КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Мориарти (fb2)


Настройки текста:



Энтони Горовиц Мориарти

Моему другу Мэтью Маршу

и в память о Генри Марше,

1982–2012


Из лондонской «Таймс», 24 апреля 1891 года


ТРУП В ХАЙГЕЙТЕ

Полиция не даёт объяснений по поводу особо зверского убийства, совершённого на Мертон-лейн, в обычно тихом и спокойном районе Хайгейта. Покойный, мужчина лет двадцати пяти, был убит выстрелом в голову, но особый интерес у полиции вызвал тот факт, что его руки до наступления смерти были связаны. Ведущий следствие инспектор Лестрейд склонен полагать, что эта ужасная смерть — разновидность казни и может иметь отношение к недавним беспорядкам на улицах Лондона. Жертвой, по словам Лестрейда, стал некий Джонатан Пилгрим, американец, который остановился в частном клубе в Мейфэйре и, видимо, приехал в английскую столицу по делам. Скотленд-Ярд связался с американским посольством, но пока выяснить адрес убитого и найти его родственников не удалось. Следствие продолжается.

ГЛАВА 1 РЕЙХЕНБАХСКИЙ ВОДОПАД

Кто-нибудь верит в историю у Рейхенбахского водопада? Сколько о ней было написано! Но, как мне кажется, во всех случаях отсутствовала одна важная составляющая — конечно же, истина. Взять, к примеру, «Журналь де Женев» и Рейтер. Их материал я прочитал от корки до корки — нелёгкий труд, потому что и там и там изложение до боли сухое, как и в большинстве европейских публикаций, словно новости они пишут по обязанности, а читатели никого не интересуют. Что же я узнал из этих сообщений? Что Шерлок Холмс и его заклятый враг профессор Джеймс Мориарти встретились — и оба нашли свою смерть. С тем же успехом речь могла идти о столкновении двух машин на дороге — столько страсти вложили в свою прозу эти два уважаемых печатных органа. Даже от заголовков разило скукой.

Но более всего меня озадачивает то, как описал эти события доктор Джон Ватсон. Его подробный рассказ об этой истории опубликован в журнале «Стрэнд магазин»: с той минуты, когда вечером 24 апреля 1891 года кто-то постучал в дверь его врачебного кабинета и до завершения его поездки в Швейцарию. Я в восхищении снимаю шляпу перед мастерством хроникёра, описавшего приключения, подвиги, быт и каждодневные действия великого детектива. Сидя за своей улучшенной моделью пишущей машинки «Ремингтон номер 2» (естественно, американское изобретение) и начиная этот грандиозный труд, я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что мне едва ли удастся соперничать с доктором Ватсоном в точности и увлекательности изложения, чему он остался верен до самого конца. В то же время я спрашиваю себя: как он мог до такой степени всё исказить? Ведь в этом деле столько очевидных нестыковок, что на них обратил бы внимание самый безмозглый комиссар полиции! Роберт Пинкертон говорил, что ложь — это как дохлый койот. Падаль — чем дольше лежит, тем больше смердит. И он бы наверняка сказал: от истории с Рейхенбахским водопадом за милю разит дерьмом.

Прошу простить, если вам кажется, что я слегка перегибаю палку, но мой рассказ — вот это повествование — начинается именно с Рейхенбаха, и всё последующее описание едва ли покажется связным, если не изучить факты, причём самым внимательным образом. Следующий вопрос: а кто, собственно говоря, я такой? Вы же должны знать, в чьей компании оказались. Позвольте сказать вам, что меня зовут Фредерик Чейз, я старший следователь детективного агентства Пинкертона в Нью-Йорке, в Европе оказался в первый и, вероятнее всего, последний раз в жизни. Внешность? Вообще говоря, человеку трудно описать себя самого, но скажу откровенно — красавцем себя никогда не считал. Волосы чёрные, глаза — тускло-карие. Худощав, за сорок, достаточно нахлебался за свою нелёгкую жизнь. Холост, о чём, к сожалению, можно судить по моему гардеробу, местами заметно обветшавшему. Если в комнате соберётся дюжина мужчин, я открою рот в последнюю очередь. Уж такой я человек.

Я оказался в Рейхенбахе через пять дней после столкновения, которое стало известно миру как «Последнее дело Холмса». Ничего «последнего», как нам теперь известно, в этом деле не было, и на многие вопросы только предстоит дать ответ.

Итак, начнём с самого начала.

Шерлок Холмс, самый выдающийся на нашей планете детектив-консультант, бежит из Англии, потому что опасается за свою жизнь. Доктор Ватсон, который знает этого человека лучше, чем кто-либо и который не позволит сказать дурного слова в его адрес, вынужден признать: Холмс в это время далёк от своей лучшей формы, крайне измотан из-за сложного положения, в котором оказался и на которое никак не может повлиять. Стоит ли его за это винить? За одно утро на него напали как минимум трижды. Сначала на Уэлбек-стрит мимо него пронёсся и чуть не сбил запряжённый парой лошадей фургон. Потом его едва не ударил по голове упавший или брошенный с крыши кирпич на Вир-стрит. А прямо у входа в жилище Ватсона его караулит какой-то вооружённый дубинкой и готовый пустить её в ход ражий детина. Разве удивительно, что Холмс решил бежать из страны?

Да, удивительно. Других вариантов тоже хватало, и я просто не могу представить, что было у мистера Холмса на уме, как при чтении рассказов о его приключениях я никогда не мог угадать, чем кончится та или иная история, какой бы эта концовка ни оказалась. Во-первых, с чего бы он взял, что на континенте он будет в большей безопасности, чем в непосредственной близости от своего дома? Лондон — это сплетённый из человеческих жизней густой клубок, город, который Холмс знает изнутри, где у него, по собственному признанию, есть много комнат («пять небольших пристанищ», по словам Ватсона) в разных частях Лондона, и адреса известны только ему.

Он мог изменить внешний облик. Собственно, он и так его изменил. На следующий день, когда Ватсон появляется на вокзале Виктория, он замечает пожилого итальянского священника, который беседует с носильщиком. Потом священник входит в вагон и садится рядом с Ватсоном, между ними завязывается разговор, и только через несколько минут Ватсон понимает: рядом с ним его друг. Холмс выглядит настолько убедительно, что вполне мог бы следующие три года играть роль католического священника, и никто ничего бы не заподозрил. Он мог бы легко обосноваться в итальянском монастыре. Падре Шерлок… Это бы выбило его врагов из седла. Вполне возможно, его бы оставили в покое и позволили найти время для других увлечений, например, для разведения пчёл.

Но Холмс срывается с места и отправляется в путешествие, которое никак нельзя назвать продуманным, и просит Ватсона составить ему компанию. Зачем? Даже самый безмозглый преступник сообразит: куда поедет один, туда, скорее всего, поедет и другой. Не будем забывать, что в нашем случае речь идёт о преступнике отнюдь не рядовом, это мастер своего ремесла, которого сам Холмс страшится и которым в то же время восхищается. Я не допускаю и мысли о том, что он мог недооценить Мориарти. Здравый смысл подсказывает мне: его намерения были иными.

Вот маршрут Шерлока Холмса: Кентербери, Ньюхейвен, Брюссель, Страсбург, и на всём этом пути за ним идёт слежка. В Страсбурге он получает уведомительную телеграмму от лондонской полиции: вся шайка Мориарти обезврежена. Но эта информация оказывается ложной. Одной ключевой фигуре удалось проскользнуть сквозь расставленные сети, впрочем, этот образ едва ли следует признать верным: такая крупная и жирная рыба, как полковник Себастьян Моран, к этим сетям даже не приближалась.

Кстати говоря, полковник Моран, лучший снайпер Европы, агентству Пинкертона был хорошо известен. К концу карьеры его знали все правоохранительные службы планеты. Когда-то он прославился тем, что за одну неделю в Раджастане пристрелил одиннадцать тигров — этот результат вызвал зависть у других охотников и ненависть у членов Королевского географического общества. Холмс называл его вторым самым опасным человеком в Лондоне, тем более что побудительным мотивом для него были исключительно деньги. К примеру, он убил выстрелом в голову весьма почтенную вдову миссис Абигайл Стюарт, когда та играла в бридж в гостинице «Лодер», лишь по одной причине: оплатить свои карточные долги в клубе «Багатель кард». Любопытно, что когда Холмс читал телеграмму от лондонской полиции, Моран находился от него в какой-нибудь сотне ярдов, мирно попивая травяной чай на гостиничной террасе. Что ж, этим двоим вскоре предстояло встретиться.

Из Страсбурга Холмс перебирается в Женеву и неделю путешествует по заснеженным холмам и симпатичным деревушкам в долине Роны. Эту интерлюдию Ватсон характеризует словом «наслаждение» — с моей точки зрения, это слово вряд ли уместно в сложившихся обстоятельствах, и нам остаётся только восхищаться тем, как эти два близких друга получают удовольствие от общения даже в столь нелёгкий час. Холмс всё ещё опасается за собственную жизнь, к тому же опять едва не становится жертвой несчастного случая. Он идёт по тропинке вдоль озера Добензее, любуясь на безмятежную стальную гладь воды — и вдруг с горы над его головой срывается валун. Местный гид уверяет его, что подобное в здешних краях случается, и я склонен ему поверить. Я ознакомился с картами, проверил расстояния и пришёл к выводу: враг Холмса его заметно опередил и уже ждёт его прибытия. Так или иначе, Холмс убеждён, что на него совершено очередное нападение, и проводит остаток дня в состоянии крайнего возбуждения.

Наконец, он добирается до деревни Мейринген на реке Аар и вместе с Ватсоном останавливается в «Энглишер хоф», небольшой гостинице, хозяин которой — бывший официант гостиницы «Гросвенор» в Лондоне. Именно этот человек, Петер Штайлер, предлагает Холмсу посетить Рейхенбахский водопад, и некоторое время швейцарская полиция подозревает его в том, что он подкуплен Мориарти, — это сразу позволяет нам сделать вывод об уровне следственной работы швейцарской полиции. Скорее всего, они получили категорическое распоряжение: найти снежинку в альпийском леднике. Я остановился в этой гостинице и лично разговаривал со Штайлером. Сказать, что он ни в чём не виноват — мало. Это простолюдин, чьи интересы ограничены горшками и сковородками (по сути, хозяйкой гостиницы была его жена). Пока мир не постучал к нему в дверь, Штайлер и понятия не имел, кем был его знаменитый гость, и на известие о смерти Холмса отреагировал весьма своеобразно: а не назвать ли в его честь их фирменное фондю?

Разумеется, он посоветовал Холмсу сходить на Рейхенбахский водопад. Было бы странно, если бы такого совета не последовало. Этот водопад давно известен туристам и любителям романтических приключений. В летние месяцы вдоль поросшей мхом тропинки там и сям можно увидеть с полдюжины художников, пытающихся запечатлеть талые воды ледника Розенлау, которые обрушиваются в каньон с высоты четырёхсот метров. Но эти попытки не приносят успеха. В этом мрачном месте ты чувствуешь присутствие неких сверхъестественных сил, перед которыми робеют пастель и масляные краски художников, за исключением разве что самых великих. В Нью-Йорке я видел работы Чарлза Парсонса и Эмануэля Лойце — может, они и смогли бы с этими силами справиться. Казалось, ты присутствуешь при конце света… эдакий вечный апокалипсис — грохочет вода, паровой завесой поднимаются брызги, птицы в испуге улетают прочь, вязнут в тумане лучи солнца. Скалы, что берут в кольцо этот яростный шквал, искромсаны, обветрены и несут на себе печать столетий. Некоторая любовь Шерлока Холмса к мелодраме здесь проявила себя в полной мере. Где, как не здесь, сыграть финальную сцену, да ещё такую, которая, подобно самому водопаду, будет эхом вибрировать в грядущих веках.

Дальше начинаются странности.

Какое-то время Холмс и Ватсон стоят, глядя на удивительное явление природы, и уже собираются продолжить путь, но тут их удивляет своим появлением пухленький блондин лет четырнадцати от роду. Их удивление понятно. На парнишке — традиционный швейцарский костюм, плотно облегающие брюки убраны в гетры, доходящие почти до колен, белая рубашка, свободного покроя красный жилет. Обо всём этом написали многие (включая Ватсона), но даже при том, что я плохо разбираюсь в тонкостях жизни на европейском континенте, такой наряд мне кажется слегка нелепым. Всё-таки это Швейцария, а не водевиль в королевском театре. По-моему, парнишка перестарался.

Как бы то ни было, он утверждает, что пришёл из «Энглишер хоф». Там заболела женщина и по какой-то причине не хочет, чтобы её осматривал швейцарский доктор. Так говорит этот мальчик. Как бы вы поступили на месте Ватсона? Отказались бы верить в эту маловероятную историю и никуда не пошли или оставили своего друга — в самый неподходящий момент, да ещё и в месте, которое наводит ужас само по себе? О швейцарском подростке, кстати говоря, никто ничего больше не писал — хотя нам с вами вскоре предстоит с ним встретиться. Ватсон высказывает предположение, что мальчик работает на Мориарти, но больше нигде о нём не вспоминает. Сам же Ватсон снимается с места, чтобы быстро оказать помощь несуществующему пациенту, — поступок великодушный, но необдуманный до крайности.

Прежде чем Холмс объявится снова, пройдут три года — для нашего повествования важно помнить, что, в общем и целом, все эти годы считалось, что Холмс мёртв. И лишь много времени спустя он даст объяснение случившемуся (о чём рассказывает Ватсон в «Пустом доме»), и хотя по долгу службы мне довелось прочитать много объяснительных записок, они редко содержали в себе такое нагромождение невероятных совпадений. Однако, таково изложение Холмса, и, видимо, мы должны принять его на веру.

Итак, Холмс утверждает: едва Ватсон ушёл, на узкой тропке, огибающей водопад, появился профессор Джеймс Мориарти. Эта тропка резко обрывается, и версия о том, что Холмс пытался спастись бегством, не выдерживает критики… Тем более, что — отдадим Холмсу должное — такое вряд ли пришло бы ему в голову. Этот человек всегда смотрел опасности в лицо, будь-то ядовитая змея, жуткая отрава, способная лишить тебя рассудка или чудовищная псина, которую спустили с поводка на болотах. Говоря откровенно, многие поступки Холмса приводили меня в замешательство, но бегство в их число не входило никогда.

Мужчины обмениваются репликами. Холмс просит разрешения оставить записку для своего старого друга, и профессор Мориарти соглашается. Этот факт можно считать достоверным — предсмертная записка Холмса является одним из самых ценных экспонатов читального зала Британской библиотеки в Лондоне, где я видел её собственными глазами. Но после того как правила хорошего тона были соблюдены, мужчины кинулись друг на друга, и это была скорее не драка, а совместный акт самоубийства: каждый был полон решимости увлечь другого в бурлящую водную стихию. Возможно, так оно и было. Тем не менее, у Холмса в запасе оказалось секретное оружие. Он владеет приёмами баритсу. Я никогда не сталкивался с этой разновидностью боевых единоборств, но знаю, что это — изобретение британского инженера, оно объединяет в себе элементы бокса и джиу-джитсу. И вот Холмс это оружие применяет.

Мориарти такого не ожидал. Поступательная сила выбрасывает его за край обрыва, и с жутким криком он летит в бездну. Холмс видит, как он ударяется о скалу и исчезает в бурных водах. Сам Холмс цел и невредим. Простите, но не кажется ли вам, что в этой схватке есть нечто, вызывающее недоверие? Задайте себе вопрос: а зачем вообще Мориарти понадобилась эта дуэль? Благородное геройство в духе стародавних времён — вещь замечательная (хотя я ещё не встречал преступника, наделённого этим качеством), но ради какой цели ему надо было подвергать себя такой опасности? Ведь он вполне мог бы достать пистолет и расстрелять противника в упор?

Допустим, это странно, но дальнейшее поведение Холмса уже просто необъяснимо. Недолго думая, он решает использовать происшедшее для имитации собственной смерти. Он взбирается на скалу позади тропинки и прячется там вплоть до возвращения Ватсона. Понятно, что так не будет отпечатков второй пары ног, которые могли бы навести на мысль о том, что Холмс выжил. Но какой в этом смысл? Профессор Мориарти мёртв, британская полиция объявила, что все члены его шайки арестованы, — почему же он продолжает считать, что ему угрожает опасность? В чём тут его выгода? Лично я на месте Холмса поспешил бы вернуться в «Энглишер хоф», чтобы съесть там сочный венский шницель и отпраздновать победу бокалом невшательского вина.

Появляется доктор Ватсон, а с ним — несколько мужчин из гостиницы и местный полицейский по имени Гесснер. Холмс их видит, но не обнаруживает себя, хотя прекрасно понимает, в какое состояние повергает своего самого верного друга. Они находят письмо. Читают его, понимают, что делать здесь больше нечего, и дружно уходят. Холмс начинает спускаться со скалы, и тут события приобретают ещё один неожиданный и совершенно необъяснимый оборот. Оказывается, профессор Мориарти приехал на Рейхенбахский водопад не один. Холмс слезает по скале — что не просто само по себе, — и вдруг откуда ни возьмись появляется человек и пытается сшибить Холмса с его насеста, осыпая градом камней. Этот человек — полковник Себастьян Моран.

Но какого дьявола он здесь делает? Он был свидетелем схватки между Холмсом и Мориарти? Но тогда почему не попытался помочь своему? И где его знаменитое ружьё? Или величайший в мире снайпер случайно оставил его в поезде? Ни Холмс, ни Ватсон, да вообще никто не дал разумного ответа на вопросы, которые даже сейчас, когда я стучу по клавишам моей машинки, кажутся неизбежными. И, начав их задавать, я уже не могу остановиться. Я словно уношу ноги от преследователей, моя коляска мчит во весь опор по Пятой авеню, не тормозя на перекрёстках.

Это почти всё, что нам известно об истории у Рейхенбахского водопада. А теперь пришло время моего рассказа, он начинается через неделю после описанных событий, когда три человека собрались в усыпальнице церкви Святого Михаила в Мейрингене. Один из них — детектив-инспектор из Скотленд-Ярда, знаменитой штаб-квартиры британской полиции. Его зовут Этелни Джонс. Второй — я.

Третий человек высок ростом, худощав, у него выпуклый лоб и запавшие глаза, которые, наверное, взирали на мир с холодной злобой и коварством — когда в них теплилась жизнь. Но сейчас эти глаза остекленели, угасли. На нём костюм с воротником-стойкой и длинный сюртук. Человека этого выловили в Рейхенбахском ручье, на некотором удалении от водопада. Левая нога сломана, на плече и голове другие серьёзные раны, но причина смерти — утопление. Руки скрещены на груди, местный полицейский нацепил на кисть бирку. На ней написано имя: Джеймс Мориарти.

Именно из-за него я проделал долгий путь до Швейцарии. Судя по всему, я опоздал.

ГЛАВА 2 ИНСПЕКТОР ЭТЕЛНИ ДЖОНС

— Вы уверены, что это именно он?

— Лично я — абсолютно, мистер Чейз. Но отложим в сторону мои личные убеждения и рассмотрим доказательства. Его внешний облик и обстоятельства, при которых он здесь оказался, вполне соответствуют имеющимся в нашем распоряжении фактам. И если это не Мориарти, мы обязаны спросить себя, кто же это, каким образом он умер, и где же тогда сам Мориарти.

— Найдено только одно тело.

— Да. Бедный мистер Холмс… Лишиться права быть похороненным по-христиански, уйти в мир иной в сопровождении близких… Но одно можно сказать наверняка. Имя его будет жить. И в этом — утешение.

Этот разговор происходил в промозглом и мрачном церковном подвале, куда не доходили тепло и свежесть этого весеннего дня. Инспектор Джонс стоял рядом со мной, склонившись над утопленником и крепко сцепив руки за спиной, словно боялся подхватить какую-нибудь заразу. Его тёмно-серые глаза внимательно оглядели труп сверху донизу и остановились на ногах, одна из которых потеряла ботинок. Судя по всему, Мориарти отдавал предпочтение вышитым шёлковым носкам.

Мы встретились недавно, в полицейском участке Мейрингена. Я был искренне удивлён: зачем крошечной деревушке, застрявшей посреди швейцарских Альп, где пасутся козлы и произрастают лютики, свой полицейский участок? Но, как я уже говорил, деревушка эта — туристическая достопримечательность, сюда недавно подвели железнодорожную ветку, и, видимо, число путешественников в этих краях постоянно растёт. Дежурных в участке было двое, оба в тёмно-синей форме, они стояли за деревянной стойкой, делившей переднюю комнату на части. Одним из них был злополучный сержант Гесснер, которого вызвали на водопад, и я сразу понял, что он с большей радостью занимался бы потерянными паспортами, железнодорожными билетами, дорожными указателями… чем угодно, но никак не таким серьёзным делом, как убийство.

На моём языке они почти не говорили, и мне пришлось объясняться с помощью снимков и заголовков из английской газеты, которую я захватил с собой именно для этой цели. Я сказал: из воды в низовьях Рейхенбахского водопада вытащили тело — могу ли я на него посмотреть? Но эти швейцарские полицейские наотрез мне отказали — так часто поступают люди в форме, наделённые ограниченной властью. Перебивая друг друга и вовсю размахивая руками, они дали мне понять, что ждут какого-то старшего по званию, который едет из самой Англии, и все решения будет принимать он. Я сказал, что проделал куда более долгий путь, что прибыл по очень серьёзному делу, — но их это не интересовало. Извините, майн херр. Мы ничем не можем помочь.

Я достал часы и взглянул на них — уже одиннадцать, половина утра прошла впустую, неужели ждать придётся всё утро? Но в эту минуту входная дверь открылась, шеей я почувствовал лёгкий ветерок, обернулся — и в дверном проёме увидел мужской силуэт на фоне утреннего света. Не говоря ни слова, человек вошёл в комнату, и я увидел, что он чуть моложе меня, ближе к сорока, тёмные волосы гладко зачёсаны на лоб, спокойные серые глаза внимательно изучают всё, что попадает в поле зрения. Что-то в этом человеке заставляло относиться к нему серьёзно. Когда такой входит в комнату, его приход не остаётся незамеченным. На нём был коричневый повседневный костюм и расстёгнутое, свободно висевшее на плечах светлое пальто. Было заметно, что недавно он серьёзно переболел и сбавил в весе. Одежда ему была чуть велика, а на исхудавшем лице лежал отпечаток бледности. Он опирался на палку из розового дерева со странной и изысканной серебряной ручкой. Он подошёл к стойке и в поисках опоры облокотился на неё.

— Konnen Sie mir helfen? — спросил он. По-немецки он говорил без труда, но совершенно не следил за акцентом, словно слова были ему хорошо известны, но он никогда не слышал, как они звучат. — Ich bin Inspector Athelney Jones von Scotland Yard.

Он окинул меня коротким взглядом, отметил для себя моё присутствие и как бы отложил этот факт в папку для дальнейшего пользования, в остальном оставив меня без внимания. Однако, услышав его имя, полицейские сразу встрепенулись.

— Джонс. Инспектор Джонс, — затараторили они. Он достал своё рекомендательное письмо, которое они приняли, раскланиваясь и улыбаясь, попросили его немного подождать — им нужно зарегистрировать его приезд в журнале, — удалились в заднюю комнату и оставили нас вдвоём.

Игнорировать друг друга было невозможно, и первым нарушил молчание он, переведя мне то, что недавно сказал полицейским.

— Меня зовут Этелни Джонс, — представился он.

— Я понял, что вы — из Скотленд-Ярда?

— Совершенно точно.

— А я — Фредерик Чейз.

Мы обменялись рукопожатием. К моему удивлению, его рука оказалась какой-то обмякшей, словно едва болталась на кисти.

— Красивое местечко, — продолжил он. — В Швейцарии мне бывать не доводилось. Я вообще за границей всего третий раз. — Он мимоходом оглядел мой квадратный чемодан — поскольку я нигде не остановился, пришлось принести его с собой. — Только что приехали?

— Час назад, — сказал я. — Полагаю, мы с вами ехали одним поездом.

— А цель приезда?..

Я помедлил с ответом. Для выполнения задачи, которая привела меня в Мейринген, помощь офицера британской полиции весьма важна, в то же время опережать события мне не хотелось. В Америке конфликты между агентством Пинкертона и официальными государственными службами случались нередко. Скорее всего, в Европе то же самое.

— Я здесь по частному делу… — заговорил я.

Эту реплику он встретил улыбкой, хотя в глазах, как мне показалось, мелькнула досада.

— Тогда, мистер Чейз, если позволите, я отвечу сам, — предложил он. На минуту он задумался. — Вы представляете агентство Пинкертона из Нью-Йорка, на прошлой неделе вы отправились в Англию в надежде выйти на след профессора Джеймса Мориарти. Он получил некое важное для вас сообщение, которое вы и надеялись у него найти. Известие о его смерти вас потрясло, и вы приехали прямо сюда. Кстати, я вижу, что вы невысокого мнения о швейцарской полиции…

— Погодите! — воскликнул я и вскинул руку. — Остановитесь! Вы за мной шпионите, инспектор Джонс? Вы разговаривали с моим начальством? Британская полиция действует за моей спиной и вмешивается в мои дела — это никуда не годится…

— Можете не беспокоиться, — произнёс в ответ Джонс всё с той же странной улыбкой. — Всё, что я вам сказал — это результат моих наблюдений за вами здесь, в этой комнате. Если желаете, могу кое-что добавить…

— Что ж, давайте.

— Вы живёте в старом доме, на третьем или четвёртом этаже. Вам кажется, что ваша компания могла бы делать для вас больше, ведь вы там — один из лучших следователей. Вы не женаты. К сожалению, путешествие через океан не доставило вам большого удовольствия, и не только потому, что погода на второй или третий день пути была ужасной. Вы считаете, что вся ваша поездка- пустая затея. Надеюсь, впрочем, что это не так.

Он замолчал, а я уставился на него, будто увидел впервые.

— Почти всё, что вы сказали — правда, — проскрипел я. — Но как, чёрт возьми, вам это удалось? Не представляю и с интересом выслушаю ваши объяснения.

— Всё очень просто, — ответил он. — Я бы даже сказал, элементарно. — Последнее слово он выделил, будто оно имело какой-то особый смысл.

— Легко вам так говорить. — Я глянул на дверь, отделявшую нас от двух швейцарских представителей власти. Сержант Гесснер разговаривал по телефону. Я слышал через дверь его отрывистые реплики. — Прошу вас, инспектор Джонс, расскажите, откуда вы всё это взяли?

— Пожалуйста. Но хочу предупредить: после объяснения всё это вам покажется до боли очевидным. — Он перенёс вес тела на палку, пытаясь выбрать позу поудобнее. — Что вы американец, ясно по тому, как вы говорите и как одеты. В частности, ваш полосатый жилет с четырьмя карманами в Лондоне так просто не найдёшь. Я обратил внимание на вашу манеру выражаться. Вы только что сказали «полагаю», тогда как любой англичанин скажет «думаю». Я не большой мастер определять район по акценту, но, по-моему, вы — с Восточного побережья.

— Родом я из Бостона, — подтвердил я. — А сейчас живу и работаю в Нью-Йорке. Пожалуйста, продолжайте!

— Когда я вошёл, вы смотрели на часы, и хотя частично они были прикрыты вашими пальцами, я совершенно чётко увидел на корпусе гравировку: глаз, а под ним слова: «Мы никогда не спим». Разумеется, это символ детективного агентства Пинкертона с головным подразделением, если не ошибаюсь, в Нью-Йорке. Вы прибыли именно оттуда — об этом говорит наклейка нью-йоркского порта на вашем чемодане. — Он ещё раз глянул на мой чемодан, который я поставил под фотографией какого-то хмурого типа, видимо, местного забулдыги. — Что касается вашего презрительного отношения к швейцарской полиции — с какой ещё стати вам смотреть на свои часы, когда вон на стене висит прекрасно работающий часовой механизм? Понятно, что особой помощи местная полиция вам не оказала.

— Опять всё верно, сэр. Но откуда вам известно, что меня интересует профессор Мориарти?

— Что ещё могло заставить вас приехать в Мейринген? Готов биться об заклад — до событий прошлой недели вы об этой богом забытой деревушке и слыхом не слыхивали.

— Но меня мог интересовать и Шерлок Холмс.

— Тогда вы наверняка остались бы в Лондоне и начали своё расследование с Бейкер-стрит. Здесь нет ничего, кроме трупа, и, кто бы он ни был, это, безусловно, не Холмс. Нет. Из Нью-Йорка вы, скорее всего, прибыли в Саутгемптон — это подтверждает экземпляр «Гемпширского эха», торчащий из правого кармана вашего пиджака. На газете стоит дата 9 мая, из чего следует, что вы купили её прямо в порту и были вынуждены сразу отправиться на континент. Что же вы там такого вычитали, почему помчались сюда? Установлена телефонная связь между Лондоном и Парижем? Отменили плату за учёбу в начальной школе? Не думаю. Конечно же, вы прочитали про Мориарти. — Он улыбнулся. — Странно, что я раньше вас не заметил. Вы же сами сказали, что мы наверняка приехали сюда одним поездом.

— Вы упомянули какое-то сообщение.

— Сам он вам ничего уже не скажет — он мёртв. Едва ли вы можете его опознать — в лицо его почти никто не знает. Поэтому вас, должно быть, интересует то, что могло быть у него при себе, это вы и хотите найти — письмо или какой-то свёрток из Америки. Возможно, именно это вы обсуждали с полицией, когда появился я.

— Я просил у них разрешить мне осмотреть тело.

— Могу добавить кое-что ещё.

— Насчёт путешествия через океан?

— Вам пришлось делить каюту с курильщиком.

— Откуда вы знаете?

— Ваши ногти и зубы позволяют предположить, что вы не курите, но от вас до сих пор сильно пахнет табаком. Это значит, что хотя начальство и отобрало вас для этой работы — всё-таки, вас отправили в далёкое путешествие, — но оплатить вам отдельную каюту оно не захотело. Едва ли плавание с курильщиком доставило вам большую радость.

— Не доставило.

— А тут ещё и непогода. — Он поднял руку, чтобы предварить мой вопрос. — У вас на шее неприятный порез — наверное, бриться во время качки не так просто.

Я громко засмеялся.

— Инспектор Джонс, — сказал я, — я человек простой. Если чего-то и добился, то исключительно старанием да тяжёлой работой. С подобными методами не сталкивался никогда и понятия не имел, что британских инспекторов полиции таким обучают.

— Если и обучают, то не всех, — мягко возразил Джонс. — Но мне довелось пройти хорошую школу, что правда, то правда.

— И последнее. Вы не объяснили, откуда вам известно моё семейное положение и условия жизни в Нью-Йорке.

— Обручального кольца не носите, что само по себе ещё не доказательство, но, уж вы меня извините, жена не отпустит мужа в дорогу с такими пятнами на манжетах и в туфлях со сбитыми каблуками. Что до вашего жилища, это опять же вопрос наблюдательности и дедукции. Ткань на правом рукаве вашего пиджака изрядно износилась. Как это могло произойти? Вы каждый день преодолеваете несколько лестничных пролётов, и правая рука трётся о металлической поручень. На службе у вас, скорее всего, есть лифт. А в старом многоквартирном доме его может и не быть.

Он умолк и всем телом опёрся на свою палку — видимо, столь длинный монолог его утомил. Я же смотрел на него с нескрываемым восхищением и так бы и простоял ещё какое-то время, но дверь внезапно открылась, и в комнату снова вошли два швейцарца. Они быстро заговорили по-немецки, и хотя смысла я не уловил, но по их дружелюбному тону понял: они готовы отвести человека из Скотленд-Ярда туда, где лежит тело. Так оно и оказалось. Джонс выпрямился и направился к двери.

— Одну минуту, — обратился я к Джонсу. — Я знаю, инспектор Джонс, у вас есть свои инструкции, но не исключено, что я окажусь вам полезным. Всё, что вы мне сказали — это был удивительный спектакль — чистая правда. Я хотел встретиться с Мориарти из-за письма, которое было написано три недели назад и может иметь серьёзные последствия для вас и для меня. Вы правы, я не могу опознать Мориарти, но я, по крайней мере, должен осмотреть тело — это крайне важно.

Человек из Скотленд-Ярда сделал паузу, рука стиснула набалдашник палки.

— Вы понимаете, сэр, что я должен следовать приказам, полученным от моего начальства.

— Даю слово никоим образом не вмешиваться.

Двое швейцарцев уже нас ждали. Джонс принял решение и кивнул.

— Er kommt mit uns. — Он повернулся ко мне. — Можете идти с нами.

— Большое спасибо, — поблагодарил я. — Даю слово — вы об этом не пожалеете.

Мы оставили мой багаж в полицейском участке и пошли через деревню, по главной улице, мимо хаотично разбросанных домиков. Всю дорогу Джонс и Гесснер негромко говорили по-немецки. Наконец, мы добрались до церкви Святого Михаила, диковинного сооружения с ярко-красной крышей и приземистой колокольней. Полицейский отпер нам дверь, шагнул в сторону, и мы вошли внутрь. Оказавшись у алтаря, я склонил голову, но инспектор Джонс моему примеру не последовал. Мы спустились на один пролёт вниз, к подвалу, и Джонс дал понять, что дальше мы идём вдвоём. Уговаривать Гесснера не пришлось. Даже среди церковной прохлады с её мощными каменными стенами легко улавливался запах смерти.

Тело я вам уже описал. При жизни лежавший перед нами человек был необычайно высок, хотя и слегка сутуловат. В воображении возникал образ библиотекаря или лектора в университете, каковым, собственно говоря, Джеймс Мориарти когда-то и был. На нём был чёрный старомодный костюм, прилипший к телу, подобно водорослям, — видимо, одежда была ещё мокрой. Люди умирают по-разному, но ужаснее всех покойников выглядит утопленник. Плоть вздулась, покрылась какой-то мерзкой коркой. Цвет не поддавался описанию.

— Мы не можем наверняка сказать, что это Мориарти, — заметил я. — Вы были правы, когда сказали, что я не могу его опознать. А вы?

Джонс покачал головой.

— Я никогда его не видел. И никто из моих сослуживцев — тоже. Всю жизнь Мориарти прожил в тени, играя в добродетель. Возможно, помочь вам сумеет доктор Ватсон, хотя я в этом сомневаюсь. Так или иначе, он уже в Лондоне. Но с уверенностью могу сказать вот что: этот человек — возраста Мориарти. Одежда на нём, безусловно, английская. Видите карманные часы? В серебряном корпусе, ясно читается надпись: «Джон Майерс, Лондон». Сюда он приехал не за тем, чтобы любоваться природой. Он умер в то же время, что и Шерлок Холмс. Возникает вопрос: разве это может быть кто-то ещё?

— Труп обыскали?

— Да, местные полицейские проверили карманы.

— И ничего не нашли?

— Монеты. Носовой платок. Больше ничего. А что вы надеялись найти?

Этого вопроса я ждал и ответил без колебаний. Я знал, что от этого ответа зависит всё, как минимум, моё ближайшее будущее. Даже сейчас я вижу эту картинку как бы со стороны — мы стоим в темноте церковного подвала, а перед нами лежит утопленник.

— Двадцать второго или двадцать третьего апреля Мориарти получил письмо, — объяснил я. — Написал его преступник, в агентстве Пинкертона хорошо известный, опасный злодей, ровня Мориарти. Это было приглашение встретиться. И хотя Мориарти, судя по всему, мёртв, я надеялся найти письмо либо на теле, либо там, где он жил.

— То есть, вас интересует не Мориарти, а этот другой?

— Да, я здесь из-за него.

Джонс снова покачал головой.

— По дороге сюда сержант Гесснер мне кое-что рассказал. Полиция уже навела справки и выяснить, где он остановился, не смогла. Возможно, он устроился в деревушке по соседству, но если так, наверняка под вымышленным именем. То есть искать его следы мы можем только здесь. А почему вы думаете, что письмо может быть при нём?

— Возможно, я пытаюсь ухватиться за соломинку, — сказал я. — Впрочем, почему «возможно»? Я как раз пытаюсь ухватиться за соломинку. Но у этих людей — свои методы… Иногда они узнают друг друга с помощью знаков или символов. Само письмо могло служить паролем, и тогда Мориарти держал бы его при себе.

— Если хотите, давайте обыщем тело ещё раз.

— Мне кажется, это необходимо.

Задача оказалась не из приятных. Тело, холодное, насквозь пропитанное водой, совершенно не воспринималось как нечто, имеющее отношение к человеку, и когда мы его стали переворачивать, казалось, что плоть отслаивается от костей. Одежда была скользкой от донного ила. Я хотел нашарить карман пиджака, но оказалось, что рубашка выбилась из брюк, и рука моя коснулась мёртвой белой кожи. Не сговариваясь, мы поделили зоны поиска: я занялся верхней частью тела, а Джонс — нижней. Как и полицейские до нас, мы не нашли ничего. Карманы были пусты. Если в них что-то и было, кроме упомянутых Джонсом монет и платка, бурные воды Рейхенбахского водопада грубо всё изъяли. Мы работали молча. Наконец я откинулся назад, с трудом сдерживая рвотный рефлекс.

— Ничего нет, — подытожил я. — Вы были правы. Пустая трата времени.

— Минутку. — Джонс что-то заметил. Его внимание привлекли стёжки у нагрудного кармана, и он ощупал пиджак покойника.

— Я смотрел, — заметил я.

— Дело не в кармане, — сказал Джонс. — Посмотрите на шов. Откуда взялись эти стёжки? Их сделали позже. — Он потёр ткань между пальцами. — Возможно, что-то есть под подкладкой.

Я подался вперёд. Он был прав. Линия стежков тянулась на пару дюймов ниже кармана.

— У меня есть нож, — сказал я. Я достал складной нож, который всегда при мне, и передал его моему новому другу.

Джонс вставил остриё в шов и начал мягко подсекать нитки. Я следил за его действиями — в итоге ткань была вспорота. В пиджаке покойника оказался тайный карман — и в нём что-то было! Джонс извлёк на свет сложенный вчетверо лист бумаги. Он тоже намок и мог бы расползтись на кусочки, но Джонс проявил крайнюю деликатность. Держа листок на лезвии, он положил его рядом с телом. Потом аккуратно развернул, и нашим взорам предстала страничка, написанная почерком, которой вполне можно было принять за детский.

Мы наклонились над страничкой. Вот что мы прочитали:


ХоЛмС, БЕзУСлОвНо, БЫЛ НЕ иЗ ТЕХ, С кЕм тРуДно уЖиТьСЯ. ОН Вёл РаЗмерЕнНЫй ОБРАз жизни и оБЫЧНО бЫл ВЕРен сВоИм ПРИВыЧКАМ. реДкО КогДа Он ЛОЖИлся спаТъ ПОсЛе ДЕСЯти вЕЧЕРа, а пО Утрам, кАК ПРМИЛО, УСПеВАл ПоЗаВтраКать и уЙТИ, nOKа Я ещё ВаЛяЛСя В посТЕЛи. ИнОгДА оН прОсИжИВаЛ цеЛЫЙ ДеНь В лабоРАТОРии, иНоГда в аНатомИчке, А пОрой ухОДил ГуЛяТЬ, ПРИЧём этИ ПРоГуЛКИ, вИДимО, ЗАВОДИлИ ЕГО В СаМыЕ ГЛУХие ЗаКОулКи ЛОНдона. ЕГо ЭНергии НЕ быЛо ПРЕДелА, КОгДа НА нЕГО нАХОдИЛ РабоЧиЙ сТиХ.


Если Джонс и был разочарован, то вида не подал. Но это было не то письмо, которое я надеялся увидеть. Казалось, извлечь из него практическую пользу нет никакой возможности.

— Что вы об этом думаете? — спросил он.

— Я… Не знаю, что и сказать. — Я перечёл текст ещё раз. — Но этот отрывок мне знаком, — продолжил я. — Конечно, знаком. Это из повести доктора Джона Ватсона. Перепечатано из «Липпинкотт магазин»!

— Пожалуй, это всё же напечатали в «Битонс Крисмас Эннуал», — поправил меня Джонс. — В «Этюде в багровых тонах». Но менее загадочным письмо от этого не становится. Вы, как я понимаю, рассчитывали найти что-то другое.

— Во всяком случае, никак не это.

— Да, чрезвычайно любопытно. Но мы торчим здесь очень долго. Предлагаю выбраться из этого мрачного места и подкрепить силы бокалом вина.

Я окинул лежащий на плите труп прощальным взглядом, повернулся — и вместе мы поднялись к выходу из церкви.

ГЛАВА 3 ПОЛНОЧНАЯ ВАХТА

Этелни Джонс снял комнату в «Энглишер хоф» и предложил мне последовать его примеру. Туда мы и направились, простившись со швейцарскими полицейскими, прошли через всю деревню, на безоблачном небе вовсю сияло солнце, а воздух наполняла безмятежная тишина, если не считать звука наших шагов да вялого звяканья колокольчиков на овцах и козах, что паслись в холмах неподалёку. Джонс погрузился в собственные мысли, размышляя о бумаге, которую мы нашли в кармане утопленника. За каким чёртом Мориарти понадобился отрывок из записок о Шерлоке Холмсе для поездки в Швейцарию, да ещё зашитый в подкладку пиджака? Он пытался таким образом предугадать мысли своего противника перед их встречей у Рейхенбахского водопада? Или это всё-таки было то самое сообщение, ради которого я переплыл океан и оказался в Швейцарии? Может быть, текст содержит какой-то тайный смысл, нам обоим не известный? Джонс не задал мне эти вопросы, но его явно занимали именно они.

Гостиница оказалась маленькой и уютной, с резными фигурами в деревянных стенах, с увитыми цветами окнами… типичный швейцарский сельский домик, воплощение заветной мечты рядового английского официанта. К счастью, комната для меня нашлась, и слуга был отправлен в полицейский участок за моим багажом. У лестницы мы с Джонсом расстались. В руке он держал пресловутый листок.

— С вашего позволения я хотел бы вникнуть в это поглубже, — сказал он.

— Надеетесь отыскать в нём какую-то логику?

— По крайней мере, смогу его внимательно изучить, а там… Кто знает?

Он явно устал. Дорога от полицейского участка была не слишком долгой, но вкупе с разрежённым горным воздухом она его совершенно измотала.

— Разумеется, — согласился я. — Вечером увидимся?

— Давайте вместе поужинаем. В семь вас устроит?

— Очень даже устроит, инспектор Джонс. Помимо всего прочего, я смогу прогуляться к знаменитому Рейхенбахскому водопаду. Никогда не думал, что попаду в Швейцарию, тем более, в эту деревушку… Здесь прелестно… Словно попал в сказку.

— Можете поспрашивать о Мориарти. В местных гостиницах он не останавливался, но вполне мог снять комнату в частном доме. Возможно, до встречи с Холмсом его кто-то видел.

— Я думал, швейцарская полиция уже со всеми поговорила.

— Унтер-офицер Гесснер? Чудесный человек, делает всё, что в его силах. Но походить по деревне и поспрашивать — лишним не будет.

— Хорошо. Я всё сделаю.

Я последовал его совету и прогулялся по деревне, поговорил с местными жителями, знавшими мой язык… не сказать, что их было много. Хотя два слова — Шерлок Холмс — понимали все. Стоило упомянуть его имя, как люди становились серьёзнее, глаза загорались. Такой человек посетил Мейринген — это необыкновенно, он здесь закончил свои дни — вообще не укладывается в голове. Все были готовы помочь. Увы, Мориарти никто из них не видел. Незнакомцы комнату на ночлег не снимали, ни у них, ни у соседей. Им нечего было мне предложить, кроме ломаного английского и сочувствия. В итоге я вернулся в собственный номер. Подумал и решил, что на водопад не пойду — это, самое малое, час пути. На самом деле я не мог думать об этом месте без содрогания… И что я там узнаю нового? Ровным счётом ничего.



Вечером мы с Этелни Джонсом пошли подкрепиться, и я с удовольствием отметил, что выглядит он лучше. Нас ждал радующий глаз гостиничный ресторанчик — столы рядышком друг с другом, на стенах — головы животных, в огромном для такого помещения камине бушует огонь. Впрочем, в этом был свой смысл — с наступлением темноты с гор прилетали потоки холодного воздуха и вихрились над деревней. Всё-таки был только май, а мы находились на высоте две тысячи футов. Гостей в ресторане было лишь несколько человек, и мы выбрали столик поближе к камину, чтобы нашей беседе никто не мешал.

К нам подошла невысокая женщина с покатыми плечами, я отметил платье-фартук, рукава с буфами, шейный платок. Она поставила перед нами корзинку с хлебом и пинту красного вина в кувшине, после чего представилась: Грета Штайлер, швейцарская жена нашего английского хозяина.

— Сегодня только суп и жареное мясо, — сообщила она на отличном английском — вот бы и ужин был такой! — Муж на кухне один, и вам повезло, что народу сегодня немного. А так и не знаю, как бы управились.

— А где ваш повар? — спросил Джонс.

— Поехал навестить мать в Розенлау. Что-то ей нездоровится. Уж неделю как должен был вернуться, а всё нет и нет — а ведь проработал у нас пять лет! А тут ещё эта история у водопада — полиция и детективы замучили расспросами. Жду не дождусь, когда в Мейрингеме всё станет, как прежде. Нам столько внимания не надо.

И она умчалась прочь. Я налил себе немного вина, а Джонс отказался и наполнил свой стакан водой.

— Ну, что письмо… — начал я. С той минуты, как мы сели за стол, я с трудом сдерживал себя — удалось ли ему что-то выяснить?

— Думаю, мне удастся внести некоторую ясность, — ответил Джонс. — Для начала скажу: похоже, это и есть сообщение, которое вас интересует. Оно явно написано американцем.

— Откуда вам это известно?

— Я внимательно изучил бумагу — она мелованная, содержащая древесную массу, и, значит, весьма вероятно — американского происхождения.

— А содержание?

— Сейчас мы к этому подойдём. Но прежде, как мне кажется, нам нужно заключить соглашение. — Джон поднял свой бокал. Покрутил его, и я увидел, что в жидкости отражается каминный огонь. — Я здесь представляю британскую полицию. Как только нам стало известно о смерти Шерлока Холмса, мы решили, что обязаны кого-то отправить на место происшествия, хотя бы из вежливости. Вы, конечно, знаете, что он часто нам помогал. А уж всё, что связано с профессором Джеймсом Мориарти, для нас представляет естественный интерес. Происшедшее у Рейхенбахского водопада выглядит достаточно очевидным, но, как любил выражаться Холмс, тут явно идёт какая-то игра. Ваше присутствие здесь и ваши слова о том, что Мориарти был связан с кем-то из американского преступного мира…

— Не с кем-то, сэр. С его главарём.

— Вполне возможно, что у нас с вами есть общие интересы и нам нужно работать рука об руку, но должен вас предупредить: обычно Скотленд-Ярд к сотрудничеству с иностранными детективными агентствами, особенно частными, относится весьма сдержанно. Это не всегда идёт на пользу делу, но так заведено. Отсюда следует: прежде чем докладывать о таком развитии событий начальству, я должен быть полностью в курсе дела. Короче, я прошу вас рассказать всё о себе и о событиях, которые привели вас сюда. Можно на условиях конфиденциальности. Но решить, как мне действовать дальше, я могу только исходя из того, что именно вы мне расскажете.

— Я охотно расскажу вам всё, инспектор Джонс, — заверил я его. — Не буду скрывать: мне очень нужна любая помощь, которую вы и британская полиция сможете оказать. — Я умолк, потому что к столу с двумя мисками дымящегося супа с клёцками — именно так она назвала кусочки теста, плававшие в густой бурой жидкости — подошла фрау Штайлер. Пахло блюдо лучше, чем выглядело, и, воодушевлённый запахом варёного цыплёнка и трав, я начал свой рассказ.

— Я уже говорил, что родился в Бостоне, моему отцу принадлежала весьма уважаемая юридическая фирма на Корт-сквер. Из воспоминаний детства я помню семью, правильную во всех отношениях, у нас было несколько слуг и чернокожая няня — Тилли, — которую я обожал.

— Вы были единственным ребёнком?

— Нет, сэр. У меня был старший брат, Артур, на несколько лет меня старше, и мы никогда не были близки. Отец состоял в Бостонской республиканской партии и проводил много времени в окружении единомышленников, они исповедовали ценности, которые привезли из Англии и которые, как им казалось, отличали их от остальных, как своего рода элиту. У них были свои клубы: «Сомерсет», «Миопия» и многие другие. Моя мама, к сожалению, не могла похвастаться отменным здоровьем и много времени проводила в постели. В результате, близости с родителями у меня не было, мы слишком редко виделись, видимо поэтому в отроческом возрасте я стал буянить и в конце концов оставил отчий дом при обстоятельствах, о которых сожалею до сих пор.

Мой брат к тому времени уже работал в компании отца, и предполагалось, что по отцовским стопам пойду и я. Но особых склонностей к праву у меня не было. Учебники мне казались сухими и порой совершенно невразумительными. К тому же у меня были свои планы. Трудно сказать, что именно пробудило во мне интерес к преступному миру… возможно, рассказы, которые я прочитал в «Музее Роберта Мерри». Это был журнал, который в нашем квартале читали все дети. Один случай помню особенно отчётливо. Мы были прихожанами баптистской церкви на Уоррен-авеню. Службу никогда не пропускали, и это было единственное место, где мы собирались всей семьёй. Так вот, когда мне только исполнилось двадцать, стало известно, что церковный служитель, некто Томас Пайпер, совершил несколько изуверских убийств…

— Пайпер? — Глаза Джонса сузились. — Это имя мне знакомо. Его первой жертвой была девочка…

— Верно. Об этом много писали за пределами Америки. Но лично я — хотя все, кто ходили в эту церковь, были в ярости, — должен признаться: меня будоражила сама мысль о том, что такой злодей спокойно скрывался среди нас. Я часто видел его в длинной чёрной мантии, на лице всегда добродетельная улыбка. Если в таких преступлениях виновен он, кого же тогда среди нас можно считать вне подозрений?

Тогда я и нашёл своё призвание в жизни. Сухой мир юристов — это не для меня. Я хочу быть детективом. Про Пинкертонов я слышал. Уже тогда слава о них гремела по всей Америке. Через несколько дней после того, как скандальная история стала достоянием гласности, я сказал отцу: хочу ехать в Нью-Йорк, чтобы работать в агентстве Пинкертона.

Я перевёл дыхание. Джонс смотрел на меня пристальным взглядом, который мне стал хорошо знаком, и я понимал: он взвешивает каждое моё слово. Свою подноготную я раскрывал ему без восторга, однако, понимал: на меньшее он не согласится.

— Отец мой был человеком спокойным, очень воспитанным, — продолжил я. — За всю жизнь он ни разу не повысил на меня голоса, но в тот день сорвался. Для него, человека рассудительного и здравого, работа полицейского и детектива (разницы между одним и другим он не видел) была чем-то низким, достойным презрения. Он умолял меня изменить решение, но я отказался. Мы повздорили, кончилось тем, что я уехал с несколькими долларами в кармане и растущим страхом — по мере того как родительский дом исчезал из вида, — что совершаю жуткую ошибку.

Я сел в поезд до Нью-Йорка. Трудно передать, что я чувствовал, когда вышел из здания Центрального вокзала, известного как «Гранд-сентрал-терминал». Я попал в город необычайного изобилия и отвратительной нищеты, поразительного изыска и немыслимого разврата, и эти полюсы находились так близко, что для перехода с одного на другой было достаточно повернуть голову. Я добрался до Нижнего Ист-сайда, и увиденное там напомнило мне о Вавилонской башне, потому что там проживали поляки, итальянцы, евреи, цыгане, все говорили на своём языке и соблюдали собственные обряды. Даже запахи на тамошних улицах были для меня в новинку. Детство моё затянулось, я жил под постоянной опекой — и вот подлинный мир наконец-то предстал передо мной.

Снять комнату труда не составило — на каждом многоквартирном доме висело объявление. Первую ночь я провёл в крохотной тёмной смрадной комнатке без мебели, если не считать малюсенькой печки и керосиновой лампы… скажу честно, что не чаял, когда наступит рассвет.

Поначалу я хотел пойти работать в нью-йоркскую полицию, думал, наберусь опыта, как страж закона, а уж потом предложу свои услуги агентству Пинкертона, но вскоре понял, что такие действия обречены на провал. Рекомендательных писем у меня не было. Не было и связей, никаких выдающихся достижений за мной не числилось, а без всего этого меня просто не пустят на порог. При этом полиция была оснащена из рук вон плохо, пышным цветом цвела коррупция. А знаменитое детективное агентство «Всевидящее око» разве станет связываться с неоперившимся юнцом? Был только один способ это проверить. Я явился прямо к ним и попросил взять меня на работу.

Мне повезло. Алан Пинкертон, самый знаменитый детектив в Америке и основатель детективного агентства, недавно скончался, и бразды правления перешли к его сыновьям, Роберту и Джонатану. Они открыли новые филиалы в Нью-Йорке и Чикаго и как раз подыскивали новобранцев. Вы удивитесь, но опыт работы в полиции необходимым условием не был. Скорее, наоборот. Среди полицейского начальства в Америке много таких, кто постигал азы профессии в агентстве Пинкертона. Честность, неподкупность, надёжность… Вот какие качества принимались во внимание, и я проходил собеседование вместе с обувщиками, учителями, виноторговцами, и все они надеялись расти вместе с агентством. И молодость мою никто не считал за минус. Выглядел я вполне пристойно. Неплохо разбирался в законах. В итоге меня взяли на должность оперативника по особым заданиям, с испытательным сроком, оплатой два доллара и пятьдесят центов в день плюс жильё и стол. Работать приходилось допоздна, и мне дали понять: если окажется, что я отсутствую, меня тут же уволят. Но я дал себе зарок — такого не случится.

Прервавшись на минуту, я помешал ложкой суп. Неожиданно в дальнем углу ресторана кто-то в голос засмеялся, видимо, собственной шутке. Мне вдруг пришло в голову, что так громогласно хохотать могут только немцы — едва ли это соответствует истине. Я возобновил свой монолог.

— Буду ближе к делу, мистер Джонс, история моей жизни едва ли вас волнует.

— Напротив, я слушаю её с большим интересом.

— Что ж, тогда просто скажу, что работу мою оценили весьма высоко, и по прошествии лет я заметно вырос по службе. Замечу также, что я вернулся в Бостон и помирился с отцом, хотя полностью он так меня и не простил. Несколько лет назад он умер, практику свою оставил моему брату, а мне — небольшую сумму денег. Лишними они не оказались — я не жалуюсь, но труд мой всегда оплачивался скромно.

— Насколько мне известно, высоким вознаграждением стражи закона не могут похвастаться ни в одной стране, — возразил Джонс. — Могу добавить, что доходы от преступной деятельности куда выше. Впрочем, прошу меня извинить. Я вас прервал.

— Я расследовал дела о мошенничестве, убийствах, пропавших без вести, подделках, ограблениях банков… всего этого в Нью-Йорке хватает. Не скажу, что пользуюсь теми методами и обладаю той удивительной проницательностью, какие утром показали вы. Но я настойчив, действую дотошно. Бывает, прочтёшь сотню свидетельских показаний и только тогда наткнёшься на противоречие, которое и приведёт тебя к истине. Именно благодаря этим качествам я часто добивался успеха, и меня замечало начальство. Позвольте рассказать вам об одном деле, которое мне доверили весной 1889 года. Тогда мне не было об этом известно, но именно благодаря тому делу я сегодня оказался здесь.

У нас был клиент, Джонатан Ортон, президент компании «Вестерн Юнион». Он пришёл к нам, потому что кто-то стал подключаться к их линиям связи, и на нью-йоркскую фондовую биржу начали поступать совершенно ложные, вредные сведения — с разрушительными последствиями. Несколько крупных компаний оказались на грани банкротства. Потери инвесторов составляли миллионы. Председатель горной компании в Колорадо, получив подобное сообщение, пошёл в спальню и застрелился. Ортон полагал, что это дело рук исключительно злокозненного и хладнокровного шутника. На то, чтобы докопаться до истины, у меня ушло три месяца, не счесть, сколько людей я опросил. Как выяснилось, мы имели дело с изощрённым и ранее не известным видом хищения. Синдикат брокеров с Уолл-стрит скупал акции пострадавших компаний, естественно, по бросовым ценам. Таким путём им удалось сделать огромные деньги. Эти действия требовали смелости, воображения, хитрости, кто-то сколотил большую команду талантливых преступников. Мы в агентстве Пинкертона сразу поняли: ничего подобного в нашей практике до сих пор не встречалось. В итоге нам удалось арестовать всю шайку, но главарь, человек, воплотивший этот преступный план в жизнь, от нас ускользнул. Звали его Кларенс Деверо.

Вы должны понять, что Америка — страна ещё молодая, поэтому во многих отношениях далёкая от цивилизации. Я был поражён масштабами беззакония вокруг меня, когда приехал в Нью-Йорк, хотя в душе ожидал чего-то подобного. Ведь не будь агентство Пинкертона востребовано, вряд ли ему удалось бы добиться такого успеха? Вокруг здания, в котором я жил, гнездились бордели, игорные дома и питейные заведения, там собирались преступники и в открытую хвастались своими подвигами. Я уже говорил о мастерах подделывать бумаги и деньги, о налётчиках на банки. Сюда следует добавить и хулиганов, из-за которых было опасно появляться на улице в вечернее время, и карманников, которые нагло творили своё грязное дело прямо средь бела дня.

Преступники были повсюду. Тысяча воров. Две тысячи проституток. Но — можно сказать, по счастью, — все они были разрозненны, никак не организованы, почти всегда действовали в одиночку. Разумеется, были исключения. Джим Данлэп и Боб Скотт возглавляли организацию, известную как «Кольцо» — она грабила банки по всей стране и похитила громадную сумму, три миллиона долларов. Были взломщики сейфов — «медвежатники», время от времени они явно действовали по чьей-то указке. Другие шайки — «Мёртвые кролики» или «Парни из Бауэри» появлялись и быстро исчезали. Были «Убойные ублюдки» из Балтимора. Я читал досье на всех этих бандитов. Но Кларенс Деверо оказался первым, кто увидел преимущества разветвлённой преступной сети, с собственным кодексом поведения, собственной чётко прописанной иерархией. Впервые мы услышали о нём в связи с делом «Вестерн Юнион», но в то время он уже был известен как наиболее одарённый и удачливый преступник своего поколения.

— Именно из-за этого человека вы здесь, — уточнил Джонс. — Он автор письма, посланного профессору Мориарти?

— Полагаю, что так.

— Прошу вас, продолжайте.

Я ещё не попробовал стоящий передо мной суп. Джонс не спускал с меня пристального взгляда. Это был странный ужин, два иностранца в швейцарском ресторане, ни тот ни другой не прикоснулись к пище. У меня пропало ощущение времени — сколько я уже веду свой рассказ? Тьма за окном загустела, в камине потрескивали поленья, пламя пыталось вырваться из дымохода.

— Я к этому времени дослужился до начальника оперативной службы, — продолжил я. — И арестовать Деверо Роберт Пинкертон поручил мне лично. В моём распоряжении была целая бригада: три следователя, кассир, секретарь, две стенографистки и посыльный, — и она получила название «Полночная вахта», потому что мы работали столько, сколько требовали обстоятельства. Наш кабинет в подвальном закутке был завален корреспонденцией, а на всех четырёх стенах, да так, что самих стен не было видно, красовались «звезды» преступного мира. Нам присылали отчёты из Чикаго, Вашингтона и Филадельфии, и мы методично пропахивали сотни страниц. Работа была изнурительная, но к началу этого года стало вырисовываться лицо… Даже не лицо, а присутствие лица.

— Кларенс Деверо.

— Я даже не знаю, подлинное ли это имя. Его никто не видел. Каких-то рисунков или фотографий нет. Говорят, что ему лет сорок, в Америку он приехал из Европы, он из зажиточной семьи, человек обаятельный, хорошо воспитанный и с филантропическими наклонностями. Да, не вздрагивайте. Мне доподлинно известно, что он даёт большие деньги приюту нью-йоркских сирот и дому бездомных. Он учредил стипендию в Гарвардском университете. Он был среди первых жертвователей на строительство Метрополитен-опера.

При этом, поверьте, во всей Америке нет человека, чьё влияние окрашено столь зловещими красками. Кларенс Деверо — преступник, которому нет равных, в высшей степени беспощадный и безжалостный, перед которым трепещут и работающие на него злодеи, и жертвы, чьи жизни он разрушил. Его безнравственности и порочности нет предела. Собственно, он вынашивает и проводит свои планы в жизнь с таким удовольствием, что возникает мысль: этот человек совершает свои преступления не столько ради возможной прибыли, сколько ради потехи. В конце концов, денег у него куры не клюют. Он актёр, который работает на публику, фокусник из цирка, который приносит беду любому, к кому прикоснётся, он везде оставляет свои кровавые отпечатки.

Я внимательно слежу за ним. Я его преследую. Он олицетворяет собой всё, что мне глубоко омерзительно, что я считаю в высшей степени безнравственным, и если мне удастся положить конец его деяниям, я буду считать это венцом моей карьеры. Тем не менее, добраться до него я не могу. Иногда мне кажется, что ему известен каждый мой шаг, что он играет со мной в кошки-мышки. Кларенс Деверо действует с крайней осторожностью, скрывается под чужой личиной. Он не подставляется, не подвергает себя опасности. Он готовит преступление, скажем, ограбление банка, разбой, убийство, разрабатывает детали, собирает шайку исполнителей, забирает себе добычу… но сам к месту преступления даже не приближается. Он остаётся невидимкой. Впрочем, у него есть одна черта, которая, надеюсь, однажды позволит мне взять его под стражу. Говорят, ему свойственно странное психологическое состояние, называемое агорафобией — это жуткая боязнь открытого пространства. Он всегда остаётся в помещении и путешествует только в крытом экипаже.

Это не всё. Наши усилия позволили нам выйти на след трёх человек, которые знают, кто он, и которые наверняка на него работали, это его ближайшие приспешники и телохранители. Они во всём ему сопутствовали, все трое — закоренелые преступники. Двое из них — братья, Эдгар и Лиланд Мортлейки. Третий начинал по мелочи, был так называемым «платочным вором», но потом дорос до медвежатника и взломщика. Этого зовут Скотчи Лавелль.

— Что вам мешает их арестовать?

— Арестовывали, несколько раз. Все трое отмотали сроки в «Синг-Синге», но в последние годы вели себя тихо и не нарывались. Они сейчас респектабельные бизнесмены, и ничего на них у нас нет. Арестовывать их сейчас нет смысла. Полиция не раз их допрашивала, но нет силы, которая заставит их «расколоться». Это новая порода гангстеров, и в агентстве Пинкертона их опасаются больше всего. Они плевать хотели на закон. Себя они ставят выше закона.

— Вы с ними встречались?

— Я видел всех троих на некотором удалении через двустороннее зеркало. Я всегда считал, что знакомиться с ними лично незачем. Деверо прячет от меня своё лицо, и будет только справедливо, если я отвечу взаимностью. — Мимо нас прошла фрау Штайлер и положила в камин ещё одно бревно, хотя в ресторане и без того было жарко, как в сауне. Я дождался её ухода и приступил к последней части моего рассказа. — Два года мы безуспешно выслеживали Кларенса Деверо. Но несколько месяцев назад удача нам улыбнулась. Одного из моих молодых следователей звали Джонатан Пилгрим.

— Это имя мне известно, — пробормотал Джонс.

— Когда мы познакомились, ему было лет двадцать, этот полный энтузиазма вполне порядочный парень напомнил мне себя в его возрасте. Замечательный малый, приехал к нам с запада. Он отлично играл на виолончели, играл и в крикет. Однажды я видел, как он катал шары в Блумингдейлском парке. В девятнадцать лет он ходил по техасским равнинам за лошадиным табуном, довелось поработать и на ранчо, и на горных приисках… даже на речном судёнышке. Он влился в нашу нью-йоркскую команду и, действуя самостоятельно, умудрился выйти на Лиланда Мортлейка. Скажем так, старший из двух братьев питал слабость к видным парням, а Джонатан, с его соломенными волосами и горящими голубыми глазами, к таковым, несомненно, относился. Он стал секретарём Мортлейка и везде его сопровождал. Они вместе садились обедать. Вместе ходили в театр и в оперу, вместе толклись в барах. Так вот, в январе Мортлейк заявил, что перебирается в Лондон и хочет взять Джонатана с собой.

Нам предоставлялась великолепная возможность. Наш агент попадал непосредственно в шайку! Джонатан никогда не встречался с Деверо лично — как жаль, решить нашу задачу было куда бы проще, — но у него был доступ почти ко всей почте Мортлейка. Джонатан подслушивал разговоры, отмечал всех, кто приходил и уходил, подробно записывал всё, что имело отношение к деятельности шайки, хотя, разумеется, сильно при этом рисковал. Я тайно встречался с ним, в третью субботу каждого месяца, в «Хеймаркете» — это танцевальный зал на 30-й улице. Он сообщал мне всё, что стало ему известно.

И вот я узнал от него, что, хотя Кларенс Деверо держал в руках почти весь преступный мир Америки, ему этого оказалось недостаточно. Он стал обращать внимание на Англию. Вступил в переписку с неким профессором Джеймсом Мориарти, и они хотят создать, если так можно выразиться, трансатлантический союз. Можете себе такое представить, инспектор Джонс? Преступное братство охватывает своими щупальцами всю территорию от западного побережья Калифорнии и вплоть до самого сердца Европы! Всемирная конфедерация преступников. Два злых гения объединяют силы.

— То есть Мориарти был вам известен?

— Я о нём наслышан, вне всякого сомнения. К сожалению, Скотленд-Ярд не всегда идёт навстречу агентству Пинкертона, когда речь идёт о какой-то взаимопомощи, но у нас есть свои связи в нью-йоркской полиции, равно как и в бельгийской и французской. Мы всегда опасались, что в один прекрасный день Мориарти обратит свой взор на запад. В результате произошло нечто противоположное.

В начале года Скотчи Лавелль, Лиланд Мортлейк и Эдгар Мортлейк обосновались в Лондоне. С ними поехал и Джонатан и через несколько недель прислал нам телеграмму: к ним присоединился Кларенс Деверо. Именно этого мы и ждали. В Лондоне не так много сорокалетних богатых американцев. Его психологический портрет, если мы правильно его составили, тоже упростит задачу по его поискам. Наша «Ночная вахта» тут же взялась изучать списки пассажиров, переплывших океан из Америки в Европу в прошлом месяце. Эта задача была гигантской сама по себе, потому что пассажиры исчислялись сотнями, но мы надеялись наш список сузить. Если только Кларенс Деверо не нашёл способ перебраться в Европу по воздуху, он должен быть в этих списках, и, чтобы его отыскать, мы трудились, не покладая рук.

Во время этих поисков мы получили вторую телеграмму от Джонатана Пилгрима: он лично доставил письмо Мориарти, в котором назначалась встреча между ним и Деверо. Да! Наш агент лично встретился с Мориарти. Между ними состоялся разговор. Но на следующий день, прежде чем он успел рассказать нам, что именно произошло, случилась трагедия. Видимо, члены шайки его изобличили. Возможно, виной тому была его последняя телеграмма. Так или иначе, он был жестоко убит.

— Его связали, а потом застрелили. Я читал отчёт.

— Да, инспектор. Это было не столько убийство, сколько казнь. Нью-йоркские банды часто подобным образом мстят осведомителям.

— Тем не менее вы отправились за ним через океан.

— Я всё равно полагал, что Деверо будет легче найти в Лондоне, чем в Нью-Йорке, и если мне удастся вычислить встречу между Деверо и Мориарти, я убью двух зайцев сразу! Одним махом арестовать двух крупнейших преступников на планете — стоит рискнуть!

Можете представить моё состояние: я схожу на берег, впервые ступаю на английскую почву — и вижу газетные заголовки… Мориарти якобы мёртв! Это было 4 мая. Моей первой реакцией было приехать сюда, в Мейринген, неведомую мне деревушку в незнакомой мне стране. Зачем? Из-за письма. Если оно всё ещё у Мориарти, оно может вывести меня на Деверо. Мне даже пришло в голову, что Деверо может быть здесь, что, возможно, его присутствие как-то связано с тем, что произошло у Рейхенбахского водопада. В любом случае, какой смысл мне топтаться в Саутгемптоне? Я сел на ближайший поезд до Парижа. Потом добрался до Швейцарии, сегодня утром попробовал найти общий язык с местной полицией — и тут появились вы.

Я умолк. Набрасываться на суп было поздно — пока я рассказывал свою долгую историю, он окончательно остыл. Вместо этого я отхлебнул вина, ощутил на губах его терпкий привкус. Инспектор Джонс слушал мой затянувшийся рассказ с неослабным вниманием, словно кроме нас двоих в помещении никого не было. Я знал, что он не упустил ни одной мелочи, уловил все подробности и сумеет — если понадобится — записать всё почти слово в слово. Хотя ему это тоже далось не просто. Я уже понял, что этот человек предъявляет к себе самые жёсткие требования, но выполнить их может только благодаря упорству и силе духа. Казалось, он сам себе объявил войну.

— А ваш осведомитель, Джонатан Пилгрим — вам известно, где он остановился?

— Он снял комнату в клубе «Бостонец». Если не ошибаюсь, эта часть Лондона называется Мейфэйр. Если у него, как агента, и была слабость, она заключалась в его независимом характере. О себе он рассказывал очень мало, и, уверен, в этой комнате нам искать нечего.

— Как насчёт остальных? Братья Мортлейк, Лавелль…

— Насколько я знаю, они в Лондоне.

— Вы их видели. Знаете, как они выглядят. Можете через них добраться до Деверо?

— Они очень осторожны. Встречаются только тайно, за закрытыми дверьми. Телеграммы шлют только закодированные.

Джонс обдумал мои слова. Я смотрел, как пламя пожирает брёвна в камине, и ждал, когда он заговорит.

— Ваш рассказ чрезвычайно интересен, — произнёс он наконец. — Я готов предложить вам свою помощь. Хотя боюсь, что уже поздно.

— Почему?

— Мориарти мёртв — какой смысл этому Кларенсу Деверо оставаться в Лондоне?

— Ему может показаться, что для него это отличная возможность. Деверо ведь предлагал установить партнёрские отношения. А теперь, когда Мориарти нет, он может всё забрать себе. Унаследовать всю организацию, которой управлял Мориарти.

Эту идею Джонс отверг, как несостоятельную.

— Ещё до того как профессор Мориарти добрался до Мейрингена, мы арестовали почти всю его шайку, — заметил он. — А Шерлок Холмс оставил конверт с дополнительными нужными нам сведениями. Возможно, Кларенс Деверо и прибыл в Лондон в поисках делового партнёра, но он уже понял, что прокатился впустую. Боюсь, это же относится и к вам.

— А записка, что мы нашли в кармане Мориарти? Вы сказали, что она может внести какую-то ясность.

— Так и есть.

— Вы её расшифровали?

— Да.

— Что же вы молчите? Допустим, Мориарти больше нет, но ведь Кларенс Деверо очень даже есть, и если вы или я можем избавить мир от этого злодея, надо действовать без колебаний.

Джонс доел свой суп. Отодвинул тарелку, протёр стол, достал листок с текстом, развернул его и положил передо мной. Ресторан словно насторожился — или мне так показалось? Над столами проворные тени от горевших свечей стали темнее. Головы животных потянулись к нам, стараясь услышать наш разговор.

Я ещё раз прочитал отрывок — беспорядочная смесь заглавных и маленьких букв.

— Смысл неясен? — поинтересовался Джонс.

— Ни в малейшей степени.

— Давайте объясню.

ГЛАВА 4 ПИСЬМО


ХоЛмС, БЕзУСлОвНо, БЫЛ НЕ иЗ ТЕХ, С кЕм тРуДно уЖиТьСЯ. ОН Вёл РаЗмерЕнНЫй ОБРАз жизни и оБЫЧНО бЫл ВЕРен сВоИм ПРИВыЧКАМ. реДкО КогДа Он ЛОЖИлся спаТъ ПОсЛе ДЕСЯти вЕЧЕРа, а пО Утрам, кАК ПРМИЛО, УСПеВАл ПоЗаВтраКать и уЙТИ, nOKа Я ещё ВаЛяЛСя В посТЕЛи. ИнОгДА оН прОсИжИВаЛ цеЛЫЙ ДеНь В лабоРАТОРии, иНоГда в аНатомИчке, А пОрой ухОДил ГуЛяТЬ, ПРИЧём этИ ПРоГуЛКИ, вИДимО, ЗАВОДИлИ ЕГО В СаМыЕ ГЛУХие ЗаКОулКи ЛОНдона. ЕГо ЭНергии НЕ быЛо ПРЕДелА, КОгДа НА нЕГО нАХОдИЛ РабоЧиЙ сТиХ.


— Возможно, вам известно, что мистер Шерлок Холмс — автор монографии о шифрах и тайнописи, — начал Джонс. Страничка с текстом лежала между нами на белой скатерти. На время все мысли об ужине отошли на второй план.

— Нет, не известно, — ответил я.

— Я эту работу прочитал, как и всё, чем он щедро поделился с обществом. В этой монографии рассмотрено не менее ста шестидесяти форм закодированных сообщений и, что очень важно, методов, позволяющих подобные сообщения расшифровать. Вы наверняка читали рассказ доктора Ватсона «Пляшущие человечки».

— Да… Этот рассказ я помню.

— Речь там идёт о зашифрованных письмах, которые своей жене посылал некто Хилтон Кьюбит. Они были написаны с использованием фигурок, примитивных детских рисунков — пляшущих человечков. Но оказалось, что каждая фигурка представляет собой букву алфавита, и Холмс расшифровал текст с помощью дедуктивного метода, исходя из положения фигурки в предложении и частотности её применения.

— Прошу прощения, инспектор Джонс, но это не наш случай. Буквы здесь, насколько я могу судить, точно соответствуют опубликованному тексту доктора Ватсона. Разве что беспорядочное использование прописных букв…

— Как вы считаете, зачем автор представил свой текст таким странным образом?

— Ну, это очевидно, разве нет? Чтобы скрыть свой почерк!

— Думаю, дело не в этом. Ведь Мориарти знал, от кого это письмо. И никакой нужды скрывать свой почерк автору письма не было. Нет. По моему мнению, в сочетании заглавных и строчных букв и содержится разгадка, и ничего хаотичного тут нет. Достаточно взглянуть на этот текст, и сразу скажешь: он был написан медленно и методично. Обратите внимание, как сильно перо вдавлено в бумагу. Когда просто переписываешь текст — результат иной. Это попытка что-то сообщить Мориарти, но так, чтобы смысл письма остался тайным, попади оно в чужие руки.

— Вы хотите сказать, что это… шифр?

— Именно.

— И вам удалось сквозь него пробиться?

— Да, — кивнул Этелни, — методом проб и ошибок. Но я не ставлю это себе в заслугу. Первопроходцем был Холмс, я просто шёл по его следу.

— И что же здесь сказано? — Я ещё раз взглянул на страничку. — Что тут может быть сказано?

— Сейчас всё вам объясню, Чейз. Не хочу предвосхищать события, но мне кажется, что нас может объединить общая цель.

— Очень на это надеюсь.

— Замечательно. Вы верно заметили, что эти буквы сами по себе могут быть наполнены только тем смыслом, каким их наделил доктор Ватсон. Поэтому в нашем распоряжении есть только разбросанные в беспорядке строчные и прописные буквы. А если этот беспорядок — кажущийся? На этой странице 390 букв. Это интересная цифра, она делится на пять. Давайте начнём с того, что сгруппируем группы по пять букв…

— Погодите. Эта цифра делится и на шесть.

— Шесть даст нам гораздо больше комбинаций, чем требуется. — Он нахмурился. — Этот вариант я тоже проверил — безуспешно. Методом проб и ошибок. Я не Шерлок Холмс, поэтому иногда приходится идти обходным путём. — Он достал второй лист бумаги и положил рядом с первым. — Пробелы между словами нас не интересуют. Нас интересует одно: сочетание прописных и строчных букв. И в таком случае текст будет выглядеть вот так:


ПсПсП ППсПП сПсПс ППППП сПППП ПсПсс ПсПсс сПсПс ППсПП ссПсП сПсПс ППсПП ППссс ссссс ППсПП сПсПП ПсссП ссПсП сПППП сПППП сПсПП ссПсП сПППП ссссс сПсПП сПсПП ПППсс сПППП сссПП ссссс ППППП сПППП ППсПП сПсПс ПсссП ссссс ПППсП ПППсП сПсПс ППсПс ссППП сПсПс ППсПс сПсПс ППсПс сПППП сПсПс сссПП ПППсс сПсПс сссПП сссПс ссПсП ссссс ПсссП сПсПП ПППсс сПППП сПсПП ПсППС сПППП ПППсП ППППП сПсПП ПППсс ПсППС сПППП ссссс ППсПП ссссс ППсПП сПППП ссППП сППсП ПППсП ППссс ПсПсП


Джонс тщательно сгруппировал буквы на странице. Я с изумлением смотрел на него.

— Это электрический телеграф! — воскликнул я.

— Что-то в этом роде, — согласился детектив. — Азбука Морзе, каждая группа — это одна буква! Присмотритесь, Чейз, — некоторые группы повторяются. Например, «сПППП» встречается, самое малое, восемь раз.

— Гласная? — предположил я.

— Почти наверняка. А «ссссс», скорее всего, ещё одна — шесть раз. Но если группировать буквы таким образом, получается сумятица. Тогда каждой такой группе я присвоил номер, чтобы картина перед нами стала более понятной. Из всего алфавита было использовано только двадцать четыре буквы — это сильно упростило нашу задачу.

Он достал третий лист бумаги. И написал следующее:


1 2 3 4 5 6 6 3 2 7 3 2 8 9 2 10 8 11 6 10 2 5 12 9 13 9 4 5 2 3 14 15 16 15 3 17 18 3 17 12 9 6 18 17 14 18 11 5 17 9 18 19 9 10 3 20 3 7 9 14 21 11 9 6 13 2 9 6 17 22 23 10 24 15 16 1 9 17


— Понимаете, — объяснил он, — каждая цифра — это группа. То есть, единица заменяет ПсПсП, два — ППсПП и так далее.

— Да, это понятно.

— И о чём это вам говорит?

Это был далеко не тот Этелни Джонс, который, прихрамывая, поднимался по ступеням. Глаза его светились энергией, в них читался инстинкт охотника.

— Итак, каждая цифра — это одна буква, — подытожил я. — Но цифр много, как вы верно сказали, двадцать четыре, и все они записаны подряд, без пробелов. Мы не знаем, где начинается одно слово и заканчивается другое.

— Совершенно верно, — согласился Джонс. — Зато мы видим, какие цифры — 3, 5 и 10 — повторяются чаще других. Это либо гласные, либо часто используемые согласные, такие как Т, Р или С. К сожалению, без пробелов мы не можем вычленить даже предлоги — тут вы правы. Это нам сильно мешает.

— И всё же вы продвинулись дальше?

— Старание вкупе с везением. Я задал себе вопрос: может ли в письме быть хотя бы одно слово, которое я распознаю просто по его форме? В голову пришло сразу несколько. Например, ШЕРЛОК ХОЛМС. Потом ПИНКЕРТОН. Но в итоге я остановился на МОРИАРТИ. Если письмо адресовано ему, резонно предположить, что его имя туг есть. Я стал искать последовательность из восьми цифр, в которой одна — только одна — стояла в очереди третьей и шестой, как буква Р в слове МОРИАРТИ. Например, почти в самом начале сообщения мы видим 6 6 3 2 7 3 2 8, где цифра 3 вполне может означать Р. Но это не может быть МОРИАРТИ, потому что в нашем варианте слово начинается с двух шестёрок, к тому же дважды встречается двойка. Дальше в тексте есть такая комбинация: 15 3 17 18 3 17 12 9, где буквой Р вполне может быть цифра 17. Но это опять не МОРИАРТИ — тут дважды встречается тройка.

Нужная нам комбинация во всём письме встречается только один раз, в первой строчке вскоре после начала идут такие цифры: 7 3 2 8 9 2 10 8. Тут буква Р — это двойка, но ещё повторяется и восьмёрка. Если предположить, что это сочетание цифр означает МОРИАРТИ, становится совсем интересно. Давайте взглянем на цифры, которые этому слову предшествуют, и получим…


I РО 4 5 6 6 О Р


— Возможно, тут два слова, — предположил я.

— Едва ли, — возразил Джонс, — тут повторяется Р, а потом ещё и О — и ещё какая-то буква, обозначенная цифрой 6! Насколько я понимаю, это может быть слово, которое в данном контексте нас вполне устраивает. Это обращение к получателю письма.

— Профессор! — воскликнул я.

— Именно. Профессор Мориарти. Это два первых слова сообщения. Они помогают нам раскодировать много других букв.


ПРОФЕССОР МОРИАРТИ 11 С Т Р Е 12 А 13 А Ф Е Р О 14 15 16 15 О 17 18 О 17 12 А С 18 17 14 18 11 Е 17 А 18 19 А Т О 20 О М А 14 21 17 А 13 13 Р А С 17 22 23 Т 24 15 16 П А 17


— Профессор Мориарти… — начал я. — СТРЕ… АФЕ РО… Пока ничего не получается, — заметил я.

— Это как посмотреть. А если 11 — это буква В? А 12 — Ч? Ведь они договариваются о встрече? Допустим, третье слово — ВСТРЕЧА. Пробелов у нас нет, но дальше должно идти новое слово — почему бы им не встретиться в КАФЕ? Это даёт нам ещё одну букву. 13 — это К! Дальше идёт РО. А что если это — кафе «Рояль»? 14, 15, 16 — новые буквы, Я, Л и Ь!

— Рояль?

— Именно. ВСТРЕЧА КАФЕ РОЯЛЬ…

— Что это за кафе? — спросил я озадаченно.

— Это знаменитый ресторан в центре Лондона, — пояснил Джонс. — Как и вы, Кларенс Деверо мог о нём не слышать, но найти его не составляет труда.

— А дальше что у нас получается? — спросил я.

— Дальше легче. У нас появилась буква Л. Смотрите — Л О 17 18 О 17. Цифра 17 повторяется — догадаться нетрудно.

— Лондон, — понял я. — ВСТРЕЧА КАФЕ РОЯЛЬ ЛОНДОН. Ничего другого тут быть не может.

— Согласен. Это место встречи. Смотрим, что идёт дальше.


ЧАС 18 НЯ 18 ВЕНА 18 19 А Т О 20 О МАЯ


— Ну, это уже совсем просто! — воскликнул я. — ЧАС ДНЯ ДВЕНАДЦАТОГО МАЯ!

— Через три дня. Видите, как легко поддаётся шифр? Но надо добраться до конца.


21 НАК КРАСН 22 23 Т 24 ЛЬПАН


— Наккрасн… — я в смущении остановился.

— Похоже, цифра 21 — это З. Тогда получается ЗНАК! Из ваших слов следует, что Мориарти и Кларенс Деверо почти наверняка не встречались. Оба гордятся тем, что никто не знает их в лицо. Поэтому Мориарти предложено взять что-то, позволяющее его опознать. Остальное — как раз об этом.


К Р А С Н 22 23 Т 24 Л Ь П А Н


Я ничего не сказал, и Джонс с улыбкой довершил работу.

— Красный тюльпан — вот что это, — сказал он. — В петлице. Текст расшифрован, Чейз…


ПРОФЕССОР МОРИАРТИ. ВСТРЕЧА — КАФЕ РОЯЛЬ, ЛОНДОН. ЧАС ДНЯ, ДВЕНАДЦАТОГО МАЯ. ЗНАК — КРАСНЫЙ ТЮЛЬПАН.


— Нам повезло. Ключом к разгадке оказался сам профессор Мориарти. Не обратись отправитель к нему по имени, над шифром пришлось бы здорово попыхтеть.

— Но вы блестяще справились с этой задачей, инспектор Джонс. Моё восхищение воистину безгранично. Я бы не знал, с какой стороны подступиться.

— Ерунда. Ничего особенного. Мистер Холмс наверняка добрался бы до истины в два раза быстрее.

— Ведь это именно то письмо, на которое я надеялся, — взволнованно произнёс я. — Оно означает, что я тащился через океан не зря… Что затраты на поездку стоили того. Через три дня Кларенс Деверо придёт в кафе «Рояль». Он обратится к человеку с красным тюльпаном и таким образом раскроет себя.

— Если он узнает, что Мориарти мёртв, он не придёт.

— Согласен. — Я помолчал, потом в голову пришла одна мысль. — А если вам дать сообщение, что Мориарти, по вашему мнению, жив? Вас послали расследовать происшедшее у Рейхенбахского водопада. Почему бы не сказать, что из найденных улик следует: к нападению на Холмса Мориарти не причастен?

— А тело в церковном подвале?

Я задумался.

— Представим дело так, что это кто-то другой? — В эту минуту к столу убрать тарелки подошла фрау Штайлер. — Фрау Штайлер, — обратился я к ней, — скажите, пожалуйста, как зовут вашего повара, у которого захворала матушка?

— Франц Гирцель. — Она взглянула на мою тарелку с супом, к которой я едва притронулся. — Не понравилось?

— Отличный суп, — похвалил я. Дал ей возможность удалиться на кухню. — Вот вам и имя, если требуется. На роль покойника вполне подходит наш загулявший повар. Он возвращался к месту работы. Изрядно выпил и упал в водопад. По случайному совпадению его тело прибило к берегу как раз в это время. Скажите газетам, что Мориарти жив, — и пусть Деверо попадётся в ловушку. — Джонс смотрел вниз, крепко поджав губы, и я продолжил: — Мы с вами мало знакомы, но я вижу: вам не по душе, что кто-то может заподозрить вас в нечестности. Со мной такая же история. Но поверьте моим словам: в ваш город проникла страшная зараза. Изгнать её — ваш долг перед согражданами. Поверьте мне, инспектор. При том, что Мориарти больше нет, эта встреча — наша единственная надежда. Мы должны там быть. Лично.

Фрау Штайлер вернулась с главным блюдом: две порции жареного ягнёнка. Я взял нож и вилку, полный решимости всё съесть.

Джонс медленно кивнул.

— Вы правы. Я пошлю телеграмму в Скотленд-Ярд, и завтра мы можем ехать. Если поезда не подведут, приедем как раз вовремя.

Я поднял бокал.

— За поимку Кларенса Деверо, — произнёс я. — И, если не возражаете, за нашу совместную работу — Скотленд-Ярда и агентства Пинкертона.

Мы выпили, положив, таким образом, начало нашему содружеству. Знай мы, что нас ждёт… тогда и вино не показалось бы сладким, а желание трудиться бок о бок едва ли возникло.

ГЛАВА 5 В КАФЕ «РОЯЛЬ»

Не многим американцам доводится совершить поездку по Европе, тем не менее я с трудом могу описать то, что видел в пути. Я почти всё время глазел в окно па скользящие мимо разбросанные по холмам маленькие фермы, на бурные стремнины, на поросшие ранними цветами долины, но меня что-то тревожило, и я не мог сосредоточиться на увиденном. Поезд шёл очень медленно, мы ехали в вагоне второго класса, без особых удобств. Меня одолевал страх — вдруг опоздаем? Джонс сказал мне, что нам предстоит покрыть расстояние в пятьсот миль, сменить четыре поезда, а потом в Кале сесть на пакетбот и доплыть до Лондонского моста. Опоздание на любую из пересадок было чревато срывом нашего плана. Из Мейрингена мы направились на запад, в Интерлакене пересекли озеро Бриенц и поехали дальше до Берна. Оттуда Джонс послал телеграмму, которую мы составили вместе: профессору Мориарти удалось чудесным образом спастись в ходе трагедии у Рейхенбахского водопада, и, видимо, он вернулся в Англию. Почта находилась на некотором удалении от вокзала, и мы едва не опоздали на поезд — идти долго Джонс просто не мог. Когда мы всё-таки сели в вагон, он был бледен и испытывал очевидную боль.

Первые пару часов мы сидели молча, каждый был погружён в собственные мысли. Но по мере приближения к французской границе, около Мутье, мы почувствовали потребность в общении. Я поведал Джонсу об истории семьи Пинкертонов — Джонс проявил интерес к методам расследования, какие практикуют стражи закона в Америке, пусть и более прямолинейные по сравнению с его собственными, — подробно рассказал ему об их участии в забастовке на Берлингтонской железной дороге несколько лет назад. Агентство обвиняли в том, что оно провоцировало бунты и даже убивало бастующих, но я заверил Джонса: агенты лишь охраняли собственность и пытались поддерживать мир, не более того. Во всяком случае, других сведений у меня не было.

После этого разговора Джонс достал брошюру, которую захватил с собой, и углубился в её изучение, это оказалась монография самого Шерлока Холмса, на сей раз посвящённая пеплу. Со слов Джонса я понял, что Холмс мог обнаружить разницу между ста сорока разными видами пепла от сигар, сигарет и трубок, хотя сам Джонс в этом изыскании дошёл только до цифры девяносто. Чтобы развлечь его, я отправился в вагон-ресторан и взял там пять разных проб пепла у заинтригованных пассажиров. Джонс был безмерно благодарен и весь следующий час дотошно изучал их с помощью лупы, которую извлёк из своего саквояжа.

— Как бы мне хотелось познакомиться с Шерлоком Холмсом! — воскликнул я, когда он наконец закончил изучать пепел и буквально отмахнулся от него. — А вы с ним когда-нибудь встречались?

— Встречался. — Он умолк, и я с удивлением увидел, что мой вопрос каким-то образом его обидел. Это было странно, ведь из всего им сказанного за время нашего краткого знакомства напрашивался очевидный вывод: он страстный и даже фанатичный поклонник знаменитого детектива. — Я встречался с ним трижды, — продолжил Джонс. Но снова сделал паузу, будто не знал, с чего начать. — Первый раз это была даже не встреча, я просто входил в группу агентов Скотленд-Ярда, и Холмс читал нам лекцию, прямым следствием которой оказался арест похитителя драгоценностей из Бишопсгейта. По сей день я склонен думать, что мистер Холмс больше полагался на свои догадки, нежели на строгую логику. Откуда он мог знать, что человек родился с изуродованной ступнёй? Вторая наша встреча носила совершенно иной характер, доктор Ватсон сделал её достоянием гласности и назвал меня по имени. Не скажу, что он описал меня в благожелательных тонах.

— Сочувствую, — только и вымолвил я.

— Вы не знакомы с расследованием, которое стало известно как «Знак четырёх»? Дело было крайне необычное. — Джонс достал сигарету, чиркнул спичкой. Раньше я курящим его не видел, и он, кажется, забыл о разговоре во время нашей первой встречи. Но в последнюю минуту вспомнил. — Извините, что навязываю вам табачный дым, — сказал он. — Иногда позволяю себе такое удовольствие. Не возражаете?

— Ни в малейшей степени.

Он выбросил сгоревшую спичку.

— Инспектором я в то время был начинающим, — объяснил он. — Недавно получил повышение. Возможно, будь это известно доктору Ватсону, он бы не был ко мне столь безжалостен. Так или иначе, как-то сентябрьским вечером — это был восемьдесят восьмой год — я оказался в Норвуде, расследовал пустяковое дело… Хозяйка обвинила горничную в краже. Я как раз допросил горничную, и тут прибыл посыльный — в доме неподалёку произошло убийство, и мне надлежит идти туда, как старшему по званию из тех, кто был поблизости.

Так я и оказался в Пондишери-Лодж, эдакой пещере Алладина… Огромный белый дом с собственным участком, с садом, который вполне мог сойти за кладбище — вся земля была в ямах. Хозяином жилища был некий Бартоломью Шолто, и я никогда не забуду, как увидел его: он сидел в деревянном кресле в своём кабинете, больше похожем на лабораторию, на третьем этаже — мертвец мертвецом, а на лице застыла ухмылка, от которой стыла кровь в жилах.

Там же был Шерлок Холмс. Чтобы попасть в дом, он выломал входную дверь, чего не имел права делать, — подобными делами занимается полиция. С этим великим человеком я оказался рядом впервые, да ещё имел возможность наблюдать его в действии — своё расследование он уже начал. Что вам сказать, Чейз? Я ведь его до этого видел, но тут он мне показался ещё выше, бросалась в глаза худоба эдакого эстета, словно он морил себя голодом. Обращали на себя внимание выступающий подбородок и скулы, но прежде всего глаза — стоило им остановиться на каком-то предмете, как они поглощали все сведения, какие этот предмет мог предложить. Он поражал своей энергией, неуёмностью, каких я никогда не встречал в людях. Двигался он собранно и экономно. И ты понимал, что действовать надо быстро, время слишком дорого. Он был в тёмном сюртуке, с непокрытой головой. В руках держал рулетку, которую как раз убирал.

— А доктор Ватсон?

— Он был менее заметен. Просто стоял в тени в углу комнаты, роста среднего, круглолицый, сдержанный.

Описывать дело в подробностях не буду. Если интересно, можете прочитать сами. Покойника звали, как я уже сказал, Бартоломью Шолто. Оказалось, что ему и его брату-близнецу, Таддеушу, отец оставил большое наследство. Но найти его они не могли. Отсюда и столько ям в саду. Факты этого дела представлялись мне очевидными. Два брата повздорили, как часто бывает с мужчинами, когда на них обрушивается неожиданное богатство. Таддеуш убил брата, поразив его выпущенной из трубки ядовитой стрелой. Забыл сказать, что в доме было полно индийских безделушек. Я арестовал Таддеуша, а заодно и его слугу, человека по фамилии Макмёрдо — за соучастие.

— Вы оказались правы?

— Нет, сэр. Как выяснилось, я был не прав. И выставил себя круглым дураком, не первым, разумеется, кто снискал себе такие лавры, — в моей шкуре до меня приходилось бывать и коллегам, — но тогда меня это мало утешало.

Он замолчал и перевёл взгляд за окно, где сменялись чередой французские деревушки, но по его глазам было ясно — к пейзажу он безучастен.

— А в третий раз? — спросил я.

— Это было ещё через несколько месяцев… любопытная история с Абернетти. Если не против, сейчас я о ней распространяться не буду. Она и по сей день вызывает у меня раздражение. Началась она, как казалось, с ограбления… хотя и не совсем обычного. Скажу лишь, что я снова всё проморгал и стоял, как чурбан, а арест производил мистер Холмс. Больше такого не повторится, мистер Чейз. Это я вам обещаю.

Следующие несколько часов Джонс ко мне почти не обращался. На пересадку до Парижа мы успели без приключений… второй раз я ехал через этот город, не имея возможности хоть краем глаза взглянуть на Эйфелеву башню. Но так ли это важно? Нас ждал Лондон, и мне уже было не по себе. Над нами словно нависла тень, но чья именно — Холмса, Деверо или даже Мориарти, — лучше было не гадать.



Итак, впереди — Лондон.

Есть такое поверье: добропорядочные американцы после смерти переносятся в Париж. Ну, а тех, кто изрядно нагрешил, ждёт судьба вроде моей — так я думал, волоча свой дорожный чемодан с вокзала Чаринг-Кросс, а вокруг галдели извозчики, кружили попрошайки, текло людское море. Здесь мы с инспектором Джонсом расстались: он поехал домой в Камберуэлл, а мне предстояло найти гостиницу, которая вписалась бы в бюджет агентства Пинкертона для оперативника средней руки. С удивлением я узнал, что у Джонса есть жена и ребёнок. Я-то решил, что он холост и даже одинок. Но в Париже он рассказал о своём семействе, и когда мы спускались по трапу парохода в Дувре, он сжимал в руке индийский резиновый мячик и куклу французского полицейского, по фамилии Флажолет, купленную возле вокзала Гар дю Норд. Это открытие меня обеспокоило, но я молчал об этом до конца поездки.

— Простите меня, инспектор, — заговорил я, когда мы уже собрались расходиться. — Мне не очень приятно это говорить, но, может быть, вам стоит пересмотреть ваше решение?

— Какое именно?

— Об участии в этом деле — поимке Кларенса Деверо. Возможно, я не совсем внятно выразил мысль о том, насколько он безжалостен и неразборчив в средствах. Так вот, поверьте, это не тот человек, которого я хотел бы видеть в стане своих врагов. За ним тянется кровавый след по всему Нью-Йорку, и если сейчас он в Лондоне, то и здесь от своих привычек не откажется. Посмотрите, что произошло с несчастным Джонатаном Пилгримом! Мой долг — его изловить, но у меня нет семьи, а у вас есть, и мне неловко подвергать вас такой опасности.

— Я ведь попал сюда не благодаря вам. Я просто веду дело по поручению начальства в Скотленд-Ярде.

— Деверо не проявит уважения ни к Скотленд-Ярду, ни к вам лично. Ваше звание и должность вас не защитят.

— Это не имеет значения. — Он остановился и взглянул на унылое лондонское небо — город встретил нас облаками и мелким дождём. — Если этот человек приехал в Лондон и намерен, как вы полагаете, продолжать свои преступления здесь, его надо обуздать, а это и есть моя задача.

— Есть много других детективов.

— Но в Мейринген послали меня. — Он улыбнулся. — Я разделяю ваши опасения, Чейз, они делают вам честь. Да, я человек семейный. И, конечно, благополучие моих близких для меня превыше всего, но выбора у меня нет. Хорошо оно или плохо, но нам с вами суждено работать вместе — так тому и быть. Между нами говоря, позволю себе добавить — возможно, это вас утешит, — что почести за поимку этого злодея я не хочу отдавать ни Лестрейду, ни Грегсону, да никому из моих товарищей и коллег. А вот и кэб! Всё, я поехал!

Так и вижу, как он торопливо уходит, в руке мячик, а вокруг запястья на шнурке болтается кукла-полицейский в синей форме. У меня тогда возник вопрос, который не оставляет меня и сейчас: как доктор Ватсон в своих записках мог выставить его таким дураком? Я не раз перечитывал «Знак четырёх» и могу сказать: Этелни Джонс из того рассказа очень мало похож на человека, которого я знал лично, и которому — таково моё мнение — в Скотленд-Ярде не было равных.

Неподалёку от вокзала на Нортумберленд-авеню располагалось несколько гостиниц, но сами их названия — «Гранд», «Виктория», «Метрополь» — давали понять, что мой бюджет на них не рассчитан, и в конце концов я нашёл местечко на набережной, рядом с мостом… настолько рядом, что всё вокруг громыхало каждый раз, когда мимо проходил поезд. Гостиница «Гексам» почернела от копоти и изрядно обветшала. Ковры протёрлись до дыр, люстры перекосило. Но простыни были чистыми, ночлег стоил всего два шиллинга, и, стерев сажу с подоконника, я был вознаграждён видом на реку, по которой медленно ползла гружённая углём баржа. Я поужинал в гостиничном ресторане, почитал в номере до полуночи, после чего меня накрыл тревожный сон.

С инспектором Джонсом мы договорились встретиться назавтра в полдень, на Риджент-стрит, возле кафе «Рояль» — ровно за час до назначенного времени. Мы подробно обсудили детали — всё-таки в обществе друг друга мы провели в поезде тридцать часов — и разработали план, который, как нам казалось, учитывал все возможные варианты. У меня — красный тюльпан, я играю роль Мориарти, а Джонс сидит за столом, достаточно близко для того, чтобы слышать возникшую беседу. Мы сошлись во мнении о том, что едва ли Кларенс Деверо появится лично. Во-первых, зачем подвергать себя такой опасности? Во-вторых, его агорафобия — на прогулку по Риджент-стрит, даже в закрытом экипаже, он не отважится. Он наверняка пришлёт вместо себя сообщника, а тот будет ждать, что Мориарти придёт один.

А дальше? События могут развиваться по трём направлениям.

Самое удобное: меня кто-то встречает и сопровождает до дома или гостиницы, где остановился Деверо. В таком случае Джонс тихонько идёт за мной — прикрыть меня и, само собой, узнать адрес места, куда меня приведут. Вероятность номер два: сообщник Деверо знает, как выглядит Мориарти. Он мгновенно поймёт, что я — подставное лицо, и просто уйдёт. При таком развитии событий Джонс незаметно выскользнет из ресторана и пойдёт за ним следом вплоть до места назначения — по крайней мере, мы получим представление о том, где скрывается Деверо. Третий вариант — не придёт вообще никто. И всё же о чудесном спасении Мориарти у Рейхенбахского водопада написали все лондонские газеты, и у нас были основания полагать, что Деверо числит Мориарти среди живых.

В лавке цветочника у вокзала я купил красный тюльпан, прикрепил его к петлице и направился к кафе «Рояль», в самом центре города. Чикаго гордится своей Стейт-стрит, нью-йоркский Бродвей ослепляет роскошью, но эти улицы, позволю себе заметить, не могут соперничать с Риджент-стрит в элегантности и изыске, с её прозрачным воздухом и впечатляющими классическими фасадами домов. В обоих направлениях проносились экипажи, они лихо вписывались в поворот и утекали из поля зрения бесконечным потоком. Тротуары кишмя кишели зеваками и беспризорниками, английскими джентльменами и иностранцами, но, в первую очередь, дамами, безукоризненно одетыми, в сопровождении слуг, сгибавшихся под тяжестью покупок. Что же они покупали? Я изучил витрины: парфюмерия, перчатки, ювелирные изделия, ванильный шоколад, настенные часы с позолотой. Казалось, здесь нет ничего, что стоит недорого, и почти ничего, что приносит какую-то пользу.

Джонс уже ждал меня, он был в костюме и, по обыкновению, опирался на свою палку.

— Гостиницу нашли? — спросил он. Я сказал, как она называется, дал адрес. — Добрались туда легко?

— Мне дали чёткие инструкции, а от вокзала это близко.

— Прекрасно.

Джонс бросил подозрительный взгляд в сторону кафе «Рояль».

— Отличное место для рандеву, — пробормотал он. — Но как он вас тут найдёт, не представляю. А идти за ним по следу, да так, чтобы остаться незамеченным, — задача, мягко говоря, не из лёгких.

Он был прав. Даже вход с Риджент-стрит — три двери за тремя колоннами — подразумевал, что есть несколько способов попасть внутрь и выйти наружу, и когда мы вошли, было неясно, где, собственно, должна произойти встреча: здание представляло собой мешанину из коридоров и лестниц, баров, ресторанов, комнат для переговоров — некоторые из них укрывались за зеркальными ширмами, доступ к другим был частично скрыт выставленными напоказ цветами. Не было нам на руку и то, что обедать сюда собиралась, наверное, половина Лондона. Я никогда не видел подобного сборища благополучных и состоятельных. Кларенс Деверо со своими подельниками, возможно, уже был здесь и замышлял очередное убийство или налёт на Банк Англии — но попробуй найди их в этом вертепе! Шум стоял неимоверный, так что хотя бы услышать кого-то было совсем непросто.

Мы выбрали первый этаж — высокие потолки и атмосфера народного гулянья создавали, как казалось, очень удобную обстановку для встречи двух незнакомых людей. Прекрасное помещение украшали бирюзовые колонны и орнамент из позолоты, на вешалках висели цилиндры и котелки, люди теснились за мраморными столами, официанты в чёрных фраках и длинных белых передниках прокладывали себе дорогу, будто циркачи, а заставленные яствами подносы так и летали над их плечами. Чудесным образом нам удалось найти два столика по соседству. Мы с Джонсом как вошли, не обменялись ни единым словом. И если кто-то вёл наблюдение, он бы решил, что мы понятия не имеем о существовании друг друга. Я заказал небольшой бокал портера. Джонс достал французскую газету и попросил официанта принести чашку чая.

Итак, мы сидели за соседними столиками, не видя друг друга, а минутная стрелка часов на стене напротив поднималась всё выше и выше. По мере приближения назначенного часа Джонс становился всё более сосредоточен — я это чувствовал. Он уже убедил себя: нас ждёт разочарование, и незачем было носиться с высунутым языком по континенту. Но ровно в час в дверях появился человек и стал оглядывать комнату, всматриваясь в гостей. Джонс рядом со мной превратился в натянутую струну, а веки его глаз — всегда серьёзных — сошлись в напряжённом прищуре.

Пришельцем оказался стильно одетый мальчишка лет четырнадцати, похожий на телеграфиста, — в ярко-синей курточке и чёрной шляпе-котелке. Видно было, что он не в своей тарелке, будто одежда, которую его заставили надеть, была для него непривычной, да и по размеру не подходила, предназначаясь для фигуры поджарой и сухой, а он такой фигуре являл полную противоположность. Круглый животик, короткие ноги, пухлые щёки — он, скорее, напоминал купидонов, украшавших ту самую комнату, где мы в эту минуту сидели.

Он увидел меня — вернее, тюльпан в моей петлице, — в глазах что-то мелькнуло, и начал ввинчиваться в толпу. Добравшись до меня, он без спросу уселся напротив и закинул ногу на ногу. Это само по себе было проявлением наглости, здесь совершенно неуместной, но теперь, когда он оказался рядом, я сразу понял: к телеграфной службе он не имеет никакого отношения. Он производил впечатление человека, много на своём коротком веку повидавшего. Было в его глазах что-то странное, какая-то затянутая влагой пустота, будто глаза эти видели только зло, в самых разнообразных его проявлениях. При этом ресницы у него были пушистые, зубы белые, губы полные, и каким-то образом он был и красавчиком и уродом одновременно.

— Кого-то ждёте? — спросил он. Голос был сипловатый, почти мужской.

— Возможно, — ответил я.

— Симпатичный у вас тюльпан. Такой не каждый день увидишь, верно, мистер?

— Верно, — согласно кивнул я, — красный тюльпан. Он для тебя что-то значит?

— Может, значит. Может, нет.

Он замолчал.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— А зачем мне имя? — Он хитро подмигнул. — Вроде и ни к чему, мистер. Зачем имя, если знакомиться с тобой всё равно желающих не сыскать. Вот что я вам скажу. Хотите меня как-то называть, пусть будет Перри.

Инспектор Джонс сидел, уткнувшись в газету, но я знал: мимо его ушей не пролетает ни одно слово. Он немного опустил страницу и получил возможность чуть-чуть подглядывать, но лицо его оставалось совершенно бесстрастным.

— Что ж, Перри, — сказал я, — ты прав, я кое-кого жду, но уж точно не тебя.

— Ясно, что не меня, мистер. Моё дело — вас к нему доставить, да спервоначала надо проверить, точно ли вы — это вы. Тюльпан при вас, это точно. А письмецо от моего хозяина у вас есть?

Надорванная страничка с зашифрованным текстом была при мне. Джонс предположил: вдруг её попросят предъявить. Короче, она была у меня с собой. Я достал страничку и положил на стол.

Паренёк едва взглянул на неё.

— Так вы профессор? — спросил он.

— Профессор, — подтвердил я.

— Профессор Мориарти?

— Да.

— Не утонули, значит, в Рикенбакском водопаде?

— Зачем ты задаёшь мне эти вопросы? — Подлинный Мориарти говорил бы именно так. — Встречу назначил твой хозяин, а не я. Будешь и дальше тратить моё время — пожалеешь.

Но парень оказался не робкого десятка.

— А скажите, сколько ворон слетело с лондонского Тауэра?

— Что?

— Вороны. С Тауэра. Сколько слетело?

Именно этого мы опасались больше всего. Обсуждая наш план в ходе долгой поездки по железной дороге, мы с Джонсом рассматривали вероятность какого-то пароля. Два преступника масштаба Кларенса Деверо и профессора Джеймса Мориарти не раскроются друг перед другом, пока не удостоверятся в собственной безопасности. Вот она, последняя мера предосторожности: загадка-пароль, видимо, было какое-то отдельное сообщение, в котором они договорились при встрече произнести пароль.

Отвечать на вопрос я не стал.

— Хватит играть в глупые игры, — сказал я. — Я проделал долгий путь, чтобы встретиться с Кларенсом Деверо. Ты знаешь, кто это. Не притворяйся! По глазам вижу, что знаешь.

— Ошибочка, мистер. В жизни про такого не слыхал.

— Тогда что ты здесь делаешь? Обо мне ты знаешь. О письме — тоже. Не прикидывайся.

Внезапно парень заторопился. Глянул в сторону двери и тут же оттолкнулся от стола, поднимаясь на ноги. Но я схватил его за руку и дёрнул вниз.

— Скажи, где его найти, — с нажимом произнёс я, следя за голосом, потому что вокруг было полно народу — люди попивали кофе и вино, заказывали еду и оживлённо болтали, приступая к обеду. Этелни Джонс сидел за своим столиком, совсем рядом, но абсолютно сам по себе. На нас никто не обращал внимания. Наша маленькая драма разыгрывалась без свидетелей.

— По худому не надо, мистер.

Голос Перри тоже звучал низко, но таил в себе нехорошую угрозу.

— Я тебя не отпущу, пока ты мне не ответишь.

— Эй, больно! — Глаза его наполнились слезами, словно напоминая мне — в конце концов, передо мной ребёнок. Но тут же, пока я колебался, ему удалось извернуться, и я вдруг почувствовал что-то холодное на шее. Не представляю, как он умудрился что-то достать одной рукой, но это «что-то» уже резало мне кожу, хотя он почти не прилагал усилий. Я посмотрел и увидел, что за оружие он вытащил из куртки. Это был жуткий инструмент — хирургический скальпель с чёрной рукояткой, лезвие дюймов эдак пяти. Он держал его очень осторожно, и видели его только он и я… Хотя заметить его мог и джентльмен за соседним столиком, но тот, по необъяснимой причине, снова уткнулся во французскую газету.

— Отпустите, — прошипел парень, — не то, клянусь Господом, прямо сейчас перережу вам глотку и испорчу обед всем этим милым людям, точно говорю. Мне такое не впервой — кровь так и хлещет. Какой уж тут аппетит! Вы же не хотите, чтобы в таком шикарном месте народ чужой кровью умылся?

Он сжал руку, и я почувствовал, как по шее стекает капелька крови.

— Ты делаешь ошибку, — прошептал я. — Я Мориарти…

— Хватит, мистер, поиграли и будет. С воронами ошибочка вышла. Считаю до трёх…

— Зачем?

— Раз…

— Говорю же тебе…

— Два…

Я не дал ему досчитать до трёх — отпустил его руку. Это был сущий дьявол, хоть и малолетний, и я не сомневался: он с готовностью совершит убийство, даже здесь, при большом скоплении народа. Между тем Джонс сидел, не шелохнувшись, хотя должен был видеть, что происходит. Неужели он позволил бы парню убить меня средь бела дня, лишь бы выполнить свою задачу? Парень быстро просочился сквозь толпу. Я схватил салфетку и прижал к шее. Подняв глаза, я увидел спешно уходившего Джонса.

— Всё в порядке, мсье? — Откуда ни возьмись надо мной возник официант, лицо его выражало тревогу.

Я убрал от шеи салфетку и увидел на ткани ярко-красное пятно.

— Ерунда, — успокоил его я. — Чуть порезался.

Я быстро вышел на улицу, но было поздно. Ни инспектора Джонса, ни мальчишки, который назвал себя Перри, в поле зрения не было.

ГЛАВА 6 БЛЕЙДСТОН-ХАУС

Джонс появился только на следующее утро — он вихрем влетел в мою гостиницу, полный всё той же нервной энергией, коей я был свидетелем, когда он пытался расшифровать найденное у покойника письмо. Я только что разделался с завтраком, и тут он плюхнулся в кресло напротив.

— Вы остановились здесь, Чейз? — Он огляделся — ветхие обои, близко составленные столы, истоптанный ковёр. Я полночи провёл без сна, потому что в соседнем номере кто-то отчаянно кашлял. Почему его поселили рядом — большой вопрос. Я ожидал увидеть соседа за завтраком, но он пока не появился. Дело в том, что кроме меня и этого загадочного гостя в гостинице «Гексам» никого не было, и это, скажу откровенно, меня ничуть не удивило. Путеводители «Бедекер» или «Мюррей» нипочём бы эту гостиницу не упомянули… разве что рекомендовали бы держаться от неё подальше. В итоге комната, где подавали завтрак, была полностью в нашем распоряжении. — Ничего, продержитесь. Не «Кларендон», разумеется, но дело наше движется, и, если повезёт, через две-три недели отчалите обратно в Нью-Йорк. — Он приставил палку к столу и с неожиданной заботливостью спросил: — Надеюсь, вы не пострадали? Я видел, что у мальчишки в руке нож, и не знал, как поступить.

— Могли бы его остановить.

— И выдать нас обоих? По виду он не из тех, на кого можно надавить. Арестуй я его, это ничего бы не дало.

Я провёл пальцем по отметине, которую на моей шее оставил Перри.

— Дело-то было нешутейное, — заметил я. — Вполне мог и горло перерезать.

— Прошу прощения, мой друг. Возможно, я неверно оценил положение. Но размышлять было некогда.

— Наверное, в итоге оно и к лучшему. Но теперь до вас, инспектор, дошли мои слова? Насчёт того, что это за публика? Эти люди ни перед чем не остановятся! Мальчишке четырнадцать лет! В переполненном ресторане! Это же не укладывается в голове! К счастью, я цел и невредим. Меня волнует другое: он привёл вас к Кларенсу Деверо?

— К Деверо — нет. Нет. Мне, доложу я вам, пришлось за ним побегать по всему Лондону. Сначала по Риджент-стрит, потом по Оксфорд-стрит, потом на восток до Тоттенхем Корт-роуд. Я бы наверняка потерял его в толпе, но нам повезло — спасибо его красной курточке. Я держался от него подальше и правильно делал — он то и дело оглядывался, проверял, не сел ли кто ему на хвост. Но на Тоттенхем Корт-роуд он едва не смылся. Он влез в омнибус, и я заметил его, только когда он уселся в носовой части, на крыше.

— Снова повезло, что он не занял место внутри.

— Возможно. Я махнул двухколёсному экипажу, что ехал в ту же сторону, и мы пристроились за омнибусом. Скажу честно, я был рад, что можно передохнуть и преследовать его сидя, особенно когда мы начали взбираться к северным окраинам.

— Наш парень поехал на окраину?

— Именно. Перри — будем его звать так — доехал до Арчуэй Тэверн, а там пересел в канатный трамвай до Хайгейт-Виллидж. Я поднялся вместе с ним, он ехал в переднем вагоне, я — в заднем.

— А дальше?

— После трамвая я пошёл за парнем вниз по холму, по Мертон-лейн. Тут я забеспокоился — не в этом ли районе нашли тело вашего агента, Джонатана Пилгрима? Так или иначе, он шёл к дому, полностью окружённому высокой стеной, где уже начинались земли Саутгемптона, и тут я всё-таки его потерял. Ближе к точке назначения он ускорил шаг. Вы уже поняли, Чейз, что моё здоровье оставляет желать лучшего, и когда парень повернул за угол, я был от него достаточно далеко. Я прибавил ходу, но когда вышел из-за угла, его уже не было. Вошёл он в дом или нет, я не видел, но куда ещё ему было деваться? За домом — пустые поля да отдельные заросли кустарника. От парня — никаких следов. Было ещё несколько построек неподалёку, но направься он туда, я бы его наверняка увидел. Исключено. Остаётся Блейдстон-хаус. В задней стене есть ворота. Видимо, в них он и вошёл. Они были заперты.

Блейдстон-хаус — не самое дружелюбное место, в большой степени стараниями его обитателей. Дом обнесён стеной с железными шипами. Все окна зарешечены. На двери в сад — замок Чабба с секретным механизмом, какой откроет разве что опытный взломщик. Я подумал: может, парень скоро выйдет? Я отошёл на порядочное расстояние и стал наблюдать за домом — есть у меня одно полезное устройство… — Он указал на свою палку, и я впервые заметил: громоздкую серебряную ручку, оказывается, можно раскрыть и превратить в бинокль. — Но Перри так и не объявился, из чего я сделал вывод: он не посыльный. Он просто там живёт.

— Внутрь заходить не стали?

— Очень хотелось. — Джонс улыбнулся. — Но мне показалось, что нам надо идти туда вместе. Всё-таки, это дело мы ведём сообща.

— Спасибо за заботу.

— Не думайте, что я бездельничал, — продолжил он. — Я навёл кое-какие справки, возможно, вам будет интересно. Блейдстон-хаус принадлежит Джорджу Блейдстону, издателю, он скончался в прошлом году. Собственность перешла к его семье. Полгода назад они сдали дом в аренду некоему американскому бизнесмену по имени Скотт Лавелль.

— Скотчи Лавелль! — воскликнул я.

— Он самый. Это наверняка подручный Деверо, о котором вы упоминали.

— А сам Деверо?

— Нас выведет на него Лавелль. Вижу, с завтраком вы разделались. Предлагаю ехать сейчас же. Уверяю вас, Чейз, игра идёт полным ходом.

Приглашать меня второй раз было не надо, и вместе мы проделали путь, который вчера проложил для нас мальчишка по имени Перри: сначала центр города, потом окраина, потом подъём на канатном трамвае, без особых усилий поднявшем нас вверх по холму.

— Какое замечательное устройство! — воскликнул я.

— Жаль, что не могу по-настоящему показать вам эти края. Из Хэмпстед-Хита, парка неподалёку, открываются потрясающие виды. Хайгейт тоже был когда-то симпатичной деревушкой, но, боюсь, в немалой степени лишился своего обаяния.

— С той минуты, как здесь поселился Скотчи Лавелль, — уточнил я. — Мы с ним и его подельниками обязательно расправимся, очистим ваш город от этой скверны.

Мы подошли к дому — он выглядел так, как описал его Джонс, только ещё более враждебно, словно был полон решимости отгородиться от остального мира. Дом нельзя было назвать красивым, ширина его уступала высоте, стены были выложены из унылого серого кирпича, такой более уместен в городе, нежели на открытой местности. Готическая архитектура: над входной дверью нависал замысловатый арочный свод, вокруг стрельчатых окон — всевозможные узоры, горгульи и прочие излишества. Насчёт мер безопасности Джонс ничего не преувеличил. Ворота, шипы, решётки, ставни… последним зданием подобного рода из виденных мною была тюрьма. Любому случайному посетителю, а хоть и татю в нощи, ход в дом был заказан, но, неплохо зная его нынешних обитателей, ничего другого я не ожидал.

Мы даже не могли подойти к входной двери: перед ней была узорчатая металлическая калитка, закреплённая на фасаде и отделявшая дверь от улицы, тоже запертая на замок. Джонс позвонил в звонок.

— Дома кто-то есть? — спросил я.

— Я видел, как мелькнула тень за занавеской, — отозвался Джонс. — За нами наблюдают. Что говорить, народ тут подозрительный. Ага! Кто-то идёт…

Появился одетый во всё чёрное лакей, и было в его облике столько драмы, что, казалось, сейчас он объявит: хозяин дома скончался. Он подошёл к калитке и обратился к нам через решётку.

— Что вам угодно?

— Нам нужно повидать мистера Лавелля, — сказал Джонс.

— Боюсь, мистера Лавелль сегодня никого не принимает, — ответил лакей.

— Я инспектор Джонс из Скотленд-Ярда, — заявил Джонс. — И меня он примет, а вы, Клейтон, если не откроете калитку через пять секунд, снова загремите в Ньюгейт, где вам самое место.

Лакей поднял голову, вздрогнул и внимательно вгляделся в моего спутника. — Мистер Джонс! — воскликнул он совершенно другим голосом. — Господи, сэр. Я вас не признал!

— А у меня, Клейтон, на лица память отличная, и видеть ваше мне радости не доставляет. — Лакей порылся в кармане и достал ключи, а Джонс повернулся ко мне и негромко пояснил: — Когда мы с ним виделись в последний раз, его упекли на полгода за кражу собак. Похоже, мистер Лавелль, подбирая себе компанию, не сильно привередничает.

Клейтон открыл калитку и провёл нас в дом, с каждым шагом восстанавливая попранное достоинство.

— Что можете сказать о вашем новом хозяине? — строго спросил Джонс.

— Ничего, сэр. Он американец. Ни с кем дружбы не водит.

— Его можно понять. Вы давно на него работаете?

— С января.

— Наверное, рекомендательные письма ему не потребовались, — пробормотал я.

Клейтон оставил нас в холле.

— Я доложу мистеру Лавеллю о вашем приходе, — сказал он.

Мы остались одни в громадном, укутанном тенями холле, над нами возвышались стены, покрытые деревянными панелями мрачнейшего цвета. Солидных размеров не покрытая ковром лестница вела на второй этаж — открытую со всех сторон галерею, то есть за нами могли наблюдать через любую из имевшихся там дверей. Даже картины на стенах были какие-то тёмные и наводящие ужас — застывшие от зимней стужи озёра, лишённые зелёного покрова деревья. По обе стороны камина стояло по деревянному креслу. Трудно было представить, что кто-то садится в эти кресла по доброй воле, пусть даже на минуту, столь мрачная царила здесь атмосфера.

Клейтон вернулся.

— Мистер Лавелль примет вас в своём кабинете.

Нас провели в комнату, заставленную книгами, которые никто никогда не читал, — от них пахло плесенью, человек не одарил их своей любовью. Мы вошли и увидели за громоздким, необъятных размеров столом человека, который взирал на нас столь яростно, что мне на секунду показалось — сейчас он на нас набросится. Его можно было принять за профессионального боксёра, хотя наряд его этому образу не соответствовал. Он был абсолютно лыс, со вздёрнутым носом и глубоко посаженными глазками. Его мощный торс был плотно упакован в костюм с диковинным рисунком, почти на всех пальцах рук было по кольцу, яркие камни старались перещеголять друг друга и вопили о безвкусице их владельца. С одним таким камнем ещё можно было смириться, но в сумме получалась неприятная мишура. Складки шеи, пытаясь вписаться в воротник, наслаивались одна на другую. Мы не встречались раньше, но я сразу его узнал. Скотчи Лавелль. Странно, что первая встреча произошла именно здесь, в загородном доме Старого света, в тысячах миль от Нью-Йорка.

На противоположном конце стола стояли два стула, и, хотя приглашения не последовало, мы на эти стулья сели, подчёркивая таким образом серьёзность наших намерений.

— Как это понимать? — зарычал на нас хозяин. — Инспектор Джонс из Скотленд-Ярда? Какого чёрта вы здесь делаете? Что вам надо? Мне не о чем с вами говорить. — Тут он обратил внимание на меня. — А это кто с вами?

— Меня зовут Фредерик Чейз, — представился я. — Я из агентства Пинкертона в Нью-Йорке.

— Агентство Пинкертона! Орава бездельников и кровососов! Это куда же надо смыться, чтобы ваш запах выветрился! — он говорил на жаргоне улиц Нижнего Манхэттена. — Короче, тут Пинкертон — никто, стало быть, и говорить с вами мне незачем, уж никак не в моей хибаре, так что извиняйте. — Он повернулся к Джонсу. — Скотленд-Ярд, говорите? А какие у меня с вами дела? Я законов не нарушал.

— Мы ищем вашего компаньона, — объяснил Джонс. — Его зовут Кларенс Деверо.

— Не знаем таких. В жизни про такого не слышал. Какой ещё компаньон? Что ещё выдумали? — Маленькие колючие глазки Лавелля словно бросали нам вызов.

— Разве вы не с ним приехали в Англию?

— Вы что, не слышали меня? Как я мог приехать с тем, кого в глаза не видал?

— По вашему акценту слышно, что вы американец, — решил зайти с другой стороны Джонс. — Можете сказать, с какой целью прибыли в Англию?

— Могу ли сказать? Может, и могу, да только с какого перепугу мне перед вами отчитываться? — Он ткнул в нашу сторону пальцем. — Ладно, так и быть. Я помогаю людям открыть компанию. Законом не возбраняется! Собираю средства. Предлагаю возможности для инвестиций. Хотите долю в производстве мыла, свечей, шнурков, всякой всячины — обращайтесь ко мне. Может, захотите во что-нибудь денежки вложить, мистер Джонс? Или вы, мистер Пинкертон? В Сакраменто есть отличная золотая жила. А в Вермиссе водятся уголь с рудой. Загребёте кучу денег — стражу закона такие и не снились. Знаю, что говорю.

Лавелль испытывал наше терпение. Мы оба знали, что он связан с Деверо, и он прекрасно это понимал. Но нужны свидетельства преступления — будущего или совершённого, — а никаких улик у нас не было.

Инспектор Джонс решил сменить тактику.

— Вчера я пришёл к этому дому вслед за молодым человеком, точнее, за мальчишкой. Блондин, в форме телеграфиста. Не встречали такого?

— Зачем мне встречать телеграфиста? — Он осклабился. — Бывает, принесут телеграмму. Откуда мне знать про телеграфиста? Спросите Клейтона.

— Я видел, как мальчик вошёл в этот дом. И отсюда не выходил.

— Сидите тут со своим шпиком и вынюхиваете? Дело мне хотите пришить? Никаких доносчиков тут нету, с телеграфа или ещё откуда.

— Кто проживает в доме?

— Вам-то что? С какой стати мне перед вами отчитываться? Я добропорядочный бизнесмен. Можете навести справки в посольстве, если охота. Они за меня поручатся.

— Если не хотите нам помочь, мистер Лавелль, мы вернёмся сюда с ордером и дюжиной полицейских. Если вы тот, за кого себя выдаёте, извольте ответить на мои вопросы.

Лавелль зевнул, почесал тыльную часть шеи. Он всё ещё бросал на нас хмурые взгляды, но я видел: он взвешивает варианты. Ему стало ясно, что не отвечать на наши вопросы — себе дороже.

— В доме нас пятеро, — буркнул он. — Нет. Шестеро. Я с женщиной, Клейтон, повар, горничная и поварёнок.

— Вы же сказали, что детей здесь нет.

— Он не ребёнок. Ему девятнадцать. К тому же, он рыжий.

— Тем не менее мы бы хотели с ним поговорить, — вмешался я. — Где он?

— Где ещё быть поварёнку? — зарычал Лавелль. — Ясное дело, на кухне. — Он побарабанил пальцами одной руки по столу, отчего его кольца пустились в пляс. — Сейчас его позовут.

— Мы сходим к нему сами, — возразил я.

— Не иначе как любопытство замучило. На здоровье. Но потом — выметайтесь. Нечего вам тут делать, сразу сказал, утомили вы меня.

Он поднялся из-за стола, напомнив пловца, вынырнувшего на поверхность. Когда он явил себя в полный рост, оказалось, что не так он и велик, особенно рядом с безразмерным столом. А мертвенная бледность вкупе с облегающим костюмом и бьющими в глаза ювелирными изделиями делали его ещё меньше.

Он уже шёл к двери.

— Сюда! — скомандовал он.

Подобно просителям, какие претендуют на должность разнорабочего в его хозяйстве и только что прошли собеседование, Джонс и я послушно направились следом. Мы снова прошли через холл и на сей раз столкнулись с женщиной, которая как раз спускалась по лестнице, она была намного моложе Лавелля и одета не менее экстравагантно — какие-то ниспадающие малиновые шелка плотно облегали её пышные формы. Глубокое декольте и обнажённые руки вполне могли бы вызвать переполох, появись она на улицах Бостона. На шее красовалось колье из бриллиантов — уж не знаю, подлинных или фальшивых.

— Кто это, Скотчи? — спросила она. Акцент выдавал в ней жительницу Бронкса. Даже на расстоянии я уловил запах мыла и лавандовой воды.

— Никто, — огрызнулся Лавелль, явно раздражённый тем, что она его выдала, — назвала именем, известным и мне, и многим стражам закона по всей Америке.

— А я тебя жду. — Она завывала, как школьница, которую против её воли затащили в класс. — Ты же сказал, что куда-то собираешься…

— Закрой поддувало и не мели языком.

— Ты что, Скотчи?

— Иди наверх, Цыпа, и жди меня там. Надо будет, я тебя позову.

Надув губы, женщина подхватила свои юбки и удалилась восвояси.

— Супруга? — поинтересовался Джонс.

— Полюбовница. А вам-то что? Подцепил её в каком-то притоне и взял с собой в дорогу. Сюда…

Он провёл нас через холл, открыл дверь — и мы оказались в кухне, эдакой комнате-пещере, где в поте лица трудились трое. Клейтон раскладывал кухонную утварь, которую успел до блеска надраить, уделяя пристальное внимание каждой ложке и вилке. Возле раковины сидел и чистил овощи рыжий долговязый малый с рябым лицом, никоим образом не напоминавший Перри. Сурового вида седовласая женщина в переднике что-то помешивала в большом горшке на плите, а по комнате плавали запахи острой приправы. Все поверхности в кухне были вычищены до блеска. Пол из чёрно-белой кафельной плитки был безупречен. Два больших окна и стеклянная дверь выходили в сад, и освещение было естественным, и всё же от комнаты веяло каким-то мраком. Как и в остальной части дома, окна были зарешечены, дверь заперта. Не напрягая фантазию, можно было предположить: эти люди находятся здесь не по доброй воле.

Когда мы вошли, все они прервали свои занятия. Поварёнок подскочил с места. Лавелль остановился в дверях, его широкие плечи почти целиком загораживали дверной проём.

— Эти люди хотят поговорить с вами, — пробурчал он, словно никаких комментариев больше не требовалось.

— Спасибо, мистер Лавелль, — сказал я. — Мы знаем, как вы заняты, поэтому злоупотреблять вашим вниманием не будем. Когда закончим, из дома нас выпустит Клейтон.

Лавелля от моего предложения слегка покоробило, но всё-таки он ушёл. Джонс ничего не сказал, но был удивлён, как запросто я разделался с Лавеллем, и я понял, что, пожалуй, действовал излишне порывисто. Но в этом расследовании я играл не последнюю роль, и при всём почтении к Джонсу имел несомненное право заявить о себе.

— Я инспектор Этелни Джонс, — заговорил мой напарник. — Мы разыскиваем человека, которого зовут Кларенс Деверо. — Это имя вам известно?

Ответом было молчание.

— Вчера около двух часов пополудни я видел, как в этот дом вошёл мальчик. Я следовал за ним вплоть от Риджент-стрит. На нём была ярко-синяя куртка и шляпа. То есть он привёл меня прямо сюда. Кто-нибудь из вас был здесь, когда он пришёл?

— Я был здесь всё время, — промямлил повар. — Кроме меня был только Томас, и мы никого не видели.

Томас, поварёнок, согласно кивнул.

— И чем вы занимались? — вмешался я.

Женщина одарила меня дерзким взглядом.

— Еду готовили!

— Обед или ужин?

— То и другое!

— А что готовите сейчас?

— Мистер и миссис Лавелль скоро уходят. Так что карри — на вечер. А овощи… — она кивнула в сторону Томаса, — на завтра. А потом будем готовить на послезавтра!

— В дом никто не заходил, — вступил в беседу Клейтон. — Если кто-то звонит в звонок, я иду открывать дверь. Вообще-то сюда редко кто приходит. Мистер Лавелль гостей не привечает.

— Мальчик вошёл не через входную дверь, — уточнил я, — а через садовую.

— Такого быть не может, — возразил Клейтон. — Она заперта с обеих сторон.

— Позвольте на неё взглянуть.

— С какой целью?

— Думаю, Клейтон, вам не пристало задавать вопросы. Просто делайте, что вам говорят.

— Хорошо, сэр.

Он отложил вилку, которую усердно драил, и проковылял к шкафу — огромному сооружению, занимавшему почти всю стену. Я ещё раньше заметил рядом дощечку, на которой висело с десяток ключей, и он, внимательно их изучив, выбрал один, открыл им кухонную дверь, запертую опять-таки на весьма не простой замок, вносивший свой вклад в суровую безопасность всего дома. Втроём — Клейтон, Джонс и я — мы вышли в сад. Извилистая дорожка вела к деревянным воротам, по обе стороны — лужайки и клумбы. Видимо, клумбы были разбиты прежними владельцами — когда-то аккуратные и симметричные, сейчас они пришли в некоторое запустение. Я шёл впереди, за мной Клейтон, сзади прихрамывал Джонс. В таком порядке мы и подошли к двери, которую видели с внешней стороны. Оказалось, что помимо мощного замка снаружи был ещё металлический засов и второй замок изнутри, крепивший дверь на раме. Перелезть через стену едва ли возможно — её венчали острые пики, к тому же, стена отлично просматривалась из дома. А умудрись кто-то всё же спрыгнуть вниз, на лужайке наверняка остались бы следы.

— Ключ от замка есть? — спросил Джонс и указал на металлический засов.

— В доме есть, — ответил Клейтон. — Но этим входом никто не пользуется, мистер Джонс, что бы вы и другой господин ни говорили. У нас тут порядки строгие. Если кто в дом и заходит, то только через входную дверь, да и ключи хранятся в надёжном месте. — Он помолчал. — Хотите, чтобы я открыл?

— Два замка — один снаружи, другой изнутри. Оба, как я понимаю, поставлены недавно. Чего опасается ваш хозяин? — спросил я.

— Мистер Лавелль свои дела со мной не обсуждает. — Клейтон одарил меня насмешливой улыбкой. — Насмотрелись? — Он явно хотел меня уязвить. Да, он встречался в прошлой жизни с Этелни Джонсом, но передо мной страха не испытывал.

— Насмотрелся или нет — разберусь сам, — не особо вежливо ответил я. Но он был прав. Оставаться здесь дольше не имело смысла.

Мы вернулись в кухню. Я снова вошёл первым и увидел, что повар с помощником вернулись к своим трудам, будто нашего визита и не было. Томас мыл посуду, женщина рядом с ним убирала с полки луковицы, по одной, будто подозревала, что они поддельные. Наконец вошёл и Джонс, лакей запер за ним дверь и повесил ключ на место. Говорить больше было не о чем.

Наверное, мы могли бы сказать, что хотим обыскать дом в поисках пропавшего телеграфиста, но что бы это дало? В таком месте наверняка есть с десяток укрытий, а то и тайников. Джонс кивнул Клейтону, и мы покинули дом.

— Боюсь, парень в этот дом не входил, — сказал я, когда мы оказались по ту сторону калитки.

— Почему вы так решили?

— Я осмотрел землю около двери в сад. Никаких отпечатков ног там не было, ни мужских, ни детских. К тому же открыть дверь снаружи он не мог — заперта изнутри на металлический засов.

— Я тоже всё это видел, Чейз. Согласен, осмотр говорит о том, что попасть в дом парень не мог, хотя засов вполне могли и открыть в ожидании его прихода. Но ведь что получается? Я шёл за ним следом, и он, не подозревая этого, привёл меня прямо сюда, к дому Скотчи Лавелля, — а вы знаете этого человека как пособника Кларенса Деверо. Значит, он должен был прийти сюда — разве что и Деверо устроился где-то поблизости, но парню, как я сказал, просто некуда больше деваться. И когда улики заставляют тебя сделать только один вывод, его никак нельзя оставлять без внимания, даже если истина кажется невероятной. И я считаю, что парень в дом вошёл. Возможно, он и сейчас здесь.

— Что будем делать?

— Надо получить разрешение на полноценный обыск.

— Но если парень узнает, что мы его ищем, он просто уйдёт.

— Возможно. Но я хочу поговорить с женщиной Лавелля. Генриетта — так её зовут? Возможно, полиция вызывает у неё большее уважение, чем у него. А Клейтон пока открывать рот боится, но я пробужу в нём здравый смысл. Уверен, Чейз, этот дом позволит нам сделать шаг в нужном направлении.

— В направлении Кларенса Деверо!

— Именно. Если эти двое между собой связаны, — а сомневаться в этом не приходится, — мы связующее звено найдём.

Мы и правда вернулись в этот дом на следующий же день, — но не с обыском, как полагал Джонс. Когда солнце в очередной раз взошло над Хайгейт-Хилл, Блейдстон-хаус стал местом жуткого и в высшей степени непостижимого преступления.

ГЛАВА 7 КРОВЬ И ТЕНИ

Тела обнаружила служанка на следующее утро и своими криками переполошила всю округу. Вопреки тому, что сказал нам её хозяин, мисс Мэри Стэгг в доме не жила и по этой простой причине осталась в живых. Мэри обитала в небольшом домике с сестрой, которая тоже была в услужении, где-то в Хайгейт-Виллидж, домик достался им в наследство от родителей. Во время нашего визита в Блейдстон-хаус её не было. Она взяла выходной и вместе с сестрой отправилась по магазинам. На следующее утро она явилась на работу с восходом солнца — почистить камины и помочь с завтраком — и с удивлением увидела, что калитка и входная дверь открыты. Столь непривычная халатность должна была предупредить её: случилось что-то серьёзное, однако она, видимо, весело насвистывая, беззаботно вошла в дом — и застала там жуткую сцену, которую вряд ли забудет до конца своих дней.

Даже мне пришлось мобилизовать всю волю, когда я вылез из посланной за мной коляски. Этелни Джонс ждал меня у двери, и одного взгляда на его лицо — посеревшее, искривлённое гримасой, — было достаточно, чтобы понять: подобного ужаса он, со всем его опытом, не видел никогда.

— Что за осиное гнездо мы разворошили, Чейз? — заговорил Джонс, едва завидел меня. — Уму непостижимо — мы здесь были только вчера. Возможно ли, что эту мясорубку, пусть косвенно, спровоцировал наш с вами визит?

— Лавелль? — спросил я.

— Все скопом! Клейтон, рыжий, повар, любовница… Порешили всех!

— Как?

— Сейчас увидите. Четверо из них умерли в своей постели. Им ещё повезло. А вот Лавелль… — Он перевёл дыхание. — Что-то похожее случилось в Своллоу-Гарденз, на Пинчин-стрит… хуже просто не придумаешь.

Вместе мы вошли в дом. Там находилось семь или восемь полицейских, они медленно и бесшумно двигались по укрытым тенью закоулкам дома, словно их заветным желанием было убраться отсюда подальше. Холл и в первый раз показался мне мрачным, но теперь выглядел ещё мрачнее, а в воздухе стоял тяжёлый запах мясной лавки. Слух мой уловил жужжание мух, и тут же на полу я увидел вязкую лужу, напоминавшую разлитый дёготь.

— Боже правый! — воскликнул я и непроизвольно поднёс руки к глазам, как-то защититься, но спасения от представшей передо мной картины не было. В одном из тяжёлых деревянных кресел, — на которые я обратил внимание ещё вчера, — специально выдвинутом для экзекуции, сидел Скотчи Лавелль. На нём была доходившая до лодыжек шёлковая ночная рубашка. Ноги без обуви. Его посадили лицом к зеркалу. Палач хотел, чтобы он увидел свою смерть.

Он не был привязан к креслу. Он был прибит к нему гвоздями. Из тыльных сторон ладоней торчали зазубренные квадратики металла, а перебитые руки в предсмертной агонии сжимали подлокотники кресла, словно Лавелль решил ни за что его не отпускать. Молоток для этой зловещей казни лежал перед камином, рядом валялась фарфоровая ваза. Тут же растянулись две яркие ленты, видимо, попавшие сюда из спальни.

Горло Скотчи Лавелля было перерезано с порочным изяществом, и я не мог не вспомнить скальпель, которым так игриво пригрозил мне в кафе «Рояль» Перри. Наверняка об этом подумал и Джонс. Неужели это кошмарное убийство совершил ребёнок? Впрочем, едва ли он действовал в одиночку. Чтобы пригвоздить Лавелля к креслу, требовалось как минимум два человека. А остальные домочадцы?

— Остальных убили во сне, — пробормотал Джонс, словно читая мои мысли. — Повар, его помощник, женщина, кажется, её звали Генриетта. Следов насилия на них нет. Клейтон спал в подвале. Его ударили ножом в сердце.

— И никто из них не проснулся? — удивился я. — Вы хотите сказать, что они ничего не слышали?

— Думаю, их отравили.

Я переварил услышанное, открыл рот и тут же понял, что Джонс снова на шаг меня опередил. — Карри! — воскликнул я. — Помните, Джонс? Я спросил женщину, что она готовила, и она ответила — карри на ужин. Все они это блюдо съели, но прежде тот, кто сюда пришёл… добавил в пищу какой-то сильный яд, например, опиум в порошке. Карри — блюдо острое, горечь яда могло заглушить.

— Но сначала надо было добраться до кухни, — пробурчал Джонс.

— Надо осмотреть дверь.

Мы обошли тело, стараясь держаться от него подальше — кровь можно было легко спутать с тенями, и приходилось следить, куда ступаешь. Мы вздохнули с некоторым облегчением, лишь оказавшись в кухне — тут ощущения опасности не было. Я во второй раз внимательно оглядел безупречную кухонную плиту, кафельный пол, открытую дверь буфетной с аккуратно сложенной на полках посудой. Посреди этого спокойствия разместился источник зла — тёмный и пустой котёл, в котором вчера готовилось карри. В комнате находилась единственная уцелевшая служанка, сгорбившись, она сидела в кресле и всхлипывала в передник под надзором полицейского констебля.

— Мерзкая история, — сказал я. — Очень мерзкая.

— Но кто мог это сделать и почему? Вот что надо выяснить в первую голову. — Джонс, выведенный из равновесия жестокостью убийств, пытался вернуть присущее ему самообладание, какое я наблюдал в Мейрингене. — Нам известно, что Скотт Лавелль — Скотчи Лавелль — был членом шайки, во главе которой стоит Кларенс Деверо.

— Вне всякого сомнения, — подтвердил я.

— Он договаривается о встрече с профессором Джеймсом Мориарти и посылает в кафе «Рояль» мальчика, Перри. Там его ждёт человек, который выдаёт себя за Мориарти, но подмена не срабатывает. Мальчик понимает — вы не тот, за кого себя выдаёте…

— … из-за ворон на башне.

— И всё срывается. Парень проделывает длинный путь в Хайгейт и докладывает о происшедшем тем, кто его послал. Встречи не будет. Возможно, Мориарти всё-таки умер. Примерно так рассуждают эти люди.

— И тут появляемся мы.

— Да. Детективы из двух разных стран. Мы знаем про мальчика. Мы задаём вопросы, но, честно говоря, Чейз, результат нулевой. Могу себе представить, как Лавелль хихикал после нашего ухода.

— Сейчас ему не до смеха, — заметил я. Перед моими глазами так и стояло залитое кровью перерезанное горло. Сам этот разрез наотмашь напоминал улыбку дьявола.

— Но почему его убили? И почему сейчас? Вот, кстати, наша первая улика, первая подсказка насчёт того, что же тут произошло. Дверь не заперта.

Этелни Джонс был прав. Дверь в сад, которую Клейтон открывал и закрывал висевшим возле шкафа ключом, была отперта. Джонс повернул ручку, и я, предвкушая глоток свежего воздуха, вышел за ним на неухоженную лужайку, по которой мы шли день назад.

Вместе мы подошли к стене и сразу увидели — наружная дверь тоже открыта. Мощный замок Чабба был взломан снаружи. В дереве высверлили отверстие, чтобы подобраться к внутреннему замку. В нём тоже сделали прорезь, в итоге металлический засов удалось убрать. Джонс внимательно оглядел эту тонкую работу.

— Замок Чабба не повреждён, — сказал он. — Если его вскрыли, значит, у наших пришельцев сноровка куда выше, чем у обычного садового взломщика — это совсем другой почерк. Возможно, им как-то удалось заполучить ключ-дубликат. Это мы увидим. А вот другой замок, что держит засов — это особенно интересно. Ведь они проделали дырку в двери, возможно, орудовали центровым сверлом с двумя или тремя лопастями. Шума почти никакого. Но смотрите, куда выходит отверстие!

— Точно вровень с замком, — сказал я.

— Именно. Всё промерено до дюйма. А потом пошло в ход второе сверло, чтобы продырявить кожух и обнажить выемки в замке. Работали профессионалы, но прежде они должны были стоять там, где сейчас стоим мы, и пометить для себя точное расположение замка.

— Возможно, у них был пособник в доме.

— Все, кто был в доме, отправились на тот свет, за исключением служанки. По моему мнению, взломщикам никто не помогал.

— Вы говорите «взломщикам», инспектор Джонс. Вы уверены, что их было больше одного?

— Абсолютно. Вот следы. — Он показал своей палкой, я посмотрел вниз и увидел следы двух пар ног, одна рядом с другой, они тянулись от стены в сторону дома. — Мужчина и мальчик, — добавил он. — Видно, что у мальчика лёгкая походка. Почти скачет вприпрыжку. А у мужчины отпечатки более глубокие. Он высокий, не меньше шести футов, и ботинки на нём не простые. Носок квадратный — видите? Он держался сзади, а мальчик нёсся вперёд.

— Мальчик тут уже бывал.

— Да, судя по походке, с местностью он знаком. И к кухне, заметьте, идёт кратчайшим путём. Вчера вечером, если не ошибаюсь, светила луна, но он не боялся, что его заметят.

— Знал, что все домочадцы спят.

— Мёртвым сном. Остаётся ещё вопрос, как он проник в дом, — думаю, забрался по водосточной трубе на второй этаж.

Этелни Джонс развернул скрытый в палке бинокль и принялся разглядывать верхнюю часть здания. Рядом с кухонной дверью и правда тянулась хлипкая водосточная труба, которой вес взрослого был бы не под силу. Возможно, поэтому Лавелль и не считал, что это — уязвимое место в его обороне. Но ребёнку вскарабкаться по такой трубе ничего не стоит, и вот он уже на втором этаже…

— Окна разболтаны, — продолжал Джонс. — Парень легко подсунул под раму нож и открыл окно. Потом спустился на первый этаж и открыл дверь сообщнику.

— Мальчик, о котором идёт речь… Это наш знакомый? — спросил я.

— Перри? Естественно. — Этелни Джонс опустил палку. — Обычно я не связываю детей с такими жуткими преступлениями, но я видел, как он обошёлся с вами. Видел его оружие. Он пришёл сюда. Я следовал за ним лично. Он вошёл в дом через садовую калитку, оттуда в кухню и увидел, что там готовят карри. Наверное, тогда-то он всё и подготовил, намереваясь вернуться со своим подельником вечером. Один вопрос всё равно остаётся. Почему Лавелль не сказал нам правду? Почему все они сделали вид, что мальчика здесь не было? Ведь на встречу с нами его послали они. Как иначе он мог появиться в кафе «Рояль»? Вот он вернулся, один — что было дальше?

— И почему, если Перри работал на Лавелля, он вдруг предал своего хозяина и помог его убить?

— Я полагал, тут некоторую ясность можете внести вы. Ваша работа в Америке…

— Могу лишь повторить то, что я уже говорил, инспектор. Американские преступники не останавливаются ни перед чем, чувство верности или преданности им неведомо. До появления на сцене Кларенса Деверо каждый действовал на свой страх и риск, никакого организующего начала не было. Да и сейчас все они — безжалостные злодеи, у которых нет ничего святого, и никогда не знаешь, чего от них ждать. В Нью-Йорке льют кровь по самым невразумительным причинам — как сегодня. Братья готовы вцепиться друг другу в глотку из-за последнего пустяка, в итоге один из них, а то и оба падают замертво. Сёстры — ничуть не лучше. Результат перед вами. Я пытался вас предупредить. Блейдстон-хаус — это только начало, только первый признак яда, который проник в кровеносную систему вашей страны. Возможно, это дело рук Деверо. То есть наш вчерашний визит — а ему наверняка стало о нашем приходе известно — убедил его: нельзя допустить, чтобы Лавелль заговорил. Не знаю. Меня от всего этого тошнит. Но, боюсь, пока мы докопаемся до истины, будет пролито ещё немало крови.

Оставаться долее в саду было бессмысленно, и без особой охоты мы вернулись в дом, превратившийся в склеп. На кухне всё ещё сидела Мэри Стэгг — единственная из домочадцев, кому судьба даровала жизнь, — но поведать нам ей было особенно нечего.

— Раньше я работала у мистера и миссис Блейдстон, — стала она рассказывать между всхлипами. — И скажу честно, господа, мне с ними было куда уютнее. Это была хорошая семья. С ними была полная ясность, никаких недомолвок. А потом мистер Блейдстон умер, было решено с начала года сдавать дом в аренду, и миссис Блейдстон убедила меня остаться.

Мол, ей будет спокойнее, что за домом свой человек присматривает.

Но мне американский господин сразу не приглянулся. Нрава был буйного, а уж выражался так, не приведи господь! Отродясь не слыхала, чтобы господа такое себе позволяли. Первой не выдержала наша повариха. Сказала — нет, терпеть такое не намерена. А потом и мистер Сайкс решил, что с него довольно, ему на замену пришёл мистер Клейтон, тоже не бог весть какой милый человек. Я уже говорила Энни — моей сестрице, — мол, надо и мне отсюда ноги уносить. И вот чем всё кончилось!

— Садовая калитка всегда была заперта? — спросил Джонс, когда служанка немного успокоилась.

— Всегда, сэр. Все калитки, все окна, все двери — всегда заперты. Едва мистер Лавелль сюда заехал, сразу стал новые порядки устанавливать. Всё под замком, всё задвинуто и защёлкнуто, каждый ключ в своём надёжном месте. К дверям никто снаружи не приближается, даже посыльный, пока мистер Клейтон не выйдет встречать. Когда мистер Блейдстон был жив, тут такие обеды да приёмы закатывали! В доме жило счастье. А за последние месяцы мистер Лавелль превратил его в тюрьму — да сам же и главный заключённый, потому что сидел тут, как сыч, и наружу не показывался.

— А миссис Лавелль? С ней-то вы общались?

Служанку будто током ударило, и, несмотря на обстоятельства, лицо её возопило об отвращении — в эту минуту я понял, как тяжело ей было в услужении у Скотчи и его свиты.

— Уж вы меня, сэр, извините, да только какая же она миссис Лавелль? Мы звали её «мадам», самое подходящее для неё название. Всё тут было не по ней, абсолютно всё, но мистера Лавелля она слушалась. Без его команды из дома ни на шаг.

— Посетители в доме бывали?

— Два господина иногда захаживали. Я-то их почти не видела. Оба высокие, ладно скроенные, брюнеты, один даже с усами. А в остальном — как две капли воды. Не иначе как братья.

— Лиланд и Эдгар Мортлейки, — пробормотал я.

— Вам имя Кларенс Деверо о чём-нибудь говорит? — спросил Джонс.

— Нет, сэр. Но был ещё один господин, которого они всё время поминали, хоть он никогда сюда не приходил, и говорили только тихими голосами. Его имя я один раз услышала — и запомнила навсегда. — Служанка смолкла, руки её теребили носовой платок. — Я проходила мимо кабинета, а мистер Лавелль как раз что-то говорил мистеру Клейтону… я так решила, что ему. Я же их не видела, а подслушивать возле кабинета — такой привычки у меня нет. Но у них шёл серьёзный разговор, тут я их и услышала. «Если заявится Мориарти, мы должны быть начеку!» — вот что сказал мистер Лавелль. Почему-то я его запомнила, а уж потом мистер Клейтон его снова приплёл, как бы шутки ради. Ты, говорит, Мэри, дверь открытой не оставляй, а то придёт профессор Мориарти и тебя схватит. Страшное имя, я, бывало, ложусь спать, а оно так в голове и вертится. Этот Мориарти весь дом держал в страхе — выходит, не зря они боялись, вон чем дело кончилось.

Больше Мэри Стэгг нам сказать было нечего, мы попросили её никому не рассказывать о том, что здесь произошло, после чего Этелни Джонс отправил её домой в обществе констебля. Женщина покинула дом с явным облегчением — едва ли она в нём ещё раз появится.

— Думаете, это дело рук Мориарти? — спросил я.

— Мориарти на том свете.

— Но остались его подручные, другие преступные авторитеты, члены его банды. Вы же видели, инспектор Джонс, как был убит Лавелль. Я понимаю так: это сигнал, предупреждение, написанное кровью.

Джонс задумался.

— Вы сказали, что Мориарти и Деверо хотели встретиться, создать преступный синдикат…

— Да.

— Но так и не встретились. Это следует из зашифрованного письма, которое мы обнаружили в Мейрингене. Получается, что общих интересов у них пока что не было, — зачем же тогда убивать друг друга?

— Не исключено, что Деверо имеет какое-то отношение к событиям у Рейхенбахского водопада.

Джонс устало покачал головой.

— Сейчас делать выводы преждевременно. Мне нужно как следует подумать, собраться с мыслями. Но только не здесь. Сейчас надо обыскать дом и посмотреть, не хранят ли эти многочисленные комнаты какие-то тайны.

Итак, мы погрузилась в мрачную действительность — можно было подумать, что мы движемся по подземным пещерам для захоронений. За каждой дверью нас ждал новый труп. Первым оказался помощник повара, Томас, ему было суждено смежить очи в последний раз в пустой и обшарпанной комнате около буфетной. Он завалился спать прямо в своей рабочей одежде, босые ноги поверх простыни… Это зрелище явно произвело впечатление на Джонса, и я вспомнил: у него же есть ребёнок, может, всего на несколько лет моложе этого несчастного. Томаса задушили, его шею всё ещё обвивала верёвка. Несколько ступенек вели в подвал, где жил и встретил смерть Клейтон. Здоровенный тесак, возможно, с кухни, ему вонзили прямо в сердце, и он так и торчал, пригвоздив Клейтона к постели — так пришпиливают к лабораторному столу насекомое. В тягостном молчании мы поднялись на чердак — там, с перекошенным от злобы лицом, как в жизни, лежала повариха, как выяснилось, миссис Уинтерс. Причиной смерти тоже Стало удушение.

— Зачем было всех их убивать? — спросил я. — Ладно, у Лавелля было рыльце в пушку, но чем виноваты остальные?

— Нападавшие решили, что оставлять свидетелей слишком опасно, — пробормотал Джонс. — Они проснутся, увидят, что хозяин мёртв, и обо всём без стеснения расскажут. А так они не расскажут нам ничего.

— Парня и женщину задушили, а Клейтона закололи.

— Из троих он был самый крепкий, его, конечно, тоже отравили, но была большая вероятность, что он проснётся. Убийцы решили не рисковать. Поэтому для него в ход пошёл нож.

Я отвёл глаза — насмотрелся.

— Куда теперь? — спросил я.

— В спальню.

Огненноволосая дама, которую Лавелль назвал Цыпой, лежала, распростершись, на матрасе из гусиного пуха, в ночной сорочке из розового батиста, вокруг шеи и на рукавах — кружевные оборки. Смерть состарила её лет на десять. Левая рука откинута — в направлении мужчины, который обычно лежал рядом с ней, но сейчас уже ничем не мог ей помочь.

— От удушья, — сказал Джонс.

— Из чего это следует?

— На подушке следы помады. Подушка — это и есть орудие убийства. Видите покраснение кожи вокруг носа и рта? Сюда прижали подушку.

— Боже правый на небесах, — пробормотал я. Место на кровати рядом с ней, откуда сдёрнули одеяло, было свободно. — А Лавелль?

— Причина всему — он.

Мы быстро обыскали спальню, но ничего существенного не обнаружили. У Цыпы была слабость к аляповатым побрякушкам и дорогим платьям, особенно, из шёлка и тафты — они едва помещались в шкафу. В ванной комнате духов и прочих туалетных принадлежностей было больше, чем на всём первом этаже бродвейского магазина «Лорд и Тейлор» — по крайней мере, именно это я сказал Джонсу. Мы оба знали, что просто оттягиваем встречу с неизбежным — и с тяжёлым сердцем снова спустились вниз.

Скотчи Лавелль поджидал нас, вокруг него всем ещё крутились полицейские, явно мечтавшие поскорее унести отсюда ноги. Я наблюдал, как Джонс осматривает труп, переложив вес тела на свою палку, стараясь вплотную к телу не приближаться. Я вспомнил, с какой враждебностью Лавелль встретил нас всего день назад. «Вынюхивать сюда пришли, да?» Будь Скотчи полюбезнее, может, его не настиг бы такой конец?

— Его сюда приволокли, в полуобморочном состоянии, — пробормотал Джонс. — О том, что именно здесь произошло, говорит многое. Во-первых, кресло подтащили сюда и стали к нему привязывать Лавелля.

— Вот откуда ленты!

— Никак иначе они здесь появиться не могли. Убийцы принесли их из спальни специально для этого. Потом привязали Лавелля к креслу, убедились, что всё у них идёт по плану — и плеснули ему в лицо воды, чтобы проснулся. Конечно, крови тут столько, что ничего не разглядишь, но воротник и рукава ночной рубашки остались мокрые, а вот и подтверждающая улика — перевёрнутая ваза, её тоже принесли сюда, вчера я видел её на кухне.

— Что было дальше?

— Лавелль просыпается. Не сомневаюсь, что нападавших он знает в лицо. Мальчика, наверняка, видел раньше. — Джонс остановился. — Зачем я так подробно рассказываю это вам? У вас глаз намётан не хуже моего.

— Глаз-то намётан, — согласился я, — но обобщать всё, что видишь — тут я вам уступаю, инспектор. Так что, прошу вас, продолжайте.

— Хорошо. Лавелль привязан к креслу, он беспомощен. Все его домочадцы мертвы, хотя этого он может и не знать. Тут и начинаются его собственные муки. Мужчина и мальчик хотят у него что-то выведать. И начинают его пытать.

— Приколачивают руки к креслу.

— Это не всё. Не могу собраться с силами и подойти поближе, но подозреваю, что тем же молотком ему разбили колено. Посмотрите внимательно на ткань его ночной рубашки. Кость левой пятки тоже раздроблена.

— Фу, прямо с души воротит. Вот же мерзавцы. Но что они хотели у него узнать?

— Сведения об организации, на которую он работал.

— Он заговорил?

— Наверняка не скажешь, но думаю, что да. В противном случае ран было бы ещё больше.

— И всё же они его убили.

— Подозреваю, что смерть стала ему облегчением. — Джонс вздохнул. — В Англии я с подобным преступлением ещё не сталкивался. В голову приходят убийства в Уайтчепеле, не менее злодейские. Но даже там не было такой жестокости и хладнокровного расчёта, что мы видим здесь.

— Куда идём дальше?

— В кабинет. Ведь Лавелль принял нас там, и какие-то письма или бумаги, представляющие интерес, могут быть в кабинете.

Итак, мы вернулись в кабинет. Занавески на окнах приоткрыты, и какой-то свет извне проходил, но без хозяина комната казалась мрачной и заброшенной, словно в доме давным-давно никто не живёт. Между тем лишь день, назад эти стол и кресло были подмостками, на которых играл свою роль ведущий актёр. Мебель выглядела бесполезной, а не читанные книги — как никогда неуместными. Но мы осмотрели ящики, прошлись по полкам. Джонс был убеждён — Скотчи Лавелль должен был оставить хоть что-то, представлявшее для нас ценность.

Я был готов ему возразить. Ибо знал: организация, которой управляет человек, подобный Кларенсу Деверо, для собственной защиты примет все меры предосторожности. В корзинах для бумаги не будет беззаботно оставленных писем, на тыльной стороне конвертов мы не найдём легкомысленно нацарапанных адресов. Весь дом был призван охранять свои тайны и держать окружающий мир в неведении. О себе Лавелль сказал, что помогает компаниям встать на ноги, но в подтверждение этих слов мы не нашли ничего. Это был человек-невидимка, без следов из прошлого и без планов на будущее, а все свои коварные помыслы и заговорщицкие идеи он унёс с собой в могилу.

Этелни Джонс с трудом скрывал разочарование. Все найденные бумаги ничем не желали нам помочь. Незаполненная чековая книжка, несколько квитанций по мелким хозяйственных делам, какие-то безупречные с виду аккредитивы и векселя, приглашение на банкет в американское посольство… «отпраздновать открытие англо-американской компании». И только перелистывая дневник Лавелля, переворачивая одну пустую страницу за другой, Джонс вдруг замер и показал мне одинокое слово и цифру, написанные заглавными буквами и обведённые кружком:


ХОРНЕР 13

— Что скажете? — спросил он.

— Хорнер? — Я задумался. — Может, это Перри? Ему с виду лет тринадцать.

— На мой взгляд, ему больше. — Джонс залез в глубь ящика и на что-то наткнулся. Когда он вытащил руку, в ней был совершенно новый, завёрнутый в бумагу брусок мыла для бритья. — Странное место для хранения бритвенных принадлежностей, — заметил он.

— Думаете, это что-то означает?

— Вполне возможно. Пока не знаю, что именно.

— Здесь ничего нет, — сказал я. — По крайней мере, для нас. Я начинаю сожалеть, что мы вообще нашли этот дом. Он окутан тайной и смертью и ничем не хочет с нами делиться.

— Не надо отчаиваться, — возразил Джонс. — Да, тут много неясного, но наш противник о себе заявил. По крайней мере, линия фронта очерчена.

Не успел он это сказать, как из холла донеся какой-то шум. В дом явно вошли посторонние, хотя полицейские пытались им помешать. Мы услышали разгневанные голоса, среди них я различил акцент, который, несомненно, принадлежал американцу.

Мы с Джонсом поспешили выйти из кабинета — перед нами предстал некий худосочный проныра, с маленькими глазками, чёрные волосы маслянистой волной спадали на лоб, а над губой нависали ухоженные усы. Если Скотчи Лавелль олицетворял насилие, этот человек вызывал ощущение расчётливой угрозы. Он тебя убьёт, можно не сомневаться, но сначала всё тщательно обдумает. Он провёл много лет в тюрьме, и это время оставило на нём заметный отпечаток — кожа его была неестественно тусклой, можно сказать, мертвенно-бледной. Свою лепту в пугающий облик вносил тот факт, что он был одет во всё чёрное: плотно облегающий сюртук, патентованные кожаные туфли, а в руке держал чёрную же трость и размахивал ею, словно шпагой, отгоняя окруживших его полицейских, которые пытались выставить его за дверь. Он пришёл не один. Его сопровождали три хулиганского вида парня лет двадцати, лица у всех бледные, одежда потрёпанная, ботинки тяжёлые.

Все они уже увидели, что произошло со Скотчи Лавеллем. Не могли не увидеть. Пришедший смотрел на труп с ужасом, но и с отвращением, словно был лично оскорблён тем, что подобное бывает в жизни.

— Какого дьявола здесь случилось? — вопрошал он. Тут из кабинета вышел Джонс. — А вы кто такой?

— Меня зовут Этелни Джонс. Я детектив из Скотленд-Ярда.

— Детектив! Что ж, вам тут самое место. Только поздновато явились, вам не кажется? Вам известно, чьих это рук дело?

Это его я услышал из другой комнаты. Акцент не столь вульгарный, как у Лавелля, но было очевидно — этот тип тоже из Нью-Йорка.

— Я прибыл сюда недавно, — ответил Джонс. — Вы знаете этого человека?

— Я знал его. Знал.

— А кто в таком случае вы?

— С какой стати я должен вам представляться?

— Пока не представитесь, сэр, из этого дома не выйдете. — Этелни Джонс выпрямился во весь рост, опёрся на палку. И посмотрел американцу прямо в глаза. — Я из английской полиции, — продолжил он. — Вы пришли на место злодейского и необъяснимого убийства. Если вам что-то известно, ваш долг поделиться этими сведениями с нами, в противном случае вам придётся провести ночь в Ньюсгейте, вам и вашим головорезам — это я вам обещаю.

— Я знаю, кто он, — вмешался я. — Это Эдгар Мортлейк.

Мортлейк вперил в меня свои тёмные глазки.

— Вы меня знаете, — сказал он. — Но мы не встречались. — Он повёл ноздрями. — Из пинкертоновцев?

— Как вы догадались?

— Этот запах я узнаю где угодно. Нью-Йорк, Филадельфия? Да какая разница. Далековато вас занесло от дома, приятель.

Американец улыбнулся улыбкой уверенного в себе человека, и от этой улыбки становилось не по себе. Казалось, его нимало не беспокоит запах крови и вид изувеченного трупа в нескольких шагах от него.

— По какому делу вы пришли сюда? — строго спросил Джонс.

— По личному. — Мортлейк ощерился. — И перед вами отчитываться не собираюсь.

Джонс повернулся к стоящему неподалёку констеблю, который наблюдал за этим диалогом с нарастающей тревогой.

— Арестуйте этого человека, — распорядился он. — Он обвиняется в препятствовании правосудию и предстанет перед судом сегодня же. — Констебль медлил. — Исполняйте, — сказал Джонс.

Я никогда не забуду этот миг. Джонс и Мортлейк стояли лицом друг к другу, а вокруг них полдюжины полицейских с одной стороны и три хулигана с другой. Казалось, сейчас начнутся боевые действия. А посредине безмолвно восседал Скотчи Лавелль, который невольно спровоцировал этот конфликт, но в данную минуту был почти забыт.

Обстановку разрядил Мортлейк.

— В этом нет надобности, — сказал он, выдавив подобие улыбки на своём лице мертвяка. — Зачем мне связываться с английской полицией? — Он поднял трость и направил её на труп. — У меня со Скотчи были общие дела.

— Он сказал нам, что помогает компаниям встать на ноги.

— Вот как? Ну, он много чем занимался. Например, вложил деньги в мой клуб. В Мейфэйре. Можно сказать, мы с ним — основатели этого клуба.

— Случайно не «Бостонец»? — спросил я. Мне вспомнилось это название. Именно там остановился Джонатан Пилгрим, приехав в Англию.

Я застал Мортлейка врасплох, хотя он постарался скрыть удивление.

— Он самый, — воскликнул он. — Вижу, Пинкертон, вы времени зря не теряете. Или вы член клуба? Один из наших гостей-американцев? Но едва ли мы вам по карману.

Я пропустил его слова мимо ушей.

— Может, у вашего скромного предприятия есть ещё один партнёр — Кларенс Деверо?

— Никакого Кларенса Деверо я не знаю.

— А я думаю, что знаете.

— Ошибаетесь.

Это было уже слишком.

— Я знаю, кто вы, Эдгар Мортлейк, — объявил я. — Ваш послужной список мне известен. Ограбление банка. Взлом сейфа. Год в тюрьме за вооружённый налёт. И это только за последнее время.

— Советую быть со мной поосторожнее! — Мортлейк сделал два-три шага в мою сторону, и его свита сплотилась вокруг него нервным кольцом, не зная, чего от него можно ожидать. — Это всё в прошлом! — прорычал он. — Сейчас я в Англии… я гражданин Америки, у которого здесь респектабельное дело, и ваш долг — не беспокоить меня, а защищать. — Он кивнул в сторону покойника. — В случае с моим усопшим партнёром этот долг вы явно не исполнили. А где женщина?

— Если вы о Генриетте, она наверху, — ответил Джонс. — Её тоже убили.

— А остальные?

— Все домочадцы были убиты.

Кажется, впервые Мортлейк опешил. Он взглянул напоследок на лужу крови, губы презрительно скривились.

— Мне здесь делать нечего, — фыркнул он. — А вы, господа, оставайтесь и вынюхивайте.

И прежде чем кто-то успел его остановить, он вылетел вон с той же наглостью, с какой влетел. Три хулигана устремились за ним, и было ясно, что их главная задача — защитить его, отделить живой стеной от его недругов и окружающего мира.

— Эдгар Мортлейк. Шайка выходит из тени, — подытожил я.

— Возможно, оно и к лучшему.

Джонс глянул в открытую дверь.

Мортлейк прошёл по саду, открыл калитку. Мы видели, как он забрался в ждущий его экипаж в сопровождении своих стражей… Взмах кнута — и он умчался в сторону Хайгейт-Хилл, а мне подумалось: если Скотчи Лавелля и всех его домочадцев убили, чтобы кому-то что-то сообщить, сообщение дошло до адресата.

ГЛАВА 8 СКОТЛЕНД-ЯРД

Если «Гексам» и мог чем-то похвастаться — список в любом случае был недлинным, — так это близостью к центру Лондона. В комнате, где кормили завтраком, я снова оказался в одиночестве, быстро разделался с едой и, расставшись с сердитой горничной и мрачным Бутсом, отправился в путь, намереваясь последовать совету Джонса и прогуляться по набережной.

По ту сторону длинной шеренги деревьев, так украшавших бульвар, поблёскивала Темза. Я вышел из гостиницы навстречу свежему весеннему ветерку и увидел, как в направлении лондонского порта скользит трёхмачтовый парусник. Я остановился посмотреть, как он плывёт — и вдруг почувствовал, что за мной наблюдают. Было ещё рано, людей вокруг немного… женщина с коляской, мужчина в котелке прогуливает собаку. Я оглянулся на гостиницу. И тут в окне второго этажа увидел человека, который смотрел на улицу. Я быстро прикинул: этот номер находится рядом с моим! Значит, это его кашель я слышал ночью. Он был слишком далеко, да и окна в саже, так что разглядеть его я не мог. Волосы тёмные, одет в тёмное. Он стоял, застыв, словно манекен. Я готов был побиться об заклад, что он смотрит прямо на меня. Тут он шевельнулся, и рука задёрнула занавеску. Я постарался выбросить его из головы и продолжил путь, но прогулка уже не доставляла удовольствия, на какое я рассчитывал. Так бывает, когда на душе неспокойно вроде бы без видимой причины.

Через пятнадцать минут я дошёл до места назначения. Скотленд-Ярд — этот адрес был в городе хорошо известен — выглядел впечатляюще и располагался между набережной королевы Виктории и Вестминстерским дворцом. Мне также показалось — когда я пересекал бульвар и искал главный вход, — что есть в этом здании какое-то уродство. Будто после начала строительства архитектору пришло в голову что-то поменять. Два этажа из строгого гранита вдруг уступали место красно-белому кирпичу, оконным створкам с украшениями и башенками на фламандский манер, и казалось, что ты смотришь на два разных здания, сидящих одно поверх другого. Чем-то Скотленд-Ярд смахивал и на тюрьму. Четыре крыла здания держали в кольце внутренний двор, куда почти не доходили солнечные лучи. Наверное, обитатели Ньюгейтской тюрьмы получали от прогулок на свежем воздухе больше удовольствия, чем томившиеся здесь несчастные полицейские.

Этелни Джонс ждал меня и приветственно поднял руку.

— Получили моё сообщение? Отлично. Совещание скоро начнётся. Предстоит что-то необычное. Я бы сказал, уникальное. Сколько здесь работаю, такого совещания не бывало. Чтобы раскрыть убийства в Хайгейте, собрали сразу четырнадцать старших детективов-инспекторов. Мы такого не потерпим, Чейз. Это за гранью дозволенного.

— Мне разрешено присутствовать?

— Это оказалось не просто, врать не буду. Лестрейд был против, Грегсон тоже. Я вам уже говорил, когда мы только встретились… Многие полагают, что водить дела с частными детективными агентствами вроде пинкертоновского нам не след. А я считаю такую точку зрения глупой — если есть общая цель, надо помогать друг другу. Короче, в этот раз мне удалось их убедить, что ваше присутствие очень важно. Идёмте, сейчас будут начинать.

Мы поднялись по широким ступеням и вошли в холл, там несколько констеблей в форме проверяли рекомендательные письма и паспорта у тех, кто желал попасть внутрь. Для моего прихода Джонс уже всё подготовил и мы стали протискиваться наверх — лестница кишмя кишела полицейскими, клерками и посыльными, которые, энергично работая локтями, сновали в обоих направлениях.

— Мы уже здесь не помещаемся, — пожаловался Джонс. — А ведь и года не прошло, как мы сюда переехали! Во время строительства в подвале нашли убитую женщину.

— А кто убийца?

— Неизвестно. Никто не знает, кто она и как там оказалась. Не странно ли, Чейз, что лучшее полицейское подразделение Европы предпочло разместиться на месте нераскрытого убийства?

Мы добрались до третьего этажа, прошли мимо нескольких равноудалённых друг от друга дверей. Возле одной из них Джонс кивнул:

— Это мой кабинет. Из лучших открывается вид на Темзу.

— А у вас?

— Я смотрю в четырёхугольник двора. — Он улыбнулся. — Возможно, когда мы доведём наше общее дело до конца, начальство решит, что я заслуживаю большего. А пока я радуюсь тому, что сижу рядом с архивами и телеграфной!

Мы прошли мимо открытой двери, и, действительно, я увидел с десяток человек в тёмных костюмах, они сидели за столами или вдоль высокой стойки, согнувшись над телеграфными аппаратами, а всё вокруг было завалено бумагами и телеграфными лентами.

— Быстро ли можно связаться с Америкой? — спросил я.

— Телеграмму можно послать за несколько минут, — ответил Джонс. — Печать займёт больше времени, а если линии перегружены, на передачу может уйти несколько дней. Вам нужно связаться с вашей работой?

— Надо бы послать отчёт, — объяснил я. — Со дня моего отъезда они от меня ничего не получали.

— Если честно, лучше сходите на центральный телеграф, на Ньюгейт-стрит. Там вас встретят вежливее.

Мы миновали ещё несколько дверей и вошли в большую комнату со спёртым воздухом, а окна были так заглублены, что почти не пропускали свет. Почти всё свободное пространство занимал могучий, искривлённый по краям стол, казалось, он предназначался не объединить людей, а разделить. Такой широченной поверхности полированного дерева я не видел никогда. В комнате уже находились девять-десять человек, они негромко переговаривались, кто-то курил трубку. Возраст — примерно от двадцати пяти до пятидесяти. Одежду их никак нельзя было назвать форменной. На многих были элегантные сюртуки, один мужчина щеголял в твидовом костюме, а другой своим нарядом вообще бросался в глаза — зелёная куртка с галстуком.

Именно этот человек увидел нас первым, когда мы вошли, и энергично зашагал нам навстречу, будто собираясь арестовать. Это был типичный полицейский — принять его за представителя другой профессии было просто невозможно. Худощав, деловит, глаза тёмные, пытливые, он окинул меня — как и всех, кто встречался на его пути, — колючим взглядом, будто точно знал: мне есть что скрывать. В голосе его, когда он заговорил, звучали почти намеренно недружелюбные нотки.

— Так-так, Джонс, — воскликнул он. — Вы об этом господине мне говорили?

— Фредерик Чейз, — представился я и протянул руку.

Он ответил кратким рукопожатием.

— Лестрейд, — объявил он, сверкнув глазками. — Я бы сказал, что рад пригласить вас на нашу маленькую встречу, мистер Чейз, да, боюсь, радоваться особо нечему. В диковинные времена живём. Эта история в Блейдстон-хаусе… очень дурно пахнет. Не знаю, как её трактовать.

— Я здесь, чтобы оказать любую посильную помощь, — сказал я от всей души.

— Но кто больше всех нуждается в помощи, хотел бы я знать? Ладно, поживём — увидим.

В комнату вошли ещё несколько инспекторов, наконец, дверь закрыли. Джонс жестом показал мне на стул рядом со своим.

— Пока сидите тихо, — предупредил он. — А с Лестрейдом и Грегсоном будьте особенно внимательны.

— Почему?

— Согласитесь с одним — разозлите другого. Вон Югал — хороший человек, но пока только нащупывает почву под ногами. А рядом с ним… — Он взглянул на человека с высоким лбом и напряжённым взглядом, сидевшим во главе стола. Особыми физическими данными он среди собравшихся не отличался, но было в нём нечто, предполагавшее большую внутреннюю силу. — Это Алек Макдональд. Пожалуй, в нашем деле самый толковый, если кто и способен повести наше расследование в нужном направлении, так это он.

По другую руку от меня на стул плюхнулся крупный запыхавшийся человек. На нём был обшитый галунами пиджак, плотно сидевший на груди.

— Брэдстрит, — буркнул он.

— Фредерик Чейз.

— Приятно.

Он достал пустую трубку и постучал ею по столу.

Совещание открыл инспектор Лестрейд — авторитет его казался естественным, отодвигавшим остальных на вторые роли.

— Господа, — заговорил он, — прежде чем перейти к очень серьёзному делу, по которому мы здесь собрались, будет уместным отдать дань памяти очень доброго друга и коллеги, которого мы недавно лишились. Конечно, я говорю о мистере Шерлоке Холмсе, который многим из нас известен лично, а репутация его выходит далеко за пределы этого здания. Признаюсь, он оказал мне важную помощь в нескольких случаях, начиная с дела в Лористон-Гарденс несколько лет назад. Это был весьма своеобразный человек, свои изысканные теории он плёл, словно воздушную паутинку, — да, часто это были не более чем догадки, но никто не будет отрицать, что часто он добивался успеха… не сомневаюсь, что после его печального ухода на Рейхенбахском водопаде нам будет его не хватать.

— Но, может быть, он всё-таки выжил? — Голос принадлежал молодому, модно одетому человеку, где-то в середине стола. — Тела ведь так и не нашли?

— Тут вы правы, Форрестер, — согласился Лестрейд. — Но мы все читали письмо.

— Я был в этом жутком месте, — вступил Джонс. — Если в ходе дуэли с Мориарти он упал вниз, вероятность того, что он остался жив, чрезвычайно мала.

Лестрейд с печальным видом покачал головой.

— Признаюсь, в прошлом было несколько случаев, когда я ошибался в оценке положения, — сказал он. — В частности, это касается нашего взаимодействия с Шерлоком Холмсом. Но на сей раз я познакомился со всеми вещественными доказательствами и могу сказать безо всякого сомнения — он мёртв. Готов поклясться своей репутацией.

— Не будем делать вид, что потеря Шерлока Холмса — это вселенская катастрофа, — заговорил человек прямо напротив меня. Он был высок и светловолос, Джонс успел шепнуть мне: «Грегсон». Тот продолжал: — Но вы, Лестрейд, упомянули дело в Лористон-Гарденс. Без Холмса его, пожалуй, не удалось бы раскрыть. Вы собирались перевернуть весь Лондон в поисках девушки по имени Рэчел, а речь шла о слове Rache, что по-немецки означает «месть», именно эту улику оставила нам жертва.

Детективы за столом заулыбались, кое-кто даже засмеялся в голос.

— Впрочем, нет худа без добра, — взял слово инспектор Югал. — По крайней мере, нас больше не будет высмеивать его помощник, доктор Ватсон. Мне всегда казалось, что его писания не делают нам чести.

— Да, престранный был тип, чёрт подери, — воскликнул пятый участник встречи. Говоря, он протирал очки указательным и большим пальцами, словно желая получше разглядеть сидевших в комнате. — Я работал с ним по делу о пропавшей лошади по кличке «Серебряный». Весьма престранная личность. Шерлок Холмс, конечно, не лошадь. Обожал говорить загадками. Вот уж воистину «собака, которая лаяла ночью»! Я им восторгался. Он мне нравился. Но что мне будет его не хватать — сомневаюсь.

— Его методы всегда казались мне подозрительными, — высказал схожее мнение Форрестер. — У него всё выходило легко и просто, а мы были готовы верить ему на слово. Но разве можно определить возраст человека по почерку? Или рост по длине его шага?

Многое из того, что он утверждал, было необоснованным, ненаучным, а то и смехотворным. Мы верили ему, потому что он добивался результата, но всё это нельзя брать за основу для работы современного детектива.

— Он делал из нас дураков, — воскликнул ещё один инспектор. — Я тоже однажды прибегнул к его помощи. Но не кажется ли вам, что мы стали попадать в зависимость от мистера Холмса? Неужели без него мы не раскрыли ни одного дела? — Он повернулся к коллегам налево, потом направо. — Не хочу показаться неблагодарным, но его уход — это возможность действовать более самостоятельно и самим добиваться результатов.

— Хорошо сказано, инспектор Ланнер. — Эти слова произнёс Макдональд, и все взгляды обратились на него. — Я никогда не встречался с мистером Холмсом, — продолжал он с явным шотландским акцентом, — но мы, безусловно, согласны, что человек этот достоин нашей благодарности и нашего уважения — а теперь мы должны идти вперёд. Хорошо ли, плохо ли, но мы остались без его поддержки, и, признав это, давайте рассмотрим дело, ради которого мы собрались. — Он поднял лежавший перед ним лист бумаги и начал читать вслух: — Мистер Скотт Лавелль подвергся пыткам, перерезали горло. Генриетта Барлоу задушена. Питер Клейтон, известный нам мелкий преступник, — убит ударом ножа. Томас Джерролд и Люси Уинтерс задушены. Все жители дома в респектабельном пригороде отправлены к праотцам в течение одной ночи. Мириться с этим, господа, мы не можем. Допускать такое нельзя.

Все присутствовавшие что-то пробурчали в знак согласия.

— Насколько я понимаю, это не первые в Хайгейте смерти за недавнее время. Так, Лестрейд?

— Вы правы. Месяц назад было совершено убийство. Убитый — молодой человек по имени Джонатан Пилгрим. Руки были связаны, убит выстрелом в голову. — Лестрейд взглянул на меня, будто виновником этого убийства был я, и внутри у меня всё закипело. С Пилгримом меня связывали тёплые отношения. И его смерть, больше чем что-то другое, заставила меня отправиться на поиски Кларенса Деверо. Но я тут же успокоился — у Лестрейда просто такая манера. Он ничего не имел в виду. — Из бумаг Пилгрима следовало, что он американец и приехал к нам недавно, — продолжил он. — Наверное, его интересовал Лавелль, потому что тело его было найдено неподалёку от Блейдстон-хауса.

Я понял, что настал мой черёд.

— Пилгрим расследовал дело Кларенса Деверо, — сказал я. — Я сам направил его в Англию с этой целью. Деверо и Лавелль работали вместе и, видимо, обнаружили моего агента. И убили его именно они.

— Но кто в таком случае убил Лавелля? — спросил Брэдстрит.

Макдональд вскинул руку.

— Мистер Чейз, — обратился он ко мне. — Мы получили от инспектора Джонса полное объяснение касательно вашего пребывания в Лондоне, и вы находитесь здесь только из-за исключительных обстоятельств этого дела.

— За что я вам весьма благодарен.

— Благодарить нужно его. Мы вскоре дадим вам высказаться. Но мне кажется, что если мы хотим добраться до сути этих ужасающих убийств, нужно вернуться к самому началу… даже к Рейхенбахскому водопаду. — Он повернулся к инспектору, который до этой минуты хранил молчание. Это был щуплый седовласый человек, который нервно покусывал ногти и явно предпочитал оставаться в тени. — Инспектор Паттерсон, — обратился к нему Макдональд, — вам было поручено арестовать банду Мориарти. Благодаря вам он оказался за границей. Расскажите нам, что именно произошло.

— Разумеется. — Паттерсон говорил не поднимая головы, словно его отчёт был выгравирован на крышке стола. — Все вы знаете, что в феврале ко мне обратился мистер Холмс, хотя мне кажется, что он намеревался обратиться к Лестрейду.

— Я вёл другое дело, — хмуро бросил Лестрейд.

— Насколько помню, вы были в Уокинге. Итак, в ваше отсутствие мистер Холмс обратился ко мне и попросил помочь выявить и арестовать членов банды, которая уже какое-то время орудовала в Лондоне, — по его словам, — в особенности, одного конкретного человека.

— Профессора Мориарти, — пробурчал Джонс.

— Его самого. На то время этого имени я не знал, и когда мистер Холмс объяснил мне, что человек этот хорошо известен в Европе благодаря какой-то своей теории, и даже возглавлял кафедру математики в одном из наших престижных университетов, я решил, что он меня разыгрывает. Но он был до крайности серьёзен. Он обрисовал портрет Мориарти самыми мрачными красками и снабдил меня фактами, которые не позволяли усомниться в его словах.

К началу прошлого месяца я, с помощью инспектора Бартона, составил схему — если угодно, карту Лондона, из которой следовало, что в Лондоне работает удивительная и полная переплетений преступная сеть.

— С Мориарти в центре, — вставил Бартон, попыхивая трубкой.

— Совершенно верно. Добавлю, что нам помогало множество осведомителей, которые вдруг решили поделиться с нами своими знаниями. Казалось, они поняли: кольцо вокруг Мориарти смыкается, и решили, что пришло время за всё ему отомстить… ибо нет сомнений — правил он с помощью запугиваний и угроз. Мы стали получать анонимные письма — свидетельства его прошлых преступлений, дотоле нам не известных, вдруг выползали из тьмы. Путешествие Мориарти из небытия на авансцену произошло очень быстро, и по сигналу Холмса — его особенно волновала слаженность операции — мы нанесли удар. За субботу и воскресенье мы произвели аресты в Холборне, Клеркенвелле, Айлингтоне, Вестминстере и Пиккадилли. Мы входили в дома и на дальних подступах к столице — в Руислипе и Норбери. Под стражей оказались весьма респектабельные люди — учителя, биржевые маклеры, даже архидьякон. В понедельник я телеграфировал Холмсу, который на то время был в Страсбурге, и сообщил ему: вся шайка в наших руках.

— Вся, кроме вожака, — заметил Бартон, и инспектора за столом, слушавшие с большим вниманием, хмуро закивали головами.

— Теперь нам известно, что Мориарти отправился вслед за Холмсом, — заключил Паттерсон. — За то, что произошло потом, я отчасти виню себя, однако не могу поверить, что такого поворота событий Холмс не ждал. Иначе почему он покинул страну столь внезапно? В любом случае исход таков, каков он есть. Мы с Бартоном готовим обвинения, и вскоре дела будут переданы в суд.

— Отличная работа, — похвалил Макдональд. Он замолчал, нахмурился. — Тут есть лёгкая нестыковка — неужели кроме меня её никто не видит? В феврале вы и Шерлок Холмс бьёте Мориарти под дых и посылаете его в нокаут — он окончательно повержен. Но примерно в это же время в Лондон прибывает американский преступник Кларенс Деверо, чтобы заключить союз с этим самым Мориарти. Как такое возможно?

— Деверо не знал, что Мориарти крышка, — предположил другой инспектор. — Мы все видели зашифрованное письмо. Встречу они назначили на апрель.

— Деверо мог бы оказаться очень полезным для Мориарти, — сказал Грегсон, — и приехал он в самый подходящий момент. Мориарти в бегах. Деверо мог бы помочь ему отстроить империю зла заново.

— Не согласен! — Лестрейд стукнул кулаком по столу и оглядел всех раздражённым взглядом. — Кларенс Деверо! Кларенс Деверо! Чистой воды вздор! Мы про этого Кларенса Деверо ничего не знаем. Кто он? Где живёт? Он ещё в Лондоне? Да есть ли он вообще?

— Мы и о Мориарти ничего не знали, пока наше внимание не привлёк к нему Холмс.

— Но Мориарти — реальная фигура. Предлагаю обратиться к агентству Пинкертона в Нью-Йорке. Меня интересует всё, что у них есть на этого человека.

— Никуда обращаться не надо, — возразил я. — Копии всех документов у меня с собой, и я с удовольствием ими с вами поделюсь.

— Вы уехали из Америки три недели назад, — ответил Лестрейд. — За это время много чего могло произойти. При всём уважении, мистер Чейз, вы — младший агент, а в нашем деле, чтобы получить свежие данные, я не обращаюсь к констеблю. Я бы предпочёл общаться с людьми, которые вас сюда послали.

— Сэр, я старший следователь. Но спорить с вами не буду. — Настраивать этого человека против себя не было смысла. — Вам стоит обратиться к Роберту Пинкертону напрямую. Именно он назначил меня вести это дело и внимательно следит за тем, как развиваются события.

— Так мы и поступим. — Макдональд что-то черкнул на лежащем перед ним листе бумаги.

— Кларенс Деверо здесь, в Лондоне. Я в этом уверен. Люди называют это имя, я ощущаю его присутствие.

Говоривший на первый взгляд был самым молодым в комнате. Я заметил, что, когда произносились длинные речи, он сидел, выпрямившись, словно с трудом сдерживал себя, явно желая вмешаться. Волосы светлые, коротко остриженные, на лице читался мальчишеский азарт. Едва ли ему было больше двадцати пяти или двадцати шести лет.

— Меня зовут Стэнли Хопкинс, — представился он мне. — Я не имел чести знать мистера Шерлока Холмса лично, но мне очень жаль, что его нет с нами: с такой сложной задачей, какая стоит перед нами сейчас, мы, кажется, ещё не сталкивались. У меня тесные отношения с преступным братством. В нашей профессии я новичок, а в новой должности вообще недавно, поэтому стараюсь бывать на улицах Лондона почаще, в районах Фрайерс-Маунт, Николс-Роу, Блюгейт-Филдс…

В последние недели меня не покидало ощущение какой-то тишины, пустоты — в город словно прокрался страх. Притихли шайки при аукционах. Не только они — и ростовщики, и карточные шулеры. Молодые особы в Хеймаркете и на мосту Ватерлоо не выходят на свои рабочие места. — Он слегка покраснел. — С этими дамами я иногда общаюсь, они могут быть мне полезны, но сейчас исчезли даже они. Возможно, всё дело в блестящей работе мистера Бартона и мистера Паттерсона, и мы получили то, к чему всегда стремились, о чём всегда мечтали. Лондон без преступников. С Мориарти покончено, его приспешники в испуге расползлись по канализационным стокам, из которых когда-то выползли. Увы, я знаю, что это не так. Как сказал философ, природа не терпит пустоты. Возможно, Деверо приехал сюда, чтобы объединить силы с Мориарти. Но узнав, что Мориарти больше нет, он просто занял его место.

— Я тоже так считаю, — сказал кто-то, кажется, Лэннер. — А подтверждение тому — на улицах.

— Вспышки насилия, — пробурчал Брэдстрит. — Взять хотя бы историю в «Белом лебеде».

— А пожар на Хэрроу-роуд? Погибло шесть человек…

— А ещё Пимлико…

— О чём вы говорите? — вмешался Лестрейд, обращаясь к Хопкинсу. — Из чего следует, будто что-то изменилось? Где доказательства?

— У меня есть осведомитель, который был готов общаться со мной, не скрою, в чём-то он мне даже нравился. Беды его начались с самой колыбели. Сначала по мелочи. Безбилетный проезд, игра в напёрсток — но в последнее время преступный мир по-настоящему заключил его в свои объятья. Он связался с дурной компанией и на связь со мной выходил всё реже и реже.

Неделю назад мы договорились встретиться в притоне возле Дин-стрит. Я сразу понял, что ему неуютно, что пришёл он только потому, что считал себя моим должником, — пару раз я ему кое в чём помог. «Встречаться с вами я не могу, мистер Хопкинс, — сказал он мне. — Сейчас всё поменялось. Больше встречаться нам нельзя». — «Что случилось, Чарли?» — спросил я. Он был бледен, весь дрожал. «Вы не понимаете…» — начал он.

Тут в аллее что-то шевельнулось. Я увидел возле газового фонаря мужской силуэт. Лица не разглядел, тем более, что мужчина уже пошёл прочь. Я даже не уверен, что он за нами наблюдал. Но Чарли этого было достаточно. Имени он не назвал, но сказал вот что. «Это американец. Он сейчас здесь, значит дело — труба». — «Что ты несёшь? Какой американец?» — «Больше ничего сказать не могу, мистер Хопкинс. Не надо было мне приходить. Они всё узнают!» И не успел я его остановить, как он исчез во тьме. Больше я его не видел. — Хопкинс помолчал. — А два дня спустя Чарли выловили из Темзы. Руки были связаны, причина смерти — утопление. Не буду описывать другие его раны, просто скажу: в том, что мистер Чейз говорит нам правду, я ни секунды не сомневаюсь. На наш город накатилась зловещая волна. Мы должны дать ей отпор, иначе она поглотит нас всех.

В комнате повисла тишина. Наконец инспектор Макдональд снова повернулся к Этелни Джонсу.

— Что вы обнаружили в Блейдстон-хаусе? — спросил он. — Есть какие-то зацепки для расследования?

— Их две, — ответил Джонс. — Хотя скажу откровенно: многое в этих убийствах остаётся неясным. Улики ведут меня в одну сторону, а здравый смысл — совершенно в другую. И всё же… в дневнике Лавелля мне встретились имя и цифра: «Хорнер 13». Это было написано крупными буквами и обведено кружочком. Больше ничего на этой странице не было. Мне тогда это показалось очень странным.

— Было дело, я как-то арестовал некоего Хорнера, — объявил Брэдстрит, вертя в руках трубку. — Джон Хорнер. Это водопроводчик в гостинице «Космополитэн». Разумеется, арест оказался ошибочным. Холмс тогда меня поправил.

— В Крауч-Энде было кафе, — добавил Югал. — Хозяйкой там, если верно помню, была миссис Хорнер. Но оно давно закрылось.

— В ящике стола Лавелля мы нашли брикет мыла для бритья, — припомнил я. — Может быть, это важно? — Ответом мне было молчание, и я продолжил: — Может быть, этот Хорнер — какой-то фармацевт или аптекарь?

Реакции снова не последовало.

— Что ещё, инспектор Джонс? — спросил Макдональд.

— Мы встретились с малоприятным типом по имени Эдгар Мортлейк. Мистер Чейз знает его по Нью-Йорку, это один из помощников Деверо. Как мы поняли, ему принадлежит клуб в Мейфэйре под названием «Бостонец».

При этих словах за столом возникло лёгкое волнение.

— Это место мне известно, — сказал инспектор Грегори. — Дорогое. Вульгарное. Открылось совсем недавно.

— Я там был, — заявил Лестрейд. — Пилгрим снимал там комнату, когда его убили. Я осмотрел его вещи, но ничего интересного не нашёл.

— Он писал мне оттуда, — сообщил я. — Именно благодаря ему я узнал о письме, которое Деверо послал Мориарти.

— В «Бостонце» появляются все, кто приезжает из Америки, — продолжил Грегори. — Владельцы — два брата, Лиланд и Эдгар Мортлейки. У них свой шеф-повар. Они сами готовят коктейли. Там два этажа, верхний приспособлен под игорную зону.

— Тогда всё ясно! — воскликнул Брэдстрит. — Если Кларенс Деверо действительно в Лондоне, искать его надо именно там. Американский клуб с американским названием, а хозяин — известный правонарушитель.

— Я бы сказал, что там он появится в последнюю очередь, — негромко заметил Хопкинс. — Ведь суть в том, что заявлять о себе публично он как раз не собирается.

— Надо поехать туда с облавой, — не обращая на него внимания, заявил Лестрейд. — Я сам этим займусь. Сегодня же организуем налёт с дюжиной полицейских.

— Лучше под вечер, — предложил Грегори. — Там в это время полный сбор.

— Возможно, найдём этого Кларенса Деверо за карточным столом. Тогда живо скрутим его — и всё. Не хватало только, чтобы у нас тут заправляли бандиты из других стран. Поставим этих гангстеров на место.

Вскоре совещание закончилось. Мы с Джонсом вышли вместе и, когда спускались по лестнице, он повернулся ко мне.

— Что ж, решение принято, — сказал он. — Устраиваем облаву в клубе, условно имеющему отношение к человеку, которого мы ищем, и само существование которого многие мои коллеги ставят под сомнение. Даже если Кларенс Деверо окажется там, мы не сможем его узнать, зато он прекрасно поймёт, что мы вышли на его след. Что скажете, Чейз? Вам не кажется, что это пустая трата времени?

— Я бы не был столь категоричным, — ответил я.

— Ваша сдержанность делает вам честь. Мне надо идти к себе в кабинет. А вы погуляйте по городу. Позже я пошлю вам в гостиницу записку — и вечером снова встречаемся.

ГЛАВА 9 «БОСТОНЕЦ»

Как оказалось, Джонс ошибался. Облава на «Бостонца» дала нам одну маленькую, но довольно важную улику.

Было уже темно, когда я вышел в коридор, и тут дверь соседнего номера быстро захлопнулась. Я снова увидел лишь силуэт, тут же исчезнувший за закрытой дверью, и понял: я не слышал, как сосед прошёл мимо моего номера, а должен был слышать — ковёр в коридоре совсем обветшал. Выходит, он стоял у меня под дверью, пока я готовился к выходу? И услышав, что я выхожу, убежал к себе? Я уже хотел постучаться к нему и выяснить, в чём дело, но передумал. Джонс просил не опаздывать, и я решил, что мой загадочный сосед подождёт.

Итак, час спустя мы стояли под газовым фонарём на углу Требек-стрит, ожидая сигнала — резкого свистка и топота дюжины пар кожаных ботинок, — возвещающего о том, что приключение началось. Клуб находился прямо перед нами: ничем не примечательный узкий дом на углу, с белым фасадом. Если бы не тяжёлые занавеси на окнах да отрывочные звуки фортепиано, что будоражили вечернюю тишину, здание можно было принять за банк. Джонс пребывал в странном настроении. Он не сказал почти ни слова с минуты нашей встречи и был явно погружён в свои мысли. Стояла не по сезону холодная сырая погода — казалось, лето никогда не наступит, — и одеты мы были соответствующим образом, в тяжёлые пальто. Может быть, из-за погоды у него болела нога? Внезапно он повернулся ко мне и спросил:

— Вас не удивили слова Лестрейда?

Вопрос застал меня врасплох.

— Какие именно?

— Откуда ему известно, что ваш агент, Джонатан Пилгрим, снимал номер в «Бостонце»?

Я задумался.

— Понятия не имею. Возможно, у Пилгрима в кармане лежал ключ от его номера. Или на какой-то бумажке был записан адрес.

— Ему была свойственна беспечность?

— Он был упрямцем. Порой вёл себя безрассудно. Но он прекрасно понимал, что его могут раскрыть.

— То-то и оно. Он словно хотел, чтобы мы пришли сюда. Надеюсь, что мы не совершаем серьёзную ошибку.

Он снова погрузился в молчание, и я взглянул на часы. До начала облавы оставалось пять минут… Зачем мы пришли так рано? Мой спутник, казалось, старается не смотреть мне в глаза. Поза его всегда была неловкой. Я знал, что он испытывает постоянную боль и вынужден опираться на палку. Но сейчас эта неловкость просто бросалась в глаза.

— Вас что-то тревожит, Джонс? — спросил я наконец.

— Нет. Вовсе нет, — ответил он. И тут же добавил: — На самом деле, я хотел вас кое о чём спросить.

— Пожалуйста!

— Надеюсь вы не сочтёте это за наглость, но моя жена спрашивает, не согласитесь ли вы завтра с нами поужинать. — Я был поражён: неужели его повергало в смущение нечто столь тривиальное? Но не успел я ничего сказать, как он продолжил: — Я, разумеется, рассказал ей о вас, и она жаждет встретиться с вами и расспросить о вашей жизни в Америке.

— С удовольствием приду, — сказал я.

— Элспет очень обо мне беспокоится, — не останавливался он. — Между нами, она была бы куда счастливее, найди я себе другое занятие, иногда она говорит об этом вслух. Естественно, ей практически ничего не известно о событиях в Блейдстон-хаусе. Я сказал ей, что веду дело об убийстве, но опустил все подробности и об этом же прошу вас. К счастью, она не любительница читать газеты. Элспет — натура хрупкая, и, если узнает, что за люди нам противостоят, будет очень встревожена.

— Я вам очень признателен за приглашение, — сказал я. — Кормёжка в «Гексаме» хоть и не дорогая, но отвратительная, к тому же я начинаю побаиваться человека, что живёт в соседнем номере. Сегодня под вечер он снова попался мне на глаза, и я засомневался — а не следит ли он за мной? А насчёт меня не тревожьтесь, инспектор, прошу вас. Я подстроюсь под вас и на все вопросы миссис Джонс буду отвечать в высшей степени деликатно. — Я посмотрел на огонь газового фонаря. — Моя дорогая матушка никогда не обсуждала со мной мою работу. Я знал, что она за меня переживает, и хотя бы по этой причине при разговоре с вашей женой я буду очень осторожен.

— Тогда всё в порядке. — На душе у Джонса полегчало. — Встретимся в Скотленд-Ярде и вместе поедем в Камберуэлл. Вы познакомитесь и с моей дочерью, Беатрис. Ей шесть лет, и мои дела волнуют её в той же степени, в какой моя жена предпочитает о них не знать.

О существовании ребёнка я уже знал. Наверняка именно для Беатрис предназначалась французская кукла, купленная Джонсом в Париже.

— Форма одежды? — спросил я.

— Самая обычная. Это же не официальный приём.

Нашу беседу прервал пронзительный свисток, и тотчас тихая улица наполнилась людьми в форменной одежде, бегущими к одной двери. Мы с Джонсом были сторонними наблюдателями. Проведение операции Лестрейд взял на себя и первым взлетел по ступеням и схватился за ручку. Дверь была заперта. Мы видели, как он сделал шаг назад, отыскал дверной звонок и принялся нетерпеливо трезвонить. В конце концов дверь открыли. Вместе с полицейскими Лестрейд ворвался в дом. Мы вошли следом.

Я не ожидал найти в «Бостонце» столь вопиющее изобилие, хотя инспектор Грегори нас предупредил. Требек-стрит — улица узкая и плохо освещённая. Но через входную дверь мы сразу попали в сияющий мир зеркал и люстр, мраморных полов и потолков с орнаментом. Стены почти целиком были увешаны картинами в позолоченных рамах, в основном, принадлежавшими кисти известных американских художников… Альберт Пинкам, Томас Коул. Все, кто бывал в «Юнион Клабе» на Парк-авеню либо в музее «Метрополитен» на 60-й улице, почувствовали бы здесь дыхание родных краёв, к чему наверняка и стремились здешние хозяева. На стойке для газет у входа были только американские издания. На отполированных до блеска стеклянных полках выстроились шеренги бутылок, в основном американского производства… виски «Джим Бим» и «Олд Фицджералд», экстрасухой джин «Флейшманн». В парадной зале было не менее пятидесяти человек, и я услышал разноголосый говор, по акценту это были жители Восточного побережья, Техаса, Милуоки. Молодой человек в смокинге играл на фортепиано, крышка была снята, и виднелись струны и молоточки. Он остановился, едва мы вошли, и сидел, не поднимая глаз от клавиатуры.

Полицейские уже двигались по залу, и я чувствовал негодование гостей — мужчины и женщины, все в шикарных вечерних туалетах, вынуждены были расступиться, чтобы пропустить полицию. Лестрейд решительно прошествовал прямо к бару, будто намеревался заказать выпивку, и бармен смотрел на него с отвисшей челюстью. Джонс и я держались в тени. Мы оба сомневались в разумности этой операции и оба толком не знали, с чего начать. Двое полицейских уже поднимались по лестнице на второй этаж. Остальные стояли у дверей, чтобы никто не мог войти или выйти из клуба без их ведома. Скажу честно, работа столичной полиции произвела на меня большое впечатление. Все вели себя дисциплинированно, действовали организованно, даже если и не представляли, насколько я мог судить, зачем сюда пожаловали.

Лестрейд продолжал разглагольствовать с барменом, и тут открылась боковая дверь, и появились двое. Я сразу их узнал. С Эдгаром Мортлейком мы уже встречались. На сей раз он появился в обществе своего брата. Как и сказала нам служанка в Блейдстон-хаусе, они были очень похожи (оба были в строгих вечерних костюмах), в то же время необычайно и удивительно разные, будто художник или скульптор взял за основу одного и сделал из него более грубую и буйную версию. У Лиланда Мортлейка были такие же чёрные волосы и маленькие глазки, как у брата, но не было усов. Он на несколько лет постарше, и эти годы дали о себе знать: лицо более мясистое, губы потолще, на лице обосновалось презрение. Он был чуть ниже брата, но я сразу понял, не успел он открыть рот: главную партию в их дуэте исполняет именно он. Эдгар стоял чуть позади — для него это было естественным.

Лестрейда они не заметили — или сделали вид, что не заметили. Зато Эдгар сразу узнал Джонса и меня, и, толкнув брата под локоть, подвёл его к нам.

— В чём дело? — загромыхал Лиланд. Голос хриплый, дышал он тяжело, будто само произнесение слов было ему в тягость.

— Я их знаю, — объяснил Эдгар. — Этот — агент Пинкертона. Он не счёл нужным представиться. А другой — Алан Джонс или что-то в этом роде. Скотленд-Ярд. Они были в Блейдстон-хаусе.

— Что вам надо?

Вопрос был обращён к Джонсу, и тот ответил:

— Мы ищем человека по имени Кларенс Деверо.

— Не знаю такого. Здесь его нет.

— Я же вам сказал, что с таким не знаком, — вмешался Эдгар. — Так зачем вы сюда явились? Хотите стать членами клуба — так бы и сказали при нашей встрече в Хайгейте. Но, боюсь, наш ежегодный взнос вам не по карману.

Тут Лестрейд заметил, что обстановка поменялась и решительно направился в гущу событий.

— Вы Лиланд Мортлейк? — вопросил он.

— Я Эдгар Мортлейк. А это мой брат, если вам нужен именно он.

— Мы ищем…

— Я уже понял. И уже ответил. Таких здесь нет.

— Никто не выйдет отсюда, пока не предъявит документы, — объявил Лестрейд. — Мне нужен список ваших гостей… с именами и адресами. Я намерен обыскать этот клуб от подвала до чердака.

— Исключено.

— Ничуть, мистер Мортлейк. Можете не сомневаться.

— В начале года у вас останавливался один человек, — вступил в разговор я. — Он был здесь до конца апреля. Его звали Джонатан Пилгрим.

— И что?

— Вы его помните?

На лице Лиланда Мортлейка не отразилось ничего, маленькие глазки всё ещё излучали отвращение. Но на мой вопрос ответил его брат.

— Да. Кажется, такой гость у нас был.

— В каком он жил номере?

— «Ревер». На втором этаже.

Этими сведениями он поделился с явной неохотой.

— С тех пор этот номер сдавался?

— Нет. Стоит пустой.

— Я бы хотел на него взглянуть.

Лиланд повернулся к брату, и на минуту мне показалось, что они будут протестовать. Но прежде чем они ответили, вперёд шагнул Джонс.

— Мистер Чейз со мной по разрешению Скотленд-Ярда. Отведите нас в этот номер.

— Как скажете. — Эдгар Мортлейк взглянул на нас, едва сдерживая ярость, и не будь мы в Лондоне в окружении английской полиции, трудно даже представить, что могло бы произойти. — Но вы отдаёте мне распоряжения уже второй раз, мистер Джонс, и я от этого не в восторге. Имейте в виду — третьего раза не будет.

— Вы нам угрожаете? — спросил я. — Забыли, кто мы?

— Я просто говорю, что терпеть это не намерен. — Эдгар поднял палец. — Наверное, это вы забыли, с кем имеете дело, мистер Пинкертон. Как бы вам не пожалеть, что решили с нами связаться.

— Заглохни, Эдгар! — буркнул Лиланд.

— Как скажешь, Лиланд, — отозвался Эдгар.

— Это произвол, — добавил старший брат. — Но делайте что хотите. Нам скрывать нечего.

Мы оставили с ними Лестрейда, а полицейские между тем уже взялись за нелёгкое и долгое дело: надо было опросить всех гостей до одного, точно записать все подробности. Вместе мы поднялись по лестнице и оказались перед расходившимся налево и направо узким коридором. С одной стороны была большая, освещённая люстрами комната, стояло несколько затянутых зелёным сукном столов. Видимо, здесь шла игра. Мы пошли по коридору в другом направлении, каждый из номеров был назван в честь того или иного знаменитого бостонца. «Ревер» оказался примерно посредине. Дверь была не заперта.

— Не представляю, что вы хотите здесь найти, — пробормотал Джонс, когда мы вошли.

— Вряд ли тут что-то найдёшь, — ответил я. — Инспектор Лестрейд говорил, что уже здесь побывал. Но Пилгрим был человек неглупый. Если он считал, что ему угрожает опасность, мог оставить какой-то знак.

— Одно мне ясно: внизу мы ничего не найдём.

— Скорее всего, вы правы.

На первый взгляд, ничего выдающегося в номере не было. Кровать со свежим бельём, пустой шкаф. Другая дверь вела в туалетную комнату, с унитазом и ванной с газовым подогревом. В «Бостонце» знали, как позаботиться о госте, и я с завистью подумал о моей обшарпанной гостинице. Обои, занавески, меблировка — всё здесь было высшего качества. Мы начали обыск: выдвинули ящики стола, подняли матрас, даже заглянули за картины, но было ясно, что после Джонатана Пилгрима номер привели в полный порядок.

— Пустая трата времени, — подытожил я.

— Вроде бы так. И всё же… что это у нас такое?

Джонс листал журналы, стоявшие на столике возле кровати.

— Там ничего нет, — сказал я. — Я уже смотрел.

Я действительно быстро проглядел журналы — «Сенчури», «Атлантик», «Североамериканское Ревю». Но Джонса заинтересовали не публикации. Он выудил из одного журнала рекламную карточку и показал мне. Я прочитал:


ТОНИК «РОСКОШНЫЙ» —

БЕЗУСЛОВНО, ЛУЧШИЙ ТОНИК ДЛЯ ВОЛОС ХОРНЕРА

Всемирно известное средство от облысения,

седины и жидких усов.


Врачи и учёные считают, что средство совершенно безопасно и не содержит металлов или других травмирующих элементов.


Исключительный производитель Альберт Хорнер

13, Чансери-лейн, Лондон Е1.


— Джонатан Пилгрим не был лысым, — заметил я, — у него была густая шевелюра.

Джонс улыбнулся.

— Вы смотрите, но не видите. Посмотрите на имя — Хорнер. И на адрес. Дом тринадцать!

— Хорнер 13! — воскликнул я. — Это было написано в дневнике на столе Скотчи Лавелля.

— Именно. И если ваш агент, как вы говорите, был человек толковый, вполне возможно, что эту карточку он оставил специально, в надежде, что её найдут. А для тех, кто потом убирал номер, она, конечно, ни о чём не говорит.

— Но мне эта карточка тоже ни о чём не говорит! Какое отношение тоник для волос имеет к Кларенсу Деверо или к убийствам в Блейдстон-хаусе?

— Посмотрим. Похоже, для разнообразия и вопреки собственным стараниям, на сей раз Лестрейд нашему расследованию помог. У нас появилась зацепка. — Джонс сунул рекламную карточку в карман. — О находке никому не скажем, Чейз. Договорились?

— Конечно.

Мы вышли из номера, закрыли за собой дверь и вернулись на первый этаж.

ГЛАВА 10 ХОРНЕР С ЧАНСЕРИ-ЛЕЙН

Нам повезло, что над заведением Хорнера висел знак парикмахерской, иначе мы бы его не нашли. Для начала оно находилось не на Чансери-лейн. Узкая улица с грунтовым покрытием вела к гостинице «Стейплс Инн Гарденз», на углу находились галантерейный магазин «Рейли и сын» и компания «Надёжные депозиты», а напротив гнездилась шеренга обшарпанных домишек. На первом этаже одного из них приютилась парикмахерская со знаком над дверью и рекламным объявлением в витрине: «Бритьё 1 пенс; стрижка 2 пенса». По соседству находилась табачная лавка, судя по всему, закрытая. Дом напротив тоже не подавал признаков жизни.

На улице, пристроившись на табурете, вовсю наяривал шарманщик в знававшем лучшие дни цилиндре и помятом сюртуке. Мастером своего дела он явно не был. Работай я неподалёку, пожалуй, полез бы на стену — инструмент в его руках лишь завывал и побрякивал, без намёка на мелодию. Завидев нас, он стал выкрикать: «Тоник для волос, за полпенса и пенс. Особый тоник для волос Хорнера! Бритьё со скидкой!» Вид у него был странный: болезненная худоба, казалось, дунь на него — и упадёт. Когда мы подошли ближе, он перестал играть, достал карточку из висевшего через плечо мешочка и протянул нам. Точно такую карточку мы нашли в «Бостонце».

Мы вошли внутрь и оказались в маленькой неуютной комнате, где стояло всего одно кресло перед зеркалом, таким запылённым и потрескавшимся, что оно, кажется, не могло отразить вообще ничего. На двух полках выстроились бутылочки тоника Хорнера «Роскошный» и другие лосьоны — борцы с выпадением волос. Пол давно не подметали, на нём валялись пучки волос — не самое приятное зрелище, хотя куда хуже смотрелась бритвенная чашечка для взбалтывания мыльной пены, из месива торчали ёршики сбритой мужской бороды. Я уже решил, что если в Лондоне мне придётся стричься, сюда я приду в последнюю очередь, но тут появился сам парикмахер.

Он поднялся по лестнице и уже семенил к нам, вытирая руки носовым платком. Трудно было сказать, сколько ему лет, потому что он был стар и молод одновременно — круглое, вполне приятное лицо, чисто выбритые щёки, улыбка. При этом жутко пострижен. Можно было предположить, что на улице на него набросился кот. С одной стороны волосы длинные, с другой короткие и даже частично выдранные и обнажавшие череп. Какое-то время голову он не мыл, и волосы, мягко говоря, поражали воображение своим цветом и состоянием.

При этом он лучился дружелюбием.

— Доброе утро, господа, — воскликнул он. — Эта чёртова погода не желает меняться. Вы помните, чтобы в Лондоне в мае было так сыро и промозгло? Чем могу быть полезен? Одна стрижка? Две? Вам повезло — у меня сегодня тихо.

Это было во всех отношениях верно. На улице шарманщик наконец-то решил передохнуть.

— Мы пришли не стричься, — пояснил Джонс. Он взял одну из бутылочек и понюхал её содержимое. — Я правильно понимаю, что вы — Альберт Хорнер?

— Нет, сэр. Благослови вас Господи! Мистер Хорнер давно приказал долго жить. Просто его дело перешло ко мне.

— Судя по всему, совсем недавно, — заметил Джонс. — Я взглянул на него, пытаясь понять, на каком основании он сделал такой вывод: лично мне показалось, что и хозяин, и парикмахерская находятся здесь далеко не первый год. — Знак парикмахерской старый, — разъяснил Джонс, словно специально для меня, — но я заметил, что прикручен он новыми винтами. Полки пыльные, а бутылки на них — нет. Та же самая история.

— Вы совершенно правы! — воскликнул парикмахер. — Мы здесь меньше трёх месяцев, но старое название сохранили. Почему бы нет? Покойного мистера Хорнера хорошо знали, им восхищались. Мы уже пользуемся успехом у адвокатов и судей, кто работает поблизости, хотя многие из них предпочитают носить парики.

— Так как же вас зовут? — спросил я.

— Сайлас Бекетт, сэр, всегда к вашим услугам.

Джонс достал рекламную карточку.

— Мы нашли это в клубе «Бостонец». Едва ли вам известен человек, который там останавливался, или его имя. Это американец, его звали Джонатан Пилгрим.

— Американец, сэр? Не помню, чтобы видел здесь американца. — Он указал на меня. — Не считая вас.

Едва ли Бекетт был детективом. Меня выдал акцент.

— А имя Скотчи Лавелль вам ни о чём не говорит?

— С клиентами я, конечно, разговариваю. Но своё имя они называют редко. Он тоже американец?

— А Кларенс Деверо?

— Мне за вами не поспеть, сэр. Сколько имён! Кстати, могу я предложить вам наш тоник для волос?

Этот вопрос прозвучал почти дерзко, видимо, ему хотелось поскорее от нас отделаться.

— Так вы его знаете?

— Кларенса Деверо? Нет, сэр. Может, справитесь у галантерейщика через дорогу — вдруг он знает? Извините, что не могу вам помочь. Выходит, мы тут друг у друга просто время отнимаем.

— Может и так, мистер Бекетт, но меня ещё вот что интересует. — Джонс окинул парикмахера внимательным взглядом. — Вы человек религиозный?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что даже не знаю, кто больше удивился — Бекетт или я.

— Какой? — Он заморгал глазами.

— Религиозный. В церковь ходите?

— А почему вы спрашиваете? — Джонс промолчал, и Бекетт вздохнул, явно не зная, как от нас избавиться. — Нет, сэр. Грехов слишком много, куда мне в церковь ходить!

— Я так и думал, — пробормотал Джонс. — Ладно, мистер Бекетт, вы ясно дали понять, что помочь нам не можете. Раз так, позвольте откланяться.

Мы вышли из парикмахерской и зашагали в обратном направлении по Чансери-лейн. За спиной у нас снова зазвучала шарманка. Как только мы свернули за угол, Джонс остановился и засмеялся.

— Мы наткнулись на нечто весьма любопытное, друг мой. Холмс наверняка получил бы от этой истории удовольствие. Парикмахер, который не умеет стричь. Шарманщик, который не умеет играть. Тоник для волос, от которого разит бензойной смолой. Не смертельно, конечно, но весьма занятно.

— Что-то я вас не понимаю! — воскликнул я. — И при чём тут религиозные убеждения мистера Бекетта?

— А вам не понятно?

— Нет.

— Что ж, скоро всё прояснится. Сегодня мы вместе ужинаем. Подходите к Скотленд-Ярду часа в три. У входа и встретимся, как в прошлый раз, глядишь, я вам всё объясню.



Три часа.

Я был на месте вовремя, вышел из экипажа на Уайтхолл, как раз когда Биг Бен начал звонить. Мы остановились на внешней стороне улицы, то есть через дорогу от Скотленд-Ярда. Я заплатил кучеру. День был яркий, безоблачный, хотя слегка веяло прохладой.

Происшедшее в дальнейшем я описываю во всех подробностях.

Я увидел, что дорогу передо мной переходит мальчик. Я его мгновенно узнал. Это был Перри, который пришёл на встречу со мной в кафе «Рояль» и приставил к моей шее нож. Я стоял, а всё вокруг меня словно замерло, будто художник запечатлел в памяти увиденное и перенёс на холст. Даже издалека было видно, что Перри окутан… Как бы лучше сказать? Пеленой зла. На сей раз он был в костюме посыльного. На нём был головной убор, синяя двубортная куртка с двумя рядами пуговиц, на груди по диагонали висела сумка. Как и в прошлый раз, одежда была ему тесновата, пояс врезался в живот, шея не умещалась в воротник. Волосы под полуденным солнцем совсем пожелтели.

Но откуда он взялся? И что он здесь делает?

Из здания Скотленд-Ярда вышел Этелни Джонс и стал озираться, ища взглядом меня, я поднял палец: внимание! Джонс увидел меня, и я показал в направлении мальчика, который быстро шёл по тротуару, и пухлые ножки уносили его всё дальше и дальше.

Джонс узнал его, но ничего предпринять не мог — был слишком далеко.

Метрах в пятидесяти от того места, где я стоял, Перри поджидал четырёхколёсный брогам. Когда мальчик подошёл, дверь открылась. Внутри, наполовину скрытый тенями, сидел мужчина. Он был высок, худощав, одет во всё чёрное. Разглядеть лицо было невозможно, но мне послышалось, что он кашляет. Видел ли его Джонс? Едва ли, он был слишком далеко и на другой стороне улицы. Мальчик залез внутрь, и дверь за ним закрылась.

Не раздумывая, я бросился в сторону брогама. Увидел, как кучер взмахнул кнутом, и лошадь двинулась вперёд, но я всё-таки сумел догнать коляску. Краем глаза я видел Джонса. Он тоже двинулся с места, опираясь на свою палку. Брогам, набирая скорость, катил по Уайтхоллу в сторону Парламент-сквер. Я бежал что было сил, но приблизиться к цели мне не удавалось. Нужно было оказаться на другой стороне Уайтхолла, но движение было плотным. И брогам уже поворачивал за угол.

Я сбежал с тротуара и рванул через дорогу.

Этелни Джонс пытался меня предостеречь. Я его не услышал, но увидел его открытый рот и вскинутую руку.

Вдруг прямо передо мной оказался омнибус. Я заметил его не сразу. Всё поле моего зрения заполнили две лошади: огромные, жуткие, с застывшими глазами. Казалось, их сцепили воедино, и получилось некое существо из греческой мифологии. Тут я понял, что это существо тащит за собой омнибус с пассажирами, кучер тянет поводья, а человек шесть, оказавшихся в ловушке на крыше, сбились в кучку и с ужасом ждут, что же будет. Кто-то закричал. Кучер яростно вцепился в поводья. Я услышал стук копыт, колёса со скрипом впились в жёсткую поверхность, и поверхность эта налетела на меня, грохнув оземь. Мир покачнулся. По глазам ударил свет неба.

Я вполне мог отправиться к праотцам, но омнибус разминулся со мной на несколько дюймов, вильнул в сторону и замер чуть поодаль. Я расшиб голову и колено, но боли даже не почувствовал. Я резко обернулся — где брогам? Увы, он уже исчез. Мальчишке вместе с его спутником удалось скрыться.

Ко мне подскочил Джонс. По сей день не могу понять, как он оказался рядом со мной так быстро.

— Чейз! — воскликнул он. — Мой дорогой! Вы целы? Вас едва не раздавило…

— Вы их видели? — закричал я. — Перри! Мальчишка из кафе «Рояль»! Он был здесь, а с ним — мужчина… Видели?

— Видел.

— А лицо?

— Лица не разглядел. Мужчина лет сорока, может, пятидесяти. Высокий, худощавый. Но его было почти не видно, он сидел внутри.

— Помогите мне…

Джонс склонился надо мной, помог подняться на ноги. Удар головой не прошёл бесследно: мимо глаза текла струйка крови.

— Что это было, Джонс? — спросил я. — Что они здесь делали?

Ответ на мой вопрос был получен через несколько секунд.

Взрыв прогремел совсем рядом, и мы не только услышали его, но и почувствовали — вихрь пыли налетел прямо на нас. Вокруг возник хаос — заржали лошади, потеряли управление коляски, кучера отчаянно вцепились в вожжи. Две двуколки столкнулись. Одна покачнулась и опрокинулась на землю. Прохожие — мужчины и женщины — застыли на месте, вцепились друг в друга, в страхе завертели головами. На нас обрушился град из камней и стекла, ноздри учуяли запах горелого. Я огляделся. Над зданием Скотленд-Ярда клубился огромный гребень дыма. Разумеется, что ещё в этой части города могло быть мишенью для нападения?

— Ах, негодяи! — пробормотал Джонс.

Мы быстро перебежали через дорогу. Движение на улице было полностью парализовано. Не думая о том, что может сработать ещё одно взрывное устройство, мы бросились в здание, пробиваясь мимо клерков, констеблей и посетителей — все они рвались наружу. Нижний этаж, кажется, не пострадал, но вот мы увидели полицейского, он спускался по лестнице — лицо перекошено, из раны на голове сочится кровь. Джонс схватил его за руку.

— Где? — выкрикнул он. — На каком этаже?

— На третьем, — услышали мы в ответ. — Я был там! Совсем рядом…

Мы не стали терять времени. Метнулись к лестнице и побежали наверх, прекрасно понимая, что только вчера проделали тот же путь. Полицейские и другие работники Скотленд-Ярда торопились в обратную сторону, к выходу, кто-то был ранен, многие цеплялись друг за друга. Мы услышали несколько окриков: не ходите туда! Но нас это не остановило. Чем выше мы поднимались, тем сильнее пахло дымом, и скоро стало трудно дышать. Наконец мы оказались на третьем этаже и тут же столкнулись с человеком, которого я сразу узнал: вчера он был на совещании. Инспектор Грегсон. Светлые волосы всклокочены, явно в состоянии шока, хотя ранения, похоже, удалось избежать.

— В телеграфной! — крикнул он. — Телеграфист принёс посылку. Она лежала прямо около стенки между телеграфной и вашим кабинетом, Джонс. Будь вы за своим столом… — Грегсон смолк, в глазах отразился страх. — Кажется, Стивенс погиб.

Тут испугался и Джонс.

— Кто-то ещё?

— Не знаю. Всем приказано покинуть здание.

Но мы ослушались. И продолжали идти вперёд, мимо пострадавших, которые шли к выходу, кто-то прихрамывал, у кого-то порвалась одежда, у кого-то текла кровь. На третьем этаже была тишина, от которой стыла кровь в жилах. Никто не кричал, но мне послышалось, что где-то рядом потрескивает огонь. Я следовал за Джонсом, и наконец мы оказались перед дверью в его кабинет. Она была открыта. Я заглянул внутрь — и увидел ужасную картину.

Кабинет был скромных размеров. Единственное окно, как и говорил Джонс, выходило на квадратный внутренний двор. Комната завалена обломками — левая стена целиком разрушена. На деревянном столе высилась груда кирпича, и я сразу увидел — Грегсон был прав. Находись Джонс за своим столом, его настигла бы смерть. На полу лежал молодой человек, возле него, беспомощный и ошарашенный, на корточках сидел полицейский. Джонс рванулся в кабинет и опустился на колени рядом с лежащим. Увы, молодой человек был мёртв. В голове жуткая рана, рука с окоченевшими пальцами откинута в сторону.

— Стивенс! — воскликнул он. — Это был мой секретарь… мой помощник.

Дым струился в кабинет через отверстие в стене, и я увидел: телеграфная пострадала ещё больше. Там был настоящий пожар, языки пламени лизали потолок и подбирались к крыше. Среди развалин лежали ещё два тела. Было трудно определить возраст погибших — взрыв изувечил их до неузнаваемости, нанёс жуткие травмы. Кругом валялись листы бумаги. Какие-то страницы просто висели в воздухе — наверное, из-за жары. Огонь быстро распространялся.

Я подошёл к Джонсу.

— Нам здесь делать нечего! — воскликнул я. — Надо следовать приказу и покинуть здание.

Джонс повернулся ко мне, и я увидел, что в глазах его стоят слёзы — то ли от нахлынувших чувств, то ли от дыма.

— Это предназначалось мне? — спросил он.

Я кивнул.

— Боюсь, что так.

Я взял его под руку и вывел из кабинета. Взрыв прогремел всего несколько минут назад, но на этаже уже никого не было. Я знал: если огонь начнёт пожирать всё подряд, и мы окажемся в центре дымового полотна — вполне можем погибнуть. И хотя Джонс сопротивлялся, я увлёк его за собой вниз по лестнице. За нашими спинами, в телеграфной, рухнула часть потолка. Наверное, надо было унести мёртвого секретаря, по крайней мере прикрыть тело в знак уважения, но в ту минуту я решил, что наша собственная безопасность важнее.

Когда мы наконец вырвались на свежий воздух, к зданию уже подъехало несколько пожарных машин. Пожарные вовсю суетились, тянули через тротуар свои шланги. Весь прочий транспорт исчез. Улица, только что, как всегда, оживлённая, пугала своей пустотой. Я помог Джонсу отойти подальше от здания Скотленд-Ярда и посадил на свободную скамейку. Он тяжело опёрся на свою палку, с трудом сдерживая слёзы.

— Стивенс, — пробормотал он. — Мы проработали бок о бок три года, он недавно женился! Мы говорили с ним полчаса назад.

— Какая беда.

Я не знал, что ещё сказать.

— Такое уже случалось. Бомба в Скотленд-Ярде! Было — шесть или семь лет назад. Ирландцы, фении, меня тогда в Лондоне не было. Но сейчас… — Казалось, он ошеломлён. — Вы и правда считаете, что мишенью был я?

— Я ведь вас предупреждал, — напомнил я. — Эти люди не знают жалости, а Эдгар Мортлейк угрожал вам только вчера.

— Это месть за наш налёт на «Бостонца»!

— Доказать это невозможно, но другой причины я просто не вижу. — Я осёкся. — Не выйди вы встретить меня, сидели бы за своим столом в кабинете. Разве не понятно, Джонс? Вас спасли какие-то секунды.

Он схватил меня за руку.

— Меня спасли вы.

— Очень этому рад.

Мы глянули через дорогу — пожарные подключали паровые насосы, устанавливали лестницы. Клубы дыма всё ещё вырывались из здания, они густели и заволакивали небо.

— Что теперь? — спросил я.

Джонс устало покачал головой. Скулы и лоб его были вымазаны сажей. Наверное, и я выглядел не лучше.

— Не знаю, — ответил он. — Прошу вас об одном: ни в коем случае не рассказывайте Элспет!

ГЛАВА 11 УЖИН В КАМБЕРУЭЛЛЕ

Мы сели в поезд на вокзале «Холборн-Виадук» куда позже, чем намеревались, когда уже наступил вечер, и пассажиров поглотила тьма, как буквы на странице поглощает чернильная клякса. Джонс был мрачен. После взрыва он уже встретился с Лестрейдом, Грегсоном и другими инспекторами, но принять план действий решили завтра. Вывод о том, что объектом покушения был именно он, казался неизбежным. Доказательством были слова Эдгара Мортлейка, а также само время теракта — едва ли можно говорить о совпадении. Лестрейд предлагал арестовать братьев немедленно, но в итоге Джонс убедил его проявить благоразумие. Где улики? Краткий разговор — братья могут сказать, что этого разговора вообще не было. Джонс предложил действовать тоньше, у него есть план, делиться которым он, впрочем, не стал. Я с ним согласился. Кларенс Деверо со своей шайкой раскидывали сети вокруг агентства Пинкертона многие годы, наверняка и с британской полицией они поведут себя так же. Чтобы их скрутить, нужно действовать крайне осмотрительно.

— Едва ли Элспет знает о взрыве, — сказал Джонс, когда наш поезд въехал в район Лондона, известный как Камберуэлл, и мы собрались выходить. — Придётся ей сказать, мне невыносима сама мысль о том, что я буду скрывать от неё такое! Но место взрыва! И что мишенью, вполне вероятно, был я…

— Об этом мы ничего ей не скажем, — предложил я.

— Она всё равно догадается. У неё нюх на истину. — Он вздохнул. — Но я всё равно не понимаю наших противников. Чего они хотели добиться? Допустим, меня бы убили — вон сколько у нас инспекторов, сами видели. Моё место могут занять многие. А если им так надо меня убить, есть миллион способов попроще. Вот мы стоим на платформе. Убийца с ножом или удавкой может сделать подлое дело, что никто и глазом моргнуть не успеет.

— Возможно, убивать вас в их намерения и не входило, — сказал я.

— Раньше вы говорили другое.

— Я сказал, что вы были мишенью, и от этих слов не отказываюсь. Но Кларенсу Деверо всё равно, на этом вы свете или на том. Он лишь показал, что силён и не боится преследований. Он смеётся английской полиции в лицо, при этом он её предупреждает. Держитесь от меня подальше. Не лезьте в мои дела.

— Тогда он нас недооценивает. После такого мы наши усилия только удвоим. — Он умолк вплоть до выхода со станции. — Тут нет никакой логики, Чейз, уверяю вас, — продолжил он. — Кто был этот человек в экипаже? Что означает встреча между Мориарти и Деверо, какую роль играет этот мальчишка, Перри, как объяснить убийство Лавелля, при чём тут Хорнер с Чансери-лейн… каждое из этих событий в отдельности я могу понять. Но когда я пытаюсь связать их воедино, здравый смысл ускользает. Будто читаешь книгу, у которой при издании перепутали части и напечатали их не в том порядке, либо автор намеренно решил всё запутать.

— Смысл станет ясен, когда доберёмся до Кларенса Деверо, — сказал я.

— У меня возникает вопрос — а доберёмся ли? Похоже, Лестрейд был прав. Это не человек, а призрак. Он не материален.

— Разве не то же относится к Мориарти?

— Вы правы. Мориарти существовал, но его подлинная личина не была мне известна, вплоть до развязки. В этом и заключалась его сила. Возможно, Деверо взял его за образец. — Джонс захромал, стал тяжелее опираться на палку. — Я устал. Давайте помолчим. Мне надо собраться с мыслями перед встречей с женой.

— Может быть, вам удобнее провести этот вечер в кругу семьи?

— Нет, мой друг. Если я перенесу нашу встречу, Элспет ещё больше перепугается. Ужинаем вместе, как и собирались.

Идти от Холборна до Камберуэлла было недалеко, но дорога умудрилась завести нас в глубокие сумерки, и когда мы добрались до места, над улицами клубился густой туман, он словно глушил воздух и превращал последних пешеходов в привидения. Мимо прогромыхал четырёхколёсный экипаж. Слух уловил цоканье копыт, скрип колёс, но сама повозка проскользнула мимо нас тусклой тенью и растворилась за поворотом.

Джонс жил недалеко от станции. Надо сказать, что вид его жилища почти совпал с моим представлением о нём, — это был симпатичный домик в череде других: выступающие окна, белые гипсовые колонны, массивная чёрная дверь. Типично английский стиль — спокойствие и надёжность. Я поднимался на крыльцо из трёх ступеней и вдруг почувствовал, что все заботы дня слетают с моих плеч и остаются на улице. Возможно, свою роль сыграло тёплое свечение из-под занавесок на окнах. Или запах мяса с овощами, доходивший до ноздрей откуда-то из кухни. Короче, я был рад, что пришёл сюда. Мы вошли в узкий коридор, прямо перед собой я увидел покрытую ковром лестницу. Джонс провёл меня в гостиную. Она занимала весь первый этаж, за складной ширмой стоял обеденный стол, накрытый на троих, тут же находилась библиотека, поодаль стояло фортепиано. В камине горел огонь, но едва ли он требовался. Много разной мебели, украшенные вышивкой коробки и корзины, тёмно-красные обои и тяжёлые занавеси — комната сама по себе была уютной.

Миссис Джонс сидела в кресле с плюшевой обивкой, к ней притулилась совершенно очаровательная девочка лет шести, на руке у неё висела куколка-полицейский. Мама ей читала, но, увидев нас, закрыла книгу, повернулась в нашу сторону и девочка, её глаза зажглись радостью. На отца она была совершенно не похожа. Русые волосы в ниспадающих кудряшках, живые зелёные глаза, улыбка — это была мамина дочка, наверняка все эти годы образ девочки лепила Элспет Джонс.

— Ещё не в постели, Беатрис? — спросил Джонс.

— Нет, папа. Мама сказала, что я могу остаться.

— Что ж, наверное, ты хотела познакомиться с этим господином. Это мой друг, мистер Фредерик Чейз.

— Добрый вечер, сэр, — сказала девочка. Потом показала мне куклу. — Это из Парижа. Мне привёз папа.

— Папа у тебя молодец, — сказал я. Я всегда смущался в присутствии детей, хотя старался этого не показывать.

— Я американцев раньше не видела.

— Надеюсь, тебе не покажется, что мы с тобой сильно отличаемся друг от друга. Ведь мои предки уехали отсюда не так давно. Мой прадед родом из Лондона. Есть тут такой район — Бау.

— А в Нью-Йорке очень шумно?

— Шумно? — я улыбнулся. Интересное слово она выбрала. — Ну, вообще-то жизнь там кипит. А дома очень высокие. Некоторые такие высокие, что их называют небоскрёбами.

— Потому что они скребут небо?

— Делают вид, что скребут.

— Ну, хватит, Беатрис. Наверху тебя ждёт няня. — Миссис Джонс повернулась ко мне. — Она такая любознательная — наверняка когда-нибудь станет детективом, как её папа. Попрощайся с мистером Чейзом.

— Спокойной ночи, мистер Чейз.

И девочка послушно вышла из комнаты.

Я обратил своё внимание на Элспет Джонс. У неё, как я сразу отметил, было очень много общего с дочерью, хотя волосы были острижены коротко, с чёлкой на лбу, а в причёске было что-то греческое. Она показалась мне человеком очень заботливым, спокойным, рассудительным. Одета просто: платье бледно-розового оттенка, пояс, высокий воротник, украшений я не заметил. После ухода Беатрис она полностью сосредоточилась на мне.

— Мистер Чейз, — заговорила она. — Очень рада вас видеть.

— Взаимно, мадам, — ответил я.

— Выпьете грога? — Она показала на кувшин и три стакана, стоявших на медном подносе около камина. — Кажется, эти зимние ночи никогда не кончатся, а пока ждёшь мужа, так хочется согреться.

Она разлила настойку по стаканам, и мы сидели в несколько неловкой тишине, которая наступает всегда, когда люди встречаются впервые, и каждый плохо представляет, по какому маршруту двигаться дальше. Но тут появилась горничная и сказала, что ужин готов, мы расположились за столом и почувствовали себя уютнее. Служанка подала очень неплохо приготовленное жаркое, жареную говяжью шейку с морковью и пюре из репы, всё это было куда вкуснее того, что мне предлагалось в «Гексаме», и пока Этелни Джонс разливал вино, его супруга старательно вела беседу в предпочтительном для неё направлении. Она была прирождённым, искренним собеседником, при этом весь следующий час мы и словом не обмолвились о полиции. Она расспрашивала меня про Америку — что там едят, что представляет собой американская культура, какие там люди. Ей было интересно узнать, видел ли я кинетоскоп Томаса Эдисона — устройство, которое наделало шума в английской прессе… К сожалению, похвастаться тут мне было нечем.

— Как вы находите Англию? — спросила она.

— Лондон мне очень нравится, — ответил я. — Скорее напоминает Бостон, нежели Нью-Йорк, по числу художественных галерей, музеев, по замечательной архитектуре, магазинам. Разумеется, здесь на каждом шагу — живая история. Я вам даже завидую. Будь у меня побольше свободного времени… Всякий раз, как иду тут по улице, вижу столько интересного.

— Может, соблазнитесь и останетесь у нас подольше?

— Не могу такую возможность совсем исключить, миссис Джонс. Мне давно хотелось посетить Европу… и мои родственники об этом мечтают. Многие американцы ведь родом отсюда. Если расследование, которое я веду с вашим мужем, закончится успешно, я могу попросить своё руководство об отпуске.

Я впервые упомянул дело, благодаря которому мы с Этелни Джонсом познакомились… служанка, которая появлялась, словно ниоткуда, и так же быстро исчезала, принесла дымящийся хлеб и пудинг, а наш разговор тем временем коснулся более щекотливой темы.

— Я должен кое-что рассказать тебе, дорогая, — начал Джонс. — Тебя это касается, а в газетах всё равно скоро прочтёшь…

Сделав такое вступление, он описал ей события сегодняшнего дня, нападение на Скотленд-Ярд и мою роль в том, что произошло. Как мы и договорились, он ничего не сказал о том, куда именно подложили бомбу, и что вследствие взрыва погиб его секретарь Стивенс.

Элспет Джонс молча слушала его, пока он не поставил последнюю точку.

— Много людей погибло? — спросила она.

— Раненых было достаточно, — ответил Джонс.

— Невозможно даже предположить, что кто-то замыслил напасть на лондонскую полицию, тем более, воплотить замысел в жизнь, — сказала она. — И это сразу после невероятных событий в Хайгейте. — Она повернулась и посмотрела на меня пристально своими яркими глазами. — Простите меня, мистер Чейз, но получается, что за вами из Америки сюда прибыли какие-то силы зла.

— Кое с чем я не могу согласиться, миссис Джонс. Это я прибыл вслед за ними.

— Но события стали разворачиваться после вашего приезда.

— Мистер Чейз тут ни при чём, — пробормотал Джонс с лёгкой укоризной.

— Знаю, Этелни. И если в моих словах прозвучал намёк на вину мистера Чейза, я прошу прощения. Но возникает вопрос: а должна ли этим делом заниматься полиция? Может быть, следует привлечь власти более высокого уровня?

— Вполне возможно, их уже привлекли.

— «Вполне возможно» — в данном случае не ответ. Погибли сотрудники полиции! — Она остановилась. — Бомба была близко от твоего кабинета?

Джонс помешкал.

— На нашем этаже.

— Предполагаемой мишенью был ты?

Он тщательно обдумал ответ.

— Сейчас рано делать выводы. Рядом с местом, куда подложили бомбу, находятся кабинеты нескольких инспекторов. Теракт мог быть нацелен на любого из нас. Умоляю тебя, дорогая, давай оставим эту тему. — К счастью, в эту минуту появилась служанка с кофе. — Перейдём в другую комнату?

Мы поднялись из-за стола и вернулись в ту часть гостиной, где в камине подрагивал огонь. Когда мы уселись, служанка принесла хозяйке какой-то свёрток в обёрточной бумаге, и миссис Джонс передала его мужу.

— Не хочу беспокоить тебя, Этелни, но, может быть, прогуляешься до миссис Миллс?

— Сейчас?

— Тут её постиранное бельё и книги для чтения. — Она повернулась ко мне и тут же продолжила: — Миссис Миллс из нашего прихода, она недавно овдовела. В придачу к этому несчастью ей нездоровится, и мы делаем для неё, по-соседски, что можем.

— А не поздно? — спросил Джонс, держа свёрток в руках.

— Нет. Спит она мало, и я сказала ей, что ты заглянешь. Она была очень рада. Сам знаешь, как она тебя любит. Прогулка перед сном тебе в любом случае не повредит.

— Хорошо. Может быть, Чейз сходит со мной?

— Мистер Чейз ещё не допил кофе. Пока тебя не будет, он составит мне компанию.

Её замысел был очевиден. Она хотела поговорить со мной наедине и всё для этого устроила. Весь вечер я с любопытством наблюдал за тем, как ведёт и как чувствует себя мой друг Этелни Джонс в домашней обстановке. Решительный и полагающийся на себя во время расследования, в обществе супруги он был намного тише и неприметнее. Их близость была неоспоримой. Они понимали, о чём молчат, читали наперёд желания друг друга. В то же время в их дуэте она явно была сильнее. Рядом с ней Джонс терял немалую часть своего авторитета, и я подумал, что даже Шерлок Холмс не был бы такой звездой сыска, надумай он жениться.

Джонс поднялся. Взял свёрток, нежно поцеловал жену в лоб и вышел из комнаты. Она подождала, пока за ним захлопнется входная дверь. Потом взглянула на меня совершенно по-иному, отнюдь не взглядом гостеприимной хозяйки, и я понял: она оценивает меня, решает, заслуживаю ли я её доверия.

— Муж рассказал мне, что вы давно работаете в агентстве Пинкертона, — начала она.

— Так давно, что и не упомнишь, миссис Джонс, — ответил я. — Но, строго говоря, я не детектив, а следователь. Это не совсем одно и то же.

— В чём разница?

— Мы действуем более прямолинейно. Совершено преступление. Мы его расследуем. Но в большинстве случаев это вопрос чисто процедурный, то есть, в отличие от англичан, мы меньше занимаемся какими-то обобщениями и измышлениями.

— Вам нравится ваша работа?

Я ненадолго задумался.

— Нравится. В мире есть плохие люди, которые несут большое зло, другие люди от них только страдают, и злодеев надо остановить — мне кажется, что это правильно.

— Вы не женаты?

— Не женат.

— Соблазн никогда не возникал?

— Вижу, вы человек прямой.

— Надеюсь, я вас не обидела. Просто хочу узнать вас получше. Это для меня важно.

— Я вам отвечу. Конечно, соблазн возникал. Но я с детства привык к одиночеству, и в последние годы позволил работе поглотить меня целиком и полностью. Сама идея брачного союза мне близка, но я не уверен, что это состояние идеально мне подходит. — Мне не очень нравился оборот, который принимала наша беседа, и я попробовал поменять тему. — У вас прекрасный дом, миссис Джонс, и чудесная семья.

— Мой муж очень к вам расположен, мистер Чейз.

— Я ему за это благодарен.

— А что, хотелось бы знать, вы думаете о нём?

Я поставил чашку с кофе на стол.

— Не вполне понимаю, что вы имеете в виду.

— Он вам симпатичен?

— Вы действительно хотите, чтобы я ответил на этот вопрос?

— Иначе бы не спрашивала.

— Он мне очень симпатичен. Я чужестранец, а он встретил меня по-настоящему тепло и был исключительно добр ко мне, хотя не сомневаюсь, что другие на его месте чинили бы мне препятствия. Могу также сказать, что он наделён блестящими способностями. Скажу честно, детектива такого калибра я в своей жизни пока не встречал. Его методы сыска совершенно уникальны.

— Он вам кого-нибудь напоминает?

Я помолчал.

— Он напоминает мне Шерлока Холмса.

— Да. — Внезапно в её голосе прозвучал холод. — Шерлока Холмса.

— Миссис Джонс, вы специально сделали так, чтобы муж ушёл, — это совершенно ясно. Я не знаю, зачем вам это понадобилось, и обсуждать его в его отсутствие с моей стороны невежливо. Может быть, вы просто скажете мне, что у вас на уме?

Она ничего не ответила, только внимательно посмотрела на меня… На её лице поигрывали блики каминного огня, и я вдруг увидел, что она удивительно красива. Наконец она заговорила.

— У мужа наверху кабинет, — сказала она. — Он иногда там уединяется, когда ведёт дело. Хотите на него взглянуть?

— Очень.

— Я с удовольствием вам его покажу. Кстати, можете не беспокоиться. Мне разрешено заходить туда, когда пожелаю, и мы пробудем там всего пару минут.

Я вышел за ней из комнаты и проследовал наверх мимо акварелей — в основном с изображением птиц и бабочек, — висевших в простых деревянных рамках на полосатых обоях. Мы поднялись на первую площадку и вошли в маленькую, без ковра, комнату, выходившую в садик позади дома. Я сразу понял — это и есть рабочий кабинет Джонса. И в то же время главным в этой комнате был не он.

Первым мне бросился в глаза лежавший на столе экземпляр журнала «Битонс Крисмас», на обложке которого горели кровавые буквы «Этюд в багровых тонах» и собирался зажечь свечу изображённый со спины человек. Тут же лежали экземпляры журналов «Стрэнд» и «Липпинкотт». И не открывая их, я мог сказать, что находится внутри. Все они содержали приключения Шерлока Холмса, рассказанные доктором Джоном Ватсоном, и великий сыщик был представлен по всей комнате в фотографиях, дагерротипах и газетных заголовках, прикреплённых к стенам: ГОЛУБОЙ КАРБУНКУЛ НАЙДЕН, ОГРАБЛЕНИЕ БАНКА НА КОБУРГ-СКВЕР ПРЕДОТВРАЩЕНО. Среди стоявших на полках книг и монографий я увидел много работ, написанных Холмсом. Например, объёмистый том, содержавший научный анализ пятен крови, другой был посвящён шифрам, а третий — мне сразу вспомнилась поездка в Мейринген — разновидностям табачного пепла. Были представлены и другие авторы: Винвуд Рид, Вендел Холмс, Эмиль Габорио и Эдгар Аллен По, несколько энциклопедий и географических справочников, Антропологический журнал был открыт на статье о форме человеческого уха. Весьма скромно меблированная комната — кроме книжных полок тут находился лишь рабочий стол, стул и два приставных столика — была загромождена, каждый дюйм поверхности был занят тем или иным диковинным предметом. Я увидел увеличительное стекло, бунзеновскую горелку, стеклянные пиалы с химикатами, чучело змеи — кажется, болотной гадюки, — несколько костей, карту Верхнего Норвуда, что-то похожее на корень мандрагоры и турецкий тапок.

Я, как зачарованный, застыл в дверях. Элспет Джонс прошла вперёд и резко обернулась.

— Это кабинет мужа, — сказала она. — Когда он дома, по большей части находится именно здесь. Вы уже и так поняли, кто его вдохновляет.

— Да, это очевидно.

— Мы уже упомянули имя этого господина. — Она выпрямилась. — Иногда мне хочется, чтобы этого имени в моей жизни не было вообще. — Она была разгневана и в этом гневе совершенно не походила на маму, которая читала что-то своей дочке, на сидевшую со мной за обеденным столом жену. — Вот что я хочу сказать вам, мистер Чейз. Раз уж вы работаете с мужем, вам надо понять кое-что важное. Он впервые встретился с Шерлоком Холмсом после убийства некоего Бартоломью Шолто, муж расследовал пропажу сокровищ Агры. Получилось так, что дело закончилось для него в общем успешно, хотя сам он так не считал, а уж доктор Ватсон в своём рассказе выставил его совершенно в невыгодном свете.

Джонс об этом говорил. Однако я промолчал.

— Потом они встретились ещё раз, дело было не столь заметное. Взлом жилища в Северном Лондоне и странное похищение трёх фарфоровых статуэток.

— Дело Абернетти.

— Он вам рассказывал?

— Просто упомянул о нём. Подробностей я не знаю.

— Об этом деле он вспоминать не любит по понятной причине. — Она сделала паузу, сосредоточилась. — Он снова проиграл. Доктор Ватсон снова выставил его на посмешище, хотя, к счастью, эта история ещё не опубликована. Но после того как это дело было раскрыто, муж совершенно потерял покой, целый месяц просто изводил себя. Как он мог не понять, что убитый только что вышел из тюрьмы? Ведь под ногтями у него была пакля — разве это не очевидная подсказка? Как он мог не заметить смысла трёх одинаковых фигурок, когда мистеру Холмсу это бросилось в глаза сразу? Все важные улики он проморгал… следы ног в саду, спящая соседка, даже спущенный носок на покойнике. Как он может называть себя детективом, он просто бестолковый дилетант!

— Зачем так жестоко?

— Это он был жесток к себе. От всей души надеюсь, мистер Чейз, что вы его истинный друг на деле, а не только на словах, поэтому буду с вами откровенна. После дела Абернетти муж серьёзно заболел. Стал жаловаться на усталость, зубную боль, какую-то вялость в костях. Кисти и лодыжки стали пухнуть. Поначалу я считала, что он просто перетрудился, и лучшее лекарство для него — отдых и немного солнечного света. Но вскоре доктор поставил ему куда более серьёзный диагноз. Оказалось, что на него ополчился рахит, — эту болезнь он перенёс в детстве без особых последствий, и вот она вернулась в более тяжёлой и разрушительной форме.

Ему пришлось взять годичный отпуск, и все силы я положила на то, чтобы его выходить. Поначалу я просто хотела, чтобы он выздоровел, но шли месяцы, он заметно окреп, и я уже надеялась, что карьеру полицейского он сменит на что-то другое. Его брат Питер — инспектор полиции. Отец дослужился до старшего полицейского инспектора. Я знала, тут действует семейная традиция. Но всё-таки надеялась: у человека маленький ребёнок, жена, которая каждый день дрожит от страха за него, былую силу ему не восстановить, а раз так, он примет решение поменять образ жизни, открыть новую страницу.

Увы, я заблуждалась. Свой год передышки муж посвятил тому, чтобы развить навыки детектива. Дважды судьба свела его с Шерлоком Холмсом. Дважды он потерпел поражение. Он был полон желания не ударить в грязь лицом при третьей встрече — если такая состоится. Инспектор Этелни Джонс должен стать ровней самому знаменитому детективу-консультанту в мире, и, чтобы достичь этой цели, он окунулся в работу с такой энергией и страстью, что положил на обе лопатки поразившую его болезнь. Здесь вы видите массу тому подтверждений, но поверьте: это лишь малая часть свидетельств. Он прочитал абсолютно всё, что написал мистер Холмс. Он досконально изучил его методы, повторил многие его эксперименты. Он побеседовал со всеми инспекторами, когда-либо работавшими с Холмсом. Короче говоря, Шерлок Холмс стал смыслом его жизни.

Со всем, что она сказала, я не мог не согласиться. С первой минуты нашего знакомства я понял, что Этелни Джонс проявляет недюжинный интерес к великому сыщику. Но я не оценил степени, до какой Шерлок Холмс проник в душу и сердце инспектора.

— Несколько месяцев назад муж вернулся на работу, — заключила Элспет Джонс. — Он считает, что полностью исцелился и худшее позади, но гораздо больше его душу греет вера в то, что в методах Холмса он разобрался целиком и полностью и теперь ни в чём ему не уступает. — Повисла тяжёлая пауза, потом, чуть запнувшись, она продолжила: — Я эту его веру не разделяю. Пусть простит меня за эти слова Господь. Я люблю мужа, я им восхищаюсь. Но больше всего — если он ещё ослеплён этой жестокой верой, — я по-женски за него боюсь.

— Вы ошибаетесь… — начал я.

— Сюсюкать со мной не надо. Просто оглянитесь по сторонам. Вот же они, доказательства. Одному богу известно, куда это наваждение может его завести.

— Чего вы хотите от меня?

— Чтобы вы его защитили. Я не знаю, с какими людьми он сейчас ведёт бой, но я жутко за него боюсь. Ведь эти типы не остановятся ни перед чем. А ему коварства как раз и не хватает. Ничего, что я с вами об этом говорю? Не представляю, как я буду жить без него, а тут эти кошмарные убийства, сегодняшнее покушение…

Она замолчала. В доме повисла тишина.

— Миссис Джонс, — заговорил я. — Даю вам слово: я сделаю всё возможное для того, чтобы нам обоим ничего не угрожало. Да, нам противостоит расчётливый враг, но ваших дурных опасений я не разделяю. Я не раз мог убедиться, сколь силён интеллект вашего мужа. Я старше его по возрасту, но вынужден признать, что в этом деле являюсь его младшим партнёром. Даю вам самое искреннее обещание беречь его. Я всегда буду рядом. А если мы окажемся в опасности, я сделаю всё, чтобы его защитить.

— Вы очень добры, мистер Чейз. Я услышала то, что хотела услышать.

— Он вот-вот вернётся, — заметил я. — Идёмте вниз.

Она взяла меня под руку, и мы спустились по лестнице. Вскоре Джонс вернулся и застал нас за светской беседой — мы сидели у камина и обсуждали пять районов Нью-Йорка. Его эта картина вполне устроила, а я ничего ему не сказал.

Но когда я шёл к станции, меня одолевали самые тревожные мысли. Ночь была черна, над тротуарами стлался туман. Где-то далеко во тьме выла собака, словно напоминая: есть в жизни вещи, о которых мне ничего не хочется знать.

ГЛАВА 12 ЧУЖАЯ ТЕРРИТОРИЯ

Когда мы встретились с Джонсом на следующий день, вид у него был куда более оживлённый, откуда-то взялась необычайная боевитость, вернее, теперь мне было понятно, откуда — его вдохновлял пример самого выдающегося из всех сыщиков.

— Вам будет приятно узнать, что мы наконец-то сделали шаг вперёд! — объявил он при встрече у входа в мою гостиницу.

— Вы снова были на Чансери-лейн? — спросил я.

— Сайлас Бекетт и компания могут подождать. По моим расчётам они растворятся в ночи не раньше, чем через неделю.

— Откуда вы знаете, если больше там не были?

— Я знал это до того, как мы оттуда ушли, мой дорогой Чейз. Вы заметили, где именно стоял шарманщик? Так вот, он стоял ровно в восьми шагах от входа в парикмахерскую.

— Боюсь, я не вполне вас понимаю.

— Похоже, нам предстоит славно поработать вместе! Вы прощаетесь с агентством Пинкертона, я ухожу из Скотленд-Ярда. Жизнь в Лондоне придётся вам по вкусу. Да-да, я вполне серьёзно! Лондону нужен новый детектив-консультант. Можем даже поселиться на Бейкер-стрит! Что скажете?

— Я в замешательстве.

— Ладно, у нас есть дела более срочного порядка. Прежде всего, наш юный друг Перри. Теперь нам известно, что он вошёл в здание Скотленд-Ярда без двадцати три и сказал, что у него для меня посылка — большая коробка в обёрточной бумаге. Его направили в мой кабинет на третьем этаже.

— Почему он не отнёс посылку туда?

— Не имел возможности. Я сидел за своим столом и, естественно, узнал бы его. И он положил посылку как можно ближе ко мне, насколько мог — по ту сторону стены, в телеграфной. Посыльные туда заходят, и на него никто не обратил внимания.

— Но вы ушли.

— Ушёл встретить вас, как договаривались. Перри опередил меня на минуту-другую. Мы вполне могли с ним столкнуться! Вы же видели, как он садился в экипаж. О его спутнике что-то можете сказать?

— Мужчина лет сорока. Хорошо одет. Во всё чёрное.

— Наши противники, Чейз, совершили первую серьёзную ошибку. Предпочти они для своей авантюры двуколку, найти их было бы почти невозможно. Двуколок на улицах Лондона пруд пруди, с лицензией и без, и кучер мог бы и не объявиться. А вот четырёхколёсный брогам попадается куда реже, и кучер уже в наших руках.

— Как вы его нашли?

— Мы наводнили улицы нашими людьми — в поисках участвовали почти сто человек. Неужели вы думаете, что вчерашнюю наглость мы могли оставить безнаказанной? Мы обошли все гостиницы и переулки, все каретные ряды и конюшни. Люди работали всю ночь и наконец отыскали человека, который вспомнил, что вёз пассажира к Уайтхоллу, а когда прогремел взрыв, они подобрали ещё одного пассажира.

— Мальчишку!

— Я с кучером ещё не разговаривал. Но если он скажет, где подобрал второго пассажира или откуда ехал первый, мы сделаем ещё один шаг к цели и, вполне возможно, поймаем Деверо.

Джонс приехал на извозчике, который всё ещё нас ждал, и мы поехали через весь Лондон, плетясь в бесконечном потоке разного рода экипажей, не говоря друг другу ни слова. Я был благодарен Джонсу за эту тишину. Она позволила мне поразмышлять о том, что прошлым вечером сказала мне Элспет Джонс, — неужели её интуитивные догадки насчёт того, что нас ждёт, окажутся правдой? Джонс, со своей стороны, ни словом не обмолвился о вчерашнем ужине, хотя прекрасно понимал: его жена специально всё подстроила так, чтобы полчаса поговорить со мной наедине. Знал ли он, что мы входили в его кабинет? От этой встречи у меня остался какой-то неприятный осадок. То ли мы с ней чего-то недоговорили… То ли сказали друг другу лишнее.

Наконец мы подъехали к стоянке кэбов на Пиккадилли-Сёркус, эта площадь — сердце западной части Лондона, если угодно, аналог нью-йоркской Таймс-сквер. В глаза мне бросился недавно отполированный, в отличном состоянии брогам, возле него стоял констебль. Извозчик, здоровенный детина в пальто, которое развевалось на ветру, будто палатка, сидел на своём облучке с поводьями на коленях и недовольно зыркал по сторонам.

Мы вышли из коляски.

— Мистер Гатри? — спросил Джонс, делая шаг навстречу извозчику.

— Он самый, — ответил тот. — Уже час тут торчу по вашей милости. За какие такие грехи человеку зарабатывать на хлеб не дают?

Он буравил нас сердитым взглядом, при этом сидел не шелохнувшись, будто был привязан к своему месту, как лошадь к сбруе. Размеров он был внушительных, с мясистыми щеками, бакенбардами и багровым лицом, — этим цветом оно было обязано либо долгому пребыванию на свежем воздухе во все времена года, либо, что вероятнее, обыкновенному склерозу.

— Не беспокойтесь, ваше время мы компенсируем, — попытался успокоить его Джонс.

— Зачем компенсировать, начальник? Вы мне заплатите!

— Все деньги, какие вам причитаются, вы получите, но прежде придётся ответить на мои вопросы. Вчера вы взяли одного пассажира.

— Так уж и одного. Не одного.

— Хорошо, но одного вы довезли до Уайтхолла, неподалёку от Скотленд-Ярда. Дело было часа в три пополудни.

— Я часы не считаю. Что мне эти часы? — Возница потряс своей огромной головой, и мне показалось, что лошадь из чувства солидарности повторила его жест. Джонс предупредительно поднял руку. — Ладно, ладно. Знаю я, о ком вы говорите. Высокий такой джентльмен. Ему голову нагнуть пришлось, иначе нипочём не влез бы ко мне. Чудной тип, это я сразу приметил.

— Сколько ему лет?

— От тридцати до сорока. — Он чуть подумал. — А то и все пятьдесят. Как тут скажешь? Возраст своё берёт, вот что. Глаза какие-то злобные. На такой взгляд лучше не натыкаться.

— Где он к вам сел?

— На Стрэнде.

Джонс повернулся ко мне.

— Здесь нам помощи ждать нечего, — сказал он спокойно. — Стоянка кэбов на Стрэнде — одна из самых оживлённых в Лондоне. Рядом два крупных вокзала, и этой стоянкой пользуются все извозчики, потому что маршруты омнибусов в основном проходят стороной.

— Значит, наш загадочный пассажир мог приехать откуда угодно?

— Именно. Скажите, мистер Гатри, вы отвезли его прямо до Уайтхолла?

— Прямо — насколько позволяло движение.

— Он был один?

— Один-одинёшенек. Сам с собой наедине, забился в угол, шляпу на глаза нахлобучил, да ещё воротником прикрылся. Пару раз кашлянул, но со мной ни словечком не обмолвился.

— Но адрес назвал?

— Когда сел, сказал: «Уайтхолл». А потом: «стоп!», когда собрался вылезать. Выходит, сказал два слова. Вот и весь разговор. Ни тебе «пожалуйста», ни «спасибо».

— Вы довезли его до Уайтхолла. Что дальше?

— Попросил подождать. — Извозчик фыркнул, осознав свою ошибку. — Третий раз что-то сказал. Тоже одно слово, начальник. «Подожди!» С лошадью и то больше общения.

— А дальше?

— А дальше сами знаете! Весь Лондон знает. Громыхнуло почище японской пушки в Воксхолл-Гарденс. Это, думаю, что ещё за светопреставление? А голубчик-то мой и бровью не повёл, сидит как сидел, только в окошко глянул, будто ждёт кого-то. Тут и мальчишка прибежал, залезает ко мне. Посыльный. Что у вас тут такое, спрашиваю? Вернее, ничего я не спрашиваю, ясно, что от них ответа не дождёшься.

— А друг с другом они разговаривали — мужчина и мальчик?

— Да. Только я ничего не слышал. Я-то впереди сижу, а все двери и окна закрыты.

— Куда вы их отвезли? — спросил я.

— Недалеко. Через Парламент-сквер, до Виктории.

— В частный дом?

— Не знаю, что за дом. Но адрес скажу. Обычно я адрес не запоминаю. Цифры в голове не держатся. Голова от своих цифр и так пухнет, ещё чужие запоминать? Но этот номер был простой, как раз, два, три. Потому что он и был раз, два, три. Виктория-стрит сто двадцать три. А ежели ко мне больше вопросов нет, начальник, я вам ещё циферок добавлю. Моя такса — шесть пенсов за каждые четверть часа ожидания, а я у вас тут проторчал минимум два часа. Что на это скажете?

Джонс расплатился с возницей, и мы поспешно ретировались, быстрым шагом прошли по тротуару мимо универмага «Фортнум энд Мейсон» в сторону Грин-парка. Мы взяли другой кэб, Джонс назвал извозчику адрес.

— Они попались! — сообщил он мне. — Даже если они не живут на Виктория-стрит, дом на них выведет.

— Но в брогаме, — пробормотал я, — мог быть и кто-то другой, а не Кларенс Деверо. Он бы никогда не поехал в экипаже с незашторенными окнами.

— Извозчик сказал, что он сидел, как бы отгородившись от всего мира, спрятав лицо в воротник.

— Меня смущает кое-что ещё, Джонс. Это удивительно, но адрес Виктория-стрит, 123 кажется мне знакомым.

— Но как такое возможно?

— Не знаю. Но этот адрес я где-то видел, где-то он был написан… Не помню.

Я умолк, и мы снова покатили в тишине, пока не добрались до Виктория-стрит, широкой и оживлённой улицы, обрамлённой стильными магазинами и сводчатыми галереями и запруженной людскими потоками. По нужному нам адресу находилось внушительное, но не особенно изысканное здание, построенное недавно, быть частным домом оно никак не могло — слишком большое. Мне тут же вспомнился Блейдстон-хаус — то же ощущение непроницаемости, зарешеченные окна, калитка, узкая дорожка к вызывающей уважение входной двери. Я заметил, что Джонс смотрит вверх, взглянул туда же и увидел — на крыше развевается американский флаг. Тогда я перевёл взгляд на табличку возле калитки.

— Да это же посольство Соединённых Штатов Америки! — воскликнул я. — Ну, конечно! С сотрудниками посольства мы переписываемся. Роберт Пинкертон здесь останавливался, когда был в Лондоне. Вот почему адрес мне знаком.

— Посольство… — Джонс повторил это слово, и прозвучало оно напряжённо. Он смолк на минуту, чтобы осмыслить значение увиденного, и я понял: сведения, которые сообщил нам кучер, оказались совершенно бесполезны — с тем же успехом он мог отвезти своих пассажиров на Луну. — Туда нам ход закрыт. Ни один страж закона не имеет право входить в посольство.

— Но они-то вошли именно сюда! — воскликнул я. — Перри и его напарник. Как такое возможно? — Я вцепился в ограду, будто хотел разодрать её на части. — Неужели Кларенса Деверо приютила дипломатическая миссия его страны? Мы должны туда войти!

— Говорю вам, это невозможно, — стоял на своём Джонс. — Нам надо обращаться в Министерство иностранных дел…

— Значит, надо!

— Боюсь, для такого обращения у нас маловато улик. У нас есть лишь показания мистера Гатри о том, что своих пассажиров он высадил здесь, мы даже не знаем, входили ли они в это здание. Именно это случилось в Хайгейте. Я шёл за мальчиком вплоть до Блейдстон-хауса, но входил ли он туда, мы точно сказать не можем.

— Блейдстон-хаус! Если помните, Скотчи Лавелль хвастался, что пользуется покровительством посольства.

— Я только что об этом подумал, Чейз. Мне и тогда это показалось чрезвычайно загадочным.

— У него на столе лежало приглашение. Лавелля вместе с дамой пригласили именно сюда.

— Оно у меня в кабинете… в том, что от него осталось. — Джонс забрал из Блейдстон-хауса всё, что могло представлять интерес, включая дневник и кусок мыла, который привёл нас к Хорнеру на Чансери-лейн. — Приём для бизнесменов.

— Дату помните?

Джонс окинул меня быстрым взглядом. Он сразу понял, какая мысль мелькнула у меня в голове. — По-моему, завтра вечером, — ответил он.

— Одно можно сказать наверняка, — произнёс я. — Скотчи Лавелля там не будет.

— Чтобы нам с вами попасть туда, нужны крайне серьёзные основания.

— Для вас — возможно. Но не для меня. В конце концов, я — американский гражданин.

— Одного я вас туда не пущу.

— Откуда там взяться опасности? Это приём для английских и американских бизнесменов… — Я улыбнулся. — Неужели Скотчи и вправду считал себя бизнесменом? Что ж, преступная шайка — это тоже своего рода бизнес. — Я повернулся к Этелни Джонсу, и в моих глазах, полагаю, он прочитал решимость. — Мы не можем упустить такую возможность. Если мы обратимся в Министерство иностранных дел, Кларенсу Деверо станет известно о наших намерениях.

— Вы полагаете, он здесь.

— Мне кажется, всё указывает именно на это. По крайней мере, стоит заглянуть внутрь, — быстро продолжил я. — Уверен, риск невелик. Мы всего лишь два гостя среди остальных.

Джонс стоял, опершись на свою палку, и смотрел прямо перед собой — на запертые ворота и дверь. Ветер утих, и флаг беспомощно повис, словно пряча в стеснении свои цвета.

— Хорошо, — согласился он. — Мы туда пойдём.

ГЛАВА 13 ТРЕТИЙ СЕКРЕТАРЬ

Для приёма американское посольство слегка сменило обличье. Ворота были открыты, вдоль дорожки к входным дверям весело посверкивали сигнальные огоньки. С полдюжины лакеев, не менее ослепительных в ярко-красных кафтанах и старомодных париках, кланялись гостям, вылезавшим из фаэтонов и ландо. В окнах мерцал свет, изнутри доносились звуки фортепиано, огонь отбрасывал на кирпичную кладку густые оранжевые тени — и как-то забывалось, что само здание довольно невзрачное, и мы находимся отнюдь не в Нью-Йорке, а в Лондоне. Даже флаг развевался на ветру.

Этелни Джонс и я приехали вместе, оба в чёрных фраках. Я заметил, что обычную палку он поменял на другую, с ручкой из слоновой кости — неужели у него для каждого случая своя особая палка? Он нервничал, для разнообразия был в себе не уверен, оно и понятно — идя сюда, он подвергался огромному риску. Войти в иностранное посольство под чужой личиной, чтобы расследовать преступление, — для сотрудника британской полиции это могло стать концом карьеры. Перед нами была открытая дверь, и я видел, что он колеблется. Наши глаза встретились. Он кивнул, и мы вошли в здание.

Джонс извлёк на свет приглашение, которое забрал из Блейдстон-хауса. К счастью, от взрыва и пожара оно не пострадало, хотя при ближайшем рассмотрении заметить лёгкие следы огня было можно. «Посол, мистер Роберт Линкольн, будет рад видеть вас…» Текст приглашения представлял собой оттиск с медной пластины, а ниже от руки было приписано: «…мистер Скотланд Лавелль и сопровождающее лицо». На наше счастье имя Генриетты, знакомство с которой было, увы, недолгим, не упоминалось. Мы решили: если нас спросят, то Скоттом, Скотчи или даже мистером Скотландом буду я. Джонс сыграет роль анонимного гостя, а в случае нужды назовёт собственное имя.

Но проверять нас никто не стал. Лакей взглянул на приглашение и жестом указал на широкий вестибюль, украшенный стеллажами с искусственными книгами — никто и не пытался выдать их за подлинные, — а также двумя гипсовыми копиями греческих богинь, по одной с каждой стороны. Сам приём проходил на втором этаже. Именно оттуда доносились звуки фортепиано. Наверх вела укрытая плотным ковром лестница, но прежде чем по ней подняться, гости должны были пройти мимо трёх мужчин и женщины, которые приветствовали входящих.

Первого из них я заметил не сразу — он стоял спиной к дверям. Это был обладатель седой гривы и опавших век, и от него веяло жутким унынием и безликостью — он никак не годился на отведённую ему роль для встречи гостей. Из четырёх он был самым низкорослым, над ним возвышалась даже женщина.

Она, конечно же, была женой посла. Её нельзя было назвать красавицей: выдающийся нос, тусклая кожа, гладко зачёсанные волосы с локонами — но стать у неё была несомненно королевской, всех, кто к ней подходил, она одаряла приветствием, словно причиной их появления здесь была именно она. Одета строго: шерстяное коричневое платье, вздутые рукава, лента вокруг шеи. Я принял её руку и поклонился, вдыхая аромат лаванды.

— Скотланд Лавелль, — буркнул я.

— Добро пожаловать, мистер Лавелль.

Да, прямо-таки монаршая особа — энтузиазма ни на грош.

Рядом стоял её муж — человек более общительный, крупный, широкоплечий, густые чёрные волосы дыбились на голове двумя бившимися друг о друга волнами. Улыбка на лице вела обречённую битву с серьёзностью в глазах, а все жесты соответствовали требованиям этикета и были отработаны до автоматизма. Щёки и даже рот почти полностью утопали в огромной бороде с усами, растительность доходила до ушей и выглядела отчасти скособоченной и неухоженной. Я видел, как он общался с гостями в голове лёгкой очереди, и у меня возникло ощущение, что и он и его жена словно что-то скрывают, с большей или меньшей долей успеха. Видимо, не так давно в их жизни произошло какое-то печальное событие. И оно никуда не ушло, оно было здесь, в этой комнате.

И вот я стою перед ним и снова представляюсь чужим именем. На сей раз неловкости я уже не испытывал. Он схватил меня за руку и мощно её пожал.

— Роберт Линкольн, — представился он.

— Мистер Линкольн…

Разумеется, это имя мне было хорошо известно.

— Очень рад, что имею честь принимать вас в моём лондонском жилище, мистер Лавелль. Позвольте представить вам моего советника, мистера Уайта. — Это был третий представитель принимающей стороны, тоже с бородой, но лет на десять моложе посла. Он приветствовал меня кивком. — Надеюсь, вечер будет для вас и приятным, и полезным.

Я подождал, пока Этелни Джонс пройдёт обряд представления, и вместе мы пошли наверх.

— Линкольн?.. — спросил он.

— Сын Авраама Линкольна, — ответил я. Разве я мог забыть, что потомка одной из самых знаменитых семей Америки отправили в туманный Альбион? Это место было уготовано для него в театре Форда, в тот самый вечер, когда убили его отца. Людское сочувствие к нему переросло во всенародную поддержку. Говорили даже, что на следующих выборах он может вступить в президентскую гонку.

— Этот подлог может мне дорого обойтись, — пробормотал Джонс, полушутя-полусерьёзно.

— Мы здесь, — возразил я. — И пока всё идёт гладко.

— Мне противна сама мысль о том, что преступники скрываются в дипломатическом представительстве. Посольство даёт им право на неприкосновенность!

— Они всего лишь пригласили Скотчи на приём, — напомнил я ему. — Посмотрим, нет ли здесь нашего мальчика и его спутника из брогама.

Мы прошли в арку и попали в комнату, которая тянулась до самого конца здания, с окнами от пола до потолка — полностью зашторенными, иначе можно было бы насладиться великолепным видом на расположенные сзади парки. Гостей уже собралось человек сто, пианист наигрывал что-то синкопированное, наверное, этот ритм ни о чём не говорил Этелни Джонсу, но мне показалось, что это джаз с улиц Нового Орлеана. Длинный стол был уставлен бокалами и кувшинами с фруктовым пуншем, официанты разносили блюда с едой… свежие устрицы с огурцами и редькой, рыбные тефтели, волованы и тому подобное. Забавно, что ко многим блюдам были прикреплены этикетки, рекламирующие производителей. Например, «французская приправа Брауна», «филадельфийская горчица Колберна». Позже на одном из столов предлагался ароматный кофе Чейза и Сэнборна. Видимо, поскольку это была встреча бизнесменов, сотрудники посольства решили, что подобная реклама вполне уместна.

Заняться нам было особенно нечем. Всё-таки мы попали на приём, и о том, чтобы болтаться по посольству и вынюхивать, нет ли здесь Кларенса Деверо, не могло быть и речи. Если он здесь, есть вероятность, что мы на него наткнёмся, или на кого-то, кто его знает. В противном случае, увы, мы потратим время впустую.

Мы выпили нечто крепкое со льдом и мятой («Кентуккский бурбон из четырёх роз», гласила этикетка) и принялись бродить среди гостей. Число приглашённых вскоре удвоилось, все в изысканных вечерних туалетах, вскоре в толпе я заметил низкорослого человека, одного из тех, кто встречал гостей. Он недовольно отмахивался от официанта, предлагавшего ему сосиски с соусом.

— Я не ем мяса!

Эти слова, невежливые сами по себе, да ещё произнесённые визгливым голосом, прозвучали чрезвычайно неуместно. Наконец посол, его жена и советник отошли от входных дверей, что означало: гости в сборе. С этой минуты Роберт Линкольн постоянно находился в окружении небольшой толпы, он всё время был в центре внимания, и сила его притяжения была так велика, что в один из таких кругов затянуло и нас с Джонсом.

— А как быть с охотой на тюленей? — спросил его кто-то. Этот «кто-то» был обладателем бакенбард и глаз навыкате, что делало его самого похожим на тюленя. — Неужели мы будем воевать из-за Берингова моря?

— Не думаю, сэр, — спокойно ответил Линкольн. — Я абсолютно уверен, что мы сумеем найти общий язык.

— Но ведь эти тюлени — американские!

— Едва ли тюлени считают себя американскими, канадскими или какими-то ещё. Особенно когда превращаются в товар и попадают к кому-нибудь в сумку. — Посол озорно подмигнул, потом обернулся и неожиданно оказался лицом к лицу со мной.

— Что привело вас в Лондон, мистер Лавелль? — спросил он.

Надо же, он запомнил моё имя! Не совсем моё, но всё-таки. От изумления я замешкался с ответом, и на помощь мне пришёл Джонс.

— У нас совместный бизнес, сэр. Мы помогаем компаниям становиться на ноги.

— А вы?

— Меня зовут Джонс.

— Очень рад здесь вас видеть. — Он кивнул молодому человеку, стоявшему рядом. — Мой друг, мистер Уайт, полагает, что наши естественные торговые партнёры — это Центральная и Южная Америка. Я же считаю, что наше будущее — в Европе. Если я и мои сотрудники могут быть чем-то полезны в ваших делах….

Он уже собрался перейти к следующей группе, но я внезапно выпалил:

— Вы могли бы нам кое в чём помочь, сэр.

Он крутанулся на каблуках.

— В чём же?

— Мы хотели бы, чтобы нас представили Кларенсу Деверо.

Я намеренно произнёс это имя громко — мне показалось, или в комнате действительно повисла тишина?

Посол озадаченно взглянул на меня.

— Кларенс Деверо? Боюсь, он мне не известен. Кто он?

— Бизнесмен из Нью-Йорка, — ответил я.

— В чём состоит его бизнес?

Но не успел я ответить, в разговор вмешался советник.

— Если этот господин зарегистрировался у нас в представительстве, кто-то из наших секретарей вам обязательно поможет, — сказал он. — Свяжитесь со мной в любое удобное вам время.

И мягко и ненавязчиво отвёл посла в сторону.

Мы с Джонсом остались одни.

— Мистер Джонс! Мистер Пинкертон!

Сердце моё упало — именно этого обращения я больше всего боялся. Я повернулся и оказался лицом к лицу с братьями Эдгаром и Лиландом Мортлейками. Оба в чёрной паре, точно так же они выглядели в «Бостонце», будто между той встречей и этой не прошло и минуты.

— Возможно, я ошибаюсь, — начал Эдгар Мортлейк, — но посол только что обратился к вам, как к Скотланду Лавеллю. Я сразу понял, что здесь что-то не так, — ведь бедняге Скотчи теперь не до приёмов.

— Какая наглость! — проскрипел Лиланд Мортлейк, сердито скривив полные губы. — Вы не имеете права здесь находиться! Вас сюда никто не приглашал! Вы попали сюда обманным путём — украли чужое приглашение, так? Да ещё солгали послу Соединённых Штатов Америки.

— Мы проводим расследование — в моём кабинете прогремел взрыв, и погибли два полицейских, — пояснил Джонс. — Вам, конечно, об этом ничего не известно. Но на эту тему мы ещё поговорим. А сейчас мы уходим.

— Э-э, нет. — Эдгар поднял руку, и к нам поспешил, словно предчувствуя неприятности заранее, напыщенного вида молодой человек, которого я не заметил внизу. — Эти два господина — детективы. Это — агент Пинкертона. А это — работник Скотленд-Ярда. Они проникли в посольство по чужому приглашению и допросили самого посла.

Молодой человек уставился на нас.

— Это правда? — спросил он.

— Правда то, что я из полиции, — ответил Джонс. — И я только что разговаривал с мистером Линкольном. Но встречаться с ним я не собирался и тем более его не допрашивал.

— Их надо убрать отсюда, — рявкнул Эдгар.

— Арестовать, — добавил Лиланд. Как всегда, одно слово — видимо, на большее он был не способен.

Дипломат явно чувствовал себя неловко — разговор происходил в переполненной комнате, всего в нескольких футах от посла и его жены. Джонс не терял присутствия духа, но было ясно, что таким поворотом событий он сильно обеспокоен. А братья тем временем злорадствовали, видя, что мы оказались в сложном положении.

— Господа, вам лучше пройти со мной, — сказал, наконец, дипломат.

— С удовольствием.

Мы с Джонсом проследовали за ним, оставив гостей развлекаться. Пока мы не вышли в коридор и за нами не закрылись двери, мы хранили молчание. Но теперь Джонс повернулся к сопровождавшему нас дипломату.

— Я не отрицаю, что мы не должны были здесь появляться, и, как минимум, это серьёзное нарушение протокола. За это я готов принести вам извинения. Могу заверить вас, что извинения принесёт и моё начальство, а сейчас, с вашего позволения, мы с моим другом хотели бы уйти.

— Мне очень жаль, — ответил дипломат, — но принять это решение самостоятельно я не вправе. Прежде чем вас отпустить, я должен поговорить со своим начальством. Вон там, — он сделал жест рукой, — есть свободная комната. Подождите несколько минут, долго мы вас не задержим.

Спорить было бесполезно. Дипломат провёл нас в комнату, видимо, для посетителей посольства, в ней стояли стол и три стула. На стене висел портрет американского президента, а большое окно выходило на Виктория-стрит, сигнальные огоньки продолжали гореть. Он закрыл дверь, и мы остались одни.

Джонс тяжело опустился на стул.

— Малоприятная история, — заметил он.

— Всё по моей вине, — быстро добавил я. — Не представляете, как я жалею, что поддался желанию прийти сюда.

— Главное, скорее всего, без толку. Но я не виню вас, Чейз. Решение я принимал сам, и для нас важно то, что здесь — братья Мортлейки. — Он покачал головой. — Но думать о возможных последствиях мне не хочется.

— Уволить вас не уволят.

— Возможно, у них не будет другого выхода.

— Да велика ли разница? — воскликнул я. — Более проницательного ума, чем у вас, я в жизни не встречал. С первой нашей встречи в Мейрингене я сразу понял: вы заметно отличаетесь от Лестрейда и остальных ваших коллег. За все годы моей службы у Пинкертона я не встречал сыщика, равного вам. Возможно, Скотленд-Ярд решит с вами расстаться, но готов вас заверить, мой дорогой Джонс, они обязательно обратятся к вам за помощью, где бы вы ни были. Лондону нужен новый детектив-консультант. Вы сами об этом говорили только вчера.

— Верно, эта мысль приходила мне в голову.

— Вот и надо воплотить её в жизнь. Возможно, и я задержусь здесь подольше, как предлагала ваша жена. А что? Почему нет? Я стану вашим собственным доктором Ватсоном и могу обещать: буду изображать вас в более лестном свете! — Тут он улыбнулся. Я подошёл к окну, взглянул на лакеев, на застывшие в ожидании экипажи. — Чего мы ждём? — спросил я. — Пусть всё катится к дьяволу, Джонс. Вперёд! А с проблемами разберёмся завтра.

Но Джонс не успел ответить — дверь открылась, это вернулся дипломат. Он подошёл ко мне и задёрнул занавеску, намеренно лишив меня возможности смотреть на улицу.

— Мы можем быть свободны? — спросил я решительно.

— Нет, сэр. Третий секретарь хочет поговорить с вами лично.

— Где он?

— Сейчас будет здесь.

Едва он произнёс эти слова, что-то шевельнулось у двери, — и вошёл секретарь. Я сразу узнал низкорослого и седого человека, которого заметил при входе. Вблизи он выглядел ещё меньше ростом, чем мне показалось поначалу, — почему-то вспомнилась куколка, которую Джонс купил для дочки. У него было очень круглое лицо, а глаза, нос и рот располагались как-то совсем близко друг к другу. Волосы реденькие, клочковатые, открывали покрытый пигментными пятнами череп. Наибольший интерес представляли пальцы: идеальные по форме, но для его рук слишком маленькие, наверное, вдвое короче ожидаемого.

— Спасибо, мистер Ишем, — сказал он, отпуская дипломата. Голос был тоже необычный — чересчур высокий. — Присядьте, господа. Тема для разговора у нас не радостная. Давайте не затягивать.

Мы сели.

— Позвольте представиться. Меня зовут Кольман Де Врисс, в нашей миссии я служу третьим секретарём. Вы инспектор Этелни Джонс из Скотленд-Ярда? — Джонс кивнул, и секретарь повернулся ко мне. — А вы?

— Меня зовут Фредерик Чейз. Я американский гражданин, работаю в агентстве Пинкертона в Нью-Йорке.

— Как вы оказались здесь?

Ответил Джонс.

— Наверное, вы знаете об ужасном случае, происшедшем два дня назад в Скотленд-Ярде. Я стал объектом нападения, в результате погибли два наших сотрудника и многие были ранены.

— И расследование привело вас сюда?

— Да, у нас есть основания считать, что виновник скрывается на территории посольства.

— Кто же он?

— Его зовут Кларенс Деверо.

Де Врисс покачал головой.

— Кроме посла и его жены в представительстве всего двенадцать постоянных сотрудников, — сказал он. — Могу вас заверить, человека, о котором вы говорите, я никогда не встречал. Разумеется, нам известно о том, что произошло в Скотленд-Ярде. Иначе и быть не может. Мистер Линкольн лично отправил соболезнования вашему комиссару, и мне понятно ваше желание задержать злодея любыми имеющимися в вашем распоряжении средствами. В то же время вы совершили в высшей степени неуместный поступок, придя сегодня сюда. Вам известно, сэр, что существует экстерриториальная неприкосновенность, что на резиденцию посла другой страны не распространяется британское законодательство, и приход работника полиции безо всякого приглашения — это вопиющее нарушение международного протокола.

— Минутку! — воскликнул я. — Только что в этом здании мы видели двух человек, Эдгара и Лиланда Мортлейков, о которых нам доподлинно известно, что они — гангстеры, каких ещё надо поискать. В агентстве Пинкертона на них есть досье. Мне точно известно, кто они такие. Согласен, инспектор Джонс и я не вполне соблюли тонкости закона, но неужели вы будете защищать этих людей и мешать нам в поимке преступников, особенно в свете происшедшего?

— Обязанность нашего представительства — защищать американских граждан, — возразил Де Врисс. Интонации в голосе не поменялись, но глаза заблестели гневом. — Насколько мне известно, упомянутые вами господа занимаются бизнесом… и ничем другим. У вас есть доказательства того, что они совершили преступления в Англии? Есть ли серьёзные причины требовать их выдачи? Нет. Оснований для этого нет. Хочу заметить, что к списку обвинений против вас едва ли стоит добавлять клевету.

— Что же вы собираетесь делать? — спросил Джонс.

— Я вам сочувствую, инспектор Джонс. — Никакого сочувствия лицо третьего секретаря не выражало. Он сложил ручки на коленях, сплёл пальцы. Их кончики едва доходили до костяшек. — Завтра утром я намерен обратиться к вашему начальству с официальной жалобой. Моё требование — из полиции вы должны быть уволены. Что касается вашего друга, обуздать агентов Пинкертона не так просто. Они хорошо известны своими причудами и безответственным поведением. Вам придётся покинуть Англию, мистер Чейз, а в Америке вас, вполне возможно, отдадут под суд. Это всё, господа. Меня ждут гости. Вас проводят к выходу.

Джонс поднялся.

— У меня есть один вопрос, — сказал он.

— Какой?

— Войдя сюда, вы назвали моё имя и фамилию — Этелни Джонс. Хотелось бы знать, откуда вы знаете моё имя — братьям Мортлейкам оно не известно.

— Не понимаю, какая тут связь…

— А я понимаю!

К моему изумлению, Джонс прошагал через комнату, подцепил своей палкой край оконной занавески и откинул её, открывая вид за окном. Я поначалу подумал, что он хочет нам что-то показать, но тут же понял: на уме у него было нечто совсем иное. Его действия повлияли на третьего секретаря самым необыкновенным образом. Ему словно нанесли удар в лицо. Минуту он сидел на стуле, дико озираясь, у него перехватило дыхание. Потом он дёрнулся, заставляя себя смотреть в другую сторону.

— Не советую вам никому на меня жаловаться, Кларенс Деверо, — с нажимом произнёс Джонс.

— Деверо?..

Я поднялся, пристально всматриваясь в съёжившегося человечка.

— Что ж, теперь всё ясно, — продолжал Джонс. — Вот вам и связь между Лавеллем, Мортлейками и посольством. Вот почему брогам подъехал сюда, вот почему вас никто не мог найти. А мистер Линкольн знает, что за человек служит третьим секретарём в его ведомстве?

— Шторы! — провизжал фальцетом человек, звавший себя Кольманом Де Вриссом. — Задёрните их, чёрт вас дери!

— И не подумаю! Признавайтесь — кто вы?

— Вы не имеете права здесь находиться! Уйдите!

— Мы уйдём, но по своей воле. Вот что я вам скажу, Деверо. Теперь мы знаем, кто вы. Знаем, где вы находитесь. Да, какое-то время вы будете скрываться в посольстве, но рассчитывать на его защиту уже не можете. Мы вас нашли и не отпустим!

— Прежде чем ко мне приблизиться, вы умрёте!

— Этого не будет!

— Я для вас неприкосновенен. И клянусь… Об этом дне вы горько пожалеете!

Джонс был готов уйти, но я — нет.

— Так это вы — Деверо! — воскликнул я, наклоняясь над маленьким дрожащим человечком. — Это вы — преступный мозг, перед которым все так трепетали? Это вы приехали в Лондон, полагая, что сможете заставить местных бандитов плясать под вашу дудку? Я готов не поверить своим глазам: то, что я вижу, недостойно даже презрения.

По-звериному зарычав, Деверо кинулся на меня и почти вцепился в мою одежду, но Джонс оттащил меня в сторону.

— Неужели его нельзя арестовать? — вскричал я. — Я пересёк полсвета, чтобы его найти. Мы не можем просто так оставить его здесь.

— И ничего сделать тоже не можем. Здесь мы не правомочны.

— Джонс…

— Извините, Чейз, я прекрасно вас понимаю. Но у нас нет выбора. Мы должны уходить. Нельзя, чтобы нас здесь обнаружили.

Но мне всё равно хотелось наброситься на Деверо, или Де Врисса, как бы он ни назывался. Его бил озноб, глаза полузакрыты. Мне вспомнился кровавый след, приведший нас сюда, вспомнилась судьба Джонатана Пилгрима, которого это чудовище или кто-то из его приспешников безжалостно убил. Сколько страданий он причинил людям! Боюсь, будь у меня с собой нож, я бы вонзил его в этого зверя без долгих размышлений, но Джонс схватил меня за руку.

— Идёмте!

— Как же так!

— Надо идти! У нас нет против него никаких улик, кроме странной психологической болезни, которая привела его в такое состояние.

— За это вы поплатитесь жизнью, — прошипел Деверо. Он прикрыл рукой глаза, всё его тело будто деформировалось. — Смерть будет медленной. Я об этом позабочусь.

Я хотел ответить, но Джонс вытащил меня из комнаты. В коридоре было пусто, никто не пытался нас остановить, мы спустились по лестнице и вышли на улицу. И только когда мы оказались за посольской калиткой, я освободился от цепкой хватки моего друга и резко обернулся, втягивая вечерний воздух.

— Это был Деверо! Кларенс Деверо!

— Собственной персоной. Это сразу было ясно. Когда мы вошли в посольство, он стоял спиной к дверям. Его агорафобия! Он боится открытого пространства! А прежде чем войти в комнату, он послал вперёд лакея — задёрнуть занавески. Зачем? — Джонс засмеялся. — А имя? Человек тщеславен. Кольман Де Врисс. КД. Он решил спрятаться, но свои инициалы сохранил.

— Но неужели мы должны были его там оставить? Боже правый, Джонс! Мы только что отыскали величайшего преступника поколения — и вместо того, чтобы задержать его, уходим, не говоря ни слова!

— Попытайся мы задержать его, всё бы пошло прахом. У нас очень зыбкая почва под ногами — ведь мы попали туда с нарушением закона! Я уверен, мистер Линкольн и его друзья понятия не имеют, что за человек находится у них под защитой, но их естественный инстинкт — прийти к нему на помощь, поддержать своего. — Джонс мрачно улыбнулся. — Что ж, положение изменилось. Мы на свободе, можем собраться с мыслями и подготовить следующий шаг.

— Арестовать его?

— Разумеется.

Я взглянул на здание посольства — на экипажи, лакеев, мерцающие огоньки. Да, свершилось. Мы нашли Кларенса Деверо. Но оставался один вопрос: как, прости господи, вытащить его оттуда?

ГЛАВА 14 ЛОВУШКА

Сон мой в эту ночь был тревожным. В частности, мне мешал спать мой беспокойный сосед, который, видимо, вообще не выходил из номера, при этом его присутствие в гостинице сказывалось на мне самым пагубным образом. Ни к завтраку, ни к ужину он не появлялся. Он прибыл в одно время со мной, — так мне сказала горничная, — но оставался гостиничным призраком. Если бы не его кашель да мелькнувший за окном силуэт, я бы даже не узнал о его существовании.

Ещё больше измучил меня Кларенс Деверо, потому что сон с его участием был смутным и исковерканным. Мне снилось его лицо, налитые злобой глаза, нелепые пальчики размера, недостойного мужчины. «Я не ем мяса!» — услышал я его визг и тут же обнаружил, что лежу на огромной тарелке с ножом на одном краю и вилкой на другом — сейчас он будет меня есть! Потом сон отправил меня в посольство, я оказался в обществе Роберта Линкольна и его жены. Дальше — Блейдстон-хаус, и лужа крови вокруг моих ног. Наконец, у Рейхенбахского водопада я бросаюсь в бездну навстречу вечности, об меня разбиваются потоки воды — тут я открываю глаза и вижу, что лежу на гостиничной койке, простыни скомканы, а в окно барабанит дождь.

Позавтракал я безо всякого аппетита — мне не терпелось узнать у Джонса, каковы были последствия (если были) нашей вчерашней авантюры. Увы, ничего хорошего новости не принесли. Вопреки моим ожиданиям американское посольство обратилось к комиссару Скотленд-Ярда с официальной жалобой, в которой был назван Джонс.

— У нашего друга, Кольмана Де Врисса, хватило наглости подписать жалобу собственноручно, — сказал Джонс, когда мы сели в кэб и покатили, разбрызгивая воду из луж после ночного дождевого налёта. — Жалобу доставили в девять утра. Он не из тех, кто откладывают дела в долгий ящик, так?

— Что будет дальше? — спросил я.

— Меня почти наверняка уволят.

— Это всё из-за меня….

— Будет вам, дружище, да и не имеет это значения. Моя дорогая Элспет придёт в восторг, и в любом случае у нас есть несколько дней, пока будет разбираться дело. Сначала допрос, потом заседание комитета, потом отчёт, выводы, а уже потом — рекомендация. Так это делается в британской полиции. А в промежутке может много чего произойти.

— Но что делать нам?

— Перед нами дилемма, это точно. Арестовать Кларенса Деверо мы не можем. Без разрешения посла нам даже не удастся его допросить, а в свете вчерашних событий посол едва ли пойдёт нам навстречу. Да и есть ли у нас доказательства его причастности ко всяким гнусностям?

— Вы видели досье, которые я привёз из Нью-Йорка. Слышали, что сказал ваш коллега, Стэнли Хопкинс. Имя Деверо известно всему Лондону.

Чего нельзя сказать о Кольмане Де Вриссе. Ему надо отдать должное: укрыться под покровом дипломатического иммунитета — блестящая идея. — Джонс ухмыльнулся. Он даже отдалённо не производил впечатление человека, у которого скребут кошки на душе. — У нас есть лишь один способ подобраться к мистеру Деверо — поймать его с поличным. Для это го надо заманить его в ловушку. Едва он высунет нос за пределы посольства, мы его сцапаем.

— С чего надо начать?

— Ответ совершенно очевиден. Да… тормозите, извозчик! Мы на месте.

Мы проехали совсем немного — я огляделся и понял, что мы снова возле Чансери-лейн. Я почти совсем забыл Сайласа Бекетта с его отталкивающей парикмахерской… уж больно быстро развивались события. Мы вылезли из повозки, и я увидел группу ждавших нас констеблей, но из парикмахерской они были не видны, не видел их и шарманщик, чьё заунывное бренчанье доносилось из-за угла.

— Будьте рядом со мной, — распорядился Джонс, потом сказал ближайшему полицейскому: — Вам ясно, как действовать?

— Ясно, сэр.

— Ни в коем случае не показывайтесь, пока мы не войдём в парикмахерскую.

Эту черту Джонс тоже унаследовал от Шерлока Холмса: выводящая окружающих из себя привычка ничего не объяснять до последней минуты… и даже в последнюю минуту, потому что мы уже повернули за угол и пошли по изрезанной колеями дороге, что вела к Стэйплс-Инн-Гарденз, а он так и не сказал мне ни слова. Едва мы появились, шарманщик прекратил играть — точно так же он поступил и в прошлый раз, когда мы пришли сюда. Я ожидал, что Джонс пойдёт прямо в парикмахерскую — ведь мы приехали сюда из-за неё? — но он неожиданно подошёл к замолчавшему музыканту.

— Тоник для волос? — спросил тот. — Стрижка или бритьё?

— Не сегодня, спасибо, — отказался Джонс. — Но раз вы об этом заговорили, я с удовольствием взгляну на вашу собственную причёску. — С этими словами он протянул руку и сорвал шляпу с головы шарманщика — нашему взору предстала копна рыжих волос. — Так я и думал.

— Что это значит? — спросил я.

— Рыжие волосы!

— При чём тут цвет его волос?

— Очень даже при чём. — Он повернулся к негодующему музыканту. — Мистер Данкен Росс, если не ошибаюсь… по крайней мере, два года назад вы называли себя именно так. Но на самом деле вы — Арчи Кук и в подобном деле участвуете не впервые! — Человек дёрнулся, намереваясь убежать, но тяжёлый инструмент сковал его движения, и Джонс успел схватить его за руку. — Мы с вами вместе войдём в парикмахерскую. Поднимать шум не советую. Вам же будет лучше.

— Я честный человек! — вскинулся Кук. — Просто играю на шарманке. Я рекламирую парикмахерскую, мне за это платят. Больше я ничего не знаю.

— Хватит, Арчи. Зато я знаю всё. От своего партнёра можете отказаться, это ваше дело, но давайте не терять времени даром.

Втроём мы перешли через дорогу и снова оказались в тусклом помещении, где впервые встретились с Сайласом Бекеттом. Я заметил, что Арчи сильно прихрамывает. Как только за нами закрылась дверь, появился парикмахер, как и в прошлый раз, он поднялся из подвальной комнаты. Сначала он увидел шарманщика и сильно удивился, а при виде Джонса на лице его отразилось смятение, означавшее: его игра — в чём бы она ни состояла — проиграна. Казалось, он сейчас бросится наутёк. Вполне возможно, у здания есть другой выход. Но Джонс его опередил.

— Не двигаться, Джон Клей! — вскричал он и подтолкнул хозяина заведения в сторону видавшего виды кожаного кресла. — Да! Я знаю, как вас зовут! И знаю, что именно вы здесь делаете. Не вздумайте бежать. По обе стороны улицы стоят мои полицейские. Но если доверитесь мне и согласитесь сыграть по-честному, есть надежда, что для вас всё кончится не так плохо.

Парикмахер взвесил слова Джонса. Потом как-то ссутулился, будто позволяя пальто соскользнуть с плеч. Он вдруг заметно постарел, лицо отразило мудрость прожитых лет, а когда он заговорил, голос тоже звучал по-другому.

— Если можно, «мистер Клей», — попросил он.

— Что-то быстро вас выпустили на свободу.

— Судья оказался человеком достойным и понял, что долгое пребывание за решёткой нанесёт моему хрупкому организму непоправимый ущерб. — Трудно было поверить, что это тот же человек, с которым мы общались пару дней назад. — По чистому совпадению оказалось, что мы с ним ходили в одну школу, возможно, это сыграло свою роль.

— Что? — Я не мог поверить своим ушам.

— Познакомьтесь, это мистер Джон Клей, бывалый убийца, вор, укрыватель краденого и фальшивомонетчик — именно так отзывался о нём Шерлок Холмс. На редкость изобретательный преступник, Чейз, плод его ума — так называемый «Союз рыжих».

— Ограбление на Кобург-сквер! — воскликнул я. Об этом деле шла речь в газетной статье, которая висела на стене в кабинете Джонса.

— Несостоявшееся ограбление. Когда я пришёл сюда впервые, я не мог поверить своим глазам — неужели это тот самый Джон Клей, неужели он снова взялся за старое, вернулся, так сказать, к привычному modus operandi? Но быстро понял — да, дело обстоит именно так. Вы позволите мне всё объяснить, мистер Клей?

— Делайте, что пожелаете, сэр. Мне совершенно всё равно.

— Вот и отлично. Нашему вниманию предлагается парикмахерская, которая со всей очевидностью призвана отпугивать клиентов. Мало того, что в комнате немыслимая грязь, так ещё и причёска у парикмахера такая, что не приведи господь. Позволить бритве прикоснуться в таком месте к своей голове либо, если на то пошло, купить здесь тоник для волос с сомнительными примесями может разве человек, у которого мозги набекрень. Как же тогда это понимать? У дьявола-брадобрея Суини Тодда и то будет спокойнее. Но в том-то и штука, что клиенты здесь никому не нужны. У мистера Клея есть дела поважнее. Через дорогу находится компания «Надёжные депозиты». Десять лет с лишним она предлагает бронированные комнаты самым богатым жителям Лондона.

— Шесть тысяч сейфов, — горестно пробормотал Клей.

— Мистер Клей роет под дорогой туннель, лелея надежду попасть в хранилище. Его помощнику, Арчи Куку, отведена своя немаловажная роль, он делает сразу два дела. Во-первых, душераздирающие вопли его шарманки заглушают стук лопаты о землю, ведь подкоп идёт прямо под его ногами. На какую длину прорыт туннель ясно по тому, в какой части улицы стоит шарманщик. Надо полагать, вы близки к цели.

— Работы осталось на несколько дней.

— Другая его задача — предупреждать о появлении посторонних.

— Он прекращает играть! — сообразил я.

— Именно. Тишина — это сигнал для мистера Клея, он успевает выбраться на поверхность. Но брюки переодеть не успевает. Я сразу увидел, что коленки у него вымазаны… кстати, этот же вывод в прошлый раз сделал Холмс.

— Вы спросили, религиозен ли он.

— Ясно же, что он стоял на коленях. Если бы он молился, коленки могли бы выглядеть точно так же. Но он сказал мне, что в церковь не ходит, чем подтвердил справедливость моих выводов. В прошлый раз мистеру Клею удалось ловким маневром выманить лондонского ростовщика из дома. Нынешняя уловка говорит о том, что изобретательности ему, как и прежде, не занимать.

Джон Клей кивнул. На его мальчишеском лице появилось подобие улыбки.

— Должен сказать, сэр, что у меня есть хоть какое-то утешение — меня отдают в руки правосудия лучшие из лучших. В прошлый раз — Шерлок Холмс, а теперь — вы! Кстати, позвольте заметить, я никогда никого не убивал. Смерть была, верно, но мы крепко выпили, и человек, о котором идёт речь, просто упал. Его никто не подталкивал.

— Ваше прошлое меня не интересует, мистер Клей. Вы можете избежать ареста — или, по крайней мере, как-то облегчить свою участь, если соблаговолите мне помочь. Я могу рассчитывать на вашу честность?

— Сэр, вы говорите с дальним родственником её величества королевы, хотя он давно не пользуется её вниманием. Но если возможна договорённость, которая позволит мне выпутаться из моей нынешней передряги, я готов сдержать данное слово.

— Я надеялся, что вы проявите благоразумие. В таком случае расскажу, как я вообще попал на Чансери-лейн. Мы с моим другом оказались на месте преступления… это было подлое и жестокое убийство нескольких человек. Блейдстон-хаус, в Хайгейте. Владелец жилья, некто Скотт, или Скотчи Лавелль, в своём дневнике записал имя вашего заведения и частично его адрес.

— Я знал Лавелля. И ни в коем случае его не убивал. Но не могу сказать, что его кончина меня сильно расстроила.

— Имя Джонатан Пилгрим вам о чём-то говорит?

— Нет.

— Он был агентом Пинкертона, это американское сыскное агентство, и ему о вашем замысле было известно. Его тоже убили, но при нём оказалась одна из ваших рекламных карточек, поэтому мы и пришли сюда.

Ненадолго повисла тишина. Но Клей быстро взял себя в руки.

— Арчи, старина, приготовь нам чай. Господа, позвольте пригласить вас во вторую комнату моего салона? Никогда не думал, что буду рад встретиться с двумя стражами закона или подставить руки под наручники, но встрече с вами я действительно рад. Выпейте со мной чаю, и я вам всё расскажу. Клянусь моей королевской кровью, что горю желанием вам помочь!

Мы направились во вторую комнату, сели на расшатанные стулья возле непокрытого деревянного стола, а Арчи тем временем мешал кочергой угли. К Клею после разоблачительной речи Джонса, казалось бы, вернулось самообладание, и мы походили на троицу старых друзей, которые собрались обсудить что-то, всем им хорошо известное.

— Я вышел из Холлоуэя, — начал Клей. — Не самое приятное место. Для человека с родословной это просто свинарник, а у меня не было даже заначки, чтобы заплатить за отдельную камеру. Неважно. Судья, как я уже сказал, человек обаятельный, проявил ко мне снисхождение, и вот я пытаюсь раскинуть мозгами — чем заняться? Я никак не думал, что мой план с рыжими пойдёт прахом. Вон Арчи не даст соврать. Ведь сколько сил ушло на подготовку! Но на нашем пути — вот незадача — стал Холмс. Ещё пару дней — и мы бы провернули этот номер.

На дворе был февраль. Едва я вышел, сразу учуял — что-то не так. Все мои старые кореша затаились, притихли, а пивные Шордича стали что твои похоронные бюро — одна тоска, да и только. Будто над улицами Лондона снова замаячил призрак Джека-Потрошителя… а то и ещё что похуже.

Как мне вскоре открылось — намного хуже. Появились новые бандиты. Американцы, как мне было сказано. Я никогда не был в большом восторге от американцев — к присутствующим это не относится. Скажу вам так: мой предок Георг Третий дал большого маху, позволив колониям улизнуть сквозь пальцы. Понаехала эта публика из Нью-Йорка, застолбили себе в городе участки и давай всё прибирать к рукам, расползлись, будто сифилис. Многие мои друзья да знакомые через это дело сгинули. Эти американцы на наши порядки плевать хотели, и полтора месяца кровь на улицах лилась ручьями, и это я говорю не для красного словца. Могу повторить — кровь лилась ручьями. Эти звери за своё горло перегрызут.

Вода вскипела. Арчи перелил её в заварной чайник и поставил его на стол. Двигался он с трудом, и я видел, что он морщится от боли.

— А что же Мориарти? — спросил я.

— Мориарти? Я никогда не встречал его лично, но, разумеется, я о нём слышал. Все мы слышали. Вот уж кто держал нас в страхе. И свою долю брать не забывал! За любое преступление в Лондоне ему полагалась мзда, и раньше мы друг другу на него жаловались — в укромном уголке, — хотя, скажу честно, если кому какая помощь от него требовалась, отказа не было. Тут надо отдать ему должное. Да вот нет его, скрылся с горизонта. А его место занял этот страшила, Кларенс Деверо. Так Мориарти рядом с ним — крёстная фея. Этого Деверо тоже никто никогда не видел, потому что всю грязную работу за него делают его подручные.

И вот сидим мы с Арчи в нашей хибаре, которую снимаем у еврея с Петтикоат-лейн, и тут заявляются эти субчики. Скотчи Лавелль, мразь с поросячьими глазками, а с ним — шайка хулиганья. Главное, пацаны — все англичане, чтоб им жариться в аду на вечном костре, — ведь что эти понаехавшие устроили? Взяли в свою гвардию молодцов прямо из сточной канавы. Вот тебе и бойцы… вот тебе и армия из притонов да трущоб, из курилен опиума — да они за полкроны гору своротят. Какая тут тебе преданность? Какой патриотизм? При этом уже много чего повидали да понюхали. Город знают как свои пять пальцев, да и всю уголовную братию тоже — взломщиков, карманников, щипачей и прочую шайку-лейку. Слыхали они и про меня.

Вломились к нам прямо во время завтрака. Привязали Арчи к стулу. Сам Скотчи был как бы ни при чём. Просто стоял с важным видом, а мальчишки делали за него всю грязную работу. Потом он обратился к нам с предложением. Вернее, какое предложение? Это было требование, а откажись я, тут бы и смерть моя пришла, и думать нечего.

Через дорогу от компании «Надёжные депозиты» на Чансери-лейн есть пустой магазин. Они прикинули, что за несколько недель я смогу прорыть тоннель под дорогой и добраться до сейфов. Там полно золота и серебра, драгоценностей и денег. Они платят за аренду помещения, а мы с Арчи вкалываем, как рабы, корячимся под землёй. И рискуем тоже мы. И что они хотят от нас получить за свою доброту? Мистер Деверо заберёт себе половину дохода, вот и весь сказ. Половину! Даже Мориарти никогда не требовал больше двадцати процентов.

— И вы согласились? — спросил Джонс.

— Когда тебя окружают пять головорезов и пахнет жареным, лучше споры не разводить. И то я старался сохранить достоинство. Я прямо дал им понять — это не по мне. И тогда этот дьявол повернулся к бедняге Арчи. «Сделайте ему больно!» — скомандовал он. Слова были сказаны. Я ничего не мог поделать.

— Ты мог их остановить, — пробурчал Арчи.

— Всё случилось так быстро. Это был чистый кошмар. Они стащили с него ботинок и прямо у меня на глазах… — Клей остановился. — Покажи им, Арчи.

Рыжеволосый подался вперёд и снял ботинок. Теперь стало ясно, почему он прихрамывал, когда мы вели его в парикмахерскую. На большом пальце, всё ещё распухшем и багровом, не было ногтя.

— Это их работа! — прошептал он со слезами на глазах.

— У них были щипцы, — продолжал Клей. — Конечно, несчастный завопил во весь голос, так что завтрак встал мне поперёк горла. И я понял — откажись я, они примутся за меня! Такого дикого варварства я в жизни не видел, вот и вышло, что выбирать мне не приходится.

Мы переехали сюда. Мне пришло в голову снова открыть тут парикмахерскую и — вы верно угадали — сделать всё, чтобы клиенты сюда и носа не казали. За всё время, что мы здесь, я постриг человек пять… Неплохо, кстати говоря, постриг, это я вам точно говорю. А так я горбатился под землёй, а Арчи стоял на стрёме. Работёнка, доложу я вам, не сахар. Камень, известняк. Куда девалась старая добрая лондонская глина?

— А после убийства Скотта Лавелля Кларенс Деверо дал о себе знать? — спросил Джонс.

Клей покачал головой.

— Сам Деверо — нет. О смерти Лавелля я прочитал в газетах, и мы с Арчи купили бутылочку джина и выпили за нашу свободу. Хотя у меня сосало под ложечкой — рано радоваться. На следующий день явилась публика похлеще. Я не из тех, кто любит стучать, но для этих замечательных господ сделаю исключение. Эту птицу звали Эдгар Мортлейк. Высокий, одет, как на обложке журнала, волосы чёрные, зализанные.

— Мы его знаем.

— Таких лучше не знать! Он дал нам ещё две недели, чтобы добраться до хранилища. А если нет, нам оторвут ещё один ноготь!

— Тебе-то ничего не отрывали!

— Ладно, Арчи, не придирайся к словам. Сказал он именно так, и с того дня мы снова пашем не покладая рук.

— Допустим, вы забираетесь в хранилище — что дальше?

— Мистер Мортлейк сказал, что сам нас найдёт.

— То есть награбленное вы должны передать ему?

— О, да. Он хочет всё забрать лично. Эти американцы не доверяют никому. Воровская честь у них не в почёте. Мы с Арчи сомневаемся — вдруг они решат, что половины им мало? Заманят нас в ловушку — и чирк ножом по горлу!

— Ловушка будет, — пробормотал Джонс. — Только попадёте в неё не вы. А сейчас я очень хотел бы взглянуть на ваш тоннель. Это наверняка торжество инженерной мысли. Мне также интересно знать, как вы собирались попасть внутрь самого хранилища.

— Да там всего-навсего кирпичная кладка. На первом этаже стальная обшивка, а снизу сейфы почти не защищены. Мистер Деверо всё изучил от и до, тут к нему вопросов нет.

Мы встали из-за стола, так и не притронувшись к чаю, по крутой и узкой лестнице спустились вниз и оказались в подвале прямо под парикмахерской. Вчетвером мы едва там помещались. Почти всё пространство занимали холмики почвы и битого кирпича. Одна из стен была проломлена, я опустился на четвереньки и увидел круг уходящего вдаль тоннеля, путь освещали керосиновые лампы, а стенки подпирала крепь из наспех сколоченных деревянных планок. Как Джон Клей тут не задохнулся? Даже в подвале воздух был удушливый и промозглый. Рыть проход он мог только на коленях, согнувшись вперёд и подпихивая под собой выбранную почву.

— Вы были со мной более чем откровенны, мистер Клей, — промолвил Джонс, лицо его бороздили густые тени от керосиновых ламп. — И все ваши прошлые преступления сейчас рассматриваться не будут. В нашей стране завелось, как меня и предупреждали, большое зло, и, кажется, появилась возможность разделаться с ним раз и навсегда. Идёмте, Чейз. Нам пора на поверхность. Мы слишком долго пребывали во тьме, у нас не так много времени.

Мы поднялись наверх и вышли из парикмахерской. Джонс выглядел как никогда решительным и уверенным в себе, и у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что дни Деверо сочтены, как бы крепко он ни держал в своих руках преступный мир Лондона.

ГЛАВА 15 БЛЭКУОЛЛ-БЕЙСИН

Из лондонской «Таймс», 11 мая 1891 года


ДЕРЗКОЕ ОГРАБЛЕНИЕ В ЛОНДОНЕ

«Лондонцы возмущены преступлением на рассвете — воры проникли в компанию «Надёжные депозиты» на Чансери-лейн, где деловые люди и их семьи хранят свои сбережения и ценности вот уже пятнадцать лет. Шесть тысяч сейфов и бронированных комнат, всегда дежурит вооружённая охрана — казалось, что эта весьма уважаемая цитадель неприступна. Однако воры, проявив необычайную силу духа, прорыли под улицей тоннель и разрушили стену одного из нижних помещений. Затем им удалось обчистить несколько сейфов и похитить ценностей на сотни фунтов. Последствия столь неслыханной наглости могли быть ещё тяжелее, если бы не проницательность старшего по ночной смене, мистера Фицроя Смита, — он учуял неладное из-за сквозняка в коридоре и спустился вниз посмотреть, всё ли в порядке. Едва об ограблении стало известно, здание «Надёжных депозитов» на Чансери-лейн взяли в осаду клиенты, жаждавшие узнать, была ли похищена их собственность. Дело ведёт инспектор Скотленд-Ярда Макдональд, пока никто не арестован».



Не представляю, как Джонс уговорил лондонскую «Таймс» помочь разыграть его карту, но эта статья появилась через сутки после нашей встречи с Джоном Клеем. В итоге, как и ожидалось, возникла паника, толпа богачей взяла Чансери-лейн в осаду, и их тоже надо было урезонить и утихомирить. Представляю, как извивались клерки в «Надёжных депозитах», стараясь найти выражения помягче: «Нет, сэр, к вашему сейфу никто не притрагивался. К сожалению, допустить вас внутрь мы сегодня не можем. Полицейские ещё ведут следствие». Закрыть большую компанию надвое суток в связи с ограблением, которого не было, — это само по себе серьёзное достижение, но ставки были очень высоки, при этом у Джонса было совсем мало времени. Комиссар прочитал письмо от Кольмана Де Врисса и назначил расследование на пятницу — через пять дней. Джонс ясно дал мне понять: такое расследование обычно приводит к увольнению. И назначенный день был выбран не случайно — от Джонса собирались освободиться к концу недели.

Газеты раструбили об ограблении в понедельник. Джонса я не видел, но он прислал в гостиницу записку, и мы встретились на следующий день по адресу на Чилтерн-стрит, к югу от Бейкер-стрит. Здание оказалось очень маленьким и узким, хотя и хорошо освещённым, на первом этаже находилась гостиная, на втором — спальня. Какое-то время помещение пустовало, но было чистым и прибранным. Джонс излучал крайнюю уверенность, стоя перед камином и опираясь на свою палку.

Поначалу я. был озадачен. Какое отношение этот адрес имеет к нашему расследованию? Он как-то связан с Джоном Клеем? Вскоре Джонс всё мне объяснил.

— Мистер Клей сейчас в безопасности в своём жилище на Петтикоат-лейн. Он и его помощник Арчи Кук находятся под охраной двух моих сотрудников. Но я не думаю, что они вознамерятся смыться. Истина такова, что Деверо они обожают не больше нас с вами и будут счастливы, если ему воздастся по закону, а их самих, если окажут нам помощь, карающий меч правосудия обойдёт стороной.

— Они с ним общались?

— Он считает, что у них на несколько сот фунтов похищенного в «Надёжных депозитах» добра, и хочет оттяпать себе половину. Статья в «Таймс», как мне кажется, написана очень аккуратно, но хватит ли её на то, чтобы выманить Деверо из посольства? Кто знает? Возможно, он решит прислать своих агентов, но и это может оказаться достаточной уликой для того, чтобы его арестовать. Надеюсь, мешкать он не будет. Мистер Клей дал им понять, что ему срочно надо уезжать из Лондона. Так научил его я. Посмотрим, что из этой инициативы получится.

— А это место? Почему мы здесь?

— Разве не ясно, мой дорогой Чейз? — Джонс улыбнулся, и мне показалось, что именно таким он был до того, как его поразила болезнь. — Что бы ни случилось со мной в ближайшие дни, понятно одно: моя карьера в Скотленд-Ярде подошла к концу. Этот разговор мы начали некоторое время назад. И уже обсуждали возможность работать вместе. Почему бы не воплотить её в жизнь? Вам не кажется, что мы на верном пути?

— И эти комнаты?..

— …сдаются на вполне приемлемых условиях. Тут одна спальня — для вас. Я-то, разумеется, буду и дальше жить с моими дорогими Элспет и Беатрис. А эта комната идеально подходит для консультаций — разве нет? Двенадцать ступенек и ты на улице, а прямо за углом… ну, это не важно. Подумайте об этом, дорогой коллега. Вы же говорили мне, что жены у вас нет и семейными узами вы не обременены. Неужели Америка так дорога вашему сердцу, что туда необходимо вернуться? Мы будем работать на условиях равного партнёрства. Доход от работы детективами-консультантами будет более чем сносный, не сомневаюсь.

Я оказался не готов к ответу.

— Инспектор Джонс, — вымолвил я наконец, — вы не перестаёте меня удивлять, и наша встреча, не скрою, стала одним из самых ярких событий в моей жизни. Вы дадите мне немного времени на то, чтобы обдумать ваше предложение?

— Разумеется.

Если он и был разочарован моей сдержанностью, ему удалось успешно это скрыть.

— В целом вы правы, — продолжил я. — В Нью-Йорке я живу сам по себе и позволяю работе поглотить меня целиком и полностью. Знаю я и другое: моя служба в агентстве Пинкертона подходит к концу, и есть смысл подумать о новых горизонтах. Но, так или иначе, я должен всё взвесить. Давайте сначала выполним свою работу и отдадим Кларенса Деверо в руки правосудия, а уж потом примем решение? Судя по тому, как развиваются события, ждать придётся недолго.

— Полностью с вами солидарен. Но, может быть, я скажу домовладельцу, что нас это интересует? Наверняка мы убедим его подержать комнаты неделю-другую. А потом, если согласитесь, займёмся поисками своей миссис Хадсон — кто-то ведь должен за нами присматривать! Это крайне важно. Что до будущего и нашей загрузки, а с ней и финансовой отдачи, друзей в Скотленд-Ярде у меня предостаточно. Бизнес пойдёт, можете не сомневаться.

— Вы Холмс, а я Ватсон? Что ж, совсем неплохая идея. В конце концов, они оставили вакуум, который нужно заполнить.

Он шагнул вперёд и протянул руку. Я её принял. Кажется, в эту минуту мы были близки друг другу, как никогда. Я был всё ещё ошарашен предложением, но видел, что мой друг Джонс так и пышет энтузиазмом, будто вот-вот добьётся того, к чему стремился всю жизнь.

В тот же вечер Джон Клей получил записку от Кларенса Деверо, которую принёс уличный беспризорник, получивший за труды шестипенсовик. Клею предписывалось явиться — со всеми плодами налёта на «Надёжные депозиты» — на склад 17 в Блэкуолл-Бейсин. Встреча состоится в пять вечера на следующий день. Подписи не было. Слова, короткие и простые, написаны заглавными буквами. Джонс намётанным глазом изучил чернила и бумагу, но никакой связи с Америкой или посольством не обнаружил. Однако сомнений относительно личности отправителя у нас не было.

Ловушка была поставлена.

Наступила среда. Я только позавтракал, как коридорный сообщил: ко мне посетитель.

— Пусть войдёт, — распорядился я. В чайнике ещё остался чай для двоих.

— Он на улице, — возразил коридорный, поморщившись. — Таких в приличное заведение не пускают. Стоит у входа.

Заинтригованный, я отложил салфетку и вышел из номера. Возле двери в гостиницу меня ждал совершенно плачевного вида экземпляр. Одет он был, как моряк, но любому судну, которое согласилось бы взять его на борт, было бы за него стыдно. Красная фланелевая рубаха вылезала из парусиновых штанин, лоцманская куртка — с чужого плеча, из до обидного коротких рукавов торчали руки. Он был небрит, на лице какие-то синюшные пятна, вокруг лодыжки — грязная повязка. Под мышкой у него торчал костыль, не хватало только попугая, тогда бы картина пиратства и разложения была полной.

— Кто вы? — спросил я. — Что вам нужно?

— Виноват, сэр. — Грязным пальцем он пригладил свой вихор. — Я из Блэкуолл-Бейсин.

— И что вы хотите от меня?

— Доставить вас к мистеру Клею.

— Только такого попутчика мне не хватало! Вас прислал сюда Клей? Откуда он узнал мой адрес?

— Полицейский ему сказал. Как там его? Джонс! Он и сейчас вас ждёт.

— Где он меня ждёт?

— Прямо здесь, Чейз, перед вами. И нам пора в путь!

— Джонс! — Я уставился на него, и сыщик сделал шаг вперёд, выходя из образа придурковатого моряка. — Неужели это вы? — воскликнул я. — Чёрт меня дери! Обвели вокруг пальца! Но к чему этот маскарад? И зачем вы здесь?

— Нам надо отправляться сейчас же, — ответил Джонс уже совершенно серьёзным тоном. — Наш друг, мистер Клей, появится на складе позже, а мы должны быть там заранее. Деверо ничего не заподозрит. Газетные новости он прочитал, знает он и то, что запугал Клея до полусмерти. Но рисковать мы всё равно не можем. Всё надо как следует подготовить.

— А маскировка?

— Без неё никак нельзя — и не только мне. — Он наклонился, поднял с земли холщовый мешок и бросил мне. — Морская роба и штаны — из лавки дешёвого платья, но грязные они только с виду. Переодевайтесь быстро — нас ждёт кэб.

Джонс как-то сказал мне, что в один прекрасный день я возьмусь описывать наши приключения — в «Стрэнде» или в «Айдлере», — и вот мы едем в лондонские верфи, а для меня, кроме всего прочего, это первое литературное задание, сложное до невозможности. Как описать открывшуюся мне удивительную панораму, эту гигантскую махину, что расползлась вдоль городской окраины? Первое, что бросилось в глаза — это чернеющее небо, отравленное дымом, который изрыгали многочисленные трубы, и его мрачное отражение в пугающей воде. На этом фоне — десятки кранов и сотни мачт, парусники, пароходы, баржи, шаланды и лихтеры, почти все неподвижны, словно вписаны навек в громадное серое полотно. Столько разных флагов я не видел никогда. Казалось, здесь собрался весь мир — мы подъезжали ближе, и я распознавал негров, индусов, поляков и немцев, вся эта разношёрстная масса что-то кричала на разных языках, словно рухнула Вавилонская башня, и несчастные люди пытаются выбраться из-под обломков.

Сама река спокойно несла свои чёрные воды, не обращая внимания на ею же порождённый хаос. Сетка каналов врезалась в сушу, давая пристанище русским бригам, гружённым соломой судёнышкам, буксирам и шлюпам, а краны тем временем крутили длинными шеями, таская туда и сюда мешки с зерном, длинные связки брёвен, ещё пахнущих вязкой живицей, — вообще, весь этот могучий котёл был пиршеством не только для глаз, но и для носа: пряности, чай, сигары и, прежде всего, ром давали о себе знать, будучи невидимыми. И вот уже скорость наша замедлилась до пешеходной. Путь нам преграждали сплетённые в безумный клубок моряки и стивидоры, лошади, повозки и фургоны, и даже самых широких проходов не хватало для того, чтобы позволить всей этой человеческой массе переделать свои дела.

Наконец мы спустились на землю. Вокруг сплошь мастерские — столярная, колёсная, кузнечная, слесарная, за грязными окнами движутся в праведных трудах мутные силуэты. Мимо прошагал мясник в синем фартуке, на плече маленькая клетка, в которой повизгивает жирный поросёнок. По обе стороны от него шайка бегающих друг за другом оборвышей. Кто-то крикнул: «Поберегись!» — и тут же из двери наверху выплеснулось что-то непотребное и пахучее. Джонс схватил меня покрепче, и мы поплелись дальше, мимо лавочника и, конечно же, ростовщика — в дверях сидел старый еврей и через огромную лупу разглядывал карманные часы. Впереди замаячил первый из складов — сооружение из дерева, железа и кирпича, потихоньку разъедаемое влагой и сыростью, оно словно погружалось в землю, не способную выдержать такой вес. Во все стороны тянули шеи грузовые стрелы, с помощью канатов и шкивов они переносили на платформы бочонки с вином, ящики со всякой металлической начинкой, всевозможные мешки и короба, а уже потом всё это добро заглатывали складские жерла.

Мы продолжали двигаться сквозь толпу. Склады были пронумерованы безо всякой логики… мы быстро нашли склад номер семнадцать, эдакий здоровенный четырёхэтажный куб, он занимал угол, где канал соединялся с рекой, спереди и сзади — широкие ворота. Джонс подошёл к горке из старых сетей, разбросанных на дороге для бечевой тяги, уселся на них и пригласил меня последовать его примеру. Пара ящиков, ржавая пушка — наш временный лагерь был готов. Джонс достал бутылку джина, я открыл её и осторожно глотнул. Там была вода. Я понял замысел Джонса. До назначенной встречи было несколько часов. В нашем наряде — меня теперь легко было принять за трудягу из доков — мы ни у кого не вызовем подозрений, впишемся в местный пейзаж безо всяких хлопот. Два эдаких разгильдяя, которые ждут, когда над ними сжалится бригадир и загрузит какой-нибудь работой.

К счастью, день выдался тёплый, и, признаюсь, я был рад, что вот так бездумно и молча лежу в компании близкого мне человека, созерцая бурлящую вокруг жизнь. Я не мог себе позволить вытащить часы — вдруг за нами кто-то всё-таки наблюдает? — но движение солнца среди облаков помогало мне ориентироваться во времени, к тому же я не сомневался: Этелни Джонс следит за любыми перемещениями или чем-то ещё, что указывало бы на приближение Кларенса Деверо.

Но первыми прибыли Джон Клей и Арчи Кларк, они сидели рядышком на двухколёсной бричке, а за их спинами лежали укрытые брезентом покупки, целая горка. Тщеславный Клей коротко остригся и избавился от странной внешности, какую приобрёл в свою условную бытность парикмахером. Я ждал, что они остановятся, но они проехали прямо на склад, просто нас не заметив.

— Начинается, — пробормотал Чейз, мельком взглянув на меня.

Прошёл ещё час. Народу в доках было всё ещё много, работали тут дотемна, а то и дольше. За нашими спинами медленно отчаливала баржа с кукурузой и жмыхом, она вспенивала неторопливую воду, направляясь неизвестно куда. Клей не подавал никаких признаков жизни. Я видел кузов брички, на которой они с Арчи приехали, остальная её часть утопала в тенях. Солнце безусловно клонилось к закату, но небо как было скорбно-серым, так и оставалось.

Приехал ещё один экипаж, на сей раз брогам, занавески на окнах задёрнуты, за лошадью — два мрачных сопровождающих. Они вполне могли сойти за гробовщиков по дороге на кладбище, а тяжёлая чёрная занавесь на окне наводила на мысль о том, что мы добились своего и выманили Кларенса Деверо из посольства. Неужели он решил, что должен самолично оценить размеры награбленного? Джонс толкнул меня локтем, и мы засеменили вперёд, а экипаж тем временем остановился в тени у входа в склад. Мы оба, как заворожённые, смотрели на дверцу. Рядом со мной Джонс как-то подобрался, сосредоточился, и я вспомнил, что в его случае на карту поставлена вся карьера.

Увы, нас ждало разочарование. Из экипажа вылез и с недовольным видом огляделся по сторонам Эдгар Мортлейк, младший из братьев. С ним были два хулиганистого вида парня — без сопровождения ни шага, — они прикрывали его с боков, точно так же, как во время нашей первой встречи в Блейдстон-хаусе. Мы с Джонсом подошли чуть ближе, но оставались в тени, незамеченными. Возможно, у Мортлейка снаружи были свои агенты, но мы, двое бездельников, едва ли выглядели угрожающе — так мне хотелось считать. Во всяком случае, теперь нам было лучше видно, что происходит внутри склада.

Обстановка напомнила мне театр времён Шекспира: в центре сцена, её окружают четыре яруса, откуда прекрасно видно всё происходящее, но зрители в данном случае не удостоили представление своим вниманием. Высота склада соответствовала его ширине, видное место занимало круглое окно-витраж, возможно, украденное из какой-то часовни. Внутри под прямым углом друг на друге лежали балки, сверху свисали канаты, одни с крюками, другие с противовесами — поднимать товары на верхний ярус, — виднелись наклонные платформы и натыканные там и сям комнатёнки-кабинеты. Первый этаж, на котором предстояло разыграться драме, представлял собой открытое и почти пустое пространство, слегка присыпанное опилками. Насколько я мог судить, все действующие лица были в сборе.

Брогам приткнулся у стены, лошадь пофыркивала и нетерпеливо водила головой. Тут же стояло несколько столов на козлах, а за ними — Джон Клей и Арчи Кук, они напоминали двух продавцов, предлагавших товар несговорчивому клиенту. На обозрение было выставлено около пятидесяти предметов: столовое серебро и подсвечники, драгоценности, несколько картин маслом, стеклянная и фарфоровая посуда, купюры и монеты. Откуда всё это взялось, я не имел представления — понятно, что не из «Надёжных депозитов» на Чансери-лейн, — видимо, Джонс позаимствовал эту прелесть в Скотленд-Ярде на складе вещественных доказательств.

С места, где мы стояли, обмен репликами был слышен достаточно хорошо. Сплетя руки за спиной, Мортлейк шагал вдоль столов. На нём был тёмный сюртук, видимо, любимый, но на сей раз он обошёлся без трости. Он остановился перед Джоном Клеем с явным неодобрением.

— Слабоват улов, мистер Клей, — проворчал он. — Куда же это годится? Мы ждали совсем другого.

— Не повезло нам, мистер Мортлейк, — признал Клей. — Тоннель мы сделали что надо, хотя работа была адская, можете мне поверить! Но нам помешали — мы только несколько сейфов успели вскрыть.

— Это всё? — Мортлейк подошёл ближе и навис над уступавшим ему в росте собеседником. — Ничего не утаили?

— Всё, сэр, как на духу. Слово джентльмена.

— Жизнью клянёмся! — каркнул Арчи.

— Если узнаю, что наврали, вам не жить.

— Тут добра на тысячу фунтов, — не поддавался Клей.

— Газеты писали другое.

— Этим газетам только бы врать. Зачем «Надёжным депозитам» зазря тревожить своих клиентов? Но тысяча фунтов, мистер Мортлейк! Делим надвое — получается по пятьсот! За несколько недель работы не так плохо, я имею в виду Арчи и себя. Да и вы с друзьями не внакладе.

— Мои друзья другого мнения. Мистер Деверо очень не доволен. Он ждал большего и разочарован, считает, что вы нарушили наш договор. И велел мне забрать у вас всё.

— Всё?

— Это можете оставить себе. — Мортлейк подался вперёд и взял со стола серебряную подставку для яйца. — На память о сделанной работе.

— Нам подставку для яйца?

— Подставку для яйца плюс ваши жизни. А когда мистеру Деверо ваши услуги понадобятся в следующий раз, извольте подготовиться лучше, чтобы прибыль была достойной. На Рассел-сквер есть банк, который показался нам интересным, так что не вздумайте уезжать из Лондона, даже не пытайтесь. Придёт время, мы вас найдём.

Мортлейк кивнул своим хулиганам, те достали мешки и принялись их заполнять, сметая добро со столов. Этелни Джонсу этого было достаточно. Он решительно вышел из тени, достал из кармана свисток, и тишину разорвал резкий и долгий посвист. Тут же с обоих концов склада откуда ни возьмись возникла дюжина одетых по форме полицейских, которые перекрыли все выходы. Мне по сей день непонятно, где они скрывались. Может быть, вылезли из лодок, пришвартованных неподалёку? Или прятались в одной из комнатёнок-кабинетов? Так или иначе, они были отлично натасканы и окружили нас кольцом, а мы с Джонсом, уже действуя в открытую, подошли к маленькой группе.

— Оставайтесь на месте, Мортлейк, — отдал команду Джонс. — Я видел всё, что здесь произошло, слышал, как вы назвали вашего соучастника. Вы арестованы за сговор с целью совершить ограбление и за получение украденных вещей. Мы знаем, что вы входите в преступную группу, которая наполнила улицы Лондона страхом и кровью, но сейчас этому будет положен конец. Вы, ваш брат и Кларенс Деверо предстанете перед судом…

В течение этой длинной речи Эдгар Мортлейк хранил полную безучастность. Когда Джонс закончил, Мортлейк повернулся — но не к детективу, а к похитителю драгоценностей, Джону Клею, смущённо моргавшему глазами.

— Вы об этом знали, — сказал он просто.

— У меня не было выбора. Но, знаете что? Может, оно и к лучшему. Мне надоели ваши угрозы, ваше насилие, ваша жадность, а уж за то, что вы сделали с моим другом Арчи, я вас никогда не прощу. Из-за таких, как вы, слово «преступник» стало бранным. Без вас в Лондоне будет чище.

— Вы нас предали.

— Погодите… — начал Клей.

Рука Мортлейка взметнулась в воздух, и мне показалось, что он дал собеседнику пощёчину — но, странно, никакого шлепка я не услышал. На лице Клея тоже отразилось удивление. И тут я понял — всё гораздо хуже. У Мортлейка было что-то спрятано в рукаве — зловещее острое лезвие на каком-то пружинном механизме, и вот оно вылетело подобно змеиному жалу. Он целил Клею прямо в горло. Секунду я тешил себя надеждой, что он промахнулся, что Клей не пострадал, — но тут над его воротником появилась тонкая красная полоска. Клей стоял, хватая ртом воздух и вопросительно глядя на нас. Рана раскрылась, и из неё хлынула кровь. Клей упал на колени. Арчи вскрикнул и прикрыл рукой глаза. Дальше начался кошмар, и я словно прирос к месту.

Молодые бандиты побросали мешки, уже изрядно наполненные, и достали револьверы. Действуя как по заученному, они рассредоточились и начали палить в полицейских и убили двоих или троих с первого захода. Тела ещё не успели упасть на землю, как один из парней подхватил мачете — оно лежало на одном из ящиков, — рубанул им воздух и рассёк канат в нескольких футах от него. Мортлейк метнулся вперёд и ухватился за второй канат: канаты были соединены, и, видимо, там был какой-то основательный противовес, потому что Мортлейк неожиданно взлетел на большую высоту — будто трюк провернул фокусник или показал мастерство акробат в цирке. Ещё продолжалась стрельба и курился дымок из револьверов, а Мортлейк за несколько секунд исчез — крошечная фигура на уровне четвёртого этажа перескочила на платформу и скрылась из виду.

— За ним! — вскричал Джонс.

Почти все полицейские были вооружены и на огонь ответили огнём. Охрана Мортлейка, в безнадёжном меньшинстве, продолжала отстреливаться, но быстро сдала позиции: один из них, крутнувшись волчком, рухнул на козлы, которые тут же развалились. Что руководило этими парнишками — преданность или страх? Ведь они с готовностью отдали жизни за хозяина, который просто бросил их на произвол судьбы!

Я не стал больше наблюдать за перестрелкой. Пригнувшись, чтобы самому не попасть под шальную пулю, я по команде Джонса кинулся по деревянной лестнице-зигзагу наверх. На противоположном конце склада была точно такая же лестница, и я увидел, что прикрыть её побежали трое полицейских. Да, Мортлейк ловко сбежал из зоны боевых действий, но он всё равно в ловушке — склад окружён.

Ступеньки подо мной скрипели и прогибались. Пыль вперемежку с запахом пороха атаковала мои ноздри. Наконец я добрался до верхней площадки — сердце моё колотилось, дыхание перехватило, — я оказался в узком проходе, с одной стороны от меня деревянная стенка, с другой — ничем не прикрытая погрузочная зона. Я глянул вниз и увидел, что Этелни Джонс отдаёт распоряжения. Физически он всё равно был не в состоянии бежать за мной следом. Клей лежал, распростершись, в луже крови, которая становилась всё больше и с высоты выглядела особенно ужасающей и напоминала огромное чернильное пятно, только из красных чернил. Всё пространство вокруг меня занимали бочонки, ящики, здоровенные бочки и пухлые мешки, и я стал двигаться крадучись, вдруг вспомнив, что невооружен, а у Мортлейка есть леденящее душу оружие, и он может выскочить из любого укрытия, которым тут несть числа. Трое полицейских тоже добрались до верха, я видел их силуэты на фоне круглого окна, они медленно шли в мою сторону.

Я приблизился к открытому пространству. Часть стены здесь словно сложилась — это была не дверь, но и не окно, что-то среднее. Я увидел серую вечернюю хмурь и быстро бегущие облака. Передо мной была Темза, пара буксиров не спеша тянули свою ношу на восток, в остальном тут царили покой и безмолвие. Здесь же длинная платформа, которую соединяли со складом две ржавые цепи, а рядом — сложная система лебёдок. Возможно, именно ею хотел воспользоваться Мортлейк, чтобы вернуться на землю, но либо она не работала, либо я взлетел наверх достаточно быстро — но вдруг этот злодей оказался передо мной, сюртук его развевался на ветру, а глаза, от которых веяло смертью, впились в меня.

Я замер, не смея шагнуть вперёд. Из его рукава торчал нож, теперь вымазанный кровью. Он стоял на платформе — маслянистые чёрные волосы и усики — и больше чем когда-либо напоминал мне актёра на сцене. Отличный персонаж для мастеров бурлеска братьев Киралфи — эдакий вероломный негодяй.

— Так, так, так! — воскликнул он. — Пинкертон, вы меня поражаете. Видал я вашего брата… парней Боба Пинкертона, но чтобы такой расторопный да сообразительный! Неужто вы меня переиграли?

— Вам не уйти, Мортлейк! — бросил я ему, оставаясь на месте и не решаясь сделать шаг вперёд. Я всё ещё боялся, что он кинется на меня и применит своё жуткое оружие. Он тоже стоял, не двигаясь. Тягучие воды реки были прямо под ним, но вздумай он прыгнуть, то наверняка бы утонул, если бы не умер раньше от удара о воду. — Бросьте оружие и сдавайтесь.

В ответ он грязно выругался. Я чувствовал присутствие полицейских и видел их краешком глаза, они неуверенно топтались в дверях за моей спиной. Не рыцари, конечно, но на душе полегчало — я уже не один.

— Отдайте нам Деверо! — сказал я. — Нам нужен он. Помогите нам добраться до него, и вам это зачтётся.

— Я дам вам одно, и только одно. А именно: обещание, что вы будете об этом жалеть до конца своих дней. Но уверяю вас, Пинкертон, этих дней осталось немного. Нам предстоит свести счёты.

Не раздумывая ни секунды, Мортлейк повернулся и прыгнул. Я видел, как он летит по воздуху, как развеваются фалды его сюртука, как он входит в воду «солдатиком» и исчезает в её глубинах. Я инстинктивно дёрнулся вперёд, и подмостки подо мной задрожали, у меня внезапно закружилась голова, и я едва сам не упал вниз, но меня подхватил кто-то из констеблей.

— Поздно, сэр! — услышал я чей-то голос. — Ему конец.

Меня держали чьи-то руки, и в душе я был этому рад. Я смотрел в воду, но поверхность её была гладкой, не было даже ряби.

Эдгар Мортлейк исчез.

ГЛАВА 16 АРЕСТ

Тем же вечером мы снова совершили налёт на «Бостонца».

Инспектор Джонс велел мне встретиться с ним в восемь часов, и, сопровождаемые впечатляющим эскортом одетых по форме полицейских, мы заявились в «Бостонец» в тот же час, что и в первый раз, снова прервали пианиста, прошли мимо зеркал с позолотой и мраморных панелей, потом мимо бара с поблёскивавшими бокалами из хрусталя и стекла, игнорируя негромкие протесты немалого числа американцев, многим из которых мы испортили вечер во второй раз. Теперь мы точно знали, куда идём. В прошлый раз мы видели, что Мортлейки появились через дверь по другую сторону бара. Скорее всего, их личный кабинет именно там.

Мы вошли без стука. Лиланд Мортлейк сидел за столом в обрамлении двух окон с задёрнутыми занавесками из красного бархата. Перед ним стоял стакан с виски, а в пепельнице дымилась толстая сигара. Сначала нам показалось, что он в комнате один, но вдруг поднялся стоявший на коленях рядом с Мортлейком молодой человек лет восемнадцати, с маслянистыми волосами и узким лицом. Людей такого типа я встречал не раз, и ничего, кроме отвращения, они у меня не вызывают. Минуту в комнате стояла тишина. Молодой человек хмурился, не зная, как быть.

— Выйди, Робби, — дал команду Мортлейк.

— Как пожелаете, сэр.

Парень прошёл мимо нас и с явным облегчением закрыл за собой дверь. Лиланд Мортлейк дождался его ухода, потом повернулся к нам с холодной яростью.

— Какого чёрта? — прорычал он. — Не знаете разве, что надо стучаться?

Его язык, влажный и серый, мелькнул между пухлых губ. Он был в вечернем костюме. Руки его, лежавшие на столе, сжались в кулаки.

— Где ваш брат? — спросил Джонс.

— Эдгар? Понятия не имею.

— Знаете, где он был сегодня днём?

— Нет.

— Лжёте. Ваш брат был на складе в Блэкуолл-Бейсин. Он забирал вещи, украденные из «Надёжных депозитов» на Чансери-лейн. Мы застали его врасплох и были готовы его арестовать, но он на наших глазах совершил убийство. Сейчас его разыскивает полиция. Мы знаем, что эту кражу организовали вы с братом, а также с человеком по имени Кларенс Деверо. Не надо это отрицать! Вы были с ним на днях в американском посольстве.

— А я отрицаю. Я и в прошлый раз вам это сказал. Никакого Кларенса Деверо я не знаю.

— Он также называет себя Кольман Де Врисс.

— Это имя мне тоже не известно.

— Может быть, ваш брат от нас и ускользнул, но вам это не удастся. Вы сейчас отправитесь с нами для допроса в Скотленд-Ярд и не будете отпущены, пока не скажете нам, где ваш брат.

— Никуда я не отправлюсь.

— Если не пойдёте по своей воле, мне останется одно — взять вас под стражу.

— По какому обвинению?

— Препятствование правосудию и соучастие в убийстве.

— Бред.

— He думаю.

Повисла долгая тишина. Мортлейк сидел, пытаясь совладать с прерывистым дыханием, плечи поднимались и опускались, а остальная часть тела оставалась неподвижной. Я никогда не видел на человеческом лице столь жгучей ненависти, щёки его буквально побагровели, и я не на шутку встревожился: а вдруг у него где-то рядом, в ящике стола, оружие? В таком состоянии он запросто пустит его в ход, а там будь что будет.

Наконец он заговорил:

— Я американский гражданин, гость вашей страны. Ваши обвинения ложны и беспочвенны. Мне нужно позвонить в посольство.

— Позвоните из моего кабинета, — ответил Джонс.

— Вы не имеете права…

— Очень даже имею. Хватит разговоров! Вы идёте с нами, или я зову полицейских.

Скорчив жуткую гримасу, Мортлейк поднялся. Рубашка выбилась из брюк, он нарочито медленно её заправил.

— Вы даром тратите время, — буркнул он. — Мне нечего вам сказать. Брата я не видел. Про его дела ничего не знаю.

— Разберёмся.

Мы втроём стояли друг против друга, каждый ожидал, что предпримет другой. Наконец Лиланд Мортлейк раздавил в пепельнице сигару и прошёл к двери, протиснув свою тушу между нами. Хорошо, что за дверью стояло двое полицейских — с каждой минутой в «Бостонце» я всё больше ощущал себя на вражеской территории. Проходя мимо бара, Мортлейк бросил бармену:

— Сообщи мистер Уайту в посольство.

— Хорошо, сэр.

Генри Уайт был советником, его нам представил сам Роберт Линкольн. Скорее всего, Мортлейк блефует, пытаясь нагнать на нас страха. Так или иначе, Джонс пропустил эту реплику мимо ушей.

Мы прошли сквозь тихо негодовавшую толпу, получив несколько толчков локтями — люди будто не хотели дать нам уйти. Официант даже попытался выдернуть Мортлейка, но я пресёк эту попытку, вклинившись между ними. Я с облегчением вздохнул, когда мы прошли через дверь и оказались на Требек-стрит. Нас уже ждали два тарантаса. Я заметил, что Джонс решил не позорить Мортлейка и обойтись без «Чёрной Марии» — знаменитого экипажа на службе у Скотленд-Ярда. У выхода лакей передал Мортлейку накидку и трость, но последнюю Джонс забрал себе.

— С вашего позволения, эту штуку я возьму на хранение. Мало ли что там внутри.

— Это трость, не более того. Но делайте, как считаете нужным. — В глазах Мортлейка блеснула ярость. — Вы за это заплатите, помяните моё слово.

Мы сошли на тротуар. Казалось, на улице ещё больше стемнело, газовые фонари не выдерживали борьбы с вечерним небом и бесконечно моросящим дождиком. Дополнительную подсветку давала булыжная мостовая, маслянисто отражая краски вечера. Одна из лошадей фыркнула. Мортлейк споткнулся. Я был рядом и подхватил его, чтобы поддержать — видимо, у него подкосились ноги. Но тут же понял: произошло нечто более серьёзное. Лицо его вдруг побелело. Глаза выкатились из орбит, он пытался схватить ртом воздух, при этом ворочал челюстями, будто пытался что-то сказать, но голос ему не повиновался. Он был охвачен ужасом… перепуган до смерти, мелькнуло у меня в голове.

— Джонс… — позвал я.

Инспектор Джонс уже увидел, что случилось неладное, и подхватил своего пленника, поддерживая его за спину. Мортлейк издал жутчайший звук, и на нижней губе выступила пена. Массивная туша затряслась в конвульсиях.

— Врача! — закричал Джонс.

Но откуда тут было взяться врачу? На улице никого, в клубе врачу делать нечего. Мортлейк упал на колени, плечи его тяжело вздымались, лицо исказила гримаса.

— Что с ним? — крикнул я. — Сердце?

— Не знаю. Надо его положить. Должен же где-то быть доктор, чёрт его дери!

Но было уже поздно. Мортлейк завалился на тротуар и затих. И тут в свете уличного фонаря мы увидели: из его шеи торчит тонкая тростинка.

— Не трогать! — скомандовал Джонс.

— Что это? Похоже на шип.

— Это и есть шип! Отравленный. Однажды я с этим сталкивался, но неужели… не может быть…чтобы такое и во второй раз?

— Вы о чём?

— «Знак четырёх»! — Джонс присел рядом с распростёртым телом Лиланда Мортлейка. Тот уже не дышал. Лицо было белее простыни. — Он умер.

— Но как? Не понимаю! Что случилось?

— Выстрел из трубки. Стрелка попала ему в шею, когда мы выводили его из клуба — и это произошло, когда он был в наших руках! Это стрихнин или нечто подобное. Действует мгновенно.

— Но зачем?

— Заткнуть ему рот. — Джонс поднял на меня глаза, полные страдания. — Но это невозможно. Понимаете, Чейз, простое объяснение не подходит. Кто мог знать, что мы сегодня будем здесь?

— Никто. Я никому не говорил, клянусь!

— Значит, это нападение замышлялось заранее, независимо от нашего прихода. Трубка и стрелка были наготове. Кто-то решил, что Лиланда Мортлейка надо убить, задолго до нашего появления.

— Кому нужно его убивать? — Мысли в моей голове заметались. — А если это Кларенс Деверо? Он ведёт какую-то дьявольскую игру. Он убил Лавелля. Он пытался убить вас… кто ещё мог сидеть в брогаме, что стоял у Скотленд-Ярда? А сейчас он убил Мортлейка.

— Деверо не мог быть у Скотленд-Ярда.

— Почему?

— Потому что извозчик высадил его на улице. А Деверо боится открытого пространства.

— Если не он, тогда кто же? — Я беспомощно уставился на него. — Мориарти?

— Нет. Это исключено.

Мы оба были измождены, изрядно вымокли — дождик не прекращался — и едва держались на ногах. Казалось, с тех пор как мы взяли курс на лондонские доки, прошла целая вечность, и эта экспедиция не дала желаемых результатов. Мы стояли и беспомощно смотрели друг на друга, а вокруг переминались с ноги на ногу полицейские и испуганно смотрели на труп. Дверь клуба вдруг резко захлопнулась и отсекла тёкший изнутри свет. Люди, работавшие в клубе, больше не хотели иметь с нами ничего общего.

— Займитесь этим, сержант! — крикнул Джонс одному из полицейских, хотя я не увидел, кому именно. Его словно оставили жизненные силы. Лицо вытянулось, огонь в глазах погас. — Уберите тело, потом перепишите всех, кто есть в клубе. Знаю, мы всех переписали в прошлый раз. Но придётся сделать это снова! Никто не выйдет из клуба, пока не даст показаний. — Он повернулся ко мне и заговорил уже спокойнее. — Они ничего не найдут. Убийца уже скрылся. Идёмте, Чейз. В этом проклятом месте нам больше делать нечего.

По улице мы дошли до Пастушьего рынка. На углу нашли паб. Внутри было тепло, Джонс заказал полпинты красного вина, которое мы разлили поровну в два бокала. Он достал сигарету, закурил. Я видел его курящим второй раз. Наконец он заговорил, тщательно подбивая слова.

— Не может быть, что Мориарти жив. Я в это не верю! Вы же помните письмо… Шифрованное, с которого всё и началось… Оно было адресовано Мориарти и лежало в кармане утопленника. Из этого следует, что утопленник и есть Мориарти. Без логических умозаключений, как всегда, не обойтись. Только смерть Мориарти позволила Деверо и его приспешникам развернуться в Лондоне. И именно благодаря этому письму мы куда-то продвинулись в нашем расследовании.

— Значит, если Мориарти мёртв, мстит американцам кто-то из его прежних помощников. Отправляясь в Мейринген, он мог оставить им указания…

— Мог. Инспектор Паттерсон сказал, что арестовал всю шайку, но, возможно, он ошибся. Безусловно, есть две враждующих группы. С одной стороны Лавелль, Мортлейки, Кларенс Деверо. С другой…

— …светловолосый мальчишка и человек в брогаме….

— Возможно.

— Я просто трачу время впустую, — в сердцах сказал я. Одежда моя отсырела и облепила кожу. Вино казалось безвкусным и не желало согревать. — Я притащился сюда из Америки за Кларенсом Деверо и нашёл его, но вы не велите мне его трогать. Эдгар Мортлейк ускользает прямо у меня из-под носа. Скотчи Лавелль, Джон Клей, Лиланд Мортлейк… Все отправились на тот свет. А мой молодой агент, Джонатан Пилгрим… Я послал его сюда, и это стоило ему жизни. Тень Мориарти встречает нас за каждым поворотом, и скажу вам откровенно, Джонс, — с меня хватит. Да, без вас я не сделал бы здесь и шагу, но даже ваша помощь мне не помогла — я проиграл. Мне надо вернуться домой, подать заявление об увольнении и искать другое занятие.

— Даже слышать не желаю, — отмахнулся Джонс. — Вы говорите, что мы топчемся на месте, — не согласен. Мы нашли Деверо, знаем, кто он на самом деле. При это его ряды поредели, а его последний замысел — ограбление на Чансери-лейн — реализовать не удалось. Теперь он не сбежит. Наши люди возьмут под наблюдение все порты…

— Не исключено, что через два дня у вас не будет полномочий.

— За два дня многое может произойти. — Джонс положил руку мне на плечо. — Не падайте духом. Не спорю, картина мрачная. Но общий контур уже вырисовывается. Деверо загнан в угол, хотя всё равно очень опасен. Он должен нанести удар. Возможно, тут он и ошибётся, и мы сумеем его схватить. Я знаю, долго ждать не придётся.

— Вы так думаете?

— Уверен.

Этелни Джонс оказался прав. Наш враг нанёс удар — какого мы никак не предполагали.

ГЛАВА 17 ПУТЬ ПОКОЙНИКА

Едва завидев Этелни Джонса на следующий день, я сразу понял: произошло нечто неожиданное и ужасное. Все его черты, написавшие долгую историю его болезни, ещё больше обострились, он ещё больше осунулся и был так бледен, что мне пришлось подвести его к стулу, — я боялся, что он просто упадёт. Я не стал у него ничего выспрашивать, а заказал горячий чай с лимоном и просто сидел рядом с ним в ожидании чая. Сначала я подумал, что его разговор с комиссаром уже состоялся, и его уволили из лондонской полиции, но, вспомнив наш разговор на Чилтерн-стрит, я понял — это событие не могло на него повлиять так сильно, и, значит, произошло нечто куда более худшее.

Его первые слова подтвердили верность моих опасений.

— Они забрали Беатрис.

— Что?

— Мою дочь. Взяли её заложницей.

— Откуда вы знаете? Как такое может быть?

— Жена прислала телеграмму. Её доставил посыльный — нашу телеграфную приведут в порядок не раньше, чем через месяц. Мне принесли её прямо в кабинет, сегодня утром; жена требовала, чтобы я срочно вернулся домой. Конечно, я так и поступил. Дома я застал Элспет в жутком состоянии, она даже не могла внятно объяснить, что случилось, и мне пришлось дать ей нюхательную соль, чтобы привести в чувство.

Бедняжка! Какие мысли терзали её голову, пока она ждала моего возвращения, — совсем одна, и некому её утешить?

Беатрис исчезла сегодня утром. Она вышла с няней, мисс Джексон — это добрая и порядочная женщина, с нами уже пять лет. Они всегда ходят погулять на Стролл-Филдс, недалеко от нашего дома. Сегодня внимание мисс Джексон ненадолго отвлекла пожилая женщина — спросила дорогу. Я поговорил с няней и не сомневаюсь: пожилая дама, чьё лицо было скрыто вуалью, — участница сговора, отвлекающий маневр. Когда мисс Джексон обернулась, Беатрис уже исчезла.

— Может быть, она просто куда-то ушла?

— Это на неё не похоже, хотя няня пыталась себя убедить, что так и произошло. Человеку свойственно тешить себя надеждой, даже когда надеяться не на что. Она обыскала весь парк и окрестности и только потом обратилась за помощью. Нашу дочь никто не видел. Её словно языком слизнули, и мисс Джексон, не желая больше терять времени, не на шутку встревожившись, побежала к нам домой. Эл спет её ждала. Никаких объяснений не требовалось: под дверь уже подсунули записку. Вот она.

Джонс развернул листок и передал мне. Несколько слов, написанных заглавными буквами и от этого ещё более грозных, разили наповал.


ВАША ДОЧ У НАС. БУДЬТЕ ДОМА. НИКОМУ НИ СЛОВА. МЫ С ВАМИ СВЯЖЕМСЯ.


— Это нам ни о чём не говорит, — заметил я.

— Это говорит нам о многом, — раздражённо бросил Джонс. — Записку написал образованный человек, решивший выдать себя за необразованного. Он левша. Работает в библиотеке либо ходит туда, хотя там обычно мало народу. Это человек упрямый и безжалостный, в то же время на него давят обстоятельства, поэтому действует он импульсивно. Записка написана сгоряча. Предмет моего описания — Кларенс Деверо, потому что автор письма именно он.

— Откуда вам столько известно?

— А что тут сложного? Он нарочно пишет с ошибкой слово «дочь», а в остальном весь текст написан грамотно. В поисках листа бумаги он взял книгу с полки и выдрал из неё чистый лист, форзац. Видите: две стороны страницы обрезаны машиной, а внешний край — нет. Книгу эту никогда не читали. Бумага запылена и выцвела вдоль верхней кромки — от солнечного света. Он выдрал лист из обложки левой рукой. Вот отпечаток его большого пальца, чуть вывернутого наружу. Это чистое варварство, значит, человек спешил, а книжкой никто не пользуется, иначе вырванный форзац был бы замечен. — Джонс обхватил голову руками. — Какой толк от этих навыков, если они не могут предупредить меня об опасности, в которой оказался мой собственный ребёнок?

— Не надо так убиваться, — попытался успокоить я его. — Разве такое можно предвидеть? Сколько работаю агентом, а подобного случая не припомню. Но выбрать мишенью вас… Этот Деверо — просто наглец! Вы сообщили коллегам в Скотленд-Ярде?

— Не осмелился.

— А мне кажется, надо сообщить.

— Нет. Подвергать риску дочь я не буду.

Я обдумал его слова.

— Вы не должны были сюда приходить. В записке сказано «будьте дома».

— Там сейчас Элспет. Но я должен был зайти за вами. Если они решили прижать меня, почти наверняка так поступят и с вами. Элспет со мной согласилась. Мы не могли вас не предупредить.

— Ничего подозрительного я не видел.

— Из гостиницы выходили?

— Пока нет. Не выходил. Утро провёл в номере, писал отчёт для Роберта Пинкертона.

— Значит, я вовремя. Вам надо поехать со мной в Камберуэлл. Надеюсь, это не слишком для вас обременительно? Что бы ни случилось, нам надо держаться вместе.

— Сейчас самое главное — вызволить вашу дочь.

— Спасибо.

Я положил руку ему на запястье.

— Они ничего с ней не сделают, Джонс. Им нужны мы с вами.

— Но зачем?

— Пока не знаю, но нам надо готовиться к худшему. — Я поднялся. — Я схожу в номер за пальто. Жаль, что не привёз из Нью-Йорка мой револьвер. Допивайте чай и слегка передохните. Вы должны быть в форме.

Поездом мы отправились в Камберуэлл. Пока ехали по лондонским окраинам, оба хранили молчание. Джонс сидел с прикрытыми глазами, глубоко погружённый в свои мысли. Я, со своей стороны, размышлял о превратностях пройденного вместе пути, начавшегося в Мейрингене. Закончится ли он когда-нибудь? Сейчас успех будто бы на стороне Кларенса Деверо, но я тешил себя мыслью, что он всё-таки выполз из укрытия и, нанеся удар по семье детектива, совершил первый неверный шаг. Это было сделано от отчаяния, и, возможно, этой его ошибкой мы сумеем воспользоваться.

Как назло, поезд тащился как черепаха, но всё-таки мы добрались до цели и поспешили к дому, куда всего несколько дней назад я был приглашён на ужин. Элспет Джонс ждала нас в комнате, где мы с ней встретились впервые. Она стояла, оперевшись рукой на стул. Именно на этом стуле она сидела и читала дочери, когда я появился у них в доме. Она посмотрела на меня с нескрываемым гневом. Что ж, наверное, этот взгляд я заслужил. Она просила меня взять мужа под защиту, и я обещал ей, что всё будет хорошо. Какая самоуверенность!

— Есть новости?

— Нет. Здесь тоже?

— Никаких. Мария наверху. Она безутешна, хотя я сказала ей, что она ни в чём не виновата. — Видимо, речь шла о мисс Джексон, няне. — Ты был у Лестрейда?

— Нет. — Джонс опустил голову. — Да простит меня Господь, если моё решение неверно, но пренебречь указаниями похитителей я сейчас не могу.

— Я не позволю тебе бороться с ними в одиночку.

— Я не один. Со мной мистер Чейз.

— Мистеру Чейзу я не доверяю.

— Элспет! — с обидой в голосе воскликнул Джонс.

— Это несправедливо, миссис Джонс, — вступил я. — С самого начала этой истории я делал всё возможное…

— Простите меня, но я скажу то, что думаю. — Элспет Джонс повернулась к мужу. — В нынешних обстоятельствах вести себя иначе не могу. Так вот, с той минуты когда ты поехал в Швейцарию, я боялась, что случится нечто подобное. Я чувствовала: на нас надвигается зло, Этелни. Не надо так качать головой. Разве в церкви нас не учат, что зло можно ощутить физически, как холодную зиму или надвигающуюся бурю? «Господи, избавь нас от зла!» — вот о чём мы молим Бога каждый вечер. И теперь это зло пришло в наш дом. Возможно, его привёл ты. Возможно, оно шло к нам само. И мне не важно, что кто-то может обидеться. Я не отдам тебя силам зла.

— Но я должен делать то, что они говорят — у меня нет выбора.

— А если они тебя убьют?

Едва ли они хотят нас убить, — снова вмешался я. — Им от этого никакой пользы. Во-первых, наше место тут же займут другие полицейские. Допускаю, что убийство агента Пинкертона мало кого встревожит, но смерть инспектора Скотленд-Ярда — совсем другое дело. Едва ли наш враг захочет навлечь на себя такую беду.

— Тогда чего он хочет?

— Не знаю. Предупредить нас. Запугать. Может быть, показать, какой он всесильный.

— Он убьёт Беатрис.

— Опять же, едва ли. Через неё он хочет добраться до нас. Это следует из письма. Я хорошо знаю этих людей. Знаю их методы. Это нью-йоркский стиль. Вымогательство. Запугивание. Но, клянусь Господом, вашего ребёнка они не тронут — просто потому, что ничего от этого не выиграют.

Элспет чуть заметно кивнула, однако смотреть в мою сторону не желала. Втроём мы сидели за столом, и скажу вам честно — это был самый тягостный день в моей жизни, часы на каминной полке звонко отбивали каждую секунду. Ждать — нам не оставалось ничего другого. О застольной беседе не могло быть и речи, служанка принесла чай с сэндвичами, но есть никто из нас не стал. Я понимал, что за окном шумит улица, а небо становится всё темнее, но, видимо, глубоко погрузился в свои мысли — громкий стук в дверь застал меня врасплох, я даже подскочил с места.

— Это она! — воскликнула Элспет.

— Дай-то бог…

Джонс был уже на ногах, хотя от долгого сидения мышцы застыли, и двигался он неловко.

Мы прошли к входной двери, Джонс её распахнул — но никаких признаков дочери не было. Перед нами стоял мужчина в кепке, в руке он держал вторую записку. Джонс выхватил её.

— Кто вам её дал? — резко спросил он.

На лице посыльного отразилось недовольство.

— Я сидел в пабе. «Камберуэлл Армз». Какой-то человек дал мне шиллинг, чтобы я принёс это вам.

— Опишите его! Я полицейский, если будете что-то утаивать, вам же хуже.

— А что я такого сделал? Сам я плотник. Я его толком и не разглядел. Такой чернявый, в шляпе, подбородок уткнул в шарф. Спросил меня, не хочу ли шиллинг заработать и дал мне эту бумажку. Больше ничего не знаю.

Джонс взял письмо, и мы вернулись в гостиную, где он его открыл. Записка была написана той же рукой, что и первая, только оказалась ещё короче.


ПУТЬ ПОКОЙНИКА. ОБА. НИКАКОЙ ПОЛИЦИИ.


— «Путь покойника!» — повторила Элспет с содроганием. — Какое жуткое название. Что это? — Джонс не ответил. — Говори!

— Я не знаю. Надо посмотреть в моём указателе. Дай мне минуту…

Элспет Джонс и я остались на месте, а Джонс поспешил наверх к себе в кабинет. Мы ждали, пока он просматривал свои многочисленные записи, собранные за многие годы, — наверняка так же поступал и Холмс. Наконец, мы, сгоравшие от нетерпения, услышали его шаги на лестнице — какую весть он принесёт?

— Это в Саутворке, — объяснил он, войдя в комнату.

— Ты выяснил, что это?

— Да, дорогая, прошу тебя, не тревожься. Это кладбище, заброшенное. Его закрыли несколько лет назад.

— Почему кладбище? Они хотят сказать, что наша дочь…

— Нет. Просто для встречи, какой бы она ни была, они выбрали тихое и укромное местечко. Оно не хуже и не лучше других.

— Не ходи туда! — Элспет схватила записку, будто в трёх коротких предложениях можно было найти дополнительный смысл. — Если они держат там Беатрис, нужно идти в полицию. Я не допущу, чтобы ты подвергался такой опасности.

— Милая, если мы их ослушаемся, нашей дочери там, скорее всего, не будет. Это люди коварные и точно знают, что делают. Не исключено, что они наблюдают за нами прямо сейчас.

— Как такое может быть? С чего ты это взял?

— Первая записка была адресована мне лично. А сейчас речь идёт об обоих. Они знают, что Чейз здесь.

— Я тебя не пущу! — Элспет Джонс говорила тихо, но в голосе слышалось сильное волнение. — Послушайся меня, самый дорогой мой человек. Позволь мне пойти туда вместо тебя. Даже эти люди не смогут не услышать мольбы матери. Вместо дочки у них останусь я…

— Это им не нужно. Идти к ним должны Чейз и я. Они хотят говорить с нами. Но бояться тебе нечего. Чейз прав. Им нет смысла причинять нам вред — они от этого ничего не выиграют. Я считаю, что Кларенс Деверо хочет с нами о чём-то договориться. Вот и всё. Сейчас размышлять об этом вообще не стоит — пока жизнь Беатрис в опасности. Но если мы откажемся следовать их указаниям, возможно самое худшее. В этом сомнений у меня нет.

— Тут не сказано, когда они хотят вас видеть.

— Значит, надо ехать сейчас же.

Элспет не стала спорить. Она обвила шею мужа руками, обняла его, словно прощаясь. Признаюсь честно: к сказанному Джонсом я отнёсся с сомнением. Если Кларенс Деверо просто хотел с нами поговорить, зачем похищать шестилетнюю девочку? Чтобы заманить нас на заброшенное кладбище посреди ночи? Возможно, он ничего и не выиграет, причинив нам вред, но едва ли это его остановит. Мне известны его подвиги. Известно, на что он способен. Спорить с ним не больше смысла, чем со скарлатиной, и если мы окажемся у него в руках, он нас уничтожит просто в силу своей природы.

Мы вышли из дома. Вечер был необычно прохладный, хотя — ни малейшего ветерка. В дверях Джонс и его жена просто окинули друг друга долгим взглядом, и мы оказались на пустынной с виду улице одни. И всё же что-то говорило мне — за нами наблюдают.

— Мы уходим, чёрт вас дери! — воскликнул я. — И мы одни. Ждите нас на кладбище «Путь покойника» и делайте там с нами что захотите!

— Они нас не слышат, — заметил Джонс.

— Они где-то поблизости, — возразил я. — Вы же сами сказали. Они знают, что мы идём к ним.

До Саутворка было относительно недалеко, и мы пошли пешком. Джонс надел тёплое пальто, а ещё я заметил, что у него новая палка, ручка вырезана в форме головы ворона. Как нельзя лучше подходит для визита на кладбище. Он был необычно сдержан и молчалив, и мне пришло в голову, что он, как и я, ни капли не верит в то, что сказал жене. Мы шли навстречу смертельной опасности, и ему это было прекрасно известно. Он знал это ещё когда пригласил меня составить ему компанию.

«Путь покойника» давно прекратил своё существование. Кладбище появилось в первой половине века, тогда никто не представлял, сколько народу будет жить в Лондоне и, тем более, сколько лондонцев перейдут в мир иной. Довольно скоро на кладбище стало тесно, могилы буквально налезали одна на другую, и надгробные плиты и памятники, призванные утешать и будить воспоминания, представляли собой жуткое зрелище — они покосились под самыми разными углами, даже соприкасались друг с другом в вечной борьбе за пространство. Уже много лет над местом вечного упокоения висел бьющий в нос гнилостный запах. Последние могилы были вырыты до неприличия мелкими и не справлялись с поставленной задачей, в результате, можно было наткнуться на прогнившие гробы и даже обломки торчавших из-под земли человеческих костей. Как и следовало ожидать, привозить сюда покойников перестали. Другие подобные кладбища сумели распродать. Какие-то удалось превратить в парки. Но «Путь покойника» остался, каким был, — вытянутым и бесформенным куском пространства между железнодорожными путями и старым складом, по обе стороны — ржавые ворота, а внутри — несколько замшелых деревьев… казалось, кладбище это находится где-то посредине между реальным миром и потусторонним, существует внутри собственной скорлупы, мрачной и пугающей.

Мы прибыли в ту самую минуту, когда церковные часы начали отбивать восемь, бесстрастные удары эхом отдавались в темноте. Я сразу увидел, что мы не одни, и сердце моё ёкнуло. Нас ждала дюжина злодеев, таких грязных и оборванных, будто они только что вылезли из окружавших их могил. Почти все они были в плотно облегающих куртках, засаленных вельветовых штанах и ботинках. Кто-то с непокрытой головой, кто-то в фетровой шляпе, почти все вооружены толстыми палками, которые держали на плечах либо под мышкой. Зажжённые факелы отбрасывали на могилы красный свет, что придавало всей сцене совсем дьявольский вид. Понятия не имею, сколько они нас ждали, но неужели мы просто так сдадимся на их милость? Я напомнил себе: выбора у нас не было, мы пошли на это по собственной воле.

И всё же мы в нерешительности остановились у ворот.

— Где моя дочь? — выкрикнул Джонс.

— Вы одни? — Это спросил бородач, всклокоченные волосы и перебитый нос отбрасывали на лицо неровные тени.

— Да. Где она?

Возникла пауза. Неожиданно над кладбищем прошелестел ветерок, и огоньки факелов отвесили ему лёгкий поклон. Из-за надгробья с каменным ангелом появилась фигура. Неужели это Кларенс Деверо? Нет, конечно, он же боится открытого пространства. Это был Эдгар Мортлейк. Во время нашей последней встречи он на моих глазах кинулся в реку, и сейчас предстал передо мной посланцем с того света, двигался он с трудом, будто столкновение с водой стоило ему нескольких рёбер. Он был не один. За руку его держала Беатрис Джонс, бледная и заплаканная. Нечёсаная и чумазая. Платьице выпачкано и кое-где порвано. Но трогать её, похоже, не трогали.

— Ваша драгоценная дочурка нам ни к чему! — крикнул Мортлейк. — Нам нужны вы. Вы и ваш дьявольский приятель.

— Мы здесь.

— Подойдите ближе. Сюда, к нам! Её нам держать незачем. У нас стоит экипаж, он отвезёт её домой. А не сделаете, как я велю — пеняйте на себя.

И он поднял другую руку и занёс её над ребёнком — в руке оказался длинный нож, остриё блеснуло в отсвете пламени. К счастью, девочка этого не видела, но я не сомневался: если будем упрямиться, Мортлейк своё оружие применит и перережет ей горло прямо у нас на глазах. Мы с Джонсом переглянулись и вместе пошли вперёд.

Шайка разбойников тут же взяла нас в кольцо, отрезав пути к отступлению. Мортлейк шагнул в нашу сторону, всё ещё не отпуская Беатрис. Она узнала отца, но от ужаса не могла вымолвить и слова.

— Отвезите девчонку домой. — И он передал Беатрис расплывшемуся в улыбке молодому кудрявому бродяге с ячменём на глазу. Тот сразу увёл девочку. — Видите, инспектор Джонс? Своё слово я держу.

Джонс дождался, когда девочка скроется за воротами кладбища.

— Вы трус — как ещё назвать человека, который похищает ребёнка, чтобы обделать свои грязные делишки? Вы не заслуживаете даже презрения.

— А вы жалкий калека, который убил моего брата. — Мортлейк теперь стоял вплотную к Джонсу, лицом к лицу, в глазах читалась бешеная, на грани безумия, ярость. — За это получите по заслугам, не сомневайтесь. Но сначала придётся ответить на пару вопросов. Ответите — куда денетесь?

Мортлейк кивнул, и я увидел, как один из головорезов вышел вперёд, зловеще взмахнул дубинкой — и шмякнул Джонса по затылку. Джонс упал как подкошенный, и я понял, что остался в стане врага один, что движения мои скованы, а Мортлейк уже поворачивается в мою сторону. Я знал, что именно сейчас последует, был к этому готов. Но я не ожидал, что боль будет такой нестерпимой — она швырнула меня в тоннель мрака и тьмы, навстречу неминуемой смерти.

ГЛАВА 18 МЯСОБОЙНЯ

Я не хотел открывать глаза — зачем? Убедиться, что я умираю? Иначе откуда такое ощущение холода?

Ко мне вернулось сознание, и я понял, что лежу на каменном полу, а где-то неподалёку мерцает слабый свет. Сколько же я здесь пролежал? Сильно ли я ранен? От полученного удара перед глазами всё ещё плыли круги. Может быть, меня увезли из Лондона? Холод пронизывал меня до костей, всё тело непроизвольно вздрагивало. Руки совершенно онемели. Болели даже зубы. Меня будто переправили в зону вечной мерзлоты и оставили там на погибель на плавучей льдине. Но нет. Я находился в помещении. Я лежал не на льду, а на бетоне. Сделав над собой усилие, я сел и обхватил себя руками, отчасти чтобы сохранить оставшееся тепло, отчасти чтобы приободриться. Тут я увидел Этелни Джонса. Сознание к нему тоже вернулось, но смерть явно бродила где-то рядом. Он сидел, прислонившись к кирпичной стене, тут же — его палка. На плечах, воротнике, губах — осколки льда.

— Джонс?..

— Чейз. Слава богу, вы очухались.

— Где мы?

Из моего рта вырвалось облачко белого пара.

— В Смитфилде… так мне кажется. Или что-то в этом роде.

— Смитфилд? Что это?

Я тут же получил ответ на свой вопрос. Мясной рынок! Вокруг нас висели туши, не меньше ста. Я их видел, но органы чувств возвращались ко мне постепенно, и я не мог понять, что они означают. Я пригляделся внимательней: ободранные и обезглавленные овечьи туши, а шкуры, подтверждавшие, что они — твари Господни, лежали вместе с отрубленными конечностями в штабелях, уходивших вверх до самого потолка. На полу — заледеневшие лужицы крови, скорее лиловые, чем красные. Я огляделся по сторонам. Камера квадратная, два поддона прикреплены к шпалам — перевозить груз из одного конца в другой. Мне вспомнился корабельный трюм. Единственный выход — через стальную дверь, наверняка запертую, а дёргать её — не приведи господь, можно остаться без кожи на кончиках пальцев. На полу — две сальные свечи. Без них нас окружала бы кромешная тьма.

— Мы здесь давно? — спросил я. Это всё, что я мог из себя выдавить. Зубы были крепко-накрепко стиснуты.

— Нет. Точно знаю, что недавно.

— Вы ранены?

— Нет. Не больше, чем вы.

— А дочка?..

— В безопасности… я надеюсь. По крайней мере, за это им спасибо. — Джонс потянулся за своей палкой, подтащил её к себе. — Чейз… простите меня.

— За что?

— Это же я привёл вас сюда. Моих рук дело. Чтобы вызволить Беатрис, я был готов на всё… Но вовлекать в эту историю вас было нечестно.

Говорил он, едва справляясь с дыханием, прерывисто, ему не хватало тепла, как и окружавшим нас забитым овцам. Иначе и быть не могло. Каждому произнесённому слову приходилось сражаться со жгучим холодом.

И всё же я ответил:

— Не вините себя. Мы это дело вместе начали, вместе и закончим. Только так.

Мы снова погрузились в молчание, стараясь сберечь силы и понимая, что жить нам осталось недолго. Неужели нам суждено умереть прямо здесь, когда кровь буквально стынет в жилах? Джонс явно прав. Это большой мясной рынок — со специальными холодными комнатами. Стены вокруг нас забиты древесным углём, где-то неподалёку похрустывает охлаждающий компрессор, в результате, в камеру закачивается замороженный — и потому смертоносный — воздух. Машина эта относительно новая, возможно, мы будем её первыми жертвами… Большое утешение, что и говорить.

Я всё равно отказывался верить, что нас хотят убить, — уж точно не сейчас! — поэтому решил ни за что не отключаться. Эдгар Мортлейк дал понять, что говорить с нами желает сам Кларенс Деверо. Значит, наши страдания — лишь прелюдия к этой встрече. Скоро всё закончится. Одеревеневшими пальцами я залез в карман, но оказалось, что ножа, который я всегда ношу с собой, там нет. Впрочем, велика ли разница? Я всё равно не в том состоянии, чтобы им воспользоваться.

Прошло много времени, даже не скажу — сколько именно. Я понимал, что погружаюсь в глубокий сон, словно соскальзываю в расщелину. И знал — стоит закрыть глаза, они могут больше и не открыться… но сон забирал меня в свои объятья. Я перестал дрожать. Это было какое-то странное состояние, неподвластное холоду или гипотермии. Я был уже готов прекратить сопротивление, как вдруг дверь открылась, — и вошёл человек, всего лишь силуэт в мерцающем свете. Это был Мортлейк. Он окинул нас взглядом, полным презрения.

— Всё ещё на этом свете? — поинтересовался он. — Тогда идите сюда. Мы всё для вас приготовили. Сюда, господа. Всё готово. Говорят вам, поднимайтесь! Вас ждёт приятная встреча!

Стоять мы не могли. В помещение вошли трое, они подняли нас на ноги, при этом обращались с нами так осторожно, будто мы и сами превратились в туши. Странно — эти люди касались меня руками, но мне было всё равно. Но от того, что дверь открыли, температура повысилась, и моя замёрзшая было кровь всё-таки ожила. Оказалось, что я могу двигаться. Я видел, как Джонс стоит, перенеся вес тела на палку, стараясь хоть как-то восстановить попранное достоинство, но тут его подтолкнули к двери. Тратить силы на Эдгара Мортлейка мы не стали. Зачем? Он уже дал нам понять, что наши боль и унижение ему только в радость. Мы были полностью в его власти, и любое наше слово нам только навредило бы. С помощью молодцов, наверняка сопровождавших нас от самого кладбища, мы выбрались из склада и оказались в сводчатом коридоре из грубо сложенных камней, напомнившим мне гробницу. Ноги совсем онемели, и идти было трудно, мы спотыкались, но всё-таки пришли к лестнице, которая вела вниз, теперь дорогу освещали газовые фонари. Нас пришлось полутащить, иначе мы бы просто упали. Воздух стал теплее. Дыхание уже не было ледяным. Я чувствовал, что конечности мои оживают.

У подножия лестницы тянулся ещё один коридор. Мне показалось, что мы достаточно глубоко под землёй. Воздух как-то потяжелел, уши облепила особого рода тишина. Я уже шёл без поддержки, а Джонсу путь давался мучительно, он был вынужден опираться на палку. Мортлейк шёл где-то сзади, наверняка полный предвкушений. Мы повернули за угол и резко остановились. Глазам открылось нечто необычайное — перед нами простиралась длинная подземная камера, о существовании которой наверняка не имели понятия пешеходы наверху.

Кирпичные стены, сводчатые потолки с арками, множеством арок друг напротив друга в две линии. Над головой — стальные балки, с них на ржавых цепях свисают крюки. Основание — старинный, видя витий виды булыжник, а на нём, пересекая и вливаясь друг в друга, уходят в земные недра трамвайные пути. Всё освещено газовым светом, от ламп идёт фосфоресцирующая дымка, она висит в воздухе зимним туманом. Сам воздух — влажный, напитанный смутным ароматом. Перед нами поставили пару столов с какими-то предметами, изучать которые у меня не хватило сил, тут же принесли два расшатанных деревянных стула, один для Джонса, другой для меня. Нас ждало ещё три человека, в итоге — шесть. Они являли собой ещё более мрачное зрелище, чем в «Пути покойника», — ведь мы были их пленниками, целиком в их руках. Теперь покойниками были мы.

Все они молчали, но какие-то голоса были слышны — они эхом прилетали из невидимого далека. Что-то лязгнуло, будто стукнулись две стальные болванки. Видимо, всё сооружение было достаточно большим, и мы находились в удалённом его углу. Я подумал: а не закричать ли, не позвать ли на помощь? Нет, бессмысленно. Никакой спасатель не поймёт, откуда идёт звук, да и я не успею произнести двух слов, как получу по голове.

— Сядьте! — отдал приказ Мортлейк, и нам пришлось подчиниться. Мы сели на стулья, и тут же я услышал звуки, которые показались мне совершенно неуместными: щёлканье кнута, перестук колёс по булыжнику, цоканье лошадиных копыт. Я повернул голову и увидел картину, которую не забуду никогда: прямо на нас с грохотом катился, будто порождённый тьмой, сияющий до блеска чёрный экипаж, в упряжке две лошади, поводья держит одетый во всё чёрное кучер. Такая картина может возникнуть в воображении, когда читаешь сказки братьев Гримм. Дверка открылась. Из кареты вышел Кларенс Деверо.

Такой эффектный выход — для такого маленького человека! А в зрительном зале — всего двое! Спокойной и неторопливой походкой он подошёл к нам: цилиндр, накидка, из-под которой выглядывал яркий шёлковый жилет, на крошечных руках — почти детские перчатки. Лицо бледное. Он остановился в нескольких футах от нас и окинул нас изучающим взглядом из-под тяжёлых век. Конечно же, именно здесь он чувствовал себя раскованно. Зарыться под землю — для человека с его удивительным заболеванием не самое плохое решение.

— Замёрзли? — спросил он своим птичьим голосом, не скрывая издёвки. Потом два раза мигнул: — Согрейте их!

Меня схватили за руки и плечи, равно как и Джонса. Вшестером они накинулись на нас и на глазах у Деверо и Мортлейка принялись нас дубасить, по очереди молотить кулаками. Я не мог дать сдачи, просто сидел и принимал удары, и каждый раз, когда удар приходился в лицо, в глазах вспыхивали звёзды. Наконец они угомонились. Из носа моего текла кровь, её привкус я ощущал на губах. Джонс согнулся вдвое, один глаз закрыт, щека распухла. За время экзекуции он не издал и звука — впрочем, как и я.

— Так-то лучше, — пробормотал Деверо, когда его люди исполнили приказ и отошли в сторону, а мы продолжали сидеть на стульях и старались восстановить дыхание. — Хочу сразу сказать — никакого удовольствия от подобных действий я не получаю. Добавлю, что и методы, которые помогли доставить вас сюда, мне омерзительны. Похищать ребёнка — это мне совершенно не свойственно, и в утешение могу заверить вас, инспектор Джонс, что вашу дочь уже вернули матери. Я мог бы подержать её здесь подольше. Мог помучить у вас на глазах. Думайте обо мне что хотите, но такое мне не по нутру. Мне жаль, что ваша дочь больше никогда не увидит отца, и что последние воспоминания о вас будут не самыми приятными. Но со временем она вас так или иначе забудет. Дети — существа стойкие, долго унывать не будут. Так что и мы вполне можем о ней забыть.

Убивать полицейских и стражей закона — это тоже не в моих правилах. Слишком всё усложняет. Человек Пинкертона — одно дело, а агент Скотленд-Ярда — совершенно другое, и, возможно, наступит день, когда я об этом пожалею. Но вы слишком заигрались, господа, и я вынужден положить этому конец. Меня беспокоит одно: я плохо понимаю, как вам удалось так многого добиться? Именно поэтому вы здесь, и ваша боль — это только прелюдия к тому, что вам предстоит испытать. Кстати, вижу, вы оба дрожите. Я готов предположить, что причина тому истощение и холод, но никак не страх. Налейте им немного вина!

Он отдал команду тем же тоном, каким велел начать избиение. В руку мне сразу вложили чашку с красным вином. Равно как и Джонсу. Пить он не стал, а я выпил, и тёмная красная жидкость смыла вкус моей собственной крови.

— За несколько недель вам удалось проникнуть в самое сердце моей организации, и за вами тянется разрушительный след. Моего друга, Скотчи Лавелля, подвергли пыткам, а потом и убили, и, что уже совсем необъяснимо, заодно уничтожили и всех его домочадцев. Скотчи был человеком очень осторожным. У него было много врагов в Нью-Йорке, и он умел не высовываться. Он снял тихий дом в тихом квартале, и у меня возникает вопрос: как вообще вы его нашли? Кто вам сказал, где он живёт? Да, агентству Пинкертона он был известен, и я не сомневаюсь, что вы, мистер Чейз, могли его узнать. Но к тому времени вы провели в Англии менее двух суток — и всё-таки направились прямо в Хайгейт. Разрази меня гром, если я знаю, как вам удалось добраться до Скотчи.

Я думал, что Джонс сейчас объяснит: мы выследили посыльного, Перри, от кафе «Рояль», но Джонс хранил молчание. Деверо, между тем, ждал ответа, и я вдруг понял: если он его не получит, наше и без того бедственное положение станет ещё хуже.

— Нам помог Пилгрим, — сказал я.

— Пилгрим?

— Он был наш агент. Работал на меня.

— Джонатан Пилгрим, — зарычал Мортлейк. — Секретарь моего брата.

Деверо был явно озадачен.

— Он был из пинкертоновцев? Мы знали, что он — осведомитель. Как только мы выяснили, что он за птица, отправили на тот свет. Но я понимал, что он работает на профессора Мориарти.

— Значит, вы ошибались, — сказал я. — Он работал на меня.

— Но он был англичанин.

— Нет, он был американец.

— И он прислал вам адрес Скотчи? Выходит, мы это дело прошляпили — не спросили у него самого, на кого он работает. Я говорил Лиланду, что он избавился от Пилгрима чересчур поспешно. Но если вы, мистер Чейз, сейчас пытаетесь обвести меня вокруг пальца, я вам искренне советую одуматься. Возможно, вы меня недооцениваете, потому что видели в минуту слабости. Повторяю: если вы мне лжёте, я доберусь до истины, и тогда я вам не завидую. Вам нечего добавить? Что ж, идём дальше. Пилгрим передал вам адрес. Вы явились в Блейдстон-хаус. И той же ночью Скотчи и всех его домочадцев убили прямо во сне. Как это произошло? И почему?

— Нам это неизвестно.

— Посмотрим. Скотчи вам ничего не сказал. На этот счёт у меня сомнений нет. Он бы ничего не сказал полиции и не мог оставить какие-то компрометирующие бумаги, письма, улики. Повторю: он был человек осторожный. Но на следующий же день вы пришли в мой клуб.

— Адрес был мне известен от Джонатана Пилгрима. К тому же английская полиция знала, что он снимал там комнату.

— Откуда они могли об этом знать? Как они вообще могли опознать его тело? Вы принимаете нас за любителей, мистер Чейз? Или считаете, что мы оставили тело Пилгрима, не забрав всё из его карманов? Полиция никак не могла связать его с нами, однако же связала, и само это вызывает у меня подозрения.

— Может быть, вам следует пригласить на нашу скромную встречу инспектора Лестрейда. Он с удовольствием поделится с вами своей версией событий.

— Лестрейд нам не нужен. Нам хватит вас. — Деверо на минуту задумался, потом продолжил: — А потом, на следующий день вы оказываетесь на Чансери-лейн, на месте ограбления, которое готовилось несколько недель и должно было принести нам доход во много тысяч фунтов… не только собственность лондонских богачей, но и их тайны. Опять-таки я пытаюсь поставить себя на ваше место. Как вы обо всём узнали? Кто вам сказал? Джон Клей? Сомневаюсь. Он труслив. Скотчи? Быть такого не может! Как же вы туда попали?

— Ваш друг Лавелль оставил в своём дневнике записку.

На сей раз ответил Джонс, сквозь сломанные зубы и разбитые окровавленные губы. К вину он не прикоснулся.

— Нет! Я вам не верю, инспектор Джонс. Скотчи не настолько глуп.

— Тем не менее, уверяю вас, всё было именно так.

— Посмотрим, что вы запоёте через полчаса. Всё так же будете меня уверять? Из-за вас этот мой план рухнул, и я готов был с этим смириться. В конце концов, всем планам сбыться не суждено. А вот с чем я не готов смириться, так это с вашим вторжением в посольство, и на этот вопрос вы мне ответите. Как вы там оказались? Каким образом вышли на меня? Ради моей безопасности в вашей стране я должен это знать. Вы слышите меня, инспектор Джонс? Именно поэтому я потратил столько сил, чтобы доставить вас сюда. Вы бросили мне вызов в моём собственном доме. Унизили меня, воспользовавшись моим недугом. Дело не в том, что я намерен вас за это наказать. Но я должен принять меры к тому, чтобы подобное не повторилось.

— Свои возможности вы явно переоцениваете, — сказал Джонс. — Найти вас было достаточно просто. Пройти по следу от Мейрингена до Хайгейта, а потом до Мейфэйра и посольства особого труда не составило. Этот след взял бы любой.

— Если думаете, что мы будем делиться с вами своими методами работы, можете идти к дьяволу! — добавил я. — Зачем нам вообще с вами разговаривать, Деверо? Вы всё равно собираетесь нас убить. Вот и действуйте!

Повисла тягучая пауза. Всё это время Эдгар Мортлейк смотрел на нас с плохо скрываемой ненавистью, остальные стояли вокруг, храня полное безразличие.

— Что ж. Пусть будет так.

В ходе разговора Деверо беспрестанно крутил средний палец перчатки, но теперь руки его упали вниз. Казалось, он опечален тем, что собирается сказать.

— Знаете, где вы находитесь? Под Смитфилдом, крупнейшим мясным рынком в мире. Этот город — прожорливый зверь, он заглатывает столько мяса, что и представить себе невозможно. Каждый день это мясо поступает сюда со всего мира… быки, свиньи, ягнята, кролики, петухи, куры, голуби, индюшки, гуси. Их везут за тысячи миль из Испании, Голландии и ещё дальше — из Америки, Австралии и Новой Зеландии. Мы сейчас на самом краю этого рынка. Нас никто не услышит, и мы никого не потревожим. Но неподалёку отсюда делают своё дело мясники в фартуках. Им надо наполнить свои тележки и плетёные корзины. За углом — станция Сноу-Хилл. Да. У рынка есть своя подземная станция, и скоро сюда прямо из дептфордских доков подойдёт первый поезд. Здесь его разгрузят… пятьсот тонн в день. От всей этой живности остаются только языки, хвосты, почки, сердца, филейные части, пашины и бесконечные бочонки с требухой.

Зачем я вам об этом рассказываю? У меня есть личный интерес, и я им с вами поделюсь, прежде чем предать вас вашей судьбе. Мои родители родом из Европы, но ребёнком я воспитывался в Чикаго, в Пэкингхаусе, и всё хорошо помню. Жил я на Мэдисон-стрит, возле рынка Буллсхед и скотного двора. У меня всё и сейчас стоит перед глазами… паровые лебёдки, холодильные машины, внутрь загоняют стада животных, у которых от страха глаза лезут из орбит. Разве такое забудешь? Мясной рынок прошёл красной нитью через всю мою жизнь. Повсюду дым и запахи, запахи! В летнюю жару прилетали полчища мух, а местная река становилась красной от крови — с потрохами да отбросами мясники не слишком церемонились. Столько мяса, что можно накормить армию! И это буквально, потому что много мяса посылали для армии северян, которая ещё вела гражданскую войну.

Вас едва ли удивит, что я рос с крайним отвращением к мясу. И когда я подрос для того, чтобы принимать самостоятельные решения, я стал так называемым вегетарианцем — это слово, кстати говоря, появилось в Англии. Мой недуг, от которого я страдаю всю жизнь, тоже родом из детства. По ночам мне снились животные, пленённые в своих загонах, они с ужасом ждали, как их поведут на мясобойню. Я видел их глаза, смотревшие на меня через решётку. И их страх каким-то образом передался мне. В моём не сформировавшемся мозгу засела мысль: животным ничего не угрожает, пока они взаперти, но как только их забирают из клеток, впереди неминуемая смерть. И я в свою очередь стал бояться открытого пространства, внешнего мира. Ребёнком я всегда натягивал на голову покрывало, иначе не мог заснуть. По сути, это детское покрывало я ношу по сей день.

Задумайтесь на минуту — сколько страданий мы причиняем животным, как жестоко обращаемся с ними, только чтобы насытить наше чрево. Я говорю совершенно серьёзно, эти мои слова имеют отношение к вашему ближайшему будущему. Я вам покажу…

Он подошёл к столам и жестом предложил взглянуть на лежавшие там предметы. Я с трудом сохранил самообладание. Впервые я смотрел на пилы, ножи, крюки, стальные стержни, железные штампы для клеймения — всё это было выставлено перед нами для обозрения.

— Животных бьют. Погоняют кнутом. Ставят на них клеймо. Кастрируют. Сдирают шкуру, а потом бросают в кипяток, и они при этом далеко не всегда мертвы. Их лишают зрения, измываются над ними, а уже после всего подвешивают вверх ногами и перерезают глотки. Всё это произойдёт с вами, если вы не ответите на мой вопрос. Как вы меня нашли? Откуда вам так много известно о том, чем я занимаюсь? И на кого вы работаете? — Тут он вскинул руку. — Вы, инспектор Джонс, служите в Скотленд-Ярде. Вы, мистер Чейз — агент Пинкертона. Мне приходилось сталкиваться с этими ведомствами, их методы мне более или менее известны. Но вы двое действуете иначе. Вы нарушаете международные конвенции, пренебрегая неприкосновенностью посольства, и у меня закрадывается сомнение: а вы, собственно говоря, на какой стороне закона? Вы беседуете со Скотчи Лавеллем — на следующий день его находят мёртвым. Вы берёте под арест Лиланда Мортлейка — и через минуту он умирает, потому что в шею ему вонзилась отравленная стрелка.

Встречаться с вами при таких обстоятельствах для меня — огромный риск, поверьте, я бы предпочёл подобной встречи избежать. Я прежде всего человек практического склада и знаю, что стражи закона — и в Англии, и в Америке — после вашей смерти удвоят свои усилия. Но у меня нет выбора. Мне надо знать истину. Обещать могу только одно: если согласитесь сказать мне правду, конец будет быстрым и безболезненным. Если вонзить в позвоночник быка маленькое лезвие, он умирает мгновенно. Так можно поступить и с вами. И тогда обойдёмся без грубости. Скажите мне то, что я хочу знать — и ваш уход будет лёгким.

Снова затяжная тишина. Вдалеке я услышал удар металла о металл, но это могло быть за добрую милю отсюда, над или под поверхностью дороги. Мы были совершенно одни, в окружении шестерых головорезов, которые намеревались сделать с нами что-то неописуемое. Кричать бессмысленно. Если кто-то наши крики и услышит, он решит, что это животные на мясобойне.

— Мы не можем ответить на вопрос, который не даёт вам покоя, — заговорил Джонс. — Потому что ваши выводы основаны на ложных посылках. Я сотрудник британской полиции. Чейз последние двадцать лет работает в агентстве Пинкертона. Мы вышли на след, пусть и странный, который привёл нас в посольство и на Чансери-лейн. Вполне возможно, у вас есть враги, о которых вам ничего не известно. Эти враги и привели нас к вам. Но вы сами проявили легкомыслие. Не попытайся вы связаться с профессором Мориарти, нашего расследования вообще бы не было.

— Я и не пытался с ним связаться.

— Я читал письмо своими глазами.

— Лжёте.

— Зачем мне лгать? О том, что меня ждёт, вы сказали предельно ясно. Чем мне поможет обман?

— Возможно, письмо написал Эдгар или Лиланд Мортлейк, — вмешался я. — А, может быть, и Скотчи Лавелль. Но это была одна из совершённых вами ошибок. На вашей стороне сейчас сила, делайте с нами что хотите — но вместо нас придут другие. Ваше время вышло. Странно, что вы этого не понимаете.

Деверо с любопытством взглянул на меня, потом снова повернулся к Джонсу.

— Вы кого-то защищаете, инспектор Джонс. Не знаю, кого именно, и по какой причине вы готовы страдать за чей-то счёт, но я это чувствую. Как думаете, почему я так долго держусь на плаву, неподвластный закону, неуязвимый для конкурентов, которые были бы счастливы видеть мой крах? У меня сильно развит инстинкт. И сейчас он мне говорит: вы ведёте со мной нечестную игру.

— Ошибаетесь! — вскричал я и в ту же секунду вскочил со стула. Мортлейка и всех остальных я застал врасплох. Долгая речь Деверо, да и и наша кажущаяся сонливость их явно убаюкала. Не успели они опомниться, как я кинулся на Деверо, одной рукой ухватил его за шёлковый жилет, а другой вцепился в горло. Жаль, что я не мог дотянуться до лежавших на столе ножей! Мне удалось повалить его на землю и даже как следует придушить, но меня схватили несколько рук и оттащили от главного злодея. Тут же огрели дубинкой по голове, но сознание я не потерял, а ещё через мгновение в скулу въехал чей-то кулак. В глазах сверкнуло, из носа пошла кровь… Меня швырнули на мой стул.

Кларенс Деверо поднялся, бледный от ярости. Я знал, что подобному нападению он подвергся впервые — по крайней мере, на глазах у своих пособников.

— Разговор окончен, — проскрипел он. — Я надеялся, что мы будем вести себя, как подобает джентльменам, но теперь отношения между нами прекращены, и я не собираюсь наблюдать, как вас разорвут на части. Мортлейк! Вы своё дело знаете. Пусть умрут, но не раньше, чем скажут правду, — потом мне доложите.

— Погодите! — воскликнул Джонс.

Но Деверо оставил этот возглас без внимания. Он забрался в свой экипаж. Кучер потянул поводья, развернул лошадей. Хлестнул их кнутом — и сооружение на колёсах исчезло в тоннеле, из которого недавно появилось.

Мортлейк подошёл к столу. Не торопясь, провёл рукой по орудиям разделки. Наконец остановил свой выбор на штуковине, напоминавшей бритву брадобрея. Щелчком открыл её — миру было явлено необычное зазубренное лезвие — и оглядел на свет. Шесть человек с кладбища подошли к нам вплотную.

— Что ж, — сказал Мортлейк, — начнём.

ГЛАВА 19 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СВЕТУ

После полученных побоев я едва мог двигаться. Просто сидел и смотрел, как Мортлейк поигрывает лезвием, держа его между кончиками пальцев, словно восхищаясь его совершенством. В жизни я не чувствовал себя таким беззащитным. Что поделаешь, видимо, я переоценил свои возможности, и всем моим планам и чаяниям суждено потонуть в крови. Кларенс Деверо взял надо мной верх. Велика ли радость, что я на мгновение сцепил пальцы на его горле? Их отпечатки быстро исчезнут — раньше чем он укроется в посольстве, а меня к тому времени унесёт вихрь немыслимой боли. На плечи мои опустились тяжёлые руки. Два громилы Мортлейка подошли ко мне с двух сторон, в руках одного была верёвка. Другой вцепился мне в кисть, намереваясь меня связать.

Неожиданно заговорил инспектор Джонс.

— Погодите! — услышал я его на удивление спокойный голос. — Только зря потратите время, Мортлейк.

— Вы так считаете?

— Мы скажем всё, что хочет узнать ваш хозяин. Зачем вам эти бесчеловечные мерзости? Нам было ясно сказано, что мы здесь умрём, и молчать при таких условиях не вижу смысла. Я расскажу вам, шаг за шагом, о пути, который привёл нас сюда, а мой друг, мистер Чейз, подтвердит каждое моё слово. Впрочем, пользы от этого вам будет мало. Хочу заявить об этом сразу. — Палка Джонса лежала у него на коленях, будто он с её помощью хотел отгородиться от своих мучителей. — Никаких тайн у нас нет, и как бы вы ни порочили себя в глазах Господа, ничего полезного для себя всё равно не узнаете.

Мортлейк задумался, но ненадолго.

— Вам, видно, не вполне понятно положение дел, инспектор Джонс, — сказал он в ответ. — Что-то вы знаете и этими сведениями поделитесь, не сомневаюсь. Но дело вовсе не в этом. Мой брат Лиланд умер, находясь в вашей власти, и даже если вам не известно имя убийцы, в его смерти всё равно повинны вы, и вам придётся за это заплатить. Могу начать с того, что отрежу вам язык. Вот до какой степени мне плевать на то, что вы можете рассказать.

— В таком случае, боюсь, вы не оставляете мне никакого выбора.

Джонс крутанул свою палку, нацелив её кончик на Мортлейка, и в ту же секунду я увидел: он уже отвинтил голову ворона, и внутри обнаружилась полость. Держа палку одной рукой, он вонзил в эту полость указательный палец другой и сделал им вращательное движение. Тут же прогремел взрыв — оглушительный в замкнутом пространстве, — и прямо в животе у Мортлейка образовалась громадная красная рана, а из спины вырвались сгустки крови и костей. Снаряд почти разорвал его пополам. Он продолжал стоять, выронив нож, выбросив руки вперёд, согнув плечи. Из кончика палки вылетело облачко дыма, и я понял: это не что иное, как уникальное огнестрельное оружие. Мортлейк издал стон. Изо рта пошла кровавая пена. Он рухнул на землю и затих.

Но магазин содержал всего одну пулю.

— Вперёд! — скомандовал Джонс, и мы вместе вскочили со стульев, пока шестеро головорезов пытались осмыслить происшедшее. С поразительной скоростью — я никак не мог предположить, что в нём столько энергии, — Джонс сделал фехтовальный выпад палкой, которая стрелять уже не могла, хлестнул ближайшего мучителя по лицу и рассёк ему нос — противник отлетел прочь, из носа брызнула кровь. Я схватил верёвку, которой меня собирались связать, потянул её к себе, а локтем ударил моего обидчика в горло — тот не смог защититься, потерял равновесие и с хрипом рухнул на колени.

Секунду казалось, что мы победили, и, несмотря на неравные шансы, нам удастся спастись бегством. Но это всего лишь взыграло воображение — я выдавал желаемое за действительное. Бойцов, не подвергшихся нашему бурному натиску, оставалось ещё четверо, двое из них достали револьверы. А пятый, которому досталось от Джонса, тоже был вооружён и вступать в переговоры явно не собирался. Они окружили нас и были готовы стрелять. Приблизиться к ним мы не могли. Сейчас они нас застрелят — и точка.

Тут погас свет.

Газовые лампы, висевшие гирляндами во всех направлениях, просто мигнули и потухли, будто их загасила мощная струя воздуха. Секунду назад мы были в ловушке, на пороге смерти. Теперь на нас обрушилась тьма — тьма всеохватная, абсолютная. В голове мелькнула мысль: может быть, я уже умер? Наверное, смерть человек воспринимает именно так? Но нет, я был жив, я дышал. И сердце колотилось — ещё как. Однако связь с внешним миром была полностью утрачена, я не видел даже собственных рук.

— Чейз!

Это был Джонс, он схватил меня за рукав и потянул вниз. Конечно же, он спас мне жизнь. Я упал на землю — и в этот миг бандиты Мортлейка открыли огонь. Я увидел вспышки — пули веером полетели над моей головой и плечами, дырявя стену у меня за спиной. Если бы я стоял — меня разорвало бы на части. А так я остался цел, слава богу, обошлось без рикошета.

— Сюда! — прошипел Джонс.

Он сидел рядом на четвереньках, всё ещё держа меня за руку, и теперь потащил за собой подальше от бандитов, от разложенных на столе орудий пыток — навстречу большой пустоте, в которую превратился весь наш мир. Раздался второй залп, но на сей раз пули пролетели дальше от нас, и с каждым дюймом наши шансы унести ноги повышались. Я что-то зацепил рукой. Это была стенка галереи, к которой мы стояли спиной, когда Деверо держал речь, — через эту галерею мы сюда и попали. Я поднялся и, прижав руки к кирпичной кладке, пошёл за Джонсом. Я всё равно ничего не видел. Но если идти вдоль стены, куда-то ведь она тебя выведет?

Увы. Не успели мы сделать и пару шагов, возникло жёлтое мерцание, оно расползлось по полу и осветило весь участок вокруг нас. Сердце моё замерло, я обернулся и увидел: Мортлейк распростёрся на земле, рядом с ним сидит бородач со сломанным носом — тот, что первым обратился к нам на кладбище. В руках — масляная лампа, которую ему каким-то образом удалось зажечь. Как мы ни старались, а оторваться от этой группы не смогли. По крайней мере, из поля их зрения выйти не успели. И теперь были у них как на ладони.

— Вон они! — крикнул бородач. — Убейте их!

Дула револьверов снова повернулись в нашу сторону. Стиснув зубы, я ждал конца.

Но смерть нашла не нас.

Что-то невидимое ударило бородача в голову. Череп его взорвался сбоку, и мозг красной жидкостью брызнул ему на плечо. Он шатнулся в сторону, продолжая держать масляную лампу, и по телам пятерых его сподвижников побежали исковерканные тени. Они не успели открыть огонь, а когда их товарищ с грохотом рухнул на пол, было уже поздно. Свет снова погас. В бородача кто-то выстрелил — но кто? И почему? Впрочем, искать ответы на эти вопросы нам было некогда. Тьма или свет — нам угрожает смертельная опасность, и мы почувствуем себя спокойно не раньше чем выберемся из подземелья на улицу.

Воспользовавшись суматохой у нас за спинами — наши обидчики пытались разобраться, что же произошло, — мы, прихрамывая, бросились наутёк. В мозгу боролись два противоречивых импульса. С одной стороны, хотелось удрать как можно быстрее, с другой — я боялся во что-нибудь врезаться, потому что ничего не видел, тьма вокруг была кромешной. Где-то рядом двигался Джонс, но далеко он или совсем близко, понять я не мог. Земля под ногами пошла чуть в гору — или это мне только показалось? А ведь это самое главное! Чем выше мы поднимаемся, тем быстрее окажемся на улице — а там мы в безопасности!

Вдруг ярдах в пятидесяти я увидел мерцающий свет — это кто-то зажёг свечу. Но кто? И как такое возможно? Пошатываясь, я остановился и позвал Джонса одним словом:

— Свет!

Крошечный маячок был прямо перед нами, явно призванный вызволить нас из беды. Оценить расстояние я не мог, я даже не понимал, где стою. Свечу, конечно, зажгли специально, чтобы нам помочь, но даже если это сделал сам дьявол, из чего нам было выбирать? С усилием прибавив ходу, мы побежали вперёд — где-то позади слышались шаги наших преследователей. Ещё один выстрел. Снова пуля отскочила от стены, и глаз мой ужалила кирпичная пыль. Я выругался. Тут возникло что-то ещё, пока на отдалении, но стремительно приближавшееся. Мощный звук, тяжёлое пыхтение, скрежет металла. Я уловил запах гари. Воздух вдруг потеплел и наполнился влагой.

На нас надвигался подземный паровоз, он ехал к Сноу-Хилл, станции, о которой говорил Деверо. Я его не видел, но с каждой секундой он ревел всё мощнее. Тьма пеленой застлала мне глаза — её надо обязательно сорвать! Меня охватил ужас: а если я забрёл на железнодорожные пути и увижу локомотив только когда он меня сметёт? Но вот он вынырнул из-за угла, я всё равно его не видел, но знал, что где-то совсем рядом — гигантская махина, и тут я попал в луч яркого света, все арки и сводчатый потолок возникли в каком-то фантастическом преломлении, будто это был не мясной рынок Лондона, а какое-то диковинное царство, населённое привидениями и монстрами.

Джонс стоял рядом, и мы оба знали: поезд выдал нас нашим преследователям. Он ехал в тоннеле, который был проложен параллельно нашему, один от другого отделяли какие-то арки и своды, и свет по мере его движения то вспыхивал, то исчезал, создавая удивительный эффект: любое движение раскладывалось на серию фотографий, такое можно увидеть на стробоскопическом аппарате в парке развлечений на Кони-Айленд. Над трубой паровоза клубился дым, цилиндры выплёвывали отработанный пар, и два облачка извивались и обнимали друг друга, будто любовники-призраки. Сам поезд тоже был порождением ада. Вот он уже совсем близко — какая жуть! Если считать, что мы в царстве зла, поезд вполне тянул на роль дракона.

Я оглянулся. Сердце замерло. Позади, но достаточно близко, стояли четверо, им удалось сократить расстояние между нами так быстро! Внезапный свет сыграл им на руку, и предоставленной возможностью они воспользовались. Через полминуты поезд промчится мимо. В свете его луча мы были им хорошо видны, и они легко могли нас прикончить. Они побежали вперёд, то видимые, то невидимки, сквозь чёрно-белый кошмар этого мира, в котором луч то и дело прорывался через дыры в кирпичной кладке, а испарения грозили удушить нас раз и навсегда.

Джонс что-то мне крикнул, но слова его потонули в общем шуме. Неожиданно четвёрка превратилась в тройку. Ещё одного кинуло вперёд — и из его плеч невероятным образом вылетел фонтан крови. Поезд был почти рядом с нами. Тут из-за полуразрушенной кирпичной колонны вышел человек. Вернее, мальчик, это был Перри, лицо его горело демонической улыбкой, глаза извергали огонь. Он побежал ко мне, поднимая большой нож для разделки мяса, который держал в правой руке. Я отшатнулся. Но его мишенью был вовсе не я. Ко мне успел подобраться один из людей Мортлейка. Он был от меня в нескольких дюймах. Парень вонзил лезвие ему в горло, выдернул и тут же ударил снова. Кровь хлынула рекой, забрызгав парню руки. Он был совсем рядом со мной, и я услышал его звонкий смех. Рот его распахнулся и обнажил крепкие белые зубы. Грохот локомотива начисто оглушил меня. Дышать больше было нечем — только углеродом и паром. Горло пылало огнём.

И снова тьма. Поезд пронёсся мимо, унося за собой позвякивавшие вагоны.

— Чейз! — услышал я голос Джонса. — Где вы?

— Здесь.

— Надо уносить ноги из этого склепа.

Свеча всё ещё подмигивала нам. Мы пошли на этот свет, не зная точно, что оставляем позади. Раздался мягкий звук, будто пуля нашла мишень, но стреляли не из револьвера, а, кажется, из духового ружья. И мальчик тоже был где-то в гуще битвы. Я услышал крик, жуткое бульканье — лезвие пронзило плоть. Мы с Джонсом взялись за руки. Задыхаясь, со слезящимися глазами, мы бежали вперёд, понимая, что пологая дорога идёт в — гору, и подъём с каждым шагом становится всё круче. Вот и свеча — кто-то специально поставил её на углу. Заглянув за него, мы увидели лунное небо. Пролёт из металлических ступеней вёл к лазу. Собрав все силы, пошатываясь, мы преодолели это последнее препятствие — и выбрались навстречу первым рассветным лучам.

Никто нас не преследовал. Ужасы подземного мира остались позади! Возможно, все люди Деверо уничтожены, но даже если кто-то из них появится, они едва ли что-то смогут сделать: вокруг нас были мясники, рассыльные, рыночные торговцы и инспекторы, покупатели и продавцы, занимавшиеся своими делами. А вот и полицейский! Мы поспешили к нему.

— Я инспектор Этелни Джонс из Скотленд-Ярда. На меня сейчас напали с угрозой для жизни. Вызовите подкрепление. Мне необходима ваша защита.

Наверное, вид у нас был не самый представительный, слегка обезумевший и диковатый, синяки, кровоподтёки, одежда измята, сами в грязи и саже.

Полицейский постарался сохранить невозмутимость.

— Не волнуйтесь, сэр, — произнёс он. — Расскажите, что случилось?

Когда мы возвращались в Камберуэлл, небо уже розовело. Я решил поехать к Джонсу. Нужно было как-то обобщить то, чему мы стали свидетелями ночью, а уж потом ехать к себе в гостиницу. В экипаже, который нам в итоге предложил полицейский, мы почти не разговаривали, и только когда доехали до Денмарк-Хилл, Джонс повернулся ко мне.

— Вы его видели.

— Мальчишку, Перри, который привёл нас к Блейдстон-хаусу?

— Да. Это был он?

— Он.

— Не очень мне это понятно, Чейз…

— Мне тоже, Джонс. Сначала он пытался убить вас в Скотленд-Ярде. Теперь спас вам жизнь.

— Он и мужчина, что был с ним. Но кто они, как они нас нашли? — Джонс прикрыл глаза и погрузился в глубокое раздумье. Он был совершенно измотан, но ему не давала заснуть ждавшая нас неопределённость.

Деверо дал нам слово, что Беатрис отвезут домой — но разве такому человеку можно доверять? — Вы не сказали им про Перри, — продолжил он. — Когда Деверо спросил вас, как мы попали в Хайгейт, вы не сказали, что мы пошли за парнем после встречи в кафе «Рояль».

— Зачем было говорить им всю правду? — спросил я. — Мне показалось, что выкладывать карты на стол ни к чему. К тому же мне было важнее услышать, что он, по сути, признался в убийстве Джонатана Пилгрима. Понятно, мы всегда знали, что это его рук дело, но теперь мы услышали это собственными ушами и можем подтвердить это в суде.

— В суд его ещё надо затащить.

— Затащим, Джонс. После сегодняшней ночи его уже ничто не прикроет.

Мы подошли к двери в дом Джонса. Открывать её не пришлось. Увидев, что мы приехали, Элспет вылетела на порог — на плечах шаль, волосы растрёпаны. Она упала в объятия мужа.

— Где Беатрис? — спросил Джонс.

— Наверху, уснула. Я с ума схожу — куда ты запропастился?

— Вот же я. Всё хорошо.

— Но ты ранен! Бедный, что с лицом? Что с тобой случилось?

— Пустяки. Главное — мы живы. Остальное не в счёт.

Втроём мы вошли в дом. В камине горел огонь, на кухне готовился завтрак, но прежде чем его подали, я заснул крепким сном прямо в кресле.

ГЛАВА 20 ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ

Странное ощущение: вся моя эпопея — долгие и болезненные поиски величайшего преступника, какой когда-либо покидал Америку, — в конечном счёте сводится к официальной встрече с людьми, которых можно определить, как трое в одной комнате. Мы снова поехали в посольство на Виктория-стрит, на сей раз под собственными именами и с полного ведома главного комиссара британской полиции. Собственно, разрешение было получено на уровне самого министра иностранных дел, лорда Солсбери. И вот мы сидим перед послом, Робертом Линкольном, и его советником, Генри Уайтом — оба они встречали нас на том злополучном приёме. Третьим с ними — Чарлз Ишем, секретарь Линкольна, своенравного вида молодой человек в розово-лиловом пиджаке и свободно повязанном галстуке. Именно он арестовал нас по указанию Эдгара и Лиланда Мортлейков.

Мы находились в комнате, явно предназначенной под библиотеку; две стены полностью заставлены книгами, солидными юридическими томами, которые наверняка никто не открывал. Стены напротив выкрашены в анемично-серый цвет, их украшают портреты прежних послов, первые из них — со стоячими воротниками и широкими галстуками. Металлические ширмы на окнах опущены и загораживают вид на Виктория-стрит — может быть, это подготовка к появлению Деверо? Его во время нашего приезда не было. Никто не упомянул его имени. Мы исходили из того, что он здесь, в здании посольства — ведь именно сюда он должен был вернуться после краткого визита на Смитфилдский рынок? Здание по распоряжению инспектора Джонса было оцеплено полицейскими констеблями в гражданском. Не привлекая к себе внимания, они весь день держали под наблюдением входы и выходы из посольства.

Роберта Линкольна я уже описывал. Крупный и неуклюжий, на приёме он тем не менее произвёл сильное впечатление: держался с достоинством, любезно давал возможность поговорить с ним каждому из многочисленных гостей, однако вёл такие разговоры на собственных условиях. Таким он был и сейчас, сидя на стуле с высокой спинкой возле старинного столика. В более спокойной и конфиденциальной обстановке главным в комнате всё равно оставался он. Держать речь он не собирался. Прежде чем высказаться, он долго и тщательно подбирал слова, говорил кратко и по делу. Наиболее встревоженным из троицы выглядел Уайт, он сидел сбоку и буравил нас пристальным взглядом. Начал разговор именно он.

— Должен спросить вас, инспектор Джонс, о чём вы думали, когда пришли сюда несколько дней назад под чужим именем и предъявили украденное приглашение? Вы не понимали, сколь серьёзен ваш проступок?

— Мне уже всё подробно разъяснили, и я могу лишь обратиться с извинениями к вам и господину послу. Но позвольте сказать, что положение было чрезвычайным. Я преследовал шайку опасных преступников. Было пролито много крови. Эти люди пытались убить меня лично… был взрыв, унёсший не одну жизнь.

— У вас есть доказательства, что виновны именно они? — спросил Линкольн.

— Нет, сэр. Уверен я в одном: наши с Чейзом поиски преступников привели нас сюда. Именно по этому адресу их привёз кучер прямо от Скотленд-Ярда, сразу после нападения.

— Он может ошибаться.

— Может, но в такую ошибку я не верю. Мистер Гатри не произвёл впечатление человека, который что- то путает. Иначе я поискал бы другой способ попасть в посольство.

— Предложение исходило от меня, — вступил я. Чувствовал я себя не бог весть как, а выглядел и того хуже. Головорезы Мортлейка меня здорово отделали: последствия оказались серьёзнее, чем я ожидал. Половина лица распухла, под глазом синяк, губа разбита. Было трудно говорить. Джонс выглядел не намного лучше. Мы постарались одеться сообразно случаю, но всё равно напоминали людей, пострадавших при крушении поезда. — Это моя вина, — добавил я. — Это я убедил инспектора Джонса войти в посольство.

— Методы агентства Пинкертона нам хорошо известны, — ворчливо заметил Ишем. Он явно был настроен против нас. — Подстрекательство к бунту. Попытки обвинить в преступлении простых рабочих, которые на совершенно законных основаниях вышли на забастовку…

— Насколько мне известно, ничего подобного мы не совершали. Сам я точно не имел отношения к забастовкам на Чикагской железной дороге, да и к другим забастовкам.

— Чарли, сейчас мы не об этом, — спокойно заметил Линкольн.

— Мы действовали незаконно, — продолжил Джонс. — Не могу этого не признать. Но последующие события показали, что мы… Не скажу, что мы действовали правильно, но, по крайней мере, мы оказались правы. Преступник, известный как Кларенс Деверо, нашёл укрытие в стенах этого посольства под ложным именем Колман Де Врисс. Впрочем, возможно, это и есть его настоящее имя, а Деверо — вымышленное.

Так или иначе, мы обнаружили его здесь. Именно поэтому он нанёс удар, с каким я не сталкивался за все годы, какие отдал защите закона.

— Он похитил вашу дочь.

— Да, сэр. Его люди забрали мою шестилетнюю дочь и использовали её, как приманку, чтобы взять в плен Чейза и меня.

— У меня две дочери, — вступил Линкольн. — А недавно болезнь забрала сына. Я понимаю, что вам пришлось пережить.

— Вчера ночью в катакомбах под Смитфилдским мясным рынком Кларенс Деверо угрожал нам пытками и расправой. Мы остались в живых исключительно благодаря чуду, которое пока не поддаётся объяснению. Ну, это в другой раз. А сейчас, сэр, я даю вам клятву, что человек, напавший на нас, за которым тянется череда преступлений и в вашей стране, и в моей — это человек, которого вы считаете своим третьим секретарём, и я здесь для того, чтобы запросить — и даже потребовать — право на его допрос, а впоследствии и на то, чтобы за свои деяния он предстал перед судом.

Наступила долгая пауза. Все ждали, что скажет Линкольн, но посол кивнул своему советнику, тот в задумчивости погладил бороду и обратился к нам со следующими словами:

— Мне очень жаль, но всё не так просто и очевидно, как вам хотелось бы, инспектор Джонс. Давайте на минуту отложим в сторонку ваше личное свидетельство, независимо от того, можно ему верить или нет.

— Погодите!.. — вмешался было я, взбешённый подобным лицемерием, но Джонс поднял руку, призывая меня замолчать.

— Я не хочу сказать, что сомневаюсь в истинности ваших слов, хотя следует признать: ваши методы, ваше вторжение сюда оставляют желать лучшего. Я также вижу раны, которые получили вы и ваш помощник, мистер Чейз. Повторяю — тут сомнений нет. Важно другое — существует принцип экстерриториальности. Посол представляет интересы тех, кто его направил в другую страну и почти сто лет назад Томас Маккин, главный судья Пенсильвании, постановил: любое лицо, которое представляет государственное ведомство и служит за границей, является священным и неприкосновенным, и всякое противоположное действие рассматривается как прямое нападение на суверенное государство. От себя добавлю, что подобная защита распространяется и на всех сотрудников посольства. Как может быть иначе? Дипломатический иммунитет есть не только у посла, но и у его подчинённых, в противном случае возникла бы масса трудностей, которые в конечном итоге подорвут независимость самого посла.

— Простите, сэр. Но разве у посла нет возможности снять иммунитет, если он считает это уместным?

— Такого Соединённые Штаты не практиковали никогда. Наша точка зрения — на посольство не распространяются гражданские законы страны, в которой мы находимся. Посольство — это своего рода остров. Боюсь, что эта территория защищена от уголовного преследования. Мистер Де Врисс, как и мистер Ишем, и я, можем отказаться от дачи показаний в ходе гражданского и уголовного расследования. Даже наоборот: пожелай он давать показания, ему потребуется на это разрешение самого посла.

— Вы хотите сказать, что мы не можем возбудить против него дело?

— Именно это я и хочу сказать.

— Но согласитесь, что существует естественное право, общечеловеческие законы, по которым преступление подлежит наказанию.

— Вы не представили нам никаких доказательств, — вмешался Ишем. — Мистер Чейз был ранен. Вас вынудили мириться с временным похищением дочери. Но всё, что вы сказали, никак не вяжется с образом мистера Де Врисса, каким мы его знаем.

— А если я говорю правду? Что если Колман Де Врисс без вашего ведома просто воспользовался практикой, которую вы только что описали? Неужели вы, господа, будете защищать человека, который приехал в Лондон только для того, чтобы нагнать страха на местное население?

— Его защищаем не мы!

— Однако же он защищён. Его сообщник, Эдгар Мортлейк, потягивал коктейль в этих стенах. А я своими глазами видел, как он перерезал горло рассердившему его человеку. Именно он похитил мою дочь. Его брат, Лиланд, хладнокровный исполнитель его коварных замыслов, убил сотрудника агентства Пинкертона Джонатана Пилгрима. Вы бы стали их защищать, будь они живы? Мой друг Чейз привёз из Америки досье, в которых говорится о злодейских деяниях этой шайки по всей Америке. Я эти бумаги читал. Могу показать их вам. Убийства, грабежи, шантаж, вымогательство… за всеми этими несчастьями стоит Кларенс Деверо, именно он вчера ночью пригрозил замучить нас до смерти, разделать, как скот. Вы, вне всякого сомнения, люди достойные. Я отказываюсь верить, что вы перекроете дорогу правосудию и будете и дальше жить под одной крышей с этой вероломной гадюкой!

— Доказательства! — стоял на своём Ишем. — Хорошо вам говорить о правосудии. Я сам изучал право. Pmbatio vincit praesumptionem. Вот! Что вы об этом скажете?

— Вы ссылаетесь на латынь, сэр. А я — на собственную дочь, которую вырвали у меня прямо из рук.

— Допустим, его нельзя отдать под суд — но допросить-то его можно? — спросил я. — Мы ведь имеем право поговорить с ним в Скотленд-Ярде, в присутствии вашего юриста. Мы докажем, что наши обвинения верны, а потом, если здесь отдать его под суд нельзя, пусть его отправят домой и судят в Америке. Инспектор Джонс прав. Вы должны предать его анафеме. Вы сомневаетесь в правдивости наших слов? Видите, сколько у нас ран и ушибов? Как думаете, откуда они взялись?

На лице Чарлза Ишема всё равно было написано сомнение, но Генри Уайт взглянул на Линкольна, и последний принял решение.

— Где мистер Де Врисс? — спросил он.

— Ждёт в соседней комнате.

— Что ж, пригласите его сюда.

Это было уже кое-что. Секретарь посольства Ишем поднялся, подошёл к дверям в другой стене, распахнул их — и через несколько секунд, после мимолётного обмена репликами, в комнату вошёл Кларенс Деверо. Я испытал странное, неописуемое волнение — вот он, и ничего дурного сделать мне уже не может. Разумеется, вид у него был достаточно смиренный, даже уничижительный — именно так он подавал себя, когда мы встретились впервые и едва обратили на него внимание, во время приёма в посольстве. Сейчас он изображал лёгкий испуг — как же, оказался в такой солидной компании, он нервно помаргивал, стоя перед послом и его советниками. Джонса и меня он словно видел впервые и смотрел на нас, как на совершеннейших незнакомцев. На нём был тот самый жилет из цветного шёлка, что и прошлым вечером, но во всех прочих отношениях это был совершенно иной человек.

— Господин посол? — вопросительно обратился он к Линкольну, когда Ишем закрыл за ним дверь.

— Пожалуйста, садитесь, мистер Де Врисс.

Принесли ещё один стул, и Деверо уселся, разместившись на некотором удалении от нас.

— Можно узнать, зачем меня сюда вызвали, сэр? — Он взглянул на нас во второй раз. — Я знаю этих джентльменов! Они были здесь на приёме по поводу торговли между Англией и Америкой. Один из наших гостей опознал в них самозванцев, и я был вынужден их выставить. Почему они снова здесь?

— Они выдвигают против вас весьма серьёзные обвинения, — объяснил Уайт.

— Обвинения? Против меня?

— Можно узнать, где вы были вчера вечером, мистер Де Врисс?

— Здесь, мистер Уайт. Где ещё мне быть? Вы же знаете, что я не рискую выходить на улицу, разве что того требуют чрезвычайные обстоятельства, да и тогда я к такому выходу тщательно готовлюсь.

— Эти господа утверждают, что встретились с вами на Смитфилдском рынке.

— Я не буду говорить, что это ложь, сэр. И не скажу, что они хотят отомстить за то, что произошло здесь неделю назад. Делать такие утверждения в присутствии вашего превосходительства было бы неверно. Скажу лишь, что это чудовищная ошибка. Что эти господа обознались. Они приняли меня за кого-то другого.

— Вам знакомо имя Кларенс Деверо?

— Кларенс Деверо? Кларенс Деверо? — Глаза его засияли. — КД! Вот в чём дело! Те же самые инициалы! Может быть, суть недоразумения в этом? Но, нет — этого имени я никогда не слышал.

Линкольн повернулся к Джонсу, приглашая высказаться.

— Вы отрицаете, что вчера взяли нас в плен, что ваши люди избили нас и отправили бы на тот свет, если бы нам не удалось бежать? Не вы ли рассказали нам о своём детстве в Чикаго, о вашей ненависти к мясу, о страхе, приведшем вас к боязни открытого пространства?

— Я родился в Чикаго. Это правда. Всё остальное — выдумка. Господин посол, уверяю вас!

— Если вас там не было, расстегните воротник! — воскликнул я. — И объясните, откуда у вас на шее синяки. Это следы моих собственных рук, и я рад, что я эти следы оставил. Расскажите, откуда они взялись?

— Вы действительно на меня напали, — ответил Деверо. — Вы схватили меня за горло. Только мясной рынок тут ни при чём. Это произошло здесь, в посольстве. Вы пришли сюда по чужому приглашению и взъярились, когда я велел вас выдворить.

— Вот, наверное, в чём причина, — заметил Ишем. Он так страстно защищал Деверо, что я засомневался: а нет ли тут какого-то подкупа или принуждения? — Эти трое господ явно что-то между собой не поделили. Не буду ничего говорить о мотивах, но очень похоже, что тут произошла какая-то ошибка. Хочу также напомнить, господин посол, что мистер Де Врисс верой и правдой служит правительству Америки и в Вашингтоне, и здесь вот уже шесть или семь лет. Нам всем известно о его недуге. Возможно ли с таким заболеванием стоять во главе международной преступной группы? Посмотрите на него — разве перед вами закоренелый преступник?

Линкольн мрачно молчал, потом покачал головой.

— Джентльмены, — сказал он, — с сожалением вынужден признать, что свою правоту вы не доказали. Я не ставлю под сомнение ваши слова, вы оба — достойные уважения люди. Но Ишем прав. Без улик я не могу пойти вам навстречу, могу лишь обещать, что мы сами проведём расследование, но внутри стен посольства и в соответствии с его правилами.

Встреча была окончена. Но Джонс внезапно поднялся, и я сразу увидел, что он, как бывало уже не раз, полон энергии и решимости.

— Вам нужны улики? — спросил он. — У меня есть, что вам предъявить. — Он достал из кармана лист бумаги с оборванным краем и положил его на стол перед Линкольном. Заглавными буквами на листе было написано: ВАША ДОЧ У НАС. — Эту записку мне прислали, чтобы заманить меня на кладбище, известное как «Путь покойника», — пояснил Джонс. — Именно с её помощью Деверо взял в плен Чейза и меня.

— И что из этого следует? — спросил Ишем.

— Лист вырван из книги, и, увидев его, я сразу понял: она стоит в библиотеке, похожей на эту. — Джонс повернулся к полкам. — Солнце освещает эти окна под необычным углом, — продолжал он. — В результате свет падает лишь на некоторые из книг, и, войдя сюда, я сразу заметил: несколько томов в дальнем углу полок выцвели. Как видите, верхняя часть этой страницы тоже выцвела. — Не спрашивая разрешения, Джонс подошёл к полкам и внимательно их оглядел. — Эти книги давно никто не читал, — развивал он свою мысль. — Все корешки стоят ровно… за исключением одной книги, которую недавно брали и поставили назад, чуть сместив. — Он взял с полки слегка торчавший том и поднёс его Линкольну. — Давайте посмотрим…

Он открыл книгу.

Форзац был выдран. Оставшиеся от него зазубрины были видны всем, и сомневаться не приходилось: лист, на котором похититель написал свою записку, вырвали именно из этой книги.

Открытая книга была встречена гробовым молчанием, какого, наверное, не знали и самые великие процессы. Линкольн и его советники ничем себя не выдали, они просто смотрели на книгу, словно прочитали в ней все тайны жизни, и даже Деверо заметно сгорбился, сжался, поняв, что игра, очень возможно, всё-таки проиграна.

— Нет сомнений, что эта страница — из нашей библиотеки, — вымолвил, наконец, Линкольн. — Как вы это объясните, мистер Де Врисс?

— Никак. Это какая-то уловка!

— Боюсь, вам всё-таки придётся держать ответ.

— Книгу мог взять кто угодно. Например, они, когда были в посольстве!

— В библиотеку они не заходили, — пробормотал Ишем. Это были первые слова, которые он произнёс в нашу защиту.

Деверо занервничал.

— Господин посол, вы сами только что сказали… меня нельзя отдать здесь под суд.

— Так оно и есть. Но я не могу просто стоять и бездействовать. Вас опознали два стража закона. В городе произошли события, серьёзность которых нельзя отрицать. И сейчас нам предъявлена улика…

Очередную долгую паузу прервал советник посольства.

— Допрос представителя дипломатического корпуса местной полицией — такой прецедент есть, — сказал Уайт. Даже я удивился, с какой скоростью эти джентльмены меняют свою точку зрения — впрочем, чего ещё ждать от политиков? — Если против вас хотят завести дело, здравый смысл подсказывает, что вы не должны уклоняться от общения с местными слугами закона, иначе как вы обелите своё имя?

— Даже за пределами посольства вы всё равно будете под его полной защитой, — добавил Ишем. — На вас можно распространить право безопасного прохода — Ius transitus innoxii. Это позволит нашим друзьям из британской полиции побеседовать с вами, при этом вы будете за пределами их юрисдикции.

— А потом?

— Вас привезут сюда. Если ваши объяснения сочтут неудовлетворительными, тогда решать, как поступить дальше, будет посол.

— Но я не могу отсюда уехать. Вы же знаете — улица для меня опасна.

— Вас ждёт крытый фургон, — сказал Джонс. — В Англии он известен как «Чёрная Мария». Там нет окон, дверца надёжно закрывается на задвижку… на этот счёт можете не беспокоиться. Вас отвезут прямо в Скотленд-Ярд.

— Нет! Я не поеду! — Деверо повернулся к Линкольну, и впервые я увидел в его глазах подлинный страх. — Это ловушка, сэр. Они не собираются со мной беседовать. Они хотят меня убить. Эти двое — не те, за кого себя выдают. — Волнуясь, он перешёл на скороговорку. — Первым был Лавелль. Они встретились, а на следующий день он был убит в собственном доме, вместе со всеми домочадцами. За ним последовал Лиланд Мортлейк. Уважаемый бизнесмен! Ваше превосходительство его помнит. Не успели его арестовать, как он был отравлен. Теперь они пришли за мной. Если вы заставите меня ехать с ними, я не доберусь до Скотленд-Ярда или найду свою смерть там. Они убьют меня, не успею я сесть в эту их «Чёрную Марию»! Я ничего не совершал. Я ни в чём не виновен. Здоровье моё не блестяще, это вы знаете сами. Я отвечу на все вопросы, которые вы захотите мне задать, расскажу вам о моей жизни абсолютно всё, но клянусь вам — вы посылаете меня на верную смерть! Не заставляйте меня ехать с ними!

Он говорил почти навзрыд и с виду был так испуган, что я бы и сам ему поверил, не знай я, что это чистой воды спектакль. Неужели Линкольн попадётся на удочку и сжалится над ним? Однако посол опустил глаза и хранил молчание.

— Мы ничего ему не сделаем, — обещал Джонс. — Даю слово. Мы просто с ним поговорим. Есть очень, очень много вопросов, на которые пока нет ответов. Как только мы их получим, а заодно и полное признание, мы вам его вернём в соответствии с законами дипломатии. У нас есть разрешение самого лорда Солсбери. Нам всё равно, где этот человек предстанет перед судом — в Британии или Соединённых Штатах. Важно одно: он не должен уйти от возмездия за содеянное.

— На том и порешили, — заключил посол. Он поднялся, внезапно уставший. — Генри, отправьте нашего представителя в Скотленд-Ярд. Он будет присутствовать при допросе, который не начнётся до его прибытия. Я хочу, чтобы мистера Де Врисса вернули в посольство до вечера.

— Но поиски истины могут занять больше одного дня.

— Мне это известно, инспектор Джонс. В таком случае его снова отвезут к вам завтра. Но проводить ночь за решёткой он не будет.

— Хорошо, сэр.

Не сказав больше ни слова и даже не одарив Деверо прощальным взглядом, Линкольн вышел из комнаты.

— Я не должен ехать! Я не поеду!

Деверо, как ребёнок, со слезами на глазах вцепился в подлокотник кресла, и я стал свидетелем картины, страннее и недостойнее которой, пожалуй, в своей жизни не видел. Нам пришлось позвать в комнату несколько сотрудников посольства и вытащить его силой. Под взглядами перепуганных Уайта и Ишема Деверо потащили по лестнице, а этот несчастный скулил и начал визжать, завидев открытую дверь. Но только вчера вечером этот человек стоял в окружении своих дружков и отдавал им распоряжения, приговорив нас к мучительной смерти. Сравнить вчерашнего человека с существом, в какое он превратился сегодня, было практически невозможно.

Нашли какое-то покрывало, набросили ему на голову, и мы довели его до ворот, где ждала «Чёрная Мария». Нас сопроводил Уайт.

— Просьба не начинать допрос, пока не приедет мой представитель.

— Хорошо.

— Прошу обходиться с ним уважительно, как того заслуживает третий секретарь нашего посольства.

— Даю слово.

— Вечером увидимся. Можно ли надеяться, что дело к тому времени будет завершено?

— Мы сделаем всё, что в наших силах.

Именно на таких условиях Джонсу разрешили вывезти Кларенса Деверо из посольства. Из Скотленд-Ярда прибыли пять констеблей, которых Джонс отобрал лично. Больше никого близко к Деверо не подпускали. Чтобы кто-то из толпы не выпустил ещё одну отравленную стрелку — этот риск надо было свести к нулю. Нельзя превращать Деверо и в мишень для загадочного стрелка, который спас нас в Смитфилде. Наш подопечный ничего не видел и сопротивляться не мог, мы окружили его щитом из человеческих тел и так довели до «Чёрной Марии», стоявшей прямо рядом с воротами. Транспорт — кстати, тёмно-синий — представлял собой солидный короб на четырёх колёсах, его тщательно проверили, обшарили, прежде чем отправить к посольству: Джонс не сомневался, что внутри Деверо будет в полной безопасности. Дверцы уже были открыты, и с величайшей осторожностью мы запихнули Деверо внутрь. Там было темно, вдоль боков друг напротив друга располагались две скамьи. Любому преступнику такая перевозка показалась бы мучительной, но по иронии судьбы Деверо, с учётом его состояния, чувствовал себя здесь почти как дома. Мы закрыли и заперли дверцы. Один констебль вскочил на подножку сзади, чтобы простоять там всю поездку. Пока всё шло по плану.

Мы собрались ехать. Свои места за лошадьми, перед «Чёрной Марией», заняли ещё два полицейских. Мы с Джонсом тем временем забрались в парную двуколку, что стояла сзади, Джонс взял поводья. Ещё два констебля пойдут впереди по дороге, чтобы устранить возможные препятствия на пути. Двигаться будем медленно, но и расстояние не велико. На каждом углу нас ждут другие полицейские, из тех, что вели наблюдение за посольством. Я вдруг подумал: мы похожи на похоронную процессию. Вокруг не было людей в чёрном, хранивших почтительное молчание, но вполне могло показаться, что везут катафалк.

Посольство осталось позади. Генри Уайт стоял на тротуаре и с каменным лицом смотрел нам вслед. Потом повернулся и ушёл внутрь.

— Дело сделано! — воскликнул я с нескрываемым облегчением. — Такой кровавый злодей в вашу страну ещё не приезжал, и вот мы взяли его под стражу — только благодаря вам, ведь с книжкой вышло просто гениально! Слава богу, всё кончено.

— Ну, не знаю.

— Мой дорогой Этелни. Хоть на минутку можете передохнуть? Ведь мы добились своего! Вы добились! Смотрите — мы уже везём его в Скотленд-Ярд!

— И всё-таки…

— Что? У вас остались какие-то сомнения?

— Не просто сомнения. Не сходятся концы с концами. Всё не стыкуется. Если только…

Он замолчал. Констебль перед нами потянул за поводья. Впереди какой-то паренёк вёз через дорогу телегу с овощами и перекрыл нам путь. Одно колесо застряло в выбоине. Второй констебль слез с подножки и подошёл к парню, чтобы вместе вытолкнуть телегу.

Тот поднял голову. Это оказался Перри, на нём была драная блуза с поясом. Только что в руках у него ничего не было, но внезапно он их поднял — и на солнце блеснул скальпель, которым он когда-то угрожал мне. Не говоря ни слова, он резко взмахнул рукой. Хлынула кровь, и полицейский упал. В ту же секунду раздался выстрел — словно разорвали лист бумаги, — и полицейского, что держал поводья «Чёрной Марии», резко швырнуло в сторону, и он свалился на дорогу. Ещё один выстрел поразил его напарника. Одна лошадь поднялась на дыбы, ударила вторую. Из магазина как раз выходила женщина — она завопила от ужаса. Встречный экипаж вылетел на тротуар и, едва не сбив женщину, врезался в ограждение.

Этелни Джонс достал револьвер. Видимо, вопреки правилам, он взял оружие в посольство и всё время держал его в кармане. Он поднял оружие и направил его на мальчишку.

Я вытащил мой собственный револьвер. Джонс взглянул на меня, и в его глазах промелькнули изумление, испуг, а потом и осознание происходящего.

— Мне очень жаль, — сказал я и выстрелил ему в голову.

ГЛАВА 21 КАРТЫ НА СТОЛ

Тебе покажется, дорогой читатель, что я тебя надул — хотя, если честно, не так ты мне и дорог… но я изо всех сил пытался уйти от всякого надувательства. Это значит, что я не лгал. По крайней мере, не лгал тебе. Возможно, это вопрос толкования, но всё-таки есть существенная разница между, например, «Я Фредерик Чейз» и «Позвольте сказать вам, что меня зовут Фредерик Чейз» — а именно это, если не ошибаюсь, я напечатал на самой первой странице. Разве я сказал, что тело, лежавшее на плите в Мейрингене — это Джеймс Мориарти? Нет. Я лишь указал, с достаточной точностью, что это имя было написано на бирке, висевшей на запястье покойника. Наверное, сейчас вы уже поняли, что я, ваш рассказчик, и есть профессор Джеймс Мориарти. Фредерик Чейз жил только в моём воображении… возможно, в вашем тоже. Стоит ли удивляться? В конце концов, чьё имя стоит на обложке этой книги?

Я всё время соблюдал скрупулёзную точность, пусть даже ради собственного развлечения. Я ни разу не описал ощущений, которых реально не испытывал. Я познакомил вас даже со своими снами. (Разве Фредерику Чейзу могло присниться, что он тонет в Рейхенбахском водопаде? Сильно сомневаюсь.) Мои мысли и мнения я для вас тоже не искажал. Этелни Джонс мне нравился, я даже пытался отговорить его браться за это дело, когда узнал, что он женат. Я действительно считал его человеком способным, хотя и не без слабых мест. К примеру, его попытки изменить внешность были смехотворны. Когда перед походом в Блэкуолл-Бейсин он явился в обличье пирата или рыбака, я не просто узнал его, мне пришлось сдерживать себя, чтобы не расхохотаться. Я добросовестно записывал все произнесённые слова, мои и всех остальных. Возможно, иногда я не раскрывал все подробности, но уж точно ничего не привносил от себя. Вы подумаете, что письмо такого рода — это тонкая и благодатная работа, но мне она показалась на удивление нудной… сколько часов я провёл за машинкой, на которую взвалил непосильный труд: отстучать восемьдесят тысяч двести сорок шесть слов (есть у меня такая особенность: я способен подсчитать и запомнить количество знаков в каждом напечатанном слове). Несколько клавиш запали. Клавиша с буквой «е» настолько обесцветилась, что стала не читаемой. Однажды кому-то всё это придётся перепечатать заново. Моему давнему противнику Шерлоку Холмсу повезло — у него был верный летописец его приключений, доктор Ватсон. Вот бы мне такую роскошь! Я знаю, что напечатать это повествование при моей жизни не получится, если получится вообще. Такова природа моих занятий.

Я должен объясниться. Мы проделали вместе долгий путь и, прежде чем мы расстанемся, надо полностью снять все вопросы. Я устал. Мне кажется, я написал уже достаточно, но всё равно необходимо вернуться к началу и даже углубиться ещё дальше, чтобы всё расставить по своим местам. Мне вспоминается теория Гештальт, выдвинутая Христианом фон Эренфельсом в его замечательной работе «Качества формы» — кстати, именно её я читал по дороге в Мейринген, — которая изучает взаимоотношения между мозгом и глазом. Сейчас широко известно такое явление, как оптический обман. Вам кажется, что вы видите подсвечник. При ближайшем рассмотрении оказывается, что это два человека, которые смотрят друг на друга. Предложенное вам упражнение — нечто в этом роде, хотя куда менее банальное.

Зачем я оказался в Мейрингене? Зачем мне понадобилось имитировать собственную смерть? Зачем я повстречался с инспектором Этелни Джонсом и стал его спутником и товарищем? Позвольте, я включу электричество и налью себе ещё один бокал бренди. Вот так. Теперь я готов.

Я был Наполеоном преступного мира. Первым так меня назвал Шерлок Холмс, и без ложной скромности скажу: такая характеристика мне приятна. 1890 год был на исходе, а я, увы, и понятия не имел, что очень скоро мне предстоит высылка на остров Святой Елены. В описаниях приключений Холмса изредка встречаются ссылки на мою собственную жизнь, в основном они верны, и много распространяться на эту тему я здесь не собираюсь. Я был одним из близнецов, родившихся в уважаемой семье в городке Баллинасло, графство Голуэй. Мой отец работал адвокатом, но когда мне было одиннадцать или двенадцать лет, он связался с Ирландским республиканским братством, и зная о том, какой опасностью это для него чревато, решил отправить меня с братом продолжить учёбу в Англии. Так я попал в академию Холла в Уоддингтоне, где преуспел в астрономии и математике. Оттуда я перебрался в Корк учиться в «Квинс-колледж», где я постигал науку у великого Джорджа Буля, и именно под его руководством в двадцать один год опубликовал трактат о биноме Ньютона, который, могу с гордостью признаться, не прошёл в Европе незамеченным. В результате мне предложили заведовать кафедрой математики в университете, который, к сожалению, останется здесь не названным, ибо там произошёл крупный скандал, изменивший весь ход моей жизни. Проливать свет на природу этого скандала я не буду, скажу лишь, что гордиться в связи с ним мне нечем. Брат взял мою сторону, но родители после этой истории прекратили со мной всякое общение.

«Но в его жилах течёт кровь преступника. У него наследственная склонность к жестокости…»

Эти слова принадлежат Холмсу, точнее, Ватсону — но они не верны, и прочитай эти строчки мои родители, они пришли бы в ужас. Я уже сказал, что они были люди уважаемые, и в моём разлапистом семейном древе не встречалось и намёка на какие-то отклонения. Возможно, моим читателям трудно смириться с тем, что рядовой учитель по доброй воле посвятил себя карьере преступника, но именно это со мной и произошло. Я тогда давал частные уроки в Вулвиче, и хотя среди моих учеников действительно было несколько курсантов Королевской военной академии, находившейся неподалёку, но утверждать, что я был «наставником военных», всё же неверно. Один из них, трудолюбивый молодой человек по имени Роджер Пилгрим, набрал карточных долгов и в итоге связался с шайкой негодяев. Однажды вечером он пришёл ко мне, страшно подавленный. Он боялся вовсе не полиции. Его же шайка ополчилась на него из-за небольшой суммы денег, которую он якобы был должен, и Пилгрим серьёзно опасался, что его в прямом смысле разорвут на части. Без особой охоты я согласился выступить в его защиту.

Тогда я и сделал открытие, изменившее мою жизнь во второй раз… а именно, что преступное отребье — воры, грабители, фальшивомонетчики, шулеры, что расползлись по Лондону, как чума, — все они безнадёжные недоумки. Я думал, что буду их бояться. Ничего подобного. Мне было бы куда беспокойнее, попади я в стадо овец. Я сразу понял: им самым решительным образом не хватает организатора, и, как математик, я для этой роли подходил идеально. Если в их гнусные делишки я привнесу дисциплину, как в случае с биномными уравнениями, я создам силу, которая подомнёт под себя весь мир. Поначалу эта задача увлекла меня, как упражнение для тренировки мозга, но, не скрою, подумывал я и о личной выгоде, потому что от жизни впроголодь я стал уставать.

На достижение поставленной цели ушло больше трёх лет — не исключено, что когда-нибудь я опишу этапы этого пути, хотя… едва ли. Помимо прочих соображений, хвастовство никогда не было моим слабым местом. Моим кредо всегда была анонимность — как полиции охотиться на человека, в чьём существовании они вынуждены сомневаться? Скажу лишь, что Роджер Пилгрим остался со мной и оказывал мне услуги физического свойства, когда кого-то требовалось в чём-то убедить — иногда такая необходимость возникала, хотя к насилию мы прибегали крайне редко… грубые методы Кларенса Деверо и его шайки — это было не для нас. Мы с Роджером стали ближайшими друзьями. Я был свидетелем у него на свадьбе и до сих пор помню день, когда его жена родила их первенца, Джонатана. Вот мы и подобрались к началу нашей истории.

Заканчивался 1890 год. Я был на коне и не сомневался, что моя карьера будет только процветать. Весь преступный мир Лондона работал на меня. Пока формировалась моя империя, время от времени лилась кровь, но постепенно всё отладилось, и всякого рода неприятности отошли в прошлое. Даже самые отъявленные злодеи, а также самые безмозглые в конце концов поняли: работать под моим прикрытием им только выгоднее. Да, немалую долю их прибыли я забирал себе, но я всегда был рядом, когда у них начинались хлопоты, с готовностью платил за них выкуп или нанимал им защитника. Оказывал я и другие услуги. Взломщик ищет скупщика краденого? Жулику нужен достойный поручитель? Я сводил людей, открывая для них нужные двери.

Разумеется, был Шерлок Холмс. Величайший в мире детектив-консультант не мог остаться для меня незамеченным, но, как ни странно, мои мысли он никогда не занимал. Разве я имел касательство к абсурдному обряду дома Месгрейвов, к столь же невероятному знаку четырёх? Какое мне было дело до свадьбы лорда Сент-Саймона? Или банального скандала в Богемии? Знаю, Ватсон заморочил вам головы и представил дело так, будто я и Холмс были злейшими врагами. Что ж, благодаря мне записки Ватсона лучше продавались. Но факт остаётся фактом: наши сферы деятельности не пересекались и, если не считать одного случая, мы с Холмсом вполне могли бы не встретиться.

Этот единственный случай — приезд Кларенса Деверо и его свиты, Эдгара и Лиланда Мортлейков и Скотчи Лавелля. Всё, что я рассказал о них Этелни Джонсу, — чистая правда. Это были отъявленные бандиты, в преступном мире Америки они числились на первых позициях. Неправдой было одно: объединять силы со мной в их планы не входило. Наоборот, они приехали в Англию, намереваясь меня вытеснить, отобрать у меня мою преступную империю, и в первые месяцы действовали так энергично, что застали меня врасплох. Не гнушаясь грязнейшими из методов, они переманили моих сторонников на свою сторону. Если кто-то пытался протестовать, его убивали — всегда с обилием крови, чтобы другим было неповадно. Они натравили на меня полицейских осведомителей, и те принялись давать сведения обо мне и в Скотленд-Ярд, и Холмсу, и вдруг выяснилось, что я вынужден воевать на три фронта! Вот вам и воровская честь! Возможно, я позабыл об осторожности. И к такому повороту событий оказался не готов. Хотя в своё оправдание могу сказать одно: эта публика — не джентльмены. Они — американцы. Правила, честная игра, порядочность — на это им глубоко плевать. Я же, наоборот, придерживался таких принципов всегда.

Я уже говорил, что преступники — народ безмозглый. Можно добавить, что все они — люди корыстные.

Мои помощники быстро скумекали, куда дует ветер и тут же повернули носы в нужную, как им казалось, сторону. Один за другим от меня ушли мои ближайшие сподвижники. Винить их не буду. Видимо, на их месте я поступил бы так же. Ещё недавно такое нельзя было представить, но к началу апреля я оказался в положении беглеца. У меня было лишь одно преимущество: Деверо не имел представления, как я выгляжу, и не мог меня найти. А значит, и убить.

В то время у меня осталось всего три близких союзника. Все они в нашем рассказе уже появлялись.

Самый заметный из трёх — наверное, Перегрин, Перси, или Перри. В это почти невозможно поверить, но жизнь свою он начал, как младший сын герцога Ломондского и мог рассчитывать на взросление в условиях комфорта и даже неги, однако он неожиданно обрубил концы и сбежал из частной школы в Эдинбурге, куда был послан в семилетнем возрасте. Школа принадлежала иезуитскому ордену, и Библию здесь в равных долях чередовали с розгами — в итоге через неделю Перри оттуда дал дёру и обосновался в южной части Лондона. Полные отчаяния родители искали его по всей стране, предлагали огромное вознаграждение тому, кто укажет, где находится сын, но если ребёнок не хочет, чтобы его нашли, найти его невозможно, и Перри, ни о чём не беспокоясь, затерялся в глубинах метрополиса, спал в арках домов или в дверных проёмах в обществе тысяч таких же беспризорников, которым как-то удавалось держаться на плаву. Одно время по иронии судьбы он входил в команду «бойцов нерегулярной армии» Бейкер-стрит — бездомные мальчишки выполняли отдельные поручения Шерлока Холмса, но доходы были мизерными, к тому же Перри быстро понял, что ему больше по душе криминал. Я его очень люблю, но должен признать: есть в нём какая-то червоточина, возможно, в результате порочного скрещивания в семье Ломонд. Когда мы познакомились, ему было одиннадцать лет, и, насколько я знаю, на счету его было по меньшей мере два убийства. Я взял его к себе на службу, и тут убивать ему приходилось чаще — это было неизбежно… должен с сожалением добавить, что его не укладывающаяся ни в какие рамки жажда крови часто играла мне на руку. Перри никто не замечал. Пухлый блондинчик, любитель устроить спектакль и маскарад, он умел просочиться в любую комнату, быть уместным в любых обстоятельствах. Со мной он освоил навыки профессии. Не скажу, что я стал ему вторым отцом. Это было бы чересчур опасно, потому что Перри терпеть не мог, когда кто-то отдаёт ему распоряжения, и вполне мог такого наставника отправить к праотцам. Но по-своему мы были очень близки.

Куда меньше я написал о полковнике Себастьяне Моране. Я его просто описал, а всеми дополнительными сведениями вас снабдит доктор Ватсон. Моран, человек образованный, с Итоном и Гарвардом за спиной, солдат, картёжник, охотник за крупной дичью и прежде всего снайпер, был моей правой рукой в течение многих лет. Мы никогда не были друзьями. Дружить с кем бы то ни было он не мог. Грубый, резкий, взрывной — удивительно, что он продержался со мной так долго… если честно, я щедро ему платил, вот и вся причина. Он никогда бы не переметнулся к Деверо, потому что терпеть не мог американцев, да и вообще иностранцев — эта неприязнь отличала его с нашей первой встречи. Напомню, что его любимым оружием было духовое ружьё с глушителем, которое изобрёл немецкий механик Леопольд фон Гердер — и вам, скорее всего, станет ясна его роль в нашей истории.

Наконец, Джонатан Пилгрим, сын моего давнего студента, Роджера. Наши с его отцом пути давно разошлись — тот рано ушёл на покой в Брайтоне. Работая у меня, он сколотил неплохое состояние, а жена боялась за него с самого начала, поэтому я ничуть не удивился, разве что немного опечалился, когда он попросился в отставку. У главаря преступной шайки друзей почти нет, он ни на кого не может положиться, а Пилгрим давал мне то и другое. Но мы иногда переписывались, и через шестнадцать лет он прислал ко мне своего сына, который вырос таким же настырным упрямцем, каким когда-то был его отец. Мне не известно, что думала о таком странном наставничестве его мама, но Роджер понял, что Джонатан так или иначе пойдёт кривой дорожкой и решил, что пусть лучше это произойдёт под моим началом. Паренёк был необычайно красив, была в нём какая-то свежесть, открытость, устоять перед его обаянием было невозможно, я и по сей день сожалею, что, находясь в отчаянном положении, позволил ему проникнуть в первый круг Деверо. Всему, что вы здесь прочитали, всему, что я совершил, положило начало его убийство.

Меня охватило чувство невероятного одиночества, когда я обнаружил труп Джонатана в Хайгейте. Мы назначили там встречу, чтобы он поделился со мной свежими сведениями, какие удалось собрать. Обстоятельства его смерти — его связали, а потом казнили — вызвали у меня жуткое отвращение. Я стоял перед ним на коленях, с глазами, полными слёз, и понимал: Кларенс Деверо меня переиграл, и судьба никогда не была ко мне так неблагосклонна. Мне пришёл конец. Надо уезжать из Англии. Или наложить на себя руки. Жизнь стала невыносимой.

Но этому слабоволию я поддался секунд на пять, не более. На смену пришла ярость и жажда отмщения, которая поглотила меня целиком и полностью, — в эту минуту в голове моей и созрел план, такой дерзкий и неожиданный, что у него были все шансы на успех. Вы помните, в каких обстоятельствах я оказался. Моя армия состояла из полковника Морана и мальчика — больше обратиться за помощью мне было просто не к кому, а втроём мы были в безнадёжном меньшинстве. Все бывшие сподвижники повернулись ко мне спиной. Хуже того, подобраться к Кларенсу Деверо я не мог — как и я сам, он был человеком-невидимкой. Благодаря Пилгриму я узнал о существовании Мортлейков и их клуба «Бостонец». Но я прекрасно понимал: своего лидера шайка мне не выдаст. Пилгрим также навёл меня на Скотчи Лавелля, который жил неподалёку от места, где был найден труп, но Скотчи был человеком чрезвычайно осторожным. Свой дом он превратил в настоящую крепость. Его можно было убить, но я хотел до него добраться, выудить у него сведения, которые помогли бы мне разделаться со всей их шайкой. А что если привлечь на свою сторону Скотленд-Ярд со всеми его возможностями? Победить противника с их помощью, действуя как бы изнутри, но чтобы при этом ни одна из сторон не знала, кто я такой? Величайшие открытия в математике, например, диагональная формула или теория обыкновенных точек всегда делались мгновенно. Моя идея тоже пришла, как озарение. Я умираю, причём эффектно, и смерть моя несомненна, а потом возрождаюсь в другом обличье. Всю работу сделает за меня столичная полиция, а я скроюсь в их рядах и использую все открывшиеся возможности. Конечно, стать детективом — это будет слишком, меня легко проверят и выведут на чистую воду. А если мне приехать издалека? Тут в голове и мелькнула мысль об агентстве Пинкертона в Нью-Йорке. Вполне логично предположить, что они направились за Деверо и его шайкой в Англию. При этом все знают, что пинкертоновцы и Скотленд-Ярд в дела друг друга не лезут — это было мне на руку. Если я появлюсь с нужными документами и досье, никто меня не заподозрит, не усомнится в моём праве быть в Англии.

Прежде всего я положил некоторые бумаги, включая адрес клуба «Бостонец», в карманы убитого Джонатана Пилгрима. Пусть их найдёт полиция. Дальше я стал готовить собственную смерть. Какая отличная мысль — вовлечь в мой замысел Шерлока Холмса! Кто лучше поможет мне красиво уйти со сцены? Холмс наверняка не знал, что косвенно ему в его расследованиях помогал Кларенс Деверо. Трижды — в январе, феврале и марте — наши с Холмсом пути пересекались, и мне было известно, что он готовил обстоятельные записки о моих делах и собирался передать их полиции. В конце апреля я нанёс ему визит на Бейкер-стрит. Я боялся одного: вдруг он знает, сколь отчаянно моё положение, сколь мала моя реальная власть? Но он этого не знал. Я прикинулся мстительным и опасным врагом, готовым выписать ему билет в мир иной — и на эту удочку он клюнул. Не буду здесь приводить наш диалог. Это за меня сделал доктор Ватсон. Скажу лишь, что к концу нашего разговора Холмс почувствовал, что его жизни угрожает опасность, и я подогрел этот страх, совершив на него несколько покушений — но это была лишь инсценировка, призванная не убить, а только напугать.

Мои надежды оправдались — Холмс послал инспектору Паттерсону список моих бывших подручных, не зная, что все они теперь работают на Деверо, и бежал на континент. Я последовал за ним, вместе с Перри и полковником Мораном, и ждал возможности реализовать первую часть моего замысла. Она представилась в Мейрингене, у Рейхенбахского водопада.

Я предполагал, что он захочет взглянуть на это кошмарное место. Такова была его природа. Да и какой турист, даже если он опасается за свою жизнь, пройдёт мимо, не поддавшись соблазну взглянуть на эти ревущие воды? Я пришёл туда заранее, прошёл вперёд по узкой тропинке и сразу понял — это именно та декорация, которая мне нужна. Что называется, смертельный номер. Вне всякого сомнения. Но мне хотелось думать, что математику под силу даже самоубийственный прыжок в глубь стремнин. Кто ещё сумеет точно просчитать все необходимые траектории, объём летящей вниз воды, точную скорость падения и шансы не утонуть и не разбиться вдребезги?

Когда на следующий день Холмс и Ватсон выходят из «Энглишер хоф», у меня всё готово. Полковник Моран находится в укрытии высоко над водопадом — если что-то пойдёт не так, он готов прийти на помощь. Перри, возможно, чересчур усердно взявшийся за свою роль, нарядился в национальную швейцарскую одежду. Сам я затаился у изгиба ближайшего холма. Появились Холмс и Ватсон, а вскоре и Перри, он передал им письмо, якобы написанное хозяином «Энглишер хоф», — тот просит Ватсона вернуться в гостиницу. Холмс остаётся один. Теперь мой выход — а остальное, как говорится, вам известно.

Мы сказали друг другу несколько слов. Подготовились к встрече с вечностью. Не следует думать, что я был совершенно уверен в успехе моего замысла. Яростные потоки воды, кругом острые скалы. Будь из чего выбирать, я бы с удовольствием предпочёл другой вариант. Но я смотрел в лицо смерти, поэтому, не задумываясь, разрешил Холмсу написать прощальное письмо. Меня слегка удивило, что у него была потребность описать предстоящее, с другой стороны, я и понятия не имел, что имитировать смерть собрались мы оба… теперь, оглядываясь назад, могу сказать, что такое совпадение — большая редкость. Но его свидетельство было мне более чем на руку, поэтому я позволил ему написать записку, положить рядом со своим альпенштоком — и мы сошлись, схватились, как борцы на Лондонской арене. Во всей истории именно это было для меня самым неприятным, потому что вступать в соприкосновение с другими людьми я не любил никогда, а от Холмса исходил запах табака. И я был благодарен судьбе, когда он, наконец, применил свои навыки баритсу и выкинул меня в бездну.

Я был на волосок от гибели. Какое диковинное, жуткое ощущение: ты летишь вниз, и этому полёту нет конца, будто с неба, но вокруг тебя потоки воды, а дышать практически нечем. И ничего не видно. В ушах ревут и грохочут стремнины. Я просчитал, за сколько секунд долечу до дна, но казалось, полёт не кончится никогда. Я смутно сознавал, что лечу сквозь скалы, и даже раз-другой коснулся их ногой, совсем чуть-чуть, иначе без перелома не обошлось бы. Наконец я ударился о ледяную воду, из меня вышибло весь воздух, завертело, закрутило, и я словно возродился, обретя жизнь после смерти. Шестое чувство подсказало мне, что я выжил, но выныривать на поверхность было нельзя — вдруг Холмс смотрит? Я велел полковнику Морану отвлекать его и бросать в его сторону небольшие камни, а сам тем временем доплыл до берега и, дрожащий и измождённый, выполз наружу и добрался до укромного местечка.

Как странно, как до смешного странно, что и Холмс, и я, использовали одни и те же обстоятельства, чтобы исчезнуть из этого мира… Что толкнуло меня на это, я уже описал, а какие мотивы были у него? Удовлетворительного ответа дать не могу. Но совершенно ясно, что своя повестка дня у Холмса была, что он пожелал на три года спрятаться от мира и устроить себе так называемые «большие каникулы», и я постоянно тревожился — а вдруг он объявится? Ведь я был чуть ли не единственным человеком в мире, который знал: Холмс жив. Я даже подозревал, что это именно он поселился в номере по соседству в гостинице «Гексам» и мучает меня своим кашлем в темноте. Где он был всё это время и что там делал? Не знаю, да и знать не желаю. Главное, что моим планам он никак не помешал, и слава богу, что больше встретиться нам не довелось.

Оставалось одно: в качестве последнего доказательства предъявить тело. Об этом я позаботился заранее. В то самое утро я столкнулся с местным жителем, который возвращался из деревни Розенлау. Я решил, что это рабочий или пастух, но оказалось, что это Франц Гирцель, шеф-повар из «Энглишер хоф». Он был примерно моего возраста и телосложения — и мне пришлось его убить, хотя и не без сожаления. Лишать человека жизни никогда не доставляло мне удовольствия, особенно если этим человеком оказывался случайный прохожий, каковым, несомненно, был Гирцель. Но в моём положении было не до сантиментов. Мы с Перри одели его в одежду, схожую с той, что носил я, и довершили наряд серебряными карманными часами. Я сам пришил тайный карман с зашифрованным письмом, которое написал ещё в Лондоне. После этого я бросил тело в воду и поспешил прочь.

Задумайся Этелни Джонс хотя бы на минуту, он бы сообразил: вероятность того, что Кларенс Деверо написал формальное письмо, в котором приглашал профессора Мориарти на встречу, чрезвычайно мала. Не надёжнее ли передать такое предложение изустно? И что за надобность изобретать какой-то особый шифр? Мог возникнуть и такой вопрос: зачем Мориарти привёз это письмо с собой в Швейцарию, да ещё зашил в карман пиджака? Всё это выглядело весьма сомнительно, но это была первая серия приманок, которые я разложил для британской полиции, чтобы вовлечь их в мой замысел.

Встретив инспектора Джонса, я сразу понял: наконец-то Провидение, так долго мне изменявшее, взяло мою сторону. Для плана, что сложился в моей голове, лучшего исполнителя Скотленд-Ярд подобрать не мог. Джонс был человеком весьма способным, при этом не видел дальше кончика своего носа, был доверив и наивен. Когда его жена рассказала мне о его прошлом, о его фанатичном увлечении Шерлоком Холмсом, стало ясно, что мне по-настоящему повезло. До самого конца он был абсолютно податлив и покладист. Что ж, у каждого своя планида. Он был марионеткой в моих руках, игрушечным полицейским, которого он купил дочке по дороге домой.

Взять нашу первую встречу в полицейском участке Мейрингена. Он проглотил все мои наживки, предназначенные для детектива, которого прислали вести дело: часы Пинкертона (я купил их у ростовщика в Шордиче), американский акцент, жилет, выставленная на обозрение газета из Саутгемптона, наклейки на моём чемодане. А его собственные наблюдения оказались безнадёжно ошибочными. Порезался я в парижской гостинице, потому что брился при слабом свете, но никак не из-за океанской качки. Одежда на мне была куплена специально для задуманного мной маскарада и фактически мне не принадлежала, стало быть, выводы на основе запаха сигарет и протёртого рукава были притянуты за уши. Разумеется, его дедукциям я внимал с открытым ртом. Чтобы он поверил в меня, я должен был убедить его, что верю в него.

Я рассказал ему о письме и постепенно убедил его осмотреть тело повара повторно — письмо было найдено. Я воспользовался отрывком из «Этюда в багровых тонах» — наверное, это был чересчур театральный ход, но тогда эта идея мне понравилась, к тому же я подумал, что она отвлечёт внимание от других маловероятных, описанных выше нюансов. На меня произвела впечатление скорость, с какой Джонс расшифровал письмо — разумеется, я был готов прийти на помощь, если бы он эту задачу не осилил, — но шифр, скажем прямо, был несложным, и прочитать письмо не составляло особого труда: безо всякой нужды я вставил в текст слово МОРИАРТИ, а дальше расшифровка пошла как по маслу.

Затем — кафе «Рояль». Я словно выложил весь путь камешками — письмо, встреча, Блейдстон-хаус, — каждый шаг вёл к следующему, а мне лишь требовалось следить за тем, чтобы всё стыковалось. В кафе пришёл одетый телеграфистом Перри и выдал себя за эмиссара Кларенса Деверо. Мы с ним разыграли заранее отрепетированную сцену, после чего он покинул место встречи, но не слишком быстро, позволив Джонсу пойти следом. Ярко-синяя куртка, кстати говоря, была выбрана не случайно — Перри выделялся из толпы. По этой же причине он ехал в Хайгейт на крыше автобуса, а не внутри. В Блейдстон-хаус он не заходил. В последнюю минуту он проворно забежал за угол, скинул синюю куртку и лёг на неё, укрылся за ближайшим кустарником. Потеряв Перри из вида, Джонс решил, что парень вошёл в садовую калитку. Куда ещё ему было деваться?

Скотчи Лавелль никогда не пригласил бы меня к себе в дом, но на следующий день к нему пришёл детектив из Скотленд-Ярда — пришлось впустить. Мы прошли мимо слуги, Клейтона, и встретились с самим Лавеллем. Казалось бы, у нас с Джонсом общая цель, но наши интересы были диаметрально противоположны. Он расспрашивал о преступлениях из недавнего прошлого. Я же готовил преступление на самое ближайшее будущее. Находясь в Блейдстон-хаусе, я имел возможность оглядеться по сторонам и понять, как выглядят его оборонительные редуты. «Вынюхивать тут собрались?» — спросил Лавелль. Лично я очень даже собрался. Именно я настоял на визите в кухню, а оттуда мы прошли к садовой калитке. Мне хотелось посмотреть, что представляет собой металлический засов. И снова мне помогла математика — размеры я определяю с высокой точностью, глаз намётан. Я мысленно запомнил, как расположен второй замок, чтобы понять, где сверлить, когда вернусь. Но с тобой, мой читатель, я вёл честную игру. Я ведь написал, что после калитки вошёл в кухню первым и ненадолго остался там один. А умолчал я о другом: мне удалось подсыпать сильный опиат в карри, который готовили на ужин. Так я подготовился к следующей части моего плана.

Я вернулся сразу после одиннадцати вместе с Перри, который подобные авантюры просто обожал. Мы высверлили замок и вскрыли ворота, потом Перри взобрался на второй этаж. Тут Джонс оказался прав. Мы действовали бесшумно, но были более или менее уверены, что никто нам не помешает. Перри впустил меня через кухню — я сказал ему, где лежит ключ, — и мы приступили к делу.

Я не горжусь тем, что произошло той ночью. Я не чудовище, но пришлось пойти на чудовищные деяния. По очереди на тот свет отправились Клейтон, помощник повара, повар и американская любовница Скотчи Лавелля. Почему они должны были умереть? Очень просто: если бы на следующий день их допросили, все бы они поклялись, что никакого мальчика-телеграфиста в доме не было, и, в отсутствие других вариантов, им вполне могли бы поверить. И тогда весь мой план провисал, а так рисковать я не мог. Три убийства — дело рук Перри, боюсь, он получил от этого удовольствие. Сам я придушил Генриетту, а потом приволок вниз спящего крепким сном Лавелля. Я привязал его к стулу и разбудил, облив холодной водой. Потом изрядно его помучил. Приятного было мало, но в то время я ещё не знал, где найти Кларенса Деверо. Равно как и не имел представления о его планах. Надо отдать Лавеллю должное — он оказался человеком не робкого десятка и какое-то время держался, но когда тебе во время пытки разбивают колено и причиняют зверскую боль, тут не выстоит никто, и я узнал от Лавелля о готовящемся ограблении на Чансери-лейн. Сказал мне Лавелль и о том, что база его хозяина — Американское посольство, но тут не обошлось без бравады с его стороны, мол, добраться до хозяина у вас кишка тонка, посольство штурмом не возьмёте. А наружу Деверо носа не показывает. Я сразу понял: со своей агорафобией мой противник — это улитка в раковине. Как его оттуда выкурить?

Я позволил Перри перерезать Лавеллю горло — пусть дитя потешится, — и мы удалились восвояси. Но перед этим я сделал запись в дневнике Лавелля, чтобы Джонс нашёл её на следующий день: ХОРНЕР 13. На случай, если улика не покажется очевидной, я положил в тот же ящик брикет мыла для бритья; предмет не из тех, что мужчины держат в ящике стола, и я надеялся, что в голове Джонса возникнет мысль о парикмахерской. Приглашение на приём в американское посольство я тоже поместил на видное место.

Жуткие убийства в Блейдстон-хаусе заставили Скотленд-Ярд засучить рукава. Не могу не признать — они были полны решимости это дело раскрыть и созвали оперативное совещание. Мне было приятно узнать от Джонса, что я — в списке приглашённых. Меня сильно беспокоило одно: вдруг Джонс или кто-то из его коллег решат связаться с агентством Пинкертона в Нью-Йорке, и тогда меня немедленно разоблачат. Именно по этой причине я проявил интерес к телеграфной комнате. На отправку телеграммы за границу уйдёт несколько дней, и ещё столько же — на ответ, но всё-таки на душе было неспокойно, и времени на то, чтобы воплотить мои замыслы в жизнь, было мало. И когда инспектор Лестрейд сказал, что свяжется с агентством Пинкертона лично, я решил действовать. Ещё до выхода из здания Скотленд-Ярда я знал, что нужно делать.

Напасть на Скотленд-Ярд на следующий день распорядился конечно же я. Всё, что я потом говорил, было призвано убедить Джонса: взорвать хотели именно его, хотя на самом деле мишенью была телеграфная комната, по чистому совпадению располагавшаяся рядом с его кабинетом. Мне было важно, чтобы Лестрейд не сумел послать телеграмму, за которой могло последовать разоблачение. Перри пронёс в здание бомбу, а полковник Моран ждал его в брогаме. Непосредственно перед взрывом я подстроил всё так, чтобы привлечь к ним внимание. Джонс должен был заметить, что они приехали именно в брогаме, — экипаж такого типа я выбрал не случайно, знал, что Джонс вывернется наизнанку, чтобы этот брогам отыскать. Перри и Моран велели кучеру отвезти их к американскому посольству, но, как и в случае с Блейдстон-хаусом, внутрь заходить не стали. Вполне достаточно того, что они находились рядом.

Я был немало удивлён, когда Джонс проявил готовность наплевать на дипломатическую неприкосновенность и поставить на карту свою карьеру, войдя в американское посольство под чужим именем, но к тому времени мы с ним стали закадычными друзьями, и он был полон решимости отыскать Кларенса Деверо — особенно после гибели людей в Скотленд-Ярде, — не останавливаясь ни перед чем. И маску с Кольмана Де Врисса сорвал именно он. Я изобразил необходимое изумление, хотя обо всём догадался и сам.

С этой минуты расследование возглавил Джонс, и мне оставалось лишь играть вторую скрипку, изображая Ватсона, восхищённого подвигами Холмса. Мы отправились в «Бостонец», и я не без интереса познакомился с Лиландом Мортлейком. Но настоящую пользу от этой облавы принесло другое: я сумел подбросить ещё одну улику. Без посторонней помощи детективы Скотленд-Ярда не могли понять, что означала запись: ХОРНЕР 13, даже когда я напомнил им о мыле для бритья и предположил, что речь может идти об аптеке или подобном заведении. Неудивительно, что Холмс их так часто переигрывал! Я взял рекламу парикмахерской и подложил её среди журналов в номере Пилгрима, когда я якобы их просматривал. Джонс снова нашёл улику, и игра, как выражался Холмс, возобновилась с новой силой.

Решить задачку в Чансери-лейн Джонсу удалось мастерски, тут он доказал, что достоин великого детектива, и у меня не было возражений по поводу ловушки, которую он расставил в Блэкуолл-Бейсин. Если бы проверить трофеи, якобы взятые Джоном Клеем в «Надёжных депозитах», прибыл сам Деверо, всё завершилось бы намного проще. Но Деверо не приехал. А Эдгару Мортлейку в итоге удалось улизнуть. Деверо так и остался недосягаемым, и я понял: чтобы он оказался в моих руках, ему нужен особый стимул, приманка особого рода.

Такая возможность представилась при аресте Лиланда Мортлейка. Как это ни грустно, хотя и не удивительно, Джонс сделал скоропалительный вывод: отравленную стрелку в шею Лиланда выпустили из трубочки. Конечно, он был свидетелем схожей смерти, описанной Ватсоном в «Знаке четырёх». На самом деле стрелка всё время была у меня, и я просто воткнул её в плоть жертвы, когда прикрывал его от слишком рьяного официанта при выходе из клуба. На кончик стрелки я нанёс не только стрихнин, но и обезболивающий эфир, поэтому он ничего не почувствовал. Жаль, что смерть почти не принесла ему страданий. Всё-таки Джонатану Пилгриму приходилось терпеть мерзкое общество именно этого человека. Впрочем, его смерть была не более чем провокацией. Как выяснилось, вполне результативной.

Я не предполагал, что Деверо в ответ похитит дочь Джонса. До такой низости не опустился бы даже я, впрочем, как уже говорилось, мы с Деверо играли по разным правилам. Как я должен был поступить, когда в гостиницу ко мне пришёл с этой новостью Джонс? Я сразу понял, что если пойду вместе с ним, то подвергнусь страшнейшей опасности, в то же время было ясно: близится кульминация. Я должен быть там. И снова мне повезло. В моём номере находился Перри. Когда пришёл Джонс, мы с Перри как раз обсуждали план действий. Я рассказал ему о последних событиях и о мерах, которые надо принять для моей защиты.

Перри и полковник Моран находились возле дома Джонса и ждали в двуколке, когда мы отправились на встречу. Если помните, выйдя на улицу, я что-то крикнул, словно обращаясь к похитителям. На самом деле мои слова были обращены к Морану, я просто сообщил ему, куда мы едем, чтобы он оказался там раньше нас. И когда мы приехали к «Пути покойника», он уже был на месте. Он видел, как нас оглушили. Он и Перри проехали за нами следом до Смитфилдовского мясного рынка, и, хотя мы были на волоске от гибели, они нашли нас в самую нужную минуту. Кстати, оказавшись с Деверо лицом к лицу, я был на грани разоблачения. Он догадался, что Джонатан Пилгрим работал на меня и никаким агентом Пинкертона не был. При этом он сказал, что никакого шифрованного письма, с которого всё и началось, не писал, и не вмешайся я, правда наверняка бы вышла наружу. Именно поэтому я и кинулся на Деверо — положить опасному обсуждению конец, — хотя мне это дорого обошлось.

Мой рассказ почти завершён. Надо плеснуть в стакан ещё немного бренди — и доберёмся до конца. Вот так… на чём я остановился?

Все мои усилия были направлены на то, чтобы вытащить Кларенса Деверо из посольства, и когда мы приехали на встречу с Робертом Линкольном, полковник Моран и Перри уже были на огневом рубеже, один на ближайшей крыше, другой на улице, переодетый в лоточника. Действовали оба просто блестяще. Верно, Морана интересуют только деньги, которые я ему плачу, а Перри — это юный садист, на котором в его годы уже негде ставить пробу, но для выполнения моих замыслов они подходили идеально.

А Джонс! Полагаю, под конец он о чём-то догадался — не кем я был, а, скорее, кем я не был. Всё это время он чувствовал — что-то здесь не так. Но что именно, он никак не мог понять. Его жена была права. Он считал себя умнее, чем был на самом деле, что и привело его к гибели. По иронии судьбы, умнее из двоих была как раз она — ведь она не доверяла мне с минуты нашего знакомства, а в самом конце высказала свои подозрения вслух. Мне жаль её, жаль её дочь — но какой у меня был выбор? Джонс должен был умереть. Я нажал на спусковой крючок, хотя сожалею об этом но сей день. Лучше бы всё кончилось по-другому.

Это был хороший человек. Я им восхищался. И хотя мне пришлось его застрелить, я всегда буду думать о нём, как о моём друге.

ГЛАВА 22 НАЧАТЬ С НУЛЯ

Я вытащил мой собственный револьвер. Джонс взглянул на меня, и в его глазах промелькнули изумление, испуг, а потом и осознание происходящего.

— Мне очень жаль, — сказал я и выстрелил ему в голову.

Умер он мгновенно, его качнуло в сторону, палка в последний раз ударилась о землю и застучала по булыжной мостовой. Надо было действовать быстро — кругом полицейские из Скотленд-Ярда. Я вылез из двуколки и подошёл к «Чёрной Марии», остановившейся посреди дороги. Кучер и сопровождающий были мертвы. Констебль на задней подножке вцепился в дверцу, словно его главной задачей было держать её закрытой. Я выстрелил ему в спину — он безвольно сполз на землю. В то же мгновение полковник Моран выстрелил в третий раз — и стоявший рядом с Перри полицейский крутанулся волчком и упал. Перри взвыл от обиды. Он бы с удовольствием убил полицейского сам.

Я залез в «Чёрную Марию», оттолкнув чьё-то мёртвое тело. В сознании запечатлелись пешеходы, они уже показывали в нашу сторону и что-то кричали, но подходить к нам никто, конечно же, не собирался. Вмешаться мог только сумасшедший, и я знал, что страх и паника дадут мне возможность сбежать. Тут же подскочил Перри, вытирая нож о тряпку, и сел рядом со мной.

— Можно я поведу? — спросил он.

— Потом, — ответил я.

Я хлестнул лошадей. Они уже успокоились, к тому же в полиции их тренировали не бояться шума и враждебно настроенной толпы. Перри сидел рядом. Сначала я направил лошадей по Виктория-стрит, но потом потянул за поводья и заставил лошадей резко повернуть. Ещё одна ошибка Этелни Джонса: он расставил людей вдоль предполагаемого маршрута до Скотленд-Ярда, но я туда совершенно не собирался. Как только мы повернули, в дверном проёме дома появился разгорячённый полковник Моран, духовое ружьё фон Хердера он уже успел убрать в сумку для гольфа, висевшую у него за плечом. Он вскочил на заднюю подножку «Чёрной Марии», как было договорено.

Ещё один взмах кнута — и мы понеслись мимо вокзала «Виктория» по направлению к Челси. В этой части улицы народу было предостаточно, и люди понимали: что-то случилось, но что именно? Во всяком случае, остановить «Чёрную Марию» никто не пытался. Нас тряхнуло на выбоине, и я услышал, как Моран выругался. Мелькнула мысль: а доберётся ли он до пункта назначения? Или вылетит на повороте где-нибудь в пригороде? Кстати, а что о происходящем думает наш пассажир? Выстрелы он, конечно, слышал. Не заметить, что мы резко повернули, не мог. Скорее всего, он обо всём догадался, но дверки были заперты, и что он мог поделать?

После Челси мы въехали в Фулем, или Западный Кенсингтон, как предпочитают называть этот район его обитатели. Когда добрались до больницы, я передал поводья Перри, и он повёл «Чёрную Марию» с блаженной улыбкой на лице. Я велел ему сбавить ход. На то, чтобы организовать серьёзные поиски, стаду инспекторов из Скотленд-Ярда потребуются часы, и привлекать к себе внимание нет никакой нужды. Я окликнул полковника Морана, и в ответ он что-то невнятно буркнул. Значит, пока держится.

Ещё почти час мы добирались до Ричмондского парка, проехали через ворота Бишопс-Гейт — я их выбрал, потому что ими почти не пользуются. Мне требовалось открытое пространство, и парк был идеальным местом для того, что я задумал. Мы въехали на самое большое поле, какое могли найти, вокруг открывались разнообразные виды, за изгибом холма едва просматривалась река, но деревня была видна хорошо, а за ней вдалеке — и Лондон. День был чудесный, наконец-то дало о себе знать весеннее солнце, в чистом небе над горизонтом плыло несколько облачков. Мы остановились. Полковник Моран слез со своей подножки, обошёл лошадей, потянулся.

— Какого чёрта мы забрались так далеко? — спросил он.

Я оставил эту реплику без внимания, подошёл к «Чёрной Марии» сзади и открыл дверку. Кларенс Деверо знал, что его ждёт. В карету хлынул солнечный свет, Деверо съёжился, забился в угол, прикрыл рукой глаза. Я не стал с ним разговаривать. Просто залез внутрь и вытащил его на свет божий. Я был уверен, что оружия при нём нет. А на открытом пространстве он будет совершенно беспомощен, ничуть не лучше рыбы, которую выбросило на песок. Я подал сигнал Перри, и он направил лошадей к рощице, где в укрытии нас ждал второй экипаж.

Естественно, я позаботился об этом заранее. Ведь лошадей надо поменять — нам предстоит долгая дорога, вплоть до южного берега Англии.

Мой проигравший противник униженно ползал на коленях. Конечно, он чувствовал дуновение ветра на лице. Слышал пение птиц и прекрасно понимал, где оказался, даже не открывая глаз. У меня был револьвер, из которого я застрелил Этелни Джонса, Перри тоже был вооружён. Вероятность того, что нас здесь потревожат, была ничтожной. Парк огромный, две тысячи триста шестьдесят акров, если быть точным, я нарочно выбрал самый отдалённый его участок, едва ли сюда забредут гуляющие. Да и задерживаться здесь надолго я не намерен.

Моран стоял рядом со мной и смотрел на нашего пленника, с обычной смесью жестокости и презрения. Широкий облысевший лоб, огромные усы — увы, Моран напоминал опереточного злодея, но либо не имел об этом представления, либо на свой внешний облик ему было плевать. Он казался малоприятным человеком и в день нашей первой встречи, но с годами стал только хуже и был готов вспылить по любому поводу.

— Ну, профессор, что дальше? — спросил он. — Полагаю, вы собой вполне довольны.

— Всё вышло так, как мне хотелось, — признал я. — Была минута, когда я уже подумал: посол нам своего секретаря не отдаст. Эти люди — настоящие буквоеды. К счастью, покойному инспектору Джонсу напоследок удался гениальный ход, и он положил посольских на обе лопатки. За это я буду ему вечно благодарен.

— А этот мерзкий коротышка… собираетесь его убить?

— Ни в коем случае. Стал бы я так рисковать, если бы речь шла всего лишь об убийстве? Он мне нужен живой. И всегда был нужен живой. В противном случае моя задача была бы куда проще.

— Почему?

— Полковник, должно пройти несколько лет, прежде чем я смогу возобновить свои дела в Англии. Во-первых, организацию придётся строить заново, а это требует времени. Но и потом останется проблема…

— Шерлок Холмс?

— Нет. Похоже, он окончательно сошёл со сцены. Как это ни удивительно, придётся быть начеку с полицией.

— Они знают, кто вы.

— Именно. Они быстро разберутся в том, что именно произошло — эту головоломку решит даже Лестрейд. Ведь все они меня видели.

— Вы сидели рядом с ними, и они видели ваше лицо. К тому же вы убили одного из их рядов. Они будут вас искать, со всем старанием, на какое способны.

— Поэтому мне придётся уехать. Через три дня из Гавра в Нью-Йорк отправляется «Вандалия». На борту будем мы с Перри, а с нами — мистер Деверо.

— А потом?

Я взглянул на Деверо.

— Откройте глаза, — велел я.

— Нет!

Это был король преступного мира, величайший злодей, какого породила Америка. Он был близок к тому, чтобы уничтожить меня. Но сейчас это был ребёнок. Сжав лицо руками, он качался взад-вперёд и негромко всхлипывал.

— Откройте глаза, — повторил я. — Если хотите жить, делайте, что говорят. — Очень медленно Деверо выполнил приказ, но продолжал смотреть на траву перед собой, не в силах поднять голову. — Посмотрите на меня!

Это стоило ему гигантских усилий, но он подчинился, и мне показалось, что теперь он будет подчиняться мне до конца жизни. Он плакал. Слёзы текли из глаз, текло и из носа. Он был белее мела. Я что-то читал про агорафобию — состояние, о котором миру стало известно только недавно, — но я никогда не наблюдал эту болезнь вблизи. Скажу прямо — я был потрясён. Передай я сейчас Деверо мой револьвер, боюсь, он не смог бы им воспользоваться. Страх парализовал его. Перри тем временем вышел из-за деревьев, таща за собой здоровенный сундук. Он был предназначен для перевозки Деверо.

— Его сюда? — спросил Перри.

— Погоди, Перри. — Я повернулся к Деверо. — Зачем вы сюда приехали? — спросил я его. — В Америке у вас были богатство и успех. Силам закона — государственным и частным — поймать вас не удавалось. У вас был свой мир, у меня — свой. С чего вы взяли, что, столкнув эти два мира, вам удастся избежать ущерба? — Деверо хотел что-то сказать, но язык перестал его слушаться. — И каков результат? Много пролитой крови, много боли. Из-за вас погибли мои ближайшие друзья. — Я имел в виду Джонатана Пилгрима, но и Этелни Джонса тоже. — Самое плохое — вы заставили меня опуститься до вашего уровня, действовать методами, которые мне отвратительны. Поэтому я испытываю к вам только ненависть, и поэтому в один прекрасный день вы умрёте. Но не сегодня.

— Что вам от меня нужно?

— Вы хотели забрать у меня мою организацию. Теперь я заберу у вас вашу. Вы не оставили мне выбора, потому что, благодаря вам, мне в Англии больше делать нечего. Поэтому мне нужны имена всех ваших подельников в Америке, всех, с кем вы работали… уличных преступников, их хозяев. Вы мне расскажете всё, что знаете о подкупленных политиках, юристах, судьях, журналистах, полицейских — и об агентстве Пинкертона. Англия для меня на некоторое время закрыта, а вот Америка — нет. Новый свет! Моё возрождение произойдёт именно там. Нам предстоит долгий путь. К его завершению вы расскажете всё, что мне надо знать.

— Вы просто… дьявол!

— Нет. Всего лишь преступник. Раньше мне казалось, что это — разные вещи… Пока я не встретил вас.

— Пора? — спросил Перри.

Я кивнул.

— Да, Перри. Это печальное зрелище мне наскучило.

Перри радостно накинулся на Деверо, завязал ему глаза повязкой, заткнул кляпом рот, потом затолкал в сундук и закрыл крышку. Я тем временем обратился к Морану.

— Надеюсь, вы поедете с нами, полковник, — сказал я. — Я знаю, что о стране, в которую мы собираемся, вы не слишком высокого мнения, но ваши услуги мне всё равно понадобятся.

— Вы будете за них платить?

— Разумеется.

— Если я работаю за границей, мой гонорар удваивается.

— Ваши услуги стоят того.

Моран кивнул.

— Я приеду к вам через месяц-другой. До этого я намерен посетить Индию. Мангровые леса Сундарбана. Говорят, в это время года там много бенгальских тигров. Вы мне обо всём сообщите обычным путём? Как вернусь, буду ждать от вас вестей.

— Отлично.

Мы пожали друг другу руки. Затем втроём подняли сундук, теперь надёжно закрытый, и положили его в экипаж. Мы с Перри забрались наверх, он взял поводья, и повозка наша покатила вниз по холму, в направлении Темзы. Ярко светило солнце. Ноздри щекотал запах лугов, которые были здесь повсюду, и на время я позабыл о преступлениях, о триумфальных победах, наверняка ждавших меня в Америке. Мысли потекли в другом направлении. По необъяснимой причине я сосредоточился на чём-то совершенно ином. Я прикидывал, как можно решить уравнение Кортевега-Де Фриза — математическая модель, которая давно будоражила моё воображение, но до которой не доходили руки.

Мы тряслись по травяным кочкам и наконец выехали на дорогу. Рядом со мной ликовал Перри. Наш гость смиренно лежал в сундуке. Впереди кристальной голубизной среди нежной зелени деревьев извивалась река. К ней я и направил лошадей, прокручивая в голове переменные величины уравнения — х, t и ø.

ТРИ МОНАРХИНИ Рассказ

У меня никогда не возникало желания много писать о моих собственных делах, потому что я прекрасно понимаю: читающей публике я интересен лишь в связи с длительным и близким знакомством с мистером Шерлоком Холмсом, с предоставившейся мне возможностью лично наблюдать за его дедуктивной техникой. Скажу честно, мне нередко приходит в голову простая мысль: не встреться мы по воле случая, когда я искал недорогое жильё в Лондоне, я просто следовал бы избранной профессии доктора и, вполне возможно, никогда бы не поднёс перо к бумаге.

В то же время некоторые стороны моей, если так можно выразиться, частной жизни, на этих страницах неизбежно появляются. Например, читателям известно о ранении, которое я получил в ходе решающего сражения в Майване и о том, как оно мне нередко мешало при исполнении профессиональных обязанностей. Наверное, я имел основания упомянуть моего старшего брата, Генри, который разочаровал всех, с кем соприкасался в жизни, включая себя самого, пристрастился к спиртному и умер молодым. Встречались и более светлые ноты — мой брак с мисс Мэри Морган, как её звали во время нашего знакомства, подробно описан, как минимум, в одном из рассказов, потому что мы никогда бы не встретились, не окажись она клиенткой Шерлока Холмса. Я полюбил её с первой встречи и не пытался скрыть этот факт от читателей — да и с какой стати? Вскоре мы поженились, и, хотя нашему союзу не суждено было продлиться долго, мы были очень близки, насколько могут быть близки мужчина и женщина.

Мы поселились на тихой улочке неподалёку от Паддингтонского вокзала: возможно, это не самый изысканный район Лондона, но для моего возвращения к врачебной практике очень подходящий. Дом был достойный, с большой и наполненной воздухом комнатой для консультаций на уровне улицы и ещё двумя этажами, которые моя новая жена украсила с присущими ей скромностью и вкусом. Но должен признаться: оказавшись в лоне домашнего уюта, когда всё находится на своих местах и полностью соответствует потребностям, я, тем не менее, поначалу ощущал некоторое неудобство, которое трудно поддаётся описанию. Даже служанка, аккуратная маленькая особа, кажется, взявшая себе за правило не попадаться мне на глаза, вызывала во мне смутное чувство тревоги. Это было странное чувство. Я был совершенно счастлив и в то же время что-то меня беспокоило, мне чего-то не хватало, хотя я не мог сказать, что именно.

Даже как-то неловко признаваться, что я так долго не мог выявить причину своего беспокойства. Разумеется, долгие месяцы жизни в доме 221-б на Бейкер-стрит оставили свой отпечаток. Я просто скучал по тем комнатам. Да, я часто жаловался на жуткие привычки Холмса; его нежелание выбросить хотя бы один документ, в итоге все поверхности были завалены теми или иными бумагами, его крайняя неопрятность со своими сигарами, которые он бросал в ведёрко для угля, разбросанные по столику для завтрака пробирки и фляжки, пули, разложенные рядком на подоконнике, табак, хранимый в персидском тапке. И вот теперь этих мелких раздражителей мне не хватало. Сколько раз мне приходилось засыпать под звуки холмсовской «страдиварии», вставать, чуя запах его первой утренней трубки? А беспорядочная череда посетителей, проложивших дорожку к нашей двери, — великий герцог из Богемии, машинистка, школьный учитель и, конечно же, издёрганный инспектор Скотленд-Ярда.

В год после моей свадьбы мы с Холмсом встречались редко. Пожалуй, я намеренно не искал этих встреч — чувствовал нутром, что мою новую жену сильно огорчит, если я буду тосковать по жизни, которая осталась в прошлом. Признаюсь, меня заботило и другое: а вдруг Холмс тоже изменит свою жизнь? Мне претила мысль о том, что Холмс возьмёт на моё место другого постояльца… его финансовое положение подобных неудобств уже не требовало, но мало ли? Я никогда не говорил об этом вслух, однако моя дорогая Мэри знала меня лучше, чем мне казалось, и как-то вечером, оторвавшись от шитья, она сказала:

— Тебе надо навестить мистера Холмса.

— Что это ты вдруг о нём вспомнила? — спросил я.

— Ты заставил! — засмеялась она. — Вижу, ты только что о нём думал. Не отрицай! Ты только что смотрел на ящик, где лежит твой служебный револьвер, расплывшись в улыбке, — явно вспомнил какое-то ваше совместное приключение.

— Дорогая, ты настоящий детектив. Холмс может тобой гордиться.

— Он, не сомневаюсь, будет счастлив тебя видеть. Навести его завтра.

Уговаривать меня не пришлось, и, приняв на следующий день нескольких пациентов, я отправился в путь, чтобы попасть на место ко времени чаепития. Лето восемьдесят девятого года выдалось особенно тёплым, и я приближался к Бейкер-стрит под безжалостными лучами солнца. Подходя к моему прежнему жилищу, я с удивлением услышал музыку и вскоре наткнулся на небольшую толпу — в центре круга танцевала и развлекала публику собачка, а её хозяин подыгрывал ей на трубе. Таких бродячих артистов в столице водилось немало, хотя этот забрался от вокзала довольно далеко. Мне даже пришлось сойти с тротуара, чтобы в итоге оказаться у знакомой двери, где меня встретил одетый по форме слуга и провёл наверх.

Шерлок Холмс томился в кресле, жалюзи полузакрыты, лоб прикрывала доходившая почти до глаз тень. Он был явно рад меня видеть — встретил так, будто ничего не изменилось, будто я никуда с Бейкер-стрит не съезжал. С лёгким сожалением я обнаружил, что он не один. Моё кресло по другую сторону камина занимал крепко сбитый вспотевший человек, в котором я тут же опознал инспектора Скотленд-Ярда Этелни Джонса, детектива, чьи неверные посылки и последующие действия стали предметом раздражения и насмешек, когда мы расследовали убийство Бартоломью Шолто в Пондишери-Лодж. Увидев меня, он подскочил со стула, намереваясь уйти, но Холмс тут же его остановил.

— Вы выбрали самое подходящее время для визита, мой дорогой Ватсон, — сказал он. — Не сомневаюсь, что нашего друга инспектора Джонса вы хорошо помните. Он пришёл за несколько минут до вас и как раз собирался проконсультироваться со мной по исключительно деликатному делу, как он меня заверил.

— Я очень рад, что пришлось обратиться к вам снова, если, конечно, это уместно, — сказал Джонс с лёгким колебанием в голосе.

— Вполне уместно. Признаюсь, что мне всё труднее воодушевиться без дружбы и совета моего собственного биографа. Взять, к примеру, убийство Трепова или странное поведение доктора Мура Агара… Дважды разгадать загадку мне помог исключительно его величество случай. Доктор Ватсон, вы готовы выслушать рассказ инспектора Джонса?

— Совершенно готов.

— Тогда вперёд.

Но не успел Джонс начать, как открылась дверь, и в комнату энергичной походкой вошла миссис Хадсон, она несла поднос с чаем, лепёшками, маслом на блюдце и зернистой булочкой. Видимо, слуга сказал ей о моём приходе, потому что она добавила третью чашку, но Холмс, оглядев содержимое подноса, пришёл к совершенно иному выводу.

— Вижу, миссис Хадсон, вам не удалось устоять перед чарами уличного артиста, который решил устроить концерт прямо перед нашей дверью.

— Ваша правда, мистер Холмс, — ответила эта добрая душа, слегка покраснев. — Я услышала музыку и поглядела на него через слуховое окно. Хотела было всех прогнать, но собачка такая забавная, а публика такая добродушная, что я передумала. — Она сдвинула брови. — Но как вы увязали содержимое подноса с уличным артистом — ума не приложу.

— Неважно. — Холмс засмеялся. — Чай по виду заварен прекрасно, и, как видите, насладиться им пришёл наш добрый друг Ватсон.

— Как я рада вас видеть, доктор Ватсон. Вас тут очень не хватает.

Я подождал, пока миссис Хадсон уйдёт, и обратился к своему другу.

— Простите, Холмс, — сказал я, — но я тоже не вижу, как вы сделали ваш вывод, имея в своём распоряжении лишь блюдце с лепёшками и зернистой булочкой.

— Они здесь ни при чём, — ответил Холмс. — Всё определила петрушка, которую миссис Хадсон положила поверх кусочка масла.

— Петрушка?

— Миссис Хадсон положила её минуту назад. А масло достала из кладовой раньше, оно лежало на солнце. Погода тёплая, и оно немного подтаяло.

Я взглянул на поднос. Холмс был прав.

— Петрушка не утонула в масле, значит, миссис Хадсон отвлеклась от своих дел совсем недавно. Кроме прибытия двух гостей, отвлечь её могла только музыка и аплодисменты зрителей.

— Поразительно! — воскликнул Джонс.

— Элементарно, — возразил Холмс. — Моя работа во многом строится как раз на таких наблюдениях. Но нас ждёт нечто более серьёзное. Пожалуйста, инспектор, расскажите, что вас сюда привело? А вы, Ватсон, не соблаговолите ли тем временем налить нам чаю?

Я с удовольствием взялся за поручение, а Этелни Джонс начал свой рассказ, который я здесь и привожу.

— Сегодня рано утром меня вызвали в дом на Хэмуорт-Хилл, в Северном Лондоне. Там произошёл несчастный случай со смертельным исходом, не убийство. Об этом мне было сказано с самого начала. Дом принадлежит пожилой паре, мистеру и миссис Абернетти, они бездетны и живут там вдвоём. Ночью их разбудил треск, словно ломали дерево. Они спустились вниз и увидели молодого человека, одетого в тёмное, он рылся в их вещах. Это был взломщик. В этом нет сомнений, потому что вскоре я узнал — он забрался ещё в два дома по соседству. Увидев в дверях Гарольда Абернетти в халате, незваный гость кинулся на него и, вполне возможно, причинил бы ему немалый вред. Но Абернетти прихватил с собой револьвер, который всегда держал под рукой как раз на такой случай. Он сделал один выстрел и убил молодого человека на месте.

Всё это мне рассказал сам мистер Абернетти. Это пожилой, с виду совершенно безвредный человек. Его жена, на несколько лет его моложе, сидела в кресле и всё время, что я провёл в их доме, всхлипывала. Я узнал, что дом достался им в наследство от прежнего владельца, некоей миссис Матильды Бриггс. Она передала им дом совершенно бесплатно, в знак благодарности за многолетнюю службу. Они живут там последние шесть лет, живут тихо, без каких-то происшествий. Они отошли от дел, регулярно посещают местную церковь. Более достойную пару трудно себе представить.

О хозяевах достаточно. Теперь о жертве. Лет ему было около тридцати. Лицо бледного оттенка, глаза глубоко посажены. Одет в костюм и кожаные туфли, заляпанные грязью. К ним я проявил особый интерес, потому что за два дня до взлома шёл дождь, и, заглянув в садик Абернетти — у них была небольшая лужайка за домом, — я быстро обнаружил следы покойного. Видимо, преступник обошёл дом сзади и проник внутрь через заднюю дверь. Нашёлся и ломик, которым он орудовал. Он лежал в сумке, которую взломщик принёс с собой, туда же он сложил награбленное.

— И что же молодой человек украл у этой пожилой и безвредной пары? — полюбопытствовал Холмс.

— Мистер Холмс, вы попали в десятку! Именно по этой причине я здесь.

Джонс вытащил складную сумку, принадлежавшую, надо понимать, убитому. Он открыл её и неторопливо, не стремясь к театральному эффекту, достал три фарфоровые фигурки и поставил перед нами. Это были одинаковые, аляповатые и вульгарные статуэтки, изображавшие нашу монархиню, королеву Викторию, императрицу Индии. Каждая фигурка была около девяти дюймов в высоту и ярко раскрашена. Королева в торжественном платье, на голове небольшая корона с бриллиантами, кружевная вуаль и орденская лента на груди. Холмс внимательно изучил фигурки, повертел в руках.

— Сувениры к пятидесятилетию пребывания на троне, — пробурчал он. — Можно купить в любом лондонском магазине, большой ценности не представляют. Фигурки — из трёх разных домов. Первая принадлежит семье, где царят хаос и беспорядок, как минимум с одним маленьким ребёнком. Вторая — собственность художника либо ювелира, который был на юбилейных торжествах вместе с женой. Третья, видимо, стояла у самих Абернетти.

— Вы совершенно правы, мистер Холмс, — воскликнул Джонс. — Абернетти живут в доме шесть, последнем в короткой шеренге домов. Я провёл расследование и выяснил, что взломщик побывал той ночью ещё у двух соседей, это Данстейблы в доме пять и миссис Вебстер в доме один. Миссис Вебстер — вдова, муж её был часовщиком, а у Данстейблов действительно двое маленьких детей. Сейчас эта семья в отъезде. А три фигурки — одинаковые. Как вы всё это вывели?

— Нет ничего проще, — ответил Холмс. — Первую фигурку давно не вытирали, на ней маленькие и липкие отпечатки пальцев, наверняка принадлежат ребёнку, который нашу монархиню использовал как игрушку. Вторая фигурка была сломана, но потом её кто-то искусно починил, скорее всего владелец, и он взялся за такую задачу только потому, что день юбилея имел для него особое значение. Весьма вероятно, что на торжествах он был с женой, теперь вдовой. Вы хотите сказать, инспектор, что больше не было украдено ничего?

— Именно поэтому я здесь, мистер Холмс. Попав в дом на Хэмуорт-Хилл, я думал, что предстоит расследовать обычную кражу со взломом, правда, закончившуюся трагически. Вместо этого я натыкаюсь на какую-то невразумительную тайну. С какой стати молодому человеку рисковать свободой и в итоге лишиться жизни ради трёх статуэток, которые, как вы верно заметили, можно купить за несколько шиллингов в любом квартале Лондона? Меня очень интересует ответ на этот вопрос, и, вспомнив о нашем с вами знакомстве, я взял на себя смелость прийти сюда в надежде на вашу помощь.

Холмс погрузился в молчание — интересно, что же он ответит сотруднику Скотленд-Ярда? Холмс — натура переменчивая, какое-нибудь скучное с виду дело вполне может его раззадорить, а загадка, скажем, достойная пера самого Эдгара По, оставит совершенно равнодушным, и он останется томно лежать в своём кресле. Наконец он заговорил.

— История в своём роде любопытная, — начал он. — В то же время мне кажется, что о преступлении речи нет. Абернетти просто защищал себя и свою жену, и, судя по всему, ему противостоял доведённый до отчаяния опасный бандит. Где, кстати, его тело?

— Отвезли в морг при больнице Святого Томаса.

— Это обидно. Наверняка по дороге вы потеряли много улик. Есть ещё один вопрос, инспектор Джонс. Были ли трое соседей — Абернетти, Данстейблы и миссис Вебстер — хорошо знакомы?

— Да, мистер Холмс, судя по всему, их связывают самые дружеские отношения. Хотя, как я уже объяснил, поговорить с мистером Данстейблом мне не удалось. Он работает на бирже, и сейчас его нет.

— Ничего другого я и не ожидал.

— Значит ли это, что коль скоро дело вам интересно, вы готовы помочь мне в расследовании?

Холмс снова умолк, лишь бросил взгляд в сторону подноса, а в глазах мелькнула так хорошо знакомая мне искринка.

— Хэмуорт-Хилл отсюда недалеко, но отправляться на поиски в такую непогоду у меня нет ни малейшего желания, — начал он. — Я бы предпочёл оставить это дело в ваших надёжных руках, инспектор. Однако остаётся открытым вопрос петрушки на масле, он сам по себе незначителен, но к нашему делу отношение имеет. — Я решил, что это он так подшучивает над незадачливым посетителем, но всё в облике Холмса говорило о его серьёзности. — Вашим делом я займусь. Сегодня уже поздно, давайте встретимся завтра, скажем, в десять утра?

— В Хэмуорт-Хилл?

— В морге. А вас, Ватсон, раз уж вы оказались в курсе дела, я прошу составить нам компанию. Настоятельно прошу. Ваша практика, уверен, на несколько часов обойдётся без вас.

— Разве я могу вам отказать, Холмс? — спросил я, хотя на самом деле сгорал от любопытства. Три монархини всё ещё стояли передо мной, и мне страшно хотелось проникнуть в их тайну.

На следующее утро мы встретились в застывшем, выложенном белым кафелем морге, где нам предъявили тело невезучего взломщика. Внешне он полностью соответствовал описанию, которое мы услышали от инспектора Джонса. Пуля вошла чуть выше сердца, и можно было не сомневаться — смерть наступила мгновенно. Но эти соображения Холмсу были явно не интересны — он едва взглянул на рану, потом повернулся к инспектору, который молча ждал, подперев рукой подбородок.

— Хотелось бы знать, какие выводы вы сделали, глядя на это тело, — спросил Холмс.

— Я ведь уже всё сказал, — ответил Джонс. — Он молод, лет тридцати. С виду англичанин…

— Это всё?

— Видимо, да. Я упустил что-то важное?

— Только то, что недавно он вышел из тюрьмы. Думаю, несколько дней тому назад. Он отсидел большой срок. Перед смертью пил херес. Вот здесь пятно крови. А это — не кровь. Чрезвычайно любопытно.

— Откуда вы знаете, что он был в тюрьме?

— Мне казалось, что вы и сами сообразите. Вы наверняка видели людей с выбеленной кожей — такая бывает, когда ты на долгое время лишён солнечного света. Он коротко острижен, а что за волокна у него под ногтями? Я уловил запах древесной смолы. Он наверняка щипал паклю. Туфли новые, но совершенно не по моде. Может быть, их сняли с него при аресте и вернули перед выходом из тюрьмы? Ха! Левый носок приспущен. Это чрезвычайно важно.

— Что тут важного?

— Вы невнимательно смотрите, мой дорогой инспектор Джонс. Отбрасываете то, что для вашего расследования как будто не важно, но забываете, что выявить истину помогают самые незначительные мелочи. Здесь нам больше делать нечего. Едем в Хэмуорт-Хилл.

По дороге в Северный Лондон инспектор Джонс хранил суровое молчание. Наконец мы остановились у тихой улочки, на которой шеренгой располагались шесть домов, все похожие друг на друга, выстроенные в классическом стиле — кирпич и белая штукатурка, вход чуть отстоит от дороги, переднюю дверь обрамляют две колонны. Абернетти жили на краю этого маленького квартала, как и сказал Джонс, и я сразу увидел, что их дом переживает упадок и молит о ремонте — краска на фасаде облупилась, штукатурка растрескалась, окна потускнели.

— Не кажется ли вам странным, Ватсон, — заметил Холмс, — что взломщик остановил свой выбор на таком доме?

— Именно об этом я и подумал. Невооружённым глазом видно, что жильцы — люди небогатые.

— Не забывайте, что дело было ночью, — буркнул Джонс. Он стоял, прислонившись к коляске, пунцовый, будто повторная поездка сюда стоила ему немалых усилий и изрядно его утомила. — Это приличная улица в фешенебельном районе, и, вполне возможно, под покровом темноты дом выглядел не менее привлекательно, чем его соседи. Мало того, ведь взломщик кроме дома шесть побывал ещё в домах один и пять.

— Помню, вы сказали, что в доме один живёт миссис Вебстер. Давайте с неё и начнём.

— Не с Абернетти?

— Встречу с четой Абернетти мы оставим на десерт.

Итак, мы направили стопы к дому пожилой вдовы, Корделии Вебстер. Эта невысокая женщина крепкого помола встретила нас довольно бурно и излучала энергию с первой минуты, пока открывала нам дверь и приглашала в свою уютную гостиную. Было ясно, что после смерти мужа она ведёт уединённый образ жизни, и кража со взломом, а тем более смерть по соседству для неё — заметное развлечение.

— Я сначала и не поверила, что у меня что-то пропало, — объяснила она. — Ночью ничего не слышала, а когда наутро пришёл полицейский, думаю, это он что-то перепутал.

— Задняя дверь была распахнута, — внёс ясность Джонс. — А во дворике я увидел следы, те же самые, что у Абернетти.

— Я сразу решила, что он позарился на мои украшения, — продолжала миссис Вебстер. — У меня в спальне маленький сейф. Но всё оказалось на месте. Только и пропала, что статуэтка королевы Виктории, она стояла на фортепиано.

— Не сомневаюсь, что для вас она представляла ценность.

— Вы правы, мистер Холмс. В день юбилея королевы мы с мужем отправились в собор Святого Павла и видели праздничную процессию с участием Её Величества. Она — пример для всех нас! Мне легче нести бремя моей потери, когда я думаю, что боль вдовства я делю с королевой.

— Ваш муж скончался недавно?

— В прошлом году. Туберкулёз. Скажу вам, что миссис Абернетти проявила ко мне неслыханную доброту. После похорон она не оставляла меня ни на минуту. Я была совершенно потеряна — можете себе представить, — и она ухаживала за мной. Готовила. Сидела со мной. Откликалась на все мои просьбы. Хотя она и её муж точно так же проявили себя по отношению к пожилой миссис Бриггс. Таких заботливых людей ещё надо поискать.

— Насколько я знаю, миссис Бриггс — ваша прежняя соседка?

— Да. Наняла Абернетти именно она. Миссис Абернетти была у неё сиделкой, а мистер Абернетти выполнял все обязанности по дому. Так они здесь и поселились. Мы с миссис Бриггс дружили, и она мне не раз говорила, как этой чете благодарна. Богатой Матильда Бриггс не была. Муж её работал в городском магистрате, заместителем помощника судьи. Он умер в восемьдесят три или восемьдесят четыре года, оставив её совершенно одну.

— Детей не было?

— Своих нет. У сестры был сын, погиб в Афганистане. Он был солдатом.

— Сколько ему было лет?

— Когда умер — не больше двадцати. Я никогда его не видела, а бедная Матильда, когда о нём вспоминала, страшно расстраивалась. Мальчик был единственным родственником, но она даже его фото держала подальше от своих глаз. Оказалось, что на исходе жизни у неё нет никого, кому можно оставить дом, вот она и передала его Абернетти — отблагодарить за долгую службу. Щедрый дар, что говорить.

— Вас это удивило?

— Вовсе нет. Она мне говорила, что Абернетти с ней это обсудили, и ясно дала понять — таково её решение. Оставшиеся деньги она передала нашей церкви, а дом завещала им.

— Вы нам очень помогли, миссис Вебстер, многое прояснили, — поблагодарил Холмс. Он протянул руку, и Джонс дал ему фигурку, которую захватил с собой. — Кстати, вы уверены, что эта — ваша? Они ведь совершенно одинаковые.

— Уверена, конечно. Сомнений нет. Я её как-то уронила, когда уборку делала, она здорово разбилась. Мой муж как следует потрудился, пока её собирал и склеивал — знал, как я её люблю.

— Он мог купить вам новую.

— Нет, это было бы не то. А так он для меня постарался.

Оставалось осмотреть заднюю дверь, через которую проник взломщик, что мы и сделали. Джонс показал нам следы ног на клумбе, которые всё ещё были хорошо видны. Холмс осмотрел их, потом переключил внимание на вскрытый замок.

— Наверное, было много шума, — предположил он и повернулся к миссис Вебстер, которая стояла рядом и жаждала ответить на любые дальнейшие вопросы. — Вы совсем ничего не слышали?

— Вообще-то сплю я крепко, — призналась дама. — Иногда принимаю настойку опия, а пару месяцев назад миссис Абернетти посоветовала мне подушки, набитые верблюжьим волосом. Оказалось — действует. С тех пор сплю, как сурок.

Мы распрощались и прошли к дальнему из группки домов, пройдя мимо дома Данстейблов, которых всё ещё не было.

— Жаль, что не получится с ними поговорить, — сказал я Холмсу.

— Едва ли им есть что нам сказать, Ватсон, как, подозреваю, и Абернетти. Впрочем, посмотрим. Вот и входная дверь… не мешало бы пройтись свежей краской. Вообще, весь дом явно запущен. Впрочем, он достался им в наследство, щедрый подарок, ничего не скажешь. Позвоните в звонок, Ватсон? Ага, кажется, кто-то идёт.

Дверь открыл Гарольд Абернетти — высокий, неторопливый, сутулый, морщинистый, седовласый. С виду лет шестидесяти, в моём мозгу, признаюсь честно, возник образ гробовщика. Выражение лица, безусловно, было траурным, а сюртук — тусклым и потёртым.

— Инспектор Джонс! — воскликнул он, узнав нашего спутника. — Есть новости? Рад вас видеть. А кто эти господа?

— Это мистер Шерлок Холмс, известный детектив, — представил Джонс. — И его спутник, доктор Ватсон.

— Мистер Холмс! Конечно, я о вас слышал. Откровенно говоря, сэр, я удивлён, что вы проявили интерес к такому пустяковому делу.

— Смерть человека — не пустяк, — возразил Холмс.

— Разумеется, я имел в виду кражу статуэток. Да, сморозил глупость. Прошу вас, заходите.

Дом по размерам совпадал с домом миссис Вебстер, но был какой-то неприветливый, унылый. Он был обитаем, но оставлял впечатление заброшенного. Миссис Абернетти ждала нас в гостиной. Очень маленькая, почти утопавшая в кресле, она то и дело подносила к глазам платок и всё ещё не пришла в себя от потрясения.

— Жуткая история, мистер Холмс, — заговорил Абернетти. — Я уже всё рассказал инспектору, но, разумеется, готов всячески вам помочь.

— Это я во всём виновата, — вступила миссис Абернетти со всхлипом. — Гарольд застрелил этого молодого человека из-за меня.

— Меня разбудила жена, — продолжал Абернетти. — Услышала, что кто-то ломает дверь и послала меня вниз посмотреть. Я прихватил револьвер, хотя стрелять у меня и в мыслях не было. Но пришелец увидел меня и кинулся на меня… и даже тогда я не понимал, что делаю. Я нажал на курок и увидел, как он упал, только успел подумать — хоть бы я его ранил, но не лишил жизни.

— Что вы сделали, когда он упал?

— Поспешил к жене, успокоить, мол я цел и невредим. Потом оделся. Хотел было найти полицейского, но тут заметил сумку, которую молодой человек принёс с собой… Я, конечно, понял, что это улика и трогать её не надо, но я просто заглянул внутрь. Ну и увидел три фарфоровые фигурки, одну возле другой. Одна наша, я сразу её узнал. Я купил её для жены на память о золотом юбилее, и увидел, что на обычном месте на буфете её нет. Можете себе представить, как я был поражён, найдя ещё две точно такие же, но потом вспомнил: одну видел в гостиной у миссис Вебстер.

— Она стояла на фортепиано, — вставила миссис Абернетти.

— Я понял, что, возможно, ограбили не только нас, так оно и оказалось, когда инспектор Джонс начал своё расследование.

— Мой муж не виноват. Ничего плохого он не сделал. Ни в кого стрелять он не собирался.

— Не тревожьтесь, миссис Абернетти, — успокоил её Холмс. — Я уже говорил с вашей соседкой, миссис Вебстер. Она о вас очень высокого мнения.

— Она хороший человек, — сказал Абернетти. — Никак не оправится после смерти мужа в августе. Все мы не молодеем. Так что уход неизбежен.

— Она рассказала нам о Матильде Бриггс.

Абернетти кивнул.

— Значит, вы знаете, как многим мы ей обязаны. Мы работали у миссис Бриггс много лет. Эмилия, — он повернулся к жене, — выхаживала её во время долгой болезни, и из благодарности, при том, что семьи у неё не было, она оставила нам этот дом в своём завещании.

— Я понял, что у неё был племянник.

— Да, старшина 92-го Хайлендского полка. Погиб в битве у Кандагара на юге Афганистана.

— Наверное, это был для неё тяжёлый удар.

— Конечно, она была опечалена. Но близости между ними никогда не было.

— А остальные деньги?

— Передала местной церкви, в помощь беднякам, — пояснила миссис Абернетти. — Миссис Бриггс была человеком глубоко религиозным, состояла в нескольких обществах: «Королевском обществе матерей-благотворительниц», «Обществе воздержания», «Обществе по спасению молодых женщин» и многих других.

Холмс кивнул и поднялся, давая понять, что вопросов больше нет. Это показалось мне странным, к тому же он не стал осматривать заднюю дверь и садик… Впрочем, он ведь сразу сказал, что много от этой встречи не ждёт. Но, уходя, он всё-таки повернулся к пожилой паре.

— Последний вопрос, — обратился он к ним. — Где ваши соседи, биржевой клерк и его семейство?

— В Торки, — ответила миссис Абернетти. — Навещают матушку мистера Данстейбла.

Холмс улыбнулся.

— Миссис Абернетти, вы сказали мне ровно то, что я хотел услышать, именно этого ответа я от вас и ждал. Желаю вам всего наилучшего, счастливо оставаться.

Мы пошли вниз по холму в полном молчании, но вскоре сотрудник Скотленд-Ярда не выдержал, видимо, сдали нервы.

— Вы разгадали эту загадку, мистер Холмс? — выпалил он. — Три статуэтки, не представляющие никакой ценности, похищены из трёх соседних домов. Какова цель такой кражи? По-моему, вы задали те же вопросы, что задавал и я, увидели всё то же, что я уже принял к сведению. Боюсь, я только отнял у вас время, позвав сюда.

— Вовсе нет, инспектор Джонс. Мне нужно кое-что уточнить, но в целом дело представляется ясным. Загляните ко мне завтра с утра на Бейкер-стрит? Десять часов вас устроит?

— Обязательно буду.

— Тогда на время расстанемся. Ватсон, прогуляемся до станции? Тут такой свежий воздух. Всех благ, инспектор Джонс. Случай, действительно, необычный, спасибо, что привлекли к нему моё внимание.

Больше Холмс ничего не сказал, и Джонс вернулся к ожидавшей его коляске, совершенно сбитый с толку. Сам я тоже чувствовал себя достаточно глупо, но прекрасно знал: задавать вопросы раньше времени не надо. Значит, придётся дать своим пациентам передышку третий день подряд — разве можно пропустить разгадку такой изящной головоломки, какую представляли собой три монархини?

Наутро ровно в десять часов я вернулся на Бейкер-стрит и столкнулся в дверях с инспектором Джонсом. Мы вместе поднялись по ступеням, и нас в своём халате встретил Холмс, как раз доевший завтрак.

— Итак, инспектор Джонс, — начал он, завидев нас, — нам известно имя покойного. Это Майкл Сноуден. Три дня назад он был освобождён из Пентонвильской тюрьмы.

— За что он сидел?

— Шантаж, избиение, грабёж… боюсь, что жизнь мистера Сноудена была столь же беспутной, сколь и короткой. По крайней мере, до убийства он не дошёл. И на том спасибо.

— Но зачем такого человека принесло в Хэмуорт-Хилл?

— Он пришёл забрать то, что принадлежало ему на законных основаниях.

— Три фарфоровые фигурки?

Холмс улыбнулся, раскурил трубку, выбросил спичку в корзину для мусора.

— Он пришёл, чтобы потребовать дом, который ему оставила его тётушка, миссис Бриггс.

— Вы хотите сказать, что это был её племянник? Но, мистер Холмс, откуда вы это можете знать? — воскликнул инспектор.

— Мне не нужно этого знать, инспектор Джонс. Есть дедукция. Когда все улики указывают в одном направлении, можно с уверенностью сказать — истина здесь. Майкл Сноуден никогда не был солдатом, соответственно, он не погиб в Афганистане. Это стало мне ясно из того, что нам рассказала миссис Вебстер. А сказала она следующее: Матильда Бриггс была настолько опечалена смертью племянника, что даже не держала в доме его фотографию. Но я ни на секунду в это не поверил. Если бы он погиб на службе в армии, если бы он отдал жизнь за свою страну, она бы поступила ровно наоборот. Она бы гордилась его памятью, хранила бы её. А вот если у женщины, которая ходит в церковь, состоит в обществе воздержания, племянник негодяй и преступник…

— Она сделает вид, что он погиб в бою! — воскликнул я.

— Как солдат, где-то далеко. Именно, Ватсон! Но держать его фото поблизости она не будет.

— Но ведь она отписала дом Абернетти, — не сдавался Джонс.

— Это они так говорят. Опять-таки, миссис Вебстер — замечательный, кстати говоря, свидетель, с удивительным чутьём на детали, — сказала одну занятную вещь. Абернетти обсуждали завещание со своей хозяйкой, миссис Бриггс. Не наоборот! Я сразу понял, что могло произойти. Пожилая больная женщина, совершенно одна, в полной зависимости от коварного слуги и его жены, которая к тому же является её сиделкой — и эта парочка уговаривает её переписать завещание в свою пользу! Им нужен дом, и они его забирают, а племянник остаётся с носом.

Но у этой дамы есть совесть. В последнюю минуту она меняет решение и пишет племяннику письмо, рассказывает ему, что случилось и выражает желание, чтобы наследником всё-таки стал он. Кстати, я разговаривал с начальником тюрьмы, и он подтвердил: несколько месяцев назад Сноуден действительно получил письмо. Как гласит пословица, кровь не вода, родственные чувства возобладали, и тётушка поверила, что даже сейчас племянник ещё способен встать на праведный путь. Но что может предпринять Майкл Сноуден? Он всё ещё в тюрьме, отбывает длительный срок. Но как только его освободили, он приходит в дом тёти и предстаёт перед двумя вымогателями.

— И они его убивают!

Мне вдруг открылась вся картина.

— Уверен, они пытались с ним как-то договориться. Налили ему стакан хереса, но когда он начал буянить и наверняка стал им угрожать, мистер Абернетти достал револьвер и застрелил его. Сноуден уронил стакан с хересом и забрызгал жидкостью рубашку, хотя пятно почти целиком поглотила его собственная кровь.

Джонс выслушал эту тираду в состоянии, близком к отчаянию, которое очевидным образом отразилось на его лице.

— Теперь всё становится на свои места, мистер Холмс, — признал он. — Но всё равно не представляю, как вы до этого додумались.

— На помощь пришли три монархини. Мистеру Абернетти требовалась причина, по которой он застрелил молодого человека, якобы совершенно ему не знакомого. Что может быть проще — сказать, что это взломщик. Но зачем взломщику забираться в дом, который чахнет и явно не содержит ничего ценного? Надо было что-то придумать.

Решение оказалось воистину гениальным. Надо ограбить ещё два дома по соседству, причём таким образом, что у полиции не будет никаких сомнений — мотивом преступления является именно кража. Почему мистер Абернетти выбрал дома номер один и номер пять? Он знал, что Данстейблы уехали в Торки… это нам сказала сама миссис Абернетти. Знал он и то, что миссис Вебстер со своим опием и подушками из верблюжьего волоса спит крепко и едва ли что-то услышит и проснётся.

— Но почему три статуэтки?

— Ему не из чего было выбирать. В его собственном доме красть нечего, а вскрыть сейф миссис Вебстер он просто не мог. Зато он знал, что во всех трёх домах стоят одинаковые юбилейные фигурки-сувениры, и возникла возможность прекрасного отвлекающего маневра. Если помните, моя домохозяйка, миссис Хадсон позабыла о чае, потому что её внимание отвлекла танцующая собачка — тот же принцип сработал и здесь. Мистер Абернетти правильно предположил: вас настолько озадачат эти совершенно безобидные предметы, что даже не возникнет вопроса о подлинности самой кражи. Но ему не повезло — в этом конкретном случае вы решили обратиться ко мне.

— А следы ног он оставил намеренно?

— Да. Я ещё подумал: что это у нас за взломщик такой, который ясно даёт понять, как он проник в дом? Конечно, мистер Абернетти надел обувь Майкла Сноудена и прошёлся в них по клумбам соседей. Но, стаскивая их с убитого, он случайно зацепил носок, и тот чуть спустился. Я обратил на это внимание в морге.

— Мистер Холмс… у меня просто нет слов. — Джонс поднялся, как мне показалось, с некоторым усилием, видимо, у него что-то было с ногой, я заметил это ещё в Хэмуорт-Хилл. — Простите меня, но я вас оставлю, — сказал он. — Я должен произвести арест.

— Два ареста, инспектор. Миссис Абернетти — очевидная соучастница преступления.

— Согласен. — Напоследок Джонс ещё раз внимательно посмотрел на Холмса. — Ваши методы необычайны, — произнёс он. — Я должен их перенять. Просто обязан. Я столько проморгал, столького не увидел. Такое больше не повторится.

Вскоре я узнал, что Этелни Джонс серьёзно заболел и ушёл из полиции. По мнению Холмса, на него самым роковым образом повлияла эта немыслимая история с Абернетти, поэтому из уважения к этому бедолаге я решил свой рассказ не публиковать, а поместить вместе с другими бумагами в хранилище компании «Кокс» на Чаринг-Кросс и сохранить, таким образом, его тайну, как если бы он был моим пациентом. Пусть этот рассказ напечатают когда-нибудь в грядущие времена, когда описанные в нём события забудутся, и репутация детектива при его жизни останется незапятнанной.


Moriarty

Anthony Horowitz

2014


Оглавление

  • ГЛАВА 1 РЕЙХЕНБАХСКИЙ ВОДОПАД
  • ГЛАВА 2 ИНСПЕКТОР ЭТЕЛНИ ДЖОНС
  • ГЛАВА 3 ПОЛНОЧНАЯ ВАХТА
  • ГЛАВА 4 ПИСЬМО
  • ГЛАВА 5 В КАФЕ «РОЯЛЬ»
  • ГЛАВА 6 БЛЕЙДСТОН-ХАУС
  • ГЛАВА 7 КРОВЬ И ТЕНИ
  • ГЛАВА 8 СКОТЛЕНД-ЯРД
  • ГЛАВА 9 «БОСТОНЕЦ»
  • ГЛАВА 10 ХОРНЕР С ЧАНСЕРИ-ЛЕЙН
  • ГЛАВА 11 УЖИН В КАМБЕРУЭЛЛЕ
  • ГЛАВА 12 ЧУЖАЯ ТЕРРИТОРИЯ
  • ГЛАВА 13 ТРЕТИЙ СЕКРЕТАРЬ
  • ГЛАВА 14 ЛОВУШКА
  • ГЛАВА 15 БЛЭКУОЛЛ-БЕЙСИН
  • ГЛАВА 16 АРЕСТ
  • ГЛАВА 17 ПУТЬ ПОКОЙНИКА
  • ГЛАВА 18 МЯСОБОЙНЯ
  • ГЛАВА 19 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СВЕТУ
  • ГЛАВА 20 ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ
  • ГЛАВА 21 КАРТЫ НА СТОЛ
  • ГЛАВА 22 НАЧАТЬ С НУЛЯ
  • ТРИ МОНАРХИНИ Рассказ



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики