рядом с водителем, Антонович — сзади между девчонками. Девчонок, которых они взяли с собой «на дачу», ни тот ни другой раньше не видели. Знали, что, проведя с ними эти пять дней, скорее всего больше никогда и не увидят. Девушки считали их крупными предпринимателями, им же не хотелось вносить ясность в этот вопрос.

В машине работал кондиционер, окна были закрыты. Шустер смотрел на мелькавшие вдоль дороги темно-зеленые кусты и деревья, на открывавшуюся кое-где мертвую каменистую почву, иногда оживляемую оранжевыми лучами заката. Пейзаж казался безжизненным, полным скрытого напряжения или ожидания, и одновременно красивым этой мертвенной красотой. «Как оставленные руины, в которых даже смерть давно уже не живет», — думал Шустер.

— Куда поедем, Лев Семенович? — нарушил молчание водитель.

Сзади послышалось шушуканье. Шустер краем глаза увидел на заднем сиденье какое-то движение и не стал оборачиваться.

— А ты сам куда едешь? — спросил Антонович водителя.

— Все равно — сначала в город.

— Понимаешь, — резюмировал Антонович. — Саша, куда поедем? — спросил он Шустера.

— Я — гость.

— Туда, где танцуют, — предложила одна из девчонок.

— Женщины, как мороженое, — зачем-то сказал Антонович, — сначала холодны, потом тают, потом липнут. Хотя… не тот случай.

Девушки дружно засмеялись шутке.

— Что ж, поедем туда, куда хотят наши дорогие, но тем не менее горячо любимые подруги. Поехали в «Форталесу», — сказал Антонович шоферу. — Это по-испански «Крепость», — пояснил он для всех.

«Форталесой» оказался ресторан на самом верху средневековой башни. По крайней мере, так это выглядело. Судя по тому, что их поднял туда зеркальный лифт, в котором девушки не упустили возможности поправить прически и юбочки, башня была построена все-таки недавно.

Антоновича здесь знали. Подскочивший распорядитель проводил их за уютный столик, отделенный декоративными пальмами от основной части ресторана. Отсюда открывался великолепный вид на море, в которое погружался красный солнечный шар.

Перед каждым лежало открытое меню. Тщетно попытавшись в нем что-либо разобрать, все обратились наконец к Антоновичу. Тот, выслушав пожелания, заказал все на свой вкус.

Девчонки в разговор особо не встревали, лишь с готовностью смеялись над всеми шутками Антоновича и Шустера. Выпив вдвоем не менее полутора бутылок вина, они отпросились потанцевать и оставили «мальчиков» одних.

— Я вижу, ты чем-то недоволен, — глядя на Шустера еще трезвыми глазами, сказал Антонович.

— Да так, что-то о жене подумал, хоть и живем мы отдельно, но не разведены, блюдем, так сказать, формальность.

— Нашел, о чем думать. Если от тебя уйдет жена, запомни, как ты этого достиг.

— Мне кажется, она меня подозревает.

— Ей не все равно? Чем она недовольна?

— Может быть, и все равно, но ей хочется поскандалить.

— Наверное, засиделась дома.

— Наверное.

— Не работает?

— Нет.

— Устрой ее куда-нибудь. Чьим-нибудь помощником в Думу.

— Надо подумать…

— А знаешь, могу посоветовать тебе — в смысле ей — психотерапевта. Это сейчас модно. И, говорят, помогает.

— Может, и стоит попробовать.

— Да. А потом, может, и самому пригодится. Приедем на виллу — напомни.

Они еще выпили. Покурили. Девчонки затанцевались — их что-то долго не было.

— Как тебе наши девочки? — спросил Антонович.

— Очень даже ничего.

— Женщине всегда надо говорить, что она не такая, как другие, если хочешь получить от нее то же, что и от других.

— Где таких берут?

— А-а-а… места знать надо. — Антонович пьянел и уже слюняво улыбался. — Помнишь Марину?

— Какую Марину?

— Мы с ней вместе обедали в «Королевской охоте». Ну, за неделю до отъезда. Ты тоже там был. Светленькая такая.

— Не помню.

— Да помнишь точно.

— Ну, возможно, не заметил…

— Да заметил точно.

— Ладно, так что она?

— Кто — она?

— Марина.

— A-а, роскошная баба… Да, кстати, если нужен женский пол — звони ей.

— У нее что — санэпид… контроль?

— Ну, не знаю, какой у нее контроль, а качество гарантировано. Ведь тебе нравятся наши бабы?

— Ничего.

— Может, поменяемся?

Пару часов спустя Шустер помог Антоновичу и одной из девушек дойти до машины. В этот вечер ничьих телефонов он у Антоновича не брал, решив взять утром.

В машине Антонович громко храпел, но когда они доехали до виллы, пришел в себя и проявил желание посидеть на улице.

Шустер пошел к себе в комнату. Через несколько минут к нему присоединилась более трезвая из девушек и сказала, что она принесла пиво. Еще через полчаса Шустер встал с постели, принял душ и, накинув халат, вышел подышать воздухом и заодно посмотреть, что там со Львом Семеновичем.

В халате и шлепанцах он прошел по душным после знойного дня аллеям, зажатым с двух сторон плотными стенами высоких подстриженных кустов или низких деревьев. В свете частых фонарей эти живые изгороди казались изумрудными, а дальше сливались с чернильной ночью.

Антонович сидел на стуле у бассейна, но смотрел не в воду, а на лужайку. Рядом с ним на холодильнике стояла почти полная бутылка пива. Антонович медленно повернул голову, посмотрел на Шустера и молча отвернулся.

— Не спится, Лев Семенович?

— Ты знаешь, Лева, — начал Антонович, и было непонятно, к кому он обращается, не к самому ли себе? — я помню, кажется, из детства эту картину. — Он говорил медленно, но четко. — Зеленая густая листва каштанов. Ночью она кажется черной и только внизу стволы и дорога освещены желтым светом фонарей. Иногда набегает ветер, листья бесшумно колышутся, кажется, вот-вот повеет прохладой, но ты только слегка чувствуешь ее кожей, как она тает. И снова тепло южной ночи. Вот мы здесь стоим, вот когда-то давно была та первая южная ночь, которую я помню. А между ними снова было лето, другое лето, еще лето, и так много-много раз. Даже не верится как много. Хочется, чтобы всегда было так, а эти лета текут сквозь пальцы, как короткие летние ночи, и кажется, такого никогда не будет, а оно снова возвращается. И только ты уже не тот. Ты незаметно стареешь. И в ту летнюю ночь не вернуться. А она — вот она, абсолютно такая же. Это ты уже не тот. Лева, мы иногда почему-то стыдимся самых глубоких чувств и называем их романтизмом. А ведь это — всего лишь искренние чувства. То, о чем мы думаем. Так же, как думаем о процентах и прибылях, проектах, переговорах, только те нам кажутся более естественными, нормальными, Лева. А ведь и то и другое — части жизни. Нас самих. Почему мы так редко это видим. И ту искренность уже не купишь…

— Да вы, батенька мой, нахрюкались. Ладно, пойдем спать, или я тебя оставлю здесь? — спросил Александр Яковлевич.

— Да, пойдем… Грех предаваться унынию, когда есть другие грехи! — сказал Антонович и, покачиваясь, поплелся за Шустером.

VIII. Кастинг (октябрь)

Квартира первого секретаря Московского городского комитета по идеологии была похожа на музей или антикварный магазин. Виктор Иванович любил старые редкие вещи. Он не гнался за новинками, да и не разбирался в них. Хотя их присутствие создавало некоторые удобства, как, например, огромный телевизор с плоским экраном, перед которым он вечерами просматривал газеты и по которому смотрел программы новостей.

Рядом с ним сидел сын Илья, который в последние месяцы редко появлялся дома, тем более два дня подряд. Правда, о новостях в своей жизни Илья исправно сообщал по телефону.

— Да, такая сейчас жизнь. Что поделаешь. — Виктор Иванович тяжело вздохнул. — Илья, хочу вернуться к нашему вчерашнему разговору. У меня появилась возможность, которую, думаю, ты должен использовать.

Илья с интересом посмотрел на отца.

— В нашем ведомстве проводится закрытый конкурс. Нужен человек… Человек с твоими данными, который мог бы… ну, сыграть, или как там, роль Иисуса Христа.

— В рок-опере, что ли?

— Перестань, я говорю серьезно.

— В театре?

— Да нет. Хотя в каком-то смысле да. По телевизору и со сцены в том числе. Но нужно играть такую роль и в жизни.

Отец помолчал, подбирая слова, и продолжил:

— Ну вот, есть, например, кинозвезды. Про их настоящую, частную жизнь мало кто знает. Все знают их по ролям. И еще есть сплетни, легенды, которые создают их ложный облик для публики. Ну, не ложный — мнимый, мифологический… Понимаешь?

— Не совсем. При чем тут Иисус Христос?

— Христос здесь ни при чем. Это сравнение. — Виктор Иванович начинал раздражаться. Голос его звучал громче и резче. — Создается образ, ну… нового Пророка, что ли. Как, помнишь, была Мария Дэви Христос, которая выдавала себя за Бога на земле. Или лидер «Аум Синрикё». Ну, или, на худой конец, Махатма Ганди. Обществу нужен новый духовный лидер. Не формальный, а реальный.

— И вы решили не ждать, пока он сам появится, а создать его сами?

Отец строго взглянул на сына:

— Да, обществу и государству нужен духовный вождь, человек с харизмой, который умел бы говорить и увлекать людей.

— А что говорить?

— Что говорить — скажут. Об этом не беспокойся. — Отец помолчал, будто колебался, и произнес: — Вот что. Я тебя попрошу позвонить завтра одному человеку и сказать, что ты от меня по поводу проекта «Пророк». Запиши.

Илья записал на клочке бумаги.

— Позвони завтра с утра, ну часов в одиннадцать. Не забудешь? Положи куда-нибудь… в бумажник.

Илья записал все, что сказал отец, и положил бумажку в бумажник.

— И денежное это дело? — спросил он.

— Всю жизнь нуждаться не будешь. Забудешь на всю жизнь, как выглядят деньги.

— В смысле, что их у меня не будет?

Отец посмотрел на него с плохо скрываемым раздражением.

На следующее утро около одиннадцати Илья позвонил по записанному телефону. Трубку взяла секретарша, соединив его с обладателем совсем юного голоса. Тот выслушал Илью, дал телефон некоего Николая Витальевича Вернера и попросил сослаться на него.

До Вернера Илья дозвонился сразу, тот пригласил его прийти через день в студию и дал адрес.

Придя по указанному адресу, Илья оказался в небольшой комнате, которая служила приемной. В ней, помимо той, через которую он вошел, было еще две двери. Секретарша пригласила его сесть и попросила подождать: «Сейчас придет Вернер». Пока Илья ждал, мимо него по маршруту «входная дверь — секретарша — еще одна дверь» прошли несколько однотипных молодых людей его возраста. Еще через несколько минут открылась третья дверь, оттуда выглянул молодой парень с шапкой черных волос. Он близоруко сощурился, глядя на Илью:

— Илья Викторович?

— Да, — громко и максимально харизматично ответил Илья.

— Зайдите, — сказал кудрявый молодой человек и скрылся за дверью. Потом снова выглянул и близоруко посмотрел на секретаршу.

— Маш, начнем через пять минут.

Рядом с ним уже возвышался Илья. Шапковолосый с некоторым удивлением посмотрел на него, как будто впервые увидев, и снова сказал: «Пройдите».

— Значит вы…

— Терещенко Илья Викторович.

— Нигде не снимались?

— В смысле?

— В кино, на телевидении, в рекламе. — Вернер, сощурившись, смотрел на Илью.

— Один раз, но это было давно.

— Странно. Наверное, я вас не видел. Отлично. Пройдите в зал.

— Куда?

Вернер открыл дверь и сказал секретарше:

— Маш, проводи молодого человека на просмотр.

Маша повела Илью к третьей двери и вдруг остановилась, будто что-то вспомнив.

— А где ваша фотография? — спросила она.

— Какая фотография?

— Так. Подождите минутку, — озабоченно произнесла она, вернувшись к столу, набрала номер и произнесла в трубку: — Так, Валера, ты у себя? Еще у одного нет фотографии. Сейчас он подойдет.

— Как вас зовут? — обратилась она к Илье.

— Илья.

— Илья, — сообщила она в трубку и повернулась к нему: — Пройдете направо по коридору в комнату пятьсот пять. Там вас сфотографируют, и сразу возвращайтесь.

В пятьсот пятой комнате была небольшая фотостудия. Низкорослый невзрачный человек неопределенного возраста усадил его на стул, включив осветительные приборы. Как заметил Илья, в руках у фотографа была мощная цифровая камера. Он обошел Илью, несколько раз щелкнул камерой с разных ракурсов, попросил его наклонить голову, поднять голову, повернуть голову, нахмурить брови, сделать серьезное лицо, улыбнуться. После этого сообщил, что Илья может идти и передать, что фотографии через десять минут будут готовы. Илья вернулся в приемную, секретарь проводила его в смежную комнату, которую они называли залом. Там у стены стоял ряд стульев. Сидевшие на них пятеро молодых людей, из которых кое-кого он уже видел, с интересом повернулись к нему, окидывая изучающими взглядами. Нетрудно было догадаться, что все они — актеры или модели. И все они претендовали на ту же роль. Стараясь не смотреть на претендентов, Илья прошел мимо них и сел на свободный стул. Он уже начинал чувствовать себя идиотом и жалел о том, что ввязался в эту историю. Противоположная стена, лицом к которой они сидели, была зеркальной, слева, возле двери, в которую он вошел, — стол. Справа высился шкаф до потолка, все полки его были заполнены скоросшивателями. Здесь же стоял небольшой музыкальный центр, настроенный на волну какой-то музыкальной радиостанции. Музыка несколько скрадывала идиотизм ситуации. От нечего делать он изучал комнату и украдкой наблюдал за соседями в зеркало.

Минут через десять ожидания в комнату вошли Вернер и высокий худощавый человек лет тридцати пяти в очках в тонкой позолоченной оправе.

— Уберите музыку, — бросил он.

Вернер поспешил к шкафу и выключил музыкальный центр.

— Все собрались? — Вопрос был направлен Вернеру.

— Да.

— Здравствуйте, — обратился наконец вошедший к присутствующим. — Как вы знаете, наша телекомпания проводит кастинг на роль… Иисуса Христа. Это будет многосерийный исторический фильм с элементами фэнтези… Вопросы потом, — резко остановил он одного из претендентов, пытавшегося уточнить, какая телекомпания. — Через несколько минут мы начнем вызывать вас. Пока входите в образ. Это образ духовного пастыря, фанатически верующего и очень умного человека, обладающего огромной харизмой, способного увлекать за собой миллионы и творящего чудеса. Всё.

С этими словами он и Вернер направились к выходу. Последний снова метнулся к шкафу и включил музыку.

Вопрос о том, что за телекомпания, повис в воздухе, но никто не решился его задать, боясь показать, что не знает того, что другим, вероятно, давно известно. «Вот так попал!» — подумал Илья. Придя в себя после неожиданного известия, он все же решил попробоваться на роль, раз уж пришел. Чем бы это ни закончилось, он ничем не рискует, зато будет что вспомнить.


Антонович, Шустер, Фимин и Вернер вошли в продолговатое помещение с голыми стенами. В центре стояли несколько мягких стульев и небольшой, но высокий офисный столик. В комнате не было окон, стены были выкрашены в нейтральный светло-серый, почти белый цвет, свет был приглушен. Одна из стен от пола до потолка была из затемненного стекла. За стеклом вдоль противоположной стены соседней комнаты сидели несколько человек и не замечали вошедших.

— Вот — наша гордость. Смотровая комната. Абсолютная звукоизоляция. Можно хоть кричать, нас никто не услышит. Пожалуйста, присаживайтесь, — на правах хозяина пригласил Вернер присутствующих.

— Они нас видят? — спросил Шустер, кивая на сидящих за стеклом.

— Разумеется, нет, — ответил Вернер.

— Должен вам представить Николая Вернера, — обратился Фимин к Антоновичу и Шустеру. — Николай режиссер, высокий профессионал.

Только сейчас Антонович удостоил его взглядом.

— Не такой уж и высокий, — усмехнулся он.

— Я имею в виду профессиональные качества.

— Все понятно.

Вернеру было не совсем все понятно, и он растерянно улыбнулся.

— Давай, Коля, — приободрил его Фимин.

— А с той стороны зеркальная стена, что ли? — продолжал интересоваться Шустер.

— Да. И для тех, кто находится в той комнате, абсолютно непрозрачная. Итак, господа, — начал Вернер, — перед вами шесть кандидатов. Они подобраны по мосфильмовской картотеке. В том числе…

— Что значит «в том числе»? — спросил Шустер.

— Ну, у «Мосфильма», конечно, крупнейшая в России картотека актеров, однако, к сожалению, уже далеко не та, что раньше. В последние годы появилось много молодых артистов, которых по понятным причинам там нет…

Присутствующие сделали вид, что им более чем очевидны «понятные причины», Вернер продолжал:

— … так что пришлось использовать собственные контакты, знание театрального мира, связи со студиями. В общем, была проделана большая работа. И вот — результат перед вами. Шесть Иисусов и Магометов.

В той комнате, за стеклом, над каждым сидящим на стене висел номер. Они продолжали не замечать никого перед собой, и это выглядело неестественно. Шустер ощущал какую-то неловкость, будто его самого разыгрывают или рассматривают голого незнакомые люди. Вероятно, такие же чувства испытывали и другие, впервые попавшие в это помещение. Все несколько смущенно посматривали на сидящих за стеклом претендентов.

— Они считают, что будут играть роль Христа в телесериале, — прервал молчание Фимин.

— С какого перепугу? — удивился Антонович.

— Думаю, это лучше всего. Да и в какой-то мере соответствует действительности… А что бы вы хотели, чтобы я им сказал?

— М-да, может быть, вы и правы. Посмотрим… А если они не согласятся?

— Не согласятся? А куда они денутся?!

Все четверо молча начали прохаживаться вдоль стеклянной стены, разглядывая сидящих.

— Только прошу вас, ни в коем случае не прикасайтесь к зеркалу, иначе с другой стороны будет видно движение. Трое гостей, не сговариваясь, отступили от стекла. Так они молча ходили несколько минут, меняясь местами, останавливаясь напротив то одного, то другого претендента.

— Кто эти люди? — спросил Шустер.

— В основном актеры, — повторился Вернер. — Здесь у меня фотографии каждого в разных ракурсах.

— Дайте-ка.

Вслед за Шустером все подошли к журнальному столику. Вернер вытаскивал из папки фотографии, передавал Шустеру, комментировал их, тот передавал их Антоновичу, а тот — Фимину.

— У четвертого интересное лицо, — вслух размышлял Шустер. Его реплика осталась без ответа.

— Толя, каким ты видишь Пророка? — спросил Антонович Фимина.

— В первую очередь он должен быть воплощением мужской красоты. Эдакий красавец-мужчина. Он должен хорошо говорить. К тому же обладать яркими актерскими данными и интеллектом. То, что он говорит, он должен чувствовать… пропускать через себя. Он должен уметь зажигать людей.

— Странно… Разве таких людей мало в театральных училищах или среди актеров, неужели так трудно выбрать?

— В том-то и дело, — ответил Фимин. — И потом, я не думаю, что он должен быть актером. Тем более профессиональным. Во-первых, всех актеров где-то видели. Во-вторых, в Пророке не должно быть фальши. Жизнь — это не сцена.

— Тут я с вами не согласен, — вступил Вернер. — Ему придется выступать как раз со сцены.

Фимин внимательно посмотрел на него, но не ответил и продолжал свою мысль:

— И потом, это — работа на всю жизнь, даже не работа, а стиль жизни.

— Насколько я понимаю, он должен быть хорошим оратором, — сказал Шустер.

— Абсолютно верно, — подтвердил Антонович.

— Мы из рыбы сделаем оратора, — заверил Вернер.

Все посмотрели на него и промолчали.

— С кого начнем? — спросил режиссер.

— Давайте, с четвертого, — предложил Шустер.

— Да. Мне тоже нравится, — одобрил его выбор Антонович. — В нем есть что-то демоническое.

— Да вы поэт, — улыбнулся Анатолий.

— Истинный, — коротко ответил Лев Семенович.

— Так, четвертый… — Вернер посмотрел в свои бумаги. — Терещенко Илья Викторович. Это как раз новичок. Единственный непрофессионал. Не я его отбирал, так что сказать ничего не могу.

— А кто же его отбирал?

— Это мой вам сюрприз, — улыбнулся Фимин.

— Стоп, так это Терещенко… Родственник, что ли? — спросил Антонович.

— Сын, насколько я знаю, — выступил вперед Шустер.

— Это осложняет дело, — задумчиво произнес Антонович.

— Не думаю, — сказал Шустер. — Если пройдет Терещенко, то его отец у нас в кармане. И сын будет под контролем.

— Логично. В конце концов, нас же никто не заставляет…

Они увидели, как в соседнюю комнату вошла секретарша, что-то сказала, поднялся молодой человек под четвертым номером и вслед за секретаршей вышел из комнаты. Через две минуты открылась дверь.


Илья вошел в помещение с приглушенным светом, где стояли, глядя на него, четыре человека. За темным стеклом он с удивлением увидел своих недавних соседей.

— Добрый день, — сказал он разглядывающим его в упор людям.

— Добрый, добрый. Что вы имеете нам сказать? — без тени иронии произнес лысеющий и довольно полный пожилой человек.

— Простите?

— Два слова о себе и начнем просмотр, — вступил Вернер.

Его деловой тон помог Илье. «Так, теперь главное — кураж», — подумал он.

— Терещенко Илья Викторович, тридцать два года. Профессиональный фотохудожник. Работаю в журнале «Перфект».

— Покажите что-нибудь.

«Нырять так нырять», — Илья глубоко вдохнул и выдохнул: — Мне нужен ассистент.

Присутствующие переглянулись.

— Я готов быть вашим ассистентом, — сказал Вернер.

— Тогда присядьте.

Вернер сел на стул, боком к Илье. Илья подошел к нему, положил руку на плечо. Не двигаясь, он смотрел на профиль Вернера. Тот оторвал взгляд от стены и поднял на Илью глаза. Илья заговорил.

— И сказал он ей… — начал Илья почти шепотом, потом голос его возвысился, заполняя все пространство: — «Дщерь! — И в комнате зазвенела разбившаяся тишина. — Вера твоя спасла тебя. Иди в мир и будь здорова от болезни своей». — Последние слова опять были сказаны тихо, будто шли из самой глубины его существа. Они звучали так, как прощается врач с дорогим и недавно безнадежным пациентом, которого он излечил, или как прощается отец, отправляя сына в «большую жизнь». Илья замолчал, но глаза его продолжали блестеть… Потом он сделал шаг назад и улыбнулся зрителям.

— Впечатляюще, — после долгой паузы произнес лысоватый.

— Вы говорите, вы не профессионал? — спросил второй — мужчина лет сорока пяти с черными вьющимися волосами.

— Нет, — снова улыбнулся Илья.

Присутствующие переглянулись. Антонович посмотрел на Фимина, Фимин еле заметно кивнул, Антонович кивнул ему в ответ, оба посмотрели на Шустера, который следил за их реакцией и, закусив нижнюю губу, покачивал головой. Потом все трое посмотрели на Вернера.

— Что скажут высокие профессионалы? — спросил Антонович Вернера.

— Очень недурно… Для новичка.

Тот повернулся к Илье:

— Будьте добры, пройдите к секретарю, скажите, чтобы она проводила вас в мой кабинет.

Илья вышел.

— Должен обратить ваше внимание вот еще на что, — сказал Шустер, обведя лукавым взглядом присутствующих. — Этот сын пишет половину отцовских выступлений.

— Не понял, — сказал Антонович.

— Терещенко-младший пишет тексты выступлений для нашего московского секретаря, — выразительно повторил Шустер.

— Неожиданное сообщение, — произнес Фимин.

— Зато решающее, — наконец пришел в себя Антонович.


В комнату, где ждал Илья, вошел один Антонович:

— Илья Викторович, если не ошибаюсь?

— Да. — Илья привстал.

— Меня зовут Лев Семенович.

— Очень приятно.

Антонович ответил кивком головы.

— Вот моя визитка. — Антонович достал из кармана золотой футлярчик для визиток и протянул карточку. — Позвоните мне завтра в три.

— Зачем?

— Можете считать, что вы прошли первый этап конкурса. Завтра я хотел бы с вами поговорить обстоятельнее.

В конце следующего дня Илья был уже в особняке Антоновича. Ему понравилось, как говорил с ним этот интеллигентный пожилой человек. Прощаясь, Антонович попросил Илью никому, даже отцу, не рассказывать ни о встрече, ни, тем более, о содержании их беседы. И пообещал, что через полгода Илья станет самым знаменитым человеком в России.

— А пока, — сказал он, — не думайте ни о чем, ходите на работу, как всегда. Мы вам позвоним, когда будет надо.

IX. Предыстория любви (октябрь)

В октябре в соседнем с редакцией офисе появились новые интересные люди. Это были две девушки лет двадцати — двадцати пяти. Обычно соседями в редакции никто не интересовался — своих людей было достаточно. Кроме того, все редакционные сотрудники видели в себе людей творческих, причастных к чему-то исключительному, встречая каждый месяц новый номер журнала в киосках или на книжных развалах. Поэтому к другому бизнесу — за редким исключением — относились чуть свысока.

Новые соседи выглядели не совсем обычно: они были похожи на фотомоделей или манекенщиц. В недавнем прошлом уж точно. Население редакции сначала решило, что они — чьи-то любовницы или жены каких-то богатеев, от скуки решившие побаловаться бизнесом на деньги своих любимых или не очень любимых супругов. Через некоторое время к ним зачастили другие девушки модельной или почти модельной внешности. И это уже всерьез заинтересовало редакционный коллектив.

Илья впервые зашел к соседкам, твердо веря, что им движет исключительно профессиональный интерес. Одну из них — стройную высокую девушку с короткими светлыми волосами — звали Марина. Кроме того, что у нее было более приятное, чем у подруги, лицо, она была еще и обладательницей роскошного бюста, что замечательно сочеталось с идеальной фигурой. Впрочем, и фигура, и длинные ноги отличали и вторую девушку, которую звали Катя.

— Вы ведь из редакции? — спросили девушки, встретив Илью весьма дружелюбно и сразу предложив ему кофе. Небольшой кабинет удивил Илью количеством посадочных мест — здесь были кожаный диван и пять или шесть офисных стульев, журнальный столик и всего один рабочий стол, на котором сиротливо стоял единственный компьютер.

— Да. Я — фотохудожник, — ответил Илья.

— Как интересно, — сказали девушки. — А у нас здесь — модельное агентство.

— Интересно, — в свою очередь ответил Илья. — Мы почти коллеги. Может, вы будете поставлять нам своих моделей, а мы вас раскрутим?

— А? Как ты думаешь? — спросила Марина у Кати.

— Не знаю. Может быть, — ответила Катя.

— Мы только начинаем работать, — сказала Марина.

— А как вы называетесь?

— Пока никак. Мы выбираем название.

— Значит, нет и логотипа, торговой марки, фирменного стиля, визиток? — заговорил в Илье старый рекламщик.

— Нет, — сказали девушки.

— А вы знаете, кто лучший в мире придумыватель названий, создатель логотипов и товарных знаков?

— Нет, — сказала одна.

— Карлсон? — спросила другая.

— Нет. Карлсон — второй. Первый — перед вами, — ответил Илья, закинул ноту на ногу, гордо поднял подбородок и брови, прикрыл веками глаза. Но не выдержал и улыбнулся.

Уходя, он пригласил девушек к себе. И они пообещали нанести ответный визит.

На следующее утро они вдвоем появились в его каморке — их тугие круглые попки на длинных ногах, удлиненных еще и каблуками, оказались на уровне глаз сидящего Ильи. Он представил, что девушки потревожили полредакции, пока разыскивали его кабинет, ему это не понравилось и он решил, что они — бестолковые. В кабинетике был только один свободный стул, на который села Катя, а Марина присела на крышку стола. От Ильи ее отделяло каких-то полметра, и он снова, как и вчера, почувствовал себя не в своей тарелке. Его лицо горело — он чувствовал, как краснеет, хотя до этого был уверен, что в свои тридцать с лишним уже избавился от этой способности. В этот день Илья состряпал девушкам логотип, они перешли на «ты» и стали друзьями.

Еще через два дня вечером они выпили пива в его кабинете, после чего предложили съездить с ними в какой-нибудь ресторан или клуб. Но он, несмотря на то, что именно этого ему хотелось тогда больше всего на свете, отказался, сославшись на придуманное свидание. Ресторан он не мог позволить даже себе одному, а тут подозревал, что девушки не откажутся быть его приглашенными.

Тем не менее они пригласили его к себе на шампанское в пятницу. К этому дню он запасся шампанским, логично предположив, что дополнительная пара бутылок никогда не будет лишней.

Вечером в пятницу, отклонив предложения постоянных редакционных собутыльников, он незаметно улизнул к соседкам. Через час, опьяненные шампанским и музыкой, они уже обнимались, хотя и в шутку. Для Ильи в этом не было ничего необычного, он привык к расположению женщин. Его удивляло другое, то, что он чувствовал смущение и робость, прикасаясь к Марине. Иногда его даже бросало в жар.

Раскрасневшись и возбудившись, потом устав и размякнув на офисных стульях, они говорили о том о сем, не стесняясь в выражении чувств, но отнюдь не в выражениях. С Ильи взяли честное слово, что он никому не расскажет о их разговоре, и сообщили, что сейчас — пока — их основная работа заключается в организации… ну… в общем… эскорт-услуг. Девушки поставляли других девушек многочисленным знакомым — банкирам и бизнесменам, с которыми те ужинали или появлялись на приемах и презентациях. Не исключалась возможность и более близкого знакомства, но «это уже — по обоюдному согласию». Как он узнал позже, все почему-то соглашались. Финансировали проект их друзья — банкиры, которым они поставляли девушек чаще других.

Уже теплого Илью вся эта история не смутила, хотя и немного насторожила. По роду своей деятельности он неплохо представлял себе, что такое модельный бизнес. «Я ведь и подозревал нечто подобное, — думал он позже, — наверное, и сами они начинали с того же, что и их модели». Эта мысль Илью огорчила, и он постарался относиться к Марине спокойнее. Однако, хоть и реже, продолжал заходить к девушкам, или же они заглядывали к нему, часто по совсем пустячным поводам. «Им ведь тоже скучно», — думал Илья, стараясь себя не обнадеживать. Он устал слушать их разговоры о приятелях-банкирах, о Швейцарии, Гавайях и Лондоне.

Как-то к Илье зашел его старый приятель Юра, который был в замечательном, впрочем, как всегда, настроении, и принес с собой две бутылки пива. Илья показал ему новый номер «Перфекта». Потом они выкурили по сигарете в курилке, куда захватили с собой пиво в чайных фарфоровых кружках; хотя Илья и находился на особом положении в редакции, все же не стоило демонстрировать, что он пьет пиво посреди рабочего дня.

Вернулись в кабинет, и тут вошла Катя. Юра покрылся краской и пробормотал: «Ну, я, наверное, пойду, ты работай».

— Если ты думаешь, что девушка зашла по работе, ты глубоко ошибаешься, — шутливо произнес Илья. — Она зашла поболтать или задать какой-нибудь дурацкий вопрос. Правда, девушка? Нет? Значит, она могла зайти, чтобы пригласить нас на пиво. Теперь я наверняка прав.

Катя глупо улыбалась и ничего не отвечала.

— Похоже, я угадал.

— Нет, не угадал, — наконец ответила Катя.

— Тогда что же?

— Я уже забыла.

— Может, у вас все-таки есть пиво? — спросил Илья.

— По-моему, есть две маленькие бутылки. — Катя произнесла это так серьезно, будто разговор происходил в налоговой инспекции и речь шла о каких-нибудь остатках на счету.

— Утром выпил — день свободен. Не вижу, почему бы благородным донам не выпить по бутылочке ируканского. Трудно пить боком, как говорили братья Стругацкие — этот каламбур он придумал сегодня и хотел им поскорее щегольнуть. Все улыбнулись, но Илья не был уверен, что они сделали это не из вежливости.

Илья предупредил секретаря, что к нему пришел клиент и он отведет его к девушкам. У девушек действительно оказалось пиво, но сами они пить отказались. У них можно было курить и, таким образом, совмещать приятное с вредным, не выходя в курилку.

Илья был в ударе — он шутил и каламбурил, и чем внимательнее его слушали, тем лучше у него получалось. Иногда он делал паузы, предоставляя слово Юре, но тот, похоже, чувствовал себя не в своей тарелке в компании малознакомых девушек, хотя они ему явно нравились. Пиво закончилось. Юра вызвался сходить еще. Девушки отказались — им куда-то надо было ехать, но Юра все же сходил. Рабочий день закончился, и девушки засобирались. Юра предложил проводить их, но они вежливо отклонили его предложение. Вечер с девушками заканчивался. Вечер с пивом начинался.

— Что будем делать? — спросил Юра, когда они вдвоем оказались на улице.

— Можно прогуляться, — предложил Илья. — Я заметил, ты никуда не торопишься.

— Вы абсолютно правы, сударь, — сказал Юра. — А что это были за девушки, Марина с Катей?

— Да так, просто соседки.

— Свободных нравов и легкого поведения?

— Не скажи. Не так все просто.


С тех пор Юра повадился заходить к Илье на работу. Нельзя сказать, чтобы тот был этому рад. Часто, отвечая на Юрины звонки, он ссылался на дела и в результате друг появлялся у него не чаще двух-трех раз в месяц. Оказываясь в компании девушек, они часто дурачились, подыгрывая друг другу.

— Как сложно все бывает между мужчинами и женщинами. Ну, мужчины, понятное дело, они готовы всегда. А женщины… им же это надо, но они делают вид, что им это — не надо, что им безразлично, — попытался как-то Илья предложить новую тему.

— Кстати, не факт, — ответила Марина. — Есть мужчины, которые не подают вида.

— Женщины ждут инициативы, — уточнила Катя.

— А почему бы им самим не проявить инициативу? — продолжил мысль Юра.

— А потому, наверное, что они ждут финансовой инициативы. Помнишь, был, по-моему, такой банк «Финансовая инициатива», — все более воодушевлялся Илья.

— Не люблю женщин, которые смотрят на мужчину сначала как на спонсора, «а потом посмотрим», — вздохнул Юра.

— Наши девушки не такие. Правда, девушки?

— У меня был случай: как-то ко мне в гости зашла одна девушка и я предложил ей заняться любовью, так знаете, что она мне ответила?

— Она… не устояла, — предположила Катя.

— Она сказала, что не согласна, так как дома у меня впервые и знает себе цену. — Юра помолчал, что-то припоминая, и изрек: — Как говорится, женщина, которая ценит себя слишком низко, сбивает цену всех женщин.

Девушки молчали.

— Мало знать себе цену, нужно еще и пользоваться спросом, гласит народная мудрость, — в тон ему ответил Илья.

— Фу, какая гадость, — сказала Марина и отвернулась.

Илья вдруг спохватился, что наговорил лишнего.

— Никто никого не хотел обидеть, — попытался оправдаться он.

— А никто ни на кого не обиделся.

Через несколько дней он заглянул к девчонкам.

— О, Илюша! — радостно встретила его Марина. — Ты-то мне и нужен. Ко мне приезжает мама. Илюш, ты не хочешь зайти сегодня ко мне?

— Тебе нужно ей кого-нибудь показать?

— Да нет, просто так.

— Я, наверное, чего-то не понимаю.

— Ну, просто составь компанию. Мама сварит борщ, испечет пирог…

— И что за пирог?

— А какой ты любишь?

— Я не люблю пироги.

— Ты не знаешь, какие пироги она печет.

— Да нет, спасибо. — Первый визит к Марине не хотелось связывать с ее мамой.

На следующий день Марина сама пришла к нему в кабинет с пакетом. Там были пирожки. Илья их с удовольствием съел и не пошел обедать в столовую.

С появлением девушек Илья все чаще ловил себя на мысли, что тяготится своим нынешним положением. Работа, ставшая рутиной, отсутствие денег, которые можно было бы тратить так, как, судя по рассказам соседок, тратили их знакомые. Обещанные шефом перспективы не казались ближе. Единственное, что ему оставалось, так это усиленно создавать имидж творческого человека, далекого от мыслей о материальном достатке. Он рассказывал соседкам о своих планах, о новых проектах редакции, о глобальных замыслах, которые у него появлялись после чтения какой-нибудь газетной статьи, и в их лице находил благодарную аудиторию. Девушки увлеченно слушали его и относились к его идеям более серьезно, чем он сам.

— Мне кажется, я знаю, по какому признаку можно определить состояние влюбленности, — однажды сообщил он Марине.

— По какому? — Марина с интересом посмотрела на Илью.

— Когда мужчине хочется что-то круто изменить в своей жизни, он скорее всего влюблен.

— А тебе хочется что-то круто изменить?

— Мне всегда хочется, — улыбнулся Илья, — только кого — не знаю.

— Не знаешь? — лукаво улыбнулась в ответ Марина.

Илья часто думал о Марине. Однажды он шел по офисному центру и вдруг заметил ее в самом конце коридора. И хотя до нее было далеко, он уже видел ее глаза — пронзительно голубые, глядящие на него. И все люди, которые были вокруг, сразу стали бестелесными силуэтами и отодвинулись в стороны. Он шел ей навстречу и будто видел перед собой цель в конце пути — ее синие глаза — как единственное четкое изображение в фокусе линзы огромного оптического прибора. Он шел ей навстречу, и луч, соединяющий их зрачки, сокращался.

— Привет, — улыбнулся Илья и прошел мимо.

Потом он часто вспоминал эту картину — восхитительно голубые глаза, немного удивленные и напряженные, будто осознающие важность момента. И ни тени улыбки на лице.

Илья очень обрадовался, заметив однажды на мониторе Марины стихотворные строчки. Марина читала стихи в Интернете. Он решил, что это — свидетельство ее душевности, способности чувствовать и что деньги и работа не испортили ее. И не только деньги и работа, но еще и ее прошлое. А может, и не было никакого прошлого.

В другой раз, прочитав статью о детских домах, Илья рассказал соседкам о своей новой идее. Идея заключалась в том, чтобы создать школу-интернат, которая переросла бы в университетский городок, где учились бы сироты. Илья считал, что, поощряя природный детский интерес к окружающему миру, можно из потенциальных бандитов вырастить великих ученых. И тем самым показать всему миру, как нужно воспитывать детей, и подать пример всем учебным заведениям.

Девушки внимательно его слушали. Катя, казалось, — больше из уважения или чувства такта, Марина как будто загоралась этой идеей.

— Да, — развивала она его идею, — это дело, которому можно посвятить жизнь. И не думать о всех этих жлобах. — Вероятно, она имела в виду окружавших ее людей. — Илюш, ты мог бы написать все это? А я попробую найти деньги.

Илья что-то написал, но к этой теме они больше не возвращались. Вероятно, друзей Марины эта тема не увлекла.

Потом Илья вспоминал фразу: «То, чему можно посвятить жизнь». И ему казалось, это значит, что Марина рвется чему-то посвятить жизнь и что не деньги для нее главное. И это очень нравилось Илье.

X. Экономическая целесообразность (октябрь)

Илье было поручено разработать новый дизайн офиса. Он объехал несколько художественных салонов, но выбрать ничего не решился. Все было слишком дорого. И хотя его американец, Илья был уверен, заплатил бы нужные деньги, но, во-первых, не хотелось слышать его ворчанья, а во-вторых, не хотелось доставлять удовольствие этим хапугам, которые напряженно притворялись искусствоведами. «Пусть дурят новых русских», — думал он.

Как-то в субботу он с другом гулял в небольшом парке у Дома художника возле Крымского моста. Его друг Юра и сам был художником. Вернее, так он себя называл. На самом деле он плел безделушки из кожи. Летом он обычно уезжал в Крым и продавал их там, называя «фенечки». На вырученные деньги он жил в Крыму все лето, а зимой работал на книжном оптовом складе. Илья не знал, что входило там в его обязанности, но судя по частым звонкам на работу и после двух посещений склада, где Юра сидел один, читая какие-то книги, Илья решил, что его друг на работе не делает большей частью ничего.

Юра был человеком-загадкой. Он знал все обо всем. Кажется, не было темы, в которой он был бы некомпетентен. Судя по его рассказам, среди знакомых Юры были и бомжи, и академики, и бандиты, и предприниматели. Он запросто общался — и Илья видел это сам — с любыми людьми, хотя иногда казалось, что Юра — маменькин сынок, которого мама только что покормила манной кашей. Так наивны были иногда его суждения, а реакции на какие-то события или рассказы Ильи — столь непосредственны.

Они болтали ни о чем, куря и попивая пиво, смотрели на странные скульптуры, во множестве стоявшие вдоль дорожек парка.

— Роден бы умер от зависти, не говоря уже о Микеланджело, — смеялся Юра, кивая на одну из скульптур. — Наверное, так выглядела его муза, — улыбался он, глядя на белый булыжник, формы которого отдаленно напоминали женщину.

— Как критик, вы слишком строги, — заметил Илья.

— Если бы я был критиком, я бы не оставил от них камня на камне. Хотя все, конечно, зависит от суммы, — опять пошутил Юра.

Они свернули в сторону крытого вернисажа, где многочисленные Юрины коллеги продавали картины. Прошли между картинами, висевшими с двух сторон, иногда останавливаясь у какой-нибудь из них. Хозяин очередного шедевра оживлялся и начинал расхваливать полотно. Все заканчивалось Юриной критической шуткой, и они шли дальше.

Наконец Илья остановился у каких-то акварелей.

— Надо бы определить уровень цен, — шепнул он Юре. — Извините, сколько стоят эти акварели? — спросил он у бородатого молодого человека, крутившегося возле них.

— Эти — по сто пятьдесят.

— Все?

— Каждая.

— А-а-а… понятно. А сто пятьдесят чего?

— Долларов, конечно.

— А вот эта? — Илья указал на небольшую картину маслом, где была нарисована лодка, в которой сидело несколько человек в средневековых костюмах, где-то вдалеке были видны расплывчатые очертания берега. Он обратил внимание, что несколько минут назад художник показывал ее какому-то человеку через увеличительное стекло.

— Эта — пятьсот.

Илья потерял к картине всякий интерес, но вмешался Юра:

— Простите, это — с рамочкой?

— Да, конечно, — совершенно серьезно ответил торговец.

— А зачем вы показывали ее кому-то через лупу?

— А вы посмотрите, — опять оживился торговец, наводя лупу в антикварной оправе на одну из фигурок. — Видите?

Сквозь лупу фигурка выглядела так же, только немного крупнее.

— Да, конечно вижу, — ответил Юра.

— Ее не стыдно повесить в любой прихожей, посмотрите, какая работа.

— Это как миниатюра? — спросил Юра, сообразив, что через лупу деталь обычной картины выглядела бы как сгусток мазков.

— Да, совершенно верно. Та же техника. Обратите внимание, здесь — пять человечков. — Художник посмотрел на потенциальных покупателей, ожидая реакции. Не дождавшись, он продолжал: — Гораздо выгоднее рисовать по одному человечку на картине, написать пять картин и продать каждую дешевле. Они разойдутся гораздо легче… И значительно выгоднее. А здесь — целых пять человечков на одной картине!

— Угу. Спасибо. Я только хотел узнать, сколько стоит, — попытался закончить разговор Юра.

— Вы подумайте, — не унимался художник. — Значительно выгоднее приобрести эту картину. Вы повесите ее в прихожей…

Они отошли от создателя пяти человечков.

— Надо же, целых пять человечков, — восхищенно повторял Юра.

Илья подошел к одной из картин, похожей на хрестоматийную «Грачи прилетели».

— Что-то знакомое… Левитан? В смысле — копия? — произнес вслух Илья.

— В смысле Саврасов? Нет, просто сюжет похож.

— А да, там было много грачей, — без задней мысли сказал Илья.

— Да, у дурака Саврасова было много грачей, хотя экономически намного целесообразнее было бы рисовать и продавать по одному, — смеялся Юра. — Вот уж никогда не думал, что можно так говорить о живописи. Нет, Гайдар никогда не повесил бы у себя в прихожей такую картину, как экономически нецелесообразную.

— Или Чубайс.

День клонился к вечеру, повеяло холодом. Гуляющие покидали парк.

— Слушай, а каким идиотом был Суриков, ведь мог бы нарисовать по одному человечку вместо боярыни Морозовой — одну боярыню, одного нищего. Значительно прибыльнее. Он был экономически неграмотен. А этот, который нарисовал трех медведей? Надо было продавать по одному. Пусть не был бы так известен, зато купил бы лишнюю дачу на Рублевке.

— Идем в метро? — предложил Илья.

— Может, еще по бутылочке пива? — предложил альтернативу Юра. — Этот художник открыл мне глаза, — не унимался он. — Я вот теперь смотрю на людей и вижу человечков.

Илья посмотрел вокруг. Всюду сновали человеческие фигуры, спешащие домой, вдалеке гораздо медленнее двигались фигурки.

— Давай по пиву, — согласился Илья.

В ближайшем ларьке они взяли по бутылке и устроились рядом под тентом, который еще не успели убрать на зиму.

— Как, кстати, девушки поживают? — Пиво обратило мысли Юры в другое русло.

— Все так же.

— Слушай, давай их того… туда-сюда поужинаем?

— В «Максиме»? Вы приглашаете?

— Ну, можно у меня. Они, что, каждый день ходят в «Максим»?

— Ну, может и не каждый.

— Тебе же нравится Марина?

— А тебе — Катя…

— Видишь, какое удачное совпадение. Никакой конкуренции.

— Я не думаю, что их заинтересует твое предложение… Боюсь, что мы, как человечки, покажемся им экономически нецелесообразными. Мне иногда кажется, что они по определению не испытывают полового чувства к мужчинам, у которых в кармане меньше тысячи баксов.

— Брось, ты подумай, кто ты и кто они. Да они просто лимитчицы черт знает откуда.

— Ну и что? — Илья не очень понимал, что хотел сказать Юра.

— Как «что»? Как ты не понимаешь… — Похоже было, что Юра и сам не понимал.

— И куда ты их позовешь?

— Ну я же говорю, ко мне, — героически настаивал Юра.

— Ну, попробуй.

— Ты же их знакомый, вот и позвони. У тебя есть их телефон?

— Телефон-то есть. Тебе хочется, а как звонить, так я.

— А тебе не хочется?

— Ладно. Откуда ты собираешься им позвонить?

— У меня есть карта. Позвоним из таксофона. А вон и таксофон. Пошли?

Они пошли.

— А у тебя деньги-то есть? — спросил Илья, снимая трубку.

— Какие деньги?

— Ну, наверное, их угостить чем-то надо. Не домашним же самогоном.

— Купим пиво. У меня есть немного.

— С креветками?

— Ну, с креветками, — нехотя ответил Юра.

Илья набрал номер мобильного Марины. Она сразу ответила и неожиданно для Ильи так же сразу согласилась ехать «на тусовку к художнику». Илья продиктовал адрес, и Марина пообещала быть с Катей через два часа.

— Не было печали, — буркнул Илья.

— Отлично, — сказал Юра. — Да не переживай ты так.

На подходе к Юриному дому в местном павильончике они купили креветки, нарезанную ветчину, две трехлитровые бутыли пива.

— А не мало будет? — спросил Илья. И они купили еще две. «По сиське на рыло», как неожиданно выразился Юра.

— Может, еще вина? — предложил Илья.

— А плохо не станет? Тогда закусывать придется манной кашей и винегретом: манная каша выходит легко, а винегрет — красиво.

— Возьмем вина — сэкономим на винегрете.

— Да. Это будет экономически целесообразнее.

Девушки пришли почти без опоздания. Они были веселы, вели себя просто и легко. Оробевший было опять Юра быстро пришел в себя — то ли благодаря выпитому уже пиву, то ли — свободной манере поведения девушек. Выяснилось, что на сегодня у них — никаких планов и «до пятницы они совершенно свободны».

— Пятница — это людоед такой, — пояснил Илья. Все улыбнулись.

Пиво шло на убыль, настроение поднималось. Вскоре они лежали вповалку на ковре перед включенным на MTV телевизором. В середине стояли тарелки с креветками и кожурой от них, бокалы и бутыль пива. Юра как-то между прочим поставил кассету, потом вроде бы случайно переключил канал. Кассета оказалась с порнухой. Это событие вызвало радостную панику и требование переключить, потом было решено голосовать, и ее единогласно оставили.

Илья с Мариной начали целоваться, залезая друг другу под майки, Юра и Катя тактично вышли в другую комнату, где выключили свет.

Через час в дверях появился Юра в одних трусах и спросил, не принести ли им белье. Илья с Мариной переглянулись и молча кивнули друг другу.

— А ты говоришь, экономическая целесообразность, — сказал Юра, появившись с подушками и простынями. — Мир держится на чистых чувствах.

XI. Самая дорогая девушка Мурманска

— Наташа, угощайтесь, — любезно обратился к корректору главный редактор.

Пол Вермауэр, почти безвыездно прожив в России три года — с момента основания русского журнала с английским названием «Перфект», совсем неплохо говорил по-русски. Однако его манеры были совсем не русскими, и всем, во всяком случае сотрудникам журнала, его стиль поведения иногда казался странным. Так и сейчас. Обычно суховатый, хотя и улыбчивый редактор проявлял совсем необычную по отношению к Наташе любезность, которая была бы уместна с малознакомым человеком, но не со своей сотрудницей, которой он лишь говорил «привет» при редких встречах, но никогда даже не заговаривал. Такие странности казались несколько неуклюжими, однако были простительны иностранцу и списывались почему-то на недостаточное знание языка. Наташа любезно согласилась принять чашечку кофе и, напряженно улыбаясь, ловила каждое слово босса.

— Наташа, мы вам очень-очень признательны за вашу серию рассказов, которую вы для нас пишете. Вы знаете, что во многом благодаря вам наш журнал поднимается на новую ступень. Вчера мы получили диплом конкурса, основанного Министерством информации. Это — большой успех. — Пол смотрел на Наташу в ожидании реакции.

— Спасибо, — сказала Наташа.

— Я считаю, что вам необходимо всерьез заняться журналистикой, — продолжал Пол, — и хочу вам предложить тему, точнее, постоянную рубрику «Успешные женщины». Что вы на это скажете?

Пол не сомневался в ответе.

— Конечно, — ответила Наташа, — я была бы очень рада.

— Вот и отлично. Мы с вами еще поговорим о вашей новой зарплате. Сейчас я хотел бы поручить вам сделать репортаж о какой-нибудь выдающейся business-woman. — Слова английского происхождения он произносил по-английски, без русского акцента.

— Скажите, а это будет рубрика только о женщинах?

— Пока я думаю, что да, — произнес Пол серьезно, но почувствовав, как ему показалось, новый подтекст фразы, улыбнулся: — У вас прекрасно получается писать об успешных женщинах. Интервью, конечно, могут быть разные. У меня есть прекрасная идея, — продолжал он. — Вы слышали про телеведущую Эллу Георгиеву. Красивая женщина. Она приехала, как это называется… из глубинки. Я слышал, она создает свою передачу на телевидении. Повстречайтесь с ней. Возьмите Илью. Нужны отличные фотографии. Материал должен выйти в следующем номере. — Фраза была закончена четко. Разговор тоже.

— Я могу идти?

— Да, конечно. Успеха вам.

«Вот он — успех», — думала Наташа, выходя из кабинета редактора. Ей хотелось писать и писать об известных людях, она уже видела себя звездой российской журналистики, предвкушая славу и деньги. В голове роились мысли о многочисленных поклонниках, о долгожданной собственной квартире, о многих мужчинах, которых она не удостоит вниманием, о том одном, которого она наконец встретит. Да и поработать с Ильей ей давно хотелось.

Три дня Наташа договаривалась о встрече с Георгиевой и за это время кое-что выяснила о ней. Наташу несколько огорчил слух о том, что ее подобрал ведущий передачи о шоу-бизнесе Лев Старожилов. «Завистницы распускают слухи», — решила Наташа. «Она вышла замуж по расчету, — говорили про нее, — делает все на деньги мужа, на его деньги и раскрутилась, если бы не он — грош ей цена», — говорили злые языки. «Проверим», — решила Наташа и отправилась брать интервью. Поехали они с Ильей на редакционной машине.

По дороге ей на глаза попался рекламный плакат в оливково-красных тонах. На нем была изображена черноволосая девушка в прозрачных трусиках и бюстгальтере. Надпись на плакате гласила: «Самая дорогая девушка Флориды». «Неплохое название для материала о самой дорогой журналистке… Ну, одной из самых…» — подумала Наташа.

Во время интервью Наташе почти не пришлось задавать вопросов. Элла сама рассказала о том, как приехала в Москву из далекого Мурманска, не зная в столице никого и ничего, поступила на факультет журналистики и закончила его, как подрабатывала моделью, работала в группе поддержки малоизвестного певца, участвовала в чужих программах, как встретила Старожилова — лучшего телепродюсера, какого когда-либо знала. По ее словам, недавно ей сделали предложение поработать в Америке, и сейчас она раздумывает и всерьез занимается английским. Получалась неплохая история о селф-мейд вумен.

Элла в подробностях рассказала и историю своей любви — о том, как встретила на приеме будущего мужа, как трогательно и старомодно он за ней ухаживал, как долго она притворялась недоступной, влюбившись в него с первого взгляда.

Наташа спросила: «А как же семья?» Элла странно на нее посмотрела и сказала: «Для настоящей любви нет преград». «Вот это женщина!» — подумала Наташа.

Расстались они почти подругами. Так считала Наташа.

Вернувшись в редакцию, Наташа долго изучала, разложив на столе, женские журналы, подмечая интересные, на ее взгляд, аннотации, названия статей и рубрик. «Сотвори сама» — да, может быть… «Начать все сначала» — это о ком-то другом… «Окружите себя красивыми вещами — это возбуждает нервную систему» — при чем здесь это? «Знаете ли вы, что такое новая роскошь?» — нет… «Вот это ворлд-класс» — не по-русски, для тупых американок… «Она этого достойна» — так себе… Рубрика «Успех» — жалко, что такая уже есть в каждом издании…

Наташа еще полистала журналы и отодвинула стопку в сторону. Открыла чистый лист в компьютере и напечатала крупными буквами: «Самая дорогая девушка Мурманска».

XII. История любви (ноябрь — декабрь)

Илья проснулся от прикосновения. На своих губах он почувствовал мягкие теплые губы Марины. Вопреки распространенному правилу утром Марина выглядела так же хорошо, как и вечером. Занятие любовью с похмелья было еще более восхитительно, чем занятие любовью спьяну. Илья старался не дышать на нее перегаром. Но даже эта мысль и головная боль не могли испортить утра, когда иллюзия стала осязаемой реальностью.

— Придется жениться, — пошутил Илья, стоя под душем вместе с Мариной.

— Так сразу и жениться, — засмеялась Марина.

— Ну зачем же сразу? Надо все хорошенько обдумать. Дней пять…

Марина улыбалась. Она тоже любила фильм «Москва слезам не верит».

— Надо потренироваться. Пожить немного друг с другом…

Илья не верил своим ушам. О большем он не мог и мечтать.

На работу они поехали вместе. Марина жила одна, но в этот вечер они снова были у Юры, собравшись той же компанией. И третью ночь они провели у Юры. Половину рабочего времени Илья висел на телефоне в поисках квартиры. В субботу утром они вместе пошли смотреть предполагаемое жилье. Квартира Илье понравилась, но неожиданно хозяева попросили за нее больше, чем обещал агент. Марина предложила, раз они будут жить вместе, вносить часть арендной платы. Илью это немного покоробило, но в конце концов он решил, что это вполне эмансипированный европейский подход. И согласился.

Они начали жить вместе. Когда Илья, задержавшись на работе, шел домой, ему всегда хотелось побыстрее дойти до угла соседнего здания. И тогда каждый раз в том месте, где дорожка выворачивала напрямую к их дому, он с надеждой смотрел на свое окно. Вид освещенных изнутри голубых штор переполнял его теплой детской нежностью, и он торопился еще сильнее. Когда окно было темным, ему становилось грустно и спешить уже не хотелось. Войдя в квартиру, он не мог ничем заняться и ждал ее, хотя она всегда заранее предупреждала, когда придет, если ей нужно было задержаться.

Иногда она приходила поздно и пьяной. Тогда она плакала, а он ее утешал. Он знал, что она ему не изменяла, потому что чувствовал ее, видел всю и не находил в ней хоть капельки неискренности. Она плакала потому, что ей было противно общаться с «богатыми уродами», у которых душа умещается в бумажнике. Впрочем, так она говорила о них только когда была пьяной. Почти каждую ночь накануне выходных, несмотря на мороз или слякоть, они подолгу гуляли по городу. О чем бы ни говорил Илья, Марине все было интересно, она задавала вопросы только по существу, слушала внимательно или удивлялась, когда он говорил что-то особенно, на его взгляд, значимое и интересное.

Марина прекрасно готовила и никогда не предлагала сходить в ресторан или в дорогой клуб. Она отдавала себе отчет в том, что они могут себе позволить, а что — нет.

Даже Катя почти не появлялась у них. Зато часто бывали приятели Ильи.

Илья предложил Марине бросить работу, но она сказала, что не может позволить себе жить нахлебницей и хочет чем-нибудь заниматься. Тем более что ей что-то обещали какие-то знакомые. Ему это понравилось. Он не хотел, чтобы она сидела дома, если ей скучно. Ему хотелось, чтобы ей не было скучно.

На работе они стали держаться подчеркнуто нейтрально по отношению друг к другу, и только Катя знала, что они живут вместе. Потом Марина сообщила ему, что ей предложили создать туристическое агентство, благо потенциальные клиенты у нее есть. Ей и так часто приходилось отправлять своих «почти моделей» в Испанию или Таиланд. Илье не понравилось, что она будет днем находиться вдали от него, и он сказал ей об этом. Но все равно лучше заниматься туризмом, чем тем, чем она занимается. И Марина с Катей переехали из своего офиса куда-то в центр.

Однажды она спросила его, когда они поженятся. Он сказал, что надо еще «притереться друг к другу», еще подождать и проверить их любовь временем. Спустя месяц она задала ему тот же вопрос, и он ответил, что жениться стоит только тогда, когда они решат завести детей.

Однажды он возвращался домой позже обычного. В окне не было света. Как всегда в таких случаях, Илье стало грустно, но не более того. Он открыл дверь, в квартире его встретила темнота. Илья разделся, прошел в комнату и ощутил неприятное беспокойство. Он вышел на кухню и увидел на столе тетрадный листок. На клетчатой поверхности было написано крупными буквами таким родным, милым почерком: «Илья. Я встретила другого человека. Вещи забрала. Не звони мне больше. Марина». Илья опустился на стул. Он чувствовал себя обманутым. Ему казалось, что это какая-то злая шутка. Он бросился в комнату — вещей Марины действительно не было. Ни на диване, ни на столе, ни в шкафу. В прихожей не было ее тапочек.

Он с грустью подумал, что она забрала и тигренка, которого он ей подарил. На душе стало теплее и еще больнее. Он повертел в руках телефонную трубку, но не стал набирать номер ее мобильного.

В голове возникла неожиданная мысль. Он вернулся на кухню и посмотрел на записку. Под подписью стояла дата: 14 декабря. С запиской в руке он вернулся в комнату и посмотрел на календарь. Неужели так и есть? Прошло ровно три месяца с той ночи у Юры, с того разговора под душем. Случайность?

На следующий день он позвонил ей на работу, но там ответила Катя. Она передала ему просьбу Марины, чтобы он ей больше не звонил. Мобильный Марины был отключен.

Теперь вечерами Илья оставался дома один. Он ужинал на скорую руку, смотрел телевизор и ложился спать. Один. Илья старался разобраться в своих чувствах. И тогда он думал, что причина подавленного состояния в том, что инициатором разрыва впервые оказался не он, а его девушка. Ему казалось, что его обыграли. Но еще он чувствовал грусть и нежность. Такого как с Мариной, у него никогда и ни с кем не было.

И еще он не знал, что делать с квартирой, одному снимать ее было слишком дорого.

XIII. Психотерапевт (декабрь)

Трехметровый кирпичный забор, КПП с железными воротами и солдатами остались позади. Вычищенная от снега и ровная, как стол, дорога вела к даче. А дача министра по налогам и сборам являла собой трехэтажный безвкусный особняк из красного кирпича.

На окруженной сугробами площадке перед ней автомобиль остановился, сидевший на переднем сиденье охранник вышел и открыл заднюю дверцу. Теперь и доктор вышел из машины. Он почти привык к этой традиции, объяснявшейся якобы требованиями безопасности, но, по мнению Алексея, имевшей причиной растущее чувство собственной значимости тех, кому открывают дверь, и банальный страх, растущий, как на дрожжах, на текущих криминальных сводках. Хотя нет, главное, наверное, все-таки собственная значимость…

Алексей был психотерапевтом. Вернее, он закончил мед с дипломом невропатолога, но жизнь заставила его уйти из государственной медицины и устроиться помощником к психотерапевту, который называл себя известным целителем. У него Алексей проработал год, потом поменял место работы — ему предложили более выгодную. Потом еще раз — там была богаче клиентура. Вернее сказать, это была постоянная и необычная клиентура.

— Пойдемте, — сказал охранник и показал на крыльцо.

Поднявшись по ступеням, они остановились у зеркальной двери. Охранник нажал незаметную кнопку на стене, что-то пробормотал в микрофон, послышался тихий гудок, и он толкнул дверь.

— Проходите.

— Добрый день, — приветствовал их коротко стриженный, с бычьей шеей молодой человек в черном костюме, оказавшийся сразу за дверью. — Раздевайтесь.

Алексей снял пальто и передал его бычьей шее. Тот повесил пальто на вешалку и повернулся к Алексею:

— Оставьте здесь все, что у вас в карманах.

Алексей выложил на стол кошелек, ключи, записную книжку. Охранник взял какой-то черный предмет, похожий на огромную скрепку для галстука.

— Разрешите, — произнес он дежурное волшебное слово и провел черным предметом по одежде Алексея, потом сказал: — Поднимите руки, — и ощупал врача — туловище, ноги, руки.

Охранник снял с Алексея часы, извлек из его одежды ручку, носовой платок, мелочь. Все, что находил, он складывал на столике. Потом снова провел металлоискателем по одежде гостя.

— Мы положим это в сейф, — он кивнул на предметы на столике, — не беспокойтесь. Шеф вас ждет.

Алексея повели по коридору, через высокий роскошный холл первого этажа, по зеленой ковровой дорожке, покрывавшей мраморные ступени широкой лестницы с позолоченными перилами, на второй этаж. Он вдруг почувствовал себя бильярдным шаром, катящимся вверх по зеленому сукну.

В небольшой для огромного здания комнате с окном во всю высоту стены сидел невзрачный человек в свитере, джинсах и домашних тапках. Он поднялся навстречу и протянул Алексею руку, глядя прямо в глаза:

— Здравствуйте, доктор. — И кивнул охраннику: — спасибо, все.

Тот ушел.

— Вас хорошо рекомендуют. Садитесь. Как вас зовут?

— Чумаков Алексей Павлович.

Алексей устроился в большом кожаном кресле напротив клиента.

— Алексей, — повторил, запоминая, клиент. — А меня называйте Владимир. Наверное, нужно как-то неофициально, ведь у нас будет сеанс…

Сухая серая кожа и мешки под глазами выдавали в нем любителя спиртного.

— Да. Давайте приступим.

— Может, сначала хотите чего-нибудь выпить… с дороги? Кофе, чаю…

— Да нет, спасибо.

— Может, коньяку… Леша?

— Нет, что вы, я же на работе. И называйте меня лучше доктор.

— Хорошо, доктор. А я с вашего позволения коньячку. Может, все-таки выпьете рюмочку?

— Нет, ни в коем случае.

— А мне-то можно?

— Ну, это к другим врачам. А для меня даже лучше, если вы снимете напряжение.

Владимир открыл дверцу в столике, достал бутылку и рюмку, наполнил ее до краев, пригубил, медленно отпил половину, наслаждаясь ощущением, и поставил недопитую рюмку на стеклянную поверхность столика. В этом уютном дачнике трудно было угадать министра, ежедневно управляющего огромным аппаратом, сотнями и тысячами людей, жестко отдающего распоряжения, от которых зависело благополучие миллионов людей.

«Впрочем, может, он и не отдает никаких распоряжений. Хотя благополучие людей от него точно зависит», — подумал доктор. Когда он выезжал из конторы, шеф сказал, что первым клиентом на сегодня будет министр. «Министр — это что, кличка?» — пошутил тогда Алексей. «Может, и кличка, но для тебя он в первую очередь клиент», — сухо ответил шеф, давая понять, что разговор окончен.

— Владимир, давайте приступим, — начал Алексей. — Постарайтесь расслабиться. Было бы хорошо, если бы вы прилегли на диван.

— Это обязательно?

— Желательно. У вас есть причина обратиться ко мне, и, вероятно, причина весомая. Что вас мучит, что беспокоит? — Алексей говорил уверенно и спокойно, стараясь не думать, что зависит от своего собеседника значительно больше, чем тот от него.

— Я доверяю вам, доктор. Это доверие многого стоит. — Пациент сел на диван.

— Будьте уверены. Для меня то, что вы скажете — это как тайна исповеди. Кстати, если вам будет удобно, можете лечь и закрыть глаза.

— Зачем? — вдруг напряженно спросил министр. — А, в смысле, как в западных фильмах?

— Ведите себя так, как вам удобно, и постарайтесь расслабиться. Рядом с вами друг. Так что вас беспокоит?

Пациент помолчал, будто прислушиваясь к себе, потом, подыскивая слова, неуверенно начал:

— Понимаете, доктор… Вы видели, наверное, такую рекламу: «Заплатите налоги и спите спокойно».

— Да, кажется, видел.

— До этой рекламы я спал спокойно. Перед тем как она вышла на экраны, рекламное агентство показывало ее у нас. После этого предварительного просмотра я не могу заснуть. Кстати, этот вот… этот момент про выключатель мы уже вместе придумали…

— А что там про выключатель? — перебил Алексей.

— Ну, если помните, там мужчина, который не заплатил налоги, не может заснуть. Он встает с постели, щелкает переключателем ночной лампы…

— А зачем он щелкает переключателем?

— Он нервничает. И там такой подтекст, что он стал чуть ли не импотентом.

— Чуть ли?

— Он просто не может.

Алексей никак не мог сосредоточиться на новых чужих проблемах:

— Значит, рекламный ролик…

— И потом были еще два.

— Еще два чего?

— Два рекламных ролика. Вы их должны были видеть. Сейчас только о них и говорят. Там такой сюжет: «Наши учителя не получают зарплату. Пожалуйста, заплатите налоги». И второй — про пенсионеров. Что-то такое: «Наши пенсионеры не получают пенсию, пожалуйста, заплатите налоги».

— Да, кажется, видел. Теперь вспомнил, — кивнул Алексей.

Он конечно же помнил эти ролики и помнил известный анекдот на эту тему, когда чиновник в кадре обращается к зрителям: «Граждане, нам стало нечего воровать, пожалуйста, заплатите налоги».

— Что же вас все-таки беспокоит?

— Так я же и говорю. Я не плачу налоги.

Это было совсем не то, что ожидал услышать Алексей. Будь он не на работе, он бы удивился, или рассмеялся, или разозлился — в зависимости от ситуации. Здесь же он должен был говорить так, чтобы пациент стал как можно откровеннее, чтобы он смог открыться, чтобы они вместе могли разобраться в его чувствах. Пациент должен чувствовать уверенность в словах врача, а врач должен говорить так, чтобы эта уверенность стала для пациента надеждой, первой прочной ступенькой на пути к выздоровлению.

— Многие не платят налоги, — произнес он с ударением на первом слове. — Вернее сказать, почти все не платят налоги, — сказал Алексей и, поймав на себе подозрительный взгляд, осекся и пожалел о том, что решил успокоить министра таким образом.

Тот помолчал и продолжил:

— Нет, вы не поняли. Я, конечно, законопослушный налогоплательщик. Я не плачу налоги потому, что моя зарплата ниже некоторого минимума, а если бы у меня было еще какое-то второе место работы, то, конечно, я бы платил…

— Тогда я не понимаю.

— Что вы думаете, все это, — Владимир подался вперед и махнул рукой, обводя комнату, — на министерскую зарплату? То есть, конечно, все по закону, определено государством, по закону приватизировано — не подкопаешься, но…

— Что еще?

— Ну сын у меня учится в Англии.

— Так ведь все законно?

— Да, все законно, не придерешься. Но знаете, сейчас часто говорят, и по телевизору в том числе, раз не заплатил налоги — значит, уворовал у бабушки, у военного там. Это все — моя идея. В том смысле, что именно мы — заказчики этой информационной кампании по промыванию мозгов. Может, банкир, через которого проходят бюджетные деньги, и ворует у бабушки, но при чем тут бабушка, которая торгует после работы своими огурцами, то есть имеет побочный заработок? Она, что ли, ворует у пенсионеров или у военных?

— Хорошо, успокойтесь. Значит, вас беспокоит то, что вы по совести не платите налоги?

— Да нет же, они мне по фигу. Какая совесть? Это понятие абстрактное. Слышали выражение: «Заплати налоги и спи спокойно… на лавочках, в подвалах, на вокзале». Шею бы свернул этому шутнику…

— Так что же тогда вас беспокоит?

— Как вы не понимаете… Я… как бы это сказать. Мне кажется, что я становлюсь импотентом. Я обращался к урологу. Мне говорят, что причина — не в сосудах там… В общем, причина — психологическая.

— И что вам посоветовали?

— Посоветовали… не с женой.

— И…

— Ну вы же понимаете, был бы я простым человеком…

— Понятно, положение не позволяет. Но все-таки вы пробовали.

Владимир гаденько замялся:

— Почему вы так решили?

— Потому что, не попробовав, вы не обратились бы ко мне.

— Но, доктор, это между нами.

— Конечно, Владимир. Я же врач, а не газетчик, — успокоил его Алексей.

— Да, знаете, что еще самое противное? В правительстве у меня… можно сказать, кличка главный наложник.

— Как давно это началось?

— Что началось?

— Ваше недомогание.

— С год, наверное.

— И врачи говорят, что причина — здесь… — полуутвердительно произнес Алексей, дотронувшись пальцем до головы.

— В том-то и проблема, доктор.

«Забавно, — подумал Алексей, — он сам надоумил рекламщиков использовать те приемы, которые бы воздействовали на него страшнее всего». И спросил:

— Так, скажите, Владимир, вы женаты один раз?

— Да.

— А ваши родители? — Алексей ступил на привычную твердую почву, которая была очень зыбкой для пациентов. Отвечая на такие «фрейдовские» вопросы, они начинали смотреть на него с суеверным страхом. Может быть, те, кто что-то слышал о психоанализе, ощущали его пальцы, что-то нащупывающие в черных глубинах их предательского подсознания. Или, может, Алексей просто льстил себе.

— Они до сих пор женаты.

— Один раз на всю жизнь… — Алексей сделал ударение на этой фразе. Так он расставлял «вешки», которые должен был запомнить клиент. — А вы помните ссоры между родителями?

— Это так важно?

— Думаю, да. Так ваши родители ссорились?

— Да. Они иногда и сейчас ссорятся.

— Позвольте нескромный вопрос: а почему они не разводятся?

— Ну, сейчас уже, наверное, поздно.

— Только поэтому?

— Ну, может быть, они опасаются, что как-то подведут меня… Хотя не знаю, у них всегда были какие-то на то причины. Думаю, они всегда считали, что брак — это раз и навсегда.

— На чьей вы стороне?

— Это их дела. Хотя в детстве я жалел мать. — Чиновник замялся.

Алексей помолчал, потом тихо и глубокомысленно произнес:

— Все правильно. Думаю, я знаю, в чем причина вашего недуга. Но надо еще проверить…

— Мне советовали пообщаться с другими женщинами.

— Но вы испытывали комплекс вины.

— Ничего я не испытывал. И не внушайте мне этот комплекс сейчас.

— Видите ли в чем дело, Владимир. Вы можете не чувствовать никакой вины. Но, вероятнее всего, она сидит в вашем подсознании. Так же, как вас гложет мысль о том, что вы не платите налоги, призывая к этому других.

— Я же говорю, что плачу налоги.

— Формально — да. Но ваше недомогание мучит вас не формально. И мы должны найти реальную причину этого и реальный выход из положения. Попробуйте не возражать, если я сформулирую что-то не очень точно. Я создам некоторую психологически логическую конструкцию, а вы попробуйте ее принять. Если же вам покажется, что я совсем не прав, поделитесь сомнениями. Итак, вас мучит мысль о том, что вы пользуетесь благами, которые, мягко выражаясь, не рекламируются. При этом вы призываете других честно сознаться в том, какими благами пользуются они, и «поделиться» ими — заплатить налоги. Вы испытывали подсознательное — по Фрейду — влечение к матери, но на вашем пути всегда стоял отец. И вы чувствовали, что он является для вас препятствием не по своей воле — он должен был стоять там, где стоит. И делать то, что делает. В том числе — выполнять свои супружеские обязанности — именно обязанности. Долг. — Здесь Алексей опять поставил «вешку». — И если даже он не выполнял их, то оставался супругом — возможно, ради вас. Так же, как многие люди платят или не платят, но должны платить налоги, исполнять свои обязанности налогоплательщиков, в том числе ради вас, чтобы вы могли пользоваться теми благами, которыми пользуетесь. От вас, возможно — только возможно — требуется то же. То есть играть по тем же правилам, которые вы навязываете другим людям. И здесь начинается противоречие: вы формально исполняете свой долг — как ваш отец формально оставался главой семьи, но, с другой стороны, не можете его исполнять. И эта ваша неспособность переносится в другую сферу вашей жизни — половую. Вы не платите своеобразный налог своей жене.

— Да я бы с радостью…

— Но речь здесь идет не только о вашей жене. Потому что — чего проще — изменить ей и все. Чтобы произвести перенос, нужна полная аналогия — полный перенос. Именно поэтому ваш организм поступает так, что вы не хотите никого, вернее, не можете никого. Происходит еще одно, более глубокое, замещение: эти другие женщины — тоже налогоплательщики…

— Так вы советуете мне предложить законопроект, чтобы и они платили налоги?

— Прошу вас не перебивать меня. Но, если на то пошло, вы прекрасно знаете, что те, другие женщины, уж точно не платят налоги.

— Вы думаете, это какие женщины? Вы думаете, мной не могут заинтересоваться приличные женщины?

— Так… А вы о каких женщинах говорите?

Чиновник поперхнулся и замолчал. Алексей продолжал:

— Ну ладно, мы отвлеклись. Вы находитесь в сложной ситуации — в плену детских комплексов. И не факт, что нужно их ломать. Думаю, что из ситуации можно выйти с меньшими потерями. Надо распутать саму ситуацию.

Алексей был спокоен: этому импотенту не в чем будет его упрекнуть. Сначала ему придется уплатить все налоги и отказаться от побочных доходов, и только потом он сможет предъявить претензии по поводу лечения. Алексей был уверен, что, будь такие претензии предъявлены, всегда отыщется что-то еще, за что чиновник не платил и в получении чего не мог и сознаться кому-либо, кроме, естественно, самого себя. Сам и будет знать вечную причину своего бессилия — вечно недоплаченные налоги. В том, что он никогда не заплатит всего, Алексей не сомневался. Этот больной всегда сам будет выбирать импотенцию.

— Скажите, доктор, а что, если — частичная уплата налогов? Например, оплатить дом? — Зерна, зароненные Алексеем, давали корни.

«Ему и больно, и смешно, а… а мать грозит ему в окно», — всплыли в памяти Алексея заученные в школе строки, но он авторитетно ответил:

— Для того чтобы убедиться в правильности моей гипотезы, мы проведем еще несколько сеансов. А позвольте спросить: почему вы так ставите вопрос?

— Видите ли, боюсь, что все оплатить невозможно. Я даже не знаю всего до мелочей.

— Думаю, что мелочи не в счет. Если вы говорите о каких-то мелочах, ну, подарках, скажем… Всех подарков никто не помнит.

— Вы не понимаете. Ведь можно сказать и так, что все это — подарки! Вы понимаете: ВСЕ!

Доктор задумался. Конечно, это не просто хорошо, а очень хорошо — не просто получить деньги с клиента, но и сделать из плохого человека хорошего, подарить государству не последнего налогоплательщика, добавить денег в казну — глядишь, лишнюю копейку какому-нибудь пенсионеру заплатят, а Алексею на том свете зачтется… У него в голове рождались фразы, которые могли бы помочь убедить министра в необходимости платить все: «Нельзя ехать на половине мотора». Или: «Бессмысленно частично надувать шины». Или: «Не полностью надутый шар не полетит»… Нет, пожалуй, лучше так: «Нельзя обратиться в истинную веру наполовину». Но, с другой стороны, зачем резать золотоносную курицу? Какой нормальный доктор сегодня лечит сразу? Правда, Андрей советовал обойтись одним сеансом. Но тут действительно не очень понятный случай. Как же быть?

— Как же быть?.. — задумчиво произнес Алексей. — Вот как мы поступим. Вы должны твердо определить для себя то, что поддается декларированию. Задекларировать и оплатить налоги. Как задекларировать, думаю неважно. Как сочтете нужным. Важен сам факт. При этом важно декларировать не что попало. Определить круг доходов, как бы это сказать, наиболее вопиющих, что ли. Тех, которые беспокоят вас в первую очередь. Думаю, мы сможем отследить позитивное движение.

— Значит, это будет еще не все?

— Посмотрим, может быть, этого будет достаточно. Знаете, как горнолыжнику необходим первый толчок, первое, так сказать, позитивное движение.

— И что? Я заплачу налоги, а где гарантии?

— Какие гарантии вы имеете в виду? Вы же сами поняли, в чем причина. Я вам ее показал. Дальше ваше право поступать так, как находите нужным. Право выбора.

Министр помолчал и наконец выдавил из себя:

— Думаю, нам надо будет еще встретиться.

— Есть смысл встречаться тогда, когда вы станете выполнять, так сказать, предписание. Через месяц, допустим, если, конечно, вы сможете. Я хочу сказать, если работа позволит.

— Смогу. — Министр сделал пометку в блокноте, лежавшем на телефонном столике рядом с диваном..

— Значит, через месяц после того, как вы выполните предписание.

— Это когда же?

— Ну, может быть, так: после того, как вы начнете его выполнять и для себя твердо решите выполнить его до конца. Вы должны понимать — себя не обманешь. Если вы оставите хоть одну лазейку в подсознании — толку не будет.

— Вы не курите, доктор? — Получив отрицательный ответ, министр достал из того же места, где был коньяк, сигареты и зажигалку. Прикурил сигарету, затянулся. Посидел молча несколько минут и наконец повернулся к собеседнику:

— Я должен вас отблагодарить, доктор.

Может, он подумал, что Алексей не уходит, ожидая денег?

— Доктор, а вы собираетесь декларировать ваш гонорар?

Этот вопрос застал Алексея врасплох.

— Думаю, это зависит от того, приняли ли вы решение лечиться.

— Возьмите этот портсигар. Уникальная вещь. Раритет. Из чистого золота. Это подарок.

— Но… я не могу принять такой подарок. Он стоит, наверное…

— Я не знаю, сколько он стоит. Считайте, что я совершаю первый шаг… прочь от золотого тельца. — Он положил портсигар на стол перед Алексеем. — Берите.

И Алексей взял:

— Спасибо.

— Вам спасибо. Всего доброго. — Министр поднялся, протянул руку: — Все, о чем мы говорили, — строго между нами.

— Безусловно. Всего хорошего. — Алексей пожал протянутую руку.

— Найдете дорогу?

— Думаю, что да.

Испытывая облегчение и приятную тяжесть во внутреннем кармане пиджака, Алексей вышел из комнаты. На обратном пути его взгляд снова притянула к себе зеленая дорожка. Но теперь он подумал, что это — огромный игральный стол. Он был пуст. Раньше на нем лежали фишки, делались ставки… «Хотя какая я, на фиг, ставка», — подумал Алексей и спустился вниз. На выходе ему вернули вещи. Машина стояла у крыльца. Там его встретил сопровождающий, открыл заднюю дверцу. Алексей сел. Машина тронулась.

— Теперь куда? — спросил Алексей.

— По плану, — ответил сопровождающий.

XIV. Управление государственными ресурсами (декабрь)

Десятого декабря в редакции был праздник, день рождения журнала — три года с момента основания. Илья пригласил своего старого друга Диму, с которым недавно возобновил отношения. Дима работал в МИДе. Когда лет пять назад он приезжал из командировки в «отпуск на родину», Илье показалось, что Дима сильно изменился, и не в лучшую сторону. Всем своим поведением тогда он подчеркивал свое превосходство над общими знакомыми, и Илье было неуютно со старым другом. Когда же два месяца назад дома у Ильи раздался звонок и он услышал в трубке голос Димы, то не уловил в нем тех неприятных ноток, которые так задели его когда-то. Они договорились о встрече, ходили до самой ночи по замерзшему городу, пили пиво, делились проблемами. Дима к тому времени проел все деньги, накопленные за время командировки, и язвил по поводу бывших однокурсников, которые не избрали государственную службу в качестве поля приложения сил. Расстались они пьяными и довольными встречей. С тех пор они иногда созванивались, Илья несколько раз приглашал Диму навестить его на работе, тот обещал, но так и не добрался. В этот раз Илье удалось соблазнить Диму грандиозной пьянкой и толпами фотомоделей.

Против ожидания общее веселье не особенно порадовало мидовца. Он держался скованно. После официальных поздравлений и представления некоторых гостей он совсем погрустнел. На фуршете он попробовал расслабиться с помощью шампанского, но все же старался быть рядом с другом.

Во время фуршета к Илье подошла роскошная дама с ярко крашеными волосами, лет тридцати — тридцати пяти. Она засыпала его какими-то малозначащими вопросами, при этом с интересом поглядывала на Диму и постоянно улыбалась, демонстрируя изумительно белые зубы. Илью кто-то позвал, и Дима решил поддержать разговор.

— А вы… работаете? — спросил Дима у белозубой блондинки.

— Да, конечно. Я — дизайнер.

— В смысле? — спросил Дима.

— Я дизайнер по интерьерам.

Дима с сомнением посмотрел на блондинку:

— И как сейчас обстоят дела с дизайном интерьеров?

— Великолепно. Я создаю интерьеры жилых помещений. Как правило, квартир. Я бы сказала, моя профессия — моделировать пространство. И эта услуга, — она со значением посмотрела на Диму, — нынче дорого стоит на рынке.

— Насколько дорого?

Блондинка в свою очередь смерила его взглядом, что-то взвешивая, и, будто отбросив сомнения, начала объяснять:

— Ну вот смотрите. Я покупаю квартиру. Желательно, в центре. Ведь квартира должна быть эксклюзивной. Ну, допустим, за двести тысяч. Я вкладываю в нее еще, скажем, двести — двести пятьдесят тысяч…

— Это с работой?

Блондинка посмотрела на него уважительно:

— Да… допустим, с работой.

— Ого.

— Видите ли, это, конечно, зависит от многих факторов — не существует общих цифр или расценок. Я, конечно, понимаю, что моя работа — эксклюзив, но я не стараюсь загнать цену повыше. В конце концов, деньги для меня — не главное.

— И что в результате? — заинтересовался Дима.

— И продаю — тысяч за шестьсот, — ответила дама, по-своему поняв Димин интерес к цене.

— И покупают?

— Разумеется. Это же эксклюзив — в единственном исполнении. Вы можете посмотреть мои работы в журнале «Дом и интерьер», «Искусство дизайна», «Салон» — они часто печатают фотографии моих работ.

— Скажите… Дело в том, что я знаю многих дизайнеров, ну, может, не по интерьеру, но у меня много знакомых в рекламном мире… Как это: вы сидели-сидели дома и вот просто так решили стать дизайнером по интерьерам.

— Ну почему просто так? Я с детства любила рисовать. Нашу с мужем квартиру оформляла я. Потом я закончила двухмесячные курсы по дизайну интерьеров, так что…

— А как вы оформляете квартиру?

— Я ее не оформляю — я ее моделирую. У меня есть архитектор, у меня есть прораб, у меня есть снабженец и бухгалтер. Все не так просто. Потом, понимаете, — она лукаво улыбнулась и опустила глаза, — эта работа позволяет мне чувствовать себя независимой. Я не сижу на шее у мужа. Я знаю, что способна сама зарабатывать и могу содержать не только себя, но и детей.

Она выдержала паузу, давая Диме возможность по достоинству оценить ее самостоятельность, и спросила:

— А у вас какой бизнес?

Дима задумался, затягиваясь сигаретой:

— У меня очень сложный бизнес…

Она внимательно смотрела на него. Он продолжил:

— Я занимаюсь регулированием государственных ресурсов.

— Да? Как интересно. Я тоже хотела бы заниматься регулированием государственных ресурсов. Где этому можно научиться?

— Где? Попробуйте в МГУ или в МГИМО, например. В Институте управления…

В этот момент, к великому облегчению Димы, вернулся Илья.

— Я свободен, — сообщил он Диме, — можно ехать.

— А вы — фотограф? — спросила у Ильи блондинка.

— Да. Я — фотохудожник.

— Да? Это любопытно. А я — дизайнер по интерьерам. Ирина, — представилась она. — И где вы работаете?

— Журнал «Перфект».

— Да? Я знаю. Прекрасный журнал.

— Неудивительно — мы же сейчас в редакции.

— Можно вашу визитку? — спросила блондинка.

— Зачем мне визитка, когда есть вот что. — Он показал на стопку юбилейных номеров.

Собеседница молчала, с любопытством разглядывая Илью и ожидая объяснения.

— В том смысле, что там мои работы, а это лучшая визитка.

— Да, согласна с вами.

— Ты хотел куда-то идти? — спросил Илью друг.

Давно зная Диму, Илья понял, что это рекомендация в отношении восторженной дамы.

— Да, нам надо ненадолго отлучиться, — сказал он ей. — Если что, обращайтесь. Рад буду помочь. Запомните — главный фотохудожник журнала «Перфект».

— Я буду ждать вас, — пообещала блондинка.

Они направились в сторону коридора и встретили Наташу.

— Наташа, видишь, там у нас за спиной стоит роскошная крашеная блондинка? — спросил ее Илья. — Это, по-моему, твой клиент.

— Где?

— У дальнего стола, в кремовом платье с декольте.

— А… Так это же Вика Андреева! — восторженно воскликнула Наташа.

— Какая такая Вика? — спросил Дима.

— Это же известный дизайнер, жена Андреева.

— Кто такой Андреев? — в свою очередь спросил Илья.

— Андреев — это хозяин крупнейшей в Москве сети мебельных магазинов «Монд».

— Тогда все понятно, — сказал Дима. — Уникальный эксклюзив.

— Эксклюзивный уникал, — добавил Илья.

— Зря вы так, — ответила Наташа и пошла дальше в поисках знакомых лиц.

XV. Разные девочки (январь)

Наконец Илья дозвонился до Марины. «Это ты?» — спросила она. Он ответил, и она положила трубку, как бывало уже не раз. Он снова набрал ее номер, но на этот раз услышал короткие гудки. Он набрал через час. «Я же просила тебя не звонить мне», — сказала она и положила трубку. Такая реакция Марины на его звонки совсем не прибавляла ему оптимизма, и несколько дней он ходил как в воду опущенный. Его переполняли противоречивые чувства. Он ненавидел ее, он хотел отомстить ей, он снова вспоминал, как они были счастливы, как по-детски радовалась она каждый раз, когда он приходил домой. Ему было жалко ушедшего счастья, ему было жалко себя. Иногда ему казалось, что это он обманул ее, и тогда он жалел Марину. Может, он действительно ее обманул? Разве того, что она так считала, было недостаточно, чтобы убедиться в этом?

Иногда он ловил себя на желании снова сойтись с ней, чтобы потом бросить ее самому.

Как-то вечером, спустя месяц после того как Марина ушла, Илья набрал ее номер. Она узнала его и не положила трубку. Он предложил ей встретиться и поговорить.

— Где мы встретимся? — спросила она.

— Приходи ко мне.

— Нет.

— Где ты хочешь?

— Пойдем в какой-нибудь ресторан, — сказала она.

— Разве мы сможем там спокойно поговорить? — Он не хотел тратить деньги на ресторан, к тому же не мог представить, как можно объясняться во время еды.

— Конечно, сможем.

— Я хочу, чтобы мы были одни.

Они встретились в субботу в сквере у памятника Грибоедову. Ее машина притормозила в нескольких метрах от него.

Марина была в голубых джинсах и короткой замшевой куртке с меховыми отворотами.

— Привет, — сказал он, когда она подошла.

— Привет, как дела? — спросила Марина. Она улыбалась ему, как будто они не расходились и между ними никогда ничего не было. Просто как старому другу.

— Спасибо, хреново. — Он достал сигарету и наклонил голову, прикуривая. Если она сейчас тоже достанет сигарету, значит, у него будет хотя бы пять минут.

Она тоже закурила.

— Ну что? — спросила она.

— Давай пройдемся, — предложил Илья.

— Давай.

— Тебе не холодно?

— Нет, не холодно.

Они пошли по утоптанному снегу дорожки. Еще несколько затяжек, и молчание могло стать гнетущим.

— Не скучаешь? — спросил Илья.

— Зачем ты спрашиваешь…

— Ты ушла от меня, потому что прошло три месяца?

— Нет, не только поэтому.

— Почему же?

— Ты прекрасно знаешь. Проблема в тебе. — Она с грустью посмотрела на него. — Ты ни к чему не стремишься, ты готов все терпеть таким, как есть. Тебе все безразлично. И ты сам в первую очередь.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что тебе безразлично, во что ты одет, что ты ешь… Ты, наверное, вообще можешь жить без еды — на одном пиве.

— Это не самое главное. Я имею в виду, что не самое главное, во что ты одет.

— Ну, если тебе это безразлично, то это не безразлично мне. И еще мне не безразлично, как одета я и что я ем. Я хочу себе позволить одеваться так, как мне хочется.

— Одевайся.

Она готова была ответить сразу и резко, но вздохнула и сказала спокойно:

— Но я не всегда могу себе это позволить при такой жизни.

Он молчал.

— Ты принимаешь такую жизнь, а я не могу, — сказала Марина.

— Тебе нужны слава, деньги?

— Не говори глупости.

— Так тебе не нужны ни слава, ни деньги?

— Они, конечно, нужны, но… дело не в этом. Понимаешь, я женщина. Мне нужно не просто существовать. Мне нужно рожать детей, я хочу, чтобы у меня был муж, чтобы этот муж мог моих детей обеспечить. Я не хочу, чтобы они были нищими, я не хочу, чтобы я была нищей.

— Я тоже.

В воздухе появились снежинки. Они шли по дорожке вокруг покрытого льдом пруда. Дети катались на коньках и что-то весело кричали, гуляющие пары шли навстречу… Когда кто-то оказывался рядом, приходилось понижать голос. Обстановка не слишком располагала к объяснению, и они опять шли молча. По дороге вдоль сквера проносились машины, разбрызгивая снежную грязь.

— Ты ни к чему не стремишься. Тебе все безразлично, — повторила Марина с таким выражением, как будто он не слышал от нее этих слов. — И я тебе безразлична.

— Да нет, почему же…

— Для тебя нет таких понятий, как долг… Тебя обеспечивают родители. Ты знаешь, что у тебя за спиной — они.

— Тебе нужно, чтобы я чем-то увлекался или чтобы я много зарабатывал?

— Мне нужен сильный человек.

— Тебе нужен жлоб, у которого бы была куча денег, и ты готова его за это любить.

— Не говори так.

— Как?

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

— Нет.

— Я хочу любить мужчину, за которым я была бы как за каменной стеной…

— А сегодня это означает деньги, нахрапистость и пробивные способности…

— И чтобы он любил меня.

— За что?

— Любят ни за что.

Они опять шли молча. Он выбросил окурок, прикурил новую сигарету и сказал тихо:

— Вернись ко мне.

— Нет, Илья.

— У тебя кто-то есть?

— Зачем тебе?

— Потому что мне не все равно. Потому что ты мне не безразлична.

— Нет, у меня никого нет.

Он помолчал и почти умоляюще посмотрел на нее.

— Пойдем ко мне.

Она покачала головой:

— Нет.

— Пойдем. Тебе ведь все равно нечего делать.

— Я больше не хочу этого.

Ему казалось, что стоит только настоять. Он взял ее за руку.

— Нет, Илья. Я прошу тебя, не надо.

Они остановились. Она смотрела ему в глаза. И он понял, что даже если сейчас она пойдет к нему, это ни к чему не приведет.

— Мне надо идти, — сказала Марина. — Прощай. — Она обняла его одной рукой и пошла от него по дорожке.

Он смотрел на ее изящную фигурку в голубых джинсах и короткой замшевой куртке. Эта фигурка вызвала в нем прилив жалости. Была ли это жалость к себе, к тому, что прошедшее никогда не повторится, к тому ли, что он теряет этого милого, дорогого ему человека? Была ли это грусть о тех тихих, по-детски трогательных встречах каждый вечер? Он проследил за тем, как она садится в свой белый жигуленок, как он отъезжает…

На улице потихоньку смеркалось. «Мы в ответе за тех, кого приручили», — вспомнил он известную фразу. «Хотя кто кого приручил?» — думал Илья.

По дороге домой он выпил бутылку пива. Не хотелось идти к родителям и не хотелось быть одному. Из таксофона он позвонил Юре и пригласил его к себе на съемную квартиру. Юра, вероятно, что-то почувствовал в его голосе и спросил, что случилось. Илья сказал, что только что встречался с Мариной.

— И что?

— Ничего.

— Ладно, сейчас приеду. Взять что-нибудь?

— Здесь возьмем.

— Ладно, через час буду.

Через час они пили водку, говорили о жизни и о женщинах.

— Я думаю, что она права, — вещал Юра, когда они уже выпили полбутылки. — По крайней мере, искренна. Ведь любовь — это чувство. Это — на уровне подсознания. Как на уровне подсознания женщина стремится найти мужчину, так на уровне подсознания она стремится найти добытчика. Не просто самца, но охотника или воина… Поэтому она с замиранием сердца и смотрит на того, у кого есть деньги, у кого есть власть. Это не просто голый расчет или проституция. При прочих равных она выберет именно такого. И влюбится, именно влюбится в такого.

Юра снова аккуратно наполнил рюмки.

— Слушай, но существуют же искренние чувства, основанные на искреннем влечении, совпадении душ… Что-то же назвали любовью.

— Любовь придумали русские, чтобы не платить деньги. — Юра улыбнулся собственной шутке. — Извини, пожалуйста… Так что влечение к сильному это и есть любовь. В том числе. Отчасти.

— Может, ты и прав, но как-то грустно об этом думать.

— Помнишь поговорку? «Есть ли женщины, которых нельзя купить?» — «Есть, но они стоят очень дорого».

— Это не поговорка. Это — крылатое выражение.

Водка и общение с Юрой сыграли свою роль. В освещенной теплым светом комнате, когда за окном была темнота, казалось, что весь мир сосредоточился здесь.

— Любовь зла, — произнес Юра, выдохнув после рюмки. — Может, ей и нужен такой, который бы ее в грош не ставил. Я имею в виду Марину.

Водка подошла к концу, они взялись за пиво. Внутри было уже тепло, но голова казалась ясной.

— Кстати, о любви… Представь такую картину, — опять начал Юра, затягиваясь новой сигаретой и держа в руке пластмассовый, задуманный как одноразовый, стакан с пивом, — у меня есть знакомая. Ну как знакомая, так, соседка…

— Представляю такую картину.

— Подожди. Так вот, она как-то рассказала историю насчет детей. Скажу честно, сначала не понял — шутит она или всерьез. У нее есть подруга, ну, не знаю, насколько близкая. Ее муж раньше служил в ОМОНе или что-то такое…

— Чей муж?

— Ну, подруги. Так вот, этот муж устроился телохранителем к кому-то в правительстве.

— В смысле?

— Ну, к какому-то члену правительства. Не знаю…

— А при чем здесь дети?

— Так слушай. Они свою девочку отправили в гимнастическую секцию.

— А сколько ей лет?

— Кому?

— Девочке.

— Ну, лет, по-моему, двенадцать.

— Нормально. Хотя, если серьезно заниматься гимнастикой, можно было начать и пораньше.

— Так вот, представь себе, как меняются люди. Или, я не знаю, может быть, это воспитание. Моя соседка рассказывает — пришла она как-то к ним на праздник…

— В эту семью, где охранник? — уточнил Илья.

— Ну да. Так вот, все сидят за столом, и этот муж — охранник — во главе. И все к нему относятся как к богу. И называют его не иначе как «наш спонсор».

— Жена называет?

— Все называют. Вся семья.

— Странно.

— Слушай дальше. Заканчивается обед. Всем дают компот — ну, варенье, разведенное в воде. А перед ним стоит пакет с соком — «Это — для нашего спонсора» — и наливают только ему. Представляешь?

— Идиот, что ли? — наконец заинтересовался Илья.

— Ну уж не знаю… Ты подумай, что с людьми власть делает.

— При чем здесь власть?

— Я так думаю, что это влияние новой работы. И еще — как-то моя соседка спрашивает подругу, ну, жену охранника: «Как, мол, дочь учится?» — «Нормально», — отвечает та. «А математика?» — «Ну, математика три, но нам это и не нужно». — «А история?» — «История тоже тройка, но нам это и не нужно». — Юра сделал недоумевающее лицо: — Ну, а в общем-то понятно, что родители уже в таком возрасте детей к чему-то готовят, знают или планируют, кем они будут.

— Логично. Хотя, конечно, история и математика никому не помешают… — заметил Илья.

— Я тоже так считаю. И она, моя соседка, думаю, тоже. Она спрашивает: «И кем же она у вас будет?» — «Проституткой», — отвечает та.

— Что? — открыл рот Илья.

— Проституткой. На полном серьезе. И поэтому они отдали ее в секцию гимнастики.

— Ты шутишь?

— В том-то и дело, что нет.

— Может быть, она неправильно поняла?

— Моя знакомая тоже так подумала и переспросила несколько раз. Мамаша говорила вполне серьезно. Вот так вот. А ты говоришь любовь.

— Я бы удивился, если бы не было так хреново… Так это что, влияние отца — охранника?

— Думай как хочешь.

— Да неудивительно. Еще бы, представь: бедный человек, в общем-то, дурак, никогда не видел раньше вокруг такой роскоши, таких людей, которые ворочают государством. И единственные молоденькие девушки, которые купаются в этой роскоши, — это проститутки. Но все равно: я в шоке.

— Я тоже.

— Ты ведь еще ее встретишь?

— Кого?

— Твою знакомую.

— Я же говорю — это моя соседка.

— Скажи ей, пусть передаст матери этой девочки, что особенно ценятся проститутки с высшим образованием, с разносторонними знаниями, с которыми можно поговорить, пообщаться. Они сильно выигрывают у просто безмозглых кукол. Может, после этого дочка станет учиться.

Через час они допили водку и пиво, пошли гулять еще за бутылкой. История про будущую проститутку не выходила у Ильи из головы.

— А вдруг она не вырастет красавицей, — рассуждал Илья. — Дорогим проституткам ведь нужна модельная внешность… Что же, ее готовят к тому, чтобы она стояла на Тверской?

— Получается.

Морозный воздух освежал, хотелось действий. У метро, в нескольких кварталах от дома Ильи, они зашли в павильончик-рюмочную с несколькими стоячими столиками. За одним из них стояла компания подростков, за другим — толстые, уже окосевшие мужчины лет шестидесяти в кожаных куртках, из-под которых виднелись пиджаки; расслабленные галстуки сбились, воротнички белых рубашек расстегнуты на красных шеях.

Еще у одного столика три девчонки, похожие на студенток, пили водку. Илья и Юра взяли бутылку водки и удивительно легко были приняты в эту компанию. С девушками они выпили как минимум две бутылки. Девушки оказались милыми и совсем не дурами, они живо смеялись в ответ на Юрины шутки, всерьез начал дискутироваться вопрос, стоит ли идти в гости к Илье…

В этот вечер они напились. Девушки куда-то исчезли. Илья дотащил полуживого Юру в свою квартиру, где тот, не приходя в себя, заснул на диване. Благо, на следующий день было воскресенье.

XVI. Министр по делам православия (апрель)

Президент Иванов возвращался домой со всенощной. Нельзя сказать, что он чувствовал себя неловко, но какая-то неоформившаяся мысль засела в голове. Ему не удавалось ни сформулировать ее, ни избавиться от нее. Он вошел в прихожую. Услышав звук открывающейся двери, в прихожую вышла жена.

— Христос воскресе, — сказала она.

— Воистину воскресе, — ответил он, улыбаясь, обнял и поцеловал ее. Он принял эту простенькую хитрость жены быть ближе, прикоснуться к нему, поцеловать. — Христосоваться завтра будем.

— Но ведь сегодня уже завтра.

Он ничего не ответил, только устало улыбнулся.

— Ты ужинать будешь, мой президент? — спросила Валентина.

— Нет, я уже поужинал.

— Давай чайку попьем? Я сейчас поставлю.

Время от времени Александр чувствовал приливы нежности к жене. Обычно он уделял ей мало внимания, бывая с утра до вечера на работе. Домой приходил усталый и все равно не мог уйти от мыслей о делах.

Иногда она была назойлива, и тогда он закрывался в своей комнате. Иногда молчала, стараясь не беспокоить его, и он спрашивал, не звонили ли дети, как у них дела, и слышал в ответ: «Ничего особенного» или «Все нормально».

Иногда Валентине казалось, что муж невнимателен к ней, это чувство копилось в ней неделями, и наконец она обижалась на него, почти не разговаривала с ним и демонстративно старалась не замечать. Но это была скорее демонстрация для себя, потому что он, похоже, не видел ее протестов — для президента тишина в доме была обычной домашней тишиной.

Такие отношения установились задолго до того, как Александр Васильевич стал президентом, но в последние годы внимание, уделяемое им жене, можно было исчислить минутами. В эти минуты он жалел ее. Жалел, потому что недодал ей любви и ласки, которые обещал когда-то, жалел, потому что ее карьера, ее жизнь были принесены в жертву ему, потому что все ее возможности и способности не были использованы и не будут использованы никогда. Ему становилось грустно, это было какое-то по-детски светлое чувство жалости, вызванное не какими-то реальными обстоятельствами, а просто потребностью жалеть. В такие минуты он даже думал о том, что, может быть, она была бы счастлива с каким-то другим человеком. Он наполнил бы солнечным светом ее существование домохозяйки… Но мысли о другом человеке он не мог и допустить. В такие минуты он считал обязательным сказать ей что-нибудь ласковое, улыбнуться, поцеловать.

Президент пошел в ванную и долго там плескался, пока жена не позвала его.

— Сейчас! — крикнул он.

Потом они молча пили чай.

— Саш, — вдруг сказала Валентина. — Зачем ты ходил на всенощную, ты же не веришь в Бога?

— Ты что, в религию ударилась? — спросил в ответ президент.

— Да нет, просто я сейчас читаю Сорокина.

— Это кто? — сразу насторожился президент, перебирая в уме знакомые фамилии.

— Это гуманист и философ начала века.

— А-а, — успокоился президент.

— Ведь моя обязанность, как жены президента, благотворительность и покровительство искусству, — произнесла Валентина со странной смесью грусти и сарказма в голосе.

— Ну и что?

— Во всем этом есть какая-то неискренность… Элемент шоу, что ли…

— Да, и шоу в том числе. Это, во-первых, традиция, преемственность, во-вторых, это нравится избирателям. — Он как будто повторял чужие формулировки.

— Я не уверена, что сейчас это так.

— Это — так. Так надо, — сказал он без излишней жесткости в голосе, но достаточно твердо, чтобы дать понять, что разговор окончен.

И уже ложась спать, понял, что жена сказала что-то важное, что-то созвучное той мысли, которая не давала ему покоя после церковной службы.

Ему никогда не нравилась эта обязанность стоять со свечой в церкви, когда все вокруг понимают, что он человек далеко не набожный. В этом было какое-то противоречие между общим комсомольским прошлым его поколения и таинством искренней религиозности. Существование самих ВИП-отделов церквей, созданных во многих храмах, казалось, противоречило духу христианства и не укрепляло имидж власти среди верующих. «А верующих становится все больше, — думал он, засыпая. — Надо встретиться с пиарщиками».

На следующий день он попросил секретаря пригласить к нему вечером Маковского и патриарха… «Нет, патриарха не надо. Пригласи его на завтра. И соедини меня сейчас с Маковским».

— Здравствуйте, Александр Васильевич. — Маковский пересек кремлевский кабинет президента от двери к длинному столу, с обеих сторон которого стояли позолоченные, обитые зеленым бархатом кресла. За Маковским шел худощавый шатен лет тридцати в очках на тонком носу.

— Здравствуй, — ответил президент, пожимая руку Маковскому.

— Здравствуйте, — эхом произнес молодой человек за спиной Маковского.

— Мне кажется, вы знакомы с Анатолием Георгиевичем, — поторопился представить своего спутника Маковский.

Безусловно, президент знал, что его советник придет не один, но в любом случае тот должен был объяснить присутствие другого лица.

— Когда мы сегодня говорили по телефону, я обещал представить его вам, — продолжал Маковский. — Анатолий Георгиевич Фимин, мой коллега, политолог, специалист в области политического пиара. Мы давно с ним сотрудничаем, многие наши сценарные разработки включают его идеи. Кроме того, он автор теории взаимодействия государственных институтов. Я хотел бы, чтобы он рассказал вам об одной идее. Это как раз то, о чем мы говорили.

— Хорошо. Присаживайтесь, — коротко сказал президент. — Я вас слушаю. — Малознакомых людей, тем более во время первой встречи, президент называл на «вы».

— Я проанализировал ситуацию взаимоотношений органов высшей государственной власти с Русской православной церковью, — начал Фимин. — Должен сказать, что существуют проблемы не столько идеологического, сколько имиджевого характера.

Президент откинулся в кресле, внимательно слушая и изучая посетителя.

— Когда в начале девяностых начались тесные контакты между властью и РПЦ, это было оправдано с той точки зрения, что означало возрождение дореволюционных российских традиций. Тогда это было, во-первых, просто модно, во-вторых, в обществе была популярна несколько идеализированная картина дореволюционной России, и, соответственно, в-третьих, нужно было показать, что власть не просто возвращает Россию в золотой век, но и ей самой очень близки идеалы православия как такового с его гуманистическими традициями. Тогда эта связка заработала и прекрасно себя оправдала.

Президент понимающе кивал головой.

— Помните, — продолжал Фимин, — перед инаугурацией вашего предшественника всерьез обсуждался вопрос о церемонии помазания. Я принимал тогда участие в разработке проекта и потому хорошо это знаю. Патриарх не то чтобы был согласен… Собственно, мы его даже не спрашивали. Такое плотное взаимодействие между государством и церковью было идеально. Механизм взаимосвязи работает как часы и по сей день. Однако проблема в другом. Сама РПЦ как подсистема российской власти в нынешнем своем виде — устарела.

— Что вы имеете в виду? — спросил президент. Ему хотелось сказать «выражайтесь яснее», но не хотелось, чтобы этот аналитик подумал, будто он чего-то не понимает. Он вообще любил, чтобы его окружали умные люди. Действительно умные люди этим пользовались и старались выражать свои мысли как можно сложнее.

— Я имею в виду то, что после медового месяца РПЦ и власти в обществе начало нарастать недоумение. Как это — в недавнем прошлом убежденные коммунисты стоят со свечкой в руках? Понравившаяся вначале идиллическая картинка вызывала все больше вопросов и домыслов. Если эти коммунисты и профессора экономики поверили в Христа, то насколько глубока их вера — так же, как в идеалы коммунизма?

— Но ведь это нравится верующей части электората, — возразил президент.

— Вот здесь-то и проблема. Это нравилось поначалу. Но, как показывают наши исследования, именно у этих людей больше всего вопросов о искренности представителей власти, которые стоят на праздничных богослужениях со свечками. Кроме того, и это самое важное, население нашей страны в большинстве своем — атеисты. Они видят в участии властей в церковных службах лицемерие. И еще одно «но». Наиболее сильны религиозные чувства как раз не у христиан, а у мусульман, иудаистов и буддистов. Но президент ведь не может быть адептом всех религий.

— Да, положение сложное, — задумчиво произнес президент. — Вы подтверждаете мои сомнения. Продолжайте.

— Одним словом, ваши демонстративные контакты с РПЦ, и с патриархом, в частности, не приносят нам очки. Есть, кроме того, противоречие между основными идеями православия, его духом и действиями. Вовлеченность Церкви во власть и в коммерцию вызывает неприятие у наиболее фанатичной части верующих. Вы знаете, например, что патриарха Георгия Первого в народе называют министром по делам православия?

— Нет, не знал… Забавно.

— Я сделал несколько выписок. Разрешите зачитать.

— Да, пожалуйста. Только коротко.

— Две минуты. Вот, например, надпись на бутылке питьевой воды самой популярной марки: «Бутилирование освящено его Святейшеством Патриархом». Это реклама. Она расходится миллионными тиражами. Далее: в церквях создаются ВИП-зоны для членов правительства. И последнее: сама идеология РПЦ устарела. Она проповедует милосердие и помощь ближнему, хотя мы с вами прекрасно знаем, что для того, чтобы по-настоящему помочь человеку, его нужно поставить в наиболее сложные условия. Только тогда он начнет по-настоящему работать и заботиться о себе. Когда каждый заботится о себе, богатеет общество. Надо дать человеку не рыбу, а удочку. Кто не может заботиться о себе — уходит со сцены, освобождая место сильным, которые плодятся и размножаются. Фактически Церковь своей включенностью в рыночную экономику это и провозглашает, но на словах-то она провозглашает обратное.

— Как говорил Цезарь или Цицерон, «смотри, кому это выгодно», — снова перебил президент. — Так кому же это выгодно?

— Это выгодно патриарху. Он, думаю, понимает всю тупиковость ситуации, и единственный для него выход — врастание во власть. Без помощи государства он прогорит.

— Ну, полагаю, у него есть и другие доходы. Я имею в виду, у Церкви.

— Безусловно. Знаете, как говорит один известный юморист, священники подрабатывают, например, на освящении автомобилей. Одна машина — от трехсот до пятисот долларов. Для иномарок дороже — от тысячи до трех тысяч долларов, «ибо машина не православная». На храмы жертвуют бандиты. Убил кого-то — дай на храм. Дал, значит, покаялся. Но кому-то из них хочется, чтобы снова дал. Значит, пусть кого-то еще убьет — даст еще на храм. Прощен может быть любой грех. Таким образом фактически поощряется преступная деятельность.

— Ну, это вы загнули. Разве вам неизвестно, что еще с революционных времен у Церкви расплодилось много врагов и вся эта казуистика злонамеренно внедрялась и внедряется в головы или же сочиняется людьми в религиозном плане невежественными. Собственно, и мы с вами не так уж сильны в этом вопросе, — заключил президент, который хоть и был неверующим человеком, но как политик хорошо знал цену многим слухам.

— Но, кроме того, я слышал, что разрабатывается некая программа…

— Что за программа?

— Ну, это пока неофициальная информация, так что ее нельзя использовать, но… Это что-то вроде направлений коммерческой деятельности. Зачитаю некоторые выдержки: «Использование в рекламе информации об освящении товаров или услуг — пять процентов от отпускной стоимости продукции. Исповедь, содержащая в себе сведения об уголовных преступлениях — от пяти тысяч долларов. Отпущение грехов — двадцать процентов от экономических преступлений и преступлений против собственности. Предварительное отпущение грехов — до пятидесяти процентов».

— Неофициальной информацией часто называют преднамеренную ложь. На то право Церкви заниматься коммерческой деятельностью с целью обеспечения своих нужд. И тем более — разрабатывать проекты. Ради этого вы сюда пришли? — Президенту всегда не нравилось, когда при нем обсуждали чужие деньги. Это создавало ощущение, что тот, кто это обсуждает, может так же легко начать считать и содержимое его карманов.

— Нет, конечно. — Анатолий занервничал. Он решил, что настало время зайти с другой стороны. — Хотел обратить ваше внимание только еще на один аспект. По нашим подсчетам, при осуществлении этой программы РПЦ может получать до двух миллиардов долларов ежегодно. Это при острой проблеме недофинансирования бюджета. Необходимо думать, как направить эти средства не мимо бюджета, а в бюджет.

— Это и есть ваша задача — думать. — Президент, казалось, готов был поставить точку в разговоре.

— У нас есть наработки. Готов вам доложить.

Деловой тон нравился президенту больше.

— Докладывайте.

Слово взял Маковский.

— В любом обществе, — начал он, — есть процент людей, имеющих потребность верить в чудо. Этот процент зависит от степени образования и культуры. Большинство этих людей не могут влиять на свою судьбу напрямую, осознанно. Они прибегают к мистическим, в том числе религиозно-мистическим обрядам, пытаясь с их помощью стать богаче, решить личные проблемы. Таких людей много. Традиционные церковные ритуалы не отвечают современным потребностям. Отсюда так много развелось магов и провидцев. Мы планируем проект под рабочим названием «Экономическая религия». Это будет формально независимый институт. Своего рода церковь, провозглашающая главные экономические нормы поведения, помогающая каждому стать богатым. Проблема в том, что христианство провозглашает десять заповедей, никак не связанных с моралью экономического процветания. Более того, некоторые из этих заповедей препятствуют реализации потенциальной экономической активности. Кроме того, мы сможем оседлать финансовый поток, распыленный между Церковью, различными сектами и магами, и направить его в казну. Мы согласуем наш проект с Комитетом по идеологии.

— И что думает об этом Шустер?

— Думаю, что Шустер колеблется, он не знает вашей позиции.

— Что ж, есть над чем подумать. Честно говоря, мне никогда не нравились сложившиеся отношения с РПЦ, но постоянная занятость… Хорошо, что мы нашли время обсудить эту серьезную тему. — Президент сделал пометку в объемном блокноте на своем столе. — У вас есть еще что-нибудь?

— Собственно, все.

— Хорошо. Вы свободны.

Маковский и Фимин вышли.

— И что теперь? — спросил Анатолий Маковского уже на широкой изгибающейся лестнице, ведущей вниз. Маковский пожал плечами:

— Скупой платит дважды. Тупой платит трижды. Лох платит постоянно.

Фимин так и не понял, что имел в виду Маковский.


На следующий день Антонович встретился с президентом. Это происходило в его загородной резиденции.

— Наше общество, как вы сами говорили, нуждается в ускоренном развитии экономики, — говорил Лев Семенович. — И, как вы прекрасно знаете, решение этой задачи зависит в первую очередь от менталитета граждан — реальных субъектов экономики. Мы меняем мировоззрение, и нам нужны рычаги на уровне веры. Ни одна из существующих конфессий не удовлетворяет нашим потребностям. И в первую очередь речь идет о РПЦ. В ней существует известная свобода мнений чуть ли не по всем вопросам общественной жизни. В РПЦ нет нужной жесткости структуры, ее руководство не пользуется тотальным авторитетом в самой Церкви, а ведь только безусловный авторитет мог бы гарантировать жесткость структуры. Христианство по своей сути противоречит идеологии наших реформ и потребностям, выдвигаемым самой жизнью. Поэтому нам нужен свой Пророк.

Президент внимательно слушал.

— Речь идет об огромном, тотальном пиар-проекте, — продолжал Антонович. — Мы могли бы создать такого Пророка. Он возглавил бы новую Церковь в России. Самую мощную, которую только можно вообразить себе в нынешних условиях. При этом мы ничем не рискуем.

— А если ваш проект провалится?

— Он не может провалиться. Потому что если Пророк провалится, мы сами ничем не рискуем. Мы потеряем несколько миллионов долларов — первоначальные вложения в пиар-кампанию. Но выигрыш может быть несоизмеримо больше. Простая математика подсказывает: в худшем случае — шансы пятьдесят на пятьдесят. Потерять можно миллионы, а выиграть все. Я даже не решаюсь оценить это в деньгах.

— И где вы планируете взять эти миллионы?

— Исключительно из бюджета Комитета. Это можно формально провести как частные пожертвования. Ни к государству, ни к министерству, в частности, это не будет иметь никакого отношения. Мы больше рискуем, тратя те же деньги на оборону или на образование.

— И что вы хотите от меня?

— Вашу санкцию.

— Все это, как вы сами сказали, в компетенции Комитета по идеологии.

На этом разговор о делах закончился.


Через неделю Антонович и Фимин стояли на площади, где проходила церемония открытия нового концептуального творения выдающегося русского скульптора, президента Академии художеств Вахтанга Цетерели.

У многометрового монумента, покрытого огромным белым покрывалом, стояла толпа человек в сто — официальные лица и их охрана. Еще человек пятьсот гостей, приглашенных и просто зевак, заполняли площадь. На временном помосте, установленном рядом с монументом, стояли президент, московский мэр, патриарх, сам мэтр и несколько менее известных людей.

Первым выступил президент. Он недолго говорил о новых веяниях в искусстве, о традициях российской скульптуры, о новом творении Цетерели, которое будет символизировать связь времен и единство противоположностей современного сложного мира и российского общества. В конце своей речи он взял ножницы, поданные ему на красной бархатной подушечке, и перерезал ленту. Полотно должно было упасть, увлекаемое натянутыми с другой стороны веревками. Оно медленно поползло и остановилось, так как эти веревки были натянуты не слишком сильно, с тем, чтобы они не лопнули и не ударили президента во время перерезания ленты. Поэтому специально на этот случай поставленные с другой стороны памятника рабочие потянули за материю. Она опять поползла и, надуваясь пузырями, медленно опустилась у подножия памятника.

Перед зрителями обнажилась бронзовая десятиметровая арка. Это были две колонны, сходящиеся у самой земли и соединенные вверху. Не нужно было обладать особым воображением, чтобы увидеть в них игольное ушко колоссальных размеров.

К собравшимся обратился патриарх. Фимин, стоявший у помоста, прислушался.

— Сие творение человеческих рук и человеческого гения, вдохновленного Творцом, — разносились слова над площадью, — являет собой впечатляющий символ божественного замысла, объединяющего мироздание в его неразрешимых, казалось бы, противоречиях. Всем известна притча Христа о верблюде и игольном ушке. Создатель говорил, что богатый не может попасть в рай, как верблюд не может пройти сквозь игольное ушко. Но Создатель наш говорил и то, что ни для кого не закрыт путь в Царствие Небесное. Каждый, раскаявшийся в своих грехах, обретет Царствие Небесное. Неверующий увидит здесь противоречие. Но вот она — перед вами — демонстрация замысла Господня. Сей монумент отождествляет покаяние. В этих столпах — пример цельности высшего замысла. Каждый может пройти сквозь это игольное ушко. Каждый покаявшийся обретет Царствие Небесное. Отныне сия скульптура будет находиться под покровительством Церкви.

Затем патриарх благословил скульптуру.

Следующим выступил мэр. Он выразил надежду, что площадь, в центре которой будет стоять монумент, станет излюбленным местом отдыха москвичей.

— Сильный ход, — шепнул Фимин стоявшему рядом с ним Антоновичу.

Тот усмехнулся и так же шепотом ответил:

— Он будет совсем молодец, если установит здесь пост и будет брать плату за вход в Царствие Небесное.

— А торгующего билетами будут звать Петр, — развивал мысль Фимин.

Антонович улыбнулся:

— Похоже, «министр по делам православия» знает свое дело. Теперь он из последних сил бьется за влияние на президента.

— Думаешь, он знает?

— Может, и знает. Но он — уже битая фигура. Я слышал, что он вынашивает планы создания Синода в качестве запасного варианта, а главой Синода должен стать президент. Ты же помнишь, что со времен Петра Первого до семнадцатого года не было патриарха, а был Святейший синод.

— Видно, чувствует, что дела совсем плохи, раз готов к этому.

— Ты знаешь, — сказал Антонович, вдруг вспомнив разговор недельной давности, — говорят, президент — есть машина для принятия решений. Так вот: это не так. Президент есть машина для несения ответственности. Решения готовят другие. Читай Гербарта, был такой философ.

Через полчаса помост уже разбирали, толпа исчезла. Ее сменили группки прохожих, рассматривающих монумент.

XVII. Второй визит психотерапевта (декабрь)

Второй клиент жил неподалеку. На сложенной вчетверо маленькой бумажке, которая лежала у Алексея в нагрудном кармане, он значился под именем Борис Анатольевич.

— Борис Анатольевич? — уточнил Алексей у сопровождающего очередного пациента.

Сопровождающий ответил утвердительно.

Судя по тому, что машина уверенно остановилась у следующей проходной через десять минут, водитель знал, куда ехать, и, похоже, бывал здесь раньше. Какой-то человек подошел к водительской дверце, водитель показал ему документы, тот вернулся на проходную и ворота открылись. Эта дача являла собой претензию на старинный особняк. Но, судя по всему, особняк не был старинным. Слишком высокие и широкие окна, слишком правильные линии здания, а также его сходство с американскими загородными домами — такими, как их показывают в телесериалах, выдавали юный возраст строения. Как и на предыдущем участке, здесь росли сосны, но только дорожки были расчищены. У налоговика Алексей этого не заметил или, может, просто не обратил внимания.

Борис Анатольевич был высоким худощавым человеком лет сорока. Алексей как-то не связывал имя-отчество, записанное на бумажке, с этим лицом, хорошо известным ему по телеэкрану.

— Психотерапевт? Здравствуйте, — были первые слова хозяина дачи. — Интересно посмотреть на российского психотерапевта. Вам где удобнее было бы провести сеанс?

— А где можно?

— Кабинет подойдет?

— Давайте посмотрим.

— Давайте.

Настрой нового пациента никак нельзя было назвать дружеским.

Кабинет находился на втором этаже и был похож на офис — белые стены, темная мебель. Приглядевшись, Алексей отметил, что мебель все же была деревянной — из темного дерева с почти незаметной фактурой, а стены представляли собой светлые, почти белые деревянные панели. Единственное окно выходило в лес, рядом виднелись сосны.

— Садитесь. — Звезда политических новостей указал Алексею на кресло за широким переговорным столом, стоявшим впритык к рабочему.

— Борис Анатольевич, не могли бы мы поговорить в более непринужденной обстановке?

— В каком смысле? — Звезда поднял почти незаметную бровь.

— Там, где наш сеанс не был бы похож на переговорный процесс.

— Гм.

— Может быть, есть курительная комната, где более расслабленная обстановка, сойдет любой диван.

— Что ж, пройдемте в диванную. — Хозяин, казалось, накапливал раздражение.

Диванная больше напоминала библиотеку или оранжерею. Высокие, до потолка шкафы с книгами драпировали одну стену, другая была стеклянной и выходила на веранду. Все пространство занимали кадки с пальмами, небольшой письменный стол, два дивана, благодаря которым комната, видимо, и получила свое название, и несколько кресел. Хозяин указал на диван напротив окна:

— Садитесь. У вас полчаса.

— У нас полчаса.

— Да. Так что мне делать?

— Меня зовут Алексей, но называйте меня доктор.

— Хорошо, хм, доктор.

— Для начала расслабьтесь и успокойтесь. Вас, вероятно, что-то беспокоит. Сеанс имеет смысл проводить только в том случае, если вы к нему готовы и он вам нужен.

— А вам он не нужен?

— Только потому, что нужен вам.

— Только ли?

— Что вы имеете в виду?

— Боюсь, все, что сейчас происходит, — шарлатанство.

— Вы можете обратиться к другому доктору, если лично я вас чем-то не устраиваю.

— Я вам не верю.

— Может быть, нам стоило поговорить в кабинете психотерапевта — с портретами Фрейда и Фромма на стенах, приглушенным светом, картами полушарий головного мозга?..

— Нет, я готов попробовать здесь.

— Хорошо. Так что же вас беспокоит?

— Видите ли, я не только вам не верю. Я не верю никому и считаю, что именно поэтому добился тех успехов в жизни, которых добился.

— И вы испытываете потребность кому-то довериться?

— Нет.

— Но мне вы уже доверились…

— Я хочу, чтобы вы меня натренировали производить впечатление человека, который доверяет людям. Я анализировал свою ситуацию и пришел к выводу, что именно это мне необходимо.

— Так.

— То же самое мне рекомендовали и люди, которые готовят мою избирательную кампанию. Я с ними согласен. Чтобы в меня поверили, я должен верить людям. Такая концепция позволит нам сэкономить миллионы на предвыборной кампании. По-моему, резонно. — Борис Анатольевич испытующе посмотрел на Алексея.

— Выглядит резонно. Хотя я не специалист по избирательным кампаниям.

— Более чем резонно, — подтвердил собеседник. — Менять себя настолько радикально уже поздно, да и меняться я не хочу и не считаю нужным. Что из этого следует? — Хозяин диванной выдержал паузу.

— Что из этого следует? — повторил Алексей, полагая, что никогда не мешает дать высказаться человеку, который считает себя очень умным.

— То, что другие должны считать, будто я умею доверять людям. — С этими словами Борис Анатольевич с победным видом откинулся на спинку дивана.

Алексей задумался.

— Вряд ли я смогу заставить вас верить окружающим. Да вы и сами этого не хотите. Ведь это уже будете не вы.

— И что же делать?

— Можно попробовать научить вас верить. — Алексей сделал ударение на слове «научить». — А вы уже сами будете решать, верить вам кому-то или нет.

— Начинайте.

— Давайте уточним задачу. Верите ли вы в то, что я — перед вами?

— Я верю своим глазам.

— А если я вам скажу, что вчера был в театре?

— Наверное, поверю.

— Значит, вы не верите не всему. Чему-то вы верите.

— Здесь нет вашего интереса.

— Ну хорошо, скажите, как вы думаете, что мне от вас нужно?

Борис Анатольевич на секунду задумался.

— Ну, самое простое, это деньги. Может быть, вам нужно выслужиться перед своим начальством, или еще глобальнее — вы преследуете какие-то цели на работе. И самое неприятное — информацию, которую вы рассчитываете выудить из меня, вы планируете использовать против меня.

— То есть самое неприятное является наименее вероятным.

— Ну почему же? Очень даже вероятно. — Собеседник, похоже, начал увлекаться предложенной игрой.

— Во-первых, вы упомянули это последним. Потом, согласитесь, это не самое простое объяснение. Вспомните о принципе «бритвы Оккама» — был такой средневековый шотландский философ.

— Да-да, был.

— Принцип гласит: не приумножай сущности без необходимости. В переводе на современный русский это означает, что наиболее простая причина является наиболее вероятной. Значит, наиболее сложная — наименее вероятна.

— Да, я слышал об этом.

Тут мысли Алексея ушли в сторону. Он почувствовал, что появилась идея.

— Скажите, я не слишком ошибусь, если предположу, что вы были самым слабым в классе?

— Ничего похожего. — Борис Анатольевич с едва уловимой презрительной усмешкой посмотрел на доктора.

— Может быть, в вашей компании вы были самым младшим? Или вас обижали во дворе?

Борис Анатольевич задумался. Потом сказал:

— Думаю, что каждого когда-нибудь обижали.

Алексею показалось, что это уже теплее.

— Предполагаю, что с тех розовых времен вы вынесли установку или схему взаимоотношений, которой придерживаетесь и сейчас: все пытаются вас обмануть, а вы разгадываете этот умысел. Значит, вы — умнее всех. Но какой смысл быть умнее всех, ведь тогда никто не сможет ваш ум оценить.

— Тут есть логика. — Борис Анатольевич усмехнулся, как будто услышал комплимент.

— Но если предположить, что все построение неверно и имеет какое-то другое основание. То есть если не все испытывают маниакальное желание вас обмануть, то вы как минимум не умнее всех.

— Все пытаются обмануть, когда видят в этом свой интерес.

— В чем «в этом»?

— В общении.

— Вы прямо граф Калиостро. Помните, как он рассуждал: «Все люди делятся на две категории: тех, кто нужен мне, и тех, которым нужен я. Вы мне не нужны, значит, я нужен вам». Но вы пошли дальше. Вы считаете, что те, кому нужны вы, пытаются вас обмануть.

— Вам не откажешь в логике, — угрюмо усмехнулся Борис Анатольевич.

— Кажется, логика — ваше любимое орудие.

— Оружие, — поправил его Борис Анатольевич и опять самодовольно усмехнулся.

Алексей продолжал:

— Но разве вам не приходилось слышать просьбы, когда человек хотел только того, о чем просил?

— Всегда нужно подумать, нет ли тут второго дна. — Он посмотрел на часы. — Мы ни на сантиметр не приблизились к цели нашей встречи. У вас десять минут.

— Хорошо, последнее, что я могу вам предложить: давайте проведем короткий психологический тренинг. Вы — это я, я — это вы.

Алексей поднял глаза на Бориса Анатольевича и доверительным тоном, с нотками мольбы в голосе, заговорил:

— Доктор, у меня колоссальная проблема. Я не верю людям, а мне очень нужно, чтобы они были убеждены, что я им верю. Что мне делать?

— Что-то я не понимаю, кто из нас психотерапевт.

— Это своего рода деловая игра. Если вам так понятнее.

— Ну хорошо. Я понимаю, о чем вы. Это просто. Понимаете (он явно забыл имя Алексея), пациент, доверие — это основа основ человеческого общежития, суть взаимопонимания, фундамент цивилизации.

— Вы произносите предвыборную речь?

— Да. Кроме того, больной, у вас нет оснований мне не верить — вот мои дипломы, удостоверяющие мою квалификацию. — Борис Анатольевич показал на воображаемые дипломы на пустом столе.

Вдохновенное выражение оставило его лицо, он снова стал серьезным и произнес:

— У меня такое чувство, что вы водите меня за нос и сами не знаете, что сказать.

Он явно не собирался продолжать предложенную игру.

— Знаете, Борис Анатольевич… Ладно, предлагаю последнее решение задачи.

— Что за решение?

— Открою вам профессиональный секрет. Думаю, вы и так догадываетесь, но хочу подтвердить вашу догадку. Большинство пиарщиков, как и психотерапевтов, — профессионально подготовленные шарлатаны. Они владеют специальной лексикой, специальными приемами. Так вот, ваши пиарщики или как там они называются просто хотят застраховаться от возможного провала. Как гадальщик в «Ходже Насреддине», который говорил: гадание будет верным, если в течение года к вам не подойдет плешивый. Но как узнать на Востоке, где все в тюрбанах, кто плешивый? А с гадателя — взятки гладки. Не сбылось — значит, подходил плешивый. Просто? Просто. Так и тут: кампания проиграна, значит, вы не смогли сыграть вашу роль доверчивого человека. Не хотите — платите втрое. Ясно, что платить вы не захотите. Заодно ваши пиарщики отшивают конкурентов, которые просят больше — если они есть, конкуренты. Просто как пять копеек.

— Вы уверены?

— Я психотерапевт.

— Суки.

— Почему суки? Я же не говорю, что они плохо проведут кампанию. Может, они сделают все возможное и даже больше. А это «верю — не верю» — необходимая предосторожность и гарантия заказа. Так вот что я вам посоветую: делайте вид, что вы освоили роль. Вам надо убедить в этом ваших пиарщиков и все. ВСЕ! Добейтесь, чтобы они вам сказали, что у вас получилось. Перехитрите их, и вы получите максимально профессиональную избирательную кампанию. Ну как? Это — решение?

Борис Анатольевич тупо уставился на Алексея широко открытыми глазами, пытаясь осмыслить услышанное.

— Значит, вы утверждаете, что они — шарлатаны?

— Сейчас вы мне верите?

— Ха. Хм. — Борис Анатольевич впервые искренне улыбнулся. — Знаете, что хочется им сказать?

— Скажите сначала мне.

— Идите вон! — это было сказано вполне серьезно.

Алексей испытывал смешанные чувства. Он не знал — веселиться ему или расстраиваться. Такие искренние реакции пациента конечно же радовали. Такое прощание с весьма могущественным лицом государственного масштаба не могло не расстраивать. Оставалось надеяться, что цель этой миссии была выполнена. Визитку он, кажется, оставил.

Теперь он был уверен, что водитель знал дорогу дальше. Две прошедшие встречи казались успешными, несмотря на прощальный казус. Алексей считал, по здравому размышлению, что последний сеанс покажется успешным и Борису Анатольевичу — и тогда тот сочтет его виртуозом. Хотя такое умозаключение могло бы и напугать последнего клиента с ярко выраженным комплексом подозрительности.

День перевалил за половину. В мелькающих за окном машины сугробах сверкали солнечные блестки. Погода не настраивала на работу, но помогала расслабиться. Сейчас Алексей явственно чувствовал перенапряжение. На него как будто навалился огромный груз, и, хотя основная часть работы на сегодня была закончена, этот груз отнюдь не спешил падать с плеч. Одновременно он испытывал радость — оттого, что эти встречи остались позади, оттого, что они прошли успешно. Он не знал, чем он доволен больше, и не пытался в этом разобраться. Руки дрожали, ноги были сведены напряжением, грудь переполнялась радостью. Алексей поймал себя на том, что бессмысленно улыбается. Сейчас совсем не помешала бы бутылка пива, но впереди была еще одна встреча. Алексей попросил у сопровождающего сигарету, которая нашлась у водителя в бардачке.

XVIII. Явление Пророка (май)

В кабинете главного редактора политических программ СТВ Александра Карабанова кроме Антоновича сидели еще два человека. В комнате было прохладно, а в окне виднелись салатово-зеленые деревья, блестящие в солнечных лучах. Телевизор, установленный на противоположной от стола главного редактора стене, был включен.

На экране появилась панорама Москвы, камера быстро приближалась к огромному открытому стадиону, трибуны которого были заполнены людьми. Сквозь бравурную музыку прорвался не менее бравурный голос диктора:

«Москва, 17 мая, 14 часов 45 минут. Сегодня трибуны стадиона в Лужниках полны. Нет ни одного свободного места, люди стоят в проходах и на крышах технических сооружений. Вот уж когда без преувеличения можно сказать, что яблоку негде упасть. В этот замечательный день более сотни тысяч людей ждут здесь явления Пророка, принесшего в наш мир новое слово Господа. Великий Илия должен прибыть сюда ровно в пятнадцать часов по московскому времени, чтобы осенить людей своей великой божественной благодатью, возвестить Слово Божие, подарить надежду и счастье. Москвичи и гости столицы с нетерпением ждут этой минуты.

Сейчас вы видите панораму спортивного комплекса, которую передает наша камера, установленная при въезде на территорию Лужников. Здесь тоже толпы людей, образующие огромное людское море по обеим сторонам дороги, по которой проследует автомобиль Пророка. Глаза людей светятся надеждой — великой надеждой, которую Пророк дарует всем. Они готовы зажечься верой — великой всепобеждающей верой, которую несет с собой Пророк, верой в себя и верой в свои возможности, верой в благодать, которая, оказывается, возможна и на этом свете, в этой жизни. Вот по людскому морю проносится волна — это в первых рядах страждущих заметили приближающийся кортеж. Да, так, наверное, встречали Иисуса, входившего в Иерусалим, так встречали Магомета, въезжавшего в Медину и Мекку. Сейчас камера, установленная на вертолете нашей телекомпании, позволяет видеть на краю людского моря медленно движущуюся светлую точку, окруженную черными точками поменьше. Это — знаменитый автомобиль спасителя. На золотистом лаке автомобиля играют солнечные блики, ослепляя тех, кто стоит в первых рядах. Как нам известно, он оборудован по последнему слову техники. Его основная кабина скрыта за пуленепробиваемыми тонированными стеклами. Говорят, в ней можно стоять в полный рост, говорят, что там есть ложе и золотая ванна, предназначенные для короткого отдыха святейшего. В автомобиле имеются радиорубка и спутниковая антенна, благодаря чему наш спаситель может в любой момент связаться с любой точкой планеты и весь мир может видеть и слышать его обращения, проповедующие веру в свои силы и веру в достижимость при жизни того состояния блаженства, которое он провозглашает величайшим счастьем мироздания. Благодаря этой вере, которая существовала всегда и транслировалась высшим существом людям непосредственно через их души, и стало возможным то могущество, которым обладает сегодня просто человек и Человек с большой буквы, едущий в огромном золотистом автомобиле. Эта вера и подготовила явление Сына Человеческого, который провозглашает великое слово всем людям. Это слово теперь находит путь к душам через уши, через глаза — посредством обычных органов чувств. Не в моих силах передать это слово, когда его произносит великий Илия. Он уже обращается к присутствующим, сидя на возвышении автомобиля в своем красном кресле, окруженном горящими на солнце золотыми перилами. Его такой родной голос течет через ретрансляторы прямо в души сотен тысяч людей, а благодаря нашей телекомпании — в души миллионов и миллионов наших зрителей.

Право трансляции явления Пророка, как вы знаете, стоит миллионы долларов, и мы гордимся тем, что именно нас удостоили этой великой чести. Автомобиль медленно движется по колышущемуся людскому океану, к Пророку тянутся сотни тысяч рук. Смотрите! По толпе проносится новый шквал, сопровождаемый криками, которые сливаются в многоголосый монолитный шум. Великий Илия встал со своего кресла.

Смотрите, смотрите дальше! Перед Пророком его знаменитый мешок. Илия запускает туда руку, широкий взмах белого, украшенного золотым шитьем и драгоценными камнями рукава. В толпу летит благодать — дождь монет. Разве это — простые деньги, обыкновенные рубли из никелевого сплава? Нет! Это не просто деньги, это символ богатства и успеха — величайших ценностей, возможных при жизни, мерило и цель, как говорит наш Пророк. И для тысяч обывателей, которые еще не стали адептами, для которых они всегда были только разменной монетой, это уже не монеты. Побывавшие в руках Пророка, они станут амулетами и талисманами, они обратят в истинную веру этих людей. Цена этих монет на рынке возрастет в сотни и тысячи раз. Вы сумеете отличить эти монеты от других. На их обратной стороне — профиль Пророка и его слова: „В тебя мы веруем“. Не только номинал, но и год изготовления, вычеканенный на лицевой стороне, определяет ценность монеты.

Кортеж медленно движется к стадиону. Пророк бросает и бросает в толпу новые пригоршни денег. Он подобен сеятелю, разбрасывающему семена в благодатную почву. Эти семена дадут всходы, превратятся в колосья, отягощенные новыми семенами. „Деньги рождают деньги“, — как говорит величайший из проповедников, „как зерна рождают колосья, а колосья рассыпаются зернами“. Как говорит Пророк: „Даже зависть рождает деньги, как земля рождает колосья“. Сразу за кортежем толпа смыкается, закрывая от наших телекамер красную дорожку, по которой движется автомобиль Пророка. Так пастырь проходит сквозь свое стадо, так пахарь оставляет за собой перепаханную живую землю. Автомобиль приближается к воротам стадиона, вот, кажется, там небольшая заминка, кортеж останавливается. И… снова двигается в путь, скрываясь в арке. Включена камера, установленная на стадионе. Здесь необычайное оживление. Все зрители встали…»

Диктор запнулся, будто в недоумении…

— Он что, читает по бумажке? — спросил Лев Семенович.

— Конечно. Выступление заранее подготовлено и выверено. Кроме того, у него есть отдельный запас фраз, приготовленных на случай заминок или чего-то неожиданного.

— Так что же…

Голос диктора зазвучал снова. Он рассказывал о том, что живой бог уже на стадионе, что он объезжает трибуны, разбрасывая свои зерна. Потом Пророк в течение часа вещал собравшимся о возможности рая уже на земле. После окончании проповеди прилетел вертолет и забрал его.

— Каково? — спросил Лев Семенович, не обращаясь ни к кому конкретно. — Насчет вертолета — по-моему прекрасно.

— Смотрится замечательно. Вы были правы, — ответил главный редактор. — «До свиданья, Москва, до свидания…» Вы не смотрели закрытие Олимпиады-80? — спросил он и засмеялся. Смех прозвучал несколько искусственно, и его никто не поддержал.

После проповеди состоялся концерт, но он стал жалким аккомпанементом к основному действу. Народ со стадиона уже понемногу расходился, и последние выступления проходили уже перед полупустыми трибунами, которые почему-то в камеру не попадали. Исполнители на экране чередовались с рекламными надписями на внутренних бортиках стадиона.


За три дня до этого Лев Семенович и главный редактор с Пророком, его продюсером — Фиминым и его режиссером — Вернером обсуждали сценарий явления и текст проповеди. Тогда возникли разногласия по поводу окончания шоу. И «высокий профессионал» Коля Вернер, которому была поручена организация явления, не стал скрывать своих сомнений в отношении концовки проповеди. Илья должен был покинуть стадион на том же автомобиле, на котором появился, и здесь, по выражению Коли, «было что-то не то».

— Что вас смущает? — спросил его тогда Лев Семенович, который редко к кому обращался на «вы», делая исключения лишь для тех, кто занимал более высокую должность или был богаче его. Такое же исключение он делал и для редких людей искусства, которых не считал проходимцами.

— Понимаете, это — финал, апофеоз, — говорил Коля, — он должен пройти на самой высокой ноте.

— Так это ваша работа. Вы и должны предложить.

— У меня есть одна идея. Пророк должен вознестись.

— Что?

— Он должен уйти в небо.

Воцарилось недоуменное молчание.

— Объясните, — сказал Лев Семенович.

У Коли в самом деле было решение, но опыт работы с заказчиками, которые пытались вникать в его работу, особенно с людьми от государства, ему подсказывал, что необходимо дать им самим что-то придумать или додумать. Иначе замучат придирками и, не дай бог, еще испортят сценарий.

— Представляете, заканчивается проповедь и он уходит в небо. Он должен улететь. Но как?

— На воздушном шаре, что ли? — недоуменно предположил Илья.

— Да… — пробормотал себе под нос Лев Семенович, — рожденный ползать… везде пролезет.

Коля сделал вид, что задумался и не расслышал, и медленно произнес:

— В конце концов, не так важно, на чем он улетает. Это же символ.

— Да, я согласен, это сильно! — загорелся Лев Семенович. — Он может улетать на вертолете. Я не так давно летал с мэром, могу позвонить ему.

— Да, вы правы. — Коля радовался, что до вертолета добрались так быстро. Если к концу проповеди стемнеет, это будет смотреться шикарно.

— Ну, это уже ваша задача, чтобы стемнело.

— С этим мы справимся, — улыбнулся Коля.

— Не слишком ли это примитивно? — спросил Илья. — Вертолет есть вертолет — этим никого не удивишь, мы же не в каменном веке…

— Говорить будешь на стадионе, — прервал его Лев Семенович.

— Нам нужно выслушать все точки зрения, — произнес Коля.

— Ладно, — продолжил Илья, — а куда же он меня забирает? На небеса, что ли?

— Понятно, что нет, — ответил Фимин. — Никто на это и не претендует. Но кто задает себе этот вопрос? Один из тысячи? Для всех это — шоу. На уровне подсознания зрителей Пророк улетает на небеса.

— Да, наверное, это грамотно, — предпочел согласиться Пророк. — Если бы я уехал на машине, то тоже вопрос — куда я уезжаю по земле? В резиденцию, домой, в Кремль? Остается недоговоренность. А тут — сказать нечего. Я улетаю. Надеюсь, вертолет не упадет.


Всего лишь за полгода до этого в газетах начали появляться статьи, заголовки которых часто заканчивались знаком вопроса. Самые типичные из них: «Новый мессия?», «Новое откровение?», а в оппозиционных изданиях: «Что проповедует новый Пророк?» или «Чья это религия?». Статьи и репортажи стали появляться после выхода книги «Смысл жизни», подписанной просто «Илия». Первые статьи не были проплачены, но после презентации книги, куда были приглашены главные редакторы, а сами приглашения подписаны предкомом по идеологии, газеты больше не решались на сарказм и старались особо не комментировать содержание книги.

Потом стали появляться репортажи и интервью с деятелями культуры, которые в один голос рассказывали о том, как у них поправились дела после прочтения книги «Смысл жизни». На этот раз были проплачены деятели культуры и в меньшей степени — средства массовой информации. После этого в пропагандистскую кампанию вступила тяжелая артиллерия — элита бизнеса. Платить за интервью и репортажи уже не было необходимости, потому что они сулили укрепление связей в Комитете по идеологии и госзаказы или же пристрастное отношение государства «к хозяйствующим субъектам», хозяева которых давали интервью. После этого посыпались интервью с Пророком. «Это учение старо как мир», — скромно говорил Илья в своих первых публичных выступлениях. «Мое учение спасет мир», — не менее убежденно доказывал он месяц спустя.

Портреты Пророка стали появляться на обложках светских журналов. «Сошествие на землю» — такая подпись красовалась под его фотографией на обложке «Властей». «Лицо» назвало его первое выступление «новым крещением Руси». Он стал персоной «Силуэта». «Люди» посвятили ему специальный выпуск. Журнал «Большие деньги» тему очередного номера назвал «Деньги на религии». После этой статьи чуть не разразился скандал, который был блестяще превращен в триумф — но не после того, как Илья возвестил, что огромные деньги идут на обращение новых верующих. Кто-то из телевизионных интеллектуалов вспомнил слова Христа о том, что мирру надо не продавать, отдавая вырученные деньги нищим, а помазать ею Пророка, так как он скоро покинет этот мир. После этого все газеты в тревожном предчувствии единогласно решили, что новый Пророк имеет право на деньги и земные блага, более того, должен их иметь как можно больше.

После этого СМИ, мучимые явным недостатком информации о частной жизни Пророка, стали вовсю публиковать сплетни.

XIX. Сценарист

Уполномоченным по PR Ильи был Анатолий Георгиевич Фимин, о котором говорили, что он сделал Иванова президентом. Еще о нем говорили, что он друг Льва Семеновича и человек Бориса Анатольевича.

Фимин был легендарной личностью в узких кругах политпиарщиков, имиджмейкеров и различных советников в этой отрасли. Последние с восторгом рассказывали о том, как он выигрывает избирательные кампании, приезжая в далекие города со своими учениками — большей частью ученицами. «Первую неделю, — гласила легенда, — он читает газеты, говорит с простыми людьми, смотрит все местные теленовости, разъезжает по области и городу, говорит с непростыми людьми — директорами и редакторами. Его помощники собирают материалы, договариваются о встречах, пишут аналитические записки и делают выписки из прессы, им не прочитанной. Он не спит по ночам, вникая в то, во что не успел вникнуть днем. И в таком бешеном темпе проходит вся первая неделя. Он работает на пределе возможностей организма… Потом он берет свою трубку — кальян и курит гашиш. Неделю — безвылазно. И пьет, общаясь только с помощницами и помощниками. Курит и спит, курит и спит. Потом прекращает курить, отсыпается… и за день выдает концепцию — что надо сделать, чтобы победить на выборах. И побеждает. И сам говорит, что не знает, как его мозг рождает верную концепцию. Но — будьте уверены — он-то знает». Некоторые считали, что Фимин сам распускает слухи о таком стиле работы.

Толя Фимин неплохо учился в школе. Ему легко давались гуманитарные предметы. Мать его, в прошлом историк, работала тогда в городском комитете КПСС и часто рассказывала ему истории из недавнего прошлого. Ефим, как его называли, не был лидером в классе, но всячески демонстрировал свои исторические знания, ходил на лекции в районный Дом комсомольца и школьника, записался в местный политклуб, в десятом классе стал его председателем и потом это всячески подчеркивал в школе.

Он мечтал поступить в Московский институт международных отношений и стать дипломатом. После одной сбивчиво прочитанной им лекции в актовом зале школы все классные руководители и директор узнали о его районной должности, по сути полумифической, но это помогло ему получить от школы необходимую характеристику и поступить в институт.

Учеба в институте пришлась на время перемен. После его окончания Анатолий попал в профильный НИИ, чтобы через год, написав книжку, с кандидатской степенью его покинуть. С тех пор он «позиционировал» себя в качестве специалиста по политическому пиару. Несколько лет он уверенно набирал вес, подвизаясь при каждой возможности в избирательных кампаниях, упорно продолжал публиковаться и заводил нужные знакомства.

Никого президентом он не делал, но был совсем не против таких слухов. Более того, иногда отпускал прозрачные намеки, которые можно было истолковать таким образом, что нынешний президент — именно его «проект».

Он преподавал в вузах с необычными названиями, появившимися в эти годы как грибы после дождя. Он хотел быть оратором и приобретал необходимые навыки, тогда же стал коллекционировать афоризмы. А из студентов он выбирал себе помощников для своей основной работы. «Люди идут туда, куда хотят, чтобы их повели», — любил повторять он слова какой-то западной знаменитости и вел студентов в избирательные штабы.

Вниманием женщин он не пользовался, зато пользовался тем, что его фанатки из студенток смотрели на него открыв рот. Анатолий не выпячивал себя на фоне многочисленных независимых экспертов и зависимых советников, но не пропускал случая подчеркнуть свою значимость среди достойных — тех, кто мог, как он считал, оценить его интеллект или заплатить деньги. «Скромность красит человека… В серый цвет», — любил повторять Фимин, считавший себя серым кардиналом российской политической закулисы.

— Вот твоя проповедь, — сказал он Илье вечером 12 мая, за пять дней до выступления. — Ты должен выучить ее наизусть к завтрашнему дню.

Анатолий был полностью уверен, что завтра Илья сможет, как магнитофон, повторить все то, что он написал за прошлую неделю.

— Нет проблем, — ответил Илья.

— Просмотри текст сейчас. Надо обратить внимание на отдельные фразы. Пойми, то, что ты сейчас держишь в руках, — это новая Нагорная проповедь. Она войдет в твое жизнеописание, и несколько поколений потомков будут повторять эти слова. Чтобы они действительно это повторяли, ты должен пропустить слова через себя, осмыслить их, переболеть ими, перемучиться.

— Лучше бы без мучений.

— Если это прозвучит вымученно, будут тебе мучения.

— В смысле?

— Ладно, проехали. Давай, прочитай, если что непонятно или вызывает сомнения, спроси сейчас.

— О’кей, — сказал Илья и погрузился в чтение.

Пока Илья читал, Анатолий пил черный кофе, затягивался длинной кубинской сигарой и рассматривал пока неявленного Пророка, утверждаясь в верности своего выбора. Правильный овал лица, тонкие чувственные черты, выразительные умные глаза — именно так должен выглядеть живой бог. «Почему он был только фотографом? Он сам мог бы стать моделью… — думал Фимин. — Хорошо, что он не дурак, далеко не дурак». Анатолий разглядывал Илью, как красивую картину или статую, вдыхая терпкий сладковатый дым и попивая остывающий кофе.

В Илье он компенсировал свою непопулярность у женщин. Он не завидовал ему и не ревновал его к успеху. Он целиком отдавался работе. «Мой проект», — называл он Илью.

— Ну как?

— Я смогу это прочитать.

Анатолий ожидал похвалы, и скупые слова Ильи его неприятно кольнули.

— Здорово написано, — поправился Илья, увидев тень на лице своего продюсера, имиджмейкера и спичрайтера в одном лице.

— Дай-ка мне бумагу, — сказал имиджмейкер и спичрайтер, перелистнул скрепленные страницы, нашел нужное место и выделил его маркером: — Прочитай-ка мне это.

Илья пробежал глазами выделенный абзац и начал читать:

— Ты должен вожделеть богатства, чем бы ты ни занимался, что бы ты ни начинал, что бы ни планировал, о чем бы ни мечтал. Ты, наверное, слышал от многих, что для достижения успеха в своем деле прежде всего должно думать о пользе, которую ты несешь обществу, а не о деньгах… Не верь тому, кто скажет тебе это. Этот человек либо профан, либо лжец, либо дурак, либо и то, и другое, и третье вместе. Успешен в бизнесе только тот, кто думает о деньгах. Деньги — оселок экономической жизнеспособности любого дела. И именно экономическая жизнеспособность определяет его нужность или ненужность для общества. Спроси себя: ради чего ты начинаешь дело? Ради пользы? Или ради денег? И честно ответь себе: или — или. Ради чего ты рискуешь, ради чего ты не спишь ночами, при необходимости залезаешь в долги, тратишь драгоценное время, лишаешь себя мирских удовольствий? Ответ ясен…

— Здесь стоит повысить голос, почти крикнуть, — перебил его Анатолий. — Пометь себе. Продолжай.

— Но это еще не все: одно и то же нужное обществу дело можно вести по-разному. Можно вести так, что оно скоро прогорит, и ты обанкротишься, а можно вести так, что оно будет процветать и шириться, а ты — богатеть. В каком случае, я спрашиваю тебя, оно будет действительно полезно обществу?

— Здесь нужно говорить «вас», потому что ты апеллируешь уже ко всей толпе, ясно? Повтори, — остановил его Анатолий.

— В каком случае, я спрашиваю вас, оно будет действительно полезно обществу? Только в том, когда ты будешь думать о прибыли, о наживе. А потом уже — о пользе для общества. Даже если ты вовсе не будешь о ней думать, твое дело будет процветать. И это значит, что за тебя о нем — о твоем деле, и за вас — общество — думает он — Всевышний.

Его можно называть по-разному: Высшее существо, Дух целесообразности, Жизненная Сила. Я назову его — Золотой Телец.

Илья закончил читать выделенную часть.

— Не сложно? — спросил Анатолий.

— Да нет, куда уж проще.

— Хорошо. Завтра ты должен прочитать это так, чтобы я поверил, а те, кто будет присутствовать, удивились, зачем они жили до этого момента.

— Все будет.

— Давай-давай. Жизнь дается лишь раз. А удается и того реже!

— Я, кажется, уже где-то слышал эту шутку.

— Мудрые мысли принадлежат человечеству.

— Точно! От Льва Семеновича слышал. Это не ты его снабжаешь?

Имиджмейкер многозначительно улыбнулся.

— Это тоже часть имиджа, — сказал он.


И все-таки он ненавидел Илью. Он и любил его — как свое творение, и ненавидел, потому что Илья делал то, что должен был делать он, Анатолий. Он пожинал то, что готовил для него Фимин. Когда Анатолия посещали такие мысли, он представлял себе Илью идущим с косой по темно-зеленому лугу, поросшему высокой — по пояс — травой. Сочные стебли, которых касается блестящее лезвие, толстым веером ложатся на землю, оставляя на нем зеленоватый сок. Это был жнец человеческих душ, которые должен был пожинать он, Анатолий. Еще он представлял Илью стоящим в лодке и вытаскивающим из моря бесконечную сеть; в ней бьется, блестя серебряной чешуей, жирная рыба. И тогда он вспоминал слова из Библии — «ловец человеков». И здесь на его месте должен был быть он, Анатолий. Он приготовил то, что Илье нужно было сорвать, что само падало ему в руки. Никто никогда даром не пользовался столь огромными богатствами.

Когда такие мысли донимали Анатолия, он утешал себя тем, что он — творец Пророка. Это рождало смелые и более чем лестные ассоциации.

Однажды, засыпая, Анатолий увидел, как острая коса в руках Ильи вонзается тому в грудь и по ее серебряному лезвию льется густая, темно-красная кровь. Он проснулся в холодном поту и, к счастью, осознал, что это лишь сон. Но этот сон настолько потряс Анатолия, что он набрал номер Ильи. Ответил сонный женский голос. «Опять у него баба», — подумал Анатолий, представляя себе жаркую вожделеющую красавицу, без ума, искренне влюбленную в Пророка. Голос оказался голосом домашней секретарши, которая с трубкой в руках поднялась в спальню Ильи и доложила, что он спит.

После этого сна Анатолий долго не мог успокоиться и в очередной раз удивился способностям мозга анализировать, проводить аналогии и мыслить даже тогда, когда он отдыхает. Анатолий подумал, что этот сон — продолжение ассоциации с Господом и Его Сыном. А через некоторое время, ворочаясь в темноте и тщетно пытаясь заснуть, он заподозрил себя в том, что сам хочет смерти Ильи. И прогнал от себя эту мысль.

В одной своей статье Анатолий написал: «Любой человек многогранен как бриллиант. И каждый может найти в себе черты и качества любого человека. Древние говорили об этом по-другому: „Ничто человеческое мне не чуждо“. Наверное, они не знали, что ничто человеческое не чуждо никому».

XX. После явления (май)

Вертолет доставил Илью прямо домой. Домом он все чаще называл свое загородное жилье, расположенное в нескольких километрах от Москвы по Рублевскому шоссе. Этот дом Илья строил сам — в том смысле, что не купил его готовым, а сам заказывал проект и принимал живейшее участие в его постройке. Новый образ жизни имел свои недостатки. Роль Пророка накладывала свои ограничения. Он редко появлялся в общественных местах, избегал ресторанов и увеселительных заведений, появляясь только на приемах или церемониях. Недостаток общения он компенсировал с помощью многочисленных гостей, благо размеры и возможности загородного дома позволяли. Гостями были, как правило, многочисленные новые знакомые, очень редко приезжали старые, и их было мало.

Вертолет опустился на вертолетную площадку дачного поселка, откуда Илья в сопровождении двух телохранителей пешком отправился домой. На проходной его приветствовал молодой охранник, имени которого Илья не помнил. Телохранителей Илья оставил в доме охраны. Хотя бы недолго Илье хотелось побыть на воздухе в одиночестве. Почти стемнело. Только сейчас Илья почувствовал усталость. В глазах продолжали сверкать огни прожекторов стадиона, в ушах еще звучали рев толпы и шум винта вертолета. Еще немного он постоял на крыльце, закурил сигарету, глядя на черные на фоне вечернего неба очертания деревьев вдоль дорожки к дому охраны, и прикоснулся указательным пальцем правой руки к датчику на замке, после чего толкнул дверь. Стеклянная дверь легко подалась в темноту прихожей.

В гримерной Илья снял белую, шитую золотом сутану и многочисленные золотые цепи, висевшие на груди, запер в шкаф из пуленепробиваемого стекла, поставил его на сигнализацию, которая сообщалась с домом охраны и с Комитетом по идеологии и информации. Сутана блестела сквозь стекло и казалась похожей на отреставрированный музейный экспонат, сохраненный для далеких потомков. Было что-то неправдоподобное в этом экспонате с иголочки. Не хватало рядом короны.

Илья подошел к умывальнику. Хотелось брызнуть в лицо холодной водой, но сначала нужно было снять грим. Илья взял пропитанную специальным составом салфетку и взглянул на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрели внимательные усталые глаза, проникающие, как утверждали журналы, в суть людей и вещей. В них светилась вера в человека, в его силу и в его возможности. Эта вера окрыляла миллионы людей, этот блеск отражался в миллионах глаз. Прямой взгляд вселял уверенность, а изгиб длинных (удлиненных тушью) бровей говорил о способности тонко чувствовать, переживать и сопереживать. Морщинка или складка между бровями указывала направление — вверх, туда, откуда исходили уверенность и сила. Высокий лоб демонстрировал данный природой и Богом интеллект, правильные черты лица притягивали взгляд, их четкость была четкостью мыслей, а значит, и стройностью учения, которое нес Пророк. Резкий подбородок свидетельствовал о несгибаемой воле, легкие складки у резко очерченных губ говорили о тех трудностях и испытаниях, которые Пророк преодолел на пути к сердцам своей паствы.

О цвете глаз Пророка долго спорили, пока, наконец, Фимин не заявил, что они должны быть именно такими — темными или светлыми в зависимости от освещения, тогда он будет казаться своим и светлым европейцам, и жгучим представителям кавказского типа.

Илья прищурился, и в его лице проступило нечто восточное. Художники Средней Азии и Дальнего Востока добавят в это «нечто» то, что сделает его на будущих культовых портретах почти азиатом.

Все это вместе было лицом Пророка, ниспосланного людям, чтобы привнести в них уверенность и веру, дать им божественное знание смысла их существования, открыть им истину.

Илья водил салфеткой по лицу, снимая с него решимость и твердость. Розовая крем-пудра на салфетке таила в себе четкость учения и неотразимую проникновенность, уверенность и абсолютное знание. Под глазами выступили серые мешки, стали видны прыщики и неровности кожи. На другой салфетке остались светло-ореховые линзы, блеск которых зажигал сердца и разжигал страсти.

Несколько минут спустя в гримерной раздался звонок. Илья знал, что это была Ира — его секретарь, постоянно обитавшая этажом ниже в нескольких комнатах прислуги, которые стали ее офисом.

— Илья Викторович, можно я пойду домой? — раздался голос Ирины.

— Есть новости? — спросил Илья.

— Да нет. Опять замучили женщины. Откуда они только узнают телефон?

— Кто-нибудь знакомый звонил?

— Опять звонила эта Маша. Оставила телефон.

— Ладно. Сегодня мне нужны две массажистки — и можешь идти. Пока.

— Знакомые?

— Нет, лучше — не знакомые. И не психопатки. Пока.


Еще несколько минут спустя Илья зачем-то заглянул в комнату секретарши. Она сидела в домашней одежде за рабочим столом и, прижимая к щеке телефонную трубку, смотрела на вошедшего несчастными глазами.

— Илья Викторович, я уже не могу. Опять она. Давайте я ей скажу, что вы не хотите ее слышать.

— Кто «она»?

— Маша. Или Марина.

— Ладно, соедини. Я у себя. — Он поднялся наверх.

— Илюш, это ты? — услышал он знакомый голос из совсем недавнего прошлого.

— Да.

— Привет.

— Привет, как жизнь?

— Илюш, нам нужно увидеться.

— Зачем?

— Мы же тогда увиделись.

— Марина, что тебе нужно?

— Я просто хочу увидеться с тобой.

— Зачем?

— Ты знаешь, зачем, — все так же просяще, без малейшего нажима и раздражения сказала Марина.

— Не звони мне больше. Не мучь себя.

— Можешь ко мне приехать?

— Марина, я очень устал. Пока. — Он занес руку, чтобы положить трубку, но через несколько секунд снова приложил ее к уху.

На той стороне провода была тишина. Никто не торопился ни прощаться, ни класть трубку. Подождав четверть минуты, он положил свою.

Сразу же раздался звонок:

— Илья Викторович, к вам приехали.

— Сейчас спущусь в сауну. Пусть идут туда, — ответил он секретарше.


Илья вышел на балкон. Свежий вечерний ветер колыхал листву деревьев, окружающих дачу. Они были пересажены сюда уже большими, поэтому загораживали вид вокруг и частично закрывали дом. Илья поежился. Как непохоже было все то, что его сейчас окружает, на то, что было еще год назад. Тогда он часто задавал себе вопрос: «Что же делать?» Жизнь не обещала никаких изменений. Он топтался на месте или ходил по кругу. Тогда его давила и душила однообразная обстановка, казалось, что все попытки куда-то выпрыгнуть заканчивались приземлением в том же месте, где начинались. Иногда его вопрос к самому себе трансформировался и звучал так: «Какое же я ничтожество?» И это был именно вопрос. Тогда Илье хотелось понять, какое же именно он ничтожество. А иногда не хотелось ничего. Жизнь, казалось, никогда не изменится.

Теперь он был уверен в том, что его взлет был неизбежен, что в любом случае он должен был произойти. Если бы у Ильи сейчас спросили, каким вопросом можно было бы определить его позицию в прошлом, он бы, подумав, ответил: «До чего же снизойти?»

С позиции ощущения своих сил произошедший выбор уже виделся так: «Если бы я не снизошел до этого, то выбирал бы вид деятельности по деньгам, так как могу всё, а если бы вопрос от денег не зависел, то ничего бы не делал… Или ушел бы на войну — пострелять, чтобы избавиться от рутины, или стал бы художником, фотокорреспондентом и разъезжал бы по всему миру».

Год назад, в прошлой позиции неопределенности и неизвестности, варианты будущего выглядели либо как судорожные действия, результатом которых была бы сама активность и то, что из нее вытечет, либо — тихий домашний застой, бессилие и рутина — скромность как качество жизни. Тогда это ужасало его. Илья встряхнул головой, отгоняя от себя неприятные мысли. Так можно было прийти к выводу, что его судьба — случайность.

Илья вернулся с холодного балкона. Случайно возникшие мысли уходили все дальше, по мере того как он спускался все ниже по мраморным ступеням. Там его ждали новые девчонки, вино и торт. Или сначала искупаться? Да, в парилочку, в бассейн, а потом — за ужин.


Илья проснулся днем, после двух. Рядом с ним в постели, слава богу, никого не было. Голова трещала, но спать не хотелось. Его мутило. В сознании мешались какие-то картины вчерашней попойки: девушки в бассейне — тогда еще все были трезвыми, потом парилка, где кто-то обливал шампанским раскаленные камни, потом прыгали в воду, танцевали на столе, бросались тортами, закусками, позже, кажется, опять купались, потом решили куда-то поехать. Кажется, поехали. Нет, приехал Толя, потом был скандал. Потом опять пили. Чем закончился вечер, Илья не помнил. Кажется, его еще и ночью будили…

Поднявшись с кровати, он пошел в ванную. Там его стошнило. Потом принесли завтрак в постель. Нужно было опохмелиться. Илья выпил холодного пива и снова лег. Делать ничего не хотелось. Не хотелось двигаться. «Может, окунуться?» Илья с трудом дошел до лифта и спустился в подвал — к бассейну. Здесь уже был наведен порядок. Ничто не напоминало о вчерашнем буйстве.

— Ваше святейшество, — обратилась к нему длинноногая уборщица, которая, оказывается, что-то делала здесь, — осторожнее, в бассейне может быть стекло на дне. Крупные осколки мы вытащили, а мелкие могли остаться. Воду еще не спускали.

Илья никак не отреагировал на ее реплику. У края бассейна он сбросил с себя простыню, в которую был укутан, и упал в воду. Головная боль потихоньку начала отпускать. Он лег на спину звездочкой.

— Как вы там? — притворно беспокоилась уборщица.

— Даю течь.

Уборщица подобострастно захихикала. Илья попросил пива. Она принесла. Держась за перекладину у поверхности воды, Илья отхлебнул несколько глотков из поставленной на краю бассейна кружки.

— Организуй массаж, — бросил он уборщице.

Искупавшись, он лежал на массажном столе, две массажистки мяли ему спину. Поднявшись, он почувствовал, что все равно голова будто набита песком, виски давит.

Илья вернулся в постель и провалялся до вечера. На сегодня никаких мероприятий намечено не было, на завтра, кажется, тоже. Он знал, что если бы были, то его бы предупредили и не дали бы столько пить.

Все-таки хотелось чего-то нового. Или старого. Но очень старого — почти забытого. Илья с трудом нашел трубку радиотелефона и набрал номер секретаря.

— Ирина, посмотри в моей старой книжке — она ведь у тебя? — Юру. Просто Юру на букву «Ю». Ты с ним не говори. Наберешь — сразу переводи на меня.

Через минуту у Ильи в руке звякнул телефон, он включил его. В трубке были длинные гудки. Наконец знакомый голос спросил:

— Алло?

— Юрий Павлович, здравствуйте.

— Здравствуйте. — В Юрином голосе слышалось замешательство.

— Это вас с того света беспокоят.

— Илья, ты, что ли?

— Привет, Юр.

— Привет. Ну ты даешь, совсем забыл. Как живешь-то?

— Нормально. Хотя… Слушай, что ты сегодня делаешь?

— Да вроде ничего. — Илье, казалось, что он видит, как Юра пожимает плечами.

— Приезжай ко мне, — предложил Илья.

— А где ты?

— Я на даче. Это — два километра от Кольца. Давай, я пришлю машину.

— Подожди, не так сразу. Что-то случилось?

— Да ничего не случилось.

— А что тогда?

— Юр, ну ты можешь приехать?

— Могу, конечно… Ладно, давай адрес.

— Не выпендривайся, я водителя пришлю.

Юре не хотелось ехать на машине Ильи, ему не хотелось, чтобы за ним присылали машину, когда он не мог прислать машину за Ильей. Этот жест нес в себе неравенство. И Юра не мог принять его. Он был другом тому Илье, который был равен ему. Если это была дружба, то она означала равенство. Так считал Юра.

— Хочешь, чтобы я приехал? — спросил он.

— Хочу, — ответил Илья.

— Давай адрес.

— Ну я же тебе говорю…

— Так я быстрее доеду, — пошел Юра на компромисс. — Если с твоим водителем, то это вдвое дольше.

Илья нехотя согласился с этим доводом и дал адрес. Потом позвонил Ирине и попросил, чтобы охрана впустила Юру.

Через полтора часа Илья и Юра сидели в креслах каминного зала недалеко от огня.

— Понимаешь, Юра, — говорил Илья, — мы все живем в мире людей. Именно людей, а не растений, скал, звезд, неба, моря… не знаю. Этот мир людей — пирамида. Мы думаем, что сидим в кабинете или на пляже, а на самом деле мы занимаем место в этой пирамиде — в основании, в середине, наверху, с краю, сбоку…

Юра не перебивал и смотрел на друга. Он видел Илью, у которого было то же лицо, та же фигура, тот же голос, но что-то было в нем новое, неуловимое, незнакомое.

— И это место, — продолжал Илья, — зависит от наших усилий и только от них. Есть, конечно, правила передвижения в этой пирамиде, как законы физики в материальном мире, но главное — желание. Оно заставляет двигаться — пойми это. Надо заставить себя дергаться, только тогда можно достичь результата.

— Только дергаться? А разве талант и ум не определяют места в твоей пирамиде? — Юре не столько хотелось спорить, сколько найти слабое звено в схеме Ильи, которой у него еще недавно не было.

— Конечно, определяют. Благодаря им, при прочих равных, люди оказываются в этой пирамиде выше.

— А как же тогда те, кто на самом верху? — Юра, кажется, нашел прореху. — Например, президент?

Илья задумался.

— Понимаешь, как бы тебе сказать… С чем бы это сравнить. Сейчас… Вот, например, шапка Мономаха. На ней есть всякие бриллианты, драгоценности, да? Вот они попали туда — на шапку, на самый верх благодаря своим качествам: размеру, красоте, огранке. И на этой же шапке — бобровая опушка. Так вот, тот бобр, с которого сняли шкуру, не выделялся ни умом, ни талантом. Он попал туда в значительной мере случайно. Понятно?

— Не совсем понятно, что ты хочешь сказать.

— Я имею в виду аналогию с президентом. Это исключение, которое подтверждает правило.

— Ну, не знаю.

— Кстати, об этой аналогии: даже в музее бобровую или какую-то там опушку меняют каждые несколько лет. Президента тоже.

— Может быть. У тебя есть еще пиво?

— Да, конечно. — Илья взял радиотелефон и нажал несколько кнопок. — Ирина, нам нужно еще пиво. Пусть принесет в холодильнике.

— А раньше бы ты сам сходил, — грустно заметил Юра.

— Раньше бы ты сходил со мной.

Через несколько минут в комнату вошла девушка с сумкой-холодильником в руке.

— Куда поставить, ваше святейшество?

Илья махнул рукой на пол у стола. Девушка опустила сумку и вышла.

— Они все тебя так называют? — спросил ошарашенный Юра.

Илья покивал головой:

— Положение обязывает. А как еще им меня называть?

— Не знаю. — Юре не хотелось говорить на эту тему.

Юра открыл ящик с пивом. Из-под крышки холодильника потек белесый морозный воздух. В ящике стояло бутылок двадцать.

— Не много ли? — спросил он.

— Никто же не заставляет нас все это пить. А потом, можешь остаться у меня. Возьми отгул на пару дней. Я все улажу.

Конечно, все вокруг Юре было интересно, но не оправдывало тех надежд, которые он возлагал на эту встречу. Он старался об этом не думать. Впечатление могло быть обманчивым: он давно не видел Илью. Может быть, отвык, может, не знал, как вести себя с ним.

— А не поужинать ли нам, — предложил Илья. — Ты хочешь есть?

— В общем, можно и поесть немного. Я бы не отказался от бутерброда.

Илья по телефону заказал ужин, попросив накрыть в обеденном зале. Он заметно повеселел и даже посвежел от выпитого пива.

— Ты думаешь, так уж хорошо мне? — Илья сделал жест, обводя рукой каминный зал. — А я вот, например, хотел бы сейчас поехать в какой-нибудь ресторанчик. Да просто — в Москву. Нельзя. Сижу здесь как затворник. Человеческих лиц не вижу. Работа — дом, дом — работа. Как домохозяйка какая-то. — Илья улыбнулся. Он понимал, что преувеличивает, хотя выпитое пиво добавляло ему уверенности в справедливости своих слов.

— Юр, как ты отнесешься к девочкам?

— Кушать — да, а так нет, — вспомнил Юра слова из избитого анекдота и сразу пожалел об этом. Илья вдруг широко открыл глаза и спросил:

— Слушай, а ты пробовал когда-нибудь мороженое из женского молока?

Юра поперхнулся пивом, поняв, что Илья не шутит и может его угостить таким мороженым.

— Спасибо, — ответил он, — я не люблю сладкого.

— Ну ладно. А то, если захочешь… Как все-таки насчет девочек?

Юра сделал неопределенную гримасу, которая могла означать что угодно, но скорее всего означала, что ему все равно.

— Понятно, — пробормотал Илья, как будто каждый день наблюдал такие физиономии.


Через какое-то время вошла миловидная девушка в белом переднике и сообщила, что ужин подан. Илья с Юрой направились в обеденный зал. Юра не переставал удивляться роскоши дачи. До зала им пришлось пройти по коридору метров двадцать и два раза повернуть. Коридоры на этом этаже были метра три шириной и около пяти — высотой, как оценил Юра. Стены и потолок были отделаны светло-коричневым деревом, на потолке — вырезанный геометрический узор, искусно подсвеченный скрытыми лампами.

Илья толкнул высокие деревянные двери, и две их створки раскрылись внутрь. Перед Юрой открылся неожиданно просторный, даже для такого особняка, зал, большую часть которого занимал длинный стол, накрытый только в середине. С обеих сторон стояло по три прибора.

— Садись здесь. — Илья указал на прибор в центре, а сам обошел стол и уселся напротив Юры.

Вошла новая девушка в таком же белом переднике.

— Вам нужны еще официантки? — спросила она.

— Тебе нужна официантка? — обратился Илья к Юре.

Тот отрицательно покрутил головой.

— Не нужна! — объявил Илья. — Скоро там девчонки придут?

— Сейчас должны подойти, — ответила официантка и осталась стоять у двери.

Они начали ужинать. Через несколько минут дверь опять открылась, в ней показались девушки, будто сошедшие с обложки журнала. Друг за другом они вошли в зал и, поздоровавшись, остались стайкой у дверей.

— Так, две туда, две сюда, — сказал Илья, показывая на пустые приборы рядом с собой и Юрой.

Все познакомились, Илья тоже представился, из чего Юра вывел, что тот видит их впервые.

Через полчаса выпитое Ильей наконец превысило норму. Он раскраснелся, движения стали резкими и непредсказуемыми. Каждую фразу он почему-то почти выкрикивал, очень быстро перешагнув рубеж, отделяющий подвыпившего человека от пьяного.

— Надо двигаться, Юра, надо двигаться! — кричал он в пьяном угаре.

Юре же казалось, что Илья немного играет, правда, непонятно для кого — для него или для четырех девушек.

— Ты знаешь, почему амебы двигаются?! — продолжал Илья. — Не знаешь? Те, которые не двигаются… им не хватает пищи. Пищу находят только те, кто двигается! — След салата на его щеке ярко демонстрировал справедливость этого тезиса. — Покой — это смерть. Юра! Стабильность — это смерть! Чтобы жить, надо двигаться, а чтобы хорошо жить, надо двигаться еще быстрее!

Девушки зажались, с опасением глядя на Илью.

Вошла еще одна официантка, что-то шепнула стоявшей у двери, та ей ответила. Вторая официантка вышла и направилась в комнату охраны.

Когда через час в комнату вошел Фимин в сопровождении нескольких дюжих ребят, Юра и дежурный охранник держали Илью за руки, рядом валялись опрокинутые стулья, несколько разбитых тарелок и бокалов.

— У Ильи Викторовича опять припадок бешенства, — будто оправдываясь, произнес охранник.

— Отпустите его, — приказал Фимин.

Юра и охранник отпустили Илью, охранник подставил ему стул. Илья сел, опустив руки. Девушки одна за другой вышли из зала.

— Пришел, — произнес Илья.

— Скоро мне придется жить здесь. Ты когда пить перестанешь?

— Это тебя не должно волновать, — икнув, ответил Илья.

— Тебя, похоже, уже не волнует.

— Я могу все. Ты ничтожество, — икая, сказал Илья. — Ты чего пришел? — Илья вскинул голову и попытался подняться. Охранник удержал его за плечи и посадил обратно на стул.

— Успокойся, — сказал Фимин, обошел стол и сел напротив Ильи. — Ты пойми, это уже белочка.

— Хочу ссать, — вдруг заявил Илья.

— Успеешь, — отрезал Фимин.

— Сейчас! — В голосе Ильи прозвучали нотки вызова.

— Тоже мне Ельцин нашелся, — грубо ответил Фимин. — Ты пойми, как мы тебя нашли, так и выбросим.

— Я, пожалуй, подожду в коридоре. — Юра уже был не рад, что оказался здесь.

— Подождите, — сказал Фимин. — Может понадобиться ваша помощь. Вы ведь хорошо его знаете?

— Это я сейчас его выброшу! — вдруг закричал Илья и сделал еще одну попытку подняться, но опять был удержан охранником.

Илья икнул и наклонился вперед, будто переломившись в поясе. Изо рта на пол хлынула желтая струя.

— Так вот отличается жизнь на сцене от жизни за сценой, — попытался пошутить Фимин, обращаясь почему-то к Юре.

XXI. Телохранитель

Вадим Татаркин был очень доволен своей работой. Он с детства мечтал быть разведчиком, в школе ходил в секцию самбо. Но последняя война давно закончилась, и, вернувшись из армии в новую страну, он осознал, что его мечте не суждено сбыться. Жизнь в небольшом подмосковном городке за два года его отсутствия сильно изменилась. Немыслимая до армии свобода предоставляла небывалые возможности, но и вселяла непривычную растерянность. Жизнь открывала перед ним неизвестные раньше перспективы и одновременно пугала безудержной свободой.

Одни друзья звали его работать в созданные ими кооперативы, другие предлагали эти кооперативы трясти. Отгуляв положенный срок со старыми друзьями и новыми подругами и выпив немереное количество водки, Вадим решил зарабатывать деньги. Он пошел в кооператив. Ребята из его двора, которых он знал столько, сколько себя помнил, были уже при деньгах и ему предложили вторые роли. Несколько месяцев он промучился, занимаясь тем, чего он не понимал, и залез в долги. Теперь ему пришлось встречаться с другими своими старыми друзьями. Люди, с которыми он распил свою первую бутылку портвейна и выкурил первую сигарету, теперь требовали от него денег. Кое-как он с ними договорился, и от него отстали.

Отношения с друзьями были испорчены. Вадим пошел в школу милиции. Когда он ее окончил, на дворе стоял девяносто второй год. Он устроился в местное управление КГБ, которое переживало тогда далеко не лучшие времена: одних сокращали, других «уходили», третьи уходили сами. И тогда Вадиму вспомнилась похороненная было мечта детства. Все, казалось, складывается для него как нельзя лучше.

Вадим женился. Таню он знал с детства и даже одно время до армии гулял с ней. Вдвоем они жили у его родителей. Скоро у Вадима родилась дочь. Конечно, он хотел сына, но что поделаешь? Вадим считал, что любит Таню, любит свою крохотную дочь, несмотря на бессонные ночи из-за ее плача, когда приходилось вскакивать, укачивать или менять ей подгузники. После таких побудок он полдня чувствовал себя разбитым. Жена не работала. Зарплаты на троих уже не хватало, хорошо еще, что помогали родители.

После рождения дочери характер жены изменился. Она стала какой-то нервной, раздражительной. Вадим старался реже показываться дома. Часто приходил поздно и пьяный. Однажды Таня устроила ему скандал. Он ее хорошенько отлупил. После этого иногда не приходил вообще. Жена молчала. Вадим никогда не считал, что, женившись на ней, сделал ошибку. Вадим никогда не делал ошибок. Просто иногда жену надо воспитывать, это неизбежное следствие положения главы семьи. Изредка, когда он приходил домой совсем никакой — побитый или в стельку пьяный, она плакала, кладя его голову себе на колени. Таня жалела его и жалела себя.

Года через два совместной жизни ей показалось, что он внял ее слезам. После работы он стал приходить домой, гулять с дочерью. Пил же только по выходным и уже не так сильно. На самом деле до начальства дошли слухи о его попойках, да и просто трудно было объяснять постоянно помятый вид и периодически появляющиеся синяки. Выбирая между работой и алкоголем, он выбрал работу. К концу девяностых в районном управлении ФСБ он дослужился до капитана.

И тогда, наконец, случилось то, что Вадим принял как награду за многолетнее прозябание на нищенскую зарплату, пусть и на престижной работе. Александр Иванович, его бывший начальник, ушедший пару лет назад из управления, как говорили, в коммерцию, пригласил его к себе.

Больше года Вадим ничего не слышал о бывшем шефе. И вот выяснилось, что Александр Иванович — большой человек в крупной охранной структуре: то ли государственной, то ли частной, Вадим так и не понял. Со слов бывшего шефа он узнал, что его люди охраняют важных шишек — политиков и бизнесменов. Многие сотрудники этой конторы стали личными охранниками министров, банкиров и новых капитанов индустрии. Вадим всегда думал, что министров охраняет ФСБ, о чем и сказал Александру Ивановичу, на что тот усмехнулся: «Кому хочется, чтобы за тобой всегда следило око государево?» Вадим принял информацию к сведению. Бывший шеф предлагал ему стать телохранителем с зарплатой почти в десять раз больше той, которую он получал в управлении.

— Ты сначала подумай, — сказал ему Александр Иванович. — Ведь за эти деньги придется свою задницу подставлять.

Но Вадим принял решение сразу и в оставшиеся до окончательной встречи дни ни разу не засомневался. За генеральскую зарплату он готов был подставлять задницу. Да и однообразная работа в управлении ему надоела. Душа просила перемен, а семья — денег. Его представили будущему шефу. На вопросы этого парня в сером пиджаке, который был старше его лет на пять, от силы десять, он отвечал сухо, о себе старался не распространяться, лишних вопросов не задавал. После встречи он почему-то решил, что шефу не понравился. И действительно, на следующий день его вызвал Александр Иванович и устроил взбучку, объяснив, как нужно держаться с шефом и вообще с людьми этого круга: «Чего из себя строить?.. Тебя должны не замечать! Засунь свою гордость себе в ж… — ты должен стать тенью».

Через неделю Александр Иванович представил его другому шефу. На новом месте Вадим сразу получил аванс и указание купить костюм и обувь. Он не понимал, зачем это надо, но спорить не стал и в сопровождении сотрудника купил все, что полагалось.

Так он стал телохранителем. Вопреки ожиданиям, работа его оказалась связанной с поездками, рекогносцировками — предварительным ознакомлением с местами, куда предстояло выехать шефу, с переговорами по рации. Микрофон в ухе перестал его стеснять. Осматривание людей — сначала руки и туловище, потом лицо — стало привычкой. Вадим сменил старый отцовский «москвич» на десятые «жигули». Машина была необходима, чтобы добираться домой и на работу.

Большую часть времени он проводил теперь рядом с шефом, иногда ночевал в его квартире или на даче — в специально отведенной комнате для охраны. Основная работа начиналась после семи, когда у нормальных людей рабочий день заканчивался.

Вечерами он часто ездил с шефом на приемы и встречи, мотался по ресторанам и закрытым клубам или заранее выезжал на место, которое нужно было проверить. Вадим ощущал свою ответственность, будучи уверен, что лишь благодаря таким людям, как он, большие начальники и существуют. Шеф редко обращал на него внимание — разве только в машине он заговаривал с Вадимом. На различных встречах, когда шефа окружали незнакомые люди, он ощущал беспокойство, и когда они благополучно возвращались с таких встреч, понимал, как много от него зависит.

Дома он теперь появлялся два-три раза в неделю. Жена знала, что рабочий день у него ненормированный, а больше ничего знать ей не полагалось. Иногда он заранее звонил, что приедет, — Таня должна была успеть приготовить обед или ужин, как в ресторане. Он имел на это право, ежедневно рискуя жизнью ради того, чтобы семья могла нормально жить. Он, можно сказать, содержал жену и родных и взамен требовал такого отношения, которое заслуживал.

Вадим был тенью шефа, тенью бессловесной, но не бестелесной. Ему приходилось бывать и на встречах, где присутствовали всего несколько человек. Часто там появлялись роскошные девушки, каких Вадим видел только по телевизору. Он сразу определил, что это — не для него, как не для него и разговоры, которые вел шеф. Разговоры он старался не слышать, девушек — не видеть. Но не видеть их он не мог. От напарника Вадим как-то услышал, что они зарабатывают до тысячи долларов за ночь. Однажды он наблюдал картину, когда какой-то сильно выпивший предприниматель после ужина, на котором был шеф, повел девушек в соседний бутик. Другой раз одна девушка танцевала на столе голышом. Особенно удачно у нее получался шпагат.

Жизнь Вадима разделилась на две половины. Во второй — дом, жена и дочь, о будущем которой нужно было думать. Сейчас, когда она училась в третьем классе, его не слишком беспокоили ее успехи в школе. У него не было времени помогать ей с уроками — пусть это делает жена. Он любил свою дочь, но не считал, что ребенка нужно баловать. Ему нравилось, когда за семейным столом жена ухаживала за ним, как в ресторане, нравилось, когда, ставя перед ним тарелку с бифштексом, говорила: «А это — нашему спонсору». Дома его теперь всегда называли «наш спонсор». Особенно приятно было, когда за столом оказывались гости. Знакомым и даже не очень совсем не помешало бы знать, чего он добился в жизни. Сам.

Появляясь дома, он испытывал разные чувства, и они не всегда вызывали приятные мысли. Он видел, как живут другие, видел многоэтажные дачи с банями и бассейнами, роскошные квартиры и даже особняки в центре Москвы, о существовании которых не догадался бы и проходя рядом. Он видел, на каких машинах катаются дети людей того круга, где ему полагалось только смотреть в оба. Ему становилось грустно, когда он думал о Сашеньке. Она хоть и ходит в колледж, а по сути — в периферийную школу, выпускникам которой не светит ни университет, ни бизнес-школа в Англии. В шестнадцать лет она не получит на день рождения даже «жигули», не говоря уже о трехдверном джипе. Он знал, как живут соседи, хорошо помнил, как они жили раньше. И видел единственную возможность для дочери занять достойное место в этой жизни.

— Слушай, — сказал он как-то жене, — Санька подрастает, не заняться ли ей спортом? Я видел на стадионе объявление о приеме девочек в секцию спортивной гимнастики.

— Она и так не успевает в школе.

— Ты что, академика из нее готовишь? — резко спросил Вадим.

— А почему гимнастика?

— Ты знаешь, сколько зарабатывают проститутки? Я имею в виду настоящих, дорогих, не тех, которые на улице.

— Ты говорил что-то, — насторожилась жена, — кажется, триста, что ли, долларов…

— А тысячу не хочешь? И посчитай за месяц.

— Так ты что, хочешь сделать Сашу проституткой?

— Я хочу, чтобы она жила нормально. Не так, как быдло. Сколько получают твои подруги?

Супруга помолчала, соображая.

— Ну, вот Валя пятьсот долларов.

— Эта очкастая? Бухгалтер?

— Да.

— И чего? С утра до ночи мотается, сидит по выходным с бумажками. Что она видела? Сашка пойдет в проститутки. Еще спасибо скажет. Вот увидишь. И я не вечный. Ну, может, еще лет десять поработаю. А ей уже будет двадцать один. Так что — молись на дочь.

В субботу Татьяна пошла устраивать дочь в секцию.

Шустер выделял Вадима из остальных телохранителей, даже не задумываясь, почему. Возможно, причина заключалась в том, что однажды Вадим видел, как Шустер на даче у одного крупного предпринимателя выходил из бани в обнимку с двумя девушками. О частной жизни Шустера все равно не могла не знать его охрана, и он решил, что будет лучше, если о ней будет знать кто-то один. После случая на даче этим одним стал Вадим.

Чтобы оборвать его старые связи, Шустер предложил Вадиму создать собственную службу охраны. И в скором времени Вадим остался единственным из старой тройки телохранителей Шустера. Он управлял и дополнительной охраной, которая полагалась Александру Яковлевичу во время поездок, нанял еще нескольких охранников, в том числе для членов семьи Шустера и на дачу, и создал небольшую службу разведки.

Теперь под постоянным наблюдением Шустера были жена и дочь, с которыми он жил отдельно, но формально сохранял отношения. Кроме того, он избавился от старой охраны, которая наверняка передавала сведения о нем своему начальству. Он надеялся, что вытащенный из казенной рутины Вадим будет ему предан. Ведь именно он, Шустер, возвысил его из простых телохранителей до начальника службы, благодаря ему Вадим может позволить себе то, о чем раньше и подумать не мог. Кроме того, Шустер обещал ему квартиру в Москве.

Так что Вадим Татаркин был очень доволен своей работой.

XXII. Секс и революция (июнь)

На очередном совещании Совета по идеологии, куда, кроме президента и его советника Маковского, входили премьер, Шустер, другие замы, московский и питерский секретари Комитета, а также был вхож Антонович, Анатолий Фимин произнес короткую речь:

— Уважаемые коллеги, хочу обратить ваше внимание на один аспект нашей идеологической работы. То, что происходит сейчас в России, можно назвать революцией. Революцией сознания, равной которой еще не знала наша история. Любая революция несет в себе какие-то новые сексуальные свободы. О большевиках говорили, что они — за отмену собственности на женщин, за отмену семьи. Это воспринимали как вседозволенность. Из этой серии, помните: «Жену отдай дяде, а сам иди к б…» И действительно, с тех пор у нас все браки — гражданские. В смысле — не церковные. Но это — из другой оперы. Не будь этих провозглашаемых сексуальных свобод, неизвестно еще, что было бы в семнадцатом году и кто бы победил.

Крах советской системы, в свою очередь, был связан с неартикулированным обещанием сексуального раскрепощения, с которым у нас ассоциировался «Прогнивший» Запад с его пороками, «утопающий в разврате». Думаю, что во многом из-за этого образ Запада был так привлекателен для нас, и в первую очередь для молодежи — наиболее социально активной части населения. Интересная историческая ирония: Советы сами создавали привлекательный образ, который их и сокрушил. Помните знаменитую песню: «Нас так долго учили любить твои запретные плоды». То, о чем я говорю — явление глобальное. Вспомните студенческие волнения в Париже в шестьдесят восьмом. Они имеют ярко выраженную сексуальную подоплеку.

Думаю, все поняли, о чем я говорю и куда клоню. Нам… В смысле не нам, а Пророку необходимо провозгласить новые сексуальные свободы, снять некоторые табу. Только тогда можно говорить о новой революции, можно надеяться, что она победит.

— Какие именно табу? — спросил кто-то из присутствующих.

— Я понимаю, это сложно принять на уровне конкретики, а не абстрактно. Я считаю необходимым легализовать то, что реально давно легализовано. Снять запрет с плода, которым лакомились всегда, а сейчас уже едят очень многие.

— И все же?

— Думаю, надо снять табу с института семьи и брака. Считается, что нельзя разводиться хотя бы ради детей. Но это не касается молодежи. Ей нужно поострее. И мы дадим это поострее. Это — так называемый свальный грех. Какой юноша не мечтал о нем? Думаю, большинство девушек — тоже. Но на нем негласно лежит запрет. Секс в публичном месте считается хулиганством. Почему? Это — как раз те скрытые резервы, которые мы имеем. Как говорится, разврат — это секс, в котором мы не принимаем участия.

— А не отпугнем ли мы этими свободами?

— Стоит, конечно, еще раз все просчитать, но основной тезис справедлив. В этом я уверен.

— Раздача презервативов в школах — это пропаганда безопасного секса. Но в первую очередь — секса. Во вторую — безопасного. Думаю, их стоит раздавать только в специальной упаковке — «От Пророка» или что-то в этом духе. У меня уже есть производитель, готовый начать выпуск таких презервативов.

— Опять эксклюзив? — это спросил премьер. Даже здесь немногие могли позволить себе задать такой вопрос.

— Нет, почему же… При чем тут эксклюзив? — Анатолий невинно поднял брови. — Просто человек уже готов выпускать. Не более.

— A-а… ну ладно, — сказал премьер.

— Я только не совсем понял, при чем здесь революция? — спросил один из вице-премьеров.

— Видите ли, — ответил ему Фимин, — прошлое системы не является гомоморфным отображением будущего российского политикума. Но такие изменения в массовом сознании необходимы для успешных изменений в сознании. Эти изменения будет проводить Экономическая церковь, так что правительство здесь де-факто ни при чем.

— Понятно, — ответил вице.

— Необходимость таких изменений очевидна, — заговорил следующим Шустер, — но насколько она связана с текущим моментом? Должны ли они проходить подспудно, или нам следует приложиться к этому процессу?

— Я понял ваш вопрос, — ответил Фимин. — Я не отвечу на него прямо. Я скажу о связи новой сексуальной революции с революцией экономической, с революцией сознания. Выводы сделайте сами. Экономическое общество не только максимально освобождает производительные силы. Оно должно предоставлять максимальные возможности для получения вознаграждения. Только в этом случае производительные силы и могут быть освобождены.

Вознаграждения могут иметь любые формы, но в конце концов все это сводится к возможности максимального получения удовольствия. Человек — машина для получения удовольствия. Причем как реального, так и мнимого — я имею в виду психологические формы, связанные с реализацией комплексов и с формированием сложных рефлексов.


Через два дня Шустер вызвал Терещенко:

— Виктор Иванович, позавчера вы были на совещании. Сами все слышали. Я считаю, что работу необходимо начать с Московского комитета. Вы должны показать пример. Но не вздумайте трубить об этом. Подумайте, как все подать без лишнего шума. Вернее, не должно быть понятно, откуда ветер дует. Все должно произойти само собой. Но — в столице. Вы прекрасно знаете, что любая мода в России идет из столицы. Или через столицу. Не мне вас учить. Все. Бесплатно дарю идею: устройте концерт или там фестиваль… секса. И намекните редакторам, что можно освещать, а что нельзя. Вернее, что можно.


На следующий день Пророк с Колей Вернером был у Шустера. Шустер принимал их не за официальным столом переговоров. Они сидели в коричневых кожаных креслах вокруг чайного столика, который стоял неподалеку от рабочего стола Шустера.

— Илья, тебе необходимо завести собственную службу охраны, — мягко сказал Шустер, отпивая чай из тонкой фарфоровой чашки.

— Зачем это еще?

— Не все же время тебе висеть на балансе Комитета.

— А как это отразится на моей безопасности?

— Сэкономишь на гриме. — Александр Яковлевич усмехнулся.

Илья никак не отреагировал на этот укол. На последнем выступлении Пророка в конце проповеди на сцену прорвалась толпа поклонников. Одежда Ильи была разорвана в клочья. Если бы не милиция, его самого могли бы разобрать на сувениры. Теперь на его лице был толстый слой грима, скрывавший несколько ссадин.

— Как знаете, — безразлично ответил Илья.

— Ну и отлично. Сейчас я познакомлю тебя с человеком, который это организует. — Александр Яковлевич встал, подошел к столу и нажал кнопку громкой связи. — Светочка, позови Вадима. Пусть сейчас зайдет ко мне.

В дверях показался мужчина лет тридцати пяти в черном костюме и белоснежной рубашке. Судя по коротким волосам, парикмахерские изыски он не любил. Трудно было не угадать в нем охранника.

— Звали, Александр Яковлевич?

— Проходи, проходи, садись.

Охранник прошел к столику и сел в свободное кресло. По скованным движениям было видно, что он чувствует себя неловко в этой компании.

— Вадим, э-э Николаевич. Прошу любить и жаловать, — слащаво произнес Шустер, обводя взглядом присутствующих. — Работал еще в КГБ. Не в ФСБ, а в КГБ. Ну, и в ФСБ тоже. Был у меня личным телохранителем. Практически создал мою личную службу охраны. Круче, чем любое агентство. Специалист высочайшего класса.

Шустер посмотрел на Вадима и продолжил, обращаясь только к нему:

— Этих людей представлять тебе не надо: это сам Пророк — Илья Викторович, это — его помощник. Он отвечает за организацию всех мероприятий, где бывает Илья Викторович. Будешь с ним взаимодействовать. Тебе надо создать еще одну службу охраны. Можешь считать это повышением. Или командировкой. Это уже не пять — десять человек. Это должно быть целое агентство. Ты знаешь, сколько людей любят Пророка и сколько желают его гибели. Это тебе не каникулы. Это серьезная работа. Так что идешь на повышение. Согласен?

Вадим не был готов к такой развязке и не нашел ничего лучшего, как спросить:

— А как же вы?

— Сначала подготовишь замену, а потом отправишься к Илье. Все понятно?

— Понятно.

— Можешь идти.

XXIII. Качество информационных сигналов (август-сентябрь)

На улице было темно и холодно. Наташу трясло. Чувства, переполнявшие ее, были настолько противоречивы и несовместимы, что, казалось, вот-вот ее взорвут. Она готова была закричать, надрывая связки, она готова была разрыдаться и рвать на себе волосы. Ей хотелось бежать — все равно куда, просто бежать навстречу свободе, навстречу свежему ветру и безграничным просторам. Ей хотелось биться лбом о стену, ущипнуть или укусить себя — лишь бы почувствовать боль и осознать, что она на этом свете. Ей хотелось рассказать всем, как хорошо она знает Пророка — не Илию, а просто Илью. И ей было бы стыдно, если бы все узнали, что она так давно и так хорошо знала Илью и у них никогда ничего не было. Она корила и ненавидела себя за это.

Проповедь давно закончилась. Наташа шла пешком по пустеющему городу и не знала, что ей нужно делать. Она знает Пророка, она видела его когда-то так близко. Миллионы женщин и девушек отдали бы все, чтобы оказаться с ним рядом. Они бы не упустили эту возможность. А сейчас ее и Илью разделяет пропасть. Или нет?

Наташа добралась до дома, но так и не смогла прийти в себя. Она сидела за крохотным, еще школьным письменным столом, на котором теперь громоздился подержанный компьютер, в своей маленькой комнате и тупо смотрела на белый лист бумаги перед собой. Вдруг из глаз полились слезы. И Наташа начала писать.

«Рио отдыхает… Всю прошедшую неделю пульс сексуальной жизни планеты бился в Москве».

Она писала, видя перед собой потные мужские и женские спины, цвет которых менялся по нескольку раз за секунду, спокойные, кричащие, улыбающиеся лица, слипшиеся волосы, бритые черепа, колыхающиеся груди, лоснящиеся бедра, мелькающие руки.

Наташа писала ручкой на бумаге, хотя рядом стоял компьютер. Она переживала то состояние, которое, наверное, называется вдохновением, и ей некогда было ждать, когда оживет монитор, сменятся картинки и откроется нужное окно.

«Десятки тысяч людей приехали в город, чтобы принять участие в празднествах чувств и плоти, сливающихся в одно сплошное феерическое шествие, в карнавал желаний, в парад страстей, раньше скупо, капля за каплей сочившихся, а теперь фонтанирующих из глубин подсознания двуногих серых созданий, ежедневно окружавших нас. А в эти дни стало ясно, что все они созданы по образу и подобию греческих богов. И, сбросив лохмотья комплексов, мы узнали друг в друге богоподобных героев, привлекательных в своем уродстве сатиров, страшных карликов и несуразных гигантов, речных нимф и бесстыжих русалок, героинь и героев Рубенса, вдруг шевельнувшихся, сошедших с полотен и закрутившихся в конвульсиях, которые должны были означать танец.

Любой, пришедший сегодня на Праздник либидо в „Олимпийский“, мог увидеть анимацию полотен художников эпохи позднего Ренессанса. Биологический вид под названием „голая обезьяна“ выглянул из-под неумело напяленной самозваной маски „человек разумный“. Он увидел свое отражение в тысячах любопытных глаз подобных себе и не понял еще, как относиться к увиденному. Зрелище его заворожило и покорило, пронзило душу и огромной занозой застряло в подсознании. Но какова бы ни была последующая реакция узнавания, будь это очарование или отвращение, мы уже никогда не станем такими, какими были прежде. Вся разница будет состоять в том, как мы назовем то, во власть чего будем отдавать себя все больше и больше — грязный разврат или божественный акт творения, адские печи или райские кущи.

Десятки тысяч людей, ждавших этого праздника, стали сердцем небывалого действа: они приехали из Европы, Африки, Азии, Америки и Австралии. Сотни тысяч людей вылезли из своих берлог, чтобы посмотреть на незабываемое шоу, и стали его главными исполнителями. Миллионы людей увидели воочию то, что видели в смутных грезах, в чем стеснялись признаться себе и старались забыть, опасаясь прослыть извращенцами. Эти миллионы опалены дыханием биологического вулкана человеческих страстей, извергающихся из бездонного жерла жизни, древнего, как бактерии, и юного, как липкая распускающаяся почка.

И этот вулкан грозит стереть с лица земли ту ханжескую цивилизацию, то противное естеству мироустройство, которое еще вчера казалось всем нам единственно возможным, а сегодня кажется тесным, как собственные детские брюки. Этот вулкан мощнее, чем тот, который похоронил Помпею, а его исполненный жизнью пепел станет плодородной почвой для того неведомого, что последует дальше…

Но откуда это в нас, откуда это в мещанской Москве, в общинной России, прятавшейся в сарафаны и многочисленные, как капустные листья, юбки, и в „плат узорный до бровей“?

Может, истоки надо искать в ночных клубах для секс-меньшинств или иностранных студентов, где с недавнего времени принято танцевать голышом? Или в песенках, которые кажутся сейчас наивными, если кому-нибудь удастся их вспомнить: „Секс, секс, как это мило, секс, секс без перерыва…“ А может быть, в представлениях наших родителей о далекой загнивающей Америке, где „царят секс и насилие“. Или в знаменитом крике, полном негодования или сожаления: „Секса у нас нету!“ А может быть, семена того, что вырвалось в эти дни на поверхность, зрели тогда, когда наши далекие предки праздновали ночь на Ивана Купалу?

Хотя не пришло еще время для анализа происходящего и взвешенные оценки можно будет давать недели и месяцы спустя, „Либидо“ можно назвать кульминацией московского фестиваля секса. Более сорока тысяч человек собрались на трибунах, чтобы увидеть новых героев — людей, освобожденных от условностей заскорузлого социума, чтобы уподобиться им и вслед за ними принять участие в фантастической оргии, в которую вылилось ключевое шоу фестиваля. Взрослые люди, подростки и почти дети, забыв стыд и заражая куражом друг друга, принимали участие в вальпургиевой ночи, втиснутой в три часа шоу в „Олимпийском“.

Секс, секс и секс на пределе желания, на пределе возможностей организма — это был лейтмотив вчерашнего праздника „Либидо“. Везде ощущался запах легких наркотиков, алкоголь лился рекой, но все это не вызывало никакой агрессии, так что для милиции, которая присутствовала там, в этот вечер не было работы.

Теперь не в Рио, не в Амстердаме и не в Бангкоке растет пальма первенства самого свободного города мира. Она растет в снежной Москве…»

Наташа задумалась, глядя перед собой. Потом дописала: «Не знаю, но почему-то вспоминаются строчки Блока: „И девушка… под снегом точит лезвие“. Не по той ли причине, по которой подсознание знаменитого режиссера с основным инстинктом связало кинжал для колки льда?»


Терещенко встал, держа в руках бумаги.

— Передо мной отчет о реакции средств массовой информации на проведенный секс-фестиваль, — начал он. — Это анализ всего лишь небольшой части того процесса, который начал наш Московский комитет. Мы гордимся тем, что эта революция, охватывающая всю страну, началась в нашем городе, что именно нашему Комитету оказаны эта высокая честь и огромное доверие.

Виктор Иванович сделал паузу, необходимую после торжественного вступления.

Хотя совещание было рабочим и на нем присутствовало всего одиннадцать человек, оно реально подводило итоги прошедшего фестиваля, главную ответственность за который нес Терещенко. Сейчас надо было поставить достойную точку. От реакции присутствующих зависела его дальнейшая карьера. Председательствовал Шустер. К этому его обязывали ведомственный профиль мероприятия и новая должность вице-президента. Антонович и премьер сидели с видом скромных приглашенных.

— За последние десять дней только в печатных СМИ федерального значения вышло более шестисот сорока материалов о прошедшем фестивале. — Терещенко левой рукой приподнял над столом внушительную стопку в мягком пластиковом переплете. — Количество информационных сигналов в электронных СМИ не поддается столь строгому учету. По нашим данным, по трем каналам была организована прямая трансляция с мероприятий фестиваля. Практически в каждом выпуске новостей ведущих телеканалов вниманию зрителей предлагался репортаж о фестивале. Это более ста двадцати трансляций. Количество упоминаний о фестивале учету не поддается.

С каждой фразой Терещенко будто прибавлял в весе.

— К пропаганде мероприятия были привлечены звезды эстрады, театра и кино, литераторы и журналисты. По правде говоря, обычный набор лиц, всем хорошо известных. В рамках фестиваля были проведены 118 отдельных мероприятий, по нашим данным, в них участвовало более трех с половиной миллионов человек. Здесь, конечно, имеется в виду количество посещений, а не просто людей. Сюда также включены и гости Москвы, около полумиллиона которых приняла в этот период столица. Не буду останавливаться на подробностях или живописать отдельные мероприятия. В целом вы имеете представление о фестивале. Расскажу о планах. Теперь такие фестивали мы планируем проводить ежегодно. Пятнадцать городов обратились к нам с просьбой помочь в организации таких же торжеств у них. Резюмируя, можно сказать, что один барьер взят. Очередь за следующими и в первую очередь за законодателями. Насколько я знаю, в течение ближайших двух недель Федеральное собрание рассмотрит поправки к Закону о печати и СМИ. Я убежден, что последний бастион цензуры и ханжества падет. Слова, которые многие ханжи называли нецензурными, займут свое законное место в нашей письменной речи. Надеюсь, законодатели сделают то, что давно сделал наш свободолюбивый народ в своей повседневной речи, — будет законодательно закреплена норма, которая давно является нормой в цивилизованных странах.

Терещенко сел.

— Да, кстати, вот еще что, — снова поднялся Виктор Иванович. — Еще месяц назад я выписал несколько заголовков из одного номера женского журнала. Послушайте: «Появление каждого нового мужа связано у меня со сменой собаки», «Слушай свое сердце, дай свободу душе», «Успехи в делах весьма сексапильны», «Измена к лучшему», «Секс в больнице — откуда влечение больных к докторам», «Сексуальный голод», «Победил голый секс», «Гуляй смело!», «Абсолютное наслаждение».

— К чему все это? — спросил Маковский.

— К тому, что сегодня это уже неактуально…

Здесь поднял указательный палец Фимин. Председательствующий Шустер заметил его жест и дал ему слово.

— Несколько слов в этом контексте о программе моего исследовательского центра. Как совершенно правильно заметил Виктор Иванович, — Анатолий с плохо скрываемым пренебрежением взглянул в сторону Терещенко, — и как я давно говорил, снятие запретов с так называемых нецензурных или матерных слов является важнейшим пунктом того процесса, который мы с вами начали. Его необходимым условием. По инициативе нашего центра первый канал государственного телевидения подготовил к выпуску серию передач под рабочим названием «Мат и матика». Совместно с городским комитетом, — он кивнул в сторону Терещенко, — и каналом «Культура» мы готовим к эфиру программу «Культура мата». — Анатолий всем своим видом стремился показать, кто истинный автор прошедшего фестиваля, а кто играл роль тупого исполнителя. — Также мы планируем проведение конференции и серии семинаров для средств массовой информации по этому поводу. О сроках проведения конференции могу сказать только то, что она начнется через три недели после утверждения поправок.

— Вы коснулись семинаров, — не вставая, сказал премьер. — Что в этой области предпринимает Министерство высшего и среднего образования?

— Подготовлены коррективы для внесения в школьную программу с первого по одиннадцатый класс. Пока готовятся к выпуску учебники по русскому языку в новой редакции, будут выпущены специальные пособия по изучению русского мата. Выпуск новых учебников будет поручен «Научиздату» и Издательскому дому Аверхольда, хорошо зарекомендовавшим себя при выполнении прошлых госзаказов.


На следующий день при обсуждении Наташиной статьи, рассматривая более чем откровенные фотографии, сделанные во время шоу, главный редактор сказал: «Наташа, думаю, тебе необходимо добавить в материал ненормативную лексику. Нет смысла ожидать закона. Мы должны быть первыми — табу снято».

XXIV. Менеджмент и имиджинг (июнь-август)

На следующий день в кабинете Шустера раздался звонок.

— Александр Яковлевич, вас спрашивает какой-то Борисов, Андрей Егорович, — донесся из трубки голос секретарши. — Он говорит, что вы договаривались о встрече.

«Борисов, Борисов, что-то знакомое», — думал Шустер, перелистывая записную книжку, а потом еженедельник.

— Давай, — сказал он секретарше.

— Александр Яковлевич? Здравствуйте, — послышался в трубке приятный мужской голос. — Меня зовут Андрей Егорович Борисов. Вам должны были говорить обо мне.

— Кто?

— Анатолий Фимин.

— Да-да-да, припоминаю…

— Мне хотелось бы с вами встретиться.

— Что-то важное?

— В общем, да. Анатолий очень просил меня встретиться с вами и поговорить.

— Но меня он об этом не просил. — Александр Яковлевич замолчал. Повисла тяжелая пауза.

— Но… речь идет о выгодном проекте, который касается только вашего Комитета.

— Да-да-да, — промычал Шустер, — давайте на следующей неделе.

— Александр Яковлевич…

Тут Шустер нашел в еженедельнике то, что искал. О Борисове хлопотал Фимин. Шустер подумал, что этот выскочка Фимин все равно добьется своего и лучше сейчас пойти навстречу его протеже, чем сдаться после прямого давления.

— Ладно. Я могу принять вас, скажем, в четверг. В шестнадцать ноль-ноль у меня. Позвоните секретарю — она вам выпишет пропуск. Еще раз, как вас зовут?

— Борисов Андрей Егорович.

В четверг без пяти четыре секретарша доложила Шустеру, что к нему — Борисов. Шустер велел впустить минут через двадцать.

Через двадцать минут на пороге кабинета появился заискивающе улыбающийся молодой человек лет тридцати, невысокий, полный, с залысинами в черных, зачесанных назад волосах. Поздоровавшись, Шустер пригласил его сесть.

— Анатолий мне сказал, что Комитет готов финансировать новый проект, — начал Борисов, протягивая министру визитку.

— Борисов Андрей Егорович, — медленно прочитал Шустер. — Какой проект?

— С презервативами для школьников.

— Финансировать?

— Анатолий сказал, что да. Никто же не станет выпускать их бесплатно.

— Логично. Так вы, значит, хотите их выпускать? И как вы это видите?

— Я предлагаю такую схему. Комитет не может заниматься раздачей презервативов. Это — не по профилю. Следовательно, это может делать какая-нибудь общественная организация или лучше фонд. Создать его несложно. Вы будете его финансировать. Я — выполнять заказ фонда. Он — раздавать презервативы. Кто выступит учредителем фонда, меня, понятно, не интересует. — Борисов посмотрел в глаза Шустеру и встретил ответный внимательный взгляд. — При необходимости и моя фирма может выступить его учредителем.

— В этом, думаю, нет необходимости.

— Тридцать процентов прибыли я готов перечислять в фонд в качестве пожертвования.

— Это благородно… Думаю, можно и шестьдесят.

— Необходимо просчитать рентабельность…

— Просчитайте.

— Могу оказать содействие в регистрации фонда, — суетился Борисов.

— Повторяю: в этом нет необходимости.

— Я в том смысле, чтобы ускорить процесс. Чем быстрее начнем, тем быстрее кончим, — попытался шутить Андрей Егорович. — Готов хоть завтра перечислить первый взнос.

— Хорошо. Мы проработаем документы… У вас есть что-нибудь?

— Да, вот здесь все подробно изложено. — Борисов протянул зеленую замшевую папку.

— Хорошо. На следующей неделе с вами свяжется юрист, и можете приступать.

Через полтора месяца Борисов снова неожиданно позвонил Александру Яковлевичу. Со времени первой встречи они виделись уже не раз, и в общем молодой бизнесмен показался Шустеру симпатичым.

— Что у вас теперь? Опять что-то важное?

— Чрезвычайно. Новый проект. Речь идет о сотнях миллионов долларов.

— Но мы же не Центробанк и не Министерство финансов. Ну хорошо. Завтра в три. Устроит?

В три часа следующего дня Татьяна, секретарь Шустера, сообщила, что к нему пришел Борисов. Шустер просил подождать, дочитал интересную статью в «Профиле», поискал новую пачку сигарет, закурил, посмотрел на часы, задумался и попросил позвать визитера.

— Ну, что же у вас на этот раз? Как дела на ниве менеджмента и имиджмента?

— Маркетинга и имиджинга? Нормально.

— Как, кстати, наша программа?

— Все отлично. Производство выходит на цифру десять миллионов в год. И продолжаем наращивать.

— А не много?

— Да нет, даже не хватает. Теперь все упирается в финансирование, — с улыбкой ответил Борисов.

— Да уж, чтобы заработать на жизнь, надо работать. Но чтобы разбогатеть, надо придумать что-то другое. Ладно, порешаем. Не хотите кофейку? Или коньячку?

— Ну, если совсем чуть-чуть.

Шустер достал рюмки и коньяк, разлил. Они выпили.

— Так о чем сегодня речь? — с ленивым интересом спросил Шустер.

— Речь пойдет об утилизации трупов.

— О чем?

— Вы представляете, сколько денег мы теряем из-за того, что так беспечно хороним людей — просто выбрасываем трупы. А между тем это — ценнейший материал. Мы буквально ходим по деньгам. Заметьте, в буквальном смысле.

— Что вы предлагаете?

— Давайте посчитаем. — Борисов, похоже, заранее заготовил речь и собирался ее декламировать. — Во-первых, трупный материал, даже без глубокой переработки, — ценное биологическое удобрение.

— Какой материал?

— Трупный. Тела умерших. Ежегодно в стране мы имеем около двух с половиной миллионов трупов. При среднем весе в шестьдесят килограммов — это более ста пятидесяти миллионов килограммов высокоценного биологического сырья. Если исходить из самого пессимистического расчета — десять центов за килограмм — то мы придем к цифре в пятнадцать миллионов долларов в год. Если же материал подвергать более глубокой переработке, то его цена может доходить до двух и более долларов за килограмм — это уже триста миллионов долларов в год.

— А почему вы рассказываете об этом мне?

— Как же вы не понимаете? Это же огромная этическая проблема. Веками люди относились к трупам как к чему-то сакральному, мистическому и даже священному. Ваше ведомство может быть участником этого бизнеса.

— Не думаю.

— Это не обязательно делать напрямую. Можно через третьи организации или… или лица.

— Это исключено. Но… формы сотрудничества всегда можно найти.

— Совершенно правильно. Так вот, теперь, когда религиозные предрассудки — в прошлом, мы должны подойти к проблеме более утилитарно, как и подобает экономическому обществу.

— И как вы себе это представляете?

— Понимаете, в нашей идеологии главная ценность — это деньги. И еще один главный символ — это общество, на благо которого работают деньги.

— Так.

— Так вот — что может быть выше, чем упокоение члена общества в самом обществе, то есть когда его могилой, местом захоронения становится само общество. Это же практически акт бессмертия! Человек как часть общества не гниет в земле, а продолжает служить обществу, продолжает им использоваться. Его материал — материя, из которой он создан, — продолжает существовать в обществе. Что скажете?

— Да. Стройно получается. Только как это реально можно осуществить?

— Глубокая переработка не представляет для нас технической сложности. Во-первых, мы извлекаем металлические вкрапления: зубы, протезы и так далее. Среди них могут быть и драгоценные металлы, которые мы перерабатываем. Далее мы извлекаем однородные материалы: волосы, кости и все такое. Они идут на изготовление канатов, веревок, технических тканей, клея, костяной муки. Далее — кожа. Ну кожа, сами понимаете, есть кожа. Внутренние органы могут использоваться для оболочек пищевых продуктов, мясо — для изготовления мясной муки, консервов для домашних животных, а в дальнейшем — в пищу напрямую.

— Значит, варить будете.

— Ну, конечно, все должно дезинфицироваться, подвергаться термической обработке.

— Подождите. Меня не интересует технология. Меня интересует только идеологическая сторона.

— Думаю, это должен быть поэтапный план. Сначала необходимо принять закон о добровольной передачи трупа владельцем, или о завещании тела.

— Каким владельцем?

— Ну, либо бывшим хозяином тела, либо родственником. Потом мы должны принять закон об утилизации трупов бомжей и неопознанных трупов.

— Фантастика!

— Мы рождены, чтобы фантастику сделать реальностью. Так вот, следующий шаг — внедрение в общественное сознание идеи о полезности переработки, о пользе для того же общества. Необходимо упирать на экономическую сторону, на рациональную сторону, на борьбу с предрассудками. Ну и, в конце концов, надо пропагандировать идею, так сказать, служения обществу. Идею вечной жизни посредством существования в обществе после смерти. А общество должно пойти навстречу этим людям, помогая жить вечно тем, кто хочет жить вечно — служа обществу. И в результате должны захотеть все.

— Интересно. И разумно. Похоже, вы все продумали. Может быть, еще кофе?

— Да, хотелось бы.

Александр Яковлевич распорядился, и секретарша принесла в кабинет кофе.

Шустера заинтересовала тема, затронутая Борисовым, и неожиданно его мысли приняли новый оборот.

— А что касается экономики, так вам же придется платить за трупы их хозяевам, — сказал он.

— Владельцам?

— Да, владельцам.

— Здесь возможен вот какой ход. Наша компания будет заниматься страхованием. В качестве первого взноса можно вносить труп.

— Вы что? Какой дурак будет вносить свой труп?

— Вы не поняли. В качестве взноса он будет его завещать. То есть он завещает нам свое тело, которое мы потом получим бесплатно, а он подумает, что заключил выгодную сделку — бесплатно застраховался.

— Но неизбежны издержки при страховых случаях.

— Их, конечно, надо будет минимизировать, но это уже детали. И, главное, от нас не требуется первоначальных крупных вложений.

— Гореть вам на костре на том свете.

— Вариться в котле.

И они оба захохотали над удачной шуткой.

На следующую встречу Борисов принес развернутую экономическую концепцию. Еще через неделю в Комитете состоялось совещание по этому вопросу. На совещании концепция была признана интересной, но преждевременной, хотя и соответствовала духу экономического общества.

— Помните, что сказал по этому поводу Пророк? — спросил Шустер. — Банкир потому банкир, что сто человек проверили и знают, что он банкир, сто тысяч верят на слово тем, кто знает и кто слышал, а для остальных это глубоко безразлично. Он банкир не потому, что ему принадлежат заводы и пароходы, а потому, что так считают тысячи людей. Если бы завтра вдруг они забыли об этом, у него не было бы ничего.

Борисову были хорошо знакомы эти слова.

— Вы это к чему?

— К тому, чтобы у людей не встали волосы дыбом от вашего проекта. Они должны поверить в то, что это — нормально.

— Александр Яковлевич, вот еще какой вопрос. Мы готовы начать промышленный выпуск метадона.

— Метадона?

— Да. Его рыночные свойства чрезвычайно привлекательны. Намного привлекательнее, чем у героина.

— Не понял.

— Речь идет о медицинском наркотическом препарате для лечения наркотической зависимости. Он настолько силен, что отбивает привязанность к героину. Насколько я знаю, вопрос будет голосоваться в Думе. С Минздравом я уже договорился. Мне нужна позиция правительства.

— Не поговорить ли тебе с Антоновичем?

Борисов ответил, что давно не видел Антоновича.

— Я что-то не понял насчет рыночного свойства, — насторожился Шустер.

— Ну как же, контролируя выпуск метадона, мы полностью перекрываем рынок для наркоторговцев и окончательно решаем проблему наркоторговли.

— И легализуем метадон?

— Совершенно верно. Но у нас уже будет монополия.

— Ладно, это не ко мне. Я не в курсе, — ответил Александр Яковлевич.

— У меня уже готов пиар-проект по поводу того, как избавиться таким образом от отбросов общества. Но это — в дальнейшем.

— Поясните, — попросил Шустер.

— Вкратце суть в следующем: в здоровом организме общества живут паразиты. Это — наркоманы, алкоголики, бездельники, бомжи. Они не вносят свою долю в создание общественного богатства. Они только потребляют. Паразитируют. В то же время они являются разносчиками всякой заразы — туберкулеза, кожных и других заболеваний, СПИДа и так далее. Если они и дают потомство, то, как правило, физических уродов, а моральных — уж точно. Общество слишком гуманно, чтобы избавиться от них физически. Общество не настолько расточительно, чтобы выслать их куда-то — это стоит денег. Так пусть они убьют себя сами. Теми же наркотиками. Мы избавимся от этого груза и пойдем вперед — к светлому будущему. — Борисов улыбнулся.

— А при чем здесь пиар? — хмуро спросил Шустер.

— Мы должны довести эту точку зрения до общества, настроить его здоровую часть против этих паразитов.

— Вы не думаете о том, что открытый или облегченный доступ к наркотикам плохо повлияет на общество в целом. Особенно на молодежь. Ведь существующий запрет останавливает и молодежь.

— Ну, запрет этот достаточно формален и так. — Борисов изобразил на лице раздумье. — Потом, если мы сможем добиться того, что понятия «наркотик» и «бомж» будут тождественны, то мы убьем у молодых желание пробовать наркотики.

— Не думаю, — ответил Шустер. — Хотя я не большой специалист в этом вопросе… Я имею в виду наркотики.

— Я тоже, — поддакнул Борисов. — Вернее, я знаком с проблемой теоретически… Кроме того, мой центр разработал дополнительную программу, которая позволит предотвратить распространение инфекционных заболеваний через наркотики. Вот послушайте… Буквально в двух словах. — Борисов будто торопился за одну встречу рассказать обо всем.

— Только не больше.

— Хорошо-хорошо. Вы ведь знаете о программе распространения презервативов среди школьников… Ах да, конечно… Я совсем заговорился. Извините. — Борисов поспешно изобразил смущение и через минуту продолжал с прежним энтузиазмом: — Так вот, я предлагаю распространять среди школьников одноразовые шприцы. Не удивляйтесь. Если кто-то из них, не дай бог, употребляет или пробует наркотики, то он рискует заболеть СПИДом и умереть, не дожив до выпускного. А так мы лишаем его этой возможности… В том смысле, что раздача шприцев будет препятствовать распространению СПИДа среди школьников. Они ведь уже в школе трахаются, так что СПИД передается не только через шприц. Давая одноразовый шприц наркоману, мы пресекаем в самом начале целую цепочку распространения болезни… Все цивилизованные страны…

— Знаю, знаю… — прервал его Шустер. — Давайте решать вопросы по порядку. По мере поступления, так сказать. То, о чем вы говорите, может быть интересно. Опишите передовой опыт, дайте анализ. А пока что это преждевременно.

На этом разговор закончился. Шустер рекомендовал Борисову проработать вопрос об утилизации с Экономической церковью и обсудить на совместном закрытом заседании экспертов.

Вскоре возникла рабочая группа, которая должна была проработать этот вопрос. Возглавил ее Баклаев, а курировал сам Шустер.

XXV. Переодевание (июнь-август)

Сергея разбудил будильник. В комнате были сумерки. За окном — пасмурно. Голова болела, и вставать не хотелось. Он перевернулся на другой бок, приоткрыл и снова закрыл глаза, забыв о прозвеневшем будильнике. «Почему так рано?» — подумал он, снова засыпая. И тут вспомнил, что сегодня должна была произойти решающая встреча. Собрав волю в кулак, он рывком поднялся и посмотрел на часы. Без двадцати восемь. «Поспать еще минут двадцать? Нет». Сидя на кровати, Сергей в уме перечислял, что нужно сейчас сделать. Выйти надо в половине девятого, чтобы быть на работе в полдесятого. Надо положить в портфель документы. Надо погладить рубашку. «Надо было погладить вечером». Подобрать галстук. «Возьму синий». Умыться. Позавтракать. Нет, принять душ.

Сергей принял душ, погладил рубашку, потом наскоро перекусил. Надел синий галстук, который берег для исключительных случаев, и темно-серый в еле заметную полоску костюм, который тоже берег для особых случаев. Сегодня был именно такой случай. По этому поводу он еще вчера начистил туфли, которые выглядели почти блестяще. Они несколько не соответствовали сезону, но по ним можно было подумать, что он передвигается исключительно в автомобиле. Он положил паспорт во внутренний карман пиджака и несколько минут спустя проверил, положил ли он его туда. «Во всех приличных конторах охрана проверяет паспорта».

На улице было не по-летнему холодно. Проливной дождь и ветер заставили Сергея застегнуть плащ до последней пуговицы. Конечно, в такую погоду надо было надевать куртку. Но из-под нее выглядывал бы пиджак. Туфли быстро промокли, пока он прыгал через лужи на дорожке, которая вела к троллейбусной остановке. Крепко сжимая ручку портфеля, он втиснулся в троллейбус.

Через полчаса Сергей был в офисе. Здесь, слава богу, было тепло. Он снял промокший плащ.

— Здравствуйте, Сергей Вадимович, — приветливо заулыбалась секретарша, сидевшая на рабочем месте в холле. — Вы сегодня отлично выглядите.

— Только сегодня? А вот вы всегда прекрасно выглядите, — ответил Сергей и тоже улыбнулся.

— Это — моя работа. Ресепшн — лицо компании, — со знанием дела заявила секретарша.

— Да, ресепшн — это да. — С этими словами Сергей прошел на рабочее место.

На столе он разложил бумаги, которые могли ему понадобиться на переговорах.

Перед выходом Сергей еще раз проверил, есть ли у него визитки, подумал, не забыл ли чего, взял портфель и направился к выходу. Путь его лежал к автобусной остановке. Ливень закончился, но продолжал моросить отвратительно мелкий дождь. Через полчаса он был на нужной станции метро. В запасе оставалось двадцать минут. Отвергнув идею пройтись пешком или подъехать к нужному месту на общественном транспорте, Сергей поймал такси и назвал водителю записанный на бумажке адрес. Водитель попросил полтинник. Сергей не видел необходимости разбрасываться деньгами и захлопнул снаружи дверцу машины. Водитель подъехавшей следом черной «Волги» согласился проехать две троллейбусные остановки за тридцатник.

По записанному на листочке адресу оказалось огромное здание в промышленно-административном стиле восьмидесятых годов. Сообразив, что это то, что ему нужно, Сергей огорчился, что его выход из служебной машины с государственными номерами не произведет должного впечатления. Даже если «Русский ресайкл» занимал все здание, что маловероятно, вряд ли кто-то заметил бы подъехавшую к заполненной автостоянке машину. Но через секунду он об этом забыл. Его взгляд упал на туфли, которые за полдня приобрели не самый лучший вид. Осмотревшись вокруг и удостоверившись, что за ним никто не наблюдает, Сергей порылся в карманах, но обнаружил там лишь не очень свежий носовой платок. После минутного раздумья он развернул его, вытер носки ботинок внутренней стороной и сложил обратно.

На ступеньках подъезда он выкурил сигарету, поглядывая на часы, и вошел внутрь. Там он понял, что не ошибся в своих предположениях — это было советское административное здание, которое в новых условиях переквалифицировалось в арендодателя офисных помещений. Сергей спросил у старушки, сидевшей за потертым деревянным столом, здесь ли находится «Русский ресайкл». Старушка долго перелистывала какую-то тетрадь, потом с добросовестностью вохровца назвала нужный этаж. Удостоверять личность не потребовалось. Все это окончательно утвердило Сергея в мысли, что «Русский ресайкл» не только не владеет зданием, но и не является его единственным арендатором. Зато наверху его встретила железная дверь с глазком и переговорным устройством, которая перегораживала половину этажа. За дверью, как и следовало ожидать, оказался коротко стриженный человек в штатском, спросивший «Вы к кому?» и «Есть ли у вас документы?». Насчет документов Сергей ответить не успел, так как из боковой комнаты навстречу ему вышел, широко улыбаясь, Дмитрий Игоревич.

— Здравствуйте, Сергей Вадимович, — приветливо обратился он к Сергею и сухо бросил охраннику: — Это ко мне.

— Добрый день, Дмитрий Игоревич, — ответил Сергей.

— Прошу вас, — пригласил его, продолжая улыбаться, Дмитрий Игоревич.

На вид Дмитрию Игоревичу было года двадцать три. Его грязно-зеленый поношенный костюм и темно-желтый галстук мало соответствовали имиджу «Директора по PR», как было написано в визитке, но были простительны «Директору по рекламе», о чем говорилось в том же источнике.

— Пальто вы можете повесить в шкаф. Давайте я вам помогу. — С этими словами директор по рекламе и пиару открыл дверцу в стене, достал вешалку и протянул руку к пальто.

— Спасибо, я сам, — вежливо отклонил предложение Сергей.

— Пройдемте в переговорную комнату? — предложил или спросил Дмитрий Игоревич.

— Как скажете.

Дмитрий провел Сергея в комнату, которая резко контрастировала не только с интерьерами первого этажа и коридора, но даже с внутренней отделкой офиса. В середине комнаты стоял большой переговорный стол, внушающий почтение толщиной крышки и блеском лака на темно-коричневой поверхности. Вдоль стола с обеих сторон стояли на гнутых ножках мягкие стулья, обитые зеленой тканью, с закругленными спинками. Они явно входили со столом в один гарнитур.

— Присаживайтесь, Андрей Егорович сейчас придет. Кофе или чай?

Сергей выбрал кофе. Дмитрий удалился за дверь и через минуту, улыбаясь, вернулся. Еще через минуту дверь открылась и в кабинет въехала тележка с подносом, подталкиваемая белокурой секретаршей.

Сергей, стараясь подавить волнение, напускал на себя как можно более важный и независимый вид. «Надо выглядеть достойно», — повторял он себе, лишь инстинктивно понимая, какой смысл он вкладывает в слово «достойно».

С утра Сергей несколько раз вспоминал тренинг по переговорному процессу, на котором однажды присутствовал. Тренер учил: «Оппонент (он же партнер) на переговорах должен почувствовать вашу уверенность. Если же он ее не почувствует, он может решить, что вы — профан. Несмотря на то, что уверен только дурак. В результате партнер будет ориентироваться и делать выбор по признаку „уверен — не уверен“, а не по признаку „профан — специалист“. И кому в результате он отдаст предпочтение, если у него будет выбор?»

Поставив перед Сергеем белую фарфоровую чашку на блюдце, сахарницу и емкость с молоком из того же сервиза, секретарша вышла, пропустив в кабинет невысокого полноватого молодого человека лет тридцати.

— Это и есть Сергей Вадимович, — оптимистичным тоном сказал Дмитрий, повернувшись лицом к шефу и спиной к Сергею Вадимовичу.

— Очень приятно, — сказал полноватый молодой человек, сел напротив Сергея и протянул ему визитку, — Андрей Егорович. Сергей дал ему свою и посмотрел на врученную, где было написано: «Русский ресайкл. Борисов Андрей Егорович, Президент».

Президент взглянул на визитку Сергея, потом на Сергея.

— Значит, Сергей Вадимович. Рассказывайте.

— Собственно, я пришел слушать вас. — С этими словами Вадим достал диктофон и большой блокнот для записей.

— Вы имеете в виду интервью?

— Конечно.

— Да, Дмитрий Игоревич мне говорил… У вас готовы вопросы?

— Конечно.

— Давайте так, вы оставьте их мне. Или лучше Дмитрию Игоревичу, а мы вам на них ответим и пришлем… Так можно?

— Да, можно и так, — ответил Сергей. Он не был готов к такому повороту событий и этот поворот его несколько разочаровал.

— Теперь к делу, — продолжил собеседник. — Как я понимаю, вы — не просто журналист, а специалист в области пиара.

— Да, я называю это «развитие общественных связей».

— И, насколько мне известно, вы претендуете на место пресс-секретаря в моей компании.

— Я знаю со слов Дмитрия Игоревича, что вам нужен пресс-секретарь…

— И вы согласны им быть?

— Ну, это, конечно, зависит…

— Да, я понимаю.

Борисов спросил об опыте работы. Сергей пересказал подготовленную к встрече легенду. В соответствии с ней он принимал участие, нет, был идейным вдохновителем как минимум десяти избирательных кампаний, сотрудничал с ведущими газетами и журналами, был пресс-секретарем почти всех своих избирательных штабов. Даже если бы Борисов был близко знаком со всеми избранными гражданами, он не смог бы получить от них информацию о том, кто реально разрабатывал стратегии кампаний или кто был пресс-секретарем избирательных штабов и была ли в них такая должность вообще.

Сергею казалось, что он производил на собеседника все большее впечатление.

Послушав его минут пятнадцать, Борисов сказал:

— Да, это очень серьезная заявка. Теперь я попрошу вас поговорить с Дмитрием Игоревичем по поводу публикации. Думаю, было бы логично связать ее с вашей новой работой.

В другой ситуации у Сергея бы отвалилась челюсть, но в данный момент ему было не до удивления. Слова Борисова могли означать, в лучшем случае, что публикация будет его первым заданием, в худшем, что Борисов еще подумает, брать его или нет после публикации. И в том и в другом случае платить он, похоже, не собирался.

— Простите, вы не могли бы пояснить?

— Думаю, мы примем решение о вашем трудоустройстве по результатам того, как вы справитесь с публикацией материала.

— А как насчет договоренностей?

— С кем и каких договоренностей?

— С Дмитрием. По поводу оплаты за материал.

— Об это вы говорите с Дмитрием. Я не знаю.

— Хорошо.

— Приятно было познакомиться. — С этими словами Борисов встал и протянул Сергею руку.

Несколько ошарашенный разговором, Сергей вышел в холл, где его встретил Дмитрий.

— Вы закончили? — улыбнулся он.

— Да.

— Тогда пойдемте ко мне.

В кабинете, который явно уступал переговорной комнате в обстановке, Дмитрий предложил гостю стул и сел за стол напротив.

— Как прошли переговоры?

— Сложно сказать.

Дмитрий молча улыбался, как бы ожидая разъяснений.

— Я вам оставлю текст вопросов для интервью.

— Зачем?

— Мы договорились, что вы ответите на них письменно.

— Хорошо, я отвечу.

— В смысле вы с Андреем Егоровичем.

— Да. Конечно же.

Дмитрий взял протянутую ему бумагу с вопросами и стал внимательно изучать, ничего не спрашивая. Сергей счел долгом пояснить:

— Для хорошего интервью мне понадобится три страницы текста. Если будет больше — лучше.

— Да, я понимаю.

— И еще, Дмитрий, насколько я понял, ваш шеф не в курсе по поводу оплаты статьи.

Дмитрий смотрел на Сергея, не зная, что ответить, и не придумал ничего лучшего, как сказать:

— Что вы имеете в виду?

— Сумму, о которой мы договорились.

— Гонорар?

— Нет. Это не гонорар. Это сумма, которую я должен буду принести в редакцию, то есть от меня она не зависит. Таковы правила игры, которые диктую не я, — сказал Сергей и зачем-то добавил: — …в этой области.

Дмитрий помолчал. В глазах отражалась медленная работа мысли.

— Сергей, а что, если мы поступим так: эта статья — как бы ваше испытательное задание для новой должности. Вы же понимаете, в должности пресс-секретаря вам придется общаться с правительственными чиновниками и ведущими средствами массовой информации, политическими обозревателями, политиками и финансистами, чем раньше занимался сам Андрей Егорович. И там придется решать разные задачи, иногда более трудные, чем публикация…

Такой оборот дела все меньше нравился Сергею. Надо было как-то разрулить ситуацию. Он сделал вид, что раздумывает:

— Дмитрий Игоревич, я же говорил вам, что это за интервью. Если раньше еще можно было что-то сделать, то после того, как вы согласились на условия редакции, сделать ничего невозможно. Так что я предлагаю разделить вопросы о работе и публикации.

— Для вас разве есть слово «невозможно»? — неуклюже польстил Дмитрий, привычно улыбаясь.

— Да. Я с ним сталкиваюсь.

Сергею начало казаться, что причина идиотской ситуации в идиоте напротив. Судя по всему, тот вовремя не сказал шефу, что за статью придется платить. А сквалыга-шеф решил провести «блестящую комбинацию» по экономии бюджета.

— Хорошо, я еще раз поговорю с Андреем Егоровичем.

— Дмитрий, думаю, имеет смысл сказать, что ситуация не зависит ни от меня, ни от вас. Существует договоренность с редакцией.

— Да…

— И вот еще что. Ведь предложение о работе было вами сделано после того, как зашла речь о публикации. То есть тогда вы общались со мной только как с сотрудником редакции и лишь после — как с потенциальным пресс-секретарем.

— Понятно…

Пауза затягивалась.

— Кстати, — сказал Сергей, — вы говорили о встречах, которые придется проводить пресс-секретарю. Вы не могли бы рассказать подробнее. — Он подумал, что неплохо было бы уже приучать директора по пиару к мысли, что он, Сергей, почти пресс-секретарь.

Директор замялся, пытаясь что-то припомнить, и сказал:

— На прошлой неделе, например, Андрей Егорович встречался с председателем Комитета по идеологии…

— С Александром Яковлевичем? — спросил Сергей, называя Шустера по имени-отчеству, как будто был с ним знаком лично и достаточно близко.

— Да, с Александром Яковлевичем, — ответил Дмитрий, как будто Шустер заходил к ним в офис каждый день. — А вы его знаете?

— Ну, как знаю… — раздумчиво ответил Сергей, будто стараясь найти точную формулировку. И вспомнил подходящую фразу из фильма: «Не скрою, я хотел бы знать его лучше».

И чтобы не углубляться в тему, тут же спросил:

— И о чем пресс-секретарю говорить с чиновниками?

— Как о чем? — Дмитрий опять замялся, не зная, что ответить. Впрочем, это было не очевидно. — Ну, вы же понимаете…

Сергей что-то промычал в ответ, что, конечно, мол, понимает. Не хотелось выдавать свою некомпетентность, и он тут же перевел разговор на другое.

— Дмитрий, может быть, вы поподробнее расскажете о вашей компании, покажете офис?.. — Сергей сообразил, что это может быть понято двусмысленно, и пояснил: — Пригодится для статьи, чтобы читатель поближе познакомился с героями…

— Да. Конечно… Хотя, знаете, наверное, не стоит этого делать. Это наш бэк-офис, так сказать. Основной офис сейчас на капремонте, так что через месяц-другой мы переедем в особняк в центре. — Весь вид Дмитрия говорил о том, что он преисполнен гордости за свою контору, которая может позволить себе капитально ремонтировать особняк в центре. — Может быть, еще кофе? — спросил директор по пиару и рекламе.

— Нет, спасибо. Мне пора.

— А как ваши избирательные кампании?

— Это будет зависеть от решения Андрея Егоровича.

— Не скромничайте.

«То ли он пытается в очередной раз неумело польстить мне или действительно считает меня выдающимся политтехнологом?» — подумал Сергей.

Несмотря на некоторое несоответствие увиденного ожидаемому, он понял, что еще больше хочет сменить место работы. Общение с «правительственными чиновниками и ведущими средствами массовой информации» казалось куда привлекательнее интервью с владелицами фитнес-центров.

Перебросившись еще парой малосодержательных фраз, они попрощались.

Сказав «до свидания» охраннику и закрыв за собой дверь, Сергей поймал себя на мысли, что хотел бы сюда вернуться и каждый день видеть этого охранника. А еще — видеть Шустера. И даже этого Дмитрия Игоревича, несмотря на его недотепистость. «Уж мог бы за такие деньги, которые получает на такой должности и у такого начальника, купить себе костюм получше», — думал Сергей, полагая, что справился бы с его обязанностями ничуть не хуже.

Распрощавшись с Сергеем, Дима почувствовал облегчение. «Тяжело, конечно, общаться с настоящим профессионалом», — подумал он.

— Андрей Егорович на месте? — спросил он секретаршу.

— Да. Он вас спрашивал.

Дима зашел в кабинет шефа, который был поменьше, чем переговорная комната, но выдержан в том же стиле.

— Ну как? — сразу спросил шеф.

— Очень бы хотелось его заполучить.

— Он действительно провел столько кампаний?

— Думаю, да. Похоже, он знаком с Шустером.

— Ну, он все-таки журналист… — не удивился Андрей Егорович. — А как насчет статьи?

— Он хочет, чтобы мы за нее заплатили.

— Кто не хочет?

— Дело в том, что редакция в курсе дела.

— А почему?

— Потому что мы пригласили его на работу уже после того, как заказали интервью.

— И сколько там?

— Четыре тысячи.

— Ладно. Посмотрим.

— А что делать с ответами? — Дмитрию не нравилась такая неопределенность, которая могла окончиться тем, что в любом случае он окажется виноват.

— С ответами? Ты напиши и дай мне. Завтра утром.

Дима вышел от шефа не в самом лучшем настроении, но ситуация с Сергеем Вадимовичем несколько воодушевляла… Скоро он станет для него просто Сергеем. Это будет его, Дмитрия, успех, если такой человек придет работать в их контору. «Здорово это я придумал про бэк-офис», — усмехнулся он.

Дмитрий сел за интервью. Ответы потихоньку продвигались. Потихоньку начали примешиваться посторонние мысли. После работы он должен был встретиться с Наташей. «Неплохая девчонка. Не фонтан, конечно, но не жениться же на ней».

Дима познакомился с ней совсем недавно на конференции, связанной с пиаром. Узнав, что она журналистка и работает в журнале «Перфект», он решил поддержать знакомство и имел неосторожность представиться банкиром, чем, в свою очередь, вызвал к себе интерес Наташи. Вечером они уже вместе пили пиво в боулинге и он рассказывал ей свою легенду. Легенда была не столь впечатляющей, как у Штирлица, но и цели у Димы были скромнее — поразить воображение довольно рядовой девушки, а не шефа тайной полиции гитлеровской Германии. Она пригласила его в редакцию, где и познакомила с Сергеем. Тот тоже был рад знакомству с молодым банкиром. Так появилась идея «тиснуть в журнал статейку» о Диминой финансово-промышленной компании.

Без пяти шесть, взглянув на часы, Дима начал собираться. Подержав в руках дипломат, он решил оставить его на работе, но на всякий случай захватил зонтик.

Когда он вышел из здания, его взгляд упал на припаркованный у входа БМВ Борисова. «Когда у меня будет машина?» — вздохнул Дима и направился к автобусной остановке.

У памятника Пушкину, где они договорились встретиться с Наташей, Дима оказался первым. Кроме зонтика, он держал в руках только что купленный по умеренной цене букет из трех роз. Рядом толпились многочисленные влюбленные, дожидавшиеся своих половин. Дима с интересом разглядывал одиноких девушек и уже начал чувствовать легкое сожаление, что розы выдают его несвободное положение. Минут через десять на выходе из метро появилась Наташа. Она оглядывалась, всматриваясь в лица молодых людей, будто просто так прогуливающихся у памятника, и наконец встретилась взглядом с Димой.

— Привет, — улыбнулась она.

— Привет. Это тебе, — сказал Дима, протягивая букет.

— Какие чудесные розы! Спасибо.

— На работе задержали?

— Я опоздала? Извини.

— Да нет, я сам только что подъехал.

— Ну что будем делать?

— Давай прогуляемся для начала. Я только что отпустил машину, не будет же она за нами по всему городу ездить, — как можно безразличнее произнес Дима, следя за реакцией Наташи.

Наташа никак не отреагировала на сообщение о машине с водителем и согласилась прогуляться. Они перешли на другую сторону дороги, где начинался сквер.

— Я бы предложил зайти в пивной бар, — сказал Дима.

— В какой?

— Посмотрим по дороге.

Его взгляд упал на торговую палатку.

— Может, по бутылочке пива? Так, по-простому, — предложил Дима.

— Я не пью пиво на ходу, — уязвленно ответила Наташа.

— Ну, как хочешь, а я возьму. Эта работа приучила все делать на ходу. Все в бегах, ни на что не хватает времени.

— Неужели банкир не может позволить себе отдохнуть?

— Ну, во-первых, не только банкир. Ведь мы — финансово-промышленная компания.

Они медленно шли по еще невысохшей дорожке сквера. Наташа рассказывала о новостях на работе, которые не слишком интересовали Диму, он попивал пиво, делая вид, что ему интересно, и задавая вопросы не по существу.

Пиво закончилось, сквер заканчивался. Нужно было что-то делать. Скрепя сердце Дима предложил заглянуть в ближайший бар. Им оказалось заведение под пугающим названием «У Билли». Наташа пошутила по этому поводу, Дима обещал сменить дислокацию, если им что-то не понравится. Наружность «У Билли» не пугала роскошными витринами. Внутри обстановка тоже не блистала и посетителей почти не было. Дима предложил посмотреть ассортимент, хотя больше его интересовали цены. Бармен подвинул к нему темно-зеленую папку, лежавшую на стойке бара, и предложил сесть за столик: «Вас обслужат».

Просмотрев меню, Наташа выбрала «Гиннес», возглавлявший «карту пив». Дима попросил «что-нибудь светлое», глядя на многочисленные надписи «Балтика» на стенах.

— Есть что будете? — спросил официант.

Дима вопросительно посмотрел на Наташу, она пожала плечами. Он попросил чипсы. Денег, по расчетам, у него должно было хватить. Если они не поставят себе цель побить рекорд по выпиванию пива и разнообразию закусок, так можно просидеть до ночи. Можно было расслабиться. Через три бокала Дима достиг этого состояния и перестал считать в уме кружки.

Часа через два захотелось разнообразия.

— Может, двинем куда-нибудь? — предложил Дима.

— Давай на дискотеку! — радостно откликнулась Наташа.

— На какую?

Наташа назвала несколько модных дискотек, о которых писала заметки для своей рубрики.

— В любом случае, надо бы подышать свежим воздухом, — уклончиво ответил Дима и попросил счет. Официант принес. Дима взглянул на сумму.

— Вы карточки не принимаете? — спросил он, вызвав у Наташи чувство гордости за своего кавалера.

— Сейчас нет, — к облегчению Димы ответил официант. — У нас не работает машинка.

Дима не стал уточнять, какая машинка у них не работает. Никакой карточки у него никогда не было. Дима рассчитался, и они вышли на улицу. После пива холод уже не ощущался, а может быть, действительно потеплело. На душе было радостно и хотелось действий.

По дороге им встретилось открытое кафе. Под зонтиками-грибками, составив вместе три столика, веселилась молодежь. Такая компания и недорогие напитки вдохновляли Диму значительно больше, чем перспектива оказаться на какой-то дорогой дискотеке, но имидж банкира обязывал… Наконец он нашелся и предложил «пойти в народ». Подвыпившая Наташа с энтузиазмом его поддержала. Они тут же познакомились с радушной компанией, еще часа два вместе пили пиво, в том числе и то, которое широкими жестами ставил на стол Дмитрий.

Около двенадцати выяснилось, что Наташа все еще хотела на дискотеку. Но Дима уже хотел Наташу и готов был идти до конца во исполнение этого желания.

— А пойдем ко мне домой, — будто невзначай бросил он.

— Зачем? — невинно спросила Наташа.

— Ну… пивка попьем спокойно, музыку послушаем.

— А как же дискотека?

— Разве ты не устала?

— Нет.

— Впрочем, я знаю одну очень милую дискотеку. Это здесь недалеко. Едем?

Наташа кивнула. Они поймали машину и поехали по адресу, который назвал Дима. Адрес был его домашний. Несмотря на выпитое пиво, Дима сознавал, что завтра с утра надо будет идти на работу и гулянку пора сворачивать. Они вышли из машины.

— Здесь по переулку минут пять, — сказал Дима.

Судя по тому, что Наташа ничего не отвечала, она готова была идти по переулку. Она держала в руке недопитую бутылку пива и глупо, но мило улыбалась.

— А вот тут я снимаю квартиру. — Дима показал рукой на белую башню, возвышавшуюся за ближайшей пятиэтажкой. — Может, зайдем? На пять минут.

— Зачем?

— Посмотришь, как я живу.

— Ну, пойдем, — согласилась Наташа. Идея ей не слишком нравилась, но ведь даже на съемную квартиру банкиры приглашают не каждый день.

Они свернули за угол и через двор пошли к подъезду.

— Правда, я здесь бываю изредка. В квартире, которую я купил, идет ремонт. Ну, там перепланировка и все такое. Так что я в основном живу у родителей. Я им тоже купил квартиру. А здесь я временно снимаю комнату в коммуналке, на тот случай, если не захочется идти к родителям.

Наташа ничего не отвечала. Ее больше заботила другая проблема — как бы не ступить в лужи, которых было почти не видно в плохо освещенном дворе. Впрочем, туфли у нее уже промокли, она плюнула на осторожность и перестала смотреть под ноги.

У подъезда Дима сказал:

— Подожди меня здесь. Посмотрю, что соседи. Две минуты. Хорошо?

— Хорошо, — разочарованно ответила Наташа.

Диме надо было предупредить маму, чтобы та не выходила в коридор — у него будут важные гости.

Мама обозвала его алкоголиком, но пообещала не выходить из комнаты. Дима вернулся к Наташе:

— Пошли. Соседка спит.

Наташа, постояв одна под козырьком подъезда, немного пришла в себя и поняла, что ситуация ей не нравится совсем, ведь она даже не знает домашнего телефона Димы, «если что». Кроме того, она почему-то вспомнила Илью. Конечно, нельзя требовать от каждого банкира, чтобы он был еще и Пророком, но все же… Илья никогда бы не потащил ее в какую-то съемную коммуналку. А даже если бы потащил…

— Ты знаешь, Дима, я, пожалуй, пойду домой.

— Подожди, как домой?

— Я устала.

— Но мы же договорились. — Дима взял ее за руку и потянул к двери.

— Нет, Дима, не сегодня.

— Пошли, — настаивал Дима.

— Нет, Дима. — Наташа высвободила руку.

Он снова поймал ее:

— Ну пожалуйста! Ты же обещала.

— Ничего я не обещала, — сказала она, вырывая руку.

Неожиданное упорство Наташи разозлило его.

— Ну и пошла к черту, дура!

— Посадишь меня на такси?

— Пошла к черту! — Дима достал сигарету и закурил, отвернувшись от нее.

Такого грубого развития событий Наташа никак не ожидала. К горлу подкатил ком, из глаз хлынули слезы. Вытирая их на ходу, она побежала к дороге.

Дима постоял, сделал несколько затяжек. Домой идти не хотелось. Бормоча себе под нос: «Ну и сука», Дима направился к ночному магазину, чтобы купить еще пива.

XXVI. Идея покушения (сентябрь)

Шустер ехал на работу, когда в его кармане зазвонил телефон.

— Саша, есть разговор, — раздался в трубке голос Антоновича.

— Привет, Лев Семенович. Я слушаю.

— Приезжай ко мне на дачу.

— На какую?

— На дальнюю. — Это означало на Канары, на виллу Антоновича. — Я заказал тебе билет. Позвони моей секретарше, она тебе его пришлет.

Если бы так поступил кто-то другой, Шустер счел бы это хамством и отказался бы от поездки. Но Антоновичу он был обязан не только местом, но и большей частью текущей работы.

— А обратный билет когда?

— А ты что, торопишься на работу?

— Да как вам сказать.

— Саша, ты — машина для умственной работы. Ты — везде на работе. Пара деньков на море, думаю, тебе не повредит. В понедельник будешь на работе.

Сегодня четверг. Почему бы и не съездить к Антоновичу? На работе он попросил секретаршу связаться с секретарем Антоновича. Через пару минут зазвонил рабочий телефон. Мужской голос на другом конце провода поздоровался с Шустером.

— Мы встречались с вами, — сказал он. — Меня зовут Сергей Васильевич Андреев.

— ?..

— Мы встречались в Кремле. Я был помощником Маковского.

— А… да-да-да, припоминаю.

— Билет на сегодня на четырнадцать сорок пять. Я готов вам подвезти.

— Давай. Андрей?..

— Андреев Сергей Васильевич.

— На вас будет выписан пропуск.

Шустер положил трубку. Просмотрел, какие дела были намечены на сегодня: несколько важных звонков и встречи с подчиненными. Звонки — номера и время — он переписал в книжечку, потом вызвал зама, продиктовал ему, с кем тот должен будет встретиться, внимательно наблюдая, тщательно ли тот все записывает. Секретарю он сказал, что срочно уезжает, будет в понедельник. Секретарь знала, для кого он где в таких случаях. Потом вызвал машину и отправился домой, чтобы взять кое-какие необходимые на море вещи.


В аэропорту Тенерифе над толпой встречающих Шустер сразу заметил картонку со своей фамилией, которую держал высокий парень в майке. Было странно видеть человека в майке, встречающего министра, даже вице-премьера. Но через минуту Шустер, одетый в летний пиджак поверх рубашки, позавидовал парню, который представился его водителем. Выйдя из здания аэропорта, они оказались будто в бане — тело словно повисло в горячем воздухе, все вокруг блестело на солнце так, что сначала пришлось зажмурить глаза. «Взял ли очки?» — была первая мысль Шустера.

Он перекинул пиджак через руку и подошел вслед за водителем к уже знакомому черному джипу. В машине было прохладно.

— Долго нам ехать? — спросил Шустер.

— Через полчаса будем на месте, — бросил водитель. Он поставил кассету с русскими блатными песнями, и больше они не разговаривали. Шустер давно заметил, что русские, живущие на курортах, предпочитают почему-то именно этот репертуар. Эти песни казались знакомыми, но слов их он никогда не разбирал, потому с интересом вслушивался.

Подъезжая, водитель сделал звонок по мобильному.

Когда они остановились у виллы, там уже стоял Антонович. Его невысокая фигура в длинных разноцветных шортах, из которых торчали короткие ножки, в белой рубашке с короткими широкими рукавами была олицетворением курортного счастья делового человека, который пытается отрешиться от дел, ставших всей его жизнью.

— Превратим окружающую нас среду в окружающее нас воскресенье! — улыбаясь, провозгласил Антонович и захохотал, разводя руки в стороны и будто собираясь обнять гостя. Сделав шаг к машине, он протянул Шустеру руку:

— Как доехал?

— Нормально. У вас здесь просто рай. — Шустер расплылся в улыбке. — Чтобы узнать, сколько человек получает, не надо спрашивать, где он работает. Надо спросить, где он отдыхает…

— Сейчас прямо за стол и — обедать.

— Я пообедал в самолете.

— Разве это обед? Ты же в Испании!

— Валера! — крикнул Антонович водителю. — Покажи Александру Яковлевичу его комнату.

Шустер уже был здесь, но не смог бы сам найти комнату, в которой жил в прошлый раз. Водитель взял чемодан и повел его в дом, где их встретила высокая девушка лет двадцати пяти и проводила в отведенную комнату.

— Здесь я, кажется, еще не был, — улыбаясь, сказал Шустер.

— А разве вы были у нас? — мило улыбаясь, спросила девушка.

— Да, но не здесь.

— Не удивительно, в доме одиннадцать спален. Вам еще что-нибудь нужно?

— Где здесь ванная?

Девушка показала, где ванная и душ, и Шустер наконец остался один.

Стол был накрыт под тентом на террасе недалеко от виллы. Длинноногая совсем молоденькая официантка поинтересовалась, что они будут пить, открыла бутылку, разлила вино, через некоторое время поинтересовалась, не приносить ли вторые блюда, принесла вторые блюда и села метрах в пятнадцати под другим тентом в зоне видимости.

— Вся обслуга женская, — плотоядно пошутил Шустер.

— Она — дура, — безразлично бросил Антонович. Возможно, официантка слышала эти слова, но оставалась безучастной к разговору, изредка поглядывая на обедающих и ожидая, когда она понадобится. — Так спокойнее. Так что половая принадлежность здесь ни при чем.

Во время затянувшегося обеда, плавно переходящего в ужин, Антонович интересовался столичными новостями и постоянно хохмил. Шустер рассказал о нефтяном скандале, разразившемся в начале недели, когда Дума забаллотировала поправку к закону об использовании недр, добавив, что за этим стоят эти гады Анциферов и Корселадзе.

— Да-а-а, — протянул Антонович, — коллектив у нас хороший, но люди — говно!

Шустер сказал, что по его сведениям, эти двое серьезно подкармливают целую депутатскую группу, благодаря чему склоняют чашу весов в свою сторону, когда думские весы колеблются. И вообще, часто лезут не в свои дела.

— Имеют право, — безразлично отреагировал Антонович. — Саша, — произнес он с нарочитым одесским акцентом, — вы мне напоминаете меня во младенчестве. Тоже норовите все обосрать.

Они посмеялись. Больше новостей не было.

— А что там с рейтингами нашего Пророка? — спросил Лев Семенович, и Шустер понял, что начинается главный разговор.

— Растет, как на дрожжах. За последний месяц — семь с половиной процентов.

— Давай-ка поподробнее.

— Позавчера он начал турне по России. Одиннадцать городов. Уже проехал Ярославль, Кострому, Владимир. Везде — полные стадионы.

— Какие там стадионы, — сделал ударение на «там» Антонович.

— Какие-никакие…

— Сколько он уже на волне?

— В смысле?

— Сколько времени у нас продолжается этот проект? — Казалось, Антонович знал ответы на свои вопросы, но старался натолкнуть Шустера на какую-то мысль.

— Скоро уже… восемь месяцев.

— Пора что-то и родить.

— Куда уж больше…

— Вот я и думаю. Рейтинг поднимается уже не так круто, как в первые месяцы.

— Это нормально. Поле наполовину освоено. Наиболее активная часть населения — его фанаты. Так что поле деятельности сокращается.

— И становится менее податливым…

— Ну конечно.

— И что думаешь делать? — прищурившись, спросил Антонович, глядя на Шустера, а не на свой бокал, в который наливал вино.

Шустер замялся, глядя на бокал собеседника и отмечая, что тот не пролил ни капли.

— Пока, думаю, надо продолжать. Пока есть отдача. Может быть, еще одно кругосветное турне, но тут проблемы: рекламную кампанию в Америке, как говорил Фима, мы не потянем, даже если вбухаем весь бюджет. Правда, в этот раз мы позаботились о создании сект из местных фанатов в крупнейших странах мира. Это большей частью энтузиасты, ну и кое-кто из шоу-бизнеса. Они ведут работу. Так что почва готовится. Через три недели мы планируем еще одно кругосветное турне. Думаю, резонанс будет серьезнее.

— Россия — не лучшее место для появления экономического Пророка.

— Ну, это как посмотреть. Есть вот какой сценарий: мы можем найти Пророка в Штатах. Илья прозреет, увидит какого-нибудь младенца, скажет, что это и есть главный Пророк. Я встречался с Маковским, он говорит, что это может быть супер.

— Ну, Анатолий иногда витает в облаках…

— И все-таки представь. Россия дает Америке и всему миру нового мессию. Так сказать, на развалинах империи рождается Пророк, приезжает в Новый Свет и узнает в каком-нибудь младенце мессию. Американцы довольно холодно относятся к нашему Пророку, потому что он — не их, хотя и с интересом следят за Ильей. Но все-таки Россия — другая культура, другой язык… Они жалеют, что Пророк — не американец. И тут им говорят, что главный мессия — американец. Можно представить, что тут начнется. И рейтинг Ильи снова взлетит вверх.

— Да, интересно… Если получится, то это действительно — супер. Давай за это выпьем.

— Эй, — крикнул Лев Семенович сидящей в отдалении официантке, — принеси-ка нам еще красного!

Девочка подошла с бутылкой, которую держала в белой салфетке, открыла и хотела разлить по бокалам, но Антонович остановил ее:

— Поставь на стол. Всё. Свободна. Можешь идти. — Это означало, что Антонович не хочет ее присутствия рядом.

— Жестковато ты с ней.

— Хотя по убеждению я демократ, — улыбнулся вдруг Антонович, — но есть у меня одна заветная мечта — чтобы однажды кто-то тихо вошел ко мне в комнату и ласково сказал: «Кушать подано, барин!»

Они посмеялись и замолчали.

— Саша, — нарушил паузу Лев Семенович, — тебе не кажется, что от Илюши придется избавляться?

— В каком смысле?

— В прямом.

— Считаешь, что зазнался?

— Не в этом дело, — ответил Лев Семенович. — Думаю… ему не хватает ореола мученика.

Александр Яковлевич удивленно улыбнулся:

— Интересно…

— После смерти он станет настоящим святым.

— А не рано ли? Он, пока живой, делает свое дело.

— Опросы общественного мнения показывают, что его эффективность пошла на убыль. Количество вновь обращенных стабилизировалось еще в июне, теперь, кажется, снижается. Так что больше пользы будет от него мертвого: «Его дух переселится в миллионы людей». А?

— Логично.

— Героями не рождаются. Героями умирают. — Антонович хохотнул собственной шутке.

— И как вы думаете это сделать? Распять?

— Я думаю, это не целесообразно. Распять может власть. А мы к нему лояльны. Убить его должны враги. Заодно мы избавимся от этих уродов, которые мутят воду. Хотя… открыто распять они его не могут. Но могут, например, сжечь. Поджечь дом.

— Попахивает рейхстагом.

— Хотя нет, тогда не будет трупа.

— Он вознесется.

— Ладно, этот вопрос надо обдумать. Подумай, обговорим завтра. Заодно продумай, как все это обставить, да и мероприятия после гибели.

— А как же Штаты?

— Все — своим чередом. Сначала Штаты. Сколько на это понадобится времени?

— Хоть завтра.

— Торопиться не стоит. Завтра я на твоем месте позагорал бы.

XXVII. Третий визит психотерапевта (октябрь)

На заднем сиденье черного джипа сидел врач-психотерапевт. Он ехал к клиенту. Рядом с ним был сопровождающий, за рулем — шофер.

«С такой работой, в таком напряжении, можно самому сойти с ума», — думал Аркадий. Он иногда вспоминал Алексея, своего предшественника, с которым проработал всего пару месяцев — до его трагической гибели. Алексей выбросился из окна только что купленной квартиры на тринадцатом этаже. Официальное заключение гласило, что причиной была передозировка наркотиков.

«Уж не сошел ли он с ума от такой сумасшедшей работы?» — однажды мрачно пошутил Аркадий в конторе. Иногда он думал о том, что не решился тогда сказать: не из-за работы ли Алексей подсел на наркотики?

Аркадий прикурил от водительской зажигалки и закашлялся. Он уже давно не курил, хотя не считал, что бросил. Откинувшись на сиденье, доктор сосредоточился на сигарете, стараясь дольше задерживать дым в легких. Вечером надо будет напиться. Сегодня он имеет право попросить денег у шефа и получить их. Андрей, он был уверен, даст ему денег даже не в счет зарплаты.

Кроме того, вечером надо будет пойти в какой-нибудь клуб, где море девушек и где он обязательно встретит ту, которую искал всегда — девушку, похожую на героинь американских фильмов его юности — прекрасных и загадочных, ранимых и сильных. Опытный психолог, иногда склонный к самоанализу, Аркадий не пытался искать психологическую подоплеку этих мыслей. Они доставляли ему удовольствие, помогали расслабиться и не казались несбыточными мечтаниями. В конце концов, все возможно. Он обязательно встретит такую девушку, и то, что он не встретил ее в прошлом, совсем не уменьшало шансы на встречу в будущем. Может, даже наоборот. Даже если она исчезнет на следующее утро. И пусть. Следующая встреча может обещать еще большее совершенство. Он представлял ее волосы в мерцающем голубом свете дискотеки, ее стройную, изгибающуюся в такт музыки фигурку, ее широко открытые восхищенные глаза.

Он вспомнил, как однажды его шеф Андрей, когда они были просто приятелями, на одной пьяной посиделке сказал ему, что у него вечно будут проблемы с женщинами. Такой вывод, зная предыдущие похождения Аркадия, сделать было совсем не сложно. Но Андрей тогда построил целую теорию. Он утверждал, что Аркадий подсознательно ищет в женщине мать, которая бы сама принимала решения, заботилась о нем и компенсировала своей самостоятельностью недостаток его инициативности. В доказательство он приводил рассказы самого же Аркадия о его юношеских представлениях об идеале женщины. По словам его теоретизирующего приятеля, идеальная женщина для Аркадия должна быть умнее его, а таких женщин немного. Кроме того, она должна быть непонятна Аркадию, а это практически невозможно — Аркадий неплохой психолог и ее загадка лишь вопрос времени. Все это, по словам Андрея, было причиной его предыдущих разрывов, хотя, по его же словам, Аркадию и так невероятно везло — ведь необходимого сочетания почти не бывает в природе. Андрея тогда больше заботила стройность собственных психологических выкладок, а не соответствие действительности. Аркадий не согласился с ним, но его теория отложилась в голове.

А еще хорошо бы сегодня вечером встретиться с кем-нибудь из старых друзей. В последние годы он растерял многих по-настоящему душевных людей. С кем он мог бы договориться о встрече, посмотрев в память телефона или записную книжку, общаться не хотелось. Если у кого-то из них на дне души и осталась хоть капля того, что называется душевностью, то они не располагали временем на душевную беседу, исключающую ограничения. Те, кого он потерял, когда-то представлялись слишком непрактичными, неделовыми, кто-то, казалось, скоро сопьется. «Надо бы возобновить контакты», — подумал Аркадий.


Пунктом назначения опять была дача. Аркадий в очередной раз отметил, что в рабочий день занятые люди находятся на даче, но он давно перестал удивляться тому, что банкиры или крупные чиновники вовсе не обязаны находиться на работе с девяти до шести. Не раз слышанные аргументы, что они задерживаются на службе за полночь и работают по выходным, казались смешными. И не потому, что эти аргументы были «для жены», а потому, что они действительно работали когда хотели. И своей карьерой, и состоянием, как он все больше убеждался, они обязаны гипертрофированным детским и юношеским комплексам.

«Вот было бы прикольно создать курсы психологической реабилитации для предпринимателей и политиков, — подумал Аркадий. — Но тогда не станет ни предпринимателей, ни политиков».

Хозяин встретил машину сам — у порога двухэтажного особняка из такого же красного кирпича, как многие из тех, чьи верхние этажи были видны за длинными заборами вдоль дороги. Грубые черты лица казались Аркадию знакомыми. Это был пожилой человек лет шестидесяти. Отсутствие загара на гладко выбритом лице свидетельствовало о кабинетной жизни потенциального тракториста, строителя или председателя колхоза. Еще он вполне сошел бы за отставного полковника.

— Здравствуйте, здравствуйте. — Голос хозяина был резким, но добродушным и соответствовал его внешности. — Значит, так выгладят в наше время исповедники?

— Здравствуйте. Виктор Павлович?

— Да. А вас как зовут?

— Аркадий.

— А отчество есть?

— Михайлович. Хотя, если вы назвали меня исповедником, то можно и без отчества — отец Аркадий.

Виктор Павлович рассмеялся:

— Ну, в отцы для меня вам еще рановато.

Раздевшись, через просторный холл и столовую они прошли на кухню.

— Хотите чайку или кофе? — предложил хозяин.

Аркадий не отказался бы и от обеда и согласился на кофе.

— Маша! — заорал хозяин.

На кухню вошла полная пожилая женщина.

— Сделай гостю кофе. А я — чайку.

И будто извиняясь, сказал Аркадию:

— Уже здоровье не то — кофе пить. Присаживайтесь.

— А где бы помыть руки?

— А-а-а, хотите в туалет? Понимаю. Пойдемте — а то не найдете.

Они вышли в темный коридор, и хозяин показал рукой в его глубину:

— Прямо, потом направо, вторая дверь.

Внутри особняк напоминал небольшую гостиницу. За время работы у Андрея Аркадий уже привык к роскошной жизни своих клиентов, но все равно каждый раз удивлялся. Сразу вспоминались телевизионные репортажи о борьбе с коррупцией, о новых постановлениях, о том, как налоговые органы из кожи вон лезут, чтобы наполнить нищую российскую казну, которая меньше казны небольшого американского штата, а также предвыборные телеистории «для бедных» — о скромных доходах кандидатов в депутаты, в мэры и в губернаторы… Аркадий вздохнул и открыл искомую дверь, но ошибся и попал в сауну. За дверью было темно. Туалет оказался за соседней дверью — тут же имелись затейливый умывальник и большая круглая ванна. Все это было не слишком чистым. «От привычек председателя колхоза избавиться не удалось», — подумал Аркадий, вытирая руки не слишком свежим полотенцем.


— Ничего удивительного, что сегодня приходится платить десятки тысяч долларов за тайну исповеди. Можно, конечно, сходить к министру по делам православия, но ведь завтра обо всем будет знать тот, кому это надо. А исповедь исповеди рознь. — «Председатель» заговорщицки подмигнул Аркадию. — Неплохая работенка, а? Интересная?

— Не могу ничего сказать.

— Молодец.

С «председателем» получилось еще забавнее, чем с предыдущими клиентами. Опасаясь подслушивающих устройств, местом для своей исповеди он избрал ту самую сауну, куда по ошибке попал врач. Пришлось включить печь, поскольку разговор происходил не только «без галстуков», но в одних простынях, чтобы жучки, если бы даже они имелись у Аркадия, некуда было спрятать. Ни на какое другое место хозяин не соглашался, и Аркадий, подавив нездоровые подозрения, вынужден был согласиться на сеанс психотерапии в бане. К чести «председателя», тот быстро уловил разницу между исповедью и психотерапевтическим сеансом.

Проблемой внешне мужественного человека был страх. Оказалось, что он всегда панически боялся начальства («которого теперь у него немного осталось», — хмыкнул про себя Аркадий), боялся, что на него найдется компромат, боялся журналистов, побаивался жены. Тут диагноз поставить было легко — проверить его все равно никто не мог. Аркадий прибег к типичному приему: он убедил Виктора Павловича, что причина тому — детский страх перед тем, что родители застанут его за занятием онанизмом. Благо, такой случай действительно имел место в детстве могучего бюрократа. Виктор Павлович поверил, а Аркадий, в свою очередь, был уверен в том, что пациент никому никогда не расскажет о содержании разговора и даже если Аркадий поставит такой же диагноз всему правительству, каждый будет считать свой случай уникальным.

Прощаясь, Виктор Павлович, к удивлению доктора, процитировал Блока. Когда они уже шли к машине, хозяин доверительно взял Аркадия под локоть:

— Я иногда думаю, не о таких ли, как я, сказал Блок. Помните:

Грешить бесстыдно, непробудно,
Счет потерять ночам и дням,
И, с головой от хмеля трудной,
Пройти сторонкой в божий храм.
Три раза преклониться долу,
Семь — осенить себя крестом,
Тайком к заплеванному полу
Горячим прикоснуться лбом —
помните?

Аркадий отрицательно покачал головой. Виктор Павлович внимательно посмотрел на него, будто ища понимания, и продолжил:

Кладя в тарелку грошик медный,
Три, да еще семь раз подряд
Поцеловать столетний, бедный
И зацелованный оклад.
Он сделал паузу, испытующе посмотрел на Аркадия и, будто бросившись куда-то головой, закончил, нажимая на каждое слово:

А воротясь домой, обмерить
На тот же грош кого-нибудь,
И пса голодного от двери,
Икнув, ногою отпихнуть.
«Неужели этот мужик любит стихи? — удивился Аркадий. — Да уж, есть много, друг Горацио, такого, что вашей философии не снилось»… Аркадий подумал, что большинство его клиентов — люди нетипичные для своего нового сословия. Они чувствуют себя не в своей тарелке в той игре, в которой принимают участие. «Совесть мучает», — сформулировал для себя Аркадий.

— Иногда совесть мучает, — произнес Виктор Павлович.

Аркадий был поражен такому созвучию мыслей. Заметив его удивление, «председатель» истолковал его неправильно.


В контору Аркадий вернулся в шестом часу, когда начинало темнеть. В коридоре ему встретился Андрей:

— Как успехи?

— Все нормально.

— Сейчас заедешь еще по одному адресу. И все.

— По какому еще адресу? Сколько времени уже?

— Да там не надолго. Надо просто познакомиться с человеком. Думаю, полчаса, не больше. Наш потенциальный клиент. Могучий мужик. Если ты ему понравишься, договоритесь о сеансе.

— Куда ехать-то?

— Он пришлет водителя. Сейчас должен позвонить…

Аркадий вспомнил, что хотел вечером куда-нибудь сходить.

— Андрей, ты не одолжишь мне немного денег? — обратился он к шефу и тут же разозлился на себя за то, что попросил в долг.

— Зачем?

— В каком смысле — «зачем»?

— A-а… Ну да. Но откуда же у меня деньги?

— Но, может, я сегодня что-то заработал? — Аркадий постарался произнести эта слова таким тоном, чтобы стало ясно, что он знает порядок сумм за сегодняшние сеансы.

— Это только завтра.

— Ты же сказал, чтобы я завтра не приходил.

— Ну… приходи.

— Андрей Анатольевич, позвонили, что машина подошла, — раздался из коридора голос секретарши.

— Хоть скажи, что за клиент-то? — опять спросил Аркадий.

— Клиент как клиент. Сам увидишь. Сегодня тебе надо будет с ним только познакомиться.

XXVIII. Заповеди (октябрь)

В кабинете Шустера сидели сам Шустер, Антонович, Фимин и Пророк.

— У каждой религии должна быть своя священная книга, — сказал Фимин. — Пришла и нам пора создать такую.

— Не вижу необходимости, — сказал Шустер. — Чем плох «Смысл жизни»?

— «Смысл жизни» — тоненькая пилотная брошюрка. Кроме того, она уже устарела. Нужен итог.

— Может, нам канонизировать «Богатство наций» Адама Смита? — предложил Антонович и усмехнулся.

— Нам нужно нечто другое. Нужен сборник молитв. Рецепты на все случаи жизни. Мы с Ильей Викторовичем записали небольшой фильм — его новую проповедь. Думаю, речи из фильма могут лечь в основу такой книги, — ответил Фимин.

— Может, ее должны написать апостолы Пророка? — предложил Шустер.

— Для этого нужны апостолы, — ответил Антонович.

— У меня есть соображения по этому поводу, — вступил в разговор Илья.

— Интересно, — сказал Антонович.

— Мы тут говорили на эту тему с Анатолием. Идея вот какая. Святыми могут быть те, кто выполняет новые заповеди лучше других — кто дальше всех продвинулся в реализации себя на экономическом поприще.

Антонович снова усмехнулся:

— И назвать священную книгу «Богатейшие люди России», да?.. Какой дурак будет декларировать свои доходы!

— Мы об этом тоже подумали, — взял слово Фимин. — Нам необходим рейтинг самых богатых людей страны, с помощью которого мы создадим культ наиболее преуспевающих бизнесменов. Как это давно делается во всех цивилизованных странах. Верхушка этого рейтинга и станет списком святых.

— А как же насчет разглашения информации о доходах?

— Маковский со своим центром давно прорабатывал аналогичные вопросы — я имею в виду легализацию доходов. Именно поэтому в России отменен подоходный налог и введена наиболее прогрессивная в мире плоская шкала налогообложения доходов.

— Это и есть тот фильм? — Шустер указал глазами на кассету, которую держал в руках Фимин.

— Да, это он. Мы можем сейчас посмотреть?

— Пожалуйста, — сказал Шустер.

Фимин вставил кассету в видеомагнитофон. На экране телевизора появилось изображение Ильи.

— Должен прокомментировать это выступление, — произнес Фимин. — Новая религия может и должна иметь противоречивый характер, чтобы при необходимости доказать справедливость любых противоречивых действий властей или власть имущих.

— А можно ли сегодня заставить поверить в противоречащие друг другу вещи? — спросил Шустер.

— Поймите, заставить поверить можно во все. «Правда есть ложь, а ложь есть правда», — помните у Оруэлла? Сейчас вы услышите историческое изречение нашего Пророка на эту тему. Прошу внимания! То, что вы сейчас услышите, войдет в историю.

Фимин нажал на кнопку. Изображение Ильи ожило и зазвучал его голос:

— И правда и ложь имеют одно мерило — деньги. У добра и зла одно мерило — деньги. Если бы абстрактное понятие можно было измерить в сантиметрах, легко можно было бы представить себе такой диалог: «Почем килограмм добра?» — «Десять долларов». — «А зла?» — «Пять долларов». — «Поменяйте мне два килограмма зла на килограмм добра». И то и другое можно измерить деньгами. Значит, они — более материальны, чем сантиметры и килограммы…

Анатолий выключил телевизор и оглядел присутствующих, оценивая произведенное впечатление.

— Может, добавить компьютерную графику? — предложил он тему для обсуждения.

— Не думаю, — ответил Шустер. — Через пять лет современные технологии устареют и над этой пленкой будут смеяться. Лучше оставить как есть.

— Резонно, — заметил Фимин. — А сейчас вы услышите текст молитвы.

Снова загорелся экран и Пророк заговорил:

— Каждый вечер, ложась в постель, вспомни, что ты сделал сегодня, чтобы стать богаче, подумай о том, что ты мог бы сделать, чтобы заработать больше.

Повторяй за мной:

Я хочу, я очень хочу стать богаче. Больше всего на свете я хочу денег. Я вожделею их. Я весь нацелен на деньги. Нет ничего ценнее денег. Нет ничего достойнее этой цели. Мои деньги — мера моей силы, мера моих возможностей, мера моей веры в мои сшил и мои возможности.

Жизнь есть движение к цели. Эта цель — деньги. Их должно быть много — все больше и больше. Нет предела богатству, нет предела в движении к цели. Нет предела жизни.

Я готов пожертвовать ради денег всем. Радостью, отдыхом, наслаждением, любовью, привязанностью, пищей, властью. Потому что я смогу купить за деньги все: радость, наслаждение, любовь, привязанность, пищу, власть, силу в еще большем количестве. Вот смысл моего бизнеса, вот смысл моей жизни.

Деньги — есть среда моего обитания. Деньги — есть мой воздух, моя пища и мое питье, моя любовь и моя страсть, моя сила и моя слабость. Деньги — есть моя жизнь. Без них она и бессмысленна, и невозможна.

Ложась спать, я закрываю глаза и вижу деньги — пачки купюр и россыпи монет, золото и драгоценные камни. Это я вижу будущее, и я повторяю себе: «Это будет моим. Этого я вожделею».

Просыпаясь, я думаю о грядущих деньгах, о деньгах, которые мне предстоит заработать. Будет день, будут и деньги — это я знаю точно, потому что я в это верю, потому что по-другому быть не может.

Я завтракаю, но остаюсь голоден. И этот голод могут удовлетворить только деньги. Но я ненасытен. Я могу насытиться в еде, питье и любви, но не в деньгах. Я буду насыщаться, но никогда не смогу удовлетворить свою страсть к деньгам. Вселенский смысл, давший мне жизнь, дал мне способность получать вечное удовлетворение в поглощении денег, чего нельзя сказать ни об одной другой потребности. И за это я ему благодарен.

— Впечатляюще, — оценил Антонович.

— Знали бы вы, чего мне это стоило, — не без гордости произнес Фимин.


Анатолий вспомнил, как несколько месяцев назад они сидели в студии вдвоем с Ильей и он говорил Пророку:

— Нужно надувать щеки на каждом углу, нужно говорить всем, что ты Пророк, только тогда все поверят, что ты действительно Пророк. Не помню, кто говорил, что успех — это десять процентов таланта, а девяносто — труда. Думаю, это устарело. Сегодня успех — это один процент таланта, девять процентов труда, а девяносто процентов — пафоса, то есть той страсти, которую ты вкладываешь в то, чтобы убедить всех, что ты талант. Это и тебя касается в первую очередь.

— Но ведь нужно обладать какими-то способностями на самом деле, — ответил тогда Илья.

— Сначала убеди себя сам в том, что ты — Пророк. Чтобы в это поверили другие, нужно чтобы ты сам сначала в это поверил.

— Но ведь это — мыльный пузырь.

— А что в мире — не мыльный пузырь? Американский фондовый рынок — не мыльный пузырь? И тем не менее он существует. Что вообще по-настоящему? Всё в мире, все общественные явления — лишь то, что о них думают люди. Все вещи и явления — есть лишь представления людей о них.

— Это уже философия.

— Это — жизнь. Это — действительность. Кстати, твоя карьера — это философия.

Фимин записывал все, что звучало в студии, на диктофон. И в тот раз он решил, что все его доводы прекрасно лягут в очередную проповедь Пророка.

— Так как же все-таки мы назовем книгу? — Этот вопрос Шустера вернул Анатолия к реальности.

— А мы оставим старое название — «Смысл жизни». Лучше не придумаешь. Конечно, если есть другие варианты…

На экране застыла картинка: Пророк на фоне статуи золотого быка.

— А что у него сзади? — спросил Шустер.

— Это — Золотой Телец. Думаю, неплохой символ для Экономической религии. Во всякой религии должна быть своя мистическая символика…

— А где это снимали? — поинтересовался Шустер.

— В студии. Телец — это компьютерная графика. Неплохо, правда?

— Как живой, — пробормотал Александр Яковлевич. — Я вас, кажется, перебил.

— Да, вот что я хочу сказать. Важная задача нашей религии и идеологии — усиливать действие тех существующих тенденций, которые мы считаем положительными. Ускорять настолько, насколько мы отстаем от развитых стран. Если мы определяем какое-то явление как тенденцию, мы должны его поощрять. Вот что об этом скажет наш Пророк. — Фимин отключил паузу на видеомагнитофоне.

Изображение Пророка снова ожило, зазвучал его голос:

— Наступает эпоха одноразовой продукции. Мировые рекорды живут все меньше времени, машины мы меняем каждый год, кто-то меняет квартиры и дачи. Создаются все более и более совершенные компьютеры, которые через год становятся старьем. Монументальная литература уступает место романам-однодневкам, мыльные детективы вытесняют серьезный кинематограф… И нечего расстраиваться. Эта тенденция глобальна и всеобъемлюща, она объективна. Одноразовые шприцы вытесняют многоразовые, а живопись маслом менее популярна, чем компьютерная графика. Но и живопись вытеснила когда-то резьбу по камню, которой занимались древние люди. А классическая литература пришла на смену сказаниям и былинам, передававшимся из уст в уста.

Это — ступени бесконечной лестницы. Никакие из достижений человека не будут вечно лежать на вершине возводимой пирамиды. Они вскоре станут основанием для следующих плит. И если плита под названием «Гамлет» лежала сотни лет, а современная проза — месяцы, то это не значит, что новая ступень ниже предыдущей. Это означает лишь то, что следующие ступени кладутся быстрее. Последующее совершеннее предыдущего. Поэтому однажды использованному — место на свалке!

— А вот что говорит Пророк про человеческие чувства, — продолжал рекламировать свой продукт Фимин, отыскивая нужное место на пленке. — Слушайте.

— Многие считают, что зависть — это плохое чувство. Но недаром с древних времен живет выражение: белая зависть. Оно свидетельствует о том, что народ чувствует, где правда. Я скажу вам больше: зависть — это святое чувство. Зависть — это главное чувство человека. Благодаря ей каждый смотрит на лидера, каждый желает опередить лидера. Зависть — это стимул развития общества, это залог богатства общества, это основа роста достатка каждого и экономического роста каждой страны, это основа развития цивилизации. Завидуйте, и только тогда вы будете обладать предметом зависти. Даже если вам кажется, что вы потеряли смысл вашей жизни, завидуйте, и вы обретете этот смысл, вы обретете интерес к жизни, вы обретете полнокровную жизнь.

— А вот еще перл, — предложил для просмотра Фимин еще один фрагмент. — Так сказать, перл Пророка.

На экране появился Илья крупным планом:

— Скромность — качество, достойное подражания. Так учили нас с детства. Но стоит ли принимать на веру все, чему нас учили? Стоит ли грузить себе на плечи эти булыжники каменного века? Если бы мы принимали все от своих родителей на веру и не подвергали сомнению их наставления, а они, в свою очередь, так же относились бы к словам своих родителей и так далее, то по сей день мы ходили бы в шкурах, не знали ни колеса, ни огня и мычали бы как коровы.

Сегодня таким бесполезным камнем на наших плечах стала скромность. Скромность — вот то, что не дает нам демонстрировать свои способности, свои таланты, свою уникальность.

Скромность — вот то, что не дает нам потреблять как можно больше. Уберите ее — и тут же вырастут потребности, возрастет спрос — главные движители любой экономики. Скромность не дает нам расти, не дает потреблять. Скромность это то, что не дает богатеть. Забудь о скромности — скажи всем: «Это — я. Вот я какой». И тебе не стыдно будет это сделать, если ты сможешь сказать: «Я — лучший. Знайте все — я лучший». Забудьте о скромности и вы сможете сказать это.

Стыд и скромность — вот то, что не дает нам сегодня реализовать себя, вот то, что не дает нам сегодня предложить себя другим, вот те качества, которые перекрыли личности дорогу к процветанию и успеху. Эти качества уже мешают всему обществу.

Фимин наслаждался явным успехом. После каждого следующего отрывка его лицо все больше воодушевлялось, а Илья продолжал вещать:

— Смерть — есть финал, который подытоживает существование человека на земле. Это финиш в его земной гонке под названием «жизнь». Смерть подводит итог нашим достижениям. Умершие должны служить живым после смерти. Своим примером, своим богатством, своим духом и своим телом.

— А это — к чему? — спросил Шустер.

— Как же? Это же по поводу проекта утилизации.

Пророк снова заговорил:

— Кто сказал, что все мы равны? Природа сделала каждого из нас уникальным, неподражаемым. Каждый из нас в чем-то лучше другого. Если каждый уникален, то в чем-то каждый — лучше всех остальных. Об этом нельзя забывать никому. Природа дала человеку свободу. И он ей пользуется, если только сам не отбирает ее у себя.

Освободи в себе то, что дала тебе природа. И подними голову выше всех. И если свобода — есть право на неравенство, то воспользуйся этим правом. Ведь им все равно воспользуются другие.

— Мы собираемся пускать это в эфир? — спросил Антонович, обращаясь ко всем присутствующим.

— А что? — Фимин напрягся.

— Мне кажется, здесь нет и десятой части ответов на вопросы, которые ставятся жизнью. Это — сыро.

— Моя задача сейчас состоит в том, — оправдывался Фимин, — чтобы с вашей помощью определить главное: то ли это направление, которое нам нужно? Если да, то остальное — дело техники.

— Я бы предложил запустить этот фильм после того, как мы выработаем все заповеди, — снизил тон Антонович. — Сначала представим их в виде текстов. И хорошо бы ко времени демонстрации издать их в виде отдельной книги. Не надо забывать, что в этой стране еще очень силен такой рудимент, как доверие к печатной букве.

— У меня вот какая мысль, — заговорил молчавший до этого Маковский. — Илья все говорит о земном рае. А как же геенна огненная? Если есть пряник, должен быть и кнут.

— Я тоже так думаю, — поддержал его Антонович. — Если мы рассчитываем на все население, нельзя забывать и про сдерживающие факторы, впрочем, как и про мазохистов.

— Насчет книги я согласен, — подытожил Шустер на правах председательствующего, — а вот о геенне предлагаю заслушать послезавтра. Эта недоработка не должна повлиять на сроки, — выразительно посмотрел он на Анатолия.

— А что касается окончательных сроков, — продолжил Александр Яковлевич, — то наметим запуск в эфир на конец октября. Это должно стать ключевой проповедью. Так сказать, развязкой после кульминации. Ну, что там еще? — обратился он к Фимину.

Экран ожил. И Пророк, одетый в недорогой костюм — ни признака роскоши, спокойно начал:

— Сейчас я говорю с теми, кто не слышит меня. Я говорю с теми, кто не любит меня. Я стараюсь достучаться до ваших сердец, докричаться до ваших ушей. Мне только остается повторить другого Пророка, два тысячелетия готовившего человечество к моему приходу: «Имеющий уши, да услышит». Слушайте и думайте, думайте и решайте.

Вы отказались верить мне. Что ж, это ваше право. Вы ведь свободны.

Вы устали. Что ж, это ваше право. Вы ведь свободны.

Вы опустили руки. Вы сделали свой выбор. Вы ведь свободны.

Но обратитесь к своему сердцу, прислушайтесь к вашей памяти. Об этом ли вы мечтали когда-то давно? Вспомните. Я прошу вас об этом. Вспомните! Ведь были мечты, в которых вы видели себя героями и принцессами, мечты, в которых вы были счастливы. Они не сбылись. Вы предпочли забыть их, похоронить их в своей памяти. Отказаться от них.

Но вы похоронили их живьем. Вы чувствуете боль. Под осколками разбитых надежд, под комьями разочарований они шевелятся, испытывая муки, пронизывающие вас и сейчас. Они еще живы. Вы их предали. Вы предали себя.

Вы обрекли себя на жалкое прозябание. Постоянный отказ от того, что хотелось бы вам. Постоянное подавление своих желаний. Искореженный, исковерканный обрубок духа, ветви которого вы обламываете собственными руками, листья которого обрываете, цветы которого топчите. Вы топчите себя.

Если есть рай на земле, то должен быть и ад. И он есть. Этот ад — в вас самих.

Унижения и физические страдания станут следствием вашей финансовой несостоятельности. Те, кто смелее или сильнее, смогут плюнуть вам в лицо, ударить вас, причинить вам боль, заставить страдать, опозорить вас и унизить. И они сделают это. И нигде вы не найдете ни защиты, ни покровительства. Сила не на вашей стороне. И так будет продолжаться ровно столько, сколько вы живы. И даже если бы я захотел, я не смог бы избавить вас от этого. На такое наказание обрекает вас могучий Дух, который живет во всех нас, которым живы все мы, — Дух Золотого Тельца.

Вы заковали себя в цепи привычек, втиснулись в рамки рутины, стали серее асфальта, податливее грязи. Завтра будет то же, что вчера. Дух, рвущийся на свободу, к деньгам, удовольствиям, власти, счастью, исполнению желаний, остается там, под сырыми и черными комьями вашего подсознания. Там, где вы похоронили себя.

Вам уже все равно? Вы не готовы бороться за себя? Подумайте о ваших детях. Ваши дети будут изгоями. Они повторят вашу судьбу. Бесцельные мыканья и сомнения, слезы в подушку в детстве, комплекс неполноценности в юности, бессильная злоба в молодости, безразличие в старости. Если они доживут до нее. Дряхлея в нищете, отказывая себе в достойной пище и лекарствах, ваши родители будут проклинать вас. Но это ничто перед проклятиями, которые будут рваться из уст ваших детей.

Посмотрите на нищих. Они счастливы. Вас ждет такое счастье. Вы хотите его?

— Почему он опять апеллирует к семейным ценностям? — с тихим недовольством спросил Маковский.

— Мы же говорили о том, что религия должна быть противоречива, — ответил Фимин. — Давайте дослушаем.

— И что будет дальше, вы всегда знаете. Дальше будет то же. Поэтому, даже только поэтому в ваших силах изменить судьбу. Я помогу вам. Поверьте мне. Я протягиваю вам руку. Дальше мы пойдем вместе. Это будет непросто, но вы вырветесь из запыленного круга. Это будет больно, но боль — это признак жизни. Это может быть тяжело, но космонавт, разрывая оковы вечного земного притяжения, испытывает перегрузки. Только он не пробьется к звездам. Разорвите притяжение рутины — и вы ощутите свободное парение, легендарные крылья за спиной. И имеющий глаза их увидит.

— Насчет космонавта, это как-то по-детски. Тебе не кажется? — Шустер посмотрел на Фимина.

— Есть еще вот такой кусочек. Интересно ваше мнение по поводу того, что здесь скажет наш Пророк. — Анатолий снова включил магнитофон.

— Я много раз говорил вам о высшем существе, которое руководит нашей жизнью, которое руководит нами — нашими желаниями и потребностями, нашими мыслями и страстями.

Мы что-то делаем. То, что производим — продаем, то, что имеем — продаем. Это возможно только потому, что то, что мы имеем — нужно этому высшему существу. Мы продаем только то, что им востребовано. И ему нужно, чтобы мы что-то делали — и предлагали это другим. Это — есть лучшее доказательство существования высшего существа.

Земная жизнь людей — конечна. Земная жизнь этого существа не имеет таких границ. Она вечна, как вечно общество. Это организм, состоящий из наших организмов, как тело из клеток. В отличие от человека, он может жить вечно. Он не запрограммирован на смерть от старости. Это — общество. Оно устремлено в вечность. Этот вечный и бессмертный сверхорганизм и есть то высшее существо, о котором я говорю. Мы служим ему, как клетки служат телу.

Но каждый из нас бессмертен, все мы бессмертны только как часть единого сверхорганизма. Его мысли неисповедимы для человека, его резоны недоступны пониманию человека.

Анатолий установил паузу и с интересом оглядел присутствующих.

— Слишком парадоксально, — сказал Шустер.

— В этом что-то есть, — сказал Антонович.

— Сыровато, — сказал Шустер. — Ладно, давай посмотрим дальше. Никто не возражает?

Никто не возражал.

— Это — последнее, — предупредил Фимин, нажимая на кнопку пульта. В кадре снова заговорил Илья:

— Полтора столетия назад некто Дарвин создал теорию эволюции. Сегодня найдется немного людей, кто был бы не знаком с ней. Хотя бы в принципе. Можно не верить в то, что ты произошел от обезьяны, но учение Дарвина и не говорит об этом. Тот, кто не верит в то, что люди, современные животные и растения произошли в результате проб и ошибок природы, в результате жестокой конкуренции, может спросить себя: а как иначе? Они могут предложить альтернативную теорию: человек создан из глины, например, или человек упал с неба в готовом виде. Стараясь не думать о происхождении всего живого, вы, тем не менее, не ставите под сомнение существование динозавров в далеком прошлом. Но их прошлое существование свидетельствует о том, что они вымерли. О том, что они были отброшены, как мусор, как отработанный неконкурентоспособный материал на пути формирования жизни.

Но в то же время мы знаем, мы чувствуем, что за всем этим стоят высшая сила, высший разум, высшая целесообразность. Мир слишком сложен и слишком целесообразен, чтобы возникнуть случайно.

И что же получается? То, что этот высший разум основным законом жизни сделал следующий принцип — выживает сильнейший. Чтобы оставить потомство, надо выжить, чтобы продлить свою жизнь в потомках, надо убить конкурента. Чтобы продлить свою жизнь, чтобы насытиться, надо выбрать жертву и убить ее. Потому что мы созданы плотоядными. Не я это придумал, не я так сделал, что половина живых существ питается другими живыми существами. Пьет их теплую кровь, ест их мясо. Даже если все люди станут вегетарианцами, то от этого ничего не изменится. Собак и кошек, волков и медведей, акул и ястребов не заставишь быть вегетарианцами. Они созданы во всей своей сложности для того, чтобы убивать. Они живут миллионы лет по законам, придуманным не ими и не нами, — по законам смерти. И не нам их менять. Даже если бы они вдруг отказались от чужой плоти, земля вскоре оказалась бы завалена горами трупов, горами гниющих трупов, несущих разложение и гибель. Но и те, кто питается растениями, тоже убивают жизнь. Пусть не разумную, пусть растительную, но жизнь.

И вот что получается: жизнь возможна только посредством смерти. Жизнь дана многим, чтобы нести смерть, рождая жизнь и освобождая место для жизни.

Мы отнимаем жизнь у другого, чтобы дать ее себе.

Поэтому закон жизни, данный этому миру свыше, звучит так: убий. Он звучит так: укради. Он звучит так: обмани, если не можешь достичь своей цели по-другому. Возжелай, потому что это нужно тебе. И тогда жизнь будет дарована тебе. Чтобы помочь своим, убей чужих.

Сильнейший должен проявлять не милосердие к слабейшему, сильнейший должен проявлять жестокость к нему. Он должен убить слабейшего. Если ты не сильнейший, то будь умнее, будь хитрее. Хитрый и умный победит глупого. Чтобы жить, будь сильным, хитрым и умным.

Что такое закон жизни? Это закон, благодаря которому распределяются ограниченные ресурсы мироздания между живыми. И распределяются весьма рациональным и справедливым образом.

Что такое экономика? Это наука о распределении ограниченных ресурсов между потребителями этих ресурсов.

Экономика — это часть жизни. На нее распространяются общие законы жизни. Но, как мы видим из классического определения экономики, эти законы действуют там напрямую, в чистом виде. Это — ее непосредственные законы. Здесь идет борьба, окончание которой не предвидится. Это борьба — не на жизнь, а на смерть. Ради жизни.

— Это — последняя проповедь, — сказал Фимин и выключил магнитофон.

— Это что? Научно-популярная лекция? — Судя по выражению лица Александра Яковлевича, он остался чем-то недоволен.

— А мне нравится. Может, некоторое наукообразие и нужно убрать, но в принципе — очень даже впечатляет, — произнес Антонович. — И знаете, какая мне идея сейчас в голову пришла? — Он обвел взглядом присутствующих.

Все повернули к нему головы.

— А что, если показать в этом фильме какие-то… ну, сюжеты. Во время разговора о динозаврах — динозавров, об эволюции — еще что-нибудь… и так далее. — Он опять обвел всех взглядом, будто ожидая аплодисментов.

— Как «В мире животных»? — спросил Шустер.

Чтобы сгладить неловкость, Фимин поторопился высказаться:

— Дело в том, что это — исходник, видеозапись выступления. Сама проповедь может монтироваться и перемонтироваться. Кстати, вы высказали действительно интересную идею. Я уже об этом думал. Но эти кадры — в любом случае необходимы. По крайней мере — для истории.

— А вы что думаете? — обратился Александр Яковлевич к Илье.

— О чем?

— Ну обо всем этом. О том, что вы говорите. О законах жизни. Или о высшем разуме, сверхорганизме, как вы говорите, который руководит всем и вся.

Илья молча посмотрел на Шустера, молча обвел комнату взглядом. Он держал паузу до тех пор, пока все не обратили взгляды к нему, и только тогда размеренно произнес:

— Великий мыслитель прошлого Адам Смит говорил о «невидимой руке рынка». Я делаю ее видимой для вас. Эта рука — рука высшего существа, того организма, о котором я говорю.

Если его руки невидимы, то плоды их действий очевидны. Если голос его неслышим, то я передаю вам его слова. Я — его рупор.

Этот организм постоянно эволюционирует, он разрастается, принимает новые формы, вовлекает в себя новую живую и неживую материю. Его нынешнюю форму я показываю вам. Эта форма — Золотой Телец.

Деньги — это кровь Золотого Тельца. Деньги — это нервы Золотого Тельца. Деньги — это суть Золотого Тельца. И люди — есть клетки Золотого Тельца.

Деньги — суть люди. Значит, люди — суть деньги. Не только их труд, но и они сами обратимы в деньги. И скоро придет час, когда вы убедитесь в этом.

— Браво! — Шустер захлопал в ладоши и к нему присоединились присутствующие. — Я надеюсь, — он посмотрел в сторону Анатолия, — это уже записано?

XXIX. Четвертый визит психотерапевта (октябрь)

У входа в контору стоял черный «мерседес». Аркадий подошел к приоткрытому окну:

— Вы за мной?

— А вы врач-психотерапевт? — безразлично спросил мужчина в машине.

Аркадий ответил утвердительно и занял место на заднем сиденье. Второе место сзади было занято парнем лет тридцати. Бритая ежиком голова не выдавала в нем человека интеллектуального труда.

Машина и на этот раз ехала по направлению из центра. Темнело, на улице уже зажглись фонари, встречные машины включали фары. Они долго стояли в пробках.

Уже совсем стемнело, когда они пересекли наконец Кольцевую автодорогу и через несколько минут, свернув с шоссе, подъехали к шлагбауму. К ним подошел неизбежный охранник, сличил номера с записью в журнале, который вынес с собой, посмотрел документы водителя, сличил их с лицом за рулем, потом подал в затемненное окно знак открыть проезд.

Аркадию казалось, что он знает это место, хотя может и ошибаться — слишком темно. Когда они подъехали к дому, он вспомнил. Точно. Здесь он уже был и лечил какую-то женщину. Чью-то жену. Как же ее звали? Если он не вспомнит, получится неловко.

Сопровождающий Аркадия вышел, связался с кем-то по телефону и открыл дверцу машины. Они поднялись на крыльцо. В этот момент из входной двери на крыльцо вышел молодой парень, судя по всему — охранник. Глядя сквозь них, он осмотрел площадку перед домом, потом сосредоточил взгляд на Аркадии.

— Проходите, — сказал парень.

— Я подожду в машине, — буркнул сопровождающий и направился обратно.

Аркадий вошел в дом.

— Вот здесь остановимся, — сказал охранник. — Пальто можно повесить сюда. Попрошу вас выложить из карманов все металлические предметы.

Аркадий не первый раз за день проделал знакомую процедуру. Его обыскали, но на этот раз сразу вернули все вещи. Открылась еще одна дверь, и на пороге показался невысокий человек лет пятидесяти. В черных вьющихся волосах видна была седина. На интеллигентном волевом лице с крупным носом, который, за неимением других сравнений, принято называть греческим, играла добродушная улыбка. Он был в спортивном костюме и кроссовках. Его лицо было хорошо знакомо Аркадию.

— Добрый вечер, — ответил Аркадий на приветствие хозяина.

— Мы, кажется, знакомы, — сказал хозяин.

— Да. То-то я смотрю — где я вас видел? Начинаю вспоминать — по телевизору скорее всего.

— Меня зовут Александр Яковлевич. А вы…

— Аркадий Михайлович. Можно просто Аркадий.

— …кажется, лечили мою жену.

— Совершенно верно, — он прекрасно это помнил, но не считал нужным говорить об этом первым.

— Ну и как она?

— Это, вероятно, вам виднее.

— Она давно уже не обращалась к нам.

— Проходите.

Они прошли в столовую.

— Вы, вероятно, еще не ужинали? — спросил Александр Яковлевич.

От ужина Аркадий отказался, но с удовольствием выпил чаю с бутербродами, приготовленными матерью хозяина — старой, но живой еврейкой, которая все интересовалась, «как сейчас живут врачи». Аркадий ответил, что врачи живут плохо, хотя кто как. Все зависит от клиентов.

— Мама, человек устал, а ты напрягаешь его разговорами. Ему еще работать, — сказал ей хозяин дома.

Старушка сокрушенно вздохнула, будто жалуясь гостю, что не дает ей сын даже поговорить с умными людьми, и удалилась.

— Может, погуляем по лесу? — предложил Александр Яковлевич. — Тишина, свежий воздух…

— Честно говоря, уже поздновато…

— А мы там и поговорим. Ничто так не расслабляет, как спящая природа.

— Да вы поэт.

— …и поэт истинный, — усмехнулся Шустер. — Как говорит один мой старый друг: жизнь — игра. Но стоит ли проводить всю жизнь в казино, даже если это казино — твое? Это особенно хорошо понятно на природе. Пойдемте, небось не каждый вечер гуляете по лесу. Да и времени много я у вас не займу. Просто хочу посоветоваться. Нет-нет-нет, не подумайте — плачу как за сеанс.

— Что ж, пойдемте. Воля клиента — закон.

— А в России, как говорится, раз перестали нарушать закон, значит, он уже устарел…

Они оделись и вышли из дома. На улице было темно, свежо и тихо. Аркадий, стараясь не смотреть на черную машину, обошел ее и следом за Александром Яковлевичем пошел по недавно вычищенной от листьев дорожке. Редкие листья все же иногда шуршали под ногами, дорожка вела в противоположную от въезда сторону, но никаких заборов они больше не встретили.

— Аркадий, у меня необычная просьба.

— Врачу не привыкать.

— Я хотел бы исповедаться.

— Но я же не священник.

— А я не верующий. Поэтому я хотел бы исповедаться вам.

— Что ж, давайте попробуем.

— Аркадий, на моей совести — человеческая жизнь. Я — соучастник убийства. Это убийство еще не совершилось. И я могу его предотвратить, хотя, на самом деле, это не в моих силах.

Аркадий молча слушал.

— Я просто одно из звеньев цепи, которое можно легко заменить. — Шустер посмотрел на Аркадия.

Несмотря на темень, доктор видел его лицо — лицо человека, искренне обращающегося за помощью. Глаза уже привыкли к мраку, или низкие облака отражали свет близкого города?

— И, знаете, — я только сейчас это понял, — я больше ничего не могу вам сказать. Я уже сказал вам больше, чем мог. Вы можете мне помочь?

— Я не могу отпустить вам грехи. — Аркадию показалось, что он зашел слишком далеко. На такие встречи пусть Андрей ездит сам. Либо платит ему по максимуму…

Шустер порылся во внутреннем кармане куртки и что-то достал.

— Здесь — двадцать тысяч. Берите-берите. Это — плата за молчание.

— Знаете, что я вам скажу, — начал Аркадий. Он должен был как-то оправдать эти деньги. — Если отбросить сейчас этическую сторону дела, то, что с вами происходит — это нормальная психологическая реакция на «запретное поведение». Это такой термин. В вас существует некий барьер, сформировавшийся в раннем детстве и укрепленный вашим дальнейшим поведением. Некое табу. Табу на убийство. Оно не имеет ничего общего с природными, врожденными ограничениями. И в этом плане это табу слабее, чем даже… например, страх высоты. Страх высоты врожденный, ему миллионы лет. Но и его люди легко преодолевают. Альпинисты или парашютисты. И ничего. Ваш страх младше вас. И в отличие от страха высоты он не связан с непосредственной угрозой. Это просто — воспитанный комплекс. Другое дело, что ваш нынешний страх имеет подкрепление. Он подкреплен другим… но это не так важно. И так называемые муки совести переживает практически каждый психически нормальный человек — от солдата на войне до бандита. Это проходит со временем.

— А как вы сказали, чем мой страх подкреплен?

— Он может быть подкреплен другим страхом — смерти или наказания, боязнью возмездия. Но, поверьте, основные переживания связаны не с этим. И подавляющее большинство людей этот кризис переживают не так, как Раскольников, который пошел каяться на какой-то перекресток, перед всеми. Для него было ужаснее состояние неопределенности, ожидание наказания, чем собственно само наказание. Я думаю, это не ваш случай. Жизнь — есть борьба. Не вы его, так он вас. Человек ко всему привыкает, его психика адаптируется ко всему. Поверьте, это пройдет.

Они шли молча. Под ногами изредка шуршали листья. По сторонам дороги возвышались темные сосны. Аркадий курил. Шустер шел, заложив руки за спину и глядя себе под ноги.

— Спасибо вам, доктор, — произнес он наконец. — Вы меня успокоили. Это — не гипноз, надеюсь? Все выглядит логично.

— В это время, если что, можете принимать легкие депрессанты, только не злоупотребляйте ими. Старайтесь также не принимать алкоголь в больших количествах. Это может привести к неконтролируемой ситуации. Вам записать?

— Нет, не надо. Я запомню. Значит, антидепрессанты — немножко можно, алкоголь — много нельзя.

— Старайтесь избегать и того и другого. Для очистки собственной совести рекомендую вам постараться решить все как-то иначе. И давайте забудем о нашем разговоре. По крайней мере, я забуду.

Они подошли к дому.

— Может, еще чайку? — спросил Шустер.

— Нет, уже поздно. Я должен ехать.

— Как хотите. Еще раз спасибо.

— Вам спасибо.


Аркадий подергал запертую дверцу машины. Водитель повернулся к нему и махнул рукой. Аркадий снова дернул дверь — она открылась.

— Поехали, — сказал Аркадий.

— Трогай, — сказал бритый сопровождающий водителю.

— Поехали, так поехали, — ответил водитель.

Он вырулил из поселка, и они оказались на пустом шоссе, освещенном оранжевыми фонарями. Потом машина выехала на главную дорогу. Здесь было оживленное движение. Не доезжая до городской окружной дороги, водитель свернул в сторону и поехал по темной дороге между бетонных оград, будто хотел срезать угол или объехать препятствие.

«Дорогу знает», — подумал Аркадий.

Машина остановилась.

— Идемте, — сказал бритый спутник.

— Куда? — спросил Аркадий.

— Это вам лучше знать. А у нас маршрут. Куда сказали, туда и едем. — Он открыл дверцу и лениво стал вылезать.

— Странно, — сказал Аркадий и тоже вышел.

Это была территория то ли завода, то ли склада.

Вместе с сопровождающим он вошел в здание, действительно похожее на склад.

— Куда мы идем? — спросил Аркадий своего спутника.

— В офис, — сухо ответил тот.

Пройдя по длинным коридорам, они в самом деле вошли в офисное помещение, которое казалось слишком богатым для такого непрезентабельного с виду строения. Людей не было видно. Впрочем, рабочих столов тоже. Вероятно, рабочие места были в других помещениях. Да и рабочий день здесь, наверное, был до шести. «Вряд ли начальник будет принимать во время рабочего дня», — подумал Аркадий. В том, что они идут к начальнику, сомнений не было.

— Проходи, — по обыкновению коротко сказал сопровождающий, открывая дверь перед Аркадием.

Он вошел в просторный кабинет, обставленный еще в советские времена — об этом свидетельствовала светло-коричневая лакированная мебель.

— Аркадий Михайлович? Очень приятно, — приветствовал его сидящий за столом темноволосый человек лет сорока в темном костюме. — Я знаком с вашей деятельностью и хочу воспользоваться вашими услугами. Тем более что про вас говорят: высочайший профессионал.

— Вы мне льстите.

— Вы ведь были сегодня у Виктора Павловича?

— Да.

— И у Александра Яковлевича, а это больше, чем простая рекомендация.

— Что ж, приятно слышать, — сказал Аркадий, хотя хотелось сказать: «Какая оперативность».

— Ну вот. Садитесь. — Хозяин показал на черное кожаное кресло рядом с диваном напротив стола. — Я хочу воспользоваться вашими услугами. И не займу у вас много времени. Но у меня необычная просьба.

— На то я и психотерапевт.

— Я хочу исповедаться.

Это было похоже на дурной сон с повторяющимся сюжетом.

— Но я не священник.

— Знаю.

— Что ж, давайте попробуем. — Аркадий все больше увязал в слипшихся сюжетах, уже зная, какие слова он услышит и произнесет.

— Аркадий, я убил человека.

Аркадий посмотрел в глаза своему собеседнику. Тот был спокоен, он словно ждал, что ответит Аркадий.

— Что ж, хорошо, что вы об этом сказали, — тихо произнес Аркадий, хотя сильно сомневался в справедливости своих слов.

— Наверное, так надо кому-то или чему-то, — задумчиво, будто прислушиваясь к своим мыслям, продолжал собеседник.

Аркадий отметил, что не знает его имени, и от этой мысли ему стало легче. Хозяин кабинета опустил глаза, скрестил пальцы рук и сжал их.

— Такое ощущение, что отдаешь половину тяжести.

— Наверное, это раскаяние. И, потом, все это — в прошлом, — только и смог выдавить из себя Аркадий, хотя чувствовал себя увереннее, чем в прошлый раз. — Должно быть, все-таки легче, когда об этом кто-то знает. И даже необязательно называть того, о ком вы говорите.

— Надо, Аркадий. То, что я вам сейчас скажу, примите как мужчина. — Я должен буду убить вас.

Аркадий почувствовал, как у него деревенеет тело.

— Это шутка? — спросил он, слыша издалека собственный голос.

— Аркашенька, а как вы думали? Остаться живым после того, что вы сегодня узнали? — С этими словами Виктор кивнул охранникам.

Тут же чья-то рука легла на плечо врача. Он инстинктивно дернулся в другую сторону, потом вскочил, налетел на другого охранника, подхватившего его под мышки. Первый ударил под дых, второй по шее. Аркадий согнулся и упал на пол.

— Не дергайтесь, — неожиданно жестко произнес человек на диване. — Вы слышали, что ваши встречи сегодня стоили десятки тысяч долларов. Как вы думаете, за что были уплачены эти деньги?

— Я никому не расскажу. Я буду работать на вас. Я того стою…

— Нет, вы расскажете мне.

— Да, я расскажу. Я расскажу вам.

Сидевший на диване брезгливо поморщился:

— Ты расскажешь — только под гипнозом. Так ты не скроешь ничего, даже если захочешь. Твоя жизнь застрахована?

Его жизнь была застрахована месяц назад. В счет зарплаты. Это мотивировалось тем, что кто-то из новых клиентов был руководителем крупной страховой компании. Страховку он носил с собой в бумажнике. Аркадий, заикаясь, произнес:

— Да, застрахована. — На его поцарапанном лбу выступил пот.

— Ну вот и отлично. Да не переживай ты так. И прости меня. Прощаешь? — Собеседник встал с дивана и сел на корточки напротив сидящего на полу Аркадия. В руках у него был белоснежный носовой платок.

— Да, конечно, прощаю. — Он жалко улыбался.

— Ну и хорошо. — Во второй руке склонившегося над Аркадием человека оказался небольшой пузырек. Он плеснул в платок его содержимое и крепко прижал к лицу врача.

— Гера, — позвал он, поднявшись, — посмотри, там в кармане должен быть ваш гонорар.

От стены кабинета отделились стоявшие там два охранника. Они вынесли обмякшее тело из кабинета.

— Так скоро перестанут страховать психотерапевтов, — пробормотал Виктор, подошел к своему столу и нажал кнопку громкой связи: — Лиза, свяжись с Андреем Александровичем: нам нужен новый врач.

* * *
Иногда в газетах в рубрике «Криминальная хроника» появляются фотографические изображения лиц трупов. Многие считают, что такие фотографии свидетельствуют о свободе печати, потому что так делают западные газеты. Правда, западных газет эти люди не читают и, наверное, никогда даже не видели.

Большинству эти фотографии не нравятся. Они стараются не смотреть на обезображенные смертью лица, и, если бы у них спросили, они сказали бы, что такие публикации необходимо запретить. Ни те ни другие не знают, что эти публикации предназначены только нескольким людям. Им они крайне необходимы, тем, для кого свидетельство смерти — гарантия тайны.

XXX. Проповедь (ноябрь)

«Темнота черной выпуклой грудью тяжело опускается в чашу заполненного до отказа стадиона. Как будто ночь просочилась и затопила, растворила в себе громадное пространство крытой арены. Пророк стоит на огромном помосте, возведенном специально для этого выступления. По помосту, бурля, ползет искусственный туман. Десятки красных прожекторов освещают обнаженный торс Пророка кровавым светом. Казалось, он истекает кровью и плывет над потоками крови. Его могучая открытая грудь беззащитна, как открытая рана, его простертые вверх руки кажутся высеченными из гранита. Его мощный голос идет из глубины всего его существа — его прекрасного тела и его могучего духа. Голос гремит над стадионом, раскатываясь над трибунами, над головами тысяч и тысяч людей, рыдающих, немых, поднимающихся со своих мест, тянущих к нему руки…»

— Неплохо-неплохо, — сказал Фимин Вернеру, отрываясь от текста сценария. — Вы сумеете сделать что-то подобное?

— Вопрос денег.

— Не проблема. Вы обещаете?

— Не впервой-с.

— Я хотел бы посмотреть на это.


Над стадионом сгущалась тьма. Трибуны тонули в ней и были похожи на звездное небо — тысячи людей держали над головами бенгальские огни и горящие зажигалки. Из ложи, где сидел Фимин, зрелище было просто фантастическим.

Многократно увеличенное изображение фигуры проповедующего Пророка дважды повторялось огромными экранами стадиона. Крохотная красная фигурка парила над багровыми, стекающими с помоста клубами, и казалось, что это багровые клубы изливаются из Пророка, стоящего в центре помоста. Он был похож на гордую могучую птицу, которая парит вдали. Огромная площадь стадиона подчеркивала его одиночество и власть над пространством. Пространство было частью его. Как одинокий орел един с циклопическими каньонами и скалами, над которыми он пролетает, так Пророк был немыслим без этого пространства, над которым довлел его голос, в центре которого летело его кроваво-красное тело.

Приклеенный к щеке пластырем телесного цвета микрофон такого же цвета не был виден даже на экранах. Илья вещал:

— Друзья мои, я стою сейчас на краю бездны. Перед лицом моим вечность, черная твердь бесконечной вселенной. Я стою спиной к вам, потому что стою впереди. Вы освещены золотым светом солнца в зените, я — заходящим солнцем, потому как я — на границе света и тьмы. Моими глазами вы смотрите в темноту, потому что вашим глазам я даровал красоту золотого блеска — прекрасного и яркого, как дневной живительный солнечный свет. Моими глазами вы смотрите в темноту, чтобы спасти от нее свои глаза.

Голос Пророка звучал в голове каждого присутствующего. Пришедшие слушать сопереживали, закусив губы, закатив глаза, впившись побелевшими ногтями в спинки передних кресел.

— Я делаю шаг вперед, моя грудь надавливает на эту черную скорлупу вечности, и она рушится. Она не в силах остановить мое движение, мое стремление к свету. Что за ней? Вы не видите этого. Но об этом скажу вам я.

Речь Пророка тонет в звуках органа.

— Я стою перед открывшимися вратами — нагой и беззащитный. Я — скелет, облеченный мышцами и затянутый сухожилиями. Даже кожа не покрывает меня, потому что кожа не может чувствовать так, как чувствуют обнаженные нервы.

Это — самое сильное чувство, которое я испытываю в своей жизни. Я переживаю его в своей смерти.

Мое освежеванное тело падет к вашим ногам, но мой дух останется в вас. В каждом, кто прикоснется к упавшему телу, в каждом, кто решит поступить, как я, в каждом, кто решит жить, как я. Живите, ибо радость жизни быстротечна. А смерть — это конец пути. Это — закрытые двери. И никто не в силах проломить их. Но я открываю их.

Моя кровь брызнет на ваши лица — пейте ее. Мое тело упадет к вашим ногам — ешьте его. И я буду жить в вас. Мой голос заговорит в ваших сердцах. Его эхо будет звучать в ваших головах. Вы даруете мне вечную смерть. Я дарую вам вечную жизнь.

Над стадионом заблистали искусственные молнии и в гигантских звуковых колонках раздались их сухой треск и громовое эхо. На секунду помост и весь стадион погрузились в тишину и во тьму. Когда ее снова прорезали лучи прожекторов, с помоста исчез кровавый дым и его поверхность была абсолютно черной. Она была бархатно-черной и поглощала кровавый свет, лишь слегка искрясь зловещими брызгами.

Розово-красное, абсолютно нагое и светящееся тело Пророка будто висело в черной пустоте. Он был неподвижен. По замершему стадиону пронесся вздох.

Пророк поднял руки, и его голос эхом вознесся над стадионом:

— Клянусь, что, умерев, я буду жить в вас!

И снова по трибунам прокатилась волна, похожая на возглас восхищения.

— И тогда в смерти вы последуете моему примеру. Я освящаю смерть, и пусть она служит жизни.

Клянитесь, что моя живая кровь будет выпита вами.

Клянитесь, что мое мертвое тело будет съедено вами.

Пророк опустил руки.

Стадион взорвался. Он ревел и рыдал. Слово «клянемся», повторенное тысячекратно, вновь и вновь, волнами прокатывалось по трибунам. Глотая слезы и задыхаясь от собственного крика, с безумно вытаращенными глазами, люди тянули к Пророку руки и лезли на многочисленные ограждения, которыми были предусмотрительно разгорожены трибуны и запруженное людьми поле.

Внизу на поле разразился людской шторм. Концентрические волны голов качались в сторону помоста и разбивались о волноломы оград. Те, кому посчастливилось стоять у самого подиума, подобно гигантским гроздьям винограда облепляли помост. Сверху он казался фантастическим блюдом или венком, сплетенным из колоссальных гроздьев живых ягод.

Пророк оставался недвижим. Стадион бесновался.


— Включайте прямую трансляцию, — обернувшись назад и вставляя в ухо наушник, сказал Фимин помощникам.

Загорелся экран заранее установленного в ложе телевизора.

— К сожалению, возможности телевидения ограничены и мы не можем передать и части того настроения, которое царит сейчас на стадионе, тех страстей, тех эмоций, которые освободил Пророк и которые бурлят здесь.

Телевизионный диктор захлебывался:

— Люди рвутся к нему, а Пророк стоит как каменное изваяние, как древний тотем, недвижим и беззащитен перед сонмами людей, пожирающих его глазами. Он, как всегда, бесподобен, как всегда, неотразим и нов, его слова вновь проникают в самую душу, освещая божественным прозрением самые глубокие пласты подсознания. Он неподражаем. Он велик, он божественен… Он снова превзошел себя.

Вот стадион опять погрузился во мрак. Слышен только рев, который как будто стал громче. И опять зажегся свет. Он как будто стал мягче. Да, добавился золотой блеск. Тело Пророка стало как будто оранжевым… И вот, смотрите, тело Пророка пришло в движение, он сделал шаг назад, он разбегается. Он прыгнул в толпу — лес рук поднялся к нему навстречу. Распростершись, он лежит на руках людей, он движется, они передают его. Он плывет над толпой. Колоссальное зрелище, незабываемое зрелище. Смотрите. Это — исторические кадры…

Диктор не успевал говорить, перебивая сам себя:

— Смотрите… Что это? Ноги Пророка как будто ушли вниз. Но его торс поднимается над толпой. Что это? Он будто тонет в толпе. Люди отхлынули от него. Мы подключаем камеру, установленную ниже трибун — у самой кромки поля напротив помоста. Я не понимаю, что происходит. Камера выхватывает лица людей, отшатнувшихся от помоста. Они перекошены от ужаса.

Изображение на экране накренилось и скакнуло вверх, тут же сменившись полосами.

Вновь бодро зазвучал голос диктора:

— Что-то произошло с камерой. Видимо, восторженные толпы просто сбили ее. Думаю, сейчас передача с этой камеры возобновится. Пока что вновь мы передаем эстафету верхней камере. Так, вот мне говорят, что с нижней все в порядке. Итак, что же произошло у подиума?

Здесь просто какое-то столпотворение. Вы видите, как качается картинка — это наши телеоператоры держат камеру в руках. Мы видим искаженные лица — восторгом или гневом? Кажется, их кто-то теснит к трибунам. Я вижу милицию. Откуда здесь милиция? Она оттесняет толпу. Я вижу дубинки над головами. Это… заваруха…

Репортаж прервался.

На экране появилась заставка — рекламный ролик Пророка. Лишь через несколько минут снова показался диктор:

— Как нам стало только что известно, на Пророка совершено покушение. Вы только что видели, что произошло на стадионе. Это — еще не подтвержденная информация… Мы ждем новых сообщений. Шок. По-другому увиденное описать нельзя. Шок. Пока что, кроме этого, ничего не известно. Мы с напряжением и с замиранием сердца следим за происходящим. Не только мы, но и вы — вся страна, весь мир с замиранием сердца следит за событиями. Наши сердца превратились в секундомеры, отсчитывающие время от этого до следующего известия. Наш канал продолжает транслировать — на этот раз с места событий. Поговорим с теми, кто присутствовал во время происшествия, попытаемся встретиться с очевидцами.

XXXI. После покушения (ноябрь)

Телевизионный диктор продолжал взбивать мыльную пену, когда Виктор Иванович Терещенко поднялся с кресла напротив телевизора, подошел к шкафу и открыл дверцу бара. Сдерживая дрожь в руках, он достал бутылку водки, взял стоявший тут же стакан, опрокинул в него бутылку и, налив до половины, залпом выпил. В висках гудела мысль: «Что делать? Что делать?» С бутылкой в одной руке и стаканом в другой он отошел от бара и поставил бутылку на стол. «Шустер», — повторял он про себя. Взял телефон и набрал хорошо знакомые цифры. Занято. Он набирал снова и снова, пока не услышал длинный гудок и после него знакомый голос: «Слушаю».

— Александр Яковлевич, что случилось с Ильей?! Вы не знаете? — Голос был чужим.

— Виктор Иванович, это вы? Крепитесь.

— Что с Ильей?!

— На него совершено покушение. Он в больнице. Мы следим за ситуацией.

— В какой больнице?

— Виктор Иванович, сейчас к нему нельзя. Оставайтесь дома. Мы будем держать вас в курсе дела.

— Как он?

Насколько я знаю, врачи борются. Звоните мне, если что. В любое время.

— Как мне позвонить в больницу?

— Не надо вам сейчас этого делать. Он — в надежных руках. Как только он оправится, я сам позвоню вам. Держитесь. До свидания.

Терещенко медленно положил трубку. В душе поселилось тревожное чувство, колотилось в висках. Что-то было не так в словах Шустера. Почему Илья говорил о смерти? Какое нехорошее совпадение. Виктор Иванович налил еще водки, тупо глядя на бесцветную жидкость, подержал стакан в руке и выпил. Он выключил телевизор и лег на диван. Он встал с дивана. Мучительно было ничего не предпринимать. Он не мог лежать в тишине, он не мог ничего не делать. Он снова включил телевизор и снова лег на диван.


Длинный автомобиль разрезал темноту мигалкой, мерный городской шум — ревом сирены и встречный воздух — черным капотом. Как сверхзвуковой самолет, он намного опережал плотную волну транспорта, которая стартовала от стадиона. На заднем сиденье, отгороженном звуконепроницаемым стеклом от водителя, сидели вице-президент по идеологии и руководитель службы безопасности Пророка.

— Как Терещенко? — спросил Александр Яковлевич.

— Уже должен быть в больнице.

— И дальше?

— К несчастью, он ранен смертельно.

— Ты уверен, Вадим?

— Неудачная операция — половина удачного вскрытия.


Через час по телевизору сообщили, что маньяк, оказавшийся на стадионе, совершил покушение, ударив Пророка в лицо металлическим стержнем. Предположительно, это был длинный ключ от сейфа. Пророк находится в больнице и не приходит в сознание.

Марина всегда смотрела выступления Ильи. Она была его фанаткой и гордилась тем, что хорошо его знала. Несмотря на то, что их отношения практически прервались, она не упускала случая в любой компании подчеркнуть то, что она его давно и хорошо знает, и намекнуть на близость с ним. Оставаясь наедине с телевизором или со своими мыслями о нем, она ненавидела его за то, что он порвал с ней. Иногда ей казалось, что он становился все дальше и дальше. В последнее время ее практически никогда с ним не соединяли, а он сам уже давно ей не звонил. Она винила и себя и в такие минуты готова была плакать от досады и бессилия. Он был тем, что могло изменить ее жизнь. Она могла бы быть его спутницей, его верной рабой, пожертвовать всем, что было до этого в ее жизни. Она готова была разделить с ним судьбу проповедника, помогая ему обращать в настоящую веру миллионы людей, открывать их глазам и сердцам истинный смысл существования. Это — то, чему можно было посвятить жизнь, даже в том случае, если она закончится и ничего больше никогда не будет. Как ей надоели эти похотливые ребятки и дедушки, в нем же она всегда чувствовала что-то… Она знала…

— Мария? — Голос в телефонной трубке казался незнакомым. — Я хочу принести вам свои глубокие соболезнования.

— Кто это? — спросила Марина.

— Меня зовут Анатолий. Я — близкий друг Ильи.

— Да… — глухо произнесла Марина.

— Мария, мне необходимо с вами встретиться. В эту трудную минуту мы должны быть вместе.

— Я не хочу никого видеть, — сказала Марина и отключила связь.

Через минуту телефон опять зазвонил. И тот же голос сказал:

— Я говорю от имени правительства. Поверьте, это очень важно. Я понимаю ваши чувства, но выслушайте меня. Вы можете стать его духовной наследницей. Как Мария Магдалина. У вас и имя подходит. Илья бы одобрил это, поверьте. Я хорошо его знал, лучше, чем вы думаете. Я обеспечу ваше присутствие на похоронах, если, конечно, хотите. Мне нужно видеть вас прямо сейчас. Вы не против?

— Хорошо, — согласилась Марина. — Вам адрес сказать?

— Я знаю его, спасибо. За вами подъедет мое доверенное лицо. Если в этом есть необходимость, мы можем прислать врача.

— Не нужно.

— У вас есть траурное платье?

— Есть черное.

— Через двадцать минут за вами приедут.

Вокруг была пустота. Все было бессмысленным и пустым. «„Пустые хлопоты“, — всплыло в голове выражение. — Черное платье… Сколько упущенных возможностей… Может быть, он жив… Тогда я… Звонят из правительства…» — в голове роились обрывки мыслей.

Она умылась, надела черное платье и черные колготки, припудрила лицо, но краситься не стала.

Через двадцать минут она стояла у подъезда, к которому подъехал черный «мерседес».


Вадим вернулся домой поздно вечером. Во всех помещениях новой четырехкомнатной квартиры горел свет. Жена встречала его в прихожей.

— Где дочь? — бросил он жене, раздеваясь.

— В больнице.

— Что случилось? — спросил он тоном человека, которого отвлекают на ненужные мелочи. Он еще находился в другом мире — мире сильных мира сего, в котором проводил большую часть времени.

— Вскрыла себе вены.

XXXII. Допрос (ноябрь)

Небольшая серая комната. За видавшим виды, но аккуратным столом сидит пожилой мужчина в синей форме, подчеркивающей его мужественную фигуру. Его лоб обрамляет благородная седина, лицо прорезают редкие глубокие морщины, говорящие о непреклонной воле и пережитых испытаниях. Он поднимает глаза от лежащего перед ним листа бумаги и обращается к сидящему напротив молодому человеку. Заросшее лицо, низкий лоб, шрамы на щеке и на лбу выдают в нем преступника — человека низких помыслов и порочных страстей.

— Фамилия, имя, отчество? — жестким бесстрастным голосом говорит следователь.

— Чекалин Алексей Сергеевич.

— Год и место рождения?

— Тысяча девятьсот семьдесят пятый.

— Место работы, род занятий?

— Учитель истории в средней школе.

— Вы совершили убийство? — с плохо скрываемым презрением спросил следователь. Это было праведное презрение гражданина к человеку, преступившему законы государства и законы совести, осмелившемуся покуситься на устои общества, поднявшему руку не просто на человеческую жизнь, а на жизнь, которая была воплощением мечты и надежд миллионов.

— Да, — с вызовом ответил убийца.

— Кого вы убили?

— Я убил Пророка.

— Вы имеете в виду Терещенко Илью Викторовича? — Следователь старался говорить спокойно, но его глаза метали молнии.

— Да. — Глаза преступника тоже блестели.

— Расскажите, почему вы это сделали.

— Вам этого не понять.

Молнии взглядов судьи и убийцы скрестились. Эта была дуэль характеров, поединок воль.

— А вы попробуйте. А я постараюсь.

Чекалин смерил следователя долгим взглядом. Эти взгляды выказали нечто большее, чем простую ненависть. Они означали, что это не просто поединок двух людей. Это поединок добра и зла, а шпаги в руках правды и неправедности.

— Ну хорошо, я попробую, — отводя глаза, заговорил преступник. — Понимаете, такая возможность предоставляется раз в жизни. Он оказался рядом со мной — как вы. Что я должен был сделать, если считаю его величайшим преступником современности? Вместе со многими другими он несет ответственность за все преступления нынешней власти. За вырождение народа, за убийства, которые происходят на почве денег, даже на почве простой конкуренции. Он несет ответственность за жизнь и здоровье детей, за их поруганные души. Вы знаете, что миллионы детей становятся наркоманами, проститутками, из них вырастают полуграмотные бандиты или алкоголики! За это должен же кто-то отвечать.

— И вы решили, что за это должен отвечать Илья Викторович… — Следователь говорил с насмешкой и презрением.

— Вы думаете, я не понимаю, что не только он в этом виноват. И, может быть, не столько он виноват в причинах того, о чем я сказал. Но он отпустил грехи тем, кто есть первопричина этих преступлений. Не знаю, поймете ли вы меня, сейчас это звучит дико, но для меня есть абсолютные понятия, которые святы. Такие, как родина. Ее у меня отняли — ее без меня разделили на много частей и присягнули одной из них, убеждая, что эта одна часть и есть моя родина. Вы понимаете, о чем я говорю?

Следователь промолчал, предоставляя убийце возможность продолжать.

— У меня, у моих родителей отняли собственность — имущество, заработанное моими родителями и родителями моих родителей. Им дали по бумажке, обещав за них по две машины. В результате — миллионы людей оказались нищими, а сотни других обогатились. Может, вы знаете, как, не создавая ничего, никаких ценностей, можно за пару месяцев или лет стать владельцем миллионных и миллиардных состояний? Я знаю только один такой способ — криминал.

— Ну, я мог бы с вами поспорить. Люди, о которых вы говорите, наиболее предприимчивые и умные. На то время все находились примерно в одинаковых условиях.

— Серьезно?

— Они работали в рамках тех законов и порядков, которые существовали в то время.

— Так законов или порядков?

— Это неважно.

— Важно.

— Не так важно. Поймите, что они работали в тех условиях, которые были созданы законами и представлениями. Не знаю, насколько это хорошо, но помните такое выражение: «Незнание закона не освобождает от ответственности, освобождает знание». Хорошо это или плохо, но это тот случай.

— Возможно, разница между нами состоит в понимании того, что — хорошо, а что — плохо, — с твердостью, в которой слышался тупой фанатизм, произнес преступник.

— Ладно, прекратим бесполезную дискуссию. Мы ушли в сторону. Но даже если вы на кого-то в обиде, при чем здесь Пророк? Вы понимаете, что никто не давал вам права судить. Это — прерогатива суда. То, что сделали вы — это террор и анархия. Это — насилие. Что будет, если каждый станет поступать так?

— Злодеи должны знать, что кара неминуема. Что за преступлением следует наказание.

— Кто дал вам право выносить приговор? Общество защищает себя от таких, как вы. Вы признаете свою вину?

— Нет.

— Вы убили Терещенко?

— Я убил Пророка.

— Терещенко Илью Викторовича убили вы?

— Да, — ответил преступник и опустил глаза. — Я не мог поступить иначе. Такой возможности в жизни могло больше не представиться.

— Герострат думал так же.

— Стоп. Отбой. Допрос переносится на завтра. Тут без психолога не обойтись, — это говорил Фимин, который сидел невдалеке от стола, отделявшего следователя от убийцы.


На следующий день повторилось то же. Следователь — мужчина лет тридцати с усталыми умными глазами, с ранней сединой, пробивавшейся на висках, сидит за столом. Пальцы его рук, лежащих на столе, сплетены. Он смотрит на убийцу, задавая обязательные вопросы и сверяя ответы с бумагой, лежащей перед ним. Он одет в мягкий серый пиджак и больше похож на врача или духовника.

— Скажите, пожалуйста, ваши фамилию, имя и отчество.

— Чекалин Алексей Сергеевич.

— Кем вы работаете?

— Учитель истории в средней школе.

Человек в сером пиджаке внимательно посмотрел на убийцу. Убийца был кое-как причесан, нижнюю часть поцарапанного лица покрывала синеватая щетина, отчего оно производило отталкивающее впечатление.

— Вы совершили убийство? — без тени ненависти в голосе, наоборот, как-то проникновенно спросил человек в мягком пиджаке. Сейчас в нем говорил врач или духовник, а не следователь.

— Я убил Пророка.

— Расскажите, почему вы это сделали.

— Вам этого не понять.

— А вы попробуйте. А я постараюсь.

Повторялись вопросы, задававшиеся вчера, повторялись те же ответы.

— Стоп, — произнес Фимин. — Действующие лица — оставаться на местах. Остальные — перерыв пять минут. Виталич, — обратился он к режиссеру, — мне кажется, здесь чего-то не хватает. Это диалог простого бытового убийцы.

— Он и есть убийца.

— Нет — он подонок. Один на миллионы. Он — зло. И значит, в основе его удара — трезвый расчет. Это был не порыв. Вот в чем фальшь. У него — своя идеология. Он должен ее артикулировать, и задача следователя — ее разгромить. Поэтому мы не должны играть в поддавки. Все должно быть правдоподобно и на пределе эмоций. Вы слышите? — обратился он к следователю и убийце. — Все понятно?

Те утвердительно кивнули.

— Продолжаем. Надо найти уязвимые места идеологии убийцы. Перевести стрелки на него самого. Мы должны убедительно заставить его в себе сомневаться. Надо продемонстрировать его слабые места. И — обоим — больше убежденности в своей правоте. Больше искренности. Андрюша, забудь о том, что ты психиатр, ты сейчас — преступник. И сыграй, пожалуйста, психологически достоверно. Как ты умеешь лечить. Пойми, ты сейчас — не Андрей Александрович… Ты, как тебя там, Чекалин Алексей Сергеевич. Убийца и фанатик. Не мне тебе объяснять.


— Возможно, разница между нами состоит в понимании того, что такое хорошо и что такое плохо, — произнес преступник, опустив голову.

— И тем не менее вы никогда не думали, что вы апеллируете к морали и этике только потому, что сами не были успешны в то время, что не выбрали ту линию поведения, что, несмотря на какие-то усилия, или не поверили в перспективы, или поленились. Теперь вы, обвиняя тех, кто оказался успешен, ищете себе оправдание. И находите объяснение вашему поведению не в собственной лени, глупости или недальновидности, а в моральных барьерах, которые якобы стояли на вашем пути. А разницу между теми успешными, кто может себе позволить столь многое, и вами — человеком с небольшим достатком, вы ищете в разнице ваших моральных устоев, — прищурившись, следователь смотрел в лицо убийцы, ища в нем следы замешательства или растерянности.

— И нахожу ее именно там.

— Ладно, мы ушли в сторону. Но, даже если вы на кого-то в обиде, при чем здесь Пророк?

— Он оправдал всех этих людей — преступников у власти и у денег. Это знаете, как Христос был единственным смыслом существования Иоанна Предтечи — Крестителя. Пророк стал возможен благодаря тем, кого мы называем хозяевами жизни, и он даровал им право на существование. Они были преступниками, а стали почти святыми. Между тем они совершили преступления — против морали и против людей. В том числе уголовные преступления. Если воровство — преступление уголовное.

— Хорошо, если вы не признаете экономическую религию, то скажите, насколько это по-христиански — убить человека?

— Глупо было бы призывать его к покаянию или «открывать глаза», потому бездействие было преступно. Это было единственное, что я мог сделать.

— Зачем?

— Хотя бы для того, чтобы другие знали, что кара неминуема. Что за преступлением следует наказание. Это будет и предупреждение многим, и утешение еще большему числу людей.

— Думаете, вы кого-то предостережете?

— Кого-то — да.

— А кого вы утешите? Людоедов?

— Нет. Тех, кто хоть немного верит в справедливость.

— Хорошо. Представьте, вы убили человека. Вы уничтожили жизнь. Дух — это не тело. Тут не действует закон сохранения. Была жизнь, был дух — и его не стало. Было — что-то, стало — ничто. У вас не было мысли, что с таким сложным инструментом, как человек, надо обращаться осторожно. Что на разум человека можно воздействовать не только железным острием. Что словом можно воздействовать более эффективно.

— Тогда у меня, к сожалению, не было времени думать, и никогда прежде к убийству Пророка я не готовился. Мое решение и мои действия — это было как вспышка, как озарение.

— Не хотите ли вы сказать, что вы себя не контролировали, были вне себя или не отдавали отчет в собственных действиях? — На убийцу в упор смотрели внимательные глаза человека в сером пиджаке. Это были глаза юриста и глаза врача.

— Нет. Никогда раньше я не мыслил так ясно. В долю секунды передо мной возникли все доводы за и против, вся ответственность за то, что я хотел совершить, и ответственность, которую я понесу в том случае, если не совершу этого. Я не мог поступить иначе. Повторяю, такой возможности в жизни могло больше не представиться.

— Но вы, в лучшем случае, сядете в тюрьму на много лет. Из оставшейся жизни эти годы — лучшие… Вы должны были понимать, что навредите только себе, что испортите себе жизнь.

— Напротив. Я буду счастлив, что сделал что-то действительно значимое. Неужели вы думаете, что альпинист боится восхождения? В этом — его счастье. Можете считать, что я вообразил себя орудием в руках справедливости.

— Не много ли вы на себя берете? Вам ли судить о добре и зле? И вам ли судить человека и его душу? Откуда вам знать о том, что скрыто за его внешним обликом — его мотивы, его устремления, его намерения. Не суди, да не судим будешь. Вы не можете это не знать. Вы понимаете, что вы не судья. Не в вашей компетенции судить и тем более — выносить приговор.

— Я так не думаю. Представьте, если бы у власти стояли людоеды, неужели бы вы полагались на их суд? Вы должны определить для самого себя, что выше — этот суд или суд вашей совести, когда вы решаете самые важные для вас вопросы. Для меня решение самых важных вопросов в моей жизни находится исключительно в юрисдикции моей совести.

— Но что будет, если каждый присвоит себе право самостоятельно решать вопросы, пусть даже самые важные для него?

— Это право и так принадлежит каждому.

— Вероятно, вы считаете себя пупом земли.

— Каждый человек — пуп земли. В равной мере. А насчет слов Христа, которые вы здесь процитировали, я думаю, что он оговорился. Он должен был сказать: «Суди, потому как судим будешь. По судам своим». Так и есть — если есть тот свет, то судят там именно по судам нашим.

Фимин поднялся со своего стула.

— Все, достаточно, — сказал он. — Этот фанатик становится симпатичен, — может быть, повторить историю с Руби?

— Кто такой Руби? — спросил Виталич.

— Это — убийца убийцы Кеннеди. Он его грохнул, и тот не успел дать показания.

— Плодотворная мысль.

— Нет. Уже было. Надо подумать. На сегодня хватит, — сказал Фимин режиссеру.

— Как насчет завтра? — спросил Виталич.

— Я позвоню.

Фимин поехал к Антоновичу. Его пропускали на постах, отдавая честь.

— Один? — спросил Фимин у секретаря.

— Да. Подождите, я сейчас доложу.

Через минуту он был в кабинете Льва Семеновича.

— Ну, что теперь думаешь делать? — не здороваясь, спросил Антонович.

— Пора объявлять о смерти Терещенко.

— А как насчет убийцы?

— Я предлагаю сказать, что его растерзала толпа.

— Прошло два дня.

— Полтора. Мы скажем, что он тоже умер в больнице.

— Не слишком ли много совпадений? — Лев Семенович был зол, измотан двумя прошедшими днями.

— Мы можем их использовать. Если посмотреть с другой точки зрения, это тоже символ. Похожая смерть жертвы и убийцы. А какая разная память о них. Один погибает, как герой, как полубог, другой — дохнет, как избитая собака.

— А где этот… настоящий убийца?

— Он тоже у нас. Его сразу вывезли со стадиона.

— Что с ним думаешь делать?

— То, что объявлено. Один укол — и все.

— Я этого не слышал. Берешь ответственность на себя. Что будем делать дальше?

— Сейчас объявим о смерти Терещенко и убийцы. Завтра будет готов сценарий дальнейших действий.

— Сегодня ночью.

— Хорошо. Сегодня ночью.

XXXIII. Мария + Эвита (ноябрь)

Антонович помолчал и, будто только что вспомнив, спросил:

— Что с фильмом о допросе?

— Придется уничтожить.

— А актеры?

— В кино все должно быть достоверно. Как в жизни.

Через час Фимин вернулся в кабинет Антоновича. Здесь уже сидел Маковский.

— Ну как? — спросил Антонович.

— Все по плану, — ответил Фимин. Он выглядел свежее, чем час назад, как будто освободился от тяжелого груза.

Антонович еле заметно улыбнулся и другим тоном продолжил:

— Слушай, Анатолий, ты только не подумай, что я претендую на твой хлеб, но у меня есть небольшая идейка… Я накропал тут кое-что, называется «Судьбы народов и память поколений». Послушайте: «Кто не знает национальную героиню Аргентины и США — Эвиту Перон. Надежда нации, олицетворение ее нелегкой судьбы, воплощение лучших черт и духовных сил. Аргентинская Жанна д’Арк и Мария Магдалина в одном лице.

Все это — о героине американского фильма с Мадонной в главной роли. Об Эвите Перон мы знаем только из этого фильма, вне зависимости от того, имеет ли он отношение к правде. Создан образ святой. Специалист может сказать о Пероне, что это — дважды президент или диктатор Аргентины, об Эвите, что она — его жена и дожила до тридцати пяти лет. Хотя Перон дожил до весьма преклонного возраста. Никто не задается вопросом, не вышла ли она замуж за хрыча и в ее ли пользу говорит этот факт».

Антонович сделал паузу, обвел взглядом слушателей и стал читать дальше:

— «А кто самая известная американка, я имею в виду — гражданка США, которая годилась бы на роль матери нации? После некоторых умственных усилий и с долей сомнения многие вспомнят Жаклин Кеннеди. Кроме того, что она — жена самого молодого президента США и обладательница незаурядной внешности, кто-то вспомнит ее не слишком знатное происхождение и то, что ее появление в одной из богатейших семей Америки — символ американской демократии. Но ни первое, ни второе, ни третье — не есть заслуга Жаклин. Если бы не ее измена памяти первого мужа с Онассисом, из нее вполне можно было бы сделать национальную героиню.

Кто-то может сказать, что в этой красивой сказке про Эвиту Перон есть какая-то фальшь, нечто такое, что коробит. Возможно, это та легкость, с которой кинематограф игнорирует реальные факты, события, недавнюю историю, что есть судьба народа. Но кого это коробит? Кучку думающих людей, причем думающих инако и не имеющих доступа к СМИ, к тому же и не желающих навязывать другим свою точку зрения.

Должно ли иметь значение, что еще живы люди, которые чувствовали по-другому, переживали другое, совсем не то, что показано в фильме? Да, у них была другая драма, но их настоящую драму у них забрали, объявив их память фальшью, и сказали: вот что у вас было в действительности, вот почему вы страдали! Для вас это — годы молодости, годы счастья, время надежд и дерзаний? Все это неважно — вот как все было! И люди начинают сомневаться в том, что их память соответствует реальности, а их дети уже будут уверены, что все было совсем не так, как утверждают их родители. А вот созданная, мифологизированная героиня — не на сезон, даже не на десятилетия. Она вечно останется в истории.

Такая героиня нужна и России. Эффективность такого образа-мифа доказали наши зарубежные коллеги, доказала современная массовая культура. Пророк умер. Да здравствует святая!» Ну как?

— Похоже на завещание Даллеса, — ответил Маковский.

— Я имею в виду вот что: не нужна ли нам героиня, еще более управляемая, чем Илья? Кроме того, она будет связана тем, что уже проповедовал Илья. Рамки очерчены очень точно.

— В общем-то интересная мысль, — задумчиво произнес Фимин. — Кто бы это мог быть?

— Я об этом давно думаю. У меня есть такой человечек.


Марина сидела в своем офисе и листала журнал. Был очередной период, когда заказов не было. Не было и денег. Марина не могла сосредоточиться и отложила журнал в сторону. Иногда ей казалось, что жизнь закончилась вместе с жизнью Ильи. Она так думала, потому что еще недавно верила в то, что рождена для него, что ее жизнь без него не имеет смысла, что они будут вместе, что он будет принадлежать ей. Она знала, что добьется этого, потому что по-другому просто не может быть. И теперь все изменилось.

«Илья умер, и его жизнь закончилась, — думала Марина. — То, что происходит сейчас, для него не существует. Он этого лишен. Но почему этого должна быть лишена я? У меня впереди длинная жизнь, длиннее той, которую я уже прожила. Лучше той, которую я уже прожила, потому что она будет новой и неизвестной».

Еще недавно она жила тем, что Илья должен принадлежать ей. В этом был смысл. Но он погиб. Это была самая большая подлость с его стороны. Напоследок. Но теперь он будет принадлежать ей после смерти и тем самым составит ее счастье. Если это можно назвать счастьем. Ведь все-таки ей нужен был он, а не его деньги и его слава, хотя, конечно, и деньги, и слава — это не так уж плохо.

Разрывы с близкими людьми никогда не проходили для нее безболезненно. Она переживала, когда расставалась с любовниками, она долго не могла прийти в себя после единственного развода. А здесь была смерть. Самого желанного человека, самого ненавистного человека.

В сумочке зазвонил мобильник. Она ответила.

— Привет, Марина! Это Гена. — Геной звали телохранителя и доверенное лицо Антоновича. — Приезжай сегодня к семи в подвал.

— Брать кого-нибудь с собой?

— Да нет, просто поужинаем.

— Хорошо.

Разговор означал, что Антонович приглашает ее поужинать в свой «филиал Давоса». Приглашение было вежливой формой распоряжения. Может быть, он хочет ее? Или предстоит важный для нее разговор? Марина надеялась, что он даст ей денег на квартиру. Она когда-то об этом спрашивала. Может, он созрел?


В семь вечера у входа в подвал ее встретил Гена, помог раздеться в гардеробе и проводил в комнату, где сидел Антонович. Стол был накрыт на двоих.

— Твой Лев ждет тебя. — Антонович шел ей навстречу, слюняво улыбаясь.

— Здравствуй, Лева.

— Здравствуй, дорогая. Шампусику?

За столом Антонович, как всегда, задал несколько вежливых вопросов о жизни. Марина ответила, что все нормально, хотя без квартиры, конечно, плохо.

— Да-да-да, я помню, — кивнул Антонович. — Как раз об этом хотел с тобой поговорить.

Марина старалась не показывать виду, что она волнуется, но не смогла сдержать радостной улыбки.

— Я хотел поговорить с тобой о вере, — с напускной серьезностью произнес Антонович.

— О какой Вере?

— Не о Вере, а о вере. В смысле — о религии.

Марина недоуменно смотрела на него.

— Ты ведь знала Илью лучше, чем кто бы то ни было.

— Ты так думаешь, Лева? — Марине стало грустно при мысли об Илье.

— Я не хочу делать тебе больно, но давай поговорим об этом. Ради его памяти.

— Не заставляй меня, пожалуйста.

— Но ты же не знаешь еще, о чем я буду говорить.

— Лев, я не хочу.

— Марина, ты должна. — Он убежденно покивал головой, полузакрыв глаза, и подлил ей шампанского. — Ведь ты мне обязана. Если бы не я, ты бы никогда не узнала Илью.

— Лучше бы я его не знала.

— Не уверен. — Лев Семенович воткнул выкуренную наполовину сигару в дно пепельницы. — Ладно. Тебе или мне нужна квартира? Не ты ли хотела стать звездой?

Она молчала, нервно теребя в руках тонкую сигарету.

— Мария, я хочу предложить тебе продолжить дело Ильи. — Лев Семенович особенно подчеркнул имя, назвав ее не Мариной, а Марией. — Ты ведь читала Библию? Я хочу, чтобы ты стала своего рода Марией Магдалиной…

«Не может быть!» — Марина представила себе ярко освещенную сцену и себя — в переливающемся под софитами платье. Не отвечая, она внимательно смотрела на него.

— Ты видела рок-оперу «Иисус Христос — суперзвезда»?

— Когда-то смотрела.

— Тогда ты меня поймешь. Мне неприятно, конечно, об этом говорить, но ведь ты, как я догадываюсь, была влюблена в Илью. — Он посмотрел на нее в ожидании реакции, но она промолчала. — Теперь ты сможешь этого не скрывать от меня. Наоборот, я даже хочу, чтобы ты мне сейчас это рассказала. Более того, теперь ты будешь иметь возможность рассказать о своей любви всему миру. И рассказывать станешь как можно искреннее. И за это будешь получать большие деньги. Это чище, чем торговать телом — своим или чужим.

«Сволочь», — подумала Марина, услышав последнюю фразу.

Антонович улыбался, глядя ей в глаза, и ждал — проглотит или не проглотит? Это была своего рода маленькая месть за то, что она любила Илью не так, как его. Погибни он на его месте, она бы так не изводилась.

— Я, конечно, не предлагаю тебе стать новым Пророком. Просто ты продолжишь его дело. И будешь проповедовать его идеи. И наконец-то ты не будешь ни в чем нуждаться. У тебя будет все, что ты пожелаешь.

Продолжая неподвижно смотреть на Антоновича, Марина удивленно приподняла брови. Она еще не могла осознать до конца слова Антоновича, и ей вдруг показалось, что он издевается над ней.

— Я не уверена, что смогу делать это так же, как делал Илья.

— От тебя это и не требуется. Ты должна будешь выступать, давать интервью, освящать экономические соборы. Просто присутствовать и открывать рот. Может быть, вместе с другими возглавишь Экономическую церковь. Понимаешь, у тебя замечательные внешние данные, у тебя замечательная легенда. Тебе не надо ничего выдумывать. Все, что ты скажешь об Илье, будет искренне.

— А что надо сказать?

— Тебе дадут текст, так что об этом не беспокойся. И запомни, у тебя будет все. Скажи: неужели ты думала, когда я снял тебе офис рядом с редакцией, что так все обернется? Вспомни, ты должна была просто получше его узнать. И ты согласилась на это. Разве ты могла подумать тогда, что решила свою судьбу? И если бы ты не влюбилась в него, может быть, мы не сделали бы его Пророком. Представь, как мне это было тяжело.

И в этот момент Марина осознала, что Антонович искренен. Даже если в его словах лишь часть правды. И она действительно стоит на пороге богатства и настоящей славы. Цветы у ее ног, толпы поклонников, длинные лимузины, салюты в ее честь — все самые фантастические мечты ее юности становятся реальностью. Она закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Она не могла себя сдержать. Всё — эта комнатка, стол с блестящими приборами, Антонович — куда-то отодвинулось. Сбывалась ее мечта, сбывались видения детства.

Антонович неправильно истолковал причину ее слез. Вернее, он вообще не понял их причину. Но ему не нужна была истерика. Он нежно взял Марину за руку и почти шепотом произнес:

— Марина, успокойся. Прошу тебя. Ты должна решиться на это ради него. Такое дело достойно его памяти.

Марина оторвала ладони от глаз и посмотрела на Антоновича. «Да, это то дело, то самое дело, которому можно посвятить жизнь», — думала Марина.

— Ладно, успокойся. Выпей шампанского. — Он опять налил полный фужер прохладного напитка и поставил перед ней. Она залпом выпила.

Марина молча плаката. Антонович ее успокаивал. Разница в возрасте давала о себе знать. Иногда он испытывал к ней почти отеческие чувства. Особенно когда она плакала и казалась беспомощной. Он продолжал ей что-то говорить, она кивала и всхлипывала, глядя на него. Он начинал убеждаться, что справился со своей ролью.

Антонович считал себя хорошим психологом и сейчас получал удовлетворение от мысли, что достиг своей цели в этом сложном, как ему казалось, поединке. Это было интереснее, чем убеждать министров.

— Думаю, еще имеет смысл выпустить книгу, — и поспешил добавить: — Не волнуйся, тебе придется только подписать ее.

Увидев недоумение на ее лице, он уточнил:

— Разумеется, тебе надо будет поработать с ребятами. Они будут задавать вопросы, ты будешь надиктовывать. Словом, будешь делиться своими мыслями.


Дома Марина попыталась привести в порядок свои мысли. «Да, это то дело, которому можно посвятить жизнь», — стучало у нее в голове. Ей казалось, что она уже где-то слышала эти слова, произнесенные с той же убежденностью, с какой она убеждала сама себя. Она подумала, что если даже поделить на десять то, что сказал Антонович, то получается много. Если она напишет только книгу, и то это будет уже много. Она была уже почти уверена в том, что напишет эту книгу. Она будет диктовать. Если она не будет знать, что диктовать, кто-то будет задавать ей вопросы, она станет отвечать на них. Этот кто-то расшифрует запись, секретарь ее распечатает, кто-то переработает и скомпанует в книгу. Эта книга будет продаваться во всех магазинах, украшать все прилавки роскошной обложкой — с ее портретом и портретом Ильи. Она уже видела эту обложку перед собой. Книга разойдется миллионными тиражами. Она станет богатой только на книге. Хорошо, если за книгу еще и доплатят. Те, кому это надо. Она станет знаменитой. Журналисты начнут добиваться интервью с ней. К ее мыслям будут прислушиваться, ее взглядами будут интересоваться, она будет совершать турне. Для отдыха ей понадобится дом на Лазурном Берегу. И еще… в Швейцарии. Да, в Швейцарии.

Марина позвонила Кате и позвала ту к себе домой. Она не могла удержаться и рассказала Кате о предложении Антоновича, о своих планах. Катя завидовала подруге и восхищалась ее будущим, надеясь, что какая-нибудь роль в этом будущем найдется и для нее.

Катя даже не уточнила, какая это может быть роль, она была уверена, что такая роль обязательно будет. Сейчас ее больше интересовал вопрос: «Когда?» Однако говорить о будущем предметно было сложнее. Марина могла только представлять лица звезд эстрады и кино, фигуры миллионеров, политиков, знаменитостей, которые будут ее окружать но… как это будет происходить конкретно?

Да, ей нужен был Он с деньгами и славой.

Поздно вечером к Антоновичу пришел Маковский.

— Ну как девушка? — спросил он.

— Девушка как девушка…

— Не пора ли тебе, мой друг, жениться?

— Что-что?

— Может, говорю, ты хочешь на ней жениться? Чего желать лучше? Бывшая жена, пусть даже гражданская, самого Пророка. Станешь родственником бога.

Вместо ожидаемой улыбки на лице Антоновича появилось саркастическое выражение:

— Для таких, как она, мужчина — прежде всего спонсор, а потом все остальное. Долго ли жениться? Можно повезти Марину на Канары… Она увидит мой дом, например, и сразу влюбится. И скажет: «Я люблю тебя. Давай поженимся». А тебе уже лет ого-го. И ты скажешь: «М-м-м, я ведь до загса не дойду», а она скажет: «Ничего, лишь бы человек был хороший, я сама дойду».

XXXIV. Погребение (ноябрь)

К десяти часам утра воскресного дня Красная площадь была полна народа. Море голов колыхалось на Манежной, Театральной и Лубянской площадях, по которым должна была проехать траурная процессия и на которых были установлены огромные экраны. Толпа стояла и на Тверской улице вплоть до Пушкинской площади. Центральные станции метро были закрыты на выход во избежание давки.

Над городом ползли рваные тучи, воздух был напоен влагой. Несмотря на усилия мэрии создать для скорбящих москвичей и многочисленных приезжих ясную погоду, солнце лишь изредка проглядывало на небе, снова погружаясь в серо-голубую дымку.

На Красной площади у стены ГУМа был установлен помост, задрапированный золотисто-желтой тканью. С трех сторон помост переходил в пологие ступени, так что все сооружение напоминало нижнюю часть пирамиды. На помосте находилась трибуна, на некотором расстоянии от нее — прозрачный павильон из оргстекла, где был установлен постамент для гроба. Надо всем этим на стене здания магазина находился огромный экран — световое табло.

Первым выступил президент. После официальных соболезнований от имени правительства он сказал «всем, кто вместе с нами скорбит в этот час»:

— Мы должны продемонстрировать истинное величие идей и духа Пророка. Пантеон в его честь будет построен на Красной площади — на месте торговых рядов, которые сейчас называются ГУМом. Вершина Пантеона будет выше всех архитектурных сооружений города. Так когда-то был создан «Иван Великий», а потом печально известный Дворец Советов, так и оставшийся историческим фантомом.

Пусть напротив Пантеона будет ютиться мавзолей Ленина — он будет казаться рядом с ним кустом роз рядом с пирамидой. Пантеон будет символом превосходства идей и духа Пророка, его великого учения. Это будет также символ терпимости экономического общества, восславленного Пророком.

Место для Пантеона выбрано не случайно. Красная площадь — сердце России, гордость ее истории, а ГУМ долгое время являлся крупнейшим торговым центром Москвы. Именно здесь — на месте, где можно купить все и вся, живет дух экономического общества. Именно здесь будет покоиться прах величайшего сына нашей земли, Земли с большой буквы, который вслед за Буддой, Христом и Магометом показал человечеству новый путь к спасению, открыл ворота в золотой век. Он провозгласил рай на земле. Этот рай выпало создавать нам, он уже построен в сердце каждого, кто слышал и видел Пророка, в чью душу проникло его слово.

Каждое слово президента эхом отдавалось на Красной площади и усиливалось динамиками, установленными на других крупнейших площадях города.

Вслед за ним на помост взошла Марина. Он заняла освободившуюся трибуну, с двух сторон которой стояли полупрозрачные пюпитры телесуфлера.

— Здравствуйте все! Именем Пророка я желаю удачи всем, кто собрался на этой площади и на соседних площадях, кто меня видит и слышит. Меня зовут Мария. Я была женой Пророка. На меня пал его выбор. Я знала его до того, как он стал проповедовать Экономическое учение. Но я не могу сказать, что он закончил свою проповедь. Она звучит во мне. Он ее продолжает. И моими устами сейчас говорит сам Пророк. Он движет моим сердцем, моими мыслями. Я горжусь тем, что продолжаю дело Пророка, что именно мне дано право открыть доступ к телу Пророка.

Каждый, кто увидит Пророка в последний его земной час, сможет обрести веру — для того, чтобы стать сильным, силу — для того, чтобы стать богатым, богатство — для того, чтобы стать счастливым.

Мне выпало это величайшее счастье, я делюсь им с вами. И я буду делиться им с вами. Каждую ночь по третьему государственному каналу телевидения вы сможете смотреть мое шоу. Также вы будете желанными гостями на сайте «Пророк точка тэ вэ», основанном самим Пророком.

Марина поднесла к глазам руку. К ладони был приклеен крохотный телесного цвета флакон с жидкостью, запах которой напоминал запах лука. Ее глаза покраснели, из них полились слезы. На многочисленных световых табло, установленных на всех центральных площадях, появилось изображение лица Марии крупным планом.

— Я не могу сдержать слез, но это слезы радости. Я радуюсь тому, что муж мой жив — он жив в сердцах миллионов людей на всей планете — в разных странах и на разных континентах. Спасибо тебе, Пророк мой! Спасибо тебе, муж мой!

Мария в молчании продолжала стоять на трибуне. Миллионы людей видели ее лицо, увеличенное телеэкранами. Камера давала ее изображение вполоборота и чуть снизу. Ее покрасневшие от слез большие глаза смотрели вперед — вдаль. Подбородок был чуть приподнят. Горе не смогло украсть красоту ее прекрасного лица, сжатые губы выражали решимость и твердость. Это было лицо героини, лицо дочери нации, лицо нового лидера. Капли дождя скатывались по ее щекам, но водостойкий макияж сохранял ее изначальный облик.

Мария заговорила снова. Изображение на экранах обрело прозрачность, и сквозь лицо Марии проступили черты Пророка. Спустя полминуты появилось изображение Пророка, лежащего в золотом гробу на верхней площадке золотого автомобиля. Изображение отдалялось, в кадре появились машины сопровождения, помост, часть стены. Процессия тронулась под звуки траурной музыки.

Следующим на трибуну поднялся Александр Яковлевич Шустер:

— Сегодняшний день провозглашен днем воскресения Пророка. Сегодня мы все с уверенностью можем сказать, что он жив в нас, как жив тот высший дух, та вселенская целесообразность, существующая в каждом из нас. Я хорошо знал Пророка, мы подолгу разговаривали с ним, а теперь мне трудно, как трудно всем вам, потому что он не может ответить на многие наши вопросы. Но Пророк не умер!

На этом месте будет построен огромный Пантеон. Его голографическое изображение все присутствующие могут увидеть с наступлением темноты. Уже в двадцать часов начнется лазерное шоу, с помощью которого и будет воссоздано это сооружение. Перед входом в Пантеон будет стоять статуя Золотого Тельца, к которому так часто обращал Пророк наши мысленные взоры.

Пророк не умер! Тело его бездыханно, но дело его живет. Каждые несколько секунд в мире рождается новый человек. Он рождается уже в том мире, в котором побывал Пророк, в том мире, который Пророк освятил. Каждые несколько секунд в каждом ребенке заново рождается Пророк.

Мелкий дождь усилился, когда на трибуну поднялся мэр. Он посмотрел на пюпитры с непрозрачной стороны, поднял голову вверх, потом обвел взглядом толпу и начал свою речь:

— От нас ушел величайший сын нашей земли! Величайший космополит! Сын всего человечества! И поэтому я с полным правом назову его, как и предшествующих пророков, Сыном человеческим. Сама природа как будто оплакивает его безвременную гибель. Но, как метко заметила Мария, жена Пророка, он — с нами! Он остался в наших сердцах и будет жить в сердцах наших детей и детей наших детей. Это — великая радость.

Но у москвичей и гостей столицы есть и еще один повод для радости. Я торжественно заявляю, что в здании Пантеона будет работать крупнейший в Европе и в мире торговый комплекс. Здесь же будет открыт концертный зал. Деловое оживление, смех и радость будут царить здесь, прославляя дела и идеи нашего великого Пророка. Во славу его тут будут совершаться сделки, миллионы людей будут приобщаться здесь к вечным ценностям, непреходящую суть которых объяснил нам Пророк.

Следующим в центре внимания камер оказался патриарх Георгий Первый. Он был величествен и скорбен. Сначала он подошел к телу, склонился над ним, неслышно шевеля губами, потом выпрямился, обошел покойного и, повернувшись к нему спиной, произнес в микрофон:

— Я не буду творить молитву за упокой его души, не мне отпевать его. И не только потому, что он — Пророк, избранник Божий, младший Сын Божий и новый Его посланец нам, но и потому, что негоже творить заупокойную молитву по бессмертному, если тот, чье тело лежит здесь — Пророк и посланец Божий, вестник Его новейшего завета. Это о нем сказано в священной книге: «Выньте золотые серьги, которые в ушах ваших жен, ваших сыновей и ваших дочерей, и принесите ко мне. Он взял их из рук их, и сделал из них литого Золотого Тельца, и обделал его резцом. И сказали они: вот бог твой, Израиль, который вывел тебя из земли Египетской». И я не могу сказать лучше, чем сказано в Писании. Да прославится Пророк. Аминь.


Объезд траурной процессией центральных площадей закончился к пяти часам вечера. Золотая машина Пророка вошла в оцепление перед помостом и медленно подъехала к широкой лестнице. Несколько человек в черном, стоявшие по углам гроба во время движения, подняли его и снова внесли по ступенькам на помост, торжественно водрузив на возвышение под навесом.

К микрофону опять подошла Мария:

— По праву, данному мне памятью Пророка, я привожу под сень великого Пророка его ближайших друзей, его верных последователей, тех, кто были при жизни Пророка его сподвижниками. Эти люди свято служили его идеалам. Своим беззаветным служением Золотому Тельцу они подтвердили свое право быть первыми среди первых, теперь они — не просто его последователи и продолжатели его дела, но и апостолы Экономической церкви. Прошу подойти ко мне Александра Яковлевича.

Шустер приблизился к Марии и склонился перед ней в полупоклоне. Мария повесила ему на шею золотую цепь с золотой же фигуркой, изображающей быка.

Вслед за ним подошли президент, премьер, патриарх, некоторые члены правительства и наиболее известные бизнесмены. Последним получил цепь с тельцом Борисов. Он сменил Марию у микрофона. Над городом уже сгущалась темнота, помост освещали прожекторы, в темнеющем небе за помостом начали вырисовываться контуры огромной золотой пирамиды и величественной фигуры Золотого Тельца, будто охраняющего призрачное сооружение подобно сфинксу.

Темнело быстро, поэтому силуэт пантеона материализовывался буквально на глазах. Борисов прокашлялся в микрофон и начал речь:

— Находясь на своем высоком посту, Пророк делал все от него зависящее для того, чтобы вести и направлять наше общество по единственно правильному пути — по пути процветания и счастья. Для всех и для каждого, для общества в целом. До последнего дыхания он вел неустанную борьбу за то, чтобы внедрить в сознание всех — до последнего альтруиста — высокие идеалы потребления, накопления и созидания.

Мы клянемся, что высоко поднятое им знамя материального благополучия находится в надежных руках! И мы понесем его вперед по пути, освещенном блеском Золотого Тельца, великого созидателя и вдохновителя — создателя нашего мира.

Спи спокойно, Пророк, великий учитель и уважаемый господин. Ты верно служил нашему богу и твоя ориентированность на успех будет примером для многих поколений потребителей, созидателей и накопителей.

В своей последней проповеди ты благословил корпорацию «Русский ресайкл» и святое дело утилизации тел умерших, чья плоть теперь может служить живым. Саму смерть ты поставил на службу жизни. Ты заповедал нам: «Умершие должны служить живым после смерти. Своим примером, своим богатством, своим духом и своим телом».

После этих слов присутствующие по одному подходили к возвышению под пластиковой крышей, на котором покоилось тело бывшего фотокорреспондента и сына городского секретаря по идеологии, а ныне — Пророка и основателя Экономической церкви.

Первым был президент. Он взял лежавшие на подносе черные кожаные перчатки. Подержав, он надел их на руки. Тонкая, специально выделанная кожа мягко и плотно облегла его пальцы. Президент, ни на кого в отдельности не глядя, поднял руку в перчатке над головой. Потом снял перчатки, вернув их на поднос, который сразу подхватил его помощник и куда-то унес. После этого президент протянул руку за золотой вилочкой, нанизал на ее маленький кусочек ветчины, лежавший на другом подносе, осторожно разжевав, проглотил его и отошел от возвышения. После него по одному к столу подошли патриарх, служители Экономической церкви, члены Экономического совета, руководители Союза финансистов и промышленников. Все брали золотыми вилочками скромную трапезу, вкушая тело нового Пророка, обрекая его на бессмертие.

Подошла очередь и Фимина. Мясо Пророка показалось ему горьковатым, но не жестким. «Надо будет зарегистрировать марку „Пророк“, — подумал Фимин, — продать Андрюше и позаботиться об эксклюзивных поставках Церкви».

XXXV. Аналитическая записка

День перевалил за половину. За окном было пасмурно. В своем рабочем кабинете Андрей полулежал в глубоком кресле, положив ноги на приставной стол. Когда-то эта поза показалась бы ему жлобской. Сейчас она была просто удобной. После нескольких часов сгорбленного, напряженного сидения перед компьютером необходимо было расслабиться, вытянуть ноги и распрямить поясницу. Андрей взял со стола документ и удобно расположил его перед глазами. Сверху листа было написано: «Аналитическая записка». Андрей пропустил длинную вступительную фразу и начал читать со второго абзаца:

«При ежегодной смертности около двух миллионов человек, компенсирующейся рождаемостью, т. е. в ситуации динамического равновесия прибыли/убытка населения России, в случае полной переработки тел умерших корпорацией „РР“ (при расчете средней стоимости 1 кг материала, равной 0,5 доллара США), ежегодный доход компании составит 50 млн. долларов США. При этом затраты на переработку, транспортировку и хранение трупного материала колеблются от 0,05 до 0,3 доллара за килограмм.

На сегодняшний день уровень поточной переработки обеспечивает средний доход порядка 2,5 доллара США за килограмм. Технически возможной представляется и более глубокая переработка данного исходного материала, однако рост затрат, необходимых для такой переработки, значительно опережает рост доходов, так что 2,5 доллара являются „технологическим порогом“ рентабельности (график прилагается).

При широком внедрении методов диверсифицированной переработки возможно значительное увеличение и этой цифры. Ниже по категориям полуфабрикатов и конечной продукции в порядке убывания приводятся виды переработки, рентабельные с точки зрения промышленного внедрения:

A. Органы для трансплантации и медицинского использования. Для этих целей пригоден только материал тел умерших в возрасте до тридцати лет, в том числе в результате несчастных случаев, некоторых видов заболеваний, военных действий.

B. Субстанции для изготовления медицинских препаратов (дети, женщины, мужчины до 35 лет).

C. Кожа. Пригодна для использования в легкой промышленности.

D. Волосы. Могут использоваться как техническое сырье, а также в легкой промышленности и сфере услуг (в т. ч. парики, локоны и т. д.).

E. Ткани (мясо, жир) и внутренние органы, не пригодные для использования в медицинских целях, могут быть использованы как сырье для мясных консервов. 1-я категория — до 25 лет, 2-я — до 45 лет.

F. Ткани (мясо, жир) и внутренние органы, не пригодные для использования в медицинских целях, пригодны для использования в пищу в виде мясных консервов и комбинированного корма для домашних животных (без ограничений, в том числе возрастных).

G. Ткани, содержащие жиры, белки, клетчатку, не пригодные для использования по категориям, перечисленным выше, могут использоваться в качестве корма для скота.

I. Белковые добавки.

J. Костная мука.

K. Органические удобрения.

Превышение уровня смертности над уровнем рождаемости (при сохранении данного уровня рождаемости) приводит к сокращению населения, а значит, к сокращению ресурсов для исследуемой сферы бизнеса. В то же время увеличение уровня смертности за счет населения, вышедшего из социально репродуктивного возраста, совершенно безболезненно для бизнеса и никак не отражается на объемах исходных ресурсов.

И тем не менее превышение уровня смертности над уровнем рождаемости в 1 млн. человек (на 50 %) обеспечит дополнительный ежегодный доход в 25 млн. долларов США.

Такой опережающий рост смертности может серьезно сказаться на сокращении сырьевой базы на отрезке возраста от 60 до 80 лет — то есть в перспективе весьма отдаленной, не являющейся предметом данного исследования.

Необходимо учитывать, что в завершающей части кривой изменения численности населения данный прогноз некорректен, так как численность умирающего населения является функцией от количества живущих. Снижение размеров населения до уровня экономической рентабельности (лучше сказать, нерентабельности) бизнеса в такой перспективе не является принципиальным для корпорации. Это приведет лишь к неизбежному перепрофилированию или расширению бизнеса. Однако можно утверждать, что, с высокой долей вероятности и точности, получение прибыли в указанных размерах возможно в течение ближайших 50 лет.

При этом не принимается в расчет возможный уровень долларовой инфляции на прогнозируемый период. Вместе с тем фактором, который находится вне поля компетенции данного документа, является совершенствование технологий, что может обеспечить более глубокую переработку исходного материала и использование его в других отраслях промышленности.

Выводы и рекомендации:

Убыль населения объективно является экономически выгодной для корпорации „Русский ресайкл“.

Корпорация заинтересована в поощрении факторов, влекущих рост смертности населения.

Рост смертности населения связан с такими явлениями, как: 1) наркомания; 2) алкоголизм; 3) региональные конфликты; 4) рост насилия в обществе (убийств); 5) снижение качества медицинского обслуживания; 6) рост числа самоубийств.

Эти факторы четко делятся на три категории:

Категория А — факторы, зависящие от корпорации „РР“ и могущие стать дополнительным источником прибыли: 1) производство алкогольных и слабоалкогольных напитков; 2) производство и продажа медикаментов и наркотических препаратов.

Категория Б — фактор, мало зависящий от „РР“ и с небольшой долей вероятности могущий стать дополнительным источником прибыли. Связан исключительно с лоббистской и пропагандистской деятельностью.

Категория В — факторы, не зависящие от „РР“ и не могущие стать дополнительным (альтернативным) источником прибыли.

Необходимые мероприятия:

Лоббистская и законотворческая деятельность по легализации наркотических препаратов (в первую очередь — слабонаркотических). Программа прилагается.

Проведение пиар-кампании с целью изменения общественного мнения о проблеме убыли населения и внедрение в общественное сознание формул: „Отбросам — место на свалке“, „Право жить надо заслужить“, „Выживают сильнейшие“.

Проведение сопутствующей пиар-кампании, провозглашающей экономическую целесообразность и пропагандирующей общественную пользу сокращения населения пенсионного возраста. Тезисы: 1) чрезмерное увеличение пенсионного фонда; 2) каждый работающий кормит двух пенсионеров — не много ли у нас пенсионеров; 3) лучше жить недолго, но полноценно, чем долго, но ущербно».


Для Андрея, как для человека действия, не стоял вопрос: «Делать или не делать?» — для него стоял вопрос: «Как?» — если, конечно, идея ему нравилась. Во всем этом плане его смущало одно: слишком малый доход — по сто пятьдесят долларов в расчете на душу населения. Или с человека. В то время как тот же человек в течение одного месяца мог и произвести, и потребить продукции на сумму значительно большую. Правда, одно дело — мог, другое — производит и потребляет. Да и речь-то идет о пенсионерах и алкоголиках, о тех, кто все равно оказывается на обочине жизни. «С паршивой овцы хоть шерсти клок», — решил Андрей.


Андрей достал из ящика стола маленькую металлическую фигурку быка. При внутреннем освещении она отливала желтизной. Он поцеловал фигурку, поставил ее на стол перед собой. В упор глядя на нее, он быстро, еле слышно зашептал:

«Я хочу, я очень хочу стать богаче. Больше всего на свете я хочу денег. Я вожделею их. Я весь нацелен на деньги. Нет ничего ценнее денег. Нет ничего достойнее этой цели. Мои деньги — мера моей силы, мера моих возможностей, мера моей веры в мои силы и в мои возможности. Жизнь есть движение к цели. Эта цель — деньги. Их должно быть много — все больше и больше. Нет предела богатству, нет предела в этом движении к цели. Нет предела жизни.

Я готов пожертвовать ради денег всем…»

Андрей резко повернулся — ему показалось, что кто-то вошел в кабинет. Но никого не было — двери были закрыты. Он продолжил:

«…радостью, отдыхом, наслаждением, любовью, привязанностью, пищей, властью. Потому что я смогу купить за деньги все: радость, наслаждение, любовь, привязанность, пищу, власть, силу в еще большем количестве. Вот смысл моего бизнеса, вот смысл моей жизни.

Деньги — есть среда моего обитания. Деньги — есть мой воздух, моя пища и мое питье, моя любовь и моя страсть, моя сила и моя слабость. Деньги — есть моя жизнь. Без них она и бессмысленна, и невозможна».

Закончив молитву, Борисов встал из-за стола. Ему вспомнилась фраза одной давней подруги, которая говорила: «У каждого в голове свои тараканы». Андрей не был суеверным человеком, но лучше уж, считал он, такие тараканы. Он заметил, что молитвы помогали ему сосредотачиваться, быстрее возвращаться к делам, будто давали новые силы.

— Что у нас по плану еще? — спросил он секретаршу, нажав на спикерфон.

— Встреча с Лопатниковым. Он ждет.

— Кто такой?

— Лингвист, профессор. Он у меня в приемной.

— Пусть заходит.

— Здравствуйте, Андрей Егорович, я по поводу реформы языка. Вы, надеюсь, познакомились с документом? — спросил профессор, как только присел за стол.

— М-м, орфографии?

— Да, совершенно точно, орфографии. Осенью 2001 года, еще при бывшем президенте, мы уже ставили вопрос на повестку дня. Тогда Дума не приняла закон о языке. Сегодня, думаю, сложились подходящие условия для реформы языка.

— В чем заключаются эти условия? — с некоторой долей сарказма спросил Андрей Егорович.

— Это не первая реформа. — Профессор говорил так, как будто объяснял прописные истины нерадивому ученику начальной школы; Лопатников презирал предпринимателей и политиков, считая их недоучками и верхоглядами. — Реформу проводил Петр Первый, реформу проводили большевики в 1918-м. Реформа, менее значительная, прошла в 1956-м, став, так сказать, отражением «оттепели». Понимаете?

— Нет.

— На каждом переломном этапе страны проходила реформа языка. Она отражала изменения в общественной и повседневной жизни, в сознании людей, в реалиях быта.

— А почему вы обратились ко мне?

— Понимаете, реформа может стать коммерческим проектом. Более того, это очень выгодный коммерческий проект.

Профессор Лопатников был фанатиком своего дела и если что-то делал, то не ради денег. Вернее, не только ради денег. Он не мог примириться с тем, что людям, знавшим меньше него, работавшим меньше него, воздавалось больше, чем ему. Он считал это несправедливым. И не видел ничего предосудительного в том, что сможет наконец извлечь из своей работы материальную выгоду. Поэтому он старался любыми путями заинтересовать тех, кто мог бы способствовать реализации его идеи.

— Это — издание новых учебников, методических пособий, словарей, — все больше воодушевлялся профессор, — суперсовременных книг, компьютерных программ, изготовление вывесок наконец! Вы понимаете? Ну, и вы — отличный лоббист.

— Кажется, я начинаю понимать. Но, думаю, любой оппонент вас спросит, чем обоснована реформа языка.

— Прошу заметить, это не реформа языка, а реформа орфографии.

— Тем более. Чем же она обоснована?

— Как вам сказать, язык — живой организм. Вспомните Словарь живого великорусского языка Владимира Даля. Живого! Он развивается, этот организм. Ему нужны новые одежки. Из старых он уже вырос. Такие реформы проходят во всех цивилизованных странах.

— В языках?

— Да, во всех цивилизованных языках.

— На немецком, насколько я могу судить, — блеснул общей эрудицией Борисов, — большинство достаточно старых изданий можно читать без проблем.

— Вы знаете немецкий?

— И в английском, — поспешил продолжить Борисов, не отвечая на вопрос, потому что не знал немецкого и никакого Шиллера в оригинале не читал, — за понимание неадаптированного Шекспира я могу поручиться.

— Нет, в английском языке вопрос реформы не поднимался.

— А в каком же тогда?

— Во Франции, например, обсуждался…

— Хорошо, хорошо, я понял. Меня только смущает, что это — одноразовый проект, — нашел наконец способ Борисов отшить без грубости интеллектуала.

— Совсем нет. Реформа предусматривает несколько этапов. На первом этапе меняем орфографию. Это займет до года. На втором — выводим из письменного языка некоторые буквы, которые… славянские буквы. Такие, как Ф, Ы, твердый знак, Ю. Это тоже займет один-два года. И на третьем этапе унифицируем письменность с общепринятыми стандартами.

— С какими стандартами?

— Переходим на латиницу. То есть заменяем выведенные буквы латинскими аналогами и переозвучиваем такие, как Р, С, В.

— Интересно. — Борисов достал сигару из лежащей на столе коробки, отрезал кончик, медленно раскурил и прошелся по кабинету. — Есть одна проблема, господин Лопатников.

— Какая? — Профессор чуть не свернул шею, ловя его взгляд, — так живо он готов был выслушивать контраргументы от Борисова.

— Нет четкого экономического обоснования. Вы должны четко указать, сколько надо вложить денег, когда и сколько получим прибыли. Понимаете, о чем я говорю? Это должно быть описано максимально кратко. Лучше — в виде таблицы. А сейчас, — он поднялся, — у меня встреча. Так что, спасибо, жду обоснования.

— Но…

— Спасибо. Всего доброго.

Когда опечаленный профессор вышел, Борисов позвонил референту и сказал:

— Больше этого идиота со мной не соединять.

После этой встречи состоялось еще одно обсуждение — долгосрочного проекта «Рекрутирование». Его инициатор долго рассказывал о планах выпуска новых марок безалкогольных напитков для детей. В качестве примера он привел названия: «Водочка воскресная», «Водочка алмаз» и им подобные. Цель программы — привыкание к известным маркам алкогольной промышленности, формирование положительного отношения к названиям, которые для повзрослевших детей будут звучать как водка «Воскресная», водка «Алмаз». С помощью этого приема, считал автор проекта, уже с детства будет вестись рекрутирование потенциальных потребителей. Глядя на скептическое выражение лица Борисова, инициатор поспешил добавить: «При этом детям, конечно, ни в коем случае нельзя употреблять спиртные напитки!»

«Да-а-а, Золотой Телец бьет копытом для всех», — ухмыльнулся Борисов, выпроводив очередного соискателя денег.

XXXVI. Буклет

Марина вставала поздно. На работу она ехала еще позже и иногда ловила себя на мысли, что не так уж много лет назад в это время она возвращалась из школы и основная часть дня была уже позади.

На работу — это означало в офис, где за нее писали книгу и куда можно было приходить когда угодно, все равно без нее не начнут. А если и начнут, то, значит, сейчас управляются без нее, и можно вообще не приходить. Если бы стояло лето, возможно, она так бы и сделала. Но сейчас все вокруг было мертво и сыро, и она отправлялась на работу, чтобы не оставаться дома и чем-то заполнить дни — людьми, движением, разговорами, видимостью дел, но все это в сущности было пустым, как куст из театральной декорации — снаружи зеленый и свежий, а внутри пыльные тряпки, натянутые на металлический каркас. Уже на выходе из подъезда Марина зацепилась взглядом за свой почтовый ящик, который был всегда открыт и пуст. Сейчас из него торчали какие-то голубые глянцевые листы. Она достала их и начала разглядывать. Это был тонкий буклет. Она автоматически начала читать:

«Корпорация „Русский ресайкл“ начинает новую программу расширения сети услуг для населения. Это оказание помощи людям, которые больше всего в ней нуждаются, которые находятся в наиболее плачевном положении из всех, — людям, которых обстоятельства привели к решению свести счеты с жизнью.

Таких людей надо понять, ибо в подобной ситуации может оказаться каждый.

Свобода выбора — есть неотъемлемое право каждого индивидуума. Это величайшее благо, дарованное человеку природой.

Но пусть подумает каждый, стоящий перед этим страшным шагом, насколько неэстетична бывает смерть самоубийц. Насколько болезненна может быть смерть вообще. Корпорация „РР“ снимает эту проблему, обеспечивая легкую и безболезненную кончину. Это само по себе — великая социальная миссия, но вместе с тем — услуга, которая стоит денег. Однако „РР“ оказывает ее населению бесплатно.

Более того, Корпорация „РР“ предлагает вам денежную компенсацию за совершенное самоубийство.

Сегодня в городах России появились кабинки кредитования, где каждый человек, решивший уйти из жизни, может получить материальное вознаграждение. Программа предусматривает тот факт, что умерший человек не может воспользоваться материальными благами. Но специалисты компании „РР“ преодолели этот, казалось бы, непреодолимый барьер. Любой клиент, решивший обратиться к услугам Корпорации, может воспользоваться индивидуальной кабинкой и бесплатно получить дозу метадона. Таким образом, перед смертью он может получить огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие, наиболее сильное из всех, полученных им в жизни. Большой плюс данной программы заключается и в том, что умерщвление осуществляется безболезненно в момент получения наивысшего наслаждения.

Корпорация „РР“ снимает необходимость расходов на организацию похорон, что на протяжении многих столетий было источником беспокойства членов семей покойных, причиной их дополнительных затрат и переживаний.

Теперь эта проблема снята — можно до последних секунд наслаждаться жизнью, не заботясь о месте на кладбище, не копя гробовые деньги, а тратя их в свое удовольствие. Адреса кабинок…»

Марина уже на улице дочитывала последние строчки с адресами. Хмурый промозглый день вполне мог сойти за вечер. Порывы злого ветра срывали с деревьев сморщенные листья, распахивали полы ее длинного пальто. Во всем мире было холодно и неуютно. Подняв глаза от глянцевой странички, Марина смотрела перед собой в безотрадное серое пространство. Городская дымка переходила в облака, облака становились небом… Марина протянула руку, чтобы выбросить буклет в урну, но та же рука, помедлив, положила его в сумочку.

В памяти Марины всплыла любимая фраза Антоновича: «Выигрывает тот, кто меняет правила во время игры».

XXXVII. Судебный процесс

— Встать, суд идет! — раздался голос секретаря.

После этих слов из боковой двери зала суда появились трое судей: сухонький лысый старичок и две женщины средних лет.

Присутствующие начали подниматься. Неохотно поднялся и Денис.

Денис Сеймов был адвокатом. Несмотря на свой двадцать пять лет, он уже набирал известность в определенных кругах. Как всегда в начале заседания, он чувствовал некоторое возбуждение, но сейчас это не было похоже на то, что он испытывал обычно. Не было искреннего интереса. Не было предвкушения борьбы.

Этот процесс был первым после судебной реформы и тем самым — показательным. Денис мог подтвердить или опровергнуть расчеты адвокатской конторы шефа, интересы которого он сейчас защищал. Но процесс не сулил борьбы. И гонорары в будущем могли резко поползти вниз по обстоятельствам, не зависевшим ни от таланта, ни от трудолюбия Дениса.

Судьи заняли свои места. Председателем была сухощавая женщина неопределенного возраста, но, судя по пробивающимся из-под краски седым волосам, уложенным в высокую старомодную прическу, ей было лет за пятьдесят. Сейчас она находилась в фокусе многочисленных телекамер, установленных в зале. На нее с уважением были устремлены десятки глаз: присяжных, сидевших за длинным столом слева от судей; адвокатов, расположившихся со своими бумагами перед передними рядами; приготовившихся записывать ее слова журналистов, которые составляли большую часть аудитории; охраны… Надо всем этим жужжали лампы, освещая огромный зал желтым светом.

— Присутствует ли обвиняемый Боровский Борис Анатольевич? — Судья строго посмотрела в зал сквозь очки в тяжелой оправе. Она обращалась к Денису. Этого вопроса, как и ответа на него, требовала процедура.

— Обвиняемый представлен адвокатом Сеймовым Денисом Алексеевичем, — так же шаблонно ответил Денис.

— Причина отсутствия обвиняемого?

— Он находится в заграничной командировке по делам бизнеса.

— Внесен ли подсудимым полагающийся в таком случае залог? — задала следующий вопрос судья, хотя прекрасно знала ответ.

— Залог, эквивалентный сумме в три с половиной миллиона долларов, подсудимым внесен.

— Хорошо. Присутствует ли пострадавшая сторона? — Она повернула голову к оппоненту Дениса. — Вижу, что присутствует. Заседание суда по обвинению в покушении на убийство объявляю открытым. — Этими словами судья будто перерезала невидимую ленточку, и перед присутствующими упал невидимый занавес. Зал будто увеличился в объеме и стал светлее, как театральный зал перед премьерой.

Судья откашлялась, открыла свою папку и начала читать:

— Слушается дело Боровского Бориса Анатольевича о покушении на убийство. В соответствии с материалами следствия Боровский Борис Анатольевич обвиняется в организации покушения на убийство с целью повлиять на деятельность Концерна «Русский ресайкл» и получить конкурентные преимущества в соответствующем секторе рынка. — Судья обвела взглядом зал с таким видом, будто сообщила, что небо упало на землю.

— Боровский Борис Анатольевич, — продолжала она, опустив глаза в бумагу, — обвиняется в том, что 15 июня прошлого года организовал покушение на Борисова Андрея Егоровича. В результате его действий Вадовничим В. К. и Ахметовым А. А. было заложено радиоуправляемое взрывное устройство в служебный автомобиль Борисова. Оно было приведено в действие в тот момент, когда Борисов садился в автомобиль. По счастливой случайности, Андрей Егорович не пострадал. Но пострадала Пищугина Елена Ивановна, которая села в машину перед ним. Она была госпитализирована и через три часа скончалась от нанесенных ранений и потери крови. Свидетельские показания исполнителей покушения присутствуют в материалах дела. Вина исполнителей доказана в ходе судебного процесса. Эти лица уже более полугода отбывают наказание. Задача нашего сегодняшнего заседания установить вину… — она взглянула на Дениса, — или невиновность Боровского Бориса Анатольевича.

— Слово предоставляется представителю обвинения… — судья снова посмотрела в бумагу перед собой, — господину Ведерникову.

За столом, стоящим слева от судьи, поднялся худой высокий мужчина с морщинистым лицом и роскошной седой шевелюрой.

— Ваша честь, — начал он. — Мне остается сожалеть, что в зале не присутствует ответчик. Но надеюсь, что новая процедура суда не позволит ему избежать наказания. Аргументы обвинения изложены в материалах дела. Все присутствующие их хорошо знают. Повторю их вкратце. Господин Боровский возглавляет компанию «Возрождение» — преступный синдикат, сколоченный им из полулегальных компаний, действовавших на рынке похоронных услуг.

— Протестую, ваша честь, — поднявшись, громко произнес Денис.

— Протест принят. Уважаемый господин Ведерников, впредь прошу вас воздержаться от использования недоказанных утверждений, порочащих честь противной стороны, — сказала судья.

— Хорошо, ваша честь. Так вот, у компании этого, с позволения сказать, предпринимателя главным и, вероятно, единственным серьезным конкурентом на рынке был Концерн «Русский ресайкл», созданный моим клиентом. Это, так сказать, подоплека преступления. Примерно восемь месяцев назад мой клиент начал получать по телефону угрозы с требованиями прекратить свою деятельность на этом рынке. По моей рекомендации было организовано прослушивание его мобильного телефона, куда приходили звонки, и их запись. Копии этих записей являются материалами следствия.

Один из исполнителей преступления, чье имя не разглашается в интересах следствия…

По залу пронесся шепот.

— …рассказал о том, что между ним и обвиняемым состоялся разговор, содержание которого сводится к следующему. Вадовничий и Ахметов, которые являлись сотрудниками службы безопасности, за вознаграждение в размере восьмидесяти тысяч долларов должны были организовать физическое устранение конкурента — то есть моего клиента. Голос на записи телефонных разговоров соответствует голосу одного из преступников.

Детали покушения хорошо известны. Мне остается добавить, что косвенным подтверждением преступления являются приобретение квартиры и другие дорогостоящие покупки, совершенные родственниками преступников уже после того, как они были задержаны в результате блестящей операции служб правопорядка. Таковы вкратце мои доводы.

— Слово предоставляется представителю ответчика, — объявила судья.

— Ваша честь, господа присяжные. — Денис кивнул головой в сторону судьи и присяжных. — Хочу обратить ваше внимание на тот факт, о котором уже упоминал мой оппонент: по смежному делу осуждены два человека. Но это не может являться доказательством вины Бориса Анатольевича. Более того, факт их осуждения вообще не может свидетельствовать ни о чем. Они были осуждены в соответствии со старым УК и по старой процедуре. Если бы она была совершенной, не было бы смысла ее изменять.

Разве может какой-то телефонный разговор, — продолжал Денис, — быть свидетельством преступления? Хорошо известно, что современные технические средства могут имитировать голос любого человека, если оригинал этого голоса находится в распоряжении специалиста. Я имею в виду запись голоса, — поспешил поправиться Денис.

Далее, мне представляется смехотворным рассказ противной… — Денис будто случайно запнулся на этом слове, — противной стороны о том, как организовывалось преступление. Даже не специалисту, а любому человеку, который читает детективы, хорошо известно, что заказчик серьезного преступления никогда не выступает его организатором.

Вы можете апеллировать к старому правилу «Кому это выгодно?». Но кто сказал, что у Борисова нет других конкурентов? Не в этой, так в другой сфере бизнеса. Размах этого предпринимателя, хорошо известного в криминальном мире, известен.

— Я протестую! — крикнул с места Ведерников.

— Поясните, пожалуйста, свое высказывание по поводу криминального мира, господин Сеймов. Я правильно поняла причину вашего протеста? — обратилась судья к Ведерникову.

— Абсолютно правильно.

— Я думаю, что имею право на такое высказывание хотя бы потому, что господин Борисов хорошо известен почти всем гражданам России, в том числе и уголовникам.

— Спасибо за пояснение. — Судья кивнула в сторону Дениса. — Протест отклонен. — Судья стукнула молоточком по столу: — Продолжайте.

— Итак, я повторяю, что размах этого, с позволения сказать, предпринимателя, хорошо известного в криминальном мире, не является ни для кого секретом. То есть покушение могло быть организовано кем угодно. Остается последний аргумент: признание одного из осужденных. По моим данным, один из этих людей в течение последнего месяца перед случившимся только числился в службе безопасности. По сути, он был алкоголиком и не был вовремя уволен то ли по недосмотру, то ли в надежде на то, что вернется к работе. Я утверждаю, что он был подкуплен агентами обвинения.

— Это смешно! — крикнул со своего места Ведерников, имитируя улыбку на лице.

Судья стукнула молоточком и строго посмотрела на пожилого адвоката.

— Прошу прощения, ваша честь, но это смешно, — проговорил Ведерников.

— Я продолжу, несмотря на бесцеремонность коллеги, — начал Сеймов. — Вероятно, такая манера поведения присуща всем, кто работает с Борисовым.

— Я протестую! — закричал коллега.

— Протест принят. Не делайте оскорбительных обобщений, — сказала судья, сохраняя каменное выражение лица.

— Прошу прошения. — Денис улыбнулся. — Я не буду распространять выводы, сделанные мной из общения с этим господином, на всех, работающих у Борисова. Таким образом, я утверждаю, что агенты обвинения, воспользовавшись плачевным положением больного алкоголизмом человека и его чувствами к семье, которую он не мог обеспечить, склонили его к тому, чтобы он оклеветал себя. Это, кстати, объясняет и происхождение денег у родственников, о чем говорил выступавший до меня. Думаю, что описанная мной картина ставит все с головы на ноги. Теперь всем, надеюсь, понятно, кто истинный преступник, а кто жертва преступления. Куда более изощренного, а потому и более опасного, чем то, о котором только что говорил этот гражданин. — Денис небрежно кивнул в сторону Ведерникова. — Я обращаюсь к суду и к уважаемым присяжным: является ли моя версия менее правдоподобной и менее доказательной, чем версия обвинения?

Ведерников поднял руку.

— Вы закончили, Денис Алексеевич? — спросила судья.

— Пока да.

— Что вы имеете сказать? — обратилась она к Ведерникову.

— Я считаю все сказанное выше не просто гнусной клеветой, но и попыткой ввести суд в заблуждение. Думаю, измышления моего коллеги надо расценивать как лжесвидетельство. При обвинениях столь серьезных необходимо предъявлять более серьезные свидетельства, чем сотрясание воздуха.

— Вы закончили? Вы имеете что-нибудь возразить? — обратилась судья к Денису.

— Да, имею. Я лишь высказал предположение и отвергаю нападки и измышления адвоката противной стороны о том, что я пытаюсь ввести суд в заблуждение. Я мог бы обратиться к присяжным с просьбой представить себя на месте обвиняемого, возможно, обвиняемого незаслуженно, и взвесить все услышанное в этом зале. Я мог бы попросить их ответить себе на вопрос: «Есть ли хоть один шанс предположить, что события развивались так, как я рассказал?» И еще на один вопрос: «Если такая вероятность есть, вправе ли я приговаривать человека, который, возможно, невиновен?» Но я не буду просить об этом присяжных. Я только позволю себе выразить уверенность в том, что происходящее сегодня в этом зале станет ярким подтверждением действенности новых правил правосудия. Я знаю, что решение суда присяжных, каким бы оно ни было, подтвердит правильность решений наших законодателей, авторов судебной реформы.

Судья поблагодарила Дениса и по очереди спросила адвокатов, не хотят ли они добавить еще что-либо. Адвокаты отказались. Тогда судья три раза стукнула по столу молоточком и торжественно произнесла:

— В соответствии с утвержденной процедурой прошу представителей сторон подойти к суду.

Оба адвоката подошли к судье и положили перед ней на стол запечатанные конверты. После чего вернулись на свои места.

— В соответствии с действующими нормами права, — торжественно объявила судья, — представители сторон внесли в суд денежные суммы, по величине которых суд присяжных, в присутствии которых будут вскрыты эти конверты, вынесет постановление о виновности или невиновности ответчика. Прошу обратить внимание присутствующих на то, что данная процедура происходит впервые в стране в строгом соответствии с формой, узаконенной российским законодательством. От того, насколько четко мы будем соблюдать эту форму, будет зависеть четкость соблюдения процедуры правосудия в дальнейшем. Суд сделал все, чтобы не создавать негативных прецедентов.

Данная форма внесения окончательных денежных залогов значительно упрощает процедуру судопроизводства, вынося приговор не по формальному признаку доказанной или недоказанной вины, а по более высокому признаку, выбирая, можно сказать, между добром и злом. Добром и злом в общественном понимании этих терминов, а не в юридическом, то есть в наиболее истинном. Размеры внесенных сумм характеризуют платежеспособность сторон. То есть они являются показателем той меры пользы, которую каждая из сторон приносит обществу и в обмен на которую и получает свои деньги. Суд принимает решение, во-первых, по признаку полезности человека обществу и, во-вторых, по его способности внести как можно большую сумму в судебный бюджет.

Думаю, мое краткое объяснение внесло максимальную ясность в ход процедуры, которая сегодня в этих стенах становится не просто запечатленными на бумаге словами, но традицией дальнейшего судопроизводства.

В перерыве заседания будет проведена пресс-конференция, в ходе которой пресс-секретарь президента по особым вопросам господин Фимин Анатолий Георгиевич ответит на вопросы присутствующих здесь аккредитованных журналистов. В том случае, если кто-то из представителей средств массовой информации не успел по каким-то причинам пройти процедуру регистрации, в фойе суда можно зарегистрироваться, внеся сумму, эквивалентную двумстам долларам США. После завершения аккредитации списки будут переданы судебной коллегии. Регистрация заканчивается через пятнадцать минут — сразу перед началом пресс-конференции. Так что прошу поторопиться. Объявляется перерыв.


— Прошу занять свои места, — сказала судья, по привычке стукнув деревянным молотком. Через минуту шум в зале затих, к столу подошел клерк и протянул судье несколько листов бумаги.

— Так, я вижу, что почти все присутствующие в зале представители прессы зарегистрировались. Тем не менее мы будем сверять… Только что мне стало известно, что Анатолий Георгиевич не сможет принять участие в пресс-конференции. Вместо него выступит его коллега — кандидат юридических наук, адвокат Андреев Сергей Васильевич. — Судья кивнула головой в сторону напряженно сидевшего рядом с ней молодого человека лет двадцати пяти.

Андреев щелкнул по установленному перед ним микрофону и, запинаясь, спросил:

— Пожалуйста, кто первый? Вот, пожалуйста, журналист в первом ряду.

Журналист в первом ряду представился и спросил: «Куда направляются средства, внесенные сторонами?»

Судья перевернула несколько листов, лежавших перед ней на столе, и, изредка отрываясь от текста, ответила:

— Одной из причин изменений судебного законодательства, одной, но не главной, является недостаток финансирования судебных органов. Как вам известно, было подсчитано, что ежегодно более пятисот миллионов долларов могли бы пополнять государственный бюджет. Кроме того, должна это подчеркнуть, данная процедура впервые делает присяжных реальными действующими лицами процесса.

— В чем состоит роль присяжных? — спросила девушка в первом ряду.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Наталья Семенихина, журнал «Перфект».

— Роль присяжных, как и прежде, состоит в вынесении решения по признаку «виновен — не виновен». Только после проведенной судебной реформы они выносят свое решение, опираясь не на личные симпатии, а на совершенно объективные вещи — размер вкладов сторон. Вы же понимаете, что эмоции и чувства — результат работы адвокатов. Более профессиональному мастеру своего дела всегда удавалось внушить присяжным правоту своего подзащитного. При этом решение, еще раз подчеркну, зависело не от правоты подзащитного, а от профессионализма и ораторских способностей адвокатов. А кто имел более профессиональных адвокатов? Тот, кто был в состоянии их купить. Так что нынешняя система значительно упростила процедуру и направила крутящиеся около суда средства в государственную казну.

— А как насчет судебных ошибок? — Нужный вопрос задало явно подставное лицо, судя по тому, что это лицо не назвало представляемое им средство массовой информации, а ведущий не спросил об этом.

— Это зависит от того, что понимать под судебной ошибкой. — Андреев опять уткнулся в свою бумагу. — Если речь идет о тех случаях, когда процесс выигрывался менее оплачиваемыми адвокатами, то сегодняшняя процедура такую ошибку полностью исключает. Если же речь идет о степени виновности или невиновности подсудимого, то об этом я уже говорила. Побеждает тот, кто приносит наибольшую пользу обществу и готов большую долю законного вознаграждения передать государству.

Разве мы можем осуждать человека, который случайно оступился на пути, идя по которому он творил добро. Мера добра — заработанные им деньги. Мера совершенной им ошибки определяется мерой вносимого им вклада. И добро перевешивает, если этот вклад оказывается большим, чем вклад оппонента.

— Следующий вопрос, пожалуйста.

— Какова роль свидетелей в новой процедуре?

Андреев поморщился, зашуршал бумажками, что-то прочел и заговорил:

— Роль свидетелей по-прежнему высока. Они помогают наиболее точно определять картину преступления. Кроме того, если раньше заседания суда могли откладываться по причине неявки важных свидетелей, то теперь эта проблема решена. Суд будет работать быстрее, значит, более эффективно. Да и у других участников процесса бесконечно откладываемые заседания не будут занимать столько времени, отрывая их от работы или личных дел. Да, пожалуй, вот еще о чем стоит сказать: все слышали о так называемом запугивании свидетелей. Из-за этого суду и правоохранительным органам приходилось затрачивать значительные силы и средства для защиты свидетелей. Из-за этого явления мог быть сорван процесс отправления процедуры суда. Теперь эта проблема навсегда устранена. Больше ни у кого не возникнет мысли запугивать ни в чем не повинных людей, которым не посчастливилось быть косвенным образом причастными к происшествию.

— Не позволит ли новая процедура богатым людям безнаказанно совершать преступления, если они будут знать, что суд их оправдает благодаря деньгам? Я имею в виду, например, недавний скандал с Антоновичем.

Андреев покраснел:

— Это провокационный вопрос. Я не буду на него отвечать. Если вы кого-то подозреваете, то это еще не основание называть человека преступником. Вину может определить только суд. Пожалуйста, молодой человек, который вон там тянет руку.

Поднялся молодой человек в центре зала:

— Повлияет ли решение суда по данному вопросу на судьбу исполнителей преступления, которые уже сидят?

— Не думаю, что я вправе отвечать на этот вопрос. Любое мое мнение по данному вопросу может быть расценено как попытка давления на суд. Хотите еще что-нибудь спросить?

— Скажите, пожалуйста, как, на ваш взгляд, нововведения скажутся на числе осужденных?

— Думаю, вам хорошо известно, что тюрьмы в России переполнены. Более того, очевидно, что изменится качественный состав отбывающих наказание. При правильном исполнении судебной процедуры по новому законодательству, которую мы с вами сейчас создаем, за решеткой окажутся только неплатежеспособные граждане, так сказать, отбросы общества. Это люди, не только не способные внести нужную сумму, так как они не сделали обществу добра на эту сумму, но и люди, за которых никто не готов будет внести поручительный вклад. Этим они доказывают свою асоциальность, а значит — антисоциальность. Ничего, кроме вреда обществу, они принести не в состоянии. И общество их изолирует.

— А как насчет пенсионеров?

— А что пенсионеры — не люди, что ли? — Андреев высоко поднял брови. — Почему для них мы должны делать какие-то исключения? Такие общечеловеческие ценности, как добро и зло, едины для всех. По вашему получается, что пенсионеру можно убивать, а вам, например, нельзя?

— Какую пользу бюджету приносит данная процедура? — был следующий вопрос.

— Я считаю, что вопрос поставлен слишком узко, но в таком виде я на него ответил. Более полумиллиарда долларов ежегодно мы планируем получать в результате нововведения. Часть этих денег будет направлена на повышение зарплаты судей. Потому что только тогда судья может быть действительно неподкупным и не стыдиться своего положения, когда о нем должным образом заботится государство. Вы можете возразить — я вот слышу в зале, что деньги получают адвокаты обеих сторон. Ну и что? И мы принимаем деньги обеих сторон, а не только выигравших. И виновные должны платить обществу и оплачивать судебные издержки. Но главная прибыль, хочу подчеркнуть, это — моральный результат, который получает общество в ходе безупречного правосудия.

На этой высокой ноте пресс-конференция была закончена. Слово опять взяла судья. Она поблагодарила Андреева за разъяснение нового законодательства, и он направился к выходу. Часть журналистов побежала за ним.

Судья постучала молоточком по столу, призывая к порядку.

Заседание суда продолжается! — провозгласила она. — Теперь, когда уважаемый Сергей Васильевич Андреев нам так подробно все объяснил, у присутствующих не может возникнуть какого-то недопонимания по поводу нюансов происходящего. Во время пресс-конференции заседала комиссия присяжных. Они вынесли свое решение.

В зале установилась тишина.

— Согласны ли господа присяжные засвидетельствовать, что все процедурные формальности были соблюдены? — спросила судья, обращаясь к председателю комиссии присяжных.

— Да, ваша честь, — кивнул тот.

— Согласны ли господа присяжные засвидетельствовать, что суммы, указанные в ходе процесса, внесены обеими сторонами и решение было вынесено в соответствии с действующим судебным законодательством?

— Да, ваша честь.

— В таком случае прошу поставить свои подписи в протоколе заседания.

Присяжные поднялись и по очереди прошли к судейскому столу, где расписались в каком-то документе.

— Прошу занять свои места, — объявила судья.

Присяжные сели.

— Теперь я попрошу присяжных огласить вердикт по сути слушаемого дела. Виновен ли Боровский Борис Анатольевич в совершении покушения на Борисова Андрея Егоровича с целью убийства?

— Виновен, виновен, виновен… — друг за другом произнесли семеро присяжных.

— Единогласно, — резюмировала судья. — Суд выносит решение в пользу истца. — Она стукнула молоточком по столу, как бы ставя громкую точку в протоколе прошедшего заседания. — Суд постановляет по сумме пунктов обвинения приговорить Боровского Бориса Анатольевича к шестидесяти пяти годам тюремного заключения в колонии строгого режима.

В зале воцарилась тишина. Было слышно, как напряженно жужжат лампы под потолком и кто-то шуршит бумагой. Политическое шоу превращалось в трагедию для человека, которому предстояло провести остаток жизни в четырех стенах камеры. Это было равносильно смертной казни. По крайней мере, по словам Андреева. Кто-то кашлянул. Раздался звук, как будто всхлипнула женщина.

— Вы имеете что-нибудь сказать? — обратилась судья к поднявшемуся защитнику Боровского.

Сеймов заговорил так, как будто только что обнаружил в дебрях законодательства неизвестный ранее пункт.

— Ваша честь, в соответствии с новым Уголовным кодексом, часть вторая статья пятьсот восемнадцатая пункт «д», осужденный имеет право быть освобожденным под залог для отбытия наказания условно.

— Вы правы. Но только в том случае, если в день заседания до двадцати четырех часов будет внесено не менее тридцати процентов от суммы залога, назначенного судом. Вы готовы внести требуемую сумму?

Это был тот момент, когда спешка стоила очень дорого в буквальном смысле. И адвокат знал это.

— Это зависит от размера требуемой суммы.

Эти слова ввели судью в замешательство.

— Суд удаляется на совещание. Объявляется перерыв.

Было почти шесть часов вечера. Присутствующие порядком устали. Шоу, которое должно было продемонстрировать не только эффективность и справедливость, но и скорость новой процедуры, явно затягивалось. Судья торопится закончить сегодня, значит, окончание развязки близко — это понимали почти все присутствующие в зале. Адвокат понимал, что проходящее совещание является формальностью. Возможно, кому-то из судей захотелось в туалет. Или еще что-то. Все варианты развития событий на суде должны были быть просчитаны. Но внутреннее напряжение не проходило. Если они договорились, что Боровский будет оправдан, то он должен был быть оправдан без всяких проволочек. Зачем устраивать эту инсценировку?

Открылась дверь кабинета, где заседали судьи. Секретарь обратился к залу с традиционной просьбой встать. Судья стукнула молоточком, хотя в этом и не было необходимости. Все и так обратились в слух.

— Денис Алексеевич, попрошу вас зайти в мой кабинет, — сказала судья уже не в микрофон. Она встала, и Денис прошел за ней. В кабинете она подошла к своему столу, видимо, чувствуя себя увереннее рядом с ним, и, опершись на него рукой, сказала:

— Денис Алексеевич, я искренне благодарю вас за ту линию, которой вы сегодня придерживались. Во время первого и столь важного процесса нам не нужны были ни громкие разоблачения, ни обвинения, ни скандалы, ни отсрочки. Вы поступили, как и обещали. Я тоже пошла вам навстречу. Я же понимаю.

— Да что вы, Антонина Семеновна, это вам спасибо. Не знаю уж, как и благодарить вас. — Денис сунул руку во внутренний карман.

— Какие могут быть благодарности, я только честно исполняла свой долг, — сухо улыбнулась Антонина Семеновна, открывая на столе свою сумочку.

— Вы, кстати, спрашивали как-то документы, помните? — С этими словами Денис вытащил из кармана конверт и опустил его в сумочку. — Я их принес.

— Спасибо.

— Это вам спасибо. На ход дела они не повлияли. Может быть, отметим завершение первого нового процесса, рождение, так сказать, нового судопроизводства.

— Давайте завтра. Я очень устала.

— Что ж, завтра, так завтра. Всяческих удач вам, Антонина Семеновна, на обновленном судейском поприще.

У кабинета судьи Сеймова ждал Ведерников.

— Не хотите ли отметить новую эру адвокатуры, сударь? — хитро сощурившись, спросил он Дениса.

— Отчего же не отметить? Давай. А где?

— Я предложил бы «Каторгу». Выпьем за вашу победу.

— И за вашу.

— И за начало нашего общего конца, — подытожил Ведерников.

— Не понял.

— Пора переквалифицироваться в судьи… либо в финансисты. Подождешь меня здесь или на улице? Я на секунду, — сказал старый адвокат и шагнул к кабинету судьи.

XXXVIII. Выборы

В зале небольшого ресторанчика под названием «Новый Давос» посетителей было немного. Потолок и стены из темного мореного дуба скрадывали освещение и придавали камерность обстановке. Когда открывалась дверь, раздавались звуки пианино и скрипки, исполнявшие что-то знакомое из классики, впрочем, разобрать было трудно, так как, когда двери открывались в следующий раз, звучала уже другая мелодия.

— Если на кого-то и делать ставку, то только на Иванова, — убежденно произнес Сергей, допивая остатки пива в бокале.

— А ты сам на кого поставил? — поинтересовался пожилой полный мужчина, сидевший рядом за столиком.

— На Иванова. Восемнадцать тысяч.

— Рублей?

— Рублей.

— А смысл? — продолжал допытываться мужчина.

— Думаю, выиграю тысяч десять — двенадцать. В принципе он потянет больше чем на пятьдесят процентов, но с учетом того, что все ставят на него, а значит, и голосовать будут за него, этот процент значительно увеличится. Думаю, не меньше семидесяти пяти. Восемнадцать тысяч — не та сумма, которая что-то значит.

— Хозяин — барин.

— Лев Семенович, а вы на кого поставили? — поинтересовался Сергей.

— Я в такие игры не играю, Сережа. У меня другой бизнес. Хотя, если бы играл, я бы еще подумал и, может быть, поставил бы на Гетмана, например. — Антонович хитро сощурился.

— Вы шутите.

— Отнюдь. Девяносто девять процентов поставят на Иванова. Если не все сто. Выигрыш — ноль. Уж лучше надеяться на невозможное.

— Другими словами, вы советуете…

— Я ничего не советую. Советую думать.


У подъезда своего дома президент вышел из машины и подал руку супруге.

— Даже до избирательного участка приходится ехать на машине. — Президент виновато улыбнулся начальнику охраны.

— Безопасность требует, — не изменившись в лице, ответил начальник охраны. — На дачу не поедете?

— Мы поедем на дачу, Валя? — спросил Александр Васильевич жену.

— Да, мне тоже что-то захотелось погулять.

На стекле подъездной двери был приклеен трехцветный плакат ко дню выборов, который еще не успели отодрать.

— Даже на президентском доме и то умудряются нарушать закон, — сказала супруга президента, глядя на трехцветный прямоугольник со словами «Выбирай и выигрывай!».

— Собственно, а что они нарушают? Это простой предвыборный плакат, призывающий людей голосовать. Не за кого-то же конкретно, — ответил президент.

Такой ответ он слышал от Антоновича, когда обратился к нему примерно с тем же упреком, что и Валентина. Правда, в том, что он когда-то сам недопонял гениальный ход организаторов выборной кампании, он бы никому не признался. «Гениальность» заключалась в том, что почти те же слова использовались в качестве его собственного предвыборного лозунга. Те же слова несколько минут назад они видели на трехцветном полотне, протянутом через улицу.

— Мы поедем на дачу минут через тридцать, — сказал Александр Васильевич начальнику охраны.


— Замучили эти журналисты, — попыталась начать разговор супруга президента, имея в виду съемки момента, когда ее супруг выходил из кабинки для голосования, и последовавшее за этим интервью, похожее на небольшую пресс-конференцию.

— У меня своя работа, у них — своя, — ответил Александр Васильевич.

— Саша, а ты на кого-нибудь поставил? — спросила Валентина, когда они вошли в квартиру.

— Что?

— Ну ты же знаешь, сейчас все делают ставки в тотализаторе.

— Понимаешь, Валя, я должен стать президентом, и ни на кого другого, кроме себя, я поставить не мог.

— Но я имею в виду только тотализатор, а не сами выборы.

— Ну и что? Я должен быть уверен, что выиграю. Другой мысли и быть не может.

— Но кто бы узнал об этом? — не унималась жена.

— Не в этом дело. Хотя и в этом тоже. А ты что, на кого-то поставила?

— Я поставила на Гетмана.

— Это еще почему? — В голосе президента послышалось раздражение.

— Понимаешь, чем меньше у него шансов, тем больше я выиграю. Человек с такой фамилией не может стать президентом России.

— Почему же?

— Так мне сказал Антонович.

— Много знает твой Антонович, — совсем уже раздраженно сказал Александр Васильевич. — Гетман — украинское слово, — отрезал он.

— Да? Странно. Ну, с твоей фамилией тебе сам Бог велел остаться на второй срок.

— С нашей фамилией, — поправил ее президент Иванов.

Через полчаса президент, держа в руке тонкую кожаную папку, стоял у выхода и ждал супругу.

— Ты что, еще собираешься работать сегодня? — спросила жена, показывая взглядом на папку.

— Нет. Только смотреть телевизор, — и, подумав, что ответ прозвучал слишком резко, добавил: — «Президентская гонка» после полуночи.


Сергей посмотрел на часы. Было без пяти двенадцать. Он приставил кий к бильярдному столу и огляделся в поисках пульта. Ни на одном из двух темно-зеленых диванов, стоявших вдоль стен, его не было. Не было его ни в креслах у столика, ни на самом столике. На столике стояло пиво. А на диванах сидели Маша и Лариса.

— Никто не видит пульт? — спросил Сергей, обращаясь к девушкам и к Фимину, стоявшему с кием в руке по другую сторону стола.

Фимин осмотрелся и усмехнулся:

— Вот же он — на полке, где шары.

Черный пульт действительно лежал на полке, почти сливаясь с ней. Сергей включил телевизор. Шла реклама. Оставалось несколько минут для того, чтобы разыграть решающий шар.

— Еще пять минут, — сказал Сергей. — А почему ты не в студии?

— А что мне делать в студии? Я — человек простой и, главное, душевный. Мне лучше у друга на даче. Ишь, отгрохал себе, ворюга, — с притворным негодованием шикнул Фимин на Сергея.

Девушки засмеялись.

— Уж кто бы говорил, — парировал Сергей и обернулся к девушкам. — Уважаемые дамы, перед вами, — он повернул голову в сторону Анатолия, — создатель проекта под названием «Президент Иванов». Если вы думаете, что это вы как гражданки России выбрали его четыре года назад, когда в вас теплилось еще гражданское сознание, то вы заблуждаетесь. Его выбрал Анатолий Георгиевич. И вот, вместо того чтобы быть сейчас в Останкине, этот человек приехал к другу на дачу, проявляя аполитичность, граничащую с непристойностью. — После выпитого пива у Сергея на удивление складно получались длинные фразы.

Молча улыбаясь, Фимин смотрел на шар и прицеливался, поводя кием. Рядом на краю стола стоял широкий стакан с остатками виски и кусками льда на дне. Фимин ударил, шар стукнулся об угол лузы и отскочил в сторону.

Реклама закончилась, мелькнула заставка и началась трансляция. На телеэкране ведущая заливалась соловьем. С микрофоном в руках она стояла на расцвеченной огнями сцене концертного зала.

— Только что нам стали известны результаты голосования в восточных регионах России. — Интонации ведущей провоцировали напряжение, которым и так были охвачены миллионы телезрителей, прильнувших в этот момент к экранам телевизоров. — Как вы знаете, уважаемые телезрители, в этом году впервые, в соответствии с новым законом о выборах, в России было проведено всенародное социальное голосование. Все вы, надеюсь, тоже приняли участие в этой процедуре и знаете: это было самое демократичное голосование в истории не только России, но и всего мира. Думаю, что вслед за нашей страной подобные законы о выборах будут приняты и в других странах, в первую очередь наиболее развитых и демократичных. На нашей сцене находится хорошо известный политолог, советник президента Анатолий Ефимович Маковский.

— Анатолий Ефимович, — голос ведущей начал источать мед, — не могли бы вы в двух словах охарактеризовать суть новой системы выборов. Я понимаю, вы можете ответить, что и так о ней все много раз слышали. Но я прошу вас как профессионала и одного из авторов законопроекта дать академическую формулировку.

— Да, я действительно приложил руку, или лучше сказать, голову к этой идее, хотя над законопроектом работали десятки юристов и весь депутатский корпус. Вкратце я сказал бы так. Обычное, традиционное голосование производится по принципу: один гражданин — один голос. Этот способ подходит больше к традиционным, примитивным обществам, где вес человека определить невозможно. Общество искало пути определения этого веса. Например, в Древних Афинах правом голоса обладали только граждане республики. В США — до определенных пор — только белые совершеннолетние мужчины. Но все эти способы определения веса были неточны и поэтому постепенно размывались. Экономическое общество впервые дает нам такую возможность. Общественный вес человека пропорционален его вкладу в общее благосостояние. Определить этот вклад очень просто. Его определяет сам человек в процессе голосования той суммой, которой он голосует. Хочу обратить ваше внимание вот на какой аспект. Сумма, так сказать, голосов не зависит от числа голосующих, поэтому решается проблема неучастия в голосовании, которая действительно стала проблемой во многих странах. Мы не знаем, да нам и неважно, сколько голосов отдано за того или иного кандидата. Мы знаем, сколько рублей отдано за него…

— Прошу прощения, Анатолий Ефимович, — прервала его ведущая, — мне говорят, что готовы первые результаты по Дальнему Востоку. Что же мы видим?

После этого риторического вопроса на экране появилась карта России с выделенными границами регионов. Дальний Восток был окрашен по большей части в синий цвет. В углу экрана высветились столбцы диаграммы.

— Как и следовало ожидать, уверенно лидирует действующий президент России Иванов Александр Васильевич.


Над Лазурным Берегом давно опустилась ночь. Андрей Борисов с женой Викой сидели в оранжерее, где сегодня был установлен телевизор.

— Да уж, Иванову всего Министерства путей сообщения не хватит, чтобы расплатиться со мной.

— За что? — удивилась Вика.

— А ты думаешь, на какие деньги проходила кампания Иванова?

— И что, он за это обещал сделать тебя министром путей сообщения?

— Хуже. Он за это отдает мне сами железные дороги. Будешь у меня главным проводником, поняла? — Борисов пьяно засмеялся и взял в руку мобильный телефон.

— Кому ты собираешься звонить? — спросила Вика.

— Как кому? Виновнику. Автору проекта «Президент Иванов». Толя? Здравствуй, дорогой! Это Андрей. Поздравляю — это твоя победа. За мной — все что хочешь!

— И тебе спасибо. Долг платежом зелен.

— Свои люди, как говорил Островский, сочтемся.

— Какой Островский? — Фимину хотелось услышать еще что-то хорошее.

— Островский один!

— Ладно, приезжай на Набережную — в наш штаб. Пьянка уже в разгаре. Я подъеду к объявлению результатов. Давай часа в два.

— Не смогу.

— Ты откуда звонишь?

— Из Франции.

— А-а-а, ну ладно.

— Еще раз поздравляю. Ладно, давай. Привет от Викуси.

Фимин положил трубку. Ему было приятно. Нет, «приятно» — не то слово. Борисов выразил то, что он, Фимин, испытывал. «Теперь Иванов — это действительно мой проект. Это уже не слова. Не просто слова. Я поставил президента», — подумал Фимин. Это был апофеоз его карьеры. Не зря после института он поставил на карту все будущее, несмотря на уговоры однокурсников и матери. Не зря терпел бесконечные унижения, когда его считали мальчишкой на побегушках, когда приходилось лизать задницу спонсорам и умасливать чиновников.


— Как себя чувствует победитель? — спросил Сергей у Анатолия.

— Победитель скоро нажрется в козявку, — ответил тот. — Поедем в штаб.

— Зачем?

— Как зачем? Так надо. Это же праздник.

— А девчонки? — спросил Сергей.

— Возьмем с собой. Сегодня можно. Сегодня все можно. — Фимин уже был сильно пьян. — Хотите поговорить с президентом?

— С Ивановым? — залилась смехом девушка потолще.

— С Ивановым.

— Правда, что ли?

— Сережа, у тебя есть здесь телефон со спикерфоном?

— Минуточку, — ответил Сергей, вышел из комнаты и минут через пять вернулся с факсовым аппаратом под мышкой. Он поставил факс на стол и полез под него подключать к розетке.

— Можно уже? — нетерпеливо спросил Фимин и начал набирать номер.

— Александр Иванович не спит? Это Анатолий Георгиевич, — сказал Фимин в трубку и нажал на кнопку громкой связи.

— Да, Толя, слушаю, — услышали все знакомый голос президента.

Фимин снял трубку:

— Александр Васильевич, думаю, можно вас поздравить. Да. Давайте подождем. Но отметьте — я первый! — Фимин засмеялся. — Хорошо. Спокойной ночи. Хотя спать вам не дадут, — и положил трубку, победно глядя на девчонок и Сергея.

— А почему ты нам не дал поговорить с президентом? — спросила та, которая была потолще.


Президент положил трубку. Он сидел в гостиной перед телевизором. Комнаты на даче были больше, чем в городской квартире. Несмотря на это, здесь было уютнее и президент чувствовал себя спокойнее. Он сидел на желтом кожаном диване, специально подобранном супругой, когда она оформляла эту комнату, стены которой были покрыты желтоватыми деревянными панелями. Рядом с ним был столик, на котором стоял телефон. У противоположной стены орал телевизор.

— Теперь, после того как нам известны первые результаты голосования, — распиналась на экране телеведущая, — я попрошу их прокомментировать известного политолога Константина Вахтанговича Копанидзе.

— Константин Вахтангович, — она наклонилась к столу, за которым сидели гости, — что вы можете сказать по поводу первых результатов?

Политолог попытался взять микрофон из рук ведущей. После неудачной попытки и легкого замешательства он заговорил. Ведущая смягчала ситуацию елейной улыбкой.

— Как показывает опыт предыдущих выборов, — в голосе эксперта чувствовался легкий кавказский акцент, — голосование на Дальнем Востоке не всегда отражает картину по России в целом. Даже, я бы сказал, часто присутствуют противоположные тенденции. Безусловно, радует, что не самые богатые регионы оказывают поддержку курсу президента.


Президент смотрел на экран. Опять зазвонил телефон.

— Слушаю. — Александр Васильевич поднял трубку.

— Александр Васильевич, поздравляю вас! — раздался голос премьера.

— Вы что, уже празднуете?

— Нет, но уже готовы. Ждем сигнала.

— Ладно, еще созвонимся, — ответил Иванов и положил трубку.

Он продолжал сидеть неподвижно. На душе становилось спокойнее, но напряжение не отпускало.

— Премьер звонил, — бросил он жене, взглянув на нее. Валентина смотрела на него с радостью и восхищением. Он давно не помнил у нее такого взгляда. Александр Васильевич улыбнулся.

Валентина подошла к мужу, взяла его руку и села к нему на колени.

— Это же победа, Саша, — сказала она и обняла президента за шею.

Александра Васильевича все увереннее переполняло радостное предвкушение.


Копанидзе давно хотел впрыгнуть в президентскую команду, но, несмотря на многочисленные попытки, это ему не удавалось. С удивительной настойчивостью и упорством он использовал каждый повод, чтобы засветиться и услышать свое имя рядом с определением «известный политолог». Этим объяснялось и его сегодняшнее присутствие в телецентре.

— Насколько нам известно из мировой истории, стабильный режим пользуется наименьшей поддержкой на небогатых окраинах. — Политолог сделал многозначительную паузу после этого весьма спорного утверждения. — Поддержка нынешнего курса на Дальнем Востоке свидетельствует о прочности настоящего режима. — Он хотел произнести еще что-то, но ведущая с микрофоном отошла от стола — у нее заболела спина и она чувствовала себя несколько неудобно, опираясь одной рукой о колено, охваченное узким платьем.


— Знаю я этого урода! — радостно закричал сильно подвыпивший Борисов. — Он все время ошивался вокруг меня на прошлой неделе на аукционе.

— А кто это? — спросила сидевшая рядом супруга.

— Да так, урод один. — Борисову было лень рассказывать рядовую историю о встрече с политологом.

— А что ему надо было? — Ей был совершенно безразличен этот человек на экране и тем более то, чего он хотел от мужа, но нужно было о чем-то говорить и демонстрировать если не интеллект, то заинтересованность.

— Чего, чего… Денег, конечно.

— Откуда сейчас развелось так много политологов?

— Это все вчерашние кухонные политики.

— Такие, в семейных трусах «60 лет советскому футболу», в грязных майках-алкоголичках, от которых воняет селедкой и водкой? — Супруга описала всплывшую из далекого прошлого картинку.

— Нет. Здесь только те, кто мог поменять трусы на более-менее приличные брюки. А так все то же — уровень суждений не изменился.

— Может, съездим куда-нибудь? — предложила Вика.

— Куда?

— Ну я не знаю, в казино…

— Чем тебе не казино, а, Вика? — Борисов кивнул на телевизор.

— Ну серьезно…

— Это французы могут съездить куда-нибудь, а мы, русские, как идиоты, должны сидеть у телевизора. — Борисов, может, и поехал бы куда-нибудь, но без жены. Они виделись не часто, но даже в эти редкие дни его тяготило ее общество. Особенно когда они оставались вдвоем. Он иногда жалел, что женился, но, как он сам говорил, «нужно было размножиться». Жена не доставляла особых хлопот, чувствуя свое шаткое положение при муже.

— Ты поставила на кого-нибудь? — спросил Андрей.

— Поставила немного.

— А из каких таких сбережений?

— Из своих. — Вика потупила взгляд.

— На кого же, если не секрет?

— На Иванова. А ты?

— А я — на Гетмана. Играть, так играть. Ладно, давай лучше послушаем, что она там говорит, — сказал Андрей и увеличил громкость телевизора. Принимаемый через спутник сигнал из Москвы был отличного качества.


Ведущая, устав ходить, села на свой стул, установленный посередине сцены.

— Пока мы ожидаем новой информации из Центризбиркома, я попрошу дать микрофон господину Маковскому.

Из-за кулис вышел юноша с микрофоном в руке, блестя крахмальной манишкой под черным смокингом. Вероятно, кто-то за сценой учел прокол с одним микрофоном.

— Я бы вот еще что хотел сказать, возвращаясь к теоретической подоплеке новой системы голосования, — с глубокомысленным видом начал говорить Анатолий Ефимович. — Деньги и власть, или, другими словами, власть и бизнес давно и успешно взаимодействуют. Деньги оказывают на власть огромное влияние, не видеть этого может только слепой. Все говорят о взятках, которые получают депутаты и целые фракции. Да что там взятки — любые выборы финансируются. Государством — в наименьшей степени. Львиную долю избирательных фондов составляют частные пожертвования. И не пенсионеров, как вы догадываетесь. Хотя и пенсионеров тоже. За избирательными кампаниями всегда стояли миллиардные суммы — деньги банков и корпораций. За большие деньги набирались более профессиональные команды, которые и одерживали победы. Это называется — политтехнология. Но и среди них бывали и бывают проходимцы, из-за которых эти деньги расходовались впустую. Новая система выборов устранила это промежуточное звено. Сделала его ненужным.

— Константин Вахтангович, вы что-то хотите сказать? — спросила ведущая, увидев обращенный к ней взгляд политолога. Помощник протянул ему микрофон.

— Да, — взял слово политолог, — я хочу обратить внимание на слова Анатолия Ефимовича о так называемых взятках в законодательных органах. Возглавляемый мной институт принимает участие в разработке нового закона о лоббизме. Я хотел бы об этом рассказать.

— Пожалуйста. Только короче.

— Я думаю, — начал Копанидзе, — что успешный пример сегодняшних выборов продемонстрирует нужность подготовленного с нашим участием законопроекта. Мы предлагаем расширить данную практику финансового голосования, перенеся ее в парламент. Как известно, важнейшая функция представительной власти — принятие законов, поощряющих экономическую жизнь страны, нацеленных на ее процветание, а значит, на процветание всего общества. Кто, как не субъекты экономики, знают, что для них хорошо, а что плохо. Вот они, на наш взгляд, и должны финансировать голосование в Думе.

— Интересно, и как вы планируете этого достичь?

— Это очевидно для всех здравомыслящих депутатов. Так что существующие методы, я думаю, позволят нам пролоббировать этот законопроект.


— Грамотный ход, — прокомментировал политолога Борисов. — Я всегда знал, что этот грузин пролезет в большую политику. На этом законопроекте и пролезет. Думаешь, на чьи деньги его будут лоббировать в Думе?

— На твои? — спросила Вика.

— Ну так! И пролоббируют. Будь уверена. — Борисов мутноватым взглядом посмотрел на жену и замолчал. «Что с ней говорить?» — подумал он. Но говорить все-таки хотелось, поэтому он продолжал отпускать реплики, комментируя происходящее на телеэкране.


— Я еще раз подчеркиваю, это только предварительные результаты! — восклицала ведущая. — И я сама их увижу впервые вместе с вами на этом огромном экране над сценой. Что у нас с поступающими данными? — спросила она у кого-то за кадром и обратилась к залу и телекамерам: — Мне только что сообщили, что обработаны данные по Западно-Сибирскому региону. Это предварительные данные, но и они, я думаю, отражают тенденцию. Через несколько минут они будут на экране. Я также должна сообщить вам, что у меня есть результаты ставок на общероссийском тотализаторе «Президентская гонка». Есть ли у нас пять минут? — опять спросила она кого-то невидимого, — чтобы огласить результаты всероссийской лотереи? Сейчас, я думаю, данная информация никак не сможет повлиять на исход всенародного голосования. Соедините нас, пожалуйста, с Центризбиркомом.

На экране появилось усталое и напряженное лицо Савушкина.

— У нас на прямой связи Игорь Николаевич Савушкин — председатель Центральной избирательной комиссии, — объявила ведущая, глядя в зал. — Игорь Николаевич, — она повернулась к камере, — насколько законно оглашение результатов известной игры — тотализатора «Президентская гонка» до оглашения результатов голосования?

Председатель попытался изобразить улыбку:

— Ничего противозаконного в этом нет. Голосование закончено, и сейчас ничто не сможет повлиять на исход выборов.

— Спасибо! — воскликнула ведущая и опять повернулась к залу.

Экран с Савушкиным погас.

— Прошу вывести на экран результаты тотализатора «Президентская гонка».

Экран над сценой снова засветился, и на нем появились столбцы диаграмм.

— Прокомментировать эти данные я попрошу пресс-секретаря «Президентской гонки».

На экране появился молодой человек в синем костюме, до этого одиноко сидевший за столиком на краю сцены.

— Данные тотализатора говорят о том, что с большим отрывом от соперников лидирует кандидат в президенты Гетман. Ставка составляет пять миллиардов двести тридцать тысяч рублей. Это более семидесяти процентов.

— А на каком месте президент?

— Президент уверенно занимает второе место.

Улыбка на лице ведущей сменилась растерянностью.

— Что означают эти цифры? — спросила она.

— Ничего не означают. Это только игра. О результатах голосования я говорить не берусь.


Президент ждал еще звонков из штаба. Звонок раздался.

— Что? — без предисловий спросил Александр Васильевич.

— Положение сложное. По данным ЦИК, в европейской части ситуация более чем напряженная.

— Что это значит? — насторожился президент. Голос его стал жестким.

— Данные пока не точные, но о вашей победе в первом туре говорить сложно.

— А что эта дура лепит по телевизору?! — взорвался президент.

— У меня пока предварительные данные. Надо ждать обработки результатов. Буду уточнять.

— Уточняй! И чтобы не говорили ерунду. Пусть мне срочно позвонит Савушкин. Срочно! — С этими словами президент бросил трубку.

— Что-то случилось? — спросила жена.

— Пока нет. Сейчас позвонит председатель ЦИКа.

— Только что показывали его по телевизору.

— Он что, в телецентре?

— Нет, кажется, это был телемост.

Президент ничего не ответил.


Телевизор на даче у Сергея продолжал работать. Фимин, сидя между девушками, допивал виски, сам Сергей с бутылкой пива по-турецки сидел на бильярдном столе.

Ведущая на экране снова улыбалась.

— У нас в гостях — известный телеведущий Андрей Авралов — автор горячо любимой всеми нами передачи «Минута правды». Скажите, Андрей, в гостях у вашей передачи были, наверное, все кандидаты в президенты…

— Кроме Александра Васильевича Иванова…

— Я об этом и хочу спросить. Можно ли, на ваш взгляд, результаты выборов связать как-то с тем, что его не было в этой передаче?

— Это было бы слишком лестно, — телеведущий улыбнулся своей знаменитой подкупающей улыбкой.

— А знаете, — обратился к девушкам Сергей, — сколько стоит эта знаменитая «Минута правды»? Четыреста тысяч долларов. Так, Толя?

— Сорок.

— Я и говорю — сорок тысяч долларов за минуту правды. Поминутный тариф. А чего вы смеетесь? На самом деле, — убеждал Сергей нетрезво смеющихся девушек.

Те продолжали хохотать.

— А что ты на это скажешь? — повернулся он к Фимину.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что только что сказали по телевизору.

— Это означает лишь то, что прав Антонович: тотализатор дает результат, обратный реальности. Все ставят на менее вероятное. Это — только подтверждение моих ожиданий. Теперь будь уверен: победа за Ивановым.


Рядом с президентом опять зазвонил телефон.

— Игорь Николаевич?! — почти крикнул в трубку президент. — Что там у вас творится?

— Делаем все, что можем, — ответил подавленный голос на другом конце провода.

— Что вы можете?!

— Александр Иванович, не знаю, что и сказать. Единственное объяснение, что на результаты по европейской части и по Москве так повлиял тотализатор.

— При чем здесь тотализатор? — нервничал Иванов.

— Как при чем? Вероятно, большинство ставили на Гетмана, как на наименее вероятного кандидата. Чтобы сорвать куш побольше. Ну и голосовали за него, чтобы дать ему хоть какой-то шанс.

— А что, ты говоришь, по Москве?

— Результаты почти те же, — тихо произнес председатель ЦИКа.

— Какие?

— Что и в тотализаторе.

— Делай что-нибудь! — с отчаянием в голосе говорил президент.

— А что я могу?

— Выгоню к черту! — крикнул Иванов и бросил трубку. Он обессиленно запрокинул голову на спинку дивана.

— Что случилось, Саша? — спросила жена.

— Вот подлянку-то устроил…

— Кто устроил? — озабоченным голосом спросила Валентина.

Президент ничего не ответил.

— Может, выпьешь что-нибудь? Валидол…

— Водки. Так ты говоришь, играла за Гетмана?


— В Москве три часа ночи. Только новая система голосования позволяет так быстро обработать результаты выборов, — вещал телевизор уже надоевшим голосом. — Наиболее крупные суммы были переведены с пластиковых карт и непосредственно с банковских счетов. Так что избирательным комиссиям оставалось лишь подсчитать незначительные суммы рядовых избирателей. Так, что у нас на экране? На первом месте находится Гетман Николай Данилович. Он набрал пять миллиардов двести тридцать тысяч рублей. Иванов Александр Васильевич набрал один миллиард сто шестьдесят три миллиона пятьсот сорок две тысячи триста два рубля, что составляет порядка трех процентов (чуть больше) от общей суммы.


Борисов запустил бутылкой в экран. Раздался звон стекла.

— Что теперь будет? — виновато спросила Вика.

— Ничего не будет. Президент все равно ничего не решает.

Комната на президентской даче была пуста, но телевизор продолжал работать.

— Я передаю микрофон организатору лотереи «Президентская тонка» — Льву Семеновичу Антоновичу, — из последних сил растягивая губы в улыбке, говорила ведущая.

Полнеющий пожилой человек поднялся из первого ряда и, улыбаясь, засеменил по ступенькам вверх на сцену.

XXXIX. Второй этап первоначального накопления

С тех пор, как Юра начал серьезно ограничивать себя в алкоголе, по вечерам после работы он смотрел вечерние новости. Когда они заканчивались на одном канале, он старался застать их на другом, потом на третьем.

В этот вечер у него были гости: Паша с Настей. Эти вообще не пили, поэтому на столе были торт и чай. Чай имел свои преимущества. Его можно было пить подолгу, не пьянея. Разговор был ни о чем. Или о том, о чем говорят на кухне: о политике и о жизни. Тем не менее, как всегда, в 21.00 Юра включил телевизор.

— Может, ну его? — спросил Паша.

— Давай взглянем, что сегодня, — предложил Юра.

— Пусть работает, ты не обращай внимания, — сказала Настя Паше.

Первым было сообщение о выступлении президента.

— Опять этот урод, — поморщился Паша.

— Как ты неуважительно относишься к власти, — усмехнулся Юра.

— Что делать, если там одни уроды?

— Еще бы, во власть ведь стремятся люди с комплексами, — подтвердила Настя.

На экране крупным планом высветилось достаточно заурядное и в то же время умное собранное лицо президента.

— Тс-с, подождите, давайте послушаем, — попросил Юра.

— Да бог с ним. Думаешь, он скажет что-то новое? — Паша, саркастически поморщившись, посмотрел на Юру.

Взглянув в камеру и снова опустив глаза в текст, президент начал говорить без лишнего пафоса, но разборчиво и четко, расставляя смысловые ударения: «Еще недавно мы говорили о том, что закончился бурный период реформ, под которым пора подвести черту. В это время были созданы огромные состояния, закончилась ваучерная и денежная приватизация, огромная часть государственной собственности перешла в частные руки. Возник новый класс собственников. Пора подвести итог.

И сегодня пришла пора сказать, что мы не во всем достигли тех целей, которые были поставлены. Мы должны констатировать, что управление приватизированной собственностью недостаточно эффективно. Современный менеджмент не более эффективен, чем прошлый государственный менеджмент…»

Паша тяжело вздохнул и начал щелкать переключателем на пульте.

— Паша, имей совесть, — сказала Настя.

— Я на секунду, просто посмотреть, — оправдывался Паша. Но по второму, и по следующему, и по следующему — по всем каналом шла та же трансляция, звучали те же слова. Это было слишком необычно. Паша тоже решил прислушаться. Президент продолжал:

«Выход один — и заключается он в передаче собственности в более эффективное управление. Но кто вправе определить новых менеджеров? Государство? Оно может только назначать, и, как показывает наша история и как свидетельствуют специальные разделы психологии, такие назначения не делаются по признаку реальной эффективности, но по другим причинам. Мы можем предложить и недавнюю схему, но о результатах ее действия я уже говорил. Мы уже подвели черту под этой эпохой дикого капитализма, мы провели амнистию по экономическим преступлениям. Сюда входят все правонарушения, связанные с собственностью. Это, во-первых, приватизация, проведенная с нарушением законодательства. Во-вторых, это коррупция и присвоение государственного имущества, а также извлечение выгоды, связанное с занимаемой должностью, и другие должностные преступления. Это, в-третьих, присвоение вкладов граждан и создание финансовых пирамид. В-четвертых, это вымогательство (речь идет о рэкете, с помощью которого созданы огромные капиталы, работающие сейчас на благо нашей страны)».

Интерес к штампованным фразам ослабевал. Теперь уже Юра начал щелкать переключателем. Только местное кабельное телевидение показывало детскую порнографию. По этому поводу у соседнего метро и в парке несколько раз собирались небольшие демонстрации, в которых принимали участие женщины средних лет. Сосед рассказывал, что они пытались штурмовать офис местной телекомпании, но их разогнали.

— Может, выключим? — предложила Настя.

Юра выключил телевизор и включил музыкальный центр, перебрал волны радиостанций. Музыка доносилась из угла комнаты. Он вспомнил, что одна из колонок, которые он расставил по углам, давно уже не работала. В сотый раз подумав, что надо бы ее починить, Юра остановился на радиостанции, которая передавала новости, и вернулся за стол. Диктор по радио пересказывал то, что они только что слышали по телевизору.


На следующий день на работе только и было разговоров, что о вчерашнем выступлении президента. Юра подрабатывал в небольшом оптовом книжном магазине. В его обязанности входило отслеживать спрос постоянных покупателей и искать у крупных оптовиков те издания, на которые этот спрос был. Человек пять сотрудников занимались примерно тем же.

Юра пытался понять, что же вчера сказал президент. В обеденный перерыв он сбегал за газетой. На первой странице красовались черные буквы через всю полосу: «Второй этап». Заголовки статей — «Вторая попытка», «Снова-здорово», «Запреты сняты», «Второе дыхание» — свидетельствовали о том, что все они комментируют вчерашнюю речь.

Вечером Юра, включив телевизор, с нетерпением ждал новостей и среди комментариев вчерашнего выступления президента увидел в записи часть его речи.

«Мы должны констатировать, — говорил президент, — что степень концентрации капитала в нашей стране недостаточна. Ощущается острая нехватка оборотного капитала, что тормозит развитие многих отечественных предприятий и национальной экономики в целом. Как показал опыт, эмиссия или внешние заимствования только загоняют проблему вглубь, не решая ее.

В результате долгой и кропотливой работы, тщательного изучения ситуации мы пришли к следующему решению.

С 21.00 сегодняшнего дня объявляется второй этап первоначального накопления капитала. Как гарант конституции, я обещаю, что он будет продолжаться в течение всего срока моего президентского правления. Вот основные его постулаты.

Первое: все экономические действия объявляются законными в том случае, если они не связаны с нарушением уголовного законодательства.

Второе: граждане имеют моральное право нарушать экономическое законодательство, и правительство не имеет морального права запрещать им это.

Третье: вводится трехмесячный мораторий на преследование за уголовные преступления и административные нарушения.

Подписывая это постановление, я исходил не только из экономических, но и из этических соображений. „Почему, — справедливо спрашивают граждане, — кто-то создал капитал преступным путем и получил амнистию? Получается, одним можно, а другим — нельзя. Почему те, кто делает сегодня то, что делали вчера нынешние, так называемые ‘хозяева жизни’, должны попадать в тюрьму?“»


Не дав Юре насладиться хотя бы мысленно участием в дебатах, его вызвал директор, поручив ему ответственное дело.

Вернувшись от начальства, Юра тут же приступил к его выполнению: он положил перед собой телефонный справочник и набрал номер ближайшего оружейного магазина, хотя его название больше подходило для магазина женской одежды.

— Это «Катюша»?

— Да.

— Оружейный магазин?

— Нэт, интим-салон, — ответил мужской голос с кавказским акцентом. — Канэшно оружие.

— Почем у вас пистолеты?

— Какие пистолеты хочэшь?

— Боевые.

— Есть за трыста, есть за пятьсот — захады.

Юра уточнил адрес и через двадцать минут был в магазине. Небольшой торговый зал был заполнен людьми. Как ни странно, большинство из них совсем не походило на бандитов. Юра посмотрел на продавцов и почему-то вспомнил мясные ряды на рынке. Вскоре он понял почему — почти все они были кавказцами. Юра сосредоточился на витринах и прилавках, но не обнаружил боевого оружия.

— А боевое оружие у вас есть? — спросил он у продавца.

— Канэшно, ест.

— А посмотреть можно?

— Сэйчас посмотришь. Только что фуру подвезлы. Еще не разложили.

На глазах у Юры несколько «мясников» начали выносить из подсобного помещения образцы оружия и раскладывать его под стеклом прилавков и витрин — туда, откуда только что сгребли ножи. Через несколько минут тут были автомат и пулемет Калашникова и несколько их модификаций, Макаров, ТТ и Стечкин. Дешевле всех был ТТ, но продавец со знанием дела порекомендовал Макарова.

— Зачем тэбе старье? Бэри Макаров. — Что-то в интонациях продавца внушало доверие. Казалось, он говорит со знанием дела.

— Какие-нибудь документы нужны? — спросил Юра.

— Какие дакументы? Будишь брат — бири.

— А разрешение на ношение оружия? — Юра хотел подстраховаться.

Кто-то в образовавшейся за ним очереди засмеялся. Большинство же притихло и с интересом прислушивалось к их разговору с продавцом.

Юра вручил ему деньги, продавец пересчитал их, достал из-под прилавка черный новенький пистолет, передернул затвор и спустил курок. Незаряженный пистолет сухо щелкнул.

— А патроны есть? — спросил Юра.

— Канэшно.

Еще на сто долларов Юра приобрел патроны.

— Вы не могли бы дать мне чек? — спросил он продавца.

— Слушай, дарагой, какой чэк? Ты мне какой чэк давал?

Юра понял, что продавец прав и ответить нечего.

— Нэ горуй, — вдруг смилостивился кавказец. — Пиши заявление в милицию, что нашел пистолет, и носи в кармане. Понял?

Совет показался разумным — это лучше, чем ничего. Юра поблагодарил продавца, передернул затвор и, направив пистолет в пол, еще раз спустил курок. Увидев его движение, несколько покупателей отпрянули в стороны, но незаряженный пистолет снова лишь сухо щелкнул.

— Эй, завтра гранатометы будут, захады! — крикнул ему вслед продавец, уже как старому знакомому.

— А «Катюши» будут? — обернувшись, засмеялся Юра.

— Катюша на Твэрской ищи. Здэс нэ бардел, — обиделся продавец.

Кто-то из покупателей засмеялся.

Юра шел на работу. На улицах его удивляла необычная суета. В чем дело, он понял, когда уже возвращался домой, отдав пистолет директору и узнав, что теперь все сотрудники по очереди будут с этим пистолетом дежурить по ночам в магазине. Суета на улицах объяснялась повысившейся, в соответствии с обещанием президента, деловой активностью. У выхода из метро на добрую сотню метров растянулся строй, состоявший большей частью из старушек и теток неопределенного возраста. Они предлагали прохожим какие-то тряпки, безделушки, кто-то разложил перед собой на газетке книги. Среди новоявленных коммерсантов встречались подростки, торгующие кассетами и аппаратурой, мужички алкогольного вида, предлагающие бывшую в употреблении домашнюю утварь.

— А колонок к нему нет? — спросил Юра у паренька лет четырнадцати, который с важным видом покуривал сигарету, сидя рядом с музыкальным центром той же модели, что была у Юры.

— Нет, уже продал, — довольно улыбнулся подросток.

— А будут еще?

— Не знаю. Может, центр возьмете? Недорого.

Юра мотнул головой и прогулочным шагом пошел дальше вдоль строя продавцов.

«Может, и мне что продать?» — подумал Юра и начал перебирать в уме свое движимое имущество. Ничего, что можно было бы продать, на ум не приходило.

Поднявшись на свой этаж и уже опустив руку в карман за ключами, Юра вдруг обнаружил, что дверь его квартиры приоткрыта. Он осторожно потянул ее на себя. Дверь открылась. Появилось нехорошее предчувствие, что в квартире кто-то побывал. И явно не с благотворительными целями.

Не снимая куртку, Юра прошел через прихожую, заглянул в комнату. Там гулял сквозняк — стекло балконной двери было разбито, на полу валялись крупные и мелкие осколки. Мебель стояла на своих местах, но не было ни телевизора, ни музыкального центра. Неработающие колонки стояли на шкафу. Телефон, слава богу, был на месте. Юра набрал 02. Там было занято. Он попробовал еще раз пять — с тем же результатом. В записной книжке нашел номер своего районного отделения милиции, но и там услышал короткие гудки.

Наконец минут через десять удалось дозвониться. В двух словах он описал случившееся.

— Адрес? — спросил твердый голос.

Юра назвал.

— Хорошо, — сказали на другом конце провода, и тут же раздались короткие гудки.

Новые попытки дозвониться и уточнить, что «хорошо», ничем не увенчались. Юра припомнил паренька с музыкальным центром, от которого были проданы колонки, и в голове появилась догадка. Он рванулся было к двери, но в нерешительности остановился — сейчас может подъехать милиция. Почесав в затылке, он опять сел за телефон. Через двадцать минут дозвонился до отделения.

— Валера? — раздался голос на том конце.

— Это милиция? — спросил Юра.

— Отделение, а где Валера? — спросил тот же голос.

— Меня ограбили, — выпалил Юра, — скоро вы приедете?

— Замучили уже, блин, — бессильно выругался усталый голос, и опять раздались короткие гудки.

Он вышел на лестничную площадку и позвонил в соседнюю дверь.

— Кто там? — спросил настороженный голос бабушки-соседки.

— Это Юра.

— Кто?

— Юра. Сосед! — почти выкрикнул он и услышал за дверью невнятное бормотание и голос соседа:

— Кто там?

— Да это я, Юра.

Щелкнул замок, дверь приоткрылась, насколько позволяла цепочка изнутри, и показалась половина Сашиного лица.

Соседу Саше было лет сорок пять. Почему-то все его звали Сашок. Он, кажется, и сам так себя звал. Работал он то ли в автопарке, то ли в автосервисе. Юра редко видел его трезвым. Иногда Сашок на правах соседа заходил перехватить деньжат или спросить, нет ли опохмелиться. Юра ему давал в долг, как и сам иногда одалживал у соседа инструменты или просил помочь починить какую-нибудь мелочь.

— О, это ты?! — воскликнул Сашок.

— А кто же еще?

— Ты один? — задал Сашок новый вопрос.

— Один.

Дверь закрылась, потом открылась уже без цепочки. На пороге стоял весь Сашок.

— Привет, — сказал он, — ты чего?

— Квартиру грабанули, — виновато улыбаясь, ответил Юра.

— В милицию звонил?

— Звонил.

— И чего?

— Ничего. Слушай, ты не мог бы посидеть у меня? У меня окно разбили, а мне надо отойти — я, кажется, знаю, кто ограбил квартиру — я видел парня у метро, который продавал, кажется, мой магнитофон.

— Хорошо, — сказал Сашок. — А выпить есть?

— Будет, — заверил Юра.

— Только недолго, — согласился Сашок.

Юра добежал до метро. Строй торговок значительно поредел. Паренька с магнитофоном не было. Юра встретил двух мирно гуляющих милиционеров с дубинками на поясе, рассказал им о своей неприятности, те сочувственно выслушали и, в свою очередь, поведали ему о том, что милиция сейчас меньше чем на убийства не выезжает. Да и то не всегда — не успевают.

Делать было нечего. Настроение упало до нуля. Он пошел домой, но, вспомнив о своем обещании соседу, заглянул в магазин, взял бутылку водки и колу.

— Ну что, принес? — спросил Сашок, как только Юра открыл дверь.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Юра.

Сашок покосился на бутылку:

— Как что, магнитофон, конечно.

Юра махнул рукой и прошел в комнату, где Сашок уже приготовил стаканы.


— А что ж колонки не взяли? — сочувственно расспрашивал Сашок.

— Не работают. Или не заметили. Не знаю…

— Дай-ка посмотрю. — Сашок хоть чем-то пытался его утешить.

Юра достал неисправную колонку. Сашок сходил к себе домой, вернулся с отверткой и через несколько минут сообщил, что просто отошел проводок и теперь все нормально.

— Что ни случается, то к лучшему, — сообщил Сашок. — А то бы и колонки взяли.

Когда бутылка закончилась, Сашок предложил свои услуги, чтобы сходить за второй. Автоматически подразумевалось, что Юра должен был дать деньги. Пить в компании Сашка Юре не хотелось. Кивнув на прямоугольный след, оставшийся от телевизора на запыленной тумбочке, он сказал:

— Ты что, откуда у меня теперь деньги? Нет ли у тебя, кстати, какого-нибудь стекла? — спросил он.

Стекла у Сашка не было. Еще раз посочувствовав, сосед ушел. Юра лег на диван, чтобы посмотреть телевизор, но вспомнил, что телевизора нет. Он взял журнал, но обнаружил, что буквы расплываются перед глазами, и решил соснуть. Через час из состояния дремы его вывел звонок в дверь.

— Кто там?! — крикнул он с дивана.

— Йй-я, — раздался за дверью нетвердый голос соседа.

Пришлось открыть. На пороге, покачиваясь, стоял Сашок с листом фанеры в руках.

Повертев в руках приобретение, Юра решил, что вставлять фанеру вместо стекла лучше утром и скрепя сердце перевел на час назад стрелку будильника.


Следующим вечером в дверь позвонили. На вопрос: «Кто?» — раздалось: «Участковый. Милицию вчера вызывали?»

На пороге стоял толстый капитан милиции с добродушным лицом.

— Юрий Сергеевич? Здравствуйте, я ваш участковый. Что случилось?

Слушая Юрин рассказ, он вошел в комнату, посмотрел на заделанную фанерой балконную дверь и сказал:

— Хорошо. У вас двухкомнатная квартира?

Юра кивнул.

— Двести рублей, пожалуйста.

— За что?

— Как за что? Вы же знаете, по указу президента, мы не обязаны в течение трех месяцев вас охранять, так что в частном порядке… если хотите.

— А почему двести?

— У вас ведь двухкомнатная квартира? По сто за комнату. Платить будем?

Юра заплатил.

— А как насчет ограбления? — спросил он.

— Попробуем. Но… похоже, это местные сделали. Следов уже не найти. Но я поспрашиваю.

— Может, нужно дать какие-нибудь показания?

— Да нет, я все запомнил.

Участковый ушел. Через полчаса в дверь опять позвонили. На пороге стоял Сашок со свежеподбитым глазом.

— Слушай, Юра, у тебя сотни нет?

— Ну ты же сам знаешь. А что у тебя случилось?

— Да участковый заходил. Двести рублей просит.

— Ну и?

— А у меня нету. Он обещал еще зайти. Ладно, пойду у Витальевны спрошу, — сказал Сашок, — бывай.

Отсутствовал он недолго.

— Может, этого, а? — подмигнул заговорщицки сосед, когда Юра на очередной его звонок открыл дверь.

— Чего этого? — раздраженно спросил Юра.

— Водочки? Ты не против?

На душе было слишком пасмурно, чтобы возражать, и Юра пропустил соседа в квартиру.

— Где ты водку взял-то? — спросил он, ставя на стол рюмки.

— Купил. — На лице Сашка отразилось безмерное удивление глупому вопросу.

— У тебя же денег не было.

— Так я ж у Витальевны одолжил, — еще больше удивился вопросу Сашок и наполнил рюмки.

— Ты же говорил, что для участкового…

— Пошел он, поганка!.. Ему и так хватит. У меня воровать нечего, значит, и охранять нечего. А балконную дверь я себе укреплю. Еще и сигнализацию поставлю.

Минут через двадцать Сашок, пошатываясь, удалился и вернулся еще с одной бутылкой. Разговор пошел о наболевшем.

— Сашок, а что ты думаешь обо всем этом? — спросил Юра.

— О чем?

— О моратории.

— О беззаконии? — Сашок был неумолимо точен в определениях.

Юра кивнул.

— Ты веришь президенту? — уточнил он свой вопрос.

Сашок, пьяно оттопырив нижнюю губу, отрицательно покрутил головой:

— Это нужно им, чтобы преступники расслабились и себя открыли.

— Думаешь?

— Точно. А иначе какой смысл? Смотри, что творится. Сегодня меня на улице чуть не застрелили — случайно. Нет, смысл может быть только один: чтобы преступники обнаружились.

— Да. Пятнадцать лет назад я тоже так думал — и теперь на бобах.

Сосед ничего не ответил.

— Это последний шанс. — Юра смотрел в пространство перед собой и как будто сам с собой разговаривал.

— Зачем тебе, Юра?

Юра с удивлением посмотрел на соседа. Тот был трезвее, чем он думал.

— Понимаешь, это шанс для тех, кто не успел тогда. Вот ты можешь купить нефтяную скважину?

— На что она мне?

— Если тебе уже все по фигу, то хотя бы затем, чтобы на твоих детей в школе не показывали пальцем и не говорили, что у них папа — нищий. Чтобы после школы они могли спокойно поступить в институт, пусть не в Америке, но хотя бы здесь. Чтобы они не комплексовали перед своими девчонками, потому что Вася Пупкин может сводить их в ресторан, а они — нет.

Сашок помрачнел.

— И однажды сын у тебя спросит, — продолжал Юра, — «Папа, а почему у Васи Пупкина есть, а у меня нету, почему Вася Пупкин может, а я нет, почему ему можно, а мне нельзя? Разве у меня папа — не самый лучший, не самый сильный, не самый умный, не самый богатый?»

— Наше дело маленькое, — угрюмо ответил сосед.

— Все зависит от тебя.

— Ничего от меня не зависит. — Сашок уже не злился, в его пьяном голосе чувствовались философские интонации.

— Что-то еще зависит. Помнишь, ты мне говорил, что сейчас даже мастерскую не откроешь, потому что все бумажки не соберешь?

— Да уж, пожарным дай, милиции дай, санэпидемконтролю дай, налоги, лицензии. И, главное, как можно сделать деньги без денег?

— Вот тебе дали еще один шанс.

— Э-эх, — потянулся Сашок. Он не был настроен на то, чтобы поддерживать эту тему, но Юре хотелось перед кем-то выговориться.

— Понимаешь, Сашок, надо дергаться. Пока есть силы, надо дергаться.

— Висельник тоже дергается. Сначала.

— При чем здесь висельник? — Юра вспомнил слышанное от Ильи сравнение. — Вот представь: две амебы… Знаешь, кто такие амебы?

— За амеб. — Сашок поднял полную рюмку.

— Это одноклеточные. Простейшие микроорганизмы. Может быть, наши предки. Так вот, если взять двух амеб, и вокруг нет пищи… Какая выживет?

— Хитрая?

— Нет. Выживет та, которая больше двигается. Пускай вслепую, наобум, но двигается. У нее больше шансов. Она может натолкнуться на пищу. Та, которая не дергается, не натолкнется уж точно. Понял, Саша? Надо дергаться. Даже когда нет пищи. Надо дергаться. Это касается и людей. Закон один.

— Сунь пальцы в розетку — будешь дергаться.

— Нет, Сашок, ты не понимаешь…

— Тут не дергаться надо. Надо, чтобы не было совести.

— Согласен! — горячо поддержал его раскрасневшийся от духоты и алкоголя Юра. — Если взять двух: у одного есть совесть, у другого нет, то лучше при прочих равных устроится тот, у кого ее нет. У него не будет никаких… оков.

— У амебы?

— При чем здесь… Помнишь, Илья учил: «Забудь о совести — и ты станешь другим человеком». Сейчас я понимаю, как он прав.

— Да что мне твой Илья — такая же сука, как все…


Ночью Юра видел один и тот же сон: как будто под микроскопом двигались полупрозрачные амебы, яростно дергая хвостиками. Утром он был преисполнен готовности действовать. Надо было придумать как.

Подойдя к зданию, где находился его мелкооптовый магазин, Юра увидел пожарные машины и толпу людей. Выяснилось, что ночью магазин горел, пожарные приехали по вызову жильцов дома — магазин был в подвале жилого дома. Милиция пока не приезжала, подвал никто не опечатывал. Позже выяснилось, что магазин ограбили — взяли кассу. Книги подожгли, чтобы замести следы. Директор через знакомых нашел бандитов, с которыми уже давно не общался. Приехали несколько бритоголовых шайб, почесали репы и сказали, что «концов не найти», а следов из-за пожара, наверное, тоже, работали скорее всего новички, которых никто не знает. Посоветовали обратиться в милицию. До вечера все сотрудники пересчитывали уцелевшие книги, сушили промокшие, раскладывали все по полкам, подсчитывали ущерб.

Голодный и пропахший гарью Юра возвращался домой поздно вечером. В вагоне метро людей было немало.

— Всем на пол!!! — вдруг раздался крик и в подтверждение серьезности намерений сразу прозвучал выстрел. В замкнутом помещении вагона звук был похож на оглушающий хлопок.

Пачкаться на полу не хотелось, но и спорить с обладателями оружия — тем более.

— На пол — живо! Не оглядываться!

Нехотя опускаясь на пол, Юра заметил троих, размахивающих пистолетами парней лет двадцати в черных куртках.

— Всем выложить бумажники, быстрее! — прозвучало новое требование. Вслед за этим раздался женский голос и крик боли. Похоже, ребята кого-то торопили пинками. — Бумажники на пол — рядом с собой!

Один шел впереди — собирал бумажники, передавая второму, который бросал их в полиэтиленовый пакет. Третий шел сзади, не отвлекаясь на товарищей, с пистолетом в руке, контролируя пассажиров.

— Бумажник, живо! — снова прозвучал крик, и через несколько секунд снова раздался выстрел. Юра, медливший с кошельком, выложил его.

Собрав за две минуты свою добычу, налетчики перерезали кабель, соединявший кнопку вызова с кабиной машиниста. Поезд затормозил у станции.

— Всем сидеть! Никому не выходить! Выйдете на следующей! — крикнул один из грабителей.

На станции в вагон вошли еще два пассажира. Ребята в черных куртках выскочили из вагона перед самым отправлением. Никто из пассажиров не отважился вызвать машиниста или хотя бы дернуть стоп-кран. Вошедшие ничего не заметили.

На следующий день после работы Юра остался дежурить в магазине. Ему был оставлен пистолет и дано строгое указание никуда не отлучаться.

Просидев взаперти до двенадцати, Юра решил сходить к ближайшему ларьку — что-нибудь купить из еды. Он взял с собой пистолет и закрыл дверь на ключ. На улице было безлюдно, и даже у метро, где светился огнями круглосуточный магазин, народу против обыкновения не было.

Возвращаясь и уже повернув во двор, он увидел несколько темных фигур за деревьями. Одна из них отделилась и подошла к нему.

— Закурить не будет? — спросила фигура ломающимся голосом подростка.

— Не курю.

— А ну стой! Деньги есть?

Юра не остановился, но и не ускорил шаг. Трое сорвались с места и побежали за ним. Юре хватило несколько секунд, чтобы развернуться, выставить перед собой пистолет и крикнуть: «Стоять!»

Ребята застыли на месте. Теперь, в свете фонаря, было видно, что им лет по шестнадцать.

Юра приказал им лечь, сделал несколько шагов боком и, оглядываясь, пошел в контору.

Съев купленные консервы и запив их бутылкой пива, он подумал, что теперь можно было бы и вздремнуть, но спать не хотелось. Он чувствовал себя на удивление бодрым и готовым к какому-нибудь действию. Возбуждение после случившегося сменилось какой-то нервозной радостью, что он сумел так легко отделаться от малолетних бандитов. Он закурил, выпил вторую бутылку пива, сунул пистолет за пояс брюк под курткой и вышел на улицу.

Юра бродил по безлюдным переулкам, чтобы успокоиться. Навстречу не попадалось ни одной живой души, лишь у какого-то подъезда встретилась парочка влюбленных, которая при виде его поспешила скрыться за дверью.

При нем был пистолет. Другой такой случай, если и представится, то не раньше, чем через неделю. «Надо действовать», — говорил он себе. Юра представлял, как рядом с ним останавливается роскошная иномарка, из нее выходит новый русский, он кладет его на капот и требует выложить кошелек.

Через час на входе в темный двор перед Юрой действительно медленно проехала иномарка. Юра поспешил за ней и увидел, как она остановилась у подъезда и погасила фары. Юра ускорил шаг, стараясь идти в тени деревьев. Сердце вырывалось из груди и, казалось, теплым комком подскакивало к горлу, мешая дышать.

— Стоять, — негромко сказал Юра вышедшему из машины человеку, наводя на него пистолет. — Руки на крышу.

— Ты чего? — спросил человек.

— Руки на крышу. Стреляю.

Мужчина повернулся к машине и положил руки на крышу.

— Расставить ноги! — Фраза показалась ему неудачной. — Ноги на ширину плеч! — скомандовал он. — Шире! — и ударил человека по ноге. Обыскать он его не решился — тот мог выбить оружие. — Бумажник и все деньги — на крышу!

Мужчина сунул руку во внутренний карман.

— Медленнее! — Юра волновался.

— Мужик, — робко заговорил стоявший звездочкой человек, — оставь права, они в бумажнике.

К такому повороту он был не готов.

— Ладно, сейчас.

Стараясь держать жертву в поле зрения, Юра раскрыл бумажник. В отделении для денег лежали сотенная купюра и несколько десяток.

— А где деньги? — недоуменно спросил Юра у нового русского.

— У меня нет денег.

— Где деньги, говорю?! — Юра ткнул предпринимателя дулом в спину.

— Мужик, откуда у меня деньги, я водитель. Можешь посмотреть, я по доверенности езжу. Отпусти, а?

— Твою мать! — сказал Юра и, засунув обратно бумажки, бросил кошелек на капот. Кошелек скользнул и упал на землю.

— Счастливо, — сказал Юра и пошел прочь от водителя.

После неудачной попытки ограбления Юра вернулся в свой магазин, закрылся изнутри и устроился на диване, от которого попахивало дымом. Первоначальное накопление не спорилось. «Нужен план», — с этой мыслью Юра заснул.


Над планом Юра думал три дня. Купив несколько газет с объявлениями и предложениями, он прикидывал, что, если продать квартиру, но решил, что время для продажи не лучшее — не будет ни квартиры, ни денег. Старая мебель спросом не пользовалась. Дачи у него не было. Была еще возможность под квартиру взять кредит, но Юра отбросил эту мысль. В конце концов, он понял, что период первоначального накопления не годится для того, чтобы находить деньги законным путем.

Юра пролистал отдел «Услуги». Большинство объявлений было однотипным: «Секс», иногда по старинке «Интим-услуги», «Девочки», «Отдых», «Сауна», «Тайский массаж»… В одной из газет Юра наткнулся на большой раздел «Магия». Здесь многочисленные потомственные знахарки, колдуньи и ведьмы снимали сглаз, порчу, делали отворот-приворот и тому подобное. Дребедень. Взгляд остановился на объявлении: «Ищу потерянные вещи».

«Гениально! — оценил Юра предложение. — Над этим надо подумать».

С рабочего телефона он набрал номер, где сулили отыскать потерянное. Его заверили, что обязательно найдут, если он придет в офис прорицателя. Юра записал адрес. В семь часов вечера он стоял перед квартирой с железной дверью в многоэтажном доме на окраине Москвы и нажимал на звонок.

Дверь ему открыл невысокий седой мужчина лет пятидесяти в потрепанном костюме и темной рубашке.

— Вы по поводу кражи? — спросил он, пришепетывая.

— Ограбления. Я вам звонил.

— А да, помню-помню. Проходите.

Юра оказался в небольшой типовой квартире. В прихожей висела еще зимняя одежда, потемневшие обои были поцарапаны, пахло пережаренным салом.

— Это и есть ваш офис?

— Да. Как у Шерлока Холмса. — Мужчина слишком жизнерадостно и вместе с тем заискивающе засмеялся. — Он тоже принимал клиентов дома.

— А где доктор Ватсон?

— А доктор Ватсон мне не нужен. Пока справляюсь. Проходите, пожалуйста.

Хозяин проводил Юру в комнату. Обстановка здесь тоже не отличалась роскошью, но в глаза сразу бросились какие-то дипломы, висевшие в рамочках на стенах, старинный пистолет, также висевший на стене, несколько удостоверений, зачем-то приклеенных к обоям, копии фотографий из рубрики «Их разыскивает милиция» — бандитские лица в фас и профиль.

— Располагайтесь, — пригласил хозяин, указывая на старое кресло у журнального столика, и сел в такое же напротив. После этого извлек откуда-то длинную курительную трубку и стал набивать ее табаком.

— Это тоже досталась от Холмса?

— Так