КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

В муках рождения (fb2)


Настройки текста:



Церенц В муках рождения

Исторический роман

Церенц и его исторические романы

В области армянского исторического романа выделяются три известных имени: Церенц, Раффи и Мурацан[1].

Церенц первый в своем творчестве стремился подчинить историю современности, рассматривая общественные проблемы в историческом аспекте. В этом смысле он явился предшественником и учителем Раффи и Мурацана; однако эти последние, благодаря своему могучему таланту и художественному мастерству, подняли армянскую художественную историографию на новую ступень.

Романы Церенца не только дают представление о процессе развития армянской литературы 2-й половины XIX века, но и способствуют раскрытию сущностей социально-политических сдвигов, происшедших в армянской действительности этого периода. Они отражают изменения в общественном сознании, связанные с процессом формирования армянской буржуазной нации.

В армянской литературе и до Церенца уже имелись отдельные произведения, авторы которых, побуждаемые требованиями социального и национального движения своего времени, выдвигали проблему исторического воспитания. Однако им не удавалось от простого описания фактов подняться до серьезных художественных обобщений и применить в своем творчестве важнейшие принципы исторического романа, в основном уже разработанные в европейской литературе. С этой точки зрения Церенц сделал большой шаг вперед: он широко использовал традиции В. Гюго, А. Дюма и особенно В. Скотта; благодаря этому, расширились возможности художественных приемов в его романах, интереснее стали описания исторических героев и событий.

Однако в основе деятельности героев Церенца лежат другие побудительные причины, в силу чего они отличаются от героев В. Скотта. Если у Скотта и вообще в западноевропейском историческом романе поступки героев определяются главным образом их индивидуальными интересами и субъективными побуждениями, то у Церенца (так же как у Раффи) господствующей и диктующей идеей является общественный интерес, нужды народа, которыми определяются поступки его героев, их положительные качества. Это, безусловно, ценная черта армянского исторического романа.

Писатель Церенц известен и как общественный деятель. Как публицист-демократ он занимает своеобразное место в истории общественной мысли западных армян. Почти все его статьи, независимо от того, печатались ли они в консервативной или прогрессивной прессе, имели одну-единственную цель — показать печальные факты национального угнетения и социального порабощения, встать на защиту интересов трудового народа.

Будучи весьма чутким к повседневным явлениям общественной жизни, Церенц за разного рода религиозными опорами, часто разгоравшимися в западноармянской действительности, видел их политическую подоплеку и неизменно выступал в защиту передовых идей.

Церенц был ревностным пропагандистом сплочения демократических сил западных и восточных армян. Знаменательно, что после долгих раздумий он, наконец, приходит к мысли, что западные армяне могут быть спасены от турецкой тирании, лишь благодаря помощи такого могучего государства, каким является Россия. Движение за русскую ориентацию западных армян и освобождение Западной Армении с помощью русского народа было одним из самых передовых течений политической жизни армян XIX века. К этому течению примкнул и Церенц, как просвещенный человек и большой патриот, озабоченный судьбами своей многострадальной Армении.

* * *

Церенц (Овсеп Шишманян) родился в Константинополе 16 сентября 1822 г. Девяти лет отец отправляет его на учебу в Венецию к армянским католикам-мхитаристам. Затхлая атмосфера монастыря св. Лазаря угнетала свободолюбивого юношу, он мысленно устремлялся на родину, к родному народу.

Отказавшись от намерения стать монахом, Церенц вскоре возвращается в Константинополь, служит учителем в селе Ортагюх. Его привлекает медицина, однако, не имея необходимых знаний, он пять лет учится у фармацевта. Между тем желание познать жизнь родной страны не давало ему покоя; какая-то непреодолимая внутренняя сила побуждала его к путешествию по Армении, чтобы поближе узнать жизнь своего народа, почувствовать биение его сердца. 28 августа 1843 г. он отправился путешествовать. В течение восьми месяцев он путешествовал по городам Армении и Кавказа: побывал в Эрзеруме, Карсе, Александрополе, Тифлисе и в других местах. По свидетельствам современников, Церенц так определял цель своего путешествия: «Мне хотелось узнать, что означает слово Армения», По возвращении, на вопрос — какое впечатление произвела на него Армения, он отвечает: «Весьма убогое».

Печальная судьба армянского народа, стонавшего под игом турецкого деспотизма глубоко потрясла чуткую душу Церенца. Впоследствии, когда ему приходилось описывать жизнь армянского крестьянина, он с ужасом переживал увиденное.

В 1848 г. Церенц едет в Париж в качестве преподавателя армянской школы Мурадяна. Это было новой средой для Церенца, полной революционных идей к острой политической борьбы. Одновременно он посещал медицинский факультет парижского университета, где непосредственно общался с прогрессивными студентами, проникаясь революционными настроениями того времени.

Французская буржуазно-демократическая революция и ее прогрессивные идеи оставили свой отпечаток на взглядах Церенца.

В 1853 г., имея уже звание врача, Церенц, проникнутый неопределенными бунтарскими настроениями, выезжает из Парижа на родину. Через Ломбардию он едет в Венецию, а оттуда в Константинополь. По дороге он дважды подвергается аресту, так как его принимают за вождя итальянского национально-освободительного движения Мадзини. Когда австрийские солдаты вводят его в тюрьму, он с трепетом жаждет увидеть там Мадзини, но оказывается, что за Мадзини принимают именно его. Внешне они были очень похожи.

По выходе из тюрьмы Церенц приезжает в Константинополь и сразу же оказывается в гуще общественной жизни города. Группа церковников во главе с известным агентом римского папы архиепископом Антоном Асуняном вела там антинациональную политику, преследующую цель слияния армянской католической церкви с латинской церковью. Противники их, наоборот, требовали, чтобы национальная церковь оставалась самостоятельной. Внешне это был религиозный спор внутри армянской католической общины, по существу же он имел кардинальное значение для части армянского народа, исповедующей католическую веру. Паписты преследовали политические цели: поставить значительную часть армянского народа в духовную зависимость от Рима, латинизировать ее, лишив национальной самобытности. Поэтому передовые силы армянской интеллигенции выступили против Асуняна и его сторонников. Эта борьба приняла острый характер и была известна под названием борьбы асунианцев и противоасунианцев. Церенц встал на сторону противоасунианцев и стал одним из их руководителей. Вступив в борьбу, Церенц придерживался определенных убеждений о роли церкви в деле создания национальной государственности. Несмотря на то, что сам Церенц был католиком, он считал, что армяно-григорианская церковь могла бы послужить опорой для сплочения национальных сил, освобождения от турецкого ига и приобретения государственной самостоятельности. Церенц, как и многие демократические деятели того времени, в силу своей ограниченности, придавал церкви большой значение, не понимая, что в эпоху новых общественных отношений церковь не могла играть решающей роли в деле создания национальной государственности. Для характеристики воззрений Церенца важно, что он, подобно другим демократическим деятелям своего времени, пытался использовать влияние и возможности григорианской церкви для ослабления национального угнетения и улучшения условий жизни армянского народа. Впоследствии эти взгляды он более определенно выразил в своих исторических романах.

Больше всего Церенца волновало тяжелое материальное положение армян. В период борьбы против асунианцев он совместно со своими сторонниками разрабатывает разные планы, которые должны были помочь выйти из этого положения, собирает средства для оказания помощи нищим и голодающим армянам. При его личном участии образуются сперва Общенациональное, а затем Благотворительное общества. Организаторами последнего были прогрессивные деятели того времени: Пешикташлян, Ст. Воскан, Церенц, Русинян и другие. В первоначальную программу Общества входила задача распространения образования и просвещения в Западной Армении и — самое главное — улучшение материального положения армянского народа. Общество должно было развернуть свою деятельность в Киликии. Намечалось приобретение больших земельных участков, на которых должны были разместить переселившихся из Турции армян и открыть там сельскохозяйственные школы. По-видимому, Общество имело далеко идущие цели. Важно то, что Церенц и другие деятели Общества выступали в благотворительных целях, которые, впрочем, остались неосуществленными. В 1863 г. Церенц отправился в Киликию для того, чтобы приступить там к практической деятельности. Но по донесению руководителя католиков Асуняна, Высокая Порта отозвала его обратно, предъявив ему обвинение в подготовке восстания против турецкого правительства. Церенц был взят под надзор, а Благотворительное общество было ликвидировано. Однако борьба против асунианцев не ослабла, напротив, Церенц и его сторонники с новой силой стали разоблачать все махинации католических заговорщиков, В «Масисе», «Циацане» «Аревмтян мамуле» и в других армянских периодических органах Церенц, с одной стороны, бичует асуинанцев, с другой — развенчивает военно-феодальную, националистическую политику Османского правительства.

В 1875 г., когда Церенц только что принял должность инспектора школы, правительство ссылает его на остров Кипр как подозрительную личность.

Здесь, на лоне природы чуждой ему страны, вдали от родины, но вблизи от предмета своих грез — Киликии, полный горячей любви к своему народу и его прошлому, Церенц создает свой первый исторический роман «Торос Левони». Страна, где Церенц хотел посеять семена народного просвещения и благосостояния, эта страна встает перед ним в ореоле своей былой славы к героических подвигов со своими храбрыми воинами и самоотверженными женщинами.

В 1879 г. в Тифлисе издается второй исторический роман Церенца «В муках рождения», а в 1881 году — третий роман «Теодорос Рштуни», которым и завершается литературная деятельность Церенца.

* * *

Появление армянского исторического романа в 70–80-х годах прошлого века обусловлено ростом армянского национально-освободительного движения, развитием национального самосознания и стремлением к самостоятельной государственности. Сильный толчок свободолюбивым чаяниям армянского народа дала русско-турецкая война 1877–78 гг. Правда, в войне обе стороны преследовали колонизаторские цели, однако объективные последствия этого конфликта приводили к тому, что в самих воюющих странах создавалась благоприятная почва для социального и национально-освободительного движений. Победа русской армии воодушевляет порабощенные Турцией народы. Первый исторический роман Церенца «Торос Левони» был именно результатом этого воодушевления.

«Торос Левони» был написан в период выдвижения так называемого «армянского вопроса», когда под ударами русских войск распались султанские силы, расшаталась турецкая государственная машина и создались благоприятные условия, с одной стороны, для свержения военно-феодального режима в Турции, с другой — для освобождения угнетенных народов. Однако это освобождение не могло прийти само по себе, без жертв. Надо было подготовить народ к национально-освободительному движению, разбудить дремавшее сознание, вызвать энтузиазм картинами героического прошлого, призвать к жизни храбрые и самоотверженные характеры. Таким образом, задача исторического воспитания приобретала жизненно-важное значение. В условиях жесткой цензуры обращение к историческому прошлому было лучшим средством для пробуждения национального самосознания. Ввиду этого, Церенц и Раффи обратились к истории Армении, взяв оттуда именно такие моменты, когда армянский народ переживал муки национального освобождения. Заимствуя из прошлого героические имена и наряды, они попытались представить историческую картину своего времени. Это был период, когда, выражаясь словами Маркса, «…воскрешение мертвых служило для возвеличения новой борьбы»[2].

* * *

Церенц занимает своеобразное и почетное место в армянской литературе особенно потому, что он впервые вывел главным действующим лицом исторического романа народ.

Эта линия проходит через все его романы; с нею связано его демократическое мировоззрение и вся концепция эпического замысла.

Не считая «Ран Армении» X. Абовяна, «Торос Левони» — первый исторический роман в армянской действительности, который откликнулся на злободневные вопросы армянской действительности XIX в.

В романе Церенц изобразил яркие моменты национально-освободительного движения армян в XII веке. После падения только что образовавшегося королевства Рубинянов из увезенных в Константинополь наследников трона остается в живых только Торос — младший сын Левона Первого. Вся судьба армянского народа зависела от дальнейшей его деятельности. Изображая Тороса в сложных обстоятельствах, Церенц приписывает ему ответственную роль спасения целого народа от уничтожения, выводит на арену своего идеального героя, достойного подражания. Уже с самого начала романа, когда мы видим Тороса в роскошном дворце византийского императора, где он находился под надзором, становится очевидным, что он наделен душевными и физическими качествами, необходимыми человеку, которому предстоит осуществить великие планы. Это, пожалуй, и является одной из основных причин того, что в романе образ главного героя почти лишен духовного развития, несмотря на то, что он постоянно находится в центре событий романа. По образу мышления, поведению и вообще во всех своих поступках Торос выступает исключительно как индивидуальность, воплощающая лишь общественные идеалы, в которой отсутствует малейшее чувство личного интереса.

При описании взаимоотношений своих героев и исторических событий, изображая борьбу армянского народа в XII веке за создание независимого армянского Киликийского государства, Церенц неизменно остается большим патриотом. Живым источником этого патриотизма является глубокая вера Церенца в силы народа.

При написании «Тороса Левони» Церенц, несомненно, старался каждый исторический факт осмыслить с точки зрения требований своего времени, вследствие чего в романе местами замечаются моменты модернизации. Правда, он часто обращается к историческим источникам и внимательно следит за хронологией исторических событий, однако этим еще не решается вопрос художественной правдивости исторического романа. Логический ход исторических событий, колорит времени и размышления героев Церенц иногда подчиняет своим идейным замыслам и субъективным соображениям, вследствие чего местами нарушается историчность романа.

Самым ярким произведением Церенца является представляемый русскому читателю роман «В муках рождения».

В этом романе мы уже видим совершенные в художественном отношении образы, драматические ситуации, высокохудожественные описания исторических событий и глубокие обобщения. Этот роман является наиболее ярким выражением демократического мировоззрения и творческих возможностей Церенца, блестящим образцом армянского исторического романа.

Роман «В муках рождения» является описанием одного из героических периодов национально-освободительной борьбы армянского народа, потерявшего четыре века тому назад свою независимость и страдавшего не только от иноземного порабощения, но и социального гнета. Поэтому его борьба имеет целью не только восстановление своей государственности, но и освобождение от социального гнета. В основе романа лежат события того исторического периода, когда решался вопрос физического существования армянского народа, стонавшего под игом арабского халифата. В этот решающий для армянской истории период выявились все потенциальные возможности армянского народа — материальные и духовные. И не случайно, что именно в этот период сложился великий эпос о героических подвигах народа, гениальное произведение народного творчества «Давид Сасунский», воплотивший в себе высокие идеи свободы и человеколюбия.

Взяв за основу историю Товмы Арцруни (IX в.), Церенц строит конфликт своего романа на аресте арабами Васпураканского владыки князя Багарата и связанным с этим восстанием сасунцев 851 г., во время которого был убит арабский наместник Юсуф. Однако на протяжении всего романа Церенц утверждает, что арест армянского князя и убийство арабского наместника были всего лишь поводом для вспышки народного возмущения.

Описывая ненависть армянского народа и его героических сынов к иноземным поработителям, Церенц одновременно выдвигает проблему права личности на свободу и результаты собственного труда. Это была проявлением гуманистических идей Церенца, благодаря которым он дошел до идеи отрицания всякого деспотизма вообще.

Великолепно зная подробности описываемого периода, Церенц родовые муки национального самосознания армянского народа объясняет объективными социально-историческими условиями. Захватчики безжалостно угнетали народ: грабежи и разрушения, обман и произвол достигли небывалых размеров. Один из героев романа Ашот Балратуни так описывает положение в Армении: «Разрушены города, безлюдны села, выжжены поля. Народ осужден на скитание по горам и ущельям — вот судьба Армении в наши дни».

Жестокие условия жизни толкают армянский народ на борьбу за освобождение от иноземного ига, конечная цель которой — улучшение положения народа. Поэтому любое проявление освободительного движения армян в IX веке глубоко проникнуто мотивами социальной борьбы. Одним из великих достоинств мастера исторического романа Церенца является то, что он сумел понять некоторые социальные причины национально-освободительного движения армянского народа, а также этими причинами объяснить некоторые эпизоды романа и действия его героев.

Решение всякой важной исторической задачи Церенц связывает с народом, поэтому осознание народом своего социального положения он считает решающим фактором в деле победы национально-освободительного движения. По мнению Церенца, правящие классы несут большую моральную ответственность за духовное и материальное положение своего народа, между тем он видит, что армянская знать и нахарары, в силу своего эгоизма и классового положения, отрываются от народа и становятся неспособными защитись его интересы и права. Поэтому Церенц вопрос судьбы родины и народа предоставляет решать самому же народу. Устами главного героя Овнана Церенц призывает армян к объединению, видя в этом спасение армянской нация.

Таким образом, в период самого разгара «армянского вопроса» Церенц проповедует идею объединения народа и достижения национальной независимости собственными силами. Эти взгляды непосредственно вытекали из демократического мировоззрения Церенца и ставили его в один ряд с самыми передовыми мыслителями армянского народа того времени. Демократическое мировоззрение Церенца, проходящее красной нитью через роман, получает свое конкретное проявление в той роли, которую он предоставляет народу. В армянской художественной историографии впервые у Церенца мы видим в романе главу, названную «Народ», в которой он рассматривает взаимоотношения народа и господствующих классов.

На поучительных исторических примерах Церенц в этом произведении вскрывает вековые противоречия, существующие между народом и дворянским сословием, считая последнее «единственной причиной несчастья народа». После «Ран Армении» X. Абовяна Церенц был первым, кто сделал центральным героем романа человека из народа, наделив его высокими качествами — героизмом, гуманностью и благородством.

На основании некоторых исторических данных об Овнане из Хута Церенц создает полнокровный образ народного героя, присутствие которого чувствуется во всех узловых моментах романа. Благодаря своему природному уму и тонкой интуиции, Овнан правильно воспринимает историческую обстановку и логический ход событий, в силу чего и становится организатором и предводителем народного движения. По словам Церенца, армянская знать не могла нащупать пульса народного движения и стать во главе его. Своей недальновидной и эгоистической политикой они могли принести народу одни лишь бедствия, В своей беседе со спарапетом Смбатом Овнан убедился, что армянское нахарарство, это «многоголовое чудовище», занятое междоусобной борьбой, ведет Армению к катастрофе. Следовательно, надо было действовать по собственной твердой программе, которая опиралась бы на силы и настроение народа. Никто так глубоко не чувствует моральной стороны освободительной борьбы армянского народа, как народный воин Овнан. Вот потому его патриотический дух есть выражение духа времени. Он смело защищает свои планы на собраниях духовенства и князей. Овнан отвергает неорганизованное, стихийное движение; залогом достижения свободы и независимости он считает подчиненное общей цели и разумно подготовленное общенародное восстание.

Как бы ни способствовали объективные условия борьбе против деспотического ига, тем не менее координировать силы повстанцев и проводить организованные операции могло лишь централизованное руководство, имеющее общую цель, между тем как феодальная раздробленность вела к анархии. Овнан старался прежде всего ликвидировать это внутреннее зло, так как был убежден, что «анархия разъедает Армению, как моль, она единственная причина ее гибели, разрушения и закабаления».

Корни анархии он видит в противоречиях интересов нахарарских домов, иными словами — в феодальной форме государственной организации. Не имея возможности уничтожить эту форму, Овнан идет на компромисс: сотрудничает с прогрессивным крылом армянской знати, убеждая ее в необходимости объединения сил против общего врага.

Хотя Церенц разоблачает эгоизм и эксплуататорскую сущность дворянства, он все же не удаляет его с исторической арены. Бросается в глаза осторожность и уравновешенность Овнана в своих действиях: он считает вредным «возбуждать народ против его вековых господ и князей». Поэтому нельзя согласиться с мнением, существовавшим в истории армянской литературы, будто Церенц недооценивал роль передовой части армянского дворянства в борьбе с иноземным господством.

В романе выступают отдельные общественно-политические группы, люди разных лагерей, различающиеся своей ориентацией и идейной направленностью, а также духовенство со своей особой позицией. Однако, несмотря на это, сюжет романа развертывается в основном в двух планах: с одной стороны, Овнан как представитель народа, с другой — Гурген Арцруни как представитель княжеского сословия, примкнувшего к народному движению. Церенц не ставит определенной грани между линиями Овнана и Гургена. Оставаясь верным истории, он создает в романе стройный сюжет, который соединяет деятельность этих двух героев в осуществление единого авторского замысла..

Таким образом, Церенц не только не недооценивает роли передового дворянства, но и представляет его как одну из основных сторон исторического процесса; иначе роман был бы лишен историчности. Более того, Овнан в конечном счете покидает арену (это, безусловно, один из недостатков романа), и его дело продолжает Гурген Арцруни. Правда, Церенц приблизил Гургена Арцруни к народу, так сказать, «опростил» его, однако в романе постоянно упоминаются его княжеский титул и происхождение. Если ко всему этому прибавить еще образы Смбата и Ашота Багратуни, Хосрова Акейского, Рипсимэ, Эхинэ и других представителей передовой части армянской знати, то можно уверенно сказать что Церенц исторически правильно подошел к оценке позиций различных общественных слоев в национально-освободительной борьбе IX века.

По сравнению с другими романами Церенца преимущество данного романа прежде всего в том, что в нем автор остался верен истории, избежал модернизации.

В вопросе духовенства Церенц придерживается консервативных взглядов. Он приписывает религии и церкви большую морально-воспитательную роль. В романе духовенство осуждается за то, что оно забывает традиции предков и не стоит на подобающей ему высоте. В глазах Овнана религия и церковь представляют большую идеологическую силу, способную поднять народ против деспотов. Овнан вообще идеализирует роль духовного воздействия, будь это со стороны языческой или христианской церкви. Перед сражением он получает духовное наставление в языческом храме у жреца; этим как бы предопределяются пути его борьбы, и он приобретает несгибаемую волю к победе. Этот пример намекает на обязанности христианской церкви. Впоследствии, наряду с заботами об установлении централизованной власти, Овнана также занимает вопрос о вовлечении духовенства в национально-освободительную борьбу и предоставлении ему роли предводителя и идейного руководителя народа. Овнан хотел, чтобы католикос Ованнес с посохом в руке вел народ на войну. По Церенцу, легче найти политического и военного руководителя, чем духовного предводителя. В девятой главе романа Овнан и Гурген, перед тем как явиться на совет высшего духовенства, в беседе выражают мысль о том, что полководцев найти легко, но важно иметь католикоса, способного быть вождем. Здесь, конечно, проявляются элементы средневекового мышления; Церенц неправ, когда оттесняет полководца на задний план и считает духовенство решающей силой, поднимающей массы на борьбу. Если учесть также и то обстоятельство, что Церенц по существу отвечал на волнующие жизненно-важные вопросы своей эпохи, то станет очевидным, что такое возвеличение роли церкви является консервативной стороной мышления этого крупного демократа.

В романе научный анализ изображаемой исторической эпохи переплетается с художественным изображением действующих лиц. Своеобразна конструкция романа; характеристике каждого из главных героев Церенц уделяет отдельную главу, однако от этого роман не теряет своей целостности, так как изображаемые во всех главах события тесно связаны между собой внутренней логикой и придают роману стройность и единство. Конечно, не все герои обладают равной силой художественного воздействия. Овнан и Гурген, как основные носители авторского замысла, своим мышлением и поступками схожи, но тем не менее основным действующим лицом на протяжении всего романа остается Овнан. Он вызывает у читателя больше симпатий, чем Гурген. Полного равенства и не могло быть. Ведь в конечном счете именно Овнан является воплощением дум и чаяний народа, духа национально-освободительного движения. Овнан сочетает в себе свободолюбивые стремления горца, высокое человеческое достоинство, большую физическую силу и отвагу.

Овнан героичен во всех своих поступках. Уже в начале романа он выступает как решительный человек, принимает решения без каких-либо колебаний. В суровые зимние дни, когда горные жители Сасуна собираются спуститься в долину, напасть на врага и отвоевать у него Муш, Овнан воодушевляет их решительным словом; он рассеивает все их сомнения своим уверенным к смелым планом.

Героизм Овнана не носит стихийного характера, он является смелым и осознанным действием, исходящим из его патриотизма.

Всеми нитями души Овнан связан со своими соплеменниками. Несмотря на то, что он, как индивидуальность, своими качествами стоит выше своего окружения, однако как руководитель он не противостоит народу, не отделяется от него: он всюду находится вместе со своими воинами — именно это и возносит его авторитет, делает его «человеком народа». В нем много человеколюбия, он неподкупен душой; в нем нет ни малейшего стремления к личной выгоде, кажется, будто он рожден исключительно для блага других: из захваченных трофеев он ничего не берет себе, все раздает воинам, Овнан — совершенный образец самопожертвования, интересы родины для него превыше всего. Это и побуждает его пойти к Смбату, чтобы убедить его не склоняться перед врагом.

Насколько Овнан добр по отношению к прекрасному и справедливому, настолько он строг в отношения к дурному и злому. Его воины с удовлетворением воспринимают приговор, который он со справедливой яростью вынес по адресу изменников, армянских князей: Мушега Вагевуни, Ваграма Труни и Ваграма Гнуни, самым большим злодеянием Овнан считает измену Родине и народу.

Образ Овнана особенно полнокровен в истории его любви. Нельзя обвинять Церенца в том, что он будто нереалистично изобразил любовь Овнана, придав ей мистический характер. История этой любви привносит в изображение жизни Овнана средневековый колорит, благодаря чему герой Церенца освобождается от опасности модернизации.

Несмотря на то, что в построении любовного сюжета заметно влияние французского романа, в смысле создания классовых преград между влюбленными, тем не менее во взаимоотношениях, поведении и психологии Овнана и его любимой женщины в значительной мере проявляется патриархальная сдержанность. Они несут в себе какие-то затаенные, традиционные качества преданности и верности идеалу. Их длительная разлука порождает в них не столько трагические переживания, сколько романтические грезы. Он преодолевает огромные расстояния только для того, чтобы хоть раз повидать свою возлюбленную. После двадцатисемилетней разлуки он с безмерной робостью и сердечным трепетом подходит к Васкануш, не осмеливаясь даже посмотреть ей в глаза, и только становится на колени у ее ног, испытывая при этом большое духовное удовлетворение. Это свидетельствует о его богатых и незапятнанных чувствах, о его сильном характере. Этот горец с железным характером чуток к женской красоте и в присутствии Васкануш становится мягким и беспомощным, готовым подчиниться любому ее желанию. «Пленительная сила женского очарования превращала это железное существо в мягкий воск, этого льва — в агнца», — пишет Церенц. Любовь — заветная тайна его души, единственное, чего он не может поведать окружающим его людям: «Когда он выходил из комнаты, боялся того, что другие могут прочесть радость на лице его». Самобытный характер и живая индивидуальность Овнана особенно проявляется во всех перипетиях его любовного чувства; он типизируется благодаря тому, что несет на себе печать нравов, быта и психологии своего времени.

Васкануш также является художественно выразительным характером. Она наделена рядом привлекательных качеств — добра, терпелива и добродетельна. Социальное происхождение, сан и богатство имеют для нее второстепенное значение по сравнению с естественным здравым чувством и патриотизмом. Любовь к Овнану помогает ей осознать интересы родины и народа.

При встрече с Овнаном она пытается казаться хладнокровной, деланным безразличием рассеивает тревогу любимого человека, однако ее воля отступает перед женской слабостью, и когда Овнан целует ее руку, она лишается чувств. Описание встречи Овнана с Васкануш является одной из привлекательных сцен романа, полной больших облагораживающих чувств, с тончайшими психологическими переходами.

Второй главный герой романа Гурген, непосредственно связанный с деятельностью Овнана, также удавшийся образ. Церенц взял его из дворянского сословия и наделил положительными чертами. Это обстоятельство, конечно, не противоречит демократизму Церенца. Оставаясь верным истории, Церенц не игнорирует руководящей роли передового дворянства в народном движении. Однако интересно то, что он из дворян в романе большое место уделил именно Гургену Арцруни. Образ Ашота Багратуни, также принадлежащего к дворянскому сословию, очень слабый и почти не привлекает читателя. Он государственный деятель будущего, на котором Церенц не сосредоточивает нашего внимания, Между тем Гурген Арцруни многими чертами приближается к демократическим слоям. Это дворянин, но без крупных поместий, и поэтому частнособственническая психология у него не была уже преобладающей. Это обстоятельство и привлекло Церенца, поэтому из князей именно Г. Арцруни стал одной из центральных фигур в романе.

У Гургена много положительных черт. Его смелость, суровый и непосредственный характер проявляются во многих эпизодах: наказание своего слуги за беспутное поведение, встреча со своей возлюбленной Эхинэ и т. д. Он отличается от Овнана, в частности, тем, что более непосредственен как в чувствах, так и в действиях. Гурген не довел бы предателей до стен Двина, чтобы казнить их там, как это делает Овнан. История любви Гургена к Эхинэ является своеобразным проявлением духа того времени. Поддельным письмом от имени Гургена Эхинэ обманывают и выдают за другого, чтобы завладеть ее поместьем. Это типичное явление, характеризующее нравы средневекового дворянства.

Большую живость и увлекательность придает роману комический образ Вахрича.

Роман охватывает большой круг событий. Сюжетная линия романа имеет множество разветвлений и богата действиями. Такой творческий подход дает возможность более динамично изобразить исторический процесс и всесторонне обрисовать поступки героев, ибо это исторический, а не психологический роман, который может быть ограничен четырьмя стенами. Кроме того, не следует забывать, что в 70–80-х годах прошлого века назрела задача воспитания народа героической историей родной страны, и Церенц сознательно подошел к этому вопросу.

Роман читается с увлечением. Правда, стиль Церенца не блещет изысканностью, однако он создает яркие картины и покоряет читателя. Его описания всегда пластичны и осязаемы. Он избегает многословия и всячески стремится к максимальной лаконичности. Описания зимы, развалин Аштишата и ряда других картин можно считать образцами тонкого художественного изображения. Конечно, нельзя обойти того факта, что ему во многом помог первоисточник романа — исторический труд Товмы Арцруни. Так, например, описание наступления сасунцев он почти целиком заимствовал у Арцруни.

Интересны названия глав романа — все они заключают в себе какой-нибудь определенный смысл. Так, в главе, названной «Счастливец», Овнан был убит, а Смбат Багратуни называет его счастливым человеком. Эти слова говорят о слабости Багратуни, которую он сам уже осознал, а также о величии и бессмертии человека, погибшего за народное дело.

В 1881 году Церенц пишет свой последний роман «Теодорос Рштуни», в котором хронологическое изложение событий превалирует над художественным изображением действительности. Однако роман «Теодорос Рштуни» представляет собой интерес как выражение новой ступени изменения общественных настроений и связанного с этим развития мировоззрения Церенца.

Если его первый роман «Торос Левони» отличается политическим оптимизмом, присущим многим писателям в период выдвижения «армянского вопроса», то последний его роман «Теодорос Рштуни» был уже проявлением глубокого разочарования и сокрушенных надежд. Здесь Церенц обращается к одному из самых тяжелых и безнадежных периодов армянской истории (VII век), когда стонущая под персидским и византийским игом Армения, разоренная и изнеможенная, подвергалась новым нашествиям иноземных захватчиков.

Взгляды Церенца в этом романе становятся более ясными. Анализируя целый ряд исторических фактов, Церенц приходит к выводу, что распри внутри нации всегда связаны с господствующими классами. Поэтому он решительно отвергает точку зрения, согласно которой отсутствие солидарности является, якобы, естественной национальной чертой армян. Он находит, что общность интересов имеется только между людьми из простого народа, угнетенного и попранного дворянством, которому особенно тяжело приходится от «сборщиков серебряного налога».

Метким художественным сравнением он уподобляет народ изнеможенному больному, «который от боли потерял дар речи». По мнению Церенца, для исцеления ран крестьянина необходимо развернуть широкую деятельность с целью дать образование труженику и помочь ему осознать свою роль. В конце романа мы читаем формулу, которой Церенц выражает программу улучшения социального положения армянского народа и завоевания национальной независимости. «„Только солидарный дух и школа“ могут оживить армянский народ».

Возлагая надежды на просвещение народа, Церенц, однако, не игнорирует того факта, что народ нуждается в руководстве. Он противник анархии. По его мнению, «…самое негодное из строгих правительств предпочитательнее анархии». Силу закона он считает необходимым условием для подчинения мелких интересов общим целям. Поэтому Церенц предлагает создать такое учреждение, на которое мог бы опираться народ и которое, в свою очередь, имело бы законную силу для защиты интересов народа.

Конечно, Церенц и сам неясно представляет себе, каким должно быть это учреждение, однако из некоторых его рассуждений видно, что его политический идеал не выходит за пределы буржуазного парламентарного государства.

Как в романе «Теодорос Рштуни», так и в романе «Торос Левони» Церенц уделил мало внимания таким художественным средствам создания образа, как диалог, внутренний и внешний портрет, психологический драматизм и т. п. В художественном отношении наиболее совершенным является роман «В муках рождения», в котором постоянно переплетаются между собой публицистика и фантазия, повествование и романтические картины.

Как ни старается Церенц придать эпическое дыхание своим персонажам, создать впечатление реального воспроизведения исторических событий, тем не менее у него, как и у других представителей романтического направления, отражение действительности приобретает субъективную окраску. Оставаясь верным романтическому методу, Церенц берет исторические явления в возвышенных проявлениях, героев с благородным мышлением, величественными подвигами, идеальными поступками. Эти черты продиктованы субъективными соображениями автора, которые нужны ему для осуществления своей программы.

В исторических романах Церенца художественный метод соответствует его политическим взглядам и исходит из эстетических принципов романтического искусства.

* * *

Все три романа Церенца проникнуты духом своего времени. В них затронуты вопросы, связанные с судьбой армянского народа, которые в силу исторических обстоятельств приобрели решающее значение в 70–80-х годах прошлого столетия. Своими романами и публицистическими статьями Церенц откликался на самые передовые настроения и стремления своего времени, направленные на национальное и социальное освобождение армянского народа. В этом заключается его историческая заслуга писателя и публициста.

Последние годы своей жизни Церенц проводит в Тифлисе.

Повседневная жизнь народа, быт простых людей постоянно волнуют Церенца, находятся в центре его внимания. Писатель, публицист, врач и учитель Церенц пользовался большим уважением в среде армянской интеллигенции. В 1885 году после тяжелого горя — смерти единственной дочери — Церенц постепенно теряет интерес к общественной жизни. Он ненадолго уезжает в Константинополь, чтобы забыть свое горе, и вновь возвращается в Тифлис с той же душевной подавленностью. После длительной болезни 17 февраля 1888 года Церенц умирает.

ВААГН МКРТЧЯН

Глава первая Сасун[3]

…И явилось на небе великое знамение, жена… она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения. И родила она младенца мужеского пола, которому надлежало пасти все народы жезлом железным.

Откровение Иоанна

По армянскому летосчислению в трехсотом[4] и от Рождества Христова в 851 году зима в провинции Тарой[5] выдалась необычайно суровая. Снег покрыл белой пеленой равнину, а гора Сасун выглядела грозным чудищем из льда и снега.

Кто мог подумать, что на такой высоте и в такой мороз можно было жить и дышать?

Внизу, в долине, в городе Муш[6], царили смерть и молчание, но склоны Тавра были полны жизни и движения. Буран неистовствовал и кружил в воздухе хлопья снега, а люди все поднимались, ползли, скользили на лыжах вверх и вниз. В такую погоду в этих снегах могли передвигаться только горцы, зимой и летом не снимающие домотканной шерстяной одежды и обуви из козьей шкуры. Сеяли они ячмень и просо, потому что на такой высоте среди камней могли произрастать только эти злаки.

Поселения горцев были так далеки друг от друга, что они зачастую не понимали языка соседей и объяснялись через переводчика, несмотря на то, что и те, и другие были армянами.

На этих горных высотах народ не расставался никогда с копьем, единственным оружием против диких зверей и врагов; им защищал своих князей, сидящих в Муше, которым он безропотно подчинялся.

Но что же было причиной такого движения в буран и стужу на горе Хут? Уже темнело, а сасунцы продолжали идти к северному склону горы. Там, перед церковью, стоял отряд молодых людей, не спускающих грустных взглядов с долины. У многих на глазах сверкали слезы. Они плакали не от холода. Они пришли с долины, эти юноши, и приютились пока на склоне горы, освобожденной от врагов. Некоторые из них были вооружены.

В это время из церкви вышли два священника, и один из них зычным голосом обратился к горцам:

— Братцы! Разожгите скорей огонь в комнате для гостей, принесите им еды. Они из долины, не привычны к нашим холодам; мы придем следом за вами.

Другой священник молча посмотрел в сторону долины, которая терялась в тучах снега, и обратился к пришельцам, грустно смотревшим на него.

— Велик бог и заступничество Просветителя[7], о братья! — сказал он. — Не отчаивайтесь, сегодняшний победитель завтра может стать пленником. Во всем виновны наши князья, которые верят словам и клятвам неверных и, как глупцы, бросаются в их когти, предавая народ этим нечестивцам. Но бог велик, и вы не унывайте.

Тогда все, кто бегом, а кто не спеша, последовали за священником-горцем, который повел их в подворье.

Это было довольно просторное помещение, наполовину врытое в землю, с одной только дверью и с очагом в углу, где уже трещало несколько больших корневищ, распространяя вокруг живительное тепло.

Гостеприимные и хлебосольные сасунцы поставили перед своими братьями из долины все, что имели — хлеб из ячменя и проса, горячий танапур[8], высохший и соленый сыр и горный мед. Они сами брали по ломтю и, подбадривая гостей, угощали их.

— Кто знает, о братья, — говорили они, — возможно, уже завтра вам придется сражаться, и силы будут вам нужны. Кушайте, братья, и считайте, что вы в родном доме.

— Да, — горько засмеялся один из пришельцев. — Сейчас кров наш — открытое небо, а семьи наши, если они живы, кто знает в какой части Аравии!..

— Если только они живы… — повторило несколько человек, вытирая кулаком глаза. Иные обильно поливали хлеб солеными слезами.

И вот настала минута, когда никто больше не мог проглотить куска хлеба. Тогда встал местный священник, прочел благодарственную молитву, перекрестился и посмотрел в темноту трапезной, туда, где сверкало множество копий. Народу собралось так много, что пар от дыхания стоял облаком.

— Братья поселяне, подойдите ближе, — начал священник. — Что вы прячетесь в темноте? Настал день когда Святой Карапет[9], Тарон, нахарары, князья, священнослужители и народ наш, преисполненные великой надежды, смотрят на гору Сасун. Вот вам кондак[10] из великого монастыря, — он поднял руку и показал собравшимся пергаментный свиток, опечатанный множеством печатей. — Если я прочту его, то вы все равно не поймете, но содержание его всем нам знакомо. Это старая история. Более ста лет уже, как проклятые арабы вторглись в наши раввины и истребляют наш народ. Если бы не благословение Святого Карапета и заступничество Просветителя, в наших равнинах не осталось бы ни одного христианина, имя армян стерлось бы с лица Таронской земли. Но велика сила Христова, и если сегодня арабы вторгаются в наши земли, истребляют и уводят в плен армян, то назавтра армяне сходят с гор, истребляют их и берут обратно наши ущелья. Никто из них не спасается. Но что толку? Этот проклятый народ через некоторое время снова идет на нас с еще большей яростью. А армянин должен терпеть это насилие до тех пор, пока не перельется чаша терпения. Тогда уже, не в силах вынести этого, он из хилого ягненка превращается в льва. Горы и долы вопиют, армяне поднимаются, даже мертвые словно воскресают, и равнины наши покрываются трупами неверных. Уже полтораста лет мы играем в эту игру. Им не надоело брать нас в плен и истреблять, а нам — убивать и уничтожать их. Но воля божья сбудется, Святой Карапет проявит свою мощь и придаст нам сил, дабы навсегда истребить этих нечестивцев. Вы знаете, братья и дети мои, что наш князь Багарат ездил к этому неверному арабу, который называл себя нашим другом, клялся своим пророком и своей верой, что не нанесет ему вреда. И знаете, что произошло? Он изменил своей клятве, ибо пророк его был лживым, а вера — безбожием. Багарата, его семью, детей — всех он заковал в цепи и отправил в Аравию, а сам остался в Муше и греет сейчас свои дряхлые кости в княжеском дворце князя Багарата, понося ежечасно нашу веру. И это все на виду у Святого Карапета. Бог этого не простит, не оставит без возмездия. Доколе же нам спать? Сасунцы никогда не боялись холода и не им сейчас отчаиваться. Если солнечные лучи придают силы нечестивым арабам, то холод должен бодрить и придавать силы армянам. Подумайте же, братья-поселяне, что нам надо делать, и решайтесь, ибо время не терпит, Святой Карапет в опасности!

По окончании проповеди священника глухой ропот поднялся в землянке. Каждый говорил с соседом, но никто не повышал голоса. Казалось ни у кого не хватало смелости говорить об этом прямо.

Наконец какой-то юноша воскликнул:

— Почему все только шепчутся и никто не заговорит громко? Где брат Овнан? Почему же он молчит? Каково его мнение? Если и ему нечего сказать, то нам здесь делать нечего. Разойдемся тогда по своим домам.

— Ты бы, парень, помолчал, — пригрозил ему какой-то старик. — Тебя только тут не хватало!

— Брат Мыкир, не сердись, парень прав.

— Где Овнан? Овнан!.. Овнан!.. — вскричали разом со всех сторон.

И вот из темноты отделился и прошел вперед мужчина лет сорока, среднего роста, с широким обветренным и обожженным солнцем лицом. Его темные глаза сверкали, как стрелы, они, казалось, проникали до глубины человеческого сердца и видели все насквозь.

Овнан был вооружен не только копьем, как все сасунцы, к поясу его был пристегнут и обоюдоострый меч.

— Говори, Овнан, говори! — закричали все. И когда шум утих, Овнан заговорил:

— Слушай меня, о народ Хута! Если вы хотите спасти монастырь Святого Карапета от проклятых арабов, если вы хотите отомстить за князя Багарата, не теряйте же субботы Святого Саркиса, не сидите сложа руки. Кто знает, возможно, этот буран и последний. Покуда арабы, эти исчадия ада, застывшие и онемевшие от холода, сидят в домах наших несчастных горожан, покуда эти нечестивцы греются еще у наших очагов, нам надо напасть на них. Слава богу, мы люди крепкие, холод и жара нам нипочем. Если вы спрашиваете меня, когда нам напасть на город, то я вам скажу: незамедлительно, сейчас, в этот мороз и буран. За четыре часа мы дойдем до Муша и ворвемся в город, когда разбойники будут еще крепко спать предрассветным сном. А когда мы войдем в город, совесть подскажет каждому, что надо делать. Я кончил.

Наступило глубокое молчание. Наконец священник счел своим долгом спросить.

— Братец Овнан, есть ли у тебя сведения о расположении арабов, об их аилах, раз ты так смело говоришь?

— Как не быть. И двух часов нет, как я вернулся домой. С того дня, как эти нечестивцы взяли князя Багарата в плен, у меня нет ни минуты покоя. Я был повсюду, осмотрел все, искал выхода, как его освободить. Взяв с собой около тридцати человек, я восемь дней подряд шел следом за неприятелем, но, увидев, что все наши усилия пропадут даром, а мои храбрецы зря погибнут, — повернул назад. Я был у монастыря Святого Апостола и видел, что делается в городе. Эти безбожники беспечно и спокойно сидят в Муше. Что им? Ведь Тарон стал кладбищем, никого не осталось в живых. Если бы утром со мной было человек пятьсот, ни один из этих разбойников не спасся бы от нас.

— Ну, ребята, чего же мы стоим? Идем! Идем! Овнан нас поведет! Идем! — крикнул один из горцев.

— Идем! Идем!.. — подхватила призыв и загудела толпа, теснившаяся в землянке и на дворе.

Глава вторая Народ

Снег валил не переставая, буран свирепствовал, и людям нелегко было выйти в эту пору из домов. Поэтому, когда после полуночи у села Сарасеп, неподалеку от Муша, собралось около тысячи человек, вооруженных копьями, Овнан не стал больше ждать и повел их за собой, скользя по снегу на деревянных лыжах, издавна применяющихся местными горцами.

Он приметил, что ветер дует в спину, и это немного облегчало ужасающе трудный поход, а мысль, что они скоро встретятся с вражескими войсками, и надежда на победу еще больше поднимала дух воинов. Весь Сасун знал, что Овнан не знает усталости, что он никогда не падает духом, ничего не боится, и поэтому сейчас, скользя впереди отряда, он уверенно вел людей за собой. По древнему обычаю, шагая по снегу, передние из них постепенно отставали, а задние проходили вперед, как делают журавли в перелетах.

Луна, время от времени появляясь из-за облаков, тускло освещала снег, и все темные предметы вырисовывались отчетливее.

Отряд молча продолжал продвигаться. Часы текли. Ночь близилась к концу и рассвет был недалек, когда предводитель отряда неожиданно остановился и все стали за ним не понимая, что случилось.

Овнан увидел на дороге необычный снежный холм, и первой его мыслью было разбросать его. Он воткнул копье в снег, но почувствовал сопротивление. Раздались чьи-то крики, лошадиное фырканье, лязг оружия, и из-под разбросанного снега вышли четверо мужчин с лошадьми.

— Кто вы такие? Друзья или враги? — сурово спросил Овнан.

Ему громким смехом ответил самый высокий из мужчин.

— Ха, ха, ха! Если бы мы не были друзьями, вы думаете, мы жили бы в эту чу́дную погоду в этом розовом саду или ждали встречи с вами под этим снежным шатром?

— Шутить не время! — сказал Овнан. — Что вы тут делаете?

— Это я должен спросить, что вы тут делаете, тем более, что я имею больше прав, так как вы разрушили наш дом и, возможно, даже избавили от смерти, ибо никому неизвестно, сколько еще будет идти этот снег… Но вас, друзья, довольно много. Куда вы направляетесь в этот буран? На свадьбу или на дружеский пир? Храбрые сасунцы, как известно, никогда не расстаются со своим оружием.

— Да, мы идем на свадьбу, князь Гурген, — сказал Овнан, разглядев, наконец, высокого мужчину. — И чтобы не терять времени и стать соучастниками нашего веселья, соблаговолите и вы присоединиться к нам.

— Куда вы идете, братцы? — спросил негромко и серьезно князь.

— В Муш.

— Мы далеко от него?

— Осталось несколько шагов, я боюсь рассвета, как бы сыны Исмаила не увидели нас.

— Я сам с трудом различаю тебя, где этим нечестивцам разглядеть что-нибудь.

Овнам не ответил ему и зашагал быстрее уверенный, что князь Гурген, укрывшийся от бурана под снегом со своими всадниками, присоединится к ним, ибо он понял, что отряд Овнана идет против врагов армянского народа и армянской веры.

Наконец зоркие глаза Овнана разглядели высокий купол Мушской церкви, построенной в центре города князем Багаратом. Он остановился и разбил свой отряд на три части. Одна из них под его предводительством должна была вступить в город с юга, другая — с востока, а третья, обогнув город, — войти с северо-запада.

Так они и напали на Муш с трех сторон. Когда в городе раздались громкие, воинственные крики сасунцев, арабы потеряли голову и, увидев себя окруженными неприятелем, с отчаянными воплями разбежались по городу. Пленные армяне, получив свободу, приветствовали горцев радостными возгласами.

Востикан[11] Юсуф, сын Абусета, который в это время нежился на перине во дворце Багарата, вскочил с теплой постели и растерянно стал метаться, спрашивая, что происходит. Когда ему доложили, что «дикие и кровожадные» горцы осадили город и уже ворвались в него, он выбежал из дворца и укрылся на колокольне церкви Спасителя. Он дрожал от страха, зная, что и там ему не будет спасания от горцев. Сасунцы окружили церковь. Несколько человек поднялись на колокольню и тут же прикончили его, пронзив насквозь копьем.

Тем временем князь Гурген нашел своих родичей Арцруни, бывших заложниками у Юсуфа, и освободил их из темницы. Сасунцы ликовали и радостно делили между собой добычу.

Веселье царило повсюду, армянские воины распивали вино из дворца князя Багарата, которое и грело, и веселило их. По улицам города разносились радостные песни. Небольшой отряд армян во главе с Овнаном очищал церковь Спасителя от грязи, трупов и крови.

На второй день утром под куполом церкви неслись ввысь уже не арабские молитвы, а псалмы горцев во славу бога, ниспославшего армянам победу.

В тот же день, когда солнце уже ярко светило, а снег слепил глаза, армяне стали вывозить из Муша в Хут взятую у арабов добычу.

Овнан, сложив на груди руки, смотрел на эту картину. Услышав за собой шаги, он обернулся и увидел князя.

— Брат Овнан, — сказал Гурген, — почему ты бездействуешь, когда все работают?

— Упаси меня бог от такой работы, — ответил Овнан. — Все что увозят сасунцы, это наше, армянское добро. Варвары, идя к нам в Армению, кроме своих черных лиц, мечей, лжи и проповеди своей отвратительной веры, ничего не приносят с собой. Все это богатство вывезено из Васпуракана[12] и Тарона. Сасунцы имеют право его вывозить, потому что владельцев не осталось в живых. Но я, если бы было возможно, раздал бы все это тем несчастным пленным, жены и дети которых неизвестно где и кому достались.

Говоря так, этот мужественный человек отвернулся, чтобы скрыть слезы. Но он умел владеть собой, и слезы застыли в его глазах. Князь Гурген внимательно смотрел на этого необыкновенного горца. Овнан был типичным армянином с твердым и сильным лицом простого человека из народа.

Заметив, что князь разглядывает его, он устремил свой острый взор на Гургена и одним взглядом прочел на его молодом лице уверенность, граничащую с дерзостью, неуемную силу и храбрость, казалось, им самим, еще неосознанную. На его ясном лице не было ни одной морщинки, большие, темные глаза смотрели вокруг весело. Высокий и статный князь Гурген был очень хорошо сложен. Одет был он просто, но со вкусом. Оружие и латы его были из железа, но выложены золотом и серебром. Конь его, которого слуга держал под уздцы, чистокровный армянский рысак, не спускал глаз со своего владельца и легким ржанием давал знать о себе. Князь успокаивал его, время от времени приговаривая: «Сейчас, Цолак, сейчас».

— Собираешься уезжать, князь? — спросил Овнан спокойно.

— Да, брат Овнан, — ответил Гурген, — но наш разговор такой серьезный, что я не могу расстаться с тобой, не задав тебе нескольких вопросов. Вот вы, сасунцы, храбро выполнили свой долг, а как вы поступите завтра, если халиф вместо Юсуфа пошлет сюда Якуба, Ибраима, Абдула и ваш город Хут осадит войско в 150 000 человек? Я об этом все думаю со вчерашнего дня и боюсь, что ваша радость скоро сменится печалью, а вся эта добыча, не пройдет и года, как попадет в Аравию.

— Очень возможно, потому что армянин — не человек.

— Ах, мне уже надоело слушать о том, что «армяне недружны», что «армянин не любит свою нацию», «армянин любит чужестранцев», «армянин — негодяй», «армянин труслив», будто тот, кто это говорит, сам не армянин, будто среди других наций: греков, персов, сирийцев, арабов — нет таких. Сколько на свете лиц, столько и интересов, характеров и положений. Глуп тот, кто хочет сделать возможным невозможное. Я тебя спрашиваю о деле, потому что ты не только человек дела, но, вижу, и умница. Скажи мне, что по-твоему должен был делать армянин, если бы он был человеком?

— Вопрос твой уместен, и ответ на него готов, но я боюсь, что он может обидеть и возмутить такого благородного и храброго князя, как ты.

— Прошу тебя, я считаю своим долгом говорить с тобой во имя армянского народа и христианства.

— Тогда я скажу. Все армяне, где бы они ни были, должны объединиться и решать свою судьбу без нахараров[13]. Тогда только, возможно, армянский народ найдет свое спасение.

Это неожиданное мнение изумило князя и вызвало на его лице легкую краску. Но он спокойно ответил:

— Какими преступлениями заслужили нахарары такую лютую ненависть? Я знаю, что среди нас и наших предков много людей с недостатками, среди нахарарских родов много было глупцов и негодяев, но ведь среди них были и такие, которые могли бы составить честь и славу истории великих народов. И если бы изъятие их могло бы принести пользу и спасение моему народу, бог свидетель, я бы дал свое согласие, чтобы кончить этот кровавый спор. Но я очень сомневаюсь, что после истребления этих князей на их месте не станут их убийцы и не будут действовать еще хуже… Твое желание когда-то сбылось в Нахичеване[14], и деды этих арабов, которых ты сегодня пронзал копьем, какие-нибудь Кашимы и Абдулы, сжигали армянских нахараров и храбрецов. Этому пиршеству не хватало только армянских рук, чтобы разжечь пламя, зажженное мусульманами.

Но я сглупил и не выждал, чтобы узнать, за что ты так враждуешь с князьями и знатью. Я знаю, что ты находился у них на службе, сидел с ними за одним столом и жил в их домах. И я знаю, как безгранично любил тебя князь Багарат.

— Прежде всего, князь, ты должен знать, что я для спасения князя Багарата забыл о своем домашнем очаге. Ты должен знать, что когда все советовали князю отозваться на приглашение востикана, чтобы не вызвать его гнева, я просил и умолял его не ездить к нему и остерегаться этих вероломных людей, считающих за честь не только проливать кровь христиан, брать в плен и грабить их имущество, но ложными клятвами обманывать их и изменять своему слову. Но князь Багарат не послушался меня.

Я говорю тебе эти слова, князь Гурген, не для того, чтобы доказать свою верность и дальновидность. Я ведь не враждовал ни с князьями, ни с азатами[15]. Я спокойно и счастливо жил в своих горах и жил бы так, если бы князь Багарат не разыскал меня, не взял к себе и не внушил, что единственной причиной несчастья армянского народа является дворянское сословие.

Да, после долгих наблюдений в течение двенадцати лет я убедился, что, когда во главе народа становится один человек или одно сословие, пользующееся славой, почестями, уважением, то он должен считать своим долгом не только пользоваться этим, но и руководить народом. А разве наши нахарары, князья, дворяне и азаты выполнили этот долг? Я расскажу тебе и с душевной болью расскажу, о Гурген, как они выполнили его. Когда один из персидских царей изменнически убил армянского царя, нахарары армянские без сопротивления перешли на сторону изменника[16]. Один из царских сыновей спасся от резни, вырос и с помощью чужеземцев освободил свою страну от врагов. Этот царевич спас свой народ и стал для армян вторым Просветителем. Нахарары умолили молодого царя вернуться на свой престол, а через некоторое время отравили его[17]. Вот как они поступили с достойным царем. Когда же на армянском престоле воцарился глупый, негодный человек, они предали его чужеземцам, нечестивым персам и погубили свое царство. Не говорю уже о Меружанах, Васаках, Гедеонах[18], которые стали причиной кровопролитий и увода народа в плен.

Вернемся теперь к нашему времени и посмотрим, что сделали эти нахарары и как они правят народом, Вот теперь Васпуракан все время посылает неверным арабам заложников и богатые дары. Земля Таронская утопает в крови, а народ стонет от цепей и рабского ярма. И в такое время уже год, как князь Григор Сюнийский и Бабкен Сисакан воюют между собой, точно мало у нас чужеземцев, с кем надо воевать.

Ты потомок двух знатных нахарарских родов Арцруни и Мамиконянов, ты должен знать, почему Багарат, отчаявшись и не дождавшись помощи от соседей, попросил помощи у чужеземцев — он не был уверен в своих нахарарах. Та же участь ждет наших князей, которые являются не владетелями несчастной Армении, а тиранами. Они не могут защитить ее от чужеземцев. Потакая своим слепым страстям, мелкому и низкому честолюбию, они роют яму самим себе и своему народу. Храбрые и непобедимые в бою, они безжалостно проливают кровь своих подданных, разоряют страны таких же армян. Что для них армянин? Ничто! Вот, мой храбрый князь, почему я, огорченный всеми этими бедствиями, сказал тебе столько неприятного. Поверь, что мной руководит не зависть и не жажда власти. Я болею только о своем народе, покорном своим духовным и земным князьям, который гибнет ежечасно и духовно, и телесно.

Он умолк. Наступило глубокое молчание. Овнан, сын народа, молча опустил голову. Молодой князь также не поднимал головы. Немного погодя, князь, казалось, очнувшись от сна, вспомнил о чем-то. Не ответив ничего Овнану, простился с ним, приложив руку к сердцу, и подал знак, чтобы ему подвели коня, вскочил на Цолака и повернул на восток, сопровождаемый слугами и освобожденными им заложниками, князьями Арцруни.

Глава третья Волшебное зеркало

Овнан, опершись о копье, долго смотрел вслед небольшому отряду.

«Возможно, Гурген и обиделся на меня, разгневался, но разве то, что я сказал ему, неправда? Он мог бы мне сказать, что если нахарары и князья глупы и негодны, то народ, подчиняясь их своенравию и произволу, как бессловесное животное, еще глупее и негоднее. Это был бы справедливый ответ на мои слова. Но что делать? Восстанавливать, раздражать народ против своих вековых владетелей и князей в такое время, когда арабы, с одной стороны, греки — с другой, топчут эту несчастную страну и хотят стереть с лица земли армян? Магомет учит своих учеников быть безжалостными и неумолимыми с христианами, а христиане-греки не запрещают им притеснять христиан-армян. Два государства, арабское и греческое, воюют друг с другом и губят Армению. Вчера император Теофилий напал на нас, разорил страну и увел в плен народ; сегодня, откуда ни возьмись, явился Абу-Джафр еще больше разорять и губить Армению. А наши нахарары вместо того, чтобы спасать свою страну, из-за жалкого тщеславия и бессмысленной жадности воюют между собой и изменяют друг другу, А ты, армянин, ты, христианин, должен быть свидетелем этого кошмара, ты, бедный Овнан, будь равнодушен, как камень, и смотри, как братья твои умирают в мучениях, как дети твои изменяют своей религии, своей нации, погибают из-за них, жена твоя и дочь уводятся в чужую страну служанками и наложницами убийц и насильников, заглушая в лязге цепей свое горе и рыдания. Вот судьба несчастных армян уже несколько веков. А духовенство, друг и приятель наших нахараров, говорит нам: „Это все послано нам за наши грехи“».

Продолжая раздумывать об этом, Овнан с сокрушенным сердцем пошел по направлению к городу. Ни разгром врага, ни освобождение пленных, ни спасение заложников не вызвало улыбки на его лице, особенно, когда он вспоминал пророчество Гургена. Время от времени он невольно оборачивался и грустно смотрел вслед отряду, едущему в сторону Васпуракана. Все вокруг были заняты только грабежом. С большим трудом Овнан собрал своих товарищей и напомнил им, что они должны еще освободить монастырь Святого Карапета. Сасунцы повскакали с мест, побросали все и с громовым криком «Пойдем на монастырь!» последовали за Овнаном, который твердо шагал впереди, прикладывая изредка руку ко лбу, славно отгоняя мысль, упорно возвращающуюся к нему. Овнан изредка поглядывал на ясное, сверкающее небо. Но солнце едва грело землю. Воины сасунцы стремились вперед, охваченные мыслью об освобождении занятого арабами монастыря Святого Карапета. Они во что бы то ни стало хотели засветло дойти до монастыря. Их предводитель смотрел на небо и просил у бога только одного, чтобы не сбылось пророчество Гургена. Он все время повторял: «Господи, неужели из-за меня должна пролиться армянская кровь? Я ведь хочу только одного — спасения своего народа!»

Несмотря на мучительные думы, Овнан продолжал шагать впереди. Горцы не отставали от него, было видно, что он пользовался большим уважением и доверием своих земляков.

Этот человек, не будучи никем избранным, не имея состояния и знатного имени, пользовался на горе Сим огромным уважением, ибо все знали его бескорыстие, знали, что он беднее многих из них, хотя долгие годы был любимцем князя Багарата. Всем — было известно, как помогал Овнан словом и делом неимущим и несчастным и как неумолимо суров был к угнетателям и нечестивцам. К этим его качествам надо добавить еще его грамотность, что было большой редкостью в то тяжелое время и в этих горных краях считалось чем-то сверхъестественным. Много раз после того, как священник прочитает над больным свое «Исцелися», родные больного просили Овнана прочитать над ним евангелие, и многие находили, что его молитва исцеляла больных. При этом все видели, каким вдохновенным становилось лицо Овнана, как сосредоточенно смотрели его глаза и как этот сильный человек смиренно говорил, что он чувствует силу слова Христова. Наконец, брат Овнан был для сасунцев чем-то вроде святого, и когда он по делу покидал село, то многим казался Моисеем, исчезнувшим на глазах израильтян на горе Синай. Если в окружении Овнана и попадалось несколько негодных и завистливых людей, каких немало везде и всегда, то они не решались даже рта раскрыть.

Солнце уже близилось к закату, когда неожиданно показался отряд арабов, движущихся навстречу сасунцам, якобы для оказания им дружеского приема. По приказу Овнана армяне разбились на небольшие отряды и, образовав четырехугольник, напали на арабов, стремясь остановить их.

Хоть множество арабов и было истреблено при этом, все же часть конников, прорвавшись сквозь пешие отряды горцев, сумела пробраться через границу Армении и донести своим, что армяне разбили их наголову и убили наместника халифа.

Монастырь Святого Карапета был освобожден, и часть сасунцев уже возвращалась к себе в горы. Овнан, отделившись от них, задумчиво продолжал идти вперед. Дойдя до церкви, он вошел помолиться. Все думы и мольбы этого благородного человека были только о том, чтобы пророчество Гургена не сбылось. Сердце его трепетало при мысли, что он может стать причиной несчастья своего народа.

Наконец, игумен и монахи отслужили молебен во славу спасителей и пригласили Овнана со всеми оставшимися товарищами в трапезную поужинать с ними. Естественно, что за трапезой все разговоры были о сражении и о победе горцев. Один Овнан говорил мало и вскоре, отговорившись усталостью, вышел, чтобы отдохнуть на стоге сена.

Через несколько часов он проснулся, и усталости как не бывало. Колокол звал монахов в церковь. Овнан одним из первых стал у входа в храм. Служба уже началась, когда вдруг он почувствовал на плече чью-то руку. Оглянувшись, Овнан увидел высокого, худого старца с длинной белоснежной бородой. Широкое серое шерстяное одеяние его доходило до пят. Смуглое морщинистое лицо и большие черные глаза светились добротой. Не говоря ни слова, он взял Овнана за руку и вывел из церкви. Когда они оказались одни под лунным светом, старец сказал:

— Пойдем за мной, Овнан, если хочешь, чтобы завеса будущего разверзлась пред тобою и показала божественную тайну грядущего. Пойдем, со мной, не бойся.

— Боялся ли я чего когда-нибудь, чтобы испугаться сейчас? — сказал Овнан. — Сасунский воин не боится ничего.

— Но ты смесь воина и священника, ты смесь веры и безверия, ты смесь храбрости и, если не робости, то сомнений.

— Я тверд в своей вере, я воин.

— Ты меня не знакомь с собой. Ты был мальчиком, когда я увидел тебя впервые. Когда ты покинул горы, мои глаза следили за тобой повсюду и знали все твои тайны. Итак, пойдем со мной. Ты не хочешь знать будущего? Разве ты не о нем молился, не о том, что, возможно, ты стал причиной несчастья Армении, истребив эту разбойничью банду? Не это разве мучает тебя?

Холодная железная рука старца леденила руку Овнана. Молча шагай по снегу, скрипящему у них под ногами, они то поднимались, то опускались и вновь взбирались, переходили через замерзшие ручьи и речки, затем перешли через большую реку, широкое ледяное поле, которое подсказало Овнану, что они переходят Арацани[19]. Под тусклым лунным светом они продолжали идти между скал и холмов, по ущельям, мимо пропастей и пещер так долго, что Овнан уже не понимал, где он. Наконец они остановились у входа в большую пещеру, и старец, не останавливаясь, вступил в темноту, еще крепче сжимая руку спутника. Он повел его за собой все дальше и дальше. Овнан, не ощущая страха, шел за ним и рассуждал сам с собой: «Вот уже четыре часа, как мы шагаем, а он не выказывает и тени усталости. Рука его не дрожит и не теплеет. Будь она даже ледяной, она должна бы растопиться от жара моей руки».

— Овнан, нагнись и следуй за мной, — сказал старец. — Не выпрямляйся, пока я не скажу тебе.

Некоторое время они шли нагнувшись, потом старец велел ему выпрямиться, и Овнан почувствовал, что ему легче дышится, хотя они были в подземелье.

Наконец вдали мелькнула полоска света, и вскоре они вошли в просторное помещение, освещенное множеством серебряных светильников, лампад и свечей, горевших в золотых подсвечниках, где на бронзовом постаменте стояло изумительное золотое изображение богини Анаит, покровительницы древней Армении. Налево от нее возвышалась статуя бога Ваагна, а с правой стороны — богини Астхик[20]. Перед изображениями трех богов находился золотой треножник. Нельзя было понять — находился ли этот храм (а это, действительно, был храм с куполом посередине, окруженным маленькими куполами) под землей или на земле. Все стены его были покрыты резьбой и изображениями богов. Посередине храма с купола свисала большая хрустальная люстра, неизвестно из каких дальних стран привезенная, чтобы осветить этот мрак и эту подземную языческую службу.

Эта картина так ошеломила Овнана, что он даже не почувствовал, как оставил его старец. Он стал разглядывать этот древний памятник, это чудо искусства, подобие которого он не мог вспомнить, где видел: в Константинополе или в Багдаде.

Пока он раздумывал, раздалось пение, храм наполнился индийским и арабским ароматным фимиамом, треножник закурился, как кадило, и дым, поднимающийся над ним, успокоил и размягчил его железные нервы своим дивным благовонием.

Овнан искал дверь и не мог найти входа. Он растерялся, почувствовав, что находится в тюрьме, но в великолепной тюрьме.

Не успел он подумать об этом, как невидимые двери в постаментах Ваагна и Астхик открылись и оттуда парами стали выходить жрецы и жрицы и становиться перед статуями. Их богатые, златотканные одежды радовали глаз, и пока Овнан разглядывал их, растворилась дверь постамента Анаит, откуда вышли верховный жрец и верховная жрица, красивая молодая женщина, Песни смолкли. Овнан узнал в жреце старца, который привел его сюда. Когда песни смолкли, раздалась грустная и нежная игра на свирели, которая волновала и ласкала слушателя. Тогда жрец указал жрице, чтобы она села, а сам, окруженный толпой жрецов и жриц, простер руки вверх и стал беззвучно молиться. Через несколько минут все заменили, как жрица, сидящая на треножнике, побледнела и вся затрепетала. Глаза ее раскрылись, но взгляд был неподвижен. Тогда жрецу подали книгу с чистыми серебряными листами. Старец раскрыл ее и, подав жрице, сказал властным голосом: «Читай, вдохновленная богами!»

Музыка умолкла, и наступила такая тишина, что слышалось только дыхание жрицы. Никто не сводил с нее глаз. А она, не отрываясь, смотрела на серебряный лист, меняясь в лице и вздрагивая всем телом. Наконец глаза ее загорелись, она оживилась и стала жадно читать. Из глаз ее потекли обильные слезы, уста раскрылись для вздохов. Тогда верховный жрец вновь повторил: «Читай, вдохновленная богами. Читай громко!».

И жрица заговорила в экстазе:

— Армения, мало тебе твоих страданий, твоих мук. Еще целы твои города, еще стоят твои храмы, еще слышатся голоса невест и женихов, еще плачут дети в колыбелях, еще трещит огонь в очагах, поднимается дым из ордиков[21]. Еще сыновья твои ходят, гордо подняв головы, сверкает железо в их руках и за поясом, а на головах блестят шлемы. Еще твои девушки одевают себя виссоном[22], руки их украшены запястьями, шеи — золотыми ожерельями. Но настанет конец всему. Города твои станут безлюдными, села останутся без домов, храмы твои — полуразрушенными. В домах твоих радостные голоса и свадебные песни сменятся плачем и вздохами, звон твоего оружья — лязгом цепей. Вместо звона ожерелий и запястий раздастся свист бича. Да, твои храбрецы будут пленниками на родной земле и на чужбине, твои девушки — служанками в отчем доме и в чужих краях. Повернешься на восток — и увидишь врага, повернешься на запад — и тоже увидишь врага. Будешь просить помощи — получишь презрение и поношение. Обратишь взоры в небо — оттуда посыплется на тебя град и поразит молния. Сыновья твои станут братоубийцами и ранят сердца своих матерей.

Овнан стоял неподвижно, сложив руки на груди, не сводя глаз со жрицы, с ее сверкавших глаз. Волнуясь, слушал он ее странный голос и говорил себе: «Если эта женщина только актриса, то она хорошо играет свою роль, я даже среди греческих актрис не видел таких. Если то, что она говорит, правда, то горе нам, горе армянскому народу. Но чем может доказать эта необыкновенная пророчица верность своих предсказаний?»

Между тем, жрица, склонив голову на грудь, казалось, была погружена в глубокий сон. Свирели продолжали свою грустную песню. Вдруг жрица вздрогнула, подножник под ней покачнулся, глаза ее раскрылись, сверкнули гневом, и, указывая на Овнана пальцем, она воскликнула:

— Ты хочешь доказательства, выслушай же, о чем мне поведала Артемида[23], чье прошлое перед моими глазами. Я вижу тебя прекрасным юношей, едва достигшим зрелости, горячим, как огонь, с сердцем, охваченным любовью, как луна нимбом. Но какая глупость, о горец, о бедный селянин из Хута, на кого ты поднимаешь взоры, на что надеешься? Ты осмеливаешься раскрыть свое пламенное сердце перед девушкой, увенчанной княжеской короной?

При последних словах Овнан вздрогнул, словно ужаленный змеей, и посмотрел на невидимую дверь.

— Куда ты смотришь, куда ты хочешь бежать? — продолжала жрица. — Ты хотел доказательств? Так вспомни прекрасные лунные ночи той весной, сад, благоухающий розами, куда трепетно входил ты с маленьким ключом в руках, первую ночь любви, с которой не сравнится ничто на свете, когда ты впервые услышал от любимой слово «люблю», ставшее для тебя причиной стольких бед и страданий. Да, первую ночь, когда ты, слуга, горец, поселянин, осмелился опуститься на колени перед юной княжной и поцеловать ей руку. Но годы счастья быстро умчались. Княжну, укрытую покрывалом, отправили на запад, к греческой границе, замаливать свои грехи, а тебя, избитого и закованного в цепи, — на восток, в один из монастырей, каяться в своем тяжком преступлении, в том, что ты не различил глубокой пропасти, отделяющей азата от аназата[24], знатного от незнатного, нахарара от поселянина, богача от бедняка. Да, за то, что ты осмелился полюбить девушку, на которой ты не заметил княжеской короны. Ты проник в ее благородное сердце и забыл, кто ты. Жалкий червь, ты пожелал подняться, как орел, к солнцу. Вот о чем ты думал все эти годы, когда, заключенный в монастырь, мечтал только о том, чтобы вырваться на волю и узнать, что стало с богиней твоего сердца.

Все, кто был в храме, не сводили с них глаз.

Женщина эта была высшим существом, слова ее, как стрелы, вонзались в несчастного горца, они бередили старые раны его сердца. Этот человек, тело которого было покрыто боевыми шрамами, стоически переносивший сильную боль, не издававший при этом ни стона, сейчас глухо стонал и был покрыт холодным потом. Он стоял неподвижно, затаив дыхание. Воспоминания о первой, пламенной любви, казавшиеся ему угасшими, ибо много бурь пронеслось над его головой, разгорелись от чужого дыхания и заискрились из-под пепла. Он хотел крикнуть, спросить, где и что будет с богиней его сердца, но голос не подчинялся ему. Он, казалось, онемел и не в силах был вымолвить слова. Жрица, читающая его сердечную тайну и заметившая его волнение, вновь заговорила: «Ты хочешь знать, о чем думает та, что создана была для тебя природой и которую разлучил с тобой человеческий неправедный закон, будь спокоен. Настанет день и, возможно, он близок, когда ты еще раз увидишь ее, еще раз со слезами падешь к ее ногам. Но тебе еще предстоит действовать, ты должен стать примером, должен доказать миру, что армянский народ не жалок, что ему присущи добродетели, которыми гордятся те, кто кичится именами своих предков. Иди, пред тобой открыто великое — поприще, грядущие бедствия будут ужасными, крепись, ибо близок день, когда будут трещать щиты, ломаться копья и мечи. Иди, воин народный, и да помогут тебе силы небесные!»

Облако благоуханий вновь окутало треножник, светильники погасли, и Овнан, лишь слегка ободренный последними словами жрицы, ощупью стал искать во мраке выход. Кто-то взял ею за руку.

— Следуй за мной, Овнан, — сказал знакомый голос.

И они зашагали во мраке по той же дороге, которой пришли. Старый жрец довел его до выхода из пещеры. Наступило утро, и все вокруг было освещено солнцем.

— Иди, сын мой Овнан, и да помогут тебе силы небесные, — сказал старец и скрылся во мраке пещеры. А Овнан, обессиленный, пройдя немного, очнулся и узнал развалины Аштишата[25].

Древняя языческая вера, исчезнувшая с лица армянской земли 550 лет тому назад, казалось, еще жила невидимая под землей.

Глава четвертая Князь Арцруни

Оставим Овнана у могилы Саака Великого, среди руин Аштишата, в глубоком раздумье о родине, о собственной судьбе, в поисках пути, по которому надо ему идти, и вернемся к князю Гургену Арцруни, к чудесному витязю того времени и, как ни удивительно, пока неизвестного никому.

Князь Гурген, волею судеб отпрыск двух благородных фамилий (со стороны матери он происходил из рода Мамиконянов), делал им честь своими личными качествами. В беседе с Овнаном он не смог, скорее не захотел ему ответить, когда тот бросил тяжкие обвинения потомкам нахараров.

Отъехав от Муша, Гурген еще долго возвращался мысленно к тому, что говорил этот простой человек из народа. Посредине слова Овнана еще звучали в его ушах.

«Нет, это не простой человек, — думал о нем Гурген, — и он имеет право быть нами недовольным… А мы, разве мы не имеем права роптать? Есть ли князь, который не подвергался удару меча, измене, козням, ограблению со стороны такого же, как сам, азата? Разве мой отец не погиб от руки своего же родича Арцруни, и все мое наследство не перешло к ним? Кому же мне тогда жаловаться? Вот уже восемь лет, как я скитаюсь по свету, покинув свой родной Васпуракан. И что я видел за это время? Повсюду тот же звероподобный человек, злой, льстивый, завистливый, безжалостный, чванливый в удаче, подлый в беде, словом, не человек, а жалкое животное.

Видел я недавно с парапета Манвела Мамиконяна, бежавшего от греческого императора, жизнь которому когда-то он спас. Он бежал к его врагам, чтобы спасти свою жизнь.

Вот я, прямой потомок Арцруни и Мамиконянов, я, Гурген, сын Апупелча, благородный князь, вступаю на землю своих предков как пленник, как раб, и негде мне преклонить своей головы. Все мое состояние, мое богатство — вот этот конь и этот меч… И, может быть, еще та, которая ждет меня… Мое единственное благо, единственное сокровище, моя жизнь — ты моя Эхинэ!.. Да, я счастливее, чем Ашот, я не променяю свою Эхинэ на великолепный трон князей Арцруни!.. Свою небольшую крепость Тортум с ее прекрасным озером и журчанием рек, с ее чудесными садами я не променяю на могучую Ванскую крепость Васпуракана, на Ванское озеро, на острова и густые леса. Вместо того, чтобы бороться с мятежами нахараров, искать выхода среди тысяч заговоров, быть всегда начеку, чтобы избежать безжалостных арабских мечей, коварства и обмана, я буду жить среди крестьян своего бедного Тортума, моих простодушных греков, которые не смогут обмануть тебя, если ты не глупее их. Да, с моей Эхинэ везде можно быть счастливым. Я сказал ей перед отъездом из родного края: „Или я погибну, или вернусь, чтобы тебя, княжну Рштуни, взять в мою небольшую область, где без горя и забот мы можем преклонить свои обездоленные головы вдали от наших знатных родичей, не пожалевших самых подлых средств: убийства, заговоров, ложных показаний, — чтобы расхитить наследие двух сирот!..

Великий князь Ашот при нашем последнем свидании, когда я просил его вернуть мое отцовское наследство, сказал:

— Я хорошо знаю, что мой дед поступил несправедливо и жестоко, убив твоего отца и захватив его земли, но если каждый нахарар вернет настоящему владельцу захваченные им земли, то у него не останется и небольшого поля с жалкой хижиной. Ты молод и родовит, храбр и силен, послужи мне верой и правдой, и я тебя вознагражу. У тебя будет свой дом, земля, сады. Если же я останусь доволен тобой, то сделаю тебя владельцем замка и сел. Но если ты еще раз заговоришь об отцовском наследии и о совершенном злодеянии, знай, что я не прощу тебе этого. Тогда берегись!..

Столь малая щедрость и столь великая угроза мне пришлись не по сердцу.

„Вместо того, чтобы за эту цену служить тебе, я поеду и буду служить греческому императору“, — подумал я. — И я перешел через реки Арацани и Евфрат, вступил в греческую армию как раз во время войны и — удивительное совпадение — греческим спарапетом оказался не только армянин, но и мой родич, военачальник Манвел Мамиконян. Тот самый, кто спас от плена и смерти императора Теофилия. Когда спарапет увидел меня, тогда еще безбородого восемнадцатилетнего юношу, узнал, кто я и кем были мой дед и мой дядя, он окинул меня взглядом и сказал:

— Хоть ты и юн, но не можешь не быть храбрецом, раз ты потомок Арцруни и Мамиконянов. Иди же вперед, мой сын, ты счастлив еще и потому, что перед нами поприще славы — бранное поле. Ты в стане христиан, и одно это уже великое благо.

Едем же в столицу княжества Рштуни, едем, чтобы скорее вернуться в мой родной Тортум, где все готово к достойному приему моей Эхинэ, все, что может скрасить ее жизнь на чужбине. О, если она будет любить меня так же сильно, как я ее, она будет счастлива, даже вдали от своего Ванского озера!..“»

Долго еще ехали наши всадники, и молчание Гургена заставляло молчать и остальных, тем более, что пронизывающий до костей мороз сковывал их волю. Но было нечто, что не могло не нарушить молчания всадников. Это был голод. И когда небольшой отряд проехал монастырь Апостолов и свернул к Марку, а солнце стало клониться к закату, то, словно проснувшись от она, Гурген обратился к своим спутникам:

— Братцы, вы не голодны? Что вы молчите? Много ли мы проехали? Вахрич, ты эти места знаешь хорошо. Где ты? Голоса твоего не слышно. Или язык у тебя примерз к гортани? Ты даже есть не хочешь?

— Князь, — сказал, подъехав к нему, Вахрич. — По такому снегу мы проделали немалый путь. Возможно, скоро доедем и до Норашена. А если и завтра погода будет нам благоприятствовать, еще быстрее доедем до Датвана. Там уже дорога станет легче.

— Неужели путь от Норашена к Датвану такой трудный и долгий?

— Не трудный и не долгий, князь, но очень опасный в зимнюю пору. Небольшой восточный ветер — и мы погибли, потому что легкий ветерок, дующий с озера, в горах Гргура и Небровта превратится в бешеный ураган.

— Когда, по-твоему, мы доедем до Норашена?

— Если погнать коней, то к закату доедем.

— Что ж, погоним, если вы не очень устали и не голодны.

— Мне-то не трудно, князь, но наши благородные всадники, кажется, и голодны, и устали, хоть и не решаются говорить.

— Что ты, Вахрич, разве они не Арцруни?

— Да, Арцруни, но не каждый из них Гурген.

— Князья! — окликнул своих спутников Гурген. — Не лучше ли нам подхлестнуть коней и скорей доедать до Норашена? Заморим червячка, не сходя с лошадей, зато вечером хорошо поужинаем и отдохнем. Ну-ка, Вахрич, дай князьям чего-нибудь поесть.

— Я могу дать князьям не только поесть, но и слегка смочить горло. Глупые арабы, расхитив все, забыли о вине. А вино благородное, из Тарона. Верно ли то, что Святой Карапет пил только это вино перед тем, как попасть в рай, не знаю, но я наполнил им свой бурдюк.

— А ну, дай мне его.

— Соблаговоли, князь, — сказал Вахрич, протягивая бурдюк Гургену. Он достал из переметной сумы лаваш[26], мясо и раздал всадникам.

— Вино твое прекрасно, но ты должен был наполнить бурдюк до краев. Ты оказался беспечным, Вахрич.

— Нет, князь, он был у меня полон, но разве вино выдержит такую стужу? Оно испаряется тут же.

Посмеявшись над таким «чудом», всадники погнали коней и до наступления темноты приехали в Норашен. Крестьяне, увидев княжеский отряд, с армянским гостеприимством и почестями приняли его. Излишне говорить, что, к великому горю Вахрича и разочарованию остальных, вино в бурдюке скоро иссякло.

Еще затемно князь Гурген разбудил товарищей, и при лунном свете они доехали до Датвана, откуда, не останавливаясь, свернули на дорогу, которая вилась по берегу Ванского озера. Сегодня князь уже не говорил и не ел ничего, он только похлопывал по шее своего коня…

— Ну, Цолак, ты у меня молодец, умнее глупца, ты чувствуешь, что творится в моем сердце.

И конь, погоняемый Гургеном, мчался еще быстрее, между тем как всадники, не особенно довольные, тоже невольно подхлестывали своих лошадей.

Вахрич скакал в конце отряда и, посасывая остатки вина из бурдюка, бормотал про себя:

«Пошли бог тебе удачи, князь Гурген. Не знаю, в тебя ли вселился бес или в твоего Цолака. Если в Цоляка, ты бы давно изгнал его — так нещадно хлещешь бедного коня. Видно, бес вселился в тебя, и ты хочешь уморить и людей, и животных. Вахрич, тебе надо поговорить с князем, остальные, видно, не решаются. До сего дня он так не бесился, ехали мы себе, как полагается, по-благородному. Вчера было хорошо, он хоть и не говорил, но думал, а сегодня мчится вперед и не оглянется, не посмотрит, что стало с другими. А ну, Вахрич, догоним-ка князя!».

И погоняя ногами и руками свою несчастную лошадь, Вахрич, задыхаясь, догнал князя. Но ни князь, ни его конь не в состоянии были уже понимать что-либо. Чуть только князь потрепал коня по шее, тот понесся вперед, а услыхав за собой еще конский топот, помчался, как вихрь. Гурген, которого Вахрич считал одержимым, стремительно летел вперед, уже не обращая внимания ни на что.

«Вот и мой князь, лучший из лучших людей, — рассуждал измученный и отчаявшийся Вахрич. — Что ему до того, как замучились люди и кони? Взбрело ему что-то на ум, и летит вперед, а остальные, если не догонят, пусть растянутся на дороге… Ладно, пусть мчится, куда хочет, а я поеду, как смогу».

И Вахрич отпустил поводья. Гурген вскоре скрылся с глаз.

Глава пятая Княжна Рштуни

Ни холод, ни длинная дорога и короткий день, ни наступившая темнота не помешали Гургену продолжать свой путь вдоль левого берега Ванского озера, то отдаляясь, то приближаясь к нему. Он ехал прямо по узкой протоптанной в снегу тропинке, изредка останавливаясь только для того, чтобы узнать название сел и дать отдышаться коню. И так, не делая нигде привала, доехал он до столицы княжества Рштуни и около полуночи спешился у крепостных ворот. Он нещадно стал стучать в железные ворота, но, судя по гробовому молчанию, царившему в крепости, казалось, ему и из думали открывать. Гурген был не из тех, кто легко приходит в отчаяние. Не для того скакал он четырнадцать часов без передышки в эту стужу, заездив до полусмерти своего Цолака, чтобы возвращаться обратно, когда сердце его трепетало при одной мысли об Эхинз. О, сколько он должен ей рассказать!.. Он поднял такой шум и грохот, так колотил в крепостные ворота, что окрестные крестьяне, выглядывая из домов, думали, что у цитадели стоит целая толпа, и были очень удивлены, увидев только одного человека. Наконец из сторожевой башни раздался чей-то голос:

— Эй, кто ты и чего тебе надо? Кто просит гостеприимства в такую позднюю пору?

— Я, Гурген Арцруни, открой! — крикнули снизу.

— А ну, братцы, несите свет! Это княжеский брат. Живее!

И старый замок ожил, наполнился шумом и движением.

Гургену была безразлична эта суматоха, лишь бы скорей ему открыли.

Когда, наконец, ворота распахнулись, то слуги увидели только одного высокого, статного мужчину, который спокойно и быстро вошел в крепость, ведя в поводу коня. Он поздоровался с ними, приложив руку к груди, и повернул к лестнице, кинув на ходу: «Накормите коня получше — получите вознаграждение». Шагай через несколько ступенек, он поднялся вверх, в оружейные покои, откуда прошел в пустой, холодный зал. Слуга с фонарем в руке следовал за ним.

— Послушай, юноша, — сказал Гурген. — Неужели все спят? Княгиня и княжна у себя? Где же остальные?

— Никого здесь нет, князь, — ответил слуга. — Сейчас придет смотритель крепости, а я здесь недавно и ничего не знаю.

Тем временем Гурген радостно ходил по залу, разглядывая все вокруг. Слуга зажигал светильники, вытирал пыль с диванов и ковров. Другой в это время разжигал в камине огонь.

Вошел смотритель, коренастый мужчина с окладистой бородой, и молча стал в ожидании.

— Братец Хурен! — сказал Гурген, посмотрев на него своим орлиным водкам. — Не узнаешь меня? Разве друзей так скоро забывают?

— Прости меня, князь, — ответил Хурен немного подозрительно. — Мы знаем Гургена Арцруни, брата нашего великого князя Ашота.

— Значит, ты забыл сына князя Апупелча, Гургена, тоже Арцруни, который провел восемь лет у Мушега Рштуни?

— Как я мог забыть? Как могу не помнить тебя, мой княжич? — воскликнул удивленно и радостно Хурен, подойдя к нему. — Но как ты изменился, господи боже! Мальчик стал настоящим богатырем, да хранит тебя святой крест!..

— Довольно, довольно, братец Хурен. Да, я тот мальчик. А теперь скажи мне, нельзя ли дать знать княгине и княжне о моем приезде?

— Князь, разве тебе неизвестно, что княгиня — да упокоит господь ее душу — вот уже полтора года, как скончалась?

— А где же княжна?. — воскликнул князь.

— Княжна? Ты разве не слышал, что она, оставшись безутешной, одинокой и покинутой, волей-неволей должна была выйти замуж за князя Андзевского, Мушега?

— Что ты говоришь, Хурен?.. Когда же это было?

— Я правду говорю, князь. Бедная княжна все твердила: «Оставьте меня в моем отчем доме, я не хочу ни княжить, ни замуж выходить, возьмите все себе, только оставьте меня в покое!» Но никто не обратил на это внимания, все, начиная с великого князя Ашота, стали ее советчиками, а князь Андзевский, не переставая, засылал к ним сватов. Князьям же Арцруни недостаточно было того, что они занимали крепость за крепостью, что брали отовсюду подати, им надо было еще выдать княжну за князя Мушега. А причина крылась в том — мы это уж потом узнали, — что князь Андзевский обещал им, если выдадут за него княжну, оставить великому князю Ашоту все наследство князей Рштуни. Вот к чему были все уговоры. Княжну из крепости не выпускали, следили за ней, чтобы не убежала. Бедная девушка в отчем доме была почетной узницей. Она проводила долгие часы в беседке на скале, устремив глаза на озеро и дорогу, и только с наступлением темноты, безутешная, возвращалась в свои покои. Никого ей не хотелось видеть, она никого не принимала, даже придворного епископа, тоже увещевавшего ее выйти замуж за князя Андзевского. Единственным утешением ее был монах из церкви святого Карапета, который несколько раз в год привозил ей письма. Только эти послания и вызывали радость на ее лице. Но глубокой осенью этого года тот же монах привез ей письмо и уехал. Княжна, получив его, заперлась в своих покоях и не выходила оттуда несколько дней. Когда мы ее увидели дней через пять, плаза ее ввалились и в них затаилась глубокая печаль. Она перестала посещать и горную беседку. Улыбка навсегда сошла с ее лица. Мы, ее старые слуги, не решались подходить к нашей княжне, выросшей на наших руках, всегда такой ласковой с нами. У нее больше не было для нас ни приветливой улыбки, ни ласковых слов.

Прошло не больше месяца, и вот однажды в нашу столицу торжественно въехали все князья Васпуракана во главе с князем Андзевским, и мы были ошеломлены, узнав, что они приехали за нашей княжной.

Княжна вышла из своих покоев под густым покрывалом. Мы все, слуги ее отчего дома, плакали. Служанки на подносах вынесли подарки, предназначенные каждому из нас. Княжна раздала их собственной рукой. Увидев наши слезы, она спокойно и строго сказала нам:

«Не плачьте, поминайте меня в своих молитвах, и да пошлет вам бог счастья». Затем села на коня и уехала. Это были ее последние слова. С тех пор наш замок опустел и наступил конец Рштунских нахараров.

И бедняга тут разрыдался, не в силах смотреть на Гургена, который с искаженным лицом слушал этот ужасный рассказ. Старик не понимал, что каждое его слово острой стрелой ранило сердце несчастного молодого человека.

— Какой же я глупый, князь! Вместо того, чтобы накормить тебя, рассказываю грустные истории.

И Хурен вышел из комнаты, покинув ошеломленного Гургена. Что это, явь или сон? Неужели, если он войдет во внутренние покой, Эхинэ не встретит его? Душевная боль становилась невыносимой. Единственным утешением могло быть только сознание, что Эхинэ любит его и любит всем сердцем. Но что пользы в том? Эхинэ принадлежит сейчас другому, ибо она обманута. Здесь какой-то коварный заговор.

Гурген тяжело вздыхал, то и дело поднося ко лбу руку, у него стучало в висках. Он не видел, как Хурен и слуги накрывали стол и заставляли его яствами. Гурген задыхался. Он вышел из зала через боковую дверь, ведущую на скалу, и стал пригоршнями прикладывать к голове снег. Ему стало немного легче, и когда Хурен пригласил его к столу, князь попросил оставить его одного таким не терпящим возражения голосом, что старик молча повиновался.

Там, на скале, снежный ветер играл его густыми, темными волосами, тяжелые вздохи его терялись в реве бушующего озера. Гурген продолжал прикладывать снег ко лбу, рассуждая сам с собой:

«…Вот что, оказывается, ждало меня, скитальца, после восьмилетней многострадальной жизни!.. Только мысль о встрече с Эхинэ скрашивала ее, и мне казалось, что сегодня начнется для меня новая жизнь. Увы, начнется, но какой она будет мучительной…

На пороге этой комнаты мечтал я о рае, но ад с его пытками проник в мое сердце и охватил его всепожирающим пламенем…

Эхинэ ведь получила все мои письма и даже последнее… В нем, этом последнем письме, и кроется тайна. Они подменили его… Но что могли они написать ей от моего имени?..

О, род князей Арцруни!.. Будь он проклят, этот род, породивший Меружанов!.. Какая неутолимая жажда власти и наживы!..

…Но ведь и я из рода Арцруни… При чем тут род?..

Как мне быть теперь?.. Неужели сидеть сложа руки? Нет, никогда! Надо мстить, и моя месть должна быть страшной, звериной, кровавой, такой силы, чтобы до основания сотрясти весь Васпуракан!.. Пусть рушатся крепости, пылают города, разоряются села, пусть люди говорят: „Все Арцруни таковы. Они всегда там, где надо разрушать и губить, там, где можно бесчинствовать; и если один из них действует изменой, коварством и клеветой, — другой не брезгует огнем и мечом, ядом и предательством“.

Что это я говорю… Господи! Извлеки из моего сердца эти муки, извлеки из меня дух ненависти и мести! До сего дня мне претило всякое зло, неужели же теперь, когда судьба лишает меня счастья и всякой надежды на благополучие, я опорочу свою совесть!.. Боже упаси! Лучше терпеть несправедливость, чем самому учинять ее. Нет, Гурген, не забывай того, что говорил в юности; пусть твой отец умер от изменнической руки отца Ашота, но ты не изменил никому, не стал братоубийцей. Пусть у тебя отняли твое наследство, твои вотчины, ты не захватишь чужого состояния… Но что сделал со мной его сын!.. Лучше бы он убил меня, чем нанес такой удар, разбив мне сердце и отняв мою Эхинэ!.. Нет, нет, слезы Эхинэ, страдания Эхинэ для меня горше всего. Но она осталась мне верна. Ведь неизвестно, что было написано в письме. Ей, несомненно, сказали, что Гурген умер… Несчастная Эхинэ!.. Она оберегла память обо мне в своем сердце, и чтобы только избавиться от насилия князей Арцруни, отдала им все свое состояние, вышла за князя Андзевского и навсегда похоронила себя в горах его княжества».

Так, говоря сам с собой и тяжело вздыхая, провел Гурген на берегу озера долгие часы. Ему стало немного легче, но отравленная стрела глубоко сидела в его сердце.

В это же время в одной из комнат нижнего этажа Хурен беседовал с женой, сыновьями и невестками, которые с нетерпением ждали его рассказа. Жена Хурена, как старшая в доме, расспрашивала мужа:

— Что, Хурен, разве этот князь Гурген не брат князя Ашота Арцруни? Кто же он тогда? Говорят, когда ему открывали ворота, он назвался Арцруни. Красивый, статный мужчина приезжий князь.

— Нет, Седа, князь, хоть он и Арцруни, но это внучатый племянник князя Ашота, дед которого убил его отца, князя Апупелча, чтобы овладеть его состоянием. Тогда наш князь Ашот Рштуни — да упокоит бог его душу, — человек умный и уважаемый, взял к себе сироту, десятилетнего сына князя Апупелча, Гургена, и воспитал его, как родного. Наша княжна и он росли и играли вместе, как брат с сестрой. Я не раз брал их кататься верхом или на лодке по озеру. Наша княгиня после смерти князя, несмотря на протесты князей Арцруни, пожелавших взять Гургена, не отдала им мальчика. Княгиня была умной женщиной. «Отца убили мечом, теперь отдать им сына, чтобы отравили ядом? — говорила она. — Нет, пока в доме князей Рштуни есть кусок хлеба, я этого мальчика буду растить, как сына. Князь перед смертью поручил его мне, и воля его для меня священна». Так семь лет он прожил в этом доме, как брат княжны, и мне казалось, что их хорошо бы поженить, но юный князь уехал в Грецию. И вот теперь неожиданно вернулся. Очень горячий молодой человек. Не знаю, что с ним стало, то ли голова разболелась у него в тепле, не пойму, но вот вышел в этот мороз на пригорок и ходит там взад и вперед. Велел оставить одного…

— Если так, то лучше тебе пойти наверх, он ведь может позвать тебя.

— Я оставил там Григора. Когда князь вернется в комнаты, меня позовут.

Так больше часа беседовали муж с женой, но Григор не показывался. Тогда Хурен поднялся наверх и увидел Гургена, ужинавшего вместе с Григором. Старик сердито подошел к Григору.

— Оставь, братец Хурен, это я велел юноше сесть за стол, — сказал Гурген и, потянув за рукав старика, посадил его по другую свою сторону.

Гурген сам удивлялся, как мог он есть после стольких волнений, но могучий организм его нуждался в подкреплении. За ужином он думал о том, что ему предстоит еще много одиноких ночей и тяжелых дум. Еда не доставляла ему удовольствия и, быстро насытившись, Гурген встал из-за стола.

— Что, князья Арцруни часто навещают свое новое поместье? — спросил он у Хурена.

— После отъезда княжны прошло вот уже четыре месяца, и пока никто из них не показывался. Мне поручили охрану крепости. Сегодня я впервые открыл двери этих покоев и затопил камин.

— Значит, и ключи от спален у тебя?

— Ты, князь, верно, хочешь отдохнуть, — сказал Хурен и, достав связку ключей, прошел вперед.

— Братец Хурен, — сказал князь, — ты знаешь, когда я был мальчиком и жил у князей Рштуни, в замке у меня была своя комната. Нельзя ли мне переночевать в ней?

— Как пожелаешь, князь. Но после твоего отъезда княжна взяла ее себе, а с того дня, как она уехала, нам так тяжело, что мы и не входили туда.

— Нет беды, братец Хурен, воспоминания детства у нас с ней общие. Так пойдем же туда и еще раз вспомним те счастливые дни.

Хурен со светильником в руке прошел вперед. При входе в комнату внимательный взгляд заметил бы сразу, что здесь чувствовалась женская рука. Повсюду ковры, диваны, дорогие ткани, сундуки, ларцы. Все здесь дышало уютом и ласкало глаз.

— Так я пойду за постелью, князь, — сказал Хурен.

— Нет надобности, — решительно сказал Гурген.

Хурен окинул взглядом постель княжны и высокую фигуру князя, сравнил их мысленно и покачал головой. Он поставил на стол два светильника и кувшин с водой, пожелал князю доброй ночи и оставил его в печальной радости от мысли, что он должен провести ночь в комнате Эхинэ.

И мы покинем князя в этой комнате с его противоречивыми, горькими думами, где мешалось все — любовь и ненависть, месть и прощение, презрение и сладкие воспоминания детства. Мешалось и боролось, как бушующее море, пока, наконец, всемогущая природа не взяла свое, и Гурген уснул глубоким сном.

Глава шестая Крестьянин

Мы оставили в дороге наших путников, которые вскоре, следуя примеру Гургена, погнали коней и скрылись из виду. Вахрич остался один и, испугавшись, что его навьюченный конь совсем застрянет, спешился и медленно пошел дальше, ведя лошадь в поводу. Уже затемно он перешел реку Туха и правым берегом озера дошел до села Харзит. Продрогший, усталый, мучимый жаждой, ибо бурдюк с вином Святого Карапета совсем опустел, он продолжал идти, рассуждая сам с собой: «Если князя не окажется здесь, тем лучше. Он, верно, уже отдыхает. Кто не захочет служить у князя Арцруни, да еще у такого князя, который ласков и слаще меда, когда доволен тобой, и гневен, как огонь небесный, когда недоволен? Пожалуй, и я сегодня заслужил свой отдых. Переночую в этом селе, слава богу, кумовьев у меня тут хватит. Пойдем же поищем себе пристанища, а может, и князь отдыхает уже здесь…»

Когда Вахрич вошел в село, собаки с лаем набросились на него. Он остановился и постоял немного, раздумывая, куда бы пойти, где его лучше примут, и, наконец, направился к куму Геворку.

Не успел Вахрич дотронуться до двери, как она сама открылась но, к его удивлению, в доме никого не оказалось. «Ну, окажем, кум Геворк уехал или умер, — подумал он, — а жена, дети? Неужели все умерли?» Тогда Вахрич решил пойти к своему старому приятелю Карапету. Тут ему пришлось долго стучать, пока кто-то подошел и, недовольно бурча под нос, открыл дверь.

— Добрый вечер, братец, — сказал Вахрич.

— Да благословит тебя бог, добро пожаловать! — ответил хозяин и приказал домашним: — Ребята, несите свет и разожгите очаг.

Когда принесли свет, старые друзья узнали друг друга и крепко обнялись.

— Братец, что же ты не назвал себя? — спросил Карапет.

— Не назвал, чтобы проверить, сохранилось ли еще армянское гостеприимство. Слава богу, вижу, что все по-старому. Верно, хозяин дома что-то бормочет за дверью, но все же говорит гостю: «Добро пожаловать». Да здравствует Армения и армяне! Да, братец ты мой, за Евфратом и Чорохом с деньгами в кармане и то негде преклонить головы… А на нашей благословенной земле в полночь тебе и дверь откроют, а если понадобится, то в буран опустятся из села в ущелье и вытащат тебя из-под снега. Помоги, боже, армянам!

— Да услышит тебя господь, братец. Но вот уже сколько времени, как он наказывает нас за грехи наши. Ты был на чужбине много лет и не знаешь, чего мы натерпелись от этих нечестивых арабов. Мы про греков и персов уже и думать забыли. Всюду, куда ни ступит араб, сплошная гибель.

— Как не знать этих неверных? Позавчера в Муше я сам нескольких зарезал, как кур.

— Да не убавит бог тебе такой работы. Ребята, спустите поклажу, отведите лошадь в конюшню!

— Скажи-ка, друг Карапет, не видел ли часом, не проехали ли через село князья?

— Мы, братец ты мой, князей здесь не видали.

— Сегодня в полдень проехал через село высокий, величественный молодой князь, — сказал сын Карапета. — Постоял немного у церкви, собрался было спешиться, да, видно, раздумал, выпрямился и погнал коня. Конь был белый, в яблоках, хороший конь.

— Это князь Гурген, теперь он, должно быть, в Мохраберде.

— Что ты говоришь, братец, возможно ли это?

— Гурген и невозможное делает возможным. Вы бы видели его при дворе греческого императора, как все его там любили. Наши армяне пользуются большим почетом в греческих войсках. Двадцать лет тому назад греческий император был из рода князей Арцруни, а спарапетом[27] при нем — князь Мамиконян. Мы в Тортуме узнали о смерти спарапета. Вот умный и храбрый был человек!

Между тем очаг разгорелся и осветил комнату. Вахрич, произнеся: «Слава тебе, господи!», растянулся у огня. Хозяин дома приказал сыновьям принести еды, достать вина, накормить лошадь.

— А теперь, братец, расскажи, — сказал Вахрич, — где протоиерей Саак, жив или умер где вся наша родня? Вижу, ты что-то грустный. Где кум Петрос, кум Геворк, живы, здоровы?

Вахрич тут схитрил, не назвав первым кума Геворка, — Карапет не должен был знать, что сначала он стучался к Геворку.

— Что ты, Вахрич, неужели тебе неизвестно, что мы перенесли за эти годы? Господь отвернулся от нас. Бессовестные арабы разоряют страну, грабят, режут, убивают, уводят в плен наш народ. Бедный Геворк распродал все, что имел, и уехал в Багдад, чтобы вызволить из плена жену и двадцатилетнего сына, если только они еще живы. Половина села разорена, мы сами не знаем, что будет с нами весной. Удивительно еще, как ты жив-здоров добрался до нас, вы же едете из греческих земель. Я удивляюсь, как вы проехали через Тарой, а мы слыхали, что арабы перебили там всех. О тебе ведь тоже слуха не было. Я два раза был в Моксе, мне сказали, что ты на чужбине. Поужинай теперь и расскажи, где ты был, что видел. Каков твой князь Гурген, поможет ли он нашим горестям или сам станет для нас напастью?

Гость и хозяева поужинали, выпили вина, а когда отдохнули, Вахрич начал свой рассказ о том, как он в Моксе убил несколько курдов и, испугавшись мести их родичей, почел за лучшее уехать в Спер и как он в пути встретился с Гургеном. Увидев неопытного знатного юношу, который ехал искать счастья по свету, Вахрич решил, что имеет дело с наивным мальчиком и что хорошо бы поступить к нему на службу. Сам человек зрелый и плутоватый, Вахрич прикинул в уме и нашел для себя эту службу подходящей.

— Я человек беглый, — продолжал Вахрич, — думал поступить на княжескую службу, а видя меня с этим семнадцатилетним юношей, решил я, меня будут принимать за его воспитателя. Когда он начнет заниматься делами и разбогатеет, полагал я, то, естественно, я буду его казначеем и стану богаче чем он. В-третьих, я уже опытный воин, убивший на своем веку не одного курда, хорошо владеющий оружием, ясно, и им буду повелевать, ибо этот юный князь, конечно, будет робеть.

Достигнув границ Тарона, я попросил князя взять меня к себе на службу. Он рассмешил меня своими простыми и наивными вопросами, согласился принять, но сказал, что никогда не простит мне лжи. Я с трудом удержался от смеха, ведь я был уже зрелым тридцатилетним мужчиной. «Очень хорошо», — ответил я, согласившись с ним. Через три дня мы заночевали в деревне на берегу Евфрата. Утром, когда мы собрались уезжать, к моему князю подошел крестьянин и пожаловался, что я накануне хотел силой обнять и поцеловать молодую девушку и только ее крики заставили меня отпустить. Сказал, что я наговорил грубостей пожилым женщинам, защищавшим красотку, Князь спокойно спросил меня, правда ли это. Я, посмеиваясь, признался в своем поступке. Мог ли я бояться этого мальчика? Тогда князь обратился к крестьянину: «Отец, ты видишь, что мой слуга признался в своем проступке?. Будь спокоен, больше этого не повторится».

Мы вскочили на коней и выехали из села, Когда мы переехали Евфрат и под вечер уже подъезжали к селу, где должны были переночевать у родника, князь спрыгнул с коня, велел и мне спешиться и привязать коня к дереву. То же сделал и он сам, Я не понимал, что он хочет сделать, когда он спокойно сказал: «Ты сегодня утром признался в своем непристойном поступке. А так как я обещал, что этого больше не повторится, я должен наказать тебя». Не успел я расхохотаться, как он, взяв меня левой рукой за шею и стиснув ее, как железом, швырнул меня оземь. Наступив коленом мне на спину, он так высек меня своей плетью, что я, не в силах двинуться, стал умолять отпустить меня. Но он нещадно продолжал бить, пока я, как ребенок, не промолвил: «больше не буду». Он сейчас же отпустил меня и спокойно, словно ничего не произошло, сказал: «Ты тогда же должен был дать мне слово больше этого не делать. Я бы тебя так легко не отпустил, но вспомнил, что ты не забыл моего первого наказа и не солгал, а признался в своем проступке. Так впредь берегись». Я хотел было подняться, но спина моя, на которую он наступил коленом, онемела, я не мог повернуть головы. Кое-как, избитый и пристыженный, я поднялся с земли. А суровый князь, которого я четверть часа тому назад считал юнцом и высмеивал, вскочил на коня и ускакал. Тогда у родника я стал раздумывать — не уйти ли мне со службы от этого горячего юноши?.. В село входить мне не хотелось, но надо было подлечиться, и я прошел вместо четверти часа целый час, пока с трудом не добрался до первого дома и не попросил ночлега. Наши крестьяне — народ добрый. Когда они увидели, в каком я состоянии, и узнали, что меня избили, сейчас же позвали ко мне старуху-лекарку. О, снадобье этой старухи было ужаснее порки!.. Не в силах терпеть, я громко мычал, как бык. Вдруг над головой раздался знакомый голос: «Вахрич, не стыдно тебе реветь, как мальчишке?» Это был мой князь. Мне, и верно, стало совестно. А старушка, безжалостная и спокойная, как лекарь, говорила: «Ты хотел скорее поправиться, и я приготовила сильное снадобье. Утром сядешь на коня и уедешь. Не бойся, все пройдет». Я лежал на животе. Когда меня стали угощать ужином, я не смог глотать. Опять позвали старуху. Она пришла, осмотрела мне шею и сказала: «Видать, три человека били его. Один держал голову, другой наступил на спину, а третий порол. Ничего, и это пройдет». Она смазала мне шею своим снадобьем. Охая и вздыхая, я, наконец, уснул, а утром проснулся здоровехонек. Лежу себе и думаю: «Этот князь со своей невероятной силой далеко пойдет, а если он станет великим человеком, часть его величия тогда, естественно, перепадет и мне. Будь умен, Вахрич, не расставайся с ним, не говори ему неправды. Какое счастье, что я не солгал тогда, иначе он избил бы меня насмерть. Но преступление ли поцеловать девушку? Сегодня же в пути я осмелею и попрошу его сказать, сколько есть на свете преступлений. Кто мог подумать, что этот нежный, как девушка, юнец, обладает такой чудовищной силой? Только Гайк[28] был такой сильный, да еще царь Трдат. А этот юноша, когда ему будет лет двадцать, горы может сдвинуть. Нет, я не расстанусь с ним, а если еще раз меня бес попутает, скажу: „больше не буду, пощади“, — и он простит».

Встал я с места, вижу — могу двигаться, возблагодарил господа бога, поцеловал старухе руку (за этот поцелуй мне порка не угрожала) и выехал из села.

С того дня прошло вот уже восемь лет, но я ни разу больше не слыхал от князя сурового слова и не видел порки. Но зная его характер, я уже не перечу ему. Он мне рассказывал потом, как он служил в войсках Манвела Мамиконяна, как, возглавив небольшой полк, храбро воевал, как за это греческий император даровал ему область Тортум и много денег, как спарапет Манвел хотел оставить его при себе и отдать ему в жены одну из своих дочерей, но Гурген отказался. Всем казалось, что спарапет не простит этого, но он до самой своей смерти продолжал любить князя.

Вахрич рассказал, как он с князем ездил в Тортум, где князь перестроил заново прекрасный замок у самого озера и дачу рядом с водопадом.

— Он хоть и молчит, но, видимо, обручен с какой-то княжной, и любимая его где-то здесь близко, так как сегодня он умчался, как одержимый, и мгновенно исчез с глаз. Кто знает, может, и коня своего заездил теперь совсем…

— Князьям, нахарарам, епископам легко живется. Лучше, братец ты мой, поговорим о народе, которому приходится работать и на князя, и на попа, и на разбойника. Скажи лучше, выгодно ли работать тебе у князя?

— Бог свидетель, что я от своего князя видел много добра. Он заботился о моей семье, писал ей, передавал мне ответы, смотрел за мной, когда я болел. Да он обо всех своих слугах заботится, не только обо мне.

— Этот князь из рода Арцруни?

— Да.

— Так зачем же он покидает Армению? Нам нужен такой храбрец. Он бы нас защищал от врагов и разбойников, а таких, как ты, негодников, ставил бы на путь истинный.

— Правильно говоришь, братец Карапет. Очень правильно. А кто сейчас ваш князь?

— Ашот Арцруни. Человек неплохой, но что он может сделать? Страну защитить он не в силах. Когда врагов мало, князья идут на них, разгоняют, а когда вражьих войск много, все укрываются в своих крепостях и замках и спокойно смотрят, как эти нечестивцы убивают, грабят и уводят в плен народ, жгут города и села. Когда же враг уходит, они спокойно выходят из своих замков, начинают уговаривать народ снова сеять, жать и строить себе жилища. Вот какова наша судьба. Совсем недавно проклятые арабы снова разорили нашу страну. А что сделал князь Ашот? Укрепился в своей крепости, послал арабам заложников, богатые дары и сам себя освободил, правдам и нас вместе с собой, но было уже поздно — потери у народа большие.

— Вот сасунцы, брат Карапет, — это настоящие люди! То, что не смогли сделать нахарары, князья, все эти Арцруни и Багратуни, сделали они. В Таране сейчас не осталось ни одного араба.

— Что ты говоришь!.. Еще двух недель нет, как они были здесь по пути из Тарона. Мы и сами приготовились дать им отпор. Умирать — так умирать, хоть за дело. И вдруг слышим, что они исчезли. Эти нечестивцы все время появляются то тут, то там. Надо их как следует разбить, чтобы им неповадно было.

— Если бы так, то им хватило бы и последнего удара сасунцев три дня тому назад. Ни одного араба не осталось в Муше: востикан, военачальники, конники, пешие — все перебиты.

— Ты что, братец Вахрич, бредишь?

— Какой там бред? Святой Карапет свидетель, что никого не осталось.

— Откуда ты знаешь? Кто тебе рассказал?

— Я сам был там с ними. Я же тебе сказал, что вот этой рукой перерезал несколько человек. Ты, видно, плохо слышишь.

И Вахрич принялся подробно рассказывать. Вся семья Карапета, окружив его, слушала затаив дыхание. Когда же они узнали о разгроме врага, о смерти востикана, то радости крестьян не было конца.

Карапет отправил сыновей за священником, соседями, за кумовьями и сватами, и вскоре, несмотря на сильный снег, комната наполнилась народом. Вахрич еще раз повторил свой рассказ о подвигах сасунцев, обильно разукрашивая его все новыми и новыми подробностями. Все пришли в восторг, на столе снова появилось вино, певец взял в руки свою трехструнную нехитрую лютню и воспел храбрых сасунцев. Веселье продолжалось до глубокой ночи.

Молодежь, выйдя на улицу, расходилась по домам, говоря между собой: «Братья! Почему бы и нам, как сасунцам, не пойти на врага? Не будем же мы в час опасности прятаться, как куры. До каких пор нам срамить имя армян?…»

В это время Вахрич, утомленный за день, уже громко храпел в тихой комнате Карапета.

Утром он вскочил на коня и, расспрашивая по пути, где его князь, к вечеру добрался до столицы княжества Рштуни. Каково же было его изумление, когда он узнал, что князь, не отдав ему никаких приказаний, уже покинул границы княжества. Тогда он повернул коня к Моксу. «Поеду-ка в Мокс[29], проведаю жену и детей», — решил Вахрич. И действительно, в Моксе все было тихо и спокойно, ибо область эта вкушала покой под покровительством спарапета Смбата Багратуни.

Глава седьмая Княгиня Рипсимэ

На северо-западе озера Бзиунян[30] находился Беркри — главный город провинции Арберуни. В описываемое нами время он был красивым городом с сильной крепостью на холме.

Крепость эта была местом жительства князей Арцруни, владетелей обширной области Тарон, которая, благодаря их усилиям, все время расширялась за счет поместий мелких нахараров. Если тогда и не было слова дипломатия, то явление это существовало давно, и князья Арцруни с пеленок знали, как им поступить, чтобы захватить наследие своих соседей и постепенно сосредоточить всю мощь в одних руках. И чем больше в Армении росла нищета, тем сильнее становился дух сластолюбия в душе князей Арцруни. Кто обратится к истории, тот увидит, что Армения в те времена уже начала делиться на три больших нахарарства[31] князей Багратуни, Арцруни и Сюни. Мамиконяны существовали только по имени. В Васпуракане же мы видели, до чего дошел род Рштуни. Князья: Аматуни, Интруни, Гнуни, Каджберуни, Авнуни, Вехевуни, Андзеваци — стали данниками великого нахарара Ашота Арцруни, дерзкого, тщеславного молодого князя. Его мать, великая княгиня Рипсимэ, славившаяся умом, скромностью, благочестием и ученостью, была сестрой великих князей Смбата и Багарата Багратуни. С того дня, как ее родные находились в плену у арабов в Багдаде, княгиня была очень грустна и в тревожном настроения, ибо, не говоря о том, что ее брат находился в темнице, она боялась, что его заставят отречься от своей веры. Поэтому она послала одного из верных ей князей, Хосрова Акейского, умного и искусного человека, с письмом в Багдад узнать о положении и, если возможно, помочь их освобождению. Сидя у себя в замке Беркри, княгиня в большой тревоге с нетерпением ждала приезда Хосрова, который вот уже три месяца отсутствовал.

Княгиня Рипсимэ никогда не терялась в минуты опасности и, когда другие не владели собой, она умела взвешивать и сопоставлять обстоятельства и сообразно с этим давать советы. Ее покойный супруг, князь Арцруни, а теперь и сын Ашот, когда им приходилось следовать ее мудрым советам, никогда не ошибались. Будучи родственницей Багратуни и Арцруни, она всегда укрепляла их отношения. Сокровенным ее желанием было вовлечь в союз еще двух могущественных сюнийских князей и, возможно, ее усилия прошли бы недаром, если бы не нашествия арабов. Это она, великая княгиня, когда все князья, придя в отчаяние от арабского нашествия, укрылись в своих крепостях, ездила с дарами к востикану Юсуфу и сумела помирить его со своим сыном Ашотом.

Она сидела погруженная в думы о брате, когда доложили, что приехал князь Хосров Акейский и просит приема. Она сейчас же велела впустить его, и не успел в дверях показаться Хосров, как лицо княгини просветлело.

— Добро пожаловать, князь Хосров, вижу по лицу, что ты виделся с Багаратом, — сказала княгиня.

— Да, княгиня, видел и говорил с князем, и, возможно, со временем гнев верховного эмира смягчится, ибо в стране много недовольных. Я был там, когда открыли заговор. Много убитых, в областях начались мятежи и волнения. Если мы, данники-христиане будем вести себя разумно, в Аравии начнется междоусобная война. Если же мы сейчас восстанем и разгневаем их, разожжем фанатизм, то они выльют на нас всю свою ярость.

— Я всегда советовала не раздражать этих нечестивцев, быть рассудительнее, стараться объединить всех наших князей, а с другой стороны, умело управлять страной и развивать ее мощь. Но разве нашим что-нибудь втолкуешь?.. «Верно говоришь, мать, умно рассуждаешь», — твердят мне мои сыновья, а сами заняты только беспутством и развлечениями. Ни один из моих советов не выполняется.

— Все, что ты говоришь, княгиня, верно. Князь Багарат, при всей своей заносчивости, сам признался: «Этого бедствия со мной не произошло бы, если бы я послушался двух людей. Бог создал в Армении только две умные головы: одна из них женская, другая — голова простого горца».

— Кто же этот горец? — сверкнула глазами княгиня.

— Овнан из Сасуна.

— Овнан?

— Откуда ты знаешь Овнана, княгиня? Это имя я впервые услышал от князя.

— Как мне не знать его? Вот одна из тысячи глупостей наших владетельных князей. Они презирают простых людей из народа, считают их ничтожеством, не используют их ум, храбрость и способности. Много раз я говорила своим братьям и сыновьям, что надо брать пример с арабов и греков, которые не пренебрегают духовной и телесной силой простых воинов и даже чужеземцев. Они вознаграждают их и дают им высокие звания. А наши армяне считают позорным смотреть на простых людей не только как на равных, но даже как на людей. Они считает своим долгом унижать, уничтожать простых людей, выказывающих ум и способности. Глупцы, они не видят, что, если армянская церковь, подвергаясь стольким гонениям как от внутренних, так и от внешних врагов, остается нерушимой, то только потому, что всех без различия — бедного аназата, шинакана[32]— принимает в свое лоно, учит, воспитывает, растит и даже сажает на патриарший престол.

— Если ты хорошо знаешь этого Овнана, княгиня, то, очевидно, он чем-то примечателен.

— Если посмотреть на его одежду, на происхождение, на его состояние, то он ничтожный из ничтожных, а если взять его как умного и храброго человека, то скажу перед всем Васпураканом, что вряд ли найдется в Армении десяток таких, как он.

— Но откуда ты, княгиня Арцруни, так хорошо знаешь этого простого поселянина? Признаться, это меня удивляет.

— Когда я с ним познакомилась, я была не княгиней Арцруни, а княжной Багратуни. Я видела этого юношу во дворце своего дяди, в Тароне. Он был товарищем юных княжичей, играл с ними, проводил с ними досуг и не раз выходил победителем в физических упражнениях и соревнованиях. Его ум отмечал и монах, который был учителем и писцом при дворе моего дяди. Овнану было лет шестнадцать, когда к нему за советом и за сведениями уже обращались все. В те дни, когда монах болел, писцом у дяди служил Овнан. С тайными поручениями тоже всегда отправляли его. Мои двоюродные братья предавались безделью и развлечениям, и Овнану не раз удавалось наставлять их на путь истинный. Но однажды Овнан неожиданно исчез из замка, и имя его перестало произноситься. Если бы исчез только он один, это не было бы так удивительно. Но из замка исчезла и самая умная из дочерей князя, любимица родителей Васкануш. Ее заточили в один из дальних монастырей на границе Греции. Все, кроме меня, были удивлены этим событием. Одна я знала, что княжна Багратуни и Овнан любили друг друга, и несколько раз присутствовала при их ночных свиданиях в цветнике. При мысли о последствиях этой любви я приходила в ужас и не раз уговаривала Васкануш расстаться с ним и забыть этого неукротимого, как лев, юношу, который с ней был покорнее ягненка. Княжна соглашалась со мной, но расстаться с любимым ей было очень трудно. Поэтому, узнав об их разлуке, я очень опечалилась, особенно, когда по приглашению дяди поехала к нему и увидела, как он постарел и изменился, словно он вместе с дочерью наказал и себя. Бедный князь, он любил меня, как дочь, потому что я была похожа на нее и любима ею. Но он согласен был страдать и мучиться, готов был умереть, только чтобы не уронить чести своего знатного рода. Через несколько дней он повел меня в сад, где встречалась княжна со своим любимым. Там этот суровый, непреклонный человек вдруг ослаб и горько заплакал: «Рипсимэ, я несчастен, плачь обо мне»… Я тут же решилась попросить его простить мою подругу. Тогда этот старый, немощный человек разъярился, как зверь, и, сверкнув на меня глазами, воскликнул: «Молчи! Только смерть может избавить их от заточения! Решение мое бесповоротно!..»

Я вернулась домой с разбитым сердцем и глубоко опечаленная. Дядя мой со дня на день слабел, но прожил столько, что, когда после его смерти братья предложили ей вернуться домой, Васкануш ответила: «Я очень счастлива в своей тихой обители, где нет ни знатных, ни простых и где все люди равны перед богом».

Княгиня умолкла. Но Хосров не сдержал любопытства и спросил:

— Что стало тогда с Овнаном?

— Такого железного человека можно было только убить, но осудить его на пожизненное тюремное заключение было явной глупостью. Мой дядя велел заточить его в один из ширакских[33] монастырей, но когда через два года он решил убедиться воочию, исполняется ли в точности его приказ, и поехал в этот монастырь, то нашел узника недостаточно смирившимся. Тогда его бросили в монастырское подземелье, откуда веяло могильной сыростью. Единственным преступлением этого юноши была любовь к прекрасной девушке, чье высокое положение и разницу между ними не смог учесть бедный горец. Но, очевидно, бог любит изредка посмеяться над нашей глупостью. Это сырое подземелье оказалось началом подземного хода, и Овнан в ту же ночь вышел через него на свободу. А князь Багратуни, полный гнева и мести, переехал в Таран и через несколько лет умер.

Овнан, как мне сказали вскоре, вернулся в Сасун и спокойно жил в горах в своем родном селе. Позднее я встречала его в доме своего брата, князя Багарата, который часто приглашал его к себе. Сасунцы обращались к своему князю только через Овнана и от него же узнавали повеления князя. Это означало, что тот, кто хотел владеть Сасуном, должен был иметь дело с Овнаном.

— А ты, Хосров, не привез мне письма от брата?

— Нет, княгиня, это было невозможно. Князь содержался в большой строгости. Я застал его еще закованным в цепи. Потом уже стало немного легче. Князя перевели в другую тюрьму, разрешили изредка встречаться с семьей и перестали преследовать его угрозами, заставляя отречься от христианской веры. Вот тогда-то я и смог подсунуть деньги тюремщику и проникнуть к князю. Он был весел и надеялся вскоре освободиться. Он поручил мне, княгиня, просить тебя убедить князей не ссориться, жить в мире, чтобы не препятствовать рождению смуты среди нечестивых захватчиков.

— Это мое сокровенное желание. И я всегда убеждала в этом Ашота. Пойди, князь, отдохни с дороги. А потом, не теряя времени, поедешь в Мокс, к моему брату спарапету Смбату и расскажешь ему о своей встрече с Багаратом.

— Твой приказ для меня закон, — сказал Хосров, — поцеловал княгине руку и только дошел до двери, как остановился пораженный и попятился назад.

— Что такое, Хосров? Почему ты возвращаешься? — спросила княгиня, поднявшись с места.

— Смотри, княгиня, смотри, — сказал Хосров.

Княгиня сама поразилась, увидев входящих в зал одного за другим князей-заложников, которые шли выразить свое почтение великой княгине.

— Что это? Что это за возвращение? — спросила гневно княгиня. — Вот как вы нас подводите! Вы не понимаете, что ваше бегство повредит нам, а не востикану?

— Но… княгиня, востикан приказал долго жить. И сам он, и все его войско перебиты.

— Что вы говорите? Кто же сделал такую глупость?

— Сасунцы.

— Сасунцы?

— Да, сасунцы во главе с Овнаном вступили в Муш и перебили всех арабов. Востикана Юсуфа убили, нас освободили, а сами пошли на арабов, захвативших монастырь Святош Карапета.

— Кроме Овнана, никто не командовал сасунцами?

— Князь Гурген все время был с ним, но он не командовал.

— Гурген Арцруни? Мой сын? И он сделал эту глупость!..

— Нет, княгиня, это был не наш князь Гурген, Это был другой Гурген, мы его не знали, но он тоже Арцруни.

Пока юные князья наперебой рассказывали об этом, княгиня, побледневшая от волнения, усталая, опустилась на скамью, повторяя вслух: «Боже мой, что это за сумятица, что за непорядок!..» Наконец она обратилась к одному из юных заложников:

— Князь Григор, подойди и говори только ты. Ты не смог узнать, кто этот Гурген Арцруни?

— Да, княгиня, — ответил юный князь, — я расспросил его слугу и узнал, что его господин только что вернулся из Греции, что со стороны матери он из рода Мамиконянов, что греческий император очень любил его, хотел подарить ему землю и даже предлагал ему в жены свою дочь, но князь Гурген не согласился и вернулся на родину. Князь — красивый, высокий, черноглазый и темноволосый мужчина лет тридцати.

— Ты не узнал имени его отца?

— Да, княгиня, отца его звали Апупелчем.

— Нам только этого не хватало! — воскликнула княгиня, обернувшись к Хосрову. — Этот князь Гурген имел с собой войско?

— Нет, княгиня, только двух телохранителей и слугу.

— И сасунцы слушались его?

— Он не вмешивался в военные действия, княгиня, и даже ни с кем не говорил, кроме Овнана. Он только день был с нами в пути и почти не разговаривал. А на второй день пожелал нам доброго утра и повернул в сторону. Мы думали, что снова встретимся с ним, но он исчез.

— Хорошо, дети мои, подите отдохните, — сказала княгиня. Когда все юные князья вышли, она обратилась к Хосрову:

— Что же теперь делать, князь? То, чего мы больше всего боялись, свершилось. Чем все это кончится, одному богу известно. Разве это не кара божья, появление в такую минуту сына Апупелча? А ведь как я умоляла князя пощадить жизнь этого человека, своего кровного родственника… Но разве слово женщины значит что-нибудь для них?.. Он безжалостно пролил кровь несчастного князя Апупелча, а мой сын Ашот посте смерти отца завершил это преступление, отняв у сына все его наследство… Я сейчас совсем растерялась. Не станет ли этот Гурген орудием в руках арабов, не изменит ли нам, ведь он вырос среди войн? Нам не хватало только праведного предателя и честного изменника, слава богу, и он явился.

— Что ты говоришь, княгиня? Ведь в молодом князе течет кровь Арцруни, он никогда не совершит такого бесчестья!

— Как ты наивно рассуждаешь, Хосров! Твои слова напомнили мне былые времена. Ты забыл современника Нерсеса Великого[34], изменника и предателя Меружана, который околел от руки князя Багратуни, увенчанный венцом из раскаленного железа? Или вероотступника и изменника Шаваспа Арцруни, пронзенного мечом Вардана Великого?[35] Или почти вашего современника, третьего Меружана, принявшего веру Магомета? Я имею право бояться рода Арцруни. У них нет середины, они или очень хорошие люди, или отъявленные негодяи.

Проговорив эти слова, княгиня Рипсимэ, поднялась с места. Несмотря на то, что ей было больше пятидесяти, она все еще была хороша и внушала уважение своей статной фигурой и живым, благородным лицом.

Хосров ничего не ответил ей. Наступило долгое молчание, пока княгиня, словно очнувшись, не прервала его.

— Хосров, пойди отдохни. Если понадобишься, я позову тебя.

Когда Хосров вышел из комнаты, княгиня прошла в свою молельню. В этом доме, возможно, только эта женщина и предвидела наступающую бурю, а так как она не надеялась на людей и вправе была сомневаться в них, то бросилась на колени перед богом, чтобы оплакать ожидаемую гибель своей страны.

В это время князь Ашот со своими братьями Григором и Гургеном были заняты развлечениями. Узнав о случившемся и увидев освобожденных из плена заложников, они не только не взволновались, как их мать, а предалась еще большему веселью. На появление же князя Гургена, сына Апупелча, они не обратили никакого внимания. Они видели его мальчиком и сейчас не принимали его всерьез.

Но какая разница между нахарарами, владетелями этой страны, и бедным Овнаном! Простой горец в это время, собрав своих собратьев-крестьян, учил их воевать захваченным у арабов оружием. Он укреплял горные села, собирал запасы продовольствия и оружия, имеющиеся в Муше, и делал все это, не повелевая, как княжья, не силой, а действовал на них своим добрым примером, своим же трудом.

Глава восьмая Крепость Кангуар

В то время, как княгиня Рипсимэ в замке Беркри изливала свою наболевшую душу перед богом, князь Ашот проводил время в развлечениях и пиршествах, Овнан продолжал укреплять родные горы, Вахрич наслаждался покоем в своей семье, — вдоль подножья горы Вараг, по направлению к городу Хою[36], ехал задумчивый всадник, закутанный в серый плащ. Несмотря на то, что перед ним не было ни церкви, ни алтаря, а небо было покрыто тучами, он время от времени поднимал голову и тяжело вздыхал уверенный, что его никто не слышит.

Это был князь Гурген, которому стало тяжко в Васпуракане, и он решил как можно скорее покинуть страну, ставшую источником его несчастий. Хотя сердечная рана его была неизлечимой, все же он говорил себе: «Если бы мне хоть раз увидеть ее, если бы раскрыть перед ней мою сердечную рану, тогда я уехал бы к себе в Тортум и вместо счастья, о котором мечтал, провел бы остаток дней своих далеко от света, воспроизведшего меня, далеко от нее, без которой жизнь моя — вечное страдание…»

Дорога в такую непогоду была не из приятных, но для наболевшего сердца одиночество было так отрадно, что, когда Гурген доезжал до какого-нибудь села, то старался поскорей уехать, чтобы только не говорить ни с кем. Переночевав по дороге в нескольких селах, он доехал до Хоя, где дорога разветвлялась надвое, и тогда, вместо того, чтобы ехать на восток, он повернул на север и вскоре въехал в скалистую Андзевскую область.

Как ни сильно было в нем желание повидать еще раз Эхинэ, так же сильно он желал бежать от нее, чтобы не омрачать жизни любимой женщины неожиданным приездом. Но сила любви все же влекла его на север, в Кангуар.

Хотя сердце Гургена было полно высоких чувств, все же он не смог отказаться от искушения собрать сведения о князе Мушеге Андзевском, ибо жизнь его Эхинэ была связана с ним.

С такими мыслями подъехал он к Духову монастырю, который находился недалеко от Кангуара, откуда виднелись высокие крепостные башни.

Грозная крепость Кангуар считалась неприступной, во-первых, потому, что попасть в нее можно было только через лабиринт скал и пещер, во-вторых, потому что, благодаря крепостным стенам и башням, ей не угрожал никакой удар, в нее попасть было невозможно. В-третьих, по пути к скале, на вершине которой находились крепостные ворота, было множество всяких укреплений.

Стоя здесь, Гурген с бьющимся сердцем смотрел на замок, не потому что был поражен его величьем и недоступностью — там жила Эхинэ, с которой он не мог увидеться и поговорить наедине.

Пока он стоял в раздумьи, куда ему ехать — в замок, в монастырь или в одно из окрестных сел, — к нему подбежали двое мужчин; «Беги, братец, беги!» — крикнули они. Один из них успел пробежать мимо, но другого Гурген схватил за руку и остановил. «Ой, братец, ты сломаешь мне руку!» — вскричал человек. Гурген слегка разжал руку и спросил: «Человек божий, — что с тобой? Куда бежишь?»

— На нас напали курды. Они ранили нашего князя и преследуют нас по этой дороге. Беги, иначе, если тебя не убьют, то уведут в плен, — он попытался вырваться из рук Гургена. Но Гурген сильнее сжал руку.

— Назови имя этого князя, если хочешь, чтобы я тебя оставил.

— Ой, ты мне сломаешь руку! Мушегом его зовут, Мушегом. Это князь Андзевский. Вот они! Вот едут нечестивцы!..

Гурген сейчас же отпустил руку воина. «Ну, беги теперь, негодник!» — воскликнул он и окинул взглядом небольшой отряд всадников, мчавшихся ему навстречу, Их было человек двадцать. По внешнему виду и поведению можно было догадаться, что это были воины эмира из Хол, которые, осадив крепость Кангуар, хотели взять в плен князя Мушега и овладеть крепостью.

Гурген сбросил плащ. С небольшим щитом в левой руке и длинным мечом в правой он натянул поводья и, воскликнув: «А ну, покажи себя, Цолак!» — помчался вперед. Ураганом налетели на вражеский отряд человек и конь. Гигантский меч, сверкая, как молния, косил направо и налево, во все стороны летели убитые и раненые. Через несколько минут вокруг никого уже не было: кто бежал, спасая свою жизнь, кто пал. На поле боя оставался один всадник со связанными руками и закованными в цепи ногами. Он растерянно оглядывался вокруг. Это был князь Мушег Андзевский.

Гурген подъехал к нему, спешился и, достав из ножен кинжал, молча перерезал веревку на его руках. Цепь, сковывающая ноги, была замкнута на замок, надо было или найти ключ, или позвать кузнеца. В это время со всех сторон стали сбегаться люди; кто из них был вооружен, кто безоружен — все стали суетиться вокруг освобожденного князя. Один нашел его шлем, другой принес меч, третий перевязывал рану на плече. Гурген стоял в стороне до тех пор, пока Мушег, придя в себя, не обратился к нему:

— О храбрец! Скажи мне свое имя, чтобы знать, кого мне благодарить за свое спасение.

— Меня зовут Суреном из Шахкума, — ответил Гурген.

— Прекрасно, князь Сурен, прошу тебя пожаловать в мой замок погостить, где я попрошу тебя принять от меня дары за твой великий подвиг. Едем же ко мне!

А Гурген, не удостаивая его ответом, разглядывал Мушега. Князь Андзевский оставлял впечатление простодушного человека средних физических и духовных способностей. Ему было лет сорок, но бурно проведенная молодость наложила на него преждевременную печать утомления. Совершенный портрет современного князя, равнодушного к своему народу и не пользующегося его любовью. «Бедная, бедная моя Эхинэ», — думал Гурген, молча следуя за толпой, которая, почтительно окружив всадника, шепталась между собой: «Вот этот всадник разбил арабский отряд и освободил князя…», Те из воинов, кто ехал сзади, говорили громче, оставившие же князя в беде воины уверяли, что в курдском отряде было не менее ста человек. А воин, уговаривавший Гургена бежать, показывал синяки на своей руке и говорил:

— Смотрите, это следы его пальцев. Еще немного, и он сломал бы мне руку. Удивительно ли, что человек, обладающий такой силой, перерубил столько людей?

Убитых было четверо, раненых трое, которых нельзя было отличить от мертвых, ибо они были обречены, и не потому, что раны были тяжелые, а потому, что, оставаясь лежать на снегу, их растоптали бы проезжие. (Обычай того времени, который до сих пор еще существует не только в Азии, но и в цивилизованной Европе).

Оставя позади монастырь, отряд приближался к крепости, обитатели которой, услыхав о происшедшем, группами спускались навстречу, Князь ехал окруженный охраной, выделяясь среди них высоким шлемом, который надели на него его верные слуги.

Гурген следовал за ним, окруженный народом, который, как всегда, поклоняется храбрости и удачам.

Когда доехали до вершины скалы Кангуар и остановились у ворот цитадели, где находился княжеский замок, народ стал расходиться. Отряд азатов въехал во внутренние ворота. Тут князю разбили цепь на ногах и он направился во дворец.

Князь Гурген обеспечил прежде всего место и корм своему коню, боясь, что в княжеском замке ему может быть хуже, чем в крестьянском доме, Успокоившись относительно судьбы своего единственного друга, он даже не успел посмотреть на грозные окрестности — он думал только об Эхинэ. Подавив вздох, князь вошел в зал, много веков служивший князьям Андзевским местом развлечений и пиршеств. Его отвели в более теплую комнату, так как здесь было холодно. Сняв с себя оружие, Гурген погрузился в раздумье, не замечая, что из-за занавеси то и дело выглядывали слуги и служанки Андзевского замка, приходившие смотреть на чудо-богатыря.

В это время в покоях князя Андзевского старуха — лекарка зашивала рану Мушега. Князь тяжело стонал. Рана его хоть и не была опасной, но плечо — место очень чувствительное, и старуха безжалостно втыкала иглу в княжеское тело, зашивая края открытой раны. Приготовив снадобье из вина, меда и ладана, она приложила ее к ране, повторяя при этом: «Поможет, если богу будет угодно».

Мушег, морщась, вздыхая и почти плача, только повторял: «Кончай скорей, проклятая старуха», а княгиня Андзевская, покончив с распоряжениями, стояла тут же, как неподвижная статуя. Бедный князь время от времени обращал на нее свой взор, казалось, моля о сочувствии, но она стояла с безразличным видом, и внимательный взгляд мог понять, что сердце у нее мертво.

Внешность княгини была примечательной. Ее синие, как море, глаза, оттененные длинными ресницами, отличались такой глубиной, что казались черными. Прекрасный лоб был увенчан густыми волосами цвета воронова крыла. На бледном лице, казалось, никогда не играла улыбка. На эту молчаливую женщину нельзя было смотреть без почтительности и благоговения, но она казалась недоступной.

С таким же безразличием, с каким стояла у постели мужа, она, услыхав о том, что его взяли в плен, приказала воинам поехать в погоню за разбойниками. Так же равнодушно выслушала она рассказ о храбрости чужеземца и не выказала ни малейшего желания повидать его.

Когда князь немного успокоился, он обратился к жене.

— Княгиня, в замке находится наш благодетель, кто бы он ни был, оказанная им услуга так велика, что мы не можем не пригласить его к столу. Я должен принять и угостить его как равного, как своего спасителя и брата.

— Воля твоя, князь, ты здесь хозяин.

— Удивительно, что, находясь столько времени в моем замке, ты ни разу, хотя бы нечаянно, не высказала своего мнения. Когда женщина так небрежно отвечает, то в сердце у нее или кроется глубокая тайна, или она безразлична ко всему. Мне известно, как ты дала согласие на наш брак. Если бы не вынудившие тебя обстоятельства…

— Что же ты замолчал? Продолжай… — сказала княгиня, не меняя своей неподвижной позы.

— Для кого мне продолжать? Я видел много женщин, но такой бесчувственной статуи, неспособной грустить и радоваться, не мог себе представить. Вина здесь не моя и не твоя, а князей Арцруни.

— Если ты не считаешь меня виновной, виновность остальных мне безразлична.

— Куда ты уходишь? Пригласи же этого человека, пусть подадут ужин. Неужели ты забыла о простом приличии?

Княгиня вышла и отдала приказания служанкам. Через несколько минут вошедший в комнату Гурген нашел князя сидящим в углу и обложенным подушками.

— Входи, князь Сурен, — сказал Мушег. — Извини, что так долго оставили тебя одного. Мы были заняты врачеванием наших ран. Скажи, откуда ты едешь? В такие опасные времена надо обладать только твоим бесстрашием и твоей силой, чтобы решиться путешествовать без телохранителей и без слуг.

Гурген отвечал ему отрывисто и кратко, внимательно разглядывая все углы, занавеси и ниши княжеских покоев. Подали ужин. Князь опросил про княгиню. Он был нездоров и ел без аппетита. Гурген, проглотив два-три куска, ушел к себе. Князь Мушег перешел в спальню. Кангуар погрузился в сон. Княгиня Эхинэ, как велела старуха, принесла мужу сонное питье, Мушег выпил его и, повторив несколько раз: «проклятая старуха», — вскоре уснул глубоким сном.

Тогда Эхинэ позвала свою верную служанку, вывезенную из отчего дома, которую она ценила за ее немногословность, и приказала ей не покидать князя Мушега, доносить о каждом его движении. Сама же направилась в комнату Гургена. Открыв дверь, она увидела молодого князя сидящим в глубоком раздумьи у огня.

Дрожь прошла по телу Гургена, когда, подняв глаза, он увидел Эхинэ. Он встал с места и направился к ней, но Эхинэ отступила.

— Не подходи ко мне! — сказала она. — Ко мне может подойти только человек. А те, кто изменяет своему слову, обманывает несчастных и сирот, достойны презрения.

Князь остановился и воскликнул:

— Несчастная Эхинэ! Тебя обманули, и ты впала в отчаяние. Мы оба одинаково несчастны.

— Как? Разве это не ты писал? — Эхинэ гневно бросила ему в лицо письмо.

Князь взял письмо, быстро пробежал его, а затем прочел вслух:

«Благородная княжна Рштуни!

Хотел я напирать тебе письмо, соответствующее моему и твоему желанию, но бог предопределил иное.

В эту минуту, когда ты получишь мое послание, я уже буду женат на дочери одного из придворных вельмож императора. Того же счастья желаю и тебе. У княжны Рштуни недостатка в женихах не будет. Я же оказался в таком положении, что только женитьба могла спасти мне жизнь.

Гурген Арцруни Апупелч»


Будь проклят тот, чьей подлой рукой написано это письмо! Это не мой почерк и не моя подпись, это не моя печать! Все, что здесь написано, — ложь. Ни холод, ни снег, ни буран и ни вражеское окружение не помешали мне поехать в область Рштуни, к моей Эхинэ! Восемь лет я провел в походах, проливая кровь, чтобы взамен твоего и моего наследства создать себе состояние. Я попросил себе небольшую область, в которой есть озеро и река, чтобы моя Эхинэ и на чужбине находила сходство со своей родиной. И вот, когда я считал себя у цели, все рухнуло…

— Это не ты писал?

— Кто-то пытался подделать мой почерк и мою печать, посмотри сама и сравни эти печати.

И достав из кармана бумагу со своей печатью, Гурген протянул ее Эхинэ. Она внимательно сравнила обе печати и, ясно увидев подделку, изменилась в лице. Горькие слезы полились из ее глаз.

— Окажи мне, Эхинэ, кого ты подозреваешь, кто этот изменник, чтобы я смог наказать его и хоть немного утешиться.

— Какая польза в том, чтобы наказать изменника? Того, что произошло, не изменить, — с отчаянием выговорила несчастная женщина и не в силах больше держаться на ногах опустилась на диван.

Гурген, сидя у ее ног, долго молчал.

— Твои слезы говорят мне, что ты любишь меня, Эхинэ. Бог милостив, когда-нибудь он накажет этих нечестивцев. Я снова клянусь быть верным тебе и никогда не раскаюсь, что спас сегодня твоего мужа. Но этому негодяю, который подделал мой почерк и не передал тебе моего письма, в котором я извещал о своем приезде, я непременно отрублю руку.

— Ты счастливее меня, потому что свободен и не обязан жить с человеком, которого не любишь и не уважаешь. А я…

— Ты права, твоя судьба тяжелее. Я свободен, но разве моя судьба не изменилась теперь? Когда, бывало, я нападал на врага, целый полк, как от урагана, дрожал перед моим мечом и пускался в бегство. Когда греческий император и спарапет Манвел радостно поощряли меня, а Манвел восклицал: «Да здравствует наш орел!», — я видел их, как в тумане. Я мысленно был с тобою, и все мне казалось легко, ибо я хотел стать достойным тебя, и мысль о твоем счастье придавала силу моим рукам. Жизнь сейчас для меня потеряла всю цену.

— Ты забыл о том, что сегодня спас Мушага?

— Каждый армянин счел бы своим долгом освободить из рук нечестивцев армянского князя, которого увозили в плен на позор.

— Мой любимый, благородный Гурген, живи для своей нации, для своего народа, честь и жизнь которого попираются уже давно. Я хорошо помню, как к моей матери, княгине Рштуни, приходили крестьяне жаловаться на свои нужды и страдания. Бедная, святая женщина! Как она старалась облегчить участь этих несчастных, хотя мало чем могла помочь им, потому что по отношению к ней было допущено много несправедливостей; у нее самой было отнято все состояние теми, кто был призван следить за справедливостью. Поэтому и ты, мой единственный любимый, иди и продолжай помогать обездоленным и несчастным, будь отцом сиротам и утешителем вдов, будь храбрым и справедливым, и бог вознаградит тебя. А я, слыша, как благословляют тебя, узнав, что мой любимый Гурген — отец и защитник народа, буду утешена, это успокоит мое наболевшее и израненное сердце.

— Да будет благословенно желание твоего сердца, мой ангел. До конца года ты еще услышишь обо мне, ибо, да хранит нас бог, я очень боюсь, что этой весной Армения будет залита кровью.

— Да поможет бог нашей несчастной родине!

Эхинэ встала, собираясь выйти из комнаты.

— Так значит это наше первое и последнее свидание за восемь лет? — опросил Гурген.

— Да, такова воля божья.

— До свидания, мой ангел, — сказал Гурген и, обняв Эхинэ, прижал ее к груди, покрывая ее прекрасную голову поцелуями.

Эхинэ оставалась стоять неподвижно, как изваяние.

— Бог в помощь тебе, — моя единственная любовь, — сказала она и скрылась за дверью.

На следующее утро жители Кангуара были очень удивлены, узнав, что Сурен из Шахкума исчез, даже не получив вознаграждения за свою великую услугу.

Глава девятая Гевонд, Гевонд!..[37]

Гурген продолжал свой путь, по-прежнему погруженный в тяжелые думы, хотя после встречи с Эхинэ и ее последних слов с его души словно окатилось тяжелое бремя.

Ехал он не спеша, проезжая мимо княжеских замков и останавливаясь в бедных, разоренных селах, где крестьяне встречали его вначале недоверчиво, но, при глядевшись поближе, охотно рассказывали ему о пережитом, о своих горестях, а Гурген делил с ними их скромную еду, ячменный хлеб и мацун[38].

Он проехал область Артаз и долину Аварайра[39], где память о его великом предке Вардане[40] жила в сердцах армян, любовался издали вершиной Арарата, на которой, по народному поверью, все еще стоял Ноев ковчег. Так доехал он до Багреванда, владений своего дяди по матери князя Курдика.

В воздухе уже теплело, снег начинал таять, и мелкие речушки, сливаясь друг с другом, образовали бурные реки.

Мужчина с копьем в руке твердо шагал впереди с опущенной головой. Походка и весь облик его показались князю знакомыми. Он подхлестнул коня и вскоре очутился рядом с ним.

— Это ты, брат Овнан? — спросил князь.

— Да, князь Гурген, я сам, — ответил тот, не поднимая головы.

— Не взглянув, ты узнал меня по голосу?

— Уже час, как я видел тебя с холма, ты был еще в долине.

— Откуда ты?

— Из Тарона.

— Ты так отрывисто отвечаешь, что мне лучше замолчать.

— Почему, князь? Когда я оставлял без ответа твои вопросы?

— Я хотел узнать, куда ты идешь?

— Хорошо, я тебе отвечу. Я иду к армянскому католикосу[41].

— У тебя, очевидно, предложение к нему?

— Конечно. Могу и об этом тебе оказать. Я хочу предложить его святейшеству выпустить кондак, послать повсюду проповедников и возвестить народ о том, что настал час священной войны и что он предаст анафеме всех, кто способен носить оружие и не берет его, кто может снабжать воинство наше хлебом и не делает этого, кто имеет коня и оружие и не дает его другому.

Наконец, я хочу уговорить католикоса незамедлительно переехать в монастырь Святого Карапета со всем церковным причтом, а если наши князья и тогда не зашевелятся, самому подать голос и поднять народ на войну.

— Так вот зачем ты так спешишь! Молодец, Овнан, ты истинный армянин! Возможно, что во всей Армении сейчас нет такого человека, который любит свою родину, как ты.

— Так ты, князь, сочувствуешь моим замыслам?

— Всей душой.

— И ты веришь, что католикос примет мое предложение?

— Зная слабоволие и беспечность нашего духовенства, я сомневаюсь в этом, но не думаю, чтобы католикос отказал. Я полагаю, что он одобрит и пообещает помочь…

Гурген спешился и, ведя коня в поводу, беседуя, пошел рядом с Овнаном.

Цолак спокойно шагал за своим господином.

— А ты, князь, куда едешь? — вопреки своему обыкновению, спросил Овнан.

— В Багреванд к своему дяде, князю Курдику.

— Этот человек из рода Мамиконянов, но не Вардан.

— Ты мне только найди Гевонда, а я тебе найду десять Варданов.

— Это верно, только бы найти Гевонда, за Варданом Великим дело не станет.

Гурген вспомнил суровое отношение Овнана к нахарарам и князьям и промолчал.

Завечерело. Вдали показалось какое-то село. Когда они дошли до проселочной дороги, князь заметил, что его спутник не собирается свернуть к селу, а продолжает идти вперед.

— Брат Овнан, может быть, ты уходишь потому, что не хочешь вместе с человеком княжеского происхождения переночевать в селе?

— Еще одно село впереди, князь, через час я буду там. Хочу как можно скорее вернуться в Сасун. Но чтобы князь Гурген не подумал обо мне неверно, я присоединюсь к нему и переночую тут.

Немного погодя оба друга уже сидели у очага и мирно беседовали. Оба были согласны, что весной Армению ожидают великие бури и что, если Армения теперь единодушно поднимется, то сумеет приостановить нашествие врага. Для этого прежде всего надо расшевелить и поднять духовенство, а не ждать, когда враг дойдет до сердца страны. Надо будет встретить неприятеля на границе, как несколько лет тому назад сделали армяне в Алдзнийских боях. Тогда они наголову разбили арабов. А тех, кто вступает в переговоры с неприятелем, когда он уже на нашей земле, надо считать своими врагами и дать каждому право уничтожать их.

Долго еще беседовали наши друзья и поклялись в случае удачи или поражения прийти друг другу на помощь.

Проведя ночь в этом небольшом селе, наутро они поехали в Блур, где князь должен был найти своего дядю.

Овнан пошел дальше и, перейдя Ерасх[42], добрался до Двина[43], где узнал, что католикос Иоанн собрал на совет влиятельных нахараров.

Овнан был человеком сильным, закаленным в житейских невзгодах, но когда он подошел к патриаршим покоям и увидел стоящую на площади конницу и княжеских телохранителей, для которых простой сасунец был презренным существом, когда ему пришлось столкнуться с тупоголовым привратником и целый час убеждать и уговаривать его, а дойдя до дверей большого зала, приложить еще больше усилий, чтобы проникнуть туда, — он был совершенно изможден.

В зале патриарших покоев, очевидно, шел очень важный совет, потому что, кроме католикоса, там находились спарапет армянских войск Смбат Багратуни с сыном князем Ашотом и князья Ашот и Давид, сыновья Багарата Багратуни, находящегося в плену в Багдаде.

Из Васпураканских князей Арцруни вместо великого князя Ашота приехал его брат Гурген, из Сюнийского нахарарского дома присутствовал великий нахарар Васак со своими князьями. Здесь был князь Гардманский Ктрич, князь Агванский Есаи, князь Утийский Степанос, владетель Хачена, князь Арцахский Атрнерсех и много других именитых князей, архиепископов и епископов из других областей Армении.

Католикос Иоанн, усадив направо от себя спарапета Смбата, а налево — Васака Сюнийского, начал длинную речь, смысл которой заключался в следующем:

«Господь бог сильно разгневан на Армению за ее преступления и грехи, а посему армянскому народу надлежит каяться и просить прощения у бога и как можно скорей послать представителей к багдадскому эмиру, являющемуся посохом гнева господа бога, и постараться задобрить его дарами, чтобы Армения не пострадала от неразумного поступка сасунцев».

Все присутствующие одобрили речь католикоса и в своих речах поддержали его предложение.

В это время молодой монах, приблизясь к католикосу, доложил, что какой-то сасунский крестьянин имеет важное сообщение и просит разрешения войти. Католикос, как всегда, посоветовался со спарапетом и велел впустить горца.

Когда Овнан вошел в зал, поставил в угол свое копье и остановился посреди комнаты в простой одежде хутских крестьян, присутствующие оглядели его с головы до ног и стали посмеиваться над дикарем, который, как и его земляки, жил в горах, как зверь.

Наконец католикос заговорил:

— Ты просил разрешения присутствовать на этом высоком и благородном собрании и сказал, что у тебя есть предложение. Мы думали, что вы, сасунцы, не осмелитесь показаться на глаза, представителям своего народа, ибо ваши неразумные действия будут иметь тяжелые последствия для армянской земли.

Но вы, я вижу, не только не поняли этого, а даже пришли сюда, чтобы давать нам советы, а посему выскажись, посмотрим, что ты там надумал своими сасунскими мозгами.

Но когда горец, встряхнув длинными волосами, поднял голову и обвел присутствующих сверкающим взглядом, лица всех стали серьезными и в зале наступила глубокая тишина.

Тогда ясным проникновенным голосом заговорил Овнан:

— Духовный отец и могущественные князья земли армянской! Я сознаю великую милость, которую оказываете вы мне, бедному горцу, согласившись выслушать меня. Я спустился с гор не для того, чтобы просить прощения, а чтобы внести предложение о спасении родины. Я вижу, что прежде всего я должен оправдать Сасун и сасунцев. Что сделали сасунцы? То же самое, что шесть лет назад великий князь Багарат и владетель Васпуракана Ашот. Эмир Абусет передал власть востикану Мусе, а Муса, как это обычно делают арабы, неожиданно поднялся из своего логова в Алдзнийской земле и с огромным воинством вступил в Тарон. Князь Багарат обратился за помощью к князьям Арцруни, и Ашот со всеми своими братьями и войсками Васпуракана поспешил ему на помощь. Я участвовал в этой войне. Одним из молодых военачальников тогда был присутствующий здесь князь Гурген. Тогда наши войска разбили неприятеля и преследовали беглецов до самого Шахистана[44].

Вскоре после этой войны тот же Абусет послал в Васпуракан эмира по имени Али с большим войском для сбора налогов. Али, расположив войска в области Албак, стал рассылать оттуда свои разбойничьи отряды по всему Васпуракану, разрушать, грабить и брать в плен мужчин и женщин и расхищать их имущество. Так, бесчинствуя и разоряя страну, эти нечестивцы до шли до владений князей Андзевских.

Владетель Васпуракана, великий князь Арцруни, отправил к эмиру послов, обещая выплатить подати, чтобы только тот отозвал свои войска, Но когда его послы подверглись насмешкам и издевательствам, князь со своим воинством Васпуракана напал на нечестивцев.

Эмир с несколькими своими приближенными еле-еле спасся, его войско и брат эмира были преданы мечу, земля покрылась вражескими трупами. Полководцем правого крыла наших войск был все тот же брат великого князя, Гурген.

Что же сделали тогда сасунцы, ваше святейшество и могущественные князья, увидев, как князя Багарата и его семью, закованных в цепи, увезли в Багдад? Что они сделали, видя разорение Тарона, расхищение имущества, пленение женщин, стариков и детей, видя, как варвары заняли монастырь Святого Карапета? Надежда была только на самих сасунцев. Они спустились с гор и поступили так же, как князья Багарат, Ашот и Гурген.

Неужели они оказались преступниками, избавив от меча и цепей своих же братьев-христиан? Разве это преступление — освобождение христианских церквей, превращенных в мечети, предание мечу неверных, взявших огнем и мечом монастырь Святого Карапета?

Если деяния сасунцев достойны порицания, значит справедливы все злодеяния нечестивых арабов, направленные против нас. Подумайте, могущественные князья, о последствиях, которые могут уничтожить семена, произросшие кровью Фаддея, Варфоломея и Просветителя на нашей земле[45].

— Такая длинная проповедь была излишней, — сказал медленно и сурово спарапет Смбат. — Скажи, что ты предлагаешь, наш духовный отец разрешил тебе это, но говори быстрее и короче.

Овнан понял из пренебрежительных слов спарапета, что он попусту теряет время с людьми, не желающими считаться ни с чем, кроме своих целей, но почел своим священным долгом высказать им правду и заговорил во второй раз:

— Мы, горцы, народ простой, господа князья, мы не понимаем ничего в управлении государством, но с сердечной болью мы видим, что те, в руках которых находится власть, очень часто делаются жертвой обмана. Сами они, люди влиятельные, мудрые, имеют право оберегать себя и свои богатства. Допустим, что они нравы, укрываясь в дни опасности в своих замках. Пусть они разрешат народу и духовенству воевать за веру. Вот с этой целью народ Сасуна и просит своих духовных властителей обратиться с кондаком ко всему армянскому народу — взять в руки оружие и пойти на арабов, которые ворвались в нашу страну, дабы уничтожить армян и нашу веру. Народ Сасуна приглашает его святейшество поселиться в монастыре Святого Карапета до окончания войны, послать своих представителей по всем армянским областям для сбора оружия, денег, продовольствия и пересылки их на место боев, туда, где армяне бьются с нечестивцами. Вот о чем они вас покорнейше просят.

— Что это за предложения? Что за вопросы поднимает этот неразумный горец? Как он осмелился на таком высоком совете предлагать нам свои планы?.. Чтобы мы сидели в своих замках, а наши крестьяне брались за оружие и затем в один прекрасный день подняли его на нас? И у вас еще хватает терпения выслушивать его?

Это сказал князь Гардманский Ктрич, который поднялся и уже собирался уходить. Его отговорили и убедили сесть. А спарапет Смбат обратился к Овнану со следующими суровыми словами:

— Ты воспользовался нашей снисходительностью и выступил с дерзкими речами против сидящих здесь великих нахараров. Если, действительно, сасунцы осмелятся самовольно выступить, мы прежде всего покараем их самих. А пока мы выносим такое решение — задержать тебя здесь, ибо, очевидно, это ты мутишь народ. Стражи, возьмите этого человека под охрану!

Воины вывели Овнана и заключили в темницу патриарших покоев.

Нахарары же продолжали наверху обсуждать речи Овнана, видя в каждом его слове измену и угрозу своей власти.

Что же касалось борьбы с врагами, то никто не хотел заключать союза с другим, никто не желал отказываться от своих воинов, не желал покидать своих границ.

Поэтому, бесполезно потратив время, так и не придя ни к какому выводу, князья покинули собрание, сели на коней и в сопровождении телохранителей разъехались по своим областям..

Но в этом зале присутствовали и молодые княжичи, которым не полагалось слова, и они только молча и почтительно выслушивали старших.

Среди них был и юный княжич Ашот Багратуни, внимательно следивший за всем, что происходило в зале. Когда все разошлись, он подошел к спарапету Смоату.

— Отец, не хватит ли держать взаперти сасунца? Прикажи мне отпустить его.

— Да, хватит и даже с излишком. Но и истину не всегда можно провозглашать вслух. Это любимец твоего дяди, князя Багарата, Овнан из Хута.

— Я его знаю, отец, так я пойду к нему.

Ашот поспешно опустился в подземелье и приказал стражам вывести Овнана. Он прохаживался по комнате, когда к нему с таким же безмятежным видом, как раньше, вошел Овнан.

— Брат Овнан, — сказал Ашот. — Зачем тебе понадобилось на совете князей выражать свое мнение? Не лучше ли, не говоря никому, подготовить народ и в час опасности вывести его на бранное поле?

Овнан был человеком простым, но не наивным. Он внимательно посмотрел на юношу, так ласково заговорившего с ним, и холодно, но печально сказал:

— Князь, ты мне кажешься умным юношей, но со мной не следует говорить так многозначительно и хитро. Если бы я мог подготовить народ и вывести его в нужный час в бой с чужеземными насильниками, я бы это сделал сию же минуту.

Но сила и возможности для того, чтобы сдвинуть ту гору, находятся в руках дряхлого к жалкого старца. Он не сознает своей власти и не хочет быть полезным народу. А неразумные князья, которые тут кричали и скрежетали зубами, не пройдет и пяти лет, как попадут в Багдад пленниками. И неизвестно еще, сколько их променяет веру Христову на Магометову. Гевонд, Гевонд!.. Где ты? Увы, Армения сумела родить только одного, как ты, великого человека, великого иерея, слугу великого Христа!

— Брат Овнан, — сказал юный князь. — Зачем так отчаиваться? Дальновидный и мудрый человек должен быть стойким, уметь ждать и пользоваться благоприятными обстоятельствами. Смотри, как наш нечестивый враг слабеет с каждым днем и, несмотря на то что владычествует над огромными странами, рассеиваясь, хиреет и должен в конце концов погибнуть.

— О юноша, ты видишь только падение врага, но не свое. Ты не видишь, как опускаешься и гибнешь. Если бы я знал, что ты сумеешь уберечь себя, я был бы утешен. А пока оставим этот грустный разговор, иди и выполняй волю своих старших.

— Ты свободен и волен идти, куда желаешь.

— Хорошо. Значит, час мой еще не настал, — сказал спокойно Овнан и огляделся вокруг, словно ища чего-то. Ашот понял его и, отвязав свой меч, протянул Овнану.

— Хоть владетель этого меча не так храбр, чтобы его оружие могло принести тебе честь, но я прошу принять его как дружескую память.

— Меч князя Багратуни всегда приносит честь.

Овнан привязал меч, а когда ему принесли копье, простился, приложив руку к груди, и пошел к выходу.

«Вот еще один многообещающий юноша, — говорил себе Овнан. — Но что пользы? Разве он в силах помочь Армении, сделать так, чтобы она не тонула в крови и не попиралась врагом? Пойдем же, Овнан, в сасунские горы и подождем того, что предрешено, „гнева, который грянет. Будем надеяться на бога, а не на людей…“»

Так рассуждал Овнан, шагая обратно в Сасун, как всегда безмятежный и непоколебимый, но грустный, потому что не смог убедить главу церкви и духовенство, на которых он надеялся.

Глава десятая Совет князей

Овнан достиг берегов Ерасха, горделиво катящего свои бурные волны. Он сел на берегу реки. О чем думал этот человек, который вот уже целые сутки ничего не ел? Сердце его сжималось от тоски.

На противоположном берегу Ерасха, много ниже Батарана, там, где Ахурян[46] впадает в Ерасх, виднелся небольшой монастырь, от которого Овнан не в силах был отвести глаз. Этот монастырь долгие годы был местом его заточения. Он смотрел на башню, где проводил долгие бессонные ночи, видел небольшое решетчатое окно, куда и без железной решетки невозможно было проникнуть. Оттуда ему суждено было видеть только клочок неба. С тех самых дней и до этого часа, в течение двадцати лет у него не было радости.

Он вспоминал те страшные дни и мучительные годы, когда душа его изнывала от страданий и не было слов для их выражения, ибо язык людской слишком беден. Он знал только одно, что любил безнадежно, что несчастен, и много раз просил бога избавить его от жизни и от любви, небесную благодать которой сожрало адское пламя разлуки и безнадежности.

Он вспоминал грустные ночи и беспокойные сны, в которых мелькал ангельский, обожаемый образ Васкануш. Бедный заключенный не успевал наглядеться на него и мучился потом, часами ворочаясь на жесткой соломенной постели.

Измученный тяжкими воспоминаниями, Овнан невольно поднес руку ко лбу, чтобы отогнать всякую мысль о прошлом, но, затянувшаяся сердечная рана все еще давала о себе знать, особенно с того дня, когда жрица предсказала ему еще одну встречу с любимой.

Он вздрогнул, встал с места, разделся и, привязав к голове одежду и оружие, не обращая внимания на ревущие грозные волны, вошел в воду и поплыл вниз.

Выйдя на противоположный берег, Овнан оделся и пошел к монастырю, непреодолимой силой притягивавшего его к себе.

Память о тюрьме, в которую он попал из-за любви к Васкануш, была ему дорога, и в эти минуты он не думал ни о чем, кроме нее. Перед прекрасным видением любви померкло все — и любовь к народу, и Сасун, и арабы, и нахарары, и католикос.

Погруженный в мысли, он проходил мимо какого-то села, когда к нему подошли двое юношей и, переглянувшись друг с другом, спросили его:

— Братец, не ты ли Овнан из Хута?

— Да, сынок, это я.

— Просим тебя последовать за нами, у нас дома тебя ждут.

— Хорошо, — подумав, сказал Овнан, не высказав и тени любопытства, и молча последовал за ними.

У одного из домов юноши остановились. Овнан вошел в комнату и с первого же взгляда увидел Гургена, который поднялся ему навстречу.

— Войди, войди, брат, — сказал он. — Едва я узнал о неразумном и грубом приеме, оказанном тебе, как, взволновавшись, что упущу тебя и ты уйдешь в Тарон, поручил крестьянам проследить тебя, чтобы нам повидаться и подумать, можем ли мы что-либо предпринять.

— Ничего не поделаешь, князь, — ответил грустно Овнан. — Я больше не надеюсь ни на католикоса, ни на епископов, ни на князей, ни на нахараров. А народ, как овцы без пастыря, завтра будет предан варварскому мечу и уведен в плен. Если бы католикос захотел последовать моему совету и переехал в монастырь Святого Карапета, поднял бы на ноги духовную армию, — народная армия сотнями тысяч поднялась бы ей на помощь. И тогда мы, армяне, дружно вооружившись одними камнями, могли бы разбить врага, под пятой которого стонут в плену наши дети, наши жены, наши князья, наша церковь, наша вера… Бог не сочтет грехом, князь Гурген, но не впервые в такие горькие минуты я просил его взять мою жизнь, чтобы только не видеть жалкой судьбы своего народа, который с каждым днем терпит все больше от нечестивцев-арабов. Мы могли бы без чужой помощи, своими силами защитить свою землю, освободить ее от чужеземных захватчиков, если бы не глупая форма нашего государства, нахарары и знать, раздробившие страну на сотни частей и предавшие ее чужеземцам. Вот о чем я скорблю.

Окончив свою речь, Овнан в изнеможении опустился на скамью. Гурген, заметив, как побледнел этот железный человек, опросил:

— Овнан, когда ты вышел из Двина?

— Вчера вечером.

— Шел пешкам и без отдыха?

— Да.

— Что ты ел?

— Ничего.

Гурген подумал о том, что Овнан за двадцать четыре часа прошел трехдневный путь и, конечно, голоден.

— Вахрич! — позвал он своего слугу.

— Прикажи, господин мой, — откликнулся из угла наш старый знакомый Вахрич.

— Скажи, чтобы нам принесли ужин.

Вахрич вышел из комнаты. Овнан сидел, опустив глаза, а Гурген ходил взад, и вперед по комнате, задумавшись над создавшимся положением и над словами Овнана, снова, упрекнувшего нахараров. Гурген словно стыдился, что происходит из знатного рода Мамиконянов и Арцруни, забывая о том, что и сам является одной из жертв нахарарской власти.

Они молча поужинали, и Гурген обратился к Овнану.

— Тебе надо немного поспать, Овнан. Нам с тобой предстоит одно дело.

— Если дело серьезно, я могу и не спать.

— Нет, ты отдохнешь, а в полночь мы с тобой уедем отсюда.

— Хорошо, — сказал Овнан.

Немного спустя Гурген увидел, что его собеседник заснул сном праведника.

Еще не было полуночи, когда Овнан проснулся. Его могучий организм не нуждался в долгом отдыхе.

За ним поднялся и Гурген, и вскоре оба друга скакали вдоль берега Ахуряна по Багаранской дороге, а наш старый знакомый Вахрич следовал за ними, стараясь догнать не только для того, чтобы не потерять их из виду, но и из любопытства. Этот почтенный человек, когда-то мечтавший стать воспитателем Гургена, сейчас довольствовался малым и, боясь потерять своего господина, следовал за ним по пятам, расспрашивая о нем в селах и деревнях и, наконец, напал на его след. Вахрич догнал князя только в Багреванде.

Но какая разница произошла в князе за эти несколько недель! Гурген очень изменился, лицо его словно застыло, он говорил односложно, а если улыбался, то редко и только насмешливо. О возвращении в Тортум не было и речи. Вахричу пришлось отдать своего коня Овнану, а самому трястись на жалкой кляче, проклиная Овнана и сасунцев, армянских князей и Гургена, Цолака и всех коней на свете. Проклинал он так тихо, что сам сатана не мог бы его подслушать, потому что Вахрич был очень хитер и ни одно неосторожное слово не слетало с его уст.

— Чорт бы побрал этого Овнана!.. Хотел бы я знать, видел ли когда-нибудь он в своих горах таких лошадей!.. Дорвался до моего коня и мчится на нем вперед, а я вынужден трястись на этой проклятой кляче. И откуда появился он на нашем пути?.. Как его встретим — так у нас неудача. Что за человек, который никогда не улыбнется? То, смотришь, рта не хочет раскрыть, а то раскроет и уж молчать не заставишь. Этот человек — колдун, сатане служит. Вот, к примеру, наш князь как увидит его, сразу загрустит. Вчера тихо, мирно сидели в Блуре, нет, в голову ему взбрело: «Беги на берег Ерасха, предупреди крестьян… О ком? О чем? Брата Овнана из Хута попросите почтить нас посещением…» И сам князь Гурген встает ему навстречу, с простым горцем здоровается за руку… Овнан и Гурген! Старые друзья!.. Двоюродные братья!.. Проклятая скотина! Все кишки мне перевернула!.. А мой конь скачет впереди рядом с Цолаком… Но о чем они беседуют? Куда мы едем, и долго ли будет длиться наш путь? Вот о чем бы надо спросить. Но кого?.. Нет, Вахрич, ты сделал большую глупость, что оставил семью и последовал за князем… Где мне было знать, что он меня так встретит, не спросит, как я, что я делал, как моя семья… Ни о чем не спросил, только поздоровался и тут же послал искать этого колдуна. А теперь отдай своего доброго коня ему, а сам садись на эту клячу, чтобы переворачивала тебе все кишки…

Но тут рассуждения Вахрича прервались. В темноте показались очертания Багарана и его собора, оба всадника спешились. Вахрич последовал их примеру и, прихрамывая, подошел к ним, чтобы принять коней.

— Подождешь нас у этого родника, — сказал Гурген, даже не посмотрев на унылое лицо Вахрича, которое, впрочем, трудно было уже разглядеть в наступившей темноте, и пошел с Овнаном к городу. Недовольный тем, что он ничего не понял из этой поездки, обиженный, что князь счел его недостойным вступить в Багаран, Вахрич утешился тем, что настал конец его мучениям. Привязав коней к дереву и завернувшись в бурку, он лег и погрузился в сон.

Не успел бедный слуга поспать и четверти часа, как почувствовал чье-то горячее дыхание, и теплая морда ткнулась ему в лицо. Это Цолак давал знать о себе. Вахрич вскочил с места и, услыхав издали лошадиный топот, прошел вперед. Он успел разглядеть небольшой отряд князей, следовавший в Багаран.

Не успел он вздремнуть, устроившись на своей каменной подушке, как верный страж Цолак снова разбудил его. Так повторилось несколько раз. Небольшие отряды все продолжали продвигаться к городу.

Оставим Вахрича здесь спать и последуем за нашими двумя друзьями, шагавшими в город.

— Ты прав, — говорил Овнан. — Тебе хочется верить, в этого юношу. Наш несчастный народ в таком отчаянном положении, что готов протянуть кому угодно руку за помощью. Но лишь время решит, оправдает он себя или нет.

— Посмотрим, каково его предложение. Он сам пригласил нас, дал знать, чтобы я взял тебя и приехал в Багаран на очень важное совещание. Я же, питая отвращение к этой жизни, надумал уже уехать в Грецию, но когда получил приглашение, то решил познакомиться с этим юношей, о котором все отзываются с похвалой.

— Все — это означает никто! Если бы и я, как все, хвалил тех, кто мне улыбался, если бы я каждый раз кричал о том, что взошло солнце справедливости, видя проблеск света в море людских злодеяний, я, разумеется, должен бы хвалить этого юношу, ибо он меня освободил из темницы. Но разве случая со мной и тысячи таких случаев с другими достаточно для того, чтобы видеть спасение армянского народа в одном князе Ашоте, сыне спарапета Смбата Багратуни? Посмотрим, кто он на деле и что может сделать для народа.

В это время послышался конский топот, и несколько всадников, обогнав их, проехало к цитадели, находящейся на высоком холме над Ахуряном. Когда наши друзья дошли до крепостных ворот, прискакал еще один небольшой отряд. Судя по тишине, все было овеяно здесь таинственностью. Конюхи, стоявшие тут же, уводили лошадей, а слуги препровождали гостей в зал, где, разбившись на группы, тихо беседовали ранее прибывшие приглашенные. Несколько светильников тусклым светом озаряло лица собравшихся.

Овнан заметил, что все это были молодые князья, из сверстников — ни кого. Он стал искать Ашота и, не найдя его, сказал про себя: «Не беда, пусть будет властолюбцем, лишь бы умел править». Он молча отошел в угол.

А Гурген, которого все знали не только по имени, но и по его исполинскому росту, в это время непринужденно здоровался с князьями и, оглядываясь вокруг, искал Овнана. Тут двери в зал распахнулись, и показался Ашот Багратуни со своим братом Шапухом и другими князьями Багратуни. Все поднялись с мест, а он, приложив руку к груди, приветливо и степенно поздоровался, прошел к своему месту, сел и пригласил сесть всех присутствующих.

Когда все уселись, он посмотрел на Гургена, которого до того не видел, но догадался, что это он, и воскликнул ясным голосом:

— Князь Гурген!

— Это я, храбрый князь! Ищу своего товарища, — ответил Гурген и, найдя Овнана, взял за руку, привел и посадил между собой и Ашотом.

Этот поступок Гургена удивил всех и даже князя Ашота. Один Гурген безмятежно обводил взглядом вокруг, словно говоря, что этот простой горец, селянин, был достоин такой чести.

И в наступившей глубокой тишине Ашот Багратуни заговорил:

— О благородные и почтенные друзья мои и князья! Наша родина и наша вера никогда еще не находились в столь тяжелом и опасном положении, как сейчас. По сравнению с нынешней опасностью опасность в дни Вардана была ничтожной, ибо хоть тогда врагом и являлся всесильный царь царей Персии, но Армения, кроме собственных предателей, не имела других врагов на своей земле. А ныне багдадский эмир распространил свою власть не только на Азию, но и на всю Африку, вплоть до самой Европы. Враг строит свои логова и в Армении, Двин, Нахичеван, Багеш, Гандзак стали арабскими городами. Ни покорность, ни верность, ни тяжелые подати не являются залогом безопасности нашей религии, нашей жизни, нашего имущества, нашей нации для чужеземных властителей, которые обещают, чтобы обмануть, клянутся, чтобы лгать, дают грамоту безопасности, чтобы грабить, брать в плен, жечь и разрушать все до основания. Разрушены города, безлюдны села, выжжены поля. Народ осужден на скитание по горам и ущельям — вот судьба Армении в наши дни. Когда старейшины, отцы и князья наши думают об этом состоянии и не видят выхода, естественно, что и мы можем прийти в отчаяние. Но отчаяние и уныние не подобают ни человеку, ни христианину. Если мы будем действовать разумно, осмотрительно и смело, я верю, что бог поможет нам и мы сможем избавиться от нашей горькой доли. Библия, история древней Армении и история наших дней говорят о том, что наши предки храбро воевали с этими врагами. Князь Давид Сааруни, мой дед Ашот Мясоед и другие наносили в свое время арабам сильные удары, И даже совсем недавно наши храбрые сасунцы истребили огромные арабские полчища во главе с востиканом. Подумаем же о том, что надо сделать, что можно сделать и, если можно помочь чем-нибудь, попытаемся действовать.

Прошу говорить здесь смело, я всех вас знаю и доверяю вам. Я уверен, что тайна будет сохранена и станет явной, только когда мы начнем действовать.

Когда он кончил свою речь, в зале поднялся громкий шопот, все вполголоса говорили друг с другом, но никто не решался вслух высказать свое мнение.

Гурген и Овнан молчали. Ашот, взвесив положение, неожиданно обратился к ним:

— У вас нет никаких предложений?

— Два дня тому назад я сделал свое предложение на высоком собрании, — сказал Овнан. — Я верил, что церковная власть, став во главе народа, может творить чудеса. Но глава церкви, католикос, не захотел двинуться с места. Вы, возможно, имеете право надеяться и искать хотя бы проблеска спасения. Здесь, на этом собрании, я чувствую себя неловко. Я не молод и не княжеского происхождения, следовательно, молчание должно быть моим уделом.

— Брат Овнан, два дня тому назад на том собрании, где ты выступал, ты, кажется, тоже не был княжеского происхождения. А то было собранием великих нахараров и католикоса.

Не обращая внимания на насмешливый характер этих слов, Овнан ответил спокойно.

— Возможно, что я, простой селянин, ошибся, осмелившись заговорить, видя седовласого католикоса во плаве собрания. Мне казалось, что высокое духовное лицо знает армянский народ. Я смотрел на него, как на апостола, для которого нет ни слуги, ни господина и все «едины во Христе». Я мечтал об этом равенстве не перед лицом власти и князей, а перед лицом опасности, которой подвергается наша несчастная родина.

— Опасность остается та же. Если один забывает о судьбе народа из-за своей старости, другие — из личных интересов, а иные — из чувства мести — все одинаково преступны.

На это Гурген ответил негромким ясным голосом.

— Храбрый князь, когда вы приглашали на это собрание, вы, несомненно, мыслили о каком-то выходе, у вас, конечно, есть свои предложения. Зачем нам терять время? Говорите смелее!

Голос Гургена, напоминающий мягкое мурлыканье льва, привлек внимание всего зала. Круг слушателей расширился, и Ашот, хитроумно заставлявший выступать других, был вынужден и сам заговорить.

— Князь Гурген, — обратился он к Гургену так, словно он был один в зале. — В таком состоянии, как мы, народ обязан сам себя спасать, а для этого мы должны составить нерушимый союз. Источником всех наших бедствий является отсутствие такой связи между нами. Арабы сильны, потому что у них эмир, которому они беспрекословно подчиняются, греки сильны тем, что у них император, которому все они покорны. А все остальные народы, не имеющие сильной и устойчивой власти, являются их рабами и слугами. Значит, задача наша в том, чтобы и мы имели власть, которую признавали бы всей душой и обязались бы подчиняться ей. Можно власть передать не в одни руки, можно передать ее нескольким лицам, лишь бы они умели управлять страной. Мы должны знать, что безвластие — это моль, пожирающая Армению, и что это единственная причина всех наших бедствий, разорений и рабства.

Когда он замолчал, к нему подошло несколько молодых князей.

— Князь Ашот, мы считаем тебя самым достойным этой власти. Возьми ее в руки и действуй, а мы готовы подчиниться тебе и помогать во всем.

То же самое повторили и остальные. Ашот молча раздумывал, а когда все стали просить о том же, он степенно и скромно стал отказываться, отговариваясь своей молодостью, и, наконец, сказал следующее:

— Нельзя ли такую власть вручить моему отцу, спарапету, чья храбрость, благоразумие и опытность известны всей Армении?

— Да здравствует спарапет Смбат! — воскликнул почти единогласно все собравшиеся. — Он, действительно, самый достойный, он сумеет спасти Армению..

Когда радостные возгласы смолкли, Ашот обещал рассказать отцу о решении собрания и попросил всех прибыть в указанное место, когда они будут извещены.

Уже рассветало, когда собрание кончилось, и все стали разъезжаться.

Выходя из крепости, Гурген спросил:

— Ну, брат Овнан, что окажешь о сегодняшнем дне? Я спарапета не видел и не знаю. Сможет ли он спасти наш народ?

— Единственный человек, по моему мнению, кто мог спасти народ, это армянский католикос, но он не захотел. Бог ему судья.

— А Смбат сможет сделать что-нибудь?

— Кто знает, посмотрим. Я-то не надеюсь ни на кого, вернусь в свои горы и сделаю, что смогу. Мой долг не бояться смерти и не убегать от нее, что с божьей помощью я и выполню. Оставайся с миром, князь Гурген, если господь захочет, мы снова увидимся.

Глава одиннадцатая Хутинский военачальник и армянский спарапет

Настал апрель, но до весны ли было армянам в этот ужасный год? Кто любовался перелетными птицами? Из Багеша[47] в Сасун то и дело доходили вести о том, что несметные арабские полчища идут прямо на Хут, чтобы разорить его дотла в отместку за гибель сына Абусета. В этой истории не было преувеличений, ибо эмир поднял на нога все магометанские силы и направил в Армению. Туркестан, Хужастан, сирийцы, вавилоняне, мидийцы, исламиты, египтяне, отдаленные области Персии до самого Сакастана[48] послали свои отборные войска в Армению, чтобы превратить ее в пустыню.

Эмир отдал перед всеми войсками строжайший приказ военачальнику Буге: «Захватить Армению голодом и мечом, заполонить всех знатных людей и прислать мне, красивых обратить в нашу веру, крестьян истребить».

С таким приказом шли на Армению кровожадные орды варварских народов.

Что же делал в эти дни Сасун? Сасун, устремив глаза на стойкого и отважною человека, ждал его приказа. Мы знаем, что этим человеком был Овнан, который укрепил все ущелья, расставил сторожевые отряды в неприступных горах, женщин, детей и стариков обеспечил запасом имеющихся продуктов, а сам с войском в несколько тысяч человек ждал у подножья Хута весны и прихода врага.

И враг шел, разбив на три части свои войска, шел для того, чтобы стереть, как ему хотелось, с лица земли горы Хута и не оставить там живой души.

Когда Овнану донесли, что передовые воинские части арабов вступили в область Брнашен, он взял один из своих лучших отрядов и окольными дорогами вышел в темноте ей навстречу.

Сасунцы уверенно шли по горам, по глубоким ущельям, поросшим густым дубняком, где каждый камень и каждая пещера были им знакомы с детства.

После недолгого отдыха, подкрепившись ужином, Овнан разбил свой отряд на три части, и когда враг спокойно погрузился в сон, с трех сторон с громкими криками напал на него и стал нещадно истреблять.

Овнан велел своим воинам при каждом ударе кричать: «О, святой апостол!» — в честь апостола Фаддея. Этот возглас раздавался в горах тысячеголосым эхом. Враг не мог найти дорогу в густых зарослях и падал под ударами меча. В ночном мраке раздавались стоны раненых и крики беглецов. Воинственные возгласы сасунцев приводили Овнана в необычайное волнение.

Поэтому, когда бой кончился и разноязычные крики постепенно умолкли, в в лесу зазвучал армянский говор, Овнан возблагодарил бога и горны запели псалом.

Когда же взошло солнце, сасунцы, увидев бранное поле, усеянное трупами врагов, ущелье, куда они сбрасывали их со скал, подсчитали свои незначительные потери и богатую добычу, — они поняли, что все это явилось результатом искусного командования их военачальника. Радости сасунцев не было границ. Не зная, как выразить Овнану свою признательность, воины решили отобрать из своей добычи все золото и серебро и подарить его Овнану. Расстелив перед ним плащ, они стали бросать на него золотые монеты, ожерелья, запястья и другие драгоценности. Овнан долгое время не обращал на это внимания, а когда понял их намерение, собрал всех воинов и сказал им:

— О мои дорогие братья, мои любимые хутинцы! Неужели это ничтожное золото должно доказать вашу любовь ко мне? Неужели без этих даров я не знаю вас? Ваша храбрость и повиновение вашему брату, избранному вами же в начальники, мне дороже всякой награды. Пойдите и разделите между собой всю добычу, а захваченные вами съестные припасы поберегите, чтобы сдать в хранилища. Знайте, что нам предстоят еще более трудные бои, ибо армия врага сильна и многочисленна. Не надо приходить в уныние, будьте смелее и умейте выжидать. А меня сейчас оставьте, я доволен своей судьбой. Того, что у меня есть, достаточно, ибо мне нужен только кусок хлеба, простая одежда и мое оружие. Пойдите же, дети мои, пойдите, братья мои, и старайтесь всегда довольствоваться малым.

Когда Буга узнал о своих потерях, о постигшем его поражении на пороге Армении, он, мечтавший захватить всю страну без сопротивления, был ошеломлен, но строго запретил говорить об этом, чтобы армяне не воодушевились, а его войска не приуныли. Он вновь собрал большое войско и со всех сторон напал на Сасун, отрезав к нему все пути.

Овнан со своими храбрецами находил дороги там, где их не было, и неожиданно налетал на разбросанные повсюду разноязычные вражеские отряды. Он истреблял, а когда неприятель получал подкрепление, отступал к себе в горы. Там Овнан пополнял свои ряды и грозовой тучей снова обрушивался с высот. Отряд становился громом и молнией, осыпая градом стрел варварские войска.

Обе стороны в боях не знали пощады, пленных оставляли в живых как орудие мести, чтобы уничтожить, когда будет нужно. Если арабы брали сасунца в плен и в пытках умерщвляли перед своими же горцами, сасунцы мстили им и бросали в стан Буш десять арабских голов.

Арабские войска роптали: «Какая выгода воевать с этими нищими горцами? Даже если мы захватим весь Сасун, от этих камней нам ничего не получить». Буга вынужден был переменить тактику и пустить в ход оружие, которое не раз приносило ему победу над армянами. Он отправил к храброму вождю сасунцев Овнану своего посланца, чтобы уговорить его прийти с поклоном к «законному царю». Буга клялся святынями своей веры, что ни Овнану, ни его горцам ничего не грозит, лишь бы они прекратили свой мятеж.

Когда арабского посланца привели к Овнану и сняли с его глаз повязку, он увидел сидящего на скале обыкновенного человека, у ног которого лежали щит и копье. Ему не верилось, что это и есть тот самый легендарный вожак горцев Овнан, имя которого было известно самому багдадскому эмиру.

Военачальник сасунцев даже не взглянул на араба, но когда тот истощил все свое красноречие и замолчал, он поднял на него горящие, как уголь, глаза.

— Пойди, — сказал Овнан, — и скажи своему военачальнику, что хутинцы, хоть и простодушны, как все горцы, но не так глупы, чтобы верить арабам и их лживым клятвам. Если бы князь Багарат и другие армянские нахарары и князья послушались нашего совета и вместо того, чтобы поверить вам, взялись за оружие, — они не подверглись бы стольким унижениям и пыткам, не были бы вынуждены отречься от своей веры, а Армения не попиралась бы вашими нечестивыми ордами и не превратилась бы в жалкие развалины.

К несчастью, наши князья очень легковерны и нередко бросаются в ваши объятия, а вы лицемерно гладите их по плечу. Но здесь, в этих горах, пусть знает Буга, нет ни князей, ни нахараров, ни знати, ни азатов, ни одного слуги и ни одного раба. Здесь нет людей, которых можно обмануть. Здесь все готовы биться насмерть. Мы оставим свое оружие только тогда, когда освободим свою страну. Мы не верим ни вашим словам, ни вашим обещаниям. Только в одном ошиблись мои воины: не надо было тебе завязывать глаза. Я тебе покажу дорогу в наши горы, чтобы облегчить Буге его новый поход, а эмиру — его месть.

Овнан поднялся и повел посланца в горы, где на недосягаемой высоте виднелось прибежище женщин и детей. Он показал ему собранные на вершинах гор обломки скал, откуда рукой ребенка можно было бы сбросить их и уничтожить несметное количество людей. Наконец, Овнан показал арабу построенные сасунцами укрепления, превратившие горы в неприступные крепости.

— А теперь пойди и передай привет от нас твоему начальнику, — сказал Овнан на прощание посланцу.

Когда гонец рассказал Буге, как принял его Овнан, тот заскрежетал зубами от злости и велел предать еще большим пыткам бедных городских жителей, по простоте своей поверивших ему и оставшихся в Двине. Многие из них стали жертвой меча или были вынуждены купить свою жизнь ценой вероотступничества.

Тяжело было Овнану слышать об этих ужасах. Каждый день к нему приходили беглецы и рассказывали о злодеяниях арабов. Стоя на скале, он орлиным взором следил за движением вражеских полчищ, и когда однажды заметил оттуда, что арабское войско, оставя окрестности Сасуна и Таронскую долину, направлялось в область Апауни, он спешно собрал своих храбрецов, напал на последние полки арабов, рассеял их и разбил наголову. Когда же враг обрушил на них всю свою силу, сасунцы поднялись в горы и укрепились там.

Буга, возмущенный тем, что стал игрушкой в руках этих «диких» горцев, укрепил находящиеся в окрестностях крепости и монастыри и заполнил их войсками, чтобы закрыть дорогу Овнану. Но Овнан, потерявший свободу передвижения, все же не успокоился. Не было дня, чтобы не проходил слух об Овнане, которого видели то в Тароне, то с небольшим отрядом у Багеша, где он разбил арабские отряды, а когда арабы двигали в Багет войска, узнавали, что Овнан уже в области Рштуник[49] сражается с арабскими войсками и отбивает у них пленных армян. Быстрота и дерзость его нападений были поистине изумительны, С отрядом в тридцать человек он нападал на сотни арабов. Страх при одном упоминании его имени был так велик, что, услыхав о появлении отряда Овнана, арабы предпочитали как можно скорее уйти.

Овнан в своих походах не переставал вспоминать о совете князей в Багаране и ждать ответа от спарапета Смбата. Он хоть и не очень верил во все это, но все же постоянно расспрашивал беглецов, не начались ли военные действия Ашота и Смбата. Но отец все еще находился в Моксе, а сын путешествовал по областям Айрарата и Вананда. Кто говорил, что он собирал там войска, а кто уверял в обратном, что он призывал всех к миру и покорности. Из таких противоречивых слухов трудно было узнать что-нибудь определенное.

Поэтому, предав все божьей воле, Овнан вернулся в горы Сасуна и, увидев, что здесь царит спокойствие, взял с собой небольшой отборный отряд и направился в Васпуракан к владетельному князю Ашоту Арцруни. Он слыхал, что князь собирает силы и готовится напасть на врага. Овнан очень быстро дошел до области Бзнуни и с ужасом увидел, как разорен некогда цветущий край. Село Норашен, куда он пришел, было совершенно разрушено, жители перебиты и только изредка из разрушенных домов выползали отставшие от своих частей арабские воины. Сасунцы легко справились с ними и истребили их, но что из того? В селе не осталось ни души, арабы не пощадили даже грудных младенцев.

Военачальник Жирак, заместитель Буги, дошел до столицы области Рштуник и, взяв в плен множество армян, на аркане, подобно стаду животных, погнал их на продажу.

Овнан сидел среди развалин Норашена, где решил переночевать со своим отрядом, когда подъехавшие стражи доложили ему, что со стороны Охца к Норашену движется большой отряд. У Овнана была привычка воздвигать вал и укреплять место стоянки отряда. Поэтому, приказав погасить все огни и сохранять полную тишину, он взял с собой одного воина и отправился к околице. Притаившись среди развалин, Овнан услыхал несколько слов и понял, что это был армянский отряд и притом, судя по говору, уроженцев Мокса.

В темноте он узнал спарапета Смбата, скакавшего впереди, окруженного телохранителями.

Не медля ни минуты, Овнан поднялся на полуразрушенную стену и изо всех, сил крикнул, заглушив конский топот.

— Князь Смбат, спарапет армянский!

Отряд при звуках его голоса остановился.

— Куда ты спешишь? Остановись, твой путь приведет тебя к врагам так же, как произошло с твоим братом! О нахарары, о азаты армянские! До каких пор вы будете так простодушно жертвовать собой, своей верой, своей нацией, своим народом? До каких пор будете следовать неразумию, которое вы считаете мудростью? Жаль, очень жаль, что вы сами предаете себя в руки нечестивцев! О, если бы вы только предавали себя!.. Но это приводит к тому, что вы изменяете своему народу, становитесь презренными рабами, сподвижниками Буги. Вместо вознаграждения вас ждут цепи и темницы. Мать-Армения станет большой могилой и будет оплакивать тогда не только своих детей, но и тех своих сыновей, которые стали единомышленниками палачей, предателями своих братьев.

Этот зычный голос, раздавшийся внезапно во мраке ночи, заставил содрогнуться Смбата.

— Кто ты такой? — воскликнул он. — Зловещий провидец, во всех добрых начинаниях видящий Только злое? Каждый шаг ты толкуешь во зло, словно ты один любишь свой народ, а все остальные армяне — предатели и изменники родины. Или ты один скорбишь при виде ее несчастий? Что же, по-твоему, сердце Смбата не кровоточит из-за постигших нас ужасных бедствий?

— Князь, если ты и вправду любишь свой народ, не не надо тебе ехать в Хлат[50], не езди к Буге. Там притаилась смерть не только для тебя и твоих близких, но и для всего армянского народа. Верни своих храбрецов, вооружи их руки для войны, а не для цепей. Не путай зла с благоразумием. Благоразумие требует от нас оставаться дальше от клятвонарушителей и ложных обещаний. До каких пор и сколько раз еще должны армяне испытывать этого врага?

— Кто бы ты ни был, человек, но в такой темноте говорить и спорить невозможно. Найдем себе пристанище и там побеседуем.

— Где теперь пристанище и жилье для армян, спарапет Смбат? Я днем обошел весь Норашен и нашел здесь только развалины, я искал людей, но нашел двуногих зверей. Что ты надеешься найти во мраке?

— Спешимся, молодцы! — приказал спарапет.

Отряд спешился, а сам Смбат пошел на голос Овнана.

— Мне идти к тебе, или ты подойдешь ко мне? — опросил он.

Овнан спрыгнул со стены на дорогу и подошел к князю.

— Я всегда готов пойти на зов и подчиниться тому, кого бог поставил во главе народа. Но на мне священный долг: я должен предупреждать их об опасности, особенно, когда опасность очевидна.

Смбат подошел ближе и, разглядев при свете звездной ночи сверкающие глаза Овнана, голос которого уже будил в нем воспоминания, остановился и протянул ему руку.

— Овнан, где бы мы с тобой могли наедине поговорить? — спросил он.

— Где и когда ты пожелаешь, — был ответ.

— Тогда пойдем. Ты, должно быть, уже нашел пристанище себе и своим людям. Надеюсь, ты не один?

— Все село разрушено. Я со своими товарищами устроился, как смог. Мы довольствуемся просяными лепешками, но что будете делать вы? Есть ли у вас припасы, есть ли ячмень для коней?

— Мы такие же воины, как ты, — вздохнув, сказал Смбат. — Наши кони могут иногда пробавляться и сеном. Мы не раз дрались голодными двадцать четыре часа подряд. Мы достойны твоих укоров, ибо вины у нас много, но не укоряй в злонамерениях полководца из рода Багратуни, поседевшего на поле брани. Это тяжко слушать, и ты не должен был этого мне говорить.

— Прости, великий князь, — ответил Овнан, заметив при этом, что рука старого спарапета дрожала от волнения, как и его голос. — Мне и в голову не приходило упрекать тебя, и если в моих словах тебе почудился намек на твою особу, пусть он обрушится на меня. Твоя жизнь нужна Армении, и только мысль о спасении родины заставила меня перейти границу в речах.

— Забудем этот разговор, Овнан, ибо времени у нас мало, а мне надо поговорить с тобой.

Так, беседуя, дошли они, наконец, до церкви. «Хотя бы на одну ночь найти нам приют в божьем доме», — сказал князь. Телохранители принесли зажженный факел, но не успели они сделать и нескольких шагов, как увидели трупы мужчин, женщин и детей, наваленные друг на друга. Пол был скользким от сгустившейся на нем крови. Содрогнувшись, они попятились назад. Смбат приказал воинам найти другое место, а сам об руку с Овнаном продолжал бродить по разоренному селу, пока воины не обернулись и не доложили, что нашли подходящий кров.

Их отвели в комнату, которую успели уже убрать коврами, и здесь первый великий нахарар Армении и простой горец из Сасуна долго беседовали, сидя друг против друга. В результате этой беседы Овнан окончательно убедился в том, что армянское нахарарство — это многоголовый вишап, ведущий страну к гибели, ибо узнал от спарапета, что и Ашот Арцруни, который готовился к войне с арабами, тоже колеблется, так как его нахарары не единодушны с ним.

Глава двенадцатая Ашот Арцруни и изменники

Утром отряды расстались и дороги их разошлись. Великолепный конный отряд спарапета отправлялся в Хлат на поклон к Буше, а пеший отряд горцев во главе с Овнаном шел в столицу области Рштуник, преследуя и истребляя врага.

Это не представляло собой большой трудности, достаточно было только идти по следам развалин и по местам кровопролитных боев.

Так отряд Овнана дошел до рынка Востана, переполненного пленными и трупами, ибо безжалостные арабы брали в плен только красивых и здоровых, некрасивых же и слабых убивали на месте.

Жалкие, замученные толпы армян, преданные в руки палачей, отчаявшись, поминутно ждали смерти, когда, словно отряд ангелов-спасителей, неожиданно появился Овнан со своими сасунцами. Арабы искали логова, куда бы им скрыться, пленные были освобождены, а Овнан, отобрав у павшего врага оружие, вооружил мужчин и, таким образом пополнив свой отряд, не решаясь напасть на Жирака в Ване, ушел в Ацанское ущелье, где, по поступившим к нему сведениям, большой вражеский отряд преследовал армян-беженцев.

Там Овнан, к великой своей радости, впервые увидел, как арабский отряд на краю ущелья бился с армянами. Вооруженные копьями, серпами, пращами и луками, крестьяне храбро отражали удары неприятеля, когда сасунцы с воинственными криками бросились им на помощь и закрыли дорогу к бегству. Арабы были перебиты, и только несколько человек сумело добраться до Арташата[51], чтобы рассказать своим полководцам о случившемся.

Полководец Жирак, услыхав об этой битве, поспешно бросился со своим войском на поиски Овнана.

Не успел Овнан вступить в Востан, как ему донесли, что идут арабы. Времени для отступления не оставалось, поэтому Овнан занял одну из окрестных крепостей и укрепился в ней, приведя в порядок полуразрушенные стены и заперев крепостные ворота. Он приказал найти человека, хорошо знающего крепость и ее подземный ход.

К нему привели хранителя крепости, оказавшегося нашим старым знакомцем Хуреном, который, услыхав о боях, только что спустился по кручам горы Артос, чтобы посмотреть, целы ли скрытые в крепости ценности, и с ужасом узнал, что крепость кем-то занята.

Овнан стал расспрашивать его о плохо защищенных местах, которые надо укрепить, и о том, можно ли в случае опасности найти плоты и лодки, чтобы спастись по озеру. Хурен, заметив, с каким уважением относятся к этому простому человеку все воины, начал по своему обыкновению:

— Князь…

— Молчи, негодный льстец! Я такой же простой человек, как ты. Не можешь называть меня братом? Скажи лучше, нет ли в крепости подземного хода?

— Как не быть, братец. Есть подземный ход, который выведет нас вниз, в старую церковь Святого Стефаноса, прямо в ризницу.

— Последнее время кто-нибудь им пользовался?

— Как же, я сам сегодня утром пришел оттуда.

— Очень хорошо, братец, да поможет тебе бог, — сказал Овнан и велел двум своим парням пройти по подземному ходу до самого конца, а если будет возможно, осторожно выйти из церкви и посмотреть расположение противника.

Сам он стал следить с башни за арабами. Он видел, как войска противника растекались по равнине, чтобы осадить крепость со всех сторон. Его зоркие глаза не отрывались от церкви Святого Стефаноса, перед дверью которой виднелось только несколько арабских воинов, вскоре отошедших оттуда. Наконец, к великой радости, Овнан увидел своих сасунцев, которые время от времени осторожно выглядывали из церковных дверей. Немного погодя он заметил, как один из них пополз по церковной крыше, разглядывая окрестность. «Молодцы ребята, вот такими надо быть» — говорил себе Овнан, ожидая их возвращения.

Как он жалел, что выступил с таким маленьким отрядом!.. «Если бы мне тысячу человек, вместо моей сотни!.. Я бы сейчас рассеял эту тридцатитысячную разбойничью орду!.. Может быть, Ашоту Арцруни улыбнется счастье. Мне достаточно одной его небольшой удачи, и я через неделю приду на помощь с двумя тысячами».

Так он раздумывал, когда вернулись воины и рассказали о своем подземном походе. «Прекрасно, дети мои, молодцы!» Услыхав эти слова из уст Овнана, очень скупого на похвалу, молодые горцы обрадовались так, как радовались бы придворные византийского императора, если бы самодержец наградил их высокими титулами.

Уже темнело, когда Овнан во главе своего отряда через подземный ход дошел до церкви. Сасунцы осторожно вышли из дверей и тут же стали продвигаться к Мохраберду. Шли они всю ночь и к утру дошли до места. Полуразрушенная крепость Мохраберд была хорошим пристанищем для Овнана. Воины легли отдыхать, а сам Овнан, как всегда неутомимый и озабоченный, осмотрев внимательно окрестности, спустился к берегу, уселся там и стал наблюдать за озером, которое, волнуясь, то заливало пустынные берега, то, расширяя свои границы, прикрывало прибрежные села. Это была картина его родной Армении, захваченной сейчас врагом: и это озеро с прибрежными селами, и крепость Мохраберд, омываемая вздымающимися волнами.

Думы его прервало появление двух больших парусных лодок, которые, подгоняемые легким ветром, плыли мимо острова Ахтамар, на запад. Овнан радостно охватил сасунское знамя, представляющее собой красный крест на белой ткани, и стал махать им в воздухе. Скоро лодки поплыли к берегу, и хотя были еще далеко, острый взор Овнана заметил на них несколько княжеских семейств, которые, очевидно, спасались бегством. Когда лодки подошли ближе, Овнан разглядел мужчину среднего роста, стоящего у кормы с веслом в руке, и несколько женщин с детьми, которые, сидя на дне лодки, тихо плакали. Восемь человек юных азатов с поломанными щитами, опираясь на мечи, смотрели на Овнана. По их окровавленной одежде было видно, что они только что с поля боя. Вторая лодка имела такой же вид.

— Слава избавителю, князь Хосров! — воскликнул Овнан, узнав акейского князя, стоявшего у кормы.

— Слава тебе, господи! Слава тебе за всех, господи, слава тебе! — грустно ответил тот, поднимая глаза к небу и тяжело вздыхая.

На лодке спустили парус. Несколько человек выпрыгнуло на берег, лодка причалила, за ней вторая, и все вышли на сушу.

— Брат, — сказал Хосров, — надеюсь, под знаменем этого креста мы в безопасности?

— На день смогу обеспечить вам безопасность, — ответил Овнан. — Но теперь, в эту минуту, я не знаю, может ли владетель арцрунцев обещать хотя бы столько же?

— Как можно обещать, находясь в цепях?

— Как? Уже в цепях?

— Да, и сам он, и его сын Григор, Ваган Арцруни с сыном Гагиком, княгиня Рануш и князь Мушег, великая княгиня Рипсимэ и еще много знатных людей связаны, погружены на верблюдов и отправлены из Атрпатакана[52] в Багдад.

— Но и вы, очевидно, спаслись от резни, об этом говорит ваш вид.

— Мы получили свободу с божьей помощью и благодаря нашим мечам, а они — свои цепи, благодаря низким поступкам предателей.

— Кто же эти предатели?

— Зачем помнить имена этих нечестивцев?

— Не только надо помнить, их надо выжечь огнем, высечь на скалах, рассказывать о них детям, чтобы их проклинали и на их примере учились ненавидеть, а взрослые при первой же возможности уничтожали бы их. Кто же такие эти нечестивцы?

— Мушег Вагевуни, Ваграм Труни и Ваграм Гнуни привлекли на свою сторону полк азатов и послали тайного гонца к Буге, обещав предать в его руки князя Ашота с приближенными, которые вместе с ними ютились в крепости Нкан. Узнав об этом, князь сам пошел и предался врагу. Мы вынуждены были последовать его примеру, но когда увидели караван с нашими женами и детьми, которых отправляли в Багдад, мы — благо по своему неразумию враги не обезоружили нас — напали на арабский отряд, рассеяли его и освободили караван.

Куда нам было деться? Враг гнал нас в сторону крепости Амик, а мы предпочитали утонуть, чем попасть в плен вместе с женами и детьми. За нами было глубокое озеро, а перед нами — полчища врагов. «Держитесь! Найдены лодки!» — раздались вдруг голоса, умножившие наши силы. Мы отчаянными усилиями отбросили врага, женщины и дети сели в лодки, эти восемь юношей прыгнули за ними и подняли паруса. Но какое это ужасное спасение!.. Вот они плачут о потере моей маленькой девочки; остальные, кто потерял отца, кто брата, кто сестру, которых будут оплакивать всю жизнь, ибо неизвестно, что горше — потеря тела или души.

— Бог милостив и справедлив. Меружаны и Васаки не уйдут от его гнева. Посмотрим сейчас, в чем нуждаются ваши женщины и чем мы можем вам помочь.

— Я, правда, сам не знаю, кто в чем нуждается, Одно мне известно, что уже три дня мы ничего не ели.

Овнан обернулся и, заметив, что несколько хутинских парней вышли за ним на берег, велел им в одной из лучших комнат замка разостлать сухого сена, принести сыра и ячменного хлеба, кувшины с водой, чтобы беженцы могли немного подкрепиться и отдохнуть.

Пока они вкушали сасунское гостеприимство, Хосров уединился с Овнаном и стал расспрашивать о его намерениях: долго ли он собирается остаться в этой разрушенной крепости. Овнан заявил, что оставаться долго в этом краю он не может, тем более, что местные жители не имеют возможности сопротивляться врагу.

Жирак со своими войсками не останется долго у крепости Востана и, конечно, двинется на поиски сасунского отряда, чтобы отомстить за потери, нанесенные его войскам храбрыми горцами. Овнану необходимо вернуться в Сасун и подумать о дальнейших действиях.

— Сколько у тебя воинов? — опросил Хосров.

— Почти сто человек.

— Значит, наши лодки могут всех вас вместить и повезти, куда желаете.

— Хорошо, тогда этой же ночью пустимся в путь, и если ветер будет попутный, доберемся до Датвана, Если вы согласны погостить у нас в Сасуне, пока не окончатся наши бедствия, мы будем очень рады.

— Мы жалкие скитальцы, где нам дадут пристанище, там и будем жить.

Позвали лодочников и спросили их мнение. Они подтвердили, что, если к ночи поднимется хотя бы слабый ветер, лодки рано утром доберутся до Датвана, Так и поступили.

К утру Овнан, Хосров и все их спутники благополучно причалили к Датвану. Сасунцы усадили жен и детей на мулов и коней и поднялись в горы, кишевши уже беженцами, так как во всей окрестности это было единственным надежным местом.

Но на душе у Овнана было неспокойно. Сидя в ущельях с кучкой горцев, передвигаясь и нанося удары врагу, он не переставал жадно интересоваться, что делает вражеский военачальник, кто его окружает, что делают спарапет Смбат и его сын Ашот, что делают и где нахарары и азаты, предавшие владетеля арцрунцев. Обо всем этом он получал самые достоверные сведения. От очевидцев он узнавал о том, что Смбат очень огорчен тем, что Ашота Арцруни предали, и что ему удалось лестью добиться у Буги освобождения всех васпураканских пленных. Кроме великих князей, всех их удалось вернуть на родину. Спарапет следил за точным выполнением своей смелой и опасной просьбы. Сын его Ашот старался быть подальше от врага. С другой стороны, Овнану стало известно, что предатели — Мушег Вагевуни и два Ваграма, как близкие и верные люди Буги, с независимым видом разъезжали во вражеском стане.

Налеты сасунцев на арабские войска, наконец, серьезно забеспокоили арабского военачальника, и он велел поставить дозор в горах Хута. Но Овнан прибегал к хитростям, и нередко его видели в арабской одежде, с арабским знаменем в руках нападающим на арабов же.

Но чем были героические усилия Овнана по сравнению с великими бедствиями? До него дошла новая весть о том, что Гурген Арцруни, брат великого князя Ашота, несмотря на большую победу, одержанную над войсками Буги в области Ворсиранк, где он разбил наголову тысячу восемьсот человек, по своей глупости, предался врагу, поверив его обещанию, что будет назначен великим князем Васпуракана вместо брата.

Храбрость, зло, предательство и глупая доверчивость создали такую сумятицу в голове бедного Овнана, что он, привыкший презирать армянских нахараров, предпочитал молчать и не говорить об этом при народе.

Когда же он узнал, что Буга со своими войсками выступил из Хлата, чтобы перезимовать в Двине, Овнан решил и сам поехать в Хлат для исполнения своего замысла.

Хлат был тогда одним из красивейших городов Васпуракана. Дома его утопали в садах, а фрукты славились на всю Армению. Расположенный на косогоре, спускающемся к Ванскому озеру, Хлат славился своими церквами, сильной крепостью, увенчанной башнями, и великолепными дворцами.

В то время, когда вся Армения попиралась вражеской пятой, Хлат не видел никаких разрушений и, кроме кафедрального собора, превращенного в мечеть, в городе все было цело. Арабы наводнили Хлат добычей из Тарона и Васпуракана, и в городе шла оживленная торговля. Поэтому, когда Буга собрался выступить с войсками, жители не очень-то были этим довольны не только потому, что с уходом войска и полководцев торговля пришла бы в упадок, но еще и потому, что с отъездом из города самого Буги появлялось множество мелких начальников. Хлатцы боялись этого и, пораньше закрывая лавки, старались засветло укрыться в своих домах.

Как всегда на востоке, когда царь или полководец оставлял город, вслед за ним и начальник его дивана[53], убрав бумаги в кожаные мешки, выезжал на второй день вслед за ним. Начальник дивана жил за городом в доме, принадлежавшем одному из знатных армян и доставшемся ему во время войны.

Мирза Хасан, так звали начальника дивана, закончив все свои дела, только что заснул, когда почувствовал, что кто-то легонько расталкивает его. Решив, что это его слуга, он велел ему уйти и оставить его в покое.

Почувствовав, что его продолжают будить, Мирза Хасан открыл глаза и с удивлением увидел вместо слуги коренастого, невысокого роста мужчину, стоящего у изголовья. Темные, блестящие волосы его ниспадали до плеч, а зоркие глаза насмешливо улыбались.

Мирза Хасан, увидев незнакомого человека, со страхом протянул руку к кинжалу, лежащему рядом с подушкой. Но человек молча положил свою руку на его кисть и так ее сжал, что Хасан завизжал от боли. Другой рукой незнакомец вынужден был закрыть ему рот.

— Стыдно, Мирза Хасан, кричать, как ребенок, — сказал он. — Ты человек ученый, грамотный. Что скажут твои слуги, если узнают, что ты заорал на весь дом, когда тебе слегка пожали руку?

Мирза Хасан, увидев, что незнакомец говорит с ним спокойно и упоминает о слугах, повысил голос:

— Неверная собака! Ты смахиваешь на разбойника. Не боишься за себя? Да знаешь ли ты, кто я и кто мой господин?

— Прежде всего знай, что ругаться тебе не стоит и что твои слуги живы только потому, что поступили благоразумно и сдались. Советую и тебе быть благоразумнее. Второе, — а это тебе тоже надо знать, — армян-разбойников гораздо меньше, чем среди других наций; третье: я в жизни не знал страха и твоего Буги не боюсь.

— Чего же ты хочешь от меня? И меня хочешь убить, как моих слуг?

— Никогда! Я безоружных людей не убиваю.

— Золота хочешь? Вот тебе! И Мирза Хасан, достав из-под подушки мешочек с золотом, протянул незнакомцу.

— Ни золота, ни серебра. Мне нужно другое.

— Говори же, чего тебе надо, — взмолился начальник дивана, дрожа всем телом и, не выдержав пронзительного взгляда Овнана, зажмурился.

— Бумаги твоего дивана у тебя?

— Да, они тебе нужны? Вот все в мешках, бери.

— Нет, все мне не нужны, мне нужна только одна бумага.

— Говори, какая, я тебе дам.

— Ты помнишь, когда великий князь Ашот Арцруни был осажден в крепости Нкан, несколько армянских князей направили военачальнику Буге тайное послание?

— Да, помню.

— Найди и дай мне эту бумагу — вот мое требование.

— Только это? Из-за какой-то ничтожной бумажки ты так меня напугал?

Он поднялся с постели, открыл дрожащей рукой один из мешков и достал оттуда бумагу.

— Вот она!

— Покажи-ка! — незнакомец взял бумагу, поднес ее к светильнику, пробежал глазами и спрятал на груди. — Хорошо. Теперь, Мирза Хасан, ты мне должен сказать правду: каков приказ эмира Джафра?

— Сам видишь, каковы цели эмира. Или Армения должна отречься от своей веры, стать правоверной, или должна погибнуть, но так, чтобы и памяти о ней не осталось.

— Тогда прощай, видишь теперь, что я не убиваю умных людей, понимающих, чего от них хотят, — сказал незнакомец и, не оборачиваясь, неторопливо вышел из комнаты. — Пойдем, ребята, — бросил он кому-то и исчез в темноте.

Мирза Хасан вышел из комнаты и в самом деле увидел своих слуг кого связанным, а кого заколотым. Но ни они, ни он не могли понять, кто был этот человек.

Мы, конечно, узнали Овнана из Хута.

Глава тринадцатая Месть

Наступила зима, снег и морозы сковали Армению. Буга кончил кровопролитную войну, но при одном упоминании его имени страх все еще заставлял содрогаться все сердца. Сам же Буга велел своим кровожадным начальникам весной незамедлительно явиться в Двин. Среди них были и знакомые нам три предателя-нахарара, которые, проводив Бугу из Хлата и проделав с ним двухдневный путь, простились со своим властелином и вернулись к себе.

Мушег Вагевуни, расставшись со своими друзьями Ваграмами, поехал в свой замок Эрет на берегу озера Назук, где и решил спокойно ждать весны и великих наград от Буги, который обещал написать эмиру о его ценных услугах.

Небольшое и красивое озеро Назук считалось украшением области Коб. Зимой, покрытое льдом, оно напоминало прекрасное большое зеркало. Вокруг озера в прибрежных селах было тихо и пустынно, несмотря на то, что Мушег рассылал повсюду гонцов, приглашая жителей вернуться в свои дома, обещая им покровительство и мир. Но крестьяне, уставшие от его беззаконий, с трудом возвращались на свои места, и большая часть сел все же оставалась пустынной.

Зимой из Тарона сюда стали стекаться небольшими группами крестьяне со своими припасами и селиться в этих заброшенных селах. Человек шесть таронцев попросили гостеприимства в самом монастыре Коба и поселились в монастырском подворье. Игумен, когда ему надоело их длительное пребывание в монастыре, хотел было предложить им уехать, но скромность и добродетельность их вожака, его религиозность (он всегда присутствовал на долгих церковных службах), его трудолюбие изменили решение игумена. Тем более, что в зимние месяцы молодые таронцы ходили на охоту, и в монастырской трапезной на столе не переводились дичь и мясо, что в скоромные дни бывало очень приятно.

Словом, дней через десять таронцы стали необходимыми людьми в монастыре. Лесорубы, дровоноши, водоносы, привратники, подметальщики — все это были таронцы. Надо сказать, что Кобский монастырь, построенный на холме и обведенный высокой стеной, сохранившейся до наших дней, если бы не церковный купол, напоминал скорее крепость. Монастырь был посвящен святому старцу Даниелу, прах которого покоился в самой церкви. Присутствие таронцев в церкви по воскресеньям никого не удивляло, ибо все знали, что Тарон за последние два года перенес многое и люди искали утешения в молитвах.

Главным зимним развлечением князя Мушега была охота. Он, окруженный небольшим отрядом телохранителей, часто ездил на охоту со своими борзыми. Однажды, возвращаясь с охоты, князь проезжал мимо монастыря, когда ему навстречу неожиданно вышло несколько человек таронцев. Один из них прицелился из лука в княжеского коня и так ранил его в живот, что конь взвился на дыбы, сбросил седока и, упав невдалеке, испустил дух.

Когда охрана Мушега бросилась ему на помощь, на них посыпался град стрел и число таронцев так возросло, что телохранители разбежались. Несколько таронцев, не дав Мушегу подняться, связали ему руки и ноги и отнесли его в монастырь, где многие из них чувствовали себя, как дома.

Мушег попытался было объяснить им, что он друг Буги и сказал много услуг эмиру, что таронцы будут строго наказаны за свою дерзость. А если они его отпустят, то он простит их поступок и вознаградит их. Но эти невежливые горцы, не отвечая ему ни слова, отнесли его в одну из просторных комнат при монастыре и там, развязав веревки, усадили на скамью. Затем принесли ему еды и даже немного вина. Настоятель монастыря, узнав о случившемся, решил войти к нему, но таронцы, стоявшие на страже, не впустили его.

Тогда игумен стал роптать и повысил голос, но тут из внутренних покоев вышел вожак таронцев.

— Что это, братец? — обратился к нему игумен. — «Дом мой я назвал домом молитв, а вы сделали из него разбойничье логово». Неужели слова Христовы должны были оправдаться в моем монастыре? Что это за неблагодарность? И это в награду за мое гостеприимство? Вы похищаете всеми уважаемого великого князя и здесь, в моем монастыре, устраиваете свое разбойничье гнездо, да еще мне, игумену, запрещаете войти в комнату, где держите князя? Кто же владетель монастыря, вы или я?

— Успокойся, святой отец, не волнуйся, наши таронцы не творят беззакония. И если мы запрещаем тебе сегодня войти к нему, то завтра или послезавтра ты увидишь его, будь спокоен. Мы, таронцы, не забываем добра и очень благодарны за твое гостеприимство. Но мы должны судить князя, и ты, святой отец, должен быть его первым судьей.

— Зачем же тогда вы запрещаете мне входить к нему?.

— Если тебе так этого хочется, пожалуйста, войди, — сказал вожак и дал знать стражу, чтобы впустили настоятеля.

Мушег Вагевуни, увидев его, стал жаловаться на беззаконие и упрекать монастырь в неблагодарности. Если бы не Мушег, он был бы давно разрушен до тла, а сейчас этот же самый монастырь стал изменническим гнездом.

Игумен кротко и вежливо отвечал, что оказывая гостеприимство несчастным горцам, он никогда не думал, что они будут способны на такую наглость.

В это время князь заметил отсутствие кольца на своем пальце и вскочил, как ужаленный.

— Вот! — воскликнул он. — Еще одно злодеяние этих разбойников! Они украли мое кольцо!

Вожак таронцев, до того сидевший в стороне, поднял голову, медленно подошел к князю и сказал низким голосом:

— Не беспокойся, Мушег, кольцо твое мы найдем и вернем тебе.

— Мало того, что надо мной, знатным князем, вы учинили насилие, ты еще унижаешь меня, осмеливаясь называть по имени, как простого крестьянина.

— Мы простые горцы и не умеем говорить, как горожане, с такими, как вы, великими людьми, — сказал с усмешкой таронец.

— Скоро я научу таких, как ты, говорить с князьями!

— Нельзя ли узнать, как ты собираешься нас учить?

Игумен тут вспомнил разговор у дверей этой комнаты и обратился к таронцу, имени которого он до сих пор не знал.

— Таронец, ты сейчас говорил мне, что вы собираетесь судить князя. Что это за суд?

— Пока свидетели не съедутся, суда не может быть, и говорить об этом пока бесполезно. Тем более, что времени у нас мало и нам пора ехать.

— Куда? — взволнованно и повелительно опросил Мушег.

— На суд, который будет судить тебя, а если ты там оправдаешься, мы освободим тебя.

— А если не оправдаюсь?

— Мы будем обязаны выполнить решение суда.

— Чтобы я поехал на суд с такими разбойниками, дикарями, негодяями? Этого только нехватало! Вы осмеливаетесь судить меня, вы, кого я до сего дня не знал и не замечал у себя под ногами!..

— Нет нужды в долгих речах и ругательствах. Уже стемнело. Ребята, оседлайте мула, пора ехать!

— Куда вы берете моего мула? — спросил игумен.

— Мула оседлают для тебя, святой отец.

— В такой холод, на ночь глядя, я и шага не ступлю. Вы выжили из ума.

— Если оставить на твое усмотрение, может ты и не двинешься с места, но как священнослужитель божий, ты любишь и должен любить справедливость и поедешь с нами, если даже это тебе не по душе.

— Вы что же, силой возьмете меня? — нахмурился игумен.

— Почему? И князь поедет. Неужели мы употребим силу над человеком, который следует нашим дружеским советам?

Вошли таронцы и сказали, что все готово.

— Едем, князь, — сказал вожак таронцев.

— Я по своей воле и шага не ступлю, — ответил Мушег.

— Ты человек хороший и не только этот шаг, но еще много шагов сделаешь, а так как ты князь, тебе надо помочь.

И, сказав это, Овнан (читатель, конечно, догадался, что это он) взял его под руку. Мушег вздрогнул и вскочил на ноги.

— Ах ты, невежа, чуть руку не сломал. Оставь! — крикнул он, стараясь вырваться.

Овнан, не глядя на князя, спокойно продолжал.

— Шагай, князь, шагай, — подведя его к двери, сдал двум товарищам, которые, не его криков, бросили князя, как мешок, на мула и привязали его веревками.

Мушег огляделся по сторонам и увидел, что двор полон вооруженной толпой. Отчаяние охватило его, он понял, что сопротивление бесполезно, и стал раздумывать, как ему избавиться от этих разбойников.

Святой отец послушно надел свою рясу и плащ и уселся на мула. Заметив, что разбойники (он иначе не называл своих гостей) все пешие, он решил про себя, что при первом удобном случае повернет обратно, запрется в монастыре и никогда больше не окажет никому ни гостеприимства, ни добра.

Когда немного отъехали от монастыря, игумен отстал от таронцев и повернул мула назад. Хлестнув животное изо всех сил, он воскликнул: «Счастливо оставаться, Да пошлет нам бог удачи», — и помчался, как ветер.

Тогда Овнан громко крикнул: «Ребята, верните святого отца, он сбился с пути!». Двадцать человек погнались за монахом и, поймав мула у монастырских ворот, взяли под уздцы и привели обратно.

Около трех часов шел наш отряд и, наконец, дойдя до болота, поросшего тростником, зашагал по мерзлой тине. За этими зарослями находился город с извилистыми улицами, куда наши сасунцы вошли, как в свой дом и, наконец, остановились перед большим полуразрушенным строением, напоминавшим крепость. Это был знаменитый Отс, родовой город князей Мамиконянов — Мушега и Гайла-Вагана.

Мушега сняли с мула. Ноги его так отекли, что он не мог шагать, и его на руках отнесли в комнату, где посадили у горящего камина. Пристыженного игумена вежливо сняли с мула и препроводили в ту же комнату. Перед ними поставили ячменный хлеб, твердый, как камень, сыр, прекрасный горный мед и холодную воду Мехрагета. Овнан обратился к гостям:

— Угощение горцев, хоть и во дворце храбрых князей Мамиконянов, может быть только таким. Не глядите на нашу нищенскую еду и знайте, что это не объедки, а все, что мы имеем.

Игумен, поняв, что ему не избавиться от таронцев, вынужден был бодриться. Только князь, насупившись, хмуро раздумывал о загадочном происшествии. Когда он дотрагивался до распухших от веревок ног, то поневоле вспоминал Ашота Арцруни, преданного им и закованного в цепи. Он вспомнил, как Ашота с семьей на верблюдах везли в Багдад. Совесть мучила его, но он отгонял от себя неприятные мысли.

От нечего делать он разглядывал потолок, между бревен которого было оставлено отверстие, заменяющее окно, смотрел на камин, где с треском горел сухой тростник, принимавший самые причудливые оттенки и формы.

Все это занимало его внимание, но недолго. Он снова начинал думать о том, что произошло, о своей семье, которая сейчас о нем беспокоится. И снова вспомнил великую княгиню Рипсимэ Арцруни. Эта умная и благородная женщина, словно обезумев, рвала на себе волосы и без плаща, без покрывала, по своей воле последовала за сыновьями в плен и в тюрьму.

Он поднес руку к глазам, отогнал от себя тяжелые мысли и, взглянув вокруг, встретился со взглядом Овнана, не сводившего с него проницательных глаз. Мушег понял, что судьба его в руках этого человека. Он видел, как разбойники исполняли каждое его слово.

— Кто ты такой? — спросил князь уже в отчаянии.

— Зачем ты спрашиваешь, если сам назвал меня разбойником, грубияном и негодяем?

— Да, я не возьму назад ни одного слова. Скажи мне только, есть ли у тебя жена и дети? Если есть, то подумай, в каком состоянии сейчас моя семья. Сколько слез и горя ты им принес, безбожный нечестивец!

Говоря это, Мушег плакал, и горючие слезы потоком лились из его глаз. Монах и сасунцы смотрели то на Овнана, то на него. Молодые горцы не были такими суровыми, как их скалы, они отворачивались, представляя себе, что творится сейчас в доме князя.

Овнан при этих словах содрогнулся всем телом, опустился на колени и воскликнул:

— Мушег, Мушег! Я не сегодня, не вчера, не месяц, а полгода тому назад представил и оплакал состояние твоей семьи, но я видел не только их. Сколько невинных женщин, детей стонут еще под мечами и цепями звероподобных арабов. Мои ноги скользили по сгустившейся крови невинных жертв. Города, села, деревни, которые я видел полными жизни и добра, стали пристанищем ворон, сов и диких зверей. Спроси свою совесть. Не в крови ли и твои руки? Не был ли ты причиной горьких слез этих женщин и детей?

Ты хочешь знать, кто мы, я и мои товарищи? Мы сасунцы, а я Овнан из Хута.

— Но чего же ты хочешь от меня? Что я тебе сделал? Тебе и твоим хутинцам? Что это за суд, о котором ты говоришь? Где судьи? Кто твои свидетели, и кто мой обвинитель?

— Пока не приедут твои товарищи, пока не приедут твои обвинители, мы не начнем суда. Но они не опоздают, сейчас мы пошлем за ними гонцов, чтоб поскорее собрать их. Справедливость должна восторжествовать.

В это время вошел молодой инок с двумя письмами в руке и подал их Овнану. Тот внимательно прочел и сказал: «Очень хорошо». Потом достал из нагрудного кармана золотой перстень и, сложив послания, запечатал их кольцом. Проделав все это, Овнан подошел к Мушегу, подозрительно смотревшему на него, и протянул ему перстень.

— Вот твой перстень. Ты думал, что он похищен моими воинами. Нет, они не разбойники и принесли его мне. Для установления справедливости мне еще надо было запечатать им оба письма.

— Ты осмеливаешься моим перстнем печатать бумаги? И ты не стыдишься и говоришь со мной о справедливости? Что это за письма?

— Эти письма написаны твоим друзьям, чтобы они приехали и скрасили твое одиночество. Я не делаю из этого тайны и не стану скрывать от тебя. Вот слушай, кому они написаны: «Доставить письмо сие с божьей помощью в город Арчеш храброму князю Ваграму из рода Труни». Вот и другое: «Доставить письмо сие с божьей помощью в город Арчеш храброму князю Ваграму из рода Гнуни, оруженосцу рода Арцруни».

Услыхав эти имена, Мушег, дотоле красный от гнева, поник и позеленел от страха. Лоб его покрылся холодным потом, но желание узнать, что написано в письмах, взяло верх.

— Вскрой их, я хочу знать, что в них написано, — сказал он.

— Письма запечатаны, их нельзя вскрыть, — ответил медленно Овнан, — но у нас есть копии. Отец, — обратился он к иноку, — принеси копии и прочитай князю.

В комнате наступило глубокое молчание. Все смотрели то на Мушега, который, побледнев, тяжело дышал, то на Овнана, который стоял неподвижно, как олицетворение справедливости, и продолжал сурово смотреть на князя.

Немного погодя инок принес копии и по распоряжению Овнана громко прочитал:

— «Я, Мушег Вагевуни, князь области Коб, извещаю тебя, храброго князя Ваграма Труни, чтобы ты по важному делу приехал в Мецопский монастырь над Арчешем. Для нас вопрос стоит так: или мы должны погибнуть, или достичь высоких почестей. Спеши, ибо я и Ваграм Гнуни здесь ждем тебя, чтобы действовать вместе в полном согласии. В городах и селах наша встреча подаст повод к толкам и подозрениям. Поэтому я решил встретиться в уединенном месте. Не запаздывай, время не ждет. Будь здрав».

— Видишь, князь, — сказал Овнан, — твоя печать понадобилась для приглашения твоих единомышленников, чтобы ты на масленицу не оставался один.

Но Мушег, погруженный в мысли, даже не слышал его слов. Овнан покинул его и прошел в соседнюю комнату, где сидел хорошо знакомый нам князь Хосров.

— Куда это ты велел мне приехать? — сказал смеясь Хосров. — Откуда ты нашел это звериное логово и полуразрушенный город в камышах?

— Ты разве не знаешь, брат Хосров, что это знаменитый город Отс? Но оставим прошлое и займемся настоящим. Ты знаешь, кто мой гость?

— Нет. Я только что приехал из Сасуна. Целый месяц не видел тебя и устал от безделья.

— Там у меня сидит узник, Мушег Вагевуни.

— Как, этот злодей? Этот кровожадный зверь, потопивший весь Васпуракан в крови?

— Да, он самый, но у него еще два товарища.

— Два Ваграма?

— Да, я их тоже добуду.

— Каким образом? Где они?

— Оба в Арчеше. И ты должен помочь нам, я для того и вызвал тебя.

— Я готов идти за тобой повсюду.

— Нам надо найти для тебя другую одежду.

Овнан открыл стенной шкаф и достал оттуда чистый кожаный мешок. В нем было несколько пар хорошей княжеской одежды.

— Вот, спокойно можешь переодеться. Это из брнашенской добычи. Выбери, что тебе понравится, и надень.

Хосров быстро переоделся.

— Ты будешь нашим князем, Мушегом Вагевуни, мы же переоденемся твоими телохранителями. Я пойду и налажу дело с одеждой моих ребят. Завтра масленица, жалко оставлять их без еды и без сна. Я должен отобрать тех, кто поедет с нами. Остальные будут охранять узника.

— Не безопаснее ли отправить этого нечестивца в Сасун?

— Чтобы народ разорвал его на части? Доброй ночи, князь Хосров.

Глава четырнадцатая Суд

В зимнее время трудно приходится путникам, но что нашим сасунцам снег, ветер и мороз… Наступила масленица. Овнан, вопреки своим суровым привычкам, досыта кормил свой отряд: мяса, рыбы было сколько угодно за обедом и ужином. Чтобы не беспокоить бедных крестьян и не подавать повода к разговорам, Овнан предпочитал останавливаться в полуразрушенных селениях.

По всему пути становилось известно, что князь Мушег Вагевуни со своим отрядом путешествует по стране. Когда отряд достиг границ земель Каджберуни, Овнан решил послать в Арчеш двух гонцов, которые должны были передать письма по назначению, предварительно ознакомив их с содержанием посланий, чтобы знать, как ответить в случае допроса.

Так, соблюдая всяческую осторожность, «князь Вагевуни» доехал до знаменитого монастыря Мецоп. Овнан проехал вперед попросить гостеприимства от имени князя и, убедившись, что князя в лицо никто не знал, вышел с монахами встречать его от имени игумена. Хосров, князь по рождению, прекрасно играл свою роль. Тогда Овнан с двадцатью своими молодцами забрал несколько вьючных животных и проехал в горы, отделяющие область Каджберуник от Арчеша. На южном склоне этих гор в селе Арутюн он оставил половину своих людей, а сам спустился в Арчеш. Там он навьючил мулов припасами и нашел своих гонцов, сообщивших, что князья вечером выезжают в Мецоп.

Овнану хотелось одного — отрезать обоим врагам все пути к бегству. Поэтому он спешно вернулся в село Арутюн, и когда узнал, что князья со своими телохранителями уже проехали, сам со своими горцами и навьюченными животными выехал вслед за ними. Несколько человек Овнан оставил в ущельях, чтобы никто из отряда Ваграмов не мог вернуться в Арчеш. Сам же Овнан по кратчайшей дороге и непроходимым тропам поспешил в Мецоп встречать предателей.

Хосров и Овнан решили заранее, как им действовать.

Армянской крови не должно быть пролито, это было первым условием. И чтобы не подать повода к подозрениям, Хосров, почти безоружный, с двумя слугами встретил князей у монастырских ворот. Мушег Вагевуни, так было им сказано, по нездоровью мог немного опоздать. Обоим князьям встреча с Хосровом показалась подозрительной, они знали его как приближенного великой княжны Рипсимэ. Но увидев его и телохранителей безоружными, они въехали в монастырь, где им отвели одну из парадных комнат. После холода и дорожной усталости хорошая теплая комната, вкусный обед, отборные вина сразу привели их в хорошее настроение и раздразнили аппетит. Сам Хосров был в веселом настроении, громко смеялся и, с благоговением достав из кармана приказ востикана Буги о помиловании, показал его князьям. Все это рассеяло сомнения обоих Ваграмов. Тем более, что приказ был написан на арабском языке и никто его не смог прочесть. Оба Ваграма, отбросив все сомнения, уселись за стол и в ожидании Мушега стали пировать.

Когда вино бросилось им в голову и глаза заблестели, о Мушеге Вагевуни забыли, и Хосров стал старым другом. Ваграм Гнуни сказал Хосрову:

— Наконец и ты отчаялся и поступил так же, как и мы. Умный человек должен прежде всего думать о себе. Я в тебе очень сомневался: я знал, как ты предан князьям Арцруни, но теперь вижу, что ты не был так глуп.

— Я должен сказать правду, что никогда не был близок с юными князьями, ибо видел, как они преданы праздным, неразумным развлечениям. Я уважал их мать, великую княгиню, как умную, добродетельную женщину, но сыновья не слушались ее советов. Я разочаровался в них и предвидел их гибель.

— Тебе известно содержание полученных нами писем? — спросил Ваграм Труни.

— Знаю, что от Буги было получено послание, которому Мушег очень обрадовался, но о содержании писем он мне не говорил, а я, знаете, по натуре человек нелюбопытный. Я подумал: рано или поздно узнаю. Сейчас не время говорить о делах, давайте веселиться! — и Хосров наполнил стаканы.

Наши князья уже не в силах были ни пить, ни двигаться. Телохранители их находились в таком же состоянии, когда в комнату ворвались скрывавшиеся в церкви сасунцы во главе с Овнаном и, не дав времени опомниться, связали их. То же самое проделали с их охраной.

Еще до полуночи Овнан приказал всем собраться, а сам пошел к отдыхавшему в комнате Хосрову.

— Князь Хосров, мне кажется, пора ехать.

— Да, но человек в моем состоянии на коня сесть не сможет.

— Ты хорошо сыграл свою роль, Хосров, я доволен. Едем же.

— Едем, брат, — сказал Хосров и с помощью Овнана поднялся с места. — Я вижу, что сил у меня хватит, да и холодный воздух меня подбодрит.

Конь его был оседлан, Хосров вскочил на него, а двух Ваграмов в полусонном состоянии бросили на мулов и крепко привязали. Хосров посмотрел на них.

— Я ведь выпил столько же, но ты посмотри, в каком они состоянии.

— Это потому, — ответил Овнан, — что ты пил только вино, а они и афион. Это хорошо и для них и для нас. Они сейчас не будут надоедать Мушегу, а сладко проспят и сегодня и завтра.

— Возможно, что уснут и вечным сном.

— Не дай бог, мы их должны судить для доброго примера.

Не успел Хосров вдеть ноги в стремена, как несколько дозорных, оставленных Овнаном на дороге, прибежали с донесением, что со стороны Кирмана в монастырь едет конный отряд.

— Со стороны Кирмана опасности быть не может, но все же заприте ворота, я выйду, а вы спустите по наружной стене веревку. Если я крикну, вы откроете ворота, если же нет, я поднимусь по веревке, а там решим, что делать.

Сказав это, Овнан вышел из монастыря, и ворота закрылись.

Он действительно увидел двенадцать вооруженных всадников, которые скакали в Мецоп. В белой снежной ночи сверкали их шлемы, копья и щиты. Впереди ехал высокий всадник.

Овнан спрятался за скалой у самых ворот, чтобы выяснить, кто это. Для этого времени понадобилось немного, так как передний всадник крикнул зычным голосом.

— Вахрич, спустись быстрей и крикни, чтобы нам открыли! Мы совсем замерзли, ну, живей!

— Дай бог тебе всего хорошего, князь Гурген, это ты? — выйдя из-за скалы, воскликнул Овнан.

— Голос Овнана! Будь здрав, Овнан! — И Гурген спешился. — Что это за волшебные скалы, могущие производить такие чудеса, как твое появление? Что ты здесь делаешь, братец, в такой холод?

— Жду тебя, но не будем терять времени. Вахричу не откроют, если он будет стучать и десять лет. Отойди, Вахрич! Ребята, откройте, это я! — Ворота сейчас же открылись.

— Что это значит, братец? — сказал Гурген, увидев вооруженных сасунцев. — Что это, весь Сасун тут?

— Ты лучше скажи мне, куда едешь?

— Еду к грекам.

— Откуда?

— Из Муша.

— Очень хорошо, поедем вместе. Сейчас и выедем.

— Сейчас? Боже упаси! Мы десять часов на конях. Если ты умеешь открывать двери, найдешь нам и немного тепла, еды и места для отдыха.

— Понял, — сказал Овнан и обратился к отряду. — Ребята, отдохнем эту ночь, а завтра отправимся в путь. Спустите узников.

Поспешно убрали комнату, разожгли огонь, Гурген и Хосров поздоровались и уселись у огня. Овнан вышел распорядиться об ужине и посмотреть, где узники и как их охраняют. Убедившись, что все в порядке, Овнан вернулся и подсел к князьям.

— Братец, ты упомянул об узниках. Спрашиваю князя Хосрова — смеется, говорит, что ты один можешь ответить мне. Вероятно, твои люди поймали несколько арабов. Этих нечестивцев грех держать, надо повесить на первом попавшемся дереве.

— Если бы это были обычные разбойники, я, не теряя времени, так и сделал бы. Но это армянские князья, и я рад, что еще лишнего судью приобрел.

— Говори яснее, Овнан, ты умеешь хорошо излагать свои мысли.

— Мои узники — это Ваграм Труни и Ваграм Гнуни, предавшие князя Ашота Арцруни, и я рад, что прибавился еще один справедливый и неподкупный человек, чтобы их судить.

— Зачем еще судить таких собак? Вели повесить на монастырской стене, и дело с концом.

— Прежде всего надо узнать, виновны ли они, и осудить их, а где их вешать, это я знаю. Оставим пока этот вопрос. Расскажи, зачем ты едешь в Грецию?

— Убедившись, что армяне гибнут и страна разоряется, я ждал, что Ашот Багратуни начнет действовать, тогда бы и я помог ему по мере сил. Потом я узнал, что он и его отец стали единомышленниками Буги. Это для меня до сих пор непонятная загадка, я решил поехать за помощью в Грецию. Вот моя цель. Если это мне не удастся, тогда подумаю, что мне делать. Ты человек умный, может быть ты знаешь, чем можно залечить эти раны?

— Если бы я знал, разве стал бы я из-за трех предателей скитаться по горам и ущельям, проделывать такой путь?

— Хорошо, тогда поужинаем, отдохнем, а утром двинемся в путь.

Так и сделали. Наутро игумен, тихий, скромный старичок, пожелал им доброго пути. Они беспрепятственно вернулись в знакомый нам город. Все были довольны, кроме двух князей Ваграмов, растерянных и непонимающих, что с ними будет.

Даже Вахрич, который при виде Овнана стал бояться за свою лошадь, увидев, что Овнан идет пешком, был очень доволен и всем сердцем примирился с ним.

Мушег и два Ваграма были заперты в одной комнате. На второй день из Сасуна в Отс прибыли десять князей, нашедших убежище в сасунских горах, столько же крестьянских старейшин и настоятелей соседних монастырей. Вместе с Гургеном и Хосровом они образовали судилище и уселись за стол.

Сюда привели Мушега Вагевуни, Ваграма Труни и Ваграма Гнуни. Овнан как обвинитель стал перечислять все их преступления. Он рассказал, как во время осады крепости Нкан они отправили тайного гонца к востикану Буге, обещав предать в его руки Ашота Арцруни и сдать ему крепость и как в том же письме, дойдя до злейшего предательства, писали о местопребывании брата Ашота, Гургена Арцруни, давали сведения о численности его войск и их состоянии.

В своем обвинении Овнан обстоятельно рассказал, как во время осады они подменяли приказы Ашота и не выполняли их, а когда Ашот, узнав об их коварстве и лживости, дабы изгнать их из крепости, приказал отправиться к вражескому военачальнику и узнать его волю, они сбросили маски и ответили ему: «Ты сам должен поехать и поговорить с ним, чтобы снять с себя обвинение в непокорности». Когда же Ашот ласково и мягко стал напоминать, сколько добра он им сделал и как его щедрость к ним довела его до полного разорения и добавил, что его поездка к востикану погубит его семью, а страну ввергнет в нищету и рабство — эти трое со своими приверженцами безжалостно отвечали: «Мы не можем идти против мощи целого государства. Наши крепости плохо укреплены, у нас нет припасов и мало воинов. Поэтому ты лично должен отправиться к Буге, чтобы снять с себя обвинение. Тогда нашествия прекратятся, и несчастный народ, оставивший свои места и приютившийся здесь, сможет вернуться на свои земли. Иначе страна наша погибнет. Если ты пойдешь по своей воле, принесешь пользу и себе и своим близким, а если тебя возьмут силой, то и себе и другим ты принесешь один только вред».

Эти угрозы и предательство вынудили князя Ашота, считающего себя обреченным, отправиться к востикану. Из-за предательства этих трех нечестивцев брат князя Ашота Гурген тоже сдался Буге. Вся Армения знает, какие последствия имело пленение обоих братьев для Васпуракана. Сколько несчастных людей было предано мечу и сколько попало в рабство, сколько жалких христиан ценой отречения от своей веры спасло свою жизнь. И все это потому, что эти три князя предали своего Ашота Арцруни, ответили черной неблагодарностью своему благодетелю.

Старик судья, беженец из Муша, известный всем своей прямотой и беспристрастием, спросил обвиняемых, что они имеют сказать. Все трое в один голос отреклись от своего предательского письма, а переговоры с Ашотом назвали злостным вымыслом. Они сказали, что крепость Нкан, действительно, не могла держаться долго. И ободренные тем, что увидели много незнакомых и почтенных людей, стали обвинять Овнана в коварстве и измене, в том, что он по неизвестным причинам питает к ним враждебные чувства и взял их в плен всяческими хитростями и низостью. Они показывали при этом следы веревок на руках и ногах. Они, мол, князья из нахарарских семей… и вдруг выведены на такой позор!

— Да, — сказал Овнан, — когда арабское насилие над моим народом делается все страшнее, человеческие и божеские законы становятся игрушками в руках таких предателей. Наши духовные власти предпочитают проповедывать ярмо кровожадных антихристов и клятвопреступников-магометан, наш духовный пастырь, католикос, назвал глупостью убийство востикана Юсуфа, не приняв во внимание подвига сасунцев. А сасунцы покарали Юсуфа достойной смертью, ибо он изменил Багарату душой и телом, предал Муш и Тарон огню и мечу, хотел то же сделать и с монастырем Святого Карапета, за что и получил достойную кару. В такое время долг каждого армянина бороться с изменниками, с вероломством, и я, да я, приложил все усилия, чтобы заполучить этих князей. Я мог бы повесить их на первом суку, ибо я убежден в их преступности, но я этого не сделал. Я хочу, чтобы мой народ не считал человеческую жизнь игрушкой, ибо оказано — не убий, а судя осуди. Эти князья отрекаются от письма к Буге. Что они скажут, если я на этом суде покажу письмо за их печатями, письмо, которым они предали Ашота и Гургена и залили кровью весь Васпуракан? Вот оно, это письмо!

Овнан передал письмо старому судье, который дрожащим голосом прочел следующее:

«Управление Арменией, врученное тебе верховным эмиром, обязывает к подчинению всех армянских князей и нахараров, наместников владетелей краев, начальников городов и марзпетов[54] армянской земли. Ты имеешь право наказывать мятежников и непокорных, предавать их пыткам, сажать в темницы, чтобы смести с лица земли мятежи и смуты. Так обязаны поступать цари и люди царского происхождения, выполняющие волю божью, как верные слуги, любящие своего господина.

Поэтому мы, князья Васпуракана, нахарары Мушег Вагевуни, Ваграм Труни и Ваграм Гнуни, а с нами и другие азатские полки и воины, в чьих руках надзор за страной, пишем тебе, Буга, начальнику арабских войск и наместнику великого эмира для того, чтобы нам, нашему, роду и нашей стране пребывать в мире, каждому жить в своем доме. Мы предаем в твои руки Ашота Арцруни безо всякого с нашей стороны сожаления, лишь бы ты не считал, что мы изменили эмиру и твоему великолепию. Тебе надо знать еще, что брат князя Арцруни, Гурген, а с ним и многие другие из рода Арцрун и великое число азатов, сыновей азатов и храбрых воинов Васпуракана подошли к границе Атрпатакана, Там собрались храбрецы нашей страны, которые и вернутся, а если осада продолжится, то ночью могут пойти на тебя, произвести великую резню, нанести большой урон придворным войскам, ибо Гурген — человек воинственный и храбрый, а войско предано ему и готово умереть за народ, за свою страну, за весь княжеский род.

У князя Гургена такие неприступные крепости, как Джилмар, Сринг, Лахук, и если он соберет все свои силы, то нанесет большое поражение, нарушит твои начинания и даже заставит тебя с позором вернуться в твою страну.

С тобой поступят так же, как поступили с твоим предшественником, который не смог противостоять, ибо против десяти армян он не мог выставить и ста человек».

— Вот, — сказал старик судья, — печати трех князей: Мушега Вагевуни, Ваграма Гнуни и Ваграма Труни. Посмотрите и судите.

— Возьмите их перстни и сравните печати, посмотрите, нет ли тут подделки, — добавил Овнан.

Когда печати были сравнены и зоркие глаза судей нашли их тождественными, их показали обвиняемым, которые были ни живы ни мертвы и словно онемели от страха.

Тогда заговорил Овнан.

— Они обвиняемые, а я обвинитель. Нам здесь делать нечего. Вам остается судить, вам, отцы и настоятели церквей армянских, князья, военачальники и крестьянские старейшины земли армянской. Если вы найдете невинными и достойными оправдания этих трех людей, то мы, сасунцы, хоть и приложили немало усилий, пролили немало пота и крови, чтобы добыть эту бумагу, отпустим их с миром. А если решите иначе, мы сочтем своим долгом выполнить ваше решение со всей точностью.

Трое обвиняемых и Овнан с сасунцами вышли из зала судилища.

Архиепископ Тарона, председатель судилища, де того не произнесший ни слова, сказал:

— О, этот Овнан ужасный человек!..

А старик-судья, не обратив внимания на это восклицание, вкратце изложил все, что говорилось на суде, и спросил ясно и раздельно: «Считаете ли вы с чистой совестью перед богом этих трех лиц: Мушега Вагевуни, Ваграма Труни и Ваграма Гнуни — виновными, предателями своего князя, изменниками родной страны, причиной резни и разорения Васпуракана?»

Все встали, и каждый, положив правую руку на евангелие, а левую приложив к груди, произнес:

— Да, виновны, они — предатели, равные вероотступникам Меружану Арцруни, Васаку Сюни и Иуде Искариоту.

Тогда старик снова вопросил: «Какое наказание вы находите достойным для этих преступников?» Все ответили: «Достойны смерти».

Позвали писца, молодого инока, которому старик продиктовал, а тот записал приговор. Когда приговор был вынесен, под ним подписались, а многие, вместо подписи, поставили крестики. Затем открыли двери и ввели обвиняемых. За ними вошел народ.

Старик-судья прочитал приговор.

— «Мы, нижеподписавшиеся, года господа нашего — восемьсот пятьдесят второго и по армянскому летосчислению триста первого и третьего месяца Мехека, собравшись в городе Отс, рассудили перед богом Мушега Вагевуни, Ваграма Труни и Ваграма Гнуни и очевидными, безошибочными доказательствами выяснили, что эти трое вместе написали и закрепили печатями письмо к Буге, коим предали своего князя Ашота Арцруни оковам и плену, а Васпуракан — огню и мечу. Вот почему мы нашли их достойными смерти. А выполнение этого решения мы поручаем Овнану из Хута, выборному военачальнику области Сасун, чтобы он сам нашел место, где удобнее привести в исполнение этот приговор как пример и предупреждение для злоумышленников и простодушных».

Когда все стали расходиться, Гурген, чем-то глубоко озабоченный, отвел в сторону старика судью и, доставая из нагрудного кармана небольшое письмо, обратился к нему:

— Отец, ты человек опытный. Сравни, пожалуйста, это письмо с посланием изменников к Буге. Хоть почерк и изменен, но не похожи ли они?

Старик, положив рядом обе бумаги, долго рассматривал их и наконец сказал:

— Сынок, девяносто из ста говорит о том, что эти письма написаны одним человеком, хотя он и старался изменить свой почерк.

— Благодарю тебя, отец, — сказал Гурген и вышел из зала. Он подозвал Вахрича и повел его в одну из пустых комнат.

— Вахрич, во что бы то ни стало, ты должен узнать у осужденных, кто им писал письмо к Буге.

— Сочту своим долгом, господин мой, только скажи Овнану, чтобы он разрешил мне войти к ним, сасунцы, кроме него, никого не признают.

— Хорошо, — сказал Гурген.

Глава пятнадцатая Монастырь Артануш

Во времена нашего повествования на западной окраине Армении, у границ Греции, там, где река Артануш впадает в Чорох, был женский монастырь, построенный князьями Багратуни. Монастырь, вернее крепость с высокими стенами, башнями и бойницами, стоявший на высоком холме, омываемом с трех сторон реками, имел неприступный вид. Тяжелые обитые железом ворота находились в той стороне, которая общалась с сушей. У ворот в многочисленных строениях жили монастырские слуги и воины, несшие охрану. Монастырь был богат, ему принадлежали доходы с окрестных вотчин князей Багратуни. Великая игуменья владела почти единовластно также Смбатаваном с его селами, находившимся всего в нескольких милях от монастыря.

Игуменьей почти всегда была княжна из рода Багратуни или вдовствующая княгиня, по доброй воле или в силу обстоятельств осужденная жить в уединений. Она всегда пользовалась глубоким уважением не только армянских, но и соседних грузинских и греческих князей и народа.

В центре монастыря находился великолепный собор, украшенный колоннами. В положенное время в нем ежедневно шла служба.

Новая трапезная, украшенная резьбой, напоминала скорей княжеские палаты, чем грустную монастырскую столовую. Так же красивы были молельня и зал, просты, но приятны кельи монахинь, скромна их жизнь и велика слава об их добродетелях.

Вот уже двадцать лет, как княжна Васкануш Багратуни была игуменьей монастыря и, благодаря ее мудрому правлению, мир и счастье царили не только в монастыре, но и во всей окрестности. Как в самом монастыре, так и в оброчных селах не было притесненных, все могли обратиться к игуменье со своими просьбами. Горе тому, кто не разрешал бедняку обращаться к ней с просьбой.

Благодаря отцовскому наследству, скромная в личной жизни Васкануш украсила монастырь новыми строениями, улучшила жизнь тех, кто был ей подвластен. В монастыре не было монахини, которую держали бы там насильно, игуменья отпускала их в отчие дома, прощала им провинности, которые другие церковники сочли бы непростительными. Она говорила всегда, что бремя Христово должно быть легким и приятным и что его должен нести только тот, кто может.

Васкануш в черной монашеской одежде, под белым покрывалом была еще очень хороша и в свои сорок пять лет выглядела намного моложе. Гордый взгляд ее прекрасных глаз внушал всем уважение и заставлял приближаться к ней с чувством благоговения. Всегда занятая, она не пропускала ни одной церковной службы и при первом звуке колокола направлялась в церковь, где простаивала до конца. Обедала она всегда в общей трапезной вместе со всеми монахинями.

В монастыре ее горячо любили за благородство и добродетельную жизнь.

Той самой зимой, когда половина Армении погибала под пятой арабских варваров, а другая с ужасом ждала наступления лета, Васкануш от таронских и васпураканских беженцев узнавала о судьбе и разорении родной страны.

Однажды, когда, погруженная в думы о родине, она смотрела из окна на пенистые волны Чороха и Артануша, послышались шаги, и монахиня-надзирательница вошла в келью. Низко поклонившись игуменье, она подала ей письмо с большой печатью. Посмотрев на печать, Васкануш вскрыла его и, пробежав глазами, повела тонкими, изогнутыми бровями.

— Его святейшество католикос оказывает нам милость, посылает из Сюника к нам юную девушку. Ты видела ее, сестра моя? — спросила она. В ее простых словах чувствовалась тонкая насмешка, доступная только женщине.

— Нет, великая княгиня, если прикажешь открыть ворота, мы примем ее.

— Скорей откройте ворота. Бедняжка в такую стужу, должно быть, совсем замерзла. Отведите ее в отдельную комнату, накормите и дайте мне знать. Как можно было в такой холод из Сюника посылать ее сюда? Какая безжалостность! В чем дело, не пойму.

Последние слова слышала только она сама. А когда монахиня вышла, продолжала: «Меня хоть в теплые весенние дни выслали сюда, в эту тюрьму… Но кто эта девушка? „Из высокого знатного рода“, пишет католикос и приказывает „держать в строгости“. В чем же ее вина? Какие преступления совершила эта семнадцатилетняя девушка? Может быть, такая же преступница, как я? Я тоже была из знатного рода… Может быть, и она на берегу голубого Севана глотнула из чаши любви, и об этом узнали…»

Она задумчиво стала смотреть на воды Чороха.

Течение реки, удары волн о берег, их однообразный плеск занимают только наши глаза и наши мысли, не нарушая их течения. Васкануш в эти минуты видела в бурных волнах Чороха убранные золотом и резьбой палаты отцовского дворца в Тароне и себя в расшитом золотом платье из виссона, видела двадцатилетнего Овнана, этого молодого сасунского льва с темными волосами, опадающими до плеч, его высокий лоб, сверкающие очи, которые от одного ее слова опускались, а взор теплел; видела залитый луной розовый сад, себя на скамье и его коленопреклоненным у своих ног, видела появившегося внезапно над головой своего отца, Васака, его гневные глава… И вот золоченые палаты, платье из виссона, Овнан, розовые кусты — все, все поглотили волны Чороха, а она осталась одна в своей грустной келье, тишину которой нарушал только треск дров в горящем камине…

Уже был поздний вечер, когда к игуменье привели девушку и оставили их наедине. Васкануш увидела перед собой одно из тех нежных созданий, кожа которых белее лилий, а волосы имеют блеск серебра. Она походила на росток, который, кажется, погибнет вдали от родных мест, не имея сил расти на чужой земле.

Не успела игуменья спросить, как ее зовут, как в ответ раздались глухие рыдания. Васкануш встала с места и, как нежная мать, взяв ее за руку, усадила рядом с собой.

— А теперь, дитя мое, — сказала она, когда девушка успокоилась, — расскажи мне все и только правду. Кто знает, может быть, я смогу помочь тебе. Скажи, кто ты, чья дочь, зачем тебя послали сюда? Если ты хочешь, чтобы над тобой сжалились, должна говорить только правду.

— Меня зовут Заруи, я дочь Григора Супана, князя Сюнийского, которого этим летом убил Бабкен Сисакан.

— Я знаю эту грустную историю, дитя мое, расскажи, почему тебя послали сюда?

— Отец два года тому назад обручил меня с сыном Бабкена, Ашотом. Теперь мой брат Васак хочет выдать меня замуж за гардманского князя Ктрича, и так как я не согласилась, то он отправил меня сюда в заточение.

— Не плачь, дитя мое, здесь не тюрьма, и я тебя через некоторое время верну домой, будь спокойна. А что говорит твоя мать по этому поводу?

— Мать?.. О, если бы моя мать была жива…

— Не плачь, Заруи, успокойся, — сказала Васкануш, но и ее глаза наполнились слезами, когда она узнала, что эта милая, наивная девушка круглая сирота. Походив немного по комнате, она вернулась на место.

— Ты хотела выйти замуж за Ашота, поэтому тебя и решили выдать за Ктрича?

— Ашот был моим женихом, и я любила ею, но когда мой отец пал от руки его отца, все сказали, что сыну Бабкена невозможно жениться на мне. Я согласилась с этим, но Ктрич — злой человек, я боюсь его. Оставили бы меня дома, а если хотели отдать в монастырь, то и в нашем краю есть женский монастырь, зачем было отправлять меня в такую даль. Сколько больших князей, монахов, епископов ополчилось против одной слабой девушки, и в этот холод, снег…

— Хорошо, дитя мое, ты не волнуйся. Весной моим долгом будет отправить тебя в Сюник. А теперь пойди в приготовленную для тебя комнату и отдохни. Я подумаю и позабочусь обо всем. Ты пойди теперь, я говорю тебе, надо подождать весны.

От этих ласковых слов на залитом слезами лице сюнийской княжны засияла улыбка, сомнения и страх сменились доверием. Покрывая руки Васкануш поцелуями, княжна опросила:

— А сколько дней до весны, прекрасная княгиня?

— Сейчас только половина зимы, дочь моя. Когда придет весна, то увидим ее и ты и я.

— Хорошо, тогда я пойду отдохну. Я очень устала.

Когда девушка вышла, игуменья задумалась. Из ее рассказа она поняла, что дерзкие поступки и угрозы Ашота, очевидно, стали причиной этого спешного заточения.

Ее догадки подтвердились, когда дня через три рано утром ей доложили, что староста Смбатавана явился в монастырь с важным донесением. В комнату дошел пожилой серьезный человек и, почтительно поклонившись, молча стал у дверей.

— Добро пожаловать, Татос, — сказала Васкануш. — Говори, с каким важным сообщением пришел.

— Твой слуга, мать княгиня, готов выполнить твой приказ.

— Понимаю. Сестры, оставьте нас одних. Теперь говори.

— Этой ночью двадцать всадников прибыли в село и потребовали ночлега. И пригласил к себе их начальника, молодого человека лет двадцати пяти, остальных разместил по двум дворам. Молодой человек разными уловками стал расспрашивать меня, где остановилась молодая девушка, прибывшая вчера и что из себя представляет наш монастырь, каково его расположение, его силы. Сказал, что едет как посланец спарапета в Константинополь, но по нездоровью хочет отдохнуть несколько дней в Смбатаване. Он сказал, что и сам он и его всадники — из Ширака, но по его выговору, да и не только его, но и спутников я понял, что они сюнийцы. По взволнованному виду молодого человека я догадался, что он приехал к нам из-за приезжей девушки и может предпринять что-нибудь неразумное. Вот и счел своим долгом сообщить тебе, мать-княгиня.

— Тебе он показался нездоровым?

— Ничуть, но он очень печален, все о чем-то думает и внезапно задает вопросы.

— Как обращаются с ним его спутники?

— Как со своим князем.

— Узнал его имя?

— Его зовут Нерсэ.

— Как тебе кажется, что он замышляет?

— Мне кажется, он хочет напасть на монастырь и похитить девушку.

— Но кто мог известить его, что девушка у нас? Очевидно, сюнийцы, доставившие ее сюда, на обратном пути встретились с ним и рассказали.

— Очень может быть.

— Неважно. Сейчас поезжай домой, и раз твой гость нездоров, он, конечно, дома. Передай ему, что настоятельница монастыря шлет ему привет и хочет его видеть.

Старик был очень изумлен, ибо впервые слышал, чтобы княгиня пригласила в монастырь незнакомца. Тем более, что, как ему казалось, после такого сообщения она должна была приказать запереть крепче ворота и усилить охрану. Но так как он обязан был подчиниться ее приказу, то приложил руку к груди и пошел к выходу.

— Ты ему должен сказать, Татос, что это свидание состоится, если только он согласен приехать один вместе с тобой.

— Хорошо, княгиня.

Старик немедленно поехал выполнять это поручение и поспел вовремя, так как гость собирался выезжать из дому. Он охотно принял приглашенье игуменьи и вскоре вместе с Татосом оказался у больших монастырских ворот. Когда их впустили и обитые железом ворота закрылись за ними, князя одного провели в комнату, тут же в ближайшем доме у ворот, где его уже ждала княгиня.

Князь Ашот, сын Бабкена Сисакана, смело, почти с дерзким видом вошел в комнату, но встретившая его величественная женщина, одетая в черное, пытливым взором словно проникла в его мысли, поняла его цель, ложное положение и поддельное имя. Он так смутился, что еле сумел поднять руку к груди и остался стоять у порога. А Васкануш спокойно обратилась к нему:

— Добро пожаловать, князь, в наши края. Я слышала, что ты едешь в Константинополь, и захотела тебя видеть, ибо у меня там есть родственники, и я могу быть тебе полезной. Тем более, что и спарапет — мой близкий родственник. Как его здоровье, как он себя чувствует? Удивительно, что он не передал тебе письма для меня.

Эти слова, казалось бы, произнесенные просто, так подчеркивались и были сказаны так раздельно, что Ашот окончательно смутился и пролепетал:

— Прости, княгиня, но он и сам не знал, по какой дороге я поеду, и по его приказу я выехал очень поспешно…

— Хорошо, князь, можешь не отвечать на другие вопросы, я спрашиваю только о здоровье спарапета..

Наступила тишина, как бывает в школе, когда ученик не знает, что ответить учителю, и не решается поднять головы. Наконец Ашот, собрав все свои силы и, как все робкие люди, сменив нерешительность на дерзость, поднял голову.

— Прости меня, княгиня, я не посланец и ни в какой Константинополь не еду, спарапет меня никуда не посылал, а мое имя вовсе не Нерсэ.

— Не удивительно, — сказала спокойно княгиня, не сводя, с него глаз. — В наше время путники имеют привычку для большей безопасности называть себя высокими особами. Меня удивляет только, что ты человек княжеского происхождения, о чем говорит твоя внешность и умение держать себя, стараешься скрыть, кто ты и как твое имя. Казалось бы, что тебе подобает для собственного достоинства представиться мне под своим именем.

— Мне нечего скрывать свое имя. Я сын Бабкена Сисакана, Ашот.

— Очень хорошо, вот так и подобает говорить отпрыску благородного рода Сисакан, с открытым лицом, как благородному человеку.

Снова наступило долгое молчание. Княгиня села на диван, пригласив и князя последовать ее примеру. Ашот хотел было выйти, но положение было безвыходное, и княгиня, пожалев его, протянула руку, желая вывести из неловкого положения.

— Ты, князь, возможно, приехал в эти края, чтобы узнать о судьбе одной знатной княжны, которая по высочайшему велению послана ко мне. Если ты это хотел знать, могу тебе сказать, княжна здорова и чувствует себя хорошо.

— Этого не может быть! — вскричал взволнованно Ашот. — У меня достоверные сведения, что эти палачи в холод и стужу везли несчастную девушку по горам и ущельям для того, чтобы бросить в тюрьму. Я приехал ее освободить!

— Все это ты можешь говорить спокойно и тихо, — сказала медленно княгиня. — Незачем слугам знать, о чем мы говорим. Скажи мне, пожалуйста, как же ты думаешь освободить княжну?

— Я прибегну к самым крайним мерам, сделаю все возможное и невозможное, чтобы только освободить ее из плена, — сказал юноша уже тише дрожащим голосом.

— Князь Ашот, твои слова, по молодости твоей, безрассудны и горячи. Я хотела, чтобы наша беседа принесла пользу и тебе и молодой девушке, которую ты собираешься защитить. Но я знала, что если кто-то собирается прибегнуть к «возможным и невозможным» мерам, то это не приводит к хорошему концу.

— Если бы и у меня было такое холодное сердце, как у тебя под твоим черным одеянием, если бы и у меня был такой спокойный и безмятежный взгляд, которым я мог заморозить и высмеять собеседника, я считал бы себя счастливым человеком.

Могу ли я быть довольным своей судьбой, когда вот уже два года ни сна ни покоя не имею. Заметив, что между моим отцом и будущим тестем возникают недовольства, я, предчувствуя несчастье, старался предотвратить беду. Поехал к католикосу в скит, где он жил в уединении, стал умолять его вмешаться, чтобы предотвратить кровопролитие. А он, устав от междоусобных ссор, отказал мне, сказав: «Я не католикос». Обратился к собору епископов и получил неопределенный ответ. Просил князей Багратуни и Арцруни, но они, погрязшие в разврате и развлечениях, не обратили внимания на мою просьбу, а остальные князья хоть ясно и не говорили мне, но в душе предпочитали междоусобную войну между сюнийскими князьями, чтобы воспользоваться потом их слабостью. Война началась, а я притворился больным, чтобы не участвовать в этом злополучном кровопролитии; а когда она кончилась этим ужасным несчастьем, я узнал, что братья невесты хотели выдать ее за зверя, а так как она сопротивляется, то решили сослать в монастырь.

Я обратился тогда к Сюнийскому митрополиту и снова к католикосу. А они стали убеждать меня быть скромным, терпеливым, покорным воле господней, увидели во мне пыл молодости, заметили во мне дьявольское наваждение и страсть, обещали молиться о моем исцелении, словно моя любовь к Заруи была злой напастью. В это время я вдруг узнал от приближенных католикоса, что княжна по его приказу послана в отдаленный монастырь на греческой границе.

И теперь ты, княгиня, ее тюремщица, говоришь мне, что ей хорошо, что она спокойна и довольна. Да ты нарочно вызвала меня, чтобы показать, что она здесь в этих высоких стенах, за этими железными воротами, среди этих вооруженных стражей и слуг. А она здесь, как труп в могиле, ей спокойно, хорошо, она довольна. Этой бедной, заживо похороненной девушке нехватало только такого прекрасного надгробия, как ты.

— Твои слова чуть запоздали. Но неважно, что я тюремщица, вопрос не в этом. Что ты хочешь делать? Какова твоя цель?

— Освободить Заруи, или умереть!

— Не все, кто говорят умру, умирают, князь Ашот. Я знавала многих, кто думал, что смерть близка, и жил еще долгие годы. И их сердца, кажущиеся мертвыми, стонут иногда. Я по своему положению слышала много людских исповедей и знаю мир со всеми его страданиями, а мое каменное сердце больше, чем тебе кажется, жалеет таких несчастных, как ты. И возможно, что моя слабая женская рука сможет помочь вам, но только, если ты обещаешь быть благоразумным и терпеливым.

— Опять все та же песня: быть благоразумным и терпеть, — сказал насмешливо Ашот, скрежеща зубами, и поднялся.

Княгиня обратила к нему свой гневный суровый взор и сказала повелительно:

— Сядь, безрассудный юноша! Твоему возрасту подобает действовать решительно и страстно, и самому идти навстречу гибели. Если бы я хоть немного боялась тебя и хотела сделать тебе зло, одного намека моего было бы достаточно, чтобы тебя связали и отправили в самый Константинополь. Но я хочу помочь тебе и этой несчастной девушке! Дай мне слово подождать до весны, вернуться к себе и дать мне время, пока я опишусь с католикосом. А весной приезжай, и Заруи будет твоя.

Ашот при первых же звуках ее повелительного голоса сел на место, и словно молния озарила его лицо, когда он услыхал ее последние слова. Но эта радость длилась недолго. Несчастье за несчастьем преследовали его со дня обручения. Если никто не смог ему помочь, неужели это может сделать слабая монахиня?

А Васкануш, казалось, прочитав его мысли, сказала:

— Да, бог часто дает силы слабым совершать то, что не всегда удается очень сильным. Но только ты должен обещать мне быть послушным.

— Хорошо, я дам тебе слово, я поклянусь всем святым на небе и на земле покориться всем твоим велениям. Но и ты должна обещать не выпускать из рук Заруи, чтобы с ней ничего не случилось!

— Несчастный юноша! Ты сомневаешься во мне, потому что не знаешь меня. Пока эти стены твердо стоят, пока я жива, никто не может похитить девушку из моих рук, а если бог исполнит мое желание, я сама ее поведу к алтарю и вручу тебе твою невесту!

Эти слова, произнесенные твердо и величественно, так подействовали на юного князя, такой радостью наполнили его сердце, что он со слезами радости на глазах упал к ее ногам.

— Ты заботливая мать, ты женщина, достойная стать царицей, ты существо, достойное поклонения, дай мне еще раз поцеловать твою руку.

— Только не забудь, что этот разговор, как исповедь, должен остаться тайной.

— Прикажи, что хочешь, прикажи пройти через огонь и воду, только не забудь своего обещания.

И, взяв ее нежную руку, князь покрывал ее слезами и поцелуями, пока княгиня не поднялась с места.

— Довольно, умей сдерживать свои чувства, — сказала она.

Князь тоже поднялся и уже у двери спросил:

— Мать-княгиня, могу ли я попросить еще об одной милости?

— Если ты хочешь попросить о встрече с Заруи, то это невозможно. Это будет только весной перед алтарем бога. — И подумав немного, добавила: — Князь Ашот, подожди немного, отдохни в соседней комнате, пока я напишу письмо католикосу. Он сейчас в ваших краях, и ты доставишь его.

— Как прикажешь, мать-княгиня.

— Дай бог тебе счастливого пути!

И княгиня исчезла в соседней комнате.

Скоро старая монахиня вынесла запечатанное письмо и вручила его князю.

Глава шестнадцатая Крепость Араманьяк

Наши два путника возвращались из монастыря так же молча, как и ехали туда, только старик, склонившись над мулом, наблюдал за молодым князем и видел, что лицо его прояснилось — не было больше той грусти и озабоченности, что раньше. Время от времени он гладил коня по шее, радостно смотрел по сторонам, словно и природа должна была улыбаться ему. Внезапно он обратился к старику:

— Отец, ваша мать-игуменья — необыкновенная женщина, я в жизни не встречал таких, как она.

— Да, князь, весь наш край: и армяне, и грузины, и греки — прославляют добродетель и мудрость нашей княгини. А мы, ее подданные, все до последнего, после господа бога, прости мой грех, поклоняемся ей, как богоматери.

Слова старика произвели на юного князя сильное впечатление. Не успели они доехать до Смбатавана, как, не сходя с коня, он велел своему отряду сесть на лошадей, передал старосте мешочек с золотом для крестьян и ласково простился с ним.

Отряд князя Ашота, вместо того чтобы ехать в Артаган, свернул на дорогу, ведущую в Карин[55], так как он слыхал, что от страха перед Бугой католикос собирался ехать в Карин, а оттуда в Грецию.

Князь надеялся нагнать его в Багаране[56] и передать ему письмо игуменьи.

Когда же он доехал до Багарана и отправился в цитадель к Ашоту Багратуни, то нашел его в большом огорчении. Князь Багратуни получил сразу два тяжелых известия — первое о смерти католикоса Иоанна, второе — приказ Буги его отцу-спарапету явиться к нему. Спарапет находился в Моксе.

Молодой Багратуни послал к отцу гонца с неприятными известиями и стал жаловаться гостю на трудные времена, особенно на сасунцев, опять в корне испортивших отношения с арабами, которые отец и он с таким трудом стали было налаживать. В то время, когда они надеялись хоть немного смягчить сердце этого чудовища Буги, те своими новыми дерзкими действиями испортили все.

— Ты не слышал о новых «геройствах» сасунцев?

— Нет. Есть что-нибудь новое?

— Отряд сасунцев спустился с гор, дошел до самого Двина и там почти на глазах у Буги повесил трех армянских нахараров: Мушега Вагевуни, Ваграма Труни и Ваграма Гнуни, обвиненных в том, что они предали князя Ашота и стали причиной падения крепости Нкан. Весь Двин, армяне и арабы, потрясенные этим зрелищем, прочитали на груди повешенных об их преступлениях и вынесенном на законном судилище приговоре, исполненном военачальником Овнаном из Хута.

Можешь представить себе молчаливое ликование армянского населения и одновременно страх и бешенство Буги. Сейчас же четыре крупных арабских полка были отправлены на розыски сасунского отряда со строгим приказом: во что бы то ни стало настигнуть и взять в плен. Эту весть мне привез мой гонец, а немного погодя гонец Буги привез приказ моему отцу спарапету: немедленно явиться к этому нечестивцу. Вот в каком мы сейчас состоянии. Да поможет нам бог, посмотрим, что нам готовит эта весна, какие еще бедствия нас ожидают…

Ашот Сюнийский, узнав о смерти католикоса, почал за лучшее вернуться в Сюник и, простившись с князем Багратуни, переправился через замерзший Ахурян в противоположную долину.

Не успели сюнийцы проехать несколько часов, как увидели у подножья Арагаца два отряда, стоявшие друг против друга. Небольшой отряд, занявший прочное местоположение, оказался армянским, а другой, судя по их белым покрывалам, был, несомненно, арабским.

Не колеблясь ни минуты, Ашот воскликнул: «На помощь нашим братьям!» — и отряд стремглав помчался за ним. Ашот скакал впереди, размахивая мечом. Армяне тронулись им навстречу. Как оказалось, отряд, действительно, был небольшим, около ста пятидесяти сасунцев и около тридцати всадников, людей знатных, храбрых и сильных. Трое всадников в стороне от остальных наблюдали за подъезжающими, это были хорошо знакомые нам Овнан, Гурген и Хосров. Когда Ашот подъехал к ним, его встретили очень приветливо, а Гурген сказал, что они решили уже выступить, но сейчас подождут, пока лошади приезжих братьев немного отдохнут. Ашот охотно согласился, и после недолгой дружеской беседы отряд выстроился. Конники, имея в середине пеших сасунцев, лавиной ринулись с холма на арабов. Враги — их было больше тысячи — встретили их радостными возгласами, уверенные в своей победе, но все их усилия оказались тщетными против небольшого пешего отряда, ощетинившегося копьями. С правого крыла на них бросался Гурген, нанося своим огромным мечом смертельные удары, а слева сюнийцы дрались, как львы, и их князь Ашот с криком: «Братцы-сюнийцы, смотрите не позорьтесь перед нашими братьями!» — наносил арабам удар за ударом.

Наконец армяне с радостью заметили, что арабский отряд обессилел и стал отступать. Тогда и они перестали его преследовать. У армян было только несколько человек битых и раненых, между тем как арабы потеряли около трехсот воинов. Возблагодарив бога, армянский отряд двинулся к Ахуряну.

Ашот хотел продолжать свой путь, но Гурген и Овнан убедили его присоединиться к ним, не потому только, что впереди его могла ждать опасность, а потому еще, что они решили составить полк мстителей, дабы защищать честь армянского народа и карать врагов и предателей. Эта цель стоила того, чтобы такой храбрый юноша, как Ашот, представлял в нем Сюнийскую область вместе с Тароном и Васпураканом. Сюнийский князь рассудил в уме, что до весны ему делать нечего, и охотно согласился на это. Отряд двинулся к Карсу, проехал Ахурян, представлявший собою надежный ледяной мост, и к ночи прибыл в Аргину.

Они провели приятный вечер, выделили аргинцам часть своей добычи и, расставив дозорных, спокойно заснули. Еще не рассвело, когда им донесли, что большое арабское войско двигалось к Карсу, чтобы перерезать им путь.

Тогда наши знакомцы решили по Артаганской дороге ехать к греческой границе, а если противник догонит их и осмелится напасть, разбить его и двигаться дальше.

Так через два дня пути они доехали до Артагана, но там неожиданное препятствие заставило их остановиться.

Гурген со своим передовым отрядом ехал впереди на расстоянии часа езды, когда внезапно греческий конный отряд окружил его и приказал разоружиться.

Для такого человека, как Гурген, этот приказ был невыполним, но он решил, что разумнее будет не прибавлять к арабским врагам еще греческих и стал уговаривать греческого начальника, говоря: «Мы ехали к императорской границе просить его защиты от преследования арабов, нам и в голову не приходит питать вражду к греческому народу и быть в тягость греческому государству».

Гурген добавил, что он и сам греческий князь, подданный императора, и даже по его милости владетель одной из греческих областей.

Но когда он увидел, что его слова приняли за трусость и греческие воины продолжают теснить и обезоруживать его людей, а их военачальник с мечом в руке бросается на него, — он крикнул:

— Вы хотите меча, вот вам, получите его! А ну, братья, с мечами на них!

Первой жертвой его меча стал сам начальник, и в несколько минут греческий отряд был рассеян. Греки бежали, оставя на поле боя более двадцати убитых.

Когда отряд во главе с Овнаном подоспел на помощь, Гурген уже допрашивал пленных. Выяснилась причина этого нападения. Один из князей Багратуни, Григор, по прозвищу Ишханик, владел по наследству крепостями Араманьяк и Ашхараберд на самой греческой границе.

Пользуясь этим, князь не платил податей ни императору, ни эмиру.

Военачальник каринских греческих войск решил положить конец этому беззаконию и осадил крепость Араманьяк. Его сторожевой отряд встретился с всадниками Гургена и был разбит ими. Спасшиеся бегством сейчас донесут греческим военачальникам о происшедшем, чем восстановят их против Гургена и Овнана.

Итак, небольшой армянский полк, взявший на себя роль справедливого мстителя, имел на правом крыле от себя греков, на левом — арабов. Четыре военачальника, число которых по сравнению с количеством воинов было велико, собственным примером воодушевляли воинов, готовых идти за ними в огонь и в воду. Они устроили совет, и Гурген вкратце рассказал о полученных им сведениях.

— Теперь я выскажу вам свое мнение, а вы решайте, ибо мы не можем терять времени. Возвращаться нам невозможно, надо идти вперед, сметая на пути все препятствия. Я хорошо знаю греков, так же как и ты, Овнан. Они большие мастера говорить и убегать, но воины нестойкие, в удачах глупы и заносчивы. Пока они сами не напали на нас, нападем мы и окружим их под крепостью Араманьяк. Тогда удача нам обеспечена.

— А какова численность греческого полка? — спросил Хосров. — Нам это надо бы знать.

— Судя по сведениям пленных, их немного — от трех до пяти тысяч. А если принять во внимание греческое хвастовство, то и трех тысяч не будет.

— А сколько войска у Ишханика? — снова спросил Хосров.

— Сто, ну самое большее двести человек, но отборные молодцы, я их знаю.

— Чего же мы ждем тогда? — воскликнул Ашот. — Едем, не теряя времени.

— А ты, Овнан, молчишь, — сказал Гурген.

— Накормим немного ребят и двинемся, — ответил Овнан и поднялся с места.

— В крепости Араманьяк этой ночью хорошенько поужинаем! — весело воскликнул Ашот, потирая руки.

— Молодец, парень! — рассмеялся Гурген и, обняв Ашота, привлек его к себе. — Бог тебя послал нашему маленькому войску на радость, посмотри, даже Овнан, и тот улыбается. Это великий дар. Вот какими должны быть наши княжичи! Ты всегда так весел и так храбр, не правда ли?

— Сюнийцы всегда храбры. А моя радость вот уже несколько месяцев как была омрачена. Дай бог долгой жизни и счастья тому ангелу, той женщине, которая вернула мне радость и вселила в сердце надежду. Выпьем за ее здоровье! — И взяв из рук телохранителя большую серебряную чашу, залпом выпил ее.

После этих слов наступило недолгое молчание. Овнан и Гурген посмотрели сначала на юношу, а потом вдаль, они оба подумали о собственных сердечных ранах. Один Хосров был спокоен и, закусив, поднял чашу.

— За эту женщину, — воскликнул он, — раз ты ее назвал ангелом.

— Ей богу, это ангел! Я в жизни не встречал такой женщины. Я видел ее только час, но по всей окрестности и стар и млад благословляет и восхваляет ее. Она мать всех несчастных, и, как говорил один старик, крестьяне ее называют богоматерью.

— Дай-ка, парень, сюда чашу, — сказал Гурген телохранителю, выполнявшему обязанность виночерпия. За здоровье этой женщины, этого бесподобного ангела, которая является матерью несчастных и приносит счастье молодым сердцам!

— За здоровье ангела, — сказал Овнан и по своему обыкновению выпил стакан воды.

— Пьешь воду? — опросил изумленно Ашот.

— Вот уже несколько лет как я пью только воду. Но пора двигаться. Вот ребята уже готовы, — сказал он и поднялся.

Не успел наш отряд проделать получасовой путь, как показался греческий полк численностью около тысячи человек. Громкий голос Гургена дал знать всем:

— Прославим бога, сыны Армении! Враг посылает к нам свои войска понемногу!

Овнан обратился к своим хутинцам:

— Сначала стрелы, потом копья и только в конце мечи! Смотрите же, храбрые сасунцы! Ни одной промахнувшейся стрелы и ни одного удара впустую!

И верно, когда враг подошел ближе, одни сасунские лучники ранили сто пятьдесят человек, и небольшой отряд, не дав грекам опомниться, напал на них. Излишне рассказывать, что делали Гурген, Овнан, Ашот и Хосров. Пот их мешался с вражеской кровью, снег покрылся трупами. Немного спустя, когда бой закончился, армяне подсчитали свои потери — убитых не оказалось, а раненых было только несколько человек. Они возблагодарили бога за удачу и продолжали продвигаться вперед, чтобы не дать врагу опомниться.

Когда греки добежали до своих и рассказали о поражении, воинов объял страх. Беглецы рассказывали, что силы армянского полка непобедимы, и каждый из них исполинского роста, цвет лица черный, как у сатаны, и что их не сто и не двести человек, а бесчисленное множество. Когда эти преувеличенные сведения дошли до самого военачальника и всего войска, ими овладело уныние.

Раздался приказ сняться с места и уйти по дороге в Карин. Греки отступили с такой поспешностью, что оставили у крепости Араманьяк очень много добычи. Армяне успели задержать еще несколько отставших греческих воинов, но Гурген велел освободить их.

Осажденные в крепости армяне не могли понять причины такого бегства и появления небольшого отряда и хотели было уже послать людей, чтобы узнать в чем дело, когда Гурген отправил одного из своих телохранителей к Ишханику с извещением обо всем, что произошло. Обрадованный Ишханик спустился вниз и пригласил в крепость всех своих храбрых соотечественников и освободителей.

Уже наступила ночь, когда под сводами крепости послышался лошадиный топот и шум сотен шагов.

Ашот радостно вскричал:

— Я вам сказал, что этой ночью мы гости князя Араманьяка?

— Кто этот юный князь? — спросил Ишханик.

— Это радость нашего небольшого воинства, — ответил Гурген.

— Если по результату судить о численности, то я в жизни не видел большего воинства, чем сегодня. О вашей радости я могу судить также.

— Это князь Ашот, сын Бабкена Сисакана. Храбрый, жизнерадостный и милый юноша. Не говорю о его внешности и красоте, но если ты хочешь, чтобы дела твои пошли хорошо, смотри ему в лицо.

— Выходит, что вы в лице этого юноши нашли не только радость, но и счастье.

— Слово счастье не идет к нынешней участи Армении. Но сегодня день удачи, оставим на завтра наши заботы и думы, а сейчас отдохнем и повеселимся.

Владелец крепости велел принести воды, гости помылись и привели себя в порядок. Залы осветились, в каминах запылал огонь, раздались музыка и пение гусанов[57], столы в изобилии покрылись всевозможными явствами, винами и отборными фруктами.

Ишханик то спускался вниз, словно не доверяя своей прислуге, то входил к воинам убедиться, хорошо ли их кормят, есть ли у них вино, готовы ли постели. И снова приказывал ничего не жалеть для этих храбрецов.

Когда все уселись за столы и Ишханик жестом руки пригласил всех угощаться, Гурген удержал его руку.

— Вахрич! — крикнул он. — Где же брат Овнан?

— Внизу, ужинает с сасунцами.

— Как я могу ужинать без него?

— Кто это? Пойду приведу, — сказал, вставая, Ишханик. Гурген вышел за ним и, увидев, что Овнан отнекивается, сказал:

— Овнан, из любви ко мне можешь поступиться сегодня покоем, — и взял его под руку.

— Перед твоей любовью не устоишь, как и перед силой твоей руки, — сказал Овнан. — Не пройдет и года, как тебя будет знать вся Армения.

— Я рад твоему предсказанию, а пока пойдем веселиться. Даже зимой бывают ясные дни, почему же не иметь их и нашим сердцам?

Итак, собравшись вокруг стола, все ели, пили и веселились. Овнан тоже казался веселым, на его грустном лице играла улыбка, а когда музыканты заиграли и певец запел песню, где повторялись слова:

Воспоминания прошедших лет, вернитесь,
Спящие розы, пришла весна, проснитесь,
Любовь и радость, хоть на миг улыбнитесь

— он закрыл глаза, ибо вспомнил, как двадцать семь лет тому назад чистый ангельский голос напевал эту песню в розовом саду. Неужели ушедшие дни могли бы вернуться, весна могла оживить мертвую розу, могли воскреснуть из мертвых любовь и радость?..

Вот о чем он думал, когда, закрыв глаза, притворился спящим. И был только один человек, кто следил за каждым его движением, ибо он один знал его тайну. Это был Хосров, который с каждой минутой все больше уважал его, видя его бескорыстие, беззаветную и самоотверженную преданность родине и презрение к славе.

Пир продолжался. Овнан кивнул Гургену и ушел к сасунцам отдохнуть. А Хосров, сидя за столом, беседовал с Ашотом Сюнийским, стараясь выведать у него тайну ангела, за здоровье которого так горячо и так охотно пили в тот вечер за скромной трапезой на снегу.

Глава семнадцатая Двадцать семь лет спустя

— Кто этот сасунский военачальник? Что в бою он храбр, в этом я убедился, но товарищей он просто замораживает своим присутствием. Если говорит, то почти насильно, смеется, словно гримасничает, вина в рот не берет. А музыка и пение его только усыпляют. Но надо признаться, что между ним и его горцами — большая разница. Его внешность, речь, рассуждения, осмотрительные поступки, наконец, каждое его движение говорят о том, что это большой человек. Я понимаю, что это человек дела и войны, но для пиров и развлечений он совсем не годится и хорошо, что сейчас ушел.

Так тихо беседовал с Хосровом Ашот.

— Ты правду сказал, этот человек не для развлечений, он человек дела. Но если бы он захотел, то мог бы стать рядом с нашими нахарарами и превзошел бы многих, ибо горцы так подчиняются ему и так любят его, что по одному его слову готовы умереть. Вот сейчас из Сасуна, ведь какая даль, а дошли до Двина, чтобы поймать и повесить трех преступников. Они презрели все опасности, эти сасунские парни, и вместе с ним пошли в незнакомые края в бурю, в снег и в мороз, чтобы только выполнить волю Овнана.

— А как понять то, что он велел повесить этих людей перед Двинскими воротами, неужели первого попавшегося дерева недостаточно было, чтобы повесить этих предателей?

— Большая разница — повесить перед глазами востикана армян-изменников, ставших орудием его беззаконий, или повесить где-нибудь в пустыне. Показать изменникам, что в этой кажущейся мертвой Армении есть суд, который бодрствует, судит, решает и карает.

— Зачем же тогда мне жаловался на это Ашот Багратуни?

— Ашот и его отец, спарапет — загадка и для меня. Чего они хотят и о чем думают, известно одному богу. Дороги у нас разные, и все же Овнан говорит, что нельзя судить человека по одному поступку, надо иметь в руках доказательство их виновности и тогда покарать. Вот почему, только заполучив в свои руки бумагу из дивана Буги о виновности трех преступников, он отдал под суд предателей Ашота Арцруни. Лучше расскажи мне, зачем ты в таком юном возрасте оставил свой Сюник и приехал сюда? Что тебя заставляет так разъезжать? Кто та женщина, которую ты сегодня так хвалил?

— Это игуменья женского монастыря.

— Ее зовут Васкануш.

— Откуда ты знаешь?

— Она из рода Багратуни.

— Ты с нею знаком?

— Да, знаю ее лучше многих.

— Имел я право так ее восхвалять?

— А как ты ее узнал?

— Как узнал? Я увидел женщину, которую все ее подчиненные возносят за ум и добродетель. Вся область Артануш и все окрестности чтят ее, как царицу. Но есть еще кое-что, о чем пока я не могу рассказать.

Хосрову только это и хотелось узнать, он замолчал и стал прислушиваться к разговору между Гургеном и Ишхаником.

— Эти греки большие наглецы, — говорил Гурген. — Воспользовавшись моим отсутствием, они захватили крепость Тортум, подаренную мне императором, заработанную моим трудом и моей кровью. Но бог мне дал руку, которая умеет ломать, и меч, который может разить. Глупцы, они очень скоро забыли Гургена!.. Завтра я буду в Тортуне.

— Когда и куда хочешь, я пойду с тобой! — отвечал Ишханик. — Но что-то мои конники, посланные вслед за греками, не возвращаются.

— Это значит, что греки побегут до Карина, тысяча греков, преследуемая двумястами армян. Ах, бедный армянский народ!.. Какое это проклятье — быть рабами и пленниками этих подлых трусов! Итак, завтра мы решим, что нам делать, — сказал Гурген и поднялся. Остальные последовали его примеру.

Предсказание Гургена оказалось правильным. Греки уходили по каринской дороге.

Только Ишханик узнал об этом и пошел сообщить Гургену, как пришел гонец с письмом из Артануша. Его просили о помощи. Разбойничьи арабские отряды неожиданно напали на окрестные села, причинили много бедствий и осадили Смбатаван.

В то время, когда Ишханик читал это письмо, в комнату вошли Овнан, Хосров и Ашот. О бегстве греков все уже знали.

Тогда Ишханик прочел вслух полученное из Артануша письмо и добавил:

— Вот, почтенные друзья, какое положение. Я не могу отказать в помощи соседней области, где все жители — армяне, и они обращаются ко мне не только как к армянину, но и как к Багратуни, ибо, как вам известно, Артануш с незапамятных времен является вотчиной князей Багратуни.

— Кто владетель области, и кем написано это письмо? — спросил Гурген.

— Вот подпись: «Васкануш Багратуни. Игуменья, артанушсксго монастыря божьей матери». Это двоюродная сестра спарапета, известная своей мудростью и добродетелью в Тайке и в окрестных армянских областях.

— Что же вы медлите? Едем! — вскочил с места Ашот.

— Молодец, Ашот! — сказал, смеясь, Гурген. — Эту женщину причисли к той, за здоровье которой ты вчера заставил нас пить.

— Это же она и есть! Не надо терять времени, едем, — повторил Ашот.

Во время этого разговора Хосров, не проронивший ни слова, следил за Овнаном, который при имени Васкануш только слегка вздрогнул, но продолжал так же спокойно стоять.

— Поедем тогда! — сказал, громко смеясь, Гурген. — Что скажешь, Овнан? Жалко парня, смотри уже вооружился и надевает шлем.

— Поедем, — сказал Овнан и вышел.

Не прошло и часа, как около четырехсот пеших и конных воинов, имея с собой двухдневный запас еды, выступили из крепости Араманьяк и спешно двинулась в Артануш.

Отдохнув ночь, на второй день наш храбрый отряд подоспел в Смбатаван как раз вовремя: арабы, сражаясь на земляном валу, вот-вот должны были ворваться в село, Но на этот раз героем отряда был не Гурген. Яростный бой начал Ашот, а Гурген, не спуская с него глаз, два раза спасал его от опасности. Арабы, оказавшись в окружении, были разбиты наголову, и только несколько человек спаслось от смерти. Они сумели выбраться из вражеского кольца и бежали по карской дороге.

Окрестности села покрылись трупами, и река Чорох несколько дней подряд уносила их в Черное море. Жители села пригласили своих избавителей переночевать у них. Овнан предложил отдать пострадавшим крестьянам военную добычу. Воины свято выполнили его волю, а бедняки, лишившиеся пищи и крова, ибо села их дымились от пожаров, сочли себя за богачей и отпраздновали свое освобождение.

Когда утром Ишханик сказал военачальникам, что им подобает навестить княгиню, Ашот промолчал, а Овнан решительно заявил:

— Вам, мне кажется, надо пойти, а мне нет надобности, тем более, что я тороплюсь в Сасун.

Не успел он кончить, как в комнату вошел знакомый нам староста Татос и, поздоровавшись, сказал:

— Князья, княгиня Васкануш идет к вам выразить свою благодарность.

Только он кончил, как в сопровождении пяти старых монахинь вошла и сама княгиня. Она поклонилась всем и села.

Овнану бежать было некуда. Хосров, стоя рядом, слышал, как громко билось его сердце и как это сильное тело трепетало вместе с каждым его ударом.

Интересно было и положение Ашота, который спрятался от княгини за спиной Гургена.

Княгиня ласково поблагодарила всех за храбрость и душевное благородство и попросила то же передать всем воинам, проявившим столько доброты и братских чувств к народу.

Она кончила следующими словами:

— Большой отрадой было видеть в такое тяжелое для армянского народа время богатырей, чья воинская храбрость равна их добродетели и бескорыстию.

Сказав это, княгиня встала и добавила:

— Надеюсь, господа военачальники, сегодня вечером вы почтите наш монастырь своим присутствием и поужинаете с нами.

Сделав несколько шагов, она остановилась перед Ашотом.

— Сильную защиту ты нашел, князь Ашот, чтобы скрыться от меня. Но твоя храбрость опять прославила тебя. Слухи о твоих подвигах дошли до меня и порадовали. Я довольна тобой. Не могу не признаться, что ты сдержал свое обещание.

Ашот смущенно пролепетал несколько слов, а княгиня, остановилась перед Овнаном и устремила свой ясный взгляд на его горящие глаза, которые словно угасли в минуту. Он с трудом держался на ногах.

— Военачальник Овнан, не узнаешь меня?

— Мне ли знать тебя, княгиня? — сдавленным голосом ответил Овнан.

— Я дочь Васака Багратуни, Васкануш. Вспомнил теперь, не так ли?

— Да, княгиня, — таким же голосом сказал Овнан.

— Сегодня вечером увидимся?

— Как прикажешь, княгиня.

— Очень хорошо, — и поклонившись князьям, игуменья вышла из комнаты. Все, кроме Овнана, последовали за ней. Она села на мула и поехала по монастырской дороге.

Тогда Гурген сказал Ашоту:

— Ты прав, сынок, это необыкновенная женщина и, верно, похожа на царицу. Столько величия в ее движениях, голосе и речах, что поневоле тебя охватывает благоговение.

— А ты еще смеялся надо мной…

— Ты прав, я даже не осмелился сесть в ее присутствии. — Гурген обратился к Хосрову. — Но ты обратил внимание на Овнана? Лев обратился в кроткого ягненка, даже глаза потеряли свой блеск. Мне показалось, что он болен.

— Да, видно он нездоров.

— Сколько лет может быть этой женщине?

— Полагаю, что лет сорок пять.

— А выглядит много моложе. Монастырская жизнь: молится, ест, пьет, спокойна, бездетна.

— Нельзя судить так поспешно, Гурген, это легкомыслие. Кто может знать жизнь человека, какие тайны кроются в его прошлом. Княжна Багратуни — красивая, умная девушка. Что привело ее сюда, с берегов Евфрата на берег Чороха? Человеческое сердце, говорят, подобно морским глубинам. Мы смеемся, поем, шутим, едим, пьем, а толпа, которая не видит ран нашего сердца и не может читать на нашем лице, завидует нам. Зачем далеко ходить. Тот, кто видит тебя, божьей милостью умного, здорового, красивого, храброго князя царского происхождения, может только сказать: «Вот самый счастливый в мире человек». Но я, не будучи мудрым Соломоном, вижу, что какой-то червь подтачивает твое сердце, вижу на твоем ясном челе заботу, облако, бросающее тень на твою жизнь. Как же оказать, что Гурген счастлив? Так и ты — знай, что эта женщина в черном была создана для виссона и багряницы…

— Ты прав, Хосров, ты умнее меня.

— Боже упаси, я просто опытнее тебя, потому что гораздо старше и всегда старался извлечь пользу из виденного.

К счастью для Гургена, он остался недоволен пророчеством Хосрова, хотя проникся уважением к его прозорливости. Вошел Ишханик, который как родственник ездил провожать княгиню.

— Итак, волей-неволей мы и эту ночь должны здесь провести, раз даже военачальник Овнан обещал княгине быть у нее. Завтра мы вернемся в Араманьяк, а оттуда вместе поедем в Тортум.

— Очень хорошо, — сказал Гурген, — хотел бы я знать, что это за человек, занявший мою крепость?

— Какой-то негодный греческий князь. Я несколько раз предупреждал греческого спарапета, что захват Тортума — беззаконие, что Гурген Арцруни в императорских войсках — лицо известное, но он прерывал меня и говорил, что выполнит мою просьбу и прикажет не занимать крепости в течение года. Если же через год, мол, Гурген не приедет, то и не пытайся просить, кто знает, что с ним и каким опасностям подвергся он из-за своего дерзкого нрава. Но не прошло и года, как отношения у меня с греками стали враждебными, и они напали на Араманьяк. Слыхал я, что они захватили и Тортум. Что поделаешь, сынок?.. Мы несчастный народ, каждый считает своим правом разорять нас. А мы, растерянные и отчаявшиеся, бросаем собаке кусок, чтобы спасти другой. Я это вижу со дня своего рождения, и горе тем, кто придет после нас.

— Нет, Ишханик, этого не будет, лучше уйти из этого мира бездетным, чем уготовить нашим детям такую же судьбу.

В тот же вечер в одном из покоев монастырского подворья состоялся ужин, на котором ненадолго показалась и княгиня, оставив вместо себя монастырского священника.

Когда же после ужина гости собрались вернуться в Смбатаван, в комнату снова вошла княгиня и, пожелав всем доброго пути, обратилась к Овнану:

— Тебе и твоим сасунцам я не могу пожелать счастливого пути и хочу, чтобы вы погостили у меня еще несколько дней, ибо, возможно, эти нечестивцы-арабы скоро вернутся, чтобы отомстить за свое поражение. А так как я ваша соотечественница по Тарону, то надеюсь, не откажете мне в этой просьбе.

Овнан, который давно оправился от смущения, спокойно, с глубоким покорством ответил:

— Твое желание и просьба, княгиня, для нас священны, и мы сочтем себя счастливыми, если придется даже с опасностью для жизни послужить тебе и твоим близким. Это не только мое желание, но и всех сасунцев.

Эти слова были произнесены так просто, что ни в ком не могли возбудить подозрения, и даже Хосров не усомнился бы, если бы не слышал рассказа княгини Рипсимэ.

Утром княжеская конница рассталась с сасунцами, и Гурген, взяв слово с Овнана, что тот приедет к нему в Тортум, уехал вместе с остальными.

Овнан остался один со своими думами, терзавшими его в течение двадцати семи долгих лет.

Он увидел ее, и не только увидел, но и говорил с нею. Но для той любви, где не было и тени вины или лжи, для любви, которую огонь страданий очистил от всего земного, где все материальное исчезло, осталось одно духовное, и это свидание и эти слова были не те. Сколь многое хотел рассказать ей Овнан и узнать от нее… Двадцать семь бесконечных лет прошло перед его глазами.

Он вспомнил ночи, когда умолкали людские голоса, прекращался шум и он оставался один со своими думами. Вспомнил, как после двухлетнего заточения он скитался на чужбине и, закрывая на ночь дверь своей холодной, как могила, комнаты, охватив горячую голову руками, шептал только два слова: «боже» и «Васкануш»…

В его ушах сейчас снова зазвучал пророческий голос, сказавший тогда в подземном храме: «Настанет день, и, возможно, что он недалек, когда вы вновь увидитесь и ты снова омоешь слезами ее ноги…» Где же этот час, эти минуты, и на что тогда Овнану жизнь, которая была для него только страданием вот уже столько лет.

Вот о чем он думал, и мгновенья казались ему часами, когда вошел отец Татос и сказал негромко:

— Военачальник Овнан, мать-княгиня желает тебя видеть.

Старик был для него вестником рая. Овнан вскочил с места и поспешил в монастырь. Его ввели в комнату, где виделись недавно Васкануш и Ашот Сюнийский и где вместе с другими Овнан в первый раз увидел княгиню. Сердце его билось так, что готово было выпрыгнуть, и он прикладывал руку к нему, словно стараясь удержать, когда открылась потайная дверь и показалась Васкануш.

Медленно пройдя вперед, она протянула ему руку и произнесла: Овнан… Горец бросился к ней и, упав на колени, взял эту нежную, прекрасную руку, прижал ее к устам и разрыдался, омывая ее слезами.

Так он оставался долго, пока княгиня не произнесла: «Довольно, Овнан». Овнан поднял голову и прошептал: «О моя госпожа, если бы мне умереть сейчас»…

Глава восемнадцатая Последнее свидание

Неизвестно, сколько времени оставались они в таком положении, как Овнан внезапно почувствовал, что Васкануш покачнулась. Заметив, что она падает, он подхватил ее, как ребенка, и усадил на диван.

Ужас охватил его, когда он увидел мертвенную бледность, покрывшую ее лицо, побелевшие губы и закатившиеся глаза.

— «О господи, — шептал Овнан, — вот как ты услыхал мою просьбу, как наказал меня. Я для себя просил смерти».

Закаленный воин, знавший только войну и кровь, Овнан не имел понятия об обмороках, он знал только жизнь и смерть, а состояния между ними не представлял себе. Он раскрыл окно, распустил дрожащей рукой завязки на ее девственном теле. Он хотел дать ей воды, но губы ее были плотно сжаты, и холодная вода пролилась на белоснежное тело. Легкое содрогание дало знать Овнану, что жизнь билась в ней. Он стал растирать ей руки и ноги, обвевать ей лицо и грудь. Но вот она задышала, губы ее разомкнулись, и глаза раскрылись. «Боже, боже, что это за благодать…» — прошептал Овнан. Васкануш глубоко вздохнула и села. «Где я?» — спросила она, — «Здесь, моя госпожа».

— Овнан, побудь здесь, не уходи… О, каким долгим было одиночество, — сказала она и вновь потеряла сознание. Он опять стал растирать ей руки и обвевать лицо, когда, наконец, с радостью увидел, как его госпожа выпрямилась и села. Краски вернулись к ней, она поправила свою рясу и рукой указала Овнану, чтобы он закрыл окно и дал ей воды. Буря прошла, княгиня сидела на диване, а Овнан, чувствуя себя виноватым, стоял на коленях, боясь, чтобы снова не повторилось то же самое.

— Подойди ко мне, Овнан, — произнесла, наконец, Васкануш. В ее слабом голосе слышались повелительные нотки. Но бедный горец, словно ослепленный ярким солнцем, для которого мир много лет казался мраком, не решался смотреть на нее. Он робко приблизился к ней и опустился на колени.

— Рассказывай же, Овнан… сколько лет уже, как мы расстались… Что ты делал все это время? Тебе не о чем мне рассказать?

— О чем рассказывать, моя госпожа…. Прошло двадцать семь лет, я многое пережил за это время. Какими краткими были те бесценные дни и бесконечными эти годы! Я каюсь в своей вине, я совершил великое преступление. Несчастное, жалкое существо, я осмелился поднять глаза на такого ангела, как ты. Но можно ли было видеть тебя, знать тебя и не любить? Мое бедное сердце говорило мне: «Бога видеть не дано человеку, но любить его каждому человеку, каждому сердцу и каждому уму — это божественная заповедь. Если ты видишь божью благодать в этом высшем существе, если можешь удержаться, — не люби, но так как ты не в силах, — люби и люби безнадежно», Я был доволен своей судьбой, когда безмолвно поклонялся тебе, был доволен тогда, когда уходил из дворца Багратуни, по одному звуку твоего голоса выполняя твой приказ, слыша только одно слово из твоих уст «Овнан», видя тебя хотя бы издалека, заметив тень твоей одежды… Я поднимался на вершины своих гор и часами, в одиночестве, жил этими воспоминаниями. Я чувствовал себя на небе, и мне казалось, что я самый счастливый из смертных. Но мое дерзновение, то, что я вознесся в мечтах, оказалось неугодным богу, и он покарал меня. Я был достоин этого наказания, но когда я думал о том, что и ты, мой бесподобный ангел, страдаешь, ты, созданная быть царицей, носить багряницу и виссон, находишься в заточении за мои прегрешения, — вот чего я не мог простить себе. Я не осмеливался показаться тебе на глаза и просить прощения.

— Ты знал, Овнан, где я?

— Первые десять лет не знал. Два года я, как бродяга, скитался по всей Армении, не решаясь назвать тебя, ожидая ответа только от судьбы. Наконец, отчаявшись, я уехал в Грецию, был там солдатом, но не смог жить без родной земли и вернулся в Тарон. Наши горцы заставили меня взять на себя некоторые обязательства, и я решил покончить с бесполезной жизнью. Я отправился к князю Багарату по делам сасунцев. Там случайно я и узнал, моя госпожа, что ты находишься в Артанушском монастыре.

— И ты не подумал хоть раз придти сюда?

— Должен признаться, что я каждый год приходил сюда и на противоположном берегу Чороха, прячась в кустах, как и подобало такому преступнику, как я, ждал твоего появления. И когда я видел тебя прогуливающейся в одиночестве, я коленопреклоненно просил бога, чтобы он дал счастье моей госпоже. Я мечтал услышать твой голос, но шум Чороха заглушал все звуки. Довольный и счастливый встречей, я возвращался к себе в Сасун. Только этим летом я не смог побывать здесь.

— Встань, Овнан, садись рядом и выслушай меня.

— Прости, моя госпожа, в таком положении я самый счастливый человек на свете, и если бы, погрузясь в вечность, я так и остался бы пребывать у твоих ног, она стала бы для меня раем.

— Я приказываю тебе, Овнан, и ты не покоряешься? — ласково сказала Васкануш и, взяв его за руку, усадила рядом. — Я не хочу, чтобы ты считал свою любовь ко мне преступлением. Я не хочу, чтобы ты ставил глупые человеческие законы выше божеских. Я тебя любила, люблю и всегда буду любить. Я горжусь тобой. Все, что ты делал, особенно за последнее время, мне известно. Я не знала только о том, что ты приходил сюда, чтобы меня видеть. Я могла бы быть счастлива с тобой в моем одиночестве, но бог захотел только последнего, потому что люди осмелились исковеркать его законы. Родители приносят в жертву обычаям и высокомерию своих детей и свою родительскую любовь.

Наша знать, которая смотрит с презрением с высоты своего величия на простого человека, считая, что он создан для выполнения ее прихотей, потому и наказана и влачит жалкое существование в цепях рабства. Есть ли нахарарский род, который не имел бы близких в Багдаде? Что сделали наши нахарары для спасения своей родины от разорения и унижения?

Двери этого монастыря, который ты называешь тюрьмой, потом для меня открылись, и я легко могла бы вернуться к былой роскоши. Но я не захотела. Не захотела потому, что знала: Овнан любит меня, и я его люблю, не захотела, потому что знала — по возвращении меня выдали бы замуж за человека бессердечного, не знающего любви и погрязшего в разврате, ибо среди нахараров очень редки благородные чувства и добродетель. Арабы у их ворот, а они, опьяненные вином и оглушенные сладострастной музыкой, не слышат, кто идет. Я вижу и сейчас, что грозит восточной и северной Армении, а они дремлют, ничего не понимая.

Да, Овнан, я не захотела вернуться в этот мир и предпочла провести остаток своих дней в этом монастыре наедине с богом, стараясь быть полезной народу по мере своих слабых сил. Я не могла стать соучастницей беззакония и притеснения. Я предпочла, как и ты, любить безнадежно, не снижать любовь до материального и пройти эту короткую жизнь для того, чтобы в другой, вечной жизни быть вместе.

Васкануш говорила, положив свою нежную руку на сильную, мужественную руку Овнана. Любовь придавала особый блеск ее прекрасному лицу.

Овнан, опустив голову, еле решался взглянуть на женщину, очаровавшую его с первого дня и с которой он ничего в мире не мог бы сравнить. От одного взгляда ее глаз он трепетал, как ребенок.

Васкануш встала и, посмотрев на Овнана, поняла, что он принял это как знак прощания. Она сказала смеясь:

— Нет, Овнан, еще не время уходить. Сегодня мы вместе поужинаем. Отказавшись от всех мирских радостей, хочу один раз вкусить это удовольствие. Египетские пустынники ели два финика и кусок хлеба и называли эту трапезу любовью.

Говоря это, она взяла Овнана за руку и через потайную дверь повела его в маленькую комнату, где был накрыт непритязательный стол и стояло два стула. Княгиня села. Овнан последовал ее примеру, но сидел, как на шипах, покорный каждому ее взгляду.

Васкануш налила вина и, посмотрев на Овнана, со словами «за наш вечный брак» пригубила и протянула ему чашу. Овнан выпил вино до последней капли. Васкануш, смотревшая на него, спросила:

— Сколько времени, Овнан, ты не пил вина?

— Двадцать семь лет, моя госпожа. Мои лишения были ничем, когда я вспоминал тебя, зная, что ты, княжна Багратуни, выросшая в золоченых палатах, из-за меня заточена в монастырь. Я, простой горец, с детства привыкший к лишениям, для меня вино и вода были равны, тем более, что я поставил себе целью там, в раю, пить небесное вино. Но чашу райского вина бог дал мне вкусить еще сегодня, преклоняюсь перед его милостями и его ангелом. Откуда ты, моя госпожа, знаешь, что я не пил вина?

— Я это знала и раньше, а вчера, когда ты ужинал с князьями, я в эту дверь наблюдала за каждым твоим движением.

Хотя вина было выпито всего одна чаша, но, получив ее из рук Васкануш, которая пригубила из чаши, Овнан стал смелее. Лоб его прояснился, глаза обрели природный блеск, в них, вместо обычного огня, сияла нежность. Женское очарование смягчило его, превратив льва в ягненка. Овнан смеялся от всего сердца, горечь которого была омыта обильными слезами.

Ужин длился долго. Влюбленные рассказали друг другу о пережитом за эти годы, о своих чувствах, иногда смеясь, иногда плача, до тех пор, пока Васкануш не поднялась. Пора было расстаться.

Когда они вошли в первую комнату, Васкануш спросила:

— Доволен ли ты, Овнан, моим гостеприимством?

— Безмерно, моя госпожа.

— Хочу, чтобы радость сегодняшнего дня сохранилась до следующей встречи здесь или там, — княгиня указала пальцем на землю и небо.

— Ты знаешь, моя госпожа, что значат для меня твое слово и один твой намек?

— Да не покинет тебя господь, мой любимый Овнан.

И протянула ему руку. Овнан опустился на колено и покрыл поцелуями дорогую руку, а княгиня наклонилась и, взяв обеими руками его голову, запечатлела на его лбу поцелуй.

Оставив Овнана, она пошла к двери маленькой комнаты и сказала на пороге:

— Завтра на рассвете ты увидишь меня в последний раз на монастырской стене, — и закрыла за собой дверь.

Овнан поднялся, вытер слезы счастья, взял оружие и вышел, боясь, чтобы кто-нибудь не прочел на его лице безмерной радости. Он также радостно дошел до Смбатавана, и все видели, как разгладились морщины на его челе.

Излишне рассказывать, что, когда Васкануш на следующее утро поднялась на монастырскую стену, она увидела на противоположном берегу Чороха колено преклоненного человека, который, заметив ее, простер к ней руки.

В тот же вечер матери-игуменье доложили, что и следа арабов не осталось в окрестностях Карса. На следующее утро староста Татос от имени княгини поблагодарил Овнана и сасунцев.

Отряд выступил из Артануша. Благодарный народ далеко провожал его, благословляя за оказанную помощь.

А Овнан со своими сасунцами бодро и беспрепятственно дошел до Тортума, где их ждало широкое гостеприимство князя Гургена.

Глава девятнадцатая Тортум

Хотя снег еще лежал кругом и начинал таять только в горных областях Армении, в Тортуме уже пахло весной. Гурген спускался с гор как всегда впереди своего отряда, но ни зелень холмов и полей, ни цветущие деревья не радовали его сердца. Грустные воспоминания об Эхинэ, с которой он мечтал поселиться здесь, омрачали его душу.

Гурген был возмущен беззаконием греческих князей, которые, воспользовавшись его отсутствием, завладели крепостью Тортум, презрев даже приказ императора. Полный гнева, он долго гнал своего Цолака, пока Ишханик Багратуни не нагнал его и не крикнул:

— Князь Гурген! Князь Гурген! Ты же убьешь коней! Немного медленнее!

— Ты прав, Ишханик, — сказал Гурген, — но осталось недолго, а я хочу как можно скорей въехать я крепость.

— Одному въезжать очень опасно, вряд ли греческий князь живет там только с двумя слугами.

— Сколько человек может быть у этого разбойника?

— Кто знает, у него должно быть, по крайней мере, сорок вооруженных слуг.

— Неужели меня одного не хватит, чтобы сбросить этих неженок со стены?

— Зачем же браться за такое опасное дело, если можно добиться успеха благоразумием? Возьми с собой хотя бы человек десять отборных воинов.

— Десять человек это много против сорока. Я возьму самое большее четырех человек. Греков я знаю лучше тебя, Ишханик. Они хитрее сатаны, им достаточно издали увидеть десять вооруженных армян, чтобы запереть ворота и подготовиться к бою. Мне бы только вступить в замок, внушить им доверие — я ведь знаю греческий язык, там нетрудно будет завладеть и крепостью. Тебя тут знают, ты лучше не показывайся, мне достаточно Ашота, Хосрова и Вахрича, а вы подъедете через полчаса.

Ишханик не совсем был с ним согласен, но противоречить Гургену было невозможно, и он замолчал. Четверо всадников проехало вперед по извилистым горным тропинкам.

Скоро, как гигантская скала, отколовшаяся от горы, и оползшая в долину, в грозном величии предстал перед ними Тортум. Крепость, окруженная рекой, была обведена высокой стеной, так же как и цитадель. Гурген и его спутники направились к главным воротам. Стражи, увидев только четырех всадников, впустили их в крепость, тем более, что Гурген на греческом языке приветливо спросил, в замке ли князь Теофилос, как он устроился и доволен ли своим пребыванием.

Так, весело разговаривая со слугами, доехал он до цитадели и так же, смеясь, поручил стражам хорошо накормить коней, если они не хотят ссориться с каринским военачальником, который послал его сюда.

Когда наши три друга вошли в зал нижнего этажа, Гурген устроился у окна, чтобы видеть появление армянского отряда, а Вахрич, как ему было приказано, стал у дверей. Скоро с важным, театральным видом показался в дверях греческий князь, окруженный свитой в десять человек.

Он любезно поздоровался с гостем. Гурген ответил ему в византийской манере, так же ломаясь и любезничай, и завел разговор о Константинополе, стараясь выиграть время. Греческий князь, заметив, что он то и дело смотрит в окно, сказал:

— Князь, вид из этого окна, очевидно, очень нравится тебе.

— Да, — ответил Гурген и, заметив передовых из армянского отряда, сразу же переменил тон и обращение:

— Этот вид и эта крепость — все мое, и я удивляюсь: кто тебе позволил завладеть этим.

— Эта крепость принадлежала одному армянину, погибшему в войне с арабами, а занял ее я по высочайшему повелению.

— Этот армянин я, а если ты человек грамотный, то вот тебе приказ.

— Это очень старый приказ, — сказал грек, пренебрежительно посмотрев на бумагу. — Если бы ты привез от каринского военачальника не приказ, а просто бумажку, она имела бы больше значения.

— Если ты не хочешь подчиниться императору, то я знаю, как надо усмирять мятежников.

— Ты осмеливаешься грозить мне в моем собственном доме? Разве ты не понимаешь, глупый армянин, что ты в моих руках? Достаточно одного моего намека, чтобы тебя и твоих спутников связали и сбросили со стены.

— Ты не знаешь ни меня ни моих спутников и говоришь, как ребенок. Боюсь, как бы тебе потом не раскаяться.

Не успел Гурген кончить, как вбежавшие слуги сообщили, что около двухсот армян напало на крепость и с криками требуют своих товарищей.

Тогда греческий князь поднялся и спросил, хорошо ли заперты ворота. Получив удовлетворительный ответ, он, высокомерно посмеиваясь, обратился к Гургену:

— Вы изменнически идете на нас, не понимая, что уже попали в западню. Если хотите спасти свою жизнь, бросьте оружие и сдайтесь.

Гурген спокойно встал и обнажил свой огромный мечи.

— Если кто-нибудь должен сдаться, то не мы, а вы, негодные скоты! — воскликнул он и, подняв левой рукой грека, легко, как ребенка, швырнул наземь и наступил на него ногой. — Пусть теперь кто-нибудь осмелится освободить тебя.

Хосров и Ашот стояли тут же с обнаженными мечами. Греческие стражи, тоже обнажив мечи, замерли у дверей и не знали, что им делать. А Теофилос, лежа под ногой Гургена, кричал жалким сдавленным голосом:

— Освободите меня, освободите!

— Если сделаете хоть один шаг, — сказал грозно Гурген, — я раздавлю вашего князя, как червяка, и даже трупа его не выдам таким негодяям, как вы, будь вас и в десять раз больше.

Зал был довольно просторным. В одной стороне с обнаженными мечами стояло человек двенадцать греческих стражей, в другой — Гурген со своими двумя друзьями и Вахричем.

Теофилос, лежа ничком под ногой исполина, еле дышал. Лицо его посинело, жилы на висках вздулись.

— Умираю! Умираю! Спасите! — кричал он.

— Если хочешь спастись, прикажи своим людям бросить оружие и выйти.

— Стражи, выйдите вон!

— Коварный грек, прибавь: «бросьте оружие».

В это время один из стражей осмелел и неожиданно напал с обнаженным мечом на Гургена. Но от Гургена ничего не ускользало, и он так его ударил ногой, что несчастный с мечом в руке подпрыгнул вверх, завертелся в воздухе и упал, как труп. А Теофилос сдавленным голосом закричал:

— Бросьте оружие и выходите… Умираю!..

Стражи бросили мечи, вышли и столпились за дверью.

— Вахрич, собери мечи, а этого дурня вытащи за ноги и отдай товарищам, — приказал Гурген, снимая ногу с Теофилоса, который все повторял:

— Умираю… умираю…

— Не умирай, ты нам еще нужен, а если хочешь жить, прикажи открыть крепостные ворота, тогда все обойдется без капли крови.

— Это невозможно, ох, умираю… Убейте меня, но такого приказа я не дам. — Гурген снова наступил на него. Грек не издал ни звука, попытался терпеть, но когда у него затрещали кости, опять застонал:

— Ох, ох, безжалостный зверь, убил меня…

— В твоих руках и свобода и жизнь, — говорил Гурген, нажимая все сильнее.

— Откройте, откройте ворота! Пусть эти собаки войдут! — воскликнул сдавленным голосом грек.

Стражи побежали открывать, и через несколько минут Ишханик с отрядом в двести всадников ворвался в крепость. Увидев распростертого на полу Теофилоса у ног Гургена с кровавой пеной у рта, почти без чувств, груду мечей, брошенных в углу под охраной Вахрича, и Хосрова с Ашотом, пересмеивающихся между собой, Ишханик воскликнул:

— Что это значит? Что тут происходит?

— А это вот что значит, — ответил Гурген. — Мы издалека вообразили, что крепостью владеют разбойники, а приехали и увидели, что это человекоподобные обезьяны, и так как они вдобавок не признают приказа императора, мы решили таких животных не брать, а раздавить ногой. Он грозился связать нас и сбросить со скалы, теперь мы должны решить, как поступить с этим негодяем. У нас есть еще время, и мы подумаем. Вахрич, побудь с князем Теофилосом, дай ему воды и позаботься о нем, чтобы он не испустил дух. Словом, постарайся, чтобы он не околел, пока мы решим, что с ним делать.

Гурген вложил меч в ножны и с князьями обошел покои. Все оставалось в таком же виде, как оставил Гурген, кроме маленькой комнаты, где временно устроился грек в ожидании приезда своей семьи.

— Очевидно, этому замку не суждено видеть семьи, — сказал Гурген с горькой усмешкой.

А Вахрич в это время занялся пленником. Паясничая, он то давал пить, то растирал ему грудь и, утешая несчастного, не умолкая, тараторил на греческом языке.

— Я по опыту знаю силу этого человека, о великий князь. Не то, что такую обезьяну, как ты, но и медведя он может сбросить наземь, как яблоко. Он был еще мальчиком, когда превратил меня в мягкую вату, а теперь, когда он стал взрослым мужчиной, представляю, каково пришлось тебе. Поднять на такого благородного князя, еще греческого, даже не руку, а ногу — очень непристойно. Но что поделаешь, надо терпеть. Ах, мой греческий князь, мой христианский князь, если бы была тут моя старуха-лекарка, она своими колдовскими снадобьями живо поставила бы тебя на ноги. Ты вскочил бы с места, как одержимый. Не беда, конечно, если и умрешь, мы тебя тогда возьмем за руки и за ноги и торжественно бросим в Тортум, оттуда ты поплывешь в Чорох и попадешь в Черное море. Так, братец ты мой, несколько дней тому назад мы переправили много белых и черных арабов. Ты с ними доплывешь до Константинополя и расскажешь, что Гурген Апупелч Арцруни…

Тут громкий хохот прервал его трагическую речь, и он с удивлением увидел Гургена, Ишханика, Хосрова и Ашота, которые давно уже слушали его утешения и, не выдержав, расхохотались. Бедный Теофилос, продолжая стонать, еле дышал.

— Что это? — сказал Гурген. — Я тебе поручил этого беднягу, чтобы ты лечил или оплакивал его?

— Я сделал все, что мог, господин мой, а сейчас утешаю его. Ибо утешение, говорят, лучшее лекарство. Но нога у тебя тяжелая, я знаю, у этого человека внутри все, должно быть, перемешалось, он потерял много крови. Смотри, вот и платок весь в крови, это нехороший признак, очень жаль, если завтра утром придется бросить его труп в Тортум…

— Довольно, слышали. Пойди лучше распорядись, чтобы нас накормили, а из княжеских слуг приставь к нему кого-нибудь порасторопнее. Да смотри в оба, чтобы эти негодяи не подсыпали нам яду в ужин…

— Очень благодарен тебе, господин мой. — В таких вещах я понимаю лучше, чем в уходе за больными, — сказал Вахрич и вышел из комнаты.

— Этот негодник не знает, что такое жалость, — заметил Гурген.

— Разница в том, — шутя ответил Хосров, — что жалость Гургена проявляется только тогда, когда человек уже при последнем издыхании.

— Богу известно, что не в моих привычках проливать человеческую кровь, но быть воином — это такое проклятое ремесло, и мы живем в такое ужасное время, что невозможно питать настоящую жалость. Что это за время, братья мои! Как подумаю, ужас охватывает меня. Разбой, клятвоотступничество, предательство, неблагодарность, измена внутри страны и вне ее. Господи, помилуй Армению, помоги нашему несчастному на роду!..

— Несчастье в том, — сказал Хосров, — что ниоткуда не видно и проблеска надежды.

— Бедный Овнан, вся его надежда была на католикоса, он еще прошлой зимой ездил к нему просить, чтобы тот стал во главе народа, вооружил его…

— Я был на совете князей, когда Овнан сделал это предложение, а его в угоду князю Ктричу Гардманскому бросили в темницу, — сказал Ашот.

— Все они ничего не стоят — ни католикос, ни князья, ни нахарары… В этой огромной Армении бог создал только одного Овнана и того посадил на вершину Сасуна…

— Верно, — сказал Хосров.

— Чем ты хуже него? — сказал Гургену Ишханик. — У него силы твоей нет.

— Я прислушиваюсь к голосу сердца, а он подчиняется разуму. Я буду говорить о себе. Что греха таить, когда я узнал, что Васпуракан и князья Арцруни в опасности, я был свободен и решил пойти им на помощь. Кровь клокотала у меня в жилах, я жаждал войны, сердце мое кипело, когда я слышал о бедствиях, причиняемых нечестивцами-арабами нашему бедному народу. Но все же я не тронулся из Багреванда. Вечером я решал ехать, а утром, когда вспоминал о несправедливостях, мне учиненных, остывал и не двигался с места. А Овнан, твердо зная, что армянские нахарары тщеславные, негодные, развратные люди и что горы его беззащитны, — все же со своим отрядом пошел на выручку Арцруни. Я верю, что если бы он вовремя подоспел, в Васпуракане не создалось бы такого положения, и Ашот не был бы предан, ибо Овнан, несомненно, узнал бы об измене и, как молнией, поразил бы изменников. Вот, Ишханик, разница между мной и Овнаном. А я, как ты, как Хосров, как Ашот, думаю о развлечениях, о покое, о мести, о своем нахарарском имени. Овнан же думает только о судьбе народа, мечтает о помощи, о выходе из бедственного положения своей родины. Однажды я его встретил, когда он один-одинешенек шел к духовной главе народа — католикосу.

— Посмотрим, теперь кого изберут католикосом, — сказал Ашот.

— Что? Разве католикос скончался?

— Да, скончался.

— Ну и слава богу, — сказал Гурген. — Кто знает, может быть, случайно выберут кого-нибудь достойнее его.

— Продолжай лучше, что ты хотел сказать, — заметил Хосров.

— Что тут продолжать, это всем известно. Я хотел сказать, что этот простой горец выше всех горожан, азатов, князей, нахараров и католикосов.

— Верно, я тоже так считаю, — добавил Хосров.

— Я пригласил его сюда, но для такого сурового человека, как Овнан, нет ничего приятного в мире: ни яств, ни ароматных вин, ни музыки, ни охоты… Он равнодушен ко всем радостям жизни.

— Ошибаешься, Гурген, — сказал Хосров. — Ты можешь сказать, что Овнан не ощутил никакой радости, когда повесили трех предателей? Он столько сделал для этой минуты!

— Когда эти предателя у виселицы ждали своей участи, а мы безразлично наблюдали, я видел, как этот человек, весь дрожа, о чем-то думал. Это он насильно привез к нам игумена Кохпского монастыря… Он говорил, что обязан позаботиться о духовных потребностях осужденных, а в последнюю минуту сказал им, что они могут передать через монаха свои последние пожелания.

Когда Мушег снял с пальца кольцо и вместе с золотом передал монаху для передачи жене и детям, я видел, как Овнан отвернулся, чтобы скрыть слезы. И хотя я сейчас сказал, что он подчиняется только разуму, но в нем часто говорит и сердце. Я тогда, помню, подошел и сказал ему. «Овнан, если ты их так жалеешь, в твоей же власти отпустить их». Знаете что он мне ответил? «Гурген, ты как ребенок, я ничего не в силах изменить, я выполню приговор суда. Мне жаль этих людей за то, что они заслужили смерть, но гораздо больше жаль их вдов и детей. Если те, кому дано хоть малейшее право, не будут следить за правосудием, они будут отвечать перед богом». Я был изумлен этим и разрешил ему привести в исполнение приговор.

Беседа князей была прервана приходом Вахрича, который пригласил их ужинать.

Этой ночью они отдохнули, а наутро выехали на прогулку. Область Тортум хоть и небольшая, но очень красивая. Множество мелких и крупных речушек омывает ее и, то падая с невысоких холмов, то сбегая по трещинам грозных скал, течет в реку Тортум. Вокруг густые сосновые и кедровые леса, заросшие кустарником ущелья. Грозные скалы, сады и луга ласкали глаз.

Наконец Гурген и его спутники доехали до места, где река образует прекрасное озеро, а дальше с огромным шумом падает, пенясь, с высокой скалы, рассыпая вокруг водяную пыль.

У водопада находился прекрасный летний замок, похожий на храм богини Астхик, у ворот которого Вахрич со слугами встречали гостей.

С тех дней до нашего времени прошло более тысячи лет, но река, озеро, водопад, пена и брызги остались те же. Путешественники из дальних стран смотрят и восхищаются прекрасным зрелищем. Но где же великолепный, похожий на храм замок? От него не осталось и следа. Где армяне — жители этих мест? Остались только развалины от церквей, а сами они ушли навсегда. «Народы приходят и уходят, но мир остается».

Велика была радость окрестных жителей, когда они увидели Гургена. Множество крестьян с сельскими старейшинами и священниками во главе встречали его. Гурген старался казаться веселым, хотя сердце его было полно горечи, ибо он вспоминал время, когда строил этот замок, и свои мечты. А теперь у его порога он видел только Вахрича…

Все смеялось вокруг: и цветущие деревья, и благоухающие фиалки, и нежная зелень, — но Гурген с душевной болью смотрел вокруг и давал себе слово больше никогда не возвращаться сюда и не видеть ни этих мест ни этого замка.

Глава двадцатая Счастливец

Пришла весна, природа вновь ожила, но Армения по-прежнему была в слезах. Враг, угнездившийся в столице Армении, Двине, собирался выступить на север и на восток, чтобы и пяди армянской земли не осталось не омоченной слезами и кровью. Напрасно землепашец готовился выйти в поле, напрасно купец вьючил свой караван, — не было сердца, которое не трепетало бы от страха. Никто не надеялся на завтрашний день. Как в душное летнее время, когда не шевелится лист на дереве и природа ждет грозы с громом и молнией, так и народ каждый день с ужасом ждал гибельного урагана.

Это чувствовала вся страна, но больше всех ощущал тот, кто все видел, все знал, слышал все, что происходило по всей стране, тот, кто понимал, какая большая ответственность лежала на нем самом. Этим человеком был спарапет Смбат, храбрый и умный воин, любящий свой народ и сознающий опасность войны. Он боялся беззакония, ибо он боялся бога, и с ужасом видел, что находится на краю бездны. Он, словно созданный для войны, чувствовал себя орудием беззакония и предательства в безжалостных руках Буги.

Он слышал и знал, что в Багдаде большая часть армянских князей последовала примеру его брата Багарата и, чтобы избежать тюрьмы, страданий и смерти, отреклась от родной веры. Известие о том, что Буга вызывает его к себе, наполнило сердце спарапета горечью. Страх смерти ему был милей, чем встреча с этим — насильником, но в надежде, что, возможно, он сможет облегчить страдания Родины и помочь своему несчастному народу, он покорился своей участи.

Но как тяжело ему будет увидеть Васпуракан, перешедший к нему после того, как Ашот был взят в плен, страну, где он всю зиму старался хоть немного облегчить долю народа и все же не сумел сдержать нашествия и насилия покорителей. Он видел там нечестивых, низких и негодных людей, ставших эмирами, захвативших крепости князей Рштуни, Арцруни, Каджберуни, Бзнуни и разбойничьими набегами разоривших страну. А народ стонал от боли, изнывал, готов был разбить цепи и размозжить головы подлых властителей, если бы не страх перед эмиром.

Поэтому, увещевая народ, князь Смбат выехал в Еразгаворс, где сын его Ашот должен был собрать армянских епископов и князей для выбора католикоса. Медлить было нельзя. Между тем каждый князь и каждый епископ думал о том, как бы ему избежать этого сана, поэтому единогласно был избран мирской человек, по имени Захария, чья добродетель и самоотверженность были известны всем. Армения устала от равнодушных, слабовольных патриархов, думающих только о своем покое. В течение одного дня Захария был рукоположен в дьяконы, священники, епископы и миропомазан в католикосы.

Весть об избрании этого достойного и добродетельного человека патриархом разнеслась по всей стране, и народ преисполнился новых надежд.

Но что мог сделать католикос, как бы он ни хотел добра своему народу? Его предшественник имел хоть время, чтобы раздумывать; теперь же, когда враг уже сидел в самом сердце Армении вместе с войском в сто пятьдесят тысяч да еще ждал новых пополнений, — все усилия были бы бесполезны. Когда католикос заговорил об этом со спарапетом, князь признался, что уже ничем нельзя помочь. Остается путь мирных переговоров. Только благоразумием возможно добиться благоприятных результатов.

Испросив благословения у католикоса, спарапет уехал в Двин к востикану.

Город Двин, столица Армении, в то время имел почти 200 000 населения и был знаменит своим дворцам, патриаршими покоями и собором, хотя католикос из страха перед арабскими востиканами не жил там. Город не в состоянии был вместить столько арабского населения, и большая часть его жила за городом в шатрах.

Армянский спарапет проехал прямо во дворец востикана.

Буга был типичным арабом с большой головой, маленькими глубокими глазами, выдающимися скулами, редкой крашеной бородой. При виде Смбата на его жестком лице заиграла улыбка. Никто не смог бы объяснить, что она выражала — насмешку или радость. Глаза его просияли, как у кровожадной гиены. Сделав движение, чтобы встать, он не встал, ибо только в редких случаях полагалось вставать перед неверным. Когда князь Арцруни был еще в силе, Буга соблюдал все правила вежливости: Армения тогда была сильна. Теперь же половина страны принадлежала ему, а другую он собирался покорить.

Когда все вышли и они остались одни, востикан выразил свое удовольствие по поводу верности князя, сказал, что он об этом постоянно пишет эмиру. Спарапет теперь должен помочь ему до конца овладеть страной. С дьявольской хитростью востикан заявил, что прежде всего он должен пойти на Тпхис[58], которым владел магометанин. Он стал расспрашивать спарапета, каковы силы тпхисского владетеля и может ли он оказать сопротивление. Затем востикан стал расспрашивать о силах кавказских народностей — цанаров и аврахазов.

Расспросив о чужеземцах, Буга устремил свои пытливые, острые глазки на спарапета и стал расспрашивать об армянских князьях Атрнерсехе Арцахском, Васаке и Бабкене Сюнийских, Гардманском князе Ктриче, Агванском князе Есаи. Князь Смбат взволновался, но, не выдавая себя, спокойно отвечал на вопросы. Совесть его мучила: чем это было, если не предательством? Ему казалось, что в дверях зала стояли Меружан, Васак и такие же, как они, предатели. Все они показывали на него пальцем и смеялись. Но все же, осторожно выполнив свою неблаговидную роль, он ответил на все вопросы простился и вышел из зала.

Князь Смбат, сильный и статный мужчина, покинул дворец более утомленным, чем за всю дорогу из Мокской области до Двина. Холодный пот покрывал его тело, когда он думал о том, что стал предателем своего народа.

Погруженный в тяжелые мысли, спарапет, окруженный телохранителями, доехал до своего дворца и не успел еще сойти с коня, как увидел среди воинов человека, поразившего его.

В минуты таких тяжелых раздумий встретить здесь Овнана — это означало услышать свой приговор. Спарапет вспомнил ночь, когда Овнан советовал ему не ехать к востикану. Но возможно ли, чтоб это был Овнан? Разве осмелился бы он войти в Двин? И все же это был он со своим пронзительным взглядом, безмятежно и спокойно устремленным на него. Не слыхал ли он его разговора с Бугой? Как силен голос совести! Как остро его жало!..

Не говоря ни слова, спарапет приложил руку к груди и молча пригласил следовать за ним.

Когда они остались одни, князь Смбат опросил:

— Теперь, когда мы одни, Овнан, говори, что тебя привело в эти края? Зачем ты пришел в этот город? Может быть, — добавил Смбат с усмешкой, — ты хочешь наказать предателей и изменников и начнешь с меня?..

— Боже упаси! Тебя, армянский спарапет, я знаю хорошо. Ты можешь заблуждаться и вместе с собой ввести в заблуждение и Армению, но изменить ты не в состоянии, ибо не сможешь отречься от христовой веры и погубить свой народ.

— Откуда ты меня так знаешь?

— О человеке я сужу по его прошлому. Я хорошо знаю и тебя и твое прошлое. Я видел твой народ и в Моксе и в Шираке, где все были счастливы. Видел тебя, когда после пленения Ашота ты отдавал все свои силы, чтобы облегчить участь васпураканского народа.

— Ты так же хорошо знал Мушега Вагевуни и его товарищей?

— Как ты можешь сомневаться? Неужели я злодей, убийца, палач, чтобы, не имея в руках доказательств, поднимать людей на виселицу?

— В чем была вина этих людей?

— Они изменили своему народу, предали армянских владетельных князей и стали причиной гибели своего края.

— Ты прав, Овнан, — сказал старик-спарапет и опустил голову. Он закрыл глаза и после долгого молчания гневно сказал: — Да, ты имеешь право. И я и мы все на собрании в Двине показали себя низкими изменниками. Народ имеет право всех нас поднять на виселицу. О боже, боже, что это за жизнь! Если бы мы последовали твоим советам, может быть, мы не достигли бы благополучия, но и не стали бы игрушкой в руках такого зверя и подлого насильника. Ты оказался единственным человеком, сумевшим предвидеть будущее. Зачем бог тебя посадил на вершину горы, а меня на нахарарский трон, которого был достоин ты, а не я?

— Если ты понимаешь, что находишься на неправильном пути, что же мешает тебе снова стать на путь истины? Я, бедный, презренный горец, обещаю тебе двадцать тысяч сасунских храбрецов, да и разоренный Васпуракан может дать тысяч двадцать отчаявшихся людей. Твои области — Мокс и Ширак — тоже могут дать двадцать тысяч человек. Если остальные нахарарства дадут нам еще сорок тысяч воинов, мы со стотысячным войском истребим двести тысяч разноязычных и разноплеменных разбойников. Тем более сейчас, когда у нас достойный католикос, готовый отдать жизнь за народ. Я его знаю лично.

— Откуда ты его знаешь?

— Когда я, выйдя из тюрьмы твоего дяди, блуждал без крова и пристанища, Захария приютил меня в своем доме, где я прожил около месяца. Там узнал я этого почтенного и добродетельного человека и обрадовался тому, что армянские епископы и князья сделали, наконец достойный выбор и нашли вне духовного сословия преемника престола Фаддея и Григория Просветителя.

Но вернемся, спарапет, к нашему разговору. Не можешь ли ты стать для Армении вторым Варданом, более осмотрительным Варданом, ибо я не хочу умножать число бесполезных мучеников? Мне больше нравится уничтожать развратных, подлых и негодных нахараров, этого многоголового дракона, который именуется армянским нахарарством. Истребить навсегда, чтобы Армения имела одного главу и один народ, одного пастыря и одно стадо. Не междуцарствие ли — причина всех наших бедствий, которое по неразумению называют междоусобицей и будут называть еще в веках? Теперь скажи, хочешь ли стать спасителем своего народа и его главой? Если согласен, то перед тобою два прекрасных пути: если умрешь — попадешь в царствие небесное, если останешься жив — станешь земным царем. И тем и другим нельзя пренебрегать.

— Я должен был последовать твоему совету в прошлом году — теперь уже поздно.

— Боюсь очень, что в будущем году, когда меня не будет, ты скажешь: «Жаль, надо было последовать его совету».

— Что ты предсказываешь Армении, когда говоришь эти слова?

— Судьба Армении известна. Ты, армянский спарапет, владелец Багратунского трона, не видел разве, что одного лета оказалось достаточно для разгрома половины Армении? Не видишь, что этим летом и другую половину ждет та же участь, если мы не окажем сопротивления? А потом пусть безоружный армянин ждет в рабстве и в цепях, чтобы ему бросили корку хлеба для продолжения рабской жизни, чтобы оставили ему жену и детей, замученных и обезображенных цепями и страданиями, оставили бы горсть земли, чтобы только прикрыть их кожу и кости.

— Но ты не знаешь, Овнан, нашего положения. Не знаешь, что если завтра я восстану, все наши нахарары соединятся с востиканом, чтобы разгромить меня.

— Как? Значит, ты соединился с востиканом, чтобы самому их разломить? — сказал Овнан, сверкнув глазами, и поднялся.

— Постой, куда ты идешь? Как быстро ты осудил человека, которому сейчас говорил обратное!

— Прости, князь, я не княжеского происхождения и не знатный человек, я перед этим сказал тебе, кто я.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Ты ставишь свое низкое происхождение выше сословия нахараров.

— Можно ли сомневаться в этом, когда ты признаешься сам, что как только восстанешь, все нахарары объединятся, чтобы погубить тебя. Пусть же я останусь со своим народом, ибо он такой же простой и презренный, как я.

— Но подожди…

— Чего ждать, если у тебя не хватает храбрости принять мое предложение?

— Сколько времени, как ты задумал это?

— Почти месяц.

— Как же ты хочешь, чтобы я в одну минуту принял такое трудное решение?

Я считаю бесполезным свое пребывание тут, ибо ты над моим советом давно должен был задуматься, ты сам дал мне право повторить свое прошлогоднее предложение. Но у нас есть еще немного времени, не медли, может быть, через час все будет уже бесполезно, может быть, и сейчас уже мы опоздали, армянский спарапет…

Сказав это, Овнан настороженно прислушался к конскому топоту, затем встал и подошел к окну. В его темных глазах появилось необычное выражение, но он обратился к Смбату с прежним спокойствием.

— Это за мной, должно быть, прибыл арабский отряд.

— Что ты говоришь? Откуда ты знаешь?

— Я видел несколько подозрительных людей, пристально следящих за мной, когда я ждал тебя. Они, несомненно, дали знать Буге.

— Но кто осмелится в моем доме…

— В Моксе ты не у себя дома, князь, ты в руках востикана.

— Что же ты будешь теперь делать? — опросил Смбат, изменившись в лице.

— У меня есть путь к бегству, но жаль, что ты не тот человек, кого я искал. Я хотел тебя сделать первым из Смбатов, выше, чем Бюратяны[59], гораздо выше Вардана Мамиконяна, но ты этого не захотел. Горе Армении!..

Овнан схватил свой кожаный щит и копье, выбежал из комнаты, открыл дверь, ведущую на соседнюю крышу и, быстро перебегая с крыши на крышу, исчез из глаз.

А Смбат, который при всей слабости, характера был человеком благородным, уже был встревожен укорами Овнана. Когда же начальник арабского отряда вошел к нему и попросил разрешения обыскать дворец, ибо в нем скрывался подозрительный человек, князь насмешливо разрешил. Когда арабы, не найдя никого, ушли, он задумался над своей жалкой участью, сделавшей его игрушкой в руках кровожадного зверя. Единственным спасительным путем, возможно, был тот, который ему указал простой горец. Но что пользы в этом, когда и тот, сказав ему много тяжелых слов и пренебрежительно посмотрев на него, уже ушел.

«Какой же он счастливый человек, не боящийся никого — ни людского, ни божьего суда. Господь послал его ко мне нарочно, чтобы избавить меня от этого низкого и позорного состояния, а я, жалкий и неразумный, не согласился. Какой прекрасный почин и какое почетное предложение — освободить Армению или умереть, подобно Вардану и его храбрецам! Я же стараюсь походить на Васака и Меружана и сегодня положил этому начало, предав людей, с которыми в прошлом году еще советовался, как бороться с врагами нашей веры и нашего народа.

Но неужели нет выхода, неужели нельзя еще вернуться, нельзя найти Овнана и сказать ему: „Прикажи, и я подчинюсь тебе и последую за тобой“…

Это ли не недомыслие, что я сижу у себя в то время, когда этот человек один входит в Двин, презирая военачальника двухсоттысячного войска, почти равного великому эмиру, и дерзко, бесстрашно, но, как всегда, спокойно и бдительно, не возлагая на меня малейшей надежды, сам ищет дорогу к бегству… А я, отчаявшийся, слепой и жалкий спарапет, еще медлю следовать за таким человеком»…

Так, тяжко вздыхая, говорил сам с собой Смбат, когда внезапно громкий шум привлек его внимание. Он бросился к окну и увидел огромную толпу арабских воинов, которые высоко на руках несли безоружного человека с открытой головой. Сотни рук терзали и били его, ликующие дикие возгласы неслись ввысь, а окровавленный человек спокойно и без страха, презрительно смотрел на терзавшую его толпу.

Этот человек был Овнан.

В это время конный отряд телохранителей востикана ворвался в гущу воинов, рассеял разъяренную толпу и, вырвав из их рук пленника, увез его во дворец востикана.

Смбат отошел от окна и в отчаянии ударил себя по голове: «Увы, как жаль этого храбреца! Как подумаю, что причиной его гибели являюсь я и что я только по имени армянский спарапет — не могу ничего сделать для его освобождения, — то поистине нахожу, что он счастливее меня…»

Глава двадцать первая Две гробницы

Мы видели, как Овнан, перебегая с крыши на крышу, поднимаясь и спускаясь, исчез из виду. Добравшись до углового дома, он спустился на улицу, но увидев конный отряд, повернул в обратную сторону. Не успел он сделать и нескольких шагов, как появился другой большой отряд. Овнан, очутившись между встречными мечами, продолжал идти вперед. Арабы сначала не обратили на него внимания, но вдруг один из них с ужасом попятился назад и крикнул: «Вот главарь врагов!» Он видел Овнана совсем близко в одном из боев в Шираке, знал силу его оружия. В одну минуту обнажились сотни мечей, и «главарь врагов» был окружен. Овнан, обнажив меч, прокладывал себе дорогу, защищаясь щитом и нанося удары направо и налево. Но вот меч выпал из его рук: начальник арабского отряда, который благоразумно наблюдал издали за этой картиной, проехал вперед и ударил Овнана молотом по голове. Удар проломил шлем и повалил горца наземь. Разбежавшиеся было арабы вернулись и в одну минуту умертвили бы его, если бы не начальник отряда Ибрагим, который, размахивая молотом, грозил размозжить голову тому, кто убьет врага. Он понимал, что его ждет награда, если доставить Овнана во дворец живым. С большим трудом ему удалось сдержать разъяренную толпу, пока не подоспела помощь конников. Овнан уже пришел в себя от страшного удара, когда его на руках доставили во дворец к Буге.

Востикан устремил свои проницательные, глубоко поставленные глаза на того, кто назывался «главарем врагов», и спросил:

— Кто ты, и как тебя зовут?

— Меня зовут Овнавом, — ответил он спокойно.

— Это ты Овнан из Хута?

— Да, я самый.

— Как ты осмелился, неверная собака, злодей и нечестивец, войти в город, где живу я, наместник эмир, а, преемника пророка?

Овнан в ответ на эти чванливые укоры только поднял брови и окинул его презрительным взглядом.

— Что? Ты мне не отвечаешь? Да ты знаешь, что я могу сделать? — Востикан скрежетал зубами и сверлил его полными яда глазами, но вынужден был опустить их под спокойным взглядом Овнана и замолчать.

Тогда спокойно заговорил Овнан.

— Прежде всего, если бы ты чтил слова своего пророка, то не назвал бы меня неверным, ибо должен был знать, что я поклоняюсь единому богу, а моя смелость — знак того, что зло очень далеко от меня. Если бы тебе не изменила память, то ты должен был знать, что это тот самый Овнан из Хута, который истребил войска твоего предшественника Юсуфа, сына Абусета, в Муше и убил его самого, тот самый Овнан, который разбил пятьдесят тысяч твоих войск в Брнашене и обратил их в бегство; тот Овнан, который рассеял войска твоего военачальника Жирака и у ворот Двина перед твоими глазами повесил изменников и предателей своего народа. С отрядом всего в двести человек он разбил множество твоих войск в Шираке, Артагане и Артануше. Теперь, когда бог предал Овнана в твои руки, ты можешь замучить его, но укоры твои говорят только о твоей низости и скудоумии.

— В таком состоянии ты еще осмеливаешься дерзить мне? Да ты знаешь, что я могу сделать? Я такого нечестивца, как ты, могу простить только при одном условий: отрекись от своей веры, прими истинную веру, Тогда удостоишься славы, чести и величии, познаешь божью милость там, где господствует сила. Смотри, как далеко распространилась власть нашего пророка, и пойми, что любое сопротивление этой силе подобно стебельку против самума в пустыне.

Послушайся меня и покайся, тогда я прощу тебя я подарю тебе жизнь и славу. Подумай о том, что ты в моих глазах преступник, залитый арабской кровью, и твой меч только сейчас лишил меня двенадцати воинов. Мятежника карают смертью, а я вот дарую тебе жизнь.

Овнан ответил на это только презрительным смехом, Буга растерянно раскрыл свои маленькие глаза. А Овнан обернулся к человеку, сидящему тут же с тростниковым пером, который записывал весь этот разговор.

— Мирза Хасан, скажи сам, неужели я тебе не даровал жизнь?

Писец растерянно посмотрел на Овнана, вскочил в места и попятился назад.

— Да, да, разбойник, помню, как ты ночью ворвался в мой дом в Хлате, связал моих слуг и сломал мне руку. Как не помнить тебя! Ты достоин тысячекратной смерти!

— Да, я нашел тебя на армянской земле, где ты служил лживому клятвопреступнику. Твой владелец, предательством и изменой вступивший в мою родную страну с двумястами тысяч воинов, чтобы разорять и убивать — не разбойник? Если бы я был разбойником, то не взял бы у тебя только одну бумагу, не вернул бы тебе твое золото. Я мог бы потребовать от тебя отречения от веры, мог бы сжечь твой дом вместе с тобой, твоими слугами и твоими глупыми бумагами. Кто бы мне помешал, если насилие было моим законом? А ты, Буга, осмеливаешься называть меня разбойником, меня, вставшего на защиту страны своих предков, святынь своего народа и своей веры? Могу ли я отречься от веры, которая никогда не простит клятвоотступника и изменника? Зови же своих палачей, тело мое принадлежит тебе, но твоя власть тут и кончится, нет мученья, которое устрашило бы меня.

Глаза Овнана метали молнии и были так страшны, что даже Буга невольно содрогнулся и приказал увести этого человека. Он велел заковать его в цепи посадить в темницу, угрожая смертью каждому, кто позволит ему бежать. Он вызвал Ибрагима, который привел Овнана, и приказал наградить его и сделать начальником своей охраны.

Что Овнану тяжесть цепей и мрачная темница? Он презирал все пытки, а все поношения нечестивцев считал для себя честью.

За двадцать дней его пребывания в темнице все арабские начальники, начиная с Жирака, приходили смотреть на человека, слава о храбрости которого облетела арабские войска, Они приходили смотреть «на волка Сасуна», как называли его, а посмотрев на эту голову с длинными до плеч волосами, на его яркие глаза, из которых исходила нечеловеческая сила, говорили потом, что видели «льва Сасуна».

Но Буга торопился. Он должен был выступить в весенний поход, поэтому попытался еще раз уговорить Овнана отречься от веры. Он отправил к нему старого денпета[60], который вскоре вернулся и сказал, что Овнан предпочитает смерть, и уговорить его невозможно. Денпет находил, что для пользы дела надо как можно скорее обезглавить его.

На следующий день Овнана, окруженного многочисленными воинами и палачами, вывели из темницы и привели на лобное место. Он поднял руки, отягощенные цепями, помолился в последний раз и склонил голову на плаху. Сверкнул меч — и голова его покатилась на землю.

Немного погодя спарапет Смбат уже входил к востикану. Тот разрешил взять тело мученика.

Народ разошелся.

Через несколько дней рано утром из Двина выехала колесница под охраной отряда армянских всадников. Во главе отряда был второй сын спарапета, юный Мушег. Впереди него на коне ехала высокая женщина в черном, с черным покрывалом на голове, с двумя женщинами, одетыми так же. Молчанием и горем был охвачен этот небольшой караван, медленно двигавшийся к Багарану. Не доезжая до города, путники немного отдохнули, а когда приблизились к Багарану, то навстречу им вышла большая церковная процессия, которая со свечами, куря ладаном, с пением шараканов о мучениках[61] проводила колесницу с телом Овнана до церковных дверей.

Караван много дней еще продолжал свой путь до области Артануш.

Тело Овнана было похоронено в соборе Смбатавана со всеми почестями, как подобало мученику и спасителю народа.

Народ хорошо помнил сасунского военачальника, который в трудную минуту пришел им на помощь.

Через год мать игуменья воздвигла на противоположном берегу Чороха небольшую часовню и перенесла туда тело блаженного. Перед алтарем было поставлено простое мраморное надгробие, на котором было высечено:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ОВНАН ИЗ ХУТА

МУЧЕНИК ЗА ВЕРУ ГОСПОДА ХРИСТА И СВОЙ

МНОГОСТРАДАЛЬНЫЙ АРМЯНСКИЙ НАРОД

Через несколько лет прохожий мог видеть в той же часовне на берегу Чороха другое такое же надгробие, чуть ниже первого, с высеченной на нем надписью:

ЗДЕСЬ У НОГ БЛАЖЕННОГО МУЧЕНИКА

ПОКОИТСЯ СЛУЖАНКА ХРИСТОВА,

ВАСКАНУШ БАГРАТУНИ

Если сердечные тайны людей зачастую скрыты в теле человеческом, то что оказать о тайнах, сокрытых под холодным камнем и погруженных в океан вечности?..

Каждый год в один из прекрасных весенних дней народ Артануша, движимый чувством благодарности, приходил к этой часовне, и люди клали цветы на эти могилы. Старики рассказывали, кто был Овнан, как храбро со своим небольшим отрядом воевал он со множеством арабских разбойников, как истреблял их, а добычу дарил народу, и с гордостью показывали хранившееся у них с давних лет арабское оружие — меч, щит и копье.

Женщины рассказывали, как прекрасна и милостива была Васкануш и как счастливы были все в ее времена.

Но кто знал и кто считал бесчисленные вздохи и слезы двух влюбленных, разлученных годами и упокоившихся, наконец, рядом в могиле…

Глава двадцать вторая «Свободу братьям нашим плененным»

Рабство! Мы с легкостью сейчас произносим это слово и проходим мимо, а в прошлом наши предки хорошо знали и чувствовали его значение своим наболевшим сердцем. Когда дьякон на алтаре пел: «Свободу братьям нашим плененным», то в церкви раздавались громкие рыдания и тысячи рук простирались к небу, с мольбой о даровании «свободы плененным».

Кто имел в плену отца, кто детей, кто мужа, наконец, многие искали своих пропавших родных, из которых редко кто возвращался.

В плену считалось счастьем, если кто-нибудь попадал к владельцу, не подвергавшему его пыткам и мучениям, ибо кроме разлуки с родителями и детьми, надо было терпеть еще побои, поношения, насилие и настояния об отречении от веры.

Законы природы, все кажущиеся и уже принятые человеческие законы в это смутное и жестокое время попирались и словно не существовали для несчастных армян. Сын, принявший магометанство, с презрением смотрел на родителей, если плен принес ему почет и благополучие. Молодой человек, отрекшийся от своей веры и женатый на магометанке, становился несчастьем для своей прежней семьи. Красивая девушка, уведенная в плен, достигала иногда высокого положения, выйдя замуж за видного человека и становясь госпожой, но чаще делалась жалкой служанкой какой-нибудь жестокой женщины, чье происхождение и материальное состояние были выше, чем у мужа, и чья ревность была страшной и смертельной.

В таком положении находились пленные армяне не только на окраинах страны, но и в центральных областях Армении, где арабы пустили глубокие корни.

Область Апауник могла служить этому примером, В дни, когда ведется наш рассказ, почти все ее крепости и замки принадлежали арабам как полновластным владетелям, притеснявшим и разорявшим окрестные села. Это положение особенно усугубилось при востикане Буге.

Все это время Гурген воевал с греками и с отрядом в сорок человек шел против тысячи, убивая, обезоруживая и отбирая имущество. Это продолжалось до тех пор пока, наконец, греческие начальники, не вытерпев, пожаловались императору Михаилу и попросили помощи у арабов для борьбы с этим исполином. С их помощью греки стали нападать на него.

А Гурген стал еще смелее отражать их удары, нанося союзникам поражение за поражением. Тогда император через своих начальников пригласил Гургена в столицу, обещая великие награды и почести. Но Гурген, не доверяющей греческой дружбе, не согласился, а примирив Ишханика с греческим военачальником, решил ехать к спарапету Смбату.

Гурген, занятый бранными делами, не слыхал о мученической смерти Овнана. Он был уверен, что Овнан в Тароне. Теперь же, после его смерти, он особенно сблизился с Хосровом и ни за что не хотел расставаться с другом бранных лет, с которым столько было пройдено и о котором он никогда не переставал заботиться. Вечером, накануне своего отъезда, Гурген неожиданно сказал Хосрову:

— Если меня кто-нибудь изумляет — это ты. Что заставляет тебя в твои пятьдесят с лишним лет наравне со мной так смело бросаться в бой? Я не боюсь меча, потому что мне не для кого себя беречь и нечего терять. Но ты, имея жену и детей, владетель большой области, куда надеешься когда-нибудь вернуться, — почему ты ищешь смерти?

— Ты молод, Гурген, и рассуждаешь, как молодой человек. У каждого свое горе. У тебя, как я предполагаю, есть сердечная рана, о которой ты никому не говоришь. А в моем родительском сердце другая тяжелая рана. Я потерял свою дочь Аригу. Я не говорю, не причитаю, как старуха, но каждый раз, входя в дом, видеть слезы ее матери и быть бессильным ее утешить, знать, что и она, как я, предпочитает смерть плену нечестивцев, — это невыносимо.

Гурген, я бы отдал тысячу таких областей, как Акэ, чтобы еще раз обнять Аригу и вернуть ее матери. Но, кто знает, где она, в каком состоянии, жива ли… О моя девочка! Неизвестность ужасна, Гурген. Прости мои слезы, они мое утешение в одиночестве, и я не хотел об этом рассказывать…

— Бедный отец!.. — сказал Гурген отвернувшись, чтобы скрыть слезы, ибо храбрые люди всегда чувствительны. — Теперь мне еще труднее будет расстаться с тобой.

— Как? Значит ты думал, что я вернусь домой? Никогда! Если бы ты остался на греческой границе, я тогда отправился бы искать свою дочь, чтобы избавиться от этой ужасной неизвестности.

— Где же ты собирался искать свою дочь?

— Сначала в области Апауник, а оттуда хотел ехать в Двин, где есть невольничий рынок. Если и там ее не найду, доберусь до самого Багдада.

— Тогда завтра же отправимся в Апауник, поищем девочку там, а если не найдем, поедем в Двин, где и решим, что дальше делать.

— Да благословит тебя бог, да сделает он тебя счастливым отцом.

— Дай бог нам удачи, это уже будет мне наградой.

Старик бросился на шею Гургену и расцеловал его.

На второе утро десять вооруженных всадников ехало по дороге в Апауник. Храбрые и расторопные спутники наших князей знали, кого расспрашивать по пути и о чем узнавать в селах и замках. Ехали они, не торопясь, тщательно разыскивая следы уведенной в плен девочки, стараясь задерживаться у крепостей, владельцы которых были арабами. Вахрич знакомился со странами и почти всегда приносил бесполезные вести, которые нередко смешили наших друзей.

Хотя восточное гостеприимство славится по всему свету, но арабы не всегда охотно принимают гостей-христиан.

Хосров и Гурген обычно выезжали в путь незадолго до наступления темноты, чтобы создать впечатление, будто едут издалека.

Однажды, разузнав об одной арабской крепости у подножья горы Цахик, они отправились туда и вскоре после наступления темноты подъехали к крепостным воротам. Несмотря на упорный стук, им никто не открывал. Тогда Гурген приказал одному из своих воинов стать ему на плечи, другому, более легкому по весу, вскочить на него и, добравшись до верха стены, спустить во двор веревку. Так и сделали, и маленький отряд вскоре оказался во дворе. Судя по полной тишине, трудно было понять — обитаема ли крепость. Но вот у подножья холма замерцал огонек.

После того, как Вахрич несколько раз попросил открыть двери, Гурген крикнул громовым голосом: «Ну, теперь хотите или не хотите, вы нам откроете двери»., Схватив огромный камень, он разбежался и изо всех сил ударил по дверям. Двери затрещали, в доме послышались громкие вопли. Гурген, не обращая внимания на них, повторил свой удар. Ворота не выдержали и с шумом повалились на землю. Тогда Гурген потер руки, взял щит и спокойно вошел в дом, громко приказав телохранителям потребовать света и угощения, если владельцы не хотят, чтобы замок был разрушен дотла.

Вскоре со светильником в руке показался какой-то угрюмый седой араб, нехотя пожелавший им доброго вечера. Вид у него был недовольный и робкий. Гурген, не обращая на это внимания, прикрикнул на него:

— Слушай, старик, смотри на меня, когда с тобой говорят. Что, в этом доме, кроме тебя, нет никого?

— Есть, князь.

— Зачем же тогда послали тебя? Ты старик, и тебе надо отдохнуть. Где же скрываются молодые? Как зовут твоего господина?

— Али Эрмени.

— Али, это хорошо, и Эрмени хорошо, если бы эти оба имени не стояли бы рядом. Приветствуй его от меня и скажи, что закон гостеприимства обязывает его выйти к нам, а не скрываться.

— Если он спросит, кто приветствует его, как вас назвать?

— Скажешь, друг друзей и враг врагов, чистокровный истинный эрмени[62].

Оставим наших друзей в комнатах для гостей и войдем за стариком в гарем, где в это время притаились в страхе все обитатели замка. Человек шесть вооруженных слуг стояли, вытянувшись у дверей. Их можно было принять за статуи, если бы они не дрожали всем телом.

Несколько пленных эфиопов с растерянными лицами, находящихся тут же, не знали, что им делать. А в одном из внутренних покоев пятнадцать женщин разного возраста и разных наций стояли в ряд перед женщиной в роскошных одеждах. Она сидела на софе, поджав под себя ноги. Голова ее была покрыта зеленым покрывалом, говорящем о том, что она происходит из рода Магомета. Это была смуглая, сухопарая женщина, черные глаза и густые брови которой придавали ей еще большую черствость. К ее усыпанному драгоценными камнями поясу был пристегнут кинжал в золотых ножнах, а рядом на подушке лежал бич из плетеных воловьих жил для устрашения служанок и рабов, ибо эти злые, наглые глаза говорили о том, что за малейшую провинность и ошибку здесь наказывали бичом.

В большой комнате, где было столько народу, стояла глубокая тишина, нарушаемая только шуршанием шелковых одежд госпожи. Некрасивое лицо арабки было еще больше обезображено гневом и тревогой.

Когда старик Хасан вошел в комнату, терпение ее уже истощалось.

— Подойди, Хасан! — вскричала госпожа. — Что за люди, эти разбойники?

— Госпожа, это армяне, два князя и около десяти воинов.

— Что они сказали, как ответили на мои слова?

— Госпожа, у меня не было времени передать им твои слова. Один из князей, настоящий исполин, грозно приказал мне, чтобы я не смел показываться ему на глаза, и потребовал к себе господина.

— Ты не сказал, что владелицей крепости являюсь я?

— Нет, госпожа, — со страхом пролепетал старик, пятясь к дверям, потому что глаза женщины сверкнули от ярости, а рука потянулась к бичу.

— Негодный слуга! Так-то ты исполняешь мои приказания? Ты не сказал этим неверным, что госпожа — из рода Магомета и близкая родственница великого эмира?

— Не было времени говорить, госпожа. Перед этим великаном растерялся бы самый храбрый из людей, а я старый, больной человек… Слава аллаху, госпожа, у тебя есть слуги моложе меня…

— Замолчи, негодный старик! Нехватало только твоих советов! Убирайся с глаз! Да станет желчью съеденный тобою хлеб!

Старик поспешно вышел, довольный, что так легко избавился от наказания.

Госпожа три раза ударила в ладоши, и сейчас же из соседней комнаты вышел мужчина лет тридцати. Он смело подошел к ней, не поднимая при этом глаз на служанок, стоявших, опустив головы, со сложенными на груди руками.

— Пойди, Али, узнай, чего хотят эти разбойники, — сказала, гневно сверкнув глазами, госпожа.

Молодой человек, якобы не понимая причины ее гневного взора, вышел из гарема и прошел в комнату, где сидели Гурген и Хосров. Приветливо поздоровавшись, Али сел.

— Ты и есть владелец крепости? — опросил медленно Хосров, не дав Гургену говорить.

— Да, если это угодно богу, — ответил Али.

— Так ты принимаешь посланных богом гостей, которые стучатся поздно ночью с просьбой дать им ночлег и кусок хлеба? Твоя наружность говорит о другом.

— Некоторые семейные дела помешали нам принять вас подобающим образом. Возможно, что и ваш воинственный вид перепугал стражей. Я нездоров и прилег отдохнуть. Извините за допущенную оплошность. Вы наши гости, и мы с радостью исправим свою ошибку. Ужин для вас скоро будет готов, я попрошу вас немного подождать.

Любезный тон и приветливые слова смягчили гнев Гургена и привели его в себя. В это время в дверях показался Вахрич и сделал ему знак. Гурген оставил собеседников и вышел из комнаты. За дверью Вахрич радостно прошептал.

— На этот раз у меня хорошая новость.

— Говори скорее.

— Дочь князя Хосрова здесь.

— Как? — изумился Гурген.

— Ей богу, здесь.

— Откуда ты знаешь?

— По твоему приказанию я бродил вокруг замка, чтобы никто из обитателей не побежал за помощью. Устал и сел отдохнуть под узким решетчатым окном. Вдруг из окна раздался слабый голосок:

— Ты армянин?

— Да, благодарение богу, армянин, — ответил я.

«Пожалуйста, говори тише, чтобы никто не слышал. Ради бога, освободи меня отсюда, ханум убьет меня. Я, как и ты, армянка, меня зовут Арига, я дочь Хосрова Акейского», — сказала, плача, и так тихо, что я с трудом расслышал.

— Пойдем, покажи мне это окно. Человек может пролезть в него?

— Такой, как ты, не сможет, а небольшой человек пройдет.

Окно доходило Гургену до плеч. Не задавая никаких вопросов, наш великан попробовал решетку и, упершись коленом о стену, высадил ее.

— Пойди сюда, доченька, ты свободна, — сказал Гурген, смягчив по возможности голос и просовывая голову в окно. Девочка, при этом шуме отбежавшая к двери, робко подошла к своему избавителю к протянула ему руки. Гурген взял ее на руки и вынес на воздух.

— Правда ли, доченька, что тебя зовут Аригой? — спросил он.

— Да, — ответила девочка, не зная, бояться его или нет.

— Хочешь видеть своего отца? Завтра утром я тебя повезу к нему.

— А сегодня вечером нельзя?

— Посмотрим, постараюсь, доченька.

Так на руках отнес он девочку в комнату и посадил там, приставив к ней Вахрича и приказав ему молчать.

Он вошел к Хосрову, когда Али прощался с ним.

— Хосров, кажется дочка твоя в этой крепости.

— Как? — глаза князя просияли.

— Точно не знаю, но несколько пленных девочек говорили в окно с нашими воинами и просили освободить их.

Хосров пристально посмотрел на Гургена и заметил, что он как-то особенно радостен.

— Гурген! Ты освободил мою дочь! Да благословит тебя бог! — Он бросился на шею Гургену. — Говори же, где моя Арига?

— Не волнуйся, Хосров, мы освободили одну девочку, но Арига ли это, не можем знать.

— Пойдем, пойдем скорей, — сказал Хосров.

Когда они вошли в комнату, Арига сидела с погасшими глазами, худая, бледная, в разорванной одежду Она едва узнала отца. Хосров сразу бросился к ней. Они обнялись и долго рыдали в объятиях друг друга, пока Гурген не разнял их, боясь, что радость обратится в печаль.

Он объяснил Хосрову, что им надо еще многое узнать у Ариги, и стал ее расспрашивать о количестве вооруженных слуг в комнатах. Когда же дело дошло до госпожи, они услыхали многое об этой страшной женщине, которая была кошмаром для слуг, рабов, служанок и своего мужа. Они узнали, как она ревнует его, достаточно ему только ласково поговорить с кем-нибудь из служанок, как она бьет их, сажает в темницу, пытает и не останавливается даже перед ядом. В саду есть место, которое, пленники с ужасом называют «могилой служанок».

— Я здесь ничего не смогу есть, — сказал Гурген, — и никому не позволю положить в рот куска хлеба. Едем!

— Нельзя так спешить, — заметил Хосров. — Мы освободили мою дочь. Но здесь есть еще армянские девушки, которых нельзя оставлять в руках этой ужасной женщины. Освободим и их. Скажи, Арига, тут есть еще армянки?

— Четыре маленьких девочки, одна из них даже меньше меня.

— А среди взрослых нет армянок?

— Были две, но ханум так мучила их, что они в отчаянии отреклись от христианской веры.

— За что тебя заперли в эту комнату? — спросил Хосров.

— Я сама не знаю, Месяц тому назад ханум о чем-то поспорила с мужем, сильно избила меня при нем, и с тех пор меня заперли одну. Раны мои только что зажили.

— Вы, отец с дочкой, побудьте здесь, а я позабочусь об остальном, — сказал Гурген.

Он вышел из комнаты как раз тогда, когда двери гарема раскрылись и два черных раба вынесли стол, уставленный кушаньями. Два других несли мешки с ячменем для коней. Ячмень он велел взять, а стол отослал обратно и сказал, чтобы их господин скорей шел к нему поговорить о важном деле.

Когда Али вошел в комнату, Гурген отвел его в сторону и сказал:

— Здесь есть четыре маленькие армянки, а также две взрослые, отрекшиеся от своей веры. Эти шесть девушек должны быть переданы нам.

— Вы хотите невозможного. Как я могу сообщить госпоже ваше требование? Эти шесть девушек ее служанки, она обладает правом жизни и смерти над ними. Если я передам ей ваши слова, это будет иметь для них плохие последствия.

— То есть госпожа велит их скорее задушить, чем отдаст нам, так, что ли?

Али ничего не ответил на это и только опустил глаза.

— Может быть, и ты, представившийся нам как господин, являешься ее рабом?

— Да, — сказал, краснея, Али. — С самого детства она моя госпожа, моя мать, моя воспитательница и все на свете. Я не могу быть неблагодарным.

— Понимаю, это верность собаки, — сказал Гурген. — Тогда я сам с ней поговорю.

— Это невозможно! Она мужчинам не показывается. Она очень религиозна и происходит из рода Магомета.

— Я не возражаю против ее религии, но когда она мучает детей моего народа и заставляет их отрекаться от своей веры, то мне безразлично, из какого она рода. Я разорю эту крепость, разрушу до основания и предам всех мечу. Если сильному прощается любое беззаконие, то в эту минуту я сильнее вас. Сообщи ей, что я все равно сейчас войду к ней и буду с ней говорить.

— Прошу тебя, князь, говори не ты, а пусть говорит тот другой, старик.

— Хорошо, понимаю тебя, пусть будет по-твоему, но если с ним что-нибудь случится, ты знаешь, что я сделаю тогда?

— Представляю. Я сейчас пойду к госпоже, подо ждите меня.

Бедный Али вошел в гарем и нашел свою госпожу на том же диване и такой же раздраженной. Часть служанок продолжала стоять перед ней, сложа руки, остальные ушли по поручениям. Увидев мужа, госпожа спросила:

— Почему эти разбойники вернули посланный мною ужин?

— Причина мне неизвестна, госпожа, я знаю только одно, что мы в руках у этих разбойников, а от них можно ждать любого зла.

— Что удивительного, если у нас семь вооруженных стражей, не стоящих даже этих негодных служанок. Не сумели защитить крепость, испугались, как собаки. Я виню себя за то, что кормлю таких жалких людишек.

— Госпожа, сейчас не время укорять, ибо эти люди могут ворваться сюда и нарушить твой покой. Они хотят прислать одного из своих, чтобы переговорить с госпожой.

— Как? Эти неверные хотят прислать ко мне человека? Не дай господи, чтобы я согласилась! Да я лучше умру на этом диване, чем захочу видеть этих собак!

— Какая польза от этой суровости? Мы, возможно, не сумели защитить крепость, но если бы госпожа видела великана-князя, который стоит сорока наших людей…

— Довольно! Пойди узнай, чего они хотят.

— Пойду… но…

— Значит, тебе известно, но ты не смеешь сказать, сын неверного! — Она схватила Али за руку. — Сейчас же говори!

— Они хотят получить четырех маленьких армянок и тех двух, которых ты недавно обратила в мусульманок.

— Что? Чтобы я им отдала девочек? Я всем им перережу горло собственной рукой, пусть возьмут их головы и убираются, — сказала в ярости женщина и вскочила с места.

— Но ты знаешь, госпожа, чем это может кончиться!

— Пусть кончится чем угодно! А ты, предатель! Это ты им сказал о служанках! — она в бешенстве набросилась на него, а он почтительно попятился назад.

— Ей богу, я и сам не знаю, откуда они это узнали.

В это время на пороге показалась старая служанка.

— Господь да хранит тебя, госпожа, маленькая армянка, которая находилась взаперти вот уже месяц, сломала решетку и убежала через окно.

— Что ты говоришь? Хилая, жалкая девчонка не могла сломать решетку. Это невозможно! Али, ответь сейчас же, кто похитил ее, не то я…

И, обнажив кинжал, она бросилась на молодого человека, который спокойно сжал ее руку.

— Госпожа, тебя ослепляет ревность, — сказал он. — Ты знаешь, что без твоего разрешения я не выхожу из комнаты. Как мог я похитить эту девочку?

— Пусти мою руку! — продолжала в ярости кричать арабка, изо всех сил пытаясь вырвать руку.

В это время дверь с шумом распахнулась, и раздался громовой голос Гургена: «Смерть противникам!» Вооруженные стражи в страхе разбежались, и он вошел в комнату, где с это время разъяренная арабка металась по комнате, не видя и не слыша ничего.

Служанки при виде великана с обнаженным мечом со страшными криками попрятались по углам, а Гурген, увидев разгневанную фурию, которая продолжала размахивать кинжалом, крича: «Пусти мою руку!» — громко расхохотался.

Этот хохот привел женщину в себя. Она бросила кинжал в угол и, резко повернувшись, увидела вооруженного князя. Несколько вооруженных воинов стояли за ним. Она быстро укрылась покрывалом и бросилась на диван.

Гурген, продолжая смеяться, поднял с пола кинжал и стал его разглядывать.

— Хорошенькая игрушка! Нельзя лишать госпожу такого украшения, — и положил его рядом с женщиной. Арабка, злобно схватила кинжал и спрятала под подушку.

— Нехорошо так сердиться, — продолжал спокойно Гурген, — и без всяких церемоний уселся рядом с ней. — Прости, что вот уже во вторую дверь я вынужден входить насильно. Но вина не моя, я привык, чтобы передо мной всегда открывались двери. А если ты не привыкла их отворять, надо их делать крепче, а не из трухлявого дерева, чтобы рассыпались от первого удара.

Женщина, сидевшая в углу тахты, не издала никакого звука.

— Наконец, — продолжал Гурген, — ты можешь не говорить со мной, это твое право. Но ты должна выполнить мое требование. Где эти четыре девочки?.. — Он обратился к служанкам:

— Все армянки пусть станут по эту сторону.

Вместо шести отделилось девять человек и стало в стороне. Гурген изумился — он слышал только о шести. Тогда он снова обратился к арабке.

— Видно, если я освобожу этих бедняжек, тебе не кому будет подать чашку воды. — Тут он увидел на подушке плеть из воловьих жил и взял ее в руки. — Какое прекрасное средство для проповеди веры и воспитания! Ты его часто употребляешь?

Женщина молчала, как каменная.

— Ребята! — обратился Гурген к своим воинам, — пойдите и посмотрите, чем богата конюшня госпожи: коней, ослов, мулов — всех оседлайте, чтобы нам отвезти девочек по своим домам. Быстрей шевелитесь, а то мы умрем тут с голоду. Спасибо тебе, госпожа, за ужин, но кто знает, какой благословенный яд был в него подмешан.

В это время вошел Вахрич.

— Господин, во дворе стоит конь, подобного которому я не видел даже в конюшнях греческого императора. Он может быть хорошей парой твоему Цолику.

— Этого коня госпожа дарит Ариге, — сказал спокойно Гурген.

— Что? Моего бесценного коня? Неверные псы! Нечестивцы! Разбойники! До каких пор мне терпеть? — крикнула женщина и, схватив кинжал, занесла его над Гургеном. Но Гурген взял ее за руку и, сжав пальцы, заставил выпустить кинжал. Но он все же поразился стойкости этой женщины, которая не только не вскрикнула, а еще попыталась другой рукой закрыть лицо.

— От кого ты скрываешь зеленое, как твое покрывало, лицо? — сказал Гурген, разглядывая кинжал. — Сколько раз в день ты употребляешь эту красивую игрушку? — И, переломив его пополам, бросил на пол.

В это время вошли его телохранители и сообщили, что все готово.

— Посадите девочек на коней! Арига поедет на коне госпожи. Это ничто по сравнению с ее страданиями в тюрьме в руках этой отвратительной женщины.

Он поднялся с места.

Караван радостно выступил из крепости и направился в Тарой. В Сасуне их приняли с великой радостью.

Но Сасун все еще продолжал оплакивать гибель Овнана. Каждый дом потерял в его лице отца и брата. И утешить осиротевших горцев нельзя было ничем.

Глава двадцать третья Народ Васпуракана

История долго рассказывает нам о легких победах Буги, орудовавшего обманом, изменой и лживыми клятвами лучше, чем оружием, как это мы уже видели в Васпуракане, где он сокрушил власть Ашота и Гургена Арцруни, а сам, как и повсюду, не только не благоустроил страну, но как только мог, разорил ее.

Весной он прежде всего прошел через северные области Армении и напал на Тпхис. Этот город из деревянных домов, построенный на левом берегу Куры, принадлежал магометанскому владетелю Исаку. Не желая сдавать город, Исак сжег его дотла и был убит по приказу Буги.

Затем востикан, пройдя на север, напал на Цанар, где жил один из храбрых кавказских народов, но потерпел позорное поражение и, вернувшись в Армению, решил выместить злобу на сюнийцах, Хорошо нам знакомый Ашот Сюнийский укрепился в горах, а его старший брат Васак, смело отражавший удары врага, соединился с Гардманским князем Ктричем, предавшим его востикану.

В награду за это предательство востикан завлек Ктрича к себе ложными обещаниями и взял в плен, Затем Буга пошел на Ахван[63], где храбрый князь Есаи Абумусэ, не поверив его ложным обещаниям, разбил наголову войска нечестивца.

Народ Васпуракана, услыхав об этой победе, воспрял духом и решил начать жестокую борьбу за освобождение страны от чужеземного ига. Апузапр Арцруни и его племянник, храбрый Саак Апумкдем, возглавили четырехтысячное войско, в жестоких боях разбили арабов и взяли Чуаш и Торнаван.

Для подавления восстания по приказу Буги были направлены в Васпуракан многочисленные воинские части арабских эмиров. Не имея твердой власти, армяне не в силах были противостоять арабам, ибо враги, ослабевая в одном месте, в другом получали пополнения и побеждали. Необходимо было найти выход для спасения народа от гибели.

Спарапет Смбат представил тогда Гургена востикану, рассказал о его героических подвигах в войне с греками, о том, что император вызывает его в Константинополь, но Гурген предпочел обратиться к нему. Поэтому, по приказу Буги, Гурген в ожидании божьей помощи решил пока остаться в арабских войсках.

После смерти храброго Апумкдема положение в Васпуракане ухудшилось, и когда Васак из рода Арцруни занял столицу Рштуника как ее владетель, то не сумел противостоять арабскому насилию, и сам вскоре стал таким же насильником. Тогда Гурген не вытерпел и счел нужным встретиться со спарапетом по этому поводу.

— Страна Васпуракан, армянский спарапет, передана тебе востиканом, — сказал Гурген, — ты обязан сейчас быть с этим человеком. Я узнал, что в Васпуракане полное безвластие. Страна стонет под игом насильников, не пора ли нам найти выход из этого положения?

— Я об этом много думаю, Гурген, не сомневаюсь в твоей храбрости и сам ищу выхода. — Спарапет огляделся вокруг, чтобы удостовериться, не слышит ли их кто-нибудь. — Должно быть, многие считают меня вторым Васаком или Меружаном. Да, бывали минуты, когда я сам в себе сомневался, но совесть моя сейчас чиста. Одно время, верно, чтобы заручиться доверием Буги, я был его советчиком. Но никогда я не говорил ему того, чего он не знал, и ничего лишнего не добавлял к тому, что он знал. Он не хотел воевать с цанарцами, я подстрекнул его на эту войну, где четвертая часть его воинских сил в этих боях была истреблена. Я послал тайно в Ахван денежную помощь и подбодрил Есаи Абумусэ. И эта война тоже нанесла востикану большой урон..

Не думай, что, рассказывая тебе об этом, я восхваляю себя. Мне хочется в эти тяжелые для нашей несчастной родины дни оправдаться хотя бы в глазах достойных людей. На душе у меня тяжко при воспоминании об укорах человека, которого за его бескорыстие, храбрость и дальновидность, за мученическую смерть, увенчавшую его жизнь я считаю первым среди всех армян. Будь он жив теперь, когда половина войск востикана уже истреблена, я бы последовал его совету и, сбросив маску, поднял бы знамя восстания. Но бесподобного нашего Овнана нет, он на небе и смеется оттуда над нами. И все же нам надо исполнить его завет. Если ты сможешь собрать в Васпуракане тысяч тридцать войска, спустить с гор хотя бы десять тысяч сасунцев, будь уверен, что и я соберу столько же в Моксе и Шираке. Тогда, подняв на ноги духовенство, с католикосом во главе, мы начнем священную войну и исполним волю Овнана. Так поезжай, князь, господь с тобой! Да будет остер твой меч!

— Других поручений не будет, армянский спарапет?

— Нет. Если того потребуют обстоятельства, и я понадоблюсь тебе, напиши моему сыну Ашоту и будь уверен, что я сделаю все возможное.

— Очень хорошо, будь здрав, князь.

— Господь да будет с тобой.

Так расстались эта два человека, и Гурген с десятью телохранителями вступил в Васпуракан для начинаний, которые наследные князья и владетели страны не сумели предпринять сами. В дороге он часто вспоминал своего соратника Овнана, храбрость и бесстрашие которого сочетались с дальновидностью, осмотрительностью и умением руководить народом.

Таково было время и положение в стране, когда к Гургену Арцруни в течение нескольких дней стали стекаться отряд за отрядом армянские воины, и он, вступив в область Албак, занял две видные крепости — Джилмар и Сринг. После этого, не медля, Гурген напал на столицу области Рштуник, где находился Васак Арцруни, по прозванию Мясоед, объявивший себя военачальником Васпуракана. Гурген взял его в плен, но тут же вернул ему свободу, внушив, что удостоиться высокого звания военачальника надо своей деятельностью и трудом, а не проводя время в покое и развлечениях.

Разъезжая по всем областям, Гурген подтверждал свои слова делом. Где только стояли войска Буги, он в жестоких боях истреблял их, и вскоре очистил от чужеземцев весь Васпуракан.

Народ восхищался Гургеном Арцруни, ибо он не походил на своих сородичей. Этот храбрый князь не был надменным, как другие, не жалел себя, не предъявлял никаких требований к народу. Его часто видели сидящим с простыми поселянами. Он с ними дружески беседовал, подбадривал их, призывал помогать друг другу в борьбе с чужеземцами, упражняться в воинском искусстве, делать припасы на трудные времена.

Наконец Гурген с четырьмястами храбрецов дошел до села Вордок у Армянского ущелья, желая истребить арабов, засевших в Беркри, и очистить от них столицу князей Арцруни.

В ожидании прибытия остальных армянских войск Гурген нередко выезжал за город на одинокие прогулки и, отпустив поводья своего верного Цолака, медленно ехал по берегу реки, разделявшей надвое широкую равнину, где когда-то произошла знаменитая битва армянского праотца за свободу народа. В этой исторической битве и был убит Бэл.

Поднимался ом и на вершину одной из окрестных гор, где до сих пор сохранились развалины, известные под именем крепости Гайка. Он разглядывал крепкие каменные стены, достойные титанов и, сидя на скале, думал о том, каким маленьким и слабым казался он по сравнению с этими мощными и величественными памятниками.

Однажды утром, когда Гурген, по обыкновению погруженный в раздумье, находился на прогулке, он заметил темную тучу, надвигающуюся к «пустыне Авраама» со стороны Беркри.

Он вскочил на коня и воскликнул:

— Едем, мой храбрый конь! Враг сам идет навстречу, не желая утруждать нас! — И Цолак, поняв его, помчался ураганом, поднимая за собой тучу пыли.

Когда Гурген въехал в Вордок, четыреста всадников были уже наготове.

— Молодцы, ребята! Раз вы уже готовы, не будем медлить. Но откуда вы узнали о приближении неприятеля?

— Я сторожил на дороге, — ответил молодой всадник.

— Как тебе кажется, сколько их?

— Две тысячи человек только придворного войска, посланного востиканом. Военачальника зовут Бутел. Есть с ним и утманцы, да еще некоторые азаты Васпуракана присоединились к ним и тоже идут на нас.

— Откуда у тебя эти сведения?

— Я увидел арабского всадника, скакавшего к нам, спрятался за скалой, и когда он проехал, напал на него и пронзил копьем коня. Всадник вместе с лошадью повалились наземь. Человек крикнул: «Аман!»

Я не убью тебя, иди вперед и говори мне правду, — сказал я. Он все рассказал, но как я ни старался, как ни подгонял его копьем, не смог довести до наших. На полдороге он упал и стал плевать кровью. «Не могу больше, хочешь, убей меня», — сказал он, но я сдержал слово и оставил его полуживого на песке.

— Молодец, хорошо сделал.

Проехав немного, Гурген расположил свое войско на холме, влево от которого змеилась река, а вправо громоздились горы. Ниже холма он и расставил свое войско. Отряд щитоносцев прикрывал пеших лучников.

Когда же неприятель подошел ближе, армяне напали на него и нанесли ему сильное поражение.

Арабы пришли в себя, построились и снова напали на армян. Этого Гурген уже не вынес, он подхлестнул коня и, прорвавшись в левое крыло врага, помчался на них. Неприятель бежал, преследуемый армянскими конниками. Гурген с такой силой и так яростно разил их мечом, что на поле боя осталось убитых больше, чем тех, которые бежали.

В это время правое крыло арабов напало на левое армянское и сумело сдвинуть его с места. Арабы повернули назад, чтобы окружить Гургена, но не сумели противостоять ему и отступили.

Не решаясь вступить в Васпуракан, арабские войска в страхе повернули обратно.

Но Гурген не мог забыть слов молодого дозорного, они терзали его сердце…

Некоторые васпураканские азаты присоединились к ним…

Что бы сказал Овнан, увидев этих людей среди врагов армянского народа и христианской веры? — думал Гурген. — Если он, переборов жалость, велел повесить трех предателей, и я должен быть с ними суров, чтобы раз навсегда искоренить это зло в армянской знати.

Так думал он, преследуя арабов, которые, дойдя до реки Сев-джур, внезапно остановились: их ждала смертельная опасность. Около тысячи армянских крестьян, вооруженных серпами и топорами, встретили их на берегу и стали нещадно истреблять.

Арабы бросили оружие и попросили пощады у Гургена, который, хоть и знал коварство и низость врага, но все же никогда не убивал безоружного. Он приказал своим воинам не трогать арабов. Среди пленных находился и военачальник Бутел. Гурген велел вернуть ему меч и обещал свободу остальным арабским начальникам.

Но перед армянскими азатами, среди которых был и Васак Мясоед, Гурген остановился и воскликнул сурово:

— Вы, нечестивцы и злодеи! Вы, поднявшие руку на свой народ и на своих братьев, вы еще ждете жалости от меня? Я не убиваю безоружного, это верно, у меня меч воина, а не палача. Я предам вас суду ваших же братьев. Вот идет народ, наши крестьяне, я отдам вас в их руки, пусть они сами решат, даровать вам жизнь или убить… А ты, Васак, позор рода Арцруни, выродок Меружанов, у тебя и мозгов не хватит, чтобы стать предателем или изменником. Я тебе дарую твою негодную жизнь, ибо ты слабоумный, иди, скитайся, как Каин, будь посмешищем для всех. Тебе, военачальнику Васпуракана, как ты себя величал, недоставало только, чтобы ты примкнул к нашим кровным врагам и пошел против своего народа.

Тут подоспела огромная толпа вооруженных армянских крестьян. Глаза их горели ненавистью и местью, но при виде Гургена они забыли о своих горестях и в один голос закричали; «Да здравствует Гурген, наш избавитель!»

Между тем изменники-азаты подошли к Гургену и попросили его пощадить их, не предавать разъяренному народу.

Сердце Гургена отличалось мягкостью и добротой. Он простил их и велел отпустить на волю.

— Пойди и передай своему господину, — сказал Гурген арабскому военачальнику, — что я очищу страну от разбойников и двуногих зверей! Я подчиняюсь только своим законным властителям, а насильникам и разбойничьим атаманам — никогда! Пусть сам изберет, как лучше со мной говорить.

Когда враги и изменники скрылись из виду, Гурген задумался.

— Нет, я не такой, каким должен быть военачальник. Овнан на моем месте не отпустил бы этих разбойников, завтра они вновь соединятся с врагами народа и пойдут на нас. Но почему нет вестей ни от кого?.. Смбат молчит, гонец мой еще не вернулся, Хосрова нет со мной, а я сейчас так нуждаюсь в советах этого благоразумного человека.

Глава двадцать четвертая Нечестивая арабка

Имя Гургена разнеслось по всей стране. Друзья и врали равно смотрели на него с благоговением, но не счастье его было в том, что он терпел больше всего обид от родных и близких, которым ничего не стоило давать ложные клятвы и нарушать обеты. Все пользовались его великодушием и добротой, зная, что он мстил только врагам.

Хотя Гургену очень хотелось отдохнуть немного в столице Рштуника, дорогой ему по воспоминаниям, но он не мог себе этого позволить и непрерывно привлекая все новых воинов, упражнял их в воинском искусстве, следя в то же время за каждым движением востикана.

Народ Васпуракана называл Гургена отцом и своим спасителем. А востикан, поняв, что перед ним человек стоящий целого войска, почел за лучшее действовать лицемерием и покончить дело миром. Он послал Гургену в дар княжеский меч и пояс, боевого арабского коня и приказ о назначении его властителем Васпуракана, и великой радости армянского народа.

В то же время он собрал всех армянских нахараров и самого спарапета Смбата и увез их в Багдад, вверив Армению сыну Смбата Ашоту. Багдадский эмир заставил всех без исключения пленных армян принять магометанство. И только спарапет Смбат и княгиня Рипсимэ, презрев его угрозы, кончили свою многострадальную жизнь в темнице.

Между тем, Ашот Багратуни стал мудро и благоразумно править страной и восстанавливать ее. Каждый мыслящий человек в те времена удивлялся и удивляется до сих пор жизненной силе армянского народа, который после стольких бедствий и страданий сумел подняться на ноги и продолжать строить новую жизнь.

Но народу Васпуракана не суждено было жить в мире и покое. Не успел Гурген утихомирить страну, как Григор Арцруни, бежавший в Абхазию из страха перед востиканом, с грузинским войском пошел на Васпуракан, чтобы изгнать оттуда Гургена и завладеть страной.

Но грузины, услыхав от народа, с кем они должны иметь дело, не захотели воевать и вернулись обратно. Григор тогда решил вступить в переговоры с Гургеном, предложив ему разделить между собой Васпуракан.

В это же время сын князя Ашота Арцруни Ваган вернулся из Багдада и, собрав войско, напал на столицу Рштуника, но, потерпев поражение, был вынужден вернуться обратно и рассказать эмиру о происшедшем.

Гурген, занятый только войной с чужеземцами, всегда великодушный и незлопамятный по отношению к проступкам своих соотечественников, продолжал наносить арабам удар за ударом, о чем рассказывают летописцы, называя его освободителем и Иудой Маккавеем.

Гурген же был выше всех похвал и сочетал бесконечную храбрость с благородным сердцем, что в те времена, когда брат шел на брата, было беспримерной редкостью.

Ашот Арцруни по приказу верховного эмира послал своего сына Григора Дереника и брата Гургена захватить Васпуракан и изгнать оттуда Гургена Апупелча, который, узнав об этом, уехал в ту часть области, где находились крепости Сринг и Джилмар, и совершенно отказался от власти. Когда же он увидел, что семья Арцруни хочет лишить его и этих крепостей, решил уехать с небольшим отрядом в Грецию. Гурген Арцруни без стеснения послал к нему человека с предложением не уезжать никуда, обещая восстать против брата и разделить со своим тезкой страну. Гурген Апупелч, выслушав посланца, горько рассмеялся, сказав: «Пойди и передай своему господину, что я еду на чужбину, не желая проливать крови своего народа, и удивляюсь, что он, не стесняясь изменить брату и племяннику, осмеливается предложить мне дружеский союз».

После этих слов огорченный Гурген Апупелч сел на коня и с несколькими всадниками отправился в путь. Он доехал до Карина, куда уже дошла слава о нем.

Император Михаил приглашал его к себе в Константинополь, но родная земля и сердце, которое, он верил, принадлежало ему, — мешали принять это приглашение, и он оттягивал его.

В таком настроении он тяжело заболел в Карине, и после выздоровления врачи направили его в окрестности города для перемены климата. По предложению каринского военачальника, Гурген поселился на небольшой даче у самой греческой границы. Дом стоял на холме, и Гурген любил отдыхать в тени вековых дубов на берегу небольшой речки.

Его могучая природа взяла свое, и он стал уже поправляться, когда однажды утром отряд воинов арабов, окружив его на прогулке, связал и повез к Ашоту Багратуни. Это изменническое нападение было подготовлено с помощью греков.

Ашот и сам в это время был в тяжелом положении — против него строились козни. Отец его, спарапет Смбат, находился в руках варваров в Багдаде, и он, испугавшись верховного эмира, не сумел освободит Гургена. Он счел за лучшее послать его к владетелю Тпхиса, считавшемуся среди окрестных эмиров самым человеколюбивым. Тпхисский эмир попытался угрозами и увещеваниями заставить Гургена принять магометанство, но, ничего не добившись, снова велел связать его, надеть на шею цепь и отправить в персидский Атрпатакан. Там приспешники сатаны пустили в ход все, чтобы только заставить этого богатыря отречься от христовой веры, но Гурген, не боявшийся смерти на бранном поле, и здесь остался непоколебим.

Положение Гургена становилось все невыносимее. Христовы враги мучили его жаждой и голодом. Он брошен в подземелье крепости Гмбет на берегу озера Урмии.

Однажды в подземной темнице Гургену, потерявшему всякую надежду на освобождение, привиделся человек в светлых одеждах, который сказал; «Будь осторожен, борись храбро, будь христовым воином, не заблуждайся, как те пленные, принявшие веру Исмаила…» Гурген присмотрелся к нему и узнал Овнана. Он простер к нему руки с возгласом: «Овнан! Овнан!..» Но видение исчезло. Узник ощутил в себе новые силы и вновь уповал на бога.

Но разве Гургену нужна была жизнь? Даже в та времена, когда он был владетелем Васпуракана, он ни минуты не думал о себе, не мстил никому и сочетал добродетель с храбростью.

Он устал от мирского зла, видя вокруг только ложь, обман и предательство. С израненным сердцем, думая только об Эхинэ, он просил бога взять его жизнь, ибо тяжко было ему. Сейчас в грустном одиночестве и безделье он острее ощущал свою сердечную рану, чем среди лязга оружия на поле боя.

С исхудавшим от голода и болезни лицом, забытый людьми, Гурген бодрствовал, когда однажды вошел к нему тюремщик и сказал:

— Пойдем, госпожа хочет тебя видеть.

— Какая госпожа?

— У нее приказ от великого эмира. Пойдем со мной.

Изнемогая от тяжести цепей, Гурген последовал за ним. Они вошли в комнату, где на диване сидела женщина в широком плаще, лицо ее было закрыто покрывалом. По обе стороны от нее почтительно стояли два черных евнуха. Вид этой женщины и евнухов не предвещал ничего хорошего, и Гурген почувствовал опасность, хотя всегда отличался бесстрашием и не боялся смерти. Он окинул безразличным взглядом комнату и стал смотреть в окно, откуда виднелось озеро, залитое солнцем, и небо, которого он был лишен.

Когда тюремщик вышел, женщина под покрывалом заговорила:

— Не узнаешь меня, неверная собака? — произнесла она хриплым и злым голосом. Она раскрыла лицо, и Гурген узнал арабку из Апауника.

— Не было нужды показывать мне красоту твоего желтого лица, — спокойно сказал Гурген. — Твои грубые слова, твой отвратительный голос сказали мне, что предо мной самая наглая женщина, которую когда-либо я в жизни встречал. Закрой свое лицо, чтобы не изменить своей вере и чтобы я не видел ничего безобразнее моей тюрьмы.

Женщина затряслась от ярости, поднялась с места и, заскрежетав зубами, гневно воскликнула:

— Нечестивец! Даже в цепях ты осмеливаешься говорить мне дерзости? Знай, что я госпожа твоего тела и ты не уйдешь от меня. Сколько лет, как я живу жаждой мести, и наконец аллах предал тебя в мои руки. Мне нет нужды закрывать от тебя лицо, потому что ту уже труп. Не думай, что ты умрешь обыкновенной смертью. Я клещами истерзаю твое тело, сожгу на медленном огне. Нечестивый разбойник, ты ворвался в мой дом, похитил моих служанок, увел моего коня, отнял у меня Али. Не жди от меня жалости. Вот приказ верховного эмира, который внял моим просьбам и подарил мне тебя. Единственное, что спасет тебя, неверная собака, это, если ты отречешься от своей ложной веры и, закованный в цепи, как раб, будешь мне служить…

— Какое счастье стать рабом такой фурии, мне, презревшему преходящее величие и славу из-за своей веры!.. Что ж, если господь решил, что мое тело должно погибнуть от твоих отвратительных рук, да будет благословенна его воля!

— Продолжай лаять, неверная собака! Я исколю твой язык раскаленной иглой. Ты узнаешь, что я за женщина!

— Напрасный труд. Я тебя знаю хорошо и рад, что спас тогда бедных девочек от твоих зверских рук.

— Что ты сделал с моим Али? Признайся, наглец!

— Я с той ночи не видел твоего Али.

— Не признаешься? Хорошо. Заговоришь под пыткой. Но я зря снизошла до разговора с таким презренным рабом, как ты. Завтра мы уедем в мой замок. Там ты изменишь и свой наглый вид, и свою веру. Я многих рабов превращала в мягкий воск, ты станешь таким же..

— Ты мне опротивела, довольно, — сказал пренебрежительно Гурген и повысил голос. — Тюремщик, веди меня в тюрьму!

Когда тюремщик вошел в комнату, Гурген молча повернулся к двери. Женщина обратилась к тюремщику.

— Если хочешь спасти свою голову, следи за узником построже. Завтра утром сдашь, его мне.

— Чей это приказ, госпожа?

— Если тебе не знаком приказ верховного эмира, то твой господин и начальник города знают его хорошо, — сказала женщина, развернув перед ним свиток.

— Я всегда подчинялся приказу своих князей, госпожа, — сказал тюремщик, растерявшись от гневного вида женщины, и пошел за Гургеном, который, громко распевая псалмы, шел спокойно впереди.

А эта арабка, которая после известного нам вечера бежала из области Апауник и жила в замке близ города Хой, вышла из комнаты приказать слугам готовиться к отъезду из крепости вместе с Гургеном, которому она мысленно готовила дьявольские пытки.

Глава двадцать пятая Благородная женщина

В тот же день, еще до рассвета, у развалин одного села, на западном берегу Урмии, двое мужчин в простой одежде смотрели на озеро. Один из них, старик лет шестидесяти, казался еще бодрым и сильным, но чувствовалось, что он чем-то сильно озабочен. Другой, мужчина лет за сорок, более простого вида, почтительно стоял перед стариком, не сводившим глаз с противоположного берега. Наконец старик обернулся к нему и негромко спросил:

— Вахрич, ты уверен, что к вечеру лодочники уже будут здесь?

— Да, господин мой.

— Все они верные васпураканцы?

— Да, господин мой.

— Лодка хорошая, быстрая, как я приказал?

— На озере лучшей не сыскать.

— Сколько времени понадобится, чтобы перебраться на тот берег?

— Три часа, а под парусом еще меньше.

Через минуту старик снова спросил:

— Где наши воины?

— Часть за холмом, ждет нас в кустах, другие разместились в этих развалинах. Еще несколько человек в рыбачьей одежде ловят рыбу в лодке.

— Где мой конь?

— Твоего конюха и коня вместе с остальными тремя лошадьми я устроил в соседнем армянском селе.

— Где лестницы, веревки, кирки, шесты, где кузнец?

— За этой скалой, в пещере, господин мой.

Старик, это был Хосров Акейский, замолчал и медленно стал прохаживаться вдоль берега, когда вдруг раздался лошадиный топот и показались пять арабских всадников, стремглав летевших к ним. Хосров вгляделся в них, его встревоженный взгляд успокоился, он узнал всадников, и морщины на его лбу разгладились. Двое из приезжих были пожилые, двое молодые и один юноша.

Хосров молча подошел к юноше и протянул руку чтобы помочь спешиться, но юноша, смеясь, легко спрыгнул на землю.

— Князь, ты, конечно, не ждал меня, — сказал он старику.

— Ты знаешь, что я ни по своему возрасту, ни по характеру не мог ждать от тебя такой нескромности, — с мягким упреком ответил старик.

Он взял за руку юношу и направился к селу, приказав Вахричу идти за ними.

— Найди нам скорее какое-нибудь пристанище, — сказал старик.

— Место вам готово, господин мой, — и Вахрич повел их в полутемную землянку, застланную коврами.

Когда юноша уселся на ковре, старик Хосров сказал Вахричу.

— Отведи товарищей князя в ближайшее село, чтобы они смогли отдохнуть.

После ухода Вахрича, князь ласково сказал юноше:

— Княгиня, я не ожидал от тебя такой нескромности.

— Князь, за столько лет скромности, я имею право один раз стать нескромной. Я хранила женскую честь, как честная женщина, я смотрела за больным, была женой скудоумного мужа, в трудные минуты помогала ему советами, но знать, что такой богатырь, как Гурген, томится и со дня на день слабеет в жестокой тюрьме, было невыносимо. Я решила пожертвовать жизнью и честью, пожертвовать всем, но освободить его. Да, я готова на все!

— Успокойся, дочь моя. Скажи мне только, ты хочешь с нами вместе напасть на крепость?

— До последней минуты я буду с вами и только когда увижу Гургена свободным от цепей, тогда я вернусь к своим цепям, а он — к своей судьбе.

— Что делает Мушег?

— Что ему делать, бедняге? Он всегда был мальчиком, когда его все считали взрослым, а теперь и совсем стал ребенком. Врач, которого я выписала из Карина, подтвердил мнение двинского врача, что это болезнь мозга и вылечить ее невозможно.

— Он узнал про твой отъезд?

— Когда я сказала, что Гурген, спасший ему жизнь, находится в темнице, что мы должны помочь ему и что я решила отдать все свое золото, серебро и жемчуг, свои земли за его свободу, он сказал: «Да, хорошо, ты права». Но если бы я сказала обратное, он так же ответил бы: «Да, хорошо, ты права».

Тогда я взяла все, что мне было нужно, простилась с ним и вместе с Хуреном и игуменом отправилась сюда, ибо сердце мое неспокойно. Теперь ты, князь-отец, расскажи, все ли задуманное нами готово, или пришлось что-нибудь изменить?

— Изменений нет, я распорядился согласно твоему плану. Я провел здесь восемь дней, переоделся крестьянином, поехал в Акэ и привез оттуда сегодня утром десять вооруженных верных воинов. Вахрич привез сюда несколько человек из телохранителей Гургена и двенадцать опытных васпураканских гребцов. Железные шесты, плоты, лестницы, веревки, кирки — все готово.

— Кузнец?

— И он здесь. Для этой жалкой, полуразрушенной крепости наших приготовлений даже слишком много. Мы ждем только наступления ночи.

— Но я еще до ночи жду другого. Я жду одну женщину.

— Какую женщину?

— Жену тюремщика.

— Есть что-нибудь новое?

— Для меня старое, а для тебя новое. Вот слушай. Сребролюбие я считаю самым главным людским пороком. Я видела священников, мирских, епископов, нахараров, знатных людей и крестьян, — все они рабы металла. Поэтому я расспросила и узнала, что у жены тюремщика Омара есть молодая жена, которая живет в Хое. Я велела вызвать ее в Кангуар, поговорила с ней и увидела, что она очень любит золото и драгоценности. Нитка в сто арабских золотых и алмазное ожерелье свели ее с ума. Глаза ее заблестели, она задрожала всем телом, когда я сказала, что отдам все ей, если она поможет освободить Гургена. Теперь эта женщина здесь и пустит в ход все свои чары, чтобы уговорить мужа. Если ей это удастся, наши приготовления будут не нужны.

Хосров был поражен рассказом Эхинэ и мог только воскликнуть:

— Воистину, ты единственная могла быть достойной женой Гургена!

Наступило молчание. Наконец Эхинэ подняла голову и спросила:

— Слыхал большую новость?

— Нет. Какая новость?

— Смерть верховного эмира.

— Как? Абу Джафр умер?

— Да. Сын убил отца и сел на его место.

— Доченька моя хорошая, какая же прекрасная новость! Откуда ты узнала?

— Я еду из Хоя. Там уже стало известно. Город очень взволнован. Я отправила жену Омара вчера утром, а сама выехала вечером.

— Ты, должно быть, устала. Отдохни немного, а я пойду узнаю, все ли в порядке. Скажи, княгиня, а жена тюремщика знает о смерти эмира?

— Как она может не знать? Арабы в большом смятении, многие взялись за оружие из страха к армянам. Эмир велел читать воззвание на улицах. За малейший беспорядок грозит строго наказать. Говоря правду, я осталась равнодушна к этому большому событию, для меня самое главное — достичь моей цели.

Хосров вышел из землянки, поставив у входа верного стража. Он шел, раздумывая о смерти Абу Джафра, о ее последствиях для Армении и для освобождения Гургена. Когда он подумал о том, что сын убил отца и сам стал эмиром, о том, что исчезла любовь между детьми и родителями и семейные устои пали, то пришел к убеждению, что и падение арабского владычества, а значит и освобождение Армении, недалеко. Но для освобождения Армении надо было иметь мудрую голову, учителя нравственности и религии, добродетельный, бескорыстный церковный орган, ибо народ легко мог стать на путь истинный, если бы только нашлась хорошая и достойная рука.

Так, раздумывая, шел по дороге к селу переодетый крестьянином Хосров. Он остался довольным приготовлениями, а по возвращении в землянку нашел Эхинэ отдохнувшей и бодрой.

Глава двадцать шестая Торг

Вечером в той же комнате, где мы видели утром Гургена, осыпаемого яростными угрозами наглой арабки, на том же диване сидел тюремщик Омар с молодой красивой арабкой. Они дружески беседовали, но прекрасные миндалевидные глаза молодой женщины так плутовски, искоса смотрели на мужчину, что безошибочно можно было угадать за этим взглядом некое коварство, ибо по ее испытующему взгляду чувствовалось, что она хотела узнать, какое впечатление производят на него ее слова. Эта женщина была женой Омара.

— Жена, что ты мне предлагаешь? Я и сам знаю, что пятьдесят золотых — вещь хорошая, но шутка ли — связаться с верховным эмиром? Эта госпожа — не простая женщина. Она, очевидно, влиятельная особа в Багдаде.

— Что? Ты боишься эмира? Будь спокоен, и дай бог тебе долгих лет жизни. Эмир скончался.

— Чем ты хочешь обмануть меня, глупая женщина?

— Какой там обман? Вчера утром весть об этом облетела весь город. Не веришь, спроси погонщика мулов и нашего слугу, которые привезли меня. Если бы не эта смерть, разве я осмелилась предложить тебе такой дерзкий план? Надо воспользоваться таким положением, милый мой муженек. За три года тебе не перепадет столько золота. Послушайся меня, неужели я тебе враг, чтобы подвергать тебя опасности!

— Ты мне не враг, но даже пословица гласит! «Волос у женщины долог, а ум короток». Ты женщина, и тебе невдомек, что даешь мне опасный совет.

Омар говорил спокойно и внушительно, уверенный в превосходстве своего пола, а женщина, много раз заставлявшая его плясать под свою дудку, еле удерживалась от смеха. Она продолжала:

— Чего ты боишься? Эмира больше нет, понял? Сын, убивший отца, унаследовал его трон и не собирается вовсе продолжать дело отца. Возможно, что завтра он велит выпустить из тюрьмы всех армянских князей. Тогда что ты выгадаешь?

— Если эмир умер, то тавризский и хойский эмиры ведь живы. Ты знаешь, чем угрожает мне эта ужасная госпожа?

— Если ты обращаешь внимание на слова женщины, послушайся лучше меня, это гораздо выгоднее нам.

— Но это очень опасно и может стоить мне жизни.

— Подумай немного, милый мой муженек. Скажем, родственники этого князя разрушили бы стену и освободили его, что бы ты сказал утром этой женщине, которая тебя так ужасает, несмотря на длину ее волос?

— Я бы сказал, что это моя судьба, и покорился бы ей.

— Тебе кажется, что за это тебя могли бы повесить?

— Кто знает, может и повесили бы, а я вовсе не хочу умирать на виселице.

Женщина, увидев, что ей не удается убедить мужа, стала плакать, бить себя в грудь, оплакивать свою судьбу. Муж в это время грустно думал о чем-то. Наконец, жена, словно найдя выход, вытерла слезы и сказала:

— А если кто-нибудь нападет на тебя, свяжет руки и ноги, вытащит из кармана ключи, даст тебе пятьдесят золотых и освободит армянского князя, что ты тогда скажешь?

— Вот это… — сказал медленно раздумывая, муж — это дело возможное. Тогда я не буду в ответе перед тавризским эмиром. Да, это возможно. Но тогда надо, чтобы княжеских людей было по крайней мере человек десять, столько же, сколько наших стражей.

— Об этом ты не заботься. Осталось недолго, сейчас стемнеет, и они на лодке с двенадцатью гребцами подплывут к берегу. Я несколько человек из стражи пошлю в ближайшую деревню, велю тебя покрепче связать, тогда ты получишь свои пятьдесят золотых, а я…

Тут женщина сверкнула своими волшебными глазами, с громким хохотом лукаво посмотрела на мужа и умолкла.

— Что, и ты получаешь что-нибудь?

— Да, мне подарят красивое алмазное ожерелье. Ты молчи и ничего не делай, а я все устрою, — и женщина вышла из комнаты.

— Жена!.. Послушай! Проклятая женщина… Пропала моя головушка. Она погубит меня. Хотел ей сказать, чтобы эти нечестивцы хотя бы не очень крепко связали меня… Но пятьдесят золотых не маленькие деньги… Посмотрим, только бы удалось с божьей помощью.

Жена его в это время с дьявольской быстротой побежала к стражам, отослала двух из замка и спустилась к озеру в ту минуту, когда обе лодки приближались к берегу. Она сначала растерялась, не увидев в них ни одной женщины, но когда из лодки выпрыгнул на берег юноша и звонким голосом сказал: «Постой! Это я, не бойся», — арабка успокоилась. Эхинэ подошла к ней.

— Ну, как твой муж? Согласился?

— Затрудняется…

— Если ты не можешь его уговорить, то смотри, сколько у нас вооруженных людей. Узник будет освобожден, но ты потеряешь свою награду.

— Ты не беспокойся, стой рядом со мной и говори то, что я буду тебе подсказывать. Возьми с собой человек десять.

Эхинэ пошла к берегу.

— Князь, пожалуйста, подойди ко мне. — Она сказала ему несколько слов, и вооруженные люди выпрыгнули на берег.

Арабка и княгиня, беседуя, шли впереди. Когда они вошли в комнату, где сидел тюремщик, а несколько стражей у дверей растерянно переглядывались, Эхинэ опять что-то сказала Хосрову. Он подошел к тюремщику и сказал повелительным голосом:

— Дай ключи от темницы, если не хочешь умереть!

— Как я могу выполнить твой приказ? Я же не изменник.

— А я не могу терять времени. Ребята, свяжите этого человека и найдите тюремные ключей.

Тогда арабка стала притворно плакать, молить, чтобы не убивали ее мужа, а когда его стали связывать, то вытащила из кармана тюремщика ключи и отдала Хосрову. Она, умоляя пощадить жизнь мужа, обещала вручить им Гургена невредимым, а сама с фонарем в руке вместе с самым надежным из стражей вошла в темницу, где погруженный в тяжелый сон находился Гурген.

— Вот ваш человек, только ради бога пощадите жизнь моего мужа и наших стражей! — молила арабка.

Хосров взял из ее рук фонарь и вошел в темницу.

— Гурген! Сынок мой, Гурген, где ты? — позвал он.

Раздался лязг цепей, Гурген проснулся и сел.

— Гурген! Ты не узнаешь голоса Хосрова?

— Как? И ты попал сюда?

— Встань, пойдем со мной. Мы пришли за тобой, приди в себя.

Гурген еще не совсем очнулся, когда Хосров бросился целовать его. Слезы старика капали на седую бороду. Князь, тряхнув цепями, поднялся с места. Хосров взял его за руку и повел в комнату, где бедный тюремщик, связанный по рукам и ногам, стонал от боли, умоляя ослабить веревки.

Эхинэ, стоя в стороне, смотрела на бледное худое лицо и погасшие глаза Гургена, с трудом сдерживая слезы. Стоны тюремщика разжалобили ее, она подошла, чтобы приказать воинам немного ослабить веревки, когда арабка, не дав ей времени говорить, взяла за руку и отвела в сторону.

— Вот твой брат и на свободе, теперь оставь моего мужа и выполни свое обещание.

— Ты права. Хурен, дай мне сверток, который я дала тебе.

Они вошли в соседнюю комнату, и там княгиня отдала женщине алмазное ожерелье и нитку в сто золотых. Пока кузнец разбивал последнее звено цепей Гургена, женщина торопливо считала золотые, и блеск ожерелья слепил ей глаза.

Она отсчитала пятьдесят золотых и острыми зубами перерезала нитку. Половину золотых вместе с ожерельем опустила себе в один карман, вторую половину золота — в другой. От радости она вслух говорила сама с собой. «Это мне, а это мужу. Негодник… Очень рада, что его крепко связали, пусть помучается. Как я старалась его убедить, а он и слышать не хотел. Ну пусть, потом поймет».

Эхинэ была в другой комнате. Она жестоко страдала, видя Гургена в лохмотьях и в таком жалком состоянии. Гурген и не подозревал о ее присутствии.

Когда он почувствовал себя свободным от цепей, обратился к Хосрову.

— Я не понимаю — сон это все или явь?

— Все объясню тебе, дорогой Гурген. Поговорим в лодке.

— Но я голоден, Хосров, ты не знаешь, как эти неверные мучили меня голодом и жаждой!

— Сейчас, сейчас, — заторопился Хосров. — Ребята, поспешим на берег.

Не прошло и пяти минут, как Гурген уже сидел у руля между Хосровом и Эхинэ. Перед ним лежала жареная курица и рыба. Эхинэ налила ему вина.

Луна освещала синее озеро. Ночная тишина прерывалась мерным всплеском весел, когда Гурген, подкрепившись ужином, спросил, глядя на Эхинэ.

— Хосров, кто этот молчаливый юноша? Мне кажется, я его где-то видел.

— Это мой племянник, — ответил Хосров. — Я не хотел его брать с собой, но никак не удалось убедить его. Я потом тебе расскажу, подожди, выйдем на тот берег, и все узнаешь.

— Надо найти безопасное место для отдыха. Мне бы помыться и сменить эти грязные лохмотья…

— Обо всем этом уже позаботились, — заметила Эхинэ.

— Слушай, паренек, я тебя где-то видел. Вот и голос у тебя что-то знакомый, — продолжал Гурген.

— Как лица людей, так и голоса могут быть часто похожими, — сказал Хосров.

— Верно, — ответил Гурген. Наступило молчание. Лодка продолжала плыть, и к полуночи наши друзья уже достигли противоположного берега.

Маленькая землянка в полуразрушенном селе осветилась. Племянник Хосрова остриг Гургена, облегчил бороду и, взяв из рук Хосрова узел, передал ему.

— Вот, князь, все готово, — сказала Эхинэ. — Тут рядом речка. В этом узле мыло и чистая одежда. Дядя поможет тебе.

— Хосров, твой племянник — просто находка. Молодец, сынок, дай бог тебе счастья. — И Гурген вышел из землянки. — Но этот юноша, — вдруг обратился он к Хосрову, — не мог знать, что на меня не всякая одежда придется.

— Не беспокойся, Гурген, у него были сведения о твоем росте. Это все обдумано.

Когда Гурген помылся, переоделся и вернулся в землянку, поблагодарив Хосрова и юношу, он сказал:

— А теперь, расскажи, Хосров, как это я не имел от тебя известий в те годы, когда у меня были удачи? Сколько раз я посылал гонцов искать тебя в Васпуракане и Тароне. Где ты был?

— Когда я собрался ехать к тебе, ко мне прибыл гонец от княгини Рипсимэ, умолявшей меня приехать к ней в Багдад. Ты был счастлив, удача сопровождала тебя, а княгиня томилась в тюрьме, и я сказал себе: «Будь на моем месте Гурген, он поехал бы в Багдад». Я так и сделал. Я думал, что сумею быть полезным князьям Арцруни, помогу выйти им из тюрьмы. Дела вначале шли удачно, но Абу Джафр был как хищный зверь, никто не знал его намерений, он их поминутно менял. Его приспешники сами были в смятении. Поэтому мы надеялись только на приезд спарапета, который с помощью востикана мог освободить пленных нахараров. Приезд его затянулся. Когда же он приехал, его тут же заковали в цепи и бросили в темницу, так как он отказался принять магометанство. Чем он мог нам помочь?.. Княгиня в отчаянии, услыхав, что сын ее, Гурген и внук, Дереник, отреклись от христианской веры и по приказу востикана возвращаются на родину, уговорила меня ехать с ними как советника. И я хотел вернуться на родину, но Багарат из угоды к неверным обманом задержал меня в Багдаде еще на год. Там я услыхал, какие козни строились против тебя, и с трудом сумел тайно бежать из Багдада.

Вернувшись в Васпуракан, я узнал, что ты, разочаровавшись в людях и судьбе, уехал в Грецию.

Подоспей я раньше — не пустил бы тебя. Тогда я поехал в Сасун, и забрав свою семью, проехал через Тарон и Васпуракан, где народ благословлял твое имя и восхвалял твои подвиги. Одну ночь мы переночевали в столице Рштуника. Там безутешный старик, хранитель крепости, рассказал нам о твоем детстве, вспомнил твое первое возвращение из Греции, твой последний приезд. Он говорил мало, но я понял многое. Все, что было темного для меня в твоей жизни, стало ясным.

— Чего ты не знал из моей жизни? — сказал с горечью Гурген, подавляя вздох.

— Все, что еще оставалось тайным. Когда утром наш караван стал готовиться в путь, я с удивлением увидел, что смотритель Хурен со своей семьей тоже собрался ехать вместе с нами. Он мне объявил, что ему опротивела служба у князей Арцруни, и он собрался ехать к своей старой княгине Рштуни в Андзевскую область. Благодаря ему и мы были приглашены в крепость Кангуар, и княгиня Андзевская, правящая областью из-за болезни мужа, князя Мушега, оставила нас гостить у себя несколько месяцев, пока в Акэ восстанавливали мой замок. Там же, в Кангуаре, мы узнали о том, что тебя взяли в плен и стали думать о твоем освобождении. Это было очень трудно: нечестивцы все время меняли место твоего заточения. Бедный Вахрич, который нашел меня в Акэ, исходил всю страну от запада до востока и от севера до юга, пока узнал, что тебя перевели в крепость Гмбет.

— Где же сейчас Вахрич? — воскликнул Гурген.

— Где-нибудь здесь, на дворе.

— Что же он, плут, не показывается? — сказал, усмехнувшись, Гурген и крикнул зычным голосом: — Вахрич!

— Прикажи, господин мой, — отозвался верный слуга и подошел поцеловать его руку.

— Что ты не показываешься? Так ты беспокоился обо мне, когда я был в плену?

— Разве твой слуга может служить другому и не беспокоиться о тебе?

— Ну хорошо, пойди теперь отдохни, — и Гурген обратился к Хосрову:

— А теперь что мы будем делать?

— Отдохнем немного и отправимся в путь. Переночуем в одном из хойских сел, а на другой день приедем в Кангуар.

— Прекрасно.

В это время юноша, выходивший из землянки во время беседы с Вахричем, принес и поставил в угол громадный меч, щит и копье.

— Хосров, твои племянник — изумительный парень, обо всем позаботился, — улыбнулся Гурген.

— Да, обо всем.

— Куда же он ушел сейчас?

— Он ночует в другом помещений.

— Да хранит его бог.

Гурген больше ничего не сказал. Он растянулся и уснул. Хосров вышел, еще раз обошел всех, расставил стражей и вернулся к Гургену.

Глава двадцать седьмая Странствующий благодетель

Через два дня наши друзья приехали в крепость Кангуар.

Игумен Духова монастыря — Теодорос, Хосров и Гурген отдыхали, когда в комнату вошла княгиня Эхинэ, чтобы приветствовать их с благополучными прибытием. Это была та самая комната, в которой Гурген виделся последний раз со своей любимой.

Гурген до ухода игумена держался безразлично, но когда в комнате остался только Хосров, сказал:

— Эхинэ, я не в силах благодарить тебя. Я могу оценить твой поступок только сердцем, которое готов за тебя бросить в огонь. Ты поистине поражаешь меня: во всех твоих действиях я вижу столько предусмотрительности, столько мудрости, что потеря тебя для меня делается еще чувствительнее и горше.

Прими не благодарность, а мои поздравления за твою прозорливость и мудрость. Я знал об этом, но не думал о таком величии твоего ума и духа. Я не думал, что моя Эхинэ может стать такой, как Васкануш. Бедный Овнан, бедная Васкануш…

После этих, слов наступило глубокое молчание. Эхинэ прервала его первая, обратясь к Хосрову.

— Кто эта Васкануш?

— Одна из княжен Багратуни, — ответил старик. — Я тебе потом расскажу историю Овнана и Васкануш, ибо их нельзя разлучать. Хотя они и провели свою жизнь в разлуке друг с другом, но всегда были вместе душой. Теперь же, перед престолом божьим, их тела покоятся рядом.

И снова наступило молчание. Эхинэ вышла из комнаты: в ее отсутствие накопилось много дел, ожидающих княжеского разрешения.

После ухода Эхинэ Гурген спросил:

— Хосров, когда умерла Васкануш? Я ведь не знал о ее смерти.

— Она умерла через год или два после мученической смерти Овнана.

— Удивительная судьба, — вздохнул Гурген и рассказал о своем видении в темнице.

Два дня гостили наши князья в Кангуаре. На третий день, по совету Гургена, Хосров сказал Эхинэ, что он пригласил своего друга в область Акэ отдохнуть после пережитого. И влюбленные со слезами на глазах снова расстались.


Хосров с удивлением наблюдал за их любовью. Он сравнивал Эхинэ с Васкануш, которая на людях могла шутить и весело смеяться, скрывая под улыбающейся маской свое наболевшее сердце. Теперь же он видел Эхинэ, более молодую женщину, умную и дальновидную, мудрую правительницу. Но она казалась мраморным изваянием, без жизни, без тени улыбки на устах, на ее ясном челе нельзя было прочесть ничего.

Хосров знал, что если бы Мушег был здоров и не она бы управляла краем, Андзевская область и Кангуар давно стали бы достоянием врага. Но, с одной стороны, забота о народе, с другой — суровость, не прощающая измен и предательств, помогали ей успешно править страной. Оберегая ее от нашествия врагов и от разорения, Эхинэ укрепила крепости Нораберд и Кангуар, они были на несколько лет снабжены запасами и оружием. Народ имел право не только укрепляться. Гонцы своевременно предупреждали о приближения врага беззащитные селения и деревни, чтобы крестьяне успели спастись бегством. Много раз осаждались крепости Кангуар и Нораберд, но враг, не имея пропитания, вынужден бывал отходить. Андзевский же народ был обеспечен всем. И все это благодаря княгине, правившей строго и справедливо.

Избранные ею военачальники были бдительными и храбрыми, а судьи — справедливыми и бескорыстными. Хосров пытался как-то просить о помиловании нескольких преступников, но встретил отказ от неумолимой правительницы.

— При таком положении страны, — сказала Эхинэ, — я дала обет не менять ни одного судебного приговора, ни единого его пункта. Сейчас, когда враг истребляет наш народ и заливает кровью нашу землю, я считаю предательством и изменой жалость к предателям и, изменникам, забывающим о своем долге перед родиной и верой. Прости, князь, я уважаю тебя, как отца, но не могу исполнить твоей просьбы. Я поклялась в этом богу и не могу стать клятвоотступницей.

Когда Хосров поделился своими размышлениями с Гургеном, тот с горьким смехом ответил:

— Какими счастливцами оказались Васак и Мясоед и подобные им изменники, и как я несчастен, что Эхинэ не моя жена. Пример суровой справедливости Овнана, конечно, должен был быть примером и для меня, и я обязан был повесить этих нечестивцев!

Не больше месяца смог Хосров удержать у себя в гостях Гургена, хотя он еще нуждался в отдыхе. Все его уговоры не привели ни к чему. Услыхав о безвластии в Багдаде, Гурген не утерпел и уехал в Васпуракан — в свою родную область Мардастан.

Народ, узнав о прибытии Гургена, толпами радостно встречал его. Старший сын Ашота Арцруни Григор Дереник, правивший Васпураканом вместо отца, находящегося в Багдаде, был ненавистен народу своим чванством и себялюбием.

Все мелкие арабские князьки, услыхав о возвращении Гургена, объединились вокруг Дереника и напали на него. Но Гурген со своим небольшим отрядом сумел отразить удар и рассеять врагов. Сам он был ранен в руку и нуждался в лечении.

Этим воспользовались Дереник и его единомышленники. Они снова пошли против Гургена, который еще не совсем оправился от перенесенных им страданий и новой раны. Враги захватили его в плен и заключили в тюрьму его же родового дворца в Адамакерте.

Как-то ночью, когда он, раненый, грустно сидел в заточении, к нему вошел один из слуг Дереника, развязал цепи и, положив перед ним оружие, сказал: «Ты один можешь отомстить за меня этому глупому и чванливому молодому князю. Прошу тебя, пойдем со мной. Одним ударом ты сможешь стать правителем, не только Мардастана, но и всего Васпуракана».

Гурген с обнаженным мечом вошел в спальню Григора Дереника и громко крикнул:

— Привет тебе, сын мой, Дереник!

Дереник раскрыл глаза и, увидев исполина с обнаженным мечом, сумел только выговорить:

— Отец мой, пощади меня…

А Гурген, большое сердце которого не питало никогда мстительных чувств, ничего не ответил, оставил его и покинул город. Он нашел пристанище в монастыре, у села Еразани, в келье монаха, которому когда-то сделал много добра.

Но монах, приютив его, вероломно предал его Деренику, снова заключившему его в темницу.

Хосров, услыхав об этом, прибыл в Васпуракан. Сюда же прибыл и католикос Захария вместе с князем князей Ашотом Багратуни. Они приехали просить Дереника об освобождении героя. Дереник не устоял перед просьбой таких почтенных людей, освободил Гургена и передал ему Мардастан как отцовское наследие.

Но Гурген уже чувствовал отвращение и к людскому предательству и даже к дальновидной политике Ашота Багратуни. Безнадежная любовь к Эхинэ охладила в нем всякую любовь к славе и власти. Он привел в порядок дела в Мардастане, избрал забытую всеми область Тарон и решил очистить ее от врагов.

За период этой скитальческой жизни, он своей храбростью заслужил горячую любовь народа.

В это же время князь князей Ашот, поставив себе целью завладеть всеми армянскими, грузинскими и ахванскими княжествами, внезапно вступил в Васпуракан. Дереник не сумел противостоять ему и был захвачен в плен. Гурген находился в Тароне, когда до него дошла эта весть. Не теряя времени, он с отрядом в четыреста человек прекрасно вооруженных храбрецов, выступил из Тарона. Ашот со своими войсками находился в столице Рштуник. Не расспрашивая о численности его войск, Гурген приехал в Норагех и написал князю князей письмо, предлагая ему освободить Дереника, в противном случае грозил истребить все его войско и его самого. Он собирался той же ночью пойти на Ашота.

Ашот, как человек умный и дальновидный, не желал встречаться с таким опасным противником, как Гурген, написал ему ласковое письмо, успокаивая тем, что он не собирался наносить Деренику вреда.

Тогда Гурген написал Ашоту еще более ласковое письмо, почтительно предлагая ему выдать замуж за Дереника свою дочь, которая станет, таким образом, княгиней Васпураканской. Ашот согласился, отвез Дереника в Багаран и устроил там пышный свадебный пир. Этим установился мир во всей Армении.

Глава двадцать восьмая Старый изменник

Гурген тем временем продолжал разъезжать со своим отрядом по Васпуракану, Тарону, Апаунику и Андзевской областям, до самой греческой границы, наводя страх на насильников, и на радость притесненному народу.

Как-то, вернувшись из дальней поездки, он отдыхал в своем мардастанском замке, когда ему доложили о приезде Хосрова. Приезд старого друга очень обрадовал Гургена, особенно, когда он увидел старика веселого и в добром здоровье.

Друзья поужинали, побеседовали о многом, и в особенности о дальновидной политике князя Ашота Багратуни, подавшей повод к длительным спорам. Когда все уже разошлись, и они остались одни, Хосров, словно очнувшись от сна, сказал:

— О главной цели моего посещения, Гурген, я не забыл, а намеренно медлил — и достал запечатанное письмо.

Гурген взял письмо.

— Почерк Эхинэ! — воскликнул он, побледнев от волнения, но вместо того, чтобы вскрыть, продолжат смотреть на Хосрова.

— Читай, чего же ты ждешь?

«От княгини Андзевской Эхинэ князю Мардастана, Гургену Арцруни». При чтении этих слов руки Гургена дрожали. Впервые за одиннадцать лет Эхинэ писала ему.

— Какой ты еще юный, Гурген! — нетерпеливо воскликнул старик с еле заметной усмешкой. — Скорей же вскрой и прочитай!

«Мушег скончался. Если ты согласен стать отцом больного, осиротевшего мальчика и владеть Андзевской областью, не медли. Мы окружены врагами, и жадными властолюбцами. Поступай так, как тебе подскажет сердце. Эхинэ».

Гурген так и подскочил на месте. — И ты медлил с таким письмом! Неужели Эхинэ сомневается в моем решении? Едем, Хосров!

— Гурген, ты забыл, что друг твой постарел. Я ведь только что с дороги. Неужели нельзя потерпеть еще ночь?

— Ты прав, но я терплю вот уже девятнадцать лет. Все меня считали человеком, жаждущим крови и войны, ибо я не мог усидеть на месте и недели. Всем казалось, что война — для меня забава, но ты, Хосров, знаешь меня. Меня день и ночь пожирал сердечный огонь. Почему ты заставил написать это хитроумное письмо? Почему Эхинэ не пишет прямо о нашем браке?

— Ты неправ, говоря так обо мне и об Эхинэ. Я ей не давал никаких советов, потому что у этой женщины ума хватит на десять человек. Она меня просила приехать к ней. Когда я въехал в Кангуар, Мушег только что скончался. После пышных похорон Эхинэ откровенно рассказала мне о вашей любви, о которой я знал, хотя вы и не признавались мне. И хорошо делали, ваш долг был молчать, а мой — угадывать.

Она спросила меня, как поступить ей, матери и женщине? Рассказала, что Дереник Арцруни через игумена Духова монастыря заставил Мушега подписать новое завещание, пользуясь его слабоумием и старостью. Рассказала, как жадные князья Арцруни завладели областью Рштуник. Но эта женщина, пренебрегшая потерей области, не могла простить им потерю Гургена. При воспоминании об этом у нее дрожали губы и сверкали гневом глаза.

«Четыре года, — говорила Эхинэ, — под именем Мушега я правила этой областью, ты это знаешь, я сдерживала и сурово подавляла интриги, мятежи, измены и ссоры. Но теперь я вижу, как опять появляется на арене Дереник Арцруни, пользуясь покровительством своего тестя, князя князей Ашота. Я чувствую, что будут пущены в ход все средства: обман, деньги, вино — для того, чтобы только лишить наследства этого несчастного, больного мальчика».

Я тогда сказал ей, что нельзя терять времени, чтобы она сейчас же известила тебя, хотя и был уверен, что в благородном сердце Гургена любовь к Эхинэ живет вечно и что своим союзом Гурген и Эхинэ смогут противостоять всем Ашотам и Дереникам.

— Хосров, ты говорил прекрасно, так от всего сердца сказал бы и я. Ложись и отдыхай, а завтра рано утром мы выедем. Да, ты прав, если Эхинэ будет моя, я смогу презреть все силы мирские. Ты не представляешь себе ночи, проведенной в замке Рштуни, когда, вернувшись после восьмилетних скитаний, я узнал, что Эхинэ принадлежит другому. Если бы гора Артос свалилась тогда на меня, я был бы счастлив. Но что могут сделать слабые человеческие руки. И я, слабый человек, попросил бога о милости, не совершить ничего недостойного, отчего меня потом мучила бы совесть. Я мог бы предать связанного Мушега в руки курдов, мог бы двумя пальцами задушить Дереника, мог бы… Но что за глупости я говорю! Бог положил конец моим мучениям, и я счастлив, что со мной в эти радостные минуты мой любимый друг. Ты отдохни, а я пойду готовиться к отъезду.

Ночью Гурген сделал все распоряжения по Мардастану, приказал укрепить крепость, назначил хранителей и наутро с отрядом в тысячу отборных воинов выехал с Хосровом в Андзевскую область.

В то время, как, князь, занятый приготовлением к отъезду, нетерпеливо звал Вахрича, его слуга, который со всеми своими достоинствами и недостатками давно стал необходимым Гургену человеком, был в другом месте. Он спокойно сидел в запущенном саду вблизи Адамакерта за освещенным луной столом, на котором красовались жареные на вертеле куропатки и перепела, прекрасное васпураканское вино и груши из Хлата.

Напротив Вахрича сидел мужчина с длинной, всклокоченной бородой, в черной рясе и клобуке. Сад этот принадлежал монастырю, бедная церковь и ветхий дом которого свидетельствовали о его жалкой участи.

Вахрич, по-видимому, был под хмельком.

— Эх, святой отец, — говорил он. — Твой жалкий монастырь и это чудесное вино и груши не подходят друг к другу. Я не думал, увидев тебя у ворот, что у моей дичи окажется такое прекрасное окружение.

Монах, чьи блестящие глаза говорили о том, что и он недалеко ушел от Вахрича, был польщен его словами.

— Брат охотник, я люблю гостей, которые приносят с собой угощение. Твои куропатки и перепела поставили на стол это вино. Иначе скисшего вина у меня сколько угодно.

— Это вино достойно князей, — продолжал Вахрич. — Я встречал такое вино только раз, в Тароне. Из карасов[64] князей Багратуни, помню, я наполнил им свои бурдюки. Бог знает, какой оно было давности.

— Это вино приходится сватом тому вину, брат охотник. Это товар князей Арцруни. Князь Дереник послал его мне в прошлом… нет, в позапрошлом году… не помню.

— Ты имеешь дело с великими людьми, святой отец, эти князья должны тебе построить новый монастырь.

— Это возможно. Умный человек должен пользоваться случаем. Ты, должно быть, бывал в церкви святого Карапета. Там есть монахи, живущие как свиньи. Я хорошо знаю эту жизнь, и если бы не моя сметливость, я так бы и остался там. Словом… Пока не удалось получить это. Еще бы немного, и я стал бы епископом!

— За то, чтобы ты стал епископом! — сказал Вахрич, выпив до дна кружку.

— А тебе удачной охоты! — ответил монах, не отставая от него. — Да, уже сколько раз я мог стать епископом. Вот-вот, думал, стану, и опять ускользало из рук.

— Разве это так трудно?

— А ты думал легко? И все же раза два это было нетрудно, вот, когда я несколько месяцев был писцом князя Ашота, отца Дереника… Но Ашота взяли в плен… И я потом получил только этот полуразрушенный монастырь. Тогда Дереник обещал посвятить меня в епископы Мардастана. Но он упустил эту область. Ну и из моих рук тогда вылетел мой сан.

— Эту кружку я осушу до капли за то, чтобы ты стал епископом, — сказал. Вахрич и выпил. Монах проворно последовал его примеру. Вахрич заинтересовался рассказом монаха и решил во что бы то ни стало узнать его тайну. Он, очевидно, имел дело с князьями Арцруни, а так как Вахрич не отделял себя от Гургена, то враги и друзья также у них были общими.

Найдя у ворот Адамакерта этого полупьяного монаха, друга князя Дереника, Вахрич решил не упускать случая. Он вместе с ним допил кувшин вина и вскоре убедился, что у монаха развязался язык.

— Жалко, чтобы такой умный монах, как ты, оставался в этой безлюдной местности. Князья — народ неблагодарный. Вот ты служил отцу, служил сыну, а чем тебя они отблагодарили? Кувшином вина. Я, конечно, не знаю, какую ты услугу оказал князю, но в такие трудные времена он должен был вознаградить тебя чем-нибудь другим.

— Услуга, оказанная Деренику, была необычной… Ну, не будем об этом…

Вахрич, хорошо зная, что кувшин уже пуст, все же поднял его над головой. Монах сейчас же позвал слугу и велел принести новый. Язык у него уже заплетался, глаза стали, как щелки, воспоминания о княжеской неблагодарности теснились в его голове. Вахрич, утешая его, подливал кружку за кружкой. Этот верный слуга не во всем соглашался со своим господином, он не понимал его великодушия и снисходительности, но и не решался что-либо советовать. Найдя в Мардастане этого монаха, приятеля Дереника Арцруни и врага Гургена, Вахрич решил выпытать все, что его интересовало.

— Я вижу, святой отец, что ты, как и я, несчастен. И тебе не встречался умный человек. Вот и я служил долгие годы одному князю, а когда он достиг славы и величия, то прогнал меня. Я, слава богу, сейчас не нуждаюсь ни в ком, ума у меня хватит, вот я и охотой промышляю.

— У какого князя ты служил?

— И он Арцруни, такой уж это неблагодарный род.

— Какой это Арцруни, душа моя?

— Гурген Апупелч, храбрый человек, но глупец из глупцов.

— Гм… Гурген… Хорошо знаю.

— Откуда же ты его знаешь?

— Так еще знаю!.. Однажды он был у меня в руках, как вот эта кружка.

— Неужели можно такого великана держать в руках? Сам Буга не сумел этого сделать. Удивительные вещи ты говоришь, святой отец.

— Хочешь верь, хочешь нет. Если сейчас он завладел Мардастаном, это только по глупости Дереника. Тут нет вины отца Мартироса. Он был в руках Дереника. И не моя вина, что католикос и князь князей стали рассыпаться перед ним и уговорили вернуть область Мардастан Гургену.

Язык у монаха заплетался, луна двоилась в глазах, а Вахрич, уже совершенно трезвый, в эту минуту понял всю суть его рассказа. Потому, стараясь скрыть свою радость, сказал:

— Святой отец, ты человек умный и бывалый. Ты и грамоте хорошо разумеешь, раз ты был писцом у Ашота Арцруни. А этот негодный князь, видно, тебя забыл.

— Я ему такую услугу оказал, что сам дьявол бы не смог. Я написал бумагу, которая принесла ему в приданое целую область. Что раскрыл глаза? Жаль мне моего труда… Столько хорошего я сделал, и для чего? Для этой разрушенной церкви. Целый год я скитался из страха перед твоим Гургеном. Потом только узнал, что он человек забывчивый, не помнит ни друзей, ни врагов… Больше не могу… голова… кружится… я здесь посплю…..

И он тут же растянулся и уснул. Вахрич лег рядом, укрылся плащом и в полудремоте провел ночь. Как только монах переставал храпеть, Вахрич открывал глаза, боясь, что он сбежит. На рассвете Вахрич встал и одним духом помчался в город.

Глава двадцать девятая Прекрасный день

Ворота крепости Кангуар открылись, чтобы торжественно и с почетом принять Гургена Апупелча. А на другой день в крепостной церкви Эхинэ обвенчалась с ним, к великой радости андзевцев, нашедших в лице благородного храброго князя сильного защитника и покровителя.

Но если, с одной стороны, супруги были бесконечно счастливы и народ доволен, то с другой, — все злопыхатели находились на грани отчаяния. Настоятель Духова монастыря, Теодорос, составивший завещание князя Мушега, в котором тот тайно от Эхинэ лишал наследства их малолетнего сына в пользу Дереника, при виде своих разбитых надежд, был совершенно растерян.

А Дереник тогда стал готовиться к войне с Гургеном и послал к нему Теодороса, требуя половины Андзезской области с Норабердом, якобы следуемой ему по завещанию Мушега.

Не будем долго рассказывать об этой войне, увенчавшейся победой Гургена, который овладел всей Андзевской областью. Он обеспечил стране мир, построил много церквей и устроил большое празднество.

Но мир и на этот раз длился недолго.

Отец Дереника, князь Ашот, освободился из плена, вернулся из Багдада и потребовал у Гургена половину Андзевской области для Дереника. Гурген ответил ему следующим письмом: «Вы меня лишили отцовского наследства, теперь же силой хотите отнять то, что мне послано богом. Неужели ты один имеешь право жить на земле? Бог видит все, и я надеюсь, Что он рассудит нас».

Племянник Ашота, храбрый князь Григор, узнав о том, что отец и сын напали на Андзевскую область с двух сторон, послал против Ашота отряд в двести воинов. Ашот же, узнав о малочисленности этого отряда, не позаботился об обороне. Ночью внезапно андзевцы напали на Ашота, рассеяли его войска, а сам Ашот спасся бегством и укрылся в столице Рштуника.

Тогда Дереник счел за лучшее отозвать свои войска и вернуться в Васпуракан.

Князья Арцруни еще не раз собирали войска и с помощью Багратуни шли на Андзевскую область, но, не добившись ничего, решили заключить мир. Ашот и Гурген увиделись с глазу на глаз, помирились и заключили между собой дружеский союз.

После женитьбы Гургена прошел год. У Эхинэ родился здоровый, резвый мальчик, утешивший ее после смерти ее хилого первенца. Князь Хосров, прибывший в этот день в Кангуар на крестины в качестве крестного отца, радовался, глядя на них троих. Гурген, почти позабывший обо всех ударах судьбы и о горестях своей жизни, наслаждался счастьем и сейчас не сводил радостного взгляда с жены и с ребенка. Он изредка поднимал глаза вверх, благодаря бога за ниспосланные ему милости, когда вдруг, повернув голову, увидел Вахрича, молча стоявшего у дверей.

— Ты что-нибудь хочешь сказать, Вахрич? — опросил Гурген.

— Да, мой господин.

— Говори, что тебе надо.

— Ничего, мой господин, кроме твоего здоровья. Я хотел тебе напомнить одну историю. Помнишь, в городе Отс ты поручил мне узнать, кто писал для трех князей-предателей письмо к востикану? Я тогда же узнал, что письмо писал монах, по имени Мартирос. Ты велел не забывать его имени и постараться найти его. Я нашел этого человека, и вот почти год, как он сидит у нас в замковой тюрьме. Все это время я по твоему приказу находился в Нораберде и не мог напомнить о нем, а у тебя не было времени заняться им. Сегодня утром Хурен напомнил мне об этом и сказал, что нам не сдобровать, если княгиня узнает, что этот человек без суда целый год сидит в нашей тюрьме.

Гурген, нахмурившись, посмотрел на Вахрича и искоса взглянул на Эхинэ, которая внимательно слушала их. Вахрич, увидев, что донесение его пришлось не по душе, добавил:

— Из признания этого монаха я узнал, что несколько лет тому назад он предал тебя Деренику, когда ты, скрываясь от него, искал убежища в монастыре. Я об этом впервые услыхал от него.

— Вот негодник! — громко расхохотался Гурген. — Какой же он глупец, если избрал в исповедники такого добродетельного человека, как ты! Пойди сейчас же и освободи его, он за год в тюрьме уже искупил все свои грехи.

Вахрич отступил на шаг к двери, но Эхинэ остановила его жестом и с серьезным видом обратилась к мужу:

— Если этот человек не виновен или глупец и напрасно просидел в тюрьме целый год, то его надо чем-нибудь вознаградить. Если же он изменник и предатель и может наносить людям вред, то как же совесть позволяет тебе освобождать его?

— Нет, этого негодяя нельзя назвать невиновным, но с тех пор прошло уже столько времени…

— Неужели время может искупить преступление? — сказала Эхинэ и обратилась к Хосрову. — Что ты скажешь на это, отец?

При этих словах Гурген подошел к Вахричу, с силой взял его за руку, привел и поставил посередине комнаты.

— Оставь меня и говори с княгиней.

— Господин мой, — сказал Вахрич, морщась от боли, — я не имею права брать тебя за руку, отпусти же мою.

Гурген вышел на балкон и стал прохаживаться, не пропуская ни одного слова из рассказа Вахрича. Вахрич, потирая руку, подробно рассказал княгине о своей охоте, об ужине с монахом, о том, как тот опьянел и признался во всем. Гурген, усмехаясь под нос, негромко говорил: «Ах ты, плут, годы совсем не изменили тебя, остался таким же…» Эхинэ серьезно и со вниманием выслушала рассказ Вахрича до конца и сказала сурово:

— Что означали его слова: «я написал письмо, которое принесло ему в приданое целую область?»

— Я не знаю, княгиня. Когда святой отец рассказывал об этом…

— «Святой отец»! — строго прервала Эхинэ. — Не хватало еще, чтобы такого негодяя мы называли святым отцом!..

— Прости, княгиня, это привычка, оставшаяся с того вечера.

Гурген громко смеялся, Хосров, до того не проявлявший и признака внимания, слегка улыбнулся, а Эхинэ гневно посмотрела на Вахрича и сказала:

— Пойди сними цепи с этого человека и приведи его в большую комнату. Подождешь нас там.

Когда Вахрич вышел, Эхинэ позвала служанок, передала ребенка кормилице и, взяв за руку Гургена, подвела его к Хосрову.

— Гурген, — начала она серьезно и укоризненно. — Я удивляюсь, как за столько лет ты еще не забыл меня? Можно ли забыть преступления этого нечестивца и отпускать его на волю, позволить, чтобы он продолжал свои злодеяния, стал причиной горя и слез, а может быть, и крови невинных людей? Это не княжение. Не так должны управлять страной князья! Я очень рада, что князь Хосров здесь и может рассудить нас.

— Кто тебе сказал, моя дорогая Эхинэ, что у тебя нет прав? Вот уже год, как я, занятый войнами, передал тебе бразды правления. Да и теперь у меня нет желания вмешиваться в твои дела. Хочешь — повесь этого человека, хочешь — вели отрубить ему руку. Я соглашусь со всем, если он заслужил наказания, но вне поля боя я не могу хладнокровно убивать людей, не могу убить тигра и льва в клетке, я должен выпустить их на волю, так напасть на них.

— Да, со львом и тигром ты должен так поступить, но пресмыкающемуся гаду, который хочет ужалить тебя в пятку, отравить тебя, надо размозжить голову…. Эх, отец, и ты молчишь… Если так, то я и рта больше не раскрою…

— Нет, дочь моя, ты права, — сказал Хосров, взяв ее за руку и усадив рядом с собой. — Но мне знаком нрав Гургена, Десять раз он может взять в плен врага, отпустить его и каяться потом. Этого монаха, закованного в цепи, надо отправить к католикосу. Наш духовный отец, человек мудрый, справедливый и добродетельный, если узнает о его низких поступках, сошлет его в какой-нибудь монастырь, откуда тот не сможет выйти до конца своих дней. Там у него будет достаточно времени каяться в своих грехах. Пойдем же и расспросим его.

Монах признался во всех своих злодеяниях и рассказал, как он подделал письмо Гургена к Эхинэ, как он стал орудием в руках Ашота, единомышленником трех князей-предателей и, наконец, как предал Гургена Деревику в надежде получить сан епископа.

На другое утро Вахрич, взвалив на лошадь свою живую добычу, с небольшим вооруженным отрядом отвез ее к католикосу, который велел отправить нечестивого монаха на остров Севан, на вечное покаяние. Так сбылись слова старого князя Хосрова, сказанные им Эхинэ.

Глава тридцатая Конец страданий

Жизнь Гургена — это яркая картина Армении того времени; войны, заговоры, предательство, победы и поражения, тюрьма, цепи, раны, болезни, разлука, наконец, мир и счастье любящих сердец.

Радостную жизнь провели молодые супруги, имели детей, заботливо и справедливо управляли и своим домом и страной.

Гурген и Эхинэ были счастливы, и если не совсем забыли перенесенные ими горести и страдания, то прошлое затянулось легкой дымкой, сквозь которую предметы казались почти невидимыми.

Мать Армения — эта многострадальная мученица, десятки долгих лет безропотно страдавшая под пятой безжалостных варваров, разоренная чужеземными ордами, перенесшая удары врагов и своих родных сыновей, смогла, наконец, утереть слезы. Она дрогнула, сбросила с себя окровавленные, пыльные лохмотья, покинула ложе страданий, и муки родин сменились счастливыми радостными днями. Она еще раз накинула на свои плечи багряницу и венчала на царство отпрыска князей Багратуни — Ашота. Яркое солнце сменило пасмурные, мрачные дни, и мать Армения увидела возвращение своих детей из позорного плена. Христово имя вновь стало славиться в церквах, разрушенные купола поднялись над руинами, города восстановилась, села расцвели «и распахали они себе новые нивы и не между терниями, и ликующие голоса жениха и невесты раздались у них под кровом. Родили они детей… и привел господь каждого в удел его и каждого — в землю его — и посетил их господь и привел их к добру…»[65].

Примечания

1

На русском языке изданы исторические романы «Самвел», «Хент», «Давид бек» Раффи и «Геворг Марапетуни» Мурацана.

(обратно)

2

К. Маркс, Ф. Энгельс. Избранные произведения и 2-х томах, том I, 1955, стр. 213.

(обратно)

3

Сасун — высокогорная область в юго-западной части исторической Армении. Один из центров народного движения против арабского владычества в IX веке; ныне находится в пределах Турции. Описываемое в романе восстание 851–855 гг. легло в основу эпоса «Давид Сасунский».

(обратно)

4

Армянское летосчисление было принято в 552 г. н. э.

(обратно)

5

Тарон — одна из провинций исторической Армении, находится к западу от озера Ван.

(обратно)

6

Муш — город в равнинной части Тарона.

(обратно)

7

Григорий Просветитель — христианский проповедник в Армении конца III в. н. э. Основатель армяно-григорианской церкви.

(обратно)

8

Танапур — армянское национальное блюдо, приготовляемое из пахтанья и пшеничной крупы.

(обратно)

9

Монастырь св. Карапета — духовный центр провинции Тарон, захваченный в это время арабами.

(обратно)

10

Кондак — духовное послание, булла от католикоса или патриарха.

(обратно)

11

Востикан — арабский наместник верховного эмира, полновластный правитель армянских земель.

(обратно)

12

Васпуракан — обширная область в исторической Армении, расположенная к востоку от озера Ван. После освобождения страны от арабов здесь в X–XI веках существовало Васпураканское царство Арцрунидов с центром в городе Ване.

(обратно)

13

Нахарары — армянские феодалы, крупная и средняя землевладельческая знать.

(обратно)

14

Нахичеван (Нахчаван) — один из крупных городов средневековой Армении. Арабы в 706 г. обманным путем заманили сюда около 800 нахараров и азатов и сожгли их в церквах города.

(обратно)

15

Азаты (букв. свободные) — вообще правящее сословие дворян-землевладельцев. В более узком смысле — мелкая знать.

(обратно)

16

Речь идет об армянском царе Аршаке Втором (345–367 гг.), вероломно захваченном персидским царем Шапуром II.

(обратно)

17

Имеется в виду сын Аршака II царь Пап (368–374 гг.), который по наущению армянских князей, а также духовенства, недовольного его политикой в отношении церкви, предательски был убит римлянами во время пира.

(обратно)

18

Имена армянских князей-изменников.

(обратно)

19

Арацани — один из притоков Евфрата. Сейчас называется Мурад-чай.

(обратно)

20

Анаит, Ваагн, Астхик — древнеармянские языческие боги.

(обратно)

21

Ердик — дымовое отверстие в кровле дома, служащее одновременно окном.

(обратно)

22

Виссон — дорогая материя из льна.

(обратно)

23

Артемида или Диана — та же Анаит, богиня охоты и животных, покровительница женского целомудрия. Армянский пантеон имел много общих черт с греко-римским пантеоном.

(обратно)

24

Аназаты — эксплуатируемое сословие в феодальной Армении, в которое входили крестьяне, ремесленники, торговцы и челядь.

(обратно)

25

Аштишат — древний город на берегу Арацани, духовный центр языческой Армении. В конце III в. н. э., при утверждении христианства, храмы Ваагна, Анаит и др. богов были разрушены.

(обратно)

26

Лаваш — листовой хлеб из тонко раскатанного теста.

(обратно)

27

Спарапет — полководец, верховный главнокомандующий.

(обратно)

28

Гайк — легендарный прародитель армян, великан, убивший в единоборстве вавилонского тирана Бэла.

(обратно)

29

Мокс — область в исторической Армении, находится к югу от озера Ван.

(обратно)

30

Озеро Ван.

(обратно)

31

Нахарарство — крупное княжество. В IX–X вв. в Армении по мере освобождения страны от арабов постепенно сложилось три крупных феодальных государства — Васпураканское царство во главе с родом Арцруни, Карское или Анийское царство во главе с Багратидами (Багратуни) и Сюник — во главе с родом Сюни.

(обратно)

32

Шинакан — крестьянин, смерд.

(обратно)

33

Ширак — область в северной Армении, часть ее ныне находится в пределах Турции; в X–XI вв. входил в состав Анийского царства Багратидов.

(обратно)

34

Нерсес Партэв — армянский католикос (353–373 гг.).

(обратно)

35

Вардан Мамиконян — армянский полководец, вождь национально-освободительной борьбы армян против персидского владычества. Пал смертью героя в Аварайрской битве 451 г.

(обратно)

36

Хой — город в юго-восточной части исторической Армении, к северу от озера Урмия.

(обратно)

37

Гевонд — армянский священник, призывавший народ и войско на борьбу за свою веру и землю против персидских захватчиков. Один из духовных вождей народного восстания против персов 450–451 гг.

(обратно)

38

Мацун — кислое молоко.

(обратно)

39

Аварайр — равнина в юго-восточной части исторической Армении к югу от Нахичевана; место решающей битвы между армянскими и персидскими войсками в 451 г.

(обратно)

40

Вардан Мэмиконян.

(обратно)

41

Католикос — глава армянской церкви, патриарх.

(обратно)

42

Ерасх — древнее название реки Аракс.

(обратно)

43

Двин — столица Армении в 5–9 вв. С 452 по 934 гг, здесь находилась резиденция католикоса.

(обратно)

44

Т. е. до границ халифата.

(обратно)

45

Речь идет о преследовании арабами христианской веры.

(обратно)

46

Ахурян — один, из притоков Аракса.

(обратно)

47

Багеш или Битлис — город, находящийся к юго-западу от озера Ван.

(обратно)

48

Страны и народы, входящие в состав Арабского Халифата.

(обратно)

49

Рштуник — область, прилегающая к юго-восточному берегу Ванского озера.

(обратно)

50

Хлат или Ахлат — город на северо-западном берегу Ванского озера.

(обратно)

51

Город в Араратской долито недалеко от Двина — ставка арабского наместника.

(обратно)

52

Атрпатакан (Атропатена) — древнее название восточной части Закавказья, от которого впоследствии произошло название — Азербайджан.

(обратно)

53

Диван — канцелярия.

(обратно)

54

Марзпеты — правители областей.

(обратно)

55

Карин — армянское название Эрзерума.

(обратно)

56

Багаран — древний город в области Ширак на правом берегу Ахуряна; здесь до IV века находилось языческое святилище. При Багратидах стал одной из их резиденций; здесь же находилось их фамильное кладбище.

(обратно)

57

Гусан (арм.) — поэт-певец, трубадур.

(обратно)

58

Тпхис — армянское название города Тбилиси.

(обратно)

59

Бюратаны — т. е. Багратиды (Багратуни).

(обратно)

60

Денпет — мусульманский священнослужитель.

(обратно)

61

Шаракан — армянское духовное песнопение.

(обратно)

62

Эрмени — армянин (по-арабски).

(обратно)

63

Ахван, или Агвания — Кавказская Албания, страна албанов, народа, родственного армянам по этническому происхождению, культуре и религии. Впоследствии албаны ассимилировались с переселившимися сюда тюркскими племенами и вошли в состав азербайджанского народа.

(обратно)

64

Карас — большой глиняный кувшин для хранения вина.

(обратно)

65

Библия, прор. Иеремия.

(обратно)

Оглавление

  • Церенц и его исторические романы
  • Глава первая Сасун[3]
  • Глава вторая Народ
  • Глава третья Волшебное зеркало
  • Глава четвертая Князь Арцруни
  • Глава пятая Княжна Рштуни
  • Глава шестая Крестьянин
  • Глава седьмая Княгиня Рипсимэ
  • Глава восьмая Крепость Кангуар
  • Глава девятая Гевонд, Гевонд!..[37]
  • Глава десятая Совет князей
  • Глава одиннадцатая Хутинский военачальник и армянский спарапет
  • Глава двенадцатая Ашот Арцруни и изменники
  • Глава тринадцатая Месть
  • Глава четырнадцатая Суд
  • Глава пятнадцатая Монастырь Артануш
  • Глава шестнадцатая Крепость Араманьяк
  • Глава семнадцатая Двадцать семь лет спустя
  • Глава восемнадцатая Последнее свидание
  • Глава девятнадцатая Тортум
  • Глава двадцатая Счастливец
  • Глава двадцать первая Две гробницы
  • Глава двадцать вторая «Свободу братьям нашим плененным»
  • Глава двадцать третья Народ Васпуракана
  • Глава двадцать четвертая Нечестивая арабка
  • Глава двадцать пятая Благородная женщина
  • Глава двадцать шестая Торг
  • Глава двадцать седьмая Странствующий благодетель
  • Глава двадцать восьмая Старый изменник
  • Глава двадцать девятая Прекрасный день
  • Глава тридцатая Конец страданий
  • *** Примечания ***



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке