КулЛиб электронная библиотека 

Сумеречные королевства: Хроники Сумеречных королевств. Абим [Матьё Габори] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



СУМЕРЕЧНЫЕ КОРОЛЕВСТВА

ХРОНИКИ СУМЕРЕЧНЫХ КОРОЛЕВСТВ


Книга I Школа Ловцов Света

I

Погребальное ложе отца окружали его близкие друзья и соратники. Могущественные вассалы и скромные рыцари — все они покинули свои владения, распрощались с семьями и отправились в путь, чтобы воздать последние почести барону де Рошронду.

Когда я вошел в усыпальницу, по залу пробежал сдержанный шепоток. Почти все присутствующие полагали, что я отчасти виновен в смерти их друга и сюзерена. Как и мой погибший родитель, они не желали принимать не так давно возникшее учение «наставников», самым юным адептом которого при дворе был именно я. К Школе представители благородных фамилий испытывали лишь яростное презрение, усматривая в ней смутную угрозу. Я отлично понимал, чем продиктована подобная враждебность. Наставничество самым решительным образом порвало со славными рыцарскими традициями, на которых зиждилась репутация остальных школ королевства, где обучались отпрыски знатных семей. В человеке моего звания и положения, в сыне одного из самых влиятельных баронов страны, они, прежде всего, видели достойного преемника их деяний, воина, способного укрепить ряды старого дворянства. «Нет, мессиры… мне не нужны ни ваши мечи, ни ваши войны», — подумал я, перехватив несколько осуждающих взглядов.

Я приблизился к телу отца. Даже смерть не смогла затуманить глаз, видевших бесчисленное количество сражений и поверженных врагов-баронов. Глубокие морщины, избороздившие лицо, свидетельствовали о том, что человек этот вел суровую жизнь, неустанно защищая границы наследных баронских владений. Длинные, черные как смоль волосы оттеняли бледность щек. Могучий торс скрывали пластины верных доспехов, выкованных во Дворце Стали города Абима. Тяжелый меч с двухсторонней заточкой покоился рядом с телом усопшего, похолодевшая рука сжимала эфес. Грудь отца укрыли древним стягом Рошрондов; некогда, уже на смертном одре, это самое знамя ему завещал его собственный родитель.

Я провел рукой по холодному металлу доспехов: последнее «прощай», последнее «прости», призванное сказать, сколь я сожалею о том, что мы уже никогда не сможем понять друг друга, что до последней минуты, пока он не встретил жестокую и нежданную смерть на охоте, я рассчитывал обрести его понимание и доверие. Но он ненавидел Наставничество так же сильно, как любил его я.

Наставничество… Могущественная организация, основанная эшевенами [1]далеких Литургических провинций, воспитывала в своих рядах «учителей-странников», обучающих грамоте жителей деревень. Наши духовные ценности были неразрывно связаны с такими понятиями, как «честь» и «братство». Присоединяясь к Наставничеству, я избавлялся от опеки отца и противостоял влиянию других баронов, неся крестьянам свободу мысли…

Многозначительное покашливание вывело меня из задумчивости. Передо мной стояла моя тетка — черное одеяние дополняла сеточка того же цвета на волосах. С язвительной усмешкой, исказившей сухонькое личико, она прошептала:

— Конечно, молодой человек, приличия требуют, чтобы вы появились в этом зале. Но ваше дальнейшее присутствие здесь неуместно, оно лишь оскорбит чистые помыслы тех, кто прибыл на ночное бдение у гроба усопшего…

— Уже достаточно давно, дражайшая тетя, вашиприличия нисколько меня не волнуют.

— Вы оскорбляете его память, — прошипела пожилая женщина, вцепившись мне в руку. — Как вы осмелились явиться сюда, встать рядом с теми, кто сражался с ним бок о бок?

— Я осмелился на это, тетя, потому, что я его сын.

— Нет, — возразила она, — вы были бы его сыном, если бы подхватили знамя Рошрондов. Но вы отказались, вы опозорили нашу семью и…

— Довольно, старая сова, — прервал я тетку. — Кто из нас двоих сейчас позорит семью? Тот, кто пришел почтить усопшего отца, или та, кто, не стесняясь, бранится, стоя рядом с его бренными останками?

Женщина попятилась, приоткрыв рот в немом протесте.

— Вы… вы никогда бы не посмели так со мной разговаривать, будь он еще жив! — наконец выплюнула она.

— Без сомнения, но он мертв, — отрезал я.

На ступенях каменной лестницы я обернулся и, прежде чем выйти на улицу, в последний раз простился взглядом с отцом. Оказавшись снаружи, я двинулся меж могил слуг, похороненных рядом с фамильным склепом. В этот предвечерний час кладбище все еще заливали бледные лучи заходящего солнца. Огражденное невысокой стеной, увитой плющом, оно располагалось прямо за замком, и я медленно шагал мимо надгробных памятников, на которых мог прочитать хорошо знакомые имена. Затем я миновал решетку бронзовых ворот и по узкой тропинке добрался до крыльца замка.

Построенный несколько веков назад, он был расположен в центре большой поляны. В далекие времена, когда наши предки решили обосноваться на этой земле, сюда явились гномы, чтобы возвести манор, которому они постарались придать облик легкомысленного загородного дворца. В действительности изящные белые стены и высокие окна, декорированные перламутром, были лишь ширмой, призванной скрыть настоящую крепость, в которой всегда могло укрыться семейство Рошрондов, защищая свою безопасность и честное имя.

Однако в последние годы манор подрастерял былое величие. После того, как я вошел во двор и двинулся вдоль стен к северному крылу, я то и дело видел трещины, змеившиеся под карнизами, выщербленные силуэты горгулий и облицовку фасада, в которой частенько недоставало камней. Еще прошлой зимой я был весьма удивлен, заметив, что отец так запустил свои владения. Неужели он решил, что дни баронского манора сочтены? Слуги украдкой шептались, что строение было бы проще не реставрировать, а снести и построить на его месте новый замок.

Сквозь узкую дверь, выходящую во двор, я проскользнул в левое крыло замка. В свое время именно в нем я решил укрыться, когда отец узнал о том, что я, предпочтя Наставничество, отказался от наследования родового титула. Я сменил роскошные покои на крошечную комнатенку, притулившуюся под крышей северного крыла, которое предназначалось исключительно для прислуги. Последние четыре года учебы в Школе мне предоставляли лишь краткий пятидневный отпуск, чаще осенью, из-за чего я почти не бывал дома и потому легко согласился терпеть холод и слушать, как потрескивает под натиском ветра старая черепица.

Я преодолел несколько узеньких лестниц, чьи деревянные ступени, подточенные сыростью, грозили в любую секунду проломиться. Никто из членов семьи, за исключением моей сестры, не осмеливался приходить сюда, бросая вызов ветхому строению. Что касается отца, то он никогда бы не снизошел до того, чтобы навестить меня в жалкой клетушке, достойной лишь слуг, к которым он относился с тем же «почтением», что и к своим ездовым животным…

Наконец я добрался до верхнего этажа. Здесь мало что изменилось за последние полтора века. На деревянных потолочных балках и сейчас можно было прочесть вырезанные имена зодчих-гномов.

Вплоть до самого ужина, который я разделил со слугами, я усердно штудировал при свете свечи Книгу Наставников. Подобным фолиантом владел любой Странник. Во время инициации каждый ученик Школы целое лето старательно копировал бесценную Книгу, и в конечном итоге получал собственный экземпляр заповедей.

Поев и вернувшись в комнату, я сразу же решил лечь спать, чтобы с первыми лучами солнца отправиться в путь — ведь пешком до Школы можно не добраться и за три дня.

Однако отдохнуть так и не удалось. Едва я закутался в теплую волчью шкуру, служившую одеялом, как в мои «хоромы» под крышей проскользнул Фильмир, самый старый слуга манора. В высоко поднятой руке он держал масляный фонарь.

— Простите меня, мессир, — начал старик, приблизившись к кровати.

— Что случилось?

— Речь идет о вашей сестре…

— С ней что-то стряслось? — Я резко отбросил шкуру.

— Нет, вовсе нет. Но высокородная госпожа Эвельф требует, чтобы вы явились в ее покои.

— Прямо сейчас? Мы должны были встретиться завтра утром.

— Дело не терпит отлагательств, — заверил Фильмир.

Зная характер Эвельф, я и не думал возражать. Когда отец уезжал на войну, именно сестра управляла манором, что не могло не вызывать уважения всей семьи. Очарованные ее красотой и талантом наездницы, сравнимым лишь с умением кехитов — воинов-всадников с далекого Востока, за Эвельф ухаживали многие окрестные бароны. Кроме того, она великолепно управлялась с луком. Помню, еще ребенком я не раз наблюдал, как сестра выстругивает из тиса оружие, подходящее ей по росту, в то время, когда кузины учатся обращаться с прялкой…

Как бы то ни было, но позднее приглашение заинтриговало меня. Ведь мы договорились позавтракать на рассвете, непосредственно перед моим отъездом. А до тех пор она должна была посвятить себя гостям замка и поминальному пиру, который продлится большую часть ночи.

И хотя голос Фильмира звучал неуверенно, старый слуга продолжал настаивать:

— Ваше присутствие необходимо. На встречу придет и наш будущий барон.

— Мезюм… Значит, он не со своими придворными?

— Нет, мессир. Он ждет вас в покоях высокородной госпожи Эвельф.

После кончины законной супруги отец сподобился обзавестись еще одним сыном, Мезюмом. После моего отречения баронский титул наследовал именно сводный брат.

— Что ты о нем думаешь? — как бы невзначай спросил я.

Накинув поверх куртки старый плащ, доставшийся мне от мэтра-наставника, я принялся натягивать высокие сапоги.

— Он сын нашего барона, — осторожно заметил Фильмир.

— Сейчас мы наедине, ты не обязан лгать или притворяться, — добавил я.

— Мессир позволит мне быть откровенным? — с серьезной миной поинтересовался слуга.

— Разумеется. Ты видел, как он рос, и знаешь Мезюма много лучше меня.

— Когда он с полным правом начнет размахивать славным знаменем вашей семьи, я стану его преданным рабом. Но в настоящий момент он всего лишь… бастард.

— И при этом дурак, — сказал я, вставая. — Напыщенный дурак!

— Мессир, — прошептал Фильмир, — вы не должны так говорить.

— Ты видел его этим утром? — На моем лице появилась усмешка. — Как он разгуливал по двору, щеголяя роскошным нарядом, стоящим не менее ста экю. Ты полагаешь, что он знает, с какой стороны браться за меч?

— Я… я даже и не знаю, что сказать, мессир.

— Так ничего не говори, а просто отведи меня к Эвельф.

— Я так и поступлю, мессир.

И пока старик вел меня по лестнице, подняв фонарь высоко над головой, я размышлял о той любви и той тесной дружбе, что всегда связывали нас с сестрой. Именно ее знаки внимания, нежность, которую Эвельф умела искусно подчеркнуть, когда мы появлялись на людях, защищали меня лучше любого наемника-телохранителя из Лоргола. Кроме того, окружающие знали, что сестра просватана за лорда-ректора рыцарской школы в Арпене, а его воинская слава гремела не только по нашей стране, но и за ее пределами…

— Эвельф больше ничего тебе не сказала? — спросил я Фильмира, когда мы спустились к выходу из северного крыла.

— Ничего, уверяю вас, мессир. Она лишь настаивала, чтобы вы пришли… пришли, как можно скорее.

— Но, быть может, она выглядела встревоженной?

— Мессир, разве высокородная госпожа Эвельф когда-нибудь выглядит встревоженной?

— Тут ты прав, — улыбнулся я.

На этой фразе мы подошли к центральной части замка. Фильмир опустил фонарь, и теперь его свет озарял только плитки пола у нас под ногами.

— Видите ли, мессир, никто не должен узнать о вашей встрече, — сообщил мне слуга.

— Никто? Что за тайны?

Фильмир на мгновение остановился:

— О, мессир, могу ли я снова говорить откровенно?

— Конечно.

— В замке происходят странные вещи, и вы наверняка уже заметили это.

— Не бойся, говори, что у тебя на уме, — сказал я.

Он огляделся по сторонам, а затем прошептал:

— Вот уже четыре года, как вы не живете в маноре… — Фильмир нахмурился. — Ваш отец изменился. И эта смерть…

— О чем ты? — спросил я, видя, что собеседник никак не может подыскать нужных слов.

Нервничая, старик пригладил последний клок седых волос, что еще росли на его черепе.

— Это так трудно выразить, мессир, я не обучен говорить. Но я хотел бы вас предостеречь.

— И чего же я должен опасаться?

Он поднял на меня глаза и неожиданно твердым голосом произнес:

— Среди нас, я имею в виду слуг, упорно ходят слухи, что смерть вашего отца вовсе не была несчастным случаем…

— Ты отлично знаешь, что подобные слухи неизбежны.

— Знаю, мессир, знаю… И все же будьте осторожны, умоляю вас.

— Кто же так напугал тебя? Мезюм?

— Может быть, может быть… — Фильмир жестом пригласил меня следовать далее. — Эвельф вам все объяснит.

Глубоко озадаченный, я двинулся вслед за моим провожатым. Сколь велика вероятность, что отец стал жертвой заговора? До сих пор подобная мысль даже не приходила мне в голову. Неприятная, тревожная, она занимала мой ум до тех пор, пока мы не дошли до покоев Эвельф.

Облаченная в бледно-голубое шерстяное платье, сестра ждала меня в полутемной прихожей. Ее длинные темно-русые волосы покрывала вуаль цвета граната, которую удерживал золотой обруч, тонкой линией перечеркивающий лоб. Обычно бесстрастное лицо выражало сильнейшую тревогу. Аквамариновые глаза мерцали, словно водная гладь, растревоженная брошенным камнем.

Следует сказать, что мы с сестрой очень похожи. Я могу похвастаться тем же цветом глаз и таким же треугольным лицом, только с более впалыми щеками. Впрочем, с недавних пор я ношу очень короткие волосы, чтобы не слышать насмешек приятелей, которые находят мои черты излишне утонченными, прямо-таки женскими.

На одно короткое мгновение я, не говоря ни слова, прижал ее к груди.

— Пойдем. — Она выскользнула из объятий и взяла меня за руку.

Подгоняемый беспокойством, я последовал за Эвельф и очутился в одной из тех небольших гостиных, которые она так любила: стены затянуты тяжелыми шелковыми гобеленами цвета охры, изобилие мебели мешает двигаться.

В комнате вместе с моим сводным братом Мезюмом находились еще двое незнакомых мужчин. Первый из них, тощий и длинный как жердь, утопал в складках широченного коричневого плаща. Он встретил меня косым взглядом и сдержанным кивком, после чего тут же потянулся к ящичку с письменными принадлежностями, примостившемуся у его ног. Второй, пониже ростом, расположился в массивном кресле, обитом красным шелком. Локти уютно покоятся на подлокотниках, руки чинно сложены на коленях. Голову неизвестного венчала маленькая металлическая шапочка, седая прямоугольная бородка служила продолжением подбородка, удлиняя лицо. По осанке сидящего и, прежде всего, по его взгляду я чуть было не решил, что передо мной — мэтр-наставник, однако затем понял, что не вижу на большом пальце его левой руки медного кольца, которое являлось отличительным знаком всех Странников.

— Мессир де Рошронд, мы ждали лишь вас. — Мужчина с письменными принадлежностями выдавил из себя дежурную улыбку.

Я небрежно махнул рукой в ответ и уселся на плетеный стул, предложенный сестрой. Кивком головы я поприветствовал Мезюма, завернувшегося в тяжелый горностаевый плащ. Мой сводный брат стоял у небольшого стрельчатого окна. В призрачном свете масляных светильников его черные глаза поблескивали, словно уголья. «Глаза ворона», — подумал я, и в это время Эвельф заговорила:

— Позволь представить тебе Пардьема. — Она указала на сидящего мужчину. — А это его помощник, эшевен Дезеад, — добавила сестра, представляя высокого, который уже разложил все письменные принадлежности.

Сейчас эшевен как раз обмакивал перо в зеленые лифанские чернила. Не поднимая глаз, он объявил:

— Пардьем и я находимся здесь по поручению вашего отца. Еще при жизни он потребовал, чтобы мы представили на ваше рассмотрение устное завещание,составленное его заботами и скрепленное печатью Серого Луча.

Я с трудом скрыл охватившее меня изумление. Словосочетание «Серый Луч» всегда было синонимом магии… Как могло случиться, что отец, не позволивший ни одному магу обосноваться в своих владениях, вдруг решил довериться заезжему колдуну? И это уж не говоря о том, что покойный барон относился с недоверием к любым формам завещания, особенно к тем, которые называли «устными». В моей памяти всплыли слова одного из мэтров-наставников. Он утверждал, что завещания подобного рода ловко узаконят вмешательство магов в дела королевства. Эшевен поднял глаза:

— Возможно, вы не знаете, что такое устное завещание? — сладким голосом осведомился он.

— Знаю, но чисто теоретически, — возразил я. — Мне никогда не доводилось присутствовать на демонстрациях подобного рода… Зато я твердо знаю: магического устного завещания надо бояться, словно чумы…

Дезеад скривил губы, в то время как Мезюм позволил себе короткий смешок.

— Я понимаю ваше недоверие, — вмешался Пардьем. — Но знайте, что ваш отец составил это завещание, будучи в здравом уме и твердой памяти. Мы здесь лишь для того, чтобы придать ему необходимую форму.

— Объяснитесь. — Наши взгляды скрестились.

— Мессир Рошронд, представьте себе это завещание в виде реки. А также вообразите подводные ключи и невидимые глазу струи, они-то и станут ответами на любые вопросы, которые вам вздумается задать. Вы можете безмятежно плыть по этой реке и позволить течению вынести вас к морю. Ничто и никто не способны заставить вас действовать. Но если уж ваш покойный отец взял на себя труд составить устное завещание, открыть свои тайны, я бы настоятельно рекомендовал вам вытащить спрятанные ответы на свет Божий. Не бойтесь, задавайте вопросы, спрашивайте, ищите беспокоящую вас истину. Храня молчание, вы рискуете пропустить нечто важное, позволить ускользнуть тому или иному распоряжению, факту, которые ваш отец предпочел передать в завуалированной форме. Речь идет об «игре вслепую», один неверный жест способен изменить ход всей жизни.

Пардьем замолчал. Я пытался найти хоть какое-то разумное объяснение разыгрывающемуся фарсу. Спрятанные ответы? В каком безумстве предлагает мне поучаствовать отец? Он умудряется преследовать меня, навязывать свою волю даже после смерти. Я поймал взгляд Эвельф. Сестра тоже выглядела обескураженной, но именно она нарушила тишину, повисшую в комнате:

— Сделайте одолжение, поторопитесь. Я отпустила Фильмира, но в конечном итоге наша тайная встреча разожжет любопытство слуг.

— Да, вы правы, — пробормотал эшевен. — Начнем…

Он обмакнул перо в чернила и торжественно провозгласил:

— И вот сейчас я приглашаю Пардьема, мага Затмения, познакомить Агона, сына барона де Рошронда, с устным завещанием последнего.

Кажется, в эту секунду Мезюм пробудился от грез и во все глаза уставился на Пардьема, который, расстегнув воротник камзола, явил взорам присутствующих повязанный вокруг шеи серый платок. Серый шейный платок —материальное воплощение Магической криптограммы. В Школе учителя не раз повторяли нам: серый платок носят маги Затмения, черный — маги Пол у ночи, а белый — маги Пол у дня. Значит, Пардьем был магом Затмения, олицетворявшего то время суток, которое нельзя назвать ни днем, ни ночью. В народе таких колдунов называли «затменниками». Худший вариант из всех возможных, утверждал один из моих преподавателей, мэтр Гийом: «Они используют магию как инструмент. Для серых колдунов магия — не самоцель. В их руках колдовство становится непредсказуемым, беспринципным. Именно поэтому большая часть фокусников — затменники. Наставничество всегда находило общий язык с представителями Полуночи и Полудня. Их поступки логичны, их поведение подчиняется определенной схеме, укладу того ордена, членами которого они являются. А орден — служит ли он добру или злу — всегда тяготеет как к определенному порядку, так и к определенным крайностям, а значит, он предсказуем. Но каждый маг Затмения — неистовый индивидуалист, и потому использует магию, как ему заблагорассудится…».

Пардьем снял шейную косынку и разложил ее на коленях. Мы услышали, как он затянул какую-то маловразумительную литанию на незнакомом, неблагозвучном языке. Что касается меня, то я попытался уследить за руками мага, порхающими в странном танце над поверхностью платка. Внезапно с кончиков его пальцев заструились крошечные искорки; потрескивая, они падали на кусок ткани, который вдруг сделался твердым и стал напоминать тонкую металлическую пластину. Колдовство в действии! Теперь по периметру пластины можно было разглядеть странные черноватые арабески. Пальцы мага застыли: арабески ожили и, извиваясь, словно червячки, устремились к центру платка. Затем, повинуясь немому приказу, они взмыли в воздух, чтобы остановиться на уровне лица Пардьема. Сейчас арабески походили на тончайшие нити, которые несколько мгновений парили в пустоте, а затем сплелись в решетчатый яйцеобразный кокон. Эта форма, внутри которой порой вспыхивала магическая искра, медленно вращалась вокруг своей оси. И вот из нее донесся голос отца, как будто бы он находился среди нас, в этой же комнате. За исключением Пардьема и его компаньона, мы все подскочили от неожиданности.

— Агон, сын мой, — заговорил колдовской кокон, вращавшийся перед глазами затменника. — Серый Луч удержит крючкотворов из твоей школы и не позволит им оспорить это завещание, он гарант того, что моя последняя воля будет исполнена.

Я вздрогнул. Какой ледяной, бескомпромиссный тон. Когда Дезеад упомянул, что завещание составлено специально для меня, я представил себе посмертную исповедь барона де Рошронда, и в моей душе даже зародилась надежда, что я получу благословение отца, которое он не мог дать мне при жизни, не рискуя нарушить вековые традиции. Но сейчас я слышал голос судии, готовящегося огласить обвинительный приговор. Эвельф и Мезюм затаили дыхание.

— Я молчал долгие годы, — продолжал отец. — Твои высокомерие и упрямство нанесли непоправимый вред нашей вотчине. Я был вынужден смириться с оскорблением, нанесенным единственным сыном, сыном, который отказался наследовать родовой титул, предпочтя ему звание бродячего фигляра. Благодаря тебе я узнал, что такое стыд. Я до сих пор не пойму, неужели тебе действительно по нраву роль шута?

Слова взрывались в моем мозгу, словно сошедшие с ума снаряды. Я не сводил глаз с губ мага. Я надеялся разглядеть в этом человеке безмерно одаренного чревовещателя, обнаружить доказательство того, что вся эта сцена не более чем зловещий фарс, задуманный Мезюмом. Больше всего на свете я хотел прервать эту речь, вмешаться, как и советовал Пардьем. На что рассчитывал отец? Что я сорвусь, начну вопить столь же громко, как его друзья-бароны во время шумных попоек? Резкая фраза застряла в горле.

— Я не желаю навязывать тебе титул и баронство. Ведь ты способен договориться об унизительной опеке, отказаться от баронства, как отказался от меня, наслушавшись советов твоих проклятых учителей. Они ведь выставили меня мракобесом, жестоким, кровожадным воякой, не так ли? Они взлелеяли в тебе эгоизм, один лишь эгоизм, сын мой. Вы мните себя наставниками? Какая прекраснодушная идея! Ты на самом деле веришь, что крестьянину достаточно научиться читать сельскохозяйственный календарь? Думаешь, что ваши речи и книги остановят грабежи и войны? Но вы разом становитесь глухими и слепыми, когда стране грозит голод, когда к границам подступает очередной вооруженный до зубов враг. Ваша работенка слишком благородна, чтобы вы задумались о таких мелочах, вас совершенно не волнует, что будет дальше с этими несчастными людьми, которых вы научили читать и писать собственное имя. О, несомненно, ты полагаешь, что трудишься во имя добра. Но на самом деле — это выбор труса. Тебе и твоим «братьям» требуется надежная отговорка, позволяющая жить вдали от кровавой реальности королевства. Я никогда не уважал твою школу. Вы, Наставники, довольствуетесь тем, что рукоплещете трем или четырем крестьянам, способным вести реестры своей деревни. Ведь это так важно! Вы убеждены, что этого достаточно для процветания королевства. Но оцени трезво плоды вашей наставнической деятельности. Перо должно служить шпаге или магии,другой альтернативы нет. Неужели ты воистину настолько слеп, что всерьез думаешь, будто бы ты приносишь пользу королевству или хотя бы нашим баронским владениям?

Внезапно голос отца стал вкрадчивым, обманчиво мягким. Тем временем Эвельф проскользнула ко мне за спину и положила ладони на мои плечи. Что касается Мезюма, то он наслаждался происходящим.

— Однако ты мог бы приносить реальную пользу. Потому что прошлое, которое ты якобы отринул, затаилось глубоко внутри тебя и ждет своего часа. Наставничество никак не вяжется с тем, чему я тебя учил. Ты вспомни только, сын мой, вспомни те лунные ночи, когда я сажал тебя в седло и вез в Нижние кварталы старого, доброго города Лоргола. Вспомни Эгрелама, Арбассена и всех остальных. Вспомни кровавую резню, воров, которые так усложняли вам жизнь. Каждую ночь вы учились. Твои друзья, они этого не забыли и выбрали верный путь, путь, уготованный им судьбой. Ты отлично понимаешь, о чем я сейчас говорю, Агон. И ты не сможешь одним взмахом пера перечеркнуть столь многообещающее прошлое. И ты последуешь их примеру и выберешь школу, достойную твоей фамилии.

Ледяной клинок все глубже и глубже вонзался в мой разум.

— Нет, отец, — отчеканил я, — я выбрал Наставничество.

Лицо затменника исказила гримаса. Нет никакого сомнения, он искал нужный ответ в хитросплетениях завещания.

— О… нет, Агон. Ты не мешкая отправишься в школу, которую я укажу. Но я не желаю быть твоим палачом. Ты пробудешь в этой школе ровно шесть дней. По истечении означенного срока ты будешь волен остаться там или же вернуться к Наставничеству.

Кокон замолчал. Эвельф склонилась к моему уху и прошептала:

— Пусть он назовет школу, прошу тебя, спроси название.

У меня во рту пересохло, но я подчинился. Маг сосредоточился, черты его лица исказились еще сильнее.

Так значит, отец решил предпринять последнюю попытку, даже мертвый он намерен повлиять на мое решение присоединиться к ордену Наставников. Однако откуда такая уверенность, что шесть дней, короткие шесть дней, способны хоть что-то изменить? Даже совет ректоров не смог бы заставить меня покориться и отказаться от Странничества.

— Школа Ловцов Света, сын мой, — раздался голос отца.

Школа Ловцов Света… Кто-то из моих друзей упоминал это странное название: мифическая школа для плохих парней. Там они попадали в руки педагогов-извергов, жили почти в тюремных условиях и в конечном итоге теряли всякую индивидуальность. На самом деле никто не верил в существование таинственной школы.

И вот сейчас отец доказал: Школа Ловцов Света существует. Я наконец-то разгадал замысел покойного родителя: он оказался слишком подлым, чтобы нанести удар самостоятельно, он боялся, что я могу осудить его. Он не желал разрушать сложившийся образ, хотел остаться в моей памяти бесхитростным воителем, преданным лишь собственному мечу. Он хотел, чтобы совершенно посторонние люди разбили вдребезги мои чаяния и мои мечты. Но он ошибся: любое испытание только укрепит мою веру.

Я смотрел на невозмутимое лицо Мезюма, а эшевен, снова обмакнув перо в чернила, старательно записывал последнюю фразу отца.

Меня смущало лишь присутствие магов. Смогут ли они, как того и хотел отец, повлиять на Орден Наставничества и помешать моим учителям отменить эту бессмысленную поездку в Школу Ловцов Света?

Мезюм уже начал выказывать признаки нетерпения: его пальцы барабанили по стеклу стрельчатого окна. А вот лицо Пардьема оставалось непроницаемым.

«Да какое мне дело до всех этих магов?!» — успокаивал я себя. Пройдет шесть дней, и я забуду об этой школе со столь удивительным названием. Если задуматься, не такое уж и сложное испытание. Я сумел ободряюще улыбнуться Эвельф, которая по-прежнему стояла у меня за спиной, и погладил ее ладони.

— Что с правом наследования? — Какой невинный вопрос.

Кокон не замедлил с ответом:

— С этой минуты я приостанавливаю церемонию наследования титула барона де Рошронда. Если…

— Что! — закричал Мезюм, и его глаза вылезли из орбит. — Как это…

Но вопли сводного брата перекрыл голос, звучащий из кокона, голос, который благодаря стараниям Пардьема стал много громче:

— Пока ты будешь находиться в Школе Ловцов Света, как бы долго ты там ни оставался, нашими землями станет управлять твой дядя… Если по истечении шести дней ты не изменишь своего решения и вернешься к Наставничеству, я больше не стану тебя неволить. Но если ты решишь продолжить учебу в Школе Ловцов Света, то твое отречение от баронского титула будет признано недействительным, и, получив достойное образование, ты станешь законным наследником всех моих земель.

Я покосился на Мезюма и заметил, что под слоем пудры его щеки стали пунцовыми:

— Хватит! — Юнец пожирал меня взглядом, его улыбка превратилась в волчий оскал. — Это невозможно… Все уже готово к церемонии наследования! Она состоится через три дня. Слышите, через три дня! На нее прибудут все наши вассалы, и вы хотите, чтобы я отказался от баронского титула на основании какого-то сомнительного завещания?

Пардьем вздрогнул. Его взгляд встретился со взглядом Мезюма, а в комнате гремел голос покойного отца, мощный, резкий голос, ранящий больнее кинжала:

— Мезюм, ты — ублюдок. Человек без роду и племени, к тому же не слишком умный человек, который благодаря коварству и, главным образом, благодаря обстоятельствам, получил возможность претендовать на звание моего наследника. Это не дает тебе права ставить под сомнение законность данного завещания. Оно скреплено магической криптограммой, и это подтверждает, что все происходит согласно моемужеланию. Не заставляй цензоров вмешиваться в дела семьи.

— Я… я не позволю какому-то там мертвецу лишать меня того, что принадлежит мне по праву, — заявил Мезюм и театральным жестом запахнул полы плаща. — Бальи Лоргола прислушаются к моим словам и аннулируют завещание.

Последнее заявление Мезюма спровоцировало долгое молчание. Казалось, Пардьем не может найти подходящий ответ отца. Но вот кокон завибрировал, и все мы снова услышали голос покойного барона де Рошронда:

— Что же, попробуй, — усмехнулся отец. — Магическая криптограмма выше любых законов. Конечно, они выслушают тебя, мой бедный Мезюм. А затем, как только у дверей суда объявятся цензоры, прогонят прочь. Мальчик мой, у тебя есть шесть дней для того, чтобы убедить наших бальи бросить вызов всем магам этого королевства. Советую не терять времени даром…

Любой, даже самый малограмотный человек знал, сколь велико в нашем королевстве влияние Магической криптограммы. С незапамятных времен маги вмешивались в дела судов, не смущаясь, оспаривали решения, принятые бальи.

Несмотря на то что в гостиной было скорее жарко, Мезюма била крупная дрожь. Казалось, брат внезапно осознал, что титул ускользает от него, что его положение слишком непрочно и что он не сможет оспаривать завещание, заверенное Магической криптограммой.

Мезюм, не сводя с меня злобного взгляда, поправил роскошный плащ. Я стал помехой на его пути к триумфу и потому нисколько не сомневался, какую долю он намерен мне уготовить. Если сводный брат не может объявить завещание недействительным, то он всегда может устранить нежелательного конкурента… Итак, я обзавелся смертельным врагом. Хотя мы никогда не питали любви друг к другу. Да, мы росли в одном замке, но встречались крайне редко, лишь в тех случаях, когда отец собирал нас за одним столом.

— Должно быть, он думает, что у тебя больше нет вопросов, — прошептала мне на ухо Эвельф, указывая взглядом на затменника.

Действительно, складывалось впечатление, что маг намерен прекратить сеанс. Черты его лица разгладились, а кокон начал тускло мерцать, готовый растаять в воздухе. Однако у меня в мозгу роились сотни и сотни вопросов, но ни один из них я не счел достойным того, чтобы озвучить его в этой комнате. Хотя, быть может, мне следовало расспросить отца о таинственной Школе Ловцов Света или узнать, почему он решился прибегнуть к помощи магов? Только к чему… Главное я уже знал, а гордость мешала мне унижаться и выспрашивать лишние подробности.

— Отец, я отправлюсь туда, куда ты велишь. — У меня перехватило горло, но мой голос звучал уверенно: — Я отправлюсь в Школу Ловцов Света и проведу в ней ровно шесть дней. А затем я вернусь к Наставничеству.

— Да будет так, — торжественно провозгласил отец. — Маги проследят, чтобы моя воля была исполнена. Прощай, сын.

Голос отца стих, кокон исчез. Мезюм, сославшись на усталость, спешно покинул гостиную, по-прежнему кутаясь в тяжелый плащ.


Обессиленный Пардьем поднялся с кресла, эшевен, сложивший принадлежности для письма, маячил рядом с магом, который устало произнес:

— Агон, мы должны уехать этой же ночью. Я полагаю, что вы не столь наивны, чтобы думать, что Мезюм — невинная овечка. Он не станет медлить и попытается избавиться от вас при первой же возможности. А я не могу этого допустить.

— Да, я все понимаю.

— Я не сомневаюсь, — вмешалась в разговор Эвельф, — что он постарается переманить на свою строну некоторых наших вассалов. Будь я на его месте, я бы поступила точно так же. Достаточно посулить земли неимущим рыцарям, и они закроют глаза на предсмертную волю нашего родителя. Ходят слухи, что он уже пожаловал кому-то холмы Варейнь. Многие не смогут устоять перед искушением. Уезжайте как можно быстрее. Я попытаюсь попридержать этого выскочку или хотя бы помешать ему строить заговоры в стенах манора.

— Госпожа права, — согласился Пардьем. — Оказавшись в Школе Ловцов Света, вы будете в полной безопасности.

— Как вы можете быть в этом уверены?

— Поверьте мне на слово… — сказал маг и выскользнул из комнаты, сопровождаемый верным эшевеном.

Они растаяли в темноте, оставив меня наедине с Эвельф.

— Ты сердишься на него? — прошептала сестра.

— На Мезюма?

— Нет, на отца.

— Не знаю. Я потеряю время, вот и все. Никакая школа не помешает мне посвятить себя Наставничеству.

— Он говорил о днях минувших, о тех ночах, что вы проводили в Лорголе. У тебя в душе ничего не шевельнулось?

— Ты жалеешь, что я не стану таким же, как наш отец? — воскликнул я.

— Нет, конечно, нет, — улыбнулась сестра. — Я жалею лишь о том, что ты хочешь убежать от своего прошлого, и именно поэтому решил стать Странником.

— Ты действительно так думаешь?

— Да. Однажды тебе все-таки придется смириться с прошлым, принять его. Ты присоединился к Наставничеству в надежде искупить пролитую кровь, забыть о ночных похождениях в Лорголе. Но ты выбрал ложный путь, поверь мне.

— Почему ты решила сказать мне об этом именно сегодня вечером?

— А ты бы стал слушать меня раньше? Думается мне, что и сегодня ты не готов взглянуть правде в глаза. Но ты не сможешь бегать от прошлого всю оставшуюся жизнь.

— Ты не была в Лорголе вместе с ним…

— Разумеется, но это неважно. Важно лишь то, что я была единственной, кто заметил, как ты изменился. Ты еще слишком молод, Агон. Ты пытаешься похоронить прошлое, но оно не исчезло, и однажды оно завладеет твоей душой. И именно этого часа я боюсь. А он наступит, не сомневайся. Отец пытался помочь, научить тебя контролировать собственный нрав, все то темное, что есть в тебе. Но, увы, он неправильно взялся за дело.

— Он сумел убедить тебя, не так ли? Все годы, пока я жил вне стен старого замка, он настраивал тебя против родного брата, пересказывая дьявольские слухи, что связаны с моим детством.

— Ты волен думать, что это всего лишь слухи. — Эвельф опустила глаза. — А теперь иди и собери вещи. Мы и так достаточно медлили.

— Когда я вернусь, мы еще поговорим об этом. По дороге в школу я заверну в замок.

— Хорошо… — Голос сестры стал безучастным.

Мы молча добрались до северного крыла, и пока шли, я не переставал размышлять о предстоящих шести днях. Мне даже в голову не пришло отказаться от этой бессмысленной поездки в Школу Ловцов Света. Без сомнения, я хотел доказать окружающим, что ни один лорд-ректор не заставит меня отречься от намерения стать странствующим наставником бедноты. А еще я желал доказать отцу, что даже смерть не помешает мне исполнить его последнюю волю.

Сестра смотрела, как я складываю в замшевую заплечную сумку небогатые пожитки: кое-какую одежду, Книгу Наставников, еду в дорогу… Затем мы поспешно направились к главным воротам замка, у которых нас уже ждали Пардьем и его помощник. Оба мужчины держали под уздцы лошадей северной породы — крепких и выносливых скакунов. Я еще раз обнял Эвельф и прошептал:

— Через шесть дней я вернусь.

— Я буду ждать. Но не забывай об осторожности: тебе стоит опасаться не только Мезюма, но и Пардьема.

Я хотел ответить, но сестра приложила палец к моим губам и наградила меня заговорщицким взглядом. Нехотя я разжал объятия и оседлал приготовленную для меня лошадь.

— Мы можем ехать, — обратился я к своим спутникам.

Оба мужчины незамедлительно оседлали коней, и наша маленькая компания двинулась по тополиной аллее, ведущей к тракту. Эвельф провожала нас взглядом до тех пор, пока мы не миновали массивную ограду манора. Нас ждала Школа Ловцов Света.

II

Когда забрезжила заря, мы уже отъехали от замка больше чем на двадцать лье. В этот хмурый осенний день темное небо выгибалось над равниной, словно тяжелый свинцовый купол. Окутанные мелкой холодной моросью, мы ехали тропами, раскисшими от грязи. Пардьем принял решение покинуть большой тракт, который шел прямиком через поля. Петляя меж холмов, мы могли видеть змеящуюся ленту реки и клочья тумана, висящие над водой. Затменник заверил меня, что, следуя этим путем, мы доберемся до школы за два дня.

Я плохо знал эти края. Земли Рошрондов занимали почти весь полуостров, гранича на востоке с землями Эмельгансов. Нам же надо было добраться до противоположной, западной оконечности полуострова, миновав бесчисленное множество поселков и деревень, обитатели которых не отличались радушием — частые и непрошеные гости с моря сделали местных жителей подозрительными. Наставничество еще не сумело проникнуть в этот регион, где высились старые крепости наших вассалов, сложенные из огромных мшистых камней.

Несмотря на просторный плащ с капюшоном, отороченным мехом, я почти сразу же промок до нитки. Хотя меня это нисколько не смущало: Странников учили стоически сносить любые тяготы путешествий. Тем не менее я постоянно вглядывался в серую хмарь, надеясь увидеть огни придорожной таверны: до нее Пардьем рассчитывал добраться к наступлению ночи. И вот наконец, когда сгустились сумерки, впереди, на холме, поросшем травой, возник силуэт старой покосившейся хибары, напоминающей небогатый фермерский дом. Оставив лошадей в конюшне, мы поспешили укрыться от непогоды.

Когда мы вошли в зал, хозяин постоялого двора, широкоплечий краснолицый крестьянин, ужинал в обществе жены и двоих детей. Несколько секунд он удивленно таращился на нас и лишь затем нацепил на лицо дежурную улыбку.

— Мессиры. — Мужчина встал и поклонился. — Добро пожаловать в мою скромную таверну.

И пока он усаживал нас за стол, его жена и дети исчезли за маленькой дверцей.

— Я не привык видеть у себя чужестранцев, — сказал хозяин, когда все мы расселись. — А вы отважные люди — рискнули отправиться в путешествие в такую дрянную погоду. Так и льет, так и льет, не правда ли?

— Да, — согласился Пардьем, выложив на стол три экю. — Этого хватит, чтобы накормить нас и наших лошадей?

— Так вы верхом? Из-за воя ветра я не слышал цокота копыт. Мои сыновья тотчас займутся вашими лошадками. Тем временем я приготовлю вкуснейшее баранье рагу, — добавил крестьян, сгребая экю. — Отменное рагу, сдобренное славным жанренийским вином. Вас это устроит?

— Целиком и полностью, — ровным тоном заметил Пардьем.

— И как давно вы отправились в путь?

Затменник нахмурился:

— Что-то ты слишком любопытен, приятель…

— Все ради вашего блага, мессир, все ради вашего блага, — зачастил краснолицый мужчина. — В наши дни редко кто наведывается в эти края. И вот только вчера мой брат видел какой-то корабль, приставший к берегу всего в лье отсюда. Ни единого огонька на палубе. Без сомнения, судно прибыло из Республики наемников.

Дезеад вздрогнул и схватил хозяина постоялого двора за руку:

— Без сомнения? — переспросил он.

— Ну, сами понимаете, мы никогда ни в чем не можем быть уверены. Но бальи уже в курсе, и сейчас его солдаты прочесывают берег. Полагаю, это контрабандисты. Они частенько причаливают в этом районе.

— Конечно, эта беседа весьма занимательна, — вмешался Пардьем, — но мои друзья и я весь день провели в седле. И мы бы не отказались от ужина…

— Ой, мессир, вы правы, что-то я заболтался. Уже бегу на кухню.

— Вас не беспокоит этот корабль? — поинтересовался я, как только хозяин скрылся на кухне.

— Нет, эти люди приплыли сюда не из-за нас, — заверил меня затменник.


Ужин оказался отменным. Хозяин подкинул дров в затухающий огонь камина, и его тепло, а также доброе вино помогли мне побороть зарождающееся беспокойство. В конце концов я могу воспользоваться случаем и вытянуть кое-какие сведения из моих спутников. Пардьем и Дезеад сидели напротив меня. Я наклонился к затменнику, чтобы наполнить его стакан.

— А не поговорить ли нам о Школе Ловцов Света… — начал я.

Глаза мага блеснули:

— Смотрю, вы наконец-то заинтересовались происходящим? — в его голосе звучала ирония. — Однако вы проигнорировали мои слова.

— Ваши слова?

— Я же говорил, что ответы на интересующие вас вопросы кроются в завещании мессира барона. Вы без труда могли бы найти их.

— Я не люблю, когда меня принуждают к чему бы то ни было.

— Даже если вы рискуете лишиться ценной информации? Признайтесь, что скорее вы не хотели играть по егоправилам.

— Пусть будет так. Но все же, вы не хотите рассказать мне хоть что-нибудь об этой загадочной школе?

— Хм… вы так уверены в себе, мессир Рошронд.

— Хорошо, тогда послушайте меня, — отчеканил я. — Я не жду от вас ни советов, ни наставлений. Через шесть дней я присоединюсь к моим братьям Странникам, и больше вы никогда обо мне не услышите. Но пока я лишь пытаюсь сделать это путешествие более приятным для нас троих.

— Вы должны со всей серьезностью отнестись к вашему пребыванию в Школе Ловцов Света, мессир. На вашем месте я бы задался вопросом, почему ваш отец выбрал именно эту школу, хотя в нашем королевстве немало учебных заведений, славящихся безупречной репутацией.

— Я полагаю, он надеялся посеять сомнения в моей душе, не так ли?

— Нет, вы ошибаетесь. Ваш отец был не тем человеком, что теряет попусту время или заставляет терять его других.

— М-м… — Я сделал глоток вина.

— Могу лишь предостеречь вас, мессир.

— Вы не первый. Стоило мне вернуться в замок, как каждый норовит предостеречь меня. Складывается впечатление, что моя жизнь висит на волоске, — пошутил я.

— Вы произносите слова, но не вдумываетесь в их смысл. Однако весьма вероятно, что Мезюм уже пустился в погоню. Он мог отправиться лично, а мог нанять убийц…

— Давайте говорить серьезно. Мой сводный брат отлично знает, что я не намерен наследовать титул отца. Мои убеждения для него не тайна.

— А так же, в отличие от вас, он кое-что знает о Школе Ловцов Света.

— Неужели Мезюм посещал эту школу?

— Нет, но он не пренебрегает слухами. А согласно слухам, Школа Ловцов Света изменяет любого, кто переступил ее порог. Мезюм не захочет рисковать и попытается вас убить.

— Тогда почему вы не наняли отряд наемников, способный защитить меня?

— Потому что ваш отец запретил нам это делать.

— Иными словами, он хотел видеть меня мертвым.

— Прекратите корчить из себя дурака! — резко выкрикнул маг. — Ваш отец не сомневался, что опасности вас не остановят. Плюс к этому он знал, что в школе вы будете в полной безопасности.

— Вы уже не в первый раз повторяете эту фразу! В полной безопасности? Ни одна школа не гарантирует своим ученикам абсолютной безопасности. Ректоры всегда были верны баронам. Они такие же вассалы, как и все наши рыцари.

—  Ваширыцари, мессир Агон? — в голосе мага зазвучали лукавые нотки. — Насколько мне известно, вы отказались от права наследования. С этого момента все эти рыцари больше вам ничего не должны…

— Не буду спорить, — раздраженно бросил я.

Эшевен, который до этого мгновения лишь слушал, но не участвовал в разговоре, внезапно обратился ко мне:

— Мессир, мы не сможем удовлетворить ваше любопытство. Пардьем и я уже сопровождали нескольких молодых людей в Школу Ловцов Света. Следует сказать, что ее ректор требует, чтобы будущие ученики знакомились с его владениями самостоятельно. Ваше обучение начнется сразу же, как вы минуете врата Школы Ловцов Света. Наставники оценят ваше поведение, вашу первую реакцию на происходящее. Что касается меня, то я не сомневаюсь, что вы поведете себя самым достойным образом, — закончил Дезеад и бросил заговорщицкий взгляд на Пардьема.

— А что если я… — нужные слова ускользали. — Кажется, что вы знаете об этой школе много больше, чем я. К чему все эти тайны? Испытание уже началось?

Эшевен ткнул в меня костлявым пальцем:

— Вы от рождения отмечены сумраком, мессир. Ваши глаза любят лунный свет. Вы станете своим в Школе Ловцов Света.

— Но я не хочу этого! — в сердцах воскликнул я. — Верите ли вы в это или нет, но пройдет шесть коротких дней, и я буду ужинать в обществе моих друзей Странников.

Пардьем вздохнул, а эшевен потянулся к бутылке вина. И тут дверь таверны заскрипела. В зал ворвался холодный ветер, грохот дождя усилился, а на пороге возникли три фигуры, закутанные в плащи с капюшонами.

Фэйри. В годы моего ученичества я почти не сталкивался с этим народом. Наставничество предполагало, что мы будем странствовать по деревням, а фэйри уже давно предпочитали селиться в городах. Поговаривали, что из них получаются отменные убийцы, воровские князья, а также придворные шуты. Фэйри любили кровь не меньше, чем роскошные представления.

Я внимательно разглядывал первого вошедшего. Роста он был не более трех локтей; вытянутое туловище и лицо проказливого ребенка со вздернутым носиком и тонкими губами. Однако зеленые, словно вода в пруду, глаза выдавали истинный возраст незнакомца. И эти глаза лучились недобрым лукавством. Фэйри был одет как истинный дворянин: черный льняной плащ скрывал ярко-алую куртку, подпоясанную белым шелковым шнуром, узкие коралловые штаны заправлены в изящные сапоги из черной кожи.

Оба его товарища, проскользнув в дверь, застыли на пороге. Одеты они были много скромнее. Такие же темные плащи, лица скрыты капюшонами. Фэйри, которого я счел предводителем маленького отряда, приблизился к нашему столу и ловко вскочил на его край. Он смерил нас пристальным взглядом, и его проказливое лицо озарила странная улыбка.

— Итак, мессиры! — Внезапно незнакомец проворно выхватил бутылку из рук эшевена, приложился прямо к ее горлышку и, отхлебнув не меньше стакана, вытер губы рукавом куртки. Затем он склонился к Пардьему:

— Вы не хотите меня представить?

— Мессир Агон, — заговорил затменник. — А это — Лерсшвен. Мы наняли его, чтобы он следил за Мезюмом.

— Счастлив знакомству, — фэйри изобразил придворный поклон.

— И что Мезюм? — голос Пардьема звучал резче, чем прежде.

Фэйри сделал изящный пируэт:

— О, он не покидал манора!

— Но он выслал погоню?

— Конечно же… — прошептал Лерсшвен, — он послал за вами очень ловкого человека. Ночью, как вы того и требовали, я ждал в лесу. Я видел, как вы уехали. После этого я еще не один час проторчал под проливным дождем. И лишь на рассвете вся эта история начала вызывать у меня хоть какой-то интерес. Еще загодя я разместил одного из своих помощников в том грязном поселке на юге области, ну там, где вы думали, что Мезюм прячет отряд, прибывший из Республики наемников.

Фэйри замолчал, присел на корточки и сунул нос в тарелку мага.

— Баранина? Какой ужас…

— Хватит! — Пардьем грохнул кулаком по столу.

Лерсшвен состроил гримасу и оттолкнул тарелку:

— Вы ошиблись, друг мой. Он не стал обращаться к наемникам. Нет, он предпочел поискать помощь в другом месте. О, собственно говоря, речь идет не о вульгарной солдатне. Те, кого он нанял, отличаются особой сноровкой. И напрямую связаны со мной.

Лицо Пардьема потемнело, как будто нить разговора ускользнула от него.

— Вы удивлены? — воскликнул Лерсшвен. — Однако они стали заносчивыми после смерти этого распроклятого барона де Рошронда.

Наглое поведение фэйри пробудило гнев у меня в душе. Я уже хотел подняться, но Дезеад решительно накрыл мою руку своей.

— Не двигайтесь, — выдохнул он.

— О, я так неловок. — Лерсшвен наградил меня насмешливым взглядом. — Смерть подкралась внезапно, и нанесенная ей рана еще кровоточит…

— Как долго я должен сносить весь этот бред? — бросил я сквозь зубы.

— Недолго. — Теперь фэйри снова смотрел на затменника. — Я почти закончил.

— Как я понял, вы намекали на эльфов… — начал Пардьем, не сводя глаз с двух фэйри, по-прежнему ждавших у двери.

— Эльфы, а кто же еще. Разве я мог усомниться, что Мезюм, сей беспринципный дворянчик, обратится к этим грязным тварям?

Все хорошо знали об извечной вражде фэйри и эльфов. И если первые предпочли города, то последние любили леса и их непроходимые чащи, где они чувствовали себя в полной безопасности. Оба народа искренне и люто ненавидели друг друга…

— Только представьте себе, какое удачное совпадение! — заявил Лерсшвен, ненароком откидывая плащ и демонстрируя висящую у пояса рапиру. [2]— Я среагировал, как истинный фэйри, достойный слуга любого города.

Он слез со стола, чтобы обосноваться на скамейке прямо между Пардьемом и эшевеном. Затем малыш положил руки на плечи обоих мужчин.

— У эльфов есть тайные тропы, которые ведут прямо в их деревни, — заговорщицки поведал он на ухо затменнику. — И крайне редко, — теперь фэйри обращался к эшевену, — ужасно редко мы можем узнать об этих тропах у самих эльфов.

Он вздохнул и повернулся ко мне:

— И поэтому я решил узнать эту тайну у Мезюма. Уж коли выпал столь удобный случай! В обмен на рассказ о тайной тропе, а он стоит больше всего золота, что может предложить Пардьем, я сменил хозяина. И, следовательно, теперь я служу Мезюму!

Еще не закончив фразы, Лерсшвен отпрыгнул назад, и не успели мы моргнуть, как мерзавец приставил острие рапиры прямо к затылку затменника, не защищенному шапочкой. В это же время оба его сообщника скинули плащи и двинулись к столу, сжимая в руках рапиры. Хозяин, хлопотавший за стойкой, издал нечленораздельное бульканье.

— Как вам нравится весь этот спектакль, мессир? — спросил меня Лерсшвен. — Вот они, эти маги! Разве они не должны защищать вас?

— Предателей боятся даже короли, — бросил я.

И тут один из фэйри бросился на меня. По моей спине пробежала дрожь, такая знакомая дрожь из, казалось бы, забытого прошлого… Мэтры-наставники научили меня сдерживать кровожадные инстинкты, которые так старался разжечь во мне отец. Вспомнив об этом, я принялся повторять заповеди Наставничества: «Слово — вот что связывает всех Странников… Лишь воспитывая свою душу, ты сможешь воспитать душу несведущего…».

Взгляд затменника скользил от меня к Дезеаду, в то время как холодная сталь рапир угрожала всем нам. «Передача знаний — наша задача… Наша сила кроется в союзе дерзновенной юности и мудрой старости…» — продолжал твердить я.

— Итак? — поинтересовался Лерсшвен. — Ваша троица что-то не выглядит счастливой, мессиры!

Рапира его подручного кольнула шею, казалось, нападающий хочет разозлить меня, спровоцировать. Мозг взорвался невыносимой болью, будто в него вонзили раскаленную иглу. По коже потекла теплая струйка крови. Заповеди больше не действовали. «Если желчь мешает тебе думать, — сказал мне однажды мэтр Гийом, — выпусти ее из себя. Выпусти желчь, Агон, излей насилие, если ты не можешь больше его сдерживать…»

Просчитывая каждое движение, я резко развернулся и, отведя рапиру атакующего левой рукой, со всей силы ударил правой по ненавистному лицу. Фэйри испустил хриплый вопль и отшатнулся.

В свою очередь, Пардьем качнулся в сторону, избавляясь от клинка Лерсшвена, а Дезеад проворно нырнул под стол. Его противник недовольно заворчал, осознав, что «добыча» ускользает. Лерсшвен, пятясь, отступал, его рот кривился в загадочной усмешке.

Пардьем вскочил и пробормотал несколько слов, вытянув вперед напряженные руки.

Внезапно с его пальцев сорвался сонм темно-синих искр, которые обрушились на противника эшевена. И тут мне показалось — только показалось, — что я разглядел некое крошечное создание, кружащее в самом эпицентре синего облака. Искры, шипя, врезались прямо в грудь фэйри. На лице наемника отразилось небывалое удивление: искры пожирали его тело, которое таяло в воздухе…

Лерсшвен уперся спиной в стойку. Хозяин постоялого двора давно сбежал, а Пардьем, не опуская рук, окруженных синеватым дымком, внимательно смотрел на фэйри.

Оба сопровождающих вышли из игры. Один, с окровавленным лицом, привалился к массивной деревянной балке, от второго остался лишь обуглившийся остов, источающий отвратительный запах горелого мяса. Я всегда знал, что магия могущественна, но эта ее демонстрация повергла меня в шок. Мои руки дрожали, а сердце грозило выскочить из груди.

Дезеад вылез из-под стола. Лерсшвен нарушил гнетущую тишину, повисшую в зале:

— Мессиры, — раскланялся он, — я вынужден распрощаться с вами. Вы оказались на высоте.

И после недолго изучения моего лица фэйри добавил:

— До скорого свидания, Агон!

Пардьем даже не шевельнулся, чтобы помешать предателю перемахнуть через стойку и исчезнуть в недрах кухни.

— Неужели вы позволите ему уйти? — обеспокоено поинтересовался я.

— Да, — процедил Пардьем, направляясь через зал к оставшемуся в живых фэйри, который ошарашенно тряс головой, прислонившись к стене. — А вы ударили, так ударили, — заметил маг, схватив существо за волосы.

Фэйри застонал. Пардьем оглянулся на эшевена, который лишь покачал головой.

— Остановитесь! — закричал я, слишком поздно заметив занесенную руку затменника.

Он положил ее на грудь поверженного врага, который вздрогнул, а затем медленно осел на пол.

— Ведь он был совершенно беспомощным! — запоздалый протест.

— Но он нам мешал. Помолчите, мессир Агон. Этот инцидент вас больше не касается.

— Он прав, — тихим голосом урезонил меня эшевен. — А вам следует отдохнуть.

— Но это бессмысленно! — счел нужным добавить я. — Зачем вы его убили? И почему позволили скрыться их предводителю?

— Я хочу, чтобы Мезюм знал: вы находитесь под надежной защитой Магической криптограммы.

Эшевен схватил мертвое тело своими паучьими лапками и поволок его на улицу. Затменник подошел к тому, что осталось от еще одного фэйри. Магия в считанные секунды развеяла останки несчастного в прах. Такое не под силу даже огню! Кончиком ноги затменник раскидал маленькие искры, умирающие в горстке золы.

Я приблизился к Пардьему и схватил его за руку:

— Вы лгали! Мой отец не запрещал вам нанимать солдат?

— Что касается вашей защиты, то я сказал вам правду. Но это нисколько не мешало мне следить за Мезюмом…

— Эвельф достаточно взрослая, чтобы разобраться с бастардом!

— А вот в этом я сомневаюсь, мессир. И вы только что получили доказательства…

— Мне все это надоело. Я ухожу.

— Куда?

— Вы отлично меня поняли. Я последовал за вами, желая исполнить последнюю волю отца. Но я не хочу становиться игрушкой в руках магов, не хочу участвовать в загадочных интригах. Школа Ловцов Света проживет как-нибудь без меня. Прощайте, Пардьем, — закончил я, решительным шагом направляясь к двери.

И тут в дверном проеме возник совершенно мокрый эшевен — дождь по-прежнему лил как из ведра.

— Пропустите меня! — велел я.

— Успокойтесь, возьмите себя в руки, — посоветовал мужчина.

— Он прав, мессир, — словно эхо откликнулся Пардьем, направляясь в мою сторону. — Этот прискорбный инцидент не должен повлиять на вас, вы не можете забыть о своей миссии, то есть о том, что должны провести шесть дней в Школе Ловцов Света.

— А что вы сделаете, если я откажусь ехать с вами?

— Магия может многое, мессир, — прошептал Пардьем. — С помощью магии Затмения я могу усыпить вас или превратить в лунатика, и именно таким образом доставить вас к воротам Школы Ловцов Света. Но только в том случае, если вы меня вынудите. Через шесть дней вы вольны делать все, что заблагорассудится. А до тех пор извольте повиноваться отцу и Магической криптограмме. Я понятно изъясняюсь?

— Это приказ?

— А как вам кажется? — улыбнулся затменник.

— Хорошо, — кивнул я.

Затем я пересек зал таверны и оказался перед дверью кухни, у которой притулился хозяин, лицо которого стало восковым от страха.

— Покажите мою комнату, прошу вас.

— Я… сию секунду, мессир.

Мужчина, вне всякого сомнения, был впечатлен произошедшим, как и я.

— Магия… какая сила, — шептал он, сопровождая меня со свечой до дверей комнаты.

— Вот, — сообщил он. — Здесь вы сможете спокойно отдохнуть. Я оставлю вам ключ. Вы намерены уехать на рассвете?

— Спросите у них, — пробурчал я.

— Это ваши друзья, мессир? Странное знакомство…

— Да, знаю. Но у меня не было выбора.

— Магия вынуждает нас подчиняться… — вздохнул хозяин постоялого двора, прикрывая дверь.

Я уселся на край кровати — мозг продолжал лихорадочно работать. Все произошедшее оставило неприятный осадок в душе, мне казалось, что я предал заповеди Наставничества. Мне так недоставало друзей-Странников. Наставническое братство действовало на меня, как целительный бальзам, и сейчас, в отсутствии единомышленников, я чувствовал, как демоны прошлого проникают в сознание, и я словно камыш сгибаюсь под ураганным натиском захлестывающего меня гнева. Последующие дни грозили стать тяжким испытанием. Но быть может, именно в Школе Ловцов Света я лишь укреплюсь в желании следовать по пути Наставничества.

— Мэтр Гийом, как мне вас не хватает, — прошептал я, как заклинание.

Обессиленный, я с трудом стащил с себя сапоги и откинул шерстяное одеяло, лежащее на кровати. Проведя рукой по матрасу, я понял, что тот набит пером — забытая роскошь. Задув свечу, я растянулся на постели, закинув руки за голову. Обычно перед сном я всегда читал заповеди Наставников, но сейчас мне недоставало тихого шепота товарищей, нежного запаха лаванды, которую добавляли в наши соломенные тюфяки. В последнее время я привык к путешествиям, так почему же сердце сжимает тоска, стоит мне вспомнить школу, ее двор, усыпанный гравием, амфитеатр, в котором мы слышали такие правильные и нужные слова?

На лестнице раздались шаги, звякнул ключ, поворачивающийся в замке, и хозяин таверны пожелал спокойной ночи Пардьему и эшевену. Эти люди беспокоили меня. Эвельф, моя дражайшая красавица Эвельф, советовала мне опасаться затменника. Станет ли маг через шесть дней строить козни и мешать мне вернуться к Наставничеству? Или, быть может, преподавателям Школы Ловцов Света велено удерживать меня силой? Нет, отец не стал бы мне лгать. Только не он…

Уже засыпая, я припомнил загадочную усмешку Лерсшвена.


На рассвете меня разбудил Пардьем. Одевшись, я в сопровождении мага спустился в зал, где нас уже ждал Дезеад, приказавший подавать завтрак. Ничто не напоминало о кровавом инциденте, произошедшем накануне. Я молча сел и выудил из корзины, украшавшей стол, ароматный белый хлебец.

— Мы прибудем в Школу Ловцов Света где-то во второй половине дня, — сообщил затменник.

Я пожал плечами, выражая сомнение.

— Все эти шесть дней мы будем ждать вас за стенами школы… Вы ничего не хотите сказать?

— Нет.

— Вы по-прежнему на меня сердитесь?

— Не вижу смысла об этом говорить.

— А мне казалось, вы хотели, чтобы путешествие было не слишком тягостным для нас всех?

— Зло уже свершилось. Мне не терпится покончить с этой чертовой школой и вами в придачу.

— А у вас не слишком-то легкий характер, мессир, — сказал затменник, поглаживая бороду.

— Странники так не считают.

— Наверное… Так давайте покончим со все этим. Лошади уже готовы.

Пардьем поднялся, Дезеад последовал его примеру, и они оба вышли из таверны. Я в одиночестве съел похлебку, приготовленную услужливым хозяином, и лишь затем присоединился к своим спутникам. Они терпеливо ждали меня, оседлав скакунов. Робкое солнце освещало дорогу, на востоке виднелся скалистый морской берег.

— Теперь мы можем трогаться, — заявил маг, когда я оказался в седле.

III

Весь день мы ехали вдоль берега, над которым клубились темные облака. Свежий ветер, долетавший с моря, овевал песчаные пустоши. Пару раз мы свернули с тропинок, ведущих к рыбацким деревенькам, притулившимся у обрыва. Маг и эшевен хранили молчание. Убаюканный размеренной рысью лошади, я ехал чуть позади сопровождавших меня мужчин.

Когда солнце скрылось за горизонтом, превратившимся в тонкую опаловую линию, Пардьем попридержал коня, чтобы поравняться со мной.

— Школа Ловцов Света уже близко, — сообщил он, взяв повод моей лошади.

Я изумленно приподнял брови. Вокруг расстилалась лишь пустынная песчаная равнина. Собеседник улыбнулся и указал в сторону моря:

— Школа находится вон там, мессир.

Я посмотрел в указанном направлении, но не увидел ничего, кроме серого моря, на поверхности которого резвились пенные барашки.

— Вы не обладаете зрением посвященного. Лишь учителя и ученики школы могут ее видеть.

— Снова магия?

— Да, магия. На сей раз эльфийская магия.

Его взгляд скользнул по песчаным дюнам:

— Некоторые представители этого народа следуют за нами от той самой развилки, у которой мы обедали. Их братья, живущие в этих краях, снимут магическую пелену, чтобы вы смогли попасть в Школу Ловцов Света. Подождем их, — предложил Пардьем, спешиваясь.

Как и эшевен, остановившийся неподалеку и вглядывающийся в горизонт, я последовал совету затменника.


Настало время странного, тревожного ожидания. Мы все трое застыли на пустынном берегу, рядом с которым, согласно Пардьему, прятались таинственная школа и призванные охранять ее эльфы. Я то и дело косился на кусты и высокую траву, но вскоре совсем стемнело, и теперь было трудно что-либо разглядеть даже на расстоянии десятка локтей. Когда мрак полностью окутал наши фигуры, Пардьем потянулся к фонарю, притороченному к седлу лошади.

— Теперь они больше не станут медлить, — сказал он, зажигая фонарь.

Мы терпеливо ждали еще несколько мгновений, а затем животные заволновались. Я взял под уздцы свою лошадь и напряг слух. Вокруг нас рождался тихий шепот, которому вторил невнятный шум, напоминающий потрескивание огня. Эшевен, до этой секунды стоящий в некотором отдалении, внезапно возник в круге света, отбрасываемого фонарем.

— Вот и они, — сказал он Пардьему, и тот согласно кивнул.

Шепот стал громче, а темнота внезапно расцвела крошечными мерцающими звездочками.

— Прежде всего, не дергайтесь, — велел затменник. — Они наблюдают за нами, им нужно время, чтобы свыкнуться с присутствием чужаков.

Эта странная игра в прятки продолжалась еще пару минут, а затем один из эльфов шагнул в круг света. Прежде всего, меня поразил рост незнакомца — вряд ли он превышал два локтя. Что касается одежды, то малыш-эльф облачился в доспехи, сплетенные из узловатых корней и веток — они скрывали все его тело. В одной руке страж школы держал посох, поблескивающий изумрудным светом, в другой — лист дуба.

На лице, обрамленном густыми рыжими волосами, читался страх, мешающийся с уважением. Эльф опустился на одно колено и склонил голову.

— Встань, друг мой, — сказал Пардьем, касаясь волос незнакомца, — и скажи мне, чем вызвано столь долгое ожидание…

Эльф поднялся, он был крайне серьезен:

— Тебя и твоих спутников сопровождает запах обитателей каменных пущ…

— Маги вольны выбирать любых союзников, как фэйри, так и эльфов, друг мой, — ответил затменник. — Фэйри следили за манором по моему указу.

— Там. — Эльф махнул рукой куда-то на север, — наши братья могли бы послужить тебе не хуже фэйри.

— Если бы они сочли нужным показаться на глаза. Я пытался разыскать эльфов, но они привыкли с недоверием относиться к людям. Барон де Рошронд был жесток с твоими соплеменниками.

— Это так. Однако ты сопровождаешь его сына.

— Мы уже говорили об этом. Он должен войти в Школу Ловцов Света.

— А ты?

— Я прошу приюта у твоего народа для себя и моего товарища. Мы будем ждать мессира Агона ровно шесть дней.

Эльф нахмурил брови.

— Все это время он не должен покидать стен школы, — сказал Пардьем, бросив быстрый взгляд в мою сторону, — а по истечению означенного срока он вернется к своим занятиям.

На лице эльфа отразилось величайшее изумление:

— Он не хочет учиться в Школе Ловцов Света?

— Нет, — ответил я за Пардьема. — Не хочу. Я принадлежу к ордену Наставников.

— Достойный выбор, мессир, — заметил эльф, стукнув посохом о землю. — Странники — мирные люди, они несут добро, а это прекрасно.

— Мой отец так не считал.

— Я знаю это не хуже вас. Охотясь с друзьями-баронами, ваш родитель убил одного из наших братьев.

— Мне очень жаль. — Мое сожаление было искренним.

— Друг мой! — вмешался затменник. — Не забывайте, этого мальчика ждут в школе.

Эльф поморщился, а затем после секундного колебания коснулся навершием посоха моей груди:

— Да будет так. Мы поговорим в другой раз… А сейчас ворота Школы Ловцов Света откроются для вас. Мы, эльфы, дозволяем мессиру Агону де Рошронду войти в обитель, охраняемую магией времен года.

Не успел маленький колдун закончить фразу, как произошло чудо. Онемевший от удивления, я смотрел, как золотая пыль закружила по песчаной равнине, словно снежные хлопья.

— Теперь ты можешь видеть окружающий мир нашими глазами, — сообщил эльф. — И можешь насладиться магией весны, увидеть Священную пыльцу.

Наконец из золотистой пыли соткалась сияющая паутина, захватившая часть близлежащих кустов и травы.

— Наслаждайтесь магией весны, мессир, — повторил эльф и взмахнул посохом, словно собирая паутину.

Она обняла его ноги, руки, оплела посох, после чего устремилась ко мне, и окутала мое тело плащом из света.

— Теперь повернитесь, — приказал эльф.

Я обернулся к морю и увидел, как Священная пыльца рассыпалась по поверхности воды, являя взору узкую насыпь, устремляющуюся к горизонту.

— Следуйте по этой насыпи, мессир Агон. Она приведет вас в Школу Ловцов Света, — сказал эльф и растворился в темноте. Пардьем и эшевен подошли попрощаться.

— Дальше вы пойдете без нас, — прошептал затменник. — Через шесть дней мы исчезнем из вашей жизни, позволив вам, мессир, жить, как заблагорассудится. И все же подумайте как следует, прежде чем принять решение. Многие молодые люди готовы на убийство, лишь бы получить шанс стать учеником Школы Ловцов Света.

Я не хотел больше с ним спорить. Маг задул фонарь и вместе с эшевеном растаял в ночи.

Пыльца льнула к телу, согревая его, но я не мог сдержать сердечную Дрожь. Выверяя каждое движение, я подошел к обрыву. Тут начинались ступени лестницы, вырубленной в скалах. Лестница вела к насыпи. Яростные волны разбивались о сверкающий свод из Священной пыльцы, надежно защищающей песчаную дорогу. Очень осторожно я сделал несколько шагов и вступил под золотой свод. Меня встретила абсолютная тишина. Лишь едкий запах соли смог преодолеть магический барьер. Успокоившись, я двинулся вперед, тихо повторяя заповеди Наставничества.


Я не имел никакого представления, как много времени мне понадобится, чтобы добраться до школы. Но по мере того, как я удалялся от берега, мною овладевала безотчетная тревога. Я уже начал сожалеть об отсутствии Пардьема, вновь вернулось неприятное ощущение, странная горечь, с которой я впервые столкнулся, когда направлялся в Школу Наставников. Мне казалось, что я сирота, отдавшийся на волю судьбы.

Когда наконец моему взору предстала Школа Ловцов Света, у меня перехватило дыхание. Она занимала небольшой полуостров, соединявшийся с берегом только песчаной насыпью. Сводчатый коридор из Священной пыльцы упирался во мрак, еще более непроглядный, чем мрак, царивший на морском берегу. Казалось, школу укутали черным одеялом. Взвинченный до предела, я погрузился в темноту и, миновав завесу, сотканную из мрака, начал различать очертания предметов. Мантия из пыльцы, обнимавшая тело, медленно таяла.

Полуостров оказался приблизительно полулье в длину и не больше двухсот локтей в ширину. По всей длине его пересекала единственная улица, по сторонам которой высились здания-близнецы, массивные каменные дома с фасадами, прорезанными узкими стрельчатыми окнами. Я поднял глаза и не смог сдержать изумленный возглас: ветви, длинные ветви без единого листика, росли прямо из крыш, пронзая кровлю…

Постепенно глаза привыкли к темноте, и мне открылись другие не менее поразительные детали окружающего пейзажа: толстые корни цвета оникса змеились вдоль подножия зданий, странные ветви торчали почти изо всех стен и окон, так что в конечном итоге я решил, что они являются плодом моего воображения. Но больше всего меня поразило гигантское черное дерево, возвышавшееся на другом конце полуострова. Высота этого необычайно ветвистого дерева достигала ста локтей, а в его ствол была «вплавлена» башня, напоминающая донжон… К какой магии прибегнул зодчий, создававший школу, как он сумел сотворить подобное чудо? Глядя на дерево, растущее в конце улицы, можно было подумать, что каждое строение таит в своих недрах похожее растение…

Я сделал еще несколько шагов и заметил, что улица совершенно пустынна. Однако Школу Ловцов Света нельзя было назвать покинутой: окна домов светились теплым оранжево-желтым светом. Но почему в этом месте нет ни стен, ни других укреплений? Вероятно, в этом нет необходимости, решил я, вспомнив эльфов с их Священной пыльцой.

— Мэтр Гийом, что же мне делать? — пробормотал я, чтобы набраться мужества двигаться дальше.

Обычно любой ученик, прибывший в ту или иную школу королевства, первым делом представал перед ее ректором. В Школе Ловцов Света действуют те же правила?

Я миновал первый ряд зданий, когда мое внимание привлекла вывеска из березовой коры. На ней красовалось всего одно слово: «Пансион», но этого было достаточно. Даже если бы я знал, где искать лорда-ректора, я бы не рискнул беспокоить его в столь поздний час. Кроме того, долгое путешествие измотало меня. Не медля ни минуты, я направился к дверям здания, окруженным двумя окнами, сквозь льняные занавески которых просвечивал неяркий свет. Воспользовавшись бронзовым дверным молотком в форме оскаленной морды волка, я постучал.

— Входите! — крикнул кто-то.

Я распахнул дверь. Она вела в зал с низким потолком. На круглом столе из древесины ясеня горело несколько свечей — сияющие островки в царстве ночи. Чуть в стороне за массивной стойкой расположился мужчина, именно он и пригласил меня войти. Незнакомец, оседлавший высокий табурет, носил костюм арлекина, сшитый из белых и черных ромбов, лицо скрывала маска цвета охры. Эта маска из обожженной глины изображала гротескную гримасничающую физиономию с носом, задранным почти к самому лбу. Мужчина подождал, пока я подойду к нему, затем соскочил со своего насеста и протянул костлявую руку:

— Добро пожаловать в школу, Агон. Пардьем уведомил меня о вашем приезде.

После фантазий сумасшедшего зодчего, с которыми мне довелось столкнуться на улице, странный вид незнакомца не слишком-то удивил меня. Я решил не обращать внимания на его чудаковатый наряд и пожал протянутую руку:

— Рад, что вижу хотя бы одного живого человека, — признался я.

— Понимаю. Но вы выглядите уставшим, молодой человек. Хотите чего-нибудь съесть или выпить?

— Я не любитель спиртного, но сейчас не отказался бы от стаканчика чего-нибудь покрепче. Но только от одного стаканчика, обычно Странники почти не пьют.

— Отличная мысль! — Мужчина колдовал за стойкой. — Давненько я никому не наливал спиртного, — бормотал он. — Куда же я подевал эту бутылку? Ах, вот она! — воскликнул чудак, размахивая старой бутылкой рома, усыпанной ракушками. — Конечно, она совсем древняя, но еще может сослужить добрую службу, не правда ли?

Я осмелился улыбнуться. Словно фокусник, незнакомец извлек откуда-то кожаную походную кружку, щедро наполнил ее и подвинул ко мне.

— Пейте, сейчас вам это необходимо.

Я был совершенно с ним согласен и сделал первый глоток.

— Превосходный ром, — не мог не заметить я.

— Да, он прибыл к нам из пиратского анклава. Подарок бывшего ученика… — Мужчина облокотился о стойку и доверительно сообщил: — Все называют меня Арлекином. Я трактирщик Школы Ловцов Света. И именно я встречаю будущих учеников этого учебного заведения.

Последняя фраза заставила меня вздрогнуть:

— Следовательно, вас не предупредили?

— О чем?

— Я не намерен тут задерживаться. Пройдет шесть дней, и я уеду.

Смех Арлекина прокатился по залу. Смущенный, я скрестил руки на груди.

— Прошу прощения, молодой человек, прощу прощения. Шесть дней, какие фантазии! Неужели вы думаете, что за столь короткий срок можно хоть чему-нибудь научиться?

— А я и не собираюсь учиться, — сухо возразил я. — Я намерен снять комнату в этом пансионе и провести там ближайшие шесть дней.

Внезапно Арлекин сделался донельзя серьезным:

— Надеюсь, вы шутите?

— Нисколько. Я здесь по воле моего покойного отца, но на самом деле решил посвятить себя совершенно иным занятиям.

— Что же может быть лучше Школы Ловцов Света?

— Наставничество.

— Вы смеетесь надо мной!

— Нет, — бросил я, злясь все сильнее и сильнее.

— Я полагаю, что в конце концов вы не откажетесь от улыбнувшейся вам удачи. Школа Ловцов Света способна дать образование, которое вы не получите ни в одной другой школе королевства или за его пределами. Вы не можете отказаться от подобного шанса лишь потому, что вознамерились учить грамоте каких-то крестьян!

Огонь свечи задрожал. Я сделал еще один глоток и отставил кружку:

— Достаточно, — сказал я. — Завтра я нанесу визит вежливости ректору и извинюсь за то, что злоупотребляю его и вашим временем. Я уверен, что мы поймем друг друга. Отведите меня в мою комнату.

Арлекин распрямился, а затем спрятал кружку и бутылку под стойкой.

— Очень хорошо, — вздохнул он. — Но если вы намерены побеседовать с ректором, то вам придется предстать перед психолунниками. Они живут в Мыслетории, справа от Дерева, и заботятся о нашем ректоре.

— Теперь какие-то психолунники… — вздохнул я, устав от всех этих странностей.

— Да. Они рассмотрят ваш случай.

Вплоть до самого порога комнаты, расположенной на втором этаже здания в конце длинного коридора, мы не обменялись ни словом.

— В этом заведении нет ключей и замков, — сказал Арлекин, толкнув дверь.

Комната без окон оказалась очень узкой. В ней обнаружилась кровать с балдахином и большой медный чан.

— Свечу я оставлю вам.

— А вы не могли бы принести немного горячей воды?

— Лишь завтра утром.

— Пусть будет так.

— Отдыхайте, Агон. И подумайте о психолунниках, они станут вашими лучшими советчиками.

— Прекрасно.

— Доброй ночи, — промолвил мужчина, удаляясь по коридору.


Оставшись в одиночестве, я сел на кровать и спрятал лицо в ладонях. Я не желал знать, почему трактирщик носит имя и наряд арлекина, почему черные деревья растут прямо внутри домов, а их ветви пронзают стены, и как вообще могла возникнуть эта школа, раскинувшаяся на морских просторах… Это было чересчур для обычного человека, каковым я, собственно говоря, и являлся, для человека, привыкшего к долгим путешествиям, к лесным тропинкам, к ласковому солнцу, к неспешной трапезе на берегу ручья. Я чувствовал себя страшно одиноким, брошенным моими братьями Странниками, которые не смогли помешать этой безумной поездке в столь мрачные и печальные места.

Быть может, мне следует бежать? Но в школе я не заметил пристани или хоть какого-нибудь жалкого суденышка, причалившего к набережным полуострова. Если я пойду обратно по насыпи, то непременно наткнусь на Пардьема и Дезеада. Но от одной только горькой мысли, что мне придется провести в этой темной комнате целых шесть дней, мне хотелось разрыдаться. Почему отец обрек меня на все эти испытания? На что он надеялся, отсылая мятежного сына в Школу Ловцов Света? Это так на него не похоже. Впрочем, все события последних дней, начиная с оглашения проклятого устного завещания, никоим образом не вязались с образом барона де Рошронда, сурового прямолинейного воина, которым он оставался до самой смерти.

Совершенно сбитый с толку, я разделся и скользнул под шерстяное одеяло. Затем я задернул полог кровати и закрыл глаза.

— Мэтр Гийом… — губы чуть шевелились, — не бойтесь, это место не сможет разлучить нас. Учитель, я вернусь… Эта школа лишь укрепит меня в вере, в вере в чистоту и грандиозность наших идей, в вере в тот свет, что мы несем. Если бы вы знали, как дороги мне. Как бы я хотел, чтобы вы оказались рядом, чтобы мы могли побеседовать, как в былые времена, поболтать о пустяках: о пересыхающем колодце или о той старинной книге, для которой я так и не закончил переплет. Как бы я хотел увидеть вас снова, услышать уверенный голос, который никогда не дрожит, как бы хотел взять в руки посох Странника.

Я замолк и вскоре провалился в сон, который подкрался так же незаметно, как подкрадывается зима, закутавшаяся в белые пушистые шубы.

IV День первый

На рассвете меня разбудил Арлекин. Во всяком случае, войдя в комнату, он заверил меня, что рассвет уже наступил:

— День вступает в свои права, Агон. Вставайте, ну же, поднимайтесь!

Я отдернул полог кровати и увидел, как трактирщик ставит рядом с медным чаном большой кувшин горячей воды.

— Давайте, ныряйте! Психолунники не любят грязнуль типа вас.

После недолгого раздумья я коснулся ногами пола. Арлекин прав, ванна пойдет мне на пользу. Закутавшись в простыню, я подошел к чану и окунулся в холодную воду. Арлекин тут же принялся лить мне на спину обжигающую воду из кувшина.

— Все только о вас и судачат, — болтал трактирщик, пока комната заполнялась теплым паром. — Ваши будущие товарищи сгорают от любопытства, они просто жаждут увидеть сына барона де Рошронда. Ваше… намерение как можно скорее покинуть стены школы заинтриговало обитателей нашего замкнутого мирка. Ходят слухи, что подобное поведение всего лишь хитрый маневр, призванный привлечь внимание психолунников. Надеясь вас удержать, они выделят вам самых лучших преподавателей.

В ожидании ответа Арлекин вылил мне на голову очередную порцию горячей воды. Но я не мог сосредоточиться на болтовне трактирщика, потому что в моем мозгу роились совершенно иные мысли. Я думал о странном сне, который видел этой ночью. Мне снилось, что какой-то ребенок с кожей цвета сажи склоняется к моему лицу и шепчет о любви, что он питает к Эвельф. Был ли этот сон отражением той тревоги, что поселилась в моем сердце, после того как мы с сестрой расстались во дворе замка?

Внезапно прямо передо мной возникла маска Арлекина:

— Вы меня слушаете, черт возьми? — прорычал он. — Я пытаюсь помочь!

— А я замерз, — я довольствовался лишь коротким ответом.

Арлекин вздохнул и выплеснул на меня остатки уже остывшей воды.

— Будьте осторожны, — добавил мужчина. — Ученики недовольны тем, что вы с таким пренебрежением относитесь к нашему учебному заведению. Некоторые полагают, что вам следует преподать хороший урок, чтобы вы навсегда запомнили это место.

Я насторожился:

— Они готовят какую-то каверзу?

— Да. Так встречают новичков в любой другой школе. Им надо убедиться, что вы достойны Школы Ловцов Света.

— Но ведь это именно вы рассказали им о моих намерениях, не так ли?

— Что-то я не припомню, чтобы вы делали тайну из своих воззрений…

— Тем не менее вы поставили меня в трудное положение, — заметил я, вылезая из чана.

В голосе Арлекина зазвучала сталь:

— Неужели вы полагали, что сможете остаться сторонним наблюдателем? Школа Ловцов Света — не таверна у дороги, куда заглядывает каждый проезжий. Эльфам пришлось снять волшебную завесу, чтобы позволить вам попасть сюда.

— Это не превращает меня в прилежного ученика школы.

— Не обманывайте себя. Войдя сюда, вы уже отреклись от мира непосвященных. Даже если бы вы провели здесь всего одну ночь, вы бы уже не смогли жить, как прежде. Настало время осознать, что происходит…

Через открытую дверь пар улетучился из комнаты. И тут я внезапно понял, что вся моя одежда исчезла, а вместо нее появились новые, тщательно сложенные вещи.

— Советую вам примерить этот наряд, — сказал Арлекин. — Что касается вашей одежды, то ее отправили в стирку.

— Почему бы и нет? — пробурчал я.

Я натянул серые шелковые брюки, тщательно застегнул темно-синий муаровый камзол и в довершение надел высокие замшевые ботинки.

— Ну вот, теперь вы выглядите много приличнее, — не преминул заметить Арлекин. — Недостает лишь рапиры. Я вам одолжу неплохой клинок.

— Не стоит. Странники не носят оружия.

— А наши ученики носят. И это отнюдь не парадное оружие. Но как хотите, не стану настаивать.

— И правильно, — сказал я, выходя из комнаты.

Мы спустились на первый этаж, где по-прежнему горели свечи.

— Разве утро еще не наступило? — удивился я.

— Наступило. Но Школа Ловцов Света живет в вечном сумраке. Все дело в деревьях, Агон. Они ловят свет и поглощают его.

Несмотря на ночные кошмары, я неплохо отдохнул. И если накануне вечером я отказался разбираться в странностях школы, в которую меня занесла судьба, то этим утром не мог отрицать, что рассказы Арлекина разожгли во мне любопытство. Тем не менее я не желал расспрашивать собеседника. Мне не терпелось встретиться с этими загадочными психолунниками, чтобы обговорить с ними условия моего пребывания в школе и объяснить, почему я так спешу уехать.


Я проглотил завтрак, состоящий из фруктов, и распрощался с Арлекином. На пороге пансиона я отметил, что время как бы остановились. Тьма, окутавшая школу, никуда не исчезла. И хотя на небе появилось призрачное солнце, его лучи не проникали сквозь сумеречную вуаль, накинутую на Школу Ловцов Света.

На улице, разбившись на группы, о чем-то оживленно беседовали школяры в темных одеждах.

Я двинулся по направлению к Дереву, господствовавшему над местностью. Никогда ранее расстояние в полулье не казалось таким длинным. Мое появление вызвало волнение в рядах собравшихся. Некоторые юноши замолчали, другие принялись перешептываться, но все без исключения провожали меня взглядом до тех пор, пока я не скрылся за углом последнего здания. Эта «прогулка» открыла мне еще одну странность школы: кожа всех учеников была пепельно-серой, а длинные волосы совершенно белыми. Неужели это черные деревья так изменяли людей? Что имел в виду Арлекин, когда говорил, что деревья улавливают и уничтожают свет?

Ускользнув от взглядов, буравящих затылок, я облегченно вздохнул. Мыслеторий, расположенный справа от Дерева, напоминал каменный цилиндр. Четырехэтажное здание без окон, вход занавешен черной бархатной портьерой. Я отодвинул портьеру и оказался в зале, где, сидя или стоя, над чем-то трудились десять психолунников. Некоторые мужчины расположились за высокими столиками из красного дерева, напоминающими аналои, поставленными в круг. Большую часть стен занимали стеллажи с книгами. Для освещения свитков психолунники использовали удивительные очки, оправы которых покрывали люминесцентные жемчужины.

— Я Агон де Рошронд, — представился я, отпуская портьеру.

Ученые мужи подняли глаза, а один из них вышел из-за столика и направился ко мне навстречу.

— Мы ждали вас, — улыбнулся он. — Меня зовут Элиос.

Он был облачен в тогу из грубой белой шерсти, подпоясанную кожаным шнуром. Элиос ласково смотрел на меня серо-зелеными глазами, выделяющимися на круглом морщинистом лице.

— Не будем мешать моим собратьям работать, — предложил психолунник и, взяв меня под руку, повлек к лестнице, ведущей наверх.

Я последовал за моим новым знакомым и очутился на террасе, венчающей Мыслеторий.

— Здесь мы ужинаем, — сообщил мой спутник. — Давайте присядем.

На террасе с мозаичным полом из черной и белой плитки красовался огромный стол. Психолунник направился к скамье из светлого дерева.

— Отсюда открывается восхитительный вид, вы не находите? — сказал он и указал на ветви Дерева, колышущиеся всего в нескольких локтях от балюстрады террасы.

Сейчас мы находились как раз напротив башни, встроенной в массивный ствол.

— Видите вот это стрельчатое окно? Следите за моим пальцем.

— С цветными стеклами?

— Да, именно это. Там живет наш лорд-ректор.

Элиос прикрыл на мгновение глаза, а затем повернул лицо ко мне.

— Вы правильно сделали, что приехали. Ваш случай нас несколько озадачил.

— Полагаю, что речь идет о недоразумении. Я никому не хочу доставлять беспокойство.

— Однако теперь об этом уже поздно говорить.

— Но почему? Разве я не могу провести все эти шесть дней, не выходя из пансиона?

— Нет, я бы не советовал вам этого делать. Наши ученики неверно истолкуют ваши поступки.

— Но это глупо! — вспылил я. — Ректор мог бы вмешаться.

— Вы не совсем понимаете суть проблемы. Ваш отец попросил нас дать вам достойное образование, по крайней мере попробовать. Он поведал нам вашу историю, то, как вы отказались от титула и земель, предпочтя власти Школу Наставничества и жизнь Странника. Это ваш выбор, и я его бесконечно уважаю. Однако наша школа не открывает свои тайны первому встречному. Любой, кто попал в эти стены и прикоснулся к сокровенным знаниям, следует по этому пути до конца.

— Вы утверждаете, что отсюда никто не уходил, не став адептом вашей школы?

— В некотором смысле это так. Если тот или иной ученик не оправдал наши надежды, на помощь приходит магия. Мы просто изменяем воспоминания неудачника, можно сказать, стираем ему память.

— Тогда почему бы вам не поступить со мной таким же образом?

— Потому что подобная магия дорого стоит и потому что она не сможет защитить вас от остальных учеников.

— И что они сделают?

— Все, что захотят. Двери нашей школы никогда не запираются на ключ.

Он чинно сложил руки на коленях и устремил взгляд в сторону оживленной улицы.

— Я не хочу беспорядков. И потому, ради вашей безопасности, рекомендую вам сделать вид, притвориться, позволить ученикам думать, что вы намерены остаться в Школе Ловцов Света. А через шесть дней, если вы будете упорствовать, мы обратимся к магии, чтобы ваша память не стала для нас угрозой.

— Сделать вид, притвориться… Я не привык притворяться, скрывать мое призвание.

— Не будьте столь высокомерны, Агон, проявите капельку терпения, понимания. Чтобы попасть в нашу школу, большая часть учеников подверглась жесточайшим испытаниям. Отказываясь от чести влиться в наши ряды, вы оскорбляете их.

— А почему меня приняли без всяких испытаний?

Психолунник приблизил свое лицо к моему:

— Испытанием, вступительным экзаменом стало ваше прошлое, Агон. Нам оно представилось тем металлом, из которого мы куем лучших учеников школы. Но осталось Наставничество, тот щит, которым вы с таким пылом потрясаете. Чего вы так боитесь, что даже не желаете удовлетворить элементарное любопытство? Вы полагаете, что убеждения столь эфемерны, что могут рухнуть под натиском любых новых знаний?

— Не стану с вами спорить.

— Воспользуйтесь случаем, Агон. Неужели вы осмелитесь утверждать, что увиденное не заинтересовало вас? Не следует лгать самому себе, Школа Ловцов Света заинтриговала вас, не правда ли? Сейчас вы напоминаете слепца, которому для того, чтобы прозреть, все лишь необходимо открыть глаза.

— В любом случае, у меня нет выбора.

— Нет, это правда. Но этот выбор не такой уж и трудный.

Трудный или нет, но он напоминает ультиматум. Я резко поднялся и сделал несколько шагов по террасе, сопровождаемый внимательным взглядом психолунника.

— Итак? — спросил он.

— Элиос, скажите мне, кто учится в этой школе?

— Обыкновенные люди, ничем не отличающиеся от вас.

— Вы отлично меня поняли, я хотел узнать, кем становятся выпускники Школы Ловцов Света?

Лицо моего собеседника смягчилось:

— Вы наконец спросили… — прошептал он.

— Вы меня вынудили.

— Тайными советниками, серыми кардиналами, — голос Элиоса звучал благоговейно. — Искусство двуличия, лжи и вероломства.

Я отпрянул, словно мне отвесили пощечину.

— Нет, — воскликнул Элиос, — не надо так реагировать.

Он тоже встал со скамьи и подошел ко мне.

— Мы преследуем одну цель. Мы не готовим баронов-воинов, королевство и так задыхается от них. Мы куем совесть, скрывающуюся в тени роскошных тронов.

Он приблизился к балюстраде террасы и сложил руки за спиной.

— Наша мечта ничем не хуже вашей, Агон. Мы боремся за единство королевства, хотим, чтобы бароны прекратили играть хрупким миром Ургемана, чтобы они позабыли о сражениях, ведущихся в их корыстных интересах. Вы, Странники, пытаетесь противодействовать баронам по-своему, но вы вознамерились вычерпать руками море. Ваша война заранее обречена на поражение. Зачем дарить знания несчастному крестьянину, когда голод или война погасят свечу его жизни? Гордыня — вот что губит Наставничество. Вы не желаете признавать, что бароны — основная сила этого королевства и что лишь манипулируя ими, мы наконец обретем долгожданный мир. Все эти крестьяне, чье сознание вы пытаетесь пробудить, всего лишь пешки в игре, они никак не влияют на судьбы государства. Верхушке Наставничества давно следует осознать, что ей надо опираться на баронов, и только на баронов. Школа Ловцов Света была создана для того, чтобы воспитывать людей, способных влиять на умы баронства. Для того чтобы пробудить совесть в неразумных детях, которые по праву крови играют в войну, позабыв о ценности жизни.

— Но все остальные школы… — Я пытался протестовать. — Зачем Действовать под покровом тайны? Есть столько школ, откуда бароны выходят достойными людьми.

— Они учат только военному искусству, — усмехнулся психолунник, — искусству разрушать то, что было с таким трудом построено другими. Все эти школы, о которых вы говорите, давно превратились в недееспособные учреждения, раздираемые теми же распрями, что и остальное королевство. Вы отлично знаете, что лорды-ректоры беспрекословно подчиняются феодальным законам. Они разомлели от почестей и лишь мурлычут, словно сытые кошки у очага. При этом они не замечают, что огонь уже вырвался наружу, ускользнул из-под их контроля, они не желают замечать пожара, всех этих междоусобных войн, ведущихся баронами, войн, которые так ослабляют королевство и ведут его к гибели.

На лице Элиоса застыла гримаса боли:

— Мне больно, когда я думаю о том упадке, что царит в стране. Я не похож на вас. Я отказываюсь смотреть на то, как королевство медленно умирает, я отказываюсь смотреть на то, как бароны проливают кровь несчастного народа, и все потому, что у них самих, как утверждают, кровь цвета майского неба. Надо нанести удар в самое сердце зла, научиться манипулировать зазнавшимся дворянством, и делать это до тех пор, пока не появится Верховный барон, служащий лишь нашим интересам.

Цели, поставленные руководителями Школы Ловцов Света, ошеломили меня. От волнения дрожали руки. Больше всего на свете я хотел бы, чтобы мэтр Гийом оказался на этой террасе, чтобы он сказал мне, что я не ошибся, выбрав путь Наставничества, что сражение Странников стоит того, чтобы положить за него жизнь. Я окинул взглядом Школу Ловцов Света. Большая часть учеников уже разошлась по классам, находящимся в зданиях, выстроившихся вдоль улицы.

Я не мог найти слов, простых и искренних слов, которые выразили бы все мои чаяния, описали глаза ребенка, прочитавшего волшебную легенду в старой потрепанной книге, слезы тех, кто впервые неловко вывел на бумаге свое имя. Элиос никогда не видел взволнованных жителей целой деревни, когда их староста отправлялся в замок с перечнем жалоб и наказов, составленным ими самими. Можно ли противопоставить эту трепетную радость амбициям руководителей Школы Ловцов Света? Сомнительно. И потому я даже не пытался озвучить мои мысли. Именно ради всего этого я отказался от баронского титула и сейчас не желал слушать пафосные речи о спасении королевства, чья судьба меня нисколько не интересовала. У Наставничества не было границ. Нам недоставало лишь денег, презренного золота, чтобы Странники отправились в путешествие по дорогам Модеенской марки или по пескам пустыни Кех.

— Меня не волнует, что будет с Ургеманом, — в конечном итоге выдавил из себя я. — Ничто не позволяет думать, что вы будете управлять королевством лучше Верховного барона. Я не верю вам, Элиос. Именно такие люди, как вы, делают работу Странников особенно нужной. Вы цените лишь власть, и потому ничем не отличаетесь от наших баронов, — бросил я, уже направляясь к лестнице.

Когда я ступил на первую ступеньку, психолунник спросил меня:

— Что вы намерены делать?

— Притворяться. Если, конечно, это единственная возможность избежать капризов ваших серых кардиналов.

Я спустился на первый этаж, не глядя на психолунников, склонившихся к столикам, пересек зал и отдернул портьеру, чтобы выйти на улицу.

Здесь меня уже ждали пятеро школяров. Увидев, что я в нерешительности застыл на пороге Мыслетория, они расплылись в улыбках.

— Иди сюда, — небрежно бросил мне парень лет двадцати со скрещенными на груди руками.

Его товарищи продолжали гнусно ухмыляться. Я инстинктивно чувствовал, что именно сейчас решается то, как я проведу ближайшие шесть дней. Моя спокойная жизнь зависела от этих юношей, которые уже ненавидели меня за то, что я не хочу стать одним из них. Очень медленно я двинулся навстречу школярам.

— Очень хорошо, — продолжил вожак неугомонной пятерки, кладя ладонь на эфес рапиры.

Мы стояли лицом к лицу, на расстоянии одного локтя.

— Ты видел Элиоса?

— Да, мы поговорили.

— Ходят слухи, что ты намерен покинуть школу в самые ближайшие дни.

— Это не совсем верно.

— Что? Так ты собираешься покинуть нас или нет?

Его товарищи плавно переместились, окружая меня.

— Я здесь потому, что такова воля моего отца, барона де Рошронда, так же я подчиняюсь воле Магической криптограммы, — заявил я, не отводя глаз.

Тот, кто затеял разговор, нахмурился и обратился к ученику, стоящему слева от меня:

— Я не ясно выражаюсь? Кажется, он не понял моего вопроса…

Затем, смерив меня оценивающим взглядом, юноша добавил:

— Я задал простой вопрос: как долго ты намерен оставаться в стенах школы?

— Ровно столько, сколь мне необходимо для того, чтобы понять, следует ли мне отказаться от Наставничества в пользу Школы Ловцов Света.

— Х-м-м… А ты хитрый лис, Агон. Но я знаю, что ты лжешь. Наша школа нисколько тебя не интересует.

— Это мнение Арлекина или ваше собственное? — я старался, чтобы фраза прозвучала иронично.

И хотя мой голос немного дрожал, стрела попала в цель:

— Забудь об этом идиоте! — выкрикнул задира. — Мне не нужен трактирщик, чтобы узнать, кто ты такой и к чему стремишься. Ты появился в Школе Ловцов Света вечером, но даже не попытался постучаться в дверь одного из павильонов. Ты увидел пансион и тут же вошел в него, рассчитывая как следует выспаться. Никто, слышишь, никто и никогда не выказывал подобного пренебрежения нашими порядками.

Он протянул ко мне руку и ловко завладел Книгой Странников, убранной в карман камзола:

— Ты готов покинуть нас ради этого?

— Отдай!

Парень раскрыл книгу наугад, а затем взмахнул ею:

— Нет, вы только взгляните, что изучает этот простофиля! — расхохотался он.

— Прекрати! — выкрикнул я и, сжав кулаки, сделал шаг навстречу обидчику.

Его товарищи взялись за эфесы рапир. Предводитель смутьянов оскалился и рванул тонкий пергамент, сухо затрещавший в его руках. Я знал, что он ждет одного неверного движения с моей стороны, чтобы получить законное право обнажить клинок и броситься в драку. Сжав зубы, я удержал уже занесенную руку.

— И что дальше? — воскликнул он, вырывая еще одну страницу. — Что же ты не пытаешься воздействовать на меня чудесными речами, Странник?

— Потому что это бесполезно, — процедил я. — Понимаю твои чувства, знаю, сколько трудов тебе пришлось приложить, чтобы поступить в эту школу.

— Ничего ты не знаешь. Я намерен стать серым кардиналом, тайным советником сильных мира сего, и хочешь знать, почему? Потому что я люблю Школу Ловцов Света, люблю ее создателя, мне нравятся его цели… Оскорбляя это учебное заведение, ты оскорбляешь меня… Но самое забавное, что я не желаю тебя убивать… Я хочу, чтобы эта школа околдовала тебя, чтобы ты стал одним из нас, — закончил парень, доставая из кармана камзола огниво и трут.

— Не делай этого. — Мое терпение подходило к концу. — Я потратил много времени на копирование Книги.

— Отлично, значит, ты потратил его впустую, — заявил он, высекая первые робкие искры.

И тут я забыл про направленные на меня рапиры, забыл про смирение, проповедуемое Наставничеством. Одним махом я бросился на обидчика и схватил его за запястье. Мы почти соприкоснулись лбами.

— Нет, не лезь, — велел мой противник одному из товарищей, который хотел прийти на помощь вожаку.

Затем, склонившись к самому моему уху, он прошептал:

— Ты не терпишь обид, а это уже хорошо. Я отдам твою драгоценную книгу, но если ты покинешь школу, я найду тебя, найду, где бы ты ни был, и убью вот этими самыми руками. Ведь оказавшись за пределами полуострова, ты забудешь о моем существовании, — закончил он, коротко усмехнувшись.

Пока я подбирал брошенную книгу и вырванные из нее страницы, мой вновь приобретенный враг медленно удалился в сопровождении своих друзей. Я невольно взглянул на террасу Мыслетория: Элиос бесстрастно наблюдал за мной. Едва сдерживая клокочущий гнев, я двинулся по улице. Не успел приехать в школу, как меня уже грозятся убить… Я не испытывал ни малейшего желания целых шесть дней сносить придирки учеников Школы Ловцов Света. Придирки… Нет, все много серьезнее. Парень, пообещавший расправиться со мной, был прав в одном: если я покину школу, не став ее адептом, психолунники так поработают с моей памятью, что я напрочь забуду об этом месте. Но в таком случае я забуду и о человеке, поклявшемся убить меня…

В самом мрачном расположении духа я шагал по направлению к пансиону. Придется последовать совету Элиоса и сделать вид, что я намерен учиться в этой чертовой школе. Тогда меня оставят в покое. И все же перспектива изображать старательного ученика меня не прельщала, хотя, следует отметить, рассказ психолунника о деятельности Школы Ловцов Света внес смятение в мою душу.

В довершение ко всему я совершенно не представлял, как следует себя вести и что делать дальше. Элиос ничего не говорил о том, надо ли мне встречаться с лордом-ректором, чтобы узнать имена моих наставников.

В пансион я вошел с твердым намерением расспросить обо всем Арлекина, даже если трактирщик и стал источником слухов, касающихся моей персоны.

Разве при первой встрече он не упомянул, что обязан заботиться о новичках?

Арлекин обнаружился за стойкой главного зала пансиона в обществе какого-то незнакомца. Этот последний, облаченный в костюм цвета спелого граната, тут же оборотил ко мне худющее лицо с длинными обвисшими усами. Голову неизвестного венчала широкополая шляпа из темной кожи.

— Вот он, Агон, — прошептал Арлекин, пока я шел к стойке.

Незнакомец соскочил с табурета.

— Урланк, мастер оружия, кафедра железных душ, — представился он, приподнимая шляпу. — Счастлив, безмерно счастлив знакомству.

Я вежливо кивнул и сел. Глаза цвета лесного ореха прошлись по всей моей фигуре. Затем мужчина заговорщицки заметил:

— Вы явились из Мыслетория…

— Да, и мне необходимо побеседовать с Арлекином, если, конечно, я не нарушу ваших планов.

— Ах, нет-нет, что вы! — воскликнул Урланк. — Я пришел, чтобы встретиться с вами.

— Вы преподаватель?

За приятеля ответил Арлекин:

— Урланк слышал о тебе, Агон. Он хотел бы пригласить тебя в свой павильон.

— Павильонами называют те сооружения, что выстроились рядами по обеим сторонам от Дерева?

— Ах, понимаю, — вздохнул Урланк. — Арлекин предупреждал, что вы ничего не знаете о нашей школе… но я даже не предполагал, что все настолько запущено!

— Это правда, — признался я, — однако никто не взял на себя труд объяснить мне хоть что-нибудь.

— В таком случае, считайте, что я ваш покорный слуга, — сказал Урланк. — Попробую рассказать вам все, что требуется знать.

— Большего я не прошу.

Урланк пригладил усы рукой:

— Х-м-м… Все не так просто… Если верить тому, что говорит наш друг, я должен вас заинтересовать, даже очаровать, представить школу в самом выгодном свете. С чего бы начать…

— Начните хоть с чего-нибудь…

— Хорошо. Попробую быть кратким, но предельно точным. Прежде всего, есть Дьюрн, наш ректор.

— Дьюрн?

— Т-с-с… Не прерывайте меня. Итак, Дьюрн… Он управляет этой школой. Именно он создал Ловцов Света — деревья, которые растут в центре каждого павильона. Деревья уничтожают дневной свет, дарят нам вечные сумерки, защищая от… неважно… от некоторых вещей. Не будем на этом останавливаться. В павильонах расположились самые разные кафедры, и каждая из них готовит серых кардиналов. Почему вы нахмурились? Вам что-то не ясно?

— Честно говоря, я не понимаю, как можно воспитатьсерого кардинала, — признался я.

— Да что вы? — удивился Урланк. — Это же очевидно: человека можно научить тысяче и одному способу слежки, можно научить изворачиваться и лгать, а можно научить давать мудрые советы, влиять на решения, принимаемые баронами. Так, например, справа от Дерева выстроились десять павильонов, педагоги которых занимаются лишь тем, что оттачивают ум подопечных, таких учителей называют «наставниками разума». Некоторые делают упор на философию, другие — на историю или даже на красноречие. Но все они преследуют одну цель: сформировать думающего, образованного «кардинала». Слева, напротив, вас научат убивать, превратят в искушенного демона, человека тени. В этих павильонах учат обращаться не только с благородным оружием: рапирой или шпагой, но и со стилетом и другими видами клинков. Вот! Никаких тайн. Вы вручаете нам вашу душу, мы формируем ваши ум и тело.

— Ну, приблизительно этим же занимаются и другие школы, не вижу особых отличий, — протянул я, несколько удивленный и даже разочарованный тем, что в конечном итоге сам учебный процесс оказался отнюдь не таким необычным, как школа в целом.

— А никто и не утверждал обратного! — вскричал мой собеседник, призывая в свидетели Арлекина. — Чего вы ожидали?

— Сам не знаю. Здесь столько всего странного… Взять хотя бы серую кожу и седые волосы ваших учеников… Почему они стали такими? Это деревья обесцвечивают ваши тела?

— Ну конечно! Ловцы Света изменяют нас, лишают привычного цвета кожи и волос. Такова плата.

— Плата за что?

Урланк покосился на Арлекина и кашлянул:

— Неважно. Честное слово, уверяю вас. Вам совершенно незачем знать…

— Хорошо. Тогда объясните мне, как ваши серые кардиналы остаются незаметными рядом с баронами. Пепельная кожа, знаете ли, выглядит скорее вызывающе…

— О, ее можно увидеть, лишь находясь рядом с деревьями или же если ты стал полноценным членом нашего братства. Человек непосвященный никогда не сможет увидеть печати сумерек.

— И как быстро происходят изменения?

— Все зависит от резонанса, в который вы входите с Ловцами Света. Если эта школа подходит вам по духу, то привычные цвета могут вылинять за несколько ночей. Иными словами, вы не подвергаетесь никакому риску, — добавил он, хихикнув.

— Хорошо, — продолжил я. — Давайте допустим, что я хочу стать серым кардиналом.

— Да, давайте допустим.

— Что я должен сделать?

Мужчина вновь уселся на табурет и с назидательным видом поднял вверх указательный палец:

— Выбрать преподавателей. Одного — наставника разума, второго — для развития тела.

— Понятно, но чем я должен руководствоваться, выбирая наставников?

— Да, собственно говоря, ничем. Обычно новичок несколько недель посещает лекции самых разных педагогов, слушает советы старших учеников и лишь затем выбирает кафедру, которая подходит ему больше всего.

— Не забывайте, — вмешался Арлекин, — в этой школе не запирается ни одна дверь. Ученик может спать, где ему вздумается, заходить в любые помещения, смотреть и слушать, он лишь не должен мешать тем, кто уже определился с выбором. Но подобная схема не для вас. Если вы будете слишком долго присматриваться, выбирать, возникнут пересуды.

— То есть в моих интересах обзавестись наставниками прямо сегодня. В этом случае меня оставят в покое?

— Несомненно. Преподаватель станет вашим гарантом, — сказал Урланк.

— При этом в теории я по-прежнему имею право покинуть школу через несколько дней? Не думаю, что такое понравится хоть какому-то учителю.

— Напротив, любой будет счастлив принять вызов! — воскликнул Урланк, с чувством хлопнув ладонью по стойке.

— Тогда возьмите меня в ученики, — попросил я собеседника. — Ведь, кажется, вы искали встречи со мной, а значит, я чем-то вас заинтересовал?

Я толком не знал, что именно преподает мой новый знакомый, но все же рискнул обратиться к нему с просьбой. Если поступление на кафедру поможет мне завоевать уважение остальных учеников — или они хотя бы оставят меня в покое, — то не следует терять ни секунды. Урланк казался вполне приличной кандидатурой в наставники, с ним явно не будет скучно, и по крайней мере он уже оказал мне услугу, объяснив, как функционирует Школа Ловцов Света.

По всей видимости, хотя я не мог сказать, почему, мое предложение прозвучало для Урланка весьма заманчиво. Я заметил, как его глаза радостно заблестели, он словно благодарил меня за сделанный выбор.

— Счастлив, безмерно счастлив. — Учитель внезапно завладел моими ладонями. — Вы оказали мне высокое доверие, удостоили чести. Это изумительно, Агон, просто изумительно. Не будем медлить и отправимся в мой павильон, чтобы начать занятия. Но давайте договоримся: в ближайшие шесть дней я буду вашим верным наставником, защитником и постараюсь убедить вас в уникальности этой школы, вы же, со своей стороны, пообещаете стать действительно старательным учеником.

— Иначе говоря?

— Вы не станете пренебрегать моими заданиями и будете играть свою роль так, словно выступаете в лучшем театре королевства. Хотя, как мне думается, вам даже не придется играть. Просто поддайтесь колдовству этого места, позвольте ему очаровать вас… этого будет достаточно.

— Так, значит, отныне я ваш ученик?

— Разумеется, если только вы не собираетесь искать другого учителя.

— Нет, не собираюсь… — Я замотал головой.

— Тогда мы договорились.


Уже через несколько мгновений мы выходили из пансиона. Арлекин выглядел крайне довольным, глядя на то, как я удаляюсь в сопровождении опытного наставника. Должен признаться, что не поспевал за бурным развитием событий. Еще накануне вечером я не сомневался в том, что, посетив ректора, получу разрешение провести ближайшие шесть дней в тихой комнате пансиона. И вот, пожалуйста, после этого совершенно незнакомый школяр пригрозил убить меня, а я пообещал стать прилежным учеником Урланка, даже не представляя, что тот преподает… Что бы сказал мэтр Гийом, если бы узнал, что, желая обезопасить себя от нежданных врагов, я на некоторое время отрекся от своего призвания? Обвинил бы он меня в трусости? Сказал бы, что я недостоин звания Наставника? Что это весьма подло, утаивать собственные воззрения, даже спасая жизнь? Внезапно Урланк вырвал меня из пучины нерадостных мыслей:

— Ну вот, мы и пришли, — сообщил он, открывая дверь павильона. — Я один занимаю все здание, случай уникальный, но ректор не мог не оценить исключительной важности моей работы. Только вообразите, что в этом павильоне появляются на свет души рапир.

V

Павильон Урланка располагался слева по улице, в четвертом ряду от Дерева. В высоту постройка достигала приблизительно двадцати локтей и состояла из трех ярусов просторных каменных галереей. В самом центре здания рос очередной Ловец Света. Пол первого этажа целиком и полностью исчез под переплетением толстенных черных корней, а ствол — превосходивший в размере три или четыре сложенных вместе ствола вековых дубов — устремлялся к темному своду. Ветви, достаточно редкие на уровне первых двух галерей, на уровне третьей, пронзая камни стен, образовывали почти непроницаемый лабиринт. Как я не старался, но так и не смог разглядеть потолок этой безумной конструкции — лишь ветви, окутанные мраком.

— Ну, вот мы и пришли на кафедру железных душ, — сказал Урланк, подталкивая меня вперед. — Проходите, не стесняйтесь, только остерегайтесь корней. Сегодня они уже сцапалиодного ученика.

— Сцапали?

— Не будем сейчас об этом, Агон. Обсудим деревья позже. Вот лестница, нам надо наверх.

Деревянная лестница, на которую указал Урланк, вела к первой галерее. Здесь на стенах повсюду висели рапиры, бесчисленное множество рапир.

— Не останавливайтесь. Мы почти пришли, — сообщил Урланк, указывая на два больших кресла, сплетенных из ивы.

Эти кресла утопали в море хрупких пергаментных свитков, валявшихся в полнейшем беспорядке. На всех листах можно было увидеть одно и то же: наброски рапир, эскизы эфесов и клинков.

— Простите меня, Агон, тут такой кавардак… Я не предполагал, что вы столь скоро появитесь в моей скромной обители. — Мэтр попытался собрать свитки, которые не желали складываться ровными стопками. — Видите ли, именно здесь, сидя в кресле, которое вы выбрали, я работаю, рисую, делаю наброски. Пересядьте, если вам несложно… Спасибо, вы очень любезны.

Если судить по рассеянному свету, проникающему сквозь занавески на окнах, мы находились в той части галереи, что выходила на море. Обосновавшись во втором кресле, я любовался Ловцом Света, поражаясь тому, как его ветки прокладывают себе путь в толще камня. Тем временем Урланк открыл огромный шкаф, достал оттуда кучу манускриптов и уселся рядом со мной.

— Приступим, мой мальчик, — сказал он, по привычке поглаживая усы. — Времени у нас немного, однако это меня не смущает. Когда времени мало, я особенно сосредоточен, и потому люблю в такие часы заниматься с учениками.

— Меж тем я не заметил в этом павильоне ни одного ученика, — не преминул вставить я.

Урланк нахмурил брови:

— На что вы намекаете? Что ученики не слишком-то меня жалуют?

— Нет, я просто констатировал факт.

— Если уж мы заговорили об учениках, то следует сказать, что чаще всего я отказываюсь от них. Более того, я так часто отказываюсь брать учеников, что в школе начали поговаривать, будто бы я ненормальный. Но что поделаешь, невозможно позволить душе родиться, не подобрав для нее соответствующий сосуд, не правда ли?

— О чем вы сейчас говорите? Я совсем запутался.

Урланк хихикнул:

— Скоро все узнаете, всему свое время.

Я не стал настаивать. Я уже немного освоился в этой безумной школе, и, кажется, понял, как себя следует вести. Никаких расспросов, наступит пора, и все тайны любезно приоткроют свои завесы. Так случается, когда любуешься чудесной картиной: сначала воспринимаешь всю композицию в целом, и лишь затем знакомишься с отдельными деталями. И все же я не мог не задать вопроса, мучившего меня весь день:

— Как получается, что деревья не наносят вреда камню? — спросил я.

Мой вопрос удивил учителя:

— Вам это кажется важным?

— Да. Почему Ловцы Света ничего не разрушают? Эти деревья не выглядят мертвыми. Значит, они растут, и, следовательно, угрожают постройкам!

— Нет, конечно, они не мертвые! Умрут деревья, умрет и школа. Все это так трудно объяснить. Несомненно, Дьюрн сможет сделать это лучше меня. И все же я попытаюсь…

Дьюрн. Я взял это имя на заметку. Еще один странный персонаж, о котором хотелось бы узнать побольше.

— …Надо подумать! — продолжил Урланк. — У Ловцов Света нет разума как такового. И все же получается, что они нас слышат. Ах, как же все сложно…

— Павильоны возводились вокруг деревьев?

— Неважно. Деревья проходят сквозь камень, как рука сквозь песок. Нет, плохой пример. Вы должны понять, что они не могут причинить вреда ни камню, ни даже дереву. Вообще ничему живому…

— А человеку?

— Для человека они опасны. Скажем, если вы уснули и какая-то ветка прошла сквозь ваше тело, вы не почувствуете боли, но только при условии, что останетесь неподвижным. Но если вы шевельнетесь, то ветка будет защищаться,она станет осязаемой, реальной и сможет ранить или даже убить.

— Это ужасно. Как вы можете спать в таких условиях?

— Дьюрн управляет Ловцами Света. Он подрезает отросшие ветви и сразу же вмешивается, стоит ученику или преподавателю попасть в цепкие лапы его любимцев. Так школа существует не одно десятилетие. В наши дни ученики почти не жалуются на деревья…

— А если я сейчас подойду к дереву и положу руку на его ствол, она погрузится в магическую древесину, словно в масло?

— Нет, конечно, нет. Ловец Света проникает в предметы и живых существ только кончиками веток или корней. Как сезам.

— Давайте вернемся к Дьюрну, если вы не возражаете. Вы утверждаете, что он подрезает ветви, следит за ростом деревьев?

Урланк задумчиво стянул шляпу с головы и повесил ее на подлокотник кресла.

— Вы скачете с одного на другое. У вас такая сумятица в мыслях, — сказал он. — Почему-то вас интересуют лишь незначительные детали…

— Давайте смотреть на вещи иначе. Считайте, что я хочу, чтобы вы меня заинтересовали. — В моем голосе звучала легкая ирония. — Но пока я уверен, что вы не сможете убедить меня в уникальности вашего образования, не сумеете обратить в свою веру, не докажете, что задачи Школы Ловцов Света благородней задач Наставничества. Но все же я даю вам шанс. Так почему бы им не воспользоваться?

— Конечно, можно взглянуть на вещи и с этой точки зрения…

— Так что Дьюрн?

— О, в этом нет никакой тайны. Он подрезает ветви с помощью взгляда.

— Как же я не догадался раньше…

Саркастическая улыбка, которую я себе позволил, не осталась незамеченной.

— Ах, эти юные скептики, — мой собеседник покачал головой.

Затем мастер фехтования сделал несколько шагов по залу, задумчиво разглядывая ветви Ловца Света.

— Никто, даже те преподаватели, что живут здесь давным-давно, не знает настоящей истории нашего ректора. — Внезапно Урланк сделался чрезвычайно серьезным. — Говорят, но это лишь говорят, что, будучи ребенком, Дьюрн находился в услужении у могущественного мага. И вот он совершил некую провинность, уж и не знаю какую, за что колдун бросил мальчика в глубокий колодец, предварительно заключив в магическую сферу. В этой сфере Дьюрн не испытывал ни голода, ни жажды. Но при этом он жил в полном одиночестве и абсолютной тишине. Время шло, подчиняясь вечному ритму природы, и то солнечные лучи, то лунный свет невзначай касались поверхности сферы. И вот однажды ночью, когда мальчик спал, свернувшись клубочком в своем узилище, его разбудил странный звук. Негромкий стук, звон металла… Кинжал, банальный кинжал, брошенный в колодец рукой убийцы, желающего избавиться от улики, или же еще кем-то. В общем, этот неизвестный изменил жизнь Дьюрна. Кинжал падал острием вниз и вонзился в сферу. За долгие годы магический барьер ослаб, и холодный металл сумел его пробить. Скорее всего, произошла удивительная алхимическая реакция. — Урланк всплеснул руками. — Непредвиденная случайность… Поразительная реакция на столкновение кинжала, лунного света, отразившегося в его лезвии, агонизирующей магической сферы и взгляда ребенка. Потребуется не одна жизнь, чтобы осмыслить суть этой алхимической реакции, чтобы понять, как одно волшебство порождает совершенно новую магию. Но подобное случается много чаще, чем нам кажется, Агон. Стихийная магия, мальчик мой, — вот истинное чудо! Волшебство, не зависящее от «ошейника» Магической криптограммы, существующее само по себе, словно водный поток, высекающий из камня прекрасные фигуры, сравнимые лишь с творениями великих скульпторов. Но я отвлекся… В ту ночь лунный свет заставил Дьюрна страшно страдать. Ведь долгие годы ребенок, заключенный в магическую тюрьму, не видел даже искорки света, и вот яркий луч ударил прямо по глазам. Дьюрн пытался отвести взгляд, но было слишком поздно. Его ресницы поймали свет, впитали его в себя, иссохли, будто осенние листья, и упали на дно сферы. Так появились первые ростки Ловцов Света.

Как зачарованный, я молча слушал этот Невероятный рассказ.

— Сначала, — продолжал Урланк, — они напоминали крошечные кустики. Понемногу ресницы росли и превращались в магические растения. В какой-то момент Дьюрн понял, что глазами, вернее движением век, он может управлять Ловцами Света. С их помощью он разбил магический барьер, как яичную скорлупу, и обрел свободу. После чего он долго скитался, пока не пришел на берег моря и не основал Школу Ловцов Света. И теперь, стоя перед павильоном, наш ректор глазами изменяет форму деревьев.

— Это… поразительно.

— Да, мы имеем дело с магическим феноменом, о котором, несмотря на все могущество, не может помыслить даже самый великий волшебник. Поэтому все наши проблемы неразрывно связаны со сном Дьюрна. Стоит ректору закрыть глаза и уснуть, как Ловцы Света начинают жить собственной жизнью. Их поведение непредсказуемо. Их ветви то укорачиваются, то внезапно удлиняются. Ученики и преподаватели попадают в ловушки, и им приходится ждать, пока не вмешается Дьюрн или пока отросток не отступит сам.

— И часто лорд-ректор помогает попавшим в беду?

— Все зависит от его настроения. Агон, вы должны понять, Дьюрн еще ребенок… Психолунники находятся здесь для того, чтобы заботиться о нем, они следят за тем, чтобы настроение Дьюрна всегда оставалось ровным. Когда он плачет, деревья роняют серебристую влагу, которая грозит уничтожить архивы. Мы зависим от ректора сильнее, чем вы можете себе представить.

— Из всего сказанного можно сделать вывод, что смерть Дьюрна повлечет за собой кончину школы.

Урланк побледнел и отвел глаза.

— Никогда больше не произноси подобных слов. — Мэтр осип от ужаса. — Никогда! Я запрещаю делать это.

Он снова встал с кресла и принялся мерить шагами зал.

— Нет, Дьюрн не может умереть, — заявил учитель, косясь на ствол Ловца Света. — Это невозможно, такого не должно случиться. Выбрось подобные мысли из головы, не думай об этом, никогда не думай.

Окружающий мрак решил сыграть со мной злую шутку или ветки деревьев действительно удлинились?

— Да, — отреагировал Урланк, заметив мой удивленный взгляд. — Они слышат нас, реагируют на разговоры о смерти.

Я не ошибся: Ловец Света действительно протянул к нам свои «лапы». Лицо Урланка исказила гримаса, он схватил шляпу, нахлобучил ее на голову и вцепился в мое плечо:

— Поднимайся, пойдем, здесь небезопасно оставаться. Да пошевеливайся, ради всего святого! Они напуганы… Безумец, ты их спровоцировал! — Мужчина тащил меня к лестнице.

— Но… но я не сказал ничего плохого, — запротестовал я, скатываясь по ступеням.

— Замолчи, ничего не говори и постарайся не думать. Нам надо выйти отсюда.

Очутившись на первом этаже, я застыл, лишенный возможности двигаться дальше. Черные корни Ловца Света извивались, словно растревоженные змеи, некоторые из них упрямо тянулись к нам.

— Слишком поздно, — простонал Урланк, — слишком поздно!

Он дернул меня за воротник камзола, увлекая назад.

— Вернемся наверх! — скомандовал мужчина, устремляясь к лестнице.

Я медленно пятился, не спуская глаз с оживших корней, ползших к ступеням.

На лестничной площадке галереи Урланк схватил меня за плечи:

— Слушай меня внимательно. — Его голос дрожал: — Следует подумать о чем-то ином, успокоить их, заверить, что мы не замышляем зла.

— Но в этом случае…

— Не то, — закричал Урланк, изо всей силы встряхнув меня. — Не то, покажи дереву, что ты веришь в нашего ректора!

— Но это невозможно! — пылко возразил я. — Я не могу этого сделать, потому что я не верю в него.

Корни уже карабкались по ступеням лестницы.

— Умоляю тебя, Агон. Закрой свой разум, обратись к картинам прошлого.

Охваченный паникой, он все сильнее сжимал мои плечи и бормотал, словно умалишенный:

— Покажи им темную сторону твоей души.

— Ни за что! — Я резко вырвался. — Наверняка есть другой способ, вы должны были сталкиваться с подобной ситуацией.

— Неужели ты не понимаешь? Никто и никогда до тебя не сомневался в предназначении Школы Ловцов Света. Это дерево считает тебя угрозой, опасной болезнью, которую следует искоренить. Убеди его, что ты достоин обучаться здесь, открой ему сердце, самую сокровенную тайну, что прячется в душе убийцы.

— Ни за что!

И тут мой взгляд снова наткнулся на корни, ползущие по лестнице. Я не желал сдаваться, еще раз отрекаться от Наставничества. Но одна лишь мысль, что я позволю Ловцам Света схватить меня, вызвала дрожь. Урланк, чувствуя мое смятение, приобнял меня.

— Мальчик мой, — шептал он, — ты нужен мне, ты должен успокоить Ловца Света. Только подумай, что будет, если корни схватят тебя: ты проведешь в их цепких объятиях часы, а быть может, и дни. Ты будешь совсем беззащитен перед лицом других учеников… Прошу тебя, лишь краткое воспоминание, открой свою память всего на одно мгновение…

— Но почему все случилось именно сейчас? Почему до сей поры деревья никак не реагировали на то, что я не желаю здесь учиться?

— Этого я не знаю, они совсем как люди, их эмоции не поддаются пониманию.

Корни уже достигли лестничной площадки и теперь скользили к нам. Что касается ветвей, то они сгибались, словно ветки плакучей ивы, и преграждали путь к верхним галереям.

— Мэтр Гийом, простите меня, — пробормотал я, опуская глаза.

— Он простит тебя, конечно, простит, — заверил Урланк голосом, дрожащим от нетерпения. — А сейчас закрой глаза, забудь Наставничество, вернись в Лоргол, вспомни, чему тебя учил отец…


Тупик Раздора, самый гнусный тупик Нижних кварталов. Отец кутается в черный бархатный плащ, рядом с ним возвышаются фигуры преданных соратников, среди которых затесался и его сын. Мне исполнилось четырнадцать, и по этому случаю барон де Рошронд подарил наследнику боевой цеп. Оружие олицетворяет доверие, то доверие, что мне оказывает отец. И именно это оружие придает мне смелости и позволяет смотреть в глаза трясущейся от ужаса добыче. Две янтарные бусины, поблескивающие в лучах бледной луны, нехотя заглядывающей в прореху на черном небосклоне. Глаза существа, которое не понимает, что происходит. Добыча, жертва… Загнанная в угол. Израненные пальцы царапают стену, перегораживающую тупик. Наивное стремление убежать, преодолеть каменную преграду. Я снова вижу мою занесенную руку, побелевшие костяшки, снова чувствую странное возбуждение, а также липкий страх, переполняющий душу. Кровь вскипает в венах. Я весь подчинен одной-единственной мысли: угодить ему, угодить властному отцу, и тогда, быть может, он согласится оставить меня в покое. Он никогда не отдает приказов, он позволяет мне выбирать, не оставляя выбора. И я вынужден стать судьей и палачом. Я перехватываю рукоять, сжимаю ее все сильнее и сильнее, тяжелый железный шар стукает меня по бедру. Мальчишка обнажает стилет. Он знает, что я явился убить его, и по его щекам катятся слезы бессильной ярости.

— Почему? — стонет ребенок, пока я медленно приближаюсь к нему. — Чего вы хотите?

— Ничего, — отвечаю я. — Ничего, что бы ты мог мне предложить…

— Неправда, — рыдает он.

Я должен действовать быстро, чтобы не дать зародиться жалости, любым другим чувствам, способным отсрочить казнь. Арбассен, притаившийся на крыше, соскользнул к самому водостоку, надеясь насладиться зрелищем. Я оборачиваюсь. Отец качает головой, а парнишка, как и все остальные жертвы, пытается воспользоваться моментом, чтобы ускользнуть. Цеп коротко свистит, и железный шар разносит череп несчастного. Он падает, как подкошенный. Алая кровь струится по мостовой. Рядом гремит голос отца:

— Отлично, Агон, отлично.

И его рука ложится на мое плечо…


Урланк с восторгом взирал на меня:

— Потрясающе, просто потрясающе, — сообщил он, указывая на корни, уползающие вниз по лестнице.

Я напоминал спящего, которого вырвали из лап ночного кошмара и который никак не может прийти в себя и понять, в какой реальности он находится. Сумрак павильона удивительным образом напоминал темноту тупика, лишь усиливая иллюзорность происходящего. Я не осмеливался поднять глаза, боясь увидеть Арбассена, моего компаньона по кровавым ночам, склонившегося к балюстраде галереи.

— Этого достаточно, — добавил Урланк. — Вы успокоили дерево, все кончилось.

— Почему… почему все было таким реальным?

— Во всем виноват Ловец Света, — сказал Урланк. — Он влияет на наши умы. И это влияние столь сильно, что видения напоминают реальность…

Мало-помалу обстановка павильона вновь приобрела привычные очертания. Я схватил учителя за отвороты камзола, привлек к себе и выдохнул прямо в лицо:

— Вы знали о Лорголе. Откуда?

— От вашего отца. Он приезжал сюда, чтобы встретиться с вашими будущими педагогами, и рассказал о вашем отрочестве. Неужели вы полагали, что он опустит столь многообещающие факты?

Я с отвращением оттолкнул собеседника. Я чувствовал себя замаранным, опозоренным.

— Никогда, слышите, никогда больше не вынуждайте меня вспоминать прошлое. Вы меня поняли? Я… я потратил годы, чтобы вычеркнуть эти воспоминания из памяти, убедить себя в том, что речь идет об обычном кошмаре.

— Мне жаль, что все так вышло. Я и помыслить не мог, что деревья поведут себя подобным образом. Хотя сейчас главное, что Ловцы Света приняли вас, не правда ли?

— Какой ценой…

— Давайте-ка присядем.


Усевшись в кресло, я зажмурил глаза и принялся шептать заповеди Наставничества. Я не знал другого заклинания, способного успокоить меня после того, как дерево покопалось в моих воспоминаниях. Урланк с уважением отнесся к тому сражению, что я вел с самим собой.

Он молча ждал, пока я закончу и открою глаза. После чего мастер оружия робко улыбнулся.

— Вы чувствуете себя лучше? — озабоченно поинтересовался он.

— Да, много лучше.

За то время, что я медитировал, в павильоне стало значительно темнее.

— Сейчас уже далеко за полдень, — не преминул заметить Урланк.

— Из-за этого вечного сумрака я совершенно не ориентируюсь во времени.

— Да, такое случается почти со всеми новичками. Мрак, царящий в школе, действует на ваши чувства. Это нормально, вы привыкнете. Но давайте больше не будем говорить о нем. Вам понравился мой павильон? Постараемся как можно скорее забыть об этом неприятном инциденте.

— Да, так будет лучше.

Я хотел встать, но ноги отказывались меня держать. Желая справиться с головокружением, я оперся на протянутую руку.

Мы прогуливались по второй галерее, и Урланк со шляпой в руке демонстрировал мне рапиры, украшающие стены здания.

— Каждая галерея, — рассказывал мастер, — соответствует определенному типу рапир. Самое прекрасное оружие хранится наверху. Но, прежде чем показать его вам, хотел бы объяснить, как я работаю.

Здесь, на этой высоте, нас окружали многочисленные ветки Ловца Света, которые тихо покачивались в тени павильона. Урланк отвел одну из них и застыл перед двумя совершенно одинаковыми перекрещивающимися шпагами:

— Это Сестры-Защитницы, — пояснил мэтр. — Они еще не нашли хозяина среди серых кардиналов. Поднесите руку… Да, положите ее на дужку гарды. Чувствуете?

Когда мои пальцы прикоснулись к металлу, я вздрогнул. В моем мозгу родился тихий, еле слышный шепот. И пока я прислушивался к вкрадчивым женским голосам, Урланк загадочно улыбался.

— Не удивляйтесь, они такие проказницы, — сказал Урланк.

Неожиданно два прелестных хрустальных голоса зазвучали совсем отчетливо:

—  Мессир, — сказал первый голос.

— О, какой кошмар, — добавил второй. — В этой головке нет и тени воспоминания о шпагах!

—  Ты преувеличиваешь, моя милая. Ты просто не осмелилась копнуть чуть глубже…

—  Сейчас уже поздно, он боится, — вздохнул второй голос, и я отдернул руку.

Глаза Урланка сияли:

— Вам нравится?

— Это странно, — признался я. — В Школе Наставничества учителя говорили нам, что некоторые бароны владеют очень древним оружием, оружием, способным влиять на своего хозяина.

— Странно? И это единственное слово, которое пришло вам на ум? Вы только посмотрите вокруг: Чаровница, Грёза… У каждой из них есть душа, Агон!

Внезапно он устремился к рапире с серебряной гардой.

— Возьмем, например, эту. Горлинка, моя нежная Горлинка. Вы сочли меня заурядным учителем фехтования, но я не солгал вам, сказав, что в этом павильоне рождаются души рапир. И именно я помогаю им родиться. Эмоции, Агон, божественный дар, который обычно чужд холодному металлу, именно он оживляет его и делает столь ценным.

— Допустим, но как вам удается наделить душой оружие?

— Придет срок, и я вам все покажу. Видите ли… — Мастер нежно погладил клинок Горлинки. — Форма оружия диктует, какой будет его душа. Изгибы этой шпаги сформировали ее характер. Следует учитывать все: используемые материалы, длину клинка, его прочность… Короче, Горлинка кажется хрупкой, но это обманчивое впечатление. Она истинная женщина, женщина испорченная, дарящая любовнику роковой поцелуй, впивающаяся в горло противника. Когда мы ковали ее, то наделили особой сексуальностью, и поэтому она отдается сражению, звону железа, словно похотливая кошка. Она обожает близкий бой и редко прибегает к обманным финтам, которые находит слишком рассудочными, лишенными огненной страсти. А-а-а, я вижу, как заблестели ваши глаза, мессир. Вот я вас и поймал!

— Вы здесь не один? — Я резко сменил тему.

— Не понял?

— Я не вижу ни кузницы, ни кузнецов…

— Нас здесь двое: я и одна женщина.

— Она тоже живет в этом павильоне?

— Прямо под крышей, среди переплетения веток.

— И вы не боитесь?

— Чего я должен бояться?

Его изумление казалось искренним.

— А что будет, — уточнил я, — если одна из ветвей схватит ее!

— Амертину? Этого просто не может быть…

Он вновь натянул шляпу на голову и сложил руки на груди:

— Хотите познакомиться с нею?

— Почему бы и нет?

— Правда, я не знаю, согласится ли она принять нас, но можно попытаться, — пробормотал создатель рапир, направляясь к лестнице, ведущей на третью галерею. — Идите прямо за мной, здесь очень много веток.

Я последовал совету учителя. На лестничной площадке он был вынужден остановиться. Буйная растительность Ловца Света мешала нам двигаться дальше.

— Х-м-м… — смутился Урланк. — Надо подождать, дерево нервничает.

Мы уже были готовы повернуть назад, когда из темноты раздался тихий оклик:

— Подождите, я уже иду…

Внезапно ветви раздвинулись, пропуская обитательницу павильона. Вот уж кого я не ожидал увидеть! В инвалидной коляске из темного дерева сидела фея. Исхудавшее, даже рахитичное тело, изборожденное морщинами лицо, седые волосы, рассыпавшиеся по плечам, а за спиной два сложенных сморщенных крыла. Ей было не меньше ста лет.

— Ты собирался ускользнуть, не представив меня нашему гостю, — сказала она, подъезжая к мастеру оружия. — Не слишком-то любезно с твоей стороны.

— Тысяча извинений, дорогая! — воскликнул Урланк. — Агон, я хочу представить тебе Амертину, черную фею, повитуху и матерь рапир.

Пытаясь скрыть смущение, я кивком головы поприветствовал женщину. Получается, что черные феи, героини детских сказок, действительно существуют. Моя новая знакомая приблизилась, и на ее лице возникла тень улыбки:

— А ты красивый мальчик, сын барона де Рошронда, и ты похож на отца.

— Вы его знали?

— Немного…

— Что вы имеете в виду?

Она перевела на Урланка взгляд светло-серых глаз:

— Он собирается нас покинуть? — спросила Амертина.

— Если мы ничего не сделаем, чтобы помешать этому, боюсь, что да, — ответил мастер оружия.

— Это было бы печально. Ведь в его венах течет кровь Рошрондов…

— Нет, — я счел нужным вмешаться, — она уже давно в них не течет…

Черная фея жестом велела мне замолчать:

— Прекрати говорить глупости, малыш. Можно отречься от имени, от идей, но не от крови.

— Тогда можно сменить ее цвет, — заметил я, лукаво улыбаясь.

— Тебя обманули. — Она улыбнулась в ответ. — Твоя кровь останется лазурной до самой смерти.

Затем, вновь повернувшись к Урланку, старуха спросила:

— Ты уже рисовал для мальчика?

— Нет, еще нет. Но, — предложил он, — если это не слишком нарушит ваши планы, мы могли бы вместе пообедать, а заодно и прикинуть, какое оружие вам подойдет. Я сделаю несколько набросков.

— Набросков рапиры?

— Вы здесь именно для этого.

— Вы лишь зря потратите время!

— Это не совсем так. Если нам удастся создать хороший эскиз, то Амертина воплотит его в жизнь, и даже если вы уедете, то уедете с отменным оружием…

— Не думаю, что оно мне пригодится.

— К чему спорить? Эти наброски нужны нам. Разве вы забыли, что ученики пристально следят за сыном барона Рошронда. Несколько эскизов станут свидетельством в вашу пользу. А уж я постараюсь оставить их на виду.

— Он прав, — согласилась Амертина. — Чем вы рискуете?

— Если честно, не знаю.

— Тогда договорились. — Фея накрыла мою руку горячей пергаментной ладошкой. — Я доверяю вам, ваши глаза красноречивей вас, и я убеждена, что Урланк сможет вас заинтересовать. Попробуйте поработать над рапирой, Агон, сделайте мне одолжение.

Ее серые глаза лучились такой нежностью, что я не нашел в себе сил противиться.

— Договорились, так я и поступлю, — решился я.

— Это разумно, мой мальчик. Во многих отношениях разумно. Я надеюсь, что вскоре мы с вами встретимся вновь, — сказала она, скрываясь в переплетении черных ветвей.

— Я позабочусь о нем! — бросил Урланк в сомкнувшуюся темноту. — Необыкновенная дама, — добавил он уже на лестнице.

На Школу Ловцов Света опустился вечер. Мы снова сидели друг напротив друга в первой галерее и с пылом обсуждали форму будущей рапиры. Конечно, я не думал, что она когда-нибудь появится на свет, более того, я совершенно не желал обзаводиться магическим оружием. Общение с Сестрами-Защитницами скорее напугало меня. Тем не менее на данном этапе работы наброски и описания, сделанные Урланком, очаровали меня. Оказалось, что наделить холодное железо душой невероятно сложно, каждый ответ неизменно влек за собой новый вопрос. Любая деталь влияла на характер рапиры, и Урланк не пренебрегал ни одной мелочью: будь то объем, материал, форма гарды или эфеса.

Вооружившись угольным карандашом, он принялся рисовать странные, фантазийные, а порой даже чрезвычайно смешные шпаги. Никаких сомнений, он был истинным мастером своего дела! Чуткие артистичные пальцы порхали над пергаментом, а глаза каждый раз неистово вспыхивали, когда учитель понимал, что сумел угадать особую гармонию форм или же воплотить в жизнь мое очередное пожелание. По правде говоря, Урланк в точности следовал моим указаниям: я называл ту или иную черту характера, и его руки оживали. Затем он исправлял намеченную линию клинка или эфеса. Порой наше совместное творчество заходило в тупик. Тогда он перечеркивал рисунок или мял пергаментную бумагу, чтобы взять новый лист и начать все сначала. Эта странная игра так увлекла нас, что мы не заметили, как наступила ночь. Мрак окутал Школу Ловцов Света, и теперь лишь робкое сияние оставшейся свечи озаряло наброски мастера оружия. За эти часы он сумел ухватить индивидуальность будущей рапиры. Сознание идеальное или фантастическое, но оно рождалось согласно моим желаниям, моим порывам и ощущениям.

— На сегодня достаточно, — наконец заявил Урланк, поднимая глаза, покрасневшие от усталости. — Вот рапира, у которой есть все шансы удовлетворить твои запросы.

Рукой, перепачканной в угле, он протянул мне лист с последним рисунком.

Несмотря на схематичность линий, набросок позволял представить, какой будет рапира: вытянутая гарда из дужек, поражающих плавными линиями, изобилие металлических завитков и очень тонкий клинок.

— Так, значит, она будет женщиной, — прошептал я.

— Ты сам должен сказать мне, почему так решил, — важно заметил Урланк, поглаживая усы. — Лично я вижу ее надменной, возможно, немного вздорной, но, прежде всего, верной. Да, верной, но не до гроба. Именно то, что ты хотел…

— Разумеется.

— Большинство моих учеников, описывая характер рапиры, невольно вспоминают человека, которого они любили или уважали в детстве. А ты? О ком думал ты, о матери, о любовнице?

— Я не думал ни о каком конкретном человеке.

— Не верю. Кто-то стоял у тебя перед глазами.

— Возможно, сестра.

Действительно, лишь женщина, похожая на Эвельф, могла стать моей верной спутницей и сообщницей, хотя дело, которому я служил, отрицало любое оружие. И я не мог изобрести причины, которая бы заставила меня взяться за рапиру.

— Неважно. Остановимся на этом. В ближайшие дни мы доведем рисунок до совершенства. И тогда ты будешь должен дать ей имя.

— Имя?

— Конечно! Амертине, чтобы произвести на свет железную душу, пробудить сознание рапиры, надо знать имя «младенца». И умоляю, не спеши, не называй первое попавшееся. Имя имеет особую значимость.

— Я постараюсь сделать осмысленный выбор.

— Отлично! Завтра я зайду за тобой в пансион.

Я нырнул в бархатную темноту ночи, оставив павильон Урланка у себя за спиной.

VI День второй

Должно быть, рассвет только занимался, когда меня самым неучтивым образом разбудили те пять школяров, что докучали мне накануне. Их вожак бесцеремонно уселся на край кровати. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Как спалось?

Я приподнялся на локтях и лениво ответил:

— До последней минуты — прекрасно.

— Я рад.

Парень щелкнул пальцами, и один из его товарищей подал мне одежду.

— Урланк в качестве мастера оружия, — протянул мой собеседник. — Интересный выбор, но не вздумай терять времени даром. На другой стороне улицы не слишком-то ценят искусство войны, и потому ты должен найти учителя, тренирующего разум.

— Знаю.

— Берегись, я постоянно наблюдаю за тобой, не забывай об этом. Малейший промах, и я вмешаюсь.

Закончив фразу, он встал и, больше не говоря ни слова, вышел из комнаты в сопровождении товарищей. Стоило моим недругам исчезнуть, как в дверь просунул голову Арлекин:

— Все в порядке?

— Вы будете заходить все поочередно? — усмехнулся я.

— Поумерьте свой воинственный пыл. У меня есть для вас новости.

— Слушаю.

— Не здесь. Я буду ждать внизу.

— Хорошо, я скоро присоединюсь к вам.

Я оделся и вскоре спустился в главный зал пансиона, где за стойкой обнаружил Арлекина.

— Что вы хотели мне сообщить? — спросил я, взгромоздившись на табурет.

— Психолунники обеспокоены. И все из-за вас…

Я вздохнул, не в силах скрыть раздражение.

— Сегодня ночью Дьюрну стало нехорошо. Это как-то связано с Ловцами Света. Сами деревья волнуются, размахивают ветвями, они даже схватили одного преподавателя. В школе еще никто ничего не знает, но Дьюрн не способен вмешаться. Элиос просит, чтобы вы как можно скорее пришли в Мыслеторий.

— Но каким боком случившееся касается меня?

— Они считают вас виновником происходящего. Элиос утверждает, что Дьюрн заболел по вашей вине, что деревья почувствовали некие… нарушения в системе. Вы в это время были у Урланка. Вам следует все объяснить, дело нешуточное.

Я проглотил ругательство. Мало того, что я старательно выполняю все предписания психолунников, так они еще хотят обвинить меня в болезни их кумира. Ситуация стала невыносимой, и я видел лишь одну возможность изменить ее: встретиться с Дьюрном, даже не получив на то согласия Мыслетория. Если мне удастся договориться с ректором, то я смогу беспрепятственно покинуть школу.

Загвоздка лишь в одном: надо как-то перехитрить психолунников…

Распрощавшись с Арлекином, я направился в павильон Урланка. Мне казалось, что лишь мастер оружия способен понять меня и даже помочь в осуществлении задуманного. Атмосфера в школе изменилась. Сегодня на улице было больше учеников, и все они что-то оживленно обсуждали, стоя у павильонов и бросая косые взгляды на Ловцов Света. Нетрудно было понять беспокойство молодых людей: ветви деревьев, пронзающие крыши и фасады зданий, угрожающе удлинились.

Урланк обнаружился там же, где я оставил его накануне вечером. При моем появлении учитель, заснувший прямо в кресле, открыл один глаз:

— Агон?

— Проснитесь.

Он потянулся и зевнул:

— Что происходит? Вы выглядите мрачным.

— Психолунники хотят меня видеть. Это касается вчерашних событий…

— Рапира?

— Нет. Мое бегство в прошлое.

Мужчина побледнел:

— Что они говорят?

— Меня предупредил Арлекин, больше я ничего не знаю.

Изменившись в лице, он вскочил с кресла и принялся метаться по галерее:

— Мы поторопились, слишком поторопились…

— Успокойтесь. Больше не будет… инцидентов подобного рода. И я не переступлю порог Мыслетория, пока не повидаю Дьюрна. Я должен убедить ректора войти в мое положение.

— Нет! — голос Урланка сорвался. — Не делайте этого. Будет лучше, если вы успокоите психолунников.

— Черт возьми, нет никаких гарантий, что у меня это получится! Откуда мне знать, что они донесли до лорда-ректора всю правду? Если они что-то не договаривают, то Дьюрн даже не знает моей истории.

— О, поверьте мне, он знает все. Деревья рассказали ему о вчерашнем инциденте.

— Тогда представьте, что он обо мне думает!

— Что вы наделены всеми качествами, чтобы стать прекрасным серым кардиналом.

— Но я должен в этом убедиться. Помогите мне, Урланк. Мое положение становится все хуже и хуже. А ведь мне надо провести в школе еще четыре дня, и лишь после этого Пардьем и эльфы позволят мне уехать. А до тех пор я не желаю стать жертвой взбесившихся деревьев, мстительных учеников или еще кого-то. И моя единственная надежда — Дьюрн. Впрочем, — я не смог сдержать горькой усмешки, — я должен был встретиться с ним, как только явился в школу.

— Агон, поверьте мне на слово, что даже Дьюрн не сумеет защитить вас, если психолунники не поверят в вашу невиновность. Идите в Мыслеторий и уладьте это недоразумение…

— Недоразумение? Хорошенькое недоразумение! Меня обвиняют в том, что я сею панику среди Ловцов Света!

— Вы должны объяснить им причину случившегося. Пусть меня огры сожрут, им не в чем вас упрекнуть!

— Вы действительно так думаете?

— Конечно. Это моя вина, я запаниковал и вынудил вас нырнуть в прошлое, дабы избежать страшной участи… А Ловцы Света лишь сделали ваши воспоминания более красочными, реальными. Так в чем же вашавина?

— Достаточно. Я все понял, иду в Мыслеторий. Но если психолунники станут упорствовать, вам придется объясняться с ними лично…

— Хорошо.

— До скорого свидания.


Я отдернул портьеру, преграждающую вход в Мыслеторий, твердо решив положить конец затянувшемуся фарсу. В зале на первом этаже не было ни единого психолунника. Элиос в белой тоге, сложив руки на груди, ждал на ступенях лестницы. Он жестом пригласил меня следовать за ним. В гробовом молчании мы дошли до террасы, где я увидел всех психолунников, расположившихся вокруг большого стола. Мое сердце болезненно сжалось.

— Вам придется постоять, — сообщил мне Элиос, прежде чем занять место среди собратьев.

И вновь гнетущая тишина. Я пытался прочитать по лицу Элиоса, о чем он думает. Наконец мужчина заговорил:

— Сегодня ночью ректор пережил страшное потрясение. И мы обязаны выяснить, с чем это связано. Утром Дьюрн попытался назвать имя виновника произошедшего, и с его дрожащих губ сорвалось ваше… Что вы сделали, Агон де Рошронд?

Я прочистил горло и ровным тоном ответил:

— Мои наставнические рассуждения взволновали дерево Урланка. Видя, что корни и ветви угрожают нам, учитель велел обратиться к картинам прошлого. Он счел, что это успокоит Ловца Света.

— Картины прошлого, какого прошлого?

— Картины из детства, когда отец учил меня жестокости, желая, чтобы я вырос похожим на него.

Психолунники обменялись скептическими взглядами.

— Вы хотели спрятаться за воспоминаниями? — удивился Элиос.

— Ловец Света завладел моим разумом.

Выражение лиц психолунников изменилось, теперь они смотрели на меня с неподдельным интересом.

— Вы хотите сказать, что дерево проникло в ваши мысли? — уточнил Элиос.

Я пожал плечами:

— Не знаю. Но сцена из прошлого показалась мне чрезвычайно реалистичной…

Лица мужчин смягчились, как будто бы мое объяснение успокоило их. Психолунники обменялись несколькими тихими фразами, а затем один за другим поднялись со своих мест. После чего они все, за исключением Элиоса, покинули террасу. Что же касается последнего, то он пригласил меня сесть за стол.

— Простите нас, Агон, — улыбнулся психолунник. — Но состояние Дьюрна не могло не вызвать беспокойства.

— Что значит весь этот спектакль? Вы вызываете меня в Мыслеторий, изображаете из себя суровых судий, а затем внезапно расходитесь! И никаких объяснений. Вы обращаетесь подобным образом со всеми вашими учениками?

— Мы должны были убедиться, что вы непричастны к случившемуся, — спокойно сообщил Элиос.

— И что же, убедились?

— Да, ваши воспоминания привлекли внимание ректора. Тот реализм, о котором вы упомянули, характерен для снов большинства школяров. И Дьюрн в некотором роде, осознанно или нет, питается ими. Именно поэтому он не может обходиться без нас. Наша задача — денно и нощно следить за его кошмарами, не давать им поглотить сознание Дьюрна. Если мы допустим малейшую оплошность, то Школу Ловцов Света захлестнет хаос. Дьюрн, образно говоря, краеугольный камень этого учебного заведения, он тот, на ком все держится, но он и тот, кто может в любую секунду все разрушить.

— Теперь, когда беспокоящий вас вопрос урегулирован, давайте поговорим обо мне. Вы согласны?

— С удовольствием… Что вас беспокоит?

— Я выбрал Урланка в качестве своего наставника в сфере боевых искусств…

— Прекрасный выбор, — пробормотал психолунник.

— …Сейчас же я должен найти педагога-политика, воспитателя разума.

— Все верно.

— Я отказываюсь это делать. Вы манипулируете мыслями, вы и все те, кто живет в этой школе. Если бы все сводилось к изучению риторики, я бы, не раздумывая, согласился. Но здесь кроется что-то иное. Стены школы пропитаны магией, перед которой я безоружен, у меня остались только слова, чтобы защищаться. Я отказываюсь вести бой в подобных условиях.

Закончив тираду, я поднялся. Элиос удержал меня, взгляд его серо-зеленых глаз завораживал:

— Вы заблуждаетесь. Если бы мы были в состоянии выигрывать этот бой, превратить вас в образцового ученика или покорную марионетку, неужели вы полагаете, что мы бы не сделали этого? Но это не в нашей власти, но даже обладай мы подобным могуществом, мы бы не стали к нему прибегать. Вы вольны в своих поступках, Агон. Вы совершенно свободны и можете покинуть школу, как только истечет срок, назначенный вашим отцом.

— Ложь. С самого начала вы давили на меня, пугали, чтобы посеять сомнения в моей душе. Я не дурак. И не сомневаюсь, что ученики угрожают мне по вашей указке.

— Подобные подозрения ранят меня, но я вас понимаю. Вот только, — добавил он крайне серьезно, — мне кажется, что вы прячетесь за ширмой Наставничества, потому что вам неуютно в этой школе, как барону в осажденной крепости. У меня сложилось твердое убеждение, что стены, возведенные вашим разумом, непрочны… и что вы это осознаете и постоянно ищете для себя оправдания. А ведь истинное мужество заключается в умении признавать собственные слабости…

— Довольно! — прервал я Элиоса. — Я все это знаю. Я знаю, что мне недостает уверенности. Но, как вы говорите, истинное мужество также заключается в способности сомневаться в себе!

— Вы ошибаетесь. Гордость — великое душевное качество.

— Как это страшно, вы произносите те же слова, что и он.

— Даже покойный, отец неотступно преследует вас. Какой чудесный козел отпущения, не правда ли? Вы обвиняете его в собственных грехах, отрицаете его правоту лишь потому, что он имел несчастье читать в вашем сердце, как в открытой книге. Вы хотели бы, чтобы ваша вина обрела конкретное лицо, и тогда вы перестали бы испытывать отвращение к самому себе. Но, вместо того чтобы взглянуть правде в глаза и сразиться с самим собой, вы изобрели чудовищного родителя, который оправдал бы вашу трусость.

Побледнев от бешенства, я стукнул кулаком по столу и бросил в лицо собеседнику:

— Вы не жили в нашем замке. Вы не видели, как моя мать цеплялась за его ноги, чтобы удержать дома, вы не видели, как она распростерлась на полу, содрогаясь от рыданий, пока он сажал меня в седло. Ее крик, крик ярости и бессилия, еще долго звучал в ночи. А я был ребенком, Элиос, маленьким мальчиком, которого научили убивать, еще не обучив грамоте.

Элиос коротко усмехнулся:

— Понимаю… И теперь с помощью Наставничества вы надеетесь отомстить за этого ребенка. Но сами себе не мстят, Агон.

— О, да! Мне плевать на все красивые слова, что вы здесь произносите, я отказываюсь становиться тем, кем меня хотел видеть отец.

— Пусть будет так… Тогда вы должны бежать, покинуть эту школу, прежде чем ваше проклятое упрямство не привело к трагедии.

Я застыл, не способный оторвать взгляда от губ психолунника. А что, если он не подвластен чарам магов?

— Так, значит, вы мне поможете… Я мог бы уехать морем. Пардьем ничего не узнает.

— Восстать против воли Магической криптограммы?! Не испытываю никакого желания. Но я намерен поговорить о вас с Дьюрном.

— Спасибо.

— Нет, не благодарите меня. Я проявляю слабость, а должен быть жестоким ради вашего же блага. Но сейчас на кону стоит благополучие школы, а по сравнению с ним ваша судьба ничтожна. Идите, — он устало взмахнул рукой, — идите к Урланку и продолжайте притворяться, живите с вашими страхами и угрызениями совести… Вы слышали меня, уходите!

Он повернулся ко мне спиной.

Мне нечего было добавить. Под взглядами психолунников, склонившихся к своим аналоям, я покинул Мыслеторий, чтобы вернуться в павильон Урланка.

Мастер оружия ждал меня у дверей и, увидев мою мрачную физиономию, кажется, пожелал испариться.

— Ну что? — спросил он, увлекая меня по направлению к первой галерее.

Облокотившись на перила, я попытался расслабиться, снять напряжение последних часов. Речи Элиоса коснулись самых потаенных струн моей души. Уже очень давно никто не мог заставить меня говорить о матери. Вопрос Урланка показался мне отвратительным скрипом, словно кто-то провел гвоздем по железу.

— Давайте рисовать, — грубо буркнул я.

Он вздохнул и облокотился на перила рядом со мной. Его вытянутое лицо со впалыми щеками выражало внимание, соответствующее случаю.

— Вы выглядите очень расстроенным. Они выдвинули обвинение?

— Нет. Но они доложат о моем случае Дьюрну.

— А-а, тем лучше, — выдохнул он. — А то я боялся, что…

— Что? Чего вы боитесь? — Я уставился на него.

— Я боюсь, боюсь за вас! — воскликнул он, защищаясь. — Я бы хотел, чтобы ваше пребывание здесь ничем не осложнилось…

— Что вами движет? Элиос обвинил меня в том, что я трус. А в чем меня обвиняете вы?

Урланк вздрогнул, но затем накрыл мою руку своей.

— Я ни в чем вас не обвиняю. Ради всего святого, успокойтесь. Гнев ослепляет вас.

— Напротив, — заупрямился я, — он помогает мне мыслить здраво. Но вы не ответили на мой вопрос. Почему в первый день моего пребывания в Школе Ловцов Света Арлекин сказал, что вы ищете встречи со мной? Вы ждали меня, хотели, чтобы я стал вашим учеником.

— Я уже говорил, ваш отец встретился с каждым преподавателем. Я выслушал рассказ о вашей жизни. Барон ничего не скрывал и дал нам шесть дней на то, чтобы мы обратили вас в нашу «веру». Наша неудача стала бы победой воззрений Наставничества.

— Отец… опять он.

— Я провел в его обществе целый вечер. История его сына Агона, сколь бы короткой она ни была, глубоко взволновала меня. В тот вечер я поклялся, что сделаю все возможное, чтобы отвратить вас от Наставничества. Почему бы нам не закрыть эту тему? Давайте продолжим работу и перестаньте задаваться вопросами, касающимися школы.

— Для того чтобы соответствовать выбранной роли, чтобы поддерживать совершенную иллюзию, мне необходимо обзавестись еще одним учителем на другой стороне улицы.

— Вернемся к этому чуть позже. Мои наброски говорят сами за себя, о них уже узнали и, ручаюсь головой, никто не упрекнет вас за то, что вы посвятили день рождению железной души…

— Хорошо. В любом случае мы лишь завтра узнаем, заинтересовался ли Дьюрн моей скромной особой.

— Совершенно верно. А пока не будем терять времени.

Мы принялись работать с последним наброском мастера. К моему изумлению, как и прошлым вечером, мы опять увлеклись беседой, которая снова затянулась и превратила нас если не в единомышленников, то в сообщников.

Удивительное дело, которым мы занимались, помогло нам лучше понять друг друга; стоило мне озвучить некую идею, как Урланк тут же подхватывал ее, доводил до совершенства. Я вновь и вновь поражался той страсти, с которой он отдавался своему искусству. Мастер внимательно слушал меня, улавливал малейший намек и тут же воплощал его на бумаге. Наши умы работали, словно один, и когда окончательно стемнело, Урланк поднял голову, потирая затекшую шею, а я поймал себя на мысли, что готов увидеть в учителе друга, если, конечно, забыть о Школе Ловцов Света и интригах, связанных с моей персоной.

— Отличная работа, — счел нужным отметить мастер.

Волшебство творения рассеялось. Неистовство, охватившее нас, выплеснулось на бумагу. И вот Урланк держал в руках последний набросок, пристально разглядывая его.

— Кажется, еще надо потрудиться над головкой эфеса. Я нахожу ее слишком массивной и излишне округлой. Мы рискуем сделать нашу даму чересчур томной. Да, эфес еще не совершенен, — добавил он, прежде чем протянуть мне лист.

«А ловушка-то захлопнулась», — подумал я, любуясь изгибами рапиры. Я уже любил ее, любил прихотливые изгибы гарды и это лезвие, такое длинное и грациозное. В этом рисунке уже жила железная душа. Если верить Урланку, то достаточно обратиться к Амертине, произнести одно слово, и ее чуткие руки помогут родиться сознанию, живому оружию, предназначенному лишь для меня… Одно-единственное слово, и я обрету спутницу, которая будет скрашивать мое одиночество в долгих странствиях по дорогам королевства. Одно слово — и у меня появится подруга, которая будет слушать меня и утешать… Возможно, с такой рапирой у меня даже появится шанс навсегда забыть о ненавистном прошлом.

— Как вы ее назовете? — спросил Урланк.

— Не знаю. Я думал над именем, которое бы отразило саму суть оружия, напоминало о месте ее рождения…

— Не бойтесь, произнесите его.

— Тень.

На лице Урланка появилась восторженная улыбка.

— Отлично, Агон, просто превосходно. «Тень», прекрасное имя для этой рапиры.

— Озвучьте его Амертине.

— Прямо сейчас? Но мы еще не готовы. Возможно, завтра.

— Договорились, завтра. Только завтра обязательно скажите ей его, — настаивал я.

— Ладно-ладно, — усмехнулся учитель, сдаваясь. — Но берегитесь, юноша, так я смогу выиграть нашу маленькую войну.

— Я не сказал, что стану серым кардиналом. Я просто покину школу вместе с ней.

— Разумеется…

— Доброй ночи, Урланк.

— Доброй ночи, мой мальчик, доброй ночи.

Раздираемый самыми противоречивыми чувствами, я покинул павильон. Я запутался и уже не мог понять, где добро, а где зло. Кто из людей, живущих в школе, пытается всеми силами удержать меня здесь, а кто отказался от подобной мысли? Вот, например, Урланк, он бы хотел, чтобы я остался? Если именно таково его желание, то он ведет себя более чем странно. Рапира не удержит меня. Напротив, она может стать добрым другом Странника. А Элиос? Психолунник казался искренним, и он был так раздосадован. Ему не удалось обратить меня в свою веру, он не сумел убедить меня примириться с прошлым и стать серым кардиналом.

В конце концов, все складывалось не так уж и плохо. Оставались лишь ожесточившиеся ученики и их странная угроза убить меня. Но я надеялся, что Дьюрн поможет мне урегулировать эту проблему.

VII День третий

Первое, что я увидел, проснувшись, была маска Арлекина. Присев на край кровати, он ждал, пока я встану. После чего, ни слова не говоря, трактирщик протянул мне зеркало.

— Смотрите… Ваше лицо, — выдохнул он.

Заинтригованный, я поднес зеркало к лицу.

— О, нет…

Отдельные пряди моих волос стали серыми, а некоторые — совершенно белыми. После приезда в Школу я ни разу не заглядывал в зеркало, и потому чуть не рухнул от неожиданности.

— Резонанс, — самым серьезным тоном заявил Арлекин. — Пресловутый резонанс.

— Это ничего не значит!

— О, нет! Ваше сознание настроилось на сознание деревьев, а их — на ваше.

— Это невозможно, — прошептал я. — Невозможно.

Моему потрясению не было предела. Печать сумрака свидетельствовала о том, что Ловцы Света взломали мой разум, стремясь к гармонии, которой я нисколечко не хотел.

— К чему противиться? — спросил Арлекин. — Почему вы не желаете подчиниться их влиянию?

Я проигнорировал его вопрос и принялся спешно собирать вещи.

— Агон, что вы делаете?

— Ухожу. — Я засунул в карман камзола Книгу Странника.

— Опять! — В его голосе прозвучала неприкрытая ирония.

— Мне не оставили выбора, меня вынуждают стать адептом школы.

— Вы не сможете убежать.

— А это мы еще поглядим, — пробормотал я, устремляясь в коридор.

Охваченный тревогой, я сбежал по лестнице. Стигматы Ловцов Света… Они словно чума. Болезнь поражает вас без предупреждения, она тихонечко прокрадывается в ваш мозг, и пожалуйста — вы уже ничем не отличимы от остальных учеников с кожей цвета золы. «Никогда, — думал я, выходя из пансиона, — вам никогда не удастся сделать из меня серого кардинала». Я не желал думать о последствиях бегства, не знал, каким образом покину полуостров. Я хотел одного — убежать, ускользнуть от этих ненавистных сумерек.

На улице оказалось совсем немного учеников, но все они провожали меня глазами, пока я решительно шел к дрожащей завесе, отделяющей вечные сумерки школы от яркого дневного света. Никто не преградил мне дорогу, никто и не подумал удерживать меня, помешать шагнуть на песчаную насыпь. Просто все знали, что это бессмысленно. У школы имелся надежный сторож — вожделенный рассвет, встающий над морем, нежные солнечные лучи, играющие с пенными гребнями волн. С моих губ сорвался пронзительный крик, постепенно превратившийся в тихие стоны, жалобное поскуливание. Я закрыл лицо руками, казалось, что кто-то швырнул мне в глаза пригоршню тлеющих угольев. Я бросил вещи и начал пятиться.

Позади себя я слышал шаги, ко мне приближались люди. Кто-то попытался оторвать мои руки от лица, но я отбивался, как буйно помешанный, метался по улице, пока не услышал голос Урланка, перекрывающий голоса встревоженных учеников, сгрудившихся вокруг меня.

— Агон, какое несчастье! — воскликнул учитель. — Пойдемте, отставьте нас, я сам с ним разберусь.

Он обнял меня за плечи.

— Не дергайтесь, — шептал мастер. — Я отведу вас в свой павильон.

— Мне так больно, — простонал я.

— Знаю, — признался Урланк, — но как только вам в голову могла прийти безумная идея выйти за пределы школы!

— Мои волосы, — объяснял я, пока учитель медленно вел меня по улице. — Мои волосы, Урланк. Деревья воздействуют на меня, они завладели мною.

— Нет, вы ошибаетесь, — возразил он. — Деревья никогда никем не завладевали.


Мы вошли в убежище Урланка, во всяком случае, мне хотелось на это надеяться, потому что я по-прежнему не отнимал рук от лица, боясь, что, если я это сделаю, боль убьет меня. Сейчас у меня болело все лицо, слезы струились по горящим щекам. Урланк помог мне подняться на третью галерею. Я весь дрожал, и звал то мэтра Гийома, то Эвельф. Но на мои призывы ответил лишь голос Амертины:

— Бедный мальчик…

— Этот кретин хотел уйти, — ворчливо заметил Урланк. — Ты должна позаботиться о нем.

— Все так неожиданно, — вздохнула черная фея.

Я слышал, как поскрипывают колеса ее кресла и трепещут сухонькие крылья.

— Пожалуйста, — в голосе Урланка прозвучала мольба.

Он осторожно усадил меня на стул:

— Вот так. Нет, пока не отнимайте рук от лица. Подождите здесь, я должен поговорить с Амертиной.

— Я ничего не вижу, Урланк. Совсем ничего. Светлые силы, я ослеп…

— Нет, вы не ослепнете. Но вы поставили меня в очень трудное положение.

Послышались удаляющиеся шаги мастера, кресло черной феи снова заскрипело. Они долго о чем-то шептались на незнакомом языке. Несколько раз голос Амертины срывался на крик. Очевидно, они ссорились.

Наконец Урланк вернулся ко мне.

— Все в порядке. Амертина позаботится о вас. Но мне надо уйти. Только больше не вздумайте вести себя, как идиот.

— Я пленник… Вы намерены помешать мне вернуться к Наставничеству.

— Вы несете чушь.

— Я пленник, пленник, — твердил я.

— Это не надолго, Агон, не надолго…

Мастер оружия предоставил меня заботам черной феи. Ее крошечные ручки помогли мне подняться, после чего старуха увлекла меня к ветвям деревьев, заполонившим галерею. Затем, повинуясь ее приказу, я лег на пол.

— Доверься мне, — сказала Амертина, — деревья помогут.

И тут ко мне подползли две черные ветки, ощупали грудь, ища лицо. Я хотел воспротивиться, вскочить, но ладонь Амертины легла на лоб, прижимая затылок к полу.

Когда обе ветви беспрепятственно проникли в глазницы, с моих губ сорвался дикий крик. А они погружались все глубже и глубже, трепещущие и теплые. Парализованный ужасом, я больше не шевелился, но вскоре ощутил невероятное облегчение. Огонь, пожиравший глаза, стих, словно его залили водой.

— Ну вот, все кончилось, — прошептала Амертина, поглаживая мой пылающий лоб. — А теперь спи, доверься им…

Измученное тело расслабилось, сознание затуманилось, и я провалился в сон.


Жаркое лето обрушилось на крыши Лоргола. С наступлением ночи жители города наслаждаются легким бризом, прилетевшим с моря и ласкающим разгоряченные лица. Лишь старики опасались ветра, врывающегося в дома, ведь он столько раз шептал о смерти, принося с собой отголоски хрипов и стонов. Лето обрушилось на крыши Лоргола.

Отец держит за волосы молодую женщину. Кольчужные перчатки оставляют след на нежной щеке. Она истекает кровью, но смотрит с вызовом. Ее глаза не моргая смотрят прямо на барона, и он не выдерживает.

— Проклятая шлюха, — рычит мессир де Рошронд, наматывая волосы несчастной на сжатый кулак. — Почему ты не желаешь мне подчиняться? Ты находишь его отталкивающим? Грязным? Ну-ка, отвечай!

Рывок, и женщина вынуждена склонить голову. Я не двигаюсь, зачарованный видом обнаженного бедра, молочно-белой плоти, которую отец так хочет предоставить в мое полное распоряжение.

— Сын барона! Тебе этого мало? — кричит отец.

Кончиком шпаги он приподнимает подол платья и смотрит на меня:

— Видишь, Агон! Я хочу, чтобы ты боялся этого тела, хочу, чтобы ты опасался его, словно чумы. Ни один мужчина, ни один рыцарь никогда бы не осмелился перечить мне, как это делает она. Ты меня понимаешь?

— Нет… отец, — бормочу я.

— Дурак! Неужели ты не можешь понять, что у нее больше власти, чем у вооруженного наемника? Какие глазищи, черт возьми, какие глазищи… Да разве ты не видишь, что взгляд этой шлюхи оскорбляет! Дагу, [3]обнажи дагу…

— Отец!

— Я сказал: обнажи дагу!


В первый раз в глазах молодой женщины появляется страх. Она пытается высвободиться, но острие шпаги, приставленное к горлу, мешает пошевелиться.

— Гадина, — бросает отец, приподнимая шпагой хрупкий подбородок. — Куда подевалось твое высокомерие?! А ты, чего ты ждешь? — рявкает отец, указывая на дагу у моего пояса.

Я обнажаю кинжал. Медленно, так медленно, насколько это только возможно. Больше всего мне хочется исчезнуть, я мечтаю, чтобы плиты мостовой разверзлись под ногами и поглотили меня. Но молодая женщина по-прежнему здесь, передо мной, беззащитная пред моей жестокостью.

— Прирежь ее, — приказывает отец. — Прирежь, как овцу, и никогда больше не забывай о той власти, что они имеют над нами.

Ноги подкашиваются, дага кажется невероятно тяжелой.

— Агон!

Этот крик заставляет меня действовать. Я наношу удар. Один, второй, третий… четкие выверенные удары. Красавица вопит, а отец улыбается.


Во взгляде Амертины плескалось сострадание. Обливаясь липким потом, я тупо оглядывался по сторонам, пытаясь сосредоточиться на трепещущих ветках Ловца Света.

— Кошмар, — сказала старуха, направляясь ко мне. — Ужасные сновидения.

Я еще раз осмотрелся вокруг, а затем безотчетным жестом поднес руки к глазам. Боль исчезла, осталось лишь неприятное ощущение в нижней части лба.

— Дерево вылечило тебя, — добавила черная фея.

— Да, я больше не чувствую боли, — согласился я. — Как долго я спал?

— Наступила ночь, — сообщила собеседница.

— Уже? Но тогда почему так светло!

— Резонанс, Агон. Сумерки признали тебя. — Ее губы едва шевелились.

Она знала, что эти слова ранили меня, и ободряюще улыбнулась. Я ничего не ответил. В голове осталась лишь одна мысль: я должен бежать из этой школы, пусть мне даже придется добираться до берега вплавь…

— Где Урланк?

— Внизу, — ответила женщина, погладив тонкую ветку, которая легла ей на плечо.

— Отлично.

Я нашел Урланка у входа в павильон. Когда я появился на лестнице, он закрыл дверь и бросился ко мне.

— Агон, как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — мрачно сообщил я.

— Я только что выпроводил очередного ученика. Они приходят толпами, желая знать все детали разыгравшейся драмы.

— Надеюсь, вы изобрели убедительное объяснение…

— Естественно. Я сказал, что это недоразумение, и, несмотря на заплечную сумку, которая выдавала вас с головой, в конечном итоге мне удалось убедить их, что вы просто хотели проверить, сколь сильно повлияла на вас школа.

Я согласно кивнул. Мог ли я рассчитывать на учителя?

— Вы должны мне помочь, Урланк. За оставшиеся три дня я совсем поседею, а моя кожа станет пепельной.

— Ну и что! Лишь серые кардиналы смогут увидеть эту странную окраску за пределами Школы Ловцов Света.

— Об этом не может быть и речи, и вы это прекрасно знаете. Невзирая на все мои усилия, деревья подстраиваются под мое сознание. Но мой дух силен, и я не намерен капитулировать.

— Вы преувеличиваете…

— Вздор! — вспылил я, хватая Урланка за воротник. — Вздор! Вы рады тому, что происходит. Но эту партию отцу не выиграть. И если будет нужно, то я стану без передышки твердить заповеди Наставничества все оставшиеся три дня. Так я и поступлю.

— Отлично, — учитель напрягся. — По всей видимости, не стоит упорствовать и пытаться оправдать вас в глазах всей школы или заставлять учиться моему искусству.

— Если мне удастся уйти, ускользнуть от этих проклятых деревьев, то клянусь вам, слышите, клянусь, я сделаю все возможное, чтобы вытащить вас отсюда.

— Это невозможно, Агон. — Урланк криво усмехнулся. — У вас никогда не получится, как вы сказали, «вытащить меня отсюда»…

— Почему бы и нет? Наставничество обладает реальной властью, в любой деревне нужны учителя.

Теперь лицо моего собеседника исказилось в страдальческой гримасе:

— Ни один преподаватель не может выжить за стенами школы. — Его голос звучал все глуше и глуше: — Все мы здесь потому, что в обычном мире обречены…

— Вас разыскивают бальи?

— Нет, дело не в этом. Каждый из учителей присоединился к Дьюрну, чтобы его деревья излечили смертельную болезнь или безумие. Арлекин — не исключение. Как вы думаете, почему он носит маску? Его кожа обезображена проказой, и лишь Ловцы Света спасают беднягу от неминуемой смерти. Стоит ему покинуть полуостров, как недуг тут же уничтожит его тело… Со мной — то же самое, болезнь лишь затаилась и ждет своего часа…

— Я… я не знал.

— Нет? Однако вы сами видели, что сделали солнечные лучи с вашими глазами. Только Дьюрн сможет избавить вас от печати сумрака и стереть все воспоминания о школе.

— И если я попытаюсь сбежать без его ведома, то обречен жить в вечной темноте?

— Нет, вы будете обречены на более страшные мучения. Даже луна будет ослеплять вас, и все закончится тем, что вы спрячетесь в каком-нибудь подвале и просидите там до тех пор, пока блеск крысиных глаз не начнет причинять вам такую боль, что вы умрете… Вот на что вы обречены.

Я привалился к стене. Волнение теснило грудь. Отлученный от Наставничества, вдали от моих братьев Странников, лишенный улыбки Эвельф, я чувствовал себя одиноким, потерянным и, забыв о достоинстве, принялся рыдать, как ребенок. Урланк подошел ко мне и положил руку на плечо:

— Не стоит терять надежды. Если ваши помыслы непоколебимы, деревья лишь оплачут вас, как любящая мать оплакивает ребенка, покидающего отчий дом. Но они не станут вас задерживать дольше срока, назначенного вашим отцом.

— Но сейчас, — сказал я, вытирая слезы тыльной стороной ладони, — мне необходимо обзавестись еще одним учителем. И, наверное, следует заняться этим сегодня же.

— О, понимаю вас. Именно этого хотели ученики, пытающиеся ворваться в мой павильон, они вбили себе в голову, что должны присматривать за вами. Согласно местным законам, я не имею права мешать смутьянам. К счастью, Дьюрн заперся в своей башне, и взволнованные деревья причиняют массу неприятностей обитателям школы.

— Психолунники утверждали, что наведут порядок.

— Значит, они ошиблись, — улыбнулся Урланк.

Я вздохнул. Уж коли Дьюрн не желает встречаться со мной, то придется выпутываться самостоятельно.

— Хорошо, я все решил. Завтра пройдусь по павильонам. Если отец взял на себя труд встретиться с каждым преподавателем, то у меня есть шанс, что кто-то из них заинтересовался моей судьбой, как и вы сами…

— В этом случае я бы это знал. И такой преподаватель уже попытался бы с вами познакомиться, вы не думаете об этом?

— Возможно, вы правы. Поживем, увидим.

— Пусть будет так.

Я уже вышел на улицу, чтобы вернуться в пансион, когда Урланк окликнул меня с порога:

— Агон!

— Что?

— Амертина. Она согласилась.

Видя, что я нахмурил брови, мастер добавил:

— Создать рапиру, Тень…

VIII День четвертый

Всю ночь меня преследовали кошмары. Во сне ко мне являлись Мезюм и Пардьем, оба в масках. Они пытались приковать меня цепями к стволу низкорослого дерева. Теперь я знал, что Школа Ловцов Света угрожает моему рассудку, который напоминает трепетный огонь свечи, сияющий во мраке ночи. И чтобы спасти это трепещущее сознание, я должен был вернуться к привычной жизни, жизни Странника.

Проснулся я поздно, уже после восхода солнца, и, наспех одевшись, спустился в главный зал. Там я расположился за дальним столом и принялся в полголоса читать заповеди Наставничества. Обескураженный моим состоянием, Арлекин делал вид, что не замечает меня, и суетился за стойкой. Закончив чтение, я понял, что готов встретиться лицом к лицу с каждым из преподавателей, обретавшихся в павильонах, где оттачивали разум учащихся.

Я представлял себе визиты вежливости, короткий обмен фразами на пороге или в залах павильонов, но я не был готов к тому, что меня встретят оскорблениями или же, в лучшем случае, холодным презрением. Увы, Ловцы Света донельзя усложнили мою задачу, и многие преподаватели просто не желали меня видеть. Затворничество Дьюрна самым плачевным образом сказалось на школе. Стоило мне распахнуть очередную дверь, — а не одна из них не запиралась на ключ, — я тут же наталкивался на переплетение корней, змеящихся по полу навстречу трепещущим ветвям черных деревьев. Многие ученики сидели на корточках рядом с товарищами, попавшими в ловушку, а преподаватели с окаменевшими лицами пытались поддерживать хоть какую-то видимость порядка среди царившего хаоса… Мое имя было у всех на устах. Меня обвиняли в случившемся, и каждый норовил это сообщить. И если сначала почти все учителя мечтали воспитать из меня достойного серого кардинала, то сейчас они хотели только одного: чтобы я поскорее убрался из школы. Некоторые, не смущаясь, говорили это, другие захлопнули дверь прямо у меня перед носом.

Я уже обошел большую часть павильонов и был готов отказаться от безумной затеи, когда появились мои мучители. Пятеро учеников окружили меня плотным кольцом.

— Ну, здравствуй, Агон, — начал их вожак.

Я оценил свои шансы и понял, что мне вряд ли удастся оттолкнуть одного из парней и удрать к Урланку.

— Родитель железных душ стареет, — заявил главарь, доставая рапиру из ножен. — И все же ты хитер, раз обвел старика вокруг пальца и заставил так полюбить себя… Но ведь ты не рассчитывал, что тебе удастся уйти, не попрощавшись? Неужели ты верил, что Ловцы Света позволят тебе сбежать?

Острие рапиры кольнуло грудь, заставив меня отступить.

— Ты даже не представляешь, как мне хочется тебя убить, — сказал школяр. — Как я ненавижу твое лицемерие, эту самоуверенную физиономию баловня судьбы. Черт побери, как мужчина из рода Рошрондов мог оказаться столь жалким червем?

Упрямец не станет слушать меня, что бы я ни говорил. Вся эта сцена напомнила мне о том, что порой в деревнях Странников принимали за идиотов, или, того хуже, за злых волшебников, которых следует гнать палками. Моя ладонь легла на лезвие шпаги противника.

— Осторожней, мессир, вы поранитесь, — усмехнулся наглец.


Я изо всех сил сжал кулак и медленно повел руку к гарде. Боль обжигала ладонь, ярко-алая кровь текла по пальцам и капала на землю. Мой недруг изменился в лице, теперь на нем явственно читалось отвращение. Когда моя рука коснулась гарды, он бросил растерянный взгляд на товарищей. Кровь текла и текла, боль усиливалась. Наше противостояние достигло кульминации: либо он отпустит рапиру, либо дернет ее, и тогда острое лезвие распорет руку до кости…

Страх вызвать гнев психолунников или же абсурдность моего поведения заставили противника уступать. Он ослабил хватку, я убрал руку, и рапира упала к нашим ногам.

— Хорошо, — протянул он, отступая к товарищам. — Теперь попытай счастья с Серфоном.

Тот, кого звали Серфоном, противненько улыбнулся и, в свою очередь, приставил рапиру к моей груди. В ту же секунду дверь ближайшего павильона распахнулась.

— Оставьте парня в покое.

Мужчине, возникшему на пороге, было около сорока лет. Темный плащ и камзол цвета конопли, волосы зачесаны на лицо так, что можно увидеть лишь нос и тонкие, плотно сжатые губы. За спиной незнакомца уютно устроилась цистра [4]из драгоценной древесины; музыкальный инструмент держался на тонком черном кожаном ремне.

— Не заставляйте меня играть, — сказал нежданный спаситель, поднимая руку, чтобы взять цистру.

Ученики отпрянули, а их главарь, вытянув палец в моем направлении, процедил:

— Мы еще вернемся, мессир де Рошронд. И тогда тебя никто не защитит.

Преподаватель терпеливо ждал, пока забияки не растворятся в окружающем нас сумраке, а затем обратился ко мне:

— Как ваша рука?

— Пройдет, — скривившись, я оторвал кусок рукава, чтобы сделать из него импровизированную повязку.

— Нет, боюсь, этого недостаточно. Однако вы сумели произвести на них впечатление…

— Хотелось бы обойтись без демонстраций подобного рода.

— Ах, как я вас понимаю. Пойдемте, я придумаю, как излечить вашу рану.

— Вы хотите, чтобы я вошел?

— А вы предпочитаете истечь кровью у дверей моего павильона?

— Нет… Я с вами.

Удивленный благосклонным приемом преподавателя, я последовал за ним, лелея тайную надежду, что, быть может, мэтр даже согласится назваться моим наставником.

— Меня зовут Мелоден, свой павильон я делю с еще одним педагогом, — объяснял мужчина, пока мы шли по коридору, стены которого украшали написанные маслом портреты юных учеников. — Ваши предшественники, — объяснил Мелоден.

Разветвляющийся коридор соединял четыре крыла здания. Здесь, как и везде в школе, можно было увидеть многочисленные ветви и корни Ловца Света. Учитель остановился перед плотным занавесом, приподнял его и жестом пригласил меня следовать вперед. Пришлось пригнуться, чтобы преодолеть низкий и темный проход, ведущий во владения Мелодена. Так я оказался в вытянутой комнате, озаренной свечами. В углу виднелась лишь часть ствола Ловца Света, корни которого ковром устилали пол. Эти корни сходились в центре зала, образуя плетеный кокон, напоминающий нерукотворный альков высотой в человеческий рост. Все стены занимали массивные полки с лежащими на них цистрами самых разнообразных форм.

Учитель пододвинул мне табурет, а сам уселся рядом, взяв в руки инструмент.

— Мне потребуется вода… — Гримаса боли исказила лицо.

— Лучше я вам сыграю, — сказал Мелоден, берясь за цистру.

И не успел я возразить, как он вывел первый пассаж, короткую мелодию из хрустальных нот. Ветви дерева задрожали, и я почувствовал, как моего сознания коснулась некая чужеродная сила. Она была нежна и деликатна, она проникала в мозг так ненавязчиво, словно кралась на цыпочках. Боль отступила, а вскоре и вовсе исчезла. Когда учитель опустил инструмент, рана уже затянулась.

— Я позаботился о том, чтобы она не воспалилась, — сказал Мелоден, закидывая цистру за спину. — За ночь пропадет и шрам.

Изумление, отразившееся на моем лице, позабавило музыканта:

— Оказывается, вы еще можете удивляться, — сказал он, — завидую.

— Магия…

— Нет, Магическая криптограмма не имеет никакого отношения к волшебству Аккордов.

— Не знаю, что это такое.

— Древнейшее искусство, искусство изменять мир с помощью музыки.

— Наставничество признало бы вас королем… — прошептал я. — Все мы, Странники, учимся играть на различных музыкальных инструментах, чтобы нас с радостью встречали в деревнях.

Мелоден нахмурил брови:

— Вы играете на цистре?

— Я бы не сказал, что играю. Так, бренчу, — признался я.

Мелоден поднялся и направился к алькову, свитому из корней. Он положил цистру на пол и нырнул внутрь.

— Что… что вы делаете?

— Музыка обессиливает меня. Я нуждаюсь в помощи дерева, — сказал музыкант, кладя руки на переплетение корней.

Корни дрогнули и тут же обняли его ладони. Мелоден прикрыл глаза, откинул голову и замер. Его лицо стало умиротворенным.

— Итак, — начал он, не открывая глаз, — вы отважились пересечь улицу?

— Лучше бы я этого не делал. Все так и норовят обвинить меня в возникших беспорядках. Считают, что именно я несу ответственность за то, что Дьюрн не желает выходить из башни. Поэтому-то ни один преподаватель не желает пускать меня даже на порог павильона. Вы стали исключением.

— Их резонанс с деревьями не сравним с моим, — сообщил Мелоден, поднимая голову.

Теперь он смотрел прямо на меня.

— И меня заинтриговал ваш резонанс, — добавил музыкант. — Я почти не встречал учеников, чья внешность изменилась бы столь сильно всего за пару дней пребывания в школе.

— Внешность, мессир. Изменилась только моя внешность, но не суть…

Он улыбнулся и приложился затылком к одному из корней.

— Вы по-прежнему намерены нас покинуть?

— Да. И если бы я мог сделать это прямо сейчас, то, не раздумывая, так бы и поступил.

— Странная фраза для того, кто пытается найти учителя на этой стороне улицы…

Я потупил глаза и снова изумился, что рана больше не кровоточит. Затем я осмотрелся вокруг.

— Вы чем-то похожи на Урланка, — не преминул заметить я.

Музыкант-преподаватель вздрогнул:

— Что привело вас к подобной мысли?

— В вашем павильоне я также не вижу ни единого ученика.

— Они могли уйти…

— В тот момент, когда в школе воцарился хаос? Сомневаюсь.

Несколько корней заползли в альков и обвили ноги мэтра. Он снова закрыл глаза.

— Вы прозорливы… — Рассеянная улыбка. — Да-да, я формирую ум учеников, но делаю это… весьма своеобразным образом. Немногим достает смелости обратиться ко мне и попросить познакомить с искусством Аккордов.

— Научить играть на цистре? Не вижу в этом ничего опасного.

— Вы сами не понимаете, что говорите, — усмехнулся Мелоден. — Аккорды уничтожают учеников, не понимающих сути этого искусства. Незнание, подобно вашему, приводит к беде.

Корни уже доползли до груди музыканта. Я никак не решался воспользоваться ситуацией. Ведь он говорил о моих визитах в другие павильоны, говорил о том, что мне нужен наставник. Быть может, Мелоден войдет в мое положение и согласится взять меня в ученики? Он отнесся ко мне благосклонно и подарил надежду.

— Не стану и дальше утомлять вас своим присутствием. — Интересно посмотреть, как он среагирует.

— Хорошо.

В комнате повисла гнетущая тишина. Можно было услышать, как шуршат корни и трепещут ветки дерева.

— Но перед тем как уйти… — пробормотал я.

— Но перед тем как уйти, — повторил музыкант, — вы бы хотели заручиться моей поддержкой, не так ли?

— Так, — выдохнул я.

— Приведите мне хотя бы один довод, назовите причину, по которой я должен так поступить, — сказал он, открывая глаза и улыбаясь. — Одну, но очень вескую причину.

— Сострадание?

— Подумайте еще, Агон.

— Мой отец.

Мелоден покачал головой и отодвинул корни, добравшиеся до плеч.

— Ваш отец? Музыка ничего не должна варварам…

Оскорбление заставило меня вздрогнуть.

— Наставничество.

Его глаза превратились в щелки.

— Это оно нуждается во мне, а не я в нем.

— Дьюрн.

Мне показалось, что теперь во взгляде собеседника мелькнул страх.

— То есть?

— Вы нуждаетесь в нем, нуждаетесь в деревьях, лишь с ними вы можете воспитывать серых кардиналов. Чем быстрее я покину школу, тем быстрее он придет в себя и займется Ловцами Света.

— Продолжайте.

— А ведь я могу усилить его недомогание.

На лице собеседника отразился интерес. Мелоден прогнал корни и встал.

— И каким же образом вы можете это сделать?

— Я столкну его с моим прошлым, — заявил я, не слишком веря в сказанное.

— Так значит, — шантаж…

— Назовите это, как вам угодно. Вы официально объявите, что стали моим учителем. Полагаю, что школа от этого только выиграет.

— Убедительный довод.

— Я отниму у вас не больше двух дней.

Мелоден покинул альков, взял инструмент и тряхнул им.

— Ради Дьюрна, — повторил мэтр.

— Все верно.

— Возвращайтесь вечером. Не раньше. А до тех пор постарайтесь не покидать павильон Урланка — ведь никто не знает, как будут разворачиваться события.

Он проводил меня до порога павильона. В душе я ликовал, полагая, что выиграл очередной раунд. Однако покровительство Мелодена не избавляло меня ни от травли назойливых учеников, ни от скрытного влияния школы. Кроме того, я с некоторой опаской относился к пресловутым Аккордам. Отчасти музыка Мелодена походила на рапиры Урланка. Конечно, в своем искусстве учителя руководствовались совершенно разными принципами, но они оба могли влиять на сознание людей…


Перед павильоном мастера оружия собралась целая толпа. Были здесь и преподаватели, и ученики. Все они окружили Урланка, который пытался удержать разъяренных гостей у дверей.

— Вот он, — крикнул какой-то ученик.

Сначала мое появление вызвало невообразимый шум, сменившийся давящей тишиной. Я пригнул голову и миновал несколько рядов недовольных, стараясь не выказывать страха. Первый удар застиг меня врасплох. Он пришелся по ноге, второй — задел живот. У меня перехватило дыхание, я споткнулся и почувствовал, как острие рапиры кольнуло бедро. Мельком я увидел, что Урланк проворно выхватывает рапиру.

— К бою, Горлинка! — воскликнул учитель.

Ученики отпрянули, вокруг мастера образовалось свободное пространство в несколько локтей. Продолжая размахивать рапирой, Урланк схватил меня за руку.

— Вы можете идти? — шепотом спросил он.

Я кивнул.

— Тогда идите, этого будет достаточно, — сказал учитель, отступая к входу.

— Почему ты его защищаешь? — спросил один школяр, тыча шпагой в мою сторону. — Это он во всем виноват.

— Вы ничего не исправите, убив его, — возразил Урланк, спиной приоткрывая дверь. — Расходитесь, возвращайтесь по своим павильонам!

Дверь с шумом захлопнулась.

Откуда-то сверху раздался взволнованный голос черной феи:

— Урланк?

— Все нормально, милая, не беспокойся, — ответил учитель, увлекая меня к лестнице.

Мы добрались до третьей галереи, где нас встретила Амертина. Сморщенные крылья трепетали, на лице застыл неподдельный ужас:

— Ситуация ухудшается с каждым часом. Деревья обезумели, они причиняют страдания тем, кого должны защищать.

— Знаю. Боюсь, мы недолго сможем сдерживать гнев обитателей школы, направленный на него, — сказал Урланк, кивнув в мою сторону.

Я сел на пол и привалился спиной к перилам.

— Что у вас с рукой? — спросил мастер клинка, схватив меня за запястье.

— Мелоден уже позаботился о ней, — слабым голосом успокоил я наставника. — Что происходит, Урланк?

— Ваши утренние визиты привели в бешенство некоторых преподавателей. Они вбили себе в голову, что вы должны заплатить за свое высокомерие, а главное, за ту неразбериху, что творится в школе. Они не желают внимать никаким доводам разума, и это беспокоит меня больше всего. Никто больше не думает о последствиях.

— А психолунники? — Вымученная гримаса. — Элиос должен был поговорить с Дьюрном…

— Они ничего не могут поделать. Дьюрн вмешается, когда сочтет нужным.

— А тем временем ваши коллеги убьют меня, — я выдавил из себя саркастическую усмешку.

Тут в разговор вмешалась Амертина. Она положила локти на колени и, скрестив руки, нежно взглянула на меня:

— Мой мальчик, мы должны подарить жизнь Тени.

— Нет! — протест прозвучал искренне.

До сих пор вся эта игра увлекала меня, но сейчас, осознав, что рапира вот-вот появится на свет, я одумался: перспектива обзавестись оружием, способным проникать в разум, вызвала отвращение. И вообще, какое оружие у Странника?!

— Нет? — разом воскликнули мои собеседники.

— Если мне придется защитить свою жизнь, я возьму самый простой клинок. Лучше дайте мне шпагу, лишенную души.

— У меня есть лишь мои рапиры. — Урланк сокрушенно развел руками.

— Мне подойдет любая, — настаивал я.

Амертина покосилась на мастера оружия и снова взяла слово:

— Рапира не так проста в обращении, как шпага, мой мальчик. Тебе потребуется не один месяц, чтобы научиться орудовать ею, а уж тем более выйти против умелого школяра. Она тебе не поможет. А вот Тень, та сможет научить тебя искусству фехтования за считанные часы. Ее сознание будет управлять твоей рукой, и ты сравняешься в мастерстве с лучшими учениками Школы Ловцов Света.

— В таком случае, почему все ученики не обзавелись живым оружием?

Урланк встал на колени рядом со мной и прочистил горло:

— Мои рапиры уникальны, Агон. Я храню их для лучших учеников.

— Да что вы говорите, — усмехнулся я. — И вот сейчас вы готовы подарить вашу бесценную рапиру первому встречному, человеку, который даже не намерен у вас учиться, и чье несчастливое детство якобы так тронуло вас. Видите ли, у меня появилось неприятное ощущение, что вы скрываете от меня правду. Я полагаю, что вы проявляете подобное рвение, потому что мой отец пообещал вам нечто, о чем я даже не догадываюсь…

Урланк встал с колен и принялся нервно оглаживать усы.

— Хорошо, давайте внесем ясность. Быть может, вы еще помните, что ваш отец был бароном де Рошрондом, что именно его предки разбили войска Литургических провинций, опрокинув их в море, и что лишь благодаря этому королевство Ургеман получило возможность беспрепятственно торговать на востоке, зная, сколь велика его мощь на западе?

Его лицо раскраснелось, рот зло кривился, а голос звучал все громче и громче:

— Но, вероятно, вы забыли: Верховный барон пожаловал вашему родителю новые земли за то, что тот помог правителю отразить нашествие Модеенской марки. Без сомнения, ваша память прохудилась, и вы не помните, какую роль сыграл мессир де Рошронд в войне с Пятью изменниками, которых ему удалось пленить и заставить принести присягу верности трону! Я отказываюсь смотреть, как сын этого великого человека отрекается от деяний отца. Я надеялся, что Тень сумеет изменить вас, что вы задержитесь в школе и станете одним из лучших серых кардиналов страны.

Он замолчал, положил обе ладони на перила и уставился на Ловца Света.

— Я надеялся сделать из вас лучшего из лучших. — Мастер клинка опустил глаза. — Но потерпел неудачу.

Амертина подъехала к Урланку и коснулась его руки. Затем она развернула кресло в моем направлении.

— Если ты откажешься от Тени, — нравоучительно произнесла фея, — ты умрешь. Сегодня, завтра или через месяц, вернувшись в лоно Наставничества. Серый кардинал разыщет тебя, проникнет в твое окружение и в конечном итоге вонзит кинжал в сердце. К чему упорствовать? Еще вчера ты мечтал заполучить Тень, я прочла это желание в твоей душе. Ты отличаешься сильным характером, так чего же ты испугался?

На меня разом накатила усталость. Перспектива снова предстать безоружным перед врагами удручала, и я кивнул. Я подозревал, что в какой-то момент мне придется заплатить непомерную цену за опрометчивый поступок: Наставничество, узнав, что я владею зачарованным оружием, откажется от меня. Но до встречи с учителями Странниками еще необходимо дожить…

Заручившись моим согласием, Амертина растворилась среди темных зарослей, скрывавших часть галереи. Что касается Урланка, то он хранил молчание. Так мы и ждали в тишине, пока черная фея не появилась вновь, держа на коленях прут из необработанного железа.

Она подъехала ко мне, подарила одобряющую улыбку и протянула железку:

— Положи на нее руки, — велела повитуха.

Стоило мне прикоснуться к заготовке, как в моем мозгу заметалось тихое эхо женского голоса.

— Лепет рождающегося разума, — сказала Амертина, лаская взглядом холодный металл. — О, как я рада подарить ей жизнь, создать крохотную искорку сознания, которое окрепнет подле тебя.

Внезапно Урланк оторвался от созерцания дерева:

— Приступим.

Мы безропотно подчинились приказу мастера и нырнули в заросли ветвей. Казалось, сейчас Урланк нисколько не боится их присутствия, как это было в тот день, когда дерево задумало схватить нас после того, как я задал вопрос о смерти Дьюрна. Выверенными жестами он отодвигал ветки, не обращая внимания на их острые концы, которые извивались при нашем приближении.

Так мы очутились в самом углу галереи, где ветви превращались в настоящий лабиринт. Урланк остановился.

— Возьмите Амертину на руки, — скомандовал он, ступив на толстую ветвь, протянувшуюся над пустотой.

От мысли, что мне придется последовать за ним, мое сердце болезненно сжалось.

— Не бойся, — подбодрила меня черная фея. — Если ты оступишься, Ловец Света тебя удержит.

Я подхватил женщину на руки и двинулся за учителем фехтования. В конце ветви обнаружилась узкая ложбина, в которой мэтр и устроился, скрестив ноги. Я последовал его примеру, усадив Амертину между нами. Нас окутала ватная тишина. Старуха нежно гладила железный прут, сопровождая движения ударами крыльев.

— А теперь, Агон, поцелуй меня, — прошептала Амертина.

По моей спине забегали ледяные мурашки.

— Что?

— Поцелуй жизни скрепит наш союз, — добавился она, подставляя губы.

«Мэтр Гийом, сможете ли вы простить меня?» — подумал я, касаясь губами сухих губ черной феи. Время вздохнуло и застыло. Затем Амертина отстранилась и несколько раз подула на металл. Ее крылья яростно бились, в ложбину ворвался горячий ветер, разметав седые волосы матери оружия. Гримаса боли исказила лицо Амертины, но она продолжала дуть на железный прут, который постепенно менял форму. Ветер стал шквалистым, казалось, он несет с собой жар раскаленных песков пустыни Кех. Накидка ее раздулась, хлопая на ветру, мятежные пряди хлестали по щекам, но черная фея, повитуха железных душ, не прекращала процесс творения. Сейчас из ее рта, словно из кузнечного горна, извергалось пламя: железо раскалилось, стало мягким, как глина, и вот, наконец, мы увидели очертания тонкого клинка. В центре бури рождалось оружие, нарисованное Урланком. Амертина издала пронзительный вопль, воздев руки к небу. Ее лицо стало воплощением страдания, волосы на голове вспыхнули и окаменели. Затем она рухнула прямо на рапиру, и ветер тотчас же стих. Наступила тишина. Прошло несколько мгновений, прежде чем Урланк наклонился, чтобы прижать к груди хрупкое тельце феи. Он укачивал свою подругу, будто ребенка.

— Вот все и закончилось, — шептал мастер. — Теперь Тень с нами.

Я впился взглядом в рапиру, загипнотизированный красотой смертоносного клинка, и никак не решался положить ладонь на изящный эфес. Даже в темноте было видно, сколь она совершенна. Вопреки всем моим пожеланиям, Урланк создал рапиру удивительной простоты. Когда мы работали над набросками, я представлял себе изысканные формы, сложное плетение дужек гарды, металлические завитки с тончайшими деталями. А передо мной лежало совершенное оружие, словно вырезанное из куска черного камня. Колоколообразная гарда заставляла думать о тонких ветвях Ловцов Света, и вот я вложил в нее руку. Какая прекрасная балансировка! Я приподнял клинок. Он был чрезвычайно тонким, а по его краю шли невидимые глазу зубцы, о наличии которых можно было догадаться, лишь проведя пальцем.

— Она такая, как вы хотели? — осведомился Урланк. — Вы ведь желали видеть ее шаловливой, но при этом немного жестокой. Берегитесь, мессир, — пошутил он, гладя на лицо Амертины. — Берегитесь…

Я закрыл глаза.

Она жила. Сначала я ощутил тихое дыхание, а затем в моей голове возник мелодичный голосок:

—  Агон… Агон де Рошронд.

Ее сознание встрепенулось и слилось с моим, пытаясь проникнуть все глубже и глубже.

— Эй, потише! — воскликнул я.

— Сконцентрируйтесь, — посоветовал Урланк.

Легко сказать! Я наморщил лоб, а Тень резвилась в моей памяти, время от времени испуская восторженные возгласы. Но пока рапира осваивалась, я ощутил, сколь велика моя власть над нею, и то, что она уже признала хозяина. Вскоре я смог сосредоточиться, собрать разбегающиеся мысли и обездвижить слишком шустрый разум Тени.

—  Отпусти меня! — запротестовала рапира.

— При условии, что ты умеришь свой пыл.

И тогда она позволила мне ощутить ее настоящие эмоции: смесь разочарования и лукавства.

— Договорились?

—  Ты хозяин своей голове, — ответила кокетка. — В любом случае, я уже успела достаточно узнать. Я прекращу исследовать твою память, но вместо этого я хотела бы видеть. Мне нужны глаза, твои глаза.

— Что еще попросишь?

—  Я могу видеть окружающий мир только с помощью твоих глаз. И тебе решать, предоставишь ты мне такую возможность или нет. Не бойся, это не причинит никакого вреда, я буду смиренной гостьей в твоем взгляде. Так же, как мой голос звучит лишь в твоем мозгу, больше меня никто не слышит. Поэтому все наши разговоры останутся тайной…

— Хорошо. Давай попробуем.

Я выполнил просьбу рапиры, но Тень испуганно вскрикнула.

— Что случилось?

—  Мама… — простонало оружие.

— Она волнуется за Амертину, — сообщил я Урланку.

— Пустяки. Ей просто нужен отдых, вот и все, — сказал мастер железных душ.

— Тень, ты слышала?

—  Да, — прошептала она. — Но позволь мне взглянуть на нее. Пожалуйста…

В течение следующего часа я пытался свыкнуться с мыслью, что в моем сознании обосновалась очаровательная женщина. Впрочем, она сама признала, что отныне я ее полноправный хозяин. Я мог решать, делиться ли мне с Тенью той или иной мыслью, позволять или нет «питаться» моими чувствами. Я получил ответ на волнующий меня вопрос: Тень не угрожала целостности моего рассудка. И поверив в очевидное, — Урланк сотню раз повторил мне, что я не ошибаюсь, — я позволил себя соблазнить… Она мне нравилась, она пьянила, околдовывала, я был влюблен, как мальчишка, и больше не вспоминал о Школе Ловцов Света. Мы обменивались мыслями: она делилась первыми впечатлениями о мире, взамен я позволил Тени увидеть некоторые картины из моего прошлого. Словно усердная ученица, она мгновенно поглощала новые знания. Она испытывала жажду — жажду знаний. И она быстро училась. Пока Урланк хлопотал над обессилевшей Амертиной, Тень уже пришла к выводу, что серый кардинал в сто крат лучше какого-то там Странника…

Когда наступил вечер, я простился с мастером оружия, чтобы вернуться к Мелодену. Ужас, охвативший школу, стал почти осязаемым. Ученики разбили палатки прямо у павильонов, а осиротевшие ветви тут же проникали в эти ненадежные убежища. Все взгляды были обращены к Дереву, рядом с которым суетились психолунники.

Короткий путь от павильона Урланка до павильона Мелодена таил в себе смертельную опасность. Втянув голову в плечи, я попытался проскользнуть по улице, не привлекая лишнего внимания. Внезапно прямо передо мной возник школяр с безумным взором. Он оторвал воротник камзола и швырнул его к моим ногам. После чего юноша обнажил рапиру. Эта сцена тут же привлекла внимание его товарищей, находившихся поблизости. Некоторые побросали пожитки на землю, другие приблизились к нам, и, встав плечом к плечу, сформировали плотный живой круг. Очевидно, они надеялись, что честная дуэль разрешит все проблемы, не вызвав недовольства ни преподавателей, ни даже психолунников. Решительное выражение лиц свидетельствовало о том, что ни один школяр не вступится за меня и не позволит сбежать от ученика, вызвавшего меня на дуэль.

Я сомкнул руку на эфесе Тени.

—  Дьявол, — закричала рапира. — У тебя нет ни единого шанса сбежать!

Ученик поднял оружие и со свистом рассек клинком воздух.

— Защищайтесь, мессир де Рошронд, — потребовал он.

— Ты можешь сразиться за меня? — спросил я Тень.

—  Конечно же, нет. Лишь в том случае, если ты позволишь мне целиком и полностью завладеть твоим сознанием. Вот тогда я сделаю из тебя отъявленного дуэлянта…

— Позволить тебе завладеть моим сознанием? Никогда!

—  Ну что же, значит, ты умрешь.

Ученик потерял терпение и сделал финт. Острие его рапиры замерло в полуфуте от моего лба.

— В следующий раз я не стану останавливать руку, — усмехнулся он, опуская оружие.

— Тень?

—  Да, хозяин.

— Делай, что хочешь…

—  Ты не пожалеешь об этом, — прошептала она, и поток чужого сознания хлынул в мой мозг.


Улица раскрашена в алый цвет. На мостовой, щедро залитой кровью, лежат растерзанные тела — безжизненные свидетельства только что завершившейся резни. Эгрелам выпускает кишки единственному противнику, оставшемуся в живых, в его руках поблескивает золотая рукоять криса [5]— страшного оружия кехитов. Прямо за Эгреламом опустился на колени Арбассен, он вытирает клинок плащом жертвы. Чуть дальше у ворот возвышается могучий мужчина. Рука в кольчужной перчатке прижимает к раненому плечу шелковый платок.

— А эти псы знали толк в драке, — рычит он и с яростью обрушивает сапог на лицо здоровенного детины, лежащего неподалеку.

— Взять хотя бы этого. Он мог бы мне пригодиться. Жаль… — Короткий вздох, и мужчина поворачивается к сыну: — Ты славно сражался, Агон.

— Спасибо, отец.

Обессиленный боем, так печально закончившимся для наших противников, я привалился к стене. Враги устроили засаду. Вторую за последний месяц, и это доказывало, что наши ночные вылазки не остались незамеченными и привлекли внимание гильдий Лоргола. Никакого сомнения, если бы не расторопный Арбассен, сейчас бы мы все валялись мертвыми.

Эгрелам покончил со своей жертвой. Он поднялся и подошел ко мне:

— Мессир, вы произвели на меня неизгладимое впечатление. Я должен поблагодарить вас.

— Поблагодарить?

— Вы доказали, что в ваших венах течет кровь Рошрондов. Да, мессир, я благодарю вас за это.

К нам присоединился отец, который тут же одернул Эгрелама.

— Заткнись, старый растяпа! — со смехом сказал барон. — Ты благодаришь его, потому что мальчишка в очередной раз спас твою шкуру. Моему сыну больше не требуются твои уроки.

— Вы правы, — улыбается Эгрелам. — Он сражается почти так же ловко, как его отец.

— Да, почти, — говорит мессир де Рошронд, обнимая сына за плечи. — Но скоро он превзойдет меня.

Голос становится тише, исчезает, тает, как тают улицы Лоргола. Расплываются очертания стен, окровавленных трупов; остается лишь одно бездыханное тело, тело молодого человека с серым лицом и белыми волосами…


Растерянный шепот вырвал меня из объятий прошлого. Ученики по-прежнему внимательно смотрели на меня, но выражение их лиц изменилось: во взглядах читалось искреннее уважение. Мой недавний противник лежал на земле, скорчившись в луже крови. В остекленевших глазах застыло изумление.

—  Он мертв! Окончательно и безоговорочно мертв! — ликует Тень.

— Но как…

—  Прошлое,— прерывает меня рапира. — Чудесное прошлое, которое ты хотел от меня скрыть, гадкий мальчишка!

— Пожалуйста, смени тон, — еще не оправившись от потрясения, приказал я.

—  Как хочешь, но ты совершаешь ошибку, лишая себя столь великолепного прошлого, поверь мне. А твой отец, какая харизма! Я до сих пор дрожу.

Она внушала мне отвращение, и я поспешил убрать руку с эфеса. Как же она жаждала крови! Я боролся с желанием выкинуть рапиру, оставить ее здесь же, рядом с трупом несчастного школяра, чьей смерти я не хотел. Впервые с тех пор, как я покинул манор Рошрондов, я отнял чью-то жизнь, пусть даже жизнь юноши, которого Школа Ловцов Света настроила против меня. Я покосился на Дерево и ощутил дурноту. Чего ты ждешь, могучий и загадочный Дьюрн, почему ты затаился в своей черной башне? Ты не соизволил появиться, и твое бездействие превратило меня в убийцу.

Меж тем ко мне подошел один из учеников — на худенькие плечи наброшен широкий плащ. Он протянул мне руку, которую я машинально пожал.


— Дуэль прошла по правилам, — заявил юноша. — Вы имели полное право убить его. И вы сделали это мастерски! Мессир, вы произвели на меня неизгладимое впечатление. Я должен поблагодарить вас.

Те же слова… Ученик улыбнулся. Я попятился и, сопровождаемый озадаченным взглядом моего нового поклонника, бросился бежать к павильону Мелодена. Устроившись в алькове из корней, учитель играл на цистре. Когда я влетел в комнату, музыкант остановился.

— Какая мрачная физиономия, — заметил Мелоден, выбираясь из своего убежища.

— Я только что убил одного ученика, — сокрушенно сообщил я. — Без сомнения, наставничество строго осудит меня и сочтет недостойным своих рядов.

— Дуэль?

— Да.

— Так в чем же печаль?

— Обстоятельства не важны. Он умер.

— Ну и на здоровье, он вас спровоцировал! Он знал, чем рискует.

— Вот уж не думаю. Без Тени я бы сейчас был на его месте.

Лицо Мелодена окаменело. Его взгляд прилип к клинку, перепачканному кровью, которую я даже и не удосужился стереть.

— Тень? Это ее имя? Значит, Урланк успел снабдить вас оружием… И вы уже сражались им? Впрочем, что за глупый вопрос… Светлые силы, — пробормотал музыкант, прижимая инструмент к груди. — Рапира, так быстро… Но почему же Урланк не предупредил меня?

Я схватил его за руку.

— О чем вы говорите?

Мелоден смотрел на меня, но не видел. Он вырвал руку и устремился к полкам.

— Что же выбрать… Решай, Мелоден, решай, — шептал музыкант, поглаживая цистры. — Может быть, эта? Нет, она еще не готова. Или эта? Глупо, она всех убьет. О, дьявол тебя побери, сделай же выбор, пожалуйста, сделай выбор, времени совсем не осталось, деревья вскоре обо всем догадаются.

Он бросил взгляд на Ловца Света.

Я ничего не понимал. Нехотя моя рука потянулась к гарде рапиры.

— Тень, ты что-нибудь понимаешь? — я показал ей разыгрывающуюся сцену.

—  Возможно, что каждый выдает себя за кого-то другого? — пробурчала рапира.

— Не понимаю тебя.

—  Память, твоя память. У меня было достаточно времени, чтобы покопаться в ней и увидеть то, чего ты не заметил.

— Что ты пытаешься мне сказать?

—  Например, я удивляюсь, как ты мог уверовать, что Урланк рисует оружие, руководствуясь твоими желаниями…

Теперь Мелоден хватал цистру за цистрой, брал несколько аккордов, клал инструмент на полку и тянулся к следующему.

—  Я пытаюсь объяснить, что тобой постоянно манипулировали, манипулировали с той самой минуты, как ты переступил порог школы.

Мое сердце колотилось, как сумасшедшее, грозя выпрыгнуть из груди. Мелоден все чаще косился на ожившие корни.

—  Забавно, — продолжила Тень, — но ты ничего не заметил и ничего не понял. Однако каждое событие имеет свою подоплеку, а каждый персонаж играет определенную роль.

— Как это, каждое событие? Кто играет роль?

Не отдавая себе отчета, последнюю фразу я произнес вслух. Мелоден обернулся и уставился на меня безумным взором.

— Замолчи, девка, — крикнул он, подскакивая ко мне и вцепляясь в руку, лежащую на эфесе. — Не слушай ее, Агон. Умоляю тебя.

Я оттолкнул учителя и обнажил Тень.

— Не приближайтесь! — Рапира направлена в сторону Мелодена. — Я не понимаю, что происходит, но не смейте приближаться ко мне!

— Нет-нет, пожалуйста, не слушайте ее, — взмолился музыкант. — Она пытается настроить вас против меня.

Он схватил с полки очередную цистру.

— Тень, это же глупо, — голос Мелодена срывался. — Мы преследуем одну цель…

— Все верно. — Сейчас моими губами управляла рапира. — Я дрожу от нетерпения…

— Дьявольщина, — ругнулся учитель, — если я потерплю неудачу, Лерсшвен сдерет с меня шкуру скорее, чем Дьюрн!

— Несомненно.

Раздались первые аккорды. Ствол Ловца Света начал таять, растекаться по полу черной, как оникс, лужей. Эта странная масса шипела и поглощала окружающие нас предметы, от нее исходил черный же пар, облизывающий стены и заполоняющий комнату. Я вытянул вперед не слушающиеся руки и попытался разогнать туман, чтобы найти портьеру, закрывающую выход. Тщетно. Совершенно неожиданно я стукнулся ногой о стол и негромко вскрикнул. Какой отвратительный гнилостный запах… Нестерпимая боль внезапно сдавила виски. Я покачнулся, прищурил покрасневшие глаза и обнаружил, что туман исчезает столь же стремительно, сколь и появился, являя моему изумленному взору совершенно новые декорации.


Таверна Сангрины. Массивные столбы, на которых каждый уважающий себя завсегдатай заведения не преминул вырезать свое имя, низкие столики из красного дерева, уютные кресла, обтянутые пурпурным шелком, и бронзовая стойка, напоминающая пиратский корабль, севший на мель прямо посреди просторного зала. Обычно за этой стойкой хозяйничала Сангрина, высоченная бабища с красным лицом и совиными глазами. Она колдовала над изящными бокалами из жанренийского хрусталя, подмигивающими рубиновыми сполохами, смешивая редкие вина с пряностями и кровью наших жертв.

Проклятое место, расположенное в Нижних кварталах Лоргола, олицетворение порока, где мы проводили нескончаемые вечера, чокаясь с самой смертью. В наших бокалах плескалась то ли кровь, то ли вино, а залитые красной жидкостью подбородки делали нас похожими на тех, кого мы недавно зарезали.

Но сегодня в таверне не было ни одного посетителя…

За исключением Лерсшвена.


Устроившись на столе, засунув обе руки за пояс, склонив голову на бок, он внимательно наблюдал за мной. Фэйри… предатель, продавшийся Мезюму. Каким чудом он смог очутиться здесь, в самом сердце Школы Ловцов Света?

Мое лицо кривилось от боли. Лерсшвен соскочил на пол и поклонился, взмахнув шляпой.

— Мессир де Рошронд, какая встреча, — насмешливо протянул мой недруг.

— Черт возьми, Пардьем должен был убить вас! Вы прибыли сюда по приказу Мезюма, не так ли? Он не отказался от мысли расправиться со мной?

— Мезюм? — раздался удивленный голос у меня за спиной.

Я обернулся. Пардьем-затменник стоял всего в нескольких шагах. Он привалился к столешнице и сложил руки на груди.

— Вы? — вскричал я.

Жгучая боль разрывала голову, ноги подкосились, и я рухнул в кресло.

— Ваш сводный брат не понял бы ничего из того, что здесь происходит, — сказал фэйри.

Он сел в одно из соседних кресел и сдвинул шляпу на затылок.

— Милейший, если бы вы только знали, сколько мне пришлось потрудиться! О, вы даже представить себе не можете, сколько труда я приложил, чтобы этот день наконец-то наступил.

Пардьем присоединился к нам. Его фигура, как и фигура фэйри, казалась какой-то нематериальной, ее силуэт то расплывался, то начинал дрожать.

— Мне очень жаль, — сообщил Лерсшвен. — Но пока ваше сознание не привыкнет к этому месту, вы будете испытывать сильную головную боль.

— Как вы сюда попали?

— Верхом на нотах, — проказливая улыбка. — Все дело в музыке, в волшебстве Аккордов, именно оно позволило нам собраться всем вместе. В данную минуту Мелоден продолжает играть на цистре, а все для того, чтобы наши мыслеобразы встретились в таверне из ваших воспоминаний.

— Он способен сотворить подобное чудо?..

— Да, — согласился Пардьем, нервно поглаживая белую бороду. — Порой Аккорды не уступают в могуществе истинной магии.

Не успел затменник закончить фразу, как в кресле, стоявшем по другую сторону стола, появился сам мастер Аккордов. Инструмента с ним не было. Мелоден заправил волосы за уши и раздраженно бросил:

— Лерсшвен, время поджимает… Деревья еще не обнаружили вашего присутствия, но они обеспокоены.

— Да, — скорчил рожицу фэйри. — Время поджимает, и это естественно. Больше оно ничего не умеет делать… Агон, мальчик мой, вы должны меня выслушать. Видите ли, вы — творение всей моей жизни. Конечно, подобное заявление звучит абсурдно, не правда ли? С какой радости благородному фэйри, каковым я и являюсь, возлагать свои мечты и чаяния на какого-то Странника! Однако должен сказать, что есть в вас нечто уникальное, бесценное для меня.

Я забился в кресло, пытаясь справиться с болью, сжимавшей в тисках многострадальный череп.

— Мое прошлое… — слабым голосом предположил я.

— Ну что вы, молодой человек. Подобным прошлым может похвастаться любой солдафон из Республики наемников. Нет, ваше прошлое интересует меня лишь потому, что оно находится под замком,потому что вы старательно похоронили его, и деревья вас не боятся.

Он снял шляпу и положил ее на стол:

— Поймите, мальчик мой. Мне было необходимо именно то, что сотворило из вас Наставничество. Оно соткало непроницаемую завесу вокруг того зла, что зародилось в вашей душе еще в детские годы. Оно выковало раковину, не дающую вырваться наружу тьме, превращающей вас в достойного наследника Рошрондов. Я нуждался в этой завесе добра, чтобы обмануть Ловцов Света.

У меня не было ни сил, ни мужества прервать излияния фэйри. Мной постоянно манипулировали, я стал игрушкой в чужих руках, но я чувствовал лишь величайшую усталость. Быть может, это колдовство Мелодена, сила его музыки, удерживало меня в кресле. Слова, не родившись, умирали на губах, глаза слипались, и приходилось прикладывать невероятные усилия, чтобы следить за ходом мысли Лерсшвена.

— О, конечно, деревья все знают о вашем прошлом, они даже аплодировали ему! Но они не заметили, как Урланк пробил брешь в этой раковине Наставничества, расколол ее, словно орех, и явил миру того, кого мечтал увидеть ваш отец — убийцу более изощренного, чем демоны Абима, более жестокого, чем Алые воины, кружащие над темной бездной.

Он мельком взглянул на фигуру Арлекина, которая материализовалась рядом с Пардьемом. «И он туда же», — подумал я. С моих губ сорвался нервный смешок. Лерсшвен не обратил на него никакого внимания и продолжил:

— Я предусмотрел мельчайшие детали, вам никогда бы не удалось выскользнуть из моих сетей. Когда ваш отец явился в Школу Ловцов Света, рассказал преподавателям вашу историю и бросил им вызов, настаивая, чтобы они ровно за шесть дней отвратили вас от Наставничества, Урланк, мой добрый друг Урланк, тут же сообщил мне об этом. И когда барон обратился к Магической криптограмме для составления устного завещания, Пардьем также не преминул поставить меня в известность.

Фэйри замолчал и вопросительно посмотрел на Мелодена.

— Пока бежит песок в этих часах, — ответил музыкант, создавая у себя на ладони песочные часы.

— Хорошо-хорошо. На этом роль вашего отца заканчивается, всем остальным спектаклем дирижировал я. Я подготовил сцену на постоялом дворе, где, обвиненный Пардьемом в предательстве, пробудил в вас злость, желание обороняться, а не размахивать вашими несчастными заповедями… Но это была лишь увертюра. Первый акт постановки начался, когда вы вошли в Школу Ловцов Света.

Он указал подбородком на Арлекина:

— Этого было не так-то легко уговорить, совершенно непонятно, что у него в голове, трактирщик мог предать нас в любую минуту. Счастье, что я сумел заколдовать твою маску, друг мой! Ну, как бы там ни было, Арлекин в первый же день принялся распускать слухи, рассказывать всем, какой вы высокомерный юноша и сколь презрительно относитесь к Школе Ловцов Света. Ученики возмутились, вздумали угрожать, сработал ваш инстинкт самосохранения, и прошлое не замедлило откликнуться. Ах, вижу по вашим глазам, что вы чувствуете себе чуть лучше. Когда вы познакомились с Урланком, то решили, что он — ваша единственная надежда.

Лерсшвен стряхнул с рукава невидимую пылинку и хмыкнул:

— Начался второй акт пьесы. Тень, Мелоден, болван-ученик, вызвавший вас на дуэль, я учел все. Увы, сейчас же я вынужден импровизировать. И все из-за проклятой рапиры, которая вознамерилась открыть вам глаза, а также из-за Дьюрна, который почему-то не желает покидать башню. Вот уж не предполагал, что он просидит в своем Дереве так долго. Но невозможно все предусмотреть, вы согласны со мной? Боюсь, что в конечном итоге против вас поднимется вся школа, а я не могу рисковать вашей драгоценной персоной. Психолунники видят в вас угрозу. Ваши воспоминания, усиленные Ловцами Света, оказали более серьезное воздействие на ректора, чем они могли предположить.

Пардьем нервным жестом поправил шапочку.

— К делу, переходите к делу, — прошипел он на ухо Лерсшвену.

— Да, к делу, — кивнул фэйри.

Внезапно он снова запрыгнул на стол, выпрямился во весь рост, смерил меня взглядом и прошептал:

— Я хочу, чтобы вы убили Дьюрна.

Все, включая меня, затаили дыхание.

— Вы несете чушь. Я не убийца. — Что еще я мог ответить?

— Нет, вам это лишь кажется, обратитесь к своему прошлому. В любом случае, у меня нет никого, кроме вас, Агон. — Лерсшвен присел на корточки, так что наши лица оказались на одной высоте. — Никто, кроме вас, не может добраться до Дьюрна. Я уже сбился со счета, подсчитывая убийц, которых посылал в школу, чтобы избавиться от лорда-ректора. Ни один из них не смог обмануть Ловцов Света. Деревья всегда предупреждали хозяина. Нужен был кто-то, кто сумел бы проникнуть в школу, не вызывая подозрений. До сих пор мне не удавалось расправиться с Дьюрном, и именно поэтому вы здесь. Чтобы преуспеть, я должен был выраститьубийцу внутри школы, вырастить червяка, который подточит плод.

Песочные часы на ладони Мелодена заполнились почти наполовину. Пардьем пожирал меня глазами, теребя бороду. Арлекин, забившись в кресло, бормотал нечто невнятное. Головная боль отступила. Я положил руку на подлокотник:

— Зачем вам убивать Дьюрна? Чем он так досадил вам, что вы сплели настолько хитрый заговор?

— Все затеяно ради Серых тетрадей, — ответил Лерсшвен, выпрямляясь.

Он заложил руки за спину и принялся вышагивать по столу.

— Речь идет о бесценных записях, хранящихся в Мыслетории под неусыпным оком психолунников. Серые тетради, мальчик мой, содержат в себе подробные отчеты всех серых кардиналов, когда-то обучавшихся в школе. Настоящая летопись нашего королевства, сведения о каждом бароне, о каждом его родственнике. С помощью этих тетрадей всего одним щелчком можно сокрушить любого сиятельного дворянина… Вы даже представить себе не можете, в каком количестве заговоров участвовали ученики Школы Ловцов Света, сколько всего они видели в кулуарах власти! Они наблюдают за сильными мира сего и заносят в отчеты даже самую незначительную деталь. В Серых тетрадях таятся бесценные данные, собранные за долгие десятилетия. Заполучив их, я буду знать все о былых и лишь затевающихся интригах, буду знать, что творится при дворе любого барона, смогу играть на слабостях одних и на грехах других, разоблачать ложь и преступления.

— Понимаю. Вы хотите стать Верховным бароном, — протянул я.

— Что? — Фэйри замер. — Верховным бароном? Вы так ничего и не поняли. Невозможно управлять баронами, будучи одним из них, даже Верховным правителем. И вообще, вы представляете меня в доспехах, спрашиваю я вас! Нет, тетради отправятся в Орден Затмения, они позволят магии встать во главе королевства. Ургеман станет первой империей магов.

— Вы сошли с ума. Маги никогда не стремились к власти.

Щеки фэйри раскраснелись. Взглядом он призвал Пардьема в свидетели:

— Видите! Все они думают, что мы с восторгом взираем, как бароны сжигают наши библиотеки. — Затем, вновь повернувшись ко мне, он добавил: — Эта комедия затянулась. Затмение изменит сложившееся положение вещей, возвысит истинных хозяев Ургемана.

Увидев, как в углу таверны материализуется фигура Урланка, Лерсшвен прервался.

— Он пришел в мой павильон, — объяснил Мелоден.

Мастер оружия подошел к столу и поздоровался с присутствующими.

— Надо торопиться, Лерсшвен. Ветви тянутся к алькову…

Фэйри смешно сморщил нос и покосился на песочные часы, нижний сосуд которых заполнился почти на две трети.

— Где вы сейчас находитесь? — спросил я фэйри. — В школе?

— Конечно, нет. Корабли Ордена Затмения бросили якоря в открытом море, в нескольких лье от полуострова. Мое тело находится в каюте одного из них. Именно эти суда и заберут вас, Агон. После чего мы вернемся в Лоргол, чтобы отпраздновать знаменательное событие!

— Следовательно, вы не можете до меня дотянуться… Скажу честно, не вижу причины, по которой я должен рисковать собственной жизнью. С чего вдруг мне помогать вам? Вам нужны Серые тетради, так идите и возьмите их.

Лерсшвен вернулся в кресло, откинул голову на спинку и возвел глаза к потолку.

— Говорите, не видите причины? А я вижу, и не одну. И при необходимости могу их вам перечислить…

— Попробуйте…

На его лице расцвела улыбка. Что касается Пардьема и Урланка, то они выказывали беспокойство и постоянно косились на песочные часы Мелодена.

— Прежде всего, Наставничество. В данный момент орден уже вычеркивает ваше имя из списка Странников. Ваши учителя и ваши товарищи были донельзя возмущены, когда узнали, и все благодаря магам Затмения, что вы стали убийцей. Особенно страдал некий мэтр Гийом. Для них вы больше не существуете. Вас больше никто не ждет. Чем не причина двигаться вперед?

— Это не превращает меня в убийцу.

— Хорошо. Тогда давайте поговорим об Эвельф. Мезюм по-прежнему рад, как дитя, что заполучил меня в союзники. Я имею немалое влияние на этого дурня. Если вы откажетесь, то я подскажу Мезюму, что было бы неплохо избавиться от своенравной сестрицы, посоветую ему уничтожить некоторых членов семьи…

Кровь закипела в жилах, дикая ярость мешала думать. Броситься на подлеца…

—  Бесполезно, — заметила Тень, предвосхищая мое намерение. — Это всего лишь морок, его нельзя убить, хозяин.

Пронзить его сердце холодной сталью…

—  Он слишком могуществен, — добавила рапира.

Лерсшвен что-то вещал, я смотрел, как двигаются его губы, но не слышал слов.

—  Соглашайся, хозяин. Дьюрн спасет твою душу.

Наш контакт прервался. Мелоден стал полупрозрачным, из-под маски Арлекина доносились приглушенные ругательства, а Пардьем наблюдал за мной, полуприкрыв веки.

— …через несколько дней, — продолжал Лерсшвен, не заметивший моего мысленного диалога с Тенью. — Точнее, через два дня. Эта таверна представляет собой вневременное пространство, мир видений, куда деревья не имеют доступа. И здесь вы будете в полной безопасности, пока Мелоден будет учить вас основам своего искусства. Аккорды и рожденная ими мелодия помогут вам защитить сознание от вторжения Ловцов Света, деревья не смогут прочесть ваших мыслей, пока вы не окажетесь перед Дьюрном.

— Тогда почему бы Мелодену самому к нему не отправиться? — поинтересовался я.

— Я уже устал вам объяснять! — Фэйри разозлился. — Никто другой не может убить Дьюрна. Ни один из преподавателей. Их жизнь неразрывно связана со школой, Ловцы Света усыпили их болезни, учителя стали рабами Дьюрна. Несмотря на все свое могущество, Мелоден слишком привязан к ректору, это особая внутренняя связь. Если бы он отправился к Дьюрну с намерением убить, то, несмотря на Аккорды, болезнь пожрала бы его тело. Что касается учеников, они обожают этого проклятого мальчишку! Все, за исключением вас… Тот факт, что вы явились сюда помимо собственной воли, и делает убийство возможным. Дьюрн совершил ошибку, уступив просьбам вашего отца. До вас ни один человек не приходил сюда на коротких шесть дней. Но школа была построена в баронстве Рошронд, и Дьюрн решил задобрить властителя этих земель, распахнув перед вами ее двери.

Зеленые глаза фэйри стали жестокими.

— Теперь вы знаете всю правду. Ваше тело находится в павильоне Мелодена, а сознание здесь, в укрытии, недоступном Ловцам Света. Если вы покинете это место прямо сейчас, то сразу же умрете. Вы не обучены, подобно Урланку или Мелодену, скрывать мысли при помощи Аккордов или рапир, рожденных темным волшебством Амертины. Вы не сможете скрыть свою истинную суть. Деревья раскусят вас, как только сознание вернется в тело. Поэтому вы останетесь здесь вместе с Мелоденом.

Лерсшвен поправил воротник, вытер тыльной стороной ладони пот, выступивший на лбу, и натянул шляпу:

— Ну вот, теперь вы все знаете, — сказал он, выпрямляясь.

— Подождите, — приказал я и покосился на песочные часы: времени почти не осталось.

Я понимал, что предстоит сделать выбор, и каким бы он ни был, моя жизнь никогда уже не станет прежней, она больше не будет связана ни с Наставничеством, ни с Лорголом. В голове билась одна-единственная мысль: «Кто же я такой, в конце концов?».

Я больше не мог отвергать прошлое, не мог отказаться от воспоминаний, барабанящих в двери моего разума. Но превратят ли они меня в жестокого убийцу? Козни Лерсшвена победили мое упрямство, желание стать Странником, сносить испытания бродячей жизни, терпеть лишения, оскорбления и прочие трудности. В эту секунду я осознал, что все мои метания не имели никакого смысла. Мне казалось, что, отринув прошлое, я сумею обрести новое предназначение. Наивно полагал, что Наставничество поможет мне смыть былые грехи, забыть лица жертв, что оно перечеркнет мое детство. Но я жестоко ошибся, и Лерсшвен указал мне на это. У меня больше не было выбора, я должен поступить согласно воле отца. Но, быть может, здесь, в Школе Ловцов Света, я стану кем-то иным, найду собственный путь? У меня осталась одна лишь Эвельф, и разве я имею право подвергать ее опасности, рисковать жизнью сестры? С какой стороны ни посмотри, я очутился в ловушке. Если я откажусь от предложения фэйри, то деревья убьют меня, стоит Мелодену отложить цистру. У меня больше нет никаких причин жертвовать собой ради Наставничества. Так что же? Я должен согласиться. Да, я должен согласиться и надеяться, что мне удастся выйти сухим из воды. Но следует извлечь максимум выгоды из шантажа Лерсшвена. Конечно, он сделает все возможное, лишь бы я не отказался, лишь бы довел дело до конца. Размах заговора может сыграть мне на руку. Что я буду делать, когда Серые тетради попадут в руки фэйри? Песок еще бежал…

Ты должен решиться, Агон, должен выбрать свою судьбу.

Быть может, следует вернуться домой и заявить права на земли, наследником которых я являюсь? Но у меня не было ни малейшего желания садиться на трон, я чувствовал, что не готов вести в бой рыцарские дружины, вершить суд или усмирять мятежи. Сама мысль унаследовать отцовский титул вызывала протест. Возможно, не такой сильный, как раньше, но я не вернусь в родной манор… не сейчас. Что же я могу потребовать у Лерсшвена, если убью Дьюрна? И что он может мне дать?

Магию…

—  Чудесно… —выдохнула Тень. — О, пожалуйста, хозяин, потребуй у него магию.

Внезапно Лерсшвен вскочил и хлопнул ладонями по столу.

— Время кончилось. Сообщите наконец о своем решении!

Пардьем уже не мог скрывать тревогу, Урланк и Мелоден, словно завороженные, следили за моими губами. Оставалось лишь догадываться, какие чувства испытывает Арлекин — ведь его лицо пряталось под маской.

— Допустим, я соглашусь, и предположим, что мне удастся избавиться от Дьюрна. Вы утверждаете, что у меня нет выбора, но и у вас, Лерсшвен, его тоже нет. Если я расправлюсь с ректором, то хочу получить магию.

Лерсшвен обменялся взглядами с сообщниками. Пардьем кивнул первым:

— Соглашайтесь…

Мелоден взмахнул песочными часами.

— Время вышло. Я больше не могу прятать вас от взоров деревьев! — воскликнул он.

Лерсшвен озабоченно нахмурился.

— Вы торгуетесь, Агон, торгуетесь, а меж тем жизнь вашей сестры висит на волоске…

Я резко поднялся, положил обе руки на стол и прошипел:

— Вам решать, соглашаться или нет. Магия в обмен на Серые тетради.

Паника во взглядах сообщников заставила фэйри уступить:

— Хорошо-хорошо! Пусть будет магия, вы ее получите…

И тут мне показалось, что я вижу призрачное лицо барона де Рошронда, на котором читался полнейший восторг: «Отлично, сын, отлично…».

Фигуры Лерсшвена и его товарищей начали таять, а затем и вовсе исчезли, оставив после себя лишь клочья черного тумана. Я остался один на один с мастером Аккордов.

Мелоден расслабился и выдавил из себя жалкую улыбку:

— Еще минута, и деревья бы все поняли.

Я тоже улыбнулся: мне удалось переиграть фэйри.

— Что касается нас, — добавил музыкант, — то нам нечего бояться. Сейчас ваше тело пребывает в полной безопасности, я рядом и контролирую ситуацию.

— Но если в павильон зайдет кто-нибудь из учеников?

— Музыка удержит их на расстоянии от моих владений.

— А деревья? Даже если они и не могут нас видеть, не смутит ли их… мой сон?

— Нет, я всегда веду уроки в иной реальности, в тех местах, которые обнаруживаю в памяти воспитанников. Деревья привыкли к моей манере преподавания.

— Так что теперь? Я ничего не знаю об Аккордах. Однако Лерсшвен уверял, что всего за два дня вы сумеете обучить меня их магии.

— В Ордене Наставничества вы уже освоили азы игры на цистре, этого хватит с лихвой. Только не думайте, что я намерен, да у меня и нет такой возможности, превратить вас в истинного аккордника. Вы лишь должны разучить мелодию, способную на некоторое время ослепить деревья. Одну простую мелодию, Агон, несколько нот, но вы обязаны исполнять ее в совершенстве. Малейшая фальшь, и Ловцы Света проникнут в ваши замыслы… Но я спокоен: путь от моего павильона до Дерева Дьюрна недолог. И вы туда дойдете.

— Но если я потерплю неудачу, то умру.

— Верно, — нехотя согласился мэтр.

— Тогда где моя цистра?

— Здесь. — Мелоден незамедлительно извлек инструмент. — Но пока еще не пришло время воспользоваться ею.


Я полагал, что мы сразу же приступим к разучиванию мелодии, которая поможет мне добраться до Дьюрна. Но Мелоден решил иначе. В таверне, из окон которой можно было увидеть причудливые химерические пейзажи, зазвучал приятный голос музыканта, пересказывающего историю Аккордов.

— Вы что-нибудь слышали о Спиритуалии?

— Мифическое королевство духов…

— Все верно. Именно в Спиритуалии родился создатель Аккордов, дух-гений, или, вернее, даймон, Люцин. Незадолго до смерти он обосновался при дворе короля Жанрении, где стал настройщиком музыкальных инструментов. Слава о его мастерстве гремела далеко за пределами королевства. Даже трубадуры из Княжеских областей приезжали к Люцину, чтобы он настроил их инструменты. Даймон обладал уникальным, нечеловеческим слухом. Утверждают, что он слышал, как растет трава, и даже слагал симфонии для модеенских сирен. Когда мастер умер, его дух пережил бренное тело и стал бродить по Жанрении. Так он скитался веками, пока не обосновался в заброшенной часовне, в месте, которое представилось Люцину священной обителью. Лишь он один смог оценить удивительную акустику храма, расслышать шепот легкого бриза, усиленный старинной архитектурой. Именно здесь даймон стал сочинять симфонии, более прекрасные, чем сочинял при жизни. Часовня стала его прибежищем, его домом, и оставалась им до того дня, пока там не укрылась труппа бродячих актеров, застигнутых бурей. Промокшие до нитки молодые люди, шесть талантливых музыкантов, которые даже и не подозревали о том, куда попали, принялись играть, чтобы хоть как-то согреться. И их вдохновлял Люцин, именно Люцин подсказал юношам, какие аккорды следует брать. Так родилась колдовская музыка, способная пленять умы людей. Да, без сомнения, это была волшебная ночь, и в дальнейшем каждый из аккордников всегда мечтал вновь воспроизвести мелодию, звучавшую под сводами полуразрушенной часовни. Мы всегда стремились состроить шесть главных инструментов Аккордов, чтобы создать божественную гармонию…

— Шесть инструментов? — вмешался я, зачарованный рассказом.

— Да. — Небрежным жестом он откинул волосы, рассыпавшиеся по плечам. — Шесть изначальных инструментов, на которых играли те самые бродячие артисты. Покинув часовню, они создали Аккорды и решили посвятить им свою жизнь. История умалчивает, как они развили дар, полученный от Люцина, и как передали его своим последователям. Как бы то ни было, сегодня каждому изначальному инструменту соответствует определенная «семья», братство мужчин и женщин, которые помогают друг другу, делятся талантом и стараются увековечивать искусство, не уступающее по силе истинной магии.

— Даже и не думал, что Аккорды существуют за стенами этой школы, — признался я.

— Конечно, существуют. Я — мэтр, у меня достаточно опыта, чтобы прослыть одним из величайших музыкантов, играющих на цистре, но при этом я всего лишь рядовой аккордник, многий из многих. И вы не поверите, что заставило меня укрыться в Школе Ловцов Света…

Он отвел глаза, и я не осмелился задать очередной вопрос, уже готовый сорваться с языка. Скорее всего, как и Урланк, «учитель разума» страдал от болезни, которую черные деревья усыпили на время.

— Если Дьюрн умрет, вы станете одним из нас, — продолжил Мелоден. — Конечно, вы будете обладать лишь ничтожно малой толикой нашего искусства, и вам целой жизни не хватит, чтобы познать все богатство Аккордов. Но, так или иначе, вы станете одним из нас, вы прикоснетесь к вдохновению. Только вот меня не будет рядом, чтобы направить вас, потому что смерть Дьюрна означает смерть всех педагогов школы.

— Следовательно, вы смирились со смертью? — прервал я музыканта. — Не поверю, что вы умираете ради Лерсшвена.

— Я понимаю ваше недоумение, но это мой выбор, и вы явились слишком поздно, чтобы заставить меня пожалеть о нем. Вам необходимо осознать, что вы останетесь наедине с цистрой, наедине с Аккордами, и вам потребуется немало сил, чтобы подчинить их себе. Кроме того, вы станете членом семьи, клана, который, возможно, будет нуждаться в вас так же, как вы нуждаетесь в нем. В Школе Ловцов Света я забыл о братских узах, которые связывают меня с детьми цистры. Но вы, Агон, получили бесценную возможность повстречаться с ними, стать полноправным членом братства. Наставничество во многом похоже на Орден Аккордов. И если вы встретите аккордников, не раздумывая ни минуты, попросите у них помощи и совета, обретите прибежище в их домах или последуйте за ними, коли столкнетесь с ними в дороге.

Он взглянул куда-то вверх, и я отлично понимал то чувство ностальгии, что он испытывал.

— Во времена, когда я еще не нуждался в Школе Ловцов Света, я бродил по миру в обществе подруги, Изендры, так же принадлежащей к Аккордам. Мы любили друг друга. И вот однажды она попала в руки лжеаккордников…

Воспоминания пробудили боль в душе Мелодена, и, несмотря на все любопытство, я не рискнул нарушить повисшую тишину. Я терпеливо ждал, пока музыкант продолжит рассказ. Наконец, горько усмехнувшись, он снова заговорил:

— Семья клавесина, шестая семья Аккордов. Просто слушая меня, вы уже обзавелись могущественными врагами. Они отреклись от истинной музыки, рискнули ступить на ложный путь диссонанса. Теперь все члены иных семей содрогаются, заслышав клавесин. Будьте крайне осторожны с ними. Относитесь с недоверием к их речам, к тому, чем они соблазняют молодых аккордников, сбивая новичков с пути истинного, чтобы превратить их в своих слуг.

Внезапно учитель поднялся, сделал несколько шагов по комнате и в конце концов привалился к массивной балке.

— Я завидую вам, мой мальчик. У вас вся жизнь впереди.

— Зачем же вам жертвовать своею ради Лерсшвена? — бросил я.

— Не сомневался, что вы зададите этот вопрос. Мне чужды амбиции Лерсшвена, и я служу совершенно иному делу. Моя война идет совершенно в ином месте, она длится долгие годы, и мне всегда помогали серые кардиналы, из которых я сумел вырастить отменных аккордников. Я посвятил жизнь сражению за цистру, и мои ученики, будучи непревзойденными серыми кардиналами, влились в ряды пяти семей Аккордов, чтобы сплотить их и поднять против лжеаккордников. Увы, я потерпел неудачу, и когда Лерсшвен пообещал мне помощь Затмения, чтобы сразить врагов, я, не раздумывая, согласился. Я не уверен, что после моей смерти он сдержит слово, однако решил рискнуть.

— Полагаете, что за это стоит умереть?

— О да, Агон. Клавесин убил единственного человека, которого я сумел полюбить. Играя с сознанием людей, аккордники часто обрекают себя на одинокое существование, они почти не умеют любить. Она была единственной, кто мог удивить меня, единственной, чей разум дарил мне радость и счастье, сколь глубоко в ее сознание я ни погружался…

И вновь тягостное молчание. Глаза Мелодена затуманились слезами, он сел за стол в глубине зала и уронил голову на руки. Его плечи сотрясали приглушенные рыдания. История музыканта глубоко взволновала меня, и, казалось, Тень разделяет мои чувства.

—  О, как все это печально, — вроде бы в голосе рапиры звучали искренние нотки.

— Ты, как и я, думаешь о его одиночестве, о тех годах, когда он воспитывал серых кардиналов, надеясь победить врагов, но потерпел сокрушительное поражение…

—  Вот еще. Не собираюсь рыдать над участью Мелодена! Его борьба достойна всяческого уважения, но он — мастер Аккордов. А это уже неплохо.

— Не будь такой циничной.

—  Я не цинична, я лишь заметила, что любой человек был бы счастлив манипулировать сознанием ближних, пощипывая струны…

Завидев, что Мелоден направляется ко мне, я убрал руку с эфеса рапиры. Мастер взял цистру и протянул ее мне:

— Теперь приступим к занятиям, — сказал он.


Больше учитель никогда не возвращался к этому разговору, не обсуждал со мной причины, толкнувшие его присоединиться к Лерсшвену, согласиться на смерть Дьюрна и начать обучать меня Аккордам.

Всю эту ночь — как следующие день и ночь — я познавал Аккорды, повторяя одну и ту же мелодию, которая позволила бы мне обмануть Ловцов Света и приблизиться к лорду-ректору. В моем небогатом репертуаре имелось несколько незамысловатых народных песенок, которые я выучил в обществе Странников. Очень быстро я понял, что Мелоден ждет от меня вариаций мелодии, которую мы с ним на заре окрестили «Аврора». Нот, из которых складывалась «Аврора», было недостаточно, чтобы защитить меня. Я должен был слиться с мелодией, пропитаться ею, найти ритм, который бы соответствовал лишь моему сознанию.

Аккорды, объяснял Мелоден, не требуют виртуозного владения инструментом. Чувства, душевные переживания, вплетенные в музыку, много важнее техники игры, которой в принципе владеет каждый аккордник. Даже если в напев вкрадется неверная нота, это не страшно, прежде всего, Аккорды довольствуются сердечными переживаниями своих служителей, тем, как музыкант отдается искусству.

Эти дни, часы, проведенные в таверне Сангрины, изменили меня. Учитель и ученик, мастер Аккордов и будущий убийца, мы не покидали иллюзорный притон Лоргола и безостановочно репетировали. Мы переходили от одного стола к другому, я садился и играл, а Мелоден указывал на ошибки.

Он смотрел в будущее и, обучая меня исполнять «Аврору», он также учил меня азам Аккордов, чтобы, покинув Школу Ловцов Света, я смог и в дальнейшем пользоваться магией музыки.

— Прежде всего, — наставлял Мелоден, — вы должны научиться проникать в мысли других людей, покидать собственную голову, чтобы путешествовать в чужих умах. Затем вы обнаружите, что каждый из нас, аккордник или ученик, инстинктивно сопротивляется любому вторжению в собственный разум. В таких ситуациях вам будет казаться, что четкий ритм ваших мелодий разбивается грубой какофонией, словно кто-то хочет помешать вам музицировать. Но постепенно, совершенствуя искусство, вы освоите технику усмирения любого постороннего шума, технику внутренней тишины. На самом деле это очень легко. Представьте себе оркестр, охваченный сумасшествием, взбесившиеся инструменты, рычащие от ярости, инструменты, которые вы должны приручить. Стоит им замолчать, и вы сможете заставить играть каждый инструмент в отдельности или даже весь оркестр целиком, но им уже будет управлять гармония. Такой оркестр — олицетворение памяти: звучит очередной инструмент, и вы слышите какое-то воспоминание, образ, особенные эмоции. Ваши возможности становятся безграничны, вы можете узнать все, что захотите, а главное, вы можете сделать с людьми все, что захотите…


Вечером пятого дня я, наверное, уже в сотый раз сыграл «Аврору». Мелоден не сделал ни единого замечания, более того, единственный зритель в пустынной таверне, он разразился аплодисментами. Лицо музыканта сияло.

— Вы ухватили ее, мой мальчик! Нам надо проработать еще несколько ничтожно малых деталей, и вы будете готовы.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. — Затем он очень серьезно добавил: — Деревья не увидят вас, обещаю. Если вы только сыграете эту мелодию так же, как сейчас. Нет, они ослепнут…

Он провел ладонью по лицу, опустил голову и тяжело вздохнул:

— Теперь я намерен с вами проститься.

— Проститься?

— Я поклялся, что проведу свою последнюю ночь в обществе Изендры.

— Вы можете… привести ее сюда?

— Да, видите, насколько велика власть Аккордов.

— Но, — мне в голову пришла неожиданная мысль, — почему последнюю ночь? Ведь здесь вам нечего бояться. Я уйду отсюда один… а вы, вы останетесь с нею.

— Даже если мое сознание останется здесь, это ничего не изменит. Болезнь все равно убьет тело. Умрет тело — умрет и разум. Хотя, Ловцы Света уничтожат меня много раньше. Не останавливайтесь, мальчик мой. Теперь вы можете репетировать в одиночестве.

— Я не намерен спокойно смотреть, как вы гибнете! — Сама мысль, что я потеряю только что обретенного учителя, вызывала бурный протест, заставляла сердце болезненно сжиматься.

Я не желал жертвовать этими дружескими отношениями, зародившимися вдали от реального мира. Аккордник виделся мне не только одаренным музыкантом, терпеливым наставником, но, прежде всего, благородным, достойным человеком, и я искренне привязался к нему.

— А если я откажусь убить Дьюрна? — Мои слова были продиктованы отчаянием.

— В таком случае моя жертва станет бессмысленной, а все усилия пойдут насмарку. Не болезнь, разрушающая тело, а вы нанесете мне смертельный удар. Отступать уже поздно, Агон.

Он улыбнулся, и, подчиняясь внезапному порыву, я сжал его в объятиях. Вдруг тихий женский голос окликнул музыканта по имени.

— Вот и Изендра. — Мелоден отстранился. — Отнеситесь с уважением к моему последнему желанию.

Я подавился заготовленной фразой. Сокрушенно качая головой, я глазами провожал учителя, направляющегося к небольшой дверце, расположенной в дальнем углу зала. Там маячил призрачный силуэт женщины с грустным личиком. Когда дверь за аккордниками закрылась, тишина, воцарившаяся в комнате, показалась мне невыносимой, и моя рука скользнула к Тени.

—  А девица красива, — сообщила рапира.

— Она мертва, это лишь видение.

—  Ничего, он тоже скоро умрет. — В голосе Тени притаилось ехидство.

— Ничто не способно тебя растрогать, — вздохнул я.

—  Спешу напомнить, что я — рапира. Я родилась, чтобы убивать.

Вплоть до следующего утра, до утра шестого дня, я старался сосредоточить все свое внимание на «Авроре» и не думать о Мелодене. Дверь в конце зала приоткрылась всего один раз, после того, как я взял фальшивую ноту. Приоткрылась и захлопнулась вновь.

IX День шестой

Внезапно пол таверны задрожал, как и два дня назад, подернулся дымкой цвета оникса, задрожал и исчез.

Я очнулся в павильоне Мелодена, рядом с мастером музыки. Ветви Ловца Света обвились вокруг его ног, а некоторые из них тянулись к шее.

— Ну вот, моя история и подошла к концу. — Мелоден с трудом шевелил посиневшими губами.

Тяжело дыша, он прижимал к груди инструмент.

— Играйте, Агон, играйте! — взвыл несчастный, когда одна из веток вонзилась ему в горло. Ее товарки медленно погружались в живот музыканта.

Малейшее движение, и он умрет. Борясь с подступающей тошнотой, я схватил цистру и принялся наигрывать «Аврору».

— Скорее, они вас видят… — взмолился музыкант.

Слабое движение губ, и ветви разорвали его щеки. Пронзенный черными отростками, Мелоден резко откинул голову назад, чтобы Ловцы Света прервали мучительную агонию. Из его рта вырвался хриплый крик, лицо расслабилось, тело повисло на ветках.

Ноты звучали все громче, однако, казалось, дерево все еще видело меня. Корни и ветки оставили в покое тело Мелодена и поползли в моем направлении. Ощутив панику, я сбился с ритма раз, затем второй, и в конечном итоге мелодия смолкла. Меж тем отростки Ловца Света продвинулись уже на три локтя.

Сжав зубы, сведя брови, залитые потом, струящимся со лба, я закрыл глаза. Я знал, что другого шанса у меня не будет. «Аврора» должна зазвучать сейчас или никогда. Я глубоко вздохнул и снова взялся за цистру. Набирая силу, волшебная мелодия заструилась по комнате, паника на цыпочках отступила. Я открыл глаза. Ветви и корни укорачивались, втягивались в ствол.

— Они тебя не видят, вперед, Агон, — срывающимся шепотом подбодрил я себя.

Я откинул портьеру, закрывавшую выход, и, не прекращая играть, покинул павильон. В школе царила неописуемая паника. Ученики метались от одного павильона к другому, некоторые тащили за собой раненых товарищей, другие собирались вокруг психолунников. Последние плечом к плечу стояли в самом конце улицы, с ужасом взирая на Дерево Дьюрна, ветви которого хлестали всех подряд, словно сошли с ума. Их сухой треск только усиливал всеобщий страх. Дерево чувствовало приближение убийцы, но не видело его.

Когда я делал первые робкие шаги по улице, мне казалось, что в животе ворочается чей-то ледяной кулак. Каждый пройденный локоть приближал меня к Дьюрну, а значит, к победе. Но я упустил один немаловажный факт: «Аврора» скрывала меня от взглядов деревьев, но не от глаз учеников.

Несмотря на страшный шум, некоторые школяры услышали музыку и заметили меня. Еще десяток локтей отделял меня от кордона психолунников, когда кто-то из учеников узнал меня и, страшно оскалив лицо, двинулся наперерез с рапирой в руке. Я решил, что все пропало. Если я брошу цистру и возьмусь за Тень, меня убьют ветки. Если я продолжу играть «Аврору», за меня возьмутся ученики…

Я сглотнул ком, застрявший в горле, прекратил игру и вытащил рапиру.

— Сколько у меня времени, чтобы расправиться с учениками и добраться до психолунников?

Тень мгновенно оценила ситуацию.

—  Кажется, ты совершил ошибку, страшную ошибку, — прошептала она.

Впервые в ее голове прозвучало настоящее смятение. В ту же секунду Ловцы Света застыли. Ученики и психолунники последовали их примеру, ошеломленные или скорее напуганные внезапной тишиной, упавшей на школу.

— Они в смущении, Тень, они ищут меня, но все еще не видят!

—  Эхо, хозяин, эхо мелодии…

Ее голос перекрыл чавкающий звук, с которым мой локоть впечатался в лицо ближайшего психолунника. Мужчина покачнулся и рухнул на спину. Я перескочил через него и устремился к Дереву, преследуемый яростно вопящими школярами и психолунниками. Но теперь меня заботили ветви дерева, которые ожили и начали конвульсивно подергиваться.

Я уже вознамерился взлететь по ступеням, ведущим к необъятному стволу, когда меня догнали двое учеников с обнаженными рапирами. Я сделал умопомрачительный вольт и отразил атаку первого противника, пытавшегося преградить путь к лестнице. Каким-то чудом мне удалось добраться до ступеней. Тень задела обоих нападавших. Лестница была слишком узкой, и мои враги не могли атаковать одновременно. Старший из них, размахивая клинком, бросился вперед. Я держал его на расстоянии: спасибо Тени, которая помогала мне, короткими мысленными командами направляя удары. Ступень, еще одна, еще — я натолкнулся спиной на дверь башни и решил, что партия выиграна. И тут эхо «Авроры» смолкло, явив свету убийцу Дьюрна. Ветви Дерева незамедлительно потянулись ко мне.

За считанные секунды я бросил Тень в ножны и снова схватился за цистру, но черные отростки уже пронзили грудь. Этим не преминул воспользоваться мой ближайший противник. Несмотря на страх, который ему внушало разбушевавшееся дерево, он атаковал, целясь прямо в сердце. Наши взгляды встретились, но его рапира лишь вспорола ткань моего камзола: одна из веток задела клинок. Ученик предпочел отступить и присоединиться к товарищу, все еще топтавшемуся на лестнице. Я остался один, пригвожденный ветвями к коре Ловца Света. Сумасшедший бег и короткая, но яростная стычка со школярами опустошили меня, и сейчас я задыхался, чувствуя, как огонь опаляет легкие в тех местах, куда вонзились черные отростки. Я вспомнил Урланка, и его рассказ об учениках, попавших в ловушку Ловца Света. Учитель говорил, что малейшее движение может привести к тому, что ветви разорвут внутренности обездвиженного бедняги…

Я перестал дышать и, едва касаясь пальцами струн, снова взял первые аккорды «Авроры». Новый болезненный ожог заставил меня глухо застонать. Дерево слишком поздно поняло, что происходит. Новые ветви потянулись, норовя вырвать цистру из рук, и в этот момент мое сознание закрылось для них. Ловец Света больше меня не видел. Не прекращая играть, я толкнул дверь плечом и вошел внутрь башни.

Здесь обнаружилась одна-единственная комната, в которой спиной к лестнице стоял мужчина, наблюдавший сквозь разноцветные стекла окна за беспорядками, охватившими школу. Я осмотрелся и увидел странную коническую конструкцию, пронзающую ее снизу вверх ветку, зажавшую в «лапе» потрескивающий факел, смятую постель, письменный прибор, гусиные перья, торчащие из чернильниц с чернилами разных цветов, рубашки, небрежно брошенные на бархатное кресло.

Мужчина, или скорее ребенок, повернулся. Я не был готов к тому, что Дьюрн окажется таким молодым. Ректору было не больше шестнадцати-семнадцати лет; на его вытянутом лице сверкали огромные серые глаза, две влажные жемчужины — олицетворение невинности. Длиннющие ресницы Дьюрна украшала тончайшая черная шелковая лента, завязанная крошечным бантиком. Серебряный обруч пересекал чистый высокий лоб, удерживая молочно-белые волосы, ниспадающие на спину. Я прекратил играть и закинул цистру за спину.

— Добро пожаловать, Агон де Рошронд, — прозвучал удивительно певучий голос.

Моя рука потянулась к эфесу Тени.

—  Ничего не понимаю, — прошептала та. — Даже если Дерево и перестало тебя видеть, то ветки, отступая, должны были разорвать плоть…

Облаченный в шерстяную тогу, волочащуюся по полу, Дьюрн провел тонкой рукой по волосам.

— Палач Школы Ловцов Света, не слишком-то простая роль, — сказал он, подходя ближе.

Поэты назвали бы выражение, застывшее на лице лорда-ректора, энигматичным. Я потихоньку приходил в себя, грудь еще побаливала, но я уже мог безбоязненно дышать.

— Получается, вы всего лишь ребенок… — протянул я, касаясь сердца собеседника острием рапиры.

—  Прямо над тобой затаилась ветка Ловца Света, — озабоченным голосом бубнила Тень, — почему она не приходит Дьюрну на помощь? Почему она бездействует? Хозяин, что здесь происходит? Складывается впечатление, что он совершенно тебя не боится…

— Уберите ваше оружие, Агон, оно слишком болтливо, а это мешает. Я знаю, зачем вы сюда пришли. Я в курсе ваших злоключений, и сомневаюсь, что в глубине души вы смирились со своим прошлым, что мечтаете сеять смерть…

— Я должен убить ребенка, — прошептал я. — Но кто вы, Дьюрн? Как могло случиться, что за все эти годы вы совершенно не постарели? Лорд-ректор — ребенок, такое не укладывается в голове…

— Именно здесь я должен был находиться, Агон. В волшебном месте, где день венчается с ночью, и правят бал вечные сумерки. Совершенно иные люди позаботились о том, чтобы эта школа стала Школой Ловцов Света.

— Но Урланк утверждал, что это вы были основателем школы.

— В некотором роде, это так. Но, как и вы, я — жертва обстоятельств.

Он сел за письменный стол и провел рукой по столешнице.

— Как сейчас вижу вашего отца, он стоял там же, где и вы. Я до сих пор чувствую ненависть, почти материальную ненависть, которую он питал к Наставничеству. Его ненависть, да… она потрясла меня. Она измотала его, порой она даже мешала барону сконцентрироваться… так он хотел, чтобы вы отреклись от своих учителей. Я взял пергамент и записал то, что больше всего поразило меня в вашей истории. Несколько фраз, но их оказалось достаточно, чтобы понять: долгожданный наследник скоро постучится в ворота Школы Ловцов Света.

У меня закружилась голова, привалившись к стене, я пробормотал:

— Что вы такое говорите? Наследник? Наследник чего?

— Наследник Школы Ловцов Света.

Кажется, мое сердце остановилось.

— Нет, вы никогда бы не осмелились…

— После смерти вашего отца, — Дьюрн развязал ленточку, удерживающую его ресницы, — вокруг вас начала сплетаться паутина лжи. Фильмир, искушенный серый кардинал, наш человек в замке Рошрондов, знал о моем желании.

Фильмир… самый старый слуга манора, суровый и сдержанный мужчина, склоняющийся к моей колыбели, перевязывающий мои раны после возвращения из Лоргола, успокаивающий меня, еще ребенка, когда подкрадывались ночные кошмары.

— Узнав о замыслах Лерсшвена, я позволил фэйри строить его козни, — продолжил Дьюрн. — Ведь мы преследовали одну и ту же цель. Он нуждался в убийце, я — в наследнике. О, вы не единственный, на кого я возлагал свои надежды. Я наблюдал за многими молодыми людьми, но никто не мог сравниться с вами, никто, кроме вас, не подходил на роль моего преемника.

— Это невероятно, бессмысленно! Вы хотите, чтобы вам наследовал ваш убийца! Безумие, чистой воды безумие! Я никогда не соглашусь возглавить Школу Ловцов Света!

— Но я и не намерен завещать вам школу, воспитывающую серых кардиналов. Вы унаследуете вот это, Агон. — Дьюрн протянул мне футляр, в котором на бархатной подушечке лежала длинная черная ресница. — Мою ресницу. С ее помощью вы сможете вырастить Ловца Света, и неважно, где вы его посадите. Что касается меня, то я должен исчезнуть, отдать Серые тетради Лерсшвену. Он распорядится ими лучше меня. Мне никогда недоставало мужества воспользоваться знаниями, таящимися в них. Я никогда бы не смог обуздать своенравных баронов. Серых кардиналов недостаточно, чтобы навести порядок в королевстве. Требуется нечто большее, кто-то должен раскрыть Серые тетради и заставить Ургеман содрогнуться. Лишь так мы обретем долгожданный мир и благоденствие.

— Вы заблуждаетесь! — вспылил я. — Лерсшвен хочет использовать тетради в собственных целях, лично я в этом не сомневаюсь.

— О нет, это вы заблуждаетесь, его мечты грандиозны и достойны уважения. Возможно, однажды вы поймете и разделите их.

Дьюрн вернулся к окну и прошептал:

— Маги Затмения должны увериться, что Лерсшвен победил. Осознав, насколько он силен, — а ведь лишь ему удалось сокрушить Школу Ловцов Света, до сего дня считавшуюся неуязвимой, — они сплотятся вокруг него и станут сражаться насмерть. Лерсшвен нуждается в затменниках, только с их помощью он сможет осуществить свою мечту. Именно поэтому я пощадил Урланка, Мелодена и Арлекина. Бедняги искренне верили, что защитили свое сознание, что сумели обмануть деревья… Но сила Ловцов Света огромна. И я вручаю ее вам, чтобы в один прекрасный момент вы возродили школу.

— Но у меня нет подобного намерения! Даже если я очень захочу этого, то не смогу стать лордом-ректором. Как мне убедить вас?

— Вы — плоть от плоти семьи Рошрондов, представитель могущественной фамилии королевства. И очень скоро вы потребуетесь Ургеману. Не отказывайтесь от собственного прошлого, оно неразрывно связано с будущим. Листая Серые тетради, я увидел все признаки грядущей бури. На горизонте уже сгустились тучи — первые предвестники войны, и близок час, когда они затянут весь Ургеман. И вот тогда возникнет нужда в человеке, способном обуздать бурю. Изучайте магию, совершенствуйтесь в игре на цистре, сделайте Тень своей вернейшей помощницей и укрепите свой дух. И когда королевство призовет вас, вы откликнетесь на его призыв.

— Абсурд, я нисколько не похож на героя. Вы воспитали не одного серого кардинала, неужели среди них не нашлось достойного преемника, человека, способного похвастаться истинным величием души? А Серые тетради? В окружении баронов полно рыцарей, чьи силы и амбиции во сто крат превосходят мои!

— Нет, Агон. Давно в Ургемане не рождалось человека, подобного вам. И даже если мы забудем о вашей крови, вы единственный, кто способен овладеть и истинной магией, и Аккордами. Вам не хватает лишь силы Ловцов Света, и именно поэтому я решил сделать вас своим наследником. И испытание, которому вы только что подверглись, еще раз убедило меня, что я не ошибся.

Дьюрн опустил глаза, приподнял края тоги, подошел к постели и лег на нее.

— Присядьте. — Он похлопал ладонью по краю кровати. — Да, вот сюда. Возьмите меня за руку. Она не дрожит, однако я намерен умереть, уйти, и все ради того, чтобы Лерсшвен заручился поддержкой Затмения, а вы могли стать наследником всего королевства.

Ректор закрыл глаза, по его руке прошла тихая дрожь. Душа Дьюрна покинула эту землю.

Сраженный его откровениями, не способный осознать размах интриг, плетущихся вокруг моей скромной персоны, я, пошатываясь, подошел к окну.

Ранее призрачные, Ловцы Света начали твердеть, и теперь их ветви уже не могли свободно проходить сквозь стены павильонов. Фасады зданий пошли трещинами, камень крошился, словно черствый хлеб, черепица рушилась с крыш. Отовсюду раздавались дикие вопли учеников, пронзенных ветвями.

Чей-то голос оторвал меня от созерцания чудовищного зрелища.

— Демон, отродье тьмы!

На пороге возник Элиос. Его кулаки были сжаты.

— Ребенок-мужчина мертв, ты убил его. — По круглым щекам психолунника текли слезы. — Ни одно преступление в мире не может сравниться с твоим. Будь проклят, Агон, ты и твои сообщники.

Дрожащим пальцем Элиос указал на тело Дьюрна.

— Мы разделяли все его чувства, его страхи, его тревоги… Твое появление встревожило деревья, ты ранил сердце Дьюрна, и оно постоянно кровоточило. Как я мог быть таким слепцом! Как я мог поверить, что твое прошлое поможет нам сделать из тебя серого кардинала?

Дерево задрожало, и внезапно, когда Элиос бросился в атаку, потрясая тонким кинжалом, ветви ожили и сплели черную сеть между мной и психолунником. Пол под нашими ногами заходил ходуном. Тень испустила хриплый крик.

—  О, хозяин, деревья, они скорбят… Это невыносимо… — простонала рапира, а затем резко разорвала мысленную связь.

В ту же секунду, расширяя трещины в стенах, в башню полезли отростки Ловцов Света.

— Они явились покарать убийцу! — торжествовал Элиос.

Прямо на наших глазах на ветках вырастали острые шипы, напоминающие колючки лесной ежевики. Неужели деревья явились отомстить за смерть хозяина? Парализованный страхом, я смотрел, как один из колючих отростков ползет ко мне… и неожиданно бросается на психолунника. С губ Элиоса сорвался хрип: ветви обвили его шею, а шипы принялись рвать лицо и тело мужчины.

Отныне Дерево защищало наследника Дьюрна…

Я отвел глаза и схватил перламутровый футляр, в котором лежала ресница, росток Ловца Света. Затем сквозь пролом, образовавшийся в том месте, откуда Дьюрн в последний раз смотрел на школу, я выбрался на улицу. Корни деревьев сложились в подобие лестницы, по которой я спустился вниз — в руке Тень, за спиной цистра.

Улица превратилась в настоящий театр боевых действий: ученики и учителя Школы Ловцов Света сражались с солдатами Затмения, наемниками, хлынувшими с палуб величественных кораблей с серебряными парусами. Воины заполонили переулки, разделяющие павильоны, и сейчас яростно истребляли растерявшихся школяров, подбадривая себя горловыми криками.

Обшивка кораблей Затмения, причаливших к полуострову, тускло поблескивала в серых сумерках. Мачты, борта и паруса судов окутывали сонмы искр. Магия надежно защищала наемников от странного волшебства школы и, прежде всего, от болезней, затаившихся в телах преподавателей. Последние ничем не могли помочь своим ученикам. Они падали на землю, даже не успев обнажить оружие. Болезнь, так долго сдерживаемая деревьями, мгновенно отравляла кровь, разрывала сердца и туманила мозг. Наставники умирали от чумы или от болотной лихорадки. Их глаза вылезали из орбит, кожа покрывалась коростой, руки и ноги разлагались, распространяя вокруг страшный смрад. Вскоре не осталось и сражающихся учеников: они рухнули рядом со своими мэтрами — изящные рапиры оказались бессильны против тяжелых шпаг и мечей. Никто не мог оказать достойного сопротивления хорошо обученным воинам в доспехах. Ловцы Света предали своих подопечных, и теперь высились посреди полуразрушенных павильонов, словно черные надгробные памятники.

Прошло еще несколько минут, и в школу ворвался отряд всадников: бронзовые доспехи, лица скрыты кольчужной сеткой. Завидев всадников, торопящих коней, наемники отступили. Рыцари останавливались перед каждым павильоном, чтобы швырнуть в него факел. Охваченные пламенем, Ловцы Света таяли на глазах. Наконец конники достигли Мыслетория, после чего отряд распался на две части, уступая дорогу Лерсшвену.

Я ждал фэйри внутри здания, опершись на аналой, у подножия которого лежал психолунник, покончивший жизнь самоубийством. Его руки еще сжимали кинжал, вонзившийся в сердце.

— Агон! — воскликнул Лерсшвен, заметив меня. — Вам удалось!

Я равнодушно кивнул и взялся за гарду Тени, чтобы рапира могла видеть все, что происходит. Лерсшвен, нацепив на лицо брезгливую гримасу, обогнул труп и удивленно уставился на Амертину, съежившуюся в инвалидном кресле.

— Черная фея?

— Она поедет со мной. Счастье, что я нашел ее раньше твоих наемников. Она ничем не больна, а потому не представляет никакой опасности.

Пожилую женщину я обнаружил рыдающей над телом Урланка. Мы оставили останки мастера оружия прямо на полу его павильона и вместе добрались до Мыслетория. Фея бросила на меня заговорщицкий взгляд. Лерсшвен погладил подбородок, а затем взмахнул руками.

— Отлично, пусть едет. Как я могу отказать вам хоть в какой-нибудь просьбе?

Он поглядел по сторонам, и его губы расплылись в насмешливой улыбке:

— Психолунники, вы проиграли, отныне Серые тетради принадлежат мне.

Фэйри вернулся на улицу и кликнул всадников, которые тут же рассеялись по этажам Мыслетория в поисках бесценных тетрадей. Им потребовался не один час, чтобы забрать все документы из библиотеки и погрузить хрупкий пергамент в трюмы кораблей Затмения. Завитки черного едкого дыма летали над школой. Деревья, около которых солдаты сложили трупы преподавателей, догорали и исчезали.

Я же покинул Школу Ловцов Света в обществе фэйри, который проводил меня до самой каюты, оказавшейся богато обставленной и хорошо охраняемой комнатой. Как только мы обосновались в ней, я не смог удержаться и принялся вспоминать лица тех, с кем подружился за последние дни. Мелоден погиб, Урланк тоже.

— А Арлекин?

Фэйри пожал плечами:

— Что вы хотите, чтобы я сделал? Арлекин! Не представляю, что с ним сталось, да, честно говоря, и не горю желанием узнать. Полагаю, его унесла проказа. Смотрите только вперед, Агон, и забудьте об этих людях.

Я отвел глаза. Амертина, расположившаяся неподалеку, внимательно изучала мое лицо.

— Странно, даже за пределами школы цвета сумерек никуда не исчезли, — протянула она. — Смерть Дьюрна ничего не изменила.

— Да! — воскликнул Лерсшвен. — Вы по-прежнему отмечены печатью Ловцов Света! Вы последний ученик школы, отныне единственный ученик…

«Конечно, — подумал я, — наследник школы должен ей во всем соответствовать…»

— Мы отплываем в Лоргол, — добавил фэйри.

— Моя сестра, Эвельф…

— И что?

— Вы уверены, что Мезюм не причинит ей вреда?

— Да, уверен, — неохотно буркнул Лерсшвен.

— Тогда пошлите в манор гонца, пусть он сообщит сестре, что я направлюсь в Лоргол и что останусь там на неопределенный срок.

— Что-то еще? — осведомился мой собеседник.

— Золото, мне потребуется много золота, чтобы начать новую жизнь в Лорголе.

— У вас будет золото. Это все?

— На данный момент да.

На рассвете нового дня ветер наполнил паруса кораблей, и армада двинулась прочь от руин Школы Ловцов Света. В трюмах, в сундуках, запечатанных магией Затмения, дремали самые страшные тайны королевства. Прислонившись к мачте, я наблюдал за восходом солнца. Когда горизонт расцветился первыми сполохами зари, я почувствовал, как мои брови дрогнули, а затем опустились вниз, прикрывая глаза. Я стал похож на ребенка-мужчину, отмеченного ночью.

—  Хозяин? — откликнулась Тень, когда я коснулся гарды.

— Я так и не понял, что имел в виду Дьюрн, когда говорил о будущем Ургемана.

—  Я тоже, хозяин.

— Полагаешь, я смогу стать бароном?

—  Если вернешься в Рошронд.

— Нет, я не хочу туда возвращаться. По крайней мере пока не хочу. Мне еще надо многому научиться. Беседуя с Дьюрном, я все же извлек кое-какой урок.

—  Какой же, хозяин?

— В настоящее время я — тот, кем был всегда.

Книга II Танцоры Лоргола

Дражайшая моя Эвельф,

никак не могу найти нужных слов, чтобы описать, что произошло со мной после того, как мы обменялись прощальными поцелуями во дворе нашего замка. Мне так не хватает тебя, сестренка. Но Школа Ловцов Света перевернула всю мою жизнь, и пока я еще не готов вернуться в отчий дом.

Милая сестра моя, Странник умер. Учитель бедняков, мальчишка, верящий в светлые идеалы, скончался… Он умер в этой странной, удивительной школе. Поверишь ты или нет, но я изменился. Возможно, не в лучшую сторону, но достаточно сильно, чтобы принять прошлое и научиться жить со своими воспоминаниями.

И воспоминание о тебе постоянно преследует меня, Эвельф. Я так беспокоюсь за тебя, когда думаю о Мезюме, о его бесконечных интригах, но, главным образом, о том титуле, который он в конечном итоге унаследует, ведь я так и не появлюсь в маноре. Простишь ли ты меня за эту крайнюю степень эгоизма? Порой мне кажется, что я предаю тебя. Вскоре Мезюм будет провозглашен бароном, — а может, это уже произошло? — и тогда он возьмется за тебя, сделает все возможное, чтобы лишить власти любимую дочь скончавшегося правителя, потому что ты имеешь несомненное влияние на вассалов Рошрондов.

Сестренка, я еду в Лоргол, старый славный Лоргол, город, куда столько раз возил меня отец, надеясь вырастить из сына свою точную копию. По всей видимости, его старания не прошли даром. О, не волнуйся, я не обрядился в одежды убийцы и даже в одежды барона. Я вообще не знаю, какой наряд на себя примерить. Хотя верю, есть один, который придется мне по плечу: мантия мага. Да, сестренка, я намерен заняться магией… Именно ради нее я отправляюсь в Лоргол, где рассчитываю с помощью одного фэйри проникнуть в тайны Магической криптограммы. Полагаю, что тебе это кажется невероятным, что ты дрожишь от одной только мысли, что я тут совсем один в окружении могущественных магов. Но не волнуйся за меня, умоляю. Даже если я и вынужден замалчивать многие факты, ты должна знать, что я ничего не боюсь и что обо мне позаботятся друзья. Среди этих друзей числится и некая пожилая дама, рядом с которой я чувствую себя в полной безопасности и потому смело смотрю в лицо грядущему. Ты не поверишь, если я признаюсь тебе, что у нее на спине растут маленькие крылья, что с помощью своего дыхания она может ковать металл и что она умеет разговаривать с камнями… Черная фея, сестренка, фея из сказок. Ее зовут Амертина, и мне не терпится познакомить тебя с нею, увидеть, как вы беседуете, сидя у камина. Не сомневаюсь, вы с ней поладите! Лишь ты одна во всем нашем замке способна оценить удивительную натуру Амертины. Она жила в Школе Ловцов Света, но сейчас путешествует вместе со мной, путешествует прямо в инвалидной коляске, которую никогда не покидает. Она настолько стара, что крылья больше не могут поднять фею в воздух…

Все это так запутанно. Но ты никогда не была в Школе Ловцов Света, ничего не знаешь, а я толкую тебе о некоем волшебном создании, способном расслышать шепот камней… Я даже не знаю, с чего начать. Магия, черная фея, отречение от Наставничества. Должно быть, ты подумаешь, что я лишился рассудка, хотя это не так. Однако, когда мы встретимся, тебе придется смириться с тем, во что меня превратили Ловцы Света. Надеюсь, ты не отречешься от этого совершенно нового братца. Я так боюсь взгляда, которым ты окинешь меня… Глупо, не правда ли? Ты лучше меня знаешь, что никто и ничто не способно смыть прошлое. Отец пометил меня несмываемым клеймом. Но отныне я ношу его, не испытывая жгучего стыда.

Я постараюсь вернуться как можно скорее, сестренка. Через месяц, через год… кто знает? Не пытайся искать со мной встречи. Это бесполезно, а главное, повредит мне. Нет, занимайся манором, постарайся образумить Мезюма, заставь его проникнутся той добротой и душевной твердостью, что заставляют восхищаться тобой всех окрестных рыцарей. Если он разбудит в себе эти качества, то сможет управлять вотчиной не хуже, чем это делал отец. Тебе это удастся, не сомневаюсь.

Люблю тебя,

преданный всей душой Агон.


Мой дорогой брат,

неужели все это и есть Школа Ловцов Света? Магия, демоническая Амертина… Не могу не признаться, твое сумбурное письмо изрядно смутило меня. А разве я могла среагировать иначе? Я думала, что ты давно вернулся к Наставничеству и сейчас бродишь по деревням в компании друзей Странников. Как такое могло случиться, Агон? Как могло случиться, что ты изменился настолько сильно, что без малейшего гнева или горечи вспоминаешь отца?

Сначала я решила, что меня обманули. Читая письмо, я заподозрила Мезюма в очередной каверзе, решила, что его подручные вручили мне подложное послание. Но, перечитывая так поразившие меня строки, я пришла к выводу, что их мог написать лишь один человек. Ты. Спросишь, почему? Детали, мельчайшие детали… Ты обвиняешь себя в эгоизме? Разве это эгоизм, следовать зову сердца? И неважно, что ты решил изучать магию, меня радует сам факт, что ты наконец нашел свой путь в жизни, что смог примириться с воспоминаниями об отце.

Однако меня смущают недомолвки. Хотя разве это недомолвки? Ты вообще ничего не рассказал о себе. Что с тобой приключилось, при каких обстоятельствах ты решил отказаться от Наставничества? Что ты пережил? Как ты мог столь радикально измениться за короткие шесть дней? Чему ты научился за этот срок? Кто отправил тебя в Лоргол изучать магию? Преподаватели школы? Один вопрос порождает другой, меж тем гонец, привезший письмо, объяснил мне, что ты не сможешь ответить на мое послание, что ты будешь вынужден на время исчезнуть. Исчезнуть? Если бы дела не требовали моего присутствия в маноре, я бы уже давно была на пути в Школу Ловцов Света, чтобы встретиться с ее ректором. Если ты помнишь, я обручена с лордом-ректором школы в Арпене — я всячески тяну и откладываю свадьбу, чтобы быть рядом с Мезюмом, — и я бы, не задумываясь, воспользовалась его именем, чтобы меня приняли в таинственной Школе Ловцов Света.

Но не будем об этом. В данный момент мы готовимся к торжествам в честь вступления в титул нового барона де Рошронда. Успокойся, я отлично преодолеваю трудности и в одиночку. Я привыкла во всем полагаться сама на себя, ведь очень долго ты даже не задавался вопросом, каких жертв требует управление баронской вотчиной… О, не сомневаюсь, дальше будет только хуже. Мезюм постарается лишить меня любой власти, но меня поддерживают слуги и многие наши вассалы, которые искренне огорчены, что манор попал в руки такого человека, как наш сводный братец. Но Мезюм горд, уж этого у него не отнимешь. А гордость Рошрондов дорогого стоит.

Сегодня вечером я собираюсь пойти в усыпальницу отца и прочесть вслух твое письмо. Возможно, ты сочтешь подобный поступок ребячеством или глупостью? Но я так не считаю, Агон. Он покинул нас с заледеневшей душой, с сердцем, полным горечи. И где бы он сейчас ни находился, строки из твоего письма успокоят его.

Люблю и верю в тебя.

Твоя сестра Эвельф.

I

Ночь подходила к концу, и я ускорил шаг, мечтая о тепле и уюте, царившим у меня на чердаке. Порой мне казалось, что я слышу жалобное постанывание улиц, уставших от ночного мрака и призывающих робкое солнце. Я плотнее закутался в пурпурный плащ, защищающий меня от холода. Зима накинулась на город, словно оголодавшая волчица на случайно загнанную добычу. Лоргол застыл, завернувшись в одеяло из тишины, баюкая трупы замерзших людей. На севере гордо высился Квартал Тысячи Башен, презрительно взирая на молочную белизну крыш, расположенных ниже. Даже после недельного пребывания в городе я не мог налюбоваться стройными силуэтами его построек, восхищался загадочным светом, озарявшим узкие стрельчатые окна.

Я миновал очередную крутую лестницу и очутился в порту, на набережной, подметенной усердным ветром. Следуя по этой набережной, я вышел к улице Терпкой — узенькому, унылому проулку агонизирующего квартала. Именно на этой улице я и жил… Дома тут так тесно прижимались друг к другу, что порой казалось, будто бы ты попал в причудливый каменный лес. Ни единого отблеска света, мрачные серые стены и слепые окна, закрытые веками деревянных ставней. Мостовые почти исчезли под слоем грязного снега.

Наконец я увидел дверь моего дома. В этом обветшавшем здании мне удалось обустроить для жилья лишь огромный и теплый чердак. Подойдя к крыльцу, я спугнул шустро разбежавшихся тараканов. Старая облезлая крыса на мгновение замешкалась у самого порога: темнота делала почти невидимым ее мохнатое тельце, зато глазки-бусинки поблескивали во мгле. Именно блеск крысиных глаз заставил меня снова вспомнить Школу Ловцов Света и взгляд ее лорда-ректора, мужчины-ребенка Дьюрна, повелевавшего сумерками. Я поспешно захлопнул дверь у себя за спиной. Крыса исчезла, а я начал карабкаться по винтовой лестнице, ведущей к чердаку. Сквозь заколоченные по моему приказу окна в помещение пробивались изломанные лучи призрачного лунного сияния, они рассыпались веером по пустынным комнатам.

Передо мной возникла массивная дубовая дверь, загораживавшая проход на чердак. Именно эта дверь защищала черную фею и меня от непрошеных гостей. Я постучал, и спустя несколько мгновений услышал приглушенное поскрипывание инвалидной коляски Амертины. Приветливо улыбаясь, женщина открыла дверь и пригласила меня зайти.

Жар живого огня запутался в складках плаща. Я обвел умиленным взглядом свои скромные владения. Несмотря на царивший сумрак, комната радовала изобилием красок. Я нуждался в ярких цветах, в разнузданном разгуле красных, синих и зеленых тонов, которые так отличались от мрачных серо-коричневых цветов Лоргола. Но я не питал пустых иллюзий. Все эти сияющие краски были жалкой попыткой забыть о Школе Ловцов Света, о том, что теперь и мое тело, и мой разум подернулись пеплом.

Амертина отнеслась с пониманием к такой одержимости цветом. Потакая всем моим прихотям, она неустанно следила за порядком на чердаке, превратив его в надежное и уютное убежище.

Фея развернула коляску, сложила на спине серые крылья, и я подвез ее поближе к огню, весело потрескивающему в камине. Мы устроились среди разноцветных подушечек и низких кресел, обтянутых шелком. Амертина стянула с меня высокие сапоги, и я поставил босые ступни на пол. Именно из-за этого пола я и купил этот давно заброшенный дом. Стоило нам прибыть в Лоргол, как я принялся тратить золото, полученное от Лерсшвена.

Некогда дом принадлежал ремесленнику, краснодеревщику незаурядного таланта. В свободные от повседневной работы часы мастер трудился над полом собственного чердака. День за днем он выкладывал паркетные доски, создавая деревянный ковер, продуманный до мельчайших деталей. Ремесленник обратился к эпическим сценам из рыцарских баллад, которые сменяли друг друга, образуя гигантскую мозаичную картину из самых разных пород древесины. Я получал небывалое удовольствие, когда, разглядывая очередную композицию, будоражащую воображение, ставил ногу на лицо принцессы или заостренный шлем рыцаря.

Амертина заснула. Мои пальцы скользнули по холодному металлу и обняли гарду Тени. Этого простого движения оказалось достаточно, чтобы наши сознания слились воедино. Очевидно, я помешал рапире: она вслушивалась в отрывистое, свистящее дыхание матери. Тень искренне беспокоилась о здоровье феи. Мое вторжение отвлекало и раздражало оружие, и я тут же ретировался, решив, что мы сможем поболтать утром.

Пламя завораживало, навевало болезненные воспоминания. Я снова видел страшный огонь, пожирающий Школу Ловцов Света, пепел, кружащий над морем. Дрова пылали, превращаясь в уголья, а я вспоминал агонию осиротевших Ловцов Света, подожженных всадниками Ордена Затмения. Черные деревья протягивали к небу горящие ветви-«лапы», и этот жест отчаяния глубоко взволновал меня. Видения возвращались почти каждую ночь, порождая угрызения совести. Лишь крошечный перламутровый футляр, который я носил на цепочке на шее, мог несколько притупить чувство вины.

Черная ресница. Бесценное наследство Дьюрна, его прощальный подарок этому миру. Порой мне ужасно хотелось посадить в землю росток Ловца Света, затаившийся в этой необыкновенной реснице. Но Лоргол был неподобающей клумбой для черного дерева.

Я закрыл глаза. Я размышлял о Мелодене и Урланке. Иногда мне казалось, что, отправившись изучать магию, я предал их. Угрызения совести не желали спать, хотя Амертина пыталась их убаюкать. Фея не уставала повторять, что у меня не было никаких шансов избежать влияния Школы Ловцов Света. Она говорила, что ни один, даже самый искушенный интриган, не смог бы выпутаться из сетей, расставленных Лерсшвеном и его приспешниками. Наставничество превратило мой разум в глину. И мастер оружия со своим другом-аккордником лепили из этой глины все, что им вздумается.

Близился рассвет. Улицы заполнились криками моряков и хлопаньем ставень, открывающихся на заре. С трудом передвигая ноги, я добрался до кровати, стоящей в углу чердака. Амертина дремала у камина, и прежде чем заснуть, я еще раз бросил взгляд на ее хрупкую изломанную фигурку. Покинув Школу Ловцов Света, мы больше не расставались. С бесконечным терпением старая дама заботилась обо мне и нашем чердаке. По-своему мы любили друг друга, если человек вообще может любить черную фею…

II

После прибытия в Лоргол интерес Лерсшвена ко мне заметно поостыл. Именно по требованию фэйри, мага Затмения, я уничтожил Школу Ловцов Света, вырвав из него обещание обучить меня магии. Однако каждый вечер таинственные дела влекли затменника прочь из башни, где мы должны были бы заниматься, и, следуя его совету, я проводил долгие часы в огромной библиотеке мага.

Но у этого вынужденного одиночества были и свои положительные стороны. Читая старые рукописи, выстроившиеся на полках, я утолил свою жажду знаний. Ночная тишина располагала к неспешным занятиям. Я садился на табурет, стоявший у высокого столика с вмонтированной в него лупой в медной оправе, и при свете свечи терпеливо разбирал расплывчатые строчки, выведенные когда-то давно эшевенами Магической криптограммы.

История последней была неразрывно связана с историей магии. Официально Магическая криптограмма появилась на свет во время Ассамблеи, собравшей большую часть магов той далекой эпохи. Эшевены умалчивали, почему собравшиеся приняли решение создать эту могущественную организацию. Из всего изложенного я понял лишь одно: это была неловкая попытка избавить магию от дворянства. Говоря иными словами, речь шла о провозглашении независимости магии и основании некоего учреждения, способного объединить волшебников всех стран и королевств. Так появилась настоящая цеховая организация со своим уставом, который был утвержден на этой же Ассамблее. Пятый пункт устава поразил всех: он запрещал магам вмешиваться в дела государства, становиться советниками при дворах вельможных особ и их вассалов.

В нескольких рукописях эшевены подробно описывали настоящую войну, разразившуюся сразу после Ассамблеи. Короли мечтали уничтожить Криптограмму — новую, только зарождающуюся силу, угрожающую их власти. Магов бросали в тюрьмы, пытали, многих отправляли на каторгу, превращали в рабов. В подобных условиях большая часть колдунов предпочла уйти в подполье. Но эти драматические события лишь укрепили мощь Криптограммы. Короли избрали неверный путь. Они хотели уничтожить организацию, но превратили ее в орден мучеников, в общность людей, фанатично преданных одной цели, всегда поддерживающих своих собратьев. При этом менялась и сама магия. Криптограмма стимулировала появление магических кружков, колдуны встречались много чаще, чем прежде. Даже гонимые, маги постоянно учились и совершенствовали свое искусство, делясь новым опытом с себе подобными. Так прошел век, и королевства признали, что они больше не в силах отрицать само существование Магической криптограммы.

Следующий век стал веком расцвета. В больших городах школы магии плодились, словно грибы после дождя, их пороги обивали толпы желающих постичь ранее запретное искусство. Но при этом магия развивалась совершенно самопроизвольно и бессистемно, что привело к великим открытиям, с одной стороны, и к страшным ошибкам — с другой. То тут, то там происходили прискорбные инциденты, являвшиеся следствием чрезмерного распространения магии, которую больше никто не контролировал. Криптограмма стала жертвой собственной славы. Маги-самоучки, не владеющие реальными знаниями, творили, что хотели, провоцируя все новые и новые беспорядки и катаклизмы. Так магия утратила стабильность и стала синонимом хаоса. На очередной Ассамблее Магической криптограммы в ее устав были внесены многочисленные и существенные изменения. Два основополагающих пункта повлияли на новое «лицо» магии. Во-первых, теперь, чтобы стать учеником магической школы, претенденту требовалось пройти сложнейшие испытания и доказать, что именно он достоин носить гордое звание волшебника, после чего лучших из лучших ждали долгие годы учебы и тяжелого труда. Лишь такой суровый отбор мог вернуть магии ее элитарность.

Во-вторых, теперь Магическая криптограмма делилась на три ордена: Орден Полудня, использующий только светлую белую магию; Орден Затмения, объединивший мастеров иллюзии, умеющих манипулировать человеческим сознанием; и, наконец, Орден Полуночи, владеющий черной и разрушительной магией.

С этого момента Магическая криптограмма превратилась в совершенно закрытую структуру. Маги попрятались по своим академиям, волшба стала уделом элиты, за которой денно и нощно наблюдали суровые цензоры… Тщетно я искал в библиотеке документы, связанные с дальнейшей историей этой организации. Криптограмма окружала себя ореолом тайны, и эшевены довольствовались лишь описанием внутренней борьбы, которую неустанно вели между собой три ордена. Да и в этих рассказах речь шла в основном об усилившемся влиянии той или иной академии, и в конечном итоге я совершенно запутался в сложных интригах магов.

Изучая историю Криптограммы, я почти не покидал стен библиотеки. Никто не знал, что я приехал в Лоргол, и Лерсшвен настаивал, чтобы я хранил свое появление в тайне, и соответственно, как можно реже покидал чердак, который делил с Амертиной, и эту его башню, — я понял, что у фэйри есть в городе еще несколько башен. Затменник утверждал, что, сыграв не последнюю роль в разрушении Школы Ловцов Света, я нажил себе могущественных врагов. Хотя я сомневался, что хоть кто-нибудь за исключением людей из Ордена Затмения знал имена героев драмы, разыгравшейся в школе на полуострове. Меж тем Лерсшвен твердил, что меня разыскивают многие маги, и в частности пресловутые цензоры, о существовании которых я до сих пор и слыхом не слыхивал. Скрепя сердце, я подчинился фэйри, чей характер в последние дни стал совершенно невыносимым. Казалось, что Школа Ловцов Света пометила и его: Лерсшвен беспрерывно злился. Порой он появлялся в библиотеке поздней ночью и искренне удивлялся, обнаружив меня склонившимся над очередной рукописью. Окинув скептическим взглядом мою растрепанную шевелюру и покрасневшие от усталости глаза, затменник хватал какой-то пергамент, бормотал нечто невнятное и исчезал, не прощаясь.


Наши отношения стремительно портились. Две недели я старательно изучал историю Криптограммы, но как-то ночью не выдержал и загородил фэйри выход из библиотеки.

— С меня хватит, Лерсшвен! — начал я ледяным тоном. — Вы вынудили меня примириться с прошлым, но вы обещали мне магию. И что же? Ничего! Вот уже две недели, как я торчу в Лорголе, совершенно ничего не делая. О, конечно, вы позволили пользоваться библиотекой, и таким образом я смог познакомиться с историей Магической криптограммы. Но дальше-то что? Когда я наконец смогу посещать академию? Или вы уже забыли о своем обещании? Если вы не желаете больше иметь со мной дела, то так и скажите, и я исчезну. Мне все это надоело, Лерсшвен…

Фэйри поднял на меня изумленный взгляд, как будто бы только что обнаружил, что я вообще существую.

— Магия… И правда, я обещал ее вам.

Он почесал подбородок и обвел взглядом комнату.

— Вам мало книг? Сейчас у меня нет ни минутки свободного времени, я не могу уделить вам даже секунды.

— Получается, что меня больше не существует. Я был вашим убийцей, я помог раздобыть вам Серые тетради, а теперь стал балластом, от которого вы спешите избавиться. Я прав? Якобы заботясь о моей безопасности, вы держите меня взаперти, но, вероятно, вы замышляете нечто недоброе… Если уж я так вам мешаю, почему бы, в свою очередь, не убить и меня?

— Успокойтесь, Агон. У меня нет сил сносить ваши капризы. Если бы я хотел избавиться от вас, то давно бы уже это сделал. Да, сейчас я вами не занимаюсь. Но повторяю, я безумно занят. У меня нет даже лишней минуты, чтобы начать обучать вас магии…

— А никто и не просит вас учить меня лично. Достаточно дать мне рекомендацию в академию Ордена Затмения, и дело сделано! Только не говорите, что я буду подвергаться невероятному риску в академии Магической криптограммы!

— Вы не правы. В академии вами тут же займутся цензоры. А я не хочу, чтобы они задавали вопросы, во всяком случае не сейчас…

— Получается, что у меня нет выхода? Я вынужден ждать, когда вы освободитесь…

— Х-м-м… это может случиться нескоро. Нет, мы должны поступить как-то иначе.

— Неужели среди ваших друзей-затменников не найдется достойного учителя?

Глаза фэйри блеснули, на его губах заиграла улыбка.

— А это идея. Отличная идея. Давайте-ка подумаем, кто вам подойдет? Сарн… ну как же я не вспомнил о нем раньше? Ну конечно, Сарн играючи справится с этой задачей, — пробормотал Лерсшвен. — А ну-ка, подвиньтесь.

Маг поспешил к письменному столику, схватил перо и принялся водить им по пергаменту. Ровные, изящные буквы рядами ложились на лист.

— Я порекомендую вас Сарну, моему старинному приятелю, проживающему в Квартале Тысячи Башен. Он займется вами. Он обладает удивительным терпением. Так, теперь подпись… Вот, возьмите. — Фэйри протянул мне пергамент. — Сарн живет в башне Октант, это совсем неподалеку отсюда. Завтра утром постучите к нему в дверь, отдайте пергамент, и вы получите отличного учителя.

Нахмурив брови, я взял рекомендательное письмо.

— Получается, я буду изучать магию вне стен академии?

— Вы прикоснетесь к магии, Агон. Лишь прикоснетесь. А затем мы уже подумаем о полноценном обучении. Не так уж и плохо, не правда ли?

— Хорошо, пойду, посмотрю на этого вашего Сарна.

— Договорились, — обрадовался затменник. — Я свяжусь с вами, когда сочту это необходимым. А пока ведите себя осмотрительно.

— Попытаюсь.

— Нет, — строгим голосом возразил Лерсшвен, — не попытаетесь, Агон. А будете вести себя осмотрительно. Отнеситесь серьезно к моим словам. Не высовывайтесь лишний раз, и все будет нормально.

— Ладно.

— И не беспокойтесь. В конце концов вы не так уж плохо устроились. Приобщившись к магии, вы станете тем, на кого я всегда смогу положиться. А это важно и для вас, и для меня. До скорого свидания, — бросил фэйри, перешагивая через порог и исчезая на лестнице.

На заре, прибрав библиотеку, я последовал его примеру. Выйдя на улицу, я старательно запер башню. Я не собирался возвращаться сюда до тех пор, пока не получу главное: возможность изучать магию или по крайней мере возможность приобщиться к ней.

III

Сарн, друг Лерсшвена и маг Затмения, оказался мужчиной шестидесяти лет, проживающим в высокой старой башне. Облаченный в поношенную серую тогу, он носил круглую железную шапочку с назатыльником. Впоследствии я узнал, что этот назатыльник призван защитить когда-то проломленный, а потому хрупкий череп затменника. Время сгладило некогда резкие черты мага, не коснувшись лишь высокого чистого лба.

Прочитав письмо, написанное фэйри, Сарн еще долго держал меня на пороге башни. В последнее время, подбирая себе одежду, я отдавал предпочтение красному, останавливаясь на редких оттенках этого цвета. В тот день я нарядился в кумачовые камзол и широкие панталоны с напуском, дополнив костюм карминовой сорочкой. Таким образом, я пытался вытравить из себя серого кардинала, вечного приверженца тени. Сарн оглядел меня с головы до ног, без сомнения, пытаясь узреть под этим пестрым, легкомысленным одеянием человека серьезного и думающего. В конечном итоге он тяжело вздохнул и пригласил меня войти. По узкой винтовой лестнице мы поднялись на последний этаж башни и очутились в роскошной восьмиугольной комнате. Стены украшены кехитскими гобеленами, медные побеги модеенского плюща образуют тускло поблескивающий свод, серебряные курильницы источают нежный аромат.

Я остался стоять, а Сарн, скривившись, опустился в массивное кресло из эбенового дерева. Он положил ногу на ногу, а руки водрузил на подлокотники.

— Итак, молодой человек. Ты хочешь изучать магию.

— Совершенно верно.

Затменник покачал головой и уставился на меня.

— Зачем?

— Дело в том, что я служу лишь самому себе, и поэтому намерен прикоснуться к магии, постичь ее и подчинить себе.

— Как и мы все… Не хочу тебя пугать, — заметил он ледяным тоном, — но я ненавижу тратить время впустую. Если я возьмусь обучать тебя магии, то потребую полного доверия и беспрекословного подчинения.

Он рубанул рукой воздух.

— Никаких лишних вопросов, никаких замечаний. Мне нужен преданный, толковый ученик. Я стану твоим ментором, твоим провожатым на тернистых путях магии. Я снисходительно отношусь к ошибкам новичков, но не терплю капризов.

Сарн наклонился вперед и переплел пальцы рук.

— Письмо Лерсшвена удивило меня, однако я не могу отказать в просьбе другу. Надо заметить, что никак не ждал твоего появления и потому буду вынужден отложить важные дела, чтобы выкроить время для занятий. Надеюсь, ты это понимаешь?

— Да.

— Очень хорошо. Лерсшвен подчеркивает, что ты не должен появляться в академии. Теоретически, это недопустимо. Магическая криптограмма не одобряет, когда кто-то преподает магию вне стен специального заведения. Так мы рискуем повторить ошибки прошлого. Я хочу, чтобы ты понял: мы действуем вразрез правилам, обучая тебя, я нарушаю законы Магической криптограммы. Это ясно?

— Ясно.

— Хорошо… Очень хорошо. Ты немногословен, а это похвальное качество.

Маг поднялся с кресла и подошел к странному перегонному кубу, в котором плескалась синяя жидкость. Сарн отлил немного жидкости и плеснул ее на корни модеенского плюща.

— Этот эликсир подарили мне эльфы, чтобы я мог заботиться о своих растениях… — сказал Сарн, поливая два других куста.

Затем крошечной кочергой он перемешал угольки в курильнице. Я не двигался, лишь украдкой коснулся гарды Тени.

—  Он кажется дряхлым… — Рапира, как всегда, была преисполнена ехидства. — Ты уверен, что он сможет хоть чему-то тебя научить?

— Не думаю, что Лерсшвен отправил меня к некомпетентному магу.

—  О, на твоем месте я бы не была такой доверчивой, — усмехнулась Тень. — Он вполне мог отправить тебя к какому-нибудь ничтожному магику…

— Как всегда вредничаешь.

—  Будущее нас рассудит.

Слабый голос Сарна прервал наш мысленный диалог:

— По глазам вижу, что ты витаешь в облаках, Агон. А я не доверяю мечтателям.

Он вернулся на место и указал на дубовый табурет, стоящий рядом с креслом.

— Садись вот сюда, — сказал затменник.

Я развернул табурет, чтобы сесть лицом к магу.

— Так вот, не двигайся и слушай. Я попытаюсь быть кратким, но не стану повторять по сто раз одно и то же.

Внезапно мне показалось, что весь свет в комнате сосредоточился лишь на наших фигурах, вычленив морщинистое лицо мага, окутав его медовым сиянием. Сарн провел рукой по подбородку и заговорил:

— Как и большинство людей, ты полагаешь, что магия — результат определенных обрядов или алхимии. Мы не рассеиваем это заблуждение, более того, всячески поддерживаем его, чтобы скрыть саму суть магии, которая не имеет ничего общего с россказнями невежд. Друг мой, магия чужда нам. Человек всегда был лишь ее слугой. Да, образно говоря, мы сумели ее приручить, но так и не научились ее создавать. Скажу больше: маг отнюдь не творец. Он довольствуется тем, что учится пробуждать магию, которая позволяет ему изменять реальность. Сейчас ты узнаешь, кто же на самом деле является истинным создателем магии.

При этих словах он поднял глаза. Вдоль всего потолка, увитого плющом, тянулся резной мраморный карниз. Я проследил за взглядом Сарна и увидел…

На рельефном карнизе грациозно кружилось, танцевало крошечное белесое создание. Очевидно, оно осознало, что речь идет именно о нем, поэтому проворно спустилось по стеблю плюща и вскочило на колени Сарна.

Никогда не видел ничего подобного. Фигурка не более десяти дюймов в высоту очертаниями напоминала фигуру человека, но сияла молочной белизной. Я изумленно смотрел на бесполое существо с овальным личиком, на котором поблескивали две антрацитовые точки. Глаза? Они были размером с игольное ушко, лишенные радужки и зрачка. И все-таки эти малюсенькие бусины были глазами, и я вздрогнул, когда мне почудилось, что наши взгляды встретились.

Теперь хрупкое создание перебралось на ладонь Сарна, который поднес его к моему лицу и прошептал:

— Магия, Агон. Вот она, магия…

Я внимательно изучал существо. Поразительная гармония пропорций, необъяснимое очарование черт. Можно подумать, что некий сумасшедший, но гениальный скульптор смешал мужское и женское начала, создав изображение совершенного гермафродита. В эту секунду я вспомнил сцену, разыгранную Лерсшвеном и Пардьемом в придорожной таверне, тогда мне показалось, что я заметил в облаке искр крошечное живое создание. Я обратился к Сарну:

— Оно умеет говорить?

— По-своему. Между нами существует эмпатическая связь. Но разум всегда ищет зримые образы; чувства, переданные эмпатическим путем, мы облачаем в плоть. Мы инстинктивно, приблизительно, порой даже грубо, переводим их «речь». Знаешь ли, эти создания крайне редки. Главным образом они живут в городах, где их талант востребован.

— Ничего не понимаю!

— Терпение, мой юный друг, терпение. Если ты не станешь перебивать меня, то вскоре все узнаешь и поймешь. Эти создания генерируют магию. Мы не знаем, как им это удается. Не одно поколение магов билось над этой тайной, но все исследователи потерпели сокрушительное поражение. Без этих существ мы не можем колдовать, как музыкант не может играть без инструмента. Ты удивлен, но в конце концов ты привыкнешь. Только взгляни на это тело, насладись его совершенством. Кажется, что его высекли из мрамора невероятной чистоты. И это тело рождено для танца, Агон, потому-то мы и называем этих существ Танцорами. Понимаешь, к чему я веду? Магия напрямую связана с их танцем, с теми пируэтами, что они исполняют.

Я с трудом сдержал изумленный возглас. Танец генерирует магию… Глубочайшее разочарование боролось с нахлынувшим восторгом. Я грезил о таинственной и всесильной магии. Я нашел ее в теле маленьких Танцоров.

Созерцая мою обескураженную физиономию, Сарн веселился от души.

— Бедный мальчик, ты реагируешь на мои откровения, как будущий пол у ночник. Танцоры являют собой величайшую тайну этого мира, и в то же время их можно назвать самыми прекрасными созданиями на свете. Они неразрывно связаны с окружающим их пространством. Их тела словно зеркала отражают магию, живущую в каждом человеке, в каждой вещи. Представь себе, что мой Танцор начинает плясать у меня на ладони. Мои пальцы, твое тело, все предметы в этой комнате и за ее пределами источают магию. Магия есть во всем, но лишь Танцоры способны почувствовать ее и пробудить.

Маг продолжил рассказ, и мое разочарование постепенно улетучилось.

— К счастью для нас, — вещал Сарн, — магия является некой константой. Если бы она постоянно менялась, мы бы не смогли управлять танцем волшебных созданий. Конечно, в теории магия безгранична. Ни один танец не похож на другой, и каждый раз тебе придется приноравливаться к нему, чтобы получить желаемый результат. И все же чаще всего эти различия ничтожно малы, лишь иногда они потрясают тебя.

С грехом пополам я попытался представить себе магию в действии. Нападение в таверне было тщательно срежиссированной постановкой, и я не мог доверять тому, что видел. Я горел желанием попросить Сарна продемонстрировать мне возможности магии, но мэтр продолжил:

Конечно, Танцоры — не послушные марионетки, которыми, дернув за веревочку, может управлять любой неразумный ребенок. Мы подчиняемся строгими правилам, изучаем сложнейшее искусство ментального общения, оттачиваем интуицию.

Сарн прервался и неожиданно подбросил белесое существо в воздух. Оно раскинуло ручки и устремилось к потолку, кружась вокруг собственной оси. Когда Танцор оказался над головой своего хозяина, его тело окуталось сонмом синих потрескивающих искр. Они тянулись за хрупкой фигуркой, как голубой шлейф за кометой. На несколько мгновений Танцор завис в воздухе в двух локтях от шапочки Сарна, а затем ринулся вниз. Искры множились, превращая тело волшебного создания в сияющее облако. В ту же секунду Сарн поднял руку на уровень груди, а существо с кошачьей ловкостью просочилось сквозь пальцы мага, окутав их плотным синим туманом. Коснувшись пола, Танцор растворился в камне, который тут же начал блекнуть и в конце концов стал совершенно прозрачным.

— Магия, Агон. Магия Затмения, весьма полезная штука, потому что она позволяет видеть сквозь стены. И я продемонстрировать тебе тысячу подобных «фокусов».

Я посмотрел на пол, превратившийся в огромную стеклянную плиту. Я отлично видел весь нижний этаж, хотя камень остался камнем — я специально коснулся его рукой.

Создание, скрестив ноги, сидело на ладони Сарна, темные глазки-бусинки были обращены в мою сторону.

— Ты мог заметить, как меняется тело Танцора, когда он мчится сквозь пространство. Парабола, петля над моей головой, и, пожалуйста, магия уже начинает действовать. Танцор просто вытянул ее из моего тела. По этой причине я всегда могу быть уверен в результате волшбы. Большая часть магов перво-наперво учится использовать ресурсы собственного тела. Никогда не знаешь, какой сюрприз таит в себе тот или иной предмет. Конечно, в этом случае возможности магии становятся ограниченными, но все равно ты способен изменять реальность, а это уже немаловажно, не правда ли?

Я потерял дар речи и потому лишь кивнул. Сарн открыл передо мною двери в новый неизведанный мир, о существовании которого я и не подозревал.

Каждая вещь, каждое место приобретали особую ценность: ведь они являлись носителями магической энергии, а значит, влияли на результат волшбы.

— Танец, — сказал Сарн, — управляет магией, никогда не забывай об этом. А эти существа живут ради танца. Все, чего они жаждут, это кружиться в свое удовольствие, получая новые эмоции.

— Получается, они постоянно порождают магию?

— Нет. Что касается Танцоров, то они вообще не думают о магии, лишь об удовольствии. Магия, которую ты только что видел, — результат эмпатической связи между Танцором и магом. Чем прочнее связь, тем поразительней результат. Это чудесное существо и я — мы знакомы уже почти двадцать пять лет. Мы достигли полного взаимопонимания, но при этом я продолжаю учиться. Прежде всего, я должен всегда нравиться Танцору. Наши отношения хрупки. Конечно, можно применять силу, оказывать давление, как это делают пол у ночники, или попытаться выстроить чистые, доверительные отношения, как пол у денники. Но полагаю, что ты будешь действовать, как настоящий затменник, не станешь впадать в крайности и выберешь нечто среднее.

Туман, клубящийся у наших ног, исчез, и пол вновь превратился в обыкновенный непрозрачный камень. Ночь опустилась на город, и Сарн зажег несколько свечей в подсвечниках, расставленных по комнате. Танцор удобно примостился на плече мага.

— И как я научусь управлять Танцором? — поинтересовался я.

— В данный момент тебя даже подмастерьем мага назвать нельзя. Правда, если я возьмусь за твое обучение, ты им станешь. Но не забывай, я — затменник, и, следовательно, смогу приобщить тебя лишь к магии Затмения. Лерсшвен ничего не пишет о том, откуда ты прибыл в Лоргол, чем занимался раньше и почему решил посвятить себя нашему искусству. Да я и знать этого не хочу. Меня не волнует твое прошлое, а вот твое будущее принадлежит мне одному, и больше никому, и так будет до тех пор, пока я не сочту тебя достаточно подготовленным, чтобы продолжить постигать магию самостоятельно. А это задача не из легких.

— Но Танцоры? — повторил я.

Сарн молча поднялся с кресла. Его невысокая фигура отбрасывала хилую, трепещущую тень. Затменник подошел к небольшому сундуку, инкрустированному перламутром, и осторожно откинул крышку. Затем он извлек из недр сундука маленькую клетку с нефритовыми прутьями. На полу этой тюрьмы свернулся клубочком Танцор. Потревоженный светом, малыш проснулся и медленно распрямил грациозное тело.

Сарн вернулся и поставил клетку мне на колени. Хрупкое создание уставилось на меня непроницаемыми глазками-бусинами, прислонив личико к нефритовым прутьям.

— Он твой, — обронил маг. — С ним ты сможешь овладеть магией. Этот Танцор отличается несколько буйным нравом, но он чрезвычайно одарен. Если ты сумеешь найти с ним общий язык, он будет с радостью танцевать для тебя. Заботься о нем…

С робкой улыбкой я вцепился в кольцо, венчающее клетку.

— Я могу оставить его себе? — спросил я, загипнотизированный взглядом Танцора.

— Да. Вам следует жить вместе. Он должен привыкнуть к твоему присутствию, а ты обязан наладить с ним мысленную связь.

— Значит, я могу забрать его с собой?

— Да, дурачок! — Сарн улыбнулся. — Именно об этом я тебе и толкую.

— Все так… неожиданно.

— Конечно, ты не должен даже пытаться управлять магией. Важно научиться гармонизировать ваши мысли и чувства. Магия придет сама.

— Лерсшвен говорил, вы позволите мне лишь прикоснутьсяк высокому искусству… Не слишком ли мы торопимся?

— Торопимся… Порой маги тратят не один год, чтобы наладить эмпатическую связь с Танцором. Их сознание бунтует, отвергает любое чужеродное вторжение…

Услышав последнюю фразу Сарна, я улыбнулся. Маг и представить себе не мог, что Тень давно приучила меня к такому явлению, как обмен мыслями.

— Ну ладно, иди. Меня ждет работа.

Прижав клетку с Танцором к груди, я повиновался. Сарн проводил меня до выхода и бросил на прощание:

— Приходи завтра в это же время.

— Уж не сомневайтесь, приду.

— И спрячь Танцора под плащом. Никто не должен его видеть. До завтра, мой мальчик.

Затменник хотел захлопнуть дверь, но я придержал ее кончиком сапога и прошептал:

— Сарн…

— Что еще? — Он нахмурился.

— Спасибо.

— Идиот, я делаю это не ради тебя. Я служу Затмению.

— Неважно. Спасибо за то, что вы оказали мне доверие.

— Ладно-ладно… До завтра. — Он все-таки закрыл дверь.

Спрятав клетку под плащом, я пересек Квартал Тысячи Башен, думая только о крошечном создании, притаившемся у моего сердца. Перспектива проникнуть в его сознание приводила меня в восторг. И пусть я до одури боялся неудачи, боялся, что Танцор отвергнет меня, не захочет делиться магией, но отныне я знал, на что она похожа…

IV

Накинув капюшон на лицо, мужчина въехал в деревню. Круп его лошади лоснился от пота — от самого Лоргола неизвестный гнал животное галопом. Жители деревни встретили всадника изумленными взглядами и начали перешептываться. В конце концов крестьяне решили, что незнакомец, скорее всего, присоединится к заезжим путникам, которые еще утром обосновались на постоялом дворе.

— Ба! — воскликнул какой-то крестьянин, пожимая плечами. — Вечные игры баронов!

Неизвестный распахнул дверь постоялого двора. За столом в самой глубине зала расположилось четверо мужчин. Их лица также были скрыты свободными капюшонами плащей. Вновь прибывший сел за стол и прошептал:

— Ну что?

— Мы с тобой, Элиос.

Превозмогая боль, психолунник улыбнулся. Он провел кончиками пальцев по обезображенному лицу, которое превратилось в чудовищную, гротескную маску. Черные колючки вросли в кожу, уцелевший левый глаз сверкал жгучей ненавистью. Элиос жаждал крови. Он медленно ласкал черные иглы, безжалостно ранившие кожу.

О, он выложил целое состояние, чтобы маг-пол у ночник сохранил шипы — живое напоминание о Ловцах Света. Колдун скрупулезно исполнил его волю и сделал все, чтобы раны не воспалились, но боль осталась. Элиос хотел каждую секунду помнить о том, как обманутые деревья бросились защищать Агона, этого презренного предателя. Психолунник не сомневался, что предатель сумел околдовать Дьюрна и Ловцов Света. Сначала он одурманил их, а затем убил.

Агон должен поплатиться за свое преступление. Лишь эта мысль помогала Элиосу жить, сносить чудовищную боль. Месть стала смыслом его существования. Психолунник мечтал о том, что однажды он увидит Агона, ползающим у его ног, Агона, молящего о пощаде.

Жажда мести управляла и четырьмя серыми кардиналами. Психолуннику пришлось приложить немало усилий, чтобы разыскать бывших учеников школы, выживших после охоты, устроенной Лерсшвеном. Завладев Серыми тетрадями, фэйри легко вычислил всех воспитанников Школы Ловцов Света. Большая часть из них была повешена или четвертована баронами, которыми так долго манипулировали кардиналы.

Четверо выживших в этой кровавой бане были преданы Элиосу душой и телом. Все они оказались молодыми людьми, учениками, совсем недавно покинувшими Школу Ловцов Света. И они искренне любили ее ректора, ребенка-мужчину.

В данную секунду юноши пытались представить себе предателя, о котором рассказывал Элиос. Один из них положил руку на эфес рапиры, созданной Урланком. Он упивался молчаливым диалогом с оружием. Время печали прошло. Элиос увозил их в Лоргол, где Агон де Рошронд, предатель из предателей, наслаждался плодами своего преступления.

Пятеро мужчин, принося молчаливую клятву, положили свои ладони одну на другую, и хозяин постоялого двора, впечатленный этим странным и явно тайным сборищем, сильно смахивающим на подготовку заговора, поспешил спрятаться за стойкой. Мужчины поднялись, и один из них бросил на стол несколько монет.

Трактирщик на цыпочках подкрался к окну, чтобы убедиться, что неприятные гости уехали. Пятеро всадников седлали коней. Хозяин постоялого двора облегченно вздохнул. Внезапно легкий ветерок откинул капюшон одного из всадников, и крестьянин заледенел от ужаса. Человек с обезображенным лицом метнул взгляд убийцы в сторону окна и пришпорил лошадь. Дрожа, хозяин постоялого двора смотрел, как пятеро незнакомцев покидают деревню и несутся галопом по дороге, ведущей в Лоргол.

V

Наша дружба с Сарном крепла день ото дня. На рассвете я приходил к нему в башню, где понемногу открывал для себя магию Танцоров. Затменник пытался сохранить видимость строгого и солидного наставника, но каждое последующее утро встречал меня все с большей радостью, не стесняясь, пожимал руку, хлопал по плечу. Очень скоро маг уверился, что я совсем не тот, за кого меня пытался выдать Лерсшвен. Сероватый оттенок кожи стал еще одним подтверждением, что я отнюдь не юное дарование, подобранное добрыми людьми в куче мусора. Но я никак не решался рассказать учителю о пребывании в Школе Ловцов Света.

Хотя Сарна мало волновало прошлое. Он мечтал приобщить меня к магии Затмения, чтобы я мог свободно управлять Танцором. Затменник долго и подробно объяснял, чем различается магия трех орденов Криптограммы. Так, например, пол у ночники отказывались понимать Танцоров, изучать их психологию, сотрудничать. Когда один из пол у ночников завладевал Танцором — или скорее пленил малыша, это слово больше всего подходило к тому, что описывал Сарн, — он привязывал к лодыжке волшебного существа прочную, едва заметную нить. Таким образом, Танцор терял свободу движений, его танец выходил неловким, дерганым, что, естественно, отражалась на магии.

— Знаешь ли, Агон, — рассказывал Сарн, — их магия такая тяжелая и смертоносная по двум причинам. Во-первых, оковы делают танец неестественным, Танцор отчасти превращается в марионетку, повинующуюся чужой воле, и в результате магии пол у ночников недостает тонкости. Но помимо этого, какими бы необыкновенными акробатами ни были Танцоры, им случается запутываться в нити, и тогда совершенные ошибки приводят к страшным последствиям. Хотя порой я снимаю шляпу перед дерзостью пол у ночников. Они истинные первооткрыватели, и их мужество не раз поражало меня. Они могли бы отказаться от нити, удерживающей Танцоров, но маги Полуночи превратили ее в фетиш. Привязывая к себе Танцора, они идут на самые разные ухищрения. Одни изготавливают ножные браслеты с шипами, ранящими лодыжку Танцора, и магия, порожденная страданием, принимает извращенные формы. Гнусность, скажешь ты мне! Конечно. Но иногда подобные извращения приносят удивительные плоды. Другие представители Ордена Полуночи предпочитают очень тяжелую нить, миниатюрные кандалы, которые удерживают Танцора рядом с хозяином. И тогда мы получаем оборонную магию во всей ее красе. Тебя удивили мои слова! Однако именно благодаря пол у ночникам мы развили эту область магии. Черная волшба не всегда разрушительна. Не стоит заблуждаться!

Что касается пол у денников, то о них Сарн говорил мало, и если уж он упоминал белых колдунов, то в его речах всегда звучал плохо скрытый сарказм. Затменник обвинял Орден Полудня в том, что тот неустанно популяризирует магию, пытается сделать ее достоянием первого встречного.

— Обычные люди не должны знать наших секретов, — утверждал мой учитель. — А маги Полудня не гнушаются принимать в свои ряды любого крестьянина, который якобы чист душой. Какой абсурд… Их магия не способна удивлять. Они идут по проторенным тропинкам, стремясь к совершенству уже изученного. Никакого риска, никаких экспериментов. И зачем я тебе все это рассказываю? Мы только даром время теряем.

За те два месяца, что я провел рядом с Сарном, он больше никогда не возвращался к пол у денникам. В результате я принял его рассказ на веру. Мне недоставало объективных сведений, но я не сомневался, что Сарн дал правдивую оценку магии пол у денников.


Мой Танцор оказался настоящим стихийным бедствием. Стоило мне приоткрыть клетку, как он ринулся наружу и принялся с буйной радостью кружиться по комнате, словно расшалившийся ребенок. Сначала мне казалось, что он как две капли воды похож на Танцора Сарна. Но постепенно, наблюдая за этой крошкой, я обратил внимание на некоторые малозаметные отличия: более тяжелые бедра, более короткие руки, и при этом чрезвычайно узкие ладони.

Я раскладывал перед ним все сокровища, таящиеся в моем сознании, стараясь завоевать доверие волшебного создания и наладить эмпатическую связь. Но сначала у меня ничего не получалось. Затем я понял причину своих неудач: нам мешала Тень. Совершенно непроизвольно рапира закрывала мой мозг от чужеродного вторжения, не давая вести диалог, каким бы отвлеченным он ни был. Тогда я отдал рапиру Амертине. Это решение привело обеих дам в восторг: мое живое оружие пыталось проникнуть в тайну своего рождения, понять, для чего оно явилось на свет, и помочь Тени могла лишь Амертина, которая получала истинное наслаждение, общаясь с «дочерью».

После того как я на время расстался с Тенью, поведение магического существа кардинально изменилось. В первые дни нашего мысленного общения я ощущал только робкие касания чужого разума, брошенные эмоции, каждую из которых я исследовал, словно драгоценную диковинку. Танцор же пытался проникнуть в мою душу, понять мои мысли. Но все же это был не полноценный диалог, который мы вели с Тенью. Танцор довольствовался впечатлениями. Он витал в моем разуме, словно легчайший бриз, никогда не задерживаясь в нем.

Сарн объяснил, что эмпатический разговор с Танцором никогда не облекается в слова. Следует позволить миниатюрному созданию «ласкать» ваш рассудок, говорил учитель, и тогда вы достигнете полного единения.

Прошло совсем немного времени, и Танцор принял меня. Почему? Этого я никогда не узнаю. У Танцоров свои причуды. Как описать странную природу наших отношений? Мы стали друзьями детства, которым не требуется слова, чтобы говорить друг с другом. Понемногу я научился «слышать», что хочет сказать Танцор. Сарн внимательно следил за рождением нашей дружбы и поражался той скорости, с которой мы освоили эмпатическое общение. Он догадывался, что существует некая сверхъестественная причина, способствующая нашему сближению, но даже не мог заподозрить в этом Аккорды. А вот я не сомневался, что, будучи аккордником, реагирую на ментальную связь на подсознательном уровне…

Как-то дождливым вечером Сарн решил, что должен научить меня пользоваться «импульсом». Этот термин подразумевал особую игру рук, движения кистей, которые направляли Танцора, указывали ему, какого результата хочет добиться маг.

— Вытяни руку, Агон, — велел затменник, — вот так. Прежде всего, ты обязан помочь Танцору, дать ему верный импульс, который приведет к нужному магическому эффекту. Твоя кисть должна управлять танцем, соприкасаясь с телом малыша. Так будет не всегда. Позднее ты станешь вызывать магию, просто находясь рядом с Танцором. Я уже рассказывал тебе об эффекте зеркала. Придет срок, и Танцор настолько хорошо изучит твое тело, что сможет легко отражать таящуюся в нем силу. Она будет возникать без лишних усилий с твоей стороны, без всяких жестов и пассов руками. Но все это придет лишь через несколько лет. А в данный момент давай займемся движениями рук, телесным контактом.

Он поймал кончики моих пальцев и внимательно посмотрел мне в глаза.

— Сосредоточься на руке. Именно ею ты пошлешь импульс Танцору. Тут важно учитывать все: быстроту и направление движения. Если ты хочешь, чтобы Танцор вычертил параболу над твоей головой, а это одна из основополагающих фигур нашего искусства, следует действовать вот так.

Он резко толкнул мою руку, направляя ее.

— Таким образом, — продолжил маг, — ты поставишь перед Танцором задачу создать искры, которые освещают комнату в темное время суток. Знаю, это напоминает ярмарочные фокусы, но все начинают с этого…

Так, одержимый Танцором, я совсем забросил Амертину и Тень. Все последующие дни я тренировался, забыв об отдыхе и еде. Я почти не спал и даже ночью представлял себе новые танцы и управляющие ими импульсы.

Вопреки распространенному мнению, магия Затмения также подчинялась строгим правилам. Любая моя оплошность хоть и не приводила к катастрофе, но сводила на нет все усилия или крайне ослабляла магический эффект. Сарн, в свою очередь, включился в игру и с удвоенной силой взялся за мое обучение, стараясь направить меня по верному пути. Он, как и я, больше не покидал башню, забросил все дела и занимался исключительно моей особой. Нас не беспокоили, да и некому было: мои старинные друзья — если, конечно, они еще топтали эту грешную землю — не знали, что я приехал в Лоргол, а я не собирался сообщать им об этом. Амертина нам не мешала, а Лерсшвен не появлялся.


Наступила ночь, и я уложил спать Амертину, которая не могла покинуть инвалидное кресло без посторонней помощи. Внезапно в дверь постучали. Инстинктивно я положил руку на эфес Тени. Один лишь Сарн знал о существовании чердака. Несколько секунд я вслушивался в любой шум, долетавший с улицы. Но вокруг все было тихо. Наконец до меня донесся приглушенный шепот:

— Агон, это Сарн, открой.

Я узнал голос учителя и рискнул приоткрыть дверь. Маг, улыбаясь краешками губ, застыл на пороге.

— Входи, — пригласил я его. — Только не шуми, Амертина уснула.

Сарн зашел на чердак. Он покачал головой, словно сообщая, что оценил мое убежище. Раньше он никогда не приходил сюда, и, глядя на его напряженное лицо, я понял, что сейчас услышу не самые радостные новости.

— Агон, — прошептал затменник, — Магическая криптограмма обеспокоена, мое присутствие необходимо на Севере. Я мало что могу рассказать тебе, но Орден Затмения, понукаемый Лерсшвеном, спровоцировал серьезные беспорядки. Большая часть затменников отозвана в свои академии.

На мгновение взгляд Сарна затуманился.

— Я опасаюсь худшего, и потому вынужден тебя покинуть. Отныне ты безраздельный владелец Танцора. Мне крайне жаль, что приходится уезжать. Мы так мало успели, за эти два месяца ты лишь прикоснулся к магии. Но Затмение отдало приказ, и я вынужден подчинится. Королевство меняется. Жанренийцы и кехиты подтянули свои войска к границам и постоянно провоцируют наших солдат. Я даже представить себе не могу, что происходит и какую роль во всем этом играет Магическая криптограмма. Вполне вероятно, что я вернусь уже через пару недель. Тогда я буду просить, чтобы тебя приняли в Орден Затмения. И ты, как и я, удостоишься чести носить камень.

Сарн приподнял рукав, демонстрируя вживленный в плоть выпуклый камень глубокого синего цвета. Удивительная драгоценность с бесчисленным множеством граней тускло поблескивала.

Сарн вернул рукав на место и сказал:

— Я должен ехать. Пользуйся тем, чему я тебя научил крайне осмотрительно. Не воображай, что ты стал искушенным магом. Прежде всего, по-прежнему пытайся лучше понять своего Танцора.

Я покосился на Тень, покоящуюся в ножнах. Наша совместная жизнь не обещала быть легкой…

Уже у дверей Сарн взял меня за руку и вымученно улыбнулся:

— Хочется верить, что мы еще увидимся.

Он не дал мне ответить и исчез на лестнице. У меня за спиной раздался тихий надтреснутый голосок:

— Кто это был?

— Маг Сарн, моя фея. Он уезжает.

— А магия?

— Я буду постигать ее в одиночестве.

— Это опасно…

Амертина приподнялась на кровати и строго посмотрела на меня.

— Нет, — возразил я, — я уже достаточно много знаю, чтобы двигаться дальше, не подвергая себя опасности. Не волнуйся. Сарн сумел донести до меня самое важное: магия — результат чувств, какими бы они ни были.

— И что же ты намерен делать?

— Мы совершенно не ограничены в средствах, моя фея. Работать мне не надо, а потому я собираюсь вновь открыть для себя Лоргол. Завтра же я пройдусь по Нижним кварталам. Самое время навестить «дно» этого города. Я слишком долго оставался в тени. А теперь, спи, дорогая моя.

Прежде чем закрыть маленькие глазки, фея одарила меня нежной улыбкой. А я еще долго сидел у огня, вслушиваясь в шорохи спящего города. Порой я дремал, и в грезах мне являлась Тень, Танцор и Аккорды. Эти три слова представлялись мне олицетворением всех граней магии, сверхъестественным кипящим водоворотом. Я чувствовал себя ребенком, которому вручили чудесные игрушки, но который толком не понимал, как ими пользоваться, и потому страшно боялся сломать дары. В моей груди рождались совершенно новые чувства, и они являлись следствием того ослепляющего безумия, что охватило меня еще в Школе Ловцов Света. Выхолощенная лорголийским прошлым, моя душа распахнулась навстречу цинизму, и я искренне радовался забытым ощущениям. Ловцы Света с их извращенным сознанием пробудили пороки, дремавшие во мне, выпустили наружу ту черную сущность, что всегда жила где-то под сердцем, ту, которую не смогло убить Наставничество. Я забыл лицо мэтра Гийома. Приехав в Лоргол, я вспоминал Заповеди Странников, как детскую считалку, туманную легенду…

В тот вечер я осознал, что готов окунуться душой и телом в грязь этого старого города. Амертина в шутку сравнивала меня с адской бабочкой, но ее сравнение пришлось мне по вкусу. Гусеница Наставничества, я отказался от Заповедей, сбросил их, как сбрасывает ненужный кокон куколка. И вот за моей спиной расправились черные крылья, крылья прошлого, превращающие меня в адскую бабочку, готовую к полету.

— И я полечу, моя фея, — прошептал я, прежде чем окончательно уснуть.

VI

Когда-то давным-давно Лоргол возвели на холме, вершину которого украсили множеством башен самых различных форм и размеров. С течением лет отдельно стоящие здания превратились в единый архитектурный ансамбль с тенистыми внутренними двориками, узкими лестницами и покатыми лестничными площадками. Лорголийцы любили пересказывать предания, согласно которым все эти башни якобы высекли из одной скалы — ведь они стали естественным продолжением холма. Жители Лоргола окрестили район Кварталом Тысячи Башен.

Посещать этот квартал рекомендовалось с осторожностью. Тот, кто не знал всех его тайн, мог легко потеряться в хаотичном нагромождении зданий и навсегда исчезнуть в одном из его каменных мешков. И хотя я неплохо изучил эту местность, наведываясь сначала в башню Лерсшвена, а затем — Сарна, всегда предпочитал Нижние кварталы.

Само название указывало на то, что эти кварталы раскинулись у подножия холма, опоясывая его ожерельем вонючих улочек, славящихся крайне дурной репутацией. Между этими двумя районами находилась центральная часть города — средоточие тихих благополучных улиц и площадей, на которых проживали зажиточные горожане.

В Нижних кварталах правил порок. Самой худшей их частью по праву считался порт, куда заходили бесчисленные суда, чтобы выплеснуть на берег очередную партию разудалых моряков, мелких торговцев, мрачных россказней и беспощадных болезней. Улица Терпкая граничила с портом. Сидя на чердаке, время от времени мы могли слышать ужасающие хрипы и стоны, заставляющие Амертину трястись от страха.

Я знал Нижние кварталы, как свои пять пальцев, ведь именно сюда меня, еще совсем ребенка, привозил отец. По ночам благородный барон, сменив рыцарские доспехи на кожаную куртку, превращался в настоящего убийцу. Мои товарищи и я следовали его примеру и, подчиняясь приказу родителя, словно грифы, кружили по портовым улицам. Так мы закаляли наши души…

Организуя кровавую охоту, отец преследовал определенные цели. Пока мальчишки нашего возраста оттачивали мастерство благородного боя, потрясая деревянными копьями на рыцарских турнирах, мы посещали Нижние кварталы, вооружившись лишь короткими кинжалами. Зато мы знали, что значит «стоять насмерть», сражаться за свою жизнь. Утверждая, что он действует ради спокойствия четных граждан, отец натравливал нас на отпетых подонков, уча убивать, не испытывая ни жалости, ни угрызений совести. И он получил то, что хотел: молодых людей, неотягощенных высокой нравственностью. Барон де Рошронд ненавидел любые парады или тщательно срежиссированные постановки. И вот сегодня я стал его полной противоположностью: немного затменником, немного аккордником, а это значило, что моей жизнью управляли лицемерие и искусство иллюзии.

С первых шагов я понял, что в Нижних кварталах ничего не изменилось. Все те же темные улочки, на которых мы подкарауливали свои жертвы, площади, на которых мы собирались, высоко подняв факелы над головой, прежде чем снова раствориться в ночи. Обычные декорации, и это несмотря на нищету, которая сегодня особенно бросалась в глаза: мостовые кишели отощавшими попрошайками, которые провожали меня равнодушными взглядами давно погасших глаз. Зима была в самом разгаре, но даже снег не мог приукрасить окружающий пейзаж. Иногда снегопад усиливался, и тогда крупные хлопья укутывали белым саваном валяющиеся на земле трупы.

Чтобы не привлекать лишнего внимания, я накинул старый темный плащ поверх моих пламенеющих одежд, и теперь бродил по мрачным переулкам, с тяжелым сердцем уворачиваясь от протянутых рук. Я взял с собой Тень и, окунувшись в Нижние кварталы, сразу же положил руку на гарду рапиры, чтобы слышать ее голосок, ощущать столь ценную поддержку.

Так четыре дня подряд я возвращался в трущобы, и каждый раз заходил чуть дальше, чем накануне. Прежде всего, я не хотел встречаться с теми, кто мог напомнить, как я когда-то любил эти места. Поэтому я заматывал лицо шарфом, а также тщательно подстригал брови, дабы не пробуждать нездорового интереса прохожих. После того, как я покинул Школу Ловцов Света, брови росли с невероятной скоростью, стремясь защитить от солнца мои глаза. Я все больше походил на Дьюрна.

В конце концов я стал чувствовать себя увереннее и перестал шарахаться от каждого темного угла Нижних кварталов. Тень всячески помогала мне, подбадривая то ехидными, то наставительными замечаниями. Пропитавшись атмосферой порока, я решился на вылазку, о которой давно мечтал.


В тот вечер я направил свои стопы в таверну Сангрины. Мои щеки пылали, словно я был юнцом, впервые спешащим на любовное свидание. Но как я мог забыть морок Мелодена, вызванный его искусством в Школе Ловцов Света? Я прохаживался мимо тусклых полупрозрачных окон таверны, не решаясь зайти. Когда же я очутился внутри, то понял, что здесь ничего не изменилось: те же массивные столбы, низкие столики, уютные кресла с обивкой из пурпурного шелка.

Я протиснулся между столиков и занял место в дальнем углу, откуда хорошо просматривался зал. Меня окружали незнакомые лица. Лица, по большей части отмеченные печатью печали или преждевременной старости.

Как и тогда в Школе Ловцов Света, в ноздри ударил сильный запах. Но сейчас все происходящее было реальностью. Я сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Я хотел удостовериться, что действительно нахожусь в этом проклятом зале, где некогда пил кровь, хохоча во всю глотку.

Внезапно появилась Сангрина, она шла вразвалочку меж столиков. Остановившись передо мной, женщина уперла руки в боки. Ее свинячью физиономию окутывали облака густого дыма — сейчас великанша как никогда напоминала гигантскую башню в туманный день. Потрясенная зрелищем, Тень прошептала:

—  Эта… эта махина некогда привлекала тебя, хозяин? На твоем месте я была бы разборчивей в выборе любовниц.

Я поднял глаза, чтобы лучше рассмотреть голову, способную управлять этой грудой мяса. Почему она подошла ко мне? Как заметила сквозь чад и дым?

— Чего желает молодой человек? — осведомилась громовым голосом Сангрина.

Я не смог сдержать недовольную гримасу и отпрянул, когда ее зловонное дыхание окатило меня с ног до головы.

— Но, — продолжила хозяйка таверны, — кажется, я знаю вас, мессир!

Она оскалилась, и этот оскал, без сомнения, должен был изображать чувственную, кокетливую улыбку.

Я видел лишь лицо людоедки и старался дышать ровно, твердо решив не дать себя запугать.

— Вы ошибаетесь, уверяю вас…

Я говорил через шарф, и мое робкое блеяние, по всей видимости, не понравилось женщине.

— Мы не в Квартале Тысячи Башен. Чего ты боишься, мальчик мой? И чьи это восхитительные серые глазки? А ну-ка, покажи мне свою хорошенькую мордашку!

Серые глаза? Выходит, Ловцы Света изменили даже цвет моей радужки. Толстый, похожий на сосиску палец Сангрины потянулся к моему лицу и с преувеличенной медлительностью отодвинул шарф. Я позволил хозяйке таверны делать все, что ей заблагорассудится, потому что понимал, что она не отстанет. А скандала я не хотел. Несмотря на седые волосы и сероватую кожу, Сангрина сразу же меня узнала.

— Агон! Мой мечтатель, мое маленькое чудовище! — Она покачала головой. — Сколько же лет я тебя не видела! Глядя на тебя, не скажешь, что эти годы прошли даром, не так ли?

— Я здесь проездом, Сангрина, — бросил я. — И мне не хотелось бы привлекать внимания. Прошу тебя, не кричи так громко!

— О! Злой мальчик Агон. Трепещите, лорголийцы!

Сангрина выпрямилась во весь рост и разразилась горловым смехом, который, словно барабанная дробь, эхом запрыгал по залу. Затем снова склонилась ко мне:

— Я знаю каждого, кто заходит в эту таверну, — очень серьезно прошептала великанша. — Ко всем посетителям я отношусь, как к родным детям. Чужим здесь не место. Но ты — дорогой гость в моем заведении. Ты и твои друзья так смешили меня своими историями… Выпьешь чего-нибудь?

— Нет, только поем.

— Как хочешь, — согласилась Сангрина.

Я уже собирался поднести руку к Тени, когда почувствовал, что за мной пристально наблюдают. Я повернулся и встретился с таким знакомым взглядом. Темно-синие глаза смотрели с нескрываемым интересом. Полуприкрытые, близко посаженные глаза на костистом угловатом лице с козлиной бородкой. Гладко выбритый череп рассеял последние сомнения: Арбассен… Старинный приятель, компаньон по ночным забавам. Он встал и приблизился к моему столу.

— Агон?

У меня не было сил отрицать очевидное. Слишком поздно. Чертова Сангрина!

— Да, — ответил я.

— Могу ли я сесть?

Короткий кивок. Арбассен уселся напротив. Про себя я отметил, что он по-прежнему предпочитает темные одежды из кожи: черная куртка и черные облегающие штаны. Темно-синие перчатки дополняли этот костюм приспешника тени. За спиной примостился арбалет.

— Что с тобой приключилось, Агон? Я думал, что ты носишься с малограмотными крестьянами…

Не прекращая разглядывать меня, он позволил себе улыбнуться.

— Я распрощался с Наставничеством, — нейтральным тоном сообщил я. — И так как мой путь лежал через Лоргол, я решил навестить Сангрину.

— Как все просто… А как ты объяснишь серое лицо, седые волосы? По пути ты случайно к демонам не заглядывал?

— Нет, — устало возразил я. — Тебя это не касается. Повремени с вопросами.

Его ладонь легла на мою руку.

— Не хочешь отвечать, не надо, — процедил Арбассен. — Ты был лучшим из нас; мы привыкли следовать за тобой и слушать тебя. Но потом все изменилось, Странники задурили тебе голову своими бреднями. Ты исчез, и наш маленький отряд распался. Твой отец больше не появлялся, нас ничто не держало. И вот сегодня ты вернулся, у тебя вид совершенно больного человека. Ты правда болен? — выдохнул мой собеседник.

— Нет.

Могу ли я доверять ему? Раньше мы не раз спасали друг другу жизнь. Но что он делал все эти годы? Ответа я не знал и потому не спешил откровенничать.

— Лучше расскажи о себе.

— А ты разучился следить за выражением своего лица, — то ли шутя, то ли всерьез заметил Арбассен. — Видно, ничто не проходит даром. Я сразу понял, о чем ты думаешь, и подумал о том же. Кто первый из нас сорвет маску? Расскажи хоть что-нибудь, хотя бы что случилось с тобой в последние месяцы, и я отвечу откровенностью на откровенность.

Я согласился, поспешно перебирая в уме события последних месяцев. Я снова видел Арбассена, притаившегося со своим арбалетом на крыше. Наш верный часовой, готовый предупредить о малейшей опасности… Стоило поднять глаза, и мы видели его тень на фоне неба и смело шли вперед во тьму, не опасаясь бандитов, нередко встречавшихся в этой части города.

— Ну, рассказывай… — прошептал я.

Казалось, мой друг колеблется, он задумчиво потеребил бородку.

— Ладно. — Арбассен набрал воздуха. — Я хочу знать…

Он еще раз вздохнул.

— Твой отец сообщил, что ты больше не будешь участвовать в наших вылазках, потому что решил присоединиться к Наставничеству. Мы все отлично знали, что он использует нас, что мы всего лишь случайные бродяги, оказавшиеся в нужном месте в нужный час. Барон хотел продемонстрировать сыну жизнь Нижних кварталов, свести тебя с такими людьми, как мы… как я. Ты в курсе, что он платил нам?

— Нет, — признался я.

— Он платил нам за то, что мы развращали тебя и таким образом укрепляли твой дух. Он был большой фантазер, твой папаша, Агон. В тот вечер, когда он распустил наш отряд, я плакал. Я оплакивал нашу дружбу, то насилие и жестокость, к которым он нас приобщил. Когда твой отец нашел меня, я путешествовал с бродячими артистами, демонстрировал чудеса владения луком. И вот, когда все развалилось, я решил снова присоединиться к ним, но не смог разыскать… Тогда я вернулся в Лоргол.

Он сделал паузу, а затем продолжил:

— Я стал убийцей. Наемным убийцей с черной душой. Порой я убивал за еду и кров. Я убивал подлецов и невинных горожан, иногда даже крошечных детей.

Арбассен снова замолчал, ожидая ответных откровений.

— Я оставил Наставничество ради Школы Ловцов Света, — сказал я.

В синих глазах промелькнуло изумление.

— Школа Ловцов Света, я должен был догадаться, — глухо процедил он.

— Затем, — добавил я, — приехал прямиком в Лоргол, чтобы изучать магию.

Теперь Арбассен смотрел на меня очень внимательно.

— Ты поступил в Академию Массанд?

— Нет, у меня есть учитель, — ответил я.

Несмотря на полумрак, царивший в зале, я заметил, как мой старинный приятель побледнел. Но разве я мог солгать? Наша неожиданная встреча глубоко взволновала меня, и это волнение помешало мне врать и изворачиваться.

— В один прекрасный день на меня вышли мэтры Затмения, — заговорил Арбассен. — И теперь мой арбалет служит серым магам, я стал цензором.

По спине прошла ледяная дрожь. Читая манускрипты Лерсшвена, я иногда наталкивался на упоминания об Ордене Цензоров. Зародившийся в недрах Магической криптограммы, этот орден строго следил за соблюдением ее законов, заставляя трястись от страха самых великих магов. И я только что признавался цензору, что изучаю магию вне стен академии, что категорически запрещалось правилами.

Нас разделила давящая тишина, которую Арбассен не сразу решился нарушить.

— Все оказалось сложнее, чем я думал. Почему бы нам не продолжить разговор в ином месте? Мы могли бы отправиться ко мне.

«Ловушка», — пронеслось в голове. Но выбора не было. Арбассен это прекрасно понял и, не дожидаясь ответа, направился к выходу, ловко лавируя меж столов. Я отсчитал несколько монет и, сопровождаемый внимательным взглядом Сангрины, последовал за приятелем.


Арбассен указывал путь, я же шел чуть позади, не спуская глаз с арбалета, висевшего у него за спиной. Судя по деревянному белому ложу, оружие изготовили в Лифане, но меня заинтриговал его взвод, обмотанный узкой шелковой лентой. Интересно, зачем Арбассен это сделал? Вскоре я перестал задаваться ненужными вопросами и сосредоточился на дороге. Время от времени мне начинало казаться, что мой спутник заблудился: он два раза возвращался на одну и ту же улицу, сворачивал к лестнице, делал крюк и снова приводил меня к подножию все той же лестницы. Тень шутливо заметила, что таким образом Арбассен пытается сбить со следа возможных шпионов. В ее шутке была доля правды… Мы несколько раз ныряли в какие-то незаметные лазы, пересекали заброшенные подвалы, чтобы опять очутиться на улице.

Пока мы шли, я имел возможность убедиться, что в Нижних кварталах мой старинный приятель пользуется небывалым уважением. Завидев его, воры испарялись, а нищие норовили слиться со стенами. Звание цензора даровало Арбассену неприкосновенность — воровские гильдии Лоргола предпочитали не связываться с могущественным орденом. Наконец мой спутник знаком сообщил мне, что мы почти на месте. Он ткнул пальцем на фургон, стоящий в глубине грязного тупика.

— Мое жилище, Агон, — прошептал Арбассен, сворачивая в проулок.

Сбоку фургона обнаружилась небольшая дверь, обитая железом. Я без труда разглядел Танцора, каким-то чудом свернувшегося в массивном дверном замке, который через равные интервалы плевался синими искрами. Арбассен привычным жестом коснулся замка, подхватил Танцора, и дверь с глухим щелчком распахнулась без всякого постороннего вмешательства.

— Зайдем, — пригласил меня бывший убийца, первым проскальзывая в фургон.

Я не горел желанием оставаться на улице, и поэтому поспешил закрыть за собой дверь. Арбассен зажег свечу, и ее дрожащее пламя осветило тесную, бедно обставленную комнатенку. Я с трудом скрыл изумление.

— Комфорт плохо сочетается с моей профессией, — сообщил цензор, словно прочитав мои мысли. — Я вынужден постоянно переезжать. В этом смысле фургон весьма практичен.

Мы опустились на грубо сколоченную скамью, стоящую у шаткого стола. Арбассен несколько долгих мгновений смотрел на меня, а затем нарушил затянувшееся молчание:

— Тебе не стоит бояться. Цензор Затмения повинуется лишь собственной совести. Поэтому я не стану никому сообщать, что ты занимаешься с магом. Хотя это странно.

— У меня не было выбора. Лерсшвен не хотел, чтобы я посещал академию.

— Лерсшвен! — воскликнул мой собеседник. — Получается, именно он твой учитель?

— Полагаешь, не стоит ему доверять?

— Х-м-м… Об этом фэйри ходят самые разные сплетни. В Криптограмме частенько звучит его имя. Мой тебе совет: держись от него подальше.

— Говоря по правде, он поручил меня заботам своего друга, Сарна. Но мага отозвала его академия.

— Знаю. — Арбассен достал графин с красным игристым вином.

Затем он выставил на стол два оловянных кубка и щедро плеснул в них вина.

— Давай выпьем! За твоего отца и за нашу встречу!

Мы чокнулись, и звон кубков ознаменовал наше воссоединение. Мало-помалу я захмелел, опьяненный не столько вином, сколько радостью общения со старым товарищем. Сначала я говорил намеками, а затем доверился ему без оглядки. Арбассен слушал меня, не перебивая, а я как наяву видел последние мгновения Школы Ловцов Света: смерть Дьюрна, пожар, охвативший павильоны…

Графин опустел, я рассеянно поставил кубок. Я рассказал Арбассену всю правду, и теперь цензор внимательно смотрел на меня.

— Поразительная история, — выдохнул он. — Теперь никакие недомолвки не омрачат нашу дружбу.

Его лицо выдавало сильнейшее волнение. Он вскочил со скамьи и принялся мерить шагами комнату.

— Так, значит, Лерсшвен добрался до Серых тетрадей, — шептал Арбассен, глядя куда-то вдаль. — Неудивительно, что за ним так пристально следят.

— Кто следит за ним? Цензоры? — удивился я.

— Да. Он стал причиной раскола в Ордене Затмения. Фэйри обвиняют в том, что он вознамерился ввести магов в окружение баронов. А это противоречит уставу. Пол у ночники уже потребовали собрать Ассамблею, чтобы Лерсшвен отчитался перед магами о своих подвигах. Пока еще ничего не решено, но все встревожены. Какие слухи только не ходят!

— И что ты собираешься делать?

— Ничего. Я служу Затмению, и мои показания, как, впрочем, и твои, не имеют никакой силы. Лишь маги Полудня или Полуночи имеют право расследовать деяния Лерсшвена. Плюс к этому, если я хоть кому-нибудь расскажу о том, что услышал, ты рискуешь оказаться в лапах цензоров Полуночи. Ты не выживешь в их застенках…

Арбассен остановился прямо передо мной и спросил:

— А ты, что ты намерен делать?

— Ясно, как день: налаживать связь с Танцором…

— Этого мало. Ты должен вращаться в магических кругах, узнавать новое, испытать влияние других магов. В одиночку ты ничего не добьешься. Слушай, сегодня ночью я должен выполнить одно важное задание. Пойдем со мной. Если ты хочешь вновь открыть для себя Лоргол, то подобного случая тебе больше не представится. Сегодня или никогда!

— Почему ты помогаешь мне? — удивился я.

— Я задолжал твоему отцу. Только благодаря ему я стал тем, кто я есть. За мной должок, и теперь я научу тебя всему, что умею.

Арбассен воодушевился. Его глаза сияли, словно отец был рядом. Интуитивно я осознавал, какие причины толкают его на подобные поступки, почему он хочет взять меня с собой. Он жаждал реванша, реванша за роспуск нашего маленького отряда, за мое поступление в Школу Наставничества. Я улыбнулся при мысли, что он хочет послужить неким воспоминаниям, а не мне лично.

И я принял его предложение и пошатывающейся походкой вышел на заснеженные улицы Лоргола. Крыши города уже окрасились первыми робкими лучами рассвета. По дороге Арбассен в общих чертах описал свою миссию: он должен избавиться от ученика, который осмелился продавать нечистоплотным торговцам бесценные камни.

— Камни? — переспросил я.

— Как? Сарн тебе ничего не рассказывал?

— Он лишь показал мне свой камень, но толком не объяснил, для чего тот служит.

Не говоря ни слова, Арбассен потянул меня в ближайшую подворотню и снял перчатку.

На оборотной стороне его ладони поблескивал вживленный в плоть аквамариновый камень, как две капли воды похожий на камень Сарна.

— Как только ты становишься магом, — сказал Арбассен, — то сразу же получаешь право на камень. Если один из нас умирает, камень неизменно возвращается в академию. К несчастью, некоторые прохвосты решили, что эти диковины — выгодный товар. Их перепродают вельможам или бесталанным магам, которые надеются вытянуть из драгоценности остатки магии. Ученик, которого мы должны навестить, — один из тех грифов-стервятников, что не гнушаются кромсать руки магов, дабы заполучить камень умершего. Вчера вечером один вор, замешанный в незаконной торговле, раскрыл цензорам имя ученика. Мерзавец не увидит рассвета…

Снег сменился мелким дождем. Вскарабкавшись по узкой винтовой лесенке, мы поднялись на крышу какого-то дома. Арбассен махнул рукой в сторону печной трубы, у которой мы и затаились.

— Он живет неподалеку. Видишь там, приблизительно в четверти лье, светится окошко: это жилище отступника. Вор назначил ему встречу, и ученик вскоре выйдет на улицу.

— Ты утверждаешь, что сможешь попасть в него с этого расстояния, да еще в дождь? — воскликнул я.

— Я — цензор. Смерть должна явиться издалека.

Мой приятель снял с плеча арбалет и зарядил его очень странным болтом.

— Вместе с Танцором мы потратили почти год, чтобы найти верное движение, которое позволит проделать то, что я намерен тебе показать.

Крошечный Танцор выбрался из кармана куртки цензора, проворно вспорхнул на цевье арбалета и замер на древке стрелы. Арбассен поднес палец к талии малыша и крутанул его. И тотчас волшебное создание пустилось в безумный пляс, всплескивая руками и ногами.

— Вон он, вор, — шепнул Арбассен.

Мужчина крался по улице, прижимаясь к стенам зданий. В это мгновенье свет в окне погас, и уже через несколько секунд ученик-отступник, закутанный в плащ с капюшоном, выскользнул из своего дома. Мужчины встретились и завели оживленную беседу. Арбассен натянул тетиву. Танцор замер, а я отчетливо увидел крошечные синеватые искры, окутавшие болт. Магия вступила в свои права…

Хищная арбалетная стрела понеслась над крышами. Очень быстро она превратилась в шар, сотканный из искр и дождевых капель. Оба мужчины не заметили ни болта, ни странного дождя, внезапно изменившего цвет.

— Искры исчезают не сразу, Агон. Они управляют полетом стрелы. А еще они убивают.

Действительно, капли превратились в смертоносные иглы, устремившиеся к преступникам. Мы ничего не услышали, зато увидели, как оба мужчины покачнулись и рухнули на брусчатку мостовой.

Прошло совсем немного времени, а мы уже стояли над телами жертв. Надо сказать, весьма неприятное зрелище. Иглы безжалостно разворотили лица преступников и впились прямо в мозг… Я поднял одну из магических колючек: она оказалась твердой, как закаленное железо. Когда в ладони набралось несколько игл, они начали стремительно таять, и вот уже меж пальцев заструилась обычная вода.

— Никаких следов, — коротко объяснил Арбассен.

— Но нас могут заметить, — возразил я.

— И что? А кто видел, как мы убивали этих людей? Кто поверит, что я проткнул их тысячью игл? Нас наверняка приняли за потрошителей трупов, все остальное припишут магии. Ладно, пошли, мне еще нужно разыскать своего Танцора.

Последний обнаружился сам, кроха тащил на плече арбалетную стрелу, верхом на которой не так давно улетел. Арбассен подхватил Танцора и засунул его в карман.

— Ты остановился на постоялом дворе, Агон? Если тебя негде жить, то можешь воспользоваться моим фургоном.

— Нет, у меня есть дом, и я живу там не один.

— Женщина?

— Почти. Но об этом поговорим завтра. Где мы сможем встретиться?

— У Сангрины. Я появлюсь у нее в таверне с наступлением темноты.


Я молча кивнул и в самом мрачном расположении духа двинулся к порту. Я пытался подыскать слова и аргументы, чтобы осудить старинного приятеля. Но мысли разбегались. Разозлившись, я накрыл рукой эфес Тени, позволив рапире заглянуть в мою память и увидеть картины недавнего прошлого.

—  Х-м-м… Этот Арбассен просто душка, — в голосе рапиры звучали шаловливые нотки. — Уж не сожалеешь ли ты о случившемся? О, я знаю, что тебя беспокоит! Но ведь ты уже сделал свой выбор, не правда ли? Ты мечтал о Лорголе, и ты его получил. Мог бы сидеть на чердаке, возиться с Танцором. Нет, ты отправился на прогулку и столкнулся с реальностью! Так прими ее раз и навсегда. Не будь кретином! Арбассен — отличная компания. И именно он поможет тебе вновь открыть Лоргол. И…

Без предупреждения я убрал руку с гарды. Эта чертова рапира, к несчастью, права. Я должен покончить с самокопанием наконец, научиться смотреть только вперед и жить с Лорголом в сердце…

Амертина заснула прямо у камина, съежившись в инвалидном кресле. Разглядывая безмятежное лицо феи, я еще раз поразился ее преданности. Хотя я привык к неназойливому присутствию пожилой дамы. Благодаря ей чердак обрел красоту, превратился в уютное жилище.

Совершенно вымотанный, я присел, продолжая размышлять о магии и Аккордах. В Лорголе я совсем забросил цистру, но при этом не отказался от мысли освоить сложное искусство аккордника. Надо признаться, музыкальный инструмент немного пугал меня, как некогда пугал Танцор. Я боялся, что не сумею извлечь из цистры нужные ноты, создать музыку, околдовывающую сознание.

Я заснул рядом с Амертиной, прямо у камина с тлеющими угольями. Во сне я разгуливал по Лорголу, а отец улыбался, наблюдая, как я вонзаю дагу в спину зазевавшегося воришки…


Подходившая к концу ночь тихо оплакивала двух мертвецов, лежащих на стылой мостовой. На углу улицы возник силуэт мужчины в темном одеянии. Ранний прохожий приблизился к трупам и протянул руку, чтобы ощупать тела. Что он искал? Пальцы благоговейно коснулись крошечных ранок, испещрявших головы жертв. С уст неизвестного сорвался сиплый вздох, почти стон. Казалось, мужчина вслушивается в жалобы умерших. Он уважал их смерть, потому что знал, как могут жалить острые иглы, как рвут кожу и плоть безжалостные шипы. Лицо психолунника исказила гримаса. Боль вернулась, Элиос упал на колени, пытаясь унять дрожь.

Он должен быть терпеливым, должен принимать ниспосланные страдания и продолжить скрываться. Сейчас бывший служитель Дьюрна не сомневался: Агон де Рошронд — истинное порождение тьмы. Психолунник поправил капюшон плаща, пряча обезображенное лицо. Он снова видел смертоносный дождь, обрушившийся на двух беседующих мужчин. Черное колдовство предателя пробудило боль.

Элиос покинул место преступления, позволив снегу, который вновь закружил над Лорголом, запорошить бездыханные тела. Обжигающая ярость выворачивала душу, но рассудок психолунника оставался холодным. В соседнем переулке предводителя ждали юные серые кардиналы. Элиос улыбнулся, наслаждаясь телесной пыткой. Боль пьянила, подстегивала, нетерпеливый мститель ускорил шаги…

VII

Лишь только начало смеркаться, как я поспешил на встречу с Арбассеном. Танцор остался на чердаке. Малыш прекрасно обходился и без хозяина. Он развлекался, изучая наше скромное жилище, порхая по комнате, чтобы лучше рассмотреть каждую мелочь, которая могла доставить ему удовольствие. Амертина не возражала. Я не раз видел, как черная фея, пожирая глазами магическое создание, следит за его грациозными пируэтами.

Я был счастлив, что Танцор развлекает старую даму, и с легким сердцем покинул чердак, прихватив с собой Тень.

Арбассен вновь предложил мне прогуляться по Нижним кварталам.

— Мы отправимся в одно весьма необычное место, — сказал мой провожатый, прикрывая лицо шарфом. — Агон, я хочу представить тебя кое-кому из друзей. Возможно, ты даже станешь туда захаживать…

Я уже привык к черной фигуре с арбалетом на спине, привык, что она скользит впереди, указывая дорогу, открывая для меня улицы старого города. Сегодня Арбассен вывел меня к узкому тупику, заканчивающемуся массивной дверью с медным молотком в виде фигурки Танцора.

Я не сумел составить представление о строении, к которому мы направлялись. Ни окон, ни бойниц на фасаде, и лишь где-то выше крыш маячила дозорная башня.

Из-под двери не проглядывало даже тонкой полоски света. Однако Арбассен взялся за молоток и стукнул два раза. Дверь тотчас распахнулась, явив взору пыльный коридор, проход в который перегораживал чей-то нескладный силуэт.

— Ничего не бойся, — шепнул Арбассен.

Легко сказать… Очутившись в коридоре, я увидел перед собою огра. Он был не менее шести локтей роста, и его физиономия терялась в складках толстенной шеи, так что казалось, будто бы голова великана сидит прямо у него на плечах. От тела существа исходил тяжелый, приторный запах, как если бы оно облилось дешевыми духами. Одет огр был в белую рубаху, которая доходила чудовищу до колен, позволяя любоваться огромными ступнями, которыми заканчивались ноги-столбы. Арбассен жестом велел мне следовать за ним, и я, не заставляя лишний раз себя упрашивать, положил руку на Тень и двинулся по коридору.

Огр с ворчанием закрыл входную дверь. В конце коридора обнаружилась очередная дверь, на сей раз окованная железом. Мне чудилось, что сзади нас раздается какой-то невнятный шум, и потому я попросил Тень внимательно следить за происходящим. Арбассен открыл дверь и подтолкнул меня вперед. На губах моего товарища блуждала загадочная улыбка.

Прежде всего помещение поражало своим богатством: лепной потолок расписан яркими красками и украшен светильниками из цветного стекла, на стенах — шелковые гобелены в серебряных рамах. По всему залу разбросаны длинные столы из белого мрамора, вокруг которых сгрудились мужчины и женщины всех возрастов. Почти у каждого присутствующего на плече примостился Танцор.

— Все они принадлежат к Ордену Затмения. — Арбассен говорил совсем тихо. — Это место, нечто вроде приватной таверны, которую держит одна моя знакомая. По вечерам здесь собираются многие затменники Лоргола.

Я покосился на посетителей странной таверны, которые что-то обсуждали, спорили, смеялись, наполняя комнату низким гудящим шумом.

— Пойдем дальше, — потянул меня Арбассен. — Я должен тебя кое с кем познакомить.

Слуга забрал мой плащ, и цензор повел меня через зал, постоянно раскланиваясь со знакомыми, раздавая направо и налево приветствия и улыбки. Многие провожали моего друга опасливыми или восхищенными взглядами.

Лавируя меж столиков, я мельком наблюдал за демонстрацией беззаботной и умелой магии. Юноша пятнадцати или шестнадцати лет руководил молчаливым балетом Танцора; согнутый указательный палец молодого мага касался хрупких рук волшебного создания. Танцор кружился на столе, а зрители аплодировали, обмениваясь впечатлениями с соседями. У другого стола пожилой седобородый мужчина собрал целую толпу слушателей. Его Танцор кружил вокруг вытянутой ладони затменника, а старик надтреснутым голосом объяснял, почему выбрал именно эту траекторию движения для своего подопечного.

Арбассен подвел меня к монументальной лестнице, ведущей на второй этаж, где находился просторный и тихий зал. Единственный подсвечник, стоящий на краю длинного каменного стола, заливал бледным светом дальний угол комнаты.

Внезапно за пределами этого круга света шевельнулась размытая тень. Через мгновение передо мной предстала юная дама — лет двадцать, не больше, — облаченная в свободную тунику цвета граната, скроенную из цельного куска ткани. Тонкие черты лица, огромные синие глаза, подчеркнутые изгибом темных бровей, ореол вьющихся волос. Она была бесподобно красива, но все же мой взгляд задержался на темных локонах, в завитках которых примостилось около десятка Танцоров. Глаза-бусины настороженно смотрели на нас. Красавица свела брови и заговорила:

— Я ждала вас. Надо же, стигматы Ловцов совсем вас не портят… Арбассен, ты нас не представил, — пошутила незнакомка, заговорщицки покосившись на цензора. — Меня зовут Эхидиаза.

Какой странный голос. Каждый слог она произносила нарочито медленно, тщательно выговаривая буквы, как будто бы испытывала отвращение к словам. Арбассен подтолкнул меня навстречу молодой женщине, и я не смог сдержать дрожи под недобрыми взглядами Танцоров.

— Арбассен мне много рассказывал о вас, — протянула она. — Кажется, вы оправдали мои ожидания. Да, мне нужен парень типа вас. Вы знаете, что в настоящее время Магическая криптограмма переживает трудные времена…

— Да. Также я знаю, что в некотором роде причастен к этому.

— Верно. Вот уже целых три года я руковожу этим заведением. И еще никогда в его стенах не случилось ни одного прискорбного инцидента. Конечно, порой в зале вспыхивают бурные споры, но они так же быстро стихают. Я обязана заботиться о таверне. Вы знаете Лерсшвена, а его сторонники знают вас. Вы станете моим залогом, залогом того, что они не попытаются мутить воду у меня в доме.

— Ничего не понимаю.

— Завидев вас, люди, верные Лерсшвену, будут вести себя разумно. В последние дни они стали шумными, на мой взгляд — излишне шумными. Станьте хранителеммоих вечеров. Дружба с Лерсшвеном наделяет вас определенной властью, если вы вмешаетесь, смутьяны сразу же угомонятся.

— Вам мало того цербера, что караулит входную дверь? — удивился я.

— Я не ищу заурядного вышибалу. К нам не приходят посетители, которых надо было бы хватать за воротник и выкидывать из заведения.

Она замолчала, потому что в разговор вступил Арбассен:

— Я сразу же подумал о тебе, ведь ты хотел понять Танцоров. Приняв предложение Эхидиазы, ты получишь уникальную возможность учиться, не посещая академии. Каждый вечер ты сможешь вращаться среди магов Затмения. Главное, не привлекать к себе лишнего внимания.

Мысленно я уже согласился. Этот чертов Арбассен умело расставил сети. Плюс к этому я был очарован Эхидиазой и сгорал от желания видеться с ней как можно чаще.

— Пусть будет так, — решился я. — Отныне я ваш преданный слуга.


Этим вечером мы поужинали все вместе. Сначала я решил, что странная манера речи хозяйки дома продиктована застенчивостью. Какое заблуждение! На самом деле Эхидиаза испытывала настоящее отвращение к словам, произнесенным вслух. Чудесная женщина объяснила мне, что ее связь с Танцорами так тесна, что она отвыкла от обычных разговоров. Она находила человеческую речь бедной и скучной. По ее мнению, ментальное общение с Танцорами стоило всех слов, вместе взятых.

Пока мы ужинали, ее Танцоры ни разу не шелохнулись, казалось, они наслаждались малейшим покачиванием локонов красавицы. В середине вечера я не выдержал и задал мучивший меня вопрос:

— Эхидиаза, скажите, а почему вы носите Танцоров таким странным образом? Что это: эстетство или кокетство затменницы? — Я не смог скрыть иронии.

— Конечно, нет. Я — хореограф.

Ища помощи, я посмотрел на Арбассена, но тот и не подумал броситься мне на выручку, а лишь лукаво улыбнулся.

— Вы совершенно невежественны! — с обезоруживающей искренностью вскричала Эхидиаза. — Неужели Сарн ничего не рассказал вам о магии и ее хореографах?

Я промолчал и наградил Арбассена мрачным взглядом. Вот болтун, он и не подумал делать тайны из моего незаконного обучения. Но если уж цензор решился рассказать обо всем хозяйке дома, то, по всей вероятности, мой случай не был единичным.

— Хореограф работает с магией в расширенной перспективе, — продолжила Эхидиаза. — Самые могущественные маги узнают друг друга по таланту хореографа. Когда вы станете более искушенным в нашем искусстве и сможете понять механизм сложнейших ритуалов, то узнаете, что один Танцор не способен выполнить все необходимые фигуры.

Она провела рукой по волосам и позволила Танцору ухватиться за палец. После чего молодая женщина посадила малыша на край бокала и сказала:

— Манипулируя несколькими Танцорами, мы создаем не обычный танец, а балет, гармонию, которая, в свою очередь, дает поразительные магические результаты. Но хореография — сложнейшее искусство. В каждом ордене Криптограммы существует всего одна академия, где изучают хореографию. Наверное, даже и не стоит говорить, что нас совсем немного.

Я не услышал в ее словах даже намека на похвальбу. Эхидиаза просто излагала факты, но при этом ненавязчиво дала понять, что ее сила безмерно велика…

— Отвечая на ваш вопрос, скажу, что испытываю потребность в постоянной эмпатической связи с Танцорами, а для этого они всегда должны быть рядом. Почему бы просто не носить крошек на плечах? — скажете вы мне. Но, вероятно, вам говорили, что Танцоры обожают случайные эмоции… Вот они, — красавица указала на своих Танцоров, — питаются ничтожно малыми колебаниями моих волос. Самые способные Танцоры никогда не получат удовольствия от грубой случайности. Чем незаметнее действие, тем большее удовольствие обнаруживают в нем самые одаренные из них.

Эхидиаза заинтриговала меня. Как она сумела стать могущественным магом? Женщина не лгала, в этом я не сомневался. Но разве для обретения подобной мощи не требовались годы и годы самоотверженной учебы? Тот же Сарн утверждал, что, изучая магию, можно продвигаться лишь мелкими шажками.

— А вы много путешествовали? — внезапно спросила Эхидиаза.

— Как вам сказать… скорее немного. Конечно, я исходил все баронство Рошронд, а еще я учился в Школе Наставников, но она находится все в тех же владениях. Я также добрался до Школы Ловцов Света, но, в общем и целом, наше королевство я знаю плохо.

— Лоргол пользуется теми же привилегиями, что и баронства, — заметила моя собеседница. — Королевство давно признало независимость крупных городов. Вы ведь неплохо ориентируетесь в Лорголе, не так ли?

— Можно сказать и так. Город не слишком сильно изменился за прошедшие пять лет.

— Лоргол цепляется за свое прошлое. Королевство строит козни, а город пытается сохранить привилегии, которые поддерживают его величие. Школа Ловцов Света славится своими учителями, надеюсь, там вам подробно рассказали о политической обстановке в стране?

— Я недолго пробыл в Школе Ловцов Света, — ответил я. — Но не беспокойтесь, Наставничество также располагает неплохими учителями, и благодаря им я неплохо ориентируюсь в том, что происходит в нашем королевстве.

— Боюсь, ваши сведения несколько устарели.

— Тогда просветите меня.

— Попытаюсь… Вы должны быть в курсе всех событий. В нашей таверне вам придется не только утихомиривать излишне вспыльчивых посетителей. В данный момент мри гости постоянно обсуждают катаклизмы, сотрясающие королевство. Постарайтесь следить за их речами.

— Катаклизмы?

Эхидиаза бросила удивленный взгляд на Арбассена.

— Он бывал еще где-нибудь, кроме Школы Ловцов Света? — усталым голосом поинтересовалась она.

— Имей терпение, прошу тебя.

Красавица вздохнула и погладила мизинцем личико своего Танцора. Несколько минут мы все молчали, и наконец Эхидиаза снова заговорила, не спуская глаз с крошечного создания.

— Ургеман, наша земля, наше королевство, изменился. Постоянные войны между баронами расшевелили наших соседей: кехитов — с одной стороны, жанренийцев — с другой. Они больше не желают безразлично наблюдать за нашими братоубийственными войнами. Они поняли, что Ургеман можно свалить за несколько месяцев, если только бароны не сумеют договориться. Народ не поддержит своих правителей. Не сегодня завтра крестьяне взбунтуются. В нашем королевстве Орден Затмения сделал ставку на Верховного барона. А тот ищет поддержки ордена, но пол у ночники довольны сложившимся положением дел. Если наши соседи развяжут войну, черные маги воспользуются случаем и предложат врагам свои услуги. А они владеют и оборонительной, и наступательной магией. Загнанный в угол, Верховный барон будет вынужден подчиниться требованиям пол у ночников. Сейчас Затмение старается во что бы то ни стало урезонить наших соседей.

Последняя фраза заставила меня вспомнить о Лерсшвене, о тех словах, что он произнес в Мыслетории: «Теперь мы можем действовать, и даже подумать об императоре». Интересно, в тот момент фэйри думал о судьбе королевства? Эхидиаза вывела меня из задумчивости, заявив:

— Агон, я хотела бы представить вам двух своих друзей, двух людей, которые будут вам подчиняться, беспрекословно исполнять любые приказы. Я не сомневаюсь в ваших деловых качествах, но эти слуги останутся в доме.

Хозяйка позвонила в колокольчик, и спустя несколько мгновений в комнате появились гном и огр, с которым я встречался у входной двери. В Лорголе всегда проживало мало гномов, по пальцам пересчитать. В том, что стоял передо мной, было от силы три локтя росту, при этом он не отличался упитанностью, как многие его собратья. Гном носил шелковые штаны и кольчугу. Его обнаженные руки бугрились нешуточными мускулами. Безбородое лицо обрамляли две длинные косы, выкрашенные в красный цвет. Оба мужчины склонили голову перед Эхидиазой.

— Это Агон, — сказала она. — Я намерена поручить ему охрану своего заведения. Отныне вы будете подчиняться его приказам. Все ясно?

Людоед что-то проворчал и смерил меня презрительным взглядом. Гном дружелюбно улыбнулся.

— Агон, вот Дром и Аракнир, — представила слуг Эхидиаза, указав сначала на огра, затем на гнома. — Они поступают в ваше распоряжение.

Я кивнул. Красавица поспешила распрощаться. Я с досадой смотрел, как Арбассен, мимоходом подмигнув мне, направился за хозяйкой дома. Они исчезли за небольшой дверцей, скрытой портьерой. Гном подошел и протянул загрубевшую ладонь, которую я с радостью пожал.

— Рад знакомству, Агон. Следуйте за мной.

Огр пристроился в хвосте нашего маленького отряда, который прошествовал по коридору и очутился в уютной комнате, согретой теплом камина.

— Это ваши владения. Можете приходить сюда, когда вам вздумается. Если вам что-то понадобится, скажите мне. Встретимся завтра вечером, договорились?

После этих слов гном с огром проводили меня к выходу, и я в полном смятении чувств покинул таверну. Правильно ли я поступил? Общение с магами Затмения, без сомнения, пойдет мне на пользу. Эти люди обладают огромным опытом управления Танцорами. Однако на мое решение повлиял не только этот факт. В глубине души я уже мечтал о новой встрече с Эхидиазой. Неужели я влюбился? Мое сердце странно сжималось, когда я вспоминал ее лицо, Танцоров, прячущихся в тугих локонах.

Моя верная Амертина еще не спала. Она ждала меня, сидя у огня. Ошалевший от усталости, я рухнул в соседнее кресло.

— Какие новости? — прошелестела пожилая дама.

— Я нашел работу, моя фея. Работу вышибалы в таверне.

Черная фея слегка нахмурилась.

— Шучу. — Я улыбнулся. — Арбассен отвел меня в очень странную таверну, которую посещают затменники. Я намерен слушать их, наблюдать за их действиями и таким образом обогащать свои знания в области магии. Очень хочется верить, что, принимая подобное решение, я не ошибся. На самом деле пока я даже не понимаю, в чем будет заключаться моя работа. Но я буду учиться, а это главное.

Амертина успокоилась и задремала. Что касается меня, то я заснул лишь на заре. Я никак не мог забыть прекрасного лица Эхидиазы, и взбешенная Тень отказалась со мной разговаривать. Она злилась, что я очарован волшебницей. Ревнивая рапира попросила ее не беспокоить, и я остался наедине со своими мыслями.

VIII

Я работал у Эхидиазы уже больше месяца. В первые дни мне пришлось нелегко. Я с грехом пополам ориентировался в сложной организации этих странных ночей, изо всех сил стараясь стать своим среди магов. Я всячески избегал слишком личных вопросов и довольствовался общими разговорами, часто сводя их к проблемам магии. Впрочем, в таверну наведывались не только одни чародеи. Захаживали сюда и многочисленные артисты, странствующие трубадуры, всегда готовые блеснуть своим талантом и устроить небольшое импровизированное представление.

Мой день начинался после захода солнца. Прицепив к поясу Тень и усадив на плечо Танцора, я спешил в таверну, которую завсегдатаи назвали «Искрой». В течение всей ночи я переходил от стола к столу, слушал разговоры и остужал пыл особенно разгорячившихся ораторов.

Иногда я наведывался к Аракниру, который нес службу в дозорной башне, возвышавшейся над окрестными крышами. Гном проводил там почти все ночные часы, наблюдая за тупиком и прилегающими к нему улочками. Можно сказать, что мы с Аракниром подружились. Мы никогда не вели долгих бесед, но разделили одну пламенную страсть. И я, и он были очарованы Эхидиазой. Аракнир мог бесконечно восхвалять красоту хозяйки, о которой я тщетно пытался забыть.

После нашей первой встречи волшебница почти не обращала на меня внимания, довольствуясь сухими ответами на заданные вопросы. Что касается Арбассена, то моя страсть его забавляла. Иногда он приходил в таверну, но тогда они вместе с Эхидиазой на всю ночь запирались в ее комнатах. Ни детство, ни Наставничество не подготовили меня к встрече с влюбленностью. Да и был ли я действительно влюблен? Меня завораживала необычность Эхидиазы, я ничего не знал об этой женщине. Возможно, меня притягивала ее диковатая красота. Я безостановочно повторял себе, что, ничего не зная о любви, путаю любопытство и восхищение с влюбленностью.


Довольно быстро затменники приняли меня в свои ряды. Все посетители «Искры» единодушно признали меня блюстителем порядка и организатором магических вечеров. Стоило двум гостям затеять слишком горячий спор или дать опасное задание Танцорам, как я тут же вмешивался и в одиночку, или с помощью Дрома, разводил спорщиков по разным углам.

Так я и проводил ночи, оживленные причудами магов. Конечно, я внимательно наблюдал за демонстрацией любых магических приемов. Затем, вернувшись к себе на чердак, я с большим или меньшим успехом пытался повторить их жесты, давая команды своему Танцору. В конце концов, продвигаясь на ощупь, благодаря буквально ослиному упрямству мне удалось добиться определенных результатов. Теперь я мог порождать магию, хотя и был еще слишком невежествен, чтобы бросать Танцора в безудержный пляс и позволять ему черпать силу из окружающих нас предметов.

И все же синие искры появлялись все чаще и чаще. Амертина, искушенная черная фея и мать железных душ, интуитивно чувствовала суть этого колдовства и помогала мне советами. Она учила меня опасаться лишних движений, выстраивать танец едва заметным мановением рук. Невзирая на весь опыт, полученный в башне Сарна, я по-прежнему весьма неловко пользовался импульсом. Однажды вечером я увидел, как какой-то затменник водрузил Танцора прямо на голову, и именно движением головы руководил его танцем. Малыш оттолкнулся ото лба мага и устремился в полет, выписывая сложнейшие фигуры. Это представление мне так понравилось, что я повторял его в самых разных вариациях. Самым сложным оказалось собирать силу в ладонях. Искры, едва появившись на свет, норовили выскользнуть из рук и исчезнуть. Если не сложить ладони должным образом, то магия улетучивалась, не успев родиться.

Теперь я мог создавать простейшие иллюзии, изменяющие мою внешность. Но прежде всего я научился генерировать и использовать элементарную энергию: вызвать легкий ветерок или заставлять вспыхивать пламя, которое я мог увеличивать или уменьшать по своему желанию. При этом я продолжал работать и над сложным колдовством: однажды по совету Тени мы с Танцором сплели стену из непреодолимых черных ветвей. К несчастью, отношения между мной и рапирой ухудшались. По мере возможности, я старался не общаться с капризной дамочкой. Каждый раз, когда мы объединяли свои сознания, Тень принималась насмехаться над Эхидиазой, акцентируя внимание на ее связи с Арбассеном. Живое оружие постоянно просило оставить его с Амертиной, и в результате мы начали испытывать друг к другу глухую неприязнь.

В последние дни атмосфера в таверне накалилась. Затменники, находящиеся в Лорголе проездом и прибывшие из академий запада или юга, рассказывали о том, что многие деревни в этих районах были сожжены грабителями, которые, по их мнению, являлись переодетыми солдатами, жанренийцами или кехитами, прощупывающими оборону наших границ. С каждым вечером гостей в таверне становился все меньше: оставшиеся поднимали бокалы за очередного затменника, решившего вернуться в свою академию. Приверженность магов их академиям изумляла. Никто из них и не подумал отправиться в какой-нибудь абстрактный город или баронство. Для них существовали лишь академии.

Маги намекали, что Орден Затмения встал рядом с Верховным бароном и что именно ради его поддержки рассылает своих адептов во все концы королевства. Но, казалось, сам Верховный барон не в курсе интриг магов. Он покинул свой замок и ездил по стране, стремясь сплотить вокруг себя мятежных баронов. В отсутствие достоверных фактов, посетители таверны гадали, предполагали и прогнозировали самые разные варианты развития событий.


Близился рассвет. Гости начали расходиться, многие из них, пошатываясь, потянулись к Кварталу Тысячи Башен. Мы с неким молодым магом обменивались мнениями по поводу особо замысловатых пируэтов его Танцора, когда я услышал рычание и надсадные крики, доносившиеся с улицы. Дром… Припозднившиеся гости, как по команде, развернулись к выходу, и в зале воцарилась гнетущая тишина. Я распахнул дверь: коридор был пуст. Снаружи снова взвыл Дром. Обнажив Тень, я бросился на улицу. Мой Танцор тут же юркнул в один из карманов куртки.

В безлюдном тупике обнаружилось всего две фигуры: Дрома и незнакомого мужчины. Последний был облачен в серые доспехи, словно вельможный сеньор, собравшийся на турнир. Массивные металлические пластины полностью скрывали тело неизвестного, в одной руке он держал рогатый шлем, а другой сжимал горло Дрома, прижав гиганта к стене…

Требуется недюжинная сила, чтобы обездвижить огра, однако казалось, что сеньор, — а в нем было всего три с половиной локтя роста — шутя удерживает тушу нашего охранника. Этот сорокалетний мужчина мог похвастаться грубым, словно высеченным из камня, лицом и жесткой темной шевелюрой.

Взгляд незнакомца упал на меня, заставив застыть. Никогда прежде, даже в Школе Ловцов Света, я не сталкивался с такой тьмой, что плескалась в этом взгляде. Черные узкие глаза смотрели на меня, как на досадную по меху, ожившую вещь, которую можно смахнуть со своего пути легким движением руки. Однако внезапно это равнодушие сменилось неподдельным интересом, как будто бы мужчина узрел во мне нечто необычное. Он ослабил хватку на горле Дрома, который тяжело рухнул на мостовую. Лицо бедняги налилось кровью. Где-то над головой я услышал скрипучий голос:

— Агон, что будем делать?

Аракнир стоял на краю крыши, зажав в каждой руке по боевому топору. Гном, не шевелясь, разглядывал неизвестного мужчину, но был готов ринуться в драку. Я поднял руку и крикнул:

— Не шевелись. Кто вы? — спросил я, поворачиваясь к незнакомцу.

— Оршаль. Я всего лишь хотел зайти в таверну, а ваше животное, — он небрежно махнул рукой в сторону Дрома, — вознамерилось мне помешать. У нас огры выдрессированы много лучше.

Его голос можно было назвать приятным, если бы не затаенная злоба, готовая в любую секунду сорваться с цепи. Я заметил, как Аракнир плавно переместился в сторону входной двери с твердым намерением не пропустить человека, назвавшегося Оршалем, если тот вознамерится прорваться в таверну.

— Быть может, я не знаю каких-то ваших законов, согласно которым я не имею права войти в заведение? — В его тоне прозвучала насмешка.

— Вам недостает хороших манер, мессир. Дром лишь исполнял свои обязанности. Я так понимаю, терпение вряд ли является отличительной чертой вашего характера?

— Ничего подобного. Он имел наглость положить лапищи на мои доспехи. А я этого не переношу. Доспехи сильно отличаются от ваших придворных нарядов. Они напоминают о войне, да они — само олицетворение войны. Кто этого не знает, тот дурак.

Он бросил насмешливый взгляд на Дрома, который, с трудом отдышавшись, медленно растирал шею.

— Я не желаю терять времени даром, юноша. Вы позволите мне войти? Или в вашей таверне не любят пол у ночников?

Его слова потрясли меня. Пол у ночник. Мой разум вопил, требуя захлопнуть дверь перед непрошеным гостем, но любопытство оказалось сильнее. А чем мы, собственно говоря, рискуем, пуская черного мага в «Искру»? Там внутри осталось не менее десятка затменников. Эхидиаза и Арбассен тоже там, хотя я не знал, где именно. Я был не один и хотел больше знать о пол у ночнике. Ведь он явился сюда не случайно.

— Входите, — строгим голосом предложил я.

Чужак не ответил, лишь одарил меня хищной улыбкой и проскользнул в коридор.

— Аракнир, займись Дромом, — приказал я гному.

Вернувшись в большой зал, я увидел Оршаля, который сидел, положив ноги на стол. Затменники сгрудились в сторонке и тихо перешептывались. Подойдя поближе, я заметил, что металл доспехов пол у ночника оставил глубокие царапины на мраморе стола. Он меня провоцирует? Я решил не обращать внимания на наглое поведение гостя и присел рядом.

— Я хочу пить, мессир, — надменным голосом сообщил гость.

Я кликнул служанку. Оршаль ощупал взглядом фигуру девушки, а затем вздохнул. Поставив ноги на пол, он склонился ко мне:

— Увы, у меня нет времени, чтобы предаваться плотским утехам, о чем, поверьте, я глубоко сожалею. — Последнюю фразу он произнес намеренно громко, чтобы служанка услышала его.

Я знаком приказал девушке исчезнуть.

— А мне нравится это место, мессир…

— Агон.

— Мессир Агон. Красивое имя. Оно скорое подходит пол у ночнику. Это ваши друзья? — Он махнул в сторону затменников, которые не торопились расходиться.

— Лишь некоторые из них.

— Их походке не хватает твердости, вы не находите? Вино еще никому не шло на пользу, особенно тем, кто имеет дело с магией…

— Зачем вы явились сюда, мессир Оршаль?

— Разумеется, за ответами. Я четыре дня трясся в седле, чтобы добраться до Лоргола. Но прежде чем навестить Квартал Тысячи Башен, я решил заглянуть в эту таверну. Слава о ней гремит далеко за пределами города. Я представлял ваше заведение более роскошным. А это весьма скромное местечко. На мой вкус, чересчур скромное.

Внезапно черный маг поднялся и принялся расхаживать по залу, задерживаясь у каждого гобелена. Я позволил Оршалю делать, что тот пожелает, про себя отметив, что все затменники исчезли. Пользуясь случаем, я принялся изучать рогатую каску пол у ночника. Сначала я решил, что фигурные рога — это две затейливые скульптурки, отлитые из металла, но потом заметил едва уловимое движение… Танцоры! Танцоры, облаченные в серые туники, сливающиеся с металлом, Танцоры, зажмурившие глазки-бусинки. Даже полный профан в магии понял бы, что это Танцоры. Частично скрытые ладонью Оршаля, малыши не двигались. А маг, сделав полный круг по залу, вернулся ко мне с довольной физиономией.

— Ну что же, — сказал он мне, — давайте немного поболтаем. Вы и я. Позвольте отметить, что я оценил ваш сдержанный прием. Я побеспокоил ваших друзей? Конечно же, нет. У затменников просто полно своих дел.

Говоря, Оршаль все время косился на мое лицо, как будто бы хотел увидеть на нем виноватое выражение.

— Я явился сюда с весьма конкретной целью, мессир Агон. Сейчас мои собратья посещают академии и другие места, где можно встретить затменников. Вот мне выпала сомнительная честь побеседовать с клиентами «Искры». Неблагодарная миссия, не правда ли? Нет, ничего не говорите. Мне нужны только ответы, мессир Агон. Не для того я мчался по деревням, чтобы услышать, что ваша таверна достойна уважения. Я уверен, что вы умеете слушать. Но у меня нет времени разводить долгие беседы.

Оршаль со страшной силой грохнул кулаком по столу, и один из его Танцоров неожиданно прыгнул на меня. Я не был готов к атаке. Танцор почти мгновенно превратился в черное торнадо, взорвавшееся перед моими глазами. В ту же секунду я почувствовал, как чужеродное вторжение раскалывает череп и как в мое сознание впивается черный коготь. Острый, сверкающий, он вспарывал душу, не встречая ни малейшего сопротивления. Мне хотелось завыть, но из открытого рта вырвались лишь черные искры, затрещавшие вокруг пересохших губ.

Меньше чем в локте от себя, ошалевший от боли, я видел улыбающееся лицо Оршаля. Скрипя зубами, я сумел протянуть руку, пытаясь нащупать гарду рапиры… Тем временем коготь продолжал рыться в моем сознании, выуживая из него самые разные воспоминания. Что он искал? Вопрос надулся, будто пузырь, и лопнул, стоило моему указательному пальцу коснуться эфеса Тени. Сознание рапиры распустилось дикой орхидеей и обнаружило коготь. Обе сущности мгновение наблюдали друг за другом, а затем ринулись в бой, используя мой разум, словно арену.

Оршаль поднялся, на его лице отразилось удивление. Тень воспользовалась лабиринтами моего сознания, чтобы уничтожить коготь пол у ночника. Понимая, что противник ей не по силам, рапира решила действовать хитростью и заманила врага в глубины моего агонизирующего разума, пытаясь утопить коготь в бурлящем море взбунтовавшихся инстинктов. Сама Тень никогда не проникала так глубоко в темные закоулки моей души. А вот коготь, ничего не подозревая, рванул в бездну, способную в мгновение ока уничтожить его. Мои инстинкты, подстегнутые Тенью, раздавили чужака, словно жалкое насекомое.

Стряхивая с глаз слезы боли, я силился понять, где находится Оршаль. И тут до меня долетел его голос, истинный голос, вкрадчивый, демонический:

— Мессир Агон, вот уж сюрприз так сюрприз! Какая сноровка, какое мастерство! Неужели я наткнулся на затменника, с которым придется считаться?

Мои ноги дрожали мелкой дрожью, но я заставил себя подняться, сжимая в руке Тень. Пот заливал глаза, руки ходили ходуном. Я ощутил движение: Оршаль огибал стол, направляясь ко мне. Внезапно он остановился, и я услышал за спиной голос Аракнира.

— Черт подери, что здесь происходит? — зарычал гном.

У него были веские основания кричать так громко. Эхидиаза во что бы то ни стало должна нас услышать. Ни я, ни гном не были способны тягаться с черным магом. Нас могла спасти лишь магия хореографа.

— Прекрасно… — прошептал Оршаль, скрежеща зубами. — Вы ухитрились меня разозлить, Агон. А все так чудесно складывалось. Неужели мне придется наведаться в Квартал Тысячи Башен, чтобы получить ответы на интересующие меня вопросы? Я…

— Прекратите, Оршаль! — В зале звенел резкий голос Эхидиазы.

Она стояла у дверей. Рядом высился Арбассен, который направил свой арбалет на пол у ночника.

— Эхидиаза, — прошипел Оршаль. — Ты как всегда очаровательна, но я думал, ты в академии.

— Убирайся отсюда, Оршаль. Не провоцируй меня, — ответила молодая женщина.

— И не подумаю, красавица моя. Какое счастье, что у меня наконец-то появилась возможность сразиться с тобой. Но мы еще можем все исправить. Давай присядем и побеседуем, как старые друзья. В принципе, все это выглядит глупо.

Впервые за вечер Оршаль казался не слишком уверенным в себе. Арбассен продолжал держать черного мага на мушке, а Аракнир встал рядом со мной. Пол у ночник сделал шаг вперед.

— Не двигайся! — приказала ему Эхидиаза.

Ни Аракнир, ни я не видели лица Оршаля, лишь его напряженные руки: левая легла на эфес шпаги, вторая обняла хрупкое тельце Танцора, застывшего на навершии шлема.

Эхидиаза среагировала первой. Она резко откинула голову назад, и ее Танцоры тотчас приготовились к атаке. Затем она совершила не менее резкое движение головой вперед, и волшебные создания бросились на Оршаля, будто бы стая фантастических птиц. В воздухе засияли тысячи искр. Пол у ночник попытался отскочить от синего потрескивающего облака, но было поздно. Искры исчезали, превращаясь в лазурные и полупрозрачные прутья клетки, которая воздвиглась вокруг нашего врага.

— Ты не способен противостоять хореографу, — процедила Эхидиаза.

Пол у ночник крутанулся вокруг своей оси, проверяя прочность прутьев.

В действительности он не выглядел встревоженным, лишь раздосадованным. В конце концов мужчина остановился, опустил глаза, а затем вытащил шпагу, которую неспешно поднес ко лбу.

— Что он делает? — прошептал Арбассен.

— Не знаю, — ответила Эхидиаза. — Но мы ничего не можем поделать. Эта клетка непроницаема не только изнутри, но и снаружи.

Меж тем Оршаль медленно рассек кожу лба. Из раны тут же потекла кровь, расчерчивая лицо пол у ночника алыми полосками. Маг откинул голову назад, его взгляд стал сосредоточенным. Несомненно, Эхидиаза могла развеять клетку, чтобы прекратить этот страшный обряд, но она не осмеливалась: хореограф не понимала, что делает Оршаль.

А последний внезапно рухнул на колени. Кровь запятнала серые доспехи. Маг Полуночи воздел руки к небу, закатил глаза, после чего накрыл рукой Танцора. Железная перчатка смяла крошечное тельце, оставив свободной лишь голову. Оршаль отбросил шпагу и схватил Танцора второй рукой. После чего он размахнулся и, испустив хриплый крик, грубо швырнул малыша об пол. Маг действовал с демонической сноровкой: волшебное создание в одно мгновение превратилось в черный факел, который, коснувшись пола, взорвался, мешая магию с кровью пол у ночника. Зловонный темный туман окутал доспехи мага и его мертвенно-бледное лицо. Прежде чем исчезнуть, он нашел в себе силы усмехнуться. Туман еще несколько мгновений витал над полом, а затем просочился сквозь прутья клетки, оставив позади себя изломанную фигурку Танцора, лежащую в луже крови.

Эхидиаза распростерла руки, чтобы уничтожить синие перекладины. После чего, повинуясь ее приказу, мы расселись вокруг стола.

— Эти проклятые пол у ночники больше не стесняются жертвовать своими Танцорами. — Сколько горечи в ее словах! — Куда их заведет магия убийц? Я не могу спокойно смотреть на убитого Танцора. Арбассен, унеси его.

Мой приятель, не говоря ни слова, бережно поднял крошечное сломанное тело Танцора и унес его. Эхидиаза повернулся ко мне:

— А тебе повезло. Не ожидала, что Оршаль появится в моей таверне. Он числится среди тех пол у ночников, которые в последнее время развили слишком бурную деятельность и за которыми мы пристально следим уже несколько недель. Но я не пойму, зачем он пришел сюда. Он что-нибудь говорил тебе?

Я детально пересказал беседу с магом Полуночи.

— Возможно, он просто хотел получить сведения о наших планах?

Задавая вопрос, я понимал, что не ошибся. Оршаль пытался разузнать, что готовит Орден Затмения. Но Эхидиазу подобное объяснение не устраивало. Наглое поведение пол у ночника озадачило ее. Маг Полуночи мог действовать тоньше, проникнуть в таверну, прибегнув к переодеванию, иллюзии, и таким образом узнать все, что пожелает. Расстроенная Эхидиаза распрощалась с нами и присоединилась к Арбассену, напоследок велев мне удвоить бдительность.

Оставшись наедине с Аракниром, я также хотел распрощаться с гномом, когда тот удержал меня, схватив за рукав.

— Подожди, не уходи, — заговорщицки прошептал Аракнир. — Я хочу тебе кое-что показать. Небольшой секрет, о котором Эхидиаза ничего не знает, но который может сослужить нам добрую службу.

— Объясни, в чем дело.

— Я строил «Искру», вот и все.

Не желая, чтобы нас слышали, гном склонился к самому моему уху:

— Некогда, еще до того, как я поступил на службу к Эхидиазе, я принадлежал к гильдии зодчих, которая зовется «Угольник». И вот, зная мой талант, гильдия поручила мне построить это здание. Чертя планы будущей таверны, я позволил себе несколько вольностей. Все ради моего брата.

Заинтригованный, я нахмурился.

— О чем ты говоришь? О тайном ходе?

— Послушай, я намерен довериться тебе. Можешь пообещать, что сохранишь тайну и ничего не скажешь Эхидиазе?

— Нет, это невозможно.

Гном удрученно вздохнул.

— Разумеется… Тогда хотя бы пообещай, что ты подумаешь, прежде чем принять решение. Я намерен посвятить тебя в тайну по одной-единственной причине. Когда я еще был подмастерьем в «Угольнике», меня послали на стройку академии Полуночи. Никогда не забуду то, как они обращаются с Танцорами: они приносят малышей в жертву своему темному искусству, истязают их. Помню, как-то ночью… о да, Агон, я слишком хорошо это помню. Вместе с другими подмастерьями я спустился в подвал, который черные маги намеревались увеличить. Но сначала они заставили нас слушать игру аккордника, чтобы наш разум затуманился и мы остались равнодушными к ментальным страданиям Танцоров, томящихся в клетках. Аккордник потерпел неудачу, но об этом я узнал позднее, когда мы вошли в подвал и увидели изуродованных Танцоров. Наш рассудок захлестнуло такой болью, что некоторые мои товарищи молча упали на пол — их сердца не выдержали и остановились. Ты даже представить себе не можешь, что я видел в этом подвале. Они четвертовали Танцоров, бросали живыми в огонь и при этом заставляли танцевать, управляя движениями несчастных малюток с помощью кочерги… Сущий ад. Я выжил, но «Угольник» был вынужден поручить меня заботам Ордена госпитальеров, среди которых я провел целый год, прежде чем смог спать, не видя кошмаров. Вернее, кошмары не исчезли, но стали менее яркими…

Гном замолчал, и я долго не решался прервать тягостное молчание. Наконец я выдавил из себя:

— Я согласен. Какую бы тайну ты мне ни доверил, я сто раз подумаю, прежде чем рассказать о ней Эхидиазе.

Аракнир вымученно улыбнулся.

— Договорились. Наверное, ты обратил внимание, что моему телу недостает мощи моих сородичей-гномов? Я худее, щуплее их. Дело в том, что у меня есть брат-близнец. Мы родились в недрах горы, в клане Дорахик. Но мы оказались непохожими на остальных гномов. Суровая жизнь гор, снежные бури, длящиеся неделями, — все это было не по нам. У нас не было шанса выжить, а главное, клан не желал принимать слабых. Когда мы немного подросли, родители отослали нас в долину, к одному кузнецу, работающему на «Угольник». Я должен был заботиться о Боэдуре, о моем маленьком брате. Ему не повезло еще больше, чем мне. Он слепой, да к тому же немощный калека. Даже сегодня, несмотря на все мои усилия, он почти не может ходить. Пройдет несколько локтей и падает, потому что ноги сводит нестерпимой болью. Долгие годы я учился мастерству у гномов «Угольника», а Боэдур жил моими интересами. Каждый вечер я рассказывал брату, как прошел день, чем я занимался. Он делил со мной все переживания, все печали и радости. Но вот однажды меня заметила Эхидиаза… Когда она поручила мне разработать архитектурный проект «Искры», я понял, что могу наконец-то сделать кое-что для Боэдура.

Аракнир указал на резные панели, украшающие потолок.

— Присмотрись внимательнее. Ты что-нибудь заметил?

Проследив за его пальцем, я увидел крошечные насечки, узкие щели, почти незаметные глазу.

— Теперь следуй за мной, — закончил гном. — Накинь плащ, мы пойдем на улицу…


Искренне озадаченный, я последовал за Аракниром. Мы миновали узкий проулок и вышли на круглую площадь, располагавшуюся в нескольких шагах от «Искры». На другой стороне площади возвышалась небольшая часовня, чей фасад обрамляли две башни с куполами-луковицами. Аракнир повел меня к паперти. Солнце почти появилось над горизонтом, и гном поспешил войти в здание.

Внутри оно оказалось заброшенным. Я не ошибся, подумав о часовне. Треснутые скамьи, покрытые пылью, громоздились вдоль узкого нефа, который заканчивался погруженным во мрак алтарем. Большой потертый занавес закрывал значительную часть хоров. Аракнир знаком велел мне отдернуть его.

Я очутился у подножия гигантского органа. Его трубы, переплетение олова и свинца, устремлялись к куполу, перекрывавшему хоры. Сотни, десятки сотен труб. Совершенно неожиданно я мысленно сопоставил насечки на потолке «Искры» и эти органные трубы…

За музыкальным инструментом сидел какой-то человечек, который, едва заслышав наши шаги, развернулся вместе с креслом. Гном. Лицо скрыто густой седой бородой. Он был облачен в простую рубаху, перетянутую поясом. Этот наряд не скрывал странную асимметрию его тела, как будто бы гнома скрутило при рождении. В глазницах два безжизненных серых шарика. Уродство не коснулось только рук несчастного калеки: длинные, тонкие, они поражали изысканностью форм.

— Значит, ты получил мое послание, брат. Я сразу же узнал шаги твоего товарища. Агон, не правда ли? — Боэдур говорил тихим, дрожащим голоском.

— Все верно, брат, — ответил Аракнир.

— Зачем ты пришел в мою часовню?

— Сам знаешь. Ты сохранил их?

— Да, молчите и слушайте.

Боэдур повернулся к органу. Его руки виртуозно прошлись по клавиатуре, и я невольно представил Мелодена, дающего мне уроки колдовской музыки в своем павильоне в Школе Ловцов Света. Мощные звуки органа заполнили капеллу, из прорезей труб пополз туман, отливающий медью. Он тек вдоль регистров, добрался до клавиатуры и облизал руки Боэдура, не прекращавшего музицировать.

Аракнир положил мне руку на затылок, заставляя нагнуться.

— Слушай, — прошептал он.

Я напряг слух и чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда услышал шум «Искры». Мне почудилось, что я стою на пороге большого зала. Порожденный магией музыки, туман воспроизводил все звуки, что раздавались в таверне прошедшей ночью. Зачарованный я слушал знакомые голоса, улавливал отдельные фразы и слова…

— Орган возвращает к жизни умершие звуки. Все, без исключения, — подсказал мне Аракнир. — Таким образом, мой брат может жить в полном одиночестве, слушая разговоры наших друзей-магов. Невинное развлечение. Хотя, соглашусь, весьма пикантное.

— Возможно, вам было бы небезынтересно послушать вот это, — вдруг заявил Боэдур.

Он с силой нажал на определенные клавиши, и я понял, речь идет о тех минутах, когда Оршаль только зашел в зал таверны и завел со мной беседу. Вот пол у ночник встал и пошел по комнате, любуясь гобеленами.

Боэдур удвоил напор. Мы услышали странный шепот, еле различимое бормотание, словно черный маг затянул маловразумительную литанию.

— Я постарался усилить шепот, — сказал мне Боэдур. — Уверен, что это заклинание. Какое? Не знаю…

Заклинание? Но я не сводил глаз с Оршаля, и потом отлично знал, что Танцоры не реагируют на звук, лишь на жесты. Однако в эту секунду я интуитивно почувствовал, что столкнулся с очень серьезной проблемой, с чудовищной волшбой.

Туман больше не доносил до нас никаких звуков. Боэдур продолжил играть с эхом, то увеличивая, то уменьшая его интенсивность. И тут я внезапно осознал, что гном каждую ночь слушал все, что говорилось в «Искре»! По логике вещей, я должен был его убить. Конечно, сегодня орган сослужил нам неоценимую службу, но если он попадет в руки врагов? Боэдур представлял собой реальную опасность. Но разве я хотел, разве мог нанести удар беспомощному слепцу? Да и Аракнир вряд ли позволил бы мне тронуть брата. Я повернулся к нему:

— Как такое возможно? — спросил я, указывая на орган.

— Все просто, выверенное соотношение магии и инженерной мысли. Ты знаешь, Эхидиаза ни о чем не догадывается, а я всегда ладил с Танцорами. И вот я сконструировал этот орган, вывел его трубы в большой зал. Мне пришлось изворачиваться, хитрить, работать по ночам, чтобы соединить часовню с таверной. Все что касается захвата и сохранения звуков — дело магии. Танец был трубным и длился всю ночь, его исполнило волшебное создание, которое я любил всей душой. Но я не заметил, что малыш устал, не почувствовал, как он истощен. Он умер, я не сумел его спасти. После этого я больше никогда не заводил Танцора.

— Понимаю тебя. Но сейчас мы должны поговорить.

Я повлек гнома к выходу, и тут Боэдур обратился ко мне:

— Вы боитесь, что орган причинит вам вред, Агон… Зря беспокоитесь, никто не в состоянии играть, как я. Мой недуг позволил мне развить слух и осязание до такой степени, что я научился воссоздавать умершие звуки…

— До свидания, Боэдур, — не слишком любезно распрощался я.

Мы вышли из часовни. На паперти Аракнир остановился и положил руку мне на плечо.

— Подожди. Вижу, брат не смог тебя убедить. Однако он прав. Никто, кроме него, не сможет воспользоваться органом.

— А я никого и не боюсь, Аракнир, только твоего брата. Как хорошо ты его знаешь? А не стал бы он играть пол у ночнику, если бы тот предложил калеке здоровое тело? Об этом ты подумал? Более того, с помощью магии человека можно заставить делать все, что угодно. Сегодня ночью Оршаль мне это наглядно продемонстрировал! Нет, я не могу успокоиться. Твой брат таит в себе угрозу, даже если в данный момент он оказал нам неоценимую услугу, позволив услышать заклинания Оршаля. И сейчас мы должны думать именно о них. О твоем брате побеседуем позже.

Больше не говоря ни слова, мы вернулись в таверну. Аракнир угрюмо молчал. Прямо с порога я позвал Эхидиазу. Аракнир стоял рядом, сжимая кулаки. Да, я терял друга, но не мог предать Эхидиазу, не мог лгать ей. Кроме того, я лелеял надежду, что, возможно, она оценит мою преданность и станет относиться ко мне несколько иначе… Хореограф внимательно выслушала меня, ни разу не взглянув на Аракнира.

— Оставь нас, — приказала она гному, когда я закончил. — С тобой мы поговорим завтра.

Эхидиаза была непреклонна. Понимая, что оправдываться бесполезно, гном понурил голову и покинул комнату, наградив меня напоследок убийственным взглядом. Его поведение было оправданно, но присутствие Эхидиазы, и то внимание, что она уделила моей скромной особе, рассеяли все угрызения совести.

Красавица же не теряла времени даром и уже скользила меж столов, ставя на каждый из них по Танцору, который сразу начинал исполнять сложнейший танец. Очень скоро столы окутались облаками искр.

Несколько минут мы полагали, что ничего не произойдет. Танцоры свободно кружились, подчиняясь взмахам рук Эхидиазы. Мы оба вздрогнули, когда из дальнего угла комнаты донесся протяжный стон. Ему ответил другой, и вот уже десятки голосов выли в унисон, превратив нас в зрителей демонического концерта.

Эхидиаза выглядела не на шутку встревоженной, она носилась от стола к столу и с помощью импульсов пыталась вернуть к танцу волшебные создания, которых парализовали эти холодящие кровь вопли. Вдруг вой прекратился так же внезапно, как начался. И по стенам заметались черные, рогатые, скрюченные тени, на глазах увеличивающиеся в размерах. Некоторые порождения тьмы переползли на потолок, и демоническая сила заставила померкнуть синее сияние, порожденное Танцорами.

Остолбеневший, я смотрел, как тени пытаются вырваться из толщи стен и принять материальную форму… Мы были окружены.

Каждый Танцор превратился в потрескивающий факел — крохи старались не дать теням обрести плоть. Я видел, как одному из адских существ все-таки удалось вырвать из стены чешуйчатую когтистую лапу и накрыть ею Танцора, разбив его словно фарфоровую статуэтку. Эхидиаза выбивалась из сил, заставляя своих любимцев не прекращать пляску. Но Танцоров парализовал страх. Я схватил Тень и открыл ей свое сознание.

—  Надо сражаться, — крикнула рапира. — Танцоры слабеют, вскоре Эхидиаза не сможет сдерживать демонов. Вперед!

Но как сражаться с бесплотными тенями? Мое живое оружие приказало мне двигаться вдоль стен и рубить тех тварей, что приобретали объем. Эхидиаза, заметив мой маневр, удвоила усилия: ее рука направляла, ласкала Танцоров, помогая им преодолеть ужас. Теперь Тень управляла моими рефлексами, и я шаг за шагом продвигался вдоль стены. Порой мне начинало казаться, что я слышу дикий рев призрачных сущностей, уже готовых захватить зал. Передо мной прямо из гобелена вылезла лапа, которая тут же стала твердой, как камень. Ведомый Тенью, я взмахнул рапирой, которая пронзила черную плоть. Раздался протяжный вопль, и лапа вновь втянулась в стену.

Демоны понимали, с кем столкнулись. Тот, которого я ранил, скользил от одного своего собрата к другому и, казалось, описывал свои ощущения. Справа от меня пролетел Танцор, направляемый Эхидиазой. Однако демоны явно сговорились и решили действовать сообща. Теперь они ринулись из стен все одновременно. Я больше не останавливался, выполнял финт за финтом, уворачиваясь от когтей, которые удлинялись и твердели. Тень колола, разила, и демоны выли от бессильного бешенства.

Но я и представить не мог, что беда, в полном смысле слова, свалится на меня с потолка. Внезапно я ощутил, как мои волосы шевелятся от чьего-то жаркого дыхания, затем передо мной возникла искаженная злобой морда, щелкнули челюсти, и зубы твари сомкнулись на моем плече. Мой мозг взорвался от боли. Я выронил Тень и попытался руками разжать зубы демона. Но его клыки лишь глубже впивались в плоть, а прямо перед моим лицом алели глаза, переполненные кровожадным восторгом. Я понял, что мой рассудок слабеет. Сознание, не выдерживая боли, грозило провалиться в небытие. Я уже почти рухнул в обморок, когда демон оторвался от моего плеча.

Сквозь слезы, застилающие глаза, я заметил Дрома, два огромные ручищи, вцепившиеся в шею закатной твари. Где-то рядом рычал и изрыгал ругательства Аракнир, а его крикам вторил тихий свист боевых топоров, вонзающихся в черные конечности демонов.

Я лежал на полу и пытался нашарить рукой рапиру. Из плеча хлестала кровь. Я слышал приглушенные крики и ругань. Видел, как спотыкается Эхидиаза, наткнувшись грудью на когти демона. Как пятится Аракнир, отступая от двух черных созданий, вознамерившихся задавить гнома собственным весом. Дром по-прежнему был занят той гадиной, что ранила меня: огр молотил по гримасничающей роже своими огромными кулачищами. Демоны побеждали. С пронзительными криками они отрывались от стен, и их становилось все больше и больше. Одно чудовище бросилось на меня, но напоролось на Тень, которой я успел взмахнуть в самый последний момент. Несмотря на рапиру, засевшую в груди, демон продолжал размахивать длинными обезьяньими лапами.

И вдруг с глухим чавканьем ему в лоб вошел арбалетный болт. Тварь осела прямо на меня и тут же сдохла. Я приподнял голову и обнаружил Арбассена, который шел по комнате, безостановочно перезаряжая арбалет. Мой воспаленный разум отказывался что-либо понимать. Зачарованный арбалет сухо щелкал, и очередной демон падал мертвым.

Сраженные смертоносными стрелами Арбассена, демоны просто исчезали. Эхидиаза, встав на колени, собирала вокруг себя Танцоров, которые слились в один сияющий хоровод. Освобождавшийся Аракнир добивал монстров, которые пытались раствориться в камне. Дром наконец справился со своим противником и теперь горел желанием помочь Эхидиазе. Демоны дрогнули. По всей вероятности, они сочли, что нас слишком много, поспешили вновь обернуться тенями и исчезнуть.

Теперь мы слышали лишь сиплое дыхание Эхидиазы, руки которой обильно кровоточили. Дром бросился к хозяйке, но она оттолкнула огра.

— Не трогай меня! — закричала женщина.

Казалось, она сейчас потеряет сознание. По раскрасневшимся от напряжения щекам текли слезы. Подоспевший Арбассен обнял подругу. Обессилевшие, как и мы все, Танцоры попадали прямо на пол. Дром и Аракнир занялись моим плечом. Рана выглядела не слишком обнадеживающе. Плечо превратилось в кровавое месиво, и прежде чем сделать перевязку, его следовало хорошенько промыть. Огр и гном также были покрыты кровью, но их раны оказались поверхностными.

Все мы были потрясены этим жестоким сражением. Если верить Арбассену, то нам еще несказанно повезло. Он не знал, что связывает Оршаля с демонами, но из всего следовало, что мы лишь чудом избежали гибели. Эти твари обладали удивительной способностью перемещаться с помощью теней и материализоваться у вас за спиной, когда этого не ждешь. Арбассен сказал, что их причисляют к самым страшным убийцам, которых только могла породить магия. Получалось, что Оршаль намеревался убить всех посетителей «Искры». Неужели это были первые «ласточки» братоубийственной войны в недрах Магической криптограммы? Ответа я не знал. Тень, которую я по-прежнему держал в руке, не ответила. Моя верная подруга была слишком занята: она пыталась поглотить, сделать боль, терзавшую плечо, слабее. Я вспомнил о Боэдуре и его органе. Без него мы бы пропали. Я уже горько жалел о том, что рассказал о брате Аракнира Эхидиазе. Без сомнения, он заслуживал право подслушивать наши ночные разговоры.

Должно быть, на улице уже рассвело. Я подумал об Амертине, которая, скорее всего, страшно волнуется.

— Тень, ты должна мне помочь. Ты сможешь сдерживать боль до тех пор, пока я не доберусь до чердака?

—  А я не собиралась тебе ее возвращать, мой дорогой хозяин.

Действительно, боль отступила, побледнела: теперь за меня страдала рапира. Солнечные лучи уже окрасили крыши домов, когда я наконец покинул «Искру» и побрел по улицам Лоргола. Ресницы незамедлительно отреагировали на яркий свет и развернулись веером, защищая глаза. Закутав лицо шарфом, я углубился в Нижние кварталы. На моих плечах лежала пушистая снежная шуба.

Мысли неизменно возвращались к Оршалю. На что он надеялся, тайком «вплавив» демонов в стены? Я не верил, что маг хотел избавиться от нас, это было бы слишком просто. Неужели пол у ночник хотел внедрить монстров-шпионов в ряды Затмения? Подобное предположение выглядело еще менее правдоподобным. Но что тогда? Чего он страшился или скорее чего опасались пол у ночники? После размышления я решил, что всему виной Серые тетради. Сражение сначала с Оршалем, а затем с его демонами обескуражило меня, оставило неприятный осадок в душе. Магия и Аккорды нисколько не помогли мне. Я по-прежнему оставался самоучкой, нахватавшимся поверхностных знаний. Необходимо не медля взяться за тренировки, необходимо совершенствовать навыки владения магией. Когда я добрался до чердака, улица Терпкая еще спала. Я знал, что ближайшие часы превратятся в настоящую пытку. Сейчас Тень забрала мою боль, но вскоре она вернется. Рапира лишь отсрочила страдания.


Весь следующий день я не поднимался с кровати, а Амертина хлопотала вокруг меня. Плечо горело: демон не довольствовался одним укусом, он впрыснул в рану какой-то яд, и он растекся по всем жилам. Зажав Тень в руке, я силился отвлечься, освободить сознание от мыслей о боли, но последняя неизменно побеждала. Когда наступила ночь, я впал в забытье. Рапира ни на секунду не оставляла меня, лаская мой разум в надежде облегчить страдания.

Следующие четыре дня стали адом. Мое плечо превратилось в одну огромную рану, которая отдавалась болью во всем теле. Я почти не ел, а по ночам разговаривал сам с собой, словно старый сумасшедший. И тщетно Амертина силилась мне помочь. По истечении четырех дней боль отступила, я погрузился в целительный сон. Когда на город упали сумерки, Амертина разбудила меня и сообщила, что отправила послание в «Искру»: Эхидиаза должна знать, что мне стало лучше.

Последние лучи заходящего солнца коснулись поцелуем высоких шпилей Квартала Тысячи Башен, и я вышел из дома, прихватив с собой Тень. Дни болезни вновь сблизили нас с рапирой. Плечо по-прежнему давало о себе знать, но я твердо решил добраться до «Искры».

Натянуто улыбнувшись, Дром впустил меня в таверну. Главный зал заведения обрел былую роскошь, ничто не напоминало о недавнем погроме, о той драме, в которой я выжил лишь чудом. В «Искре», как ни в чем не бывало, толклись многочисленные затменники. Арбассен, слонявшийся по залу, тут же провел меня к Эхидиазе.

Она ждала меня в комнате, в которой мы некогда впервые встретились.

— Садись. — Голос Эхидиазы был донельзя серьезен.

Красавица облачилась в ярко-фиолетовое шелковое платье, длинные рукава которого скрывали руки. Танцоры, как обычно, качались в густых кудрях.

— Скажу прямо. Никто не должен знать о тех трагических событиях, что недавно потрясли мое заведение. Ты вел себя скромно, я ценю это и надеюсь, что ты и дальше не станешь болтать.

Она подняла на меня огромные голубые глаза. Я подумал об Амертине, но моя феечка никому не рассказала бы о случившемся даже под пытками.

— Аракнир нас покинул, — продолжила Эхидиаза. — Он уехал вместе с братом. Мы не могли допустить, чтобы орган существовал и дальше, хотя это настоящее произведение искусства. Что касается тебя, я хочу, чтобы ты исчез. Чтобы о тебе забыли. Ты не способен мериться силами с пол у ночниками. Если они вернуться, их встречу я одна, но на сей раз я буду во всеоружии. Они дорого заплатят за моего погибшего Танцора.

Ее губы горько искривились, а затем молодая женщина продолжила:

— Все только и делают, что говорят о Лерсшвене. Магическая криптограмма выдвинула против него серьезные обвинения. Фэйри подозревают в том, что он ввел своих людей в окружение баронов нашей страны. И даже если он действует от имени меньшинства затменников, мы все равно обязаны его защищать. Во всяком случае, в рамках разумного.

Эхидиаза опустила глаза, как будто бы последние фразы принадлежали не ей, словно она исполняла приказ Криптограммы.

— Арбассен поведал мне твою историю. — Ее голос утратил уверенность, стал слабым. — Тебе необходимо спрятаться, ты больше не должен появляться в таверне. Никогда. Все слишком серьезно. Королевство на грани развала. Распри в недрах Криптограммы на руку нашим соседям, которых снедает алчность. Отныне мы не сомневаемся, что Жанрения готовится к войне. Поступки Лерсшвена посеяли ростки сомнения во многих академиях. Что касается Верховного барона, то он пытается сплотить вокруг себя рыцарство. Но если война все же начнется, боюсь, от этого королевства не останется и следа… Ты сыграл существенную роль в интригах Лерсшвена, и поэтому тебя больше не должны здесь видеть. Тебя вообще не должны видеть. Исчезни, Агон. Запрись в каком-нибудь тайном убежище и учись магии, повышай свое мастерство, но при этом оставайся невидимым. Если Оршаль узнает, кто ты такой на самом деле, он будет носом землю рыть, лишь бы тебя найти. Тебе не по плечу та роль, что ты исполнил в Школе Ловцов Света. Ты не великий маг, пол у ночники сломят тебя в считанные секунды, уж это они умеют…

Перспектива покинуть «Искру» заставила меня покрыться ледяным потом. Здесь я обрел тихую гавань, это место стало мне дорого. Присутствие Эхидиазы превращало долгие ночи в праздник. Я привык к нашим коротким беседам, в которых мне порой чудился едва уловимый намек на чувство, желание. Конечно, мы никогда бы не признались в этом друг другу. Да, мы держались на расстоянии, но вот сейчас мне показалось, что Эхидиаза разделяет мою печаль, что на одно мгновение ее глаза затуманились слезами, что она тоже жалеет о тех ночах, которые мы никогда не проведем вместе. Я поспешил обратиться к Тени, чтобы она развеяла морок, изгнала красавицу из моих мыслей. Рапира с радостью повиновалась и тут же наводнила мое сознание идиллическими и наивными картинами, в которых мы с Эхидиазой представали стареющей супружеской четой, окруженной детьми со злыми глазами.

Эхидиаза махнула рукой, показывая, что «аудиенция» закончена. Я хотел что-то сказать, попросить не гнать меня вот так, толком не попрощавшись… В последнюю секунду меня удержал Арбассен, который сдавил мою руку. Я молча последовал за цензором.

— Это бы ни к чему не привело, — сказал Арбассен, когда мы спустились к подножию лестницы. — Будь осторожен. Эхидиаза не шутила. Пол у ночники пойдут на все, чтобы найти тебя. Прощай, мой друг.

Я пожал протянутую руку и поспешил уйти. В коридоре, ведущем на улицу, я мимоходом кивнул Дрому, который, однако, перегородил мне проход своей лапищей.

— Аракнир ушел. Это твоя вина. Ты предал его.

«Определенно», — подумал я, улыбнулся огру, отодвинул его руку и переступил через порог. Дверь с сухим щелчком закрылась за моей спиной. На улице снова шел снег: крупные белые хлопья вознамерились укутать саваном этот проклятый город, с которым я никак не мог расстаться.

Впервые после отъезда из Школы Ловцов Света я развязал ремешок, стягивающий волосы, и позволил длинным белым прядям рассыпаться по плечам. Я больше не испытывал отвращения к сумеречной школе. События последних дней, сражение в «Искре» научили меня смирению. В Школе Ловцов Света я, почти не раздумывая, подчинился воле мэтров, участвующих в заговоре, надеясь, что за свои «подвиги» получу чудесный приз — магию. О, я наивно полагал, что освою высокое искусство всего за несколько уроков. В реальности все обстояло иначе: я лишь прикоснулся к тайнам Аккордов и истинной магии. В настоящее время мне необходимо запастись терпением и превратить свой чердак в учебный класс. Меня вынудили скрываться. Прекрасно! Значит, надо использовать незапланированное отшельничество для оттачивания мастерства аккордника, для занятий с Танцором. Тень, слушавшая мои мысли, пришла в восторг:

— Ну наконец-то ты стал прежним… А я уже и не надеялась, что ты вспомнишь о гордости. Эхидиаза превратила тебя в тряпку. Теперь ты свободен. Я счастлива, если бы ты знал, как я счастлива…

Я послал своей подруге мысленную улыбку и с легким сердцем устремился к улице Терпкой.

В некотором отдалении от Агона возникла чья-то фигура. Приплясывающий от нетерпения мужчина оставлял глубокие следы на снежном ковре, устилавшем улицу. Психолунник смотрел на предателя, чья наглая беспечность обжигала душу мстителя. Уже скоро Агон де Рошронд поплатится за свое преступление.

Нищий, устроившийся в подворотне, заорал от ужаса, разглядев лицо Элиоса. Агон обернулся. Но он увидел лишь проулок, заметенный снегом, да нищего, прикрывающего рот дрожащими руками. Психолунник растворился в хохочущей метели…

IX

Лерсшвен ненавидел посещать убежище черных фей. Мерзкие создания внушали фэйри отвращение. Но он нуждался в них, нуждался в их таланте повитух. Затменник погладил пальцем невидимого Танцора, растянувшегося на его плече. Верный друг, незаменимый союзник, именно он позволил Лерсшвену стать одним из самых могущественнейших магов королевства. Только сейчас фэйри не желал думать о королевстве, по крайней мере не в данную минуту. События развивались так стремительно, что искушенный интриган нуждался в передышке. Ему требовалось все взвесить, взглянуть на происходящее со стороны.

Как же нелегко было убедить черных фей помочь ему. А теперь их надо постоянно успокаивать, и Лерсшвен раз за разом с удвоенной энергией повторял свои доводы.

Не в силах сдержать раздражение, фэйри поглубже запихнул руки в карманы. Он попытался забыть о причинах, заставивших его выйти этим ранним утром на улицу, и принялся разглядывать прохожих. Их нелепые, неуклюжие фигуры в тяжелых зимних одеждах забавляли мага. Танцор окружил тело хозяина защитным коконом, сохраняющим тепло, но все же Лерсшвен набросил на плечи плащ, дабы не привлекать лишнего внимания. Зимняя стужа была бессильна перед магией Танцора.

Лерсшвен почти добрался до порта. Как же он не любил посещать Нижние кварталы. Как не любил это место, его обитателей. Грязь и болезни приводили затменника в неизменный ужас.

Вот, наконец, и нужная ему решетка. Лерсшвен приподнял ее и нырнул в тесный лаз. Резко уходящая вниз труба со ступенями-скобами вела к лорголийской клоаке, к городу под городом. Фэйри ухватился за ржавые поручни и начал спускаться. Труба выходила в галерею, на две трети затопленную водой. Как обычно, прямо у выхода из лаза его ждала лодка. Лерсшвен и не подумал прыгнуть в нее. Держась одной рукой за последнюю скобу, он хорошо отрепетированным импульсом пустил в полет своего Танцора. Синие искры затрещали и мгновенно сложились в слабо светящуюся в темноте изящную лесенку. Фэйри поспешил ступить на нее.

Оказавшись в лодке, затменник схватил шест, лежащий на дне, и оттолкнулся от стены. Эти проклятые черные феи нарочно выбрали самое отвратительное место Лоргола. Гигантские пятнистые крысы проворно семенили по карнизам, тянувшимся вдоль стен галереи, с интересом следя за лениво плывущей лодкой и ее пассажиром.

Цокот их когтистых лапок перекрывал тихий плеск воды. Лерсшвен беззвучно выругался. Он ненавидел тратить магию по пустякам, не хотел лишний раз утомлять Танцора, чтобы отпугнуть каких-то вульгарных грызунов. Но зверьки выглядели голодными, и вода их явно не смущала. Некоторые крысы уже бросились в подземную реку и теперь подбирались к борту лодки. Лерсшвен обреченно вздохнул. Он снова посадил Танцора на ладонь, а другой рукой принялся управлять отточенными до совершенства движениями малыша. Пальцы затменника уверенно руководили танцем невидимого существа.

Старая облезлая крыса уже влезла в лодку, когда Лерсшвен накрыл Танцора второй рукой. Тотчас его пальцы окутались языками пламени, которое полетело в первую крысу, осмелившуюся вскарабкаться на борт. Ее шерсть мгновенно вспыхнула. Товарки сгоревшей взволнованно заверещали. Тем не менее многие из них продолжили лезть в утлую лодчонку. И их тоже Лерсшвен встретил огнем. Крысы повернули в сторону берега в поисках более легкой добычи.

Фэйри и не подумал отпустить магию. Его рука все еще ослепительно сияла, когда он взял ею Танцора. Лерсшвен умел создавать поразительные магические эффекты даже в самых трудных условиях. И вот сейчас он присел на корточки — импульс требовал небывалой точности движений — поднял Танцора на уровень глаз, а затем резко подбросил его вертикально верх. Импульс был так силен, что Танцор взвился под самый потолок галереи, исполнил сложный пируэт и упал стрелой на сгорбленную спину фэйри, по которой съехал, словно по ледяной горке. Танец поражал безукоризненным исполнением, и результат не заставил себя ждать: искры таяли, образуя вокруг лодки нечто, напоминающее пульсирующую, блестящую стену. Конечно, Лерсшвен без труда мог сделать стену невидимой, но он хотел заранее отпугнуть воров и, главным образом, впечатлительных убийц.

Маг остановился всего в локте от тоннеля, где его должны были ждать феи. На сей раз он поместил Танцора за ухом — верный помощник всегда должен быть в досягаемости. Фэйри уже сталкивался с нечеловечески острым зрением черных фей. Во время первой встречи маленькие дряни тут же заметили, что ткань камзола на его плече странно деформирована, и вынудили мага продемонстрировать им Танцора. Больше такое не повторится. Резкий толчок шеста, и Лерсшвен оказался внутри тоннеля.


Двадцать одна черная фея, повернув лица к Лерсшвену, сидели вдоль бортов длинной трухлявой лодки. Фэйри крайне не нравился этот безмолвный осмотр, когда двадцать одна пара глаз, застывших на невероятно уродливых лицах, ощупывает каждый сантиметр твоего тела, с болезненным любопытством разглядывает каждую деталь одежды. Ощущая внутренний дискомфорт, он перебрался в лодку фей, которые продолжали пожирать его глазами. Обе лодки столкнулись, раздался тихий шлепок, и несколько черный фей подскочили на месте. Наконец они, казалось, удовлетворились увиденным и в унисон прошептали:

— Добро пожаловать, Лерсшвен…

В ответ затменник лишь приветственно махнул рукой. Некоторые черные феи захлопали крыльями. Стены тоннеля отразили этот крайне неприятный звук, напоминающий тихое щелканье кнута.

— К чему эта встреча? — спросил Лерсшвен. — Разве мы не все обсудили?

— О нет! — воскликнула одна фея.

— Конечно, не все, — откликнулась другая.

— Мы поспешили, давая согласие, — закончила третья.

Остальные феи закивали и яростно забили крылышками. Неприятный шорох заполнил голову Лерсшвена, разрывая череп и мешая сконцентрироваться.

— Мы узнали одну вещь, — заговорила очередная фея.

— Полезную вещь, важную вещь, — продолжила разговор следующая.

— Полезную, о да, очень полезную, — забормотали все остальные.

Этот диалог приводил Лерсшвена в отчаяние. Среди фей не было главной, с кем бы затменник мог договариваться напрямую, и потому ему приходилось обращаться к каждой из присутствующих, чтобы ни одну не обидеть. Изнурительное занятие.

— О чем идет речь? — Фэйри старался произносить слова самым безобидным тоном.

Маг заволновался: что они еще там раскопали?

— Прародительница.

— В этом городе…

— Она бы облегчила нашу задачу…

Это многоголосье выводило Лерсшвена из себя, еще больше его бесило хлопанье крыльев, которым феи подбадривали подруг, выражая свое одобрение.

— Прародительница? — устало спросил затменник.

— Она в Лорголе, но она прячется…

— Она только раз выходила на улицу…

— Иначе мы бы ничего не узнали…

— Правильно-правильно, — снова заголосили феи.

Лерсшвен не желал понимать, он боялся услышать то, что должен был услышать. И все же необходимо получить подтверждение.

— И каким образом она, по-вашему, оказалась в Лорголе? — поинтересовался он.

— Если бы мы знали…

— Да и какая разница…

— Главное, чтобы она присоединилась к нам…

— Но зачем она вам? Вы нуждаетесь в ней? — настаивал Лерсшвен.

— Нуждаемся? Не глупое слово, правильное слово…

— Она самая старая, ее талант невероятен…

— Если ты найдешь ее, то нас точно ждет успех…

Лерсшвен не сомневался, что они говорят о черной фее Агона. Неужели ему все-таки придется снова встретиться с аккордником? Еще до Школы Ловцов Света маг Затмения понял, какую небывалую пользу можно извлечь из странного таланта черных фей. Не без груда ему удалось уговорить их прибыть в Лоргол. И вот теперь они хотят, чтобы он привел к ним ту, которую он некогда держал в своих руках! Но Лерсшвен даже представить себе не мог, что она так нужна «его» черным феям. Где же укрылась Амертина? Это знает один лишь Агон. Затменник тут же подумал об Эхидиазе, у которой работал сын барона. Но эта дьяволица не любит его, Лерсшвена. Она сделает все возможное, что затруднить его поиски. Придется прибегнуть к силе.

Феи снова загомонили:

— Лерсшвен, дорогой Лерсшвен. Найди ее, приведи ее…

— Мы все обсудили…

— Без нее мы не станем ничего делать…

— Мы слишком рискуем…

«Чтоб вам пусто было, — подумал Лерсшвен. — Опять бесконечные страхи и причитания, они счастливы, что могут обрести могучую союзницу, свалить на нее основную работу». Черная фея Агона — превосходный предлог, чтобы отказать фэйри в его просьбе. Необходимость наделить душой мертвый камень приводила фей в ужас. Они боялись потерпеть неудачу, но, прежде всего, боялись боли. Словно прочитав мысли Лерсшвена, феи снова затянули:

— Не думай, что мы боимся…

— Не то чтобы боимся…

— Ты найдешь ее. Она поможет. Она сможет произвести на свет души, оживить старые камни, и ты будешь доволен.

Фея, которая произнесла последнюю фразу, вскочила и яростно забила крыльями.

— Теперь мы должны покинуть тебя, — сказала она.

— И поскорее, — добавили ее подруги.

— Мы и так слишком долго оставались в этом месте, — заявила еще одна.

Лерсшвен молча склонил голову, он был озадачен неожиданной просьбой. Феи принялись отталкиваться от стены галереи крошечными сморщенными ручонками. Лодка медленно заскользила по водам подземной реки и растворилась в темноте.

Затменник со злости стукнул кулаком по корме. «Гадюки…» — прошептал он. Они не оставили ему выбора, он должен схватить Агона. Лерсшвен вспомнил, как он прибыл в Лоргол вместе с аккордником и его черной феей. Если бы он только знал… Он потерял столько времени! Маг погладил Танцора и пересадил малыша на плечо. Он должен торопиться. Ассамблея соберется со дня на день. И к этому моменту он должен быть во всеоружии.

X

Я больше не покидал чердак. Теперь вся моя жизнь сосредоточилась в стенах этой большой пестрой комнаты, вдали от ярости улиц. Огонь в камине дарил свет и тепло, мы были совсем одни: Амертина, Тень, Танцор и я.

Боэдур со своим органом вернули мне вкус к музыке, и я вновь взялся за цистру. Сначала я довольствовался веселыми бесхитростными мелодиями, старясь скрасить наши долгие вечера. Затем постепенно стал стремиться к большему, принялся искать в нотах глубинный смысл, магию Аккордов. Я хотел припомнить все уроки Мелодена. Я учился зажимать струны совершенно особым образом, учился управлять музыкой, не позволяя звукам захлестнуть мой разум. И вот через несколько дней я понял, что для совершенствования своего мастерства должен попытаться проникнуть в сознание другого человека…

Совершенно неожиданно Амертина предложила свое сознание. Подобная перспектива ужаснула меня. На протяжении целого дня я бродил по чердаку с цистрой в руках, но не мог извлечь из инструмента ни единого звука и решился обратиться за советом к Тени. Она нашла верные слова, сумела убедить, что осторожная попытка не угрожает целостности разума Амертины. Но рапира посоветовала действовать крайне осмотрительно. Она не хотела этого говорить, но в тайне опасалась, что я могу ранить рассудок ее матери, черной феи.

Когда наступил вечер, я все-таки решился и попросил Амертину устроиться рядом со мной. Она подчинилась и улыбкой пригласила приступить к игре.

Начал я с темы моего детства. Минута растерянности, а затем пальцы уверенно, без дрожи, запорхали по струнам. Постепенно в мой мозг закрались странные звуки, перекрывающие голос цистры. Резкая неприятная какофония, словно победоносная вражеская армия, вторглась во владения моего разума. Я тотчас ощутил настоятельную потребность играть быстрее. Мои пальцы проворно зажимали струны, я брал самые смелые и сложные аккорды. Какофония испуганно отпрянула, стала тише. «Аккорды усмирят любой посторонний шум, любые звуки, что рождаются в мозгу людей», — утверждал Мелоден.

Сознание Амертины обрело гармонию. Теперь каждое воспоминание черной феи соответствовало определенному звуку и слышалось вполне отчетливо. Но я чувствовал, что не могу двигаться дальше. Неверная или пропущенная нота порождала жалобный скрежет. Я старался держать музыкальный строй, тщательно структурировать мелодию. Но я был не в состоянии услышать все воспоминания и мысли Амертины. Доступными оказались лишь некоторые фрагменты памяти пожилой женщины. Я напряг слух, и передо мной проплыли картины недавнего прошлого, нашей повседневной жизни на чердаке. Управлять мелодией становилось все труднее и труднее. Еще один неверный аккорд, и изображение распалось на тысячу разрозненных фрагментов, издало пронзительный вопль, который резанул по барабанным перепонкам. Я отпустил последнюю струну и открыл глаза. Амертина внимательно смотрела на меня, ее лицо было безмятежным.

— Ну что? — спросил я.

— Я почти ничего не чувствовала. Быть может, два или три раза мне показалось, что кто-то пытается проникнуть в мою голову, но это ощущение нельзя назвать болезненным.

— Фальшивые ноты, моя фея, — признался я, улыбаясь.

На следующий день я вышел на улицу, чтобы купить перья, чернила и листы пергамента. Забыв о моем чудесном Танцоре, я корпел над бумагой, покрывая ее нотными знаками, вдохновляясь мелодией, родившейся накануне вечером.

Снаружи доносился городской шум, возвещающий о приближении ночи. Торговцы гортанными криками зазывали припозднившихся покупателей, в порт заходили последние корабли. Я сидел за столом, склонившись над пергаментами, когда меня отвлек какой-то необычный звук. Сначала я решил, что это скрипят растрескавшиеся половицы, но звук повторился. Амертина ничего не услышала, и я, стараясь как можно меньше шуметь, поднялся с места, знаком велев фее не двигаться. Я схватил Тень, раскрыл ей свой разум и спросил, что она думает о странном скрипе.

— Х-м-м… Что-то мне это не нравится. Возможно, в дом проник бродяга или вор, хотя сомневаюсь.

Несколько успокоенный, я подошел к двери. Пойти посмотреть? Мне не нравилась сама мысль, что я буду сидеть, сложа руки, и ждать, пока неизвестные нагрянут на чердак. Особенно если это Оршаль обнаружил мое логово… Я приоткрыл дверь. Дом был погружен в тишину. Жестом я попросил Амертину приблизиться.

— Запри за мной дверь, — прошептал я. — И открывай, если только я прикажу это сделать.

Я медленно спустился по лестнице, останавливаясь на каждой ступени, чтобы прислушаться к звукам спящего здания. В какой-то момент мне показалось, что я различаю тихие шаги. Спустившись, я осмотрел длинный коридор, ведущий к входной двери. Способность видеть в темноте наделяла меня значительным преимуществом. Чужаку, кем бы он ни был, не скрыться от моего взгляда.

Снова раздались тихие шаги, они доносились из соседней комнаты. Когда за старым кривоногим шкафом кто-то шевельнулся, Тень встрепенулась.

—  Он там, Агон, совсем рядом, чего ты ждешь? — закричала рапира, сгорая от нетерпения.

Я кинулся вперед, и в ту же секунду, некто, ростом с фэйри, бросился в другой конец комнаты. Тень взяла на себя управление моим телом, и вот уже острие клинка уперлось в спину неизвестного. Я предвосхитил события и, зная ту жажду крови, что вечно испытывало мое живое оружие, остановил смертоносный разбег раньше, чем Тень успела проткнуть насквозь нашего удивительного гостя.

— Ладно, друг, ладно, — раздался чей-то веселый голос. — Сейчас я покину ваш чудесный дом…

Незнакомец по-прежнему стоял спиной, но теперь я мог его хорошенько рассмотреть. Два с половиной локтя росту, простая рубашка опалового цвета, сапожки из мягкой кожи с очень грязными подошвами и белый шерстяной колпачок на темно-русых волосах. Я приказал незваному гостю повернуться. Он повиновался. Я был убежден, что увижу фэйри, но, несомненно, речь шла об эльфе. Учась Наставничеству, я несколько раз встречал их на дорогах, когда мы с моими товарищами Странниками, брели от деревни к деревне. И разве не эльфы открыли мне путь, ведущий в Школу Ловцов Света? Эльфы отличались от фэйри более тяжелыми, грубыми чертами лица, но при этом выглядели более добродушными.

Тот, что сейчас стоял передо мной, мог похвастаться круглой физиономией и застывшей на ней задорной улыбкой. Его глаза цвета лесного ореха смотрели на меня со смесью удивления и восхищения. На кончик носа эльф водрузил маленькие очки в железной оправе, которые делали его похожим на ребенка, вознамерившегося поиграть в профессора. Я по-прежнему держал рапиру приставленной к его горлу, но не обращал никакого внимания на вопли Тени, которая обвиняла меня в трусости и неуместной доброте.

— Мессир, мессир, — воскликнул эльф, — вы не были бы столь любезны, я бы даже сказал, необычайно любезны, оставить хотя бы несколько несчастных дюймов между моей шеей и вашей рапирой?

Его голосок поставил меня в тупик. Он был хрустальным, как голос любого представителя этого народца, но при этом он был лишен деревенского выговора. А наглость незнакомца скорее развлекала меня. Этот эльф был не лишен самоуверенности.

— Я настаиваю, если вы, конечно, не намерены меня убить, чтобы вы хоть чуть-чуть отодвинули рапиру, — при этих словах эльф коснулся дрожащим пальцем острия Тени, которая не преминула истошно заверещать.

—  Агон, продырявь этого маленького наглеца, — кричала она. — Нет, не разрешай ему меня трогать! Агон, да сделай что-нибудь в конце концов!

Я позволил эльфу отодвинуть клинок.

— Что ты здесь делаешь? — поинтересовался я.

— Если я вам скажу, что ищу друга… Нет, конечно, это звучит не слишком убедительно. Вероятно, больше подходит слово убежище? Вы же видите мою рубаху, и это в столь мерзкую погоду! Я продрог, мессир, и меня обманули заколоченные окна. У вас странное представление о красоте и уюте, — закончил эльф, оглядывая комнату.

— Пойдем, — строгим голосом велел я своему собеседнику.

Осторожности ради, я должен был бы убить его на месте. Но он не походил на шпиона, а поведение неизвестного заинтриговало меня. Я подтолкнул эльфа к лестнице. Амертина ждала нас наверху.

— Ваша супруга, мессир? — спросил эльф.

Я не смог сдержать улыбку, которая тотчас погасла, когда я встретился взглядом с Амертиной.

— Кто это? — спросила фея.

— Малисен, — ответил незваный гость, не дав мне рта раскрыть. — К вашим услугам, госпожа.

Он куртуазно раскланялся, после чего я тумаком загнал эльфа на чердак. Амертина взяла меня за руку.

— Ты не должен был так поступать, — прошептала она.

— Ничего не бойся, я всего лишь хочу послушать, что он скажет. Никогда не поздно убить его, если нам не понравятся его речи, — заметил я с определенной долей цинизма.

Несколько успокоившись, фея подъехала к огню, продолжая краешком глаза следить за эльфом. Он тоже подошел к камину и сейчас потирал руки, радуясь теплу. Я не слишком-то беспокоился, хотя Тень, продолжавшая дуться, по-прежнему путала меня, засев где-то в уголке моего разума. В настоящий момент речь шла о том, чтобы узнать причину, по которой эльф очутился у нас в доме.

— Восхитительно, — воскликнул он, осматривая чердак. — Вы отлично обустроили это место, кто бы мог подумать, мессир…

— Ты мне скажешь, зачем ты на самом деле пришел сюда? — прервал я его излияния.

— Мессир, — ответил Малисен, — буду говорить искренне: я спасаюсь бегством. Вот и все. Остальное не имеет значения.

— Возможно, но я нуждаюсь в подробностях. У тебя нет выбора, эльф.

Я потянулся к эфесу Тени; кажется, малыш понял, что я больше не шучу.

— Мессир, послушайте, не стоит горячиться. Позвольте мне назвать одно-единственное имя: Сарн.

— У тебя есть от него новости? — воскликнул я.

— Эх, к сожалению, нет. Но выслушайте меня, мессир. Я жил в Квартале Тысячи Башен. Не по собственной воле, поверьте мне. Один маг насильно удерживал меня, чтобы я помогал ему приручать Танцоров. У меня есть свои секреты, тайные таланты… Я не раз хотел убежать, но Диант, мой хозяин, всегда возвращал меня. Он обращался со мной ужасно, даже бил, мессир, как заурядного слугу! Сами подумайте, разве это существование достойно эльфа моего размаха? Сарн сразу все понял: он не единожды пытался образумить Дианта, удерживал его руку. Чума на его голову! — Малисен в сердцах сплюнул на пол. — Простите меня, порой, рассказывая об этом подлеце, я могу забыться.

Эльф закрыл лицо руками.

«Каков актер!» — восхищенно подумал я. В щель между двумя пальцами Малисен следил за моей реакцией на его повествование.

— Продолжай, — устало вздохнул я.

— Да, мессир. Я лишь хотел объяснить вам, как я страдал. Короче, Сарн рассказал мне о вас и даже посоветовал мне прийти к вам, если удастся сбежать. Неужели он ошибался? — Он оставил фразу незавершенной.

В эту секунду мой Танцор просочился между подушками, разбросанными по полу, и вскарабкался по телу эльфа. Озадаченный, я не стал останавливать кроху. Танцор добрался до пояса Малисена, затем перескочил на правую руку, чтобы обосноваться в ладони эльфа. Зная, что Тень препятствует нашему эмпатическому общению, я отпустил гарду рапиры и коснулся пальцем Танцора. Он был пьян от счастья и продолжал тереться о ладонь Малисена.

— Х-м-м… Мессир, не сердитесь на меня. Я могу все объяснить, — сказал Малисен.

Я наклонился к нему, напустив на себя самый суровый вид.

— Мессир, видите ли, х-м-м… как это сказать? У нас, у эльфов, как бы клейменыеруки. Наши мозоли нравятся Танцорам. А вы сами знаете, как бывает с этими существами…

Он приподнял брови, ожидая ответа, который я не спешил озвучить. На самом деле я и не знал, что подумать. Его объяснение казалось мне неубедительным, но я не находил другого. Радость Танцора была неподдельной, это было видно по его прыжкам.

— Я вижу. — Я пытался придать голосу недостающей ему уверенности.

Любопытно, но эльф подрастерял свою наглость, как будто бы появление Танцора растрогало его до глубины души. Он понурил голову и замолчал. Поведение Танцора лишь еще больше запутало меня. Я понимал, что и Тень в этом вопросе не помощник. Что касается Амертины, то она нас якобы не замечала, хотя краем глаза наблюдала за странной сценой. Мне не нравилась сама мысль, что я стал заложником эльфа, и последний это понял. Именно отсюда его внезапная сдержанность. Он знал, что невольно выкручивает мне руки. Я лихорадочно размышлял. Мог ли Сарн сообщить мое имя эльфу? Я был убежден, что последний что-то скрывает от меня, но поведение Танцора мешало трезво мыслить. Как он отреагирует, если я прогоню Малисена? Я потратил так много времени, завоевывая его доверие… И вот теперь я не желал все разрушить, выставив эльфа за дверь. У меня появилось неприятное ощущение, что я зашел в тупик, когда вмешалась Амертина.

— Пусть останется, — заявила она.

Я удивленно уставился на фею.

— Почему? — Я склонился к сморщенному личику. — Еще несколько минут назад ты хотела обратного.

— Он искренен, — прошептала черная фея. — Скоро ты снова уйдешь. А порой я чувствую себя такой одинокой.

Признаваясь в этом, Амертина вернулась к тому мрачному тону, которым говорила во время нашей первой встречи в павильоне Урланка. Я хорошо понимал ее. Каждую ночь, когда я работал у Эхидиазы, старуха ждала меня, слишком встревоженная, чтобы заснуть. Опять мой эгоизм… Я нежно любил мать Тени. Без сомнения, она заслужила, чтобы ради нее я пожертвовал нашим одиночеством. Если я соглашусь, можно ли счесть это слабостью с моей стороны? Во всяком случае, я не был готов схватить Тень и убить эльфа прямо на глазах черной феи.

— Ну что же, пусть так и будет, — вздохнул я.

Амертина улыбнулась мне, а Малисен бросил на фею взгляд, преисполненный благодарности.

— Однако, — добавил я, — ты должен будешь скрываться, как и мы сами.

— Ах, нет, мессир! Я не скрываюсь, я убегаю. И в настоящий момент…

— Слушай меня внимательно. — Я схватил его руки и сжимал до тех пор, пока эльф не скривился от боли. — Мне не нужен ни шут, ни забавный эльф, который привлекает лишние взгляды. Если ты останешься на этом чердаке, то будешь вести себя тихо. Мы договорились?

Я отпустил Малисена. Он смотрел на меня с затаенным страхом.

— Договорились, мессир. Вы здесь хозяин. — И нахал лукаво посмотрел на Танцора.

Хитрый тип. Я никак не мог свыкнуться с мыслью, что этим вечером эльф разделит наши маленькие радости. Не слишком ли поспешным было мое решение? Но я действовал в интересах Амертины. В последнее время я пренебрегал ею, и, принимая как должное поразительную самоотверженность феи, на самом деле нисколько не заботился о матери железных душ. Чуть смущаясь, я обратился к Малисену:

— Можешь спать, где хочешь. Амертина, сыграть для тебя?

Она уловила потаенный смысл моих слов и с важным видом кивнула. Эльф ничего не заподозрил. Необходимо узнать о нашем новом жильце как можно больше, только тогда я спокойно засну в одной комнате с чужаком. С умиротворенным выражением на физиономии Малисен уселся рядом с огнем, прямо у ног Амертины. Я взял цистру и присоединился к ним…

Я принялся наигрывать мелодию, что сочинил двумя днями ранее, и почти сразу погрузился в сознание эльфа. Но я плохо знал Малисена, и потому сразу понял, как трудно «слушать» чужие воспоминания. Мысли Амертины были мне близки и понятны, а вот эльф оставался загадкой. Взяв несколько аккордов, я тут же услышал бравурную, но лживую музыку, которая прокралась меж моих нот и сбила меня с ритма. Я открыл глаза. Эльф недоумевая смотрел на меня.

— Продолжай, — подбодрила меня Амертина. — Этим вечером у тебя новая аудитория, и потому ты смущаешься. Попробуй еще раз, не робей.

Я собрал в кулак всю свою волю, сконцентрировался и снова начал играть. Теперь я знал, что меня ждет, и выводил свою мелодию, не обращая внимания на невольное сопротивление разума эльфа. Рассудок этого хитреца выстраивал на моем пути баррикады из чарующей какофонии звуков, стараясь любым способом остановить чужеродное вторжение. Я был вынужден бороться с желанием вслушиваться в эту какофонию, улавливать фальшивые ноты. Но в конце концов мне удалось отвлечься от них, и посторонние звуки отступили: путь был свободен. Меж тем мои руки слабели. Я поспешил выхватить наугад несколько звуков, лежащих на поверхности сознания Малисена. Перед моими глазами, сменяя друг друга, промелькнули разрозненные картины: Сарн останавливает руку старика, вооруженного кнутом; восьмиугольная комната, длинные столы с перегонными кубами и толстенными фолиантами; женщина с размытым лицом, ее массивное, уродливое тело; улица и чувство паники, а на заднем плане толстые женщины с палками; улица Терпкая, страх, сломанные ставни и странные бочкообразные фигуры, залитые лунным светом.

Я не потрудился закончить мелодию и повернулся к заинтригованной Амертине. Малисен решил, что сейчас будет уместно разразиться аплодисментами.

— Концовка смазана, мессир, но какая виртуозная игра! — воскликнул он.

— Замолчи! — сухо приказал я.

— Что случилось, мессир? — Эльф выглядел озадаченным.

— Почему ты скрыл, что за тобой гонятся? Тебя преследовали какие-то женщины, и они остались у порога моего дома! — Я обвиняющим жестом ткнул пальцем в сторону Малисена.

— Они сюда не войдут! — воскликнул наш новый жилец, хмуря брови.

Он силился понять, откуда я узнал о погоне. На его лице отразилась лихорадочная работа мысли. Обеспокоенный, я взялся за Тень и напряг слух. Дом был погружен в безмолвие. Однако я не успокоился и продолжал прислушиваться, проклиная капризную судьбу, которая подсунула мне этого эльфа. Крадучись, я направился к двери. И снова тишина. Без сомнения, эти гигантские женщины не могли проникнуть в дом совершенно бесшумно. Знаком я велел Малисену подойти ко мне.

— Кто они? — прошептал я.

— Гувернантки. — Эльф понурил голову.

Гувернантки. Впервые это слово я услышал в «Искре». Каждый уважающий себя маг Лоргола знал о них. В Квартале Тысячи Башен частенько прибегали к услугам этих мегер. Они охраняли башни магов, отправившихся в путешествие. Но, прежде всего, они бдительно следили за всевозможными волшебными существами, которых волшебники использовали в качестве помощников, подмастерьев или просто слуг. Криптограмма высоко ценила опыт и мастерство Гувернанток. Очевидно, эльфа поручили заботам этих дам, а он сбежал. К несчастью, у меня не было времени продолжать расспросы.

— Оставайся с Амертиной. Я намерен с ними договориться. Не думаю, что они станут сражаться со мной. И не бойся, я тебя им не отдам. Ты остаешься у нас. — Я подмигнул Малисену.

Я спустился по лестнице. Правильно ли я поступаю, скрывая беглого слугу? Этот эльф стоит того, чтобы я рисковал ради него своей жизнью и жизнью Амертины? Тишина стала зловещей. Взвинченный до предела, я на цыпочках подкрался к входной двери. В дом никто не входил. Но, дойдя до выхода, я уловил приглушенные голоса, доносящиеся с улицы. Неожиданно голоса смолкли, и снова наступила тишина. Гувернантки решили выйти из игры? Но последующие мгновенья доказали обратное…

Несколько ставень и дверь одновременно разлетелись в щепки, уступив напору Гувернанток, которые прорвались в дом. Одна из них, толстая женщина в четыре локтя росту, возникла прямо передо мной. Она носила платье из грубой шерсти, с грехом пополам скрывающее ее безобразное тело. На лице, складывающемся из складок жира, поблескивали ярко-голубые глаза. Выбритый череп украшал рыжий клок волос, собранных в пучок. От усилия у Гувернантки вздулись все жилы, и сейчас она смотрела на меня со смесью ярости и злобы.

Несмотря на затаенную обиду, Тень тут же встрепенулась. Но я был настороже: я не хотел убивать Гувернантку. Приложив немалое усилие, я остановил острие рапиры в дюйме от сердца великанши. Женщина застыла, ее товарки остановились в некотором отдалении. Та, на которую я наставил рапиру, оружия не имела. В отличие от этой дамы, все остальные Гувернантки держали в руках длинные палки, отливающие металлическим блеском. У меня все похолодело внутри: с помощью этих палок Гувернантки расколют мой несчастный череп, и Тень даже не успеет вмешаться в драку. Ситуация складывалась не в мою пользу. Застыв в дверном проеме, я был вынужден внимательно следить за моей заложницей и одновременно отслеживать каждое движение ее подруг. Гувернантки потихоньку сужали крут.

— Что вам угодно? — спросил я и в ту же секунду усилил давление клинка.

Заслышав мой голос, Гувернантки сделали еще несколько шагов. Темнота стала моей союзницей, в открытую дверь проникал лишь слабый серебряный свет луны.

Одна из Гувернанток обратилась ко мне:

— В твоем доме спрятался эльф. Отдай нам его!

— Нет, он ушел, — возразил я. — Я пытался его поймать, но он скрылся через заднюю дверь. Боюсь, что вы упустили его.

По их непреклонным взглядам я понял, что женщины мне не верят. Убежденные в своей правоте, они рассматривали меня как нежелательное препятствие. Возможно, они сторожили все выхода из дома? Во всяком случае, отступать великанши не собирались. Сбежать мне они тоже не дадут. Действительно, дерьмовая ситуация! Размахивая палками, Гувернантки двинулись ко мне.

Тень бушевала. Она требовала крови заложницы, чье сердце билось так близко.

— Убейте его, — внезапно приказала та, которой я грозил оружием.

Больше я не колебался. Я освободил Тень, и рапира с пьянящей жестокостью пронзила сердце женщины. Гувернантка пошатнулась, на ее лице отразилось недоумение. Я скользнул за тело, бьющееся в агонии, и на него тотчас обрушились палки разъяренных фурий. Я воспользовался этой заминкой и отскочил в коридор. Меня могла спасти лишь быстрота движений. Гувернантки еще не успели замахнуться по новой своими палками, а я уже оказался у них за спинами и рванул вверх по лестнице. Сердце билось как сумасшедшее, я скакал сразу через несколько ступеней и орал Малисену, чтобы тот открыл дверь. Гувернантки не стали медлить, топот их грузных ног эхом разлетался по пустому дому. Одна женщина оказалась проворнее своих подруг, и я отчетливо слышал ее хриплое дыхание у себя за спиной. Малисен ждал меня на пороге чердака. Я влетел в комнату, прежде чем великанша успела нанести удар. Тяжелый запор лег на место, моя преследовательница с размаху налетела на дверь и испустила крик боли. Дуб выдержал: у нас появилось время для передышки. Я поймал Малисена за воротник.

— Мой мальчик, надо объясниться. Вся эта история принимает дурной оборот. Скажи честно, чего они хотят от тебя?

— О, мессир, я совсем запутался. Хозяин поручил меня заботам одной Гувернантки, пригрозив самыми страшными карами, если я сбегу, не попрощавшись. Но я решил: сейчас или никогда, мессир! Эти толстые дамочки не так хитры, как все думают. Только вот… Кажется, они очень дорожат своей репутацией. Едва я покинул Квартал Тысячи Башен, как они на меня набросились! Я кинулся к вам…

Эльф не закончил своей фразы — на лестничной клетке снова раздались тяжелые шаги. Дверь дрогнула и жалобно затрещала.

Амертина принялась складывать наши небогатые пожитки, неловко запихивая в большую сумку какую-то одежду. С Танцором в кармане и Тенью в руке я искал выход из захлопнувшейся ловушки. Конечно, оставалась крыша, но Амертина в своем инвалидном кресле не смогла бы последовать за нами.

Гувернантки предприняли очередную попытку высадить дверь. Они неутомимо бросались на досадную преграду, не думая о боли. Еще несколько секунд, и дерево не выдержит под их сокрушительным натиском.

Я покосился на Малисена. Казалось, Гувернантки нисколько не беспокоят эльфа, он разгуливал по комнате, любуясь мозаичным полом.

— Мессир, идите скорее сюда! — воскликнул эльф.

Нехотя, не сводя глаз с двери, я прошел в центр чердака.

— Что еще? — спросил я.

— Этот пол… все эти персонажи… Здесь где-нибудь изображена батальная сцена?

— Да. Она начинается рядом с моей кроватью и заканчивается прямо под ней. Но зачем тебе это?

Не отвечая, Малисен подскочил к моей постели и отодвинул ее, чтобы увидеть всю картину целиком. Амертина присоединилась к нам, фея была близка к панике. Дверь поддалась: в образовавшуюся щель просунулась физиономия Гувернантки.

— Что бы ты ни собирался делать, делай быстрее, у нас не осталось времени! — крикнул я Малисену.

— Терпение, мессир. Дайте мне Танцора.

Чертыхнувшись, я схватил волшебное существо и протянул его эльфу.

— Отлично, — прошептал виновник всего этого беспорядка. — Иди сюда, прелестное создание, станцуй для меня…

Малисен поставил Танцора на пол и деликатно подтолкнул его. Кроха сделал несколько робких движений.

— Не останавливайся, моя радость, не останавливайся, — нашептывал эльф.

Вытянув руки, он помогал Танцору ориентировать в пространстве, кружить по поверхности пола. Внезапно под ногами малыша появились первые искры. В это же мгновение дверь слетела с петель и с диким грохотом обрушилась в комнату. Гувернантки, испуская пронзительные крики, ворвались на чердак. Их было трое, каждая вооружена длинной палкой, окованной железом. Женщины медленно двигались в нашем направлении. Перехватив поудобнее Тень, я загородил собой Амертину и Малисена. Эльф дрожащим голоском продолжал подбадривать Танцора. Мне чудилось, что я слышу шажки магического создания, ударяющего крохотными пятками по деревянной мозаике.

Гувернантки не сомневались, что отныне я нахожусь в полной их власти. Я бросил Малисену:

— Как скоро?

— Скоро, мессир, скоро…

Потуги эльфа не ускользнули от одной Гувернантки, которая нахмурила брови, заметив синие искры, рассыпавшиеся по полу. Ее рот деформировался в диком оскале, и, не сводя с нас глаз, она бросила товаркам:

— Магия, сестры. Не стоит медлить.

Преисполненные решимости Гувернантки двинулись к нам. Первыми жертвами их смертоносного оружия стали большие подушки, разбросанные по полу чердака. Позади великанш образовался шлейф из перьев, лениво порхавших по комнате. Если Малисен сейчас же что-нибудь не предпримет, мы пропали. Гувернантки могли атаковать с трех сторон одновременно, хрупкая Тень не сумеет отразить их удары. Я уже приготовился к финту, как вдруг на лицах Гувернанток появилась растерянность.

Они разом остановились, уставившись куда-то мне за плечо. Молчание эльфа заставило меня обернуться. И я инстинктивно отпрянул…

Их было десять. Десять высоких мужчин, десять рыцарей с мечами наизготовку. Лица скрыты железными шлемами, помятыми во время боя. Их доспехи топорщились шипами, образуя сплошную стену, подсвеченную бледно-голубым светом, рожденным Танцором.

Одна из Гувернанток уверенно бросила:

— Иллюзия, сестры. Мы не должны верить этому мороку. Вперед.

Рыцари как по команде сделали первый шаг. Гувернантки медлили. Звук тяжелых шагов был слишком реальным, и это смутило наших противниц. Я отпрянул в сторону, вознося мысленную молитву всем существующим богам: лишь бы рыцари меня не заметили.

Подбадривая себя гортанными криками, выставив вперед мечи, воины прошли мимо, и теперь я снова мог видеть Малисена. Из его пальцев тянулись синие лучи, упирающиеся в спины рыцарей: эльф управлял солдатами, словно марионетками.

Две Гувернантки начали пятиться. Иллюзия? Они не были в этом уверены, их чувства сошли с ума, обманывали своих хозяек, и те выскочили за дверь. Третья, самая бесстрашная, широко расставила ноги-столбы, готовясь дать отпор противнику. Сама того не зная, она превратила иллюзию в реальность, и в отличие от нас не замечала расплывчатых контуров доспехов. Малисен всего лишь поднял и увеличил изображения фигур, которыми мастер-краснодеревщик много лет назад украсил чердак.

Гувернантка обрушила мощный удар палки на ближайшего рыцаря. Тот пошатнулся, и управляемый Малисеном, начал заваливаться на пол. Впечатленная этой победой, Гувернантка позволила иллюзии завладеть ее разумом. Она расколола череп второго рыцаря, прежде чем все остальные пронзили тело толстухи мечами. Она пронзительно вскрикнула, поднесла руку к сердцу и упала навзничь. Ее лицо стало багровым. Однако на теле женщины не было ни единой раны. Обманутый мороком, разум Гувернантки сообщил ей, что она убита, и сердце послушно остановилось.

Две оставшиеся Гувернантки скрылись на лестнице, и Малисен рассеял призрачное войско, которое исчезло словно туман, оставив после себя лишь несколько потрескивающих искр. Я встретился взглядом с эльфом. Он улыбнулся.

— Стоит воспользоваться передышкой, мессир.

Осипший голосок свидетельствовал о том, что бедняге пришлось нелегко: он потратил почти все силы, управляя магией. Руки Малисена покрылись алыми волдырями, словно он сунул их в костер.

Толкая перед собой Амертину, мы вышли на лестничную клетку. Гувернанток нигде не было видно. Малисен спустился первым. Я обернулся, окинув прощальным взглядом разоренный чердак.

— Пошли? — предложил Малисен.

Я без труда подхватил кресло Амертины и двинулся по ступеням. Эльф уже был внизу и сейчас осматривал окрестности.

— Мессир, — заговорщицки сообщил он, — дамы ушли!

— Я их понимаю…

Но кто-то из них должен был сторожить выход. По-прежнему держа кресло Амертины, я пригласил эльфа следовать за мной. В этом доме имелся черный ход, выводящий на улицу, которая спускалась к порту. У нас не осталось выбора. Вполне вероятно, что Гувернантки отправились за подкреплением. Время поджимало, мы должны были рискнуть и выйти наружу. Я тихонько приоткрыл дверь. Улица казалось пустынной, лишь у ворот соседнего здания лежал какой-то нищий.

— Пошли, — сказал я Малисену.

И мы выскользнули на улицу. С Амертиной на руках я не смог бы сражаться, но Гувернантки больше не показывались. Неужели Малисен сумел напугать их?

Теперь нам надо было где-то укрыться, хотя бы до утра. Но я никак не решался углубиться в Нижние кварталы, чтобы найти постоялый двор, который распахнет перед нами двери в столь ранний час. Малисен вызвался проводить нас в надежное место.

— Там мы будем в полной безопасности, в окружении друзей. Мессир, я так вам обязан…

Я слишком устал, чтобы устраивать допрос, хотя предложение эльфа меня удивило: почему он искал пристанище у меня на чердаке, если мог спрятаться в безопасном убежище? Зубы Амертины стучали от холода, ее личико посинело. У меня не осталось сил, чтобы протестовать.

— Это далеко? — спросил я.

— Нет, мессир, всего в нескольких кварталах отсюда. Идите за мной.

Я освободил руку, чтобы коснуться эфеса Тени. Она была там, в глубинах моего сознания, такая восхитительно живая. Ее присутствие вдохнуло в меня мужество, и я последовал за Малисеном.


Элиос вырвал один из шипов, вросших в кожу. По лицу потекла кровь — тонкая липкая струйка, которая в считанные секунды добралась до подбородка. Юные серые кардиналы боялись шевельнуться. Они знали, что психолунник полагает, что все его планы разрушены Гувернантками, а также эльфом, который укрылся у Агона. В крошечной мансарде, единственное окно которой выходило на улицу Терпкую, царило тяжелое молчание. Все пятеро мужчин были мрачнее тучи.

Один из них встал и положил руку на плечо Элиоса.

— Мы изыщем иные пути, мэтр. Просто надо запастись терпением…

Психолунник развернулся. Несколько коротких мгновений он буравил серого кардинала ненавидящим взглядом, а затем влепил ему звонкую пощечину. Одну, вторую, третью… Молодой человек не шевелился, осознавая, что психолунник не в себе. Юноша дрожал от страха: он боялся, что обезумевший Элиос убьет его просто так, чтобы выплеснуть ярость.

Кровь свернулась, прочертив на лице Элиоса узкую полоску — ручей гнева. В душе психолунник проклинал Гувернанток и эльфа. Он так долго вынашивал планы мести, продумывал каждый ее этап, и именно эту ночь он хотел посвятить Дьюрну. В мечтах он представлял страшный пожар, пожирающий дом предателя. Он наслаждался видениями, в которых Агон молил его о пощаде, просил сохранить жизнь, которую не заслужил.

Элиос едва сдерживался, чтобы не придушить серого кардинала, который стоял навытяжку перед своим вожаком, выкатив перепуганные глаза. Но он, Элиос, нуждался в этом юнце и его товарищах. Ему придется начать все сначала. Психолунник улыбнулся, радуясь боли, порожденной черными колючками. Лоргол не сможет защищать предателя бесконечно. Элиос посмотрел на луну, повисшую в темном зимнем небе. На тонком серебряном диске возникло призрачное лицо Дьюрна, и психолунник впервые за долгие годы позволил скатиться по щеке маленькой соленой капле, робкой слезинке, которая, казалось, одну секунду колебалась, но затем осмелилась смешаться с алой кровью, чтобы навеки раствориться в ней…

XI

Лерсшвен быстрым шагом миновал коридоры, ведущие к центральной башне. Его слуги, люди, верные фэйри, маячили на порогах своих комнат, и в их глазах притаился страх. По владениям мага прокатился слух, что два цензора: пол у денник и пол у ночник — ждали хозяина у подножия башни.

Лерсшвен еще не встречался с ними. И сейчас он взвешивал каждое слово, каждый слог, которые ему предстоит произнести. Цензоры явились отнюдь не с визитом вежливости. Он должен убедить их любой ценой…

Каменная лестница спиралью вела к самой верхушке башни. Лерсшвен построил эту лестницу снаружи башни, чтобы смутить нежданных гостей. Но те, кто его ждал, не были начинающими чародеями или обычными вояками, которые могли бы испугаться легкого головокружения. Их было двое, и они с бесстрастными лицами стояли у дверей, закутавшись в длинные тоги цензоров с вышитым фениксом на груди. Лерсшвен принял все необходимые предосторожности. Танцор наделил его способностью замечать невидимое. Но затменник не сомневался, что и цензоры встретят его во всеоружии. Его опасения подтвердились, стоило фэйри поднять глаза к небу. В воздухе, где-то на уровне середины башни, маячили четыре темных силуэта в длинных плащах — крылатые демоны, невидимые и молчаливые.

Криво усмехнувшись, фэйри поспешил навстречу двум цензорам.

— Проходите, не стесняйтесь, — сказал он.

Цензоры довольствовались кивком и с непроницаемым выражением лиц двинулись по лестнице. Фэйри исподтишка глянул на невидимый эскорт представителей Криптограммы. Демоны и их подручные расселись по зубцам башни.

Внешняя лестница заканчивалась на площадке последнего этажа башни. Лерсшвен пригласил цензоров войти внутрь, позабавившись их минутному колебанию. Этот зал всегда поражал посетителей. Лерсшвен выложил кругленькую сумму мастерам стекольных дел, чтобы те выполнили его заказ. Весь пол комнаты состоял из цветных витражей, удерживаемых крепкими железными перекладинами. Перемещаясь по залу, любой гость чувствовал себя неуверенно: ему казалось, что хрупкое стекло в любую секунду треснет, и ты полетишь в пропасть не менее чем в пятьдесят локтей в глубину. За исключением этого этажа, башня была полой.

Цензоры, ворча, оценивали ситуацию. Лерсшвен, не раздумывая, пересек комнату и уселся в кресле, хрупкие изогнутые ножки которого не казались надежной опорой. Вся мебель в зале была сделана так, чтобы нежданный гость был вынужден постоянно поддерживать равновесие. Фэйри мысленно расхохотался. Цензоры скептически осмотрели комнату и решили остаться на пороге.

— Простите меня, — сказал фэйри. — Но Затмение склонно к осторожности и… эстетизму.

Цензоры проигнорировали его замечание.

— Лерсшвен, — заявил представитель Полудня, — мы посланники Магической криптограммы, мы уполномочены сообщить вам, что назначен день открытия Ассамблеи. Вы собрали необходимые документы?

— Естественно. Я изложил все факты на пергаменте, хотя, на мой взгляд, они не заслуживают подобного шума.

Говоря все это, фэйри держал руки на подлокотниках, боясь, что они начнут предательски дрожать. Ассамблея… На нее съедутся маги из всех академий королевства. Высший орган управления, сейчас эта Ассамблея собирается лишь с одной целью — выяснить, какую роль Орден Затмения сыграл в переменах, произошедших во всех баронствах. Пол у денники и пол у ночники ничего или почти ничего не знали. Тайну Серых тетрадей сохранили ценой массового убийства серых кардиналов. Магическая криптограмма хотела понять: почему многочисленные затменники наводнили замки баронов, а сей факт не ускользнул ни от пол у денников, ни от пол у ночников. Именно этого Лерсшвен и добивался; появление цензоров являлось частью его плана. Оно означало, что Ассамблея действительно состоится. Порой мага пугала собственная дерзость. Во время Ассамблеи ургеманская Криптограмма исчезнет навсегда.

Лерсшвен поднялся, чтобы взять со стола объемный том в кожаном переплете. Не одну ночь он сам терпеливо корпел над пергаментом, выстраивая так называемую защиту. Все должно выглядеть правдоподобно. Он детально объяснил магам свое поведение, привел логичные доводы, заметил, что война не за горами, а потому присутствие разумных людей рядом с баронами просто необходимо. Особенно учитывая тот факт, что у последних вовсе нет мозгов. Лерсшвен прекрасно знал, что Магическая криптограмма встретит все его объяснения шквалом гнева. Его действия противоречили законам магии, запрещавшим вмешиваться в дела государства. Этот закон был возведен в принцип, а потому Ассамблея захочет судить Лерсшвена и его орден.

Фэйри пересек комнату и протянул свой труд цензорам. Пол у ночник вырвал бумаги из рук затменника, и его глаза мрачно блеснули.

— Уж и не знаю, что вы замышляете, но не надейтесь на великодушие Криптограммы. Если обвинения подтвердятся, пощады не будет. И я хочу верить, что вся эта писанина вас не спасет. Вы этого не заслуживаете.

Представитель Полудня, без сомнения, счел, что надо вмешаться в беседу.

— Все верно, — сказал он. — Лерсшвен, как того требует обычай, Ассамблея состоится в вашем городе. Мы уже встречались с сенешалем, который гарантировал, что. на эту ночь запретит доступ толпе в Квартал Тысячи Башен. Мой совет, Лерсшвен, устройте нам роскошный прием. Тогда по крайней мере маги решат, что вы все еще уважаете их.

Оба мужчины развернулись на пятках и двинулись вниз по лестнице. Их эскорт еще немного покружил возле башни и вскоре улетел к порту.

События неслись вскачь. Накануне Лерсшвен встретился с Эхидиазой, которая не пожелала его слушать. Она утверждала, что не знает, где скрывается Агон. Фэйри пришлось прибегнуть к крайним мерам. С помощью своих сторонников, хореографов-ренегатов, он организовал в «Искре» засаду. Ночью, ценой тяжелых потерь его людям удалось захватить таверну. Городской страже хорошо заплатили, чтобы она не вмешивалась. Лерсшвен закрыл «Искру», запустив внутрь своих всадников. Он дал им четыре дня, за этот срок его подручные должны были «разговорить» Эхидиазу. Волшебницу подвергли страшным пыткам, но она молчала. Разочарованный, Лерсшвен отправил гонца к Сарну, уехавшему в академию, приказав приятелю как можно скорее вернуться в Лоргол.

В настоящий момент Лерсшвен должен был убедиться, что лжеаккордник занят делом. Фэйри закрыл за собой дверь башни, задумчиво погладил Танцора и направился к Нижним кварталам.

XII

На рассвете маленький охотник нацепил сандалии на мягкой матерчатой подошве, надел узкую темную рубашку и отправился на крыши. Сезон охоты был открыт. В полу-лье от себя он заметил другого эльфа, проскользнувшего меж двух печных труб.

Вот уже несколько недель в городе царил переполох. Маги требовали новых Танцоров, они не считались с расходами и готовы были выложить целое состояние за несколько волшебных созданий. Эльф не остался в стороне. «Маленькая гильдия», к которой он принадлежал вот уже два года, полагала своим долгом обучать собратьев ремеслу маленьких охотников. Трудно было подобрать более верное название: кто лучше эльфов мог карабкаться по стенам домов, проникать на балконы и в парки аристократов?

Конечно, фэйри, искушенные городские жители, также выходили на охоту. Но им недоставало той притягательной силы, что рождалась в мозолистых ладонях эльфов.

Маленький охотник поднял глаза к небу. Облака складывались над городом в один сплошной серый купол, улицы тонули в полумраке, который не мог рассеять бледный и робкий рассвет. Танцоры обожали дождь. Делая ставку на неизбежность дождя, эльф, не задерживаясь, направился к Кварталу Тысячи Башен. Он любил охотиться на подступах к этому району, там, где хаотичное нагромождение домов превращалось в монолитный архитектурный ансамбль. Здесь имелось множество лестниц, узких проходов, в которых копошились жалкие нищие, клянчившие несколько монет. С высоты крыши эльф видел все это скопище людей, извивающееся, словно агонизирующая змея.

Сейчас следует удвоить осторожность. Зарядил мелкий дождь. Скоро туман затянет весь город, поглотит его целиком. Эльф знал, что ему надо тщательно всматриваться в эту морось и засечь Танцора, прежде чем он попадет в Квартал Тысячи Башен. Там охота примет совершенно иной оборот.

Маленький охотник осторожно ступил на скользкую черепицу и присел на корточки прямо в широком водостоке, изучая окрестные крыши в поисках Танцора. Облака наконец прорвались, и по кровлям забарабанил проливной дождь, покрывая их предательской влагой. Эльф отлично знал, насколько он рискует, оставаясь в водостоке. Но этого требовало его ремесло. Невозможно быть маленьким охотником и ежечасно не испытывать судьбу. Хотя большая их часть сегодня на промысел не вышла, ссылаясь на дурную погоду.

А вот он, Серильо, не сомневался в своих акробатических талантах и знал этот район, как свои пять пальцев. Плюс ко всему заказ того стоил. Один хореограф нанял эльфа, выплатив все деньги вперед.

Серильо осторожно двинулся по водостоку. Зима расставила ледяные ловушки, которые убивали неосторожных охотников так же, как дождь. Туман почти скрыл Нижние кварталы, когда эльф увидел Танцоров.

Их было двое; держась за руки, крохи шли по водостоку дома, расположенного на другой стороне улицы. Легкими шажками, приплясывая, они кружили во все пребывающей воде, которая уже доходила им до колен. Серильо схватил веревку, обмотанную вокруг талии, и перебросил ее на соседнюю крышу, так что она, зацепившись прочным крюком за черепицу, протянулась над улицей. Теперь надо убедиться, что она не слишком сильно натянута. В противном случае Танцоры, не раздумывая, исчезнут. Но веревка покачивалась, словно живая, и ее ничтожно малые колебания заинтересовали магических созданий. Танцоры обожали танцевать в пустоте над бездной, словно искушая капризную судьбу. Они играли с окружающим пространством, как только у них появлялась такая возможность. Те, кто на них охотился, тоже…

Оба Танцора позволили себя заманить. Они прекратили свою фарандолу, чтобы подняться на крышу: им не терпелось ступить на веревку. «Теперь осталось самое сложное…» — подумал Серильо. Ему тоже надо пройтись над бездной. Он выжидал до последней секунды, и когда Танцоры оказались посередине веревки, в свою очередь, ступил на нее.

Эльф боролся с тяжестью собственного веса. Он научился быть легким, как пушинка, чтобы никогда не давить на веревку. Но дождь продолжал лить как из ведра, и если маленький охотник поскользнется, то он отправится в фатальное падение с вышины в сорок локтей… Серильо медленно балансировал на веревке, а Танцоры удивленно застыли. Их глазки-бусинки не отрывались от эльфа. Тот ускорил шаг, надеясь, что волшебные создания не вздумают повернуть обратно. Наконец он добрался до них. Теперь он протянул одну руку, повернув ее ладонью к небу, а второй приоткрыл створки коробочки из слоновой кости, закрепленной на поясе. Заинтригованные Танцоры восторженно уставились на чудесную ладонь, чем, не раздумывая, воспользовался эльф. Ловким движением он втолкнул малышей внутрь коробки.

Створки захлопнулись. Он сумел их поймать!

Но Серильо совершил ошибку: он забыл про туман, который внезапно окутал его. В одно мгновение охотник потерялся в сером облаке. Он не видел даже собственных ног, и на секунду эльф поддался страху. Он ненавидел не столько сам туман, сколько мысль, что позволил застать себя врасплох.

Коробка на поясе мешала движениям. Удерживая равновесие одной рукой, маленький охотник рискнул сделать один шаг, другой. Ноздри щекотал характерный запах тумана. Оскверненный зловонием Нижних кварталов, он почему-то содержал в себе пары серы, которая вызвала болезненный кашель, заставляя сгибаться напополам. Серильо знал, что, став маленьким охотником, он подвергает свою жизнь опасности, он понял это в тот день, когда обнаружил у подножия башни тело своего разбившегося друга Персгута.

Тем не менее Серильо сумел справиться с паникой, которая овладела рассудком. Он сделал очередной шаг и почувствовал твердь крыши. Туман не смог ничего поделать с природным инстинктом эльфа, который не раз спасал его. Эльфу даже показалось, что туман разочарованно ворчит, что он намерен отправиться на поиски менее опытного охотника.

Серильо сел, прислонившись спиной к печной трубе, на его губах играла улыбка. Сегодня утром ему повезло. Увидев двух Танцоров, хореограф будет вне себя от счастья. Эльф представлял себе, как туман крадется по улицам города. Скоро он доберется до Квартала Тысячи Башен, обовьет дома полупрозрачными щупальцами и затаится до вечера, чтобы растаять в ночной тишине.

Скоро Серильо спустится вниз и направится к подвалу, который давно облюбовали эльфы, принадлежащие к Маленькой гильдии. Он уже вознамерился покинуть крыши, когда заметил странные фигуры, пробирающиеся в тумане. Их было трое: высокий мужчина с длинными белыми волосами, эльф и ребенок, закутанный в плащ. Ребенок сидел в кресле на колесиках, которое толкал перед собой незнакомый мужчина. Что они ищут? Присутствие эльфа заинтриговало Серильо, он присмотрелся повнимательнее и понял, что перед ним Малисен… Один из немногих маленьких охотников, который не уступал в мастерстве самому Серильо. Он был настолько умел, что даже возомнил себя магом и стал использовать Танцоров для колдовства, за что и был изгнан из гильдии.

Малисен и его спутники приоткрыли калитку, ведущую во двор, где находился заброшенный колодец — потайной вход в подвал эльфов. Серильо пошел по их следам, готовый к любому развитию событий.

XIII

Малисен уверял, что мы почти на месте. Пора бы: Амертина молчала, она совсем закоченела от холода. Ее крошечное тельце страдало от мороза и всепроникающего колючего утреннего ветра сильнее, чем наши закаленные тела. Что касается эльфа, то он обмотал раненые руки старыми тряпками.

— Вот мы и пришли, — сказал Малисен, останавливаясь перед калиткой в глубине переулка.

Мы очутились во дворе старого заброшенного дома, в центре которого возвышался колодец, сложенный из камней, поросших мхом.

— Колодец давно пересох, — заверил нас Малисен, — мы воспользуемся им как входом. Агон, возьми веревку: надо спустить Амертину.

Мы действовали очень быстро, и вот уже черная фея исчезла в темном зеве колодца. Мы поспешили присоединиться к ней, воспользовавшись скобами на отвесных стенках.

Внизу обнаружилась низкая подземная галерея. Согнувшись в три погибели, Малисен двинулся по ней. Я на четвереньках последовал за моим новым другом, толкая перед собой коляску Амертины. Узкий проход заканчивался массивной бронзовой дверью. Эльф стукнул в нее три раза и вошел первым.

Открывшаяся комната оказалась приблизительно четыреста локтей в длину и двести локтей в ширину. Она была почти на три четверти заполнена всевозможными предметами: драгоценные безделушки и ненужный хлам собирались в небольшие горы, грозившие в любую секунду рухнуть. Этот огромный подвал больше всего походил на свалку, словно эльфы перевернули Лоргол с ног на голову и вытрясли из его карманов все, что там находилось. С грехом пополам мы преодолели странный лабиринт, и тут из всех щелей повылезали многочисленные эльфы, зачарованно смотревшие на Амертину.

Мы по-прежнему следовали вдоль стен, заваленных самыми разными «сокровищами», и наконец добрались до открытого пространства, где нас поджидали не менее десяти эльфов с весьма сердитыми физиономиями и скрещенными на груди руками. Один из них сразу же привлек мое внимание. Пятидесятилетний незнакомец носил элегантный бледно-зеленый костюм, а его голову венчала пурпурная шапочка с ободком.

Невзирая на существенную разницу в росте, он нисколько не смущался и решительно посмотрел мне прямо в глаза. Собравшиеся вокруг эльфы также не спускали взглядов с нашей троицы. В конце концов их предводитель остановил взгляд на Малисене.

— Кто дал тебе право приходить сюда? — Он явно подозревал недоброе.

— Мастер Орфи, надо ли мне напоминать вам законы нашей гильдии? Я заслужил право вернуться, принеся вот это! — вскричал Малисен, указывая на меня и Амертину.

— Но это не какие-то там обыкновенные вещи, Малисен! Это чужаки, непрошенные гости! — сказал старшина гильдии.

Эльфы сердито заворчали и принялись тыкать в нас пальцами.

— Мастер Орфи, прошу вас, выслушайте меня, — попросил Малисен. — Разве законы нашей гильдии не гласят, что Танцоры превыше всего? А эти люди принесли нам нечто ценное, что может заинтересовать малышей, нечто крайне ценное — Аккорды!

По рядам эльфов пробежал шепот удивления. Я был поражен отвагой и проницательностью Малисена. Неужели он ощутил ментальные прикосновения цистры? Тем не менее его слова отчасти успокоили меня: эльф явился к нам на чердак с одной только целью — обеспечить себе возможность возвращения домой. Это также свидетельствовало, что старина Сарн догадался о моем таланте аккордника…

Эльфы, сгрудившиеся вокруг меня, вставали на цыпочки, стараясь получше рассмотреть цистру, примостившуюся у меня за плечом. Я показал им инструмент.

— Аккорды… — протянул Орфи. — Наконец-то мы сможем узнать, как они влияют на Танцоров… Добро пожаловать, мессир, — закончил он и протянул мне руку.

Эльфы разразились восторженными криками, а я с жаром пожал маленькую ладонь — ладонь честного и трудолюбивого существа. Мне совсем не нравилась мысль, что придется силой прокладывать путь сквозь толпу эльфов, да еще с Амертиной на руках. Как же хорошо, что все уладилось! Внезапно у нас за спинами раздался какой-то шум, и, растолкав сородичей, к Малисену подскочил какой-то эльф.

— Серильо! — воскликнул мой приятель.

— Ты вернулся… — сказал вновь прибывший.

Оба эльфа, не прекращая вопить от радости, обнялись и принялись стучать друг друга по спинам.

— Не будем здесь задерживаться, друзья, отметим возвращение Малисена! — воскликнул Серильо.

По-прежнему страшно гомоня, эльфы рассыпались по залу, а Малисен увлек нас в сторону.

— Пойдемте со мной.

Все четверо мы двинулись к выходу из подвала. Миновав несколько узких коридоров, мы очутились у большого стенного шкафа, за дверцами которого обнаружилась комнатенка, переполненная всевозможными предметами.

— Входите-входите, — пригласил нас Серильо.

Казалось, Малисен хорошо знает это место, во всяком случае, он первым шагнул в комнату. Я последовал его примеру, кое-как протиснувшись в тесное пространство. Даже сидя, я чувствовал себя не слишком-то комфортно: мне пришлось прижать колени к груди.

— Нам необходимо поспать, Серильо. Мы совершенно измотаны, — сказал я.

Амертина, которая так и не согрелась, взглядом поблагодарила меня.

— Конечно, я все понимаю, — заверил меня хозяин комнатенки. — Послушайте, я дам вам несколько часов отдыха. Мы побеседуем обо всем за завтраком.

Он вышел из помещения, прикрыв двери шкафа. Я положил руку на Тень, чтобы показать ей череду событий этого утра.

—  О нет! — вскрикнула рапира. — Карлики, сплошные карлики! Надеюсь, ты не собираешься здесь задерживаться? У тебя совершенно иной размах, Агон, ты…

Обессиленный, я отдернул руку. Амертина уже уснула, склонив голову на плечо. Малисен, свернувшись клубочком в углу, тоже задремал. Это место внушало мне доверие. Конечно, оно не могло сравниться с нашим чудесным убежищем на чердаке, но эльфы мне скорее нравились, и с совершенно спокойной душой я также заснул.


Разбудил нас Серильо, охотник пригласил нашу троицу проследовать за ним в большой зал. Малисен гордо шествовал впереди. Не прошло и минуты, как в галерее собрались многочисленные эльфы. Подвал наполнился эхом шагов, оживленными разговорами. Орфи ждал нас. Эльфы сражались за право катить инвалидное кресло Амертины, которая умоляла меня не оставлять ее в одиночестве. Наконец Орфи призвал всех собравшихся к тишине и поднялся со своего места.

— Друзья мои, Малисен вернулся. Его товарищи останутся у нас. Так мы все вместе решили. Агон и Амертина, вы гости нашего братства, гости Маленькой гильдии, — торжественно объявил он.

Я улыбнулся, даже и не зная, что думать об оказанной чести. Эльфы страшно заинтересовались цистрой, но я не горел желанием передавать бесценный музыкальный инструмент в их подземный музей! Хотя, возможно, будет лучше, если я позволю им верить в это, затем при благоприятных обстоятельствах мы всегда сможем потихоньку сбежать. Эльфы приняли улыбку за согласие, и тут же обступили меня со всех сторон. Я позволил их любопытным пальчикам ощупать меня с ног до головы. Они трогали все, включая Тень и, конечно же, цистру. Мне казалось, что я попал в лапы жадных детей с лицами взрослых.

Орфи пришлось вмешаться, чтобы угомонить разошедшихся сородичей. Эльфы разбились на группки и принялись шушукаться. Подали завтрак, и я сел рядом с главой братства.

— Вы знаете, я счастлив. Сами того не желая, вы вернули нам Малисена. Он великий охотник…

— Мастер Орфи, зачем я вам нужен?

Я боялся услышать ответ и судорожно вцепился в веревку, которая удерживала цистру у меня за спиной.

— Не волнуйтесь. Мы не собираемся отнимать ее у вас. «Маленькая гильдия» объединила в своих рядах всех тех, кто искренне любит Танцоров.

— А все эти предметы?

— Это часть наших изысканий. Мы пытаемся выявить предметы, которые доставляют особое удовольствие волшебным созданиям. Танцоры высоко ценят вещи, созданные людьми. Некоторые предметы их очаровывают, другие — заставляют бежать. Здесь мы собираем лишь те объекты, которые восхищают Танцоров. Надеюсь, что у вас еще будет возможность взглянуть, как они кружатся в танце, впервые оказавшись в подвале. Их радость питает нас. Такие мгновения особенно ценны, мессир.

— Но я не видел в подвале ни одного Танцора…

— А у нас их и нет. Мы — маленькие охотники, а не маги. Малисен не понял этого, за что его и изгнали. Но мы преподнесли ему суровый урок, и я полагаю, что он его усвоил. Отныне Малисен не станет использовать Танцоров.

— Вы утверждаете, что любите их, однако охотитесь на малышей.

— Нам не свойственна наивность. Вот и все. Лоргол нуждается в таких людях, как мы. Мы учим всех уважать Танцоров. Пока не появилась наша гильдия, на Танцоров охотились, как на диких зверей. Обычные горожане, а чаще всего воровское отребье, вели торговлю с магами, поставляя им обезумевших от страха, порой изувеченных Танцоров. Эти чудовища использовали для охоты кошек, главных врагов этих крошечных существ, которым редко удавалось вырваться из когтей хищниц. Когда первые эльфы стали маленькими охотниками, они научили Танцоров остерегаться кошек, и воры покинули крыши. Наше братство существует уже четыре года. В основном мы работаем на пол у денников и затменников.

— А моя цистра?

— Это вы должны мне сказать. Я знаю лишь принцип Аккордов. Испокон веков эльфы входили в семейство флейты. Вы этого не знали? Но среди нас почти нет истинных аккордников, последнего живого флейтиста я встречал очень далеко от Лоргола, на границе с Жанренией. Мы давно мечтали увидеть, как музыка Аккордов влияет на Танцоров. Вы не задумывались об этом?

Пришлось признаться, что «нет». Но идеи Орфи заинтриговали меня.

— Пришел вас черед, мессир, выйти на охоту, вот вы нам и расскажете… Договорились?

— Разумеется, — ответил я.

Я обвел глазами зал. Могу ли я остаться в братстве, рядом с Серильо и Малисеном? Кажется, Амертина уже сделала свой выбор: молодые эльфы сидели на корточках вокруг инвалидного кресла и зачарованно слушали рассказы о жизни черных фей. Должно быть, ей понравится жить среди представителей этого народца, таких же маленьких, как и сама фея. Глядя на Амертину, я решил остаться. Живя среди эльфов, мы ничем не рискуем. Маленькие охотники смогут научить меня оригинальным импульсам или помогут мне лучше понять моего Танцора. И Малисен, и Орфи — оба полагали, что магия — результат согласованных действий. Возможно, настало время забыть о форме и задуматься о содержании, оставить технику и положиться на чувства…


После трапезы Малисен пригласил меня прогуляться по подвалу со стаканчиком рома в руке. Мы медленно шли по бесконечной галерее, и эльф с энтузиазмом рассказывал о предназначение того или иного предмета, которые в изобилии окружали нас. Внезапно мой собеседник остановился и очень серьезно спросил:

— Мессир, что вы решили?

— Я остаюсь.

Лицо Малисена прояснилось, он схватил меня за руки.

— О, мессир, как я рад, действительно рад. Знаете, а я подозревал, что вы не сможете сопротивляться атмосфере, царящей в нашем скромном убежище. Более того, я уже поговорил с Серильо. Он готов взять нас с собой!

— Объясни, что ты имеешь в виду.

— Вы же не станете сидеть здесь все дни напролет, слушая, как я болтаю о старых безделушках. Вы можете пойти с нами. Все вместе мы будем взбираться на крыши Лоргола, скользить мимо печных труб. Ваш Танцор чудесен. Поднять рыцарей за столь короткий срок, создать столь реальную иллюзию… Поверьте мне, в ваши руки попала редкая жемчужина! Послушайте, мессир, составьте нам компанию хотя бы один раз, и вы все поймете на месте. Серильо не против. Клянусь, охотясь рядом с ним, вы в совершенстве освоите высокое искусство управления Танцором, такому вас не научит даже самый лучший маг из Квартала Тысячи Башен.

— Заманчивое предложение, — признался я.

— Конечно. Вам выпал счастливый случай, и вы не имеете права его упустить.

— Договорились. Я иду с вами.

— Чудесно, — воскликнул эльф.

Остаток дня мы провели в большом зале подвала в обществе Серильо. Я отказался играть на цистре. Эгоистично, но мне не терпелось принять участие в охоте, чтобы опробовать чары инструмента на незнакомом Танцоре.

Амертина присоединилась к нашей маленькой компании и теперь завороженно слушала, как эльф с воодушевлением рассказывает об охоте на магических созданий. Речь Серильо отличалась изящными оборотами. Он говорил о Танцорах с глубоким уважением, постоянно подчеркивая их грацию и невинность. В отличие от Сарна, он восхищался магами-пол у денниками.

— Они не кичатся тем, что умеют манипулировать, управлять Танцорами. Представители Полудня говорят о любви и дружбе. Да, Агон, можете улыбаться, сколько вам угодно. Но зарубите себе на носу, пол у денники — единственные маги, которым действительно удалось постичь душу Танцоров. Пол у денники не используют малышей, но служат им. Они их слушают, стараются понять. Это превыше всех хитростей затменников или насилия пол у ночников.

— Затменники также умеют, как ты выразился, «слушать» Танцоров, — перебил я своего собеседника.

— Ошибаетесь! — возразил он. — Вы слушаете лишь для того, чтобы Танцоры служили вам. А вы когда-нибудь пытались создать танец ради танца, ради удовольствия вашего подопечного? Конечно, нет… А все потому, что вы — затменники.

Я положил ладонь на гарду Тени, и в моем мозгу тут же зазвучал ее ехидный смех.

—  Так-так, Агон, этот бедняга Серильо кажется мне полусумасшедшим фантазером, — выдохнула рапира. — Наслушавшись его бредней, тебе остается лишь пригласить своего Танцора на ужин…

Тени категорически не нравилась Маленькая гильдия с ее дружеской атмосферой. Она принялась пугать меня всяческими несчастьями, которые обрушатся на мою голову, если я останусь среди этих «добрых бесполезных карликов». Я поспешил прервать наш беззвучный диалог и перенес все свое внимание на Серильо, который объяснял, в чем суть профессии маленького охотника.

— Мы творцы случайностей. Если вы умеете играть с непредвиденным, то станете превосходным охотником. Танцоры постоянно находятся в поисках несообразностей, потому что они в корне изменяют танец крох и дарят им новые, доселе невиданные удовольствия.

Энтузиазм Серильо оказался заразительным. Подвал, освещенный несколькими подвесными фонарями, дарил покой и тепло, я грезил о будущем, бездумно следя глазами за прихотливыми тенями, протянувшими свои лапы к трофеям эльфов.

XIV

Лерсшвен ловко вскарабкался по балкам строительных лесов, заботливо «поправляя» за собой морок, скрывавший всю конструкцию. Однако этим вечером улица была совершенно пустынна, если не брать во внимание древние и немые изваяния горгулий, которые взирали с крыш своими незрячими глазами. Мандрио играл, терпеливо нанизывая одну за другой бусины нот, складывающихся в придуманную им мелодию.

Лерсшвен любил это место. Леса, загораживающие стену дома, были не единственными в районе. На всей длине улицы велись работы, и днем здесь суетились лучшие художники Лоргола.

Для Лерсшвена это место стало символом его борьбы. Здесь решалось будущее Магической криптограммы. Фэйри не прекращал удивляться, что это внешне безобидное место может оказать влияние на историю магии и королевства. Наконец затменник добрался до последней площадки лесов и с неподдельным волнением взглянул на двух наиболее ценных статистов в его пьесе.

Первый, очень тепло одетый, закрепил прямо у себя надо лбом горящую свечу. Она озаряла его творение, огромную многоцветную картину, занявшую значительную часть стены. Второй сидел за клавесином и играл, прикрыв веки.

Художник заметил Лерсшвена и улыбнулся ему, указав концом кисти на свой шедевр. Лжеаккордник словно спиной почувствовал присутствие фэйри и закончил мелодию виртуозным пассажем. Со спины музыкант походил на короля: на плечах — тяжелый белый плащ, расшитый драгоценными каменьями, на голове — затканная серебром шапочка. Мужчина повернулся, обратив к фэйри худощавое лицо с миндалевидными опаловыми глазами.

Затменник подошел к живописцу и придирчиво осмотрел стену. Мастер со сверхъестественной точностью изобразил красивую широкую галерею, где вскоре должна пройти Ассамблея. Он еще не успел нарисовать потолок зала, но все остальные детали произведения поражали таким реализмом, что Лерсшвен не смог сдержать восхищенный возглас. Меж тем фэйри знал, что подобное произведение искусства могло появиться на свет только благодаря Аккордам… Музыкант, который отлично знал, как выглядит эта галерея — по просьбе Лерсшвена он провел в огромном зале несколько месяцев, — играл на своем музыкальном инструменте, проецируя в сознание художника нужное изображение. Весь день и большую часть ночи лжеаккордник без устали направлял кисть живописца…

Лерсшвен с почтением провел рукой по едва просохшим краскам.

— Настоящий шедевр, — констатировал он.

— Я работаю медленно, Лерсшвен, но я пекусь о результате. Когда закончу, вы высоко оцените мой труд, не сомневаюсь в этом.

— Хотелось бы верить, Диорен, хотелось бы верить. Это будет хорошо и для меня, и для тебя…

Лжеаккордник, по-прежнему сидевший за инструментом, окликнул Лерсшвена:

— Холод мешает нам работать. Несмотря на ваше колдовство, мои пальцы слишком быстро коченеют. Мне приходится прерываться почти на час. Мы завершим картину с одно- или двухдневным опозданием. Надеюсь, это не спутает ваши планы.

— Нет, я учел возможную задержку. Главное — не упустите ни единой детали. Я хочу, чтобы наш славный Диорен создал самую прекрасную фреску, которая когда-либо украшала стены домов улицы Забытых мастеров. Старый горбун должен выбрать именно эту картину, и никакую другую. И он выберет ее, черт возьми, даже если мне придется его заставить. Затем, конечно, за дело возьмутся черные феи, иначе… Что-то я слишком разболтался. Приглашаю вас в таверну, там вы сможете согреться. Вы оба отлично поработали. Пора передохнуть.

Лерсшвен знал, что лжеаккордник ненавидит фамильярность фэйри. Мандрио был человеком изящных манер, по крайней мере он это утверждал. Его аристократические воззрения плохо согласовывались с бесцеремонностью фэйри.

Но их роднила общность желаний: во что бы то ни стало низвергнуть Магическую криптограмму. Лерсшвен сделает магию доступной для народа, а лжеаккордник воспользуется этой «всенародной» магией, чтобы подчеркнуть элитарность своего искусства. Мандрио нисколько не боялся волшебства, доступного всем слоям населения. Он прекрасно знал, что в этом случае истинная магия потеряет свою душу и станет хаотичным и бестолковым ремеслом. Лжеаккордник захлопнул крышку клавесина и догнал Диорена с Лерсшвеном. Все трое мужчин смотрели на горгулий, чьи угловатые силуэты выделялись на фоне закатного неба. Именно от каменных изваяний зависел их успех…


Лерсшвен исподтишка наблюдал за лжеаккордником. Диорен распрощался с фэйри и музыкантом на пороге гостиницы. Мандрио сразу догадался, что затменник хочет поговорить с ним с глазу на глаз. И вот сейчас они сидели за столиком в углу зала и лениво потягивали вино. Никто из них двоих не хотел проявлять инициативу. Но Лерсшвен спешил. Накануне он получил письмо от Сарна, друг назвал ему адрес Агона. Однако, явившись на улицу Терпкую, фэйри обнаружил лишь брошенный разоренный дом. Лерсшвен содрогался от одной только мысли, что Агон и черная фея могли погибнуть. Маг посмотрел на лжеаккордника и решил прекратить игру в молчанку.

— Мандрио, я хотел просить вас об одолжении.

Лжеаккордник расслабился. Ему удалось выиграть первый раунд. Теперь у него появилась возможность пересмотреть те обязательства, что взял на себя Лерсшвен. Если затменник нуждается в его таланте, то он, Мандрио, может удвоить требования.

— Я ищу в Лорголе одного человека. Он аккордник, как и вы сами, — продолжил Лерсшвен. — Вы можете отыскать его для меня? Ваша музыка способна на подобное?

— Из какой он семьи?

— Цистры.

Мандрио чуть нахмурил брови.

— Цистра и клавесин никогда не ладили. Скорее всего, я смогу вам помочь. Но, естественно, при одном условии: мне нужен запрет.

— Запрет? О чем вы говорите?

— Когда Криптограмма падет и вы предложите магию всему королевству, я хочу, чтобы официально запретили Аккорды, объявили нас пособниками дьявола.

— Я… я не понимаю.

— Некоторые семьи Аккордов изо всех сил пытаются укорениться как в этом королевстве, так и в других странах нашего мира. Конечно, они не кричат о себе на каждом углу, но эти аккордники втерлись в доверие к отдельным баронам. Если вы публично осудите Аккорды, выставите их служителей приспешниками Нечистого, использующими черное колдовство, народ вам поверит. Ведь именно вы подарите ему магию. Семья клавесина будет готова к подобному повороту событий. Мы спрячемся от разгневанной толпы, которую вы станете всячески подстрекать. И вот когда другие семьи начнут истекать кровью и, агонизируя, попытаются объединиться, мы нанесем смертельный удар. Клавесин останется единственной семьей Аккордов.

Мандрио поднял глаза к небу, его губы дрожали. Однако Лерсшвен знал, что слышит отнюдь не бред сумасшедшего, ослепленного злобой. Лжеаккордник все тщательно продумал, он отлично понимал, что произойдет, если будущий властитель Магической криптограммы объявит аккордников злыми колдунами. Народ будет боготворить фэйри, он сможет обвинить любого, кого ему вздумается, и все, даже за границами баронских владений, будут повиноваться его приказам. Сердце Лерсшвена сжалось, когда он представил себе последствия грядущих перемен. Подарить магию народу — ересь, преступление, по мнению тех, кто так дорожил собственной исключительностью и элитарностью высокого искусства. Но Лерсшвен был убежден, что магия нуждалась в притоке свежей крови. Лишь так она могла обрести былое величие. Магическая криптограмма задушила истинную магию. И хотя пол у денники утверждали, что не скрывают своих секретов от простых людей, эти маги также таились по углам академий. Необходимо вернуть ту прекрасную эпоху, когда Криптограмма была доступна для любого желающего, и каждый человек мог стать магом.

Фэйри не забыл и о Танцорах. Тысячи людей вознамерятся обзавестись волшебными созданиями, которые станут служить им. Начнется грандиозная охота. И эту цену тоже придется заплатить, чтобы магия возродилась во всем своем могуществе. Затменник взвесил в уме требования лжеаккордника. В них не таилось ничего ужасного. Ну разве что возмутится тот или иной барон, связанный с определенной семьей Аккордов. Лерсшвен взглянул в глаза Мандрио.

— На том и порешим, — сказал он. — Запрет на Аккорды.


Оба заговорщика покинули таверну и углубились в Нижние кварталы. Затменник уже бывал в том странном доме, в котором жили лжеаккордник и его товарищи. Тем не менее он снова удивился, завидев его. Сооружение с островерхой крышей поражало необычайно узким фасадом — менее шести локтей. На этом архитектурные причуды постройки не заканчивались: в глубину здание протянулось приблизительно на двести локтей. Лерсшвен находил глупой идею жить в доме, похожем на один тесный коридор. Но лжеаккордник, прежде всего, думал о резонансе, ему требовалось эхо, или, если быть более точным, акустика. Дом насчитывал четыре этажа, соединяющихся небольшой винтовой лестницей. Вслед за лжеаккордником Лерсшвен поднялся на последний этаж, где, сидя за клавесином, беседовали двое мужчин и женщина. В длинной комнате, освещенной факелами, стояло целых шесть клавесинов, расположенных под углом друг к другу. Заметив затменника, трое неизвестных прервали разговор.

— Вот несколько моих друзей, — заявил лжеаккордник. — Тебе совершенно не обязательно знать их имена.

Фэйри тихо вздохнул. Что-то Мандрио ведет себя слишком свободно в его присутствии. И это внезапное «ты», оно особенно сильно взбесило фэйри. Но он не стал обращать внимание на наглость своего подручного и улыбнулся музыкантам. Они обменялись взглядами, после чего женщина встала. Ей было приблизительно сорок лет; угловатое лицо окружено двумя светлыми косами.

— Что он здесь делает? — спросила незнакомка у Мандрио.

— Я подрядился оказать ему одну небольшую услугу, красавица моя. В Лорголе появился аккордник из семьи цистры. Лерсшвен хотел бы, чтобы мы разыскали для него этого музыканта.

Лицо женщины стало злым.

— Нет! — проскрипела она. — Ты поклялся, что мы больше не будем играть. Сам знаешь, как это опасно.

— Замолчи! — резко прервал собеседницу Мандрио. — Не смей мне перечить! Сегодня вечером мы будем играть, и ты тоже. Мы найдем этого человека!

Мандрио подошел к фэйри и грубо схватил за его плечо.

— Посмотри внимательно на наш маленький квартет, Лерсшвен, — выдохнул лжеаккордник. — Этим вечером мы сыграем для тебя. Музыка, истинная музыка, музыка разума и фантазий полетит по улицам, заглянет в каждый дом, в душу каждой тупой твари, что живет в этом проклятом квартале! А затем, порхая от переулка к переулку, от сознания к сознанию, она внезапно обнаружит знакомое место, рассудок аккордника… Безмолвно, ласково она ощупает его, вползет в голову, чтобы украсть картины, которые видят глаза искомого человека. После чего, удовлетворенная, музыка вернется сюда, склонится к моему плечу и нашепчет все, что видела. Музыка, Лерсшвен! Лишь она одна способна сотворить такое!

Лерсшвен неотрывно смотрел в пылающие глаза лжеаккордника, готовый в любую секунду подхватить своего Танцора и убежать, если этот безумец не прекратит вопить всего в нескольких дюймах от его лица. Внезапно Мандрио резко развернулся, в три прыжка пересек комнату, раскидывая ногами листы партитуры, лежавшие на его пути.

— Не веришь мне, фэйри? Ты ведь скептик, не так ли? Тогда раскрой свои уши! Будь внимателен, не упусти ни ноты, внемли искусству, которое принадлежит нам одним, — вскричал он, хлопком в ладоши созывая остальных. — Друзья мои, давайте устроим этому магу представление, которого он никогда не забудет.

Закончив фразу, мужчина решительно опустил руки на клавиши.

Лерсшвен не раз слышал, как звучит клавесин, но виртуозная манера исполнения Мандрио с первых аккордов заворожила его. С серьезными лицами трое других лжеаккордников также уселись за инструменты и начали играть, по очереди вплетая свои мелодии в мелодию Мандрио. Музыка звучала все громче, превращаясь в величественную симфонию. Испуганный Лерсшвен отступил в глубь комнаты.

С помощью Танцора затменник создал два сверкающих диска, которые тут же закружились рядом с его ушами. Фэйри принял меры предосторожности: диски были призваны заглушить звуки, которые стали по-настоящему грозными.

Четверо лжеаккордников, поглощенные музыкой, больше не обращали внимания на гостя. Казалось, только женщина все еще не желает подчиняться Мандрио. Время от времени в ее глазах вспыхивал недобрый огонек. А музыка набирала силу. У Лерсшвена появилось странное впечатление, что она просачивается сквозь камни стен, чтобы раствориться в Нижних кварталах. Понемногу лица исполнителей бледнели. Неожиданно Мандрио испустил яростный крик. Он резко откинул голову назад, и трое музыкантов застыли, не донеся пальцы до клавиш. Мандрио в одиночестве закончил мелодию, выведя последнюю резкую ноту. Глаза женщины закатились, и она рухнула на пол. Один из лжеаккордников хотел броситься к подруге.

— Оставь ее! — приказал Мандрио.

Он снова подошел к Лерсшвену, который тут же заметил, как заострились черты лица музыканта. Его лоб блестел от пота, зрачки расширились, казалось, мужчина находится на грани обморока.

— Мужчина с цистрой очень сильный противник, — слабым голосом сообщил Мандрио. — Уж и не знаю, что вы от него хотите, но наша музыка чуть было не потерялась в его сознании. И потом, он не один. Его кто-то охраняет, заботится о его рассудке. Я увидел любопытные вещи. Он был на крыше, в Лорголе, в сопровождении двух эльфов. Не ошибусь, если скажу, что вся эта троица смотрела на Танцора на соседней крыше.

Эльфы? Затменнику хватило этих отрывочных сведений: Агон охотился на Танцора. Теперь фэйри знал, где искать сына барона де Рошронда. Лерсшвен долго смотрел на лжеаккордника, а затем, не говоря ни слова, развернулся к выходу.

Мандрио окликнул мага, когда тот уже спускался по лестнице:

— Я дал вам то, что вы хотели, Лерсшвен. Вы не забудете о своем обещании?

Это «вы» не ускользнуло от затменника. Однако он пообещал себе, что найдет средство заставить склонить голову строптивого лжеаккордника. Лерсшвен ненавидел любого, кто забывал свою роль в его пьесе… Меж тем перспектива встречи с Агоном успокоила Лерсшвена. Наконец-то черные феи возьмутся за дело. Горгульям с улицы Забытых мастеров осталось ждать совсем не долго.

XV

Тем же вечером Серильо и Малисен взяли меня на охоту. «Мастер случайностей», Серильо просто околдовал меня. Я позволил эльфам увлечь меня на крыши Лоргола и теперь наслаждался видом города с этой высокой точки. Однако охота не задалась с самого начала. Серильо заметил Танцора, балансирующего на вывеске таверны, но малыш исчез, устрашившись чар маленького охотника. Я сыграл на цистре, но, казалось, волшебное создание меня не услышало.

Потом мы заметили двух других эльфов, не принадлежащих к гильдии, которые охотились неподалеку и распугали всех окрестных Танцоров. Столь жестокая конкуренция нисколько не смущала Серильо. Он считал вполне нормальным тот факт, что эльфы «уводят» друг у друга добычу. «Если бы дело обстояло иначе, — поучал нас Серильо, — охота была бы слишком легкой. Это хорошо, что Танцора трудно поймать. Однажды, когда маги решат систематически охотиться на этих крох, магия потеряет свою сущность, верьте мне!»

Слушая Серильо, можно было подумать, что те Танцоры, которые попадались в ловушку, делали это нарочно, просто для того, чтобы удовлетворить нужды маленьких охотников…

Наше пребывание на крышах оказалось недолгим, причем по моей вине. В какой-то момент я ощутил странное головокружение, словно некто попытался пробраться в мой разум. Тень тут же всполошилась, утверждая, что вторжение было очень мощным. Обеспокоенный, я отказался дальше следовать за Серильо, и мы вернулись в подвал братства.

В последующие дни я и Амертина обживались в нашем новом доме. Большая часть эльфов приняла нас благосклонно. Внешнее уродство Амертины нисколько не пугало обитателей подвала, и они радостно спешили ей навстречу, чтобы послушать рассказы о жизни черной феи. Она никогда не упоминала Школу Ловцов Света, но зато подробно поведала о детстве, проведенном в закоулках городской клоаки, именно там она научилась выживать в мире людей.

Что касается меня, то я не отходил от Серильо и Малисена. Они уделяли мне все свободное время, помогая лучше понять желания Танцора. Прежде всего, я должен был научиться не требовать от крохи чересчур многого. Танцоры не терпели никакого насилия, и если ты хотел получить утонченную магию Затмения, то должен был выверять каждый свой жест. Серильо настоятельно рекомендовал мне давать Танцору больше свободы. Мои усилия не пропали даром. С каждым днем мой подопечный все больше и больше доверял мне. Он уже не считал меня хозяином, но видел во мне друга и «транслировал» свои чувства, даже когда я его об этом не просил, ожидая простого и искреннего отклика. Наша крепнущая дружба бесила ревнивую Тень. Ехидная рапира дулась и игнорировала меня. Когда я пытался поговорить с ней, она лишь смеялась над этой дружбой, разоблачая «слащавую сентиментальность»…

Я был не в силах урезонить живое оружие и потому целиком и полностью посвятил себя магии, стремясь довести до совершенства владение импульсами. Начал я с того, что принялся оттачивать хитрую технику, позволяющую мне отправлять Танцора в полет прямо со лба. Подобный импульс давал возможность прятать кроху в волосах. Стоило мне сделать вид, что я намереваюсь собрать волосы в хвост, как Танцор тут же устраивался у меня на лбу, ожидая импульса. После чего я должен был подтолкнуть его рукой в пустоту и движением головы задать нужный танец. Волшебное создание с бесконечной грацией устремлялось в воздух и порождало драгоценные искры.


Мы уже целую неделю жили среди эльфов. В тот вечер подвал был погружен в сумрак, который не могли разогнать несколько тускло мерцающих свечей. Согласно сложившимся традициям, перед тем как отправиться спать, эльфы объединялись в группки и чинно беседовали. Нас оставалось не более двадцати человек, когда из всех четырех коридоров, ведущих в зал, вылетели Танцоры, сияющие, словно факелы, и раскидывающие вокруг себя мириады искр. Остолбеневшие эльфы следили глазами за безумной пляской волшебных созданий, даже не думая бежать. Но я уже понял смысл этого балета: стоило икрам коснуться ничего не понимающих эльфов, как они один за другим падали на пол.

Я со всей силы толкнул Серильо, спасая его от губительных искр, а сам перекатился на спину, чтобы ускользнуть от смертоносной магии. Танцоры, словно стаи осатаневших птиц, кружили по лабиринту, и их сопровождали глухие стоны и крики ужаса. Больше не раздумывая, я указал Серильо рукой на его комнатенку.

Мы отступили в коридор, постоянно оглядываясь, чтобы быть готовыми обрушить груды предметов, выстроившиеся рядами вдоль стен, и таким образом перегородить путь Танцорам, если те пустятся в погоню.

Последние носились по подвалу, озаряя его всполохами искр, и крики эльфов постепенно стихали. Нам оставалось преодолеть еще несколько локтей, когда передо мной возник мужчина, выскочивший из ближайшего ответвления коридора. Кольчуга облегала тело неизвестного, а его лицо защищал шлем с приподнятым забралом. Мужчина не двигался. В руке он держал шпагу, направив ее в мою сторону. Серильо, который видел в темноте не так хорошо, как я, пытался понять, чего я жду.

— Что? Что случилось, Агон? Почему ты остановился?

Я не стал тратить время на ответы. Ведь я заметил другого мужчину, выходящего из комнаты Серильо с Амертиной на руках. Тень мысленно приказала мне атаковать. Но мужчина, стоявший передо мной, был вооружен широкой, массивной шпагой: пара ударов, и моя хрупкая рапира не выдержит. Я знал, что у меня есть право на один-единственный финт. Я должен был убить противника одним уколом рапиры. Однако казалось, что мой неприятель не желает вступать в бой, он довольствовался тем, что удерживал меня на расстоянии. Защищаясь, я задавался вопросом: какую магию следовало применить, чтобы мы не услышали, как в подвал ворвались эти воины в доспехах?

Тот, кто держал Амертину, свистнул; мой противник начал осторожно отступать. Другой возможности у меня не будет. Пользуясь тем, что вояка отвлекся, делая шаг назад, я нанес удар прямо в щель под забралом. Тень превратилась в черный росчерк и со всхлипом вонзилась в плоть. Мужчина жалобно охнул, покачнулся, а затем рухнул, сраженный на месте. И снова дар Школы Ловцов Света спас мне жизнь. Мой противник не был готов к тому, что я вижу в темноте, как летучая мышь. Тем временем его сообщник исчез. Магия заглушала бряцание кольчуг, мы ничего не слышали, кроме отчаянных криков умирающих эльфов. Мы даже не могли представить себе число нападавших, но, глядя на подвал, залитый магическим светом Затмения, осознавали, сколь велик размах вторжения. Вдруг Серильо воскликнул:

— Агон, Танцоры! Они возвращаются.

Я тотчас бросился в погоню за похитителем. Серильо, решивший, что у всякой дружбы есть свои пределы, быстро вскарабкался на старую выщербленную статую. Дорога, выбранная похитителем, вела прямо к большому залу, но я догнал мужчину прежде, чем он успел туда дойти. Зажав шпагу в кулаке, он по-прежнему держал на руках Амертину. Осознав, что не сможет обороняться, солдат, следя за мной краем глаза, положил черную фею на пол. Я оглянулся и заметил синий свет, который стремительно приближался. Сейчас появится Танцор. В то же мгновение Малисен, взобравшийся на кучу хлама, прыгнул на плечи воина, заставив того рухнуть. Благословляя про себя эльфа, я воспользовался этим отвлекающим маневром, схватил Амертину и кинулся к залу. Там обнаружилось не менее двадцати ратников, преградивших все пути к отступлению. В центре свободного пространства, сложив руки на груди, стоял Лерсшвен и с улыбкой смотрел на меня.

— Агон, мой маленький предатель…

Я до боли сжал кулаки, чтобы не броситься на фэйри и не вонзить Тень в высокомерное лицо. В этом поступке не было никакого смысла. Я осторожно посадил Амертину на пол, меж тем Танцор затменника сделал круг и опустился на плечо фэйри.

— Она нужна мне, — сказал Лерсшвен, указывая на черную фею. — Я заберу ее, Агон, и ты навсегда забудешь о своей подруге. Сегодня вечером я не стану тебя убивать. Ты неглупый парень и отлично понимаешь, что не стоит болтать. Надеюсь, ты рад снова встретиться с моими всадниками, — иронично закончил маг.

Зачем Лерсшвену черная фея? Он намерен обзавестись живым оружием, таким же, как Тень? Это как-то не сочеталось с его характером.

— Зачем она тебе, Лерсшвен?

— Есть причины, которые ты не поймешь. Тебе лучше не знать…

Мысль, что нас разлучат с Амертиной, заставила меня заледенеть. Нас связала прочная нить, свитая из дружбы и нежности. Еще в павильоне Урланка пожилая дама скрашивала мои дни и ночи, заставив забыть о годах одиночества.

— Я не позволю тебе забрать ее, — заявил я. — Фея останется со мной.

Затменник наморщил лоб. Он расплел руки и засунул их в карманы куртки.

— Это невозможно, — прошептал он. — Ты — пустое место, мой мальчик. У тебя нет силы, чтобы противостоять мне.

— Неважно. Ты ее не заберешь, и все, — отчеканил я.

— Что происходит? Ты стал добреньким, словно пол у денник? Или ты хочешь заставить меня поверить, что у тебя есть совесть? Это было бы странно. — Лерсшвен разразился сардоническим смехом.

— Совесть просыпается в самые неожиданные минуты, — сказал я. — Моя же пробудилась, когда ты истребил несчастных эльфов. Но сейчас я сражаюсь за Амертину. Я люблю ее, Лерсшвен, и запрещаю тебе ее трогать.


— Ты ее любишь! — воскликнул затменник. — Любишь это уродливое, сморщенное создание? Вот уж не думал, что ты можешь быть таким сентиментальным…

— Оставь нас, — сказал я, беря Амертину за руку. — Никто, даже ты, не сможет нас разлучить.

— Ты не оставляешь мне выбора…

— Да. Ты можешь уйти, я не стану тебе препятствовать.

— Это даже забавно, но я теряю время. В последний раз прошу тебя Добром, отдай мне фею.

— Никогда…

Лерсшвен вздохнул и устало махнул всадникам. Те ожили и начали медленно приближаться ко мне и Амертине. Я хотел сжать фею в объятиях, но она с решительным выражением на лице оттолкнула мои руки.

— Он прав. Не стоит жертвовать собой ради меня.

— Но я не собираюсь умирать, моя феечка.

— Ошибаешься, ты погибнешь, пытаясь меня защитить. Только взгляни, их слишком много.

— Я найду выход из положения, — процедил я.

Теперь от всадников нас отделяло всего несколько локтей.

— Агон, — взмолилась Амертина, не сводя с меня увлажнившихся глаз. — Если ты умрешь, я все равно попаду к ним в лапы. Живи, пожалуйста, живи.

Черная фея разрыдалась.

— О, моя фея… — сказал я, когда всадники подошли почти вплотную.

Один из них поднял старую женщину. Его товарищи держались за шпаги, готовые вмешаться в любую секунду. Я застыл, словно изваяние, не в силах отвести глаз от Амертины. Ее ладошка выскользнула из моих рук.

— Не волнуйся. — Какой слабый, дребезжащий голосок. — Я намерена вернуться к тебе. Клянусь, я найду тебя.

Все слова застряли у меня в горле.

— Вот видишь, — окликнул меня Лерсшвен. — Все так просто. И больше никогда не вставай у меня на пути. Как бы мне ни помогла твоя измена, я больше не проявлю милосердия.

Он повернулся, чтобы сделать знак своим всадникам. Меня охватил гнев, слепой, безрассудный гнев. Видя, как жестокие руки солдат сжимают мою Амертину, я забыл об осторожности. Я рванулся к фэйри с рапирой наперевес. Маг, искренне забавляясь, подтолкнул Танцора, примостившегося у него на плече, и тот пустился в полет. Брызнули искры, почва ушла у меня из-под ног. Всадники встретили мое падение громовым хохотом. Оглушенный, униженный, я лежал у ног фэйри, пытаясь приподняться на локтях. Лерсшвен со всей силы пнул меня мыском сапога в лицо.

— Дурак, — ледяным голосом заявил он. — Отныне Амертина принадлежит мне.


Оставшись в одиночестве, я положил руку на Тень.

—  Я его ненавижу, — прошептала моя верная подруга. — Ненавижу этого фэйри. Он забрал мою мать…

— Мы ничего не могли поделать.

—  Да. Но это не мешает нам последовать за ним.

— Он тут же догадается об этом.

Шум за спиной заставил меня вздрогнуть. Появился Малисен с Серильо на руках. Из покрасневших глаз эльфа текли горячие слезы. Маленький охотник положил тело Серильо у моих ног и обвиняюще обвел рукой подвал.

— Как… Как такое возможно? Они убили их, убили их всех. И все из-за Амертины.

— Ты не знал ее! — суровым голосом возразил я. — Она не виновата!

— И все же она не стоила жизни всего нашего братства, — прошелестел Малисен.

«Несчастный эльф», — подумал я. Гильдия уничтожена, искры Танцоров разили не хуже шпаг. Мы остались единственными выжившими в этой кровавой бане.

— Им некуда было бежать, — захлебываясь слезами, добавил Малисен.

Что я мог ему ответить? Когда эльф наконец взял себя в руки, он вцепился мне в плечо и срывающимся голосом произнес:

— Мы должны сжечь подвал, не оставлять же все это стервятникам и ворам. Помоги мне, давай устроим им огненное погребение.

Демоны прошлого преследовали меня. Но я решил не поддаваться проклятым воспоминаниям. Да, Школа Ловцов Света погибла в огне, и не стоит к этому возвращаться. Однако, когда первые языки пламени, разгоревшиеся от брошенных факелов, лизнули предметы, с такой любовью собранные Маленькой гильдией, я снова увидел пылающую школу. Пламя поднималось все выше и выше, его рев заглушал крик Малисена:

— Скорее, Агон! Надо уходить отсюда, поторопись!

Он не видел меня, но его призывы свидетельствовали о том, что таким образом эльф просит у меня прощение. Несмотря на уничтожение братства, Малисен не лишил меня своей дружбы. Нахлынувшие эмоции прогнали воспоминания о Школе Ловцов Света, и я поспешил к выходу. Я прорвался к колодцу, хотя огонь уже опалил мою одежду, и приходилось прикрывать руками лицо, спасаясь от удушливых клубов дыма. Цепляясь за скобы, я вскарабкался наверх и очутился во дворе. У меня во рту остался привкус золы. Малисен молча приблизился, и мы еще долго созерцали черный дым, вырывающийся из колодца.

Снова за моей спиной остались руины. Мое появление спровоцировало гибель Маленькой гильдии. Несмотря на всю пользу, приносимую маленькими охотниками, Лерсшвен не колебался ни секунды: смертельная пляска Танцоров не оставила эльфам ни единого шанса. Конечно, в Лорголе жили и другие эльфы, но маг убил лучших…

Мы вышли на улицу. Нищий с деревянной ногой выклянчил у меня несколько монет. Его недуг заставил меня вспомнить об Амертине. Я не собирался оставлять ее в руках затменника. Я слишком дорожил маленькой черной феей, которая видела мое возрождение, мою жизнь мага и аккордника. Но что я мог сделать? Идти в Квартал Тысячи Башен не имело смысла. Лерсшвен был незаурядным магом. Он без труда обнаружит мое присутствие; вполне возможно, что кто-то из его людей и сейчас следит за нами. Я прогнал прочь видение, в котором присутствовало это всезнающего существо, которое ничто не могло удивить. Школа Ловцов Света Доказала мне обратное.

Я знал одно-единственное место, где меня примут без лишних вопросов — таверна Сангрины. Я по-прежнему держал в руке Тень, воодушевляясь ее бессильным бешенством. Мне хотелось, чтобы меня спровоцировал какой-нибудь бандит, чтобы на нас напали бродяги. Но мой мрачный взгляд, без сомнения, отпугивал даже самых смелых грабителей, и вот за поворотом уже появилась гордо раскачивающаяся вывеска таверны. Рядом со мной брел понурый, молчаливый Малисен. О чем он думал? Действительно ли он простил меня? Не зная ответа, я зашел в таверну с одной-единственной мыслью: напиться и забыть…

XVI

Стоя в своей лодке, Лерсшвен не мог сдержать торжествующую улыбку. Теперь черные феи больше не станут тянуть время. Впрочем, они выглядели весьма решительными и, кажется, забыли о своих сомнениях и колебаниях: появление Амертины в корне изменило уродин. Они издавали пронзительные вопли восхищения, стараясь перекричать друг друга.

Амертина велела подругам замолчать. Она не была уверена в успехе и не спешила приступить к обряду, несмотря на все угрозы Лерсшвена. Если она не подчинится фэйри, он обещал уничтожить черных фей. Амертина не верила, что он на это способен: затменник слишком сильно нуждался в них. Но она боялась, что ошибется, и тогда обманутый в своих надеждах фэйри отомстит просто ради того, чтобы потешить свое самолюбие. Старуха очень быстро поняла, сколь иррационален ум затменника. Внешне крайне рассудительный, маг отличался непредсказуемым нравом, узостью взглядов и замашками тирана, что не сулило ничего хорошего.

Меж тем Амертина обрела удивительный внутренний покой. Все черные феи — она прочла это в их глазах — были преданы ей душой и телом. И это несокрушимое доверие наполняло ее душу восторгом. Она черпала в нем новую силу, ощущала собственную значимость, о которой забыла рядом с Агоном. Однако она не прекращала грезить о своем милом мальчике с белыми волосами. И эти мысли мешали ей всецело насладиться властью над молодыми черными феями. Но, прежде всего, Амертина люто ненавидела Лерсшвена: он хотел использовать их как заурядных повитух. Амертина не выносила, когда тайну «рождения души», передающуюся из поколения в поколение, превращают в банальную игрушку. И сейчас она искусно претворялась, позволяя недругу считать, что поможет осуществить его планы.

Когда наступила ночь, Лерсшвен потребовал, чтобы все черные феи в последний раз отправились на улицу Забытых мастеров. Оживить горгулий, наделить их душой — дело непростое: нужно как можно больше узнать о камне, коснуться каждой его трещинки, каждой неровности.

Амертина даже не подозревала, какова истинная цель этого безумного плана. Чего жаждет Лерсшвен? Одушевленные горгульи могли стать сверхъестественным оружием, способным повергнуть в бегство самого мужественного рыцаря. Амертина почти не сомневалась, что фэйри хочет заполучить горгулий для грязной работы, для безжалостного убийства, которому ничто не должно помешать.

Но ни Лерсшвен, ни черные феи не знали, что Амертина провела долгие годы в сумерках павильона Школы Ловцов Света. Именно там она произвела на свет души камней, из которых складывались стены ее узилища. Эти неразумные камни стали ее друзьями. Лерсшвен только догадывался, что самая старая из фей может быть повитухой не только железных, но и каменных душ, что она вполне способна наделить горгулий удивительным нравом, нежным и любящим. И вот сейчас она должна призвать на помощь весь свой опыт.

Амертина дважды хлопнула в ладони, призывая своих спутниц к тишине. Черные феи замерли, внимая своей предводительнице.

— Сестры, скоро вы встанете рядом со мной, чтобы оживить горгулий, готовых служить Лерсшвену. В настоящий момент мне необходимо знать, на что они похожи. Этим вечером каждая из вас выберет свою горгулью, своего ребенка…

Обе лодки одновременно заскользили по грязным подземным водам городской клоаки. Оказавшись у небольшой ротонды, черные феи и фэйри покинули суденышки, чтобы подняться по лесенке, ведущей к площади, расположенной неподалеку от улицы Забытых мастеров. Эта улица давно превратилась в одну большую стройку — стены домов закрывали строительные леса, по большей части спрятанные за плотной тканью.

— Что все это значит, Лерсшвен? — спросила Амертина.

— Каждый год на улице Забытых мастеров устраивается нечто вроде большого праздника: художники Лоргола рисуют свои картины прямо на стенах домов. Своеобразный способ отдать дань городу… Но нас это не интересует.

Лерсшвен повел черных фей к старинному зданию — его маг предусмотрительно купил, — а затем препроводил их на террасу, нависающую над улицей.

— Теперь смотри внимательно, моя маленькая фея, — прошептал маг на ухо Амертине.

Она не смогла скрыть удивления, пораженная открывшимся зрелищем. Сотни горгулий населяли крыши улицы Забытых мастеров: они сидели на водостоках, жались к печным трубам, украшали черепицу. Всех размеров и видов, эти горгульи с уродливыми, смеющимися лицами, казалось, вели здесь уединенное, тайное существование, укрывшись от нескромных взглядов людей. Казалось, скульпторы, создававшие статуи, заранее уготовили им грандиозную судьбу.

— Некогда эта улица принадлежала гильдии каменотесов, — сообщил затменник. — Здесь жили лишь члены гильдии, а если кто из посторонних вдруг забредал в их владения, его изгоняли, словно прокаженного. Гильдия приняла в свои ряды ужасного человека, каменотеса, который поклонялся демонам бездн.

— Бездны, это там, где живут Призывающие? — спросила Амертина.

— Других нет. Так вот, этот человек одурманил умы каменотесов, и они принялись создавать горгулий, посвящая их демонам. Когда до бургомистра докатился слух об этом странном квартале, началась настоящая охота на ведьм, повлекшая за собой роспуск гильдии. Но горгулий не уничтожили. Пол у ночники Квартала Тысячи Башен надавили на городские власти, и статуи не пострадали. Сегодня на этой улице в основном живут люди искусства, бродячие артисты без единого су, лишь они согласны соседствовать со страшными горгульями. Ваши сестры отнесут вас к самым древним, самым великолепным скульптурам, — закончил Лерсшвен.

Большая часть черных фей уже рассеялась по крышам и теперь перекликалась друг с другом тихими голосами, выбирая себе горгулий.

Две оставшиеся феи по приказу затменника подхватили инвалидное кресло Амертины. Каменотесы снабдили крыши своих домов небольшими переходами, которые позволяли легко подняться наверх. По дороге Амертина ласково проводила рукой по угловатым бокам каменных созданий, еще раз убеждаясь, что они являются творениями великих мастеров. Каменотесы не только тщательно проработали злобные морды горгулий: каждая деталь скульптурных фигур отличалась особым реализмом.

Наконец черные феи доставили Амертину в самый конец улицы и водрузили ее кресло на закрытую террасу, на которой возвышалось пять монументальных горгулий, державшихся за руки, — каждая горгулья по шесть локтей в высоту.

— Оставьте меня одну, — приказала Амертина своим сестрам. — Когда будет нужно, я вас позову.

Черные феи поклонились и ушли. Амертина пристально оглядела этот странный каменный хоровод. Она подъехала к первой скульптуре и констатировала, что если время и оставило свои следы на камне, то почти не разрушило его. Также Амертина убедилась, что каменотесами управляла некая злая воля. Лапы горгулий были чрезмерно длинными и заканчивались острыми когтями, царапающими кровлю. Лица каменных созданий находились слишком высоко, чтобы Амертина смогла до них дотянуться, но она в этом и не нуждалась. Ей было достаточно положить ладонь на изваяние, чтобы ощутить ярость его создателя.

Наделенные душой, эти твари станут страшным оружием. Достаточно малейшей оплошности, и горгульи не признают свою мать, убьют Амертину, не задавая лишних вопросов.

И тут в голове у черной феи возникла неожиданная идея. Она поискала глазами еще одну горгулью, поменьше, сидящую достаточно близко к террасе, и нашла то, что хотела. В десяти локтях от ее кресла примостилась маленькая горгулья, обнимающая руками печную трубу.

Амертина подъехала к краю террасы. Ей надо было приложить все силы, чтобы выполнить задуманное, но у нее не оставалось иного выбора. Старуха убедилась, что черные феи не смотрят на нее и, с перекошенным лицом, сползла с кресла, опираясь на хрупкие ручки. Нестерпимая боль заставила Амертину остановиться, но фея не сдавалась. Очутившись на крыше, она медленно поползла к печной трубе. Его тело не привыкло к подобным упражнениям, и каждое последующее движение отдавалось резкой болью, заставляя Амертину жалобно постанывать.

Наконец это бесконечное путешествие закончилось, и черная фея встала на колени рядом с горгульей. Голова кружилась, руки отказывались служить, тело превратилось в одну ноющую рану. Но Агон больше не может ждать. Черпая силу в недрах памяти, Амертина обратилась к искусству предков. Роды души были делом нелегким. Мертвый камень отвергал жизнь, противился чужой воле, которая стремилась вдохнуть в него тепло. Но Амертина была искусна, и камень уступил, сдался. Жизнь проникала в него, стирая воспоминания о талантливых руках каменотеса.

Горгулья открыла глаза. Слишком хрупкие веки сразу же разлетелись в крошку. Эта крошка покатилась по крыше — маленькие кусочки каменной плоти…

Горгулья остановила взгляд на той, что подарила ей жизнь. В глазах создания плескалась растерянность, мешающаяся с благодарностью. Сложив руки вдоль туловища, горгулья послушно и преданно склонила голову.

Амертина прошептала приказ, безостановочно косясь на черных фей, которые продолжали сновать по крышам, даже не подозревая, что роды уже состоялись. Горгулья восторженно впитывала слова Амертины. Мать оказала ей высокое доверие, она поручила ей важную миссию. Каменное создание испустило глухое ворчание, знак согласия, и, не медля ни секунды, соскользнуло с крыши.

Совершенно обессилевшая Амертина проследила глазами за полетом горгульи, молясь, чтобы та поскорее разыскала Агона. Ее дочь должна любым способом уговорить юношу последовать за ней. У Амертины не хватило времени, чтобы закончить роды, как того требовали правила, и наделить существо умением мысленного общения. Находясь на грани обморока, фея поползла обратно к террасе. Она не имеет права на ошибку. Если Лерсшвен обнаружит ее полумертвой на крыше, то обязательно что-нибудь заподозрит. Амертина с багровым от натуги лицом преодолела последние дюймы и каким-то чудом сумела взобраться в инвалидное кресло. Боль мешала думать, но фея сопротивлялась ей, зная, что должна сохранять хорошую мину при плохой игре.

Чья-то рука трясла ее за плечо. Амертина все-таки потеряла сознание. Вокруг гомонили обеспокоенные черные феи. Лерсшвен, склонившись к старухе, вопросительно смотрел на нее. Он тоже был обеспокоен, но по другой причине: фэйри хотел понять, почему эта дрянь упала в обморок.

— Я… мне надо было убедиться, коснуться сознания горгулий, не идя до конца, — слабым голосом пробормотала Амертина. — Они могущественны, Лерсшвен, даже слишком могущественны…

Она играла с фэйри, бросала наживку, чтобы тот забыл о подозрениях. Аргумент сработал: глаза затменника заблестели.

— Слишком могущественны… — словно эхо повторил очарованный маг.

— Да, Лерсшвен…

— Великолепно, — закончил Лерсшвен. — А теперь следуйте за своими сестрами, и носа не высовывайте, пока я не приду за вами.

Несколькими минутами позже фэйри провожал лодку черных фей, которая медленно уплывала в клоаку. Маг был доволен, хотя и не доверял Амертине. Черная фея пыталась его обмануть, в этом затменник не сомневался. В день родов он должен быть уверен, что она подчиняется его приказам. А этот день уже близок. День, когда Лерсшвен-затменник наконец-то подарит магию королевству и его народу…

XVII

Огромная галерея предназначалась для самых торжественных церемоний. Со времени визита Верховного барона, — а он состоялся три года назад, — бургомистр ни разу не доставал тяжелые бронзовые ключи, отпирающие ее двери. Сейчас Лерсшвен держал эти ключи в руке. Четыре всадника Затмения следовали за ним по пятам. Они услужливо распахнули перед своим предводителем массивные створки дверей гигантской галереи.

Испытывая внутренний трепет, фэйри вошел внутрь. Эта галерея, на постройку которой потребовался не один год, без сомнения, была самым прекрасным произведением искусства, которое только доводилось видеть магу. Вдоль стен выстроились ряды высоких опорных колонн, устремлявшихся к потолку, где они превращались в изящные побеги, образующие необычайный свод. По стенам бежал прихотливый фриз с изображениями мифических животных и хороводом Танцоров. Прямо с потолка к полу тянулись серебряные ветви, заканчивающиеся изящными подсвечниками.

На мраморных плитах пола стоял овальный стол около двухсот локтей в длину, который занимал почти весь зал. Изготовленный из светлой древесины королевских деревьев, растущих в непроходимых лесах Фрабурга, этот стол должен был объединить вокруг себя магов, прибывших на Ассамблею.

Фэйри уже видел, как они будут занимать свои места, ничего не подозревая о несущих смерть горгульях. Ни один маг, даже самый хитрый пол у ночник, не мог себе представить, что Ассамблея всего лишь предлог, позволяющий собрать самых великих магов королевства в одном месте… И все ради того, чтобы убить их. Лерсшвен целое десятилетие готовился к этому дню: Серые тетради были всего лишь изощренной приманкой, которая должна была заставить магов созвать Ассамблею.

В его плане имелось всего одно слабое звено — Амертина. Мысль, что старая фея предаст его, неотступно преследовала Лерсшвена. Потребовав ее присутствия, черные феи смешали все его карты. Увы, сейчас уже было поздно что-то менять. Прирожденный фаталист, затменник еще раз окинул взглядом роскошную галерею. Магам здесь понравится. Любой ценой надо притупить их бдительность. Конечно, кому-то удастся ускользнуть от расправы, но он получит контроль над академиями.

Затменники, занявшие место серых кардиналов, сумели заручиться поддержкой баронов. Маги, лишенные своих вожаков, склонятся перед ургеманскими сеньорами. Академии падут одна за другой, присягнув на верность ему, Лерсшвену — владыке Затмения. Эта мысль вызвала улыбку. Менее чем через два дня Магическая криптограмма Ургемана перестанет существовать, это спровоцирует крах организации в соседних королевствах, и магия наконец станет свободной, доступной всем желающим.


Лерсшвен покинул галерею, чтобы отправиться на улицу Забытых мастеров, где скоро будут выбирать лучшую фреску года. Он не сомневался, что живописное творение Диорена, созданное при помощи магии Аккордов, заставит потускнеть произведения других мастеров, какими бы талантливыми они ни были. Он не должен ничего оставлять «на авось», хотя неизбежность Ассамблеи несколько нервировала затменника.

Уже на подступах к улице Забытых мастеров Лерсшвен почувствовал возбуждение толпы. Лавируя между людьми, фэйри добрался до лесов, на которых работал его художник. Горбун не появился, а потому картины все еще оставались закрытыми холщовым занавесом. Осмотревшись по сторонам, Лерсшвен увидел богатых аристократов и их свиту: вельможи пришли выбрать живописцев, которых возьмут на службу в следующем году. Разношерстная толпа, в которой напудренный граф непринужденно общается со скромным лавочником, в то время как карманные воришки пользуются счастливым случаем.

Вдруг в конце улицы послышались приглушенные возгласы. Лерсшвен был слишком маленьким, чтобы увидеть, что там происходит, но он подозревал, что прибыл горбун. Толпа тут же расступилась, чтобы пропустить весьма необычного типа, который остановился перед первыми лесами. Мужчина был ни высоким, ни низким, но деформированная спина делала его фигуру кривой и пугающей. Вытянутое лицо горбуна венчала огромная меховая шапка, которая, казалось, давила на череп, словно свинцовый парик. Вновь прибывший был облачен в залатанный плащ, сшитый из кусков старой разноцветной ткани.

Лерсшвен так и не сумел разузнать ничего интересного об этом удивительном персонаже. Загадочный горбун проводил большую часть дня в местной таверне, где всегда напивался в хлам и вел бессвязные беседы. Фэйри некоторое время следил за мужчиной, а затем решил зачаровать его, чтобы тот выбрал картину Диорена. Но когда Танцор затменника подкрался к горбуну, притворяющемуся мертвецки пьяным, волшебное создание отбросило назад невидимой силой. И Лерсшвен убедился, что под личиной пьяницы и горбатого старика прячется великий маг, который, по неизвестным причинам, решил скрывать, что владеет высоким искусством. Он скрывал это всегда, кроме того дня, когда появлялся, опустив глаза, чтобы определить художника, завоевавшего право обессмертить свое творение.

Видя, как падает первый занавес, замерзшие люди нашли в себе мужество начать аплодировать и свистеть. Живописец изобразил интерьер деревенского замка, сделав особый акцент на игре света и тени. Но горбун лишь сплюнул на землю и, пошатываясь, поплелся к другим лесам. Произведение Диорена было четвертым от начала улицы. Пока горбун не задерживался перед картинами, лишь раз он вскарабкался на леса, чтобы получше рассмотреть творение очередного художника. Однако уже через несколько секунд он повернулся к толпе и отрицательно покачал головой. Мастер, стоявший рядом, хотел задержать арбитра, схватив того за запястье. Тыльной стороны руки горбун резко рубанул воздух: несчастный художник сорвался с лесов и упал на мостовую, переломав себе кости. Зрители встретили эту сцену почтительным молчанием. Затем толпа, сгорая от нетерпения, окружила четвертые леса.

Горбун знаком велел Диорену сдернуть ткань, закрывающую его живопись. Собравшийся народ инстинктивно почувствовал, что перед ними творение победителя. Горбатый судья тут же поднялся по лесам, чтобы изучить картину вблизи. Толпа задержала дыхание. Художник изобразил галерею, не забыв ни одной из тысячи свечей, озарявших зал. Толпа, находящаяся на значительном расстоянии от изображения, видела лишь крошечные светящиеся точки, но даже по ним она могла судить, что живописец с несравненным мастерством проработал все мельчайшие детали.

Внезапно горбун повернулся и крикнул:

— Больше я ничего не желаю смотреть. Это лучшее произведение!

Толпа разразилась восторженными криками, какие-то молодые люди подхватили Диорена и посадили его к себе на плечи. Лерсшвен дрожал от возбуждения. Все складывалось просто чудесно. Художники, расположившиеся дальше по улице, не скрывая разочарования, спустились с лесов и принялись зазывать аристократов, надеясь продать свой талант подороже. Толпа постепенно рассеялась. Лерсшвен подошел вплотную к лесам, где Диорен тихо беседовал с горбуном. Фэйри напряг слух.

— Вам надо исправить этот фрагмент, цвета здесь кажутся слишком яркими. Не забудьте усилить тени вот в этом месте. Я хочу, чтобы произведение было совершенным. До завтра у вас еще уйма времени. С нетерпением жду вашего рассказа об этом зале. У вас богатое воображение! Итак, до завтра, — бодрым голосом закончил горбун.

Художник смотрел, как затменник пробирается к нему.

— Ну что? — спросил Лерсшвен.

— Все в порядке. Он дал мне несколько советов. Волшба назначена на завтра.

— Можешь явиться за своим золотом. Ты его заслужил.

— Знаю. А сейчас позовите вашего музыканта.

— Он ждет в таверне. Скоро он присоединится к тебе. Встретимся завтра в сумерках, когда начнется волшба. Смотри, до тех пор ничего не испорти!

— Нет… конечно, — прошептал мастер.

Лерсшвен с легким сердцем удалился. «Народ еще сам не знает, что скоро получит», — подумал маг. Ему осталось дать последние распоряжения лжеаккорднику и вернуться в галерею для организации торжеств. Ассамблея откроется меньше чем через сутки…

XVIII

Я снова был сиротой. Сиротой, лишившимся Школы Ловцов Света, эльфов и, прежде всего, Амертины. Всю жизнь за мной тянулся кровавый след, и сейчас он вызывал у меня отвращение. Я выбрал самый дальний столик, и Сангрина, не задавая вопросов, приносила стакан за стаканом, пока я совсем не захмелел. Охваченный печалью, Малисен последовал моему примеру, так что мы вели себя как последние пьянчуги, не обращая внимания на остальных посетителей, которые не осмеливались пожаловаться на нас хозяйке. В эту ночь я находился под ее опекой…

Рассвет окрасил окна таверны охрой, когда моего плеча коснулась чья-то холодная рука. Я с трудом повернул отяжелевшую голову и решил, что пьян в стельку: прямо передо мной маячила статуя, напоминающую горгулью с водостока. Она присела на корточки за массивным столбом и, вытаращив на меня безжизненные глаза, тянула лапу к моему плечу. Я взорвался непристойным смехом и отбросил эту воображаемую лапу. Однако лапа исчезать не пожелала, а, напротив, лишь крепче вцепилась в плечо, заставив меня вскрикнуть от боли. Должно быть, Сангрина не поскупилась на ликеры.

С трудом соображая, что делаю, я несколько раз моргнул, чтобы прогнать галлюцинацию. Горгулья никуда не делась. Рядом со мной, развалившись в кресле, храпел Малисен, мало чем отличаясь от остальных припозднившихся клиентов таверны. Слабым голосом я позвал Сангрину. Горгулья вонзила когти в мою плоть, будоража старую рану, полученную от демонов Оршаля. Я вздрогнул и рефлекторно положил руку на гарду Тени. Та приглушенно вскрикнула:

—  Осторожно, дорогой хозяин! Уж и не знаю, что хочет от тебя это существо, но оно вполне реально…

Я тотчас попросил рапиру забрать мое опьянение. Она подчинилась и проникла в мозг, чтобы вдохнуть алкогольные пары. Горгулья… Казалось, она почувствовала произошедшие изменения и убрала лапу.

— Что ты хочешь? — процедил я, обретя способность ясно мыслить.

Я понимал, что выгляжу смешно, беседуя с каменной статуей. Горгулья заворчала, огляделась по сторонам, и ее когтистая лапа заскребла по столу. Каменные когти оставляли на столешнице узкие борозды, складывающиеся в примитивный рисунок. Ошибки быть не могло: я четко видел крошечные крылья и щуплую фигурку, скорчившуюся в инвалидном кресле. Амертина.

Я покачал головой. Горгулья указала на дверь. Поднявшись, я посмотрел на Малисена. Эльф уже дорого заплатил за дружбу со мной; я предпочел оставить его заботам Сангрины, и вышел на улицу вслед за горгульей.

Какой-то пьянчужка встал со своего места и последовал за Агоном и странной статуей. Серый кардинал, который провел не один вечер в заведении Сангрины, внутренне ликовал. Его лицо озарилось улыбкой, когда он подумал об Элиосе и Дьюрне. Накинув капюшон, мужчина скользил от столба к столбу и наконец оказался у окна. Агон вместе с чудовищем вышел на улицу. Элиос был прав: они связались с самим дьяволом… Серый кардинал подождал, пока предатель отойдет от таверны, и двинулся за ним, наслаждаюсь мыслью, что уже скоро убийца наконец-то понесет заслуженную кару.


Стоило мне выйти на улицу, как солнечный свет мгновенно ранил мои чувствительные глаза. Брови тут же удлинились и прикрыли их от утренних лучей. Горгулья настойчиво тыкала пальцем в сторону крыш. Ну, разумеется… Не может же она средь бела дня разгуливать по Лорголу. Почему эта тварь не обзавелась просторным плащом, чтобы скрыть каменное туловище?

Я уступил и принялся карабкаться по стене ближайшего дома. Через несколько минут мы уже возвышались над улицами Лоргола, залитыми бледным светом.

Продвигались мы крайне осторожно, стараясь не попадаться на глаза ранним прохожим и торговцам, уже наводнившим город. Горгулья вела меня к тем районам Нижних кварталов, которые я почти не знал. Очутившись на незнакомых крышах, лишенный всяких ориентиров, я шел очень медленно. Горгулья неизменно останавливалась, чтобы подождать меня. Статуя отличалась необыкновенным проворством, словно дома, почувствовав родственную душу, ощутив прикосновение каменных лап, помогали ей.

Внезапно горгулья застыла у печной трубы. Он указала мне на улицу, начинающуюся в нескольких локтях от нас. Я не мог не отметить странный рельеф ее крыш. Горгульи… Удвоив осторожность и все еще не понимая, о чем идет речь: о грубой ловушке или действительно, как я хотел верить, о крике помощи Амертины, я двинулся вперед.

Улица Забытых мастеров. Это название ни о чем мне не говорило. Я ступил на узкий карниз, чтобы посмотреть вниз. Стенные росписи украшали обе стороны улицы. Странный звук привлек мое внимание к занавешенным лесам. Это была еле слышная музыка, но музыка, складывающаяся из необычных аккордов. Я проскользнул между двух печных труб, напрягая слух.

Клавесин. Ноты не лгали, более того, они влияли на мой разум. Там, за занавесом, на клавесине играл аккордник. Если Мелоден говорил правду, то это должен быть лжеаккордник, враг цистры. Горгулья не пошла за мной: лапами, вновь утратившими гибкость, она обняла печную трубу. Если странное создание послала Амертина, то она хотела, чтобы я увидел эту улицу и лжеаккордника. И, по всей видимости, неслучайно.

Я уже хотел спуститься, когда занавес отодвинулся, пропуская двух мужчин. Один, сгибавшийся под тяжестью складного клавесина, носил элегантный плащ. Второй был одет в простую белую рубаху, испачканную красками. Пожав друг другу руки, мужчины расстались, и каждый двинулся в свою сторону. Я не колебался, мой взор оставался прикованным к фигуре лжеаккордника.

Что они здесь делали? Аккорды никогда не были обыкновенной музыкой, вдохновляющей художников. Должна существовать более серьезная причина, заставившая звучать клавесин. И именно на нее пыталась мне указать Амертина.

По-прежнему прячась, я последовал за лжеаккордником. По пути я отметил странное оживление, царившее на улицах города: многочисленные телеги и тележки тянулась в сторону Квартала Тысячи Башен. Заинтригованный, я спросил у какого-то торговца, что происходит.

— Там наверху, — ответил лавочник, — что-то готовится. Говорят, съедутся маги…

У меня не было времени пускаться в пространную беседу: лжеаккордник ускорил шаг. Мы достигли насыпей, окружающих Лоргол, когда тот, за кем я следил, притормозил перёд узким высоким домом и вошел внутрь.

Четырехэтажное, с заколоченными окнами. Я обратился к Тени.

—  У тебя нет выбора. Этот лжеаккордник — единственная ниточка, ведущая нас к Амертине. Предлагаю войти в дом.

Я был полностью с ней согласен. Я обошел дом и обнаружил маленькую калитку, ведущую в сад. Здесь в изобилии рос дикий плющ, который оплел первые этажи здания. Проверив ветви плюща на прочность, я воспользовался ими, как канатной лестницей. Совершенно неожиданно проснулся Танцор. Я почувствовал, как крохотные ручки тянутся к моим волосам, казалось, малыш предчувствует опасность.

Плющ позволил мне добраться до окна третьего этажа. Ступив на шаткий карниз, я прислушался. Из-за закрытых ставней не доносилось ни звука. Я вытащил Тень из ножен. Еще некоторое время я терпеливо ждал, а затем аккуратно приоткрыл одну ставню. Комната, погруженная в полумрак, оказалась спальней с четырьмя кроватями. Продолжая напрягать слух, я расслышал приглушенные разговоры. Их вели на последнем этаже.

— Тень?

—  Я по-прежнему здесь.

— Тогда ты все слышала. Сколько их там, как ты полагаешь?

—  Трое или четверо, не больше.

— Я поднимусь.

—  Будь осторожен.

По винтовой лестнице я поднялся на верхний этаж. Я старался ступать как можно тише, Тень у меня в руке внимательно смотрела по сторонам. Оказавшись на последних ступенях, чтобы заглянуть в комнату, я вообще встал на цыпочки. Тень не ошиблась. Их было четверо: двое мужчин сидели за клавесинами, женщина и тот лжеаккордник, которого я преследовал, тихо беседовали, повернувшись ко мне спиной.

Сжав эфес Тени, я прикинул расстояние, отделявшее меня от беседующей парочки, и прыгнул. Сердце успело ударить всего один раз, а острие рапиры уже уперлось в затылок человека в плаще. Женщина отпрянула и закричала от страха. Их изумленные товарищи прекратили играть.

— С кем имею честь? — совершенно спокойно спросил меня тот мужчина, на которого я направил оружие. Он задал вопрос таким небрежным тоном, словно услышал дурную шутку.

— Агон де Рошронд…

— Не имею чести вас знать…

— Цистра, Мандрио, у него за спиной цистра, — раздался сиплый голос его подруги.

— Аккордник! — воскликнул мужчина по имени Мандрио. — Так, значит, это вы разгуливали вечером по крыше в компании эльфов?

— Так, значит, это вы пытались подслушать мои мысли? — Теперь я знал, что за неизвестный хотел прокрасться в мое сознание несколькими днями ранее.

— Да, нас было четверо, квартет клавесинов и лжеаккордников.

— Что вы сделали с Амертиной? — спросил я.

— С Амертиной? Не знаю, о ком вы говорите, мессир аккордник.

Моя рука надавила на Тень, и на шее моего противника появилась капля крови.

— И все же? — настаивал я.

— Еще раз скажу, что никогда не слышал этого имени.

— Черная фея, вы должны были с ней встречаться. Она привела меня к вам.

Женщина вздрогнула, как будто бы в моих словах таилось нечто ужасное. Мой собеседник внезапно бросился вперед, но Тень, ждавшая нападения, среагировала мгновенно: она взяла под контроль мою руку и нанесла фатальный удар. Острие рапиры насквозь проткнуло шею лжеаккордника. Я тут же вытащил лезвие, и мужчина рухнул на пол.

В ту же секунду его сообщники коснулись пальцами клавиш. Резкие Диссонирующие аккорды вонзились в мой разум, словно кинжалы. Но Тень и тут не оплошала. Если бы не ее помощь, эти опасные аккорды уже сразили бы меня. Воспользовавшись ментальным щитом, который выставила рапира, я преодолел несколько локтей, которые отделяли меня от первого клавесина. За ним сидела женщина, она играла, не сводя с меня глаз. Тень описала дугу, которая заканчивалась где-то над клавесином, и с хрустом вонзилась в самый центр лба лжеаккордницы. Та соскользнула со стула, и смерть затуманила ее глаза.

Однако ее товарищи воспользовались выигранными мгновениями, чтобы создать дуэт, и теперь музыка набирала силу. Ментальный щит, поставленный Тенью, разлетелся под натиском враждебных нот, словно гнилая запруда. Оба клавесина порождали такие мощные звуки, что они снесли последние барьеры, возведенные моей рапирой. Раздавленная, почти агонизирующая Тень еле слышно прошептала:

—  Я намерена отступить, Агон. Не держи на меня зла, я была рада служить тебе, но предпочитаю смерти нового хозяина…

Музыка лжеаккордников ударила по последним бастионам в моей голове: инстинкты уже не вопили, а попрятались по самым темным уголкам рассудка. Я знал, что музыканты не успокоятся. Оба клавесина играли не для того, чтобы проникнуть в мои воспоминания или воспользоваться страхами. Они хотели разрушить, опустошить мое сознание, не вникая в детали…

Прежде чем тело окончательно отказалось мне подчиняться, я схватил цистру. Лжеаккордники усилили натиск. Внезапно я понял, что уже не чувствую ног. Опустившись на колено, я зажал пальцами струны. Мне были необходимы самые примитивные звуки, которые задержат мелодию клавесина, пока я не подберу нечто лучшее. Музыка лжеаккордников словно налетела на стену — наконец-то она встретила достойную соперницу.

Но теперь я должен играть, не совершая ни единой ошибки, ведь противники были виртуозами своего дела. Без лишних усилий они сломили мое слабое сопротивление и вновь ринулись в атаку. И неважно, что я сражался на знакомой территории — в собственном сознании, насилие разрушало мой разум: скоро я потеряю контроль над руками. Любой ценой надо перенести битву в другое место, я должен встретиться лицом к лицу с врагами вне пределов моего сознания. Оба музыканта столь умело выводили мелодию, что жалкие потуги к сопротивлению могли лишь отстрочить мою гибель.

У меня еще оставался Танцор, однако я не мог дать ему нужный импульс. Мне требовалась свободная рука, чтобы поднести ее к волосам… Видя, как музыканты за клавесинами перестраивают гармонии для последней решительной атаки, я сделал ставку на один-единственный аккорд, а сам поднял правую руку к голове, зовя Танцора.

Мои противники резвились, словно отряд рыцарей. Опьяненные близкой победой, они вытаптывали мои воспоминания, навсегда разрушая целостную картину памяти. На секунду музыка смолкла. Противники готовились нанести смертельный удар, обезглавить мои инстинкты извращенными нотами, и тут Танцор устремился в полет прямо с моего лба.

Мне было достаточно сложить правильным образом указательный и большой пальцы, чтобы дать понять малышу, какого результата я от него жду. Зависнув в воздухе, Танцор начал создавать искры, которые превращались в острые пучки света. Эти световые стрелы пролетели через всю комнату и со зловещим шумом пронзили тело первого лжеаккордника.

Цепкие объятия, сжимавшие мой разум, внезапно разомкнулись. Пораженный смертью своего товарища, последний из врагов потерял нить мелодии. Я поспешил воспользоваться полученным преимуществом и, ступая по фальшивым нотам клавесина, проник в сознание врага.

Теперь верх одерживала цистра. Оправившись от изумления, лжеаккордник закончил в одиночку новый пассаж: ноты отчаяния, порожденные инстинктом самосохранения человека, прижатого к стене. Казалось, наши инструменты дрожат от ярости. В какой-то момент я решил, что мой соперник победит — ведь он был превосходным музыкантом. Его опыт, во много крат превосходящий мой, позволил лжеаккорднику отвоевать потерянные позиции. Борясь с паникой, он ласкал клавиатуру, виртуозно брал самые сложные аккорды, выстраивая затейливую мелодию. Ему уже удалось выкинуть меня из своей головы, когда я почувствовал легкое ментальное касание.

—  Тысяча извинений, дорогой хозяин, — прошептала Тень. — Могу ли я рассчитывать на прощение?

Я был слишком счастлив возвращению рапиры, чтобы вспоминать о ее трусости. Мы договорились, что она станет защищать мой разум, а сам бросился в атаку. Конечно, лжеаккордник обладал удивительным талантом, но он оказался бессилен против Тени и моих стройных нот. Зная, что тылы надежно прикрыты, я отдался мелодии, которая постепенно заполнила всю комнату. И лжеаккордник потерял терпение. Его музыка стала настолько агрессивной и извращенной, что Аккорды отказались ему служить.

Тень тут же это почувствовала и, решив, что мне лично больше ничто не угрожает, присоединилась к атаке. Ноты стали мостом между моим разумом и разумом противника. Рапира пронеслась по этому хрупкому мостику черным бешеным вихрем и нанесла смертельный удар. Лжеаккордник испустил хриплый крик, а затем рухнул на инструмент. На его губах выступила розоватая пена.

Кровожадная Тень упивалась победой, но тем не менее не забыла выпотрошить воспоминания лжеаккордника. Она насладилась чужими переживаниями, словно диковинными яствами, а затем открыла картины недавнего прошлого моему внутреннему взору. Так, совершенно ошарашенный, я узнал о заговоре, которым руководил Лерсшвен, задумавший уничтожить Магическую криптограмму…

Тело невыносимо болело. Сердце сбивалось с ритма, но мое сознание постепенно возвращалось в привычные границы. Я позволил цистре соскользнуть на пол и закрыл глаза. Несколько мгновений я находился в полной прострации, но затем мое внимание привлек необычный шум. Стоило мне приподнять веки, как чья-то стальная рука схватила меня за горло. Рывок, и я лишился Тени. Не способный к сопротивлению, я не мог оторвать глаз от склонившегося ко мне безобразного лица. Несмотря на шипы, превратившие это лицо в чудовищную маску, я без труда узнал психолунника Элиоса. Еще двое мужчин застыли у лестницы, положив руки на ножны рапир.

— Наконец-то… наконец-то, — проскрипел он. — Скоро ты заплатишь, предатель. Ты искупишь свою вину. Только посмотрите на него! — Элиос повернулся к серым кардиналам. — Что-то он не выглядит уверенным, не правда ли? Он знает, что Элиос уготовил ему страшную судьбу. Судьбу, которую он заслуживает.

Психолунник грубо поднял меня и толкнул в центр комнаты. Тень и цистра лежали на полу вне досягаемости. Я поискал глазами Танцора, но малыш оставался невидимым. Элиос по-прежнему держал меня за шею — сил сопротивляться уже не осталось. Он прижал меня к стене и медленно провел пальцем по моим длинным бровям.

— Ты хочешь быть похожим на него, ты украл его самые прекрасные черты. Его лицо, оно снится тебе каждую ночь? Ты видишь кошмары, просыпаешься в холодном поту?

— Я… я ни о чем не жалею, — выпалил я, судорожно глотая воздух.

— Ах так! — взвыл Элиос. — Сейчас ты забудешь о своей наглости!

Он понизил голос и прошептал прямо мне в ухо:

— Сначала я думал об огне, о том неумолимом пламени, которое навсегда пожрет твою душу. Но это слишком легкое наказание для того дьявола, чьим воплощением ты являешься. Нет, ты будешь жить. Однако сначала я намерен вырвать эти брови. Я превращу тебя в человека, который не способен выдержать яркость дневного света. Не сомневаюсь, что Сангрина будет счастлива, когда ты станешь безвылазно торчать в ее проклятой таверне.

Оскалившись, Элиос вырвал у себя из лица черный острый, словно кинжал, мясистый шип. Не обращая внимания на боль, он принялся кромсать мои брови.

— Вот так, — сказал психолунник, любуясь содеянным. — Я приговариваю тебя к вечной ночи. Впрочем, именно об этом ты всегда и мечтал? Остается еще одна очень важная вещь, твои чудесные ручки, с помощью которых ты так любишь играть на цистре и даже заставляешь плясать Танцора! Идите сюда.

Два серых кардинала молча исполнили приказание своего предводителя.

— Держите его руки, да, вот эту. Агон, долгие месяцы я терпел страшную боль от шипов Ловцов Света, и все для того, чтобы передать тебе прощальный дар деревьев. Что ты об этом думаешь? Я хочу, чтобы каждый раз, когда раздается удар твоего сердца, ты встречался взглядом с Дьюрном, чтобы его невинность жалила тебя.

— Остановись, не делай этого… Дьюрн пожертвовал собой ради королевства. Я был лишь инструментом, он покончил жизнь самоубийством.

— Заткнись! Как ты смеешь оскорблять его память ложью? Демон, ты — демон, порождение теней Абима.

Он вытащил из лица еще один шип и воткнул его в большой палец моей руки. Острая боль отдалась во всем теле. Я взвыл, а Элиос продолжил свое занятие, вонзая по колючке в каждый мой палец.

— Теперь понимаешь? — воскликнул он. — Отныне они станут частью тебя. Попробуешь извлечь шипы, и твои пальцы сгниют, словно мертвая плоть. Конечно, можешь отрезать себе руки и играть на цистре культями…

Психолунник зловеще расхохотался. Его ненависть парализовала меня. Этот человек испытывал к Дьюрну какую-то болезненную, извращенную любовь. Казалось, ничто не сможет развеять печаль, которая затаилась у него во взгляде.

— Я долго обдумывал свою месть, Агон, — сказал Элиос. — Я оставляю тебе цистру и Танцора. Посмотрим, как ты сможешь с ними обращаться. Справедливость восторжествовала… Я покидаю тебя, но оставляю на память частицы Школы Ловцов Света. Наконец-то ты поймешь, что значит это название. Ты возненавидишь белый свет.

И больше, не говоря ни слова, он удалился. Шаги серых кардиналов еще звучали на лестнице, а я уже соскользнул в беспамятство.

XIX

Войска жанренийцев и кехитов встретились в узкой долине, затерявшейся меж двух горных кряжей, и потому надежно защищенной от посторонних взглядов. Меж отрогов этих гор прятались редкие деревни, жители которых люто ненавидели ургеманских баронов. Именно им военные проучили следить за тем, чтобы никто не проник в долину.

В центре долины высился небольшой холм со старой укрепленной фермой. В наступивших сумерках ее полуразрушенные зубчатые стены с бойницами и башенками напоминали свернувшегося клубком и уснувшего дракона.

Жанренийцы и кехиты, расположившиеся по обеим сторонам холма, приглядывались друг к другу, пока их генералы держали совет на ферме.

Жанренийская армия объединила в своих рядах лучших рыцарей страны. Взгромоздившись на боевых коней в попонах, они явились при полном параде: поблескивали пластины тяжелых доспехов, за плечами приторочены щиты, родовые знамена плескались на ветру. Рядом с рыцарями на более легких конях сновали привлеченные войной наемники в кольчугах и касках. Войско кехитов в основном состояло из лучников, прославленных воинов, облаченных в кожаные рубахи. Все они были вооружены длинными луками, которые сейчас отдыхали за спинами своих хозяев.

Обе армии были немногочисленны. Жанренийцы и кехиты смогли собрать десять тысяч человек. Однако все прибывшие в долину были ветеранами, закаленными воинами, которые не раз слышали грохот сражений. Их знамена, поистрепавшиеся за годы непрекращающихся войн, яростно хлопали на ветру. Несмотря на уговоры опытных всадников, лошади волновались. Их смущали люди в черных тогах и их странные экипажи, затесавшиеся в эту сияющую железом толпу. Пол у ночники, поднявшись на боевые колесницы, уделяли внимание лишь своим связанным Танцорам.

Внутри укрепленной фермы вели переговоры полководцы обеих армий. Вторжение в Ургеман требовало небывалой смелости, и потому все собравшиеся не могли забыть о возможности поражения и его последствиях. Представителям Ордена Полуночи удалось убедить бывалых генералов, но последним совсем не нравилось, что ими помыкают какие-то там колдуны. Однако все военачальники отлично понимали, что другого столь удобного случая может и не представиться: власть Верховного барона превратилась в фикцию, он тщетно пытался объединить под своими знаменами вечно грызущихся ургеманских баронов. Королевство раздроблено. Единственной реальной силой в стране до последнего времени оставалась ургеманская Магическая криптограмма, но затменники подорвали ее изнутри, и это не могло не вдохновлять захватчиков.

Жанрениец Амрод хлопнул руками, закованными в латные перчатки.

— Все уже сказано. Завтра, как стемнеет, перейдем границу. Наша атака будет такой стремительной, что бароны даже глазом моргнуть не успеют. Кехиты, вы знаете, что делать: ваши лучники должны безостановочно жалить войска противника, если они попытаются объединиться. Мы же двинемся в глубь королевства. И в скором времени голова Верховного барона будет красоваться на острие пики…

Кехиты молчаливо одобрили предложенный план. Кочевники никогда не отличались излишней разговорчивостью. Они согласились сражаться бок о бок с жанренийцами лишь потому, что остро нуждались в свободном проходе к морю. Их страна больше не могла сносить грабительские пошлины, которые ургеманские бароны взимали с торговых караванов, идущих из пустыни Кех.

Амрод наблюдал за предводителями кехитов. Некогда он сражался против жителей пустынь, знал, сколь они бесстрашны в бою, и потому уважал бывших врагов. Однако Амрод не разделял их идеалов. Кехиты сражались за своих торговцев, жанренийцы — за выживание. Он также знал, что его король не хотел войны. Любимый народом правитель процветающей страны, он согласился на выступление армии, послушавшись совета своих генералов, опасавшихся вторжения ургеманских баронов. Превратившиеся в заурядных разбойников, эти чертовы бароны позволили власти ускользнуть из рук. Их земли были разорены. Простые жители Ургемана были готовы взбунтоваться со дня на день, и, чтобы погасить мятеж, бароны призвали бы подданных начать войну. Соседняя Жанрения — извечный враг Ургемана — стала бы козлом отпущения для этих сеньоров-разбойников и была бы вынуждена отбиваться от орд грабителей и убийц.

Амрод восхищался своим сюзереном, человеком недюжинного ума, но отчасти мечтателем. Позволив генералам вторгнуться в Ургеман, он опередил нападение баронов на Жанрению, спасая свой народ от страданий. И тогда Амрод решил, что пробил его час. Он послал гонца к предводителям кехитов, которые не замедлили явиться на его зов, и вот теперь они вместе преодолеют границу Ургемана.

Когда военачальники появились на вершине холма, их встретили восторженные крики. Войска жанренийцев и кехитов, собравшиеся в долине, приветствовали тех, кто поведет их к победе. Лишь пол у ночники не принимали участия в этом варварском ликовании. Они проверили путы, удерживающие Танцоров, и улыбнулись. Во все времена вояки были неспособны понять истинную суть государственных интересов. Очень скоро пол у ночники сбросят королей с их тронов, чтобы создать империю магов…

Когда плотные облака затянули горизонт, обе армии выдвинулись в поход.

Амрод пришпорил коня и помчался галопом по склону холма, чтобы присоединиться к своим солдатам.

XX

Вместе с Амертиной черные феи прокрались на крыши домов на улице Забытых мастеров и теперь ждали появления горбуна. Лерсшвен дал им четкие указания: ожившие горгульи должны проникнуть в зачарованную картину, уничтожая любого, кто попытается им помешать…

Но лишь одна Амертина связала оживление, царившее в городе, с приказами хитрого фэйри. Ходили слухи, что в Лорголе соберется вся Магическая криптограмма.

Амертину совершенно не волновала судьба Криптограммы. Все, чего хотела старая фея, — это найти спокойное и теплое убежище, где она могла бы закончить свои дни, любуясь дорогим Агоном. Скорее всего, горгулье удалось разыскать мальчика, ведь скульптура вновь заняла свое место на крыше. Но Агона нигде не было видно.

У Амертины не осталось выбора. Лерсшвен тайком сообщил фее, что наложил на ее сестер смертельное заклятье, которое снимет лишь тогда, когда они выполнял свою работу. Она не имела права предать подруг. Но Амертина сохранила в секрете, сколь велик ее талант повитухи. И сейчас в голове у старухи появилась одна идея, идея безумная и крайне опасная, однако теперь Амертина знала, как помочь Агону, как, не вызывая подозрений, наделить его небывалым могуществом.

Сейчас она находилась в круге, который образовывала пятерка гигантских горгулий, и по очереди подъезжала к каждому изваянию, чтобы убедиться, что рождение души пройдет без осложнений. С наступлением вечера улица ожила. Через несколько минут появится горбун, чтобы зачаровать выбранное им произведение к вящей радости автора. По крайней мере именно так думала толпа, состоявшая в основном из любопытных горожан, явившихся сюда, невзирая на холод. Амертина даже заметила нескольких учеников академии, без сомнения, пришедших сюда посмотреть, как работает магия горбуна. Они и представи