Песни умирающей земли. Составители Джордж Р. Р. Мартин и Гарднер Дозуа (fb2)


Настройки текста:



Джордж Р. Р. Мартин ПЕСНИ УМИРАЮЩЕЙ ЗЕМЛИ Составители Джордж Р. Р. Мартин и Гарднер Дозуа

Посвящается мэтру, ДЖЕКУ ВЭНСУ. Спасибо за Ваши великие произведения и за то, что позволили нам поиграть с Вашими игрушками

БЛАГОДАРЮ ВАС, МИСТЕР ВЭНС (перевод Ю. Никифоровой)

В 1966 году, едва окончив колледж, в свой двадцать один год я мог с полным правом считаться глупцом, пожалуй даже немного сумасшедшим (впрочем, неопасным), однако глупцом начитанным, особенно в области фантастики. На протяжении двенадцати лет я проглатывал в день по меньшей мере одну книгу в этом жанре и чувствовал, что принадлежу к какому-то иному миру или далекому будущему из прочитанных историй в гораздо большей степени, чем пространству и времени, в которых был рожден. Скорее, не потому, что я переживал романтический период, а потому, что имел низкую самооценку и стремился избавиться от последствий происхождения из семейки алкоголиков.

В течение первых пяти лет, во время которых я писал, чтобы прокормиться, я создавал по большей части фантастику. И не был в этом хорош. Я продал написанное — двадцать романов, двадцать восемь рассказов, — но мало что из созданного мной в тот период было запоминающимся, а некоторые вещи казались просто отвратительными. За все последующие годы только два из тех романов и четыре или пять рассказов при прочтении не вызывали у меня страстного желания покончить с собой.

Как читатель я мог сказать, чем отличается отличный фантастический роман от посредственной лабуды, и равнялся на лучшие образцы жанра, которые часто перечитывал. Вдохновляясь качеством, я не должен был выдавать столько кошмарных произведений. Но я вынужден был писать быстро из финансовых соображений: мы с Гердой поженились, имея всего 150 долларов и старую машину, и, хотя кредиторы не ломились в нашу дверь, меня преследовал призрак нищеты. Впрочем, я не считаю нужду оправданием.

В ноябре 1971 года, уйдя от научной фантастики к саспенсу и комедии, я открыл для себя Джека Вэнса. Учитывая сколько сотен фантастических романов я прочел, удивительно, как я раньше не наткнулся на его работы. С твердым намерением прочесть все от корки до корки я купил множество его книг в мягком переплете, но так и не открыл ни одной — отчасти потому, что обложки внушали неверное представление о содержании книг. У меня на полке сегодня стоит роман «Глаза чужого мира» («The Eyes of the Overworld»), выпущенный «Ace» и стоивший 45 центов, на его обложке изображен Кугель Хитроумный в пылающей розовой кепке на фоне нарисованных грибов, больше похожих на гигантские гениталии. Там же красуется издание «Большой планеты» («Big Planet») за 50 центов, где мускулистые мужики, вооруженные лучевыми пушками, скачут на плохо нарисованных инопланетных тварях с сомнительной анатомией. Первой книгой Вэнса, которую я прочел в ноябре 1971 года, был «Эмфирион» («Emphyrio»), купленный за разрушительную для бюджета сумму 75 центов. Иллюстрация на обложке, возможно созданная Джеффом Джонсом, казалась мне изысканной и мистической.

У каждого автора есть небольшой список произведений, которые вдохновляют его, побуждают овладевать новыми приемами и техниками, свежими стилистическими средствами. Для меня такими книгами стали «Эмфирион» и «Умирающая Земля». Покоренный первым романом, я проглотил его целиком, не отрываясь от кресла, и в тот же день прочитал второй. С ноября 1971 по март 1972 года я прочел все выпущенные на тот момент романы Джека Вэнса и его рассказы. И хотя многие произведения тогда еще не увидели свет, у него уже имелась внушительная библиография. Всего два автора настолько же покорили меня в то время — я предпочитал их работы остальным книгам: это был Джон Д. Макдональд, тридцать четыре романа которого я проглотил за тридцать дней, и Чарльз Диккенс — после упрямого игнорирования его творчества в школе и университете в 1974 году я прочел «Историю двух городов», а за следующие три месяца — все остальное, что создал великий английский классик.

В творчестве Вэнса меня особенно восхищают три вещи. Во-первых, яркие описания места действия. Далекие планеты и будущее Земли настолько детально прорисованы, что воспринимаются как реальные перспективы. Это достигается многими средствами, но в основном с помощью подробного описания архитектуры (под этим словом я подразумеваю и внутренние декорации), прежде всего архитектуры зданий. Первые главы «Последнего замка» («The Last Castle») или «Хозяев драконов» («The Dragon Masters») содержат отличные тому примеры. Далее, когда Вэнс описывает природу, он делает это не в манере геолога или натуралиста и даже не языком поэта, а вновь смотрит взглядом знатока архитектуры природы, причем обращает внимание не только на геологические особенности, но и на флору с фауной. Внешний вид вещей интересует его в меньшей степени, чем их структура.Поэтому их описания обладают глубиной и сложностью, от которых в сознании читателя складываются образы, по сути дела являющиеся поэтическими. Это очарование структурами видно в каждом аспекте его творчества, будь то лингвистическая система в «Языках Пао» («The Languages of Pao») или система магии в «Умирающей Земле»; в каждом романе и рассказе, которые написал Вэнс, инопланетные культуры и необычные человеческие общества кажутся настоящими, потому что автор дает нам форму и пространственную сетку, основу и обрамление того, на чем стоят или висят реальные стены.

Второе достоинство творчества мистера Вэнса, которое околдовывает меня, — это мастерская передача настроения. В каждой его работе присутствуют специфические синтаксические конструкции, система образов и взаимосвязанный набор фигур речи, характерные только для одного конкретного произведения. Они не всегда точно отражают смысл, но обязательнопередают настроение, которое неизменно проистекает из подтекста, как и должно быть. Я большой поклонник такого подхода и потому могу простить автору многие ошибки, если у него есть способность от страницы к странице до конца истории передавать хитросплетения эмоций. Одна из замечательных черт творчества Джека Вэнса такова, что читатель погружается в настроение каждого отрывка, совершенно не замечая недостатков.

В-третьих, хотя люди в фантастических романах Вэнса менее реальны, чем в нескольких его мистических историях, и связаны законами жанра, где на протяжении десятилетий краски, действие и любопытные идеи ценились куда выше, чем глубина характеров, они запоминаемы. Очевидно, что автор многим героям придает свои черты. Тогда, в 1971–1972 годах, я во многих ключевых персонажах узнавал самого писателя, и именно это было главной причиной частых неудач моих собственных фантастических произведений: я вырос в бедности, в постоянном страхе насилия и потому читал фантастику по большей части для того, чтобы убежать от реальности; как автор я должен был использовать в творчестве значительную часть собственного опыта, а вместо этого писал чистой воды эскапистские тексты.

Несмотря на экзотичную и многоцветную природу творчества Джека Вэнса, прочтение столь многих его работ за столь короткое время привело меня к осознанию того, что я не вкладывал душу в произведения, которые писал. Останься я в научной фантастике после того момента откровения, то написал бы книги, радикально отличающиеся от выпущенных между 1967 и 1971 годами. Но я с головой окунулся во вселенную Вэнса, двигаясь к таким романам в жанре саспенс, как «Чейз» («Chase»), и к комедийным произведениям вроде «Hanging On»; в результате усвоенный урок пригодился мне во всем, что я создал, покинув любимый жанр.

Я ничего не знаю о жизни Джека Вэнса, я лишь читал его романы. Однако на протяжении тех пяти месяцев в 1971–1972 годах и всякий раз потом, когда брал в руки произведения Вэнса, я понимал, что читаю сочинения человека со счастливым, возможно даже идеальным, детством. Если я ошибаюсь, то не хочу знать этого. Погружаясь в истории Вэнса, я ощущаю присутствие чуда, а также уверенность и широту души человека, чьи детство и юность были избавлены от нужды и страха, человека, использовавшего это время, чтобы исследовать мир, и нашедшего множество бесценных сокровищ. Хотя мой путь к счастливой взрослой жизни был мрачным и иногда полным отчаяния, я не завидую Джеку Вэнсу, если его дорога оказалась более солнечной; напротив, я восхищен чудесными мирами, созданными благодаря его опыту, — и не только той вселенной, что ожидает своего конца под затухающим солнцем.

«Умирающая Земля» и ее сиквелы воплощают в себе одну из самых могущественных фантастических и научных концепций в истории жанра. Эти произведения богаты не только приключениями, но и идеями. Созерцание неисчислимых человеческих цивилизаций, водруженных одна на другую, словно в слоеном пироге, потрясает и внушает восторг — в прямом смысле этого слова, — неописуемый крик ума, столкнувшегося с чем-то масштабным и едва ли познаваемым во всех гранях, что тем не менее неизбежно остается в душе читателя, создав свою тайную заводь. Хрупкость и мимолетность всего на свете, благородство борьбы человечества против определенности энтропийных решений делают «Умирающую Землю» столь редким явлением среди романов в жанре фантастики.

Спасибо Вам, мистер Вэнс, за массу удовольствия, растянувшегося на многие годы, и за момент просветления, благодаря которому мои работы стали лучше, чем они могли бы быть, не прочитай я однажды «Эмфирион», «Умирающую Землю» и другие ваши замечательные произведения.

Дин Кунц

ПРЕДИСЛОВИЕ (перевод Ю. Никифоровой)

Я был безмерно удивлен и счастлив, когда узнал, что столько известных писателей решились создать серию рассказов, основанных на одной из моих ранних работ. Кое-кто может принять это высказывание за стандартную любезность. Ни в коем случае! На самом деле мне действительно очень льстит такое признание.

Я написал «Умирающую Землю», когда работал матросом на грузовых судах, ходивших главным образом по Тихому океану. Выносил на палубу свой планшет и авторучку, находил место, где можно было посидеть, и начинал разглядывать длинные катящиеся волны — идеальные условия, чтобы заставить воображение работать.

Идеи этих произведений зародились, когда мне было десять или одиннадцать лет и я выписывал журнал «Weird Tales». Больше всех прочих авторов я любил К. Л. Мур, в те дни я ее просто обожал. Моя мать увлекалась романтическим фэнтези и коллекционировала книги эдвардианского автора по имени Роберт Чамберс, ныне всеми забытого. Он написал такие произведения, как «Король в желтом» («The King in Yellow»), «Создатель лун» («The Maker of Moons»), «Искатель потерянных душ» («The Tracer of Lost Persons») и многие другие. Также на наших книжных полках были романы о стране Оз Лаймена Фрэнка Баума, «Тарзан» и серия Эдгара Райса Берроуза о Барсуме. Примерно в это же самое время Хьюго Гернсбек начал публиковать «Amazing Stories Monthly» и «Amazing Stories Quarterly»; я обожал обе серии и постоянно их читал. Сказки лорда Дансени, ирландского пэра, тоже оказали заметное влияние на меня; кроме того, я должен упомянуть о великом Джеффри Фарноле, еще одном забытом авторе, который писал о романтичных бандитах. Можно сказать, что почти все, прочитанное мной в детстве, так или иначе повлияло на мой стиль.

Много лет спустя после первой публикации «Умирающей Земли» я решил сделать тот же мир местом приключений Кугеля и Риальто, хотя эти книги заметно отличаются от оригинальных историй по настроению и атмосфере. Очень приятно слышать, что мои ранние сочинения продолжают жить в умах как читателей, так и писателей. Перед всеми, кто заинтересован в выпуске этого сборника, я снимаю шляпу в знак благодарности. И, обращаясь к читателю, обещаю, что он, перевернув эту страницу, будет сполна вознагражден.

Джек Вэнс, Окленд, 2008 г.

Роберт Сильверберг ИСТИННОЕ ВИНО ЭРЗУИНА ТЕЙЛА {1} (перевод С. Удалина)

Пуилейн из Гиуза был одним из тех счастливцев, кто с рождения пользуется всеми мыслимыми жизненными благами. Его отец владел обширным поместьем в южной, наиболее плодородной части полуострова Кларитант, а мать происходила из древнего рода чародеев, в котором из поколения в поколение передавались секреты великой магии. Кроме того, он унаследовал от родителей крепкое здоровье, стройное, мускулистое тело и незаурядный ум.

Однако, несмотря на все подарки судьбы, Пуилейн отличался необъяснимой и неискоренимой склонностью к меланхолии. Он жил на берегу Клорпентинского моря в огромном доме с изящными лоджиями и пилястрами, защищенном сторожевыми башнями с узкими бойницами и подъемным мостом. Лишь немногим позволялось нарушать уединение Пуилейна. Время от времени его душа погружалась в темные пучины депрессии, смягчить которую удавалось лишь одним способом — поглощая неумеренное количество крепких напитков. Мир одряхлел и приближался к неизбежной гибели, даже скалы истерлись и сгладились от старости. Каждая былинка несла в себе воспоминания о давних веках, и сам Пуилейн с детских лет отчетливо понимал, что будущее являет собой пустой сосуд и только необозримое прошлое еще способно поддерживать зыбкость настоящего. В этом знании и заключался источник его неизбывной печали.

Лишь с усердием налегая на вино, он получал возможность на время отбросить мрачные мысли. Вино открывало ему дорогу к высокому искусству поэзии, сладкозвучные строки лились из уст Пуилейна нескончаемым потоком, позволяя ему освободиться из пут уныния. Он в совершенстве владел всеми формами стихосложения, будь то сонет или секстина, [1]вилланелла [2]или фривольная шансонетка, так почитаемая презирающими рифму поэтами из Шептон-Ома. Его стихи были превосходны, но даже в самом веселом из них звучала нотка черного отчаяния. На дне чаши с вином он видел все ту же беспощадную истину, утверждавшую, что дни этого мира сочтены, что солнце — всего лишь остывающий красный уголек в бескрайнем черном небе, что все людские надежды и усилия тщетны. Эта насмешка судьбы отравляла даже самые светлые его чувства.

И тогда, сидя в добровольном затворничестве в своем прекрасном доме, возвышающемся над Гиузом — столицей благословенного Клаританта, наслаждаясь самыми изысканными винами или любуясь диковинками из своей коллекции и экзотическими растениями в саду, он радовал немногочисленных друзей такими, к примеру, стихами:

Промозглая темная ночь за окном,
Но ярко сверкает мой кубок с вином.
И прежде чем пить, я о том вам спою,
Что радость покинула душу мою,
Что солнце тускнеет, увы, с каждым днем
И я вижу свет только в кубке моем.
Что толку рыдать над увядшим листом?
Что толку оплакивать рухнувший дом?
Вот кубок с вином!
Как знать, может, это последний закат,
И солнце уже не вернется назад.
И будет лишь тьма до конца бытия.
Конец уже близок, так выпьем, друзья!
Промозглая темная ночь за окном,
Но ярко сверкает мой кубок с вином.
Так выпьем друзья!

— Как восхитительны эти стихи! — воскликнул Джимбитер Солиптан, стройный и веселый мужчина в зеленых дамастовых [3]брюках и алой рубашке из морского шелка. [4]Пожалуй, его можно было назвать самым близким другом Пуилейна, несмотря на полную противоположность их характеров. — Они вызывают у меня желание петь, танцевать и еще…

Джимбитер не договорил, но бросил многозначительный взгляд на буфет в дальнем углу комнаты.

— Да, я знаю — и еще выпить вина.

Пуилейн поднялся из-за стола и подошел к буфету из черного сандалового дерева, расписанного ярко-голубым и золотистым орнаментом, где он держал недельный запас вина. На мгновение он задумался над выстроенными в ряд бутылями, затем обхватил горлышко одной из них. Багровый напиток радостно сверкал сквозь бледно-лиловое стекло.

— Одно из лучших, — объявил Пуилейн. — Кларет с виноградников долины Скома в Асколезе. Он ждал этого вечера сорок лет. Чего еще дожидаться? А ну как другого случая не представится?

— Пуилейн, ты же сам только что сказал: «Как знать, может, это последний закат». Зачем же ты прячешь от меня Истинное вино Эрзуина Тейла? Мы должны попробовать его, пока есть возможность. Или ты против?

Пуилейн печально усмехнулся и посмотрел на украшенную узором дверь в дальней стене зала, где под защитой сильных заклинаний хранились самые лучшие его вина.

— Возможно, сегодня еще не конец света. По крайней мере, я не вижу никаких очевидных его признаков. А Истинное вино подобает пить только по особым случаям. Я пока не стану открывать его. Но и то вино, что сейчас у меня в руках, тоже недурно. Убедись сам.

Он прошептал заклинание, снимающее печать, и наклонил горлышко бутыли, наливая вино в прозрачные бокалы с пурпурно-золотой каймой. Напиток удивительным образом начал менять цвет: сперва с багрового на густо-малиновый, затем стал пунцовым, сиреневым, лиловым с топазовыми искорками и завершил спектр превращений великолепным медно-золотым оттенком.

— Идем.

Он провел друга на смотровую площадку, обращенную к заливу. Они уселись в кресла по обе стороны от большой вазы из черного фарфора, над которой величественно парила в воздухе такая же черная фарфоровая рыбка. Это была одна из самых любимых вещей в коллекции Пуилейна.

Ночь опускалась на Гиуз. Красное солнце обессиленно повисло над морем. Звезды, слепящие глаза, уже заблестели на потемневшей части небосвода, выстраиваясь в знакомые созвездия: Древний Нимб, Перекрещенные Мечи, Плащ Кантенакса, Клешня. Воздух с каждой минутой становился все холодней. Даже здесь, на далеком юге, защищенном от пронизывающих ветров, что гуляют по просторам Альмери и всего Великого Мотолама, высокими Келпусарскими горами, было не скрыться от ночных холодов. Даже здесь то скудное дневное тепло, которое еще могло дать остывающее солнце, с наступлением темноты улетало в пустоту сквозь истончившуюся атмосферу.

Друзья молча наслаждались живительной силой вина, постепенно проникающей во все уголки души и наконец достигающей сердца. Для Пуилейна это была пятая за день бутыль, он уже давно миновал границу умеренности, зато и обычная мрачность теперь оставила его. Восхитительное круговращение мира туманило разум. Он начал с серебристого вина из Каучике, сверкающего золотыми искрами, затем перешел к легкому рубиновому с вересковых пустошей, следом — к бодрящему и крепкому, словно гранит, напитку с мыса Таумисса. Мягкое, пленительное сухое из Харпундия служило лишь прелюдией к достойному высшей похвалы вину, которым он сейчас угощал друга. Такая последовательность вошла у него в привычку. С ранней юности он и двух часов кряду не мог провести без бокала в руке.

— Как восхитительно это вино! — произнес наконец Джимбитер.

— Как темна эта ночь! — отозвался Пуилейн. Даже теперь он не мог совладать с мрачными мыслями.

— Забудь о темноте, дорогой друг, и наслаждайся этим превосходным вкусом. Но для тебя ночь и вино неразрывно связаны, не так ли? Одно следует за другим в бесконечной погоне.

Здесь, на юге, солнце быстро уходило за горизонт, сменяясь безжалостными иглами звезд. Друзья задумчиво прихлебывали из бокалов, затем Джимбитер нарушил тишину:

— Ты слышал о чужаках, недавно появившихся в городе и справлявшихся о тебе?

— Вот как, чужаки? И они спрашивали обо мне?

— Трое мужчин с севера. На вид — неотесанные деревенщины. Мой садовник говорит, что они интересовались твоим садовником.

— Вот как? — повторил Пуилейн без особого интереса.

— Эти садовники — все как один прохвосты. Шпионят за нами и продают наши секреты любому, кто готов хорошо заплатить.

— Меня это ничуть не интересует, Джимбитер.

— Неужели тебе совсем не любопытно, зачем они спрашивали о тебе?

Пуилейн пожал плечами.

— А вдруг это грабители, узнавшие о твоем легендарном богатстве?

— Возможно. Но пусть они сначала послушают мои стихи, прежде чем грабить мой дом.

— Ты слишком легкомыслен, Пуилейн.

— Мой друг, само солнце умирает на наших глазах. Так неужели же я потеряю сон и аппетит при мысли, что какие-то чужаки решили выкрасть из моего дома всякие безделушки? За бестолковым разговором мы совсем забыли о вине. Умоляю тебя, Джимбитер, пей и выбрось из головы этих людей.

— Я-то выброшу, но сначала я хочу убедиться, что ты сам не сделаешь того же, — ответил Джимбитер, но тут же понял, что настаивать бесполезно.

Его друг был по-своему беспечным человеком. Глубокое уныние, завладевшее всем существом Пуилейна, лишило его присущей другим людям осторожности. Он жил без надежды на будущее и потому мог позволить себе ни о чем не беспокоиться. А сейчас, как догадался Джимбитер, Пуилейн и вовсе отгородился от проблем за несокрушимой стеной винных бутылок.

Самого же Джимбитера троица чужаков весьма беспокоила. Еще днем он постарался отыскать их. Садовник сказал, что незнакомцы остановились в старой гостинице «Голубая виверна», расположенной между бывшим скобяным базаром и рынком, где торговали тканями и пряностями. Поэтому Джимбитер без труда отыскал их на бульваре, проходящем через весь торговый квартал. Первый из чужаков, невысокий, но крепкий, кутался в тяжелую бурую шубу, на ногах у него были лиловые рейтузы и такие же башмаки, а на голове — шапка из меха черного медведя. Второй, высокий и худой, носил феску из леопардовой шкуры, желтую муслиновую [5]блузу и красные сапоги, украшенные шпорами из длинных игл морского ежа. Третий был одет скромнее — в простую серую тунику и зеленую рубаху из грубой ткани. Этот человек среднего роста казался незаметным на фоне своих разряженных приятелей — но лишь до того момента, пока Джимбитер не увидел его глаза, глубоко посаженные, решительные, горящие змеиной злобой. Они, словно два черных обсидиана, выделялись на бледном как мел лице чужака.

Джимбитер попытался разузнать о незнакомцах в гостинице, но выяснил лишь, что они назвались купцами то ли из Альмери, то ли из какой-то другой северной страны, направляющимися на юг по торговым делам. Кроме того, хозяин гостиницы подтвердил слухи о том, что чужакам откуда-то известно имя лучшего поэта столицы и они настойчиво ищут встречи с ним. Джимбитер поспешил предупредить друга, но с горечью убедился, что большего сделать не в силах.

При этом беспечность Пуилейна вовсе не была наигранной. Того, кто посетил отравленные берега моря Забвения и сумел вернуться обратно, уже ничто не могло обеспокоить. Он доподлинно знал, что окружающий мир — всего лишь иллюзия, созданная туманом и ветром, и было бы сущим безумием поверить во что-либо иное. В трезвом состоянии Пуилейн из Гиуза оказался бы не менее подверженным тревогам и отчаянию, чем любой другой человек. Но он старался как можно быстрее принять свое излюбленное противоядие, пока отравленные щупальца реальности не нарушили его покой. Без вина он не смог бы справиться с неотвязными мрачными мыслями.

Два последующих дня Пуилейн провел в одиночестве в своем полном сокровищ доме. Просыпался на рассвете, купался в ручье, бегущем через сад, затем завтракал с привычной умеренностью и после долгого раздумья над выбором открывал первую бутыль.

К полудню, не позволяя погаснуть огню, зажженному вином в его сердце, он доставал вторую бутыль и какой-нибудь том из собрания своих стихов. Всего в нем насчитывалось пятьдесят или шестьдесят толстых тетрадей в одинаковых черных переплетах из кожи ужасного деодана, за которую охотник получил щедрую награду. Здесь были записаны лишь те из бесчисленного множества стихов Пуилейна, которые он сам посчитал достойными того, чтобы запомнить и сохранить. Он то и дело перечитывал их со щемящим наслаждением. Скромно держащийся на людях, наедине с собой Пуилейн откровенно восхищался собственными стихами, и вторая бутыль лишь усиливала это чувство.

Затем, прежде чем благодатное действие вина успевало закончиться, он обычно отправлялся на прогулку по залам своего дома, с непреходящим восторгом осматривая сокровища и диковинки, собранные им в пору юношеских путешествий по миру. Он успел побывать и на далеком севере, в мрачных пустынях за горами Фер-Аквила, и на столь же отдаленном востоке, за землей Падающей Стены, где обитали полчища смертоносных гулей [6]и гру, и на крайнем западе, в разрушенном городе Ампридатвире, а также в суровом Ацедерахе на берегу темного Супостимонского моря.

Повсюду юный Пуилейн собирал сувениры для будущей коллекции, но не потому, что ему так уж сильно нравилось это занятие. Просто оно на время отвлекало его, точно так же как и вино, от неотвязных мрачных мыслей, с детских лет одолевавших его разум. Теперь он старался продлить минуты забвения, любовно касаясь этих вещей. Воспоминания о путешествиях по прекрасным, полным очарования землям, равно как и по тем, где пришлось испытать трудности и лишения, вероятно, не были бы для него так важны, если б не позволяли ненадолго отрешиться от дня сегодняшнего.

Затем Пуилейн обедал, так же умеренно, как и завтракал, непременно выпивая за трапезой третью бутыль, выбранную на этот раз по усыпляющим свойствам вина. Подремав после обеда, он снова купался в холодном ручье. Уже ближе к вечеру Пуилейн торжественно откупоривал четвертую бутыль, пробуждавшую его поэтический дух. Он торопливо записывал родившиеся стихи, не останавливаясь и не перечитывая, пока порыв вдохновения не угасал. Тогда он снова принимался за книги или же произносил несложное заклинание, наполнявшее музыкой зал, что выходил окнами к морю. Наступало время ужина, более основательного, нежели обед или завтрак, и Пуилейн позволял себе насладиться пятой бутылью с самым изысканным вином, к выбору которого он подходил с особой тщательностью. После чего, в надежде, что на этот раз умирающее солнце наконец-то погаснет и избавит его от неотвязных мучительных дум, он забывался сном, не приносящим облегчения и лишенным сновидений.

Так повторялось все три дня после беседы с Джимбитером Солиптаном, пока однажды у ворот усадьбы не появились три чужака, о которых предупреждал Пуилейна его друг.

Они выбрали для посещения время второй бутыли, когда Пуилейн только взял с полки томик своих стихов. Он не любил живую прислугу и содержал для работы по дому нескольких бестелесных духов и призраков, один из которых и сообщил хозяину о неожиданном визите.

Пуилейн равнодушно взглянул на висевшее в воздухе прозрачное, почти невидимое существо, которое словно пыталось разделить с ним его страдание.

— Пусть войдут. Передай, что я приму их через полчаса.

Не в его обычае было принимать посетителей по утрам. Даже призрак удивился подобному отступлению от правил.

— Господин, если мне будет позволено высказать свое мнение…

— Не будет. Я сказал, что приму их через полчаса.

До прихода гостей Пуилейн успел переодеться в тонкую тунику светлого тона, лиловую рубашку, кружевные брюки того же цвета поверх нижних темно-красных и ослепительно белый камзол. Он уже выбрал для себя охлажденное игристое вино из бухты Санреале, имеющее металлически-серый оттенок, а теперь поставил рядом и вторую бутыль.

Призрак-слуга вернулся ровно через полчаса в сопровождении таинственных гостей. Как и предупреждал Джимбитер Солептан, все они выглядели неотесанными простолюдинами.

— Мое имя Кештрел Тсайе, — объявил самый низкорослый из троицы.

Вероятно, он был у них за старшего: широкоплечий мужчина, облаченный в пушистую шубу из меха неизвестного животного и шапку из другого, более гладкого меха, украшенную золотой каймой. Широкая густая борода почти полностью закрывала его грубое некрасивое лицо, словно еще одна звериная шкура.

— Это Унтан Виорн. — Старший кивнул в сторону высокого спутника в желтой блузе, безвкусно ярких красных сапогах и нелепом головном уборе с кисточками, пятнистом, словно шкура леопарда. — А это Малион Гейнтраст. — Он посмотрел на третьего гостя, бледнокожего и скромно одетого, с безразличным выражением лица и холодными внимательными глазами. — Мы все — большие поклонники вашего таланта и специально прибыли сюда от далеких гор Мауренрона, чтобы выразить вам свое восхищение.

— Трудно найти подходящие слова, чтобы описать восторг, который я испытываю, стоя рядом с самим Пуилейном из Гиуза, — добавил долговязый Унтан Виорн преувеличенно мягким, бархатистым голосом, немного напоминающим змеиное шипение.

— Мне кажется, что вы достаточно легко находите слова, — заметил Пуилейн. — Но возможно, это просто фигура речи. Вы не откажетесь выпить со мной? В утренние часы я обычно выбираю что-нибудь незамысловатое, наподобие вина из Санреале.

Он указал рукой на пару округлых серых бутылей. Однако Кештрел Тсайе вытащил из-под шубы два зеленых сосуда сферической формы и также поставил их на стол.

— Не сомневаюсь, что ваш выбор превосходен, мастер. Но мы наслышаны о вашем пристрастии к виноградному вину и принесли вам в подарок эти бутыли с настоящим старинным вином, знаменитой голубой амброзией Мауренрона. Возможно, здесь о ней и не слышали, но я уверен, что эта новинка вам понравится.

Пуилейн и в самом деле никогда прежде не пробовал амброзию Мауренрона, но сразу определил, что это грубый и простой напиток, годный лишь для того, чтобы растирать им усталые ноги. Однако он сохранил приветливое выражение лица, внимательно разглядывая оплетенные бутыли, поднося их к свету и взвешивая на руке.

— Добрая слава о вашем вине еще не достигла наших краев, — дипломатично ответил он. — Но я предлагаю попробовать его позже, а перед обедом, как вы уже слышали, я предпочитаю легкое вино, которое, возможно, придется по вкусу и вам.

Пуилейн вопросительно взглянул на гостей. Они никак не выразили несогласия, и он произнес заклинание, открывающее бутыли санреале, и наполнил бокалы.

Вместо тоста Унтан Виорн процитировал одно из самых известных стихотворений Пуилейна:

Кто в этом мире я? Лишь крошечная лодка,
Что проплывает на закате к морю,
Не оставляя на воде следа.

Он читал с отвратительной интонацией и неправильным ритмом, но, по крайней мере, не перепутал слова, и Пуилейн пришел к выводу, что гость все же хотел сделать ему приятное. Потягивая вино, он с интересом рассматривал странную троицу. Они походили на отъявленных бандитов, но, возможно, их грубые манеры были обычными для жителей Мауренрона, куда он так ни разу и не добрался за время своих дальних путешествий. Судя по всему, в своей северной стране они занимали высокое положение: были герцогами, или принцами, или, на худой конец, министрами. Пуилейн с едва теплящимся интересом размышлял над тем, чего эти люди хотят от него. Не проделали же они столь долгий путь лишь для того, чтобы почитать ему его собственные стихи?

Джимбитер был уверен, что они явились сюда с недобрыми намерениями. И вполне могло оказаться, что этот проницательный знаток человеческой души не ошибся в своих выводах. Однако бокал вина на время умерил беспокойство Пуилейна. Теперь гости казались ему лишь новой забавной головоломкой. Он решил подождать, что произойдет дальше.

— Надеюсь, ваше путешествие было не слишком трудным? — вежливо поинтересовался он.

— Мы немного знакомы с магией, и прихватили с собой несколько полезных заклинаний, которые и вывели нас к цели, — объяснил Унтан Виорн. — Только переход через Келпусар оказался по-настоящему трудным. В том месте, где его пересекают горы Одиннадцати Сомнений.

— О, я хаживал через те края, — оживился Пуилейн. Это было удивительное нагромождение неотличимых друг от друга по виду скал, и все дороги там казались одинаковыми, хотя лишь единственная из них вела в нужном направлении, а остальные сулили путникам множество неприятностей. — Но вы, очевидно, отыскали верное направление, а также с неменьшей ловкостью одолели Ворота Призраков и миновали смертельно опасные Столбы Ян Сфоу.

— Надежда попасть в то место, где мы сейчас находимся, провела нас через все препятствия, — произнес Унтан Виорн еще более елейным голосом. И снова процитировал Пуилейна:

Мы карабкались в горы высотою как тысяча башен,
Мы сплавлялись по рекам, чей рев беспрерывен и страшен,
В этом дьявольском грохоте таяли возгласы наши.
Мы ломились сквозь дебри, путь себе расчищая мечами.
А потом золотое сияние моря в туманной дали замечали,
И как будто и не было дальней дороги у нас за плечами.

Как варварски произносил он эти изысканные стихи! Сколь бесцветно звучал его голос, когда он дошел до восхитительной финальной строки! Однако Пуилейн постарался скрыть свое возмущение. Эти чужеземцы оказались его гостями — пусть даже незваными, — и по законам гостеприимства он должен был развлекать их непринужденной беседой. Кроме того, они в какой-то мере и сами развлекали его. В последние годы жизнь Пуилейна протекала в строгом и нерушимом порядке. Появление северных варваров, читающих стихи, внесло в нее некоторое разнообразие. Он все более сомневался в справедливости подозрений Джимбитера.

Ничего опасного в гостях он не видел, за исключением разве что холодных глаз того из них, который пока еще не произнес ни слова. Джимбитер, очевидно, принял за дурные намерения самоуверенность и скверные манеры чужаков.

— Еще мы слышали, что вы коллекционируете всякие диковинки. Позвольте нам в знак восхищения вашим талантом вручить вам скромный подарок, — сказал закутанный в шубу Кештрел Тсайе и тоже процитировал короткий отрывок:

Я должен взять от жизни все сполна,
Ведь дальше — темнота и тишина.

— Малион Гейнтраст, если тебя не затруднит…

Кештрел Тсайе кивнул спутнику с холодными как лед глазами. Тот достал не замеченный ранее Пуилейном мешок и вытащил оттуда барабан из красного сандалового дерева с туго натянутой шкурой таупина. Девять красноглазых человечков исполняли на ней непристойный танец. Следом появилась небольшая прозрачная сфера из зеленого халцедона, внутри которой бился и кричал пойманный в ловушку демон. А за ней — крохотный флакон, заполненный приятно пахнущей желтой жидкостью, которая то выливалась на пол, то снова возвращалась в сосуд. Гость продолжал вынимать из мешка подарки, пока на столе перед Пуилейном не выстроилась дюжина подобных безделушек.

Тем временем хозяин уже почти допил вино из своей бутыли, и у него начала кружиться голова. Гости же, которым досталось лишь по трети бутыли, едва пригубили из своих бокалов. Неужели они были настолько воздержаны в питии? Или это искрящееся вино санреале оказалось слишком изысканным для их неприхотливого вкуса?

Дождавшись, когда Малион Гейнтраст закончит выставлять подарки, Пуилейн сказал:

— Если вас не устраивает мой выбор вина, я могу подыскать что-нибудь более привычное для вас или открыть то, что вы принесли в подарок мне.

— Вино превосходно, мастер, — ответил Унтан Виорн. — Иначе и быть не могло. Мы знаем, что в ваших кладовых хранятся самые ценные напитки на свете — и даже непревзойденное Истинное вино Эрзуина Тейла. Это санреале, которым ты угощаешь нас, разумеется, не может с ним сравниться. Но и оно в своем роде также изысканно, и мы пьем медленно лишь потому, что смакуем каждый глоток. Пить вино, выбранное Пуилейном из Гиуза в его собственном доме, — это такая честь, что у нас перехватывает горло от восторга. Вот почему еще мы пьем медленней, чем могли бы.

— Значит, вы знаете об Истинном вине?

— Кто же о нем не знает? Легендарное вино Нолвейнов, правивших Гаммелькором в те времена, когда солнце еще не утратило своего золотого блеска. Вино волшебства, вино, дарующее высшее наслаждение, какое только возможно представить. Вино, открывающее все двери мира. — Теперь в глазах долговязого сверкала ничем не сдерживаемая алчность. — Ах, если бы нам посчастливилось отведать всего один глоток! Или хотя бы посмотреть на сосуд, в котором хранится этот удивительный эликсир!

— Я очень редко достаю его, даже для того чтобы просто полюбоваться им, — объяснил Пуилейн. — Боюсь, что, если я принесу вино из хранилища, у меня возникнет непреодолимое желание попробовать его. А для этого еще не пришло время.

— Какая железная выдержка! — поразился Кештрел Тсайе. — Обладать Истинным вином Эрзуина Тейла и даже не попробовать его! Позвольте узнать, почему вы отказываете себе в таком наслаждении?

Этот вопрос Пуилейн уже много раз слышал от друзей, потому что не делал тайны из того, что хранит Истинное вино в своем подвале.

— Я всего лишь экстравагантный сочинитель грустных посредственных стишков. Да-да, — остановил он протесты гостей, — посредственных стишков, которые льются из меня таким потоком, что давно бы заполнили весь дом, если б я записывал каждую пришедшую в голову строчку. Я сохранил лишь небольшую часть из них. — Пуилейн небрежным жестом указал на полку с полусотней томов в переплете из кожи деодана. — Но где-то в глубинах моей души скрывается одна истинная, великая поэма, в которой отразится вся история Земли и которая станет итогом моей жизни и моим завещанием. Нашим завещанием — всех тех, кто живет в последние дни мира. Когда-нибудь я почувствую, что строки уже созрели во мне, переполняют меня и просятся наружу. Думаю, это случится в тот момент, когда солнце испустит последний луч света и Земля погрузится в вечную темноту. Вот тогда, и только тогда, я вскрою печать бутыли с Истинным вином и выпью его. Если оно действительно открывает все двери, то и дверь творчества также отворится, выпуская на волю истинного поэта, томящегося в моем теле. И я в приливе хмельного вдохновения сочиню ту великую поэму, о которой мечтал всю жизнь.

— Мастер, если вы напишете такую поэму лишь накануне гибели мира, это будет несправедливо по отношению к нам, — заметил Унтан Виорн. — Как мы сможем прочитать ее, когда Землю поглотит мрак? Некому будет передать нам ваши последние стихи, все умрут от холода. Вы лишаете нас этого великолепия, отказываете в последнем подарке!

— Если и так, — рассудил Пуилейн, — все равно время откупорить эту бутыль еще не пришло. Но я могу предложить вам другой напиток.

Он достал из буфета большую округлую бутыль с древним фалернским вином. Этикетка на ней стерлась и пожелтела от времени, печать была сорвана, и все прекрасно видели, что внутри нет ничего, кроме засохшего осадка на самом дне. Гости в замешательстве уставились на Пуилейна.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Один знакомый чародей произнес над некоторыми бутылями из моей коллекции заклинание восстанавливающей эманации. Теперь вино в них может появляться вновь.

Он наклонил голову, прошептал что-то, и через мгновение бутыль удивительным образом начала заполняться. Затем он разлил напиток по бокалам.

— Удивительное вино, — произнес Кештрел Тсайе, сделав пару глотков. — Ваше гостеприимство превосходит все наши ожидания, мастер.

Его лицо под густой бородой разрумянилось, с Унтаном Виорном произошло то же самое, и даже мрачный взгляд Малиона Гейнтраста, сидевшего поодаль и как будто случайно оказавшегося в этом зале, несколько смягчился.

Пуилейн улыбнулся и умиротворенно откинулся на спинку кресла. Он не собирался сегодня пить фалернское, к тому же это было слишком крепкое вино для столь раннего часа. Однако и особого вреда в том, чтобы опьянеть к полудню немного больше обычного, он тоже не видел. К тому же Пуилейн мог теперь чуть раньше сочинить какое-нибудь стихотворение. Его неотесанные поклонники, безусловно, придут в восторг, оказавшись свидетелями творческого акта.

Между тем, неторопливо потягивая вино, он почувствовал, что стены зала начали раскачиваться и заскользили по кругу. А сам он словно бы медленно поднялся в воздух и теперь наблюдал сверху за самим собой сквозь приятную дымку, окутавшую разум.

К некоторому его удивлению, гости собрались вокруг него и завязали философскую беседу о природе преступлений.

Кештрел Тсайе заявил, что близкая погибель мира освободила людей от всех ограничений, навязанных законом, и теперь не имеет большого значения, чем каждый из них занимается, поскольку смерть вскорости уравняет все счета.

— Не могу согласиться, — возразил ему Унтан Виорн. — Мы по-прежнему должны нести ответственность за свои поступки, нарушающие традиции и жизненные устои и тем самым, возможно, приближающие ужасный конец, который нам всем грозит.

— В каком смысле? — сквозь дрему поинтересовался Пуилейн.

— Преступление является не столько нарушением людских законов, — пояснил Унтан Виорн, — сколько повреждением причинно-следственных связей между человечеством и окружающим миром. Я полагаю, что именно наша жесткость, наши грехи и преступления истощили силы умирающего солнца.

Малион Гейнтраст беспокойно шевельнулся, словно решился наконец заговорить, но справился с собой и снова принял отстраненный вид.

— Интересная теория, — признал Пуилейн. — Значит, вы считаете, что совокупные грехи и преступления рода человеческого за многие тысячелетия привели к угасанию солнца и, таким образом, мы сами виновны в своей погибели?

— Да, похоже на то.

— Стало быть, уже бесполезно хранить добродетель, — печально сказал Пуилейн. — Свои ужасными пороками мы безвозвратно погубили себя. Принесенный ущерб невозможно восполнить в последние дни существования мира.

Он безутешно вздохнул и с испугом осознал, что действие вина ослабло, стены перестали вращаться, а туман рассеялся. Он снова оказался почти трезвым и ощутил полную беззащитность перед непроглядным мраком собственных мыслей. Такое уже случалось с ним прежде. Теперь, сколько ни пей, отогнать тьму уже не получится.

— Вы чем-то обеспокоены, мастер, — заметил Кештрел Тсайе. — Я чувствую, что, несмотря на чудесный вкус этого вина или, может быть, именно из-за него, ваше настроение внезапно изменилось.

— Я вспомнил о близкой смерти. Наше солнце остыло и утратило яркость… впереди лишь неизбежное забвение…

— Полагаю, мастер, вам следовало бы радостно приветствовать приближение катастрофы, а не впадать в уныние.

— Радостно приветствовать?

— Вне всякого сомнения. Каждому из нас суждено в свой черед умереть — таков закон природы, — и было бы так больно сознавать, что я лежу при смерти, а все прочие остались жить дальше, уже без меня. Но если все погибнут одновременно, у меня не останется причин для зависти и обиды и я с радостью встречу общий, уравнивающий всех конец.

Пуилейн упрямо покачал головой.

— В вашем доводе есть смысл, но мало причин для радости. Я в любом случае не стал бы завидовать тем, кто выживет. Вместе со мной умрет весь мой мир, и смерть нашего солнца лишь прибавит скорби к этому и без того невероятно печальному событию.

— Вы слишком углубились в бесплодные размышления, мастер, — беззаботно сказал Унтан Виорн. — А ведь перед вами стоит бокал с вином.

— Да, эти жалкие и унылые мысли не делают мне чести. Даже в пору расцвета мира, когда солнце сияло вдвое ярче, каждый взрослый человек сталкивался со смертью и лишь малодушные и глупые люди страшились и проклинали ее, вместо того чтобы принять с философским смирением. Бессмысленно сожалеть о неизбежном. Но я должен с прискорбием признать, что не способен справиться со своими чувствами. Только вино позволяет мне на время унять их. Впрочем, и оно не всегда приносит облегчение.

Он потянулся к бокалу с фалернским, но тут в разговор вмешался Кештрел Тсайе:

— Именно это вино так расстроило вас, мастер. Давайте лучше выпьем то вино, которое мы принесли вам в подарок. Возможно, вы не слышали, но оно славится способностью отгонять печаль.

Он взглянул на Малиона Гейнтраста, и тот мгновенно поднялся и ловко распечатал обе бутыли с амброзией Мауренрона. Затем взял новую посуду из буфета и налил бледно-голубой напиток почти до краев в бокал Пуилейна из одной бутыли и втрое меньше — себе и своим спутникам из другой.

— За ваше здоровье, мастер. За вновь обретенную радость. Многая лета.

Вино чужаков оказалось свежим и бодрящим, без малейшего намека на грубый кисловатый вкус, которого Пуилейн в глубине души ожидал. За первым осторожным глотком он сделал более уверенный второй, а затем и третий. Вино и вправду действовало успокаивающе, быстро вызволив Пуилейна из трясины уныния, в которой он по неосторожности едва не увяз.

Однако еще через мгновение он почувствовал неприятный осадок на языке и обнаружил, что под внешним радостным и открытым вкусом вина скрывается другой, почти щелочной, поднимающийся все выше по нёбу и уничтожающий первоначальное ощущение. Голова вдруг отяжелела, руки и ноги сделались ватными. Пуилейн отчетливо вспомнил, что гости наливали ему из одной бутыли, а сами пили из другой. Затем, когда он понял, что не может даже пошевелиться, стало окончательно ясно, что в вино подмешано какое-то зелье. Малион Гейнтраст подошел к нему и пронзительным жестким взглядом посмотрел в глаза. Затем что-то пробормотал нараспев, и Пуилейн даже в своем нынешнем плачевном состоянии без труда угадал в этих словах простенькое обездвиживающее заклинание.

Как и любой состоятельный человек, Пуилейн защитил свой дом различными охранными чарами, которые, по уверениям семейного мага, должны были уберечь его от любых неприятностей. Например, от воровства, поскольку в доме хранились немалые ценности, которыми многие хотели бы завладеть. Дом также следовало оберегать от пожара, землетрясения, падения небесных камней и других превратностей природы. Кроме того, принимая во внимание свое пристрастие к вину, которое могло привести к необдуманным или неосторожным действиям, Пуилейн установил и защиту от чрезмерного опьянения.

Оказавшись теперь в опасности, он решил, что Бдительный страж Цитразанды как нельзя более подходит к этому случаю, и непослушными губами начал произносить заклинание. Однако в последние годы Пуилейн пренебрегал осторожностью и регулярно забывал вовремя подкреплять энергию домашнего стража, ослабевшего в результате настолько, что заклинание не произвело никакого эффекта. Даже призрачная прислуга была не в силах помочь ему в этом затруднительном положении. Едва осязаемая телесная форма призраков не устояла бы под напором злоумышленников. Из всех слуг Пуилейна живым был только садовник. Но даже если бы он находился сейчас в доме, то все равно не расслышал бы слабый призыв хозяина. Пуилейн внезапно осознал, что он совершенно беззащитен.

Гости, оказавшиеся грабителями, осторожно подняли его с кресла.

— Будьте добры составить нам компанию в экскурсии по вашему знаменитому собранию драгоценных диковинок, — сказал Кештрел Тсайе.

Пуилейн потерял всякую способность к сопротивлению. Хотя он мог передвигаться самостоятельно, руки его были связаны невидимыми крепкими путами, а разум лишь выполнял чужие желания. Он просто позволил злоумышленникам водить себя, шатающегося от опьянения, из одного зала в другой. Когда его спрашивали о том или ином предмете, у Пуилейна не оставалось другого выбора, кроме как подробно рассказать о нем. Любую вещь, чем-то поражающую воображение грабителей, они снимали с полок, а затем Малион Гейнтраст относил добычу в большой зал и бросал в кучу, которая росла на глазах.

Так они забрали Хрустальную пластину Карсефона Зорна, на которой можно было наблюдать картины обыденной жизни любого из семи уровней реальности. Они взяли и нижнюю рубашку одного из давно позабытых царей фарьялов: стоило час походить в этой одежде — и мужская сила увеличивалась в двадцать раз. И еще Ключ Сарпанигондара — хирургический инструмент, позволяющий излечить любой больной орган, не разрезая кожу и другие ткани тела. Они взяли также Неистощимую нефритовую шкатулку — реликвию племени разбойников с холодных равнин Нижнего Галура. И Несравненного феникса Сангаала, с крыльев которого при каждом движении осыпалась золотая пыль. И Семицветный ковер Кипарда Сеганга, и инкрустированную алмазами шкатулку с Фимиамом изумрудного неба, и множество других удивительных предметов из коллекции Пуилейна, о которой давно ходили легенды по всем окрестным землям.

Он наблюдал за разбоем со все возрастающим отчаянием.

— Значит, вы проделали такой долгий путь лишь для того, чтобы ограбить меня?

— Не совсем так, — ответил Кештрел Тсайе. — Можете не сомневаться, мы действительно высоко ценим ваши стихи, и надежда встретиться с вами во многом помогла нам вынести все трудности и опасности нашего путешествия.

— Однако вы выбрали довольно странный способ продемонстрировать свое уважение, лишив меня тех вещей, которыми я дорожу.

— Какая разница, кто теперь будет владеть этими вещами? — заявил бородач. — Скоро само понятие собственности потеряет смысл. Лично вы неоднократно высказывали эту мысль в своих стихах.

Пуилейн не мог не признать, что в словах грабителя присутствует определенная логика. Он попытался утешить себя доводами Кештрела Тсайе — гора награбленного между тем продолжала расти. В самом деле, Солнце скоро погаснет окончательно и погрузит Землю в вечную тьму, похоронив самого Пуилейна и все его сокровища под слоем льда толщиной в двадцать марасангов. Так ли важно теперь, что грабители лишили его нескольких любимых безделушек? Он потерял бы вскоре все это, даже если бы не открыл опрометчиво двери перед троицей негодяев.

Но подобная софистика не принесла облегчения. Если рассуждать здраво, подумал Пуилейн, то солнце может погибнуть и через тысячу лет или даже позже. Это неизбежно, но реальная опасность отнюдь не бесспорна. В конечном счете Пуилейн будет лишен всего того, что имеет, как и любой другой человек, включая трех грабителей. Однако теперь он ясно осознал, что при прочих равных условиях предпочел бы дожидаться конца света в окружении собранной собственными руками коллекции, а не без нее.

Он решил принять меры для защиты своего имущества и попытался еще раз вызвать Бдительного стража Цитразанды, отчетливо произнося каждый звук, что, как он надеялся, должно было усилить действие заклинания. Но грабители оказались настолько уверены в тщетности усилий Пуилейна, что даже не попытались помешать, а лишь стали смеяться над его магическими словами. И они оказались правы — страж, как и прежде, не пришел на помощь. Пуилейн вдруг отчетливо понял, что рискует не только потерять все то, что злоумышленники уже забрали, но и лишиться самой жизни, если срочно не придумает что-либо более эффективное. И теперь, когда над ним нависла реальная опасность, он увидел, что его многолетние заигрывания со смертью были всего лишь красивой позой, а на деле он вовсе не готов расстаться с жизнью.

Однако у него был еще один шанс на спасение.

— Если вы освободите меня… — начал он и тут же умолк, дожидаясь, когда грабители обратят на него внимание. — Я найду Истинное вино Эрзуина Тейла и выпью его вместе с вами.

Злоумышленники отреагировали мгновенно и вполне предсказуемо. Глаза их засверкали, лица раскраснелись. Они обменялись взглядами, в которых читалось неудержимое желание отведать чудесный напиток.

Пуилейн надеялся, что верно истолковал их смятение. Как только грабители поняли, что хозяин дома находится в полной их власти и они могут забрать из богатейшей коллекции все, что только пожелают, их обуяла самая обыкновенная жадность. Они забыли, что в доме находятся не только разнообразные безделушки вроде Семицветного ковра и Неистощимой шкатулки, но и нечто несравнимо более ценное — скрытое в подвале среди множества прочих редких напитков Истинное вино Эрзуина Тейла, источник неописуемого наслаждения, эликсир блаженства. Теперь они вспомнили о нем и возжелали его с неодолимой страстью.

— Превосходная идея. — Внезапно охрипший голос Унтана Виорна выдал его жгучее нетерпение. — Скажите, где оно хранится, и мы с радостью его попробуем.

— Эта бутыль не дастся в руки никому постороннему, — объявил Пуилейн. — Я должен принести ее сам.

— Так принесите.

— Сначала вы должны меня освободить.

— Вы ведь можете идти, не так ли? Проводите нас в хранилище, а дальше мы все сделаем сами.

— Ничего не получится, — ответил Пуилейн. — Как вы думаете, почему это вино сохранилось до сих пор? Оно защищено целой сетью заклинаний, таких как чары полной безопасности Тампирона. Таким образом, бутыль может открыться только по желанию законного владельца, каковым в данный момент являюсь я. А если заклинание определит, что мою волю контролирует кто-то другой, то вино попросту испортится.

— Так что же вы предлагаете?

— Развяжите мне руки. Тогда я принесу бутыль из хранилища, откупорю ее, и вы сможете насладиться этим непревзойденным вином.

— А потом?

— Вы испытаете ни с чем не сравнимые ощущения, а я лишусь возможности когда-либо написать великую поэму, которую вы, по вашим словам, так жаждали услышать. Затем, надеюсь, мы попрощаемся, вы оставите мне немного моих безделушек и вернетесь в свои унылые северные пещеры. Договорились?

Грабители переглянулись и быстро пришли к согласию. Кештрел Тсайе, одобрительно крякнув, дал знак Малиону Гейнтрасту, и тот прочитал заклинание, отменяющее прежние чары. Пуилейн почувствовал, как исчезают путы, стягивавшие его руки. Он размял затекшие суставы, пошевелил пальцами и выжидающе посмотрел на грабителей.

— Несите свое знаменитое вино, — велел Кештрел Тсайе.

Пуилейн повел грабителей через все залы, пока не достиг кладовой, в которой хранились самые ценные вина. Здесь он сделал вид, будто разыскивает нужную бутыль, что-то бормоча себе под нос и покачивая головой.

— Видите ли, я слишком надежно спрятал это вино, — сообщил он чуть погодя. — Не столько даже опасаясь похитителей, а скорее для того, чтобы помешать самому себе добраться до него в порыве хмельного нетерпения.

— Мы поняли, — отозвался Унтан Виорн. — Однако отыщите его поскорее. Нам тоже не терпится.

— Позвольте мне подумать. Если бы я решил спрятать такое необыкновенное вино от себя, куда бы я его положил? В Кабинет заслуженного отдохновения? Вряд ли. В Киноварный холл? В Хризолитовую гостиную? В табуларий? [7]В Трогоновый зал? [8]

Пуилейн следил за тем, как алчность грабителей разгорается с каждым мгновением. Как они упираются кулаками в бока, как переминаются с ноги на ногу, как тянутся их руки к отсутствующему оружию. Но он продолжал рассеянно бормотать.

— Ах да, конечно же! — внезапно просиял он, после чего пересек комнату и подошел к двери, ведущей в пыльную, темную кладовую. — Вот оно! — торжественно объявил Пуилейн. — Истинное вино Эрзуина Тейла!

— Это? — с недоверием спросил Кештрел Тсайе.

Пуилейн держал в руках ничем не примечательную серую узкую бутыль, покрытую слоем пыли. На крошечной этикетке едва проступали выцветшие буквы. Все трое подошли ближе, громко сопя, словно терзаемые жаждой василиски, и безуспешно пытаясь прочитать надпись.

— Что это за язык? — не выдержал Унтан Виорн.

— Руны Нолвейнов, — объяснил Пуилейн. — Взгляните, вот имя производителя, знаменитого винодела Эрзуина Тейла. А это дата изготовления, но, боюсь, она ничего вам не скажет, поскольку вы незнакомы с их системой летосчисления. А это печать короля Гаммелькора, правившего в то время.

— Вы нас не обманываете? — нахмурился Кештрел Тсайе. — Вдруг вы задумали всучить нам менее ценное вино, пользуясь тем, что мы не можем разобрать эти каракули?

— Отбросьте свои подозрения! — беспечно рассмеялся Пуилейн. — Не стану скрывать, что я зол на вас из-за совершенного надо мной насилия. Но я не могу опозорить ложью тридцать поколений моих славных предков. Вам, конечно же, известно, что по отцовской линии я — Восемнадцатый магада Наланды и на меня как на наследственного главу этого священного ордена наложено заклятье, запрещающее говорить неправду. Уверяю вас, перед вами не что иное, как Истинное вино Эрзуина Тейла. Отойдите чуть в сторону, чтобы я мог открыть бутыль, не потревожив Чары Тампирона. Как я уже предупреждал, достаточно малейшего намека на то, что я действую не по своей воле, и вино испортится. Было бы прискорбно убедиться, что оно хранилось так долго лишь для того, чтобы превратиться в бесполезный уксус.

— Но вы действуете сейчас по собственной доброй воле, — заметил Унтан Виорн. — Вы сами предложили нам попробовать это вино без всякого насилия с нашей стороны.

— Это правда, — согласился Пуилейн. Он расставил четыре бокала, задумчиво посмотрел на бутыль и произнес распечатывающее заклинание.

— Достаточно трех бокалов, — поправил его Кештрел Тсайе.

— Вы не позволите мне попробовать?

— Тогда нам достанется меньше.

— Вы поступаете жестоко, лишая меня даже четвертой доли вина, которое я приобрел за такие огромные деньги и после столь долгих переговоров, что даже не хочется вспоминать об этом. Но будь по-вашему. Мне не достанется ничего. Какая разница, кто выпьет вино, если час наступления вечной ночи уже близок?

Он отставил в сторону один из бокалов и разлил вино по трем другим. Малион Гейнтраст первым ухватился за свой бокал и жадно осушил его. Его холодные глаза мгновенно засверкали. Два его спутника не стали спешить — они нахмурились при первом глотке, словно ожидали более быстрого действия, затем пригубили снова, теперь уже дрожа от нетерпения. Пуилейн еще раз наполнил бокалы.

— Пейте большими глотками, — посоветовал он. — Как же я завидую вам, испытавшим блаженство из блаженств!

Внезапно Малион Гейнтраст повалился на пол и отчаянно забился, а через мгновение вслед за ним рухнул и Кештрел Тсайе, разбросав руки в стороны, словно внезапно пораженный параличом.

Длинноногий Унтан Виорн смертельно побледнел, зашатался и, схватившись за горло, прохрипел:

— Это яд? Великий Тодиарх, вы обманули нас!

— Именно так, — тихим голосом признал Пуилейн, когда Унтан Виорн присоединился к корчившимся на полу спутникам. — Вместо Истинного вина Эрзуина Тейла я дал вам Совершенный растворитель Гибрака Лахинна. Заклятия Восемнадцатого магады Наланды не распространяются на те случаи, когда он вынужден защищать себя. Полагаю, ваши кости уже начали распадаться. Внутренние органы также, вне всякого сомнения, поражены. Скоро вы потеряете сознание, и это, надеюсь, избавит вас от испытываемых сейчас мучений. Вы удивлены, что я так жестоко поступил с вами? Вы считали меня беспомощным жалким дураком и, вполне вероятно, были правы в столь пренебрежительной оценке. Но в то мгновение, когда вы попытались лишить меня тех вещей, которыми я дорожу, во мне проснулась любовь к жизни, давным-давно, казалось, покинувшая меня. Грядущая гибель мира перестала сковывать мой разум. Я решил сопротивляться дерзкому грабежу — и вот…

Он замолчал, поскольку не было никакого смысла в дальнейших объяснениях. Грабители превратились в лужицы желтой слизи, оставив после себя только шапки, обувь и одежду, которые Пуилейн решил присоединить к своей коллекции. Теперь можно было приказать призрачным слугам прибраться в комнате, а затем с ясным умом вернуться к обычным делам.

— Ну а теперь ты наконец позволишь себе насладиться Истинным вином? — спросил Джимбитер Солептан несколько дней спустя, когда Пуилейн с небольшой компанией его близких друзей собрались на праздничный обед в саду поэта под навесом из небесно-голубого шелка. Воздух благоухал опьяняющими ароматами цветов калавиндры и сладкого наргиса. — Ты едва не лишился его, и как знать, не добьется ли какой-нибудь другой злодей большего успеха? Я хочу сказать, что лучше выпить вино сейчас, чем вовсе упустить такую возможность. Да, давай выпьем его!

— Нет, все-таки не сейчас, — упрямо возразил Пуилейн. — Мне понятен ход твоих мыслей: нельзя упускать благоприятный случай, который позже может уже не представиться. Если так рассуждать, я должен был с жадностью выпить это вино, как только грабители свалились замертво. Но ты должен помнить, что я хранил его ради высокой цели. И время еще не пришло.

— Да, — согласился Иммитер из Глоша, седовласый мудрец, лучше всех в окружении Пуилейна знакомый с его стихами. — Великая поэма, которую ты хочешь сочинить в тот миг, когда солнце угаснет…

— Именно так. И когда придет этот час, в моей руке должен быть бокал с Истинным вином. Однако у меня есть много других вин, пусть не настолько известных, но все же достойных нашего внимания. Я предлагаю выпить сегодня больше, чем обычно. — Пуилейн указал на шеренгу бутылей и призвал друзей помочь справиться с ними. — А пока вы пьете, — добавил он, вытаскивая из рукава кусок пергамента, — я прочитаю вам стихи, написанные сегодня.

Пришедшая ночь не пугает меня.
Я счастлив, я весел, я полон огня.
Не мучает боль, не страшна темнота,
Пока моя фляга еще не пуста!
Прекрасные девы ведут хоровод,
И вьется над ними крылатый народ.
Со смехом беспечным я выпью до дна
День этот чудесный и кубок вина.
Мы только в начале цветущей весны,
А смерть — это просто нелепые сны,
И фляга моя не пуста!
ПОСЛЕСЛОВИЕ

Я купил первое издание «Умирающей Земли» в конце 1950 года. Отыскать его было непростым делом, поскольку малоизвестное издательство выпустило книгу в мягкой обложке и безо всякой рекламы. Я влюбился в это произведение с первого прочтения, не раз перечитывал в последующие десятилетия и даже написал несколько эссе, восхваляющих его. Но я и подумать не мог, что когда-нибудь получу почетное право сочинить собственную историю о мире «Умирающей Земли» Вэнса. И вот теперь я сделал это. С огромным сожалением я добрался до последней страницы и был вынужден расстаться с удивительным миром. С каким удовольствием я продолжил бы серию, но, увы, приходится считаться с тем фактом, что «Умирающая Земля» принадлежит не мне. Однако я с восторгом отозвался на предложение стать ее частью, хотя бы на недолгое время.

Роберт Сильверберг

Мэтью Хьюз ГРОЛИОН ИЗ АЛЬМЕРИ {2} (перевод С. Удалина)

Когда я наконец пробрался в дом, нынешний мастер уже разговаривал со странником. Я нашел место, где меня никто не заметит: в верхнем углу прихожей, там, где потолочная балка соединяется с каменной стеной, — и приготовился смотреть и слушать. Хозяин редко кого впускал, за исключением надзирателя — человека с вечно недовольной физиономией, огромным животом и висящим на поясе ножом для стигла. Обычно я не обращаю внимания на его визиты, сохраняя силы для решающего мгновения, которое когда-нибудь наступит. Но нынешний чужак был совсем другим. Он беспокойно кружил по комнате своей особой походкой — на полусогнутых ногах, ставя ступни носками наружу, — поминутно оборачивался к окну и тревожно вглядывался в темноту. Время от времени он подходил к двери и проверял, надежно ли заперт засов.

— Эта тварь не сможет сюда войти, — сказал мастер. — Окна и дверь, а также весь дом и сад защищены распознающим барьером Фандааля. Ты знаешь это заклинание?

— Мне известен тот его вариант, которым пользуются в Альмери, — рассеянно отозвался странник. — Он может отличаться от здешнего.

— В любом случае заклинание не пустит тех, кого не нужно пропускать. Как только твой преследователь попытается пересечь барьер, он будет жестоко наказан.

— Но знает ли гуль об этом? — спросил гость и снова посмотрел в окно.

Хозяин также уставился в темноту.

— Видишь, как вздрагивают ноздри на его бледной морде, — заметил он. — Тварь чует запах магии и не решается подойти ближе.

— Но и далеко не отходит.

Свисающая на глаза странника прядь черных волос дергалась вместе с кожей в ответ на каждую гримасу его подвижного лица.

— Он увязался за мной, когда я проходил мимо деревни. Но решился напасть лишь после того, как солнце скрылось за холмами. Если ты не откроешь…

— Здесь ты в безопасности, — успокоил мастер. — В конце концов гуль уйдет искать другую добычу.

Он пригласил странника в гостиную и усадил возле камина. Я полетел вслед за ними и устроился на верхней полке буфета.

— Ты что-нибудь ел сегодня?

— Только то, что собирал в лесу по дороге, — ответил гость, усаживаясь в кресло.

Он больше не бродил из угла в угол, зато глаза его рыскали по заполненным посудой полкам буфета, словно гость решил составить опись имущества, одновременно оценивая стоимость каждого предмета и всех их вместе.

— Могу предложить тушеные сморчки — я их выращиваю прямо в саду — и остатки вчерашнего стигла, — сказал мастер. — А еще половинку хлебной лепешки и небольшой бочонок темного эля.

Странник гордо вскинул острый подбородок.

— Выбирать не приходится.

Они уселись у огня, держа миски на коленях. Очевидно, гость успел представиться до моего появления в доме, потому что хозяин обратился к нему по имени:

— А теперь, Гролион, поведай мне свою историю.

Гость постарался придать своему лисьему лицу выражение аристократа, испытывающего нелегкие времена.

— Я должен был унаследовать титул и владения в Альмери, но в результате подлых интриг лишился всего имущества. Сейчас я странствую по свету и ожидаю подходящего момента, чтобы вернуться и силой восстановить справедливость.

— Говорят, — задумчиво произнес мастер, — что в мире, каким мы его знаем, все устроено правильно, поскольку мудрый творец никогда не допустит нарушения равновесия.

Гролиона такое суждение оставило равнодушным.

— На мой взгляд, мир — это арена, на которой деятельные и смелые люди способны управлять ходом событий.

— И ты один из таких людей?

— Да, — согласился странник, отправляя в рот кусок стигла. На мгновение он замер, оценивая вкус, а затем принялся энергично жевать, зажмурив глаза от удовольствия.

Обдумывая услышанное, я пришел к двум заключениям. Во-первых, если этот парень и жил какое-то время в Альмери, он все же не мог быть отпрыском знатной семьи. Альмериийские аристократы произносят звуки «д» и «т» с двойным придыханием, словно заикаясь, а в его речи я ничего похожего не заметил. Во-вторых, на самом деле его зовут не Гролионом. Иначе я просто не сумел бы удержать в памяти его имя, как не могу запомнить имена нынешнего мастера и надзирателя. В моем теперешнем облике мне не по силам справиться с магией истинных имен — как и с любой другой магией, требующей хорошей памяти. Если бы я был на это способен, то давно бы отомстил, быстро и безжалостно.

Мастер наклонил миску, чтобы зачерпнуть последнюю ложку тушеных сморчков, и вдруг оглянулся в мою сторону. Я тут же спрятался, но было поздно. Он поднес к губам висевший на шее деревянный свисток. Послышался резкий высокий звук, а вслед за ним из коридора донеслось хлопанье кожистых крыльев. Я взметнулся в воздух в отчаянной попытке уйти от погони. Отвратительная мелкая тварь, охраняющая спальню — комнату, в которой некогда жил я сам, — тут же вцепилась в меня обеими когтистыми лапами. С хищной, почти человеческой усмешкой она оторвала мне крыло, затем перелетела на выступ над дверью в спальню и раскрыла ужасную пасть. Но я успел покинуть позаимствованное на время тело за мгновение до того, как острые, покрытые пятнами зубы вонзились в него.


Когда я смог вернуться, уже наступило утро. Солнечные лучи, проглядывая в щель между занавесками, окрашивали румянцем серый каменный пол. Я осматривал одну комнату за другой, стараясь, однако, держаться подальше от спальни. Гролион отыскался в мастерской на первом этаже, где я сам некогда трудился от рассвета до заката вместе со своим коварным помощником. Странник разглядывал сложный звездообразный узор на огромном постаменте, занимающем почти всю ширину комнаты. Он переливался яркими и в то же время нежными цветами. Я замер с наружной стороны окна, выходящего в сад; узор был близок к завершению.

Гролион опустился на колени и протянул руку к звезде, сложенной с ювелирной точностью из множества деталей различных цветов и оттенков. Парные арабески, украшенные орнаментом из стилизованных листьев акараньи и зигзагообразных молний, причудливо переплетались между собой. Каждая частичка сверкала собственной аурой — зеленой и золотой, сапфировой и аметистовой, алыми и оранжевыми блестками пламени. Прежде чем грубые пальцы Гролиона с ломаными ногтями успели нарушить это великолепие, за спиной раздалось тяжелое дыхание, заставившее гостя отдернуть руку.

— Назад! — резко выкрикнул мастер. — Прикасаться к незавершенному узору смертельно опасно.

Гролион отшатнулся и быстро поднялся на ноги. Глаза странника лихорадочно бегали по узору, безуспешно пытаясь охватить его целиком.

— Для чего он нужен? — задал вопрос потрясенный гость.

Хозяин зашел в комнату, ухватил Гролиона за руку и вытащил за дверь.

— Узор начал создавать еще прежний мастер. К сожалению, он так до конца и не понял, что делает. Этот узор способен вызывать возмущение в слоях реальности. Судя по всему, дом построен в точке пересечения нескольких измерений. Поэтому барьер между ними здесь слабее, чем в любом другом месте.

— А где теперь этот прежний мастер? Почему он оставил работу незаконченной?

Хозяин небрежно отмахнулся.

— Это очень давняя история. С тех пор на старушке Земле многое переменилось. Не стоит сейчас вспоминать о прошлом.

— Это правильно, нас всех интересует только то, что происходит сейчас, — заметил Гролион. — Но каждое «сейчас» связано с определенным «потом», и благоразумный человек обязан учитывать эту связь.

Однако хозяин молча направился прочь от мастерской. Странник догнал его в трапезной, но разговор здесь зашел уже о другом.

— Благоразумный человек с такой интуицией, как у тебя, — начал мастер, — не мог не догадаться, что мои запасы довольно скудны. Как ни приятно находиться в твоем обществе, гостеприимство не может продолжаться вечно. Я и так превысил свои полномочия, приютив тебя этой ночью.

Гролион осмотрелся. Обстановка вовсе не казалось бедной: комната была хорошо освещена, на стенах висели картины, пол устилали мягкие ковры.

— Не очень-то похоже на келью отшельника.

— Здесь нет ничего, что принадлежало бы мне, — объяснил мастер. — Я всего лишь скромный слуга деревенского совета, нанятый присматривать за домом, пока работа не будет благополучно завершена. Моего жалования едва хватает, чтобы заплатить за еду и эль.

Странник в ответ беззаботно махнул рукой.

— Я дам тебе долговую расписку на приличную сумму, — пообещал он. — С обязательством расплатиться, как только восстановлю свою права.

— Я ничуть не сомневаюсь, что удача когда-нибудь повернется к тебе лицом. Но не уверен, что это произойдет прежде, чем погаснет солнце.

Гролион собирался сказать что-то еще, но хозяин опередил его:

— Скоро придет надзиратель. Он каждый день приносит мне еду. Я попрошу разрешения взять тебя в подмастерья.

Лицо странника просияло от неожиданной идеи.

— Лучше я притворюсь, будто приехал с проверкой, — предложил он. — Я обладаю даром внушать людям все, что только захочу.

Мастер недоверчиво взглянул на него и холодно возразил:

— Обойдемся без внушений. Мне просто нужен помощник. Осталось только уговорить надзирателя, а это трудная задача. Он удавится за лишнюю монету.

— Меня возбуждают трудные задачи, — заявил Гролион, энергично потирая руки. — А пока давай позавтракаем. На сытый желудок я нахожу более убедительные аргументы.

— У меня осталась корка от вчерашней лепешки и полчашки крепкого чая, — усмехнулся мастер. — А потом мы приступим к работе.

— Может быть, сначала обговорим условия? Не хотелось бы нарушать местные законы.

— Насчет этого не беспокойся. Деревня ценит хороших работников. Если надзиратель увидит, как ты стараешься, считай, что наполовину ты его уже убедил.

Гролион недовольно скривился, но хозяин настоял на своем, поскольку прекрасно понимал: на что бы ни надеялся гость — получит он в любом случае лишь кусок лепешки и глоток невкусного чая.

Мне было хорошо известно, как мастер обычно использует новичков. Поэтому я вернулся в сад и спрятался в трещине ограды, где никто не смог бы меня обнаружить. Спустя недолгое время хозяин и гость закончили скудную трапезу и тоже появились в саду.

Как я и предполагал, первым делом гостю показали острошип, разросшийся на весь дальний угол сада. Бесчисленные ветки дерева, усеянные крупным иглами, непрерывно двигались, словно ощупывая воздух. Некоторые уже вытянулись в сторону людей, почуяв их через весь сад.

Из моего укрытия трудно было расслышать разговор, но я и так догадался о его содержании по недовольному лицу и протестующим жестам Гролиона. Однако мастера его возражения не убедили. Понурив голову и опустив плечи, странник поплелся к дереву, с каждым шагом двигаясь все нерешительней. Он отмахнулся от парочки побегов, тут же потянувшихся к нему, а затем остановился, выискивая в переплетении колючих ветвей самый безопасный путь наверх. Хозяин тем временем направился в мастерскую, откуда мог через окно следить за успехами нового подмастерья, не прекращая работы над звездой.

Я выскочил из щели и полетел вдоль забора, рассчитывая сесть на плечо странника до того момента, как он заберется на дерево. Судя по тому, как Гролион осматривал гостиную, он был неглупым, но жадным малым, так что договориться с ним не составило бы труда. Однако я так стремился поскорей достичь цели, что вылетел на освещенное красным солнцем пространство, позабыв про всякую осторожность. Толстобрюхий паук тут же спикировал на меня из засады и ловко оплел клейкой паутиной крылья. Затем он опрокинул меня и впился острыми хелицерами в мое мягкое брюшко. Я почувствовал, как во внутренности начал поступать пищеварительный сок, и поспешил покинуть тело, вернувшись в убежище, бывшее одновременно и моей тюрьмой.


Когда я смог возобновить наблюдение, хозяина и Гролиона в мастерской не оказалось. Они беседовали в прихожей с надзирателем. Мастер уверял, что небольшое увеличение платы, необходимое для того, чтобы Гролион не умер от голода, с лихвой окупится тем, что работа пойдет быстрее. Надсмотрщик вяло возражал, ссылаясь на то, что прежние помощники все как один оказались лентяями и неумехами.

В конце концов хозяин неохотно признал его правоту, но тут же добавил:

— Все прежние подмастерья были проходимцами и бродягами без рода и племени. А Гролион — отличный работник, потомок древнего альмерийского рода.

Пока продолжался спор, странник пододвинулся к приоткрытой двери и теперь внимательно осматривал дорогу и окружающий ее лес. Надзиратель развернул свой огромный живот в его сторону и спросил:

— Ты правда аристократ?

— Что? Ах да, правда. Ты не видел притаившегося в зарослях гуля, когда шел сюда?

— Мы заметили его еще утром и прогнали с помощью собак и факелов, — ответил надзиратель.

— Точно? — переспросил Гролион, незаметно приоткрывая дверь чуть шире. На его подвижном лице явно читалось недоверие.

— Давайте теперь обговорим условия, — предложил надзиратель.

Гролион обернулся, словно собираясь выслушать его предложение. Но едва надзиратель заговорил, странник распахнул дверь и рванулся прочь из дома. Однако тут же отлетел назад. Затем сел с ошеломленным видом на пол прихожей, застонал и обхватил руками голову, раскалывающуюся от невыносимой боли.

— Распознающий барьер Фандааля не впускает в дом того, кого не нужно впускать, — объяснил надзиратель. — Но и не выпускает тоже.

— Сними заклятье, — попросил Гролион искаженным от боли голосом. — Ведь гуль уже ушел.

— Он не может, — сказал надзиратель. — Заклятье способен снять только тот, кто его наложил.

— Прежний мастер?

— Вот именно.

— Значит, я попал в западню?

— Так же как и я, — признался хозяин. — До тех пор, пока не закончу работу. Энергетический вихрь, который при этом возникнет, уничтожит всю магию.

— Но ведь он, — странник показал на надзирателя, — приходит и уходит.

— Заклинание само распознает, кого следует впускать или выпускать. Отсюда и его название.

— Вставай, — приказал надзиратель, подталкивая Гролиона концом своего посоха. — Вставай и слушай.

Обсуждение продолжилось. В конце концов просьбу мастера удовлетворили: Гролион будет получать свою порцию эля, лепешек и стигла, пока они не закончат работу. Если он станет лениться или совершит оплошность — порцию сократят. За грубую ошибку могут посадить в сырой и зловонный подвал.

Гролион несколько раз пытался возразить, но безуспешно. Покончив с делами, надзиратель достал из ножен кривой нож с лезвием из черного камня. Провел острием над обеденным столом, словно разрезая невидимую ткань, и в воздухе в самом деле образовался разрез. Из него на стол выпал кусок стигла. Надзиратель снова махнул лезвием, и появился второй кусок. Гролион заметил, что из разрезов, словно из кровоточащих ран, закапала густая бледно-розовая жидкость. Но через мгновение они затянулись, и трапезная приняла обычный вид.

Надзиратель ушел. Хозяин объяснил Гролиону, как готовить стигл, и отправился в мастерскую. У меня появилась возможность поговорить со странником. Он стоял у кухонного стола и отбивал кусок стигла деревянным молотком. Мясо оказалось очень жестким и к тому же пахло плесенью. Гролион, не прекращая работы, бормотал проклятия. Я замельтешил перед его носом, для начала пытаясь привлечь внимание, а затем и завязать разговор.

Гролион поднял голову и заметил меня. Я взлетел выше, затем опустился и снова поднялся под углом, рисуя в воздухе первый значок альмерийской слоговой азбуки. Он с кислым видом следил за мной, продолжая вполголоса проклинать хозяина. Я перешел ко второму знаку, но в этот момент Гролион резко откинул голову назад, а затем плюнул в меня. Слюна склеила мои крылья, и мне пришлось опуститься на кухонный стол, рядом с недоотбитым куском стигла. Я увидел опускающийся прямо на меня молоток и поспешил оставить обреченное тело.


Чтобы найти нового подходящего носителя — толстого шмеля, — мне потребовалось несколько часов. Хозяин трудился в мастерской, подправляя детали узора с помощью щипцов и лекала. Осталось доделать последний луч звезды, а затем расположить в центре тройную спираль — и работа будет закончена.

Гролион снова забрался на дерево. Обхватив ногами ствол и уцепившись одной рукой за толстый сук, новый подмастерье осторожно вытягивал другую вперед, стараясь не касаться усеянной шипами ветки. На многих из них виднелись засохшие тельца крохотных птиц и летучих ящериц, опрометчиво решивших полакомиться гусеницами, ползающими в листве. Странник даже не замечал, что тонкая зеленая трубочка с усеянным острыми иглами открытым концом подобралась к его руке и готова вцепиться в плоть между расставленными пальцами. Все внимание Гролиона было приковано к золотисто-пурпурному альмиранту, только что вылупившемуся из кокона. Бабочка сушила прозрачные крылышки в тусклых лучах красного солнца, едва пробивающихся сквозь переплетение веток.

Гролион нежно подул на крохотное создание, чтобы крылья быстрее высохли. Как только альмирант согнул лапки, готовясь к первому в жизни полету, странник ловко поймал его, посадил в бутылочку с широким горлом, висевшую на шее, и закрыл пробкой, которую все это время держал в зубах. Затем он начал осторожно спускаться и вырвал искусанную руку из зубов зеленой трубки. Острошип почувствовал, что пища ускользает, и потянулся к Гролиону ветвями, пытаясь удержать его на месте. Странник то и дело цеплялся одеждой за колючие ветки, пару раз ему даже пришлось остановиться, чтобы вытащить глубоко впившиеся в кожу шипы.

При этом Гролион непрерывно жаловался на свою судьбу и обещал в будущем много приятного виноватым в его несчастьях. Помимо мастера и надзирателя, занимавших главное место в этих планах, там упоминались и другие имена — как я понял, его недругов из Альмери. Он с такой увлеченностью изливал желчь, что я не нашел ни единой возможности привлечь его внимание. Мне пришлось вернуться в щель в ограде сада, чтобы оттуда продолжить наблюдение за хозяином через окно мастерской.

Мастер стоял на коленях перед незаконченным лучом звезды и покрывал краской орнамент из переплетенных лазурно-голубых колец, слегка ударяя пальцем по тонкой полой тростинке, наполненной серебряным порошком. Высыпав все без остатка, он смахнул крошечной щеткой ворсинку с поверхности луча и поправил выбившуюся из линии крупинку.

На пороге появился Гролион и с недовольным видом протянул мастеру бутылочку с бабочкой. Тот испуганно махнул рукой, останавливая помощника, чтобы капли крови с его расцарапанного локтя случайно не упали на узор. Затем поднялся, обошел вокруг постамента и забрал у странника сосуд.

— Смотри и запоминай, — сказал он, опуская бутылочку на верстак и кивком подзывая к себе Гролиона. — Когда я назначу тебя старшим подмастерьем, эту работу придется выполнять тебе.

— Ты хочешь сказать, что забираться на дерево будет кто-то другой?

Хозяин свысока посмотрел на него.

— Обязанности старшего подмастерья включают в себя и то, что делает младший.

— Значит, у меня просто прибавится работы.

— Взгляни на это с другой стороны, и поймешь, что тебе будут оказывать больше доверия, станут больше ценить твой труд.

— Но ведь я только и слышу: «Подай, принеси», а питаться приходится одними грибами и стиглом.

— Ты должен признать, что эль совсем не плох, — возразил хозяин.

— Но элем сыт не будешь.

— Эх! — вздохнул мастер. — Я так надеялся на тебя, а ты оказался не лучше других!

— А что случилось с другими?

Вопрос Гролиона остался без ответа.

— Хватит болтать! Смотри и учись.

Мастер откупорил бутылочку, двумя пальцами ухватил бабочку за лапку и вытащил отчаянно бьющееся насекомое. Затем положил добычу на подставку из губчатого дерева, взял скальпель с тонким полукруглым лезвием и отсек ловким, точным движением треугольную головку альмиранта.

Бабочка последний раз дернулась в предсмертной агонии. Мастер натянул на лицо маску из тонкой марли и приказал Гролиону сделать то же самое.

— Один неосторожный вздох обойдется нам в десятки чешуек, — объяснил он.

Затем взял крохотную щеточку и принялся осторожно счищать пыльцу с крыльев, собирая чешуйки в две кучки: золотистые — слева, а пурпурные — справа. Вычистив все четыре крыла до бледной полупрозрачной пленки, он собрал со стола чешуйки, медленно и аккуратно всосав их в две полые тростинки.

— День начался неплохо, Гролион, — объявил хозяин. — Думаю, ты честно заработал свою кружку эля и кусок стигла.

Гролион не ответил. Он уже давно не следил за движениями мастера, его больше интересовала полка с манускриптами и гримуарами [9]у дальней стены. У одного из них переплет был из голубой замши — верный признак трудов Фандааля. Мастер перехватил взгляд ученика и прикрикнул на него:

— А ну, живо за работу! Видишь вон ту ветку, что свисает, словно перебитая рука? Нет, слева, рядом с вершиной. Я заметил там кокон зелено-оранжевой расцветки. Не сомневаюсь, что он обещает нам превосходную ноктуиду!

— Я должен заняться своими ранами. Они могут загноиться, — пожаловался Гролион.

— Ерунда! У меня есть целебный бальзам, я дам тебе его сегодня вечером. А теперь полезай на дерево. Если упустишь ноктуиду — не видать тебе сегодня ни эля, ни стигла.

— Слишком быстро у тебя все меняется, — проворчал подмастерье. — Только что ты меня хвалил и обещал повысить в должности.

— Такой уж характер, — усмехнулся хозяин. — Многие пытались исправить меня, но ничего не добились. Тебе тоже придется привыкнуть к перепадам моего настроения. А теперь ступай.

Подмастерье, всей сгорбленной фигурой выражая немой упрек, поплелся обратно к острошипу. Хозяин не спускал с него глаз, и я решил, что нет смысла сейчас следовать за ним. Однако Гролион не стал забираться на дерево. Он замер у подножия, там, где в землю уходили толстые корни, а затем отступил назад, словно дорогу ему преградила неожиданная опасность.

Мастер заметил нерешительность ученика.

— Что там у тебя?

Гролион продолжал завороженно смотреть в переплетение корней со смешанным чувством страха и восхищения.

— Не знаю, — ответил он и осторожно шагнул вперед. — Я никогда не видел ничего похожего.

Мастер подошел ближе, но встал за спиной у странника.

— Покажи где.

Тонкий побег вытянулся к Гролиону, но тот отбросил ветку в сторону и присел, наклонив голову.

— Оно прячется среди корней. Что-то круглое.

Хозяин пододвинулся еще на шаг.

— Ничего не вижу.

— Смотри, — крикнул Гролион, — оно шевелится!

Мастер согнулся пополам, внимательно разглядывая корни.

— Я все еще ничего…

Странник внезапно распрямился и ухватил мастера за горло оцарапанными пальцами, одновременно зажимая ему рот другой рукой. Затем развернул и прижал к стволу возле самой нижней ветки, где шипы были особенно толстыми и длинными.

Один из отростков тут же впился Глориону в запястье, но тот словно не замечал боли и все сильнее прижимал мастера к дереву. Со всех сторон к тому потянулись толстые побеги, почуяв свежую плоть сквозь ворсистую кору. Вскоре они охватили хозяина крепче, чем Гролион. Подмастерье убрал пальцы с горла и губ пленника, но по-прежнему не сводил с него взгляда.

— Только начни читать заклинание, я тут же забью тебе рот землей и оставлю на съедение дереву.

— Здесь нельзя пользоваться магией, — прохрипел пленник. — Барьер между измерениями слишком слаб, очень много случайных возмущений, поэтому даже самое простое заклинание может сработать неправильно.

— Отлично, — сказал Гролион. — А теперь рассказывай. Все по порядку.

Разговор предстоял долгий, и Гролион предусмотрительно высвободил оцарапанного мастера из ветвей и побегов, но продолжал удерживать его на месте. Хоть я и знал эту историю не хуже самого рассказчика, но все-таки заставил себя еще раз выслушать повесть о гнусном предательстве ученика, заручившегося поддержкой деревенского совета. Заговорщики решили воспользоваться плодами моих бескорыстных исследований и с крайней жестокостью отняли у меня труд всей жизни.

— Он всегда мечтал увидеть краски Верхнего мира, — объяснял хозяин. — А я служил у него старшим подмастерьем, командуя двумя младшими. Мы были простыми деревенскими парнями, но быстро набирались ума. Он говорил, что выбрал это место из-за благоприятного расположения. Здесь сходятся лепестки сразу четырех пластов реальности. Из точки их соединения можно попасть в два смежных верхних мира и в один нижний.

Усыпанный зубами побег, чувствуя человеческое дыхание, снова потянулся к губам мастера, но Гролион опять отшвырнул его. Пленник продолжил рассказ:

— Он хотел получить цвет, известный в Верхнем мире как «радужное сияние». В нашем измерении ничего подобного не существует. То, что мы видим здесь, — лишь жалкая имитация красок Верхнего мира. Наша деревня расположена в пределах Сферы Фаллума Искусного — великого мага из Семнадцатой эры. Он повелевал такими могучими силами, что барьер между измерениями в этом месте истончился. Исследования моего учителя подсказали, что именно здесь, и только здесь, можно создать точное подобие Верхнего мира и сохранять его бесконечно долго. Находясь внутри сферы, он стал бы наслаждаться радужным сиянием и другими волшебными красками. Это была мечта всей его жизни.

Далее шли подробности. Подобие Верхнего мира внутри сферы начало бы само воссоздавать и поддерживать себя, если бы получилось составить сложный узор из уникального материала: цветных чешуек четырех видов бабочек. Их личинки живут лишь на ветвях удивительного дерева острошипа и находятся с ним в своеобразном симбиозе. Птицы и летучие ящерицы, охотясь за ними в сплетении ветвей, натыкаются на шипы и становятся пищей для дерева, а гусеницы, в свою очередь, питаются его соком.

Это дерево обладает уникальной способностью существовать сразу в нескольких слоях реальности, хотя в каждом из них имеет особую форму. В верхнем его можно считать животным. Там оно охотится за блуждающими душами мелких существ, оставивших наш мир. В нижнем дерево превращается в покрытого шипами змея. Способ его питания отвратителен и не совсем понятен. Сок острошипа содержит компоненты из всех трех миров. Затем они попадают в организм гусеницы, преобразуются в нем, пока сама гусеница превращается в бабочку, и в конце концов выделяются в виде цветных чешуек на ее переливчатых крылышках. Если собрать эти чешуйки и расположить их в определенном порядке, получится узор, способный создать подобие Верхнего мира. И тогда можно будет своими глазами увидеть радужное сияние.

Гролион, слушавший мастера с напряженным лицом, обдумывая каждое слово, задал давно ожидаемый мною вопрос:

— Насколько ценно это радужное сияние?

— Оно бесценно, — ответил хозяин, и алчное пламя вспыхнуло в глазах подмастерья. — И совершенно бесполезно.

Гролион нахмурил густые брови.

— Как это?

— Оно способно существовать только в подобии Верхнего мира, а это подобие можно создать только здесь, в точке соединения слоев реальности.

Гролион оглянулся на мастерскую.

— Значит, эту звезду нельзя унести отсюда или разобрать, а потом соединить снова в другом месте?

— Стоит сдвинуть хоть одну крупинку — и узор разрушится, а заодно уничтожит и тебя, и меня, и этот дом, и, возможно, всю деревню.

Лисье лицо странника сделалось совсем мрачным.

— Рассказывай дальше.

— Прежний мастер построил этот дом и посадил в саду острошип. Деревенский совет был рад появлению нового человека. В последние годы по дороге почти никто не ездил, и наша торговля пришла в упадок. Они договорились с мастером о том, что дадут ему помощников и обеспечат всем необходимым, а он за это позволит всей деревне лакомиться стиглом.

— Кто такой этот стигл?

— Огромное чудище, плавающее в безбрежном океане соседнего измерения, хотя и «океан», и «плавающее» — неточные слова, лишь приблизительно описывающие то, что там происходит. Мастер отдал совету свой нож, которым можно резать стигла: просто проводишь лезвием в воздухе — и кусок сам падает тебе в тарелку. И так повторяется при каждом движении. С тех пор мы не знаем голода.

— Полезный инструмент.

— Увы, — вздохнул хозяин, — он тоже действует только здесь, где барьер между измерениями тоньше, чем в других местах. Достаточно отойти на милю в сторону — и пользы от него будет не больше, чем от обычного ножа.

Гролион поскреб щетину на подбородке.

— А стигл не сердится, когда от него отрезают куски плоти?

— Мы никогда не задумывались над этим. Совет заключил договор, и поначалу все шло хорошо, за исключением того, что дерево разрослось слишком буйно. Ему требовалось все больше пищи. К птицам и ящерицам добавились сбившиеся с дороги путники. Но и это еще не все. Толстые побеги стали тянуться по ночам через всю деревню, они залезали в окна и даже выламывали хлипкие двери. А утром жители деревни находили свой скот мертвым. Дерево высасывало из животных всю кровь до последней капли. А затем оно принялось и за детей. Совет пожаловался мастеру, но тот был слишком занят своей работой. В конце концов, что значат несколько погибших детей — вместо которых всегда можно родить новых — в сравнении с исполнением его возвышенной мечты? Он порекомендовал совету укрепить двери. Однако совет пригрозил забрать у него помощников и лишить всякой поддержки. Тогда мастер установил распознающий барьер Фандааля, не пускающий дерево за пределы сада. Но и нам он тоже не давал выходить наружу.

Я с горечью подумал о том, как недальновидно поступил совет, не позволив мне завершить работу. Дальнейшую часть рассказа я старался не слушать: слишком неприятно было вспоминать, как подмастерья, пока я спал, напоили моего хранителя отравленным медом, а затем, вооружившись ножами, прокрались ко мне в спальню.

Эти трусы одновременно набросились на меня с трех сторон, решив взять сонным. Я попытался защищаться, но без помощи волшебства мало что мог им противопоставить. Однако тот, кто постиг тайны Трех Цветов Магии, никогда не забывает об осторожности. Как только я понял, что обречен, то тут же скрылся в заранее подготовленном убежище в четвертом измерении, чем немало удивил этих подлых предателей. К несчастью, они слишком изувечили мое тело, так что барьер между мирами преодолела только моя духовная сущность.

— Он оставил нам лишь свое тело, — рассказывал мой бывший помощник Гролиону. — Мы положили его в свинцовый гроб, покрытый изнутри сурьмой. Он не может восстановить прежний облик, но часто переносит сюда свой дух из тайного убежища, вселяется в тело какого-нибудь насекомого и шпионит за мной. — Мастер сглотнул и пожаловался: — Что-то укололо мою лодыжку. Избавь меня от этого мерзкого дерева. Клянусь, что не причиню тебе вреда.

Гролион отбросил побег, впившийся в ногу мастера, и сбил палкой другой, пытавшийся заползти ему в ухо. Затем освободил пленника от сжимавших его толстых веток и оттащил подальше от дерева. Бедняга едва не задохнулся от боли. Пятна крови, пропитавшие одежду на спине и ягодицах, отмечали те места, где острые шипы добрались до его плоти.

Гролион разорвал рубашку мастера на полосы и связал ими его руки и ноги. Затем отправился в мастерскую и еще раз осмотрел звезду. Тут его внимание привлек манускрипт Фандааля. Странник потянулся к синему переплету и почти коснулся его, когда из книги с резким щелчком вылетела ослепительно белая искра. Взвизгнув, Гролион отдернул руку и затряс ею, а потом сунул обожженные пальцы в рот. Он вышел из мастерской и уселся на садовой скамейке, расположенной на полпути от двери к дереву. Закинув ногу на ногу и обхватив большим и указательным пальцем острый подбородок, он задумался. Время от времени он оборачивался и смотрел то на окна мастерской, то на дерево, а иногда и на связанного хозяина.

Несколько минут спустя он окликнул пленника:

— Ты сказал, вас было трое. Где же остальные?

Косой взгляд мастера в сторону острошипа показался красноречивей любого ответа.

— Понятно, — сказал Гролион. — И со мной в конце концов случилось бы то же самое?

Глаза мастера беспокойно забегали.

— Понятно, — повторил странник и снова задумался. — А где этот свинцовый гроб?

— В склепе, — ответил хозяин. — В саду, за фонтаном с поющей рыбой. Но если ты откроешь гроб, прежний мастер оживет. И первым делом скормит тебя дереву. Он и раньше не заботился ни о чем, кроме своего радужного сияния, а сейчас наверняка еще больше ожесточился, после того как мы убили его, а также тех насекомых, в телах которых он пытался сюда вернуться.

Гролион отправился взглянуть на склеп. Вход загораживала тяжелая квадратная каменная плита с металлическим кольцом у одного края. Странник ухватился за кольцо и потянул. Где-то внизу пришли в движение невидимые механизмы, и с противным скрежетом гранита о гранит плита отошла в сторону, открывая ведущие вниз ступени.

Я не полетел за ним. Надписи на крышке моего гроба причинили бы мне страшную боль, для этого их и нанесли. Я укрылся в трещине стены над головой у мастера и ждал, что произойдет дальше.

Мне прекрасно было известно, что увидит Гролион: потрескавшиеся стены и сырой шершавый пол погруженного во мрак склепа. Свет проникал туда только сквозь две небольшие зарешеченные отдушины, выходящие к ограде сада. Возле нижней ступеньки лежали обернутые в плотную ткань останки двух моих подмастерьев, а также случайных путников, которые, спасаясь от прирученного надзирателем гуля, попросили убежища в этом доме, после чего вынуждены были остаться здесь навсегда. Одну из стен раскололи корни острошипа, зарывающиеся все глубже в землю.

А на возвышении у дальней стены склепа покоился гроб с моим телом. Оно не было ни мертвым, ни живым, а находилось в состоянии, которое принято называть неопределенным. Я не рассчитывал, что Гролион отважится приподнять крышку и заглянуть внутрь. Он был не настолько глуп, чтобы позволить любопытству взять верх над осторожностью в этом темном зловонном склепе.

Он выбрался наружу, навстречу лучам красного солнца, и посмотрел на мастера, нахмурив брови.

— Сегодня работать не будем, — объявил он. — Мне нужно все обдумать.

Хотя стояло полное безветрие, ветви острошипа вновь зашевелились. Дерево все еще ощущало запах человека. Толстый побег с усеянной зубами трубкой потянулся к нему по траве. Хозяин, по-прежнему связанный, в отчаянии попытался отодвинуться подальше. Гролион наступил каблуком на побег, отшвырнул его обратно и оттащил хозяина к стене мастерской. Затем бросил быстрый взгляд на дерево и снова отправился полюбоваться звездой. Полагая, что за ним никто не наблюдает, странник не следил за выражением своего лица, и все его мысли были видны мне как на ладони. Дерево оставалось неразрешимой проблемой; узор, даже если его удастся закончить, не принесет никакой пользы, поскольку его нельзя забрать отсюда; книга Фандааля обладает большой ценностью, но не дается в руки.

Он вернулся к мастеру.

— Что произойдет, когда узор будет закончен?

— Он создаст подобие Верхнего мира и сам растворится в нем.

— А мы сможем войти туда?

Связанный хозяин отрицательно покачал головой.

— Энергия Верхнего мира слишком мощна даже в его подобии. Мы или расплавимся, или сгорим в ней.

— Но прежний мастер собирался в него войти.

— Он многие годы тренировал свое тело, чтобы вынести любую жару. Именно поэтому нам было так трудно его убить.

Гролион беспокойно зашагал вокруг.

— Значит, мы заперты в этом доме с растением-вампиром в саду и волшебным узором, который уничтожит нас, если мы что-то сделаем неправильно. Только прежний мастер до конца понимал, что он создает. Но если я воскрешу его, он, скорее всего, скормит меня дереву, чтобы получить материалы для завершения работы.

— Да, именно так все и будет.

— Я справлюсь с этим! — воскликнул Гролион, гневно потрясая кулаком. — Даже из самой безнадежной ситуации можно выбраться, проявив хитрость и изворотливость. Я найду выход.

— И что ты собираешься делать?

— Для начала я избавлюсь от посредника.

Пленник хотел спросить, что означают эти слова, но тут из дома послышался голос надзирателя, а через мгновение его живот показался в арке двери. Он сразу заметил связанного мастера, но лишь поинтересовался с невозмутимым видом:

— Как продвигается работа?

Хозяин уже открыл рот, чтобы ответить, но Гролион опередил его.

— Теперь я здесь распоряжаюсь, и меня не устраивают прежние условия. Я собираюсь их изменить.

Он с угрожающим видом шагнул к надзирателю.

— Что ты задумал? — закричал толстяк, и его заплывшие жиром щеки испуганно затряслись.

Он поднял пухлые руки, чтобы защититься, но Гролион просто отбросил их в сторону, как отбрасывал отростки дерева. Затем открыл клапан ножен и схватился за нож для стигла. Нажал на кнопку, и острое лезвие выскочило из рукояти.

— От него тебе не будет никакой пользы, — предупредил надзиратель. — Им можно только резать стигла.

— Вот и хорошо, — ответил Гролион.

И он направился к дереву своей особой походкой на полусогнутых ногах. Надзиратель опустился на колени и развязал путы мастера. Оба они остались на месте, не решаясь приблизиться к острошипу.

Мой шмель выбился из сил, но я заставил его полететь за странником.

Гролион подошел к стволу дерева. Извивающиеся отростки тут же потянулись к нему, дерево не кормили по-настоящему уже много дней. Странник быстро провел черным лезвием горизонтальную черту в воздухе на уровне своей головы. Из разреза закапала кровь, покрывая его волосатые руки розовыми пятнами. Не обращая на них внимания, Гролион сделал еще два надреза, проводя ножом вниз от каждого из краев первого. Затем провел еще одну горизонтальную линию на уровне колена. Потом зажал нож зубами и погрузил обе руки в разрез по углам получившегося четырехугольника. Потянул на себя и оторвал огромный, размером со спальный матрас, кусок стигла, тут же упавший на выложенную камнем дорожку.

Гролион отступил на шаг. Отростки острошипа ощупали воздух над капающей из разреза кровью, затем дружно устремились вниз и впились в мясо тысячами зубов. Еще один кусок рухнул на дорожку, и дерево протянуло к нему новые побеги.

Странник на мгновение замер, наблюдая за этой картиной, а потом снова взялся за нож, повторив те же действия. Третий кусок со шлепком свалился к корням дерева, которое тут же принялось его жадно высасывать.

— Теперь займемся узором, — объявил Гролион.

Он сложил нож, сунул его в карман и полез на дерево, занятое едой. Странник забирался все выше, не обращая внимания на порезы и царапины от шипов, и методически снимал с ветвей коконы, как уже готовые раскрыться, так и недавно появившиеся. Добычу он складывал себе в рубашку, пока та не раздулась. Собрав все коконы до единого, он начал спускаться. Оказавшись внизу, вырезал еще один кусок стигла, а затем направился к мастерской.

— Ступайте за мной! — бросил он через плечо.

Надзиратель и хозяин, обменявшись растерянными взглядами, поплелись за ним. Я выбрал место, откуда мог проследить за дальнейшими событиями. Гролион подошел к столу и высыпал на него коконы. Взял скальпель и разрезал один из них, пока мастер с открытым от удивления ртом наблюдал за его действиями.

Сквозь разрез я увидел почти созревшего альмиранта. Гролион с удивительной ловкостью вытащил его, положил слегка подрагивающее существо на стол и расправил ему пинцетом крылышки. Подышал на влажную пленку, помогая ей высохнуть, затем повернулся к мастеру и скомандовал:

— Собирай чешуйки!

Не найдя что возразить, мастер принялся за работу. Тем временем Гролион сообщил надзирателю, что тот должен отделить друг от друга коконы разных бабочек, а затем отсортировать их по степени созревания. Губы толстяка удивленно свернулись в трубочку, и он хмуро проговорил:

— Я не стану…

Гролион молча засадил ему кулаком в челюсть, и надзиратель повалился на пол. Странник снова приблизился, занес ногу для удара в живот и вопросительно посмотрел на поверженного противника. Надзиратель тут же изменил решение, поднялся на ноги и, вздрагивая от страха, принялся выполнять приказание.

Шло время. Дерево продолжало насыщаться, мужчины не прекращали работать. Чешуек становилось все больше. Гролион извлек последнюю почти созревшую бабочку и обернулся к мастеру.

— Этого хватит?

Тот посмотрел на заполненные чешуйками тростинки и удивлено пробормотал:

— Думаю, что хватит.

— Тогда начинай. А ты, — Гролион обернулся к бывшему надзирателю, — станешь ему помогать и подавать тростинки, когда он попросит.

Они взялись за дело, а новый начальник вернулся к дереву. Острошип, наконец-то получивший достаточно пищи, взамен прежних маленьких отростков теперь вытянул к стиглу самый крупный — толщиной с ногу Гролиона, усыпанный шипами величиной с его большой палец. Массивная трубка впилась в один из двух еще не съеденных кусков и начала высасывать его, громко причмокивая и отвратительно подрагивая. Громадная пластина мяса за несколько мгновений превратилась в высохший коврик.

— Нужно, чтобы ты не отвлекался, — произнес Гролион, доставая из кармана нож с черным лезвием.

Странник вырезал из воздуха новый кусок стигла, вдвое больше прежних, и бросил его рядом с уже высосанным. Тонкие трубочки тут же потянулись к нему, а мгновением позже и толстая также впилась зубами в новую добычу. Дерево задрожало, и откуда-то из переплетения ветвей донесся стон наслаждения.

Гролион вернулся в мастерскую. Оба работника, стоявшие на коленях возле узора, встревоженно обернулись, но он лишь махнул рукой.

— Все в порядке, — сказал он почти добродушно. — Скоро мы забудем обо всех неприятностях. Продолжайте работу, а я пока осмотрю другие комнаты.

Странник вышел из зоны видимости, и теперь я слышал лишь звон и стук падающих на пол предметов. Вскоре он появился в саду с туго набитым полотняным мешком. Оставив свою ношу возле двери мастерской, Гролион снова подошел к дереву, уже расправившемуся с последним куском. Трубочки опять принялись ощупывать воздух. На лисьем лице странника появилось удивленное выражение. Он снова вынул нож, встал на цыпочки и сделал новый надрез, затем наклонился почти до земли и провел последнюю линию. На дорожку упала огромная пластина стигла, окатив Гролиона вязкой розоватой жидкостью. Он отряхнулся, а потом отправился умываться к фонтану с поющей рыбой, тут же зазвучавшей громче, почувствовав, что вкус воды изменился. Тем временем дерево закорчилось в экстазе, разбросав отростки во все стороны.

Мастер и надзиратель уже заканчивали составлять звезду. Первый из них выложил цепочку из пунцовых чешуек напротив сверкающего треугольника из белого перламутра и протянул руку за тростинкой, наполненной угольно-черной пыльцой. Затем привычным движением вывел спираль в середине узора, вытряхивая по нескольку чешуек за один раз.

Закончив с черными, он вернулся к золотым и зеленым, как глаз василиска, — самым редким из всей палитры острошипа. Надзиратель как раз протягивал ему очередную тростинку, когда в дверях появился Гролион, мокрый с головы до ног, сгибающийся под тяжестью мешка с награбленным.

— Как дела? — спросил он, свободной рукой указывая на узор.

— Скоро закончим, — ответил мастер, сам удивленный собственными словами.

— Так заканчивай, — проворчал Гролион. — Я и так потратил здесь впустую уйму времени.

Я понял, что настало мое время, и подлетел ближе. Но Гролион услышал мое жужжание и самым бесцеремонным образом отмахнулся от меня. Отброшенный к двери, я упал на пол с поврежденным крылом. Странник наклонился и с хмурым видом уставился на меня, а затем занес надо мной огромный каблук.

— Смотрите! — закричал вдруг надзиратель.

Смертельный удар каблуком так и не состоялся. Все замерли, вперив взоры в одну точку над центром звезды, где, едва мастер уложил последние чешуйки, вспыхнула яркая искра. Она разрасталась, питаясь как будто самим воздухом, и через мгновение превратилась в пламенеющий шар величиной сначала с горошину, потом с кулак, с голову и еще больше. Старательно выложенная на подставке звезда, как в зеркале, отразила переливающееся сияние немыслимых оттенков шара, теперь уже достигшего размеров винной бочки, и слилась с ним.

Трое мужчин восхищенно смотрели на игру красок, какие мало кому из смертных посчастливилось видеть. Но я перестал думать о них, несмотря на подлое предательство и все мучения, которые за ним последовали. Я поджал измятое крыло, согнул лапки и оттолкнулся ими, устремляясь навстречу свету, убеждая себя, что три здоровых крыла сумеют выдержать шмелиный вес.

И все-таки меня сносило в сторону от цели. К тому же я попался на глаза хозяину. И он сразу понял, что это не простой шмель. Обошел вокруг подставки, где чешуйки причудливого узора одна за другой вливались в сверкающий шар, и замахнулся на меня рукой, все еще сжимавшей последнюю тростинку. Я неуклюже вильнул в сторону, последние перламутровые чешуйки коснулись моей спины, но сам удар прошел мимо. Теперь я оказался возле Гролиона, и он снова отмахнулся от меня, как и в прошлый раз, задев мои крылья кончиками пальцев. Я завертелся в воздухе, потерявший ориентацию и беспомощный, — но теперь меня отбросило прямо в светящийся шар!

Я пролетел сквозь огненную стену и услышал жалкий предсмертный писк шмеля, чья плоть расплавилась в этом маленьком подобии совершенного мира, появившемся в нашей реальности. Освобожденный от телесной оболочки, я ощутил полный, невыразимый восторг соприкосновения с Верхним миром, восхитительные краски которого излечили мои душевные раны. Я наконец-то увидел радужное сияние и еще десять тысяч других цветов и оттенков, которыми, возможно, не любовался еще ни один из смертных. Я испытал невероятное, мучительное, лишающее сил чувство восторга.

Где-то там, за стеной света, мастер, надзиратель и странник думали о своих приземленных делах. Но сейчас меня не заботили ни они сами, ни их жестокие замыслы, ни даже жалкий набор костей и плоти, в котором когда-то была заключена моя душа и который сам теперь оказался заперт в свинцовом гробу, покрытом изнутри сурьмой.

Они боялись моей мести, но я не собирался никому мстить. Что было, то прошло, а я обитал теперь в Верхнем мире. Я изнемогал от восхищения, растворялся в невыразимом блаженстве.


Человек, назвавшийся Гролионом, ошеломленно смотрел на разноцветный шар, прекративший расти, как только в него влетел шмель. Звезда полностью растворилась в его сиянии, и теперь шар завис в воздухе над пустой подставкой. Странник с любопытством протянул к нему руку, но Шалметц — человек, завершивший узор, — одернул его.

Гролион развернулся со свирепым видом и сжал кулак, но тут же успокоился, когда Шалметц сказал:

— Стоит коснуться его — и ты растаешь быстрее, чем льдинка, брошенная в костер.

Гробленс, бывший надзиратель, тоже опустил руку, поначалу потянувшуюся навстречу сияющему шару. Затем с кряхтением поднялся на ноги.

— Все кончилось? — спросил он.

— Похоже на то, — согласился Шалметц, не сводя глаз с шара.

— Проверь ее. — Странник кивнул на голубой манускрипт, стоящий на полке.

Шалметц провел пальцами по корешку книги.

— Никаких искр.

Гролион властно протянул к ней руку. Шалметц не посмел возразить, лишь жалко скривил губы.

— Можешь забрать ее. А я снова займусь разведением рыб.

— Верни мне нож, — произнес толстяк. — От него нет пользы нигде, кроме точки пересечения миров.

— Я сохраню его на память, — усмехнулся человек с лисьим лицом.

Шалметц посмотрел в окно.

— Он нужен нам, чтобы кормить дерево. Похоже, стигл пришелся ему по вкусу.

И не просто по вкусу. Острошип стал теперь в полтора раза выше, чем был утром, и намного толще. Да к тому же агрессивнее.

— Я отрежу ему еще один кусок, — сказал Гролион, — чтобы отвлечь его, когда мы пойдем отсюда прочь. А когда все это останется в прошлом, мне будет все равно, как вы с ним поступите. Хотя я бы посоветовал сжечь его.

Шалметцу и Гробленсу такой план не понравился, но прежде, чем они успели что-то возразить, странник приблизился к дереву. Он снова сделал несколько глубоких и длинных надрезов, и еще один огромный кусок стигла упал перед беспокойно ощупывающими окрестности отростками. Дерево набросилось на новую добычу с пугающей жадностью.

Закончилось все весьма отвратительно: в то время как маленькие трубочки присосались к мясу, длинный побег, разросшийся до ширины человеческих плеч, устремился к разрезу в воздухе, из которого капала розовая кровь. Прежде чем рана затянулась, он успел нырнуть внутрь.

Конец трубки пропал из вида, но он каким-то образом по-прежнему соединялся с отростком. Через мгновение он завибрировал, пропуская сквозь себя кровь и большие куски мяса, словно змея, заглатывающая одного за другим целый выводок поросят.

Дерево низко, протяжно загудело, и в этом звуке одновременно слышались удовольствие и неутолимый голод. Ствол вытянулся и раздулся еще больше, а с самых крупных ветвей свесились новые зубастые отростки. Человек с ножом едва успел отбежать, когда корни дерева, растущие с такой же скоростью, как и ствол, начали разрушать садовую ограду и разрывать выложенные камнем дорожки. Затем они перевернули фонтан, поющая рыба взлетела в воздух и, задыхаясь, прохрипела свою последнюю песню.

Странник развернулся и побежал, спотыкаясь об извивающиеся корни и вывороченные из земли камни. Шалметц и Гробленс выскочили из мастерской, как только побеги дерева застучали по ближней к саду стене. Мгновением позже она треснула от пола до потолка. Перекрытия обрушились, за ними посыпались обломки второго этажа. Однако переливающийся всеми красками Верхнего мира шар с блаженствующим в нем прежним хозяином дома остался невредим. Он все так же сверкал сквозь клубы пыли.

Мешок с награбленным завалило рухнувшей крышей, но странник быстро отыскал его. Он ухватился за конец балки и нечеловеческим усилием сумел приподнять и сдвинуть ее в сторону. Но едва Гролион ухватился за мешок, как раздался вибрирующий от ужаса крик Шалметца.

Странник обернулся и увидел, что дерево, выросшее уже до угрожающих размеров, нависает над разоренным садом, словно грозовая туча. Побег, раздувшийся настолько, что теперь в него поместилась бы целая лошадь, продолжал выкачивать из другого измерения плоть стигла. Тяжелый гул висел в воздухе, земля под ногами непрерывно сотрясалась под натиском корней, тянущихся все дальше за пределы сада.

Однако вовсе не дерево испугало Шалметца и заставило его вместе с надзирателем рвануться по коридору к прихожей и наружной двери. От того места, сквозь которое толстый побег проник в другое измерение, теперь расходилась вверх и вниз широкая трещина в реальности. Она уже достигла земли и разрывала камни с такой же легкостью, как и воздух. И за ней смутно угадывались очертания чего-то темного и огромного.

Странник в оцепенении наблюдал за этим зрелищем, судорожно вцепившись в мешок с добычей. Гигантская звериная морда со щупальцами разной длины на кончике носа протиснулась в щель между мирами, разбрасывая во все стороны комья земли и обломки камней. Она приближалась с каждым мгновением, и теперь уже стал заметен побег острошипа, присосавшийся к мягкой плоти под ее нижней челюстью. Вокруг этого места кожу чудовища покрывало множество шрамов, три из которых до сих пор сочились густой розовой кровью.

Оно уже просунуло в щель голову, за ней показалось длинное туловище, которое то сжималось, то раздувалось. Похожие на толстые лапы плавники без устали молотили воздух. У этого существа не было глаз, но оно вытянуло щупальца прямо к дереву, как будто чуяло, где находится враг.

Затем два самых крупных из них ухватились за трубку побега и с громким треском вырвали его вместе с куском собственной плоти. Из глубокой раны хлынула кровь, но еще одно щупальце поменьше тут же прикрыло ее своим плоским, словно лист, концом.

Когда непрерывный поток пищи прекратился, дерево взревело густым низким голосом, подобным звукам органа. Сдавленный щупальцами побег отчаянно задергался, и все ветви и побеги острошипа устремились навстречу чудовищу, оказавшемуся не только источником питания, но и угрозой. Стигл отбил атаку, разинул гигантскую пасть, до этого прятавшуюся в переплетении щупалец, и выпустил шипящую струю пара. Затем из пасти высунулся длинный толстый язык, усеянный изогнутыми шипами и трехгранными зубьями.

Щупальца ухватились за ствол дерева и потянули его к пасти чудовища. Острошип вцепился в них всей массой своих колючих ветвей и побегов. До странника донеслись звуки борьбы: треск, скрип, стоны, рычание и шипение.

Земля под ногами у Гролиона вновь затряслась, когда стигл вырвал дерево из почвы вместе с корнями.

«Пора уходить», — решил странник и повернулся к двери. Но тут он обнаружил, что прямо перед ним мельтешат и изгибаются корни острошипа, осыпая все вокруг комьями земли и мелкими камнями. Один из булыжников попал в голову Гролиона. Он осторожно двинулся вперед, тщательно выбирая место для каждого шага, но все равно с трудом находя опору. Земля все еще ходила ходуном, к тому же мелкие корни то и дело хлестали Гролиона по ногам, словно плети. Сначала он получил чувствительный удар по ноге, отбросивший его в сторону, затем другой корень, толщиной с палец, рубанул по запястью.

Рука онемела от удара, и мешок упал на землю между двумя корнями. Опасаясь, как бы они не сомкнулись, зажав его руку, Гролион все же потянулся за добычей. Однако он так и не успел коснуться мешка. Стены склепа, над которым стоял странник, наконец-то рухнули, и земля осыпалась, увлекая за собой и его добро. Гролион сам едва удержался на краю глубокой ямы.

Он бросился прочь, уворачиваясь от ударов корней, хлещущих со всех сторон, заскочил в дом и помчался по коридору к двери. «Я еще вернусь за мешком», — убеждал он себя.

За спиной у Гролиона из щели между мирами выплывал длинный гибкий хвост стигла, заканчивающийся парой острых шипов. Теперь чудовище могло использовать его для атаки на дерево, и это преимущество оказалось решающим. Хотя колючие ветки и побеги продолжали вырываться из щупалец стигла и вгрызаться в него, разбрызгивая кровь и вырывая куски плоти, неравная битва близилась к завершению.

Щупальца отрывали одну за другой ветви дерева, обламывали корни и бросали все это в яму, образовавшуюся на месте склепа. Яростный рев острошипа перешел в отчаянный вопль, а затем в жалобные стоны.

Вскоре все кончилось. Стигл разорвал огромное дерево на куски и побросал их в яму. Затем задрал хвост и, вероятно выражая презрение, оросил обломки розовой жидкостью. Дерево и листва неожиданно вспыхнули пламенем ярко-алого цвета, и густой столб дыма поднялся высоко в небо.

Стигл, так и не опустившись на землю, облетел вокруг костра, как будто осматривая его с разных сторон. Затем остановился возле светящегося подобия Верхнего мира, которое неподвижно висело в воздухе, ничуть не потревоженное жестокой битвой. Казалось, что безглазое чудовище любуется игрой постоянно меняющихся цветов и оттенков. Одно из маленьких щупалец вытянулось в сторону шара, прикоснулось к нему, замерло на мгновение, словно обдумывая, какова на вкус эта красота, потом обвилось вокруг него и целиком засунуло в пасть.

Чудище развернулось и исчезло в щели между мирами. Разрез в воздухе мгновенно затянулся, и только горящие останки дерева и развороченный сад напоминали теперь о том, что здесь произошло. Человек, назвавшийся Гролионом, наблюдал последнее действие драмы с холма возле дороги. Там же оказались и Шалметц с Гробленсом. Второй из них до сих пор не пришел в себя от поспешного бегства и мог сейчас думать только о любимых пирожках с вареньем. Зато первый бодро поприветствовал бывшего помощника:

— Итак, Гролион, — если, конечно, это твое настоящее имя — ты должен признать, что ситуация изменилась.

Странник не был расположен к долгому спору и молча врезал Шалметцу в челюсть, отчего тот отлетел к дороге и больше не решился что-либо возразить. Вместе с Гробленсом он направился обратно в деревню. А странник остался ждать, когда догорит жуткий костер. К вечеру, когда пламя наконец погасло, он вернулся к дому мастера.

От дома остались одни развалины. Яма на месте склепа была заполнена отвратительно пахнущими головешками. Ни мешка, ни его содержимого странник так и не нашел. Один лишь свинцовый гроб ничуть не пострадал. Выгравированные на крышке символы защитили его от иномирового огня. Он даже не нагрелся.

С помощью каната и блока странник вытащил гроб из ямы. В сарае, где хранился инструмент, он нашел старую тачку, погрузил на нее свинцовый ящик и покатил прочь от покрытого копотью пепелища. Странника заинтересовали знаки на крышке, он надеялся, что это были сильные заклинания.

Выбравшись на дорогу, он остановился и снял крышку с гроба. К его разочарованию, ни золота, ни драгоценных камней внутри не оказалось. Только разложившаяся плоть и гнилые кости. Ему не досталось даже перстня или украшения из слоновой кости. Бормоча проклятия, странник вывалил мощи в придорожную канаву. Оставался еще сам гроб. Вырезанные на крышке символы могли оказаться полезны. Однако через мгновение странник заметил, что надпись исчезла с опустевшего гроба.

И все же человек решил, что хорошо запомнил б о льшую часть из них. Завтра он снова выгравирует символы на свинцовой крышке, затем разрежет мягкий металл на броши и амулеты, которые позже продаст на ярмарке в Азеномее. И кто знает, как все дальше повернется?

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В начале 1960-х, когда я был еще непоседливым подростком, мой брат увлекся фантастикой. Он вечно разбрасывал журналы и книги в мягких обложках по всему дому, и я поневоле поднимал и читал их. В одном из номеров «Galaxy» был напечатан рассказ «Хозяева драконов», написанный неким Джеком Вэнсом. Я прочел его и пришел в полный восторг.

Когда мне исполнилось двадцать, я уже экономил на чем только мог, чтобы купить новую фантастическую книгу и прочитать, — я делал это с бешеной скоростью. Если получалось найти томик Вэнса или журнал с его рассказом, я полагал, что день особенно удался.

К тридцати годам я охладел к фантастике и стал отдавать предпочтение детективам. Но если мне встречалась книга Вэнса, я непременно ее покупал. Однажды, будучи в отпуске, я весь день пролежал на кровати в гостинице, читая «Suldrun's Garden», первый роман цикла «Lyonesse». Теперь, спустя сорок пять лет после знакомства с книгами Джека Вэнса, он остается единственным автором, которого я перечитываю с прежним восторгом, снова попадая под его чары.

Было бы справедливо, если бы его именем назвали новые города, величественные площади и живописные бульвары.

Мэтью Хьюз

Терри Доулинг ДВЕРЬ КОПСИ {3} (перевод Г. В. Соловьёвой)

Войдя в лабораторию тем весенним утром, Амберлин Малый застал своего слугу Диффина пялящимся в Умное Окно. Лаборатория располагалась на самом верху восточной башни замка Фарнесс и выходила на серебристые воды Скома, за которым до дальнего Асколеза тянулся Разбойничий лес. И здесь, более или менее покончив с домашними делами, неизменно оказывался Диффин, любующийся старым багровым солнцем, которому свойства стекла возвращали золотое сияние молодости. Амберлин не в первый раз за утро задумался, не нашел ли этот тощий верзила нового способа выскользнуть из-под связующего заклятия.

— Диффин, я же объяснил тебе все в подробностях. Ты должен был обсудить с братьями Анто состояние двери Копси и немедленно вернуться с докладом.

Долговязое тело с тощими болтающимися конечностями содрогнулось — старый волшебник понадеялся, что в подобострастном трепете, хоть и подозревал иную причину: сдерживаемое веселье. Затем длинное лицо слуги неохотно отвернулось от окна.

— Нет, хозяин. Там была еще одна подробность. Видишь, я все записал на грифельной дощечке. Ты сказал: немедленно вернуться с докладом сюда. Поскольку «сюда» было здесь, я выполнил приказ и тотчас поспешил назад.

— Но я находился в саду! Кое-кто опять не полил лиллобеи и квентины. Ты что, не слышал, как они плачут?

— Вовсе не слышал. Я думал только о твоем поручении. А поскольку тебя здесь не было…

Амберлин вскинул ладонь.

— Понятно. Что ж, теперь я здесь и перебираю в уме наказания. Что поведали братья?

— Что дверь Копси и вправду, как ты предсказывал, вполне оформилась и что она наверняка продержится целый день, прежде чем снова ускользнуть. Братья, согласно твоему совету, скрыли ее за ложной ширмой и впредь намерены соблюдать договор во всех отношениях. Когда ты найдешь способ войти, им причитается полная четверть от всего, что обнаружится за дверью.

— И как они к этому относятся?

— Радостно улыбаются, хозяин, и, между прочим, они заметили, что третья часть сделала бы тебя истинным благодетелем стражи. Они в самом деле надежные, добродушные парни, вопреки всему тому, что болтают люди, знающие их не так хорошо, как ты.

— Право! Ты им сказал, что я осведомлен об их пресловутых хитростях?

— Именно так и сказал, хозяин. Они вряд ли поняли «осведомлен» в том его смысле, в котором это слово употребляешь ты, но сказали, что им всегда приятно, когда их искусство ценят в полной мере.

— Больше ты им ничего не говорил?

Диффин помотал головой — плохо закрепленная челюсть вздрогнула.

— Только — что меня зовут Диффин, — на случай, если они запамятуют, кого следует благодарить.

— А они ничего больше не добавили?

— Ничего. Я бы записал на дощечке. А, постойте, вспомнил. Они надеются увидеть вас за два часа до полудня.

— Что? Уже сейчас? Диффин, как ты медлителен!

Слуга, изображая задумчивость, выставил вперед длинный подбородок.

— Может, запись на дощечке стерлась? Это бы многое объяснило.

— А может, тебе стоит сходить за моей Связующей Книгой, чтобы мы освежили тебе память о самых поучительных аспектах истинного послушания?

— Так ведь некогда уже, хозяин! Я, пока прибирался, заодно перенес самые недобрые книги в библиотеку западной башни — чтобы они насладились разнообразием. К тому же, вы знаете, книга эта тяжелая и сейчас стоит на самой верхней полке. Не лучше ли вам избавить себя от беспокойства — а я бы в наказание посидел здесь, усердно бы понаблюдал, не идут ли чужаки и бродяги?

Амберлин, отвернувшись, взглянул через окно на золотое солнце в чистых голубых небесах минувших эпох.

— А наблюдать ты, конечно, будешь через Умное Окно?

— О да, хозяин! Долинное дерево сказало, что в округе эрбы. Если они осмелятся подойти к замку, то под желтым солнцем будут выглядеть не так страшно.


Почти у слияния Скома с рекой Тайви архимаг Эвнефеос Темный выстроил некогда шикарный сумрачный замок Вента-Валу с хитроумными пятиугольными камерами и переходами, скрытыми под шестью уютными опочивальнями, снабженными отпугивателями призраков в классическом стиле Великого Мотолама.

Столетия в целом пощадили здание, но, когда Эвнефеос безвременно пропал в Эстервойде, погибнув, вероятно, от руки своего великого соперника Шастермона, скрепляющие заклятия распались и Вента-Валу обратился в руины. Сложные теневые образы растащили адепты, посещавшие свою святыню, а то, что они не тронули, высосали теневики и прочие создания, которых влечет полная тьма, так что к Двадцать первой эре от замка осталась лишь горстка уныльников и пустотников, разбросанных по речным берегам. Они были бестелесны и не заслуживали внимания.

И еще что-то скрывалось за дверью Копси. Эвнефеос не уступал своим собратьям в коварстве и устроил помещение — с виду обычный погреб или подвал — вполне материальное и в то же время сопротивляющееся любым попыткам в него проникнуть. Дверь Копси, запечатанная замком «пришел-ушел», откалиброванным в ритме любимого реквиема своего создателя, была установлена высоко над Скомом, словно специально для того, чтобы дразнить алчных и любопытных.

Амберлин полагал, что наконец отыскал способ ее открыть.

Перед выходом окинув взглядом собственное отражение в Безопасном Зеркале, волшебник остался вполне доволен. Несомненно, он, как и солнце над его головой, достиг преклонных лет, но все еще был внушительно высок и, бесспорно, грозен в своем темно-зеленом одеянии, отделанном шевронами цвета старого золота, вышитыми вручную змейками и спиралями. В его длинных седых волосах и бороде, расчесанной по тогдашней моде на три пряди, схваченные опаловыми зажимами, еще мелькали черные нити, а глаза, как внушал себе волшебник, сверкали решимостью и мудростью старого мира, а вовсе не слезились от излишних возлияний и ночных бдений у камина над книгами. Он был вполне готов к встрече с дверью и с хитроумными братьями.

Амберлин знал, что одна только дверь Копси не покончит со всеми его бедами, но последние десятилетия его питала лишь надежда. Если не она, что же ему остается? Почти столетие назад, в самом расцвете сил, он знал более пятидесяти заклятий и песнопений. Он мог повторить их по памяти — точно выговаривая сложные звуки и интонации с самыми трудными конволюциями, глиссандо и скороговорками, не заглядывая в книги и записи, не полагаясь на часто обрывочные, а иногда и обманчивые подсказки служивших ему пересмешников. Но ослабевшая с годами память свела эту полусотню заклятий к трепетно хранимой дюжине.

Амберлин переживал худшие времена. Из-за старинной вражды, начавшейся со спора за отменное дерево госсавари из Разбойничьего леса, презренный выскочка Сариманс Рассеянный навел на него словесную порчу, от чего еще не забытые Амберлином заклятия стали искажаться, растягиваться и фальшивить при произношении: гласные удлинялись, согласные проглатывались, ни с того ни сего возникали осечки или вопросительные интонации. Даже такая мелочь, как освежение истинного послушания на Диффине — дело нескольких секунд, — требовала теперь целого часа тщательного сосредоточения, причем не всякий раз оказывала нужное действие.

Однажды случилась неловкая ситуация, когда, ввязавшись в перепалку с Тралкесом в гостинице «Железная звезда» и произнеся величайшее свое заклятье — любовное возвращение Аспалина, — Амберлин вынужден был потом объяснять, отчего на зрелищный фокус выскочки — стайку серебристых дриад — он ответил всего лишь презренным глиняным чайником, цитирующим сельские баллады земли Падающей Стены. А что за мука — спасаться бегством от деодана в закоулках Вейли и смотреть с качающейся вершины фонарного дерева, как солнечный взрыв покрывает склон холма желтыми цветами с тихо позванивающими колокольчиками. Деодан, залюбовавшись невиданным зрелищем, забыл о погоне и лениво убрел прочь, зато Амберлину пришлось оправдываться перед соседями и случайными прохожими, почему он, вместо того чтобы сразу проклясть чудище, четыре часа качался на ветру. С того случая Амберлин волей-неволей приобрел репутацию эксцентричного, капризного и на редкость аскетичного волшебника. Кое-кто даже называл его, почти не шутя, Амберлином-философом и сравнивал с легендарными тезками — Амберлином Первым и Вторым, — могущественнейшими после Фандааля за всю долгую историю Великого Мотолама. Не самый плохой результат.

Но Амберлин понимал: рано или поздно презренный Сариманс, выскочка Тралкес и братья Анто сведут воедино то, что известно каждому, да еще этот своевольный созерцатель Диффин кое-что добавит, и тогда он, Амберлин, станет посмешищем Альмери, Асколеза и окрестных стран, самой забавной шуткой года.

Амберлин взглянул на старинный хронометр, висящий над столом. Давно пора было выходить. К счастью, хозяйственное и охранное заклятье для Фарнесса требовало единственного односложного слова, и в этот раз волшебнику удалось аккуратно наложить его всего с пятнадцатой попытки. Амберлин быстро прошагал по тропинке, бросил короткий взгляд на Диффина, глазеющего на ушедшее солнце, покрепче ухватил свой посох и двинулся через заливные луга к розовеющему в утреннем свете Вента-Валу.


Немногочисленные сохранившиеся у Амберлина заклятия требовали теперь мучительных трудов, даже текст базового звукового заклятия из «Справочного руководства по практической магии для начинающих» Килликло — и тот ему не давался, зато за свою долгую жизнь волшебник нахватался (прикупил или позаимствовал) других полезных штучек, вовсе не требовавших произношения вслух. При должной осторожности он еще мог делать вид, что представляет собой опасную, требующую осторожного подхода персону.

Среди таких приобретений числилась и древняя ложная ширма, за которой братья Анто прятались сами и скрывали созданное некогда Эвнефеосом подземелье. Шагая по речному берегу, Амберлин приложил к левому глазу монетку из ключевого стекла и увидел братьев и дверь в окружении наиболее осязаемых фрагментов фундамента.

Чувство юмора этих коварных самовлюбленных личностей было непостижимым для Амберлина. Кажется, они, затаившись, надеялись унизить волшебника, вынудив его просить, чтобы они показались.

— Итак, к делу, — окликнул их Амберлин, по очереди окинув взглядом каждого из играющих в прятки братьев, и с удовольствием отметил, как быстро растаяли ухмылки на их ошеломленных, круглых как луны лицах. Оба вскочили и застыли перед ним: коренастые, меднокожие, почти лысые, в скромных деревенских рабочих кафтанах с толстыми кожаными фартуками. Затем их физиономии снова расплылись в дурацких ухмылках.

— Мы тут стерегли, твое великолепие, — заговорил Джоанто, смахивая с фартука травинки. — Все точно как ты велел.

Боанто утер ладонью подбородок.

— Готовы и жаждем увидеть, что там внутри, твое великолепие.

Дверь Копси являла собой гладкий люк из молочного стекла, вставленный в склон холма под углом в сорок пять градусов. Ее окружали вросшие в травянистую землю обломки стены и воротных столбов, превратившихся, прежде чем окончательно уйти в землю, в подпорки для плюща и вьюков. Сквозь арку светило дряхлое красное солнце, и от его багрового света день казался очень далеким. Амберлин не в первый раз подивился, что подвигло Эвнефеоса на создание сумрачного замка. Как будто миру в нынешние времена недостает теней и уныния!

Засучив рукава — ни один волшебник не упустит случая произвести впечатление на низших, — он притворился, будто изучает матовое стекло.

— Джоанто, возьми ведро и принеси чистой воды… смотри только, без всяких нечистот. Боанто, найди на том лугу пять красных полевых цветов. Безупречных, понял? Малейший изъян испортит дело.

Братья переглянулись, явно недовольные тем, что упустят часть колдовства, но спорить не осмелились и, ворча и крутя головами, отправились исполнять поручения. Амберлин проводил их взглядом и, дождавшись, пока Джоанто склонится над водой, а Боанто станет отбрасывать цветок за цветком, выбирая безупречный, взял в одну руку зеленый рабочий кружок с ширмы, а в другую — желтый глазной и ударил их друг о друга. Результатом оказалась вполне зрелищная и достойная вспышка, сопровождаемая раскатившимся по холмам грохотом. Над камышовыми зарослями Скома взвились птицы.

Братья, конечно, увидели в этом истинное колдовство, а не пиротехнический эффект, издавна сопровождающий работу волшебников. Едва замер гром, оба бросились назад. Джоанто уронил ведро, Боанто отшвырнул в сторону букетик цветов.

— Ничего-ничего, — крикнул им Амберлин. — Дверь Эвнефеоса открыло простейшее из моих взрывных заклятий. Зажгите факелы, и приступим.

Боанто, утирая подбородок, разглядывал идеально круглое отверстие на месте двери. Дыра была абсолютно черной.

— Пожалуй, не помешало бы немножко волшебного сияния, а, твое великолепие?

— Пожалуй, не помешало бы, — высокомерно ответствовал Амберлин. — Но подумай сам, Боанто, — должны же такие крепкие ребята, как вы, сделать хоть что-то, чтобы заслужить свою четверть?

Боанто хитро скосил глаза.

— Да ведь это же мы нашли старый манускрипт с реквиемом в том сундуке на чердаке Солвера, когда навещали его бедную больную… гм, теперь уже покойную матушку, — и тут же принесли рукопись тебе.

— Верно, но вы знали, что я люблю старые рукописи и нотные записи, и надеялись ее продать — не более того. Я же потратил не один час, изучая наследие Эвнефеоса, и открыл, как использовать мелодию для управления его прекрасной дверью, чтобы вызывать и скрывать ее, когда нам угодно.

— Верно говоришь, хозяин, — признал Джоанто, — и слово «нам» мне нравится. Оно звучит куда дружелюбнее, чем «мне».

— Чувствуется, что вы поболтали с Диффином. Пока что будьте довольны щедрой четвертью, о которой мы договорились.

Боанто потер подбородок.

— А если там, в дырке, пусто? Четверть от ничего — это совсем ничего.

— Действительно. Но как знать? Если вы желаете стать подмастерьями в Фарнессе, не упускайте случая показать свое искусство.

Братья опять переглянулись, задумавшись о доступе в солидный замок с непыльной работой, которой давно хвастал их осведомитель Диффин.

Джоанто поспешно принялся зажигать факелы.

— Ты прав, хозяин. Побереги свою тонкую магию, а мы с Бо осветим путь к твоей неизменной щедрости и открытой душе.

— Осветите хотя бы дно этой таинственной ямы на речном берегу. Впрочем, ты хорошо сказал, Джоанто. На удивление хорошо сказал. Из тебя со временем выйдет толковый подмастерье. Вперед, храбрецы!

Один за другим братья боязливо и неохотно пролезли в дыру. Амберлин последовал за ними и с облегчением обнаружил обычные каменные ступени, ведущие в выложенный камнем проход, пробитый в теле холма. Что бы ни представляла собой надземная часть Вента-Валу, здесь, внизу, использовались общепринятые методы. Что еще важнее, обычные коридоры, как правило, вели к обычным целям с классическими трофеями в виде груды сокровищ или отборных коллекций. И если братья, конечно, грезили о золоте и самоцветах, возможно, с добавкой нескольких облегчающих жизнь чар, Амберлин надеялся на книги заклятий и еще на подсказку, что и где поможет ему избавиться от превратившей его в идиота словесной порчи.

Конечно, он молчал об этом, шагая за светом факелов по мощеному коридору со стенами, искусно облицованными терракотовыми плитками. Впереди простиралась тьма, и еще более тревожная тьма смыкалась позади. Амберлин размышлял о том, что могло быть здесь раньше. Явно не гробница. Многие волшебники предпочитали испепелить себя молнией перед достойными зрителями в назначенный заранее день и час, словно отзываясь на призыв свыше. Другие выбирали уход в погоне за чудесами, каковыми, по их собственным словам, они собирались поразить мир и войти в легенды. Амберлин, как ни давно он впал в нынешнее жалкое состояние, ни на минуту не забывал, что репутация адепта на одну пятую зависит от магии и на четыре пятых — от умения произвести впечатление. По слухам, сам великий Фандааль говаривал: «Хороший уход много значит!»

Пускай ему после проклятия Сариманса приходится полагаться в первую очередь на производимое впечатление — это тоже требует немалого искусства.

Коридор наконец вывел в большую каменную камеру-толос, совершенно пустую, если не считать вделанного в дальнюю стену черного зеркала. Стекло в узорчатой золоченой раме было размером почти с дверь. Амберлину не требовалось изрядного опыта обращения с зеркалами, чтоб определить: темнота в глубинах стекла не сулит добра. Братья явно держались того же мнения. Убедившись, что толос пуст, они принялись перешептываться. Амберлин не успел успокоить спутников, потому что за спиной у него прозвучал голос:

— Прими нашу сердечную благодарность, Амберлин. Мы с Тралкесом так и думали, что именно ты проведешь нас сюда.

Обернувшись, Амберлин с трудом сдержал бессильную ярость. В проеме коридора, подсвечивая себе шариком на конце посоха, стоял его давний противник Сариманс Рассеянный.

Грозный маг в своем алом повседневном одеянии выглядел самоуверенным и самодовольным, на его обрамленном черными кудрями лице сияла сводящая Амберлина с ума и памятная по недоброму прошлому ухмылка. Рядом, высоко подняв обычный фонарь, стоял Тралкес, ехидный выскочка из гостиницы «Железная звезда», тощий и дерганый. Его нервозность отличалась от самоуверенности Сариманса не меньше, чем темно-синяя дорожная мантия — от ослепительно красной хламиды спутника.

— Ты доставил мне много неприятных часов, — только и нашелся с ответом Амберлин. Он понимал, что допустил промах и никаким оборонительным заклятием этого уже не исправишь.

— Не спорю, мой старый друг, — ответил Сариманс, откровенно наслаждаясь моментом. — Но и ты, сложись обстоятельства по-иному, так же хладнокровно причинил бы неудобства мне. Кажется, ты удивлен, что наши чудные парни так охотно пригласили нас присоединиться к компании?

Амберлин прибегнул к откровенной браваде.

— Джоанто, Боанто, вы можете забыть о том, чтобы получить место в Фарнессе. Все предложения с этого момента отзываются, считайте, что их не было.

Братья захихикали. Джоанто пошел еще дальше — он плюнул на пол.

— Как видишь, твое великолепие, три четверти от ничего тоже легко превращаются в ничто.

Амберлин собрал весь апломб, на какой был способен:

— Кроме того, известите Диффина, что я более не нуждаюсь в его услугах. Он может вместе с вами становиться в очередь безработных в Азеномее.

— Ну-ну, Амберлин, — вмешался Сариманс, сделав шаг в толос, — не стоит винить омара в том, что он омар. Или, вернее сказать, вспомни, что иные мужья не ограничиваются одной женой и успевают достойно обслужить каждую. Смирись с тем фактом, что твоего работника кое-кто нанял прежде тебя и он просто нашел способ служить двум господам. Ну, раз уж мы, отважные первопроходцы, все собрались здесь — что будем делать с этим зеркалом?

На языке у Амберлина вертелся не один колкий ответ, но он понимал, что затевать перепалку бесполезно.

— Это, разумеется, дверь. Записано, что в лучшие дни Эвнефеос Темный устроил в Венту-Валу несколько зеркальных дверей.

Сариманс, подойдя ближе, осмотрел зловещее темное стекло.

— А как ее открыть, в твоих книгах не сказано?

Из-за его спины в блестящую темноту заглянул Тралкес.

— Вопрос в том, имеет ли смысл ее открывать.

— Спокойно, Тралкес, — не переставая улыбаться, возразил Сариманс. — У нашего почтенного коллеги в распоряжении немало трюков и уловок. Главное, конечно, чтобы не требовалось произносить ни слова.

Тралкес и братья ехидно захихикали. Амберлин притворился, что не слышит.

— Я предлагаю вот что: пусть Джоанто с Боанто отработают свою награду, для начала протерев зеркало. Пыль и грязь покрывают его поверхность и могут нарушить процесс, как некая неуместная шутка нарушает сейчас мои заклинания.

Сариманс улыбнулся, зато братья запротестовали.

— Мы держим факелы! — возмутился Джоанто. — Эта важнейшая миссия поглощает все наше внимание — скажи, брат Бо!

Боанто усердно закивал.

— Более того, с нашей стороны стекло выглядит чрезвычайно чистым и гладким.

Амберлин нетерпеливо хмыкнул.

— А вы подойдите ближе. Отдайте факелы Тралкесу, он будет нашим светочем, а вы пока отполируйте зеркало носовыми платками.

— Нет у нас платков! — выкрикнул Джоанто.

Боанто задумчиво протянул:

— Но мы, пожалуй, могли бы купить их на ярмарке в Азеномее и быстренько бы вернулись.

Сариманс, сделав короткий жест, провозгласил:

— Не трудитесь. В карманах ваших фартуков уже лежат превосходные носовые платки.

— Но у нас и карманов нет! — продолжал отпираться Боанто. — Может, мы лучше сходим… — Тут он обнаружил на фартуке карманы, а в них — платки, причем с запасом, по полдюжины того и другого. Джоанто также обзавелся носовыми платками.

— Ба, — воскликнул Джоанто, разглядывая тонкое кружево, — с большим человеком торговаться — никакого удовольствия!

Братьям ничего не оставалось, как нехотя подойти к черному зеркалу. Джоанто нерешительно коснулся стекла платком. Ничего особенного не случилось, и Боанто решился помочь брату.

— Для волшебного зеркала оно ведет себя очень прилично, — заметил Боанто.

— Точно, Бо, — согласился его брат. — Может, оно оценит заботу и вознаградит нас за хорошее обращение.

Вдохновившись, братья принялись тереть и чистить уже всерьез. Волшебники наблюдали за ними. Джоанто совсем разошелся и поплевал на стекло, чтобы оттереть особенно упорное пятнышко.

Зеркало шумно вздохнуло, его блистающая тьма вспучилась и выпустила из себя длинный язык, который ухватил братьев и утащил их в глубины за рамой. С той стороны донесся отдаленный вопль — и стало тихо.

Волшебники не успели обменяться впечатлениями о случившемся — из золотой рамы выступила недурная собой молодая женщина в обтягивающем костюме из черных и желтых ромбов. Открытым было только ее лицо, на котором сияли голубые глаза и улыбка. Женщина поманила магов к зеркальной двери.

— Прошу вас, господа, Эвнефеос ждет.

— Эвнефеос! — вскричал Тралкес. При всем своем честолюбии молодой маг выбился наверх только через покровительство Ильдефонса Наставника и не привык еще соблюдать внешнюю невозмутимость.

— Так веди нас к нему сейчас же, — потребовал Сариманс. — Мы — важные особы и с нетерпением ждем встречи с ним.

Амберлин промолчал.

Привратница зеркала — будь, она человеком, призраком или каким-нибудь более редким волшебным существом — встала рядом с рамой и жестом пригласила гостей входить.

Сариманс, подумав, замялся.

— Амберлин, строго говоря, это твоя инициатива, так что, будь добр, проходи вперед.

— Охотно, — кивнул Амберлин и приблизился к раме. Что ему было терять? Ведь Эвнефеос вполне мог обойтись с ними так же, как с братьями. Медлить не стоило. Шагнув сквозь раму, он на мгновение ощутил покалывание во всем теле и тут же очутился в огромном многоколонном зале, освещенном мягким золотистым сиянием. Над головой блестели миллионы светлячков, но в проемах колоннады стояли тени. Тьма заполняла и высокие окна.

Амберлин догадывался, в чем дело. Если Вента-Валу под меркнущим светом старой Земли являл собой царство теней, то здесь была его оборотная сторона: жилище густого солнечного света и ярких красок среди вечной тени.

Сариманс, Тралкес и служанка быстро догнали его. Братьев Анто нигде не было видно.

— Подойдите, — прогремело с возвышения в дальнем конце зала, и волшебники двинулись навстречу хозяину.

Им представилось потрясающее зрелище. На возвышении, на огромном троне, восседал длинноногий седовласый старец в черном с золотом одеянии. Он обратил к пришельцам острое лицо с ястребиным взором. У подножия трона были собраны диковинные представители геральдики Великого Мотолама: херидинки и плаймасы, блестящие скарликсы и чешуйчатые холиморы — существа, родившиеся в пространствах нижнего и верхнего миров либо выведенные в сосудах, чанах и самодельных вивариях. Сказочная свита шевелилась, бормотала, чистилась и вылизывалась.

Амберлин, Сариманс и Тралкес вслед за прекрасной проводницей приблизились и остановились перед троном.

— Великий Эвнефеос, — заговорила красавица, наполнив своим голосом золотой зал, — я привела к тебе Амберлина Малого, первого из трех славных искателей подземного мира, и с ним Сариманса Рассеянного из Азеномея и Тралкеса Железную Звезду, незаконного сына Ильдефонса Слышащего. Никому, кроме них, не хватило искусства и проницательности, чтобы справиться с дверью Копси, оставленной тобою в Вента-Валу, и тем принять твое приглашение, а затем, презрев доводы благоразумия, набраться храбрости и вторгнуться в твой заветный толос под холмом.

Эвнефеос поочередно устремлял взгляд на каждого из названных.

— Благодарю тебя, прекрасная Азари, — проговорил он. — Ты можешь занять свое место.

Дождавшись, пока дева, одетая в черное и желтое, поклонившись, встанет между двумя покрытыми голубой эмалью херидинками, он вновь обратил черные глаза к гостям.

— Я рад, господа, что вы решили ответить на мое приглашение, и польщен вашим вниманием. Вы были очень любезны.

Амберлин отметил прозвучавшее весьма многозначительно слово «были», но промолчал. Сариманс же не удержался:

— Великий Эвнефеос, позволю себе внести процедурную поправку. Должен заметить, что мой спутник Тралкес и я сам не вполне принадлежим к экспедиции нашего коллеги Амберлина. Это была его инициатива: именно он, усердствуя в науках, изобрел способ справиться с твоей дверью Копси, и он же, не посоветовавшись с доброжелательными коллегами, решился на вторжение в твои владения. Мы же с Тралкесом, тревожась за его безопасность в столь неизведанных, таинственных местах, сочли нужным присмотреть за ним и, возможно, убедить его отказаться от рискованного предприятия. Наша причастность к случившему скорее мнимая, нежели действительная.

— Я всецело понимаю смысл твоей речи, — ответил Эвнефеос. — И сердце мое неизменно радуется при виде товарищей, спешащих на помощь друг другу в подобных обстоятельствах. Однако вы здесь, и, поскольку три волшебника удовлетворяют минимальным требованиям, можно начать состязание.

— Состязание, благородный Эвнефеос? — переспросил Тралкес.

— Вы все узнаете. Но прежде позвольте представить вам судей.

Повинуясь движению руки Эвнефеоса, в стене над троном открылись три огромные ниши. В каждой помещался стеклянный короб в рост человека. Два из них светились серебром с прожилками цвета темной розы и искрами индиго. Короб, расположенный между ними, маслянисто блестел золотом с проблесками красного и жаркого оранжевого цветов. Открывшиеся короба поначалу звенели скрытой энергией, но вскоре успокоились, перейдя к тихой, почти хищной настороженности.

— Перед вами, господа, — продолжал Эвнефеос, — камеры памяти величайших из нас. В центре несравненный, вечно первый Фандааль Великий. Слева и справа сверкают серебром Амберлин Первый и Амберлин Второй. Они будут вашими судьями.

Эвнефеос выдержал драматическую паузу, но Тралкес, не утерпев, нарушил ее:

— Но их тел здесь, конечно, нет?

— Не мне судить, — с прежней любезностью возразил Эвнефеос. — Кто знает, куда удаляются великие, покинувшие нас в давние времена? Что есть смерть и угасание для наших великих предков? Тебе довольно знать, что между нашим и их мирами существует неразрывная связь, живое соединение, пронизывающее века, и что они с превеликим удовольствием наблюдали, как я устанавливаю свою маленькую ловушку в Вента-Валу. Подумайте, как приятно им видеть, что я испытываю их далеких потомков — среди которых есть мудрые и великодушные, подобно вам, а есть и суетные, алчные, думающие лишь о собственном возвышении. Вообразите их радость, когда я заманил к себе вас, их законных наследников — достаточно изобретательных, отважных и решительных, чтобы шагнуть сквозь темное стекло в Дессингу и вступить в состязание. Не столь возвышенный человек, быть может, увидел бы в этом прополку сорняков, удаление шлака, но бриллианты, подобные вам, распознают, конечно, надлежащую заботу во исполнение долга.

Тралкес шагнул вперед.

— Как уже объяснил мой просвещенный друг и коллега, мы с Саримансом, о великий Эвнефеос, лишь дополнили собой первоначальную группу, собранную Амберлином.

— И слушать не желаю, почтенный Тралкес, — перебил его Эвнефеос. — Ты слишком скромен, и это делает тебе честь. Не сомневаюсь, что ты не уступишь Амберлину в решимости. Состязание в магии пройдет здесь, в зале. Каждый из вас по очереди покажет все, на что способен. Три раунда, три попытки — каждая ограничивается двумя минутами. Я жду от вас зрелища, достойного великих судей. Три раунда, три шанса на победу. Выигравший состязание, разумеется, уйдет отсюда свободно. Дверь Копси откроется перед ним и только перед ним. Прочие останутся здесь и вольют в Дессингу свою тончайшую энергию, помогая тем поддерживать ее золотое сияние.

— Я заявляю протест, — сказал Сариманс. — Условия неравны. Наш друг Амберлин — тезка двоих из трех судей, и они, несомненно, будут пристрастны к нему. Я предлагаю отложить состязание до времени, когда представится возможность пригласить двух других судей. Тралкес, Амберлин и я вернемся, скажем, через год…

Эвнефеос вскинул руку.

— Слушай меня, Сариманс. Ты и вообразить не в силах, какой стыд, презрение и отвращение испытывают наши благородные серебряные адепты, если их имя носит жалкий самозванец. Ты ведь не знаешь среди современников нового Фандааля? Как и самозваных Ллорио, и притворных Дибаркасов? Кто бы осмелился? Кто готов подвергнуть себя риску снискать их месть? Но глава вашей экспедиции настолько смел, что без колебаний и сожалений принял имя великого предшественника. Он, конечно, скажет, что сделал это не из гордости и самомнения, а из почтения к предку или что виноваты его беспечные родители. Пусть будет так. Мы скоро узнаем истину. Однако если суд и окажется пристрастен, то не в его пользу, а в вашу. Так начнем же состязание. Тралкес, эта прекрасная синяя мантия придает тебе такое достоинство… ты будешь первым, затем ты, Сариманс, и, наконец, глава экспедиции, Амберлин.

Тралкес, не медля больше, выступил на середину зала и, развернувшись, сделал широкий величественный жест.

— Великий Эвнефеос, просвещенные судьи, почтенные зрители и братья-волшебники, я приветствую вас и сейчас продемонстрирую вам в развлечение и поучение совершенно самостоятельного человека!

Последовала короткая пауза, а затем перед Тралкесом возникла в воздухе голова: полная луна лица дружески улыбалась, поглядывала по сторонам, принимая окружающее с явным удовольствием и удивлением. Секунд двадцать голова разглядывала возвышение, три мерцающих ящика памяти, волшебников и свиту, затем под ее подбородком проявилось тело, вытянулись ноги, и создание наконец встало на пол. Едва его ступни коснулись пола, как надо лбом проросли оленьи рожки со светящимся красным пузырьком на каждом ответвлении. Видение удивленно воздело глаза к возникающим на рогах все новым пузырькам, которые между тем надувались и отваливались, как созревшие плоды. Создание, подхватив несколько из них, принялось жонглировать. Руки его от быстрого движения слились в сплошное пятно, а в воздухе замелькали десятки, а потом и сотни цветных шариков. Наконец они, взлетев все разом, преобразились в пышно окрашенных птиц, которые, испустив заунывный крик, взорвались разноцветными вспышками.

Когда к ослепленным зрителям вернулось зрение, они не увидели ни головы, ни тела, ни всего прочего. Один только Тралкес раскланивался перед судьями.

Эвнефеос, Сариманс и Амберлин довольно зааплодировали, а свита замерла в безмолвном внимании, словно не определившись, одобрять или нет. Три сияющих ящика молчали.

— Превосходно, Тралкес! — воскликнул Сариманс. — Приятно видеть, как ловко ты выполняешь этот старый трюк.

— В самом деле, превосходно, — согласился Эвнефеос. — Весьма впечатляюще, Тралкес Железная Звезда. Сариманс, твоя очередь!

Сариманс выступил вперед, подобно кровавому демону древности, на конце его посоха вспыхнул ослепительный свет. Он тоже раскланялся на все четыре стороны, раскидывая руки так, словно встречал аплодисменты — которых пока не слышалось. Сариманс, отметил Амберлин, не меньше его самого ценит драматические эффекты.

— Великий Эвнефеос, могущественные воспоминания, коллеги и друзья, я вызову для вас предпоследний Редут Каллестина, каким его исполняли в далекой Саримантике перед Девятью.

Волны голубого сияния, подобно океанскому приливу, нахлынули сквозь арки по сторонам зала и столкнулись, набегая друг на друга, посередине. Закричали чайки, воздух наполнился запахом морской соли, затем из брызг и сияющей пены поднялся трехмачтовый галеас. Весла его разбивали воду, флаги хлопали на ветру, команда перекликалась.

На глазах у волшебников корабль закружился, словно в огромном водовороте, все быстрее и быстрее, и наконец пропал под водой. Но едва над ним сомкнулись волны, на месте злосчастного судна выросла огромная башня, мощный и неприступный маяк, украшенный геральдическими цветами Великого Мотолама. Лучи его рассекли гневное море.

Затем все исчезло: и маяк, и волны, и ветер. Тишина, сменившая их, потрясла зрителей.

— Никогда не видел, чтобы Редут исполняли лучше, — признался Эвнефеос. — Ты, Сариманс, бесспорно, первоклассный мастер. Не смею даже гадать, чем еще ты нас угостишь.

— Благодарю, великий, — ответил Красный Волшебник и вернулся к соперникам.

— Теперь ты, благородный Амберлин, — пригласил Эвнефеос. — Ты, у кого хватило искусства и отваги сразится с моей дверью Копси. Ты, дерзнувший, вопреки опасностям, вторгнуться в Дессингу и смело принимающий последствия своего поступка. Твое первое предложение — прошу!

Амберлин шагнул вперед, изображая уверенность, которой не было в его душе. Он величественно раскланялся и взмахнул посохом, уверяя себя, что изумил до глубины души всех плимайсов, херединков и холимомров — если их простые умы способны изумляться.

Но что же им показать? Какое заклинание не будет искажено Порчей? Попробовать Абсолютный тройник Тардантина? Интонации в нем простые, слова большей частью односложные. Главное — не медлить. Едва начав декламацию, Амберлин решил в любом случае не выдавать замешательства. Что бы у него ни получилось, притворится, что так и было задумано.

Договорив заклинание, он сделал величественный жест.

На большом алазинском ковре сидели, моргая и выклевывая соринки, тридцать шесть цыплят. В зале стало тихо. Кто-то нерешительно хихикнул. Среди адептов и свиты, вероятно, имелись ценители благородного узора старинного ковра, другие могли бы оценить тот занимательный факт, что ровно треть цыплят страдали косоглазием или вообще были одноглазыми. Несомненно, над этим стоило бы поразмыслить.

Сам Амберлин испытал потрясение от глубокомысленной простоты того, что у него получилось, однако заставил себя улыбнуться, будто заметил некую тонкость, неуловимую для других. Затем он хмыкнул и, отчаянно импровизируя, погрозил пальцем ближайшему цыпленку, словно тот отпустил какое-то неуместное, а может быть, и неприличное замечание.

Цыпленок моргнул единственным глазом и снова стал клевать пылинки в плетении ковра.

Спустя сорок две секунды после появления ковер с цыплятами, хлопнув, растворился в воздухе и все стало как было. Амберлин, собрав всю решимость, вернулся на свое место перед троном.

— Весьма неожиданно, — отметил Эвнефеос. — Либо тут имеется какая-то тонкость, доступная лишь взгляду знатока, либо ты столь уверен в последней попытке, что решил пока отделываться шутками.

— Хотя ковер был хорош, — признал Тралкес, на которого зрелище в целом явно не произвело впечатления.

— И цыплята весьма необычны, — отметил Сариманс, едва сдерживая смех.

— Действительно, — согласился Эвнефеос. — Да и контраст всегда производит впечатление. Но продолжим. Тралкес, прошу!

— Великий властитель, — Тралкес решил потянуть время, — разве не полагалось бы предложить всем немного подкрепиться? Я наверняка знаю, что гостиница Железной Звезды отличается лучшим…

— Чепуха, почтенный Тралкес. Мы только начали. Прошу-прошу. После первых чудес вашим судьям не терпится увидеть продолжение!

Тралкес снова выступил на середину зала и без лишних слов вскинул вверх руки, декламируя еще одно заклинание из своего репертуара.

На плитках пола раскинулся во сне гигантский младенец. На его широкой спине стояли двадцать серебряных дриад, играющих на музыкальных инструментах: фантифонах и аспонадах, жужжащих рожках, флейтах и барабанчиках. Под самую веселую джигу, какую слышали холмы Каспара-Витатуса, детские сны свивались в затейливые спирали, в которых мелькали замки и хижины, монархи, джинны и драконьи крылья. Через минуту с четвертью элементы видения, мельтешившие в мнимом хаосе, сложились воедино, образуя лицо — лицо самого Эвнефеоса с благосклонной улыбкой на устах.

— Хорошо то, что хорошо сделано, — загадочно произнесло видение, и весь обворожительный ансамбль исчез, оставив Тралкеса почтительно раскланиваться.

На сей раз геральдическая свита присоединилась к рукоплесканиям волшебников дробным стуком чешуи, оружия, цепей и драгоценностей, украшавших каждого из них согласно положению в иерархии Дессинги.

— Элегантно и грандиозно, — с нескрываемым одобрением воскликнул Эвнефеос.

— Серебряная канитель, — подхватил Сариманс. — У меня с ней связаны сладостные воспоминания. И ни единый цыпленок — ни одноглазый, ни косой — не испортил представления.

Амберлин тоже улыбнулся и похлопал, но из осторожности промолчал, хоть и отметил про себя, что Тралкес с их прошлой встречи в гостинице Железной Звезды значительно отточил навыки. Видимо, он учился оформлению и внешним эффектам у Сариманса.

Мысли Амберлина вернулись к оставшимся у него одиннадцати заклинаниям. Он перебирал их одно за другим в надежде подобрать пару, которая поможет ему исправить впечатление при следующих попытках. Три карающих заклятия автоматически исключались, выбор сужался до восьми, из которых только два кое-как подходили для представления. С другой стороны, как знать, — Порча могла сыграть ему на руку, исказив заклинание воистину чудесным образом. Это был шанс.

Тем временем истинный хозяин положения, Эвнефеос, уже приглашал Сариманса занять свое место.

— Сариманс, мы ждем от тебя новых чудес.

— С позволения великого Эвнефеоса я хотел бы пригласить в помощницы прекрасную Азари.

Хозяин обернулся к своей свите и кивнул деве в пестром одеянии, которая тут же двинулась к Красному Волшебнику.

Едва она обернулась к помосту, одетый в алое маг взмахнул рукой. Азари тотчас взмыла в воздух. Движение было плавным и грациозным. Глаза ее чуть округлились, но больше дева, зависшая в двадцати футах над полом, ничем не выдала своего изумления. Из посоха Сариманса ударил белый луч. Пройдя сквозь тело девушки, свет преломился, как в призме, на множество цветов. Красочные блики над спиной Азари дрожали, меняли форму, становились плотнее и наконец сложились в крылья огромной бабочки, простершиеся от стены до стены. На цветных переливчатых полукружиях вдруг проступили лица и фигуры, известные по летописям и легендам. Они сквозь прозрачные крылья смотрели на собравшихся внизу. Эвнефеос ахнул, поймав устремленные на него с нежной заботой взгляды отца и матери.

Видение продержалось минуту с третью, а затем крылья начали смыкаться вокруг Азари и обернули ее светящимся коконом. К концу второй минуты свет полностью погас, а девушка плавно опустилась на пол, ничуть не пострадав от временного преображения. Волшебники восторженно рукоплескали.

— Впечатляюще и со вкусом, — похвалил Эвнефеос. Неподдельное удовольствие смягчило его острые черты.

Ни Тралкес, ни Амберлин не снизошли до похвалы. Кончался второй раунд, и сознание, что обратно сквозь дверь Копси пройдет лишь один из них, отрезвляло каждого.

— Амберлин Малый! — воскликнул Эвнефеос. В формальном призыве проскользнула нотка суховатого юмора. — Просим порадовать нас новым аттракционом!

— С радостью, благородные господа, — отозвался Амберлин, с новой решимостью выступая на середину. Перебрав оставшиеся в его распоряжении средства, он пришел к выводу, что любые фокусы Порчи произведут большее впечатление, нежели точное исполнение заклятий.

Обернувшись, он изобразил на лице усмешку, в которую постарался вложить озорство и предвкушение шутки, и, вполголоса пробормотав заклинание, поднял руку.

Красный воздушный шарик поплыл над полом под звон невидимой музыкальной шкатулки. Он парил секунд сорок — пока длилась нехитрая мелодия, а затем нить, стягивающая отверстие, вдруг распустилась, и шар, сдуваясь, зигзагами заметался по залу, тихонько присвистывая в полете. Не успев коснуться пола, он исчез, явственно фыркнув на прощанье.

Тралкес скрючился от смеха. По щекам Сариманса катились слезы.

Эвнефеос сидел, удивленно и озадаченно усмехаясь.

Первым заговорил Тралкес Железная Звезда:

— Может, карнавальное шествие осталось по ту сторону зеркальной двери и не знает пароля? — Он опять сложился вдвое от хохота.

Сариманс взял себя в руки.

— Ты, милейший Амберлин, по крайней мере сэкономил на ковре и цыплятах! Но хоть музыкальную шкатулку мог бы показать. Прятать ее за сценой — явная скаредность с твоей стороны, да и мелодия была несколько надоедливой.

— Довольно! — вскричал Эвнефеос. — Мы принимаем доброе и дурное, великое и малое. Возможно, кому-то здесь больше других хочется задержаться в Дессинге? Тралкес, будь добр, почти нас финальным представлением.

— С радостью, великий, — ответил Тралкес, которому серьезность положения помогла наконец справиться с весельем. Выступив вперед, он забормотал слова нового заклятия.

В зале потемнело, а в стене над зеркалом-дверью открылся огромный глаз. Глаз моргал, и с каждым движением его века в зале возникали накрытые к обеду столики, за которыми сидели нежно болтающие юнцы и юницы. Мало-помалу глаз стал выдавать пары постарше, к обедающим людям присоединились сказочные существа: крылатые, рогатые, в геральдических плащах, из древних бестиариев. Огромный зал наполнился гулом дружеских бесед, слова человеческих и нечеловеческих языков взлетали к потолку цветными струйками и свивались в сложнейшем узоре. Плетенка начала вращаться, втягивая в себя струйки, которые сложись в единый столб, нарядный, как майское дерево, зазвучала прекрасная музыка, торжественная и до боли трогательная. Мелодия пела об отсутствующих друзьях, об утраченных драгоценностях, о незапамятных временах.

Ровно за десять секунд до истечения двухминутного срока глаз закрылся и зал опустел.

— Узел Байата, — безмятежно улыбнулся Сариманс, — причем в безупречном исполнении!

— Потрясающе! Ошеломляюще! Восхитительно! — восклицал Эвнефеос. — Тралкес, ты, несомненно, восходящая звезда! А теперь, Сариманс, покажи, на что способен ты!

Сариманс взлетел по спирали, взвившись алым факелом, и медленно опустился на пол — Амберлин счел такую прелюдию излишней роскошью, граничащей с бахвальством.

Повинуясь жесту Сариманса, слева и справа проявились две огромные арки. Через левую в зал вливалась процессия прославленных волшебников Великого Мотолама. Первым шел Каланктус Мирный в пышной пурпурной мантии с зеленым и оранжевым узором — в ней он выступал на празднестве Аланктоне, где посрамил Конамаса Софиста. Маг с улыбкой прошествовал мимо тронного возвышения, склонил голову в любезном приветствии. За ним проследовал Дибаркас Майор в пестротканой огненной мантии, прославившей его по всей земле, и на его плечах отплясывали два огненных демона. Он приветственно поднял руку и двинулся дальше, скрывшись за порталом, распахнувшимся справа. Зинкзин Энциклопедист, явившийся за ним, держал в руках чудо-книги, обеспечившие ему место в анналах среди величайших. Он тоже поклонился собравшимся и скрылся за дверью.

Далее в зал вступил Амберлин Первый в изумрудном одеянии с золотыми прожилками, а за ним — Амберлин Второй, в светящейся желтой мантии и в маске. В сравнении с прочими эти двое казались суровыми: они уважительно кивнули Эвнефеосу и его коллегам, но держались несколько надменно. Оба, один за другим, шагнули за правую дверь и пропали.

Следующими вошли Вапуриалы — все трое смеялись и приветствовали зрителей, поднимая в тостах неиссякающие кубки с вином далекого Перголо. Достигнув правого выхода, они подбросили кубки в воздух, и те взорвались вспышками кобальтово-синего, шафранного и янтарного цветов.

Колдунью Ллорио внесли в зал в портшезе, покоившемся на головах ливрейных ящеров. Эти носильщики, если верить слухам, были ее поклонниками, отдавшими жизнь за одну ночь в году с прекрасной госпожой. Ллорио улыбалась и посматривала на окаменевших волшебников так, словно подумывала, достойны ли они занять место в ее свите. Этот взгляд несколько нервировал.

Члены Зеленой и Пурпурной Коллегий — трое ослепительных магов и три прекрасные волшебницы — вступили в зал в легендарных тюрбанах и регалиях своих школ. Они махали зрителям и явно были довольны собой. Едва эти шестеро миновали трон и приблизились к выходу, в левой арке показался архимаг Маэль Лель Лайо. Он пронесся через зал, кивнув Эвнефеосу и судьям так коротко, словно спешил куда-то. За ним явился Кайрол Порфиринсос, который, как сперва показалось, завершал шествие, поскольку, когда этот могущественный чернокожий колдун в серебряном одеянии миновал зал, последовала пауза. Затем в воздух взметнулся звук фанфар, зал озарило бело-голубое сияние, и явился первый среди лучших, Фандааль Великий, с улыбкой на губах. Он соблаговолил задержаться перед тронным возвышением и вскинул руки в братском приветствии, после чего продолжил свой путь под трубные звуки. Проходя в правую арку, маг взмахнул рукой, и портал, сверкнув напоследок, закрылся за ним.

Как восторгались хозяева Дессинги! Несомненно, они узнали каждого из этой легендарной процессии.

— Ты воистину оказал нам честь, мастер Сариманс, — произнес Эвнефеос. — Великие известны приверженностью протоколу и сознанием своего высокого места, так что даже их образы, явленные нам сегодня, не часто удается собрать вместе. Ты, учитывая обстоятельства, сумел порадовать нас гармоничным и благопристойным зрелищем. Я ценю это и благодарю тебя.

— Моя единственная цель — угодить зрителям, — скромно ответствовал Сариманс и возвратился на свое место.

— А теперь, Амберлин, — воскликнул Эвнефеос, — покажи, что ты нам приготовил напоследок. Лично мне не терпится посмотреть!

Амберлин склонился в изящном полупоклоне, вышел на середину и развернулся. У него остался последний шанс. Придется рискнуть всем. Не раздумывая больше, он произнес любовное возвращение Аспалина — самое зрелищное свое заклинание — в надежде, что на сей раз все гласные и согласные прозвучат как надо, а если Порча все же исказит их, то лишь в лучшую сторону, усилив и придав новый блеск старинному волшебству.

Прозвучал громовой удар, мощный световой луч пронзил темноту, и в зале с ревом закрутился прекрасный, совершенно неожиданный смерч. «Добрый знак», — с надеждой подумал Амберлин, глядя, как воздушная воронка сужается и стягивается в одно светящееся пятно. И вот с новым раскатом грома вихрь пропал, оставив после себя мертвую тишину.

На каменной плите стоял глиняный чайник. Он надтреснутым, гортанным голоском выговорил: «Ой-ой-ой!» — и запел вульгарную балладу земли Падающей Стены. Чайник успел исполнить припев и перешел было ко второй строфе, когда отпущенное время истекло, и кухонная посудина вместе с песней испарилась красноватым дымком.

— Великий Эвнефеос, я все объясню… — начал Амберлин, но волшебник перебил его.

— Состязание окончено, — провозгласил он, поднимаясь с трона. — Никаких объяснений. Сейчас судьи огласят свое решение. Благородные маги, прошу вас снова занять свои места, чтобы встретить жюри.

Трое волшебников послушно замерли, глядя, как стеклянные короба за спиной Эвнефеоса жужжат и потрескивают энергией. Наконец дискуссия разрешилась, и нить силы ударила из каждого ящика в тело Эвнефеоса. Глаза его засветились белым сиянием, а в голосе, когда он заговорил, слились три тембра.

— Мы будем оценивать в порядке выступлений, — произнес триединый голос. Эвнефеос Темный застыл как статуя, двигались лишь губы и подбородок. — Тралкес Железная Звезда, поразительное исполнение. Ты прибег к магии, заимствованной у мастеров, однако наследование магии дается нелегко, а ты превосходно овладел им.

Тралкес поклонился.

— Спасибо, благородные господа. Уверен, ваш пример вдохновит меня на новые достижения.

Эвнефеос словно не услышал благодарности.

— Сариманс Рассеянный, в своих заклинаниях ты выказал изобретательность и истинное почтение к тем, кто лучше тебя. Ты искусен, ты хороший стратег и действуешь вдохновенно, хотя и несколько беспощадно.

Сариманс поклонился.

— Великие, к беспощадности меня подвиг ваш пример и преданность вам. Мы можем лишь мечтать о временах, когда вы были среди нас, и благодарны за дарованную нам встречу с вами.

И снова ни Эвнефеос, ни короба памяти не отозвались на благодарность.

— Амберлин Малый, — продолжал тройной голос, — ты поразил нас сегодня своим выбором чудес для столь серьезного состязания. В твоем решении видна новизна и свобода, нам по нраву твое беспечное озорство. Коротко говоря, помни, что для нас, волшебников великой силы, пусть и оставшихся лишь в воспоминаниях, волшебство и волшебные зрелища — вторая натура: они для нас ничего не стоят. А вот чего нам недостает, так это элемента абсурда и неожиданности. Именно им ты одарил нас сполна, и потому мы объявляем тебя победителем!

Сариманс немедля вскричал:

— Что? Великие, я протес…

И превратился в дымное облачко.

Тралкес решился бежать, но не сделал и двух шагов, как тоже исчез, только не в дыму, а в яркой вспышке.

Среди тысяч светлячков на потолке зала засветились два новых.

Онемевший было Амберлин собрался благодарить, но обнаружил, что уже стоит на речном берегу перед дверью Копси, а рядом с ним трясется крупной дрожью в страхе, смешанном с облегчением, Диффин.

— Ох, хозяин, как же я рад тебя видеть! — выговорил долговязый слуга.

Амберлин овладел собой.

— Диффин, что ты здесь делаешь?

— Хозяин, я, как и обещал, смотрел в Умное Окно, и вдруг оно этак потемнело, и в нем появилось острое, очень страшное лицо. Оно сказало, что вы победили в великом магическом турнире, что братьев Анто никто больше не увидит и что на волшебников Сариманса и Тралкеса как на нанимателей тоже впредь рассчитывать не стоит.

— Понятно. Что-то еще?

— Ничего, о великий. Могу только добавить, что лиллобеи и квентины недавно политы, а Связующая Книга вернулась в восточную башню и выглядит очень довольной — насколько книга может выглядеть довольной — тем, как ведет себя новый Диффин.

— Прекрасно. — Амберлин оправил мантию. — Подождем день-другой, посмотрим, как поведет себя новый Диффин.

И они вместе направились к башням замка Фарнесс, блестящим в свете старого красного солнца.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Работы Джека здорово потрясли меня, когда я был мальчишкой. Впервые я столкнулся с ними в пятнадцать лет, начав с «Хозяев драконов» из выпуска «Galaxy magazine» 1962 года, после чего постарался поскорее отыскать все книги этого автора, какие только было возможно. Он сразу попал в мой личный топ выдающихся голосов НФ и фэнтези, которые я в то время открывал для себя: среди них были Рэй Бредбери, Дж. Г. Баллард, Кордвейнер Смит и Филип Дик. Джек, как мне казалось, создавал нечто очень необычное — или, точнее говоря, делал привычные вещи необыкновенным образом. «Умирающая Земля» попалась мне лишь десятью годами позже, и в этой серии рассказов нашлось все то, за что я успел полюбить работы Джека: элегантность и благозвучность стиля, отчетливые каденции и ритмы, изобретательность с привкусом старины, умение сказать много, недоговаривая, и превращение классического писательского девиза «Показывай, а не рассказывай!» в «Не показывай, а намекай».

Когда Тим Андервуд в конце 1980-х познакомил меня с Джеком и его семьей, для меня это значило несказанно много и привело к очень необычной дружбе, из которой я неизменно извлекал массу удовольствия.

Совсем недавно я, рядовой, сидя на ступеньках армейской базы, читал «Звездного короля» («Star King») и «Машину смерти» («The Killing Machine») — и вот уже прошло тридцать лет, а я засыпаю под «Лампу ночи» («Night Lamp»), «Ports of Call» и «Lurulu», доносящиеся из-за стены: Джек начитывает свои новые работы компьютерной программе. Только что я был его верным поклонником, неоперившимся автором, оттачивавшим мастерство в далеком Сиднее и пытавшимся хоть что-нибудь опубликовать, — и вот я уже Контрабандист и один из близких друзей Джека, каждый год бываю в его чудесном доме в холмах Окленда, включаю навигационные огни бара, когда он объявляет, что солнце поднялось над реями, проверяю, чтобы в еде не попалось ни кусочка гадких цукини, и изо всех сил стараюсь, чтобы ансамбль из Джековых банджо, укелеле и казу заканчивал игру одновременно. Как иногда говаривает Джек (обычно после нескольких стопочек): «Вэнс предполагает, Доулинг располагает». Ни он, ни я толком не знаем, как это понимать, но получается отменный тост.

Среди множества незабываемых приключений, которые мы с Джеком и Нормой пережили за эти годы, было потрясающее путешествие на Три Реки в январе 1984 года. Мы тогда посетили дом с настоящими (уверяю вас) привидениями, по многу часов обсуждали новые идеи и искусство рассказывать истории как таковое. «Дверь Копси» родилась из сочного и насыщенного питания книгами Джека и многочасовых разговоров у костра, из работы с печью для обжига, из прослушивания джаз-банда «Black Eagle» и споров, кого из друзей и знаменитостей удастся подвигнуть на воображаемое путешествие от Окленда до Сиднея на прекрасном Джековом кече «Хианано».

Уточню еще одно обстоятельство: как-то раз я нечаянно позаимствовал имя Амберлин из Джекова «Риальто Великолепного» («Rhialto the Marvelous»), превратив его в название кафе в рассказах о Томе Риноссеросе. Джек в ответ утащил словцо моей чеканки «Шаттеррак» («трясовержение» или «извертрясение»), назвав Шатораком потухший вулкан в романе «Исс и Старая Земля» («Ecce and Old Earth»), — он уверяет, что не нарочно. Я счел, что внес достаточный вклад в его книгу, чтобы позволить себе волшебника по имени Амберлин.

Как получился этот рассказ? Собственно, перед вами одно из тех творений, где пририсовываешь себя в уголке. Амберлин просто вошел однажды утром в лабораторию, чтобы поработать над чем-то, под названием «дверь Копси». Мне только и оставалось, что подсматривать за ним. Мне нравится думать, что Джек — и не только в прямом смысле — помогал мне писать этот рассказ.

Терри Доулинг

Лиз Уильямс КОЛК, ОХОТНИК НА ВЕДЬМ {4} (перевод В. Двининой)

Колк, охотник на ведьм, покинул Альмери, воспользовавшись приливом; сперва он направился к близлежащему Кзану, а потом вдоль побережья к Скому. Время от времени охотник вынимал из кармана невесомый волосок и рассматривал его, серебрящийся на ладони, будто свет давно закатившейся луны, зная, что под лучами солнца тонкая нить станет тускло-красной, словно запекшаяся кровь. В очередной раз подумав так, Колк слегка улыбнулся, откинул полу и поправил сначала все свои тридцать девять кинжалов, а затем и скальпы. Повеяло запахом Скома, солоноватым, пьяняще-ядовитым.

К полуночи Колк достиг устья. Бросив якорь, охотник остановился на несколько минут, чтобы закинуть в море бечевку с привязанным на конце куском камбалы и тут же извлечь ее, уже отягощенную извивающимися стеклянными угрями. Сварив жирную похлебку, он рассеянно опустошил котелок — и двинулся в открытое море.


Все началось в Азеномее месяц назад, когда Колк впервые встретил ловца сов. Вообще-то, как правило, он не связывался с подобными личностями: будучи довольно разборчив, Колк предъявлял к людям определенные требования, которым ловец сов, к сожалению, не отвечал. Этот человек — лысеющий коротышка с огромными мутными глазами — налетел на него в таверне, обдав брызгами дешевого эля высокие черные сапоги Колка. Охотник раздраженно фыркнул, и ловец сов хитренько покосился на него.

— Не слишком ли ты брезглив для человека, пьющего в таком гадюшнике?

— Я здесь по делу, — холодно отрезал Колк, пытаясь обтереть залитые пивом сапоги.

— А я что, нет? — хихикнул ловец сов и вдруг подпрыгнул, проделав ногами замысловатое антраша, так что оперенные шкурки на его поясе непотребно закачались. Колк моргнул — и тут ловец сов исчез. Махнув рукой на это незначительное происшествие, Колк принялся ждать назначенной встречи, которая, увы, так и не состоялась. Досадуя на то, что уже полночь и возвращаться из Азеномея слишком поздно, Колк заказал луковую похлебку, снял в таверне комнату и поднялся по лестнице в свою новую обитель: каморку с деревянными желтовато-коричневыми стенами и низким потолком, поддерживаемым черными балками. Впрочем, Колк счел обстановку довольно сносной, хотя матрас был бугристым и, как показал осмотр, усеянным блеклыми пятнами подозрительного происхождения. Колк завернулся в грубое одеяло и провалился в беспокойную дрему, перемежающуюся пованивающими луком снами.

Пробуждение было весьма неприятным. Хриплый крик ворвался в уши, что-то грубо хлестнуло по лицу. Отбросив одеяло, Колк выхватил из-под подушки один из своих кинжалов и метнул его в сторону нападающего.

Он не промахнулся; раздался резкий короткий клекот, и на пол шлепнулась мертвая сова с разинутым желтым клювом. Колк зашипел от досады; он был уверен, что не открывал окон. Удостовериться, что это действительно так, много времени не потребовалось.

Сова, верно, пряталась на стропилах.

Секунду спустя кто-то постучал в дверь.

— Потише там! — прорычал Колк. — Хочешь перебудить всю таверну?

— Впусти меня! — дерзко заявил смутно знакомый голос. — Ты вторгся в мою область, и я требую компенсации!

Разъяренный Колк распахнул дверь, держа кинжалы наготове, но мгновенная желтовато-зеленая вспышка на секунду ослепила его, лишив силы. Кинжалы со звоном упали на пол. Колк открыл было рот, но слова заклинания застряли в горле. Ему оставалось лишь злобно смотреть на ловца сов, который, ворвавшись в комнату, подобрал пернатый трупик и сунул его в суму.

— А теперь, — ловец сов зыркнул на Колка, — как насчет компенсации?

Колк, приведенный в замешательство столь очевидной наглой провокацией, обнаружил, что может наконец говорить.

— Это случайность!

— И тем не менее.

— Я не хотел причинить вреда! Она напала на меня!

— Ты, несомненно, напугал птичку.

— Я спал!

— Власти Азеномея косо смотрят на тех, кто вторгается на чужую территорию, — многозначительно заметил ловец сов. — Знаю я одного типа, которого выпороли на площади буквально на прошлой неделе под одобрительные крики и свист зрителей, после чего отвезли в Старый лес, предоставив возможность самому искать дорогу домой. И насколько мне известно, бедняга оттуда пока не вернулся.

— Но…

— А еще, видишь ли, есть и такая незадача: братец мой, Парду Мотт, возглавляет азеномейский Совет честной торговли. Человек он самый что ни на есть прямой и порядочный — настолько, что собственную дочь выставил в Зале укора, безо всякой одежды, притом предварительно заклеймив ее.

— Я…

— Я, однако, тоже человек порядочный, — рассудительно продолжил ловец сов Мотт. — Я готов допустить, что действия твои были в определенной степени неумышленными.

— Это очень…

— Так что, вместо того чтобы волочь тебя в кандалах к моему родичу, что принесло бы мне весьма скромное личное удовлетворение, я потребую иное возмещение. Видишь ли, — проникновенно проговорил ловец сов, — мне нужна одна определеннаясова…


Оставляя позади плавные изгибы далеких береговых песчаных дюн, Колк вспоминал недавние злоключения, все больше и больше мрачнея. Белый Альстер считался унылым местом, и делать там было особо нечего, если только ты не ценитель голых скал, руин и черных ненасытных трясин. К тому же Мотт весьма неопределенно описал возможное местонахождение добычи, что тоже отнюдь не утешало.

— Послушай, — запротестовал тогда Колк, все еще обессиленный заклятьем, — я ведь охотник на ведьм, а не искатель сов. Уж это-то — наверняка твойкруг обязанностей.

Ловец сов по-птичьи моргнул.

— Ну да, я, естественно, знаю, что у тебя за профессия. Высокие сапоги, загнутые поля шляпы, кайма на плаще — все это говорит само за себя. Однако прискорбные обстоятельства таковы, что если я ступлю на берега Белого Альстера, то приведу в действие следящие чары и дикий визг предупредит тварей о моем присутствии. Кроме того, то, с чем ты, по всей вероятности, встретишься, находится в основном в сфере твоей компетенции. Сирены и кикиморы как-никак ведьмы, не говоря уже об оборотнях.

Колк скрепя сердце признал, что это правда.

— Я помогу тебе кое-чем — глянь, вот волос совы-ведьмы. Следи за ним внимательно. Он направит тебя в нужную сторону.

Укради волос ведьмы — и похитишь толику ее силы. Это было известно даже новичку. Колк вгляделся в тонкий завиток и спросил:

— А если я откажусь?

Вспоминать унизительные корчи, вызванные сковавшим его заклятием, не хотелось.

Веселый смех Мотта все еще звенел в ушах Колка. И вот он тут, плывет, подгоняемый попутным ветром, к Белому Альстеру, оставляя позади земли Альмери. Уколы чужой волшбы — нет, более чем волшбы — гнали его вперед.

Он плыл несколько дней, изнывая от скуки в окружении унылых просторов неспокойного моря. Иногда из глубин поднималась рыба-шар, пялила на него свои пустые белые глаза, и Колку приходилось творить леденящее заклятье, отгоняя ее. Как-то раз какая-то огромная птица, хлопая крыльями, пересекла небо, скрывшись за горизонтом, но иных признаков жизни не наблюдалось. Так что, заметив вдалеке поднимающиеся из моря изломы берегов, Колк ощутил некоторое облегчение пополам с дурными предчувствиями.

Неясным оставалось только, как найти мало-мальски подходящий клочок земли, к которому можно было бы причалить, — если таковой вообще существовал. То, что вначале представилось цепью разрушенных укреплений, на деле обернулось голой скалой; приземистый каменный цилиндр оказался простым обнажением породы с дырами-окнами на одной из сторон, впрочем, ни мола, ни пристани Колк не разглядел, а обернувшись, обнаружил, что и окна в скале исчезли.

Суровое местечко, нечего сказать, еще более зловещим оно представлялось в багряных лучах заходящего солнца. Колк, конечно, видал и кое-что похуже, но и получше тоже видывал. С содроганием он вспомнил песчаные пустыни земли Падающей Стены и их обитателей, хищных лейкомансов. Но, по слухам, в Белом Альстере имелись леса — и кто мог знать, что они скрывают? Жутко захотелось вернуться в Альмери — но цепкое заклятье вновь скрутило все нервы, и Колк скривился от боли.

Наконец, когда ему уже стало казаться, что придется вечно дрейфовать вдоль берега, впереди замаячила покрытая скользкой черной тиной пологая скала, служащая основанием замку-обрубку. Преисполнившись воодушевления, Колк направил туда лодку и кинул моток бечевы с петлей на конце, которая надежно закрепилась вокруг поросшего водорослями камня. Медленно, осторожно Колк подтянул свое суденышко к берегу, привязал лодку к древнему бронзовому кольцу и ступил наконец на каменистую сушу.

На берегу Белого Альстера Колка охватило странное чувство легкой тоски пополам с нетерпением. Низкое хмурое небо, переливающееся всеми оттенками серого и розового, и пенящиеся у скал волны уже не казались ему отвратительными, они были даже отчасти… привлекательны. Он повернулся к замку и обнаружил, что за ним следят.

Колк невольно сделал шаг назад — и едва не кувыркнулся с причала в море. Лицо наблюдателя — бледный овал с черными щелками глаз — растворилось в тенях замка. Морская ведьма? Как знать, как знать… Колокольный звон поплыл в воздухе, и Колк шагнул вперед.

Нет, нужно уходить немедля. Достаточно было вспомнить нору той твари в Водопаде — он уже встречался с такими существами прежде. Колк пробормотал заклинание, и все стало как прежде: холодный берег и бурное море. Но скоро заклятье утекло, как вода в сливное отверстие ванны, и Колка опять потянуло вперед.

Достигнув дальнего от моря края причала, он обнаружил полуразрушенную лестницу, ведущую наверх. Колокол запел снова, сладостно и протяжно среди грохота пенных волн. Колк моргнул, пытаясь вспомнить, зачем он пришел. Что-то там насчет сов… Но колокол ударил еще раз — и охотник, пошатываясь, побрел наверх, не в силах сопротивляться звону в голове.

Близилась ночь. Сиреневые сумерки нависли над берегом, и в мире вдруг воцарились спокойствие и тишь — каменные стены, между которыми оказался Колк, приглушили даже шум прибоя. Снова раздался звон, только это был не колокол — не совсемколокол, в звоне различался какой-то ускользающий древний напев. Колк улыбнулся и нетерпеливо зашагал дальше по лестнице.

Она сидела посреди своих покоев, облаченная в лиловое и серое. Черные, перехваченные серебряной лентой волосы падали на спину.

Белое лицо было тем самымлицом, и долгий взгляд был тем самым.Она сидела перед каким-то сложным эбеновым инструментом, почти заслонявшим ее, изобилующим множеством подвесов и планок, по которым она ударяла маленьким молоточком.

Колк заколебался, но было уже слишком поздно. Песнь добралась до него, опутала пришельца серебристой паутиной звука. Охотник потянулся к кинжалу, но рука отяжелела и упала. Морская колдунья — сирена — начала свистеть, все громче и громче, свист ее вплелся в мелодию, выводимую инструментом, и Колк рухнул на пол.

Сирена встала и толкнула его носочком.

— Так-так-так, — произнесла она. — Охотник на ведьм, значит? Из Альмери, судя по шляпе. — Она облизнула белые губы. — Похоже, пора подавать чай.


Колк лежал, оплетенный кольцами извивающегося звука. Думать не получалось. Он лишь проклинал себя за то, что попался на приманку морской колдуньи.

А сирена стояла чуть в стороне, в компании своих сестер. Их было три — похожих, точно вырезанных по единому лекалу, только у одной волосы отливали тускло-серебристой зеленью ивовых листьев, а лишенные белков глаза другой казались целиком вырезанными из нефрита.

Они бормотали, и улыбались, и шептались, прикрывая рты длинными ладонями и поглядывая в сторону Колка. Но главным образом они с восхищением рассматривали кинжалы охотника.

На ближайшем столике рядом с любопытным инструментом стоял чайный сервиз. Тонкие, украшенные розами фарфоровые чашечки просвечивали — Колк видел сквозь них свет лампы. Он попытался разорвать узы звука, но они оказались крепче каната, и усилие лишь сковало его еще прочнее. Морские колдуньи тоненько захихикали.

— Уже недолго, — сказала одна из них, наклонилась и провела ногтем по щеке Колка. Теплая струйка побежала по коже, и охотник почувствовал знакомый — слишком знакомый — запах меди.

— Мы хотим, чтобы ты выбрал, — произнесла другая сирена, — кто из нас прекраснее всех? Та, которую ты назовешь, возьмет самый длинный нож.

Касаться кинжалов охотника за ведьмами не позволялось никому, кроме хозяина. Придется очищать их, если он, конечно, выберется отсюда. Колк вдохнул поглубже, набрав в грудь воздуха про запас.

— Приступим? — ухмыльнулась колдунья с ивовыми волосами.

Сестры уселись за стол, тщательно расправив свои лохмотья. Черноволосая разлила напиток — он хлынул в чашки дымящимся темным потоком. «Не чай они там пьют, — подумал Колк, наблюдавший искоса, снизу вверх. — И пахнет по-другому». Улучив момент, он вздохнул еще раз. Звук обвился вокруг него, крепко сковав по рукам и ногам.

— Итак, — брюнетка откусила кусочек поросшего мхом кексика, — которая же из нас?

Колк стиснул покрепче губы, не отрывая взгляда от сирены.

— Ох, — прошептала зеленоволосая, — он не хочет играть!

— Мы заставим его играть! — Чернявая колдунья вскочила, выхватив из ножен один из кинжалов Колка, тонкий, как иголка.

Колк снова вдохнул.

— Говори!

Но Колк промолчал. Он решил, что пора. Закусив губу, он свистнул, издав высокий пронзительный звук, и услышал, как его свист смешался с удерживавшими его оковами — смешался и растянул их. Сирены закричали и вскинули руки, чтобы зажать уши. Колк лихорадочно втянул еще воздуха и свистнул громче, чувствуя, как краснеет от напряжения, но цепи еще держались, держались… То, что паутина готова лопнуть, он ощутил за миг до того, как это случилось, уловив перемену музыкального тона. Затем оковы пали. Доля секунды — и Колк был уже на ногах, с кинжалом, тонким как игла, в левой руке и кинжалом, белым как кость, — в правой. Две морские колдуньи рухнули, заливая чашки зеленой кровью, хлеставшей из рассеченных шейных артерий. Третью, с ивовыми волосами, Колк прикончил черным кинжалом, вонзив его под ребра. Она прокляла его, умирая, но охотник лишь рассмеялся и свистнул, отгоняя брань.

Он привалился к стене, отдуваясь и восстанавливая дыхание. Рука легла на грубый сырой камень. В противоположном конце комнаты на стене виднелось маленькое полукруглое оконце, за которым чернела ночь. Колк вгляделся, различив вдалеке слабый блеск бурного моря. Соленая вода — всегда сила: последним обрывком чар Колк призвал к себе пену и омыл в ней кинжалы. Тела сирен уже гнили, превращаясь в слизкие водоросли.

В голове слегка прояснилось, и Колк припомнил наставления ловца сов.

«Они часто бывают у горного озера Ллантоу, того, что на севере, между двух холмов, неподалеку от берега. Карты у меня нет. Придется тебе следить за волосом».

«Не слишком-то ценные указания», — подумал тогда Колк, в голове которого билось жестокое заклятье боли. Та же мысль мелькнула у него и сейчас — но, возможно, в крепости морских ведьм найдется карта? Он осторожно подошел к двери, коснулся ее — а затем резко распахнул. За дверью оказался мрачный коридор, продуваемый тоненько и зловеще посвистывающим морским ветром. Колк посмотрел налево, потом направо. Коридор выглядел пустым. Пройдет еще не меньше часа, прежде чем удастся магией вызвать свет. Колк скользнул в проход, вслушиваясь в рокот бьющихся о развалины волн. Он бежал по лабиринту коридоров, не видя ничего, кроме гигантских бледных мотыльков, порхающих подобно призракам. Глаза сирен? Возможно. Но они, казалось, не обращали на него никакого внимания.

Охотник кинулся по лестнице вниз, слыша эхо собственных шагов, проникающее в боковые комнаты: топ-топ-топ — словно кто-то выстукивал ритм на костяном ксилофоне. Но тут никого не было и ничего не происходило. Мир снаружи как будто стал чище, просторнее. Во всяком случае, Колк оказал кому-то услугу, избавив Белый Альстер от этого гнезда морских колдуний. Оставалось надеяться, что сирены не успели расплодиться, разметав икру по непересыхающим лужам в ожидании созревания потомства. Однако охотник не питал иллюзий: другие сирены учуют запах смерти и двинутся к развалинам. Много времени им не потребуется, так что Колк, ненадолго лишившийся магии, решил держаться подальше от этого места. Он осторожно пересек болото, отойдя от берега, и устроился на ночлег под кустом. Над трясиной расплывчатой громадой возвышался силуэт кромлеха, к нему лучше было не подходить, поскольку в таких местах обычно селились виспы и прочие кровососы вроде лейкомансов.

Рассвет следующего дня окрасил небеса мертвенно-серым. Колк обвел взглядом черные торфяники, круглые озерца, подобные обсидиановым глазам, низкие холмы. Серое утро, хмурый пейзаж… Колк вздохнул и занялся приготовлением скудного завтрака.

Подкрепившись поссетом, он принялся изучать волос: тот подергивался в руке, показывая на север. Охотник направился в ту сторону, надеясь, что приближается к озеру Ллантоу.

За всю ночь он ни разу не услышал совиного уханья и сейчас не знал, радоваться этому или нет. Если здесь и есть совы-ведьмы, возможно, они держатся своих охотничьих угодий — района Ллантоу. Или, не исключено, сведения ловца сов устарели, и здесь нетникаких сов-ведьм. Колк снова вздохнул, на этот раз от досады. Он не надеялся, что оправдание: «Я никого не нашел» — будет удовлетворительным объяснением, — в таком случае охотнику в Альмери путь заказан, если только допустить, что наведенное заклятье позволит ему не вернуться.А Колка как-то не тянуло проверять границы возможностей чар.

Он продолжал идти, следуя указаниям волоска, дергавшегося и извивающегося, как червь. Давно перевалило за полдень, когда впереди показалась поблескивающая черная гладь, расположившаяся под суровой скалистой грядой, которая могла быть — а могла и не быть — озером Ллантоу. В темных глубинах сверкала радуга, водовороты отливали розовым и зеленым, и Колк тут же насторожился: он уже видел подобное прежде, на Водопаде. Так болотные и озерные духи заманивали своих жертв; Колк благоразумно отвернулся.

Вокруг горного озера теснились группками невысокие деревца с белыми стволами и темно-зеленой листвой. Едкий перечный запах витал в воздухе, — возможно, в Белом Альстере это считалось признаком весны. У Колка зачесался нос — не слишком радостное событие, если желаешь подкрасться куда-то тайком. Он вдохнул поглубже и двинулся к озеру кружным путем.

Если здесь и было обиталище сов-ведьм, оно, скорее, располагалось на скалистых склонах, а не возле озера — где, кроме деревьев, отсутствовало какое-либо приличное укрытие. Скорчившись за кустами можжевельника, Колк пообедал все тем же поссетом и стал дожидаться сумерек.

Ничего… Только что не было ничего — и вдруг, когда небо окропили первые бледные капли звезд, в воздухе раздался шорох крыльев и над зыбкой поверхностью озера скользнул силуэт парящей совы. Колк, совсем окоченевший без движения в зарослях можжевельника, благодаря увеличительным очкам заметил под совиными крыльями красноречивые свидетельства: маленькие чахлые руки и ноги, которые при превращении должны были обрести форму человеческих конечностей.

Чувство восторга и облегчения охватило охотника, адреналин хлынул в кровь, переполняя душу азартом. Сова-ведьма действительно существовала, оставалось только обдумать, как ее поймать, — и тогда не придется возвращаться в Альмери с рассказом о провале. С другой стороны, неудачное пленение ведьмы могло привести к тому, что никакого возвращения в Альмери не состоялось бы вовсе. Борясь с опасениями, Колк наблюдал за тем, как сова-ведьма спикировала на что-то в дальнем конце озера. Тонкий визг вспорол сумерки, а потом захрустели кости. Колк внимательно осмотрел небеса и, ничего не заметив, вновь переключил внимание на косогор.

Ведьм лучше всего было ловить при свете дня, но на данный момент Колк находился слишком близко к району охоты.

Он подполз к груде валунов и затаился. Со скал слетало все больше сов. Охотник насчитал пять, включая первую. Он так сосредоточился на них, что не учуял лейкоманса, пока тот не подобрался почти вплотную.

Колк обернулся в последний миг, заметив узкую голову, горящие глаза, оскаленные зубы. Хищник припал к земле и взвыл на такой высокой ноте, что у Колка из ушей потекла кровь. Охотник метнул кинжал, но лейкоманс вскочил на один из валунов и уселся наверху, ухмыляясь. Колк выругался, а кровопийца, оскалившись еще шире, задрал лапу и почесал заостренное ухо. Его гениталии омерзительно подергивались, и Колк метнул еще один кинжал, просто от злости. Лейкоманс высоко подпрыгнул, но тут в темноте захлопали крылья — и хищник исчез, успев лишь пронзительно взвизгнуть. Это было очень кстати, только вот заварушка привлекла внимание других ведьм — теперь они расселись на камне, как куры на жердочке, следя за Колком сверкающими любопытными глазами.

— Не двигаться! — рявкнул Колк, когда последняя сова приземлилась, небрежно уронив на землю мертвого лейкоманса. — Я Колк, охотник на ведьм! — Он взмахнул двумя кинжалами и распахнул плащ, демонстрируя остальное оружие. — Я уничтожил гнездо сирен на берегу Белого Альстера! Я преследовал кикимор на Тсомбольском болоте и ласок-оборотней в торфяниках Таума! — Охотник рванул полу плаща, показывая скальпы. — Вот, видите?

— Слишком ясно видим, — ответила одна из сов.

Тело ее затрепетало, крохотные конечности вытянулись и налились плотью, круглая голова удлинилась — и перед Колком предстала женщина, облаченная лишь в сотканный из перьев плащ, — с недоразвитой грудью, крючковатым носом и сероватой кожей, на которой дрожали зыбкие тусклые отблески света, испускаемого фосфоресцирующими лишайниками. Она улыбнулась, демонстрируя зубы, острые, как у лейкоманса, и принялась прихорашиваться по-птичьи, чистя перья, так что Колка на миг охватило невольное восхищение.

— Столько мертвых сестер, — проговорила сова-ведьма. Сидящие рядом с ней тоже преобразились. Две явственно были старше остальных, но, как и морские колдуньи, все женщины-совы отличались разительным сходством.

«Еще одно чертово гнездо», — подумал Колк, но восторженного выражения лица не изменил.

— Не пытайся заставить меня почувствовать себя виноватым, — сказал охотник. — Ведьмы друг дружку не любят.

— Но охотников на ведьм мы любим еще меньше, — ответила женщина, улыбаясь.

Он не мог расправиться со всеми сразу и понимал это.

— А как вы относитесь к ловцам сов? — поинтересовался Колк.

Яростное, бешеное шипение стало ему ответом — охотник поспешно отступил, потянувшись к ножам подлиннее. В горле первой ведьмы что-то заклокотало, и она сплюнула прямо под ноги Колка какой-то твердый темный комок.

— К чему это ты?

— Один из них попросил — нет, вынудил— меня явиться сюда, — сообщил ведьме Колк. — Ловец сов из Альмери, по имени Мотт.

Совы опять зашипели, и охотник отпрянул еще дальше.

— Мы знаем Мотта, — заговорила одна из старших ведьм, и ее маленький рот скривился от отвращения. — Он негодяй.

— Не спорю, — поспешно откликнулся Колк.

— Мотту нет пути в Белый Альстер, — сказала старая ведьма и пожала плечами, так что перья ее плаща встопорщились. — Он умрет. Он украл мой волос.

— Ага! — воскликнул охотник, раскрыл ладонь, демонстрируя лежащую на ней тонкую нить, и быстро отдернул руку, едва сова потянулась к волоску. — Это, случаем, не он?

— Мой волос! — Ведьма явно жаждала получить похищенное обратно.

— Ты говорил о принуждении, — пробормотала другая женщина-сова.

Колк рассмеялся:

— А какая мне выгода убивать сов-ведьм? — Он поднял волос повыше, так чтобы женщины не могли дотянуться до него. — Ваши шкурки на рынке не ценятся. Ваша красота… — тут Колк слегка кивнул, — тоже не самый желанный предмет среди южного изобилия. Так зачем мне утруждать себя и плыть сюда, если не из-за наложенного на меня заклятья?

— Я убью тебя, — заявила, подумав, старшая ведьма. — Но мне еще нужно свести счеты с Моттом.

Колк посмотрел на мох и сотворил маленькую огненную стрелу. Лишайник зашипел, вспыхивая.

— Жалит не сильнее крапивы, — ухмыльнулась ведьма.

— Может, и так. Но чтобы спалить волосок — вполне достаточно, — откликнулся Колк.

На миг воцарилось молчание.

— Охотник на ведьм — не лучший союзник, — произнесла молодая ведьма.

Старшая наклонила голову к плечу, разглядывая Колка.

— Даже за вознаграждение?

— Какое вознаграждение? — очень осторожно поинтересовался Колк.

— Скажи, — обратилась к нему старуха, — счастлив ли ты в своей жизни?

Колк задумался. Напрашивался ответ: «Не слишком». Он гонялся за ведьмами по всему Старому Свету, зарабатывая себе на жизнь, — но и только. К этому следовало прибавить постоянные помехи, исходящие от таких, как Мотт. Когда Колк был моложе, работа приносила ему некоторое удовольствие, но в последнее время охота начала сильно надоедать.

Молодая ведьма поворошила свой плащ; участки голой кожи, мелькнувшие меж перьев, уже выглядели более привлекательно.

— Тогда у меня есть идея… — начала старая сова.


Лодка Колка вошла в гавань Азеномея вместе с приливом. Он шагнул на пристань, другими глазами глядя на древний город, на его бесчисленные башенки, крыши и трубы. Охотник рассеянно потер саднящую грудь: старая ведьма не слишком церемонилась, но таковы уж совы — кто-кто, а Колк имел возможность оценить их по достоинству. Да, цена за избавление от заклятья, которое больше не ворочалось в его голове, оказалась вполне приемлемой.

Ему было велено послать известие Мотту, передав с курьером бумагу с определенной комбинацией цифр и букв, которую, как заверил его ловец сов, поймет любая уважаемая почтовая компания. Колк нашел посыльного в гостинице и стал ждать в той же самой мансарде, где уже встречался с Моттом, — это вызвало не самые приятные воспоминания. И все же кое-какие любопытные перемены были неизбежны…

Раздался стук в дверь; Колк открыл, обнаружив на пороге горящего нетерпением Мотта.

— Ну, ты нашел мою совушку, Колк?

— Да.

— И где она?

— Здесь.

Колк обратил внимание, что Мотт старается держаться так, чтобы его нельзя было ударить кинжалом, но это не имело значения. Охотник дотронулся до места укуса на своей груди. Ловец сов нетерпеливо осматривал комнату.

— Пусто. Не вижу ни шкурки, ни перьев. Где же моя сова?

— Здесь, — повторил Колк и почувствовал рывок, когда кости, кожа и душа его принялись изменяться. Мощные черные крылья вознесли его к потолку, а потом бросили вниз, навстречу распахнувшимся в последний раз мутным глазам Мотта.

Чуть позже Колк выхаркнул твердый катышек на то, что осталось от тела Мотта, и покинул комнату. Он воспарил над крышами Азеномея, направившись сперва к Кзану, а потом к открытому морю вдоль Скома. Нужно было сказать девочкам, что неподалеку от них с недавних пор пустует замок — куда симпатичнее валунов Ллантоу — с кучей комнат и прекрасным видом из окон. Этот замок — думал он во время полета — станет отличным новым домом для них.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Мне было одиннадцать. Тогда, в середине 1970-х, я жила в маленьком пасторальном городке на западе Англии. Я жаждала путешествий — в пустыню Гоби, в Сибирь, в Южную Америку, — но возможности отправиться туда были… скажем так, ограничены. Так что вместо настоящих странствий я путешествовала по книгам и к одиннадцати годам уже побывала и в Нарнии, и в Прайдене, и в Грин-Ноу, и на острове принца Эдуарда. А однажды моей матери наскучили готические романы, и она принесла из местной библиотеки нечто иное — книгу под названием «Город кешей» («City of the Chasch»). Я прочла ее очень быстро. А потом перечитала еще раз. После чего мы отправились в библиотеку и вернулись с «Планетой приключений» («Planet of Adventure»), «Властителями Зла» («Demon Princes») и «Умирающей Землей».

Прошло немало лет, я посетила и Гоби, и Сибирь. Правда, ни ракета, ни машина времени так и не смогли доставить меня в Чай или на Умирающую Землю, но я знаю, что эти места реальны, — как-никак, я побывала и там тоже. Так вот, когда мне было одиннадцать, я начала писать роман, который годы спустя стал «Ghost Sister». За него несколько лет назад в Сиэтле меня номинировали на премию Филипа Дика. Во время того конвента я побеседовала с Джеком Вэнсом. Я сказала ему, что именно он во всем виноват.

«Проклятье! — прорычал он. — С этой писаниной нужно быть предельно осторожным».

Лиз Уильямс

Майк Резник НЕИЗБЕЖНЫЙ {5} (перевод Г. В. Соловьёвой)

Звали его Пелмундо, и был он сыном Рило, главного куратора Великого Архива в далеком городе Зуле. Рило, как любой отец, мечтал, что сын пойдет по его стопам, однако Пелмундо, подобно многим сыновьям, выбрал в жизни собственный путь.

Он стал солдатом, затем наемником и, наконец, стражником в городе Малот, угнездившемся над рекой Ском. Он с радостью и гордостью носил блестящую серебряную бляху добрых пяти дюймов в поперечнике — знак должности, — а в потертых ножнах у него на боку покоился простой меч, которому не раз случалось испробовать крови.

На кожаном одеянии Пелмундо, кроме служебной бляхи, красовался рогатый нетопырь — знак благорасположения истинного защитника города, Амбассарио Светлоглазого.

В обязанности Пелмундо входило оберегать улицы от пьяных, а дома — от воров. От серьезных опасностей верхних и нижних миров город защищал Амбассарио.

«Взаимовыгодные отношения, — рассуждал Пелмундо. — Амбассарио отгоняет от города созданий чужой магии, а город в ответ не замечает его собственных тварей».

Впрочем, не Амбассарио с его существами занимали мысли Пелмундо. Нет, в них царила, приводя в смятение его сны и грезы, золотая красавица по имени Лит, совершенная обликом и движениями, с золотистой кожей и золотыми волосами, — юная ведьма, не прожившая на свете и двадцати лет, но уже достигшая расцвета женственности и околдовывавшая мужчин без посредства магии.

Юная золотая ведьма пленила Пелмундо. Она покинула родное селение и никогда не вспоминала о родителях, проводя время то у себя — Лит поселилась в полом стволе дерева в Старом лесу, — то, когда у нее случались дела в городе, в Доме золотых цветов Лэхи. Из всех цветов, промышлявших древним ремеслом в этом месте, Лит была прекраснейшим.

Иной раз Пелмундо набирался смелости, чтобы с трепетом, немея перед ее призывной красой, выказать свои чувства. И снова и снова Лит встречала его признания смехом.

— Ты всего лишь стражник, — говорила она. — Чем бы ты мог отблагодарить меня за любовь?

Он думал о чести, а она — о блестящих игрушках. Он клялся любить ее вечно, а она напоминала, что даже простенький самоцвет переживет самую великую любовь. Он молил позволения хотя бы находиться при ней, а золотая ведьма исчезала, оставляя в воздухе отзвук смеха.

В конце концов Пелмундо отыскал Амбассарио, обитавшего за пределами Малота в кишевшей змеями дыре под скалой. Пещеру освещали черные свечи, их мерцающие огоньки играли на крыльях тысячи нетопырей, спавших день напролет, повиснув вниз головой среди сталактитов, и набиравшихся сил для ночных недобрых дел.

— Я пришел… — начал Пелмундо.

— Мне известно, зачем ты пришел, стражник, — ответил маг. — Или я не Амбассарио Светлоглазый?

— Значит, ты мне поможешь? — спросил Пелмундо. — Околдуешь ее, чтобы она видела только меня?

— И ослепла к остальному миру? — усмехнулся Амбассарио. — Пожалуй, она этого заслуживает.

— Нет, я не это имел в виду, — спохватился стражник. — Но я сгораю от желания. Не мог бы ты и в ней разжечь такое же пламя?

— Оно горит в ней.

— Но она дразнит меня, не замечает!

— Огонь горит в ней, но не для тебя, сын Рило, — продолжал маг. — Она любит только себя. Она совершенна и ищет лишь совершенства — в драгоценностях, в одеждах, в мужчинах.

— Но ты мог бы ее изменить, — упрашивал Пелмундо. — Ты — величайший из мастеров волшебного ремесла на берегах Скома. Ты мог бы вынудить ее полюбить меня!

— Мог бы, — признал Амбассарио, — но не стану. Жила некогда женщина, почти такая же юная и почти такая же совершенная, как ведьма, к которой рвется твое сердце. Я, будучи молод и глуп, с помощью магии добился того, чтобы она влюбилась в меня. Что ни ночь — она была нежна на шелковых простынях, как ни одна из женщин прошлого и настоящего, и я верил в ее любовь. Но всякий раз, заглядывая ей в глаза, когда тело ее извивалось в экстазе, я видел отвращение, загнанное моими чарами в глубину ее существа, и вкус любви обращался в пыль на моих губах. В конце концов я снял с нее чары, и в тот же час она меня покинула. Того ли ты хочешь от Лит?

— Право, не знаю, — ответил Пелмундо. — Я уверен: будь у меня шанс, я сумел бы добиться ее любви.

Старый маг вздохнул.

— Ты, как видно, не услышал ни слова из сказанного мной. Золотая ведьма любит только себя.

— Она полюбит меня, с помощью твоих чар или без них, — твердо поклялся Пелмундо.

— Значит, без них, — ответил Амбассарио, и стражник покинул его пещеру.

Всякий мог видеть, как он мрачен. Люди на улицах Малота избегали его взгляда, даже подбиравшие объедки дворняги прятались, когда стражник проходил мимо. Наконец он вошел во Дворец семи нектаров, хлестнул взглядом трактирщика, заказал несуществующий Восьмой нектар — и тут же получил флягу, полную до краев. На вкус напиток был точь-в-точь как Седьмой нектар, однако, промочив горло и согревшись, Пелмундо смягчился и не стал спорить.

Выйдя из таверны, он перешел через улицу к Дому золотых цветов и наткнулся на разглядывавшего входную дверь Тая Дезертира.

— Привет, — бросил Тай. — Сразу видно, что она сегодня здесь. Мужчины слетаются, как пчелы на мед.

— Ты это о ком? — с невинным видом спросил Пелмундо.

— Да о золотой ведьме, конечно, — ответил Тай. — Мужчины словно ловят тайный призыв в воздухе — меня всякий раз влечет сюда, стоит ей прийти в Малот из Старого леса. Признайся, друг Пелмундо, — дезертир подмигнул стражнику, — она и тебя приманила?

Стражник сверкнул глазами и не ответил.

— Хотел бы я знать, — продолжал Тай, — что она вообще здесь делает? Может, еще не навострилась зарабатывать на жизнь ведьмовским искусством? — Он опять подмигнул. — Или она преуспевает именно в этом виде чар и колдовства? Ведь я люблю и почитаю свою жену во всякий день, кроме тех, когда Лит в городе, а ты, как я заметил, вовсе не смотришь на других женщин.

— Слишком много болтаешь, — раздраженно буркнул Пелмундо, которому не понравилось, что неприятная правда так легко слетает у Тая с языка.

— А я уже заканчиваю болтать, — отозвался Тай, — ведь сейчас Лэха выведет следующего и придет моя очередь платить дань почтения — и просто дань — Лит.

Едва он договорил, дряхлая морщинистая Лэха, лет двести назад почти не уступавшая по красоте золотой ведьме, вывела к дверям торговца шелком Метокса и пожелала ему счастливого пути. И тут ожидавшие мужчины заметили Лит, стоявшую за спиной Лэхи, — тоненькую, по-звериному грациозную, со спелыми, полными грудями, с золотистой кожей и волосами, словно золотая пряжа, с алыми пухлыми губами, с глазами, искрящимися смехом.

— Готовься, золотая, — обратился к ней Тай. — Ты сейчас встретишь настоящего мужчину, а не потасканный пустой мешок вроде этого жалкого Метокса.

Лэха, дотянувшись клюкой, стукнула Тая по ляжке.

— За что? — удивлено возопил тот.

— Выражайся поосторожней, когда говоришь о нас, стариках, — ответила карга.

— Идем! — Тай грубо взял Лит за голое плечо. — Оставим здесь эту сумасшедшую старуху. Пиршество глаз ждет меня.

— Твои глаза опухли от пиршеств, — возразила Лит. — Опухшие глаза не в моем вкусе. — Она повернулась к Пелмундо. — Эй, стражник! Этот человек мне мешает.

— Он бахвал и грубиян, но здесь он в своем праве, — мрачно ответил Пелмундо. — Ведь это, как-никак, Дом золотых цветов.

— Избавься от него — получишь поцелуй, — сказала Лит.

— Он мой друг, — вмешался Тай, — он смеется над твоим предложением.

— Взгляни на него, — ехидно ответила Лит. — Разве он смеется?

Тай повернулся к Пелмундо, который и не думал смеяться.

— Иди-ка ты отсюда, — велел стражник.

— Нет! — рявкнул Тай. — Я могу заплатить, и сейчас моя очередь!

— Ты занял не ту очередь и не к тому цветку, — ответил Пелмундо. — Иди своей дорогой.

Он взялся за рукоять меча. Тай взглянул на лезвие. Меч был не новым, он не блестел и не сверкал украшениями, не щеголял таинственными надписями — рабочий инструмент мужчины, не отличающегося добротой.

— Мы больше не друзья, сын Рило, — отчеканил Тай и двинулся прочь.

— И никогда не были, — сказал ему в спину Пелмундо.

Дождавшись, пока Тай отойдет на сотню шагов, он вновь обернулся к двери. Лэха скрылась в полумраке внутренних помещений, но Лит стояла на прежнем месте.

— Ты можешь получить свою награду, — тихо сказала она.

Пелмундо шагнул к ней.

— Ты еще ни разу не позволяла мне тебя коснуться, — напомнил он.

— Ты и теперь меня не коснешься, — ответила Лит. — Я тебя коснусь.

— Но…

— Молчи. Подойди и получи заслуженное, — велела Лит.

Пелмундо, весь напрягшись от волнения, с разрывавшимися от желания чреслами шагнул к ней.

— Вот твоя плата, — сказала Лит, целомудренно целуя его в лоб.

Стражник отступил и покачал головой, не веря себе. Лит лукаво улыбнулась.

— Это все? — тупо спросил он.

— Тай большего не стоит, — ответила она, насмешливо блеснув глазами. — Ради большей награды надо и совершить большее.

— Какую же большую награду ты можешь предложить? — жадно спросил Пелмундо.

— Прежде соверши великое деяние, — с озорной усмешкой проговорила золотая ведьма.

— Назови какое, и я исполню!

— Когда я ухожу отсюда, то живу в дупле старого дерева в Старом лесу, — начала Лит.

— Знаю. Я искал твое дерево, но не смог найти.

— Его защищает магия, — улыбнулась ведьма. — Думаю, отыскать его не сумел бы и сам Амбассарио Светлоглазый.

— Деяние! — страстно выкрикнул Пелмундо. — Назови деяние, которое я должен совершить!

— На пути в Малот или по дороге обратно к лесу мне приходится миновать пустошь Модавна Мур, — продолжала Лит.

У Пелмундо сжались мышцы на животе — стражник предугадал следующие слова ведьмы.

— На этой пустоши обитает нечто злое и опасное — оно пугает меня и угрожает мне. Это создание иного мира известно под именем Грэб Неминуемый. Избавь землю от Грэба — и получишь величайшую из наград, стражник.

— Грэб Неминуемый, — тупо повторил Пелмундо.

Лит изогнулась, подставив лунному свет грудь и обнаженное бедро, и рассмеялась его замешательству:

— Разве награда того не стоит? Отправь его в ад, из которого он вышел, и я вознесу тебя на небеса, каких ты не достигнешь ни с кем другим.

Пелмундо бросил на нее короткий взгляд.

— Считай, что он мертв.


Пелмундо понимал, что без защитных чар он не устоит перед чудовищем, поэтому отправился к скале над Малотом и нашел в освещенной свечами пещере Амбассарио.

— Приветствую тебя, всевидящий маг, — заговорил он, представ перед стариком.

— И тебе привет, сын Рило.

— Я пришел… — начал Пелмундо.

— Мне известно, зачем ты пришел. Разве я не величайший из магов этого мира?

— Кроме Лукону, — прошипела длинная зеленая змея.

Амбассарио указал на нее костлявой рукой. Молния, сорвавшись с пальца, обратила змею в пепел.

— Еще кто-нибудь хочет высказаться? — кротко спросил маг, оглядывая свой зверинец. Змеи расползлись по темным углам, летучие мыши зажмурились. — Тогда с вашего любезного соизволения я поговорю с этим безумным молодым стражником.

— Не безумным, — поправил Пелмундо, — а одержимым страстью.

Амбассарио глубоко вздохнул.

— Почему меня не желают слышать даже в моей собственной пещере? — вопросил он и устремил горящий взгляд на Пелмундо. — Слушай меня, сын Рило! Золотая ведьма околдовала тебя не волшебством, а чарами, какие женщины налагают на мужчин от начала времен.

— Каковы бы ни были эти чары, я не могу без нее, — ответил Пелмундо. — А против существа, подобного Грэбу Неминуемому, мне понадобится защита.

— Грэб мой! — выкрикнул волшебник. — Не тронь его!

— Он твой? — изумился Пелмундо. — Эта тварь?

— Ты обороняешь город от воров и злодеев. Я защищаю его от большего зла, и Грэб — мое оружие.

— Но ведь он своими липкими губами высасывает и пожирает людские души!

— Он высасывает больные души, от которых людей следует избавлять.

— Но он заживо расчленяет жертву!

— Ты добиваешься награды, не так ли? — заметил волшебник. — А расчленение — это его награда.

— Он угрожал золотой ведьме!

Амбассарио улыбнулся.

— Если так, почему она еще жива? Грэба не зря зовут Неминуемым.

Пелмундо насупился — к этому вопросу он не был готов.

— А я тебе скажу, — ответил за него Амбассарио. — Если бы ты проник в полое дерево, где живет Лит, то увидел бы там золотой ткацкий стан, на котором ведьма плетет ковры с изображениями волшебной долины Аривенты. — Маг выдержал паузу. — Ковры ткет она, но станок принадлежит Грэбу, он сделан из костей золотой твари, убитой им в нижнем мире. Твоей ведьме не нужно от тебя подвигов, доказательств любви и чести. Она хочет избавиться от создания, которое пытается вернуть свое имущество. И будь Лит так беспомощна, какой ты ее считаешь, Грэб давно получил бы станок.

— Почему же он не получил, если он — Неминуемый? — спросил Пелмундо.

— Потому что его, как мотылька к огню, влекут души, а у Лит нет души.

— Не смей так говорить о ней! — возмутился Пелмундо.

— Недорого же ты ценишь свою любовь и жизнь, если дерзаешь поднимать на меня голос в моей пещере, — бросил Амбассарио. — Или ты не видел, что сталось с моей любимицей-змеей?

— Я не хотел тебя обидеть, — поспешно принялся оправдываться Пелмундо, однако вновь разгорячился. — Но я должен получить золотую ведьму, и если для этого придется убить чудовище — я его убью.

— Несмотря на все, что я тебе рассказал? — спросил волшебник.

— Я не могу иначе, — ответил Пелмундо. — Она — все, чего я желаю, все, о чем мечтаю.

— Остерегайся своих желаний и грез, — с затаенной улыбкой посоветовал волшебник.

— Я сожалею, что все так сложилось, — сказал Пелмундо. — Не хотел бы, чтобы мы стали врагами.

— Мы никогда не станем врагами, сын Рило, — заверил его Амбассарио. — Мы всего лишь не будем друзьями. — И с улыбкой заключил: — Делай, что должен, если сумеешь, — и помни: тебя предупреждали.

— Предупреждали? — нахмурился Пелмундо. — Но ты ничего не сказал о Грэбе Неминуемом.

— Я говорю не о Грэбе, — ответил Амбассарио.

Пелмундо вышел из пещеры и полез вниз по скалистому склону. Оказавшись наконец на ровной земле, он задумался, не обратиться ли к меньшему по силе магу, но рассудил, что если Грэб принадлежит Амбассарио, то только равный ему волшебник сумел бы снабдить охотника нужными чарами и заклятьями.

— Значит, придется мне справляться с тобой, как я справлялся с другими врагами, — бормотал Пелмундо, направляясь к пустоши Модавна Мур, лежавшей между Малотом и Старым лесом. — Берегись, чудовище: Пелмундо, сын Рило, идет по твоему следу!

С этими словами он, обойдя деревню, двинулся к грозной и темной пустоши. Болотистая земля хватала его за пятки, пыталась удержать, словно говорила:

«Глупец, ты думаешь убежать от Грэба Неминуемого?»

Вдруг Пелмундо заметил человечка-твк, оседлавшего стрекозу. Насекомое, повертев головкой, легко опустилось на травинку.

— Ты далеко ушел от своих мест, стражник, — заговорил твк. — Потерялся?

— Нет, — ответил Пелмундо.

— Берегись, как бы тебя не нашли, — предостерег твк, — потому что неподалеку рыщет Грэб Неминуемый.

— Ты его видел? — встрепенулся Пелмундо. — Он близко?

— Нет, иначе меня бы здесь не было, — возразил твк. — Он все ищет свой станок и ведьму, укравшую его.

— Тогда тебе нечего бояться, — сказал Пелмундо.

— У меня есть жизнь и душа, и расставаться с ними я не спешу, — сказал твк. — И ты бы поберег свои, пока не поздно.

— Но ты сам сказал, что ему нужна Лит.

— Я сказал, что он ее ищет, — поправил твк, — но душу Грэб высасывает из всякого, кто попадется ему на пути.

— Лети вперед, твк, — попросил Пелмундо. — Скажи Грэбу, что смерть идет к нему.

— К Грэбу Неминуемому? — ахнул твк, не веря своим ушам.

— Тогда лети прочь — и знай, что с сегодняшнего дня тебе нечего будет бояться.

Твк поднял стрекозу в воздух и дважды облетел вокруг Пелмундо.

— Впервые вижу столь самоубийственное безумие, — объявил он. — Я должен запечатлеть это в памяти, потому что не сыщется другого, кто вышел бы на Грэба Неминуемого.

— Не сыщется, потому что я сражу Грэба, — кивнул Пелмундо.

— Странное дело, — заметил твк, — ты не похож на человека, который стремится в зияющую пасть смерти.

— Или навстречу счастью, — ответил Пелмундо, у которого перед глазами плясала золотистая фигурка Лит.

— Должно быть, она много тебе посулила, стражник, — сказал твк.

— Она?

— Ты и в самом деле думаешь, что ты первый? — рассмеялся твк и скрылся, а Пелмундо вновь остался один.

— Отец, — негромко проговорил он, — я посвящаю грядущую битву тебе, потому что, сразив кошмарного питомца Амбассарио, я буду достоин песен и легенд, и настанет день, когда главный куратор внесет запись обо мне в скрижали славы Великого Архива Зулы. — И, устремив взор вперед, он твердо добавил: — Берегись, тварь, судьба твоя близка!

Он все дальше углублялся в пустоши, земля хватала его за ноги, пот тек по спине ручьями.

— Я здесь, тварь! — снова и снова повторял Пелмундо. — Выходи, все равно не спрячешься!

Но Грэб Неминуемый не показывался.

Целый час бродил Пелмундо по болотистой пустоши, где не было ничего живого, кроме него самого.

— Твк ошибся, — вслух сказал он наконец. — Сегодня чудовища здесь нет. Придется раздобыть у какого-нибудь мага заклятие, чтобы приманить его, — иначе не видать мне награды от золотой ведьмы.

Он побрел напрямик и наконец вышел на край пустоши. Деревья немного расступились, сквозь их густую листву теперь проникали узкие лучи солнца. Здесь пели птицы, трещали кузнечики и даже лягушки урчали, никого не опасаясь.

А затем вдруг стало тихо — тихо до дрожи. Пелмундо взялся за рукоять меча и прищурился, но ничего не увидел: ни тени, ни движения — совсем ничего.

Он повернулся направо, налево. Пусто. Рука потянулась к бляхе не груди — тронуть на счастье — и невольно прикрыла сердце.

— Не бойтесь, лесные звери, — заговорил он наконец. — Моя добыча сбежала.

— Но от судьбы тебе не уйти, — прорычал у него за спиной нечеловеческий голос.

Развернувшись, Пелмундо оказался лицом к лицу с тварью, какой не видал и в самых страшных снах. На заостренной к макушке голове блестели угольно черные глаза, сощуренные, как у кошки в полдень. Ноздри на этом лице созданы были, чтобы вынюхивать души. Толстые уродливые губы только и умели, что высасывать их из жертв. Тело твари поросло грубой черной шерстью, руки ее были способны лишь хватать души и подтягивать их к губам. Ноги служили единственной цели: догонять жертву — не важно, на сухой земле, в болоте или в воде.

— Я — Грэб Неминуемый, — проворчало чудовище, подступая к пятившемуся шаг за шагом Пелмундо. Грязь под ногами, словно руки Грэба, втягивала в себя ступни и хватала стражника за лодыжки.

— Нет, — сказал Пелмундо, — это ты станешь моей данью Лит, золотой ведьме.

— Она взяла то, что ей не принадлежит, — отозвался Грэб. — И искушала тебя тем, что не принадлежит тебе.

— Я ничего не имею против тебя, чудище, — сказал Пелмундо, — но ты стоишь между мною и мечтой, к которой стремится мое сердце, поэтому мне придется убить тебя.

— Не сердцем ты желаешь Лит, — презрительно бросил Грэб и вдруг улыбнулся. — Какая удачная встреча. Я целый день не ел.

Пелмундо попытался отступить от надвигавшегося Грэба, но грязь засосала его ноги, и стражник понял, что перевести сражение на твердую землю не удастся. Он вынул меч, двумя ладонями сжал рукоять, поднял перед собой клинок, изготовившись нанести удар в любую сторону… и в этот миг солнечный луч упал на бляху стражника.

Грэб с застывшей на уродливых, жадных до душ губах усмешкой уставился в сверкающий металлический кружок. Из пасти вырвался болезненный вопль, он эхом разнесся по пустоши, и тварь вскинула руку, прикрывая глаза от представшего ему видения.

Помедлив, Грэб опустил руку и снова вперил взгляд в свое отражение.

— Неужели это я? — с ужасом прошептал он.

Озадаченный Пелмундо так и стоял с мечом в руках.

— Я бы человеком, — тем же еле слышным шепотом продолжал Грэб. — Я заключил договор, но… не на такое. Этого мне не вынести.

— Разве ты никогда не видел своего отражения? — удивился Пелмундо.

— Видел, очень давно. Когда был… как ты. — Грэб завороженно разглядывал свое лицо в бляхе. — Остальное у меня, — спросил он, — такое же?

— Хуже, — ответил Пелмундо.

— Тогда делай свое дело, — сказал Грэб и опустил свои страшные лапы. — Я больше не выдержу. Делай свое черное дело, зарабатывай свой золотой трофей, как ни мало он принесет тебе радости.

Чудовище опустило голову и закрыло глаза. Пелмундо поднял меч и нанес короткий удар.

Голова Неминуемого покатилась по земле, но когда Пелмундо взглянул на нее, то увидел человеческую голову: это был не красавец и не урод, обычный мужчина, а вовсе не создание ужаса и тьмы.

Пелмундо, нахмурившись, присел на корточки над отрубленной головой. Он не сожалел об убийстве, не сопереживал и той твари, в которую превратился Грэб Неминуемый. Он не видел своей вины в преображении чудовища в человека. Другая мысль вызывала в нем ярость — мысль о том, что теперь он не сумеет доказать Лит свою победу над обитателем пустоши, когда станет требовать желанной награды.

— Это проделки Амбассарио, — проворчал стражник и решил, что потребует от мага обратного превращения человеческой головы в ужасную морду Грэба. На худой конец, пусть волшебник заверит Лит, что он, Пелмундо, справился с заданием.

Выпрямившись и собравшись вернуться к волшебнику, Пелмундо вдруг почувствовал себя странно: не так, как бывало, когда он перебирал с нектарами во Дворце, а словно что-то в нем неуловимо переменилось.

Краски потемнели, голоса птиц и насекомых зазвучали громче, грязь стала мягче, словно раздумала держать его ноги, к тому же Пелмундо теперь ощутил невидимое присутствие твк: двое парили на стрекозах, третий примостился на высокой ветке.

Он отправился в путь — к пещере Амбассарио — и заметил, что подъем по скалистому склону дается ему на удивление тяжело. Задохнувшись, Пелмундо протянул руку, чтобы опереться об уступ, и увидел на ней когти.

— Игра света, — проворчал он, часто моргая, но рука не изменилась.

— Войди, — прозвучал из пещеры голос Амбассарио, и он вошел.

— Я явился… — начал Пелмундо.

— Я знаю, зачем ты шел, — ответил Амбассарио Светлоглазый, — но здесь ты оказался, потому что я тебя позвал.

— Я ничего не слышал, — возразил Пелмундо.

— Не слышал ушами, — согласился волшебник. — Ты убил моего питомца, слугу, исполнявшего мою волю, — и я требую возмещения.

— Ты же знаешь, у меня нет денег.

— Я сказал «возмещения», а не «платы», — ответил Амбассарио. — И ты возместишь мне потерю. Я просил тебя не вредить моему созданию, а ты не послушался. Мне нужен новый слуга. Ты им и станешь.

— Не могу, — сказал Пелмундо, — я уже служу стражником… и еще должен получить свою награду.

— Ты никогда ее не получишь, — возразил Амбассарио. — Золотая ведьма отшатнется от тебя. Ты для нее отвратительнее любого другого. Что до тебя, бывший стражник, твоя служба уже началась и продлится, пока солнце не выгорит до конца. Рассмотри хорошенько свои руки и ноги. Тронь пальцами лицо — лицо, которое напугало бы даже Грэба. Ты теперь мой.

Пелмундо ощупал свое лицо. Черты были странными, нечеловеческими. Он вскрикнул, но услышал чудовищный вой.

— А золотая ведьма, из-за которой ты ослушался меня и убил моего слугу, станет подчиняться тебе, как ты — мне. Ты никогда не коснешься ее, но станешь ее использовать. Ее красота, столь желанная для мужчин, будет привлекать к ней бесконечную череду поклонников. Они, чтобы полюбоваться на нее, станут приходить издалека, из самого Эрзе Дамата, Силя и Сферры, и я дарую тебе единственную свободу, единственное счастье — в ревностной ярости ты сможешь убивать привлеченных ею мужчин. Их ослепшие глаза ты будешь нашивать на плащ, и когда он заполнится, когда на нем больше не уместится ни одного глазного яблока — тогда мы, возможно, поговорим о возвращении тебе прежнего облика. — Маг коварно усмехнулся. — Впрочем, подозреваю, что к тому времени ты не захочешь возвращаться к слабости и беспомощности прежнего создания из плоти и крови.

Пелмундо попытался заговорить, но слова застряли в горле.

— Догадываюсь, что прежнее имя оставляет у тебя на языке вкус вины и стыда, — кивнул Амбассарио. — Тебе нужна новая кличка.

— Я… я… — Он хотел выговорить: «Пелмундо», но имя замерло на языке. — Я… — Он с трудом выталкивал из себя слова. — Я… Чын Ри… — Он снова смолк.

— Еще раз, — посоветовал волшебник.

— Я… — Язык стал толстым и непослушным. — Я Чун…

— Да будет так, — ответил Амбассарио, который с самого начал знал имя своего создания. — Ты — Чун.

— Чун, — повторил он.

— Ты — Чун Неизбежный. Даю тебе один день, чтобы привести в порядок дела. Затем ты будешь выполнять, что я велю. А сейчас — пошел вон!

В следующий момент Чун очутился на улице между Дворцом семи нектаров и Домом золотых цветов Лэхи.

Спускались сумерки, и он не сразу узнал место. На улице показалась пошатывающаяся фигура. Чун понял, что его работа над плащом начинается.

Тай Дезертир очень скоро поравнялся с ним.

— Я — Чун Неизбежный, — прозвучал из сумрака низкий нечеловеческий голос, — и мне от тебя кое-что нужно.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Одной из первых фантастических книг, купленных мною в детстве, была «Умирающая Земля» Джека Вэнса в мягкой обложке издания «Hillman». Книга обошлась мне в четвертак — сегодня на «eBay» она ушла бы за сто с лишним долларов. Я сразу стал фанатом Вэнса, раздобыл «Большую планету» и другие его книги — но тогда, как и теперь, особую любовь я испытывал к Умирающей Земле в одряхлевшей Солнечной системе. Я был не один такой — многие авторы, и не только те, чьи рассказы вы можете прочесть в этой книге, переняли стиль Вэнса и позаимствовали некоторые идеи, что отнюдь не плагиат, но дань любви к его искусству и признание его огромного влияния на данную область литературы.

Когда мы с Кэрол в 1970-х годах решили поучаствовать в маскараде на конвенте «Worldcon», то сразу задумали нарядиться Чуном Неизбежным и его приманкой — золотой ведьмой. Мы взяли первый приз на «Torcon» — конвенте, проходившем в 1973 году в Торонто… И сейчас, тридцать шесть лет спустя, мне приятно было вернуться назад, чтобы поблагодарить Чуна и Лит — двух самых колоритных персонажей Вэнса.

Майк Резник

Уолтер Йон Уильямс АБРИЗОНД {6} (перевод Н. Осояну)

Веспанус из Роэ, школяр-архитектор, желая посетить город Оккул в стране под названием Калабранд, покинул Эскани в начале года и отправился вверх по течению Димвера, глубокой реки, несущей свои воды через Абризондскую теснину к заливным лугам Пекса — той земли, где Веспанусу пришлось просидеть среди скучных плешивых пустошей всю студеную зиму, ожидая, пока откроется перевал.

Местные баржевики заявили, что раннее путешествие таит в себе слишком большую опасность для их судов, поэтому Веспанус пустился в путь по берегу реки верхом на муле по кличке Твест, спокойном создании кремовой масти. Ледяной Димвер с ревом несся слева от Твеста, который с умиротворенным видом шел вперед. В тени скал еще лежал снег, но тропа была вполне проходимой. По мутным водам проплывали большие куски льда, и Веспанусу пришлось признать, что они и в самом деле представляли угрозу для барж.

Морозными ночами Веспанус упражнялся в архитектурном мастерстве, и, повинуясь приказам хозяина, его мэдлинг Хегадиль каждый вечер строил теплый уютный домик с конюшней для мула и каждое утро разбирал и то и другое. Таким образом, Веспанус проводил ночи в относительном комфорте, развалившись на узорчатых простынях, покуривая флюм и листая какой-нибудь гримуар в те моменты, когда наркотический дым не навевал ему приятные фантазии.

На третий день своего восхождения Веспанус заметил на горизонте укрепленный замок с башнями и понял, что добрался до земель, принадлежавших протостратору Абризонда. Об этом властителе его предупреждали баржевики: «Грабитель, грубый и алчный, питающий странную слабость к красивым нарядам и склонный взимать немыслимые пошлины с каждого путешественника, чей путь лежит через теснину». Веспанус спросил, нет ли маршрутов, которые вели бы в обход владений грозного протостратора, но таковые означали лишние недели в пути, и поэтому Веспанус смирился с неизбежной утратой значительной части своих наличных средств.

Так или иначе, протостратор его приятно удивил. У Амбиуса — так протостратора звали на самом деле — была лысеющая круглолицая голова, а вокруг шеи экстравагантный воротник из паутинного кружева, и за несколько ночей приятного гостеприимства он не попросил ни гроша. Его интересовали только новости из Пекса и слухи про эсканийских воевод, о чьих делишках он, похоже, был весьма осведомлен. Он также хотел знать, что сейчас носят, какие песни поют, какие пьесы и театральные представления посещают и какие стихи сочиняют. Веспанус изо всех сил старался угодить хозяину: он пел мягким тенором, аккомпанируя себе на осмианде; он рассуждал о запретных любовных интригах воевод, изображая глубокие познания, коих на самом деле не имел; он также описал роскошный гардероб Деспуэны из Шозе, которую мельком увидел во время шествия к Эсканийской гильдии черных магов, ибо древний обычай обязывал ее принимать в этом шествии участие каждые девятьсот девяносто девять дней.

— Увы, — сказал Амбиус, — я образованный человек. Будь я обычным грабителем и дикарем, сидел бы себе с радостью тут, в своем гнезде над Димвером, и наслаждался тем, что блеск моих сокровищниц становится все ярче. Но теснина вынуждает меня тосковать по утонченным благам цивилизации — по шелкам, песням и городам. Ни единого города не видел я за последние тринадцать лет, с того самого дня, как занял свое нынешнее положение, — ведь если я отправлюсь в Пекс или Калабранд, то мгновенно лишусь головы за то, что покусился на несправедливую и неразумную государственную монополию по взиманию налогов. Поэтому мне приходится утешаться теми признаками культуры, которые удается добыть. — Он деликатным жестом указал на картины, висевшие на стене, на пологи из шкуры манка и на свое роскошное, хотя и достаточно эксцентричное одеяние. — Таким образом, я обречен пребывать здесь, взимая дань с путешественников тем же самым образом, который применяли другие протостраторы до меня, а о далеких городах мне остается лишь мечтать.

Веспанус, у которого дилемма протостратора не вызывала большого сочувствия, пробормотал несколько слов утешения.

Амбиус просветлел.

— И все же, — продолжил он, — я известен своим гостеприимством. Любой поэт, артист или целая труппа найдут здесь сердечный прием. С них я дань не беру — при условии, что они станут посланцами цивилизации и с охотой возьмутся меня развлекать. А благородным господам вроде вас, — он кивком указал на Веспануса, — я, без сомнения, всегда рад.

Веспанус поблагодарил хозяина, но не преминул заметить, что утром уезжает в Калабранд. Амбиус хитро прищурился в ответ.

— Я так не думаю, — сказал он. — Надвигается буря.

Буря пришла, как и было предсказано; внутренний двор засыпало снегом, а по крыше то и дело оглушительно стучали градины, вследствие чего Веспанус провел еще две не лишенные приятности ночи в гостях у протостратора. На третий день, вновь поблагодарив хозяина, он оседлал Твеста и продолжил свой путь через теснину.

Полдня спустя, изучая простиравшуюся впереди тропу, он заметил в просвете между зубцами горного хребта красный отблеск солнечных лучей на металле. Приглядевшись, он убедился, что блестело там многое — уздечки и стремена, наконечники копий, хрустальные кончики огненных стрел и знамена, на которых виднелась эмблема экзарха Калабрандской марки.

Веспанус развернул Твеста и погнал его обратно к замку протостратора так быстро, как только позволяла неровная местность. Прибыв на место, он сообщил изумленному Амбиусу, что экзарх продвигается к теснине вместе с большим войском.

Амбиус прикусил верхнюю губу.

— Не думаю, — сказал он, — что вы соблаговолите остаться и почтить меня участием в обороне.

— Хотя смерть под знаменами протостратора Абризонда немало прославила бы мое имя, — произнес Веспанус, — боюсь, я оказался бы бесполезен во время осады. Увы, я стал бы всего лишь еще одним голодным ртом.

— В этом случае, — продолжил Амбиус, — вы не могли бы передать моему агенту в Пексе послание, согласно которому ему следует нанять отряд воинов? Должен признаться, что в данный момент под моим командованием не так много людей.

— Я заметил, — отозвался Веспанус, — но счел невежливым обращать на это внимание.

— Я обычно набираю полный гарнизон весной, — сказал Амбиус, — и распускаю большую его часть поздней осенью. Помимо сложностей, связанных с довольствием для солдат в зимний период, всегда есть опасность, что воины, вынужденные проводить в казармах скучные и монотонные зимние дни, вознамерятся развеять свою тоску посредством мятежа, в ходе которого я буду убит, а один из их капитанов станет новым властителем. По этой причине зимой я держу при себе только тех солдат, отсутствие амбиций у которых проверено годами скучной службы, не отмеченной блестящими успехами.

— Рад, что вы проявили такое благоразумие, — ответил Веспанус, — хотя в нынешних обстоятельствах оно и кажется мне несвоевременным.

Амбиус опять прикусил верхнюю губу.

— Мне пришлось прибегнуть к таким мерам из-за сложного жизненного опыта, — пояснил он, — ибо тринадцать лет назад именно я был тем амбициозным капитаном, который убил предыдущего протостратора в канун Нового года и бросил его тело в Димвер с вершины Ониксовой башни.

— Не сомневаюсь, что перемены были к лучшему, — тактично произнес Веспанус. — Но если вы хотите, чтобы я передал ваше письмо, всячески рекомендую предоставить его сейчас, ибо я не испытываю никакого желания встречаться с армией экзарха.

Амбиус дал ему письмо; Веспанус вновь пустился в дорогу, оседлав Твеста, и не поручал мэдлингу строить убежище, пока не стало совсем темно и на востоке не взошло бледное созвездие Лейкоморфа. Утром он осторожно выглянул из окна, опасаясь летающих шпионов, и лишь потом вышел из дома, чтобы подготовить Твеста к новому дневному переходу. Однако ему удалось проехать лишь сотню ярдов, а затем в тумане, поднявшемся над Димвером, показались очертания войска, похожего на змею, ползущую по тропе в каких-то двух лигах от него. Посреди блистающего оружия он разглядел цыплячье-желтые с голубым знамена Пекса.

Проклиная свою злосчастную судьбу и неудачливость, Веспанус вновь погнал мула вверх по склону холма и сумел добраться до Абризондского замка как раз в тот момент, когда по другую сторону от него появились разведчики Калабранда. Его пустили внутрь, и там он сразу заметил, что крепость подготовилась к военным действиям. Тут и там лежали взрывокамни, предназначавшиеся для сбрасывания на головы атакующим. На стенах виднелись солдаты, вооруженные стрелометами и огненными жезлами и выглядевшие знатоками своего дела, хотя им не хватало воодушевления и были они большей частью среднего возраста. Шпили на крышах и башнях заново смазали ядами, чтобы защититься от нападения летающих врагов. Слуги, получившие отличное снаряжение из обширных дворцовых хранилищ, слушали торопливые указания о том, как следует применять оружие.

Веспанус нашел Амбиуса на наблюдательном посту в Ониксовой башне и увидел, что протостратор облачился в искусный полный доспех темно-голубого цвета со шлемом, увенчанным поднявшимся на дыбы клыкастым ящером. Веспанус сообщил о появлении второго войска и стал наблюдать, как Амбиус задумчиво ходит по комнате из угла в угол.

— Предположим, Пекс и Калабранд могли начать войну друг с другом, — сказал он, — и каждая сторона вознамерилась захватить противника, перейдя через теснину, таким образом, они оказались здесь исключительно случайно.

— Думаете, такое возможно? — с надеждой спросил Веспанус.

— Нет, — ответил Амбиус. — Не думаю. — Он внимательно посмотрел на Веспануса. — Я так понял, вы сведущи в тавматургии? — спросил он.

— Мне знакомо только кое-что из низшей магии, — сказал Веспанус, — и я намеревался попасть в Оккул, чтобы продолжить свое обучение, но армия Калабранда преградила мне дорогу.

— Знаете ли вы какие-нибудь заклинания или чары, которые могли бы пригодиться в нынешних обстоятельствах?

— Я позаботился о заклинаниях, при помощи которых можно справиться с каким-нибудь разбойником или деоданом, но мне и в голову не пришло, что сражаться нужно будет с целыми армиями. И в любом случае я уже сказал вам, когда наслаждался вашим сердечным гостеприимством, что моя главная специальность — архитектура.

Амбиус нахмурился.

— Архитектура, — мрачно повторил он.

— Я создаю здания фантастической природы: сначала, следуя желаниям клиента, я проецирую призрачный образ, в точности повторяющий то, каким должно выглядеть законченное здание. Затем при помощи одного из малых сандестинов — тех, которых называют мэдлингами, — на протяжении нескольких часов идет строительство, материалы для которого берутся в любых подходящих частях хроносферы. Клиенту остается лишь обставить дом, но даже это я могу устроить за умеренную плату.

Амбиус прищурился.

— А может ли ваш мэдлинг разрушать постройки? Осадные сооружения, к примеру?

— Любой сандестин это сможет. Но я боюсь, что если послать Хегадиля против столь хорошо вооруженного войска, то любой толковый чародей сумеет изгнать или убить существо, прежде чем оно успеет выполнить задание.

Амбиус кивнул.

— В моем кабинете есть маленькая коллекция гримуаров, собранная протостраторами, которые жили и умерли здесь до меня. В них содержатся заклинания и чары, которые могут оказаться полезными для того, кто ведет войну, хотя должен признаться, что смысл большей их части от меня ускользает. Я не очень сведущ в вопросах магии и полагаюсь в значительной степени на противозаклятия, амулеты и прочие защитные инкунабулы.

— Вероятно, мне следует ознакомиться с этими гримуарами, — сказал Веспанус.

— Вы в точности предвосхитили мою просьбу, — ответил Амбиус.

Амбиус привел Веспануса в свои личные покои, для чего пришлось обезвредить некоторое количество ловушек — лишь теперь Веспанус начал понимать истинные причины паранойи своего хозяина, — а затем они оказались в маленькой уютной комнате с ковром из шкуры медвепрыгуна и книжными полками вдоль стен.

Веспанус с интересом посмотрел на узкий подоконник, где стояла хрустальная колба, в которой находилась отчаянно жестикулировавшая темноволосая женщина миниатюрного размера.

— У вас есть миникин? — спросил он. — Она умеет показывать фокусы?

— Это моя жена, — сказал Амбиус с весьма преувеличенной небрежностью. — Шесть лет назад она попыталась занять мое место, уменьшив меня, но я сумел заманить ее в ловушку первым. До тех пор пока колба цела, она сохраняет свой нынешний размер, а ее впечатляющие чародейские силы полностью подавлены.

— Помогите! — тонким голосом прокричала маленькая женщина.

— Гримуары, — произнес Амбиус, взмахнув рукой, — покоятся вон на той полке.

Веспанус притворился, что не заметил трех нимф на полке перед рядом гримуаров, — эти бронзовые статуи, изображавшие соблазнительных дам, способны были превращаться в настоящих, веселых и нежных женщин, что в значительной степени объясняло, как Амбиус утешается в отсутствие жены или, точнее, в ее весьма сокращенном присутствии. Веспанус изучил гримуары, большинство из которых претендовали на авторство великого Фандааля, но были написаны, несомненно, кем-то менее известным. Он бегло просмотрел содержание нескольких томов и выбрал три.

— Вы позволите?.. — спросил он.

— Разумеется, — ответил Амбиус.

Они покинули личные покои протостратора — Амбиус при этом вновь привел в действие ловушки — и направились через внутренний двор к Ониксовой башне. Именно в этот момент над замком вспыхнуло блистающее желтое зарево, чье сияние напомнило о солнце в эпоху его бурной молодости. Веспанус ладонью заслонил глаза от света и мысленно перебрал весь свой маленький запас заклинаний в надежде отыскать то, что можно было бы применить в такой ситуации.

Солдаты, охранявшие замок, тотчас же вскинули оружие и открыли огонь; полыхающие дротики со свистом проносились сквозь разлившееся над их головами сияние и, летя по высокой дуге, падали где-то далеко за крепостными стенами.

— Прекратить огонь, недоумки! — рявкнул Амбиус. — Прекратить огонь! Это иллюзия, а не враг, которому можно прострелить сердце!

Веспанус изумленно взглянул на хозяина. Несмотря на свой изысканный гардероб и культурные пристрастия, Амбиус выкрикивал приказы, словно прирожденный командир. Веспанус напомнил себе, что Амбиус был профессиональным воином, пока не возвысился до нынешнего положения.

Повинуясь ему, солдаты на укреплениях один за другим умерили свою жажду насилия. Интенсивность сияния уменьшилась в достаточной степени, чтобы можно было разглядеть очертания двух мужчин, которые парили в чем-то похожем на блистающую хрустальную сферу. Решительный седоволосый человек, судя по имевшимся на его одеянии желто-голубым цветам Пекса и красно-белым цветам правящей семьи, был, как предположил Веспанус, базилевсом-отцом этой страны. Он и впрямь слегка напоминал собственный профиль на монетах. Другой человек, более худощавый и в плаще, на котором виднелась знакомая Веспанусу эмблема, был, по всей видимости, экзархом.

Оба смотрели на Амбиуса сверху вниз, самодовольно и презрительно.

— Амбиус Узурпатор, — произнес экзарх, — тебя признали преступником. Если ты не сдашь свою крепость, свою собственную персону и свой бестолковый гарнизон, готовый с радостью палить во все стороны, на тебя обрушится гнев наших объединенных армий.

— Не вижу причин, по которым я должен предоставить вам все перечисленное, — ответил Амбиус, — но взамен с удовольствием могу предложить: придите и возьмите.

Базилевс-отец Пекса улыбнулся.

— Я догадывался, что ты поведешь себя именно так.

Амбиус изобразил поклон.

— Я стремлюсь доставлять удовольствие своим гостям, — сказал он и снова поклонился. — Возможно, ваши величества почтили бы меня своим присутствием на ужине здесь, в замке. Осмелюсь заявить, что мои застолья весьма хороши.

— Из чувства разумной предосторожности, — отозвался базилевс-отец, — боюсь, мы вынуждены отклонить приглашение. Ты добился нынешнего положения, предав человека, который властвовал над тобой, и мы не можем рассчитывать на то, что моральный облик узурпатора за прошедшее время улучшился.

Амбиус пожал плечами.

— Вам так нравился мой предшественник, что на подготовку мести за него ушло тринадцать лет?

Экзарх склонил бритую голову.

— Мы предполагали, что ты продержишься не дольше своих предшественников, — произнес он. — Хотя мы осуждаем то рвение, с которым ты собираешь дань, по праву принадлежащую нам, мы не можем не оценить твое упорство по достоинству.

— В связи с упомянутой вами данью возникает интересный вопрос, — сказал Амбиус. — Предположим, вам удастся захватить мою крепость — и кто же из вас двоих ее займет? Кто будет взимать налоги, а кто уйдет домой с пустыми руками? Короче говоря, кто из вас займет мое место?

Веспанус понял, что Амбиус нащупал больное место. Тот, кто захватит замок, сможет грести деньги из теснины, а остальным придется с этим смириться. Хотя нельзя было исключать, что командующие войсками договорились о совместном владении и разделе богатств, Веспанус не мог себе представить, что два таких амбициозных правителя сумеют сколько-нибудь долго соблюдать подобное соглашение.

Когда Амбиус задал свой вопрос, базилевс-отец и экзарх обменялись взглядами, а потом посмотрели на протостратора, и на их лицах вновь появились раздражающе высокомерные улыбки.

— Крепость не достанется никому, — заявил экзарх.

— Вы выберете третью сторону? — спросил Амбиус. — Как же вы гарантируете ее верность?

— Нет никакой третьей стороны, — сказал экзарх. — Когда мы захватим замок, то разрушим его до основания. Каждый из нас сосредоточит свое внимание на заставах, расположенных по обеим сторонам теснины, а местность будет патрулироваться, чтобы какой-нибудь новый выскочка не отстроил замок Абризонд заново.

Амбиус ничего не сказал в ответ, но Веспанус догадался по тому, как он прикусил верхнюю губу, что это заявление было одновременно неожиданным и до крайности неприятным. Не оставалось никаких сомнений в том, что Амбиус понял: он, его крепость и его сокровища обречены.

С учетом всего перечисленного Веспанус решил воспользоваться шансом обеспечить собственную безопасность.

— Господа! — крикнул он. — Могу ли я обратиться к вам?

Правители повернули к нему каменные лица и ничего не сказали.

— Я Веспанус из Роэ, школяр-архитектор, — произнес Веспанус. — Я направлялся в Оккул, чтобы продолжить свое обучение, и заехал сюда переночевать, а теперь по стечению обстоятельств оказался среди осажденных. Поскольку я никоим образом не связан с этой войной, хотелось бы узнать, нельзя ли мне миновать расположение войск и отправиться по своим делам, предоставив сторонам решать свой спор, как они сочтут нужным.

Соратники по войне выглядели совершенно не заинтересованными в проблемах людей вроде Веспануса.

— Ты можешь уйти, — ответил экзарх, — если согласишься предоставить нам подробные сведения о замке и его защитниках.

Веспануса охватило горькое отчаяние.

— Едва ли я смогу предать того, кто оказал мне гостеприимство, — возразил он. — Не так открыто! У протостратора тогда будут все основания не отпускать меня или причинить мне вред.

Безразличие обоих правителей раздражало его сверх всякой меры.

— Сомневаюсь, что это наша проблема, — сказал базилевс-отец.

Веспануса переполнила кипучая ярость. Ему захотелось плюнуть на властителей, и он этого не сделал лишь потому, что определенно не смог бы плюнуть так высоко.

Они сбросили его со счетов! Уделив ему лишь одно мгновение, оба решили, что от него не стоит ждать ничего особенного: ни угрозы их власти, ни помощи протостратору — ничего такого, что заслуживало бы их внимания. Еще никогда в жизни его так не оскорбляли.

Парящие властители вновь обратились к Амбиусу.

— Ты не воспользовался предложением сдаться, — произнес базилевс-отец. — Следовательно, мы немедленно начнем развлекаться.

В тот же момент голубая молния ударила с неба, целясь прямо в Амбиуса. Он без малейшего удивления поднял руку, на которой был браслет с выгравированной идеограммой, и молния, отразившись, ударила в землю возле Веспануса. Того отбросило на пятнадцать футов, и приземлился он самым недостойным образом, но в остальном не пострадал. Он вскочил на ноги, отряхнул с одежды грязь и устремил яростный взгляд на двух спокойных властителей.

— Замечу исключительно ради приличия, — начал Амбиус, — что вы сами обвинили меня в предательстве и сами же первыми прибегли к вероломству. Также не могу умолчать относительно того, что призыв воздушного убийцы, снабженного эфирными ботинками и заклятием лазурного свертывания, едва ли повернется язык назвать неожиданным ходом.

Экзарх нахмурился.

— Прощай, — сказал он. — Полагаю, у нас не будет другой возможности побеседовать.

— Я должен согласиться с тем, что дальнейшие переговоры представляются излишними, — ответил Амбиус.

Иллюзорная сфера вновь засияла, сделавшись ярче тусклого красного солнца Старой Земли, и исчезла без следа. Амбиус недолго вглядывался в небо, вероятно ожидая еще одного нападения воздушного убийцы, потом пожал плечами и направился к Ониксовой башне. Веспанус ринулся за ним, горя желанием вновь обрести утраченное достоинство…

— Надеюсь, вы не в обиде, — сказал он, — что я попытался самоустраниться с поля боя.

Амбиус удостоил его беглым взглядом.

— В нашем мире царят разложение и смерть, — заявил он, — вследствие чего от людей нельзя ожидать поступков, мотивированных чем-то иным, нежели личные интересы.

— Вы правильно поняли, что мною движет, — отозвался Веспанус. — Я намереваюсь остаться в живых и отплатить болванам за пренебрежение моей персоной. Вследствие этого я немедленно брошу все свои усилия на оборону крепости.

— Я с замиранием сердца ожидаю ваших дальнейших действий, — сказал Амбиус, и они поднялись на башню.

В тот день нападений больше не было. Окна в башне могли увеличивать и уменьшать изображение, и с их помощью Амбиус и Веспанус наблюдали, как каждая из армий занимается обустройством лагеря. Вражеские солдаты не приближались к замку на расстояние выстрела, и большинство из них фактически находились вне поля зрения, скрытые пиками и зубцами ближайших скалистых возвышенностей. Веспанус полдня пытался запихнуть полезные заклинания в свою память, но обнаружил, что большинство из них значительно превосходят его возможности.

Когда громадное, покрытое пятнами солнце направилось к западному краю горизонта, а на востоке несмело замерцали первые звезды Левкоморфа, Веспанус отвернул в сторону камень на перстне, который он носил на большом пальце, и призвал своего мэдлинга Хегадиля.

Хегадиль явился в виде карликовой версии Амбиуса, одетый в такой же экстравагантный голубой доспех и с тем же круглым, скучным лицом, видневшимся под украшенным гребнем шлемом. Веспанус тотчас же извинился.

— У Хегадиля есть склонность к неуместным насмешкам, — подытожил он.

— Вообще-то, — произнес Амбиус, — я и не думал, что так уж хорошо выгляжу в этом облачении. — Он окинул существо критическим взглядом. — Вы пошлете его сражаться с врагами?

— Хегадиль не воинственное создание, — сказал Веспанус. — Он занимается строительством и, разумеется, его противоположностью — разрушением.

— Но если войска охраняются чародеями?..

— Хегадиль нападет не на самих солдат, — объяснил Веспанус, — а, скорее, на их окружение.

— Я хочу увидеть, как это произойдет, — заявил Амбиус.

Первым делом Веспанус поручил Хегадилю быстренько осмотреть вражеские лагеря, и через час мэдлинг — на этот раз он явился в виде пародии на базилевса-отца Пекса, миниатюрного седоволосого человека, казавшегося карликом в своих объемных одеяниях с многочисленными гербами, — предоставил полный отчет относительно численности противников и их расположения. Обе армии оказались больше, чем предполагал Амбиус, и, когда он предложил следующее задание для Хегадиля, лицо у него было обреченное и расстроенное.

Так вышло, что вскоре после полуночи уступ, нависавший над частью армии экзарха, будучи лишенным опоры, рухнул и похоронил несколько отрядов под оползнем. Солдаты схватились за оружие и начали стрелять во всех направлениях — демонстрация огневой мощи получилась воистину впечатляющей, и защитники замка, совершившие нечто подобное утром, были посрамлены.

По тревоге армия Пекса тоже стала готовиться к бою, но вела себя тихо — до тех пор, пока через несколько часов не осыпался берег реки, низвергнув часть обоза с продовольствием в ледяную воду вместе со всеми мемрилами, которые и приволокли его на место. После этого в лагере Пекса также воцарился беспорядок, поскольку солдаты всячески пытались переместить оставшиеся припасы и самих себя как можно дальше от реки. Многие заблудились в темноте и попадали в скрытые ямы и ущелья, а кое-кто — даже в саму реку.

Удовлетворенный результатами, Веспанус поблагодарил Хегадиля и пообещал ему скостить три месяца кабальной службы.

Утром осаждающие попытались взять реванш, и чародеи обеих армий принялись бросать на замок одно смертельное заклинание за другим. Воздух наполнился огненными кольцами, голубовато-зелеными лучами, алыми иглами и грохотом призматических крыльев. Ничто не возымело эффекта.

— Каждая частица этого места пропитана противозаклятиями, — удовлетворенно проговорил Амбиус, а потом — вне всяких сомнений, подумав о Хегадиле и подобных ему, — прибавил: — В том числе и скала, на которой все держится.

Следующая ночная вылазка Хегадиля оказалась менее удачной. Враги приняли меры предосторожности и расставили магические сигнальные устройства в самых уязвимых местах, так что вражеские чародеи оказались предупреждены о появлении Хегадиля. Нескольким часовым мэдлинг размозжил головы при помощи камней, добытых из иного времени и брошенных сверху, но в целом вечернее предприятие оказалось провальным. Расстроенный Веспанус отправился в свои покои, чтобы отдохнуть.

Он проснулся после полудня, перекусил и разыскал Амбиуса в Ониксовой башне. Там он увидел, что протостратор беседует с зеленым человечком-твк — даже меньше размером, чем миниатюрная супруга Амбиуса, — прилетевшим в замок верхом на стрекозе.

— Мой друг принес новость: армия Пекса направляется сюда, чтобы атаковать замок, — сообщил Амбиус.

— Новость кажется слегка устаревшей.

— Она была доставлена со скоростью полета стрекозы, — заявил Амбиус. — Насекомые неважно себя чувствуют на большой высоте, к тому же весна холодная.

— Я хотел бы получить соль прямо сейчас, — произнес твк тоном, не допускающим возражений.

Амбиус предоставил ему желаемое.

— Летом, — сказал он, — здесь всегда обретается не меньше десятка твк. Я даю им все необходимое, а они служат прекрасными разведчиками, когда дело доходит до передвижения войск и барж на Димвере.

И, как подумал Веспанус, до слухов о воеводах Эскани и Деспуэне из Шозе.

— Наши враги, похоже, их опередили, — заметил Веспанус.

— Истинно так. Они пришли раньше, чем прилетели стрекозы с новостями.

— Но позже меня, — сердито пробормотал Веспанус.

Веспанус выглянул из окна башни и увидел, что расположение вражеских войск не изменилось.

— Они чего-то ждут, — произнес Амбиус. — Хотел бы я знать чего.

Веспанус почесал небритый подбородок.

— Оба правителя страдают гордыней. Как вам кажется, не могли бы мы внести раздор в их содружество?

— В этом, — сказал Амбиус, — заключается наша главная надежда.

— Позвольте мне усилить их соперничество.

На закате он вызвал Хегадиля из убежища в перстне. Мэдлингу поручили срезать верхушку небольшого холма к востоку от замка, за пределами досягаемости любого из его орудий и на равном расстоянии от обеих армий. Там была воздвигнута небольшая крепость. А потом, когда красное солнце лениво выползло из-за горизонта, оно осветило не только укрепления и миниатюрные башенки, но и длинное знамя, извивавшееся на ветру, словно раздвоенный змеиный язык, на котором было написано: «Храбрейшему».

Со своей башни Веспанус заметил оживление среди осаждающих солдат, которые махали руками и переговаривались между собой. Солдаты вызвали офицеров. Офицеры вызвали знаменосцев. Знаменосцы вызвали генералов. И в конце концов экзарх и базилевс-отец Пекса принялись изучать крепость при помощи дальноглядных приспособлений, расположившись на подходящих возвышенностях.

После этого со стороны Калабранда к крепости направился отряд дозорных. Еще один был тотчас же выслан армией Пекса. Дозорные окружили крепость и послали внутрь разведчиков. Те вернулись с донесением, что внутри крепости оказалась лишь длинная кушетка, на которой хватало места только для одного человека.

Дозорные вернулись к своим войскам. На протяжении нескольких часов ничего не происходило. Офицеры приступили к трапезе. Часовые вернулись к своим скучным обязанностям. Тусклое красное солнце ползло по темному небосводу, словно паук, раздувшийся от выпитой крови.

Веспанус проклял свою бесполезную затею и отправился спать.

Прямо перед наступлением темноты от каждой армии снова было выслано по отряду; солдат сопровождали заклинатели, и они разбили лагеря у подножия холма, в тени крепости. Два храбрых воина, вооруженные до зубов, вошли внутрь и, предположительно, провели ночь, угнездившись на противоположных сторонах кушетки, словно робкие девственники.

Разумеется, они ждали нападения. Но оно и не планировалось — у защитников замка не было сил на подобное. Утром храбрецы с важным видом вышли из крепости под звуки вежливых аплодисментов своих сторонников и вернулись каждый в свое войско.

— Начало положено, — произнес Веспанус.

— Сомневаюсь, — отозвался Амбиус.

У него было утреннее совещание с твк. Явились еще четверо, и получилась маленькая эскадрилья, на которую он возложил обязанность передавать сообщения и наблюдать за противником.

— Мой друг говорит, что по Димверу из Калабранда идут пять барж, — сказал Амбиус. — В каждой находится какой-то большой предмет, завернутый в парусину.

— Не нравится мне такая скрытность, — заметил Веспанус.

— Мне тоже, — ответил Амбиус. — Я также припоминаю — и от этого меня охватывают дурные предчувствия — наши предположения относительно того, что вражеские силы чего-то ждут, и задаюсь вопросом: уж не является ли прибытие этих самых предметов тем, что повлечет за собой масштабное нападение? Я прикажу одному из твк рассмотреть эти баржи в подробностях.

Твк, посланный на разведку, к обеду не вернулся. Амбиус прикусил губу.

— Пожалуй, — сказал он, — Хегадиль мог бы нам помочь.

Хегадиль был послан к баржам и возвратился через несколько секунд. Он сообщил, что в каждой барже находится люлька, в которой покоится предмет в форме бутыли примерно восьми шагов в длину, сделанный из темного металла, изукрашенный замысловатым орнаментом в стиле Цветок-и-Шип. Кое-что из этих узоров он нарисовал на стене башни пальцем.

— Метатели взрывной безмятежности! — воскликнул Амбиус. — Мы погибли!

Веспанус попытался успокоить его тревогу.

— Как же так? — произнес он. — Вы ведь говорили, что эта крепость защищена от любых видов магии?

— Магии — да! — отозвался Амбиус. — Но Метатели задействуют не магию, а нечто вроде древней формы механики, в которой магии не больше, чем в огненной стреле. Взрывная безмятежность разнесет наши стены на кусочки!

Веспанус повернулся к Хегадилю.

— Сколько еще ждать, пока баржи прибудут в лагерь противника?

Мэдлинг — на этот раз он явился в облике Остери-Прэнца, одного из преподавателей Веспануса в Роэ, грозного человека с внушительным глубоким прикусом и привычкой закатывать свои выпученные глаза, — поразмыслил над вопросом.

— Вероятно, два дня, — сказал он наконец.

— Два дня! — повторил Амбиус, словно эхо. — А потом мы покойники!

— Не надо отчаиваться, — произнес Веспанус, ощущая, что говорит это самому себе, а не своему товарищу. — Я прикажу Хегадилю потопить баржи!

— Они будут готовы к такой попытке, — ответил Амбиус.

— И тем не менее… — Веспанус повернулся к Хегадилю.

— Могу ли я дополнить свой отчет? — спросил Хегадиль.

— Да. Есть чем?

— На каждом судне от семи до десяти баржевиков. Также на каждом — десяток солдат, один командир и один заклинатель. К носу первой баржи серебряной иглой приколот труп человечка-твк.

— Когда будешь топить их, — сказал Веспанус, — позаботься о том, чтобы тебя не проткнули иглой или чем-то в этом духе.

Мэдлинг, все еще в облике Остери-Прэнца, закатил глаза.

— Как прикажете действовать? — спросил он.

— Оторви у баржи дно. Подрой берег реки и обрушь на них. Закидай большими камнями сверху. Делай все в рамках своих талантов и воображения.

— Очень хорошо, — с сомнением отозвался мэдлинг и исчез, только чтобы снова появиться через несколько секунд. — На баржах магическая защита, — доложил он. — Я не смог их потопить или сбросить на них что-то. Они идут посередине реки, и обрушение берегов не причинит им никакого вреда.

— Сооруди насыпь в центре речного русла, под водой, — сказал Веспанус. — Пусть она будет достаточно высокой, чтобы баржи не смогли пройти, не касаясь ее. Потом возьми несколько пик из тех, которыми утыканы крыши замка, и водрузи их в насыпь. — Он с воодушевлением посмотрел на Амбиуса. — Мы оторвем днища баржам.

Амбиус отмахнулся.

— Пусть сначала попытается.

Хегадиль снова отправился на дело, но в результате баржи лишь аккуратно обогнули препятствие. Повторная попытка увенчалась тем же.

Амбиус уныло посмотрел в окно.

— Продолжайте сеять раздор среди врагов, — велел он. — Это все, на что мы можем надеяться.

— Я тут подумал, — сказал Веспанус, — а не станет ли обещание свободы весомым поводом, чтобы ваша супруга приложила свои усилия к обороне Абризонда?

Амбиус недолго поразмыслил над этим, потом покачал головой.

— Не сейчас, — решил он.

Той ночью Хегадиль разрушил крепость, в которой побывали вражеские храбрецы, и взамен соорудил здание с золотым куполом, украшенное с четырех сторон фигурами, аллегорически представлявшими Знание, Истину, Рассудительность и Проницательность. Знамя над зданием гласило: «Мудрейшему».

И вновь выступили разведчики, вновь на закате армии выслали отряды. Два чародея с великолепными бородами, одетые соответственно в цвета меди и полуночи, приблизились к строению, сопровождаемые охранниками, и скрылись внутри.

Утром они вышли. Их бороды по-прежнему были гладко причесаны, а на лицах читалось легкое удивление.

— Что дальше? — спросил Амбиус. — Чистейшему? Стильнейшему?

— Вы увидите, — сказал Веспанус.

День ушел на то, чтобы перебрать обширный арсенал изобретательных уловок, преследовавших целью уничтожение барж, но все оказалось безуспешно. Баржи и их смертоносный груз должны были добраться до места в течение суток. Хегадиль доложил, что вражеские чародеи, сопровождавшие суда, теперь ходили с одинаково высокомерными ухмылками.

Ночью мэдлинг разрушил магический особняк и построил взамен дворец с фасадом из узорчатого мрамора, увенчанный башенками и большим флагом, провозглашавшим: «Величайшему правителю». Амбиус в тревожном молчании ходил из угла в угол по комнате на вершине башни и кусал губы. Веспанус изо всех сил старался уснуть.

Незадолго до наступления темноты экзарх и базилевс-отец в сопровождении отрядов из лучших воинов прошествовали во дворец и заняли свои места там, где, как они считали, была устроена ловушка. Веспанус воспрянул духом: тщеславие не позволило им подумать о чем-то ином.

И вновь Веспанус не стал атаковать тех, кто проник во дворец. У него, как и у защитников Абризонда, не было для этого никаких средств.

Взамен он поручил Хегадилю запереть дворец снаружи и покрыть его металлическими пластинами, прочными как алмаз. Раз уж Веспанус не мог убить тех, кто был внутри, он намеревался их там запереть, а потом заполнить помещения дворца ядовитым дымом.

Отправив Хегадиля на задание, Веспанус принялся ходить туда-сюда по крепостной стене в ожидании результата своей затеи. Вокруг царили тишина и ночной холод. Веспанус вообразил, как стены далекого дворца потихоньку обрастают огромными броневыми пластинами.

И тут внезапный проблеск осветил мраморные башни дворца, а за ним последовал раскат грома. Новые вспышки не заставили себя ждать — красные, желтые и ярко-оранжевые, — и вскоре воздух заполнился воплями, боевыми возгласами и биением невидимых крыльев.

Веспанус проклял свою судьбу, предков и все живое на сорок лиг вокруг. Он еще не успел закончить, как рядом появился Хегадиль — снова в облике Остери-Прэнца, что само по себе вызывало тревогу, не говоря уже о его дымящейся, обугленной одежде и подпаленной бороде.

— Увы, — хрипло каркнул Хегадиль, — они были готовы. Я едва избежал уничтожения.

Крайне недовольный таким оборотом дела, Веспанус открыл перстень и позволил Хегадилю отдохнуть и исцелиться, а сам пошел спать.

Утром он проснулся от шума, с которым солдаты приветствовали своих повелителей, выходивших из дворца. Веспанус посвятил весь свой разум мыслям о побеге. Он задумался о том, что в суматохе финального столкновения ему, возможно, удастся переплыть реку, не без помощи Хегадиля, а потом спрятаться в убежище, которое построит мэдлинг, и дождаться, пока вражеские армии разберутся друг с другом…

Это был дрянной, опасный план, но ничего другого ему в голову не пришло.

Он поднялся, перекусил и отправился в Ониксовую башню. Вокруг головы протостратора беззаботно летали два человечка-твк, чье присутствие было столь же неуместным, как легкомысленный красный колпак на статуе деодана. Амбиус, на лице которого застыло выражение вселенской скорби, взмахом руки указал на войско Калабранда. Выглянув из окна, Веспанус увидел, что верхняя часть скалистой гряды, расположенной за пределами досягаемости всех орудий замка, сделалась совершенно ровной.

— Платформа для Метателей взрывной безмятежности, — сказал Амбиус. — Твк проинформировали меня, что баржи прибудут во вражеский лагерь на исходе утра. После этого солдатам понадобится весь день или большая его часть, чтобы перетащить орудия от пристани до нужного места. Нам следует ждать атаки завтра на рассвете.

— Чтобы разровнять местность за ночь, понадобился бы сандестин или мэдлинг вроде Хегадиля, — заметил Веспанус.

Амбиус пожал плечами.

— И что с того? Они превосходят нас в количестве сандестинов, как и во всем остальном, — ответил он.

— Возможно, в этом следует разобраться.

Веспанус открыл свой перстень и призвал Хегадиля. Создание возникло перед ним в виде мертвого человечка-твк с серой кожей и иглой, которая пронзала его живот, словно копье.

— Убери эту гадостную форму, — приказал Веспанус. — Отправляйся вон к тому хребту и проверь, не можешь ли ты подрыть его основание, чтобы сбросить Метатели в специально подготовленную тобой яму.

Хегадиля не было три или четыре минуты, а потом он вернулся в облике карликового экзарха, чья привычная высокомерная улыбка уступила место гримасе, которая больше подходила умалишенному.

— Платформу охраняет сандестин по имени Кваад, — доложил он. — Он намного сильнее меня и заявил, что разорвет меня на части, если я попытаюсь ее подкопать.

Веспанус открыл перстень.

— Можешь возобновить отдых.

Когда Хегадиль ушел в свое вместилище, Веспанус приблизился к окну и настроил его таким образом, чтобы увидеть горный хребет в деталях.

— Там работают инженеры, — сказал он. — У них те же самые инструменты, которые используются в архитектуре и землемерном деле: треноги и угломеры, цепи и брусы, альтазимуты и делительные механизмы. Они собираются там что-то строить?

— Напротив, — ответил Амбиус. — Они замыслили разрушение. Они измеряют точное расстояние и угол расположения замка, чтобы лучше нацелить Метатели и разнести нас в пух и прах.

Веспанус ненадолго замолчал, осмысливая грустную иллюстрацию этого известия. Внезапно прыжок в Димвер показался ему не таким уж страшным планом. Амбиус, который как будто стал меньше ростом, несмотря на свое боевое облачение, медленно поднялся.

— Боюсь, мне придется навестить свою супругу, — произнес он.

Веспанус из любопытства последовал за Амбиусом в его покои. Амбиус то ли не возражал против его присутствия, то ли не заметил, что не один. Протостратор отключил многочисленные ловушки на двери, и Веспанус снова оказался в его кабинете.

Сегодня он лучше рассмотрел протостратиссу — это была пышногрудая женщина с жесткими волосами и, даже с учетом ее нынешних размеров, пронзительным голосом. Из попыток протостратора поговорить с ней Веспанус выловил ее имя — Амэй.

Амэй начала сыпать обвинениями в адрес Амбиуса, стоило тому лишь войти в комнату, и не замолкала на протяжении всей беседы. Суть ее речей — если опустить высказывания личного характера об Амбиусе, его персоне и привычках — сводилась к тому, что она с радостью встретит уничтожение замка и не станет ничем препятствовать, даже если сможет.

Осознав бессмысленность своих уговоров, Амбиус пожал плечами и взял с одной из полок флакон с жидкостью янтарного цвета. Вытащив пробку, он налил единственную каплю в горлышко хрустальной колбы, вследствие чего Амэй зашаталась, фыркнула и рухнула без чувств.

— Иногда требуется поразмыслить в тишине, — сказал он, возвращая флакон на прежнее место, — а этот наркотик гарантирует мне покой на несколько часов.

— Очень эффективно, — заметил Веспанус.

Амбиус устремил задумчивый взгляд на неподвижную фигуру жены.

— Боюсь, шесть лет в хрустальном сосуде наградили ее непоколебимым предубеждением в мой адрес, — произнес он.

— Очень на то похоже, — ответил Веспанус. — Может, мне поговорить с ней наедине?

Амбиус скорбно посмотрел на него.

— Думаете, это поможет? — спросил он.

Веспанус беспомощно пожал плечами.

— По правде говоря, я думаю, что нет.

Веспанус навестил кладовую и раздобыл там хлеб, сыр и выпивку. Он никак не мог решить, удастся ли ему прямо этим вечером броситься в Димвер с Ониксовой башни, выжить — возможно, при помощи Хегадиля — и унестись к свободе вместе с течением реки.

Сомнительно, подумал он. Защитники замка первыми в него выстрелят.

Он вспомнил о калабрандских инженерах с их угломерами и делителями и о самодовольных ухмылках на лицах магов экзарха, о которых ему было рассказано. Он подумал о том, как базилевс-отец и экзарх сочли его мелкой сошкой и как все его планы по защите замка обернулись ничем.

— Даже их сандестины сильнее, чем мой, — пробормотал он и невольно принялся размышлять о природе сандестинов, их способности свободно путешествовать по хроносфере, посещая Землю в любой момент от ее появления в огне и до дремотного сна под бледными звездами у мертвого Солнца. Потом он подумал о том, как эта способность к путешествиям во времени повлияла на их душевное устройство, сделав сандестинов и их младших родственников, мэдлингов необыкновенно восприимчивыми к среде, в которой им случалось оказываться. Такими разными, такими беспредельно непохожими были места, которые могли посещать сандестины за время своей жизни, что, как предположил Веспанус, у них не оставалось иного выбора, кроме как относиться к миру с прямолинейностью, являвшей собой, с человеческой точки зрения, серьезный изъян…

Посреди всех этих раздумий, перемежавшихся мыслями об инженерах и самодовольных ухмылках заклинателей, в мозгу Веспануса вспыхнула идея, от которой он вздрогнул и сел. Выплюнув недожеванный сыр, он выпустил Хегадиля из кольца.

— Я хочу, чтобы ты снова посетил сандестина, сидящего под платформой, — сказал он, — и спросил, не было ли ему поручено препятствовать твоему строительству в той же степени, что и разрушению.

— Я спрошу, — ответил Хегадиль.

Он вернулся спустя секунду.

— Квааду такого не поручали, — сообщил Хегадиль.

— Отправляйся в кольцо, быстрее! — велел Веспанус. — Мне надо увидеть протостратора.

С вершины Ониксовой башни Амбиус наблюдал за тем, как на платформу затаскивали первый Метатель, все еще в люльке.

— У меня есть идея, — заявил Веспанус.

Хегадиль, действуя согласно его указаниям, медленно стал достраивать платформу, приподнимая ту ее сторону, что была обращена к замку, до тех пор, пока не образовался небольшой уклон, а дула Метателей не оказались направлены под большим углом, чем было запланировано. Сандестин Кваад наблюдал за его действиями и — поскольку Хегадиль ничего не ломал — не вмешивался.

Когда бледное солнце начало свой обычный медленный путь через восточную часть небосвода, Веспанус и Амбиус увидели, что оба войска приведены в боевую готовность и намереваются начать штурм замка, едва тот будет в достаточной степени разрушен. Знамя экзарха парило над платформой, над величественными Метателями. По другую сторону замка возле белого как снег шатра стоял базилевс-отец Пекса, перед которым выстроились лучшие воины.

— В любую секунду… — начал Амбиус, и не успел он договорить, как Метатели выстрелили, и взрывная безмятежность, пролетев над башнями замка, обрушилась на союзников экзарха. Шатер базилевса-отца исчез посреди вихря из огня и пыли. Залпы следовали один за другим, и грохот взрывов не прекращался. Армия базилевса-отца растаяла посреди ослепительных вспышек, похожих на огненные цветы.

Но экзарх и его люди этого не заметили, поскольку Веспанус, используя свою архитектурную магию, создал иллюзорную крепостную стену перед настоящей, неотличимую от оригинала. Когда Метатели выпускали один снаряд за другим, Веспанус создавал иллюзорные взрывы и впечатляющие потоки осколков. Для экзарха все выглядело так, словно он медленно и верно разносил замок Абризонд в пыль.

Веспанус наслаждался грандиозной демонстрацией своего искусства. «Пусть они теперь попробуют не обратить на меня внимание, — думал он, — и тотчас же получат по заслугам!»

Прошло почти полчаса, пока экзарху наконец не сообщили, что его план потерпел крах. Метатели прекратили огонь. Было видно, как экзарх носится по платформе, бранит своих чародеев и лупит инженеров жезлом власти.

Со стороны армии Пекса слышались только крики и стоны.

Так продолжалось до полудня. Во второй половине дня к Амбиусу прилетел твк.

— У меня послание от логофета Терринура, который теперь командует армией Пекса, — заявил прибывший. — Логофет и армия Пекса горят желанием отомстить за своего повелителя, погибшего по вине изменника из Калабранда.

— Я охотно выслушаю предложения логофета, — ответил Амбиус.

— Логофет предлагает атаковать экзарха в полночь, — произнес твк, — но для этого ему придется провести свою армию под стенами замка. Вы позволите ему это сделать?

Амбиус не сумел скрыть выражение мрачного триумфа.

— Позволю, — сказал он. — Но в случае измены мы будем защищаться.

Твк, получив порцию соли, полетел обратно к логофету. Так и вышло, что в полночь Амбиус и Веспанус наблюдали за тем, как армия Пекса тихо продвигается мимо замка, маршируя по направлению к войскам Калабранда. У калабрандцев разведчики и дозорные стояли по всему периметру лагеря, так что они не были столь уж плохо осведомлены о происходящем, но солдат Пекса переполняла ярость из-за гибели их владыки, и, проникнув за укрепления противника, они сумели продвинуться далеко. Ночь заполнилась яростным звоном мечей и яркими вспышками смертоносных заклинаний.

— Глядите! — воскликнул Амбиус. — Они увозят Метатели!

Атакующие позаботились о солдатах и тягловых животных, которым поручено было перетащить Метатели с платформы в собственный лагерь. Громадные устройства требовали больших усилий для своего перемещения, а в это время армию Пекса медленно оттесняли от укреплений противника. И в тот момент когда величественные орудия проходили мимо замка, контратака калабрандцев заставила войско Пекса отступить, так что битва разыгралась прямо перед воротами Абризонда.

— Стреляйте! — приказал Амбиус своим солдатам. Он выхватил меч. — Отгоните их! Если на наших стенах окажутся Метатели, мы будем неуязвимы!

Солдаты протостратора открыли огонь с крепостных стен по толпе воинов внизу, обрушили на головы врагам, сцепившимся в отчаянной схватке, дождь из взрывокамней и отравленных стрел. Ряды захватчиков дрогнули.

— За мной, солдаты! — закричал Амбиус, воздев меч. — Мы наступаем!

Вновь Веспанус удивился воинской доблести Амбиуса. Его приказы были четкими, решительными, действенными — и им подчинялись. Ворота замка распахнулись, и протостратор повел большую часть своего гарнизона наружу. Эта неожиданная атака заставила силы Пекса и Калабранда отступить, бросив Метатели на поле боя. Амбиус изо всех сил старался организовать своих людей так, чтобы затащить в крепость хотя бы один Метатель, но и Калабранд, и Пекс постоянно нападали, из-за чего сражение у крепостных стен то затихало, то разгоралось с новой силой. Веспанус, не обладавший полезными умениями, наблюдал за происходящим с укреплений и наконец услышал смятенные крики защитников Абризонда.

Сквозь ворота возвращался гарнизон, чья численность значительно уменьшилась, и с ними было тело тяжело раненного протостратора Амбиуса. Теперь уже Веспанус за неимением другого командира принялся отдавать приказы. Солдаты на стенах открыли огонь, очистивший равнину.

Постепенно битва утихла. Утром оказалось, что под стенами замка валяются пять брошенных и опрокинутых Метателей, чьи дула указывали во все стороны. Не было сомнений в том, что защитники замка в состоянии помешать какой угодно армии забрать такой трофей.

На исходе утра Веспанус увидел с вершины Ониксовой башни, как два войска, теперь враждующие друг с другом, начали позорный путь в родные края.

В полдень к нему пришел солдат.

— Протостратор умер, — сообщил он.

— Отнюдь, — сказал Веспанус. — Протостратор жив, ибо он — это я.

Солдат — один из тех, как припомнил Веспанус, кого выбрали за отсутствие амбиций и склонность к покорности, — просто поклонился, а затем ушел.

Веспанус некоторое время созерцал крепостные стены, обдумывая свой следующий шаг, а потом спустился во внутренний двор и направился в личные покои протостратора. Весть о его возвышении бежала впереди, и Веспанус с удовлетворением видел, как солдаты, встретившиеся по пути, отдают ему честь, как командиру. У дверей Амбиуса Веспанус попытался обезвредить оставленные им ловушки — и лишь в последний момент сумел уклониться от стрелы оранжевого пламени. Открыв дверь ценой подпаленного рукава, он вошел в кабинет протостратора и приблизился к хрустальной колбе, в которой содержалась протостратисса. Он поставил напротив нее стул и присел. Некоторое время они с Амэй созерцали друг друга сквозь мерцающий хрусталь. В конце концов он заговорил.

— Уверен, ты порадуешься вместе со мной тому, что враг, угрожавший безопасности этого замка, побежден, — сказал он, — а также оплачешь смерть твоего супруга.

Она склонила голову, потом вздернула подбородок и произнесла:

— Хотя истерический смех и горькие слезы в данном случае выглядят одинаково подходящими вариантами, думаю, я откажусь и от того и от другого.

— Как пожелаешь, — мрачно отозвался Веспанус.

— Не могу ли я попросить тебя об услуге? Будь так добр, возьми одну из бронзовых нимф вон с той полки и хорошенько стукни по этой колбе.

— Зачем?

— Разве не ясно? Я желаю освободиться.

— Я нахожу это проблематичным. — Он внимательно смотрел на нее. — Заполучив свободу, ты попытаешься стать правительницей Абризонда, а в связи с тем, что я недавно провозгласил себя новым протостратором, это неизбежно приведет нас к конфронтации.

Амэй удивилась таким новостям. Ее миниатюрное личико кривилось, пока она обдумывала ответ.

— Как раз наоборот, — заявила она. — Я буду твоей помощницей, поддержкой и опорой. Тебе понадобятся мои советы, чтобы по-настоящему сделаться новым правителем теснины.

— Я предпочитаю действовать с предельной осмотрительностью, — ответил Веспанус, и, когда Амэй отвела душу, обругав его в той же манере, что и своего бывшего мужа, он поднял руку. — Покойный Амбиус говорил мне о здешнем уединении, о нехватке светской жизни и искусства. Можно предположить, он жалел о том, что сделался повелителем.

— Не верь ему, — отозвалась Амэй. — У него были большие амбиции.

— А у меня их нет, — признался Веспанус. — Хотя я желаю материального благополучия, у меня нет стремления сидеть в одинокой крепости посреди пустоши всю свою молодость, а также сражаться с целыми государствами.

— В таком случае, — сказала Амэй, — ты должен освободить меня и сделать правительницей, а я вознагражу тебя сторицей за услуги.

— У меня другой план, — произнес Веспанус. — Я останусь правителем только на один сезон и сниму сливки с баржевиков и торговцев, путешествующих по Димверу. После этого я опять превращусь в обычного школяра и удалюсь вместе со своими сбережениями на арендованной барже. Как только я окажусь на безопасном расстоянии, тебя освободит солдат, действующий согласно моему приказу, и ты тотчас же займешь свое место и станешь величайшей женщиной в истории Абризонда.

Амэй, моргая, некоторое время размышляла над услышанным.

— Думаю, это справедливо, — рассудила она. — Однако мне не хотелось бы провести в колбе ни одной лишней секунды.

Веспанус вежливо ей кивнул.

— Что несправедливо, — сказал он, — так это то, что я должен буду платить солдатам, нанимать летний отряд, в то время как у меня нет средств. Следовательно, мне нужно попасть в сокровищницу покойного лорда — и, поскольку в ходе нашего знакомства я не упустил из вида подозрительность протостратора вкупе с его блестящими познаниями в устройстве ловушек, одна из которых только что стоила мне рукава, будет не лишним предположить, что сокровищница под защитой. Таким образом, я обращаюсь к тебе с просьбой поделиться сведениями об имеющихся ловушках и о том, как их можно обезвредить.

Амэй подозрительно прищурилась.

— Вне всяких сомнений, ты можешь расплатиться с наемниками из тех денег, что получишь от торговцев.

— Случившаяся война может повлечь за собой неблагоприятный год для торговли на Димвере, и в этом случае я останусь ни с чем. И как бы там ни было, мне бы хотелось вознаградить нынешний гарнизон за их отвагу во время обороны.

— Деньги в том хранилище должны принадлежать мне! — заявила Амэй. — Я расплатилась за них шестью годами, которые провела сидя в этом шарике, словно кукла!

— Подумай о том, сколько лет ты проведешь в Абризонде, — сказал Веспанус. — О бесконечном потоке денег и товаров, идущем вверх и вниз по Димверу, и о громадном состоянии, которое ты сможешь собрать. В то время как мне придется всю жизнь довольствоваться теми деньгами, которые я сумею отсюда унести.

— Ты никогда не получишь моих денег! Никогда!

И Амэй, потрясая кулаками, начала ругать Веспануса почти теми же словами, которые ранее были адресованы ее мужу.

— Ну что ж, — произнес Веспанус. — Возможно, освобождать тебя мне все же не придется.

Он взял с полки флакон, который Амбиус использовал в его присутствии, вытащил пробку и налил одну каплю в горлышко колбы. Выплюнув еще несколько проклятий, Амэй погрузилась в глубокий сон.

Проснувшись, она обнаружила, что лежит на покрывале из тусклой парчи, на уютном ложе из черного дерева. Комната была маленькая, но изысканно обставленная, с множеством зеркал, мебелью с перламутровыми инкрустациями, коврами замысловатых узоров и ярких цветов. Она изумленно огляделась и села. Перед ней с ленивым видом устроился на диванчике Веспанус из Роэ.

— Это моя комната! — воскликнула Амэй.

— Твой покойный супруг сохранил ее в неизменном виде, — отозвался ее собеседник. — Если хочешь, можешь считать это доказательством привязанности, которой он не утратил до конца.

— Или отсутствия воображения! — сказала Амэй. Она огляделась по сторонам. — Так меня, похоже, выпустили на свободу.

Фигура Веспануса ответила торжественным кивком.

— Я пересмотрел свое мнение. Гарнизон, опьяненный победой, не желает выполнять мои приказы, твк сообщают, что армия экзарха готовится предпринять новый поход, и в нынешних обстоятельствах пойменные луга Пекса кажутся мне до странности привлекательными.

Он поднялся.

— Я оплатил проезд на первой же барже, которая появилась тут, — произнес он, — и позволил себе разместить на ее борту половину содержимого сокровищницы протостратора, что, я надеюсь, ты сочтешь справедливым. Я задержался лишь ради того, чтобы узнать, не пожелаешь ли ты передать с моей помощью какое-нибудь письмо и, быть может, доверить мне некоторую сумму денег, предназначенную для найма солдат в твой гарнизон.

Амэй спустила ноги с кровати и с опаской встала.

— Половина? — переспросила она. — Ты забрал половину?

— Несомненно, я заслуживаю награды за то, что сохранил это место и освободил тебя.

Глаза Амэй блеснули.

— Награды, да… но половина?

Он прочистил горло.

— Если у тебя нет для меня писем, то не смею больше занимать твое внимание.

Он поклонился и поспешно направился к двери.

— Постой! — крикнула она. Он поколебался, и она уверенно шагнула к нему. — Было само по себе плохо, — сказала Амэй, — что я провела шесть лет в этом гадком шаре, униженная и лишенная своих чародейских способностей. Было плохо уже то, что мне пришлось выносить присутствие мужа и наблюдать, как он развлекается с теми бронзовыми нимфами, — и плохо, что я могла видеть, как он день за днем становится все богаче, считает отнятые у баржевиков монеты и драгоценные камни, перед тем как отнести их в хранилище. — Она устремила на Веспануса пылающий взгляд и продемонстрировала в улыбке ровные белые зубы. — Так зачем же мне вдобавок ко всему прочему терпеть вора, который отнимает у меня половину состояния и взамен предлагает передать письмо!

Он снова поклонился и приложил руку к груди.

— Осмелюсь напомнить, — начал он, — что я тебя освободил. Разве я не заслуживаю за это чего-нибудь?

— Несомненно, заслуживаешь, — согласилась Амэй. — Я убью тебя прямо сейчас, и быстро, а не подвешу за пятки на Ониксовой башне!

Решительно взмахнув рукой, она произнесла слова, которые должны были задействовать заклятие лазурного свертывания.

Ничего не произошло.

Амэй уставилась на Веспануса, а тот уставился на нее в ответ, и у них обоих на лицах застыло выражение сильного удивления.

— Так у тебя есть амулет против этого заклятия, — сказала Амэй. — Но ничто не может защитить от превосходного призматического спрея!

И опять она произнесла слова заклятия, усиливая его действие энергичными жестами. Снова ничего не случилось, и ее противник растерянно моргнул.

— Кажется, мы видели достаточно, — произнес голос Веспануса, и Амэй встревоженно огляделась — звук как будто раздавался сверху, а не оттуда, где находился ее противник. Потом она посмотрела на него и отпрянула: фигура Веспануса расплылась и превратилась в ухмыляющегося человека с выпученными глазами, большой бородой и неправильным прикусом.

Потом воцарилась суматоха, поскольку ухмыляющийся человек принялся носиться по комнате с неимоверной скоростью. Он хватался за что попало и рвал саму комнату на части, кусок за куском, и ему понадобилось лишь несколько секунд, чтобы все уничтожить, оставив лишь собственную ухмыляющуюся персону и прозрачные хрустальные стены.

— Позволь мне, — проговорил Веспанус, глядя сквозь хрусталь, — представить своего мэдлинга Хегадиля.

Хегадиль отвесил ей изысканный поклон. Амэй вперила взгляд сначала в мэдлинга, потом — в Веспануса, который стоял в кабинете ее мужа.

— Я решил, что будет лучше проверить, стоит ли иметь с тобой дело, — сказал Веспанус. — Пока ты спала, я поручил Хегадилю построить внутри колбы точную копию твоей спальни. Поскольку у него талант к лицедейству, я также приказал ему принять мой облик и проверить, не нападешь ли ты на меня, оказавшись на свободе. Увы, моя госпожа, испытание провалено…

— Ты вразумил меня! — быстро ответила Амэй. — Я изменюсь!

— Я не так глуп, чтобы снова тебе поверить, — заявил Веспанус. — Идем, Хегадиль!

Хегадиль прошел сквозь хрустальную стену колбы и залетел в перстень на пальце Веспануса.

— Прощай, моя госпожа, — произнес Веспанус. — Я позволю тебе поразмыслить над своим долгим и, вне всяких сомнений, скучным будущим.

Он вышел из кабинета до того, как к ней вернулся дар речи. На самом деле он и не рассчитывал на везение с госпожой Амэй, но идею все же стоило опробовать. В любом случае у него было целое лето, чтобы обезвредить все ловушки на дверях сокровищницы, — и, конечно, он мог рассчитывать на весьма существенную помощь Хегадиля.

Обдумывая открывшиеся перспективы, протостратор Веспанус взошел на вершину Ониксовой башни и оттуда принялся обозревать свои новые владения.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Я полюбил прозу Джека Вэнса в зрелом возрасте и этим, похоже, в значительной степени отличаюсь от многих.

Большинство читателей Вэнса познакомились с его произведениями будучи подростками. Я тоже читал его работы в юности, но, наверное, сделал неправильный выбор, был невнимателен или просто ничего не понял.

Однако мои друзья-литераторы все время говорили о том, какой Джек Вэнс восхитительный писатель, и о том, как сильно они любят его творчество. Вкусам этих людей я доверял.

Поэтому я принялся читать серию «Властители Зла». За ней последовали циклы «Аластор» («Alastor»), «Планета приключений» («Tschai»), «Большая планета» и вскоре пришла очередь «Умирающей Земли».

Таким образом, я, лишь будучи взрослым, сумел оценить изысканное великолепие стиля, свойственное Вэнсу, его точность в описании характеров и широту воображения.

В романах и рассказах из цикла «Умирающая Земля» меня необычайно привлекли интриги вэнсовских хитроумных и аморальных волшебников, склонных к политесу и одержимых приобретательством и престижем, поэтому я задумал историю о человеке, который еще не заслужил места среди элиты. Веспанус молод, недостаточно образован, и, пожалуй, он посредственный волшебник. Чтобы войти в число властелинов Умирающей Земли, он должен применять свои ограниченные способности искусно и ловко.

Абризонд, Пекс и Калабранд — страны, которые я выдумал сам, но надеюсь, что они вышли достаточно вэнсовскими с точки зрения стиля. Их населяют сущности, созданные воображением Вэнса: сандестины, человечки-твк и уменьшенные волшебники — а также мои собственные изобретения вроде взрывной безмятежности.

Я с удовольствием включил в историю такие вэнсовские штуки, как алидады, альтазимуты и делительные механизмы, которые, хоть и входят в инвентарь инженеров из Калабранда, на самом деле являются настоящими приспособлениями, используемыми в настоящем мире настоящими топографами.

Возможно, у реальной жизни есть с миром Джека Вэнса больше общего, чем кажется.

Уолтер Йон Уильямс

Пола Волски ТРАДИЦИИ КАРЖА {7} (перевод Г. В. Соловьёвой)

Дражен Каржский, давно ставший фактическим хозяином замка, устремил долгий взор на племянника. Он видел перед собой худощавого юношу в элегантном костюме, его черные волосы обрамляли бледное узкое лицо, а взгляд темных глаз был беспечным. Вероятно, Дражен остался доволен увиденным. Его круглое лицо порозовело от удовольствия, в глазах появилось выражение благосклонности.

— Фарнол, — приветствовал его Дражен, — я желаю тебе счастья в день рождения. Сегодня тебе исполнился двадцать один год. Выпьем за это!

— С радостью, дядюшка, — пристойно поклонился Фарнол Каржский.

Родственники ударили кубками и выпили.

— По вкусу ли тебе вино? — с беспокойством осведомился Дражен.

— Оно превосходно!

— Я рад, ведь с этого дня оно твое. Весь замок со всем его содержимым со дня совершеннолетия принадлежит тебе. Скажи, племянник, что ты намерен делать, став хозяином?

— Делать? Ну, займусь управлением поместьем, наверное, и все такое. В Каиине нет недостатка в занятиях. В фехтовании я еще не достиг совершенства — надо отрабатывать атаки. Театр вечно нуждается в меценатах, а еще конкурс декламаторов, кулачные бои, горные восхождения, гонки по Скому, проект по возвращению солнцу древнего золотого сияния…

— Занятия? — оттопырил губу Дражен. — Скажи лучше: развлечения, безделье. Племянник, ты транжиришь силы на пустяки. Ты вечно уклоняешься от дел первостепенной важности. Ты не упомянул магию, наследие нашего рода. Все патриархи Каржа в той или иной степени владели магией. А ты?

— О, к магии я не чувствую призвания. Простейшие заклинания не держатся у меня в голове, разлетаются пугливыми птахами. — Фарнол беззаботно передернул плечами. — Ну что ж, хватает других, не менее почтенных занятий.

— Ох, племянник, племянник, племянник! — Дражен с шутливым отчаянием покачал головой. — Я далек от мысли упрекать тебя, и все же — ты отказываешься признать главную истину: хозяин замка должен хоть немного владеть искусством тавматургии. Это в традициях Каржа. Ты много лет пренебрегал учением, а я… — позор на мою голову — я потакал твоей лени. Но теперь, когда ты стал взрослым, все пойдет по-другому.

— Поздновато что-либо менять. Умоляю, дядюшка, не волнуйся, — легко возразил Фарнол, — я не так уж плохо удался, и, без сомнений, все к лучшему.

— Смелая точка зрения. Однако я не теряю надежды тебе переубедить. — С этими словами Дражен ударил в маленький гонг, стоявший рядом с ним на столе, и медь зазвенела. В комнату вошел Гвиллис, служивший в замке с незапамятных времен, иссохший и хрупкий, как прошлогодний хризалис. — Неси, — распорядился Дражен.

Гвиллис с поклоном вышел и тут же вернулся, часто перебирая ногами под грузом немаленького предмета. Слуга водрузил его на середину стола.

Фарнол нагнулся вперед. Он видел витки и сплетения стеклистых жилок — большей частью бесцветных, с редкими проблесками алого. На первый взгляд стеклянный клубок показался юноше бесформенным, но при ближайшем рассмотрении в нем стали проступать элементы узора: здесь блестящая чешуя, там подобие когтя, наметившаяся пасть, блеск клыка. И в самом сердце сияющего шара — маленькое темное ядро, о природе которого оставалось только гадать.

— Интригует, не правда ли?

— Еще как! — Племянник устремил на дядю счастливый взгляд, и вдруг что-то сжало ему сердце.

— Обрати внимание на свинцовый ящичек, скрытый за стеклянными нитями. Его содержимое должно тебя заинтересовать, но добраться до него без помощи волшебного искусства невозможно. Я предлагаю тебе открыть шкатулку.

— Колдовство — это совсем не для меня. Мне лучше послужит хороший молоток, способный разбить стекло, — легкомысленно отшутился Фарнол, в душе которого почему-то нарастала тревога.

— Едва ли. Удары молотка только насторожат и разозлят защитников.

— Защитников?

— Стеклянных ящеров, племянник. Они представляются безжизненными, но не дай себя обмануть. Их переполняет праведная решимость охранять сокровище. Пробуждаясь, они не бывают склонны к терпению, а яд их действует быстро.

— Вот как? — Фарнол внимательней всмотрелся в сложное прозрачное переплетение жил. Алые блестки обозначали глаза, когти и вздувшиеся от яда железы. Сосчитать ящеров не удавалось. — Ну, они выглядят верными стражами. Пусть себе хранят свое таинственное сокровище. Я не стану их тревожить.

— Советую тебе подумать еще. Шкатулка в центре узла достойна твоего внимания: в ней содержится единственное известное противоядие.

— Противоядие?

— От проклятия, которое ты недавно проглотил вместе с этим превосходным вином. Я опасался, что ты заметишь примесь, но твои мысли были заняты другим. Горными восхождениями, надо полагать. Или гонками по Скому.

— Яд! Ты убил меня, дядя?

— Милый мой мальчик, даже не думай об этом. Разве я чудовище? В моих действиях проявилась чистая родственная любовь. Я дал тебе повод почтить традиции Каржа. Если условия испытания кажутся несколько суровыми, то лишь от моей неколебимой уверенности в твоих способностях. Выслушай меня, прошу. Действие выпитого тобой напитка сказывается слабо, проявляясь в чуть заметном неудобстве. Три или четыре дня ты будешь ощущать разве что мимолетную слабость. Спустя два или три дня она сменится лихорадкой, но лишь через добрых десять дней внутренний огонь начнет пожирать сердце, разум и жизнь. Впрочем, зачем думать о таких ужасах? Конечно, до них не дойдет. Тебе нужно самое простое волшебное заклинание, которое развяжет узел, чтобы открыть шкатулку и проглотить противоядие. Ты справишься с этим за несколько часов, если не минут. Это легчайшая задача для законного хозяина замка. Племянник, я еще буду гордиться тобой!

Дражен, поднявшись с кресла, похлопал племянника по плечу и удалился.

Несколько секунд Фарнол Каржский сидел, неподвижно уставившись на клубок затем, не поворачивая головы, бросил:

— Гвиллис, принеси мне молоток, топор или лом.

— Бесполезно, господин Фарнол, — дрожащим, срывающимся голосом ответил дряхлый слуга. — Будьте уверены: ничто, кроме магии, вам не поможет. Так распорядился господин Дражен.

— Я вызову волшебника из города.

— Адепты не ответят на приглашение — так приказал господин Дражен.

— Тогда я сам отнесу стеклянный узел в Каиин.

— Узел нельзя выносить из замка. Так приказал…

— А я приказываю иначе, и слуги должны мне повиноваться. Я теперь совершеннолетний.

— Быть может, глупые слуги не заметили перемены статуса.

— Ах, Гвилл… дядя все предусмотрел. Боюсь, я покойник. Остается одно: надо убить Дражена прежде, чем яд начнет действовать. Какое-никакое, а утешение.

— Позвольте мне предложить другое средство. Признаю, мотивы и методы вашего дяди несколько сомнительны, но в его словах сомневаться не приходится. Весьма вероятно, что вы в некоторой степени наделены колдовскими способностями. Вам дали веский мотив отыскать их. Испытайте себя.

— Пустое дело. Голова у меня так устроена, что магия в ней не держится. Объем моих способностей выражается отрицательным числом.

— Для отрицаний сейчас не время и не место. Что же касается устройства вашей головы, а также количества и качества ума, все это не столь неизменно, как вы думаете. Тчерук Вивисектор, живущий среди ульев на краю морены Ксенс, как раз тот человек, который мог бы выцедить из вашего ума потаенные таланты.

— Вивисектор?

— Это почетный титул. Тчерук — маг большой эрудиции, сочетающейся в нем с неизменным и непредсказуемым в своих проявлениях человеколюбием. Если ваша беда его заинтересует — а я бы посоветовал очень постараться его заинтересовать, — он, возможно, исправит все недостатки. Отправляйтесь к Тчеруку, господин, не медлите.

Фарол кивнул. Где-то в глубине его организма понемногу разгорался жар.


Солнце стояло в своем невысоком зените, когда Фарнол выехал из замка Карж. Утомленная старостью звезда просвечивала сквозь пурпурную вуаль тонких облаков. У горизонта теплые цвета блекли, и индиговое небо становилось густым, как чернила. На юге вздымались белые стены Каиина, слегка подсвеченные лиловым сиянием воздуха. Блестящий купол золотого дворца принца Кандива словно проминал горизонт, а за ним поблескивали воды бухты Санреале.

Узкая дорога огибала северную окраину города, вилась между тихих деревушек и лениво спускалась к Старому Городу — безмолвному лабиринту руин, обрушенных стен и опрокинутых колонн, обломанных башенок и башен, до блеска выглаженных бессчетными веками. Фарнол проехал мимо упавшего обелиска. Дальше его путь оказался завален безглазыми трупами — среди них виднелись то павший воин в эмалевом доспехе, то подросток в зеленом плаще и многие, многие другие. Их пустые взгляды до костей пронимали холодом, но не могли загасить разгоравшийся в животе огонек. Фарнол пришпорил коня и проехал мимо.

Престарелое солнце ползло по небу. Старый Город остался позади. Тропа пошла круче, на земле то и дело попадались рытвины и колдобины. Косматые поля Фоуна облекли холмы и лощины старой бронзой, в ее темной зелени кое-где мерцали золотисто-розовые листья вессила. Еще час в седле — и он выехал на край морены Ксенс.


Натянув поводья, Фарнол осмотрелся. Земля плавно бугрилась, словно застывшие морские волны. Повсюду громоздились валуны и груды обломков, скопившихся за минувшие эпохи, — и все это было отполировано до шелкового блеска. Длинные лучи заходящего солнца подкрашивали многозубчатые венцы и вершины теплым багряным светом. Лиловые и черные как уголь тени заливали низины. Меж холмами извивался медлительный бурый поток. Равномерно покрывавшие его берега крутые курганы четкостью своих форм наводили на мысль о творении разума. Фарнол довольно долго всматривался в них, но не заметил ни движения, ни иных признаков жизни. Наконец он тронул коня и осторожно приблизился. Заброшенные курганы поднимались вдвое выше человеческого роста. Всмотревшись, юноша понял, что они выстроены из камешков, скрепленных блестящим клеем, и покрыты снаружи черным, гладким, как фарфор, веществом. Облицовка большей частью уцелела, но то здесь, то там какой-то враг сумел отбить куски стен, и за ними открывались многоугольные камеры, нанизанные, подобно бусам, на узкие коридоры и галереи. Фарнолу очень хотелось задержаться, чтобы исследовать странные постройки, но он преодолел искушение. Солнце почти касалось горизонта, и призрачные тени поднимались из глубин древней земли.

Он поехал дальше вдоль излучин равнодушного потока и вскоре увидел перед собой гигантский курган, вздымающийся над другими и более чем впятеро превышающий рост человека. Гладкий конус отличался особой тяжеловесностью, и что-то подсказало Фарнолу подойти ближе. Юноша дважды обогнул курган, не увидев ни блика света, ни иной приметы жизни внутри.

Спешившись, он подошел и постучал по гладкой поверхности. Ответа не последовало, зато проявился первый признак жизни. На краю зрения скользнуло что-то длинное и гибкое, как щупальце, — и скрылось, когда Фарнол обернулся. Ветер с сожалением вздохнул.

Сердце у юноши колотилось, горячая точка в низу живота, казалось, разрасталась. Фарнол набрал воздуха в грудь, облизнул сухие губы и еще раз постучал.

В ответ дрогнул густой куст лощинника. Колючие стебли раздвинулись, открыв отверстие. В меркнущем свете показалась голова, за ней плечи и тощее туловище. Фарнол отметил серый цвет одежд, маску с выпуклыми фасетчатыми глазами, скрывшую часть узкого лица, костистые белые руки с длинными кривыми ногтями и плащ из прозрачной просвечивающей материи.

— Ну и что ты здесь ищешь? — спросил человек.

— Ищу Тчерука Вивисектора.

— Зачем тебе Тчерук?

— Мне нужна его помощь, и я готов хорошо заплатить.

— Зачем ему твои терции? Он закопает их на морене Ксенс и станет ждать, пока прорастут?

— Я могу угостить его любопытной историей — историей о глупом молодом наследнике, коварном дяде и медленном убийстве, растянутом на десять дней.

— С уверенностью скажу, что Тчерук захочет ее услышать, — ведь я и есть он. Входи.

Голова и плечи скрылись в дыре.

Фарнол заколебался. Щупальце снова мелькнуло рядом — или ему показалось? Обернувшись, он ничего не увидел.

Не мешкая больше, он стреножил коня и ногами вперед сполз в отверстие, оказавшись в бочкообразном проходе. Закругленные стены были выложены тщательно обтесанным камнем, низкий свод позволял перемещаться только ползком. Фарнол опустился на четвереньки и двинулся к свету, мерцающему впереди.

Совершено неожиданно ход открылся в шестиугольную камеру со сходящимся в центре граненым потолком, позволявшим выпрямиться в полный рост. Комната была обставлена аскетически: тюфяк, низкий столик и плетенные из травы циновки на полу. В очаге потрескивал огонь. В открытом шкафу на множестве полок виднелись книги, свитки и всяческие диковинки. Пучки сухих трав, хрустальные волчки и слабо светящиеся кости свисали с потолка.

Тчерук Вивисектор развернулся и оглядел гостя фасетчатыми глазами.

— А, дивишься природе моего жилища? — заметил он. — Знай — я выстроил его во вкусе Ксенс Ксордов, обитавших здесь в древности. Раса, в которой смешались черты человека и белого крылатого муравья, строила ульи, отличавшиеся простой и функциональной красотой, слагала оды чудесам природы и записывала их на восковых табличках. Ей удалось развить тончайший в мире эстетический вкус и под конец разрешить глубочайшие тайны философии и морали. Величайшие свои писания они заключали в сферы и хранили в одной из бесчисленных пустот между мирами. Затем Ксенс Ксорды вымерли: возможно, не вынесли груза собственного совершенства. Восковые таблички истаяли, а местонахождение межмирного хранилища забылось. Но сокровища их философии существуют и все еще ждут открывателя. Для того Тчерук и поселился здесь, переняв обычаи Ксенс Ксордов и заманивая к себе их маленькие крылатые души в надежде, что они вернутся и просветят его.

— И что, просветили?

— Однажды, лет десять назад, прозрачная фигурка — нечто среднее между грызуном и термитом — проникла в этот улей и осветила его своим огоньком. Я воззвал к ней с мольбой, но она исчезла. Не теряю надежды, что она вернется, и постоянно пребываю в готовности.

— Мудрая предосторожность, — кивнул Фарнол.

— Я рассказал о себе — теперь твоя очередь. Назовись, юноша, и рассказывай. Если я не заскучаю, можешь рассчитывать на ужин.

— Меня зовут Фарнол Каржский, и от Тчерука мне нужна не просто пища. Вот что со мной случилось…

Фарнол вкратце, хотя и с воодушевлением, изложил свою историю.

Тчерук слушал молча. Выражение его лица, если оно и было, скрывала маска, наклон головы выказывал внимание. Дослушав до конца, Тчерук простоял в задумчивости целую минуту и лишь потом заговорил:

— Твоя история не обманула моих ожиданий. Если бы Ксенс Ксорды были здесь и слышали тебя, они непременно предложили бы помощь. По совести, я не могу поступить иначе. Что ты хотел бы получить?

— Средство от яда, разъедающего мне внутренности.

— Найти его несложно, стоит только определить, какой это яд. Насколько я помню, в мире насчитывается девятьсот шестьдесят восемь тысяч четыреста семь элементов и декоктов, чья токсичность доказана. Возможно, девятьсот шестьдесят восемь тысяч четыреста восемь, но я не стал бы включать в список гризамин. Какой из этих ядов ты принял?

— Понятия не имею.

— Жаль. Можно безотлагательно приступить к анализам, но результатов, вероятно, придется ждать несколько лет.

— У меня не больше десяти суток. Нет, осталось уже девять с половиной! Не мог бы ты снабдить меня талисманом или руной, которая развяжет узел стеклянных ящеров?

— Никак не могу. Такие сплетения распускаются только посредством заклинания, и в моей библиотеке их множество. Я отыщу подходящее, ты заучишь его, и все будет прекрасно, как могли бы пожелать Ксенс Ксорды. Сядь, подожди, пока я просмотрю записи.

— Я пока займусь своим конем.

Фарнол прополз обратно к выходу, протиснулся через колючий куст и оказался на воле. Солнце уже истекало последними лучами. Окинув взглядом затихшие окрестности, юноша не увидел коня. Он оставил стреноженного скакуна у отверстия, ведущего в улей, набросив поводья на толстый стебель высокого болотника. Болотник был на месте — Фарнол опасливо приблизился к растению. Обрывок кожаного повода застрял на шипастом стволе, в ветвях виднелась прядь гнедых волосков, на листьях остались пятна крови.

Воздух вдруг сильно похолодел. Фарнол поспешно вернулся в шестиугольную келью, где застал хозяина на циновке перед низким столом. Тчерук листал толстый заплесневелый фолиант.

— Мой конь пропал, — доложил Фарнол, — и я подозреваю худшее.

— У тебя есть к тому все основания. Гигантские черви, обитающие в этих местах, прожорливы и совершенно безнравственны. Не оплакивай потерю, развивай в себе философский подход. Логическими аргументами можно доказать, что животное твое никогда и не существовало в природе. А теперь — внимание! Ты хорошо сделал, что обратился ко мне за советом. Я уже отыскал нужное средство: сложнейшее вербальное заклинание, известное как мгновенное взаимное отвращение. Заучи эти слоги, повтори их в нужный момент — тщательно избегая ошибок в произношении, соблюдая все ударения, интонации и перемены тона, — и твоим бедам конец. Вот, слова перед тобой, учи.

— Благодарю тебя.

Фарнол тоже уселся и принялся разглядывать пожелтевший том, раскрытый на взаимном отвращении. Рукописные строки выцвели, но ясный отчетливый курсив читался без труда. Заклинание было длинным, но отнюдь не необъятным. Представлялось вполне возможным окинуть его единым взглядом. Много ли значили прошлые тщетные попытки Фарнола овладеть колдовством? Он был ленивым юнцом, шалопаем. На сей раз он проявит прилежность, как никогда прежде, и добьется успеха.

Фарнол сосредоточенно принялся за работу. Минуты проходили в тишине. Углубившись в зубрежку, юноша не заметил, как хозяин куда-то исчез. Могущественные слоги, казалось, сопротивлялись усилиям — словно отплясывали на странице, выскакивая из поля зрения, — явление было знакомым, но обескураживающим. Прежде такие фокусы букв заставляли его признать поражение, но сегодня Фарнол упрямо пытался уложить фразы в памяти — одну за другой. Наконец за спиной у него прозвучал голос:

— Ты, конечно, давно закончил и теперь сидишь скучаешь. Прошу твоего внимания. Пора проверить, хорошо ли ты запомнил.

Фарнол, моргнув, поднял голову. Тчерук вернулся в камеру с небольшим шаром в руках. Он положил этот предмет, размером не больше кулака, на стол.

— Обрати внимание, — взмахнул рукой волшебник, — я предлагаю тебе испытать себя на несложном пятерном узле с двойным плетением нитей. Ты, конечно, легко расплел бы его, и не прибегая к магии, но давай представим, что время, опущенное на эту задачу, ограничено. Ты произнесешь мгновенное взаимное отвращение — и пять нитей, проникшись острой нетерпимостью друг к другу, с превеликой поспешностью разделятся, тем самым распустив узел. Ты готов?

— Готов.

Фарнолу очень хотелось верить, что он не солгал. Он так долго бился над этими строками, наверняка они остались при нем! Ободрившись, юноша пропел слова заклинания, и тотчас тяжеловесные объемные строки, вбитые им в мозг, истаяли, не оставив и следа. Минуту он просидел в растерянности, потом, опомнившись, принялся разглядывать узел.

Тот остался на столе, крепкий и плотный, как прежде.

Тчерук Вивисектор удивленно хмыкнул и вздрогнул под своим плащом, прозрачным и упруго трепещущим, как крылышки насекомого.

— Удивительно, — заметил маг, — впервые наблюдаю такую беспомощность. Я поражен.

— А… — Фарнол с грустью ощутил пустоту на месте еще недавно теснившихся в голове знаний. — Я слишком грубо произнес?

— Ничуть. Это и есть самое удивительное. В твоем исполнении сказывается неопытность, но ошибок и явных промахов я не заметил. Необходимо продолжить наблюдения. Попробуй еще раз.

— Хорошо.

Проглотив разочарование, Фарнол вернулся к зубрежке. На сей раз заклинание далось ему легче, и через час он полагал себя полным хозяином быстрого взаимного отвращения. Вторая попытка исполнить заклятие доказала, как он ошибся. Нити узла и не подумали расплетаться, шар лежал неподвижно, как неживой.

— И опять я не заметил ошибки. Интересно-интересно… — Тчерук задумчиво поцокал ногтями по выпуклым глазницам маски. — Мне надо поразмыслить. Отложи этот том, молодой человек, от него тебе никакой пользы. Может быть, позднее… Ну-ну, посмотрим.

Затем этом волшебник замолчал, не слыша ни вопросов, ни восклицаний.

Фарнол послушался совета, отложил книгу, но слоги быстрого взаимного отвращения продолжали бешеную пляску в мозгу. Куда идти, если Тчерук Вивисектор не сумеет помочь? Словно в ответ на этот вопрос, огонек у него внутри стал разгораться. Фарнол стиснул зубы, прижал ладонь к животу. Слоги силы улетучились из головы синим дымком.

В тишине истекали минуты. Наконец хозяин дома стал накрывать на стол — простой ужин из тушеных кореньев с соусом из пряных семечек, дикого геруфиона и жареных травяных пирожков. Ели тоже молча. Только покончив со своим геруфионом, Тчерук заговорил:

— Я долго размышлял и готов выдвинуть гипотезу. Корень твоего затруднения — в неком врожденном дефекте.

— Вряд ли. Пока неизвестный яд не очутился у меня в животе, я отличался отменным здоровьем.

— Дефект столь мелок, что ты мог его не заметить. Вероятно, всего лишь незначительная дисфункция желез. Невидимая опухоль, ползучий склероз, провисшая связка. Когда я обнаружу причину, лечение определится само собой. Мне понадобится указательный палец с твоей правой руки для исследования и анализа. Пойдем, проведем ампутацию. Увидишь, что я не даром ношу свой титул.

Фарнол моргнул.

— А других способов нет?

Тчерук задумался.

— Я мог бы обойтись полугиллом твоей крови, но тогда пострадает эффективность. В этом случае результат задержится на два часа, если не более.

— Лучше я пожертвую часами!

— Как хочешь.

Позволив магу взять его кровь на анализ, Фарнол залез в узкую, как гроб, нишу в стене. Огонек внутри долго не давал ему уснуть.


Пробудившись утром, он увидел, что хозяин дома, поджав ноги, сидит все за тем же низким столом.

— А, молодой человек, могу тебя обрадовать. — Тчерук лучился сдержанным торжеством. — Я нашел разгадку, и твоим бедам конец.

— Правда? — с надеждой спросил Фарнол.

— Все, как я и предполагал. Усвоению заклятий препятствовал нарушенный баланс состава крови. Это легко исправить — существует эликсир, излечивающий подобные дефекты, и я могу его приготовить, потому что иду по пути Ксенс Ксордов. Твоя помощь мне понадобится только в одном: добыть последний из недостающих ингредиентов. Остальные у меня есть.

— Назови его, и я восполню недостачу.

— Мне нужен камень из головы пельграна.

— Пельграна… — Фарнол сдержал дрожь. — Понятно. И где его можно купить?

— На этой земле нигде, насколько я знаю.

— Пельграна можно убить, но только с помощью магии или хотя бы эскадрона латников. У меня нет ни того ни другого.

— Гони прочь уныние! Есть и другой способ. Зачем сражаться с живым пельграном, когда достаточно отыскать мертвого?

— Непростая задача. Если я не ошибаюсь, считается, что пельграны пожирают своих мертвецов?

— Это не доказано, да и несущественно. Камень из головы пельграна не переваривается. Проглоченный, он рано или поздно выйдет наружу.

— Значит, я должен незаметно обследовать места обитания этих крылатых прожор…

— Весьма незаметно, смею добавить. Скромность и неприметность приличествуют в любых обстоятельствах. Для этой цели я снабжу тебя магическим амулетом, использование коего не требует искусства, — маской хамелеона, превосходным средством для приобретения защитной окраски.

— А как я узнаю нужный камень?

— Он величиной с боб, пестрит ультрамарином и охрой с черными звездочками, непрестанно плавающими по поверхности. Известно, что колония пельгранов населяет северную область Порфиронового Шрама, — туда я и предложил бы тебе направиться.

— Такое расстояние быстро не одолеешь. — По незаметно приобретенной в последнее время привычке Фарнол прижал руку к животу и ладонью ощутил тепло.

— А… — Тчерук Вивисектор сочувственно задрожал крылышками плаща. — И в этом я сумею тебе помочь. Дам склянку Краденого Покоя. Один глоток сонного эфира ужмет восьмичасовой сон в двадцать минут. Но остерегайся — после двух глотков ты проспишь месяц. Это средство поможет тебе намного продлить часы бодрствования в пути.

— Но если тело получит за это время восемь часов сна, не окажется ли, что и яд успел подействовать, как за восемь часов?

— Интересная проблема. Поэкспериментируй и сообщи мне результаты. А теперь — время не ждет.

Фарнол позавтракал пареной фасолью, вчерашними травяными пирожками и тартинками с вареньем из тетевицы. Хозяин принес и помог уложить в большой кошель обещанные магические предметы и немного провизии. Груз вышел легким — большая часть припасов Фарнола осталась в переметных сумах и пропала вместе с конем. Наконец юноша с запинкой обратился к волшебнику:

— Я постараюсь вернуться как можно скорее. Если поиски окажутся напрасными, мы больше не встретимся, а потому позволь принести тебе благодарность за щедрость и гостеприимство. Ты достоин благородных Ксенс Ксордов.

— Благодарности излишни. Я в восторге от возможности получить головной камень пельграна. Сказать по правде, я много лет о нем мечтал.


Фарнол прополз по коридору, раздвинул куст и выбрался на открытое место. Светало, и восточный горизонт окрасился густым багрянцем, растворяющимся в лиловых чернилах. Над головой небеса оставались еще темно-синими, почти черными, а ульи исчезнувших с лица земли Ксенс Ксордов светились слабым румянцем. Округлые гребни морены окрасились розовым туманом, низины терялись во тьме.

Вдали, еще невидимый, угадывался массив Порфиронового Шрама.

Оглядевшись, молодой человек не заметил ничего похожего на щупальца. Как видно, здешние гигантские черви скрывались с восходом солнца. Глубоко вдохнув прохладный утренний воздух, Фарнол пустился в путь через морену.

Он шел к северу много часов, сделав привал только в полдень, чтобы подкрепиться травяными пирожками, сушеными ягодами тетевицы и черными колбасками, жесткими и сморщенными, как нянюшкины пальцы. Ему не встречались ни люди, ни хищники, да и вообще из живых существ он видел только редкую птицу или крылатую ящерицу, парившую в вышине. Никакая случайность, никакое препятствие не замедляли его перехода через морену, зато о движении времени говорили внутренние перемены. Жар ширился. С каждым часом и с каждой милей искорка разгоралась, заливая внутренности неприятным теплом, не причинявшим, правда, пока боли. Может быть, Фарнол бы так не тревожился, не знай он, что предвещает это тепло.

Чтобы не мучить себя бесполезными страхами, юноша переключился на окрестности, разглядывая плавные изгибы земли со скалами, причудливыми, как дворцовые скульптуры, в окружении темных зарослей лощинника. Впереди земля понемногу поднималась к дальнему хребту, поросшему густым лесом и оттого черному на фоне индигового неба. Этот горный лес Боскаж покрывал крутой склон над рекой Дерной. К лесу Фарнол и направил свои стопы.

Он шел весь день, останавливаясь лишь по нужде. К закату лес Боскаж заметно приблизился. Стемнело, идти дальше не представлялось возможным. Фарнол поел, позволив мыслям вернуться к прошлым радостям Каиина, но глаза и уши его были настороже.

Он не уловил никаких зловещих признаков, однако на всякий случай надел маску хамелеона. От ее плотной ткани исходил явственный запах. Юноша ощутил, как метаморфозы охватывают все его тело. Местность скрывалась в темноте, но он уловил перемены и вокруг себя, так что уже не сомневался, что спрятан надежно. Он уснул.

Наутро его разбудила непривычная тяжесть маски. Поднявшись, Фарнол осмотрелся. В утреннем свете морена Ксенс выглядела туманной и тихой. Ничего опасного на ней не объявилось, и юноша с облегчением сорвал с себя маску.

Путь его лежал дальше. К полудню он вступил под тихие своды Боскажа и мало-помалу поднялся на крутой гребень, с которого открывались бурные, окрашенные в цвет ржавчины воды реки Дерны.

Двигаясь по краю обрыва над руслом, он ощутил, как натянулись нервы, и понял, что цель близка. «Известно, что колония пельгранов населяет северную область Порфиронового Шрама», — сказал Тчерук. Здесь повсюду можно было встретить этих тварей. На ходу Фарнол опасливо поглядывал в небо, не забывая осматривать и землю в надежде на костяк или останки, в которых мог обнаружиться искомый камень.

В поисках прошло несколько часов. Только перед закатом мелькнувшая в воздухе тень заставила путника ничком упасть наземь. Скорчившись во впадине, Фарнол счел себя в безопасности и поднял голову. Над ним парило на перепончатых крыльях крючконосое существо — несомненно, пельгран. Холодный ужас на миг погасил огонь от дядюшкина снадобья.

Пельгран пересек солнечный диск и скрылся. Фарнол перевел дыхание. В нем шевельнулась надежда. Место он нашел. Здесь живут пельграны, здесь же, надо думать, они и умирают. А там, где умер пельгран, должен остаться его головной камень.

Дотемна Фарнол обшаривал землю под деревьями — тщетно. Он заснул на лесной подстилке, ощущая тяжесть маски на лице и тлеющий внутри жар, который и разбудил его на рассвете. Небо кишело парящими пельгранами. Фарнол в страхе и очаровании наблюдал за их полетом, пока стая не рассеялась. Тогда он двинулся дальше через лес, осторожно ступая и стреляя глазами по сторонам. Один раз под кустом блеснул аквамарин, но это оказался просто осколок старинной эмали. Позже он обнаружил плесневеющие под кустом кости, но рогатый трехрогий череп относился не к тому виду, который искал Фарнол.

Юноша бродил по узким тропкам, и с каждым шагом жар в животе разгорался, захватывая все новые органы. Наконец ему попался труп — разложившийся, наполовину объеденный. Сердце зачастило. Осторожно приблизившись, Фарнол рассмотрел огромные кожистые крылья, продолговатую голову с черными рогом, костяное рыло, чудовищную морду. Мертвый пельгран — возможно, в нем был скрыт ключ к спасению.

Достав нож, Фарнол опустился на колени. Жесткая черная плоть головы оказалась неподатливой, но можно было начать с глазниц или разбить череп камнем. Фарнол упорно орудовал ножом и так увлекся, что почти не заметил скользнувшей над ним тени и дуновения. Шершавый голос у него за спиной шепнул:

— Мой муж, моя пища.

Развернувшись как ужаленный, он встретил злобный взгляд второго пельграна. Черное крыло ударило его по голове, в глазах помутилось, но сознания Фарнол не потерял. Понимая все происходящее, но не в силах сопротивляться, он чувствовал, как его хватают и уносят ввысь. Холодный ветер в лицо оживил пленника. Он услышал ржавый хруст крыльев пельграна, различил далеко внизу лес и реку — последнее, что ему предстояло увидеть в этом мире. Вскоре зверюга сбросит его на камни и сожрет в свое удовольствие. Но пельгран не отпускал добычу, а летел дальше и дальше над Дерной, обрывистый берег которой становился все выше и круче, между тем как поросль на камнях редела. На голых уступах виднелись основательные гнезда из сучьев, речного тростника и костей, скрепленных глиной. К одному из таких гнезд поднесли Фарнола — и посадили на уступ рядом. Не слушая протестов, хищник ловко сорвал с добычи одежду и зашвырнул юношу в гнездо. Кроме него, в гнезде обнаружились три жутких голых птенца. Все они спали. Фарнол, не теряя времени, попытался выбраться за край, но мощный толчок острого, как топорик, клюва затолкнул его обратно.

— Сидеть! — Голос, хоть и шершавый и низкий, был, несомненно, женским.

— Госпожа моя, делай что хочешь, я презираю тебя.

— Ага, мясо не пресное. — Тварь склонила уродливую голову. — Как раз как я люблю.

— Позволь мне уйти невредимым, или я причиню непоправимый ущерб твоим детям.

— Отлично! Попробуй, я этого и жду. — Пельграниха резко каркнула, и ее отвратительное потомство зашевелилось, развернув три пары кожистых крылышек. Три пары красных глаз уставились на Фарнола Каржского. — Смотрите, дети, — тоном учителя проговорила мать, — я принесла вам образец, на котором вы можете упражняться. Это существо называется «человек». Повторяйте за мной. «Человек».

— Человек, — хором пропищали птенцы.

— Не дайте убаюкать себя его забавной внешностью. Эти двуногие наделены низким коварством, а некоторые из них владеют магией. Итак, кто покажет, как с ним управиться?

— Я! Я! Я! — наперебой вызывались птенцы.

— Попробуй ты. — Мать указала крылом.

Широко растопырив крылышки, названный ею птенец вприпрыжку протащился через гнездо. Фарнол ударом кулака отбил нападение. Маленький пельгран ударился о край гнезда и слетел на его дно, развеселив сверстников и откровенно позабавив мамашу.

— Ты сумеешь лучше? — указала она на другого.

Второй юнец нацелился Фарнолу в ногу. Юноша отбросил его пинком, и чудовища снова разразились хохотом. Попытка третьего младенца тоже была отбита.

— Дети, вы меня огорчаете, — с наигранной грустью произнесла содрогающаяся от скрытого смеха родительница. — Вам еще учиться и учиться, прежде чем вас можно будет назвать хищниками. Смотрите внимательно. Жертву всегда лучше заставать врасплох, если же это никак не получается, надо отыскать ее слабые места. — Уцепившись когтями за край гнезда, мамаша кончиком крыла принялась указывать: — Вот шея. Здесь — живот. Пах. И наконец, нельзя недооценивать пользы коленей, к которым следует заходить сзади. Вот так — и вот так.

Ее мощные крылья ударили Фарнола под колени, и он опрокинулся на спину. Трое младенцев тут же насели на него, навалились тройным весом. В нос Фарнолу ударило их мерзкое зловоние. Он тщетно пытался сбросить птенцов. Младенческие коготки царапали тело, он почувствовал на коже влажное тепло крови. Птенцы восторженно завизжали.

Фарнол отчаянным взглядом отыскал мать, сидевшую безмятежно, как довольная клуша.

— Предупреждаю, почтенная! — вскричал он. — Имей в виду, я проглотил сильный яд, которые наверняка опасен для вашего рода не меньше, чем для меня. Ты хочешь накормить отпрысков отравленной пищей? Одумайся!

— В самом деле, это неслыханно. Как радостно, что наш старый мир не устает удивлять нас все новыми чудесами. Впрочем, ты правильно заметил, что за детьми нужно присматривать. — Она хриплым голосом выкрикнула: — Малыши, бросьте! Не ешьте его пока, он может пригодиться для другого. Бросьте, я сказала.

Птенцы подняли возмущенный вопль.

— Мама, вкусно!

Мамаша была непоколебима, и все трое, бурча себе под нос, отступили. Тяжесть свалилась с груди Фарнола, дышать стало легче, и он потихоньку сел. По коже протянулись перекрещивающиеся царапины, живот жгло огнем, а мысли леденил страх.

— Еще раз, — велела пельграниха.

На этот раз тройка действовала слаженно, одновременно вцепившись в лицо, живот и шею добычи. Фарнол отбился ценой больших усилий, пролив немало собственной крови. Он в изнеможении привалился к стенке гнезда. Неутомимые юнцы, снова бросившись в дружную атаку, легко свалили его с ног и наверняка тут бы и расправились, если бы не вмешательство матери.

— Рано, дети, — одернула она. — Но долго ждать вам не придется, вы заметно продвинулись. Мать вами гордится!

Спустилась ночь, и птенцы задремали, сбившись в вонючую груду. Мать, кажется, тоже спала, но бдительности не теряла. Фарнол трижды за ночь пробовал выбраться из гнезда, и каждый раз она, встрепенувшись, сталкивала его обратно. Наконец юноша впал в беспокойное, чуткое забытье, и снился ему пожирающий изнутри огонь. Утром выяснилось, что сны не обманывали. Жар из туловища распространился уже на конечности.

Пельграны тоже проснулись. Детишки подскакивали, мать разминала широкие крылья.

— Я лечу за едой, — сообщила она выводку. — Сегодня долго искать не придется — на вашем добром отце осталось довольно мяса.

— Мяса! Мяса! Мяса! — в восторге заорали младенцы.

— Как, вы кормитесь членами семьи? — вырвалось у изумленного Фарнола.

— Не пропадать же хорошей еде. Неужто я выкажу неблагодарность и невежество, отказавшись от самой прекрасной жертвы, какую самец может принести своей подруге и детям?

— А эта прекрасная жертва… она всегда добровольная?

— Вопрос я рассматриваю как неуместный и неприличный, — холодно отрезала мать и вновь обратилась к выводку: — Пока я оставляю вас наедине… с кем, милые?

— С человеком, — хором отозвались птенцы.

— Именно так. Можете с ним поиграть, но обращайтесь бережно, найти другого будет непросто. Вернувшись, я надеюсь застать этого…

— ЧЕЛОВЕКА!

— …живым и без серьезных повреждений. Иначе я рассержусь.

С этими словами она прыгнула со скалы и, хрустя крыльями, полетела прочь.

Едва мать скрылась, Фарнол принялся карабкаться на стенку гнезда. Один из маленьких пельгранов вцепился ему в лодыжку, но получил пинка, и человек, оседлав кромку, окинул взглядом свои вещи: одежду, кошель, меч и ножны, — разбросанные по уступу. Он свесил ногу на внешнюю сторону, но тут на него набросилась троица пельгранов. Их умение и согласованность действий совершенствовались с каждым часом. Фарнол усердно отбивался, но птенцы стянули его вниз, повалили и расселись — один у него на груди, другой на животе, третий на бедрах. Острый клюв оторвал кусочек кожи с плеча. Птенец проглотил и пискнул от удовольствия. Другой выклевал такой же кусочек с ляжки.

— Хватит, обжоры! — в отчаянии выкрикнул Фарнол. — Себе же делаете хуже — я ядовитый!

— Фу, мы не боимся!

— Мы пельграны, мы все переварим!

— Сам увидишь! — последний выклевал кусок мяса со спины.

— Ваша мать рассердится, — выдавил Фарнол между болезненными стонами.

Эти слова заставили птенцов призадуматься. Поспорив между собой, они пришли к выводу, озвученному самым крупным:

— Сейчас поиграем, потом поедим. Пусть человек бегает туда-сюда, а мы будем его сбивать.

— Игра, игра!

Выводок спрыгнул с тела Фарнола. Тот лежал неподвижно.

— Ну же, вставай, бегай, — торопили его.

— Не буду! — Он так и не шевельнулся. — Вы все равно меня повалите.

— Да, для того и надо, чтобы ты бегал. Давай, играй!

— Не буду. Хотите знать почему? Ваша игра слишком простая, она для сопливых младенцев. Таким сильным, ловким ребятам, как вы, тут и делать нечего. Хотите сыграть в игру, которая требует умения? В игру, достойную будущих охотников? Взрослые пельграны славятся искусством бросать вниз камни, убивая добычу издалека. Это требует острого глаза, твердого когтя и точного броска. Интересно, вы трое так можете?

— Можем, можем. МОЖЕМ!

— Тогда так: вы бросайте в меня чем-нибудь, а я буду увертываться. Бросать надо легкими предметами, потому что, если меня раздавит, ваша благородная мать останется недовольна. Я заметил у вашего гнезда много подходящего мусора.

— Сейчас принесем — а ты приготовься к тщетным попыткам уклониться.

Юнцы уже могли немного продержаться в воздухе. Хлопая крыльями, они легко слетели с гнезда на уступ. Их голоса послышались из-за стенки, а потом они вернулись с добычей, среди которой был один камень, один его башмак и кошель. Зависнув над гнездом, они одновременно сбросили ношу. Фарнол особенно постарался увернуться от камня. Башмак в падении ободрал ему плечо, а кошель свалился прямо на голову.

— Выиграл, выиграл! — победоносно заорал один юнец.

— А сейчас выиграю я!

— Нет, я!

Они скрылись и тут же появились снова. На голову Фарнолу градом обрушились два камня и второй башмак. Он увернулся от всех трех.

За камнями последовали комки сравнительно мягкой грязи, и он рассудил, что благоразумнее будет подставиться. Грязь расплескалась по голове и плечам, и в воздухе зазвенели писклявые победные кличи.

— Сдаюсь. — Фарнол вскинул обе руки, добродушно признавая поражение. — Будь это камни, мне конец. Вы доказали свою ловкость. — Подтянув к себе мешок, он нашел внутри склянку с краденым покоем Тчерука, вытащил пробку и натер голое тело маслянистой жидкостью.

— Что ты делаешь? — заинтересовались птенцы, глядевшие на него блестящими глазами с кромки гнезда.

— Готовлюсь к новой игре. Я стану бегать туда-сюда, а вы попытайтесь меня свалить. Только теперь это будет не так-то просто. Смотрите, я намазался скользкой мазью и теперь выскользну у вас из когтей, как монета из пальцев транжиры. Вы меня не удержите.

— Удержим, удержим!

— Докажите!

Птенцы бросились на него. Фарнол бойко пригибался и уворачивался, но в конце концов оказался лежащим ничком, а птенцы расселись у него на спине.

— Опять мы победили! — Щипок острым как бритва клювом заверил это утверждение. За первым последовали еще четыре или пять щипков. Пельграны радостно заворковали.

— Сладкое мясо!

— И новый соус мне нравится!

— Соус вкусный, объеденье!

Фарнол ощутил на себе жадные язычки, вытерпел еще пару укусов, после чего птенцы стали вялыми и прекратили болтать.

Краденый покой оказал свое действие. Один за другим молодые пельграны валились на подстилку гнезда и засыпали. Фарнол поднялся, бешено соображая, что делать. Он выбросил из гнезда свои башмаки и мешок, затем повернулся к ближайшему птенцу, нагнулся и с усилием взвалил его на плечо. С этим грузом он вскарабкался на стену гнезда, свалил пельграна на ту сторону и сам благополучно приземлился на скальный уступ. Его вещи все так же валялись кругом.

Отыскав взглядом меч, он подобрал оружие и с удовольствием отрубил голову спящему младенцу. Череп птенца еще не окреп, и несколько ударов камнем раздробили его. Копаться в содержимом было омерзительно, но Фарнол почувствовал себя вознагражденным, обнаружив у основания черепа камень: не больше горошины, твердый, как гранит, пестревший голубым и охрой и подернутый черными блестками.

Дочиста вытерев камень, юноша спрятал его в кошель и очень поспешно оделся, предчувствуя, что мать убитого пельграна вот-вот вернется.

Спустившись с уступа, он поспешил вниз по осыпи, надеясь скрыться в лесу Боскаж. Он старался не приближаться к многочисленным в этой местности гнездам других пельгранов и на ходу то и дело поглядывал в небо. Казалось, прошла целая вечность, пока беглеца наконец не скрыла долгожданная лесная тень. Из-под сводов старых деревьев Фарнол снова взглянул на небо и увидел, как крылатый силуэт спускается к гнезду.

Мать вернулась к своему поредевшему выводку.

Приземлившись, она несколько мгновений молчала, а потом раздался вопль, прозвучавший тем ужаснее, что эхо его заметалось среди утесов, — стихийный взрыв горя и бесконечной ярости. Фарнол Каржский скорчился от этого звука и не раздумывая прижал к лицу маску хамелеона, после чего замер неподвижно, сливаясь с окружением.

Крики раздавались над землей, уносили страстные проклятия к реке Дерне. Когда замер последний, замолчавшая мать снялась с уступа и полетела расширяющимися кругами, как опытная охотница. Фарнол стоял, обратившись в камень, пока усилившееся ощущение жара не напомнило ему о цели похода. Он поднял лицо к пустому лиловеющему небу. Матери пока что не было видно. Юноша снял маску. Она невыносимо стягивала кожу, а защитить могла, лишь пока он сохранял неподвижность. Под надежным укрытием ветвей Фарнол зашагал вниз.

В лесу стоял полумрак, отчетливая тропа ложилась под ноги, но путь его не был легок. Разрушительное действие снадобья все настойчивей напоминало о себе. Губительный жар горел в каждом нерве, нагло оповещая о продвижении яда. Боль, как и предсказывал дядюшка Дражен, усиливалась с каждым днем.

От боли Фарнола немного отвлекало чувство голода — провиант, полученный от Тчерука, пропал, а в лесу Боскаж нечем было подкрепиться. Еще сильнее занимала его мысли черная тень, временами мелькавшая в просветах ветвей. Широкие крылья, круглое брюхо, острый профиль. Пельгран продолжал охоту.

Фарнол спешил, насколько возможно спешить в незнакомом лесу, — его, как видно, занесли далеко от тропы, по которой он шел сюда. Стволы в этой части леса изгибались, подобно лукам, и были увенчаны пучками длинных, прозрачных, сетчатых листьев. Землю устилал черный ковер ренуллты, питаемой слезами тягучей плаксивицы. На ветках плаксивицы селились колонии светящихся большеголовых букашек, рыдавших сладкими женскими голосами. Воздух дрожал от тихих стонов и причитаний.

Терзаемый голодом, Фарнол оторвал одно насекомое от ветки и внимательно рассмотрел. Тяжелую, как молоток, голову украшали перышки антенн и выпуклые багровые глазки, а три отдела тощего тельца покрывал хитин. Общий вид не вызывал аппетита, но поесть было необходимо.

Словно уловив его намерения, плененная букашка возвысила мелодичный голосок в унылой невнятной жалобе. Сестры подхватили ее крик, и горестный хор принялся упрекать похитителя под аккомпанемент частого трепета крылышек. Дрогнули деревья и кусты. Крошечные голоса слились в гармонии. Их звук привлек внимание темной фигуры, кружившей над лесом на распростертых крыльях.

Порыв ветра, упавшая тень — мать — рванулась к земле. Фарнол едва успел выхватить маску хамелеона и приложить ее к лицу. Он лежал, прижавшись к влажной земле, упругой от поросли ренуллты и палой листвы. Должно быть, и его тело выглядело со стороны черным, упругим, пестрым от листьев. Мать обошла рощицу, поворачивая голову из стороны в сторону. Взгляд ее красных глаз разил копьем. Фарнол не решался смотреть прямо на пельграна, опасаясь, что тварь ощутит тяжесть взгляда, и следил только за ее ногами, расхаживавшими взад-вперед.

Горящий взгляд ее не проник сквозь защиту маски, а понять отчаянные призывы букашек она, как видно, не умела.

Трижды она замирала, словно принюхиваясь, но запах тягучей плаксивицы забивал все, и несчастная мать только щелкала в досаде клювом.

Обиженно ухнув, тварь поднялась на крыло.

Фарнол полежал еще несколько минут, потом, решив, что небо вполне очистилось, встал и пошел своей дорогой. На ходу он осматривал небо, но за час с лишним не заметил ничего нежелательного. Затем пельгран вернулся — прошел низко над вершинами, так близко, что Фарнол заметил блеск самоцветного узора у нее на груди; так близко, что тварь вполне могла бы уловить движение. Скорее всего, и уловила, потому что заскользила по сужающейся спирали над местом, где прятался человек, полдюжины раз прошла у него над самой головой и наконец, раздраженно дернув крылом, улетела.

Когда она растаяла в солнечном сиянии, Фарнол двинулся дальше. За несколько часов он ушел недалеко — стал медлителен от голода, жажды и жжения внутри. Около полудня путник задержался, чтобы подкрепиться горстью жемчужных грибов, ободранных с упавшего ствола. Огонь у него в животе от этого словно разгорелся ярче, — как видно, грибы не желали перевариваться. Еще через час он добрался до просеки горного Боскажа — широкой полосы земли, где ничего не росло, а земля почернела от давно забытой катастрофы. Посреди просеки возвышался гладкий купол, на его черных стенах переливались блики, подобные игре света на мыльном пузыре. Обычная осторожность требовала обойти его подальше, но сегодня Фарнолом правил голод. Короткий взгляд в небо не обнаружил угрозы. Шагнув из-под защиты деревьев, юноша быстрым шагом пошел к куполу. Он не покрыл и половины расстояния, когда над головой возник черный силуэт. Лезть за маской было поздно: мать высмотрела добычу и устремилась к ней, как метко нацеленное пушечное ядро.

Удар кожистого крыла сбил юношу наземь. Мать встала над ним.

— Ну, бездушный детоубийца, моя месть нашла тебя, — возвестила она.

— Лжешь, прожорливая гарпия! — Фарнол увернулся от удара смертоносного клюва и, обнажив меч, ткнул вверх. На груди твари появилось кровавое пятно. Она с жалобным криком отпрыгнула. Вскочив, Фарнол метнулся к куполу, мать бросилась следом.

Он подбежал к блестящему строению. Чуть заметный шов на полированной поверхности купола намекал на дверь. Фарнол что было сил ударил по ней. Открылся округлый вход, и он нырнул внутрь. Позади раздались вопли ярости и отчаяния. Закрывшаяся дверь приглушила их.

Фарнол моргнул. Его окружала непроглядная темнота и жестокий холод. Вложив меч в ножны, он прислушался, но ничего не услышал. Выждав, юноша самым любезным тоном осведомился:

— Здесь кто-нибудь есть? Или я разговариваю сам с собой?

— Ты не один, — медленно проговорил тихий голос совсем рядом. Определить, к какому полу и виду принадлежит говорящий, не удалось. — Не надо никому быть одному. Мы — семья. Я Нефан. Мы рады тебе.

— Благодарю тебя. Я — Фарнол Каржский, путник. Меня загнал сюда пельгран, и я очень благодарен вам за укрытие.

— Пельгран идет путем заблуждений. Его поведение отражает простое невежество. Возможно, в будущем великий Васкв дарует ему прозрение.

— Великий Васкв?

— Наше божество, слепой бог грядущего, обучающий своих последователей жить в мире, когда солнце постигнет неизбежная смерть. Этот мир будет царством безграничной тьмы. — В тоне Нефана прорезались и становились все яснее нотки благоговейного восторга. — Бесконечной тьмы, неизмеримого холода. Мы, дети Васква, готовим себя к реальности будущего. Для этого мы живем во мраке. Вещество, из которого выстроено наше жилище, отвергает вульгарный свет и преходящее тепло обреченного солнца. Если у нас возникает необходимость выйти наружу, мы лишаем себя зрения согласно заветам Васква. Лучшие среди нас вынимают наши глазные яблоки и сокрушают их на алтаре. Принесших такую жертву мы считаем благословенными.

— Это достойно восхищения. — Фарнол поклонился в темноте. — Итак, ваша слепота дает вам прозрение. Недурной парадокс, однако…

Речь его прервал глухой удар, сотрясший купол. За ним последовали другие, перемежавшиеся дикими криками.

— Это пельгран, — с беспокойством заметил Фарнол. — Испытывает силу на вашем доме.

— Несчастное, жалкое создание. Оно напрасно тратит время и силы жизни. Наш дом укреплен благословением Васква. Ты здесь в безопасности, Фарнол Каржский, и можешь оставаться, сколько пожелаешь. Я даже буду склонять тебя задержаться среди нас, чтобы изучить путь Васква.

— Останься. Останься. Останься.

Голоса — множество голосов, он не сумел сосчитать их — тихо шипели из темноты. Невидимые руки трепали его по плечам, гладили по спине. От легких, мертвенно-холодных, почти ласковых прикосновений кожа у него пошла мурашками. Фарнол не позволил себе отстраниться.

— Но постой, мы забыли о гостеприимстве, — прозвучал голос Нефана. — Ты, несомненно, голоден и утомлен, Фарнол Каржский. Желаешь ли разделить с нами трапезу?

— Желаю и благодарю вас, — с чувством ответил Фарнол.

— Так идем же к столу, где мы сможем подкрепить наши силы и восславить величие Васква. Нам сюда.

Взяв гостя за руку, Нефан повел его вперед. Фарнол ничего не видел, но слышал рядом легкие шаги других и часто ощущал на своем лице и плечах их холодные прикосновения. Идти пришлось довольно долго, их путь через ледяную пустоту был извилист.

— Ваш дом обилен простором, — заметил Фарнол.

— А, у тьмы свои способы расширения пространства. Великая вещь — темнота, она утешает, дает опору. Она свята. Взыскующие путей грядущего скоро признают, как прекрасно избранное ими бытие.

— Великая тьма! — прошептали окружавшие их верующие.

— Приносящие дар получают взамен величайшую из наград, — продолжал Нефар. — Великий Васкв радуется каждому принесенному в жертву глазу. Это достойно размышления, Фарнол Каржский. А вот и стол. Ты можешь сесть.

Фарнол повиновался. Шаря на ощупь, он скоро убедился, что стол — всего лишь грубо сплетенная циновка, расстеленная на полу. Никакой посуды он не нащупал.

— Протяни руку и прибегни к изобилию Васква, — торопил Нефар. — Это его дар своим слугам.

Протянув руку, Фарнол наткнулся на металлический бок миски, в которой лежала густая холодная каша. Осторожно попробовав, он нашел пищу совершенно безвкусной. В ней была тяжесть, объем, исключительная плотность и холод — более ничего. Но от голода он пожирал кашу горсть за горстью, и ее холод на время затушил горевший внутри огонь.

Кругом все было темно, слышалось деликатное причмокивание и глотки. Еще отовсюду раздавалось множество молитв, славословий, восхвалений и восторженных благодарностей — последние Фарнол счел сильно преувеличенными.

Когда трапеза подошла к концу, Нефан снова заговорил:

— Фарнол Каржский, мы, верные, идем теперь к алтарю, чтобы исполнить обряд омовения и принести дары Васкву. Владыка темного будущего в своем величии презирает те дары, что приносятся не от полноты сердца. Пойдешь ли ты к алтарю? Там ты сможешь изведать и осязать его размер и очертания и так принять его.

— Благодарю, но откажусь, — вежливо возразил Фарнол. — Вы приняли меня со всей добротой, но теперь мне пора уходить. У меня есть дело, и отпущенное мне время истекает.

— Уходить? Ни в коем случае! — с пылом воскликнул Нефан. — Рассуди сам! Пельгран, конечно, поджидает снаружи. Отдашься ли ты ему на съедение по собственной воле?

Фарнол не нашел ответа.

— Много лучше для тебя побыть среди нас. Послушай, близится час вечернего отдыха. Проспи здесь ночь, и, возможно, ниспосланные Васквом сны тронут твое сердце.

— Здесь… Ночь… — зашептали голоса из темноты.

— Хорошо. Ночь — здесь. — Фарнол постарался скрыть отвращение. — Последователи великого Васква гостеприимны.

Холодные невесомые ладони снова коснулись его и направили к циновке, слишком тонкой и плоской, чтобы называться тюфяком. Растянувшись на ней, Фарнол решил, что всю ночь не сомкнет глаз на неуютном ложе, но сон одолел его мгновенно.

Проснулся он слепым и продрогшим до костей. Он не представлял, долго ли спал, день сейчас или ночь в мире над куполом: в этой темноте все смешалось. Холодное пространство кругом него безмолвствовало, но все же он уловил тихое шипящее дыхание, шорох и исходящую откуда-то дрожь — более ничего. Очень осторожно, почти беззвучно Фарнол поднялся, вытянул перед собой руки и, неуверенно переставляя ноги, начал нащупывать закругляющуюся наружную стену. Пройдя вдоль нее по кругу, он найдет выход. Ждал или не ждал снаружи пельгран, ему было уже все равно. Все его инстинкты молили немедля покинуть дом верных учеников Васква.

Однажды его нога наткнулась на что-то твердое, дернувшееся от удара. В другой раз под ногами вдруг стало скользко, а в третий он смахнул с лица нечто дряблое и податливое, тихонько булькнувшее под его рукой. Потом ладони легли на гладкую как стекло преграду, и юноша понял, что добрался до стены. Тихо ступая вдоль ее закругляющегося изгиба, он нащупывал пальцами шов или впадину, которые могли бы обозначать дверь.

Темнота задышала, и десятки легких холодных ладоней сомкнулись на нем. Тихие голоса заговорили:

— А, это наш новый брат, Фарнол Каржский.

— Он еще не привык к темному пути. Он в смятении.

— Вероятно, он желает принести дар божественному Васкву. Он ищет алтарь, но не может найти.

— Направим его. Не страшись, Фарнол Каржский, мы подведем тебя к алтарю, где ждут перемены. Мы счастливы способствовать обращению.

— Это недоразумение, — объяснил им Фарнол. — Я искал всего лишь выход. Я хочу продолжить путь.

— Сейчас мы идем к алтарю.

Напрасно Фарнол отбивался и спорил. Его любовно волокли и тянули сквозь мрак, пока он не ударился коленями обо что-то массивное, с плоскими боками, а руки не легли на ровную поверхность, на которой запеклось нечто, напоминающее кусочки желе. Отдернув ладони, он воскликнул:

— Поймите, мой темперамент не подходит для монашеской жизни! Отпустите меня!

— Успокойся, Фарнол Каржский. Знай, что божественный Васкв о тебе позаботится.

Отчаянные протесты Фарнола пропали втуне. Сверху раздался грохот, весь купол содрогнулся. Подняв голову, он увидел светящийся теплым светом волосок — как видно, в своде только что образовалась трещина. На его глазах она расширилась, стала щелью. Когда в куполе посветлело, со всех сторон вознеслись крики боли. Новые бешеные удары обрушились сверху, и в провале свода стала видна тень пельграна, колотившего по куполу тяжелым острым камнем.

Вывернувшись из рук ошеломленных васквунитов, Фарнол второпях огляделся. Он увидел множество бледных, как грибница, безволосых существ. На их тонких личиках выделялись огромные выпуклые глаза ночных жителей. Многие острые мордочки таращились пустыми глазницами. Все они окаменели, в изумлении уставившись на рушащуюся крышу. Скользнув взглядом по стене, Фарнол нашел очертания двери и, сбивая безволосых, ринулся к выходу. Когда он добрался туда, от купола отвалилась большая плита, и пельгран с визгом спикировал в проем.

За дверь, в румяный утренний свет: в первый миг — слепящий, потом неописуемо желанный! Фарнол рванулся к дальнему краю прогалины. Он оглядывался на бегу и видел, как перепуганные васквуниты на шатких ножках спасаются из купола. За их спинами из распахнутой двери неслись звуки бойни.

Юноша скрылся за деревьями. Вопли позади затихали, вскоре он перестал их слышать.


Часы пешего хода привели его к утесу, откуда он несколько дней назад начинал путь. Дальше дорога шла под уклон, и Фарнол неплохо продвигался, несмотря на нарастающую слабость и жжение, от которого словно корчились в огне внутренности. Он шел целый день, так что закат застал его уже на марене Ксенс. Спал на открытом месте, маска хамелеона тяжело давила на лицо. Ночь стояла холодная, но Фарнол пылал. Он не поужинал — есть было нечего, — но голода не чувствовал. Весь следующий день он, едва волоча ноги, преодолевал маренные гребни. Мысли стали такими же вялыми, как тело. Он почти не обращал внимания на места, которыми проходил, но еще заставлял себя поглядывать в небо. Дважды он замечал в вышине черную точку и пережидал опасность под маской.

Когда солнце упало за горизонт, Фарнол с тупым удивлением понял, что шагает уже вдоль унылого потока, мимо знакомых ульев. А выделяющееся своей высотой строение впереди — жилище Тчерука Вивисектора.

При виде желанной цели туман в мозгу расступился. Припомнив, где расположен тайный вход, Фарнол раздвинул куст лощинника, скрывавший отверстие, — и обнаружил, что проход загорожен тяжелым камнем. Возможно, Тчерука не было дома. Или он умер. Фарнол встревожился. Подойдя к безмолвному улью, он выкрикнул:

— Тчерук, выходи! Фарнол Каржский вернулся и принес тебе камень из головы пельграна, добытый немалой ценой! Выходи!

Позади щелкнул замок, скрипнули петли, и, обернувшись, путник увидел голову под капюшоном и тощую фигуру волшебника, торчащую из дыры.

— Кто взывает так упорно? — Фасетчатые глаза блеснули в красных лучах заката. — Ты, Фарнол Каржский? Заходи, заходи! Ты что-то плохо выглядишь.

— Яд моего дядюшки делает свое дело. Мне немного осталось, но я еще не потерял надежды.

— Так расстанься же с ней отныне! — Шорох кожистых крыл — и перед ним возник пельгран. Его сверкающий взор перебегал от человека к человеку. — А, двойная добыча!

Тчерук Вивисектор немедля принялся выпевать слоги грозного заклятия, известного как превосходный призматический спрей. Пельгран без особой спешки и без видимого усилия сбил волшебника наземь и поставил когтистую ногу ему на загривок, вжав лицом в землю, так что маг подавился словами.

— В ожидании своей очереди можешь полюбоваться, как я покончу с этим, — посоветовала мать Фарнолу, — а можешь позабавить меня попыткой к бегству. Третьего не дано.

— Есть и третье, госпожа! — Фарнол выхватил меч и нанес удар.

Она шутя отбила атаку, поймала клинок клювом, вырвала у него из руки и отбросила в сторону.

— Выжившие птенцы требуют твоего мяса, — доверительно сообщила она. — Целыми днями клянчат. Сегодняшний ужин придется им по вкусу!

Фарнол, задыхаясь, уставился на нее. Можно было попытаться, пока тварь расправляется с Тчеруком, укрыться в улье — и там дожидаться, пока яд дядюшки Дражена сделает свое дело. Других вариантов он не видел. Тчерук, прижатый тяжелой лапой, беспомощно извивался и, не в силах выговорить ни слова, выражал свои чувства тонким, почти осиным жужжанием. В пронзительных нотах слышалась мольба. Мать не отличалась сентиментальностью, однако призыв мага не остался без ответа.

Темнеющий воздух запел, в нем повис рой призрачных крылатых существ. Эти малютки напоминали одновременно грызунов и термитов. Прозрачные и невесомые, они сияли холодным светом. Жужжа и перекликаясь, крылатый рой обрушился на голову пельграна. Тварь защелкала огромным клювом, но светящиеся бестелесные призраки проходили сквозь него. Раздраженно каркнув, она отступила на шаг, завертела увенчанной гребнем головой, зазвенела когтями. Тчерук, избавившись от ее тяжести, сел, растирая загривок. При виде призрачного роя лицо его просияло восторгом.

— Заклятие! — поторопил Фарнол.

Эфирные гости были далеко не бессильны. Они с головы до ног облепили огромную тварь сверкающим одеянием, на миг замерли в таком положении, затем свет усилился, вспыхнул так, что Фарнол невольно прикрыл глаза рукой. Когда же он убрал ладонь, пельграна не было видно. Заморгав, он поспешно огляделся во все стороны. Тварь пропала. Еще несколько секунд маленькие призраки, гудя, висели перед лицом Тчерука Вивисектора, их холодные огоньки бросали отблески на его лицо. Затем летуны удалились, затерялись среди ульев.

— О! Ксенс Ксорды заметили меня! — Тчерук, сам светясь от восхищения, вскочил на ноги. — Я узрел их во всем совершенстве! Сбылась надежда, которую я лелеял всю жизнь!

— Возможно, они еще вернутся к тебе и откроют, где та пустота между мирами?

— Я буду взывать об этом без устали. Их снисхождение к нашим нуждам наполнило меня новой решимостью. Они еще услышат мой голос! А ты, Фарнол Каржский, входи в дом. Солнце село, скоро выползут черви.

Тчерук скрылся под землей, и Фарнол последовал за ним. Оказавшись внутри, он предал хозяину камень пельграна, и маг тотчас принялся толочь, отмерять и смешивать. Пока волшебник трудился, Фарнол глотал прохладный горький чай, силясь залить пожар, бушевавший в теле. Твердой пищи он не мог взять в рот.

Время шло, и наконец Тчерук вручил ему чашку со злобным на вид и недобрым на запах составом. В чашке бурлили маленькие водоворотики. Фарнол не раздумывая выпил почувствовал, как завязываются узлами все нервы и жилы, — и потерял сознание.

Он проснулся утром, больной и слабый, но с ясной головой. Выпил холодного чая, от еды отказался.

— А теперь, юный Фарнол, пора испытать твой разум, — посоветовал Тчерук Вивисектор.

— Твой эликсир меня преобразил? Я теперь смогу учиться?

— Увидим. Книга на столе, открыта на заклятии мгновенного взаимного отвращения. Испытай себя.

Фарнол повиновался. Действие яда мешало сосредоточиться, но юноша упорствовал и понемногу впитал в себя слоги, которые наконец, щелкнув, улеглись у него в голове.

— А теперь узел? — спросил он, приготовившись проверять действие тошнотворного магического лекарства.

— Нет. Прости мне мой пессимизм, но я вынужден отметить, что твое нынешнее состояние не позволяет медлить. Короче, у тебя нет времени на эксперименты. Ты должен поспешить в Карж и добыть противоядие в надежде, что оно окажется действенным. Я сам готов перенести тебя из благодарности за твою роль в моей встрече с Ксенс Ксордами. Итак!.. — Тчерук хлопнул в ладоши. — Встань здесь, на глиняном квадрате. Руки в стороны, глубоко вдохни и… не дыши! Прощай, юноша, желаю тебе счастливой судьбы.

Отступив назад, Тчерук запел заклинание. Фарнола подхватил эфирный вихрь. Миг спустя его ноги снова коснулись земли. Он покачнулся, но устоял. Перед ним был замок Карж, древние стены из светлого камня, одетые пышно разросшимся сине-зеленым плющом, со шпилями и башенками, окрашенными временем в мягкий бежевый оттенок. Минуту Фарнол стоял опешив, затем смахнул с глаз красноватую слизь — недавно появившееся последствие яда — и на подгибающихся ногах двинулся к дому.

Его перехватил озабоченный слуга.

— Скажи дяде, что я немедленно жду его в обеденной зале, — распорядился молодой наследник. Слуга с поклоном удалился. До столовой Фарнол добирался словно сквозь пламя. Большой стеклянный узел по-прежнему лежал на столе, и в центре его виднелась свинцовая шкатулка, скрывающая в себе жизнь, — если дядя не солгал. На этот счет с дядюшкой Драженом никогда нельзя было знать наверняка.

Едва Фарнол помянул про себя дядюшку, тот вошел в зал в сопровождении старика Гвиллиса. При виде племянника Дражен Каржский чуть не споткнулся, а на лице его заиграла благосклонная улыбка.

— Милый мой мальчик, какое радостное событие! Ты снова дома и так прекрасно выглядишь!

Мрачная улыбка искривила губы Фарнола. Он промолчал.

— Ты, конечно, вернулся во всеоружии и готов с честью нести колдовские традиции рода Карж, племянник?

— Да, — сказал Фарнол.

— Вот как!.. — На лице дядюшки отразилось неприятное удивление, быстро растворившееся в отеческой любви. — Я иного и не ожидал. Покажи, что я в тебе не ошибся, племянник. Прояви колдовское искусство.

— Проявлю, — пообещал Фарнол, упрямо цепляясь за надежду. Собрав остатки сил, он глубоко вздохнул и выкрикнул мгновенное взаимное отвращение. Звуки летели подобно стрелам, а в душе воцарилась незнакомая доселе уверенность. Фарнол в ожидании уставился на узел.

Стеклянные витки зашевелились. Голоса ящеров слились в дружном шипении, выражавшем невыразимое отвращение. Они корчились все быстрее, шипение перешло в истерическое крещендо — и вот узел распался, а пять составлявших его рептилий, спрыгнув со стола, метнулись в разные стороны. Фарнол едва глянул на стеклянистых ящерок.

Развернувшись, они оставили перед ним свинцовую шкатулку. Фарнол открыл ее, вынул флакон, вытащил пробку и разом проглотил содержимое. Голова закружилась, все тело охватили слабость и глубокий холод. Юноша, дрожа, упал в ближайшее кресло. Он не в силах был шевельнуться, зрение помутилось, но не померкло совсем.

Он видел, как пять прозрачных ящериц в отчаянном стремлении бежать друг от друга мечутся по залу столовой. Они опрокидывали мебель, налетали на стены, царапали деревянную резьбу, брызгали ядом и злобно шипели, превращая комнату в арену. Гвиллис с отработанной годами ловкостью вскочил на стол. Внушительная фигура Дражена Каржского не допускала такого способа спасения. Когда один из ящеров с пылающими багрянцем глазами, хлеща хвостом, метнулся к нему, Дражен схватил стул и с силой обрушил на стеклянную рептилию.

Ящерка, легко увернувшись, упруго подскочила, снарядом катапульты ударила Дражена в грудь, сбила на пол и вцепилась ему в шею ядовитыми клыками.

Дражен Каржский начал дергаться, корчиться и содрогаться. Спина его выгнулась, задники домашних туфель забарабанили по полу, на губах выступила пена. Лицо покрылось зеленоватой бледностью, а затем он испустил дух. Фарнол с интересом наблюдал за происходящим. Угрызения совести его не слишком мучили.

Огонь у него внутри погас. Жар и боль отступали, и по жилам растекалась свежая прохлада. Юноша чувствовал себя обновленным. Силы вернулись, он без труда поднялся, поймал взгляд Гвиллиса, махнул рукой — и старый слуга понял приказ без слов. Неловко спустившись со стола, он вдвоем с хозяином распахнул настежь ставни.

Ящеры, почуяв свободу, сбегались к открытым окнам. Один за другим они спрыгивали со второго этажа и разбивались вдребезги на мраморе нижней террасы.

— Вы поправились, хозяин Фарнол? — тонким голосом спросил Гвиллис.

— Да, — подумав, ответил юноша, — кажется, поправился. Как видно, дядя Дражен не солгал насчет противоядия. А ты, Гвиллис, когда обретешь обычное хладнокровие, будь добр, займись его проводами.

— С радостью. А потом, хозяин? Смею ли я спросить, чем вы планируете заниматься дальше?

— Заниматься? — Ответ явился легко, словно Фарнол всю жизнь ждал этого вопроса. — Я продолжу совершенствоваться в магических искусствах. Кажется, я приобрел к ним вкус, и к тому же это, как-никак, в традициях Каржа.

— Добро пожаловать домой, хозяин Фарнол.

— Спасибо, Гвиллис.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Много лет назад, когда я росла в Нью-Джерси, мои родители часто обменивались с друзьями-единомышленниками бумажными пакетами, полными прочитанных книг в мягких обложках. Когда в доме появлялся новый пакет, я просеивала содержимое в поисках чего-нибудь интересного. Однажды мне попался выпуск «Fantasy and Science Fiction». Прежде я об этом журнале не знала. Просматривая его, я увлеклась рассказом автора, с которым тоже еще не была знакома. Рассказ назывался «Другой мир» («The Overworld»), а автора звали Джек Вэнс. Едва я начала читать, мое нежное юное воображение попалось в медвежий капкан. Что это оказался за мир — Умирающая Земля Джека Вэнса! Меня заворожили экзотика, колорит, блеск, магия, приключения и опасности. Я влюбилась в его изумительный язык, несравненные описания, эксцентричных героев, причудливые диалоги, ум, стиль, фантазию и, прежде всего, в злой юмор писателя.

Разумеется, вскоре я узнала, что «Другой мир» — только первое из приключений плута по имени Кугель — и что есть другие. Следующий выпуск «Fantasy and Science Fiction» в бумажном пакете принес мне еще одну часть. В поисках остальных я много месяцев обшаривала букинистические магазины. Только через несколько лет мне попались «Глаза Чужого мира», и я наконец собрала всю историю о Кугеле, которая существовала к тому времени.

Прошло много времени. Я с удовольствием узнавала других авторов, работающих в жанре фэнтези и научной фантастики, восхищалась ими, завидовала. Я стала опытнее в суждениях, но восторг и радость от рассказов Вэнса были такими же, как десятки лет назад. И когда меня спрашивали (а об этом спрашивают каждого писателя), кто на меня повлиял, я называла несколько имен, и первым всегда вспоминался Джек Вэнс.

Пола Волски

Джефф Вандермеер ПОСЛЕДНЕЕ ПОРУЧЕНИЕ САРНОДА {8} (перевод М. Савиной-Баблоян)

В то утро, когда Носяра Памяти явился нарушить покой чародея Сарнода, волшебник пробудился ото сна точно так же, как и во все прочие дни на закате времен Умирающей Земли. Он облачился в сине-зеленые одежды из чешуи чудовищной рыбы и выглянул в окно, расположенное на самом верху башни. Скоро он спустится, чтобы, как всегда, позавтракать саламандрами: одну ему подавали холодной, для памяти, другую — горячей, для сердца, а третью — живой, для ума. Но первым делом ему хотелось обрести желанный покой и осмотреть свои владения.

Башня возвышалась на острове посреди озера Бакил, которое питал длинный палец реки Дерны. За озером простирались густые дебри лесов и зловещие луга, по которым без позволения чародея не мог пройти незамеченным никто, даже эрб или деодан. И все же Сарнод поймал себя на том, что уже больше года каждое новое утро его терзает беспокойство, будто в сердце вонзается острый крюк, и накатывает странная жажда. Возникало чувство, что он вечно обезвожен и его туго натянутая кожа зудит. В покоях у него стояла чаша с водой, но это не помогало. Свежее и влажное дыхание озера врывалось в окно как нечто физическое и более грозное и пугающее, чем та громадная рыба, что ходит под его темной гладью.

Сарнод одиноко жил в башне с двумя слугами, которых заколдовал в соответствии с собственными нуждами, воспользовавшись для их создания своей кровью. Одного звали Бесшумная Птаха, это существо незримым стражем всегда присутствовало там, где находился чародей. Сарнод не мог постичь безмолвной поэтики существования Птахи. Тот жил невидимо, отчужденно, а Сарнод общался с ним мысленно и лаконично.

В то утро Бесшумная Птаха всполошил его, возвестив прямо в ухо:

— На золотом помосте под Устами Нижнего мира явилось существо.

— Существо из Низовья?Невозможно, — отмахнулся Сарнод.

— И все же… это правда, — ответил Бесшумная Птаха.

Точно так же как существовал Верхний мир, внизу располагались Подземные миры, один из которых, безымянный и невыразительный, Сарнод обнаружил и подчинил своей воле. Намеренно принижая значимость этого места, он называл его просто Низовьем, ибо мир тот был крохотным, и там, среди сот узких туннелей и крошечных пещер, сполна осознавая чудовищность своего положения, как нравилось думать Сарноду, жили все его враги, в наказание изрядно уменьшенные им в размерах.

— Я разберусь с этим, — пообещал Сарнод, и как бы в ответ Бесшумная Птаха одновременно теплой и студеной волной скользнул прямо сквозь чародея к двери, заставив Сарнода содрогнуться: что за дух, что за существо он усмирил?

Человек из плоти и крови и невидимое существо вдвоем отправились взглянуть, что нарушило их каждодневный ритуал.


Каждое утро вторая прислуга чародея, Т'сейс, готовила господину завтрак из саламандр. Однако этим утром саламандры Сарнода, блестяще-зеленые, выловленные в жирном озерном иле, лежали на кухонном столе позабытые, с выколотыми глазами (Сарноду не нравилось, когда еда глядит на него). Из расположенного внизу Зала встреч, где находились Уста и золотой помост, доносились звуки дыхания.

Уста существовали в башне задолго до того, как в ней поселился Сарнод. Он лично создал два немигающих глаза над загадочными губами — каждый из них был порталом в один из участков Низовья. Точно так же как и глядящая на него еда, Сарноду не нравились безглазые рты. Чародей заколдовал Уста таким образом, чтобы они работали в качестве тайного портала из Низовья.

До сего дня Уста вещали лишь трижды.

В первый раз они изрекли: «Остерегайся ложных воспоминаний».

Во второй: «Кому знать, как не тебе?»

В третий раз Уста молвили: «Рыба гниет с головы».

Больше они ничего не издавали, разве что запахи, приятные или смрадные. До сих пор.


В дальнем конце древнего Зала встреч располагались Уста и золотой помост. Через большой круг высеченного в белом мраморе мерцающего окна бесчисленными оттенками синего отражалось озеро и небо.

Замерев возле помоста, Т'сейс взирала на вторгшегося. Стоило Сарноду увидеть бледную темноволосую Т'сейс, как незримый крюк отпустил его сердце, которое словно нырнуло вглубь. Сложив руки, она отсутствующим взглядом взирала на помост. Т'сейс была двойником женщины, созданной в котле из сказок и зелий далекого Эмбелиона. Ничто в ней не принадлежало Сарноду: она его не желала, а ему не хотелось принуждать ее и сообщать об истинной ее природе. Казалось, она была лишена всех страстей и пыла оригинала — ему не удалось справиться с какой-то составляющей формулы, которая по-прежнему ускользала от него. По-своему осторожная и сдержанная, как Бесшумная Птаха, Т'сейс лишь подняла бровь, когда Сарнод подошел. Чародея огорчало это ее выражение лица — отчасти тоскливое, отчасти угрюмое. Она была последним порождением теперь уже остывших котлов: разочарованный неудачами, Сарнод занялся другими делами.

— Что это к нам пожаловало? — спросил он.

— Оно безголово, но все же наделено жизнью, — проговорила Т'сейс. — Но почему?

— Оно явилось со струей холодного и в то же время горячего воздуха, — заметил откуда-то слева Бесшумная Птаха.

Сарнод подошел ближе. На золотом помосте под большим стеклянным колпаком лежало то, что поймала Т'сейс.

Он достал увеличительное стекло, которое нашел в башне, — там все вещи обладали собственным разумом. Пока чародей наводил лупу на неведомое существо, овал линзы стал мутным, затем прояснился, а ручка внезапно нагрелась. Действительно, у существа отсутствовала голова. И глаза тоже. И рот. Хотя Сарнод смотрел прямо на него, оно словно было не в фокусе и норовило ускользнуть на периферию зрения. Сначала казалось, будто оно сморщилось, потом вытянулось, как потягивающаяся кошка.

Неожиданное, словно внушенное, воспоминание дохнуло на Сарнода вестью из давно позабытого прошлого: пыльная книга, раскрытая на вполне определенной странице.

Сарнод вслух озвучил незваную мысль:

— Это же Носяра Памяти, он приносит какое-либо послание.

— Уничтожим его? — тихонько предложил Бесшумная Птаха, который сперва находился поблизости от Сарнода, затем отдалился от него.

Чародей остановил его взмахом руки и проговорил:

— Давайте сначала посмотрим, что оно хочет нам предложить. Я смогу нас защитить, если оно решит навредить. — Поселившееся в сердце Сарнода беспокойство не стихало, к тому же ему передалась тревога Т'сейс. Нежданное вторжение разожгло его любопытство.

— Готов, Бесшумная Птаха? — Как полагал Сарнод, Птаху оживляла первооснова одновременно совы и цапли — одна настороженная, другая недвижимая, и обе, когда надо, смертоносные.

Т'сейс отступила назад, а Птаха из-за левого плеча чародея прошипел:

— Да-а-а!

На этот раз Сарнод не вздрогнул. Он убрал увеличительное стекло и наложил на прозрачный колпак заклятье истинного размера.

Все больше, и больше, и больше во всем своем безголовом величии разрастался Носяра Памяти, пока не начал свисать с помоста. Он сделался размером со среднюю собаку, приземистый, серый и неподвижный, а стеклянный колпак пошатывался на нем сверху, наподобие нескладной шапчонки. От него пахло молоком, травами и рассолом.

Теперь стало ясно, что Носяра Памяти не зря так зовется: это был здоровенный нос с пятью ноздрями, и теперь он недурно дополнял физиономию на стене. Он лежал на постаменте некоторое время, так что Сарнод успел сделать шаг вперед. И тут Носяра громогласно всхрапнул — чародей даже вздрогнул от этого звука.

— Птаха, не нужно ничего делать, — приказал Сарнод и на всякий случай приготовился наложить заклятье тщетности на то, что могло последовать.

Сначала одна ноздря, потом вторая, затем третья, четвертая — и наконец все пять отверстий Носяры Памяти начали выпускать послания в виде тонких спиралек голубого дыма с буквами, которые, стоило их учуять, превращались в мозгу Сарнода в изображения. Завитки дыма удлинялись, сливались воедино и становились облаками, а Носяра Памяти тем временем все уменьшался и уменьшался, пока не достиг своего исходного размера, а затем превратился в обмякший безжизненный мешочек.

Дым навеял такие тяжкие воспоминания, что Сарнод позабыл заготовленное заклятье и зарыдал, хотя выражение лица у него осталось прежним. Ему привиделась Вендра, созданная для того, чтобы быть его возлюбленной, и его брат Гандрил, который согрешил с ней, предав Сарнода. Воспоминание отозвалось кислым привкусом во рту, отчетливым, ярким, но быстро угасающим.

Сарнод нежно любил их обоих, он охотно пригласил Гандрила в башню после долгой службы у царя ящериц Раткара, а спустя несколько недель обнаружил их вдвоем в роще на берегу озера, прильнувших друг к другу в чувственных объятиях. Чародея обуял такой гнев, что поверхность озера вспыхнула огнем. Затем охватившая его печаль сковала воду льдом, после чего сердце его оцепенело и все стало как прежде.

Несмотря на слезы и мольбы, Сарнод изгнал обоих в Низовье. Он поступил с ними точно так же, как со всеми своими врагами: наложил заклятья, чтобы те стали маленькими и ощутили себя ничтожными, на время позабыв о прошлом. Они очутились в Низовье и пробыли там долгие годы.

Внезапные вспышки ненависти оставляли глубокие шрамы на сердце чародея, они тревожили его сон и побуждали бросаться на все живое, бродившее средь равнин и лесов; немало путешественников вдруг в ужасе обнаруживали, что их схватила громадная невидимая рука, которая затем швыряла их прочь на несколько лиг, обычно изрядно при этом помяв.

Но теперь, когда видение прошлого столь ярко оживило остроту прежней любви и былой радости, к терзавшему сердце крюку присоединились, усугубляя страдания, еще два беспокойства. Вестницей смерти являлась физическая боль. Душевные страдания предвещали расплату, ибо за свою жизнь Сарнод совершил немало ужасных поступков, продиктованных чувством мести, пусть даже некоторые из них содеяло его второе «я».

Он вдруг понял, что провел без Вендры и Гандрила очень много времени, будучи одинок и окружен холодом и пустотой, со странным и опасным миром, простирающимся окрест. Одновременно со стремлением к брату и любовью к женщине он вновь почувствовал, что пересыхает, что ему отчаянно нужны очищающие воды озера. На миг ему ужасно захотелось выскочить из огромного окна Зала встреч и нырнуть в волны, обретя свободу.

— Ты — Сарнод, могущественный волшебник! Не пристало тебе так поступать, — вслух проговорил он.

— И вот что мы слышим, — сказал на это Бесшумная Птаха с ноткой предостережения в голосе, — после долгих минут странной тишины.

— Кто мог это прислать? — спросил Сарнод. Стоило ему озвучить вопрос, как на него навалилось чувство беспомощности.

— Господин, может, не стоит посвящать нас, как далеко простирается твое неведение? — несколько сконфуженно предложил Бесшумная Птаха.

— Мне пора ткать гобелен, работа ждет меня, — со вздохом сказала Т'сейс. — Можно я пойду?

— Довольно! — воскликнул Сарнод, дабы подвести итог происшествию. — Не имеет значения, как и для чего это сюда прислали, важно то, чтомы сами отправим в Низовье.

— И что же мы можем туда отправить? — вяло поинтересовалась Т'сейс.

—  Тебя. — Он ткнул в нее пальцем. — И тебя, — продолжал чародей, указывая туда, где, как он полагал, мог таиться Птаха. — Вас обоих я отправлю в место, которое наилучшим образом отвечает вашей натуре. Вы разыщете и приведете сюда женщину по имени Вендра и мужчину Гандрила, моего брата, давным-давно изгнанных в Низовье. — Затем он предостерег слуг: — Только этих двоих, любой другой погибнет по пути назад! В Низовье находится тюрьма, таковой она и останется впредь.

— Тебе придется нас уменьшить, — только и сказал Бесшумная Птаха.

— Мне всегда нравился мой рост, — заявила Т'сейс, — и моя работа тоже.

Сарнод знал, что она ткет исключительно гобелены, и лишь потому, что он наложил на нее заклятье утонченного увлечения.

Бесшумная Птаха что-то смиренно пробормотал на языке настолько древнем, что Сарнод не понял его, но прозвучало это словно скрип ворот посреди безлюдной равнины.

Чародей проигнорировал обоих и с помощью древних механизмов, установленных в толще башенных стен, показал им изображения Вендры и Гандрила, сосланных задолго до того, как он сотворил Т'сейс и околдовал Птаху. Затем он наделил посланцев способностью проецировать эти изображения непосредственно в разум тех, кого они встретят по пути. Наконец он уменьшил Т'сейс, а Птаха стал маленьким сам, при этом он сделался почти что видимым — солнечным зайчиком, парящим где-то на периферии зрения.

Крошечные, они стояли на золотом помосте и смотрели на чародея, который тем временем наделил каждого из них способностью пользоваться тремя заклинаниями.

— Берегитесь моего брата Гандрила, — предостерег он. — Он некогда тоже был волшебником, хоть и нельзя сказать, что могущественным, но он найдет способ подчинить своей воле окружающих. Что касается Вендры, остерегайтесь ее коварства. Учтите, время в Низовье течет по-другому. То, что здесь может уложиться в полчаса, для вас там окажется годом, и вы, вернувшись после долгих приключений, обнаружите, что тут прошел всего лишь день. Уменьшение размеров — магия капризная, тут возможны неожиданные выкрутасы времени.

Сарнод по очереди поднял обоих в воздух и отправил каждого в один из двух распахнутых глаз — то есть в Низовье.

Когда они исчезли, Уста скривились и изрекли:

— В поисках можно многое потерять.

Впившийся в сердце Сарнода крюк вонзился еще глубже.

Носяра Памяти, теперь похожий на мешок с костями, испустил последний вздох.


Бесшумная Птаха не почувствовал — впрочем, он и не стремился ощутить — зловонную близость уровня под названием Низовье, известного также как Область тишины и грибов. Это была протяженная пещера с безобразными белесыми, словно кости, омарами, поджидавшими неосторожных в холодной илистой воде. Сизые, зеленые и серые грибы образовывали здесь густой покров, они прислушивались и смотрели по сторонам. Тут селились летучие мыши, крысы и слепые плотоядные кабаны, а также похожие на бескрылых драконов громадные прожорливые черви. Все это бурлило средь вездесущего смрада разложения в бледно-изумрудном свечении, более уместном для морского дна.

Практически невидимый, Бесшумная Птаха передвигался все же не совсем беззвучно и обладал запахом, поэтому нервы его были напряжены до предела. Даже сама его незримость являлась иллюзией, следствием наложенного заклятья, которое лишило его человеческого вида и обрекло существовать не только на Умирающей Земле, но в то же самое время и в далеком Эмбелионе, так что он скитался одновременно в двух местах, не тут и не там, и тело его было словно отражением в зеркалах по обе стороны длиннющего коридора. Даже сейчас, когда он в Низовье разыскивал мужчину и женщину, безжалостно изгнанных Сарнодом из своей жизни, вторая половина Бесшумной Птахи бродила по лесам и равнинам Эмбелиона.

Вокруг него прислушивалось столько настороженных ушей на весьма опасных телах, что Бесшумная Птаха умерил бег мыслей и постарался усугубить страх, настолько слабый, что он едва его ощущал. С такой поддержкой он продвигался вперед, пока наконец с тревогой не обратил внимание на все возрастающий рокот — сотрясавший землю отдаленный гул, разносимый жутким шепотом здешних существ. Рокот приближался и усиливался, складываясь в слово «Дутожаба», которое постоянно повторялось — то ли как предостережение, то ли как молитвенное песнопение.

Теперь мимо него проплывали большие делянки бледных грибов, тянувшихся, словно ряды медуз, и ловивших неосторожных или раненых существ. Тьма-тьмущая колышущихся усиков грибов. Пирамида вопящей плоти.В пределах досягаемости их ядовитых отростков невредимыми перемещались отвратительные трупно-белесые сгустки — подвижные, крепкие и клыкастые, они крались сквозь вечную ночь.

Воспользовавшись первым заклятьем, литанией бессловесного обуздания Фандааля, Бесшумная Птаха заставил приблизиться один сгусток и мысленно продемонстрировал ему изображения Гандрила и Вендры.

«Видел кого-нибудь из них?»

Птаха содрогнулся, когда прочел ответные мысли существа, похожие на пауков с крохотными мокрыми телами и длинными, усеянными колючками ногами: Раздеру-ка я тебя на части. Созову братьев и сестер, станем есть твою плоть.

Бесшумная Птаха повторил вопрос и почувствовал, как от силы заклятья мозг сгустка сжался.

«Ты найдешь то, что ищешь, за этой пещерой, а потом дальше за туннелем и за Дутожабой. В деревне».

«Что такое Дутожаба?» — спросил Бесшумная Птаха.

«Это тебе и загадка, и ответ», — сказал сгусток.

«Что это значит?»

Но существо лишь захохотало в ответ, и Бесшумная Птаха, не желая дожидаться его быстро приближавшихся сородичей, продолжил путь во тьме, внушив существу мысль размозжить себя о стену.

Теперь он ощущал вокруг вибрацию нестройного хора, слепленного из бормотания мыслей, отчетливо взывавших в темноте: Дутожаба… Дутожаба… Дутожаба…


Если Птахе приходилось передвигаться медленно и бесшумно, Т'сейс надлежало действовать проворно и быстро — жаль, что она была не птицей. После «наступления ночи» она попала в Низовье на уровень под названием Область сводящего с ума стекла, где только далекое зеленоватое сияние над головой обозначало потолок: свет просачивался с верхнего уровня, где Бесшумная Птаха проводил поиски так же, как она — здесь. Ее окружали сотни тысяч сверкающих острых зубцов — светящихся зеркальных осколков, отражавших такую путаницу картин, что Т'сейс не могла понять, какие из них настоящие, а какие — нет.

На ее запах быстро примчались медведи-вурдалаки и деоданы. Т'сейс не была создана для рукопашной схватки, а потому задействовала первое заклинание путешествия по воздуху и вызвала человечков-твк. Они спустились сверху на стрекозах, которые здесь казались размером с небольшого дракончика.

Четверо человечков понесли ее вверх в гамаке из переплетенных ветвей. Между трепещущими в танце полета крылышками стрекоз места было так мало, что Т'сейс опасалась, не перехлестнутся ли они и, сбившись с ритма, не упадут ли на острые зубцы. Но ничего такого не случилось.

Твк показались ей настолько заботливыми и доброжелательными, что она даже вслух поинтересовалась, за что их сюда изгнали.

— Я дерзнул попросить чуточку больше сахара за то, что добывал Сарноду информацию о его врагах, — ответил один.

— Я посмел пролететь над озером тогда, когда он смотрел на него, — рассказал второй. — Дело было летом, меня разморило, захотелось скользнуть над водой и смочить стрекозьи крылышки.

— Не могу припомнить, за что меня изгнали сюда, — призадумался третий. — Но мне кажется, что жизнь здесь не сильно отличается от той, что была наверху. Мы умираем тут и умираем там, и хотя мы не можем увидеть солнце, но знаем, что оно тоже умрет.

Четвертый, предводитель, не ответил, а спросил сам:

— Куда ты держишь путь и зачем? И найдется ли у тебя для нас щепотка соли?

— Я ищу двух изгнанников, — ответила Т'сейс, проецируя всем четырем человечкам изображения Вендры и Гандрила, отчего те, по обыкновению своего народа, принялись быстро-быстро тараторить между собой.

— Один изгнанник нам известен. Женщина, — заявил предводитель. — Сколько соли ты нам дашь, если мы отнесем тебя к ней?

У Т'сейс радостно екнуло сердце, ибо ей вовсе не хотелось торчать здесь дольше, чем было нужно.

— Щепотка соли здесь оказалась бы с гору камней или же, если б я принесла ее с собой, стала бы ничтожно мала для обмена с вами, — ответила Т'сейс. — Придется вам довольствоваться принуждением в виде заклятья.

— Что ж, логично, — согласился предводитель, хотя голос его прозвучал не очень-то радостно, и стрекозьи крылья зажужжали громче.

— Так где мне ее найти?

Он рассмеялся и ответил:

— Она лежит в гамаке, который несут по воздуху четверо несчастных твк.

— Что за дурацкая шутка?

— Шутку, похоже, сыграли с тобой, — мрачно заметил предводитель. — Может, тебе следует искать не то, о чем ты думаешь.

— Последи-ка за полетом и доставь меня в безопасное место, иначе придется мне пустить в ход еще одно заклятье, — пригрозила Т'сейс, хотя ей не мешало бы приберечь дары Сарнода.

Свирепо улыбаясь, твк повернулся в седле и поднес к лицу Т'сейс зеркало со словами:

— В этом мире, куда изгнал нас Сарнод, мы повсюду видим лица друг друга. Может, в своем мире ты не удосужилась взглянуть на себя?

Услышанное было правдой, в чем немедленно убедилась потрясенная Т'сейс, — и как только она раньше не догадалась? — прежняя возлюбленная Сарнода оказалась как две капли воды похожа на нее саму. В таком случае выходило, что ее саму обманом отправили в забвение? Или поиски Вендры и Гандрила были взаправду?

— Не нравятся мне твои фокусы, твк, совсем не нравятся.

— Ночка-то темная, — заметил твк, — время идет, и, когда мы оставим тебя, заклятье ослабеет.


Слова злополучного сгустка оказались верными. Дутожаба была размером не больше человеческого кулака и восседала посреди обширной пустой пещеры, заляпанной темно-красными пятнами. Попахивало тухлятиной. Воображение Бесшумной Птахи рисовало ему существо огромное, как бронтозавр, и смертельно опасное. На самом же деле, если не считать светящихся золотистых глаз и сине-зеленой призмы на пупырчатой коже, Дутожаба выглядела вполне безобидно.

Бесшумная Птаха стоял прямо перед этим существом в своего рода храме пыли и сухого воздуха — невидимая тень против незлобивого врага.

Враг уставился на него.

Неужели он увеличился в размерах?

Или Бесшумная Птаха стал меньше?

Птаха шагнул в сторону от Дутожабы, но стоило ноге его опуститься…

КРА-А-А О-ОК!

…как его ударило и подбросило в воздух телом амфибии, которая вдруг стала совершенно громадной, и швырнуло об стену пещеры. В хрупкой груди Птахи перехватило дыханье. Да, он существовал одновременно в двух мирах, но все же ему было больно так, словно его пронзила сотня кинжалов. Упругая и при этом рыхлая плоть Дутожабы, воняющая застоявшейся болотной жижей, на несколько жутких мгновений удерживала его в этом положении.

Потом давление ослабло. Бесшумная Птаха бессильно шмякнулся наземь.

Очнувшись, он обнаружил, что Дутожаба восседает посреди пещеры. Амфибия снова уменьшилась и переливалась сине-зеленым и зеленовато-синим.

Теперь Бесшумная Птаха понял, откуда взялись на стенах пятна. Если б он существовал только в одном этом мире, он уже был бы мертв.

Как следует поразмыслив и придя в себя, он еще дважды попробовал миновать Дутожабу: один раз пытался тихонько прокрасться, второй — быстро промчаться без оглядки. И дважды амфибия, на которую не действовали заклинания, с победоносным кваканьем заполняла собой пещеру и давила Бесшумную Птаху. Он чувствовал себя словно мешок с песком, высыпающимся в дырку.

Согнувшись в три погибели, охромевший и потрясенный, он еще раз встал перед Дутожабой.

Терзаемый болью Птаха постарался максимально сконцентрироваться на втором своем «я», находящемся в Эмбелионе: ощутил себя средь лесов и волнующихся полей, меняющих цвет, подстраиваясь под небо. Там его жена и малолетний сын жили в домике на поляне в глубине леса, выращивали себе пропитание на огороде и считали себя счастливчиками, потому что ими не интересовались могущественные правители и колдуны, борющиеся за власть. Им не хотелось думать о том, что Земля умирает, они радовались, что живы. Кто мог сказать, сколько сейчас лет его сыну, появилась ли седина в волосах жены? Никто бы не признал в нем сейчас человека.

Не исключено, что когда-нибудь Бесшумная Птаха станет единым целым и воссоединится с семьей, но сперва ему надо было пережить этот миг.

Бесшумная Птаха все смотрел на Дутожабу, а Дутожаба таращилась на него.

— Интересно, ты можешь говорить, Дутожаба? Безмозглая ты или разумная? Неужели нет ничего, что способно сдвинуть тебя с места? — спрашивал Бесшумная Птаха, до дрожи боясь, что его слова вынудят жабу действовать.

Только Дутожабе до слов дела было не больше, чем до обстоятельств кабалы Птахи. Она смотрела на него снизу вверх и самодовольно квакала. Кра-а-о-ок…

Существо более прямодушное попыталось бы уничтожить Дутожабу молотом и сплясать на ее расплющенных останках. Но у Бесшумной Птахи такого оружия не было; он располагал только своей призрачной раздвоенностью.

Это навело его на мысль, что вполне реальнопо желанию расщепить себя снова, и это возможно благодаря тому, что знание о его Основном Разъединении всегда было с ним, словно незаживающая рана.

Приняв решение, Птаха застыл перед Дутожабой, а затем прыгнул сразу в две разные стороны — словно взметнулись два одинаковых крыла, между которыми не было тела. Как будто он решил умереть.

Дутожаба с невероятной скоростью увеличилась в размерах, недоуменно квакнула — каждым глазом она следила за разными Птахами — и вдруг исчезла.


Всадники-твк несли Т'сейс над равниной, покрытой битым стеклом. Вскоре она поняла истинную природу зеркал и то, почему давным-давно поблизости никто не живет. Каждый осколок запечатлел и теперь отражал события прошлого, игравшие и преломлявшиеся во множестве призм. За время путешествия Т'сейс видела простиравшиеся под ней сады Мазириана (об этом ей сказали человечки-твк), невозможно огромного и свирепого медведя-вурдалака Тхранга, а также Садларка, сражающегося с демоном Ундерхердом. Она узрела короля Кутта Сумасшедшего с войском волшебных монстров, башню Замороженной крови Колгхута и, что самое ужасное, вечно воспроизводимую на протяжении многих лиг сцену позорного грабежа Голиканом Кодеком Завоевателем народа Баутику и последующего возведения корчащейся пирамиды из человеческой плоти высотой в пять футов. Кроме того, сумасшедшее стекло внизу пестрело многочисленными отражениями ее самой: крохотными, а также громадными и жуткими. Она решила не обращать на них внимания. Через некоторое время обуявший Т'сейс ужас стал настолько сильным, что она уже не осмеливалась смотреть вниз, словно интерес был чем-то опасным для здоровья.

— Что происходит с теми, кто оказывается там? — спросила она у твк. Они направлялись туда, где на горизонте громоздилась полоса унылых и странных облаков.

— Сходят с ума, — ответил один из них.

— Становятся тем, что они видят, — сказал другой.

— Забывают есть и пить.

— Они умирают, полагая, что пируют в залах Золотого Кандива или шепчут на ухо колдуна Туржана.

— Как же Сарнод создал это стекло?

Предводитель неприятно рассмеялся:

— Такое ему не под силу. Стекло — это все, что осталось от всевидящего Ока Парассиса, разрушенного во времена войны Нижних миров. Сарноду просто повезло, что его тюрьма оказалась усыпана осколками, ведь это делает жизнь побежденных им врагов куда хуже.

— И все же, — ответила Т'сейс, — стекло освещает Низовье.

В мире без солнца день и ночь не имеют значения. В зависимости от того, насколько ярко сверкали осколки, здесь была вечная заря или сумерки. Стекла ярко вспыхивали и сияли золотым и зеленым, когда в них отображались древние войны, блистали балы минувших времен и плыли по безбрежным высохшим океанам призрачные галеры. Тогда Низовье освещало слабое подобие восхода солнца.

Вскоре Т'сейс увидела, что громоздящиеся впереди облака превратились в движущиеся странные, продолговатые пульсирующие шары; то тут, то там виднелись руки и головы, которые на таком расстоянии казались крохотными точками.

— Парящие мермеланты, — пояснили твк. К шарам с помощью веревок, тросов и шкивов крепились каркасы кораблей, коробы, висячие платформы и корзины. Еще более неожиданным выглядело обширное переплетение цветов, виноградных лоз и овощей, свисавших с сырых и мшистых корпусов воздушных кораблей.

— Кто они, те, которые там живут? — спросила Т'сейс.

— Налетчики, строители и садоводы, — ответил предводитель. — Душегубы, разбойники, фермеры и воздухоплаватели.

— Как им удается все это?

Твк мрачно усмехнулся:

— Чтобы попасть сюда, надо быть приличным мерзавцем, но, чтобы здесь жить, следует стать кем-то еще.

— А что, если я не желаю оказаться у них? — Несмотря на чары, ее вдруг обуяло чувство беспомощности. Ее тяготило быть обязанной народцу твк, но еще хуже казалась зависимость от незнакомцев, которые не подчинялись ее воле.

— Выбора у тебя нет. Мы не станем таскать тебя на воздушном плоту по всему здешнему миру; если ты не освободишь нас, мы рискнем воспротивиться твоему слабеющему заклинанию. К тому же эти люди бывают повсюду.

Сказав так, они увеличили скорость и вскоре бросили Т'сейс на палубе одного из кораблей. Живой шар наверху фыркал и выпускал газы, которые пахли сильно, но приятно.

Ее ожидал капитан корабля, головорезы его экипажа попятились то ли из соображений безопасности, то ли из уважения — Т'сейс не поняла.

Левый глаз капитана прятался под двумя повязками сразу, словно одной было недостаточно. Правый, светло-голубой, так задорно сиял, что капитан казался моложе своих лет. Густая черная борода скрывала большую часть лица. Он обладал могучим телосложением, которое Т'сейс ценила в мужчинах, а еще от него приятно пахло табаком.

Точно так же как Т'сейс не могла позабыть о том, что от падения на осколки стекла летательный корабль удерживало лишь живое существо над ее головой, ей никак не удавалось выкинуть из головы мысль о том, что в ее мире капитан оказался бы меньше наперстка.

— Добро пожаловать в ад, — сказал мужчина без тени улыбки.

— Добро пожаловать под заклинание, — парировала Т'сейс, причем с таким жаром, что сама удивилась, и наслала на капитана ликующее заклятье, благодаря которому он должен был к ней привязаться.

Но тот лишь усмехнулся, сорвал с глаза одну повязку, и заклинание отскочило обратно к ней. Т'сейс почувствовала всепоглощающее желание подчиняться каждому слову капитана.

— Не заставляй меня снимать вторую повязку, — чуть шутливо предупредил он.

Глядя прямо в глаз капитану и пытаясь сопротивляться заклинанию, которое уже одолело ее, Т'сейс спросила:

— Почему же? Я умру?

— Нет, но тебя так возмутит то, что живет у меня в глазу, что ты откажешься сесть со мной за стол и отобедать.


Из пещеры, которую прежде охраняла необъяснимо исчезнувшая Дутожаба, Бесшумная Птаха вышел к окраине деревни, где, как сказал давешний сгусток, он мог найти то, что искал. Каменный свод над головой светился зеленым из-за беспорядочно разросшихся там лишайников и находился настолько высоко, что почти казался фантазией. Но было видно, как там, в вышине, движется что-то, беспокоившее Птаху.

Сначала ему показалось, что деревня притулилась среди старых-престарых костей давно почивших чудовищ. Но вскоре стало ясно, что она была выстроена из этих самых костей. Ибо здесь явно не обошлось без жутких кровопролитий, хоть и давным-давно. Среди шатких домишек бродили немногие осмелившиеся выбраться из укрытий жители. Они были ужасно бледные и в большинстве своем жили здесь так долго, что за несколько поколений ослепли, глазницы у них запали, уши стали похожи на крылья летучих мышей, а ноздри разрослись от постоянной привычки принюхиваться. Эти люди передвигались медленно и совершенно бесшумно, а дрожали при каждом шаге так сильно, что Птаха никак не мог понять, отчего это: то ли от вырождения, то ли от ужаса перед неведомым хищником.

Посреди деревенской площади на черепе какого-то фантастического трехглазого клыкастого зверя восседал старик-слепец. Борода у него была из бледно-лилового лишайника, а волосы на голове — из колышущихся усиков тонких белых грибов. Одежды старца тоже шевелились, Птаха не мог смотреть долго, его начинало трясти.

Бесшумная Птаха подошел к старцу и сказал:

— Не бойся. Я разыскиваю одного мужчину и женщину, только и всего. — Тут он мысленно передал их изображения. — Знаешь ли ты их?

Тот рассмеялся в ответ:

— Известно ли тебе, кто я и что? Я могу убить тебя, щелкнув пальцами. Стоит мне только захотеть, как жизнь покинет тебя.

— Что ж, действуй, если таково твое желание, — проговорил Бесшумная Птаха. — Коль скоро мы обмениваемся бесцельными угрозами, спешу сообщить: я могу с легкостью избавить тебя от тяжкой ноши, которую ты зовешь жизнью, и мне это ничуть не сложнее, чем повторить вопрос: тебе знаком этот мужчина или эта женщина?

— Тварь, я прекрасно ощущаю невидимое, — проигнорировав вопрос, ответил старец. — Твои очертания отпечатались у меня в мозгу, и я знаю: ты не человек и не птица, а нечто среднее.

— Не называй меня тварью, — запретил Бесшумная Птаха.

— Хорошо, тогда буду звать тебя нежитью. Известно ли тебе, что ты — портал?

— Так меня тоже не нужно называть, — отмахнулся Птаха. Он утомился. Тело его питал солнечный свет, который остался в другом мире. Здесь же были тусклые сумерки, похожие на густой наваристый суп. Теперь половина его сущности соображала медленно и вполсилы, мысли путались, зато вторая часть думала остро и быстро.

— Ты же, нежить, самый настоящий портал, — рассмеялся старик. — Ты позабыл об этом. Даже без глаз я вижу сквозь тебя сияние Эмбелиона. Туда отправилась Дутожаба, до недавнего времени бывшая стражем деревни.

— Ты знаешь о Дутожабе? — удивился Бесшумная Птаха.

— Мудрец бы догадался, что именно я посадил ее там в качестве сторожевого пса, охраняющего нас от врагов.

— Не очень-то я тебе верю, — заявил Птаха, — что бы ты ни говорил.

Старец, по-прежнему игнорируя его слова, продолжал:

— Ежели тебе удастся продержаться здесь некоторое время, я смогу с твоей помощью выбраться отсюда. Скакну через тебя на другую сторону и вдохну воздух Эмбелиона.

— Даже если ты, старец, говоришь правду, то окажешься там ростом с муравья и участь твоя будет соответствующей. Ты готов сбежать отсюда только для того, чтобы тебя раздавила первая попавшаяся мышь?

Старик опять рассмеялся.

— Твоя правда. Но ради того, чтобы взглянуть на солнечный свет и на землю, может, мне хватит несколько мгновений!

— Долго мне здесь не продержаться, это я тебе обещаю, — сказал Птаха. То, что его могут использовать в качестве портала, ужасно его тревожило.

— Тягостно так жить? — спросил старик.

— Если ты не будешь осторожен, то скоро узришь, как твое сердце пронзают острые перья.

Старик зашелся неистовым смехом.

— Ты подстрекаешь меня такими нелюбезными речами; что же мне остается, кроме как использовать тебя в качестве двери, а потом захлопнуть?

Бесшумная Птаха почувствовал давление в своей голове, звон и эхо, и, хотя ни он, ни старик не двигались, между их сознаниями разыгралось великое сражение. Сильнее обычного Птаха соединил две расходящиеся стороны барьера, который против его воли вынуждали раздвинуться. На темных равнинах сошлись и бушевали армии мысли, меж ними клокотал очистительный огонь войны.


Обед не очень-то оправдал ожидания Т'сейс. Она по-прежнему пребывала под действием заклинания и чувствовала полнейшую покорность капитану. Два лейтенанта провели ее в каюту, в которой стояли стеллажи с древними пергаментами и томами. Книги были из числа недоброго наследия и изначально принадлежали ссыльным путешественникам — плененным, сошедшим с ума и погибшим средь осколков стекла внизу (гораздо позже она ему скажет: «Тебе должно быть известно множество заклинаний», на что он ответит: «Не все книги полны ими, любовь моя. Кроме того, человек мудрый не станет слишком сильно полагаться на заклятья»).

Сквозь толстые круглые окна по левой стороне каюты виднелось небо, все испещренное темно-зелеными, синими и пурпурными вспышками. От мха, покрывавшего весь корпус, шел слабый пряный аромат. Сверху постоянно раздавался, разносясь по древесине, неспешный спокойный звук: ритмичный рокот — дыхание мермеланта.

Посредине каюты стояли потертые, видавшие виды столы и стулья. На одном из них лежала карта Умирающей Земли, а рядом с ней — другая, большая часть которой была пуста, а за рамкой карты пестрели примечания и записи. (Позже Т'сейс узнает, что это карта Нижнего мира — такого, каким его знал капитан.)

На третьем столе были расставлены наглядные подтверждения изрядного усердия и тщательных приготовлений в виде праздничного угощения из странной дичи, а также овощи и грибы, которые выращивали на корабле. Аппетитный запах чуть не отвлек ее от объекта противоестественного обожания.

Когда они вдвоем уселись за накрытый стол, а два лейтенанта удалились в овальную деревянную дверь, капитан избавил Т'сейс от влияния отскочившего на нее заклинания. Сердце у нее унялось, и она смогла смотреть на книги, стулья и окна без постоянного желания вновь и вновь возвращаться взглядом к капитану.

Скрыв глаз под второй дополнительной повязкой, капитан проговорил:

— Я не сниму ее до тех пор, пока тебе не вздумается воспользоваться очередным заклятьем. Если нарушишь правило, придется вышвырнуть тебя за борт. Лететь вниз очень далеко.

— Ясно. — Т'сейс была совершенно побеждена. — Спасибо тебе за доброту.

Капитан кивнул ей в ответ и добавил:

— Я же благодарен тебе за то, что ты согласилась разделить со мной эту немудреную трапезу, которая теперь требует полного моего внимания.

Заправив за ворот салфетку, капитан больше не произнес ни слова и принялся наслаждаться сочными ножками дичи с хрустящей корочкой, а также испускающей пар картошкой и отварными грибами. Т'сейс пришлось признать, что пища была очень вкусной, хоть и не изысканной.

Относительно всего прочего Т'сейс не чувствовала уверенности. Она понятия не имела, стоит ли ей считать себя пленницей, или отчасти пленницей, отчасти гостьей, или же просто гостьей, а также не знала, насколько ей можно откровенничать насчет возложенного на нее задания, особенно принимая во внимание тот факт, что в запасе у нее осталось одно-единственное заклятье. А потому она попивала горьковатое вкусное вино и наблюдала за тем, как капитан с энтузиазмом поглощает обед. Невозможно было представить себе человека, более непохожего на Сарнода, которого ей на протяжении многих лет доводилось видеть, поэтому капитан приводил ее в замешательство и в восхищение одновременно. Не подлежало сомнению то, что команда уважала своего предводителя, а ведь он явно не был склонен браниться и распускать кулаки.

Капитан с удовольствием закончил трапезу, вытер губы и разрешил убрать тарелки.

— Редко к нам забредает какой-нибудь незнакомец, — сказал капитан. — Новичков сюда отправляет чародей Сарнод, обычно они сходят с ума, насмотревшись в осколки стекла, задолго до того, как мы их находим. Поэтому мне любопытно, кто ты такая, называющая себя Т'сейс, и зачем к нам пожаловала? Вооруженная заклинаниями, на воздушном плоту и с эскортом четырех человечков-твк. Признаюсь, я изрядно озадачен. Загадки меня порой забавляют, но я не стану терпеть те из них, что угрожают моему флоту. Следует ли мне беспокоиться?

Во время монолога капитан смотрел ей в глаза долгим взглядом, и ее охватило желание. В этот миг во время самого первого обеда она почувствовала, что ее берут штурмом. Стоило ли ей солгать? Если она скроет правду сейчас, что ее ждет?

Глядя в глаз капитану, она сказала:

— Я разыскиваю Вендру, женщину, с которой мы похожи как две капли воды, и мужчину по имени Гандрил. Я покажу их тебе, мысленно отправив картинку, только ты не подумай, что я таким образом насылаю на тебя заклятье.

Улыбка — капитан явно желал утаить большую радость.

— Твоя правда — я бы наверняка принял столь странное вторжение за заклятье. Давай отложим на потом вопрос о предмете твоих поисков. Почемуты ищешь? Кто вынудил тебя пуститься в путь, если этот кто-то, конечно, существует?

Теперь он был настолько серьезен, что Т'сейс, даже освобожденная от заклятья, выдала всю правду.

— Сарнод, — призналась она.

Помрачнел ли он? Она не поняла.

— Что ты сделаешь, когда найдешь кого-то из названных людей или обоих?

— Я должна буду взять их с собой и вернуться.

— А если я попрошу тебя вернуться со мной?

Вид сидящего напротив нее за столом капитана вдруг словно стал более весомым, более целеустремленным, она даже испугалась.

— Я не смогу это сделать, даже если захочу, — ответила она. — Любой другой во время пути погибнет. Так сказал Сарнод.

Что он теперь с ней сделает? Однако капитан не стал ничего предпринимать, только, заметно ослабев, немного откинулся в кресле. И вздохнул.

— Не важно. Не могу же я бросить команду. Теперь я с ними чуть ли не узами брака связан.

Обуявший ее страх Т'сейс сочла полнейшей глупостью и рассердилась, а затем спросила:

— Интересно, как ты потерял глаз?

— А? — переспросил капитан. — Я не терялего, а лишился.

— Что у тебя вместо него?

Не отвечая на последний вопрос, он продолжил:

— Это Сарнод забралу меня глаз. И изгнал меня сюда вместе с командой. За долгие годы, проведенные здесь, у нас появились новые мермеланты, мы добавили их к нашему флоту. Пытались спастись. Только нам это пока не удалось. — На миг он показался ей совсем старым.

Однако у Т'сейс было свое мнение на этот счет. Или ей казалось, что оно есть.

— Значит, теперь я ваша пленница.

Капитан немного устало ответил ей:

— Месть — орудие дураков, а желание отомстить посредством доверенных лиц — еще большая гнусность. Т'сейс, ты же просто орудие. Меня, скорее, беспокоит мысль, что это может значить. Жизнь и без того опасна, нам неизвестно, где мы находимся и когда такому существованию придет конец, и я поклялся провести остаток отпущенного мне срока в поисках ответа. Возможно, отчасти ответом являешься ты… или же ты просто довесок к хитрым козням Сарнода.

Т'сейс чуть не расплакалась от этих слов, но все же сдержала слезы.

— Я не хотел расстраивать тебя без серьезных оснований, — заверил капитан.

— Причина моих страданий — здесь! Разве ты не видел все мои личины в битом стекле?

— Сложно их не заметить.

— Они тревожат меня. Я лишена собственного «я», я просто отражение отражения!

— И все же, — неожиданно мягко проговорил капитан, и голос его был подобен шелковой перчатке, — именно они разожгли мое любопытство и нетерпение встретить это самое изображение во плоти.

— Твоя любезность не умеряет моей тревоги, — сказала Т'сейс. — Но знание, вероятно, поможет. Известно ли тебе мое происхождение?

— Так вышло, что да, — начал капитан. — Из книг, которые нас окружают.

Он поведал ей о Т'сейс и Т'сейн и обо всем том, что с ними произошло, а также о Туржане и его поисках. Капитан рассказывал очень хорошо, на ее вкус, повествование ужасало и очаровывало ее, хотелось узнать, что было дальше, — и одновременно не знать вовсе.

Когда капитан замолчал и они вновь оказались за столом друг напротив друга, вернувшись из вызванного в воображении древнего таинственного мира Эмбелиона, Т'сейс почувствовала, как в ней нарастает протест, и воскликнула:

— Но в твоем описании нет ничего похожего на меня!

— Уверена? — Казалось, взгляд светло-голубого глаза проникает в самую ее суть.

— Вполне.

Между тем капитан достал из голенища сапога кинжал и метнул его так, чтобы он пролетел мимо левого уха Т'сейс. К вящему своему удивлению, она поймала оружие за рукоять, словно с рождения только этим и занималась.

— Случайность, — пожала плечами она.

Тогда он швырнул в нее яблоко, и Т'сейс поймала его на острие, чувствуя на кинжале вес пронзенного красного плода.

— Ага, — усмехнулся капитан, — случайность. Только если этот мир обладает неким неизвестным мне смыслом.

Т'сейс нахмурилась.

— Не надо мне такого. Это не я, — начала было отпираться она, но, убедившись, что сказанное — правда, выронила из рук кинжал, и яблоко покатилось по полу.

Капитан протянул через стол руку и обхватил пальцы Т'сейс своими. Кожа у него была жесткой, грубой, и ей нравилось его прикосновение.

— Иногда, — проговорил он, — достаточно знать,что в тебе сокрыто. Чтобы извлекать выгоду, совсем не обязательно этим пользоваться.

Т'сейс смотрела на него так, словно он открыл ей ценнейшую истину мира.

Капитан поднялся и выпустил ее пальцы.

— Завтра, — сказал он, — ты станешь членом нашей команды, и я помогу тебе с поисками. А ты поможешь нам в наших. Ибо я, увы, знаю, где находится один из тех, кого тебе надо найти.


Битва бушевала, то ослабевая, то разгораясь вновь, и давление в мозгу Бесшумной Птахи сделалось нестерпимым, где-то внутри у него начало разгораться то, что никогда даже и не теплилось, и тогда он швырнул свой голос в пустоту, взвыл от муки и рывком сбросил навалившуюся на него волю старца.

— Никакая я не дверь! Ни для кого!

Голос Бесшумной Птахи был таким громким, что находившийся поблизости медлительный народец бросился искать убежище среди белых костей.

Старик сгорбился, вздохнул и признал свое поражение:

— Я много учился, долго, ибо чем здесь еще заниматься. И все же этого, полагаю, оказалось недостаточно.

Тут Бесшумная Птаха обратил внимание на то, что за время сражения у мужчины сгорела борода. Глазами, очистившимися от мутной пелены, он посмотрел прямо на Птаху — и тот лишь в этот момент осознал, какой маскарад устроил мнимый старец.

— Как же я раньше не догадался? — воскликнул Бесшумная Птаха.

— Даже ты иногда видишь только то, что зримо.

— Вероятно. Или же я сам не свой.

— Как там, в башне? — спросил Гандрил. — Я храню о ней счастливые воспоминания. Когда Сарнод уезжал навестить дальние пределы своих владений, мы с Вендрой пировали с жителями ближних деревень. Башня представляется мне нескончаемым потоком вина и еды. И музыка там звучала такая радостная!

— Там все как обычно.

— Как брат?

— Чувства твоего брата изменились. Он желает, чтобы ты вернулся со мной.

— Ха, вот так шутка! — воскликнул Гандрил. — Из-за него я потерял Вендру, был изгнан в эти печальные земли. Брат мой мстителен, и изгнание — наименьшее из его беззаконий, совершенных по отношению к Умирающей Земле. Я пытался найти способ выбраться отсюда, но почему я должен возвращаться с тобой?

Бесшумная Птаха вздохнул и сказал:

— Я всего лишь вынужден служить, не питая особого расположения к Сарноду, и стремлюсь вернуться в Эмбелион, стать целым и воссоединиться с семьей.

— Узнают ли тебя теперь родные? — прошептал Гандрил, хотя всевозможные попытки схитрить после того вопля Бесшумной Птахи казались глупыми.

— Я заставлю их признать меня, — сказал Птаха и пожал плечами, потому что понял: они могут никогда его не узнать так, как ему хотелось бы, или же их уже вовсе нет в живых.

Гандрил отвел взгляд, словно Птаха сказал что-то невозможно печальное.

— Я отправлюсь с тобой, — принял решение он. — И мы вместе пойдем навстречу судьбе. Я вижу портал, который ведет назад, к Сарноду, но могу только что-точерез него отправить, самому же мне туда дороги нет. И это останется неизменным.

— Значит, Носяру Памяти послал ты? — спросил Бесшумная Птаха.

— Да, — кивнул Гандрил. — В надежде на то, что Сарнод одумается. И мне кажется, я преуспел, — по крайней мере, если верить твоим словам.

— Как бы там ни было, теперь нам нужно отправляться без промедлений, — сказал Птаха, уже уловивший быстро приближающиеся тревожные звуки. — Я словно пробудился от дремы.

— Да, бесспорно, задерживаться у нас причин нет.

С высоты к ним устремились все смертоносные существа здешних мест, которым вопль Бесшумной Птахи показался оглушительным, словно грохот обрушившегося в море утеса.

Птаха произнес заклятье сверхбыстрого передвижения, чтобы поскорей убраться вместе с Гандрилом.


Целых три месяца, два из которых они были любовниками, Т'сейс вместе с капитаном, который как-то раз ночью шепнул ей свое истинное имя, путешествовали над Областью сводящего с ума стекла. На протяжении трех месяцев они искали женщину по имени Вендра и не нашли никаких следов, зато сущностей самой Т'сейс здесь имелось преизрядно: чтобы увидеть призраков, достаточно было просто бросить взгляд вниз. На протяжении трех месяцев она даже не догадывалась о том, что капитан просто откладывает прибытие в нужное ей место. Многое отвлекало ее.

Лежа в постели после бурной ночи, Т'сейс опускала голову на поросший густыми волосами живот капитана и спрашивала:

— Почему ты выбрал именно меня, если существует великое множество других таких же?

И он шептал еще тише, чем Бесшумная Птаха:

— Потому что ты единственная Т'сейс. Только у тебя есть этот нежный пушок на затылке, который мне так нравится целовать. Только у тебя на лице отражается такое милое удивленное замешательство. И вот это. И это… — И через некоторое время, утолив вновь разгоравшуюся страсть, она погружалась в глубокий сон, удовлетворенная правдивыми ответами.

И все же они путешествовали так далеко и так долго, что Т'сейс, которую ежедневно отвлекали многочисленные опасности, все-таки не могла не обратить внимание вот на что: каждый раз, когда они начинали приближаться к скалам на восточном краю этого мира, капитан что-то шептал своему первому помощнику — и на следующий день горы оказывались уже дальше. Каждый раз.

Итак, в конце концов она задала один-единственный важнейший вопрос: почему?И по выражению глаза капитана поняла, что теперь он доставит ее туда, не рискнув снова солгать.

Через неделю они вдвоем на небольшом корабле, который нес малютка-мермелант, прилетели в то место, где осколки стекла внизу вплотную подходили к скале, выдававшейся вперед к ним навстречу. На крошащемся камне, заросшем ползучими растениями, было высечено лицо — точь-в-точь как собственное лицо Т'сейс.

— Что это значит? — спросила она, оборачиваясь к капитану.

— Та, которую ты ищешь, живет здесь в каменных хоромах на вершине скалы. Различай истинное и ложное, — сказал капитан.

— Почему ты говоришь так? — спросила Т'сейс, обнимая его.

— Некоторые жизни иллюзорны. Некоторые места реальнее других, — произнес капитан, затем снял вторую повязку с глаза и надел на Т'сейс. — Используй ее так, как пожелаешь.

Она поняла: капитан говорил о том, что будет после утеса, после каменного дома.

— На твоей спине двадцать семь родинок, — печально сказал капитан, когда она спускалась с корабля на скалу. — Твое левое запястье пересекает шрам там, где ты сломала руку, когда упала с взбрыкнувшей лошади. По утрам твои волосы пахнут лавандой. Тебе не нравится жужжание пчел, но мед ты любишь.


В каменном доме Т'сейс нашла женщину, похожую на нее саму как две капли воды, только волосы у той были с проседью. Дама восседала на растрескавшемся позолоченном троне посреди громадного мраморного зала. Вокруг нее замерли истлевшие скелеты и многочисленные черепа, на некоторых еще сохранились остатки плоти. В помещении пахло так приторно, словно тут упорно пытались избавиться от какого-то другого запаха.

Т'сейс осторожно пошла по направлению к трону.

Дама посмотрела на нее и нехорошо улыбнулась.

— Вижу, как приближаюсь я сама, — сказала она. — Интересно, отчего это зеркало движется, когда я хочу, чтобы оно оставалось на месте?

— Ты Вендра? — спросила Т'сейс, пробираясь сквозь груды костей.

— Вот чудеса, зеркало разговаривает, — проговорила женщина. — Оно назвало избранное мною имя, а не то, которое мне дали, хотя на самом деле я — вечное отражение самой себя. От этого не избавиться.

— Почему здесь столько костей? — спросила Вендру Т'сейс, которой была очень не по душе удушающая тишина и чувство, что она сама оказалась здесь после какой-то катастрофы.

— Эти? — спросила Вендра, махнув унизанной кольцами рукой. — Они спаслись от разбитого стекла, чтобы молиться мне, — взобрались на скалу, но принесли с собой в мыслях осколки, позабыли о еде и питье и потому все равно умерли.

— Но почему? — продолжала недоумевать Т'сейс.

Ей ответом сперва была голодная нехорошая ухмылка, затем последовало объяснение:

— Потому что смотреть на меня — все равно, что глядеть на само стекло, ибо я — воспоминание об Умирающей Земле, живое отражение, совсем как ты. Впрочем, не важно, что они умерли. Придут другие. Таков путь теней.

— Заклятье?

Вендра пожала плечами.

— Я не могу оставить эту преисподнюю собственной воли, зато я выучилась нескольким заклинаниям от тех, кто преклонялся предо мною. Каменные хоромы выстроены с помощью магии. Она же сотворила лицо на скале — это путеводная звезда, маяк. Путеводная звезда, маяк. Путеводная звезда, маяк. Путеводная звезда, маяк…

За сладким нектаром слов Т'сейс почудилось жало, она сдернула повязку с глаза и через несколько мгновений сумела побороть желание лечь и уснуть средь трупов.

Вендра вздохнула, голос и интонации у нее вновь стали нормальными, взгляд с противоестественным напряжением впился в Т'сейс.

— Я освобождаю тебя от твоего собственного заклятья, причем добровольно, — сказала Т'сейс. — Но если ты предпримешь еще одну попытку, клянусь, что скину тебя вниз со скалы. Лететь придется долго.

Вендра вздохнула глубоко, с дрожью.

— Не могу сказать, чтобы я хотела погубить человека по собственной воле, — как ни в чем не бывало продолжила она, не в силах поднять на Т'сейс взгляд. — Явно ты пришла сюда не просто так. Зачем ты здесь?

— Меня послал Сарнод, чтобы вернуть тебя, — ответила Т'сейс, хотя на самом деле Вендра пугала ее почти так же, как мысль о том, чтобы возвратиться к Сарноду и снова стать его слугой.

Вендра горько рассмеялась, изумление ее казалось солью, сыплющейся на рану. Она сказала:

— Сарнод — жестокий человек, но, полагаю, одно доброе дело он себе все же позволил: дал мне возможность избрать такое имя, которое не напоминало бы мне, что я — всего-то лишь отражение, пусть даже из соображений честолюбия мне лучше не пользоваться этим именем.

— И все же, создав меня, — возразила Т'сейс, — он сделал и меня отражением. Однако он ничего не рассказал о моем происхождении, так что я считала себя первообразом.

— Только одно доброе дело, — повторила Вендра. — Одно-единственное среди всего прочего.

— Он очень опечален тем, что тебя нет рядом с ним, — добавила Т'сейс, хотя не знала, правда ли это. На самом деле они с Вендрой были не очень-то и похожи. Такое наблюдение заставило сердце Т'сейс биться сильнее, навело на размышления о капитане, который ждал на корабле. «Что ты будешь делать?» — задал он вопрос, и она ответила: «Не знаю».

Тут глаза Вендры сузились, и она спросила:

— А Гандрил? — На миг она показалась молодой и совсем бесхитростной.

— Сарнод готов все простить. Я здесь для того, чтобы вернуть тебя. Гандрила тоже ищут.

Словно возвращаясь к жизни, Вендра шевельнулась на истлевшем троне.

— Я согласна, — сказала она голосом одновременно усталым и полным надежды. — Даже если это неправда.

— Мне дана власть отправить тебя назад, — проговорила Т'сейс. — Но я с тобой не вернусь. Можешь передать Сарноду, что сначала ему придется меня убить.

Вендра рассмеялась:

— О мое унылое отражение! Он не станет тебя убивать, он накажет тебя, отправив сюда.


Когда Вендра исчезла, Т'сейс с помощью последнего оставшегося в ее арсенале заклинания подчистую разрушила каменный дом и собственное лицо на обрыве скалы, предав все это забвению среди битого стекла внизу.

Затем она вернулась к капитану на корабль.

— Как это понимать? — удивился он.

Т'сейс улыбнулась и, возвращая ему повязку на глаз, сказала:

— У тебя семнадцать шрамов: четыре на левой руке, три на правой, два на груди, три на спине, прочие на ногах. Семь из них от кинжалов, остальные — от всевозможных заклятий и другого оружия. Ты носишь бороду, чтобы скрыть небольшой подбородок. Во сне ты всхрапываешь. Ты настолько же верен и хорош, насколько упрям и уперт. За второй повязкой на глазу у тебя ничего нет, только морщинистый шрам.

Выслушав ответ, капитан почувствовал глубокое удовлетворение.


Уста вопили так, что разбудили и встревожили Сарнода, дремавшего на тахте на самом верху башни. Ему снилась глубокая прохлада озера — видение, навеянное и усиленное тем, что одну сухую руку он опустил в чашу с водой, постоянно находившуюся рядом на столике.

— Они возвращаются из Низовья! Они возвращаются!

Сердце взволнованно затрепыхалось, Сарнод вскочил, подхватил свои сине-зеленые одеяния и спустился в Зал встреч, где предстал перед двумя глазами и на время замолчавшими Устами. Сквозь овал окна солнце изливало на мраморный пол столь нежеланный жар. Огромный зал казался крохотным и душным, словно западня.

— Скоро все это кончится, — изрекли Уста, что никоим образом не успокоило Сарнода.

Раздался такой звук, как будто по всему миру разнесся пронзительный крик.

Неожиданно появился брат Сарнода, Гандрил, причем в своих белых одеждах он выглядел вполне живым и здоровым, таким же, как прежде, если не считать запачканных рук и морщинок в углах глаз.

Гандрил в замешательстве уставился на него, и Сарнод понял, что точно такое же выражение лица у него самого. Глядя на брата, он не испытывал ни родственных чувств, ни облегчения, а впившийся в сердце крюк по-прежнему терзал. Даже наоборот — Сарноду стало хуже и тревожней.

И все же, подумал он, виной тому могло быть замешательство первой встречи, усугубленное воспоминаниями о том, как они расстались. Так, успокаивая себя, Сарнод шагнул вперед и приветствовал Гандрила:

— Дорогой брат, добро пожаловать домой после всех печалей, сумятиц и долгого изгнания.

Гандрил нахмурился пуще прежнего и уклонился от объятий брата, сказав:

— Непросто мне сейчас встретиться с человеком, который некогда был моим братом. Теперь ты даже не Сарнод. Кто ты такой? — Он говорил жестко, а на лице его не было даже намека на дружеское расположение. — По какому праву ты находишься здесь?

Слева от Сарнода послышался голос Бесшумной Птахи, неожиданно исполненный волнения:

— Если не Сарноду, то кому я тогда служил все эти годы?

— Вы что, оба свихнулись? — воскликнул Сарнод. — У вас в Низовье разум помрачился? Сарнод — это я!Ты — Гандрил, мой брат, которого я по ошибке сослал. А ты, Бесшумная Птаха, обязан слушаться меня, если не хочешь неприятностей, ибо я твой хозяин.

— Я готов служить. Что прикажешь мне сделать? — неожиданно близко раздался голос Птахи.

Не успел чародей ответить, как Уста изрекли:

— Иногда отражения становятся тенями.

— Возможно, так оно и есть, — согласился Бесшумная Птаха. — Только какое это имеет значение сейчас?

Вновь послышался вопль. Уста явили Вендру, такую же постаревшую, как Гандрил, но вместе с тем почему-то совсем юную.

— Теперь служить я буду вдвойне старательней, — сказал Бесшумная Птаха Сарноду. Тот при виде Вендры проигнорировал его слова и оставил постепенно затухающую обиду на оскорбление Гандрила.

— Прекрасная, восхитительная Вендра, — сказал он, для того чтобы проверить действие сорвавшихся с губ слов. Паника затопила его: он ничего не чувствовал, совершенно ничего.Ни страсти. Ни ненависти.

Вендра же смотрела только на Гандрила, а тот — на нее, и взгляд его, в отличие от взгляда Сарнода, был глубоким и любящим. Он обнял Вендру, повернувшись спиной к брату, они словно заново знакомились друг с другом, а Сарнод тем временем наблюдал за ними и колебался, не зная, что же предпринять дальше.

— Ты еще прекрасней, чем прежде! — сказал Вендре Гандрил.

— О тебе теперь такого не скажешь, — признала Вендра. — Хотя ты, как всегда, гораздо симпатичнее братца. Что мы будем делать теперь, когда мы свободны?

— Я могу играть на лютне, — ответил Гандрил, озорно сверкая глазами. — Ты будешь петь. Мы вернемся ко двору короля ящериц, если он еще жив.

Вендра рассмеялась, хотя шутки не поняла. И решила уточнить:

— Любовь моя, что ты предпочитаешь: выступать ради нескольких грошей или обрести могущество с помощью нашего колдовства? В Низовье я многому научилась и собираюсь найти своим знаниям достойное применение здесь.

Гандрил некоторое время внимательно на нее смотрел, словно размышляя, как ее следует понимать, затем сказал:

— Какая разница, ведь мы живы, мы вместе и для нас открыт весь мир!

Хотя Вендра не возражала, «Сарнод» интуитивно почувствовал, что она недовольна услышанным.

Затем женщина обратила внимание на Сарнода, губы ее насмешливо скривились, и она впилась в него глазами, глядя из-за плеча Гандрила, обвив возлюбленного руками и явно не собираясь впредь никогда с ним разлучаться.

— Сарнодова служанка мне не говорила, что теперь в башне правит чужак, — заметила она. — Кто ты?Ты явно не Сарнод.

Сарнод ужаснулся, услышав такое из уст Вендры, хотя он почему-то совершенно ничего по отношению к ней не испытывал. Он закричал на нее и на Гандрила, который тоже повернулся, чтобы взглянуть на него:

—  Я— Сарнод! Вы в моей башне и потому обязаны мне повиноваться!

Но при этом он чувствовал себя, словно актер в театре, а гнев его был порожден странным и неясным замешательством. Словно каждый раз, когда он претендовал на имя «Сарнод», оно все больше и больше переставало быть его собственным.

Он подумал, что неплохо бы наложить заклятье на этих двух, но тут Уста изрекли:

— Мало толку спорить с тем, кто уже все решил.

— А также служить тому, кто не определился с принятием решения, — добавил, к досаде Сарнода, Бесшумная Птаха.

О третьем прибытии возвестил новый вопль.

В клубах дыма стоял некто высокий и мрачный. Когда он шагнул вперед, дым рассеялся, и его лицо оказалось… лицом самого Сарнода!

Чародей в замешательстве содрогнулся.

— Что за обман? Бесшумная Птаха, это твоих рук дело?

— Во мне лишь один обман: двойная жизнь, которую я веду, — ответил Птаха. — А к происходящему здесь я отношения не имею.

— Обман? — переспросил Гандрил. — Это еще хуже — когда тебя заманивают обещаниями того, кто не может соблюдать их!

Новый Сарнод блеснул глазами на Гандрила, затем обратил горящий взгляд на прежнего Сарнода, неприятно сверкнув острыми белоснежными зубами.

— О, никакого обмана здесь нет! Сарнод — это я, а он — просто гигантская рыба, которую я поймал, заколдовал и оставил здесь вместо себя, вооружив почти всеми известными мне заклинаниями и воспоминаниями, чтобы никто не мог извлечь из моего отсутствия преимущество. Рыба. Не более того. Но и не менее.

— Держи язык за зубами! — вскричал Сарнод. — Ты самозванец!

Однако новый Сарнод остановил его, подняв руку, и рявкнул:

— Пусть твой собственный язык умолкнет, рыба, а заодно и ты весь! Полагаешь, я позволю собственному колдовству обратиться против себя самого? Или ты надеешься сохранить полномочия после моего возвращения? Теперь, когда ты не оправдал моих надежд в качестве хранителя и стража, я провозглашаю пустой год скверного рыбьего правления завершенным!

В горле прежнего Сарнода замерли звуки, и он застыл, недвижим и бессловесен, перед всеми собравшимися, оставшись лишь наблюдателем и наблюдаемым. Охватившая его паника не имела голоса, выразить страдания он никак не мог. В нем всколыхнулось не находившее выхода безумие. Он отчаянно пытался сообразить, какие воспоминания реальны, а какие навязаны ему.

— Теперь я не знаю, кому служить и зачем, — проговорил Бесшумная Птаха.

Новый Сарнод повернулся к настороженным Гандрилу и Вендре и содрогнулся от муки, не имевшей никакого отношения к физической боли.

— Стоило мне уехать, чтобы обсудить с коллегами ошибки созидания и устранение дефектов и отклонений, приводящих, например, к такому, — он показал на Вендру, — как мне тут же пришлось вернуться, оттого что вы вторглись в мои владения. Я опять вижу двух давным-давно изгнанных негодяев. Предателя-брата. Неверную возлюбленную. По какому правувы надеялись избежать изгнания?

— Только попробуй наложить заклятье, — пригрозила Вендра, — и, клянусь, я приговорю тебя к кое-чему похуже. Я освободилась не для того, чтобы вновь туда вернуться.

— Тщетная угроза бестолкового умишки, — глумливо ухмыльнулся Сарнод.

— Брат, — вмешался Гандрил, — давай не будем продолжать в том же духе.

— Не тебе решать. — Сарнод угрожающе шагнул вперед.

— Гандрил, забудь жалость! Придется убить Сарнода ради нашей свободы, — сказала Вендра. — Их обоих.

Даже сквозь снедавшую его тревогу лже-Сарнод заметил, как Гандрил посмотрел на нее, словно видел впервые.

— Мы не можем их убить, — сказал он. — Даже такой Сарнод — мой брат.

— Порой в этом заключается высшее милосердие, — заметила Вендра.

— Довольно! — сказал Сарнод. — Совершенное вами предательство по-прежнему свежо у меня в памяти, словно это случилось вчера. Рыбу терзает один вонзившийся в сердце крюк, а у меня их целых два. Наказание за измену, — теперь Сарнод обратил внимание всецело на Гандрила и Вендру, тогда как лже-Сарнод оставался беспомощным наблюдателем, — смерть,ибо изгнания вам явно оказалось мало.

Сказав так, Сарнод проговорил заклятье вращающей разрушительной силы и попытался с огромной скоростью поднять Гандрила в воздух. Но тот встретил магию брата четырьмя словами, приложив к ним такое усилие, что на шее у него вздулись вены. Мощь заклятья утекла в Уста и высвободилась где-то в другом месте. Гандрил упал с изрядной высоты.

— С помощью такого ничтожного колдовства недолго ты сможешь спасать свою шкуру, — пообещал Сарнод Гандрилу, посеревшему, опустившемуся на одно колено.

На сей раз чародей приготовил заклятие внутреннего разложения, желая заставить биться в агонии сразу обоих, Гандрила и Вендру.

Но, даже терзаемая муками, Вендра все же нашла в себе силы сделать некий знак и проговорила несколько слов на незнакомом лже-Сарноду языке, отразив с их помощью злую магию настоящего Сарнода. Толчок швырнул женщину и ударил ее о колонну. Шатаясь, она поднялась на ноги, из рассеченного лба текла кровь.

— Остановись, брат, — взмолился Гандрил. — Во имя милосердия!

— Милосердие? Да чтоб Краан потопил ваши живые мозги в кислоте! — возопил Сарнод. — Пусть темный Тиал выколет вам глаза! — Если обычно выражение лица у него было властным, теперь оно стало более чем величественным. — Милосердием с моей стороны является уже то, что вы станете гнить вместе, а не порознь и звери придут пожрать вашу плоть. — Если в обращенном на Гандрила взгляде Сарнода светилась хоть какая-то печаль, то рыба ее не приметила.

Сказав так, Сарнод наслал на них третье и самое жуткое заклятье призматического спрея — в них должны были полететь многоцветные острые стрелы, предавая их мучительной смерти. Повинуясь взмаху правой руки Сарнода, над головой у него закружили острые копья, засветились, заблестели; Гандрил и Вендра в отчаянии попытались противостоять заклятьями куда менее сильными, но сообща смогли лишь ослабить, а не прекратить появление этих копий.

Чародей захохотал как сумасшедший.

— Увы! У вас здесь нет союзников. Ибо Бесшумная Птаха принадлежит мне, равно как и рыба. И пока вы пытаетесь парировать мое заклятье, я пошлю их обоих против вас.

Сказав так, Сарнод обернулся к лже-Сарноду и вскричал, одновременно делая быстрое круговое движение левой рукой:

— Да обернется сия глупая рыба тем, чем была когда-то!

Крюк перестал терзать сердце лже-Сарнода, и он испытал неизъяснимое облегчение. Он почувствовал, как тает его человеческая плоть, а на ее месте нарастает другая, укрепляясь и разрастаясь все больше и больше. Лже-Сарнод превратился в прежнюю гигантскую рыбину с сине-зеленой чешуей. Он балансировал на хвосте и плавниках, а его жабры, терзаемые воздухом, жаждали воды. Постепенно угасающие человеческие мысли встречались с его прежними ощущениями. Задыхаясь, он ловил воздух ртом, бился и пытался заговорить, а все остальные в изумлении взирали на него.

— А теперь, рыба, сожри врагов! — приказал Сарнод. — Ты же, Бесшумная Птаха, обрати против них свое невидимое оружие. Вы оба, доведите мою борьбу до конца!

— Как пожелаешь, Сарнод, — сказал Бесшумная Птаха, — только мне понадобится некоторое время, чтобы дойти от рыбины до врага.

Тем временем рыба-Сарнод, побуждаемая затухающими мыслями о том, что она — могущественный чародей, пребывала в смущении, чувствовала испуг и гнев и в конце концов взревела:

— Я — Сарнод!

Всех до единого в Зале встреч поразил этот вопль, даже самого Сарнода. Дрогнули светящиеся копья над его головой. Гандрил уставился на рыбу, опустившись на одно колено. Тусклый страдальческий взгляд Вендры обратился в том же направлении.

— Рыба полагает, что она — это ты, брат мой, — хмыкнул Гандрил. — Так, может статься, ты действительно самозванец?

— Возможно, эти мысли поддаются усилению, — проговорила Вендра, сосредоточившись на рыбе.

Между тем рыба, глядя на окружающие ее видения, сопровождаемые странными звуками, напоследок еще раз выдала утверждение:

—  Я — Сарнод! — хотя она уже не понимала значения этих слов и, сказав так, подвела черту под всеми спорами: мощным рывком она метнулась к смутно осознаваемому источнику своих страданий и в два счета проглотила застигнутого врасплох Сарнода. Беспорядочно замелькали наполовину оформившиеся острые копья. Рыба бросилась к огромному окну, выскочила наружу и нырнула в прохладные печально-темные воды озера; родная стихия обласкала ее. Все заклятья Сарнода улетучились вместе с его последним придушенным воплем: Бесшумная Птаха с тяжким вздохом устремился в Эмбелион, и где-то очень далеко Т'сейс ощутила кардинальные изменения в мире. Исходящие из Уст мудрые изречения затихали по мере того, как рыба уходила все глубже и глубже, погружалась в мутный ил на дне озера. И поскольку последнее поручение Сарнода подошло к своему логическому завершению, ей осталось только беспамятство и безмыслие, никакой чужой власти и много вкусных саламандр там, куда свет умирающего солнца проникает лишь бледным и быстро затухающим воспоминанием.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Первым произведением Джека Вэнса, которое я прочитал, стала повесть «Хозяева драконов». Когда мне было двенадцать лет, нас, школьников, повели на экскурсию в библиотеку, где я и нашел эту книгу. Она так меня поразила, что я разыскал рассказы Вэнса об Умирающей Земле. В детстве мне очень нравились приключения и диковинные истории.

Взрослея, я полюбил Вэнса еще больше, потому что находил в его книгах много того, чего не замечал раньше. Например, Кугель — это такой человек, который делает все, чтобы выжить в очень и очень жестоком мире. И его можно назвать скорее антигероем, чем героем, потому что его действия в нравственном отношении подчас весьма сомнительны. Иногда он даже излишне жесток. Что же помогает ему при этом не выглядеть отвратительным? Прочие негодяи. Всегда есть кто-то хуже него, против кого мы готовы выступить.

Также, уже будучи взрослым, я оценил гениальность фантазии Вэнса. Подростком этого не замечаешь — торопишься скорее прочесть, чтобы узнать, что там дальше, а не наслаждаешься чтением и к стилистическим изъянам относишься гораздо снисходительнее, а к языковым изыскам — проще. Поэтому в юности я не считал Вэнса более выдающимся писателем, нежели другие. А теперь, возвращаясь к его книгам, я в самом деле нахожу в них и глубоко ценю высочайшее качество письма и удивительный, но довольно-таки черный юмор.

Что касается моего собственного творчества, замечу, что у меня всегда находила отклик идея о том, что Вэнс творит в жанре «научного фэнтези», или научной фантастики, повествующей о далеком будущем, которая при этом читается совсем как фэнтези. Хотя у меня нет серьезного научного образования, мне нравится думать, что читатель так толкует написанное: он сквозь пальцы смотрит на все «заклятья», полагая, что это некая высокоразвитая форма нанотехнологий, сегодня для нас непостижимая. Таким образом, Вэнс, а еще Кордвейнер Смит оказали колоссальное влияние на мой роман «Veniss Underground» и относящиеся к тому же циклу рассказы. Без Вэнса и Смита я никогда не взялся бы писать научную фантастику.

Всеобъемлющие влияние Вэнса на меня трудно переоценить. Карьера некоторых писателей оказывается длительной и продуктивной, за свою долгую жизнь они становятся культовыми. С Вэнсом дело обстоит иначе. Он был новатором и в конечном итоге повел за собой всех. Сомневаюсь, что без Вэнса могли бы воплотиться некоторые концепции в моем творчестве, а также в работах других авторов. Еще мне кажется важным то, что его влияние широко распространилось на разные направления художественной литературы. Это оттого, что читатель может по-разному трактовать сказания Умирающей Земли: читать их как чисто фэнтезийные истории, видеть в них реальность далекого будущего или рассматривать их в качестве постмодернистской игры, ведь в них столько подтекста. Вот что, на мой взгляд, делает эти рассказы классикой и объясняет неослабевающий интерес к ним как писателей, так и читателей.

Джефф Вандермеер

Кейдж Бейкер ЗЕЛЕНАЯ ПТИЦА {9} (перевод В. Двининой)

Судье Рабдайну из Каиина нравилось избавляться от преступников, сбрасывая их в глубокое ущелье, что граничило с его дворцовым садом.

Да, пропасть была глубока, с отвесными стенами, но дно ее устилал мягкий песок, так что частенько объекты недовольства Рабдайна выживали после падения. И судью это вполне устраивало — ведь веселье переходило в новую стадию. Багряными летними вечерами его кресло выносили на балкон, который нависал над садами и с которого открывался прекрасный вид — в том числе и на пропасть. Отсюда судья с улыбкой наблюдал за забавными кривляньями наказанных злоумышленников, бесплодно пытавшихся выбраться из ущелья или дравшихся друг с другом. Чтобы раздразнить этих бедолаг еще сильнее, Рабдайн поощрял разведение на краю пропасти вьюнков из Саскервоя, растений с длинными черными побегами и алыми листьями, формой и свойствами напоминающими бритвы, — они могли самостоятельно двигаться, и над каждым черенком располагались маленькие прожорливые ротики. Почти каждый новичок, сброшенный в ущелье, пытался спастись, хватаясь за лозы и карабкаясь по ним — обычно это стоило ему пальца или носа, — но никому никогда не удавалось одолеть и первой трети пути: несчастный неизменно выдыхался и шлепался обратно.

Садовники Рабдайна ограничивали подкормку вьюнков ради поддержания остроты их листьев; нехватка пищи со временем начинала сказываться — заключенные быстро отучались хвататься за лозы, и голодные растения принимались охотиться сами, ловя любую пташку или летучую мышь, неблагоразумно оказавшуюся в зоне досягаемости жадной листвы.

Преступники в пропасти плели из ремешков собственных сандалий пращи и метали в гущу лоз маленькие камешки, вынуждая растения ронять пойманные жертвы, после чего жадно бросались на изорванные клочья мяса и уносили их в свои шалаши, сооруженные в наиболее глубоких нишах стен ущелья. Так люди обеспечивали себя продовольствием.

Как-то раз судье Рабдайну чем-то не угодил горный инженер из Эрзе Дамата; его, перед тем как сбросить в пропасть, обыскали не слишком тщательно. Инженер загодя припрятал в сапогах кое-какие инструменты; оказавшись в неволе, он укрылся под нависающим скальным выступом и принялся терпеливо вгрызаться в пористые пласты, вырубая себе глубокую пещеру, чтобы прятаться там от зимнего града и тоскливого багрянца солнечных лучей.

Со временем труды обеспечили инженера и прочих заключенных водой, поскольку удалось наткнуться на подземный родник, избавивший людей от необходимости собирать кровавую росу, падавшую с лоз на заре. Вскрытая инженером золотая жила снабдила заключенных платежными средствами — они понаделали драгоценных кругляшей и стали обменивать их на определенные блага.

Так что на дне пропасти выросло своего рода общество с собственными обычаями и развлечениями — при этом оставшись незамеченным судьей Рабдайном, чье зрение ослабло с годами. Он все еще сиживал на балконе теплыми пурпурными вечерами, отвечая хихиканьем на редкие вопли отчаяния, долетающие до его слуха из ущелья.


Некто Кугель, известный также как Кугель Хитроумный, стал узником пропасти в первый день весны, — кувыркаясь, он полетел вниз, в то время как эхо ледохода на реке Ском металось меж каменных стен ущелья.

Он сильно ударился о песчаное дно и долгое время лежал, оглушенный, — достаточно долгое, чтобы другие обитатели сего печального места успели подкрасться поближе, желая узнать, жив новичок или нет, и, если нет, проверить, вел ли он на свободе сидячий образ жизни — другими словами, достаточно ли он упитан. Увы — Кугель расслышал осторожные шаги и резко сел.

Увидев, что новенький жив и здоров, первый из заключенных улыбнулся Кугелю:

— Добро пожаловать, незнакомец! Что ты совершил, чтобы оказаться здесь?

Кугель поднялся на ноги и огляделся. Его окружало с пару десятков бедолаг — одни в лохмотьях прежней одежды, другие в облачениях из шкурок землероек и летучих мышей, сшитых ценой долгих страданий при помощи иголок из птичьих костей и коротких полосок высушенных кишок.

— Совершил? — переспросил Кугель. — Ничего. Произошло пустячное недоразумение, которое, к сожалению, ревностный истец раздул сверх всякой меры. Мой адвокат даже поразился, что дело дошло до Помоста правосудия. «Дружище Кугель, — сказал он мне как раз перед тем, как меня швырнули сюда, — не вздумай падать духом! Я подам апелляцию, и все необоснованные обвинения растают, как лед на великом Скоме». Так он обещал, и я уверен в его словах.

— Несомненно, — кивнул ближайший заключенный, кривоногий тип с копной спутанных рыжих волос, свисающих до самых плеч. — И как же зовут твоего славного друга?

— Пестари Йолосс из Курца, — ответил Кугель.

Обитатели ущелья заулыбались, переглядываясь.

— Ха, Пестари был и моим адвокатом, — заявил рыжий.

— И моим, — кивнул смуглый выходец из Сферры.

— И моим, — отозвалось множество голосов.

Люди стали смеяться при виде побледневшего лица Кугеля, а затем большинство вернулось к своим делам. Но рыжеволосый придвинулся ближе, вытащил из складок набедренной повязки кошель, растянул двумя пальцами горловину и вытряс на ладонь три сплющенных самородка, больше напоминающих навозные лепешки, чем золотые монеты. Кругляши он предложил Кугелю — буде тот предоставит рыжему определенные привилегии относительно его, Кугеля, персоны. Кугель от сделки отказался, но на золото посмотрел задумчиво.

Потом он отряхнулся и принялся медленно кружить по дну пропасти, разглядывая плети саскервойского вьюнка, подмечая, как они дергаются следом за юркими птицами и иногда, делая стремительный бросок, ловят добычу на лету.

Еще он увидел, как ловко его товарищи по несчастью сбивают тушки жертв вьюнка. Трезвым взглядом понаблюдав за жизнью сообщества, Кугель сел, привалившись спиной к стене ущелья и вытянув длинные ноги. В пропасть его сбросили в колпаке, расшитом узором из чередующихся красных и зеленых ромбов, и теперь Кугель, сняв свой головной убор, запустил в него руку, нашаривая что-то в заостренном конце колпака. Рука скрылась уже по самое плечо, когда Хитроумный наконец нашел то, что искал, — и его гибкие пальцы извлекли на свет пару игральных костей.

Впоследствии Кугель заполучил много сочных ящериц и вьюрков, а также скопил немало золота, ведя азартные игры с другими заключенными. Понимая, однако, что не пользующийся особой любовью человек долго в тесной общине не протянет, Хитроумный щедро раздавал мозговые кости и шкурки оборванным пленникам и старался казаться приятным в иных областях жизни — в первую очередь это касалось бесед. К своему неудовольствию, он убедился, что людей не слишком-то интересуют его рассказы о путешествиях; но каждый, кого Хитроумный подводил к разговору о его собственной жизни, выкладывал все в малейших подробностях и, похоже, испытывал облегчение, найдя внимательного слушателя.

Встречались здесь и придворные подхалимы, которых подвела лесть, и обычные убийцы, и должники, осужденные за неуплату. Крошод, инженер из Эрзе Дамата, пострадал из-за незнания местных обычаев: он не удосужился перед сном трижды обернуть красной нитью ручку двери в своей гостиничной комнате.

Все откровения Кугель выслушивал, наловчившись отлично скрывать скуку, кивая, постукивая порой пальцем по своему длинному носу и бормоча: «Ха! Ну и правосудие!» или «Чудовищно! Как я вам сочувствую!»

Наконец он свел знакомство с одним стариком в бархатных лохмотьях, который всегда сидел в одиночестве, погрузившись в глубины тоски. Кугель приблизился к нему и приветливо предложил метнуть разок кости. Старик искоса посмотрел на него и, прежде чем ответить, пожевал желтоватый ус.

— Благодарю, господин, но — нет. Я никогда не был игроком, и, к несчастью, меня научили не выходить за границы области моих познаний.

— Умоляю, поведайте, что же с вами случилось, — попросил Кугель, присаживаясь рядом со старцем.

— Вы видите перед собой Метерналиса, ученого мужа, бывшего хозяина тысяч книг и старинных рукописей. Если б я довольствовался тем, что имел, я и поныне бы жил безмятежно в далеком Силе; но я поддался жадности и любопытству — и видите, к чему привели меня поиски сокровищ!

— Пролейте же свет на эту историю, — попросил Кугель, почуяв, что здесь можно будет поживиться полезной информацией. Метерналис закатил увлажнившиеся глаза.

— Слыхали ли вы когда-нибудь о Дарателло Пситтике? Он был магом, учеником самого Фандааля Великого. Обладая безграничной силой, он применял ее осторожно и рассудительно; и все же смерть настигла его — по причинам, которые он должен был предвидеть.

— Кажется, это имя мне смутно знакомо. Его что, зарезали грабители, да? Но, наверное, заполучить его богатство им не удалось? И оно до сих пор лежит где-нибудь в ожидании удачливого путника? — Кугель придвинулся чуть ближе к Метерналису в надежде, что тот понизит голос и их никто больше не услышит.

— Примерно так и было, — подтвердил Метерналис. — Но его богатство, что бы вы ни думали, отнюдь не хранилось в окованных медью сундуках или тюках из водонепроницаемого шелка. Богатством Дарателло были его заклинания. Я сам некогда владел свитком, содержавшим сто шесть заклятий, что пережили Фандааля. А Дарателло, по слухам, сохранил вдвое большее число формул в томах, похищенных из Великого Мотолама. И все же Дарателло был лишь человеком, как вы или я, человеком, хотя и премудрым. Всю жизнь я провел в учебе и суровой простоте, но не могу вызвать в памяти более пяти заклинаний умеренной силы единовременно. Говорят, Дарателло был способен вспомнить столько же — не больше. Его гений заключался в том, что он разработал способ обойти ограниченность человеческого разума.

Как-то один торговец, идущий из земли Падающей Стены, привез пару птенцов с ярким оперением. Он утверждал, что их можно научить человеческой речи. Дарателло купил птиц, унес в свою уединенную цитадель и там тайно вдолбил каждой по половине сохраненных им заклятий.

Нашему человеческому разуму не вместить столько. Свои пять заклинаний я удержал лишь благодаря тренировке длиной в жизнь; любая попытка запомнить больше скрутит мой мозг, повергая его в пучину безумия. Обычный человек обнаружит, что нос его убегает, а глаза косеют, едва попробует заполнить свой череп более чем одним заклинанием, три же наверняка сломают отказавшееся повиноваться разуму тело страшными судорогами. Но разум птицы пуст и не замутнен, он лишен человеческих опасений и амбиций; зеленым птичкам просто нравится запоминать и хранить услышанное.

Дарателло носил по птице на каждом плече. Ему стоило только подтолкнуть одну из них, и птаха бормотала ему в ухо то или другое необходимое ему заклятье.

Появление Дарателло где бы то ни было возбуждало зависть. После нескольких попыток украсть его зеленых птиц он скрылся в удаленном поместье. Караваны просителей-чудотворцев тянулись к его дверям, ему предлагали сундуки драгоценностей и волшебные редкости в обмен на птиц. Однако все было тщетно — маг отказывался не только впустить чужаков, но даже поднять решетку ворот.

А посетители становились все назойливее, все докучливее — и Дарателло пришлось отправиться со своими пташками еще дальше; за ним гонялись по всему Асколезу, преследовали и в Альмери, и в море, и в Серебряной пустыне — и окружили наконец, загнав в высокую бревенчатую башню, которую преследователи по неразумению подожгли. Так Дарателло и его птицы погибли. И все же… кое-кто утверждал, что видел, как одной птице удалось спастись, вылететь из клубящегося дыма.

Прочитав об этом в древнем труде из Помподуроса, я стал рыться в других книгах и узнал, что есть люди, утверждавшие, что видели выжившего питомца Дарателло — и даже короткое время владели им. Я отследил перемещения зеленой птицы сквозь пять веков, на пяти землях. Когда упоминания о ней перестали встречаться в книгах, я отправился в дорогу сам, хотя я всего лишь ученый и не привычен к путешествиям; я искал слухи о чудесной птице в тех местах, названия которых попадались мне в последних записях. Не стану говорить, сколько я потратил на подкуп запретных оракулов, с которыми хотел посоветоваться, или с какой болью вырывались рассекречиваемые слоги у тех, кто занимался разоблачением двусмысленностей.

Достаточно сказать, что мне уже перевалило за девяносто, когда я пришел сюда, к белокаменному Каиину, и увидел желтоглазых дочерей Девиатикуса Лерта.

— А кто это? — спросил Кугель, выгнув дугой бровь. — Цветущие сирены? Экзотические красотки из шатров наслаждения принца Кандива?

— Ни в коем разе, — вздохнул Метерналис. — Хотя Вайсса, говорят, в молодости слыла красавицей. Они богатые и уважаемые старые дамы, сестры, непохожие друг на друга, как только могут быть непохожи дети одного отца, по слухам, горячо ненавидящие друг друга. Говорят также, что Девиатикус Лерт часто ругал их за ссоры и навел наконец порядок, лишь вставив в завещание оговорку о «мертвой руке» — владении без права передачи, — так что они получали наследство, лишь живя вместе в фамильном доме, и ни одна из них ни при каких обстоятельствах не могла выехать оттуда под страхом лишения отцовского богатства. Так что сестры заключили перемирие. Лерт-Холл — приземистый дом, увенчанный двумя башнями — на восточном углу и на западном. Западную башню заняла Вайсса со своими драгоценностями, платьями и редкими духами. В восточной поселилась Трунадора — с ее книгами, перегонными кубами, пробирками и алхимическими печами.

— Гм-м! Она ведьма?

— Они обе колдуньи, хотя ни та ни другая не склонны к практической деятельности. Трунадора от природы застенчива и прилежна, она любит уединение и питает страсть к наукам, а Вайсса некогда применяла свои чары, чтобы обзаводиться мужчинами, — пока еще могла хоть чем-то привлекать их. Сейчас она распространяет придворные сплетни и ввязывается в любовные дела молодых, раздавая приворотные зелья и советы. А Трунадора все так же живет взаперти в своей башне. Жизненные интересы сестер пересекаются лишь в одной точке, и точка эта — их привязанность к одной зеленой птичке. Как она попала к ним, я так и не выяснил, но все исследования убедили меня в том, что птица эта — тот самый выживший питомец Дарателло. Я пытался купить его у дочерей Лерта, однако предложение мое было отклонено недвусмысленно и резко.

— Могу представить! — Кугель огладил свой длинный подбородок. — Птаха, конечно, жутко ценная, если и впрямь является вместилищем древних заклинаний, сестры наверняка пользуются ею на всю катушку.

— Напротив! — мучимый воспоминаниями Метерналис стиснул кулаки. — Они ни в коей мере не подозревают, чем владеют, и зеленая птица — за которую, возможно, кое-кто заплатил жизнью, — очевидно, не склонна просвещать их! Птица им как родное дитя. Они любят ее горячо и безрассудно, как только пара старух может любить домашнее животное. Если дом Лерта охватит пламя, Вайсса со спокойной душой бросит Трунадору поджариваться на углях, но запросто расшвыряет горящие балки, чтобы спасти Пиппи; нетрудно представить, что и сестра ее поступит так же.

— Пиппи? — переспросил Кугель.

— Такое имя они дали птице, — с горечью подтвердил Метерналис. — Так вот. Расстроенный крахом своих надежд выкупить птицу, я решил похитить ее. Но грабитель из меня, увы, никакой; я был пойман, когда пытался взобраться по стене дома. Городская стража доставила меня к судье Рабдайну, а об остальном нетрудно догадаться.

— Как это все печально! — вздохнул Кугель. — Знаешь, тебе следовало нанять профессионала.

— Я думал об этом. — Метерналис раздраженно подергал свою бороду. — Задним числом.


С этого времени люди стали часто замечать, как Кугель разглядывает высокие стены пропасти, шагая туда-сюда по дну ущелья и решая на песке какие-то задачи. Узники даже решили, что он спятил, когда Хитроумный начал обменивать золото на их лохмотья и играть в кости на те же рваные тряпки, но безумие в пропасти считалось чем-то вполне обычным, и никто из-за этого не стал думать о Кугеле хуже.

Накопив огромную груду ветоши, Хитроумный принялся распускать тряпье и своими ловкими пальцами сплетать нити в прочный канат. Изготовив веревку во много локтей длиной, он одним ясным утром обмотал ее вокруг руки и поднялся, обратившись с речью к своим товарищам.

— Господа! Кто из вас хочет бежать из этого мрачного заточения?

Ответ был столь очевиден, что слушатели лишь разинули рты, и только крепыш с рыжими кудрями проворчал:

— Тут каждый бедолага жаждет свободы. Но как ее получить?

— У меня есть, — Кугель ослепительно улыбнулся, — план! Мы все, кроме этого почтенного старца, тонки, как веревки, а значит, вполне годимся для дела, ибо единственное преимущество нашего пребывания в этом адском месте — избавление от вредных излишеств. Имели ли вы когда-либо счастье наблюдать за акробатами, выстроившимися в живую пирамиду? Давайте сделаем так же! Посмотрите, какой отличный трос я сплел! По моим расчетам, если вы сумеете образовать пирамиду в тридцать футов высотой, я взберусь по вашим спинам, раскручу веревку и закину петлю на руку статуи богини Эфодеи, которую вы, верно, замечали на краю сада судьи Рабдайна. Я влезу по канату, не коснувшись вьюнков, натяну и закреплю его, а вы последуете за мной на свободу. Что скажете?

Звонкий голос Кугеля, подобно фанфарам, вдохновил заключенных.

— И как мы не додумались до этого раньше! — воскликнул рыжий. — Ох, мы снова будем свободны!

— Требуется только одно, — добавил Кугель. — Какая-нибудь железка, чтобы утяжелить мой конец троса, — он должен точно зацепиться за руку богини. Есть у кого-нибудь из вас такая штука?

Все головы повернулись к инженеру Крошоду, прихватившему с собой зубило. Он с сомнением приподнял инструмент.

— Это хорошее железо, — пробормотал инженер. — Но если оно потеряется…

Нетерпение узников не позволило ему закончить фразу. Зубило выхватили из рук хозяина и передали Кугелю.

А потом те заключенные, что покрепче, принялись под руководством Кугеля перекрещивать руки, выстраивая первый ярус пирамиды. Другие мужчины сбросили сандалии и вскарабкались на плечи первым, тоже поддерживая друг друга, — так выросли второй, а за ним и третий ярусы. Четвертый образовали всего двое узников. Они пошатывались, дрожали, истекали потом, но стояли, пока Кугель взбирался им на плечи. Свои башмаки он аккуратно повесил себе на шею.

— Скорее! — крикнул с самого низа рыжий тип.

— А как же! — хмыкнул Кугель, развернул трос и принялся раскручивать над головой утяжеленный конец веревки.

Зубило описывало все более и более широкие круги. Раз, другой, третий — и железный брус полетел прямиком к богине милосердия. Кугель не промахнулся — трос, как и было задумано, закрутился точнехонько вокруг сгиба локтя статуи. Подергав канат и затянув его потуже, Хитроумный подпрыгнул, тело его описало короткую дугу — и оказалось прямо среди лоз Саскервоя, но уже оставив позади три четверти пути к свободе. Спасаясь от впивающейся в плоть листвы, Кугель лихорадочно полез вверх по тросу. До того как перевалиться через край пропасти, он успел потерять большой палец на ноге — и тем не менее, прихрамывая, побежал к подножию статуи. Здесь он остановил кровотечение с помощью пучка сухой травы — и наконец надел башмаки. Потом он подтянул к себе канат и снял с локтя статуи зубило. Пару секунд Кугель рассматривал инструмент и, решив, что железка эта будет весьма полезна в дальнейшем, сунул зубило за пояс — после чего двинулся прямиком через сад судьи Рабдайна, насвистывая сквозь зубы.


За две недели игры в кости Кугель приобрел достаточно средств, чтобы теперь позволить себе прилично питаться, кроме того, он приоделся и провел несколько часов в отдельном кабинете цирюльни. Прихорошившись перед зеркалом брадобрея, он с удовлетворением подумал, что всякий, кто встретит Кугеля теперь, сочтет его жизнерадостным, любезным молодым человеком, удалым, слегка франтоватым и тем не менее в высшей степени заслуживающим доверия.

Потом Кугель отправился прогуляться по тем местам, где находилась резиденция желтоглазых дочерей Девиатикуса Лерта. Найти их дом оказалось довольно легко — две башни маячили на фоне неба, как рога вдовьего чепца. Он снял комнату в гостинице напротив и несколько дней внимательно наблюдал, кто входит в ворота дома сестер и выходит оттуда. Двери их охранял огромный старый гогмагог с кожей песчаного цвета, почти сливающейся со стеной, так что страж походил на древнюю статую.

По вечерам четверо пошатывающихся и отдувающихся слуг регулярно проносили мимо него открытый паланкин, в котором восседала чудовищно жирная старуха, задрапированная в белые и голубые шелка, с подведенными синим цветом яркими медно-желтыми глазами, зорко следящими за всем вокруг.

Привычки ее отличались неизменностью. Следуя за паланкином на почтительном расстоянии, Кугель узнал, что госпожа Вайсса ежедневно посещает окрестности дворца принца Кандива, где — как удалось выяснить Кугелю — проводит время в пьяном веселье, неуклюжем флирте и улаживании раздоров юных влюбленных.

Домой ее приносили обычно ранним утром, когда — что с радостью отметил Кугель — на улицах Каиина было еще темно: лучшее время для грабителей и всяких черных замыслов.


В ту ночь, когда Кугель, поджидавший в глубоких тенях проулка, в очередной раз услышал шаркающие неверные шаги носильщиков госпожи Вайссы, возвращающейся в дом Лерта, в небе тускло мерцали три бледные звездочки. Хитроумный вытащил из кармана белый платок и коротко взмахнул им — этот знак ясно увидели притаившиеся у дома напротив нанятые им громилы.

Когда паланкин поравнялся с засадой, разбойники ринулись вперед, размахивая дубинками и намереваясь раздробить коленные чашечки носильщиков госпожи Вайссы. Несчастные жертвы, вопя от боли, рухнули на землю, не в силах ничем помочь вывалившейся из паланкина на мостовую госпоже, чей пронзительный визг тут же заглушил крики слуг.

— Эй! Бандиты! Убийцы! Прочь! — взревел Кугель, вырываясь из теней с обнаженным мечом. — Как вы посмели! Бегите, недостойные сыны деодана! Ох, трусы, как вы посмели напасть на беспомощную женщину! — Он шлепнул ближайшего громилу мечом плашмя, куда сильнее, чем было оговорено, так что наемник зарычал и двинулся на Хитроумного с дубинкой наперевес. Дешевый клинок Кугеля сломался от первого же удара. И не миновать бы ему гибели, если б госпожа Вайсса не встала тяжеловесно на четвереньки и не вскинула руку с унизанными перстнями пальцами. Она пробормотала короткое заклинание, и грабители тут же превратились в пылающие факелы; в мгновение ока, не успев даже вскрикнуть, они рассыпались пеплом. Опаленный жаром Кугель отпрянул.

— Благородная госпожа! — воскликнул он, размышляя, уцелели ли у него брови. — Не молчите, скажите, эти негодяи не ранили вас? Позвольте же!

Он поспешно протянул руку госпоже Вайссе и не без труда поднял ее на ноги. Кугель даже поморщился от боли, поскольку вес дамы едва не вывихнул ему плечо, а ее ногти глубоко впились в его кожу; к счастью, темнота скрыла гримасу Хитроумного.

— Спасибо, славный кавалер, я всего лишь слегка ушиблась, — хрипло отдуваясь, ответила госпожа Вайсса. — Но увы! Ваш меч сломан!

— Меч отца, — горестно вздохнул хитрый Кугель. — Но ничего! Лучшей гибели не пожелаешь ни одному клинку! Ох, госпожа моя, здесь нельзя задерживаться; мало ли кто еще бродит во мраке. Позвольте мне проводить вас. Я вернусь с кем-нибудь из ваших домашних, чтобы подобрать носильщиков. Где вы живете?

Госпожа Вайсса, покачивающаяся на четырехдюймовых каблуках, разрешила подвести себя к дому Лерта, благоразумно сопротивляясь обмороку до тех пор, пока не были сняты наложенные на двери защитные заклинания, а она сама не устроилась поудобнее в кресле в собственной гостиной. Ожила она ненадолго, лишь для того чтобы произнести формулу, предназначенную для ушей гогмагога, — дабы тот позволил Кугелю выйти; повинуясь сковывающим его чарам, охранник впускал чужаков с большой неохотой, а выпускать их склонен был еще меньше. Хитроумный в сопровождении садовника и поваренка вернулся к раненым носильщикам, до сих пор стонавшим на улице. Оставив слуг заботиться о своих товарищах, он, не теряя времени, бросился обратно в дом Лерта и с ухмылкой кинул гогмагогу пароль.

Подкрепившаяся поссетом из молока и бренди госпожа Вайсса чуть приподнялась, приветствуя возвращение Кугеля. Она одарила «спасителя» ворохом кокетливых благодарностей, а также набитым золотом кошельком, который искушенный в имитации рыцарского благородства Хитроумный, естественно, отверг. Проводив его до двери и вновь заговорив охранника, госпожа попросила Кугеля вернуться днем, чтобы «провести в беседе с ним долгие приятные часы», — и Кугель с радостью принял приглашение. Удаляясь, он заметил лестницу слева от гостиной и такой же пролет — справа. Взгляд хитреца метнулся вверх, надеясь наткнуться на клетку, но увы — ничего подобного Кугель не увидел. Напротив, сверху вниз на него запавшими желтыми глазами взирало тощее привидение — костлявая ведьма в старом халате, с папильотками на голове.

Поклонившись и поцеловав пухлую руку госпожи Вайссы, Кугель покинул дом Лерта.


— В наши дни редко встретишь столь храброго и отзывчивого молодого человека. — Госпожа Вайсса налила в бокал разбавленного вина из Силя. Кугель с улыбкой принял угощение. Сегодня дама облачилась в платье горчичного цвета, расшитое золотыми узорами, надела колье и серьги из черного стекляруса, а также обильно напудрилась и нарумянилась.

— Госпожа, я просто поступил так, как поступил бы любой настоящий мужчина. Жалею лишь, что не действовал более решительно! И вчера, и тогда, когда не сумел отвести угрозу от наших имений в Каучике, перед тем как меня отправили в ссылку! Увы, фортуна отвернулась от меня, оставив лишь возможность защитить честь прекрасной госпоже.

— О, вы льстите старушке, — хихикнула госпожа Вайсса. — Права ли я, предполагая, что в настоящее время вы не имеете работы?

— Знатный человек никогда не работает, милая госпожа. У него может быть только хобби. — Кугель надменно фыркнул. — И тем не менее не стану отрицать, что сейчас я не имею ни средств, ни планов на будущее. Да.

— Тогда, надеюсь, вы позволите мне предложить вам место в моем доме. — Госпожа Вайсса подалась вперед и положила ладонь на колено Кугеля. — Обязанности, конечно, будут чисто символические. И вы окажете такую любезность бедной напуганной старушке, живущей в одиночестве!

— О, моя госпожа, вы ставите меня в неловкое положение, ибо это касается моей чести. — Кугель дернул рукой, словно желая стиснуть рукоять меча, — и тут же опустил хорошо отработанный горестный взгляд, будто только что вспомнив об утрате оружия. — Как я могу отказать в защите одинокой женщине? Хотя, как я слышал, у вас есть сестра.

— Ах, сестра! — Госпожа Вайсса небрежно отмахнулась. — Жалкая затворница. Она никогда не выезжала в общество, а сейчас и вовсе наполовину обезумела. Живет наверху среди своих книг. У меня, например, крепкий организм и здоровый аппетит, а она иссохла, как старый паук. Уверяю, знакомиться с ней вам ни к чему. Однако, — янтарные глаза госпожи посветлели, — с одним существом вам имеет смысл встретиться, если вы решите остаться здесь с нами. Помогите мне подняться, любезный господин.

Она жеманно приподняла руку, и Кугель вытащил даму из шезлонга, обитого лиловым плюшем, — привычного места отдыха госпожи. Она сделала три неверных шага, пошатнулась и выдохнула заклятье парящей платформы Фандааля. В тот же миг перед колдуньей появился диск около ярда в диаметре, зависший в трех дюймах над полом. Над диском поднимался черный стержень, сделанный, похоже, из оникса и изгибающийся на конце, наподобие румпеля. Госпожа Вайсса шагнула на диск, и тот по ее приказу поплыл вперед.

— Вот так гораздо удобнее. Пойдемте, милый Кугель.

Она парила перед ним, точно гигантский воздушный шар, — вверх по лестнице и дальше, в оранжерею на втором этаже главного здания. Едва войдя туда, Кугель ощутил, как на лбу у него выступает пот, — тяжелая, неприятная жара царила здесь. Верхние части стен и купол-потолок были стеклянными, они пропускали тусклый красноватый солнечный свет, но ни малейшего дуновения ветерка. Хитроумный увидел множество разнообразнейших фруктовых деревьев, растущих в бесчисленных горшках, а также папоротники, орхидеи и цветущие лозы, украшающие стены, будто гобелены. В центре помещения тихо журчал фонтан — статуя мочащегося деодана, — делающий воздух еще более влажным.

Возле фонтана висело железное кольцо, удерживаемое прикрепленной к потолку цепью, — кольцо с водруженными на обод маленькими чашечками. А между ними восседала зеленая птица с длинным алым хвостом и сильным крючковатым клювом. При приближении Кугеля она наклонила голову, разглядывая гостя круглым глазом древней рептилии, после чего переключила внимание на женщину, тоже древнюю и наводящую на мысли о змеях, — та протягивала питомцу ломтик какого-то розового плода.

— А кто у нас хочет сладенький спелый кусочек? Гляди-ка! Еще только самое начало сезона, а Трунадора сорвала его для своего драгоценного маленького Пиппи. Хочешь вкусненького? — Женщина взяла дольку морщинистыми губами, наклонилась ближе к птице, и та осторожно взяла угощение.

— Что ты здесь делаешь? — гневно осведомилась госпожа Вайсса.

Трунадора возмущенно обернулась, и Кугель узнал старуху, взиравшую на него вчера с лестницы. Сейчас она была в плиссированном сером бархатном платье, с шеи свисала длинная нить белых кораллов. Суровое лицо, похоже, никогда не знало ни пудры, ни красок для бровей и ресниц; однако, хотя эти орлиные кости и не были хорошенько подбиты жиром, а выпирали из кожи, как рифы из песка во время отлива, Кугель все же уловил сходство сестер.

— Что я здесь делаю? Что тыздесь делаешь? Почему ты не в своем будуаре, не отсыпаешься после ночи омерзительных излишеств, как обычно в этот час дня? Я — единственная, кто заботится о том, чтобы милый Пиппи получал свой завтрак. Если его кормление поручить тебе, он умрет с голоду! А это кто? Ты снова начала таскать свои увлечения в дом? И как тебе не стыдно, в твоем-то возрасте!

— Ты бессердечная старая доска! — Госпожа Вайсса в гневе стиснула руль своей летающей платформы. — В тебе нет ни капли чувств, ни капли! К твоему сведению, вчера ночью на меня напала шайка убийц и насильников, и, если бы не своевременное появление этого достойного добродетельного господина, случиться могло все что угодно! И как ты смеешь намекать, что я пренебрегаю моим маленьким Пиппи!

— Это правда! — На сей раз Трунадора обращалась к Кугелю. — Она вечно забывает сменить воду в его чашечках!

— Грязная старая лгунья!

— И взгляните сюда! — Трунадора жестом указала на зеленоватый иссохший сталагмит высотой семь или восемь дюймов — кучку птичьего помета прямо под кольцом. — Вот ееобязанность! Сколько дней я ждала, только чтобы посмотреть, заметит ли она, что здесь не чищено! Но ты ведь никогда не делала это сама, да, ленивая неженка? Ты поручала уборку слуге, так? Тому самому, которого я поймала на воровстве ложек.

Госпожа Вайсса открыла рот — и тут же захлопнула его. Ярость ее была так велика, что слова застревали в горле. Кугель, отметивший про себя, что Метерналис ничего не преуменьшил, погрузился в размышления о том, как сыграть на взаимной ненависти сестер.

— Она была такой всю свою жизнь, — пожаловалась госпожа Трунадора Кугелю. — Вечная беспечность, вечное небрежение своими обязанностями. Она не любит нашего милого крошку так, как люблю его я.

— Люблю! — У госпожи Вайссы наконец-то прорезался голос. — Разве виновата я, что хрупкость моего здоровья не позволяет становиться на карачки и скрести пол? И если б ты действительно любила драгоценнейшего Пиппи, то сама бы и убрала грязь, не позволяла бы ей копиться из принципа. Смотри! Его маленькие глазки слезятся от вредных испарений! А бедный Леодопольф никогда не крал ложек. Ты прогнала его, поскольку завидовала тому, как он привязан ко мне! Но так или иначе, милый Кугель из Каучике любезно согласился поступить ко мне на службу. И он с радостью будет следить за тем, чтобы пол под Пиппи блестел, как новехонькая парча!

— Конечно, моя дорогая госпожа, я просто жажду приступить к своим обязанностям, — заявил Кугель, осчастливленный возможностью вставить в разговор хоть словечко. — В поместье моего отца был большой птичник, и я не раз помогал смотрителю ухаживать за нашими пернатыми подопечными.

Он поклонился госпоже Трунадоре, подражая почтительности царедворцев принца Кандива. Госпожа Трунадора наградила его ледяным лимонным взглядом и фыркнула:

— Охотно верю. Что ж, коли так, можешь приступать немедленно. Видел шкафчик, вон там, под цветущей сиспитолой? В нем ты найдешь стальную щетку и совок для мусора. Убери помет и выброси его в компостную кучу. Потом вымой пол душистой водой и протри все насухо замшей.

— Всенепременно. — Кугель снова поклонился. — Пожалуйста, больше ни о чем не тревожьтесь! Просто оставьте меня здесь, чтобы я, работая, мог получше познакомиться с маленьким Пиппи.

— Ну уж нет! — Госпожа Трунадора вскинула руку, тонкую, как палка от метлы. Зеленая птица наклонилась и, помогая себе внушительным клювом, перебралась на запястье хозяйки. — Оставить наше обожаемое дитя наедине с чужаком? Право, Вайсса, о чем ты вообще думаешь?

Госпожа Вайсса недовольно скривила напомаженные губы.

— Посмотрите на эти бедные маленькие коготки! Ты, очевидно, не подрезала их целый месяц. Ничего, дорогой Пиппи. Сейчас ты пойдешь со мной, и я покажу милому Кугелю, как мы стрижем наши пальчики.

Она тоже протянула руку, и зеленая птица с готовностью перебралась на более мягкий насест. Скривившись, дама махнула Кугелю:

— Поднимите руку, господин. Ступай, Пиппи! Ну вот! Видишь, Трунадора? Пиппи сразу узнает порядочного человека.

— Вы слишком добры, моя госпожа. — Кугель едва не охнул, когда острые как иглы коготки, проткнув рукав, впились ему в кожу. А зеленая птица перебралась меж тем на плечо Кугеля, предоставив ему возможность любоваться своим мощным изогнутым клювом.

Хитроумный по достоинству оценил этот клюв еще трижды или четырежды в процессе обучения стрижке, когда пташка клевала его. Для подравнивания коготков использовались серебряные ножнички и пилочка с алмазной крошкой, а после процедуры кожистые ножки птицы натирались специальной мазью. Госпожа Вайсса сидела, спрятав руки в рукава, и терпеливо инструктировала Кугеля, хотя он едва слышал ее наставления из-за оглушительных криков пернатого питомца. Время от времени хозяйка увещевала Пиппи — мягко, как корят любвеобильные мамаши расшалившихся детишек, — когда пташка оставляла очередную полукруглую рану на костяшках, ладони или ухе Кугеля.

— Похоже, давненько вы не держали в руках птиц, — заметила госпожа Вайсса, подняв указательный палец. Она громко чмокнула, будто целуя кого-то, и Пиппи спрыгнул с плеча Кугеля, оставив после себя кучку зеленоватых экскрементов и ощутимо шлепнув Хитроумного крылом по голове. Устроившись на пальце госпожи Вайссы, птица продолжила прихорашиваться, а Кугель, ощупав кровоточащую зарубку на левом ухе, улыбнулся, стиснув зубы.

— Несколько лет, моя госпожа. И конечно, он еще не привык ко мне. Полагаю, мы станем добрыми друзьями, если мне будет позволено провести какое-то время с ним наедине.

— Несомненно, — зевнув, ответила госпожа Вайсса. — Так! К чему сидеть сложа руки? Пожалуйста, вычистите все под шестком нашей милой крошки, ладно? А когда закончите, сходите в агентство и наймите мне новых носильщиков. Скажите, я предпочитаю рослых мускулистых парней, желательно с каштановыми волосами. Неплохо также, если на них будут кожаные ремни, вот так, крест-накрест, и защитные наголенники. И полагаю, вы захотите перевезти сюда свои вещи — где вы там поселились, в меблированных комнатах? Можете занять старое помещение Леодопольфа, оно очень мило обставлено. О, и еще — будьте так добры, заскочите по пути в лавку госпожи Витронеллы и попросите ее приготовить пять флаконов моего личного одеколона. И пусть доставит прямо сюда. Да, и, конечно, я требую, чтобы вы сопровождали меня нынче вечером. Милый принц назначил меня главным судьей в конкурсе начинающих творцов любовной поэзии! Это так занятно!


— Нудная старушенция! — буркнул Кугель, бросившись на застеленную для него узкую кровать.

Он вытянул длинные ноги и скрестил руки за головой. Уже перевалило за полночь, а он большую часть дня провел на ногах, прислуживая госпоже Вайссе. Во-первых, он выполнял тысячи мелких поручений, придуманных ею для него, каждое из которых уводило его все дальше от дома и зеленой птицы, и хотя он что было сил напрягал слух, стараясь разобрать заклятье, с помощью которого госпожа Вайсса проводила его мимо гогмагога, до сих пор Хитроумному не удалось уловить ни одного внятного слога. Во-вторых, ему пришлось сопровождать даму ко двору принца Кандива Золотого. Последнее также не приближало Кугеля к цели, но тем не менее он с удовольствием предвкушал, как станет форсить перед придворными дамами. Каково же было его разочарование, когда оказалось, что ему положено ждать на переднем дворе со слугами и лакеями других аристократов, вкушая апельсиновую водицу, маленькие пирожные и слушая кухонные сплетни.

— И все равно, — сказал он себе, — я — Кугель Хитроумный! Я уже добился большего, чем Метерналис, чья мудрость вне всяких сомнений. Но он не зашел так далеко, как я. Разве я не проник в дом и не завоевал доверие сестер? Я знаю, где держат птицу. Теперь мне нужен лишь шанс, возможность остаться наедине с Пиппи и какое-то средство заткнуть ему клюв, чтобы тихонько вынести эту тварь из дома, а еще — разузнать заклинание ухода, чтобы обойти охранника.

Хмурясь, Кугель принялся размышлять о первом необходимом условии. Не было никакой надежды провернуть дельце в те часы, когда ему приходилось бегать на задних лапках перед госпожой Вайссой, — то есть все время, пока старуха бодрствовала. Вставала она обычно перед обедом. А до этого за зеленой птицей присматривала госпожа Трунадора — и следила она весьма пристально.

Кугель помрачнел еще больше, представив сомнительные «прелести» госпожи Трунадоры. Потом пожал плечами.

— Ну и что из того, Кугель? Разве не приходилось тебе работать с женским полом? Если не сумеешь снискать расположение старой ведьмы, ты не сын своего отца!


Итак, когда госпожа легла спать, Кугель отправился в оранжерею. Приблизившись к двери, он заметил тащившуюся впереди кухонную прислугу с парой ведер, над которыми клубился пар.

— Эй, ты! Что несешь?

Служанка повернулась и тупо уставилась на Кугеля.

— Горячую воду из кухни. Мой господин должен принять ванну.

— Твой господин? Ты имеешь в виду зеленую птицу?

— Ну да. Моя хозяйка требует приносить свежую воду каждое утро. Меня побьют, если я опоздаю, — многозначительно добавила девушка.

Отчаявшись отыскать в фигуре служанки мало-мальски соблазнительный изгиб плоти, который можно было бы ущипнуть — или по которому можно бы было похлопать, — он решительно забрал у девицы ведра.

— Сегодня я сам отнесу воду. Возвращайся к мытью посуды!

Бормоча что-то, служанка ушла. Кугель толкнул плечом дверь, вошел в оранжерею — и сразу увидел госпожу Трунадору с зеленой птицей на плече; старая женщина, лепеча какую-то нежную чушь, кормила любимца засахаренными шариками из тапиоки.

— Доброе утро, милая госпожа, — поздоровался Кугель, опуская ведра. — Смотрите! Я принес свежую воду для ванны маленького Пиппи.

— По чьему приказу? — осведомилась госпожа Трунадора.

— Ну, как бы это сказать — ваша досточтимая сестра пожелала, чтобы я обеспечил птице комфорт во всех отношениях. И вот я здесь, готов служить и исполнять любые ваши требования.

Желтые глаза госпожи Трунадоры сузились. Нетерпеливым жестом она указала на широкую серебряную чашу, стоящую рядом с высоким серебряным кувшином на столике из зеленого серпентина:

— Тогда лей воду сюда!

Кугель повиновался покорно и почтительно, как положено слуге.

— Что мне делать дальше, госпожа?

— Готовь ванну, дурак.

Трунадора сама подхватила кувшин и плеснула в лохань охлажденную воду, облагороженную цветочными ароматами. Потом добавила пригоршню розовых лепестков.

— Сунь руку в воду! Проверь, комфортная ли температура; вода должна быть не холодной, чтобы наш птенчик не простудился, но и не горячей, чтобы не ошпарить его.

— Тогда, думаю, лучше добавить еще холодной, — сказал Кугель, подавляя желание немедленно сунуть обожженные пальцы в рот.

Температуру воды довели до приемлемой; только после этого госпожа Трунадора посадила зеленую птицу на обод серебряной чаши. Пиппи с готовностью прыгнул в ванну и принялся плескаться, разбрызгивая воду во все стороны, — больше всего, естественно, досталось Кугелю.

— Внимательно следи за Пиппи, — велела госпожа Трунадора. — Нельзя, чтобы вода попала ему в его сладенькие маленькие ноздри.

— Конечно, госпожа.

Госпожа Трунадора проследовала к стенному шкафу, открыла его — и за дверцами обнаружилась маска Шандалуна, бога южного ветра, которому поклоняется народ Фалганто. Женщина вскинула руки, прошептала молитву, и тут же из приоткрытого рта маски бога заструился теплый воздух. Тем временем Кугель не отрывал глаз от зеленой птицы, мокрое оперение которой некрасиво съежилось и посерело, так что сейчас Пиппи походил на какую-то нездоровую помесь вороны и утонувшей крысы. А размышлял Хитроумный о том, как ему расположить к себе госпожу Трунадору, поскольку его персона, похоже, ее все-таки не устраивала.

— Госпожа, — произнес наконец Кугель, — я обеспокоен.

— Что-то с моей обожаемой крошкой? — Трунадора мигом обернулась, чтобы убедиться, что с зеленой птицей все в порядке.

— Нет, госпожа, это касается меня лично.

— А при чем тут я?

— Я подумал, вероятно, вы можете дать мне совет, поскольку лучше знаете свою сестру. — Лицо Кугеля изображало при этом огорчение человека, который, однако, не в силах побороть своих рыцарских порывов, — Хитроумный весьма неплохо справился с этим выражением.

— Что ты такое несешь, парень? В Вайссе нет ничего сложного: сплошное тщеславие и потворство собственным слабостям. — Госпожа Трунадора издала резкий смешок. — А в дни молодости ее мог отлично узнатьлюбой привлекательный мужчина, который выказывал желание подойти к ней.

— В этом-то и причина моего беспокойства. — Кугель опустил глаза, как бы в смущении.

Брызги вновь окропили его лицо, и он украдкой, из-под ладони, которой смахивал воду, недобро взглянул на зеленую птицу.

— Она — дама преклонных лет. Когда она попала в беду, я кинулся к ней на помощь, как кинулся бы на помощь собственной матери. Она предложила мне службу — как я решил, из чистой благодарности. Но…

— Да?

Кугель прикусил губу.

— Как же мне сказать это, никого не оскорбив? Вчера вечером она сделала мне определенные… предложения, весьма нескромные.

Госпожа Трунадора оглядела его с головы до пят.

— Что?! Тебе?

— Мне, госпожа.

Она рассмеялась, искренне и весело.

— Видят боги, она воистину отчаялась!

— Нет нужды говорить, я в растерянности, — продолжил Кугель, приметив мягкий огонек в глазах старой женщины, напоминающий отблеск только что отчеканенной золотой монеты, и сочтя это за добрый признак. — Я не отказал бы госпоже в любой разумной просьбе, выполнить которую в человеческих силах, — но тут на кону стоит честное имя дамы.

Госпожа Трунадора захлебнулась смехом:

— Репутация ее вот уже много лет как запятнана! При дворе Кандива есть таверна, открытая круглосуточно, она называется «Руки принцессы», но придворная молодежь нарекла сие заведение «Ногами Вайссы»!

— Боюсь, сейчас они высказываются еще менее уважительно, — с весьма правдоподобной горечью вздохнул Кугель.

— О, и как? Говори же! — воскликнула госпожа Трунадора и взяла со столика, расположенного под струей теплого воздуха, ворсистое полотенце. — И вытащи моего драгоценного крошку из ванны.

Зеленая птица явно не была расположена покидать теплую ароматную воду, и Кугель заработал три мелкие и две глубокие рваные раны, нанесенные клювом, прежде чем ухитрился ухватить жутковато выглядящую тварь.

Сопротивляясь сильному желанию вышибить птичке мозги, он завернул питомца сестер в полотенце и опустил на столик.

— Говорят, что госпожа Вайсса — жалкая старуха, давным-давно утратившая красоту, а теперь потерявшая еще и ум.

— Неужто? — Госпожа Трунадора, улыбаясь, склонилась над высунувшимся из полотенца Пиппи, который бил крыльями, суша перья. — А еще?

— Ну, говорят, что и прежде она не блистала красотой. Что она была такой жадной и ненасытной, что юноши зачастую бежали из ее спальни через окно, считая риск сломать ногу разумной платой за спасение, — сымпровизировал Кугель, оборачивая пальцы полой жилета в надежде остановить кровотечение.

— Так они и делали. — Госпожа Трунадора протянула Пиппи сахарную палочку. Клюв птицы перекусил лакомство пополам. — Какой смышленый малыш! Так они и делали, пока я не показала им тайный ход из винного погреба, ведущий к реке. Они предлагали спуститься за бутылочкой доброго старого Горного кобальта, чтобы прибавить сладости и без того сладким утехам, и видел бы ты, как они бежали, едва она выпускала их из виду! Через три часа она все еще задыхалась от нетерпения, а они уже мчались в Восточную Альмери, попытать счастья с прекрасными варварками.

— Вот так так! — Кугель поверить не мог своей удаче. — При всем уважении, моя госпожа, если бы я не был в долгу у вашей сестры за место здесь — и за предоставленный шанс свести столь приятное знакомство с Пиппи, — госпожа Вайсса несколько упала бы в моих глазах.

— Называй ее жуткой старой лахудрой, если хочешь, — весело предложила госпожа Трунадора. Она наблюдала за кровавыми пятнами, расползающимися на жилете Кугеля. — Что, Пиппи ущипнул тебя? Умывальня дальше по коридору, через две двери, слева. Бинт, вата и мази в красном сундучке в углу.

— Вы милосердны и добродетельны за двоих, госпожа; ваша сестра этими качествами, как ни прискорбно, не обладает. Но, возвращаясь к тому, о чем я говорил; что мне делать, если госпожа Вайсса вновь проявит настойчивость? Я боюсь отказать ей, поскольку, как ни стыдно в этом признаться, я не могу позволить себе потерять место в вашем доме, и все же одна лишь мысль…

— Ничего, откажи ей, парень. — Потрескавшиеся, бесцветные губы госпожи Трунадоры сложились в ухмылку. — А я восстановлю тебя на службе. Ее от злости кондрашка хватит.


Всю следующую неделю Кугель спал очень мало, тщательно взращивая свое знакомство с госпожой Трунадорой днем и выплясывая под дудку госпожи Вайссы ночью. И хотя жирная карга вовсе не мыслила покушаться на добродетель Кугеля — что, как ни странно, уязвляло его гордость, — она, однако, изнуряла его постоянными поручениями, посылая в сотни адских местечек, изобилующих кружевами и розовым цветом, чтобы забрать новые туфли на семидюймовых каблуках, или сласти, или притирания, или парики. В раздражении он придумывал для госпожи Трунадоры все более злобные дворцовые сплетни, которыми щедро потчевал старушку, убирая вонючие испражнения Пиппи, или готовя птице деликатесные закуски, или играя на цитре (что выходило плоховато — забинтованными-то пальцами), дабы навеять Пиппи приятные сны нежными мелодиями.

Но хотя Кугель и завоевал расположение госпожи Трунадоры, мнения Пиппи, похоже, не могли поколебать никакие ухищрения Хитроумного. Птица продолжала свирепо клевать его, едва только представлялся случай. Не проявляла она и никаких волшебных способностей, не произнесла даже самого короткого заклинания; вокальный репертуар Пиппи ограничивался ушераздирающими воплями и единственным внятным словом «привет», которое он мог повторять часами на разные лады с маниакальным упорством, так что Кугелю хотелось биться головой о стену — если бы не его великая цель.

Не успевал Кугель вздремнуть и в три свободных часа перерыва между Вайссой и Трунадорой; в это время он исследовал винный погреб в поисках тайного хода. Три дня подряд, по три часа, при свете воскового огарка — и цель оказалась достигнута; Кугель нашел затянутую паутиной дверь за кучей пустых ящиков и древний, весь в завитушках, кованый ключ, висящий на стене рядом. Еще час ушел на смазку замка и петель топленым салом, добытым у служанки, и еще час — на то, чтобы убедить замок открыться. Вглядевшись во мрак сырого туннеля и втянув носом влажный речной запах, Хитроумный поздравил себя.

На следующий день, покупая для госпожи Вайссы три локтя клетчатого бомбазина из Сапонса, Кугель несколько уклонился от своих обязанностей — ровно настолько, чтобы успеть посетить речную пристань, куда, как он решил, должен был выходить туннель. Там он заметил много лежащих без присмотра маленьких лодок и украдкой улыбнулся. Узнав все, что ему было нужно, он быстренько заглянул в палатку мелкого колдуна на рынке, где среди сомнительных снадобий и откровенных подделок нашел то, что искал, и расплатился за покупку серебром госпожи Вайссы.


— Дорогу! Дорогу для самой досточтимой и милостивой дочери Девиатикуса Лерта! — ревел Кугель, шагая перед спотыкающимися и отдувающимися носильщиками. Госпожа Вайсса, развалившись в высоком паланкине, самодовольно ухмылялась и грациозно махала прочим аристократам, что двигались ко дворцу принца Кандива по длинной аллее, озаренной светом расставленных между кипарисовых деревьев факелов. Арку, ведущую в передний двор, украшали две цветущие магнолии, осыпающие розовыми лепестками всех входящих в огромные ворота с искусно выгравированным на створках гербом принца.

Апельсиновый свет струился из высоких окон дворца, превращая белый гравий двора в россыпь тлеющих углей. Черные тени проталкивающихся сквозь толпу носильщиков скользили по камням. Кугель, вскочив на одну из ближайших плит, предназначенных для помощи спешивающимся всадникам, с поклоном протянул руку госпоже Вайссе. Упершись покрепче пятками, он выволок старуху из паланкина, и носильщики застонали от облегчения.

Пока что этот вечер ничем не отличался от любого другого из тех, что провел Кугель на службе у Вайссы, но сегодня, когда его хозяйка, повиснув на руке Хитроумного, направилась к главной лестнице, вдруг раздался слабый, но отчетливый звук, похожий на треск забытого над огнем железного котелка. Госпожа Вайсса оступилась, покачнулась — и упала бы, если б не заботливая рука Кугеля.

— Ох, что это? — воскликнула она. — Что-то случилось с моей туфлей!

— Позвольте верному Кугелю взглянуть, миледи, — откликнулся хитрец и подсадил хозяйку на спину одного из охраняющих жилище принца Кандива каменных волков. — Увы! Кажется, на левой туфельке сломан каблук.

Впрочем, какое тут «кажется» — каблук действительнобыл сломан, ведь не зря же Кугель четверть часа тщательно подпиливал его под нужным углом!

Госпожа Вайсса крякнула от досады.

— И это в ту ночь, когда Скайланд Косой должен предстать пред судом Любви и Красоты! Теперь я опоздаю. О, какая несправедливость!

— Слишком несправедливо, чтобы случиться, — понимающе улыбнулся Кугель. — Посмотрите, драгоценная госпожа, что я прихватил на случай подобной неприятности. Вторую пару ваших лучших праздничных туфель. Наденьте их, и вы не пропустите ни секунды веселья.

— Но, милый Кугель, они же не того цвета, — оскорбилась госпожа Вайсса. — Они алые и совершенно не подходят к моему платью.

Это было воистину так: сегодня дама облачилась в бирюзово-зеленое платье, отделанное по кромке лунными камнями. Кугель, подготовившийся и к этому возражению, ответил:

— О, наденьте их всего лишь на час, а ваш преданный раб сбегает и принесет что-нибудь более подходящее. Не стоит пропускать развлечение. У вас ведь есть зеленая пара с алмазными пряжками, так?

— Точно! — воскликнула госпожа Вайсса. — Да, Кугель, будь так добр, принеси их мне. Разбуди Трунадору. Они выпустит тебя. — И старуха, хихикнув, добавила: — Никаких ее особо сладкихснов ты не прервешь, ручаюсь.

Кугель с усилием втиснул отекшие ноги госпожи Вайссы в красные туфли и помог ей взойти по главной лестнице, после чего бросился сквозь безлунную ночь с испорченными туфлями под мышкой и радостью в сердце.

Гогмагог у дверей угрюмо оглядел его, но без препятствий впустил в дом Лерта, услышав входной пароль. Едва оказавшись внутри, Кугель швырнул опостылевшую обувь на диван в холле. Одна туфля, ударившись об атласную подушку, скатилась на пол.

— Кто там? — воскликнул резкий голос. На верхней площадке лестницы стояла Трунадора, стиснув края распахивающейся на груди ночной рубашки.

— Всего лишь я, моя госпожа, бедный Кугель. У меня заболела голова, и ваша сестра по доброте своей разрешила мне уйти пораньше.

— Что ж, хорошо. — Подозрения исчезли из голоса Трунадоры. — Доброй ночи, славный Кугель.

— Приятных снов, моя госпожа.

Кугель углубился в дом, но подниматься по лестнице в башню госпожи Вайссы он отнюдь не собирался; нет, он направился прямиком в оранжерею, задержавшись только затем, чтобы заглянуть в умывальню и забрать оттуда заранее припрятанный прочный мешок.

В оранжерее было темно и тихо, поскольку дочери Лерта не желали, чтобы свет ламп тревожил сон Пиппи. Однако Кугель без труда нашел путь между горшков с орхидеями и хмыкнул про себя, различив темный силуэт птицы на фоне стеклянной стены.

— Итак, дражайший Пиппи, — прошептал он, доставая путы покорности, купленные в лавке колдуна, — попрощайся со своей изнеженной жизнью. С этого момента у тебя новый хозяин, и ты увидишь, как он воздает за личные оскорбления!

Завязав на волшебной веревке петлю, Кугель накинул ее на голову зеленой птицы и крепко затянул.

— Ну же! Иди ко мне, послушный кроха!

Он поднял одну руку, подставляя ее птице, а другой встряхнул мешок, который намеревался накинуть на пленника, чтобы тот не упорхнул, пока Хитроумный будет бежать по туннелю к реке. Пиппи поднял голову, открыл горящие глаза и секунду удивленно разглядывал Кугеля. Потом перья его встопорщились — это был верный признак дурного настроения.

— Я приказываю тебе идти…

Кугель осекся на полуслове от ужаса, увидев, что оперение птицы продолжает подниматься, заметно увеличивая ее в размерах. Потом Пиппи спрыгнул с железного кольца и опустился на выложенный плитками пол перед Кугелем, который поспешно отпрянул, насколько позволила длина пут. Он дернул веревку — тщетно.

— Я сказал, что приказываю…

Существо вскинуло руку — руку! — и несколько неуверенным движением сбросило петлю на пол. Теперь оно было на голову выше Кугеля, и его глаза горели, как два жарких костра. В мерцающем свете тающего заклятья перед Кугелем предстала обнаженная фигура моложавого крепкого мужчины.

Тут бы Кугелю и удрать, но резкий жест мага сковал Хитроумного льдом, он почти не мог дышать. Свет залил помещение. Волшебник заговорил, и голос его был подобен грому:

— Вор, ты жестоко оскорбил меня! Ты хотел лишить меня сладкой жизни на покое. Может, отнять за это твоюжизнь? Или изобрести иное наказание, пострашнее?

Пурпурный балахон окутал фигуру мага. Затем мужчина хлопнул в ладоши и издал резкий призывный клич, и другой вопль, прилетевший откуда-то из глубины дома, стал ему ответом; звук этот раздавался все ближе и ближе, и вдруг дверь оранжереи распахнулась. В помещение влетела птица, зеленая птица с желтой головой и золотыми глазами. Она опустилась на левое плечо мага. А секунду спустя раздался еще один крик — жалобный клекот в ночи. Стекло осыпалось лавиной осколков, впуская вторую птицу, в точности похожую на первую, только с ожерельем из лунных камней на шее. Дрожа и задыхаясь от напряжения, она уселась на правое плечо мага.

— Мои дорогие, мои бедные маленькие крошки, нам нужно уходить, — произнес Дарателло Пситтик голосом, полным искреннего сожаления. — Здесь было отличное укрытие, а вы, маленькие девочки, вели себя весьма храбро, но этот двуногий проныра вторгся в наше убежище. Что же нам сделать с ним? Позволить вам выклевать ему глаза? Но у него останется еще язык, которым можно рассказать, что он здесь видел. А просить вас вырвать ему язык я не буду, мои милые, а то вдруг грязное существо укусит одну из вас. Нет… Папочка сам разберется с ним.

Дарателло вскинул руку.

— Заклятье иллюзии Фелоджуна, маленькая Вайсса, пожалуйста.

Последним, что услышал Кугель, был хриплый металлический голос одной из зеленых птиц, произносящий грозные слова, и голос Дарателло, повторяющий их, — а потом вселенная раскололась, обернувшись хаосом бессмысленных цветов и звуков.


Кухонная прислуга больше часа ждала, когда же Кугель придет за горячей водой, после чего решила, что лучше уж отнести ведра самой. Едва войдя в оранжерею, девушка замерла с разинутым ртом при виде Кугеля Хитроумного, втиснутого в железное кольцо Пиппи, с коленями над ушами и завернутыми за спину локтями. Он наклонил голову, разглядывая девушку пустыми нечеловеческими глазами; потом неуклюже подался вперед и принялся рыться в кормушке с просяными семечками своим длинным носом.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В начале 1960-х, сразу после первого бума, вызванного появившимися на американском рынке книгами Толкина, засуетились составители антологий, жаждущие поживиться за счет возродившегося интереса к фантастическим историям. Я не ходила в школу, сидела дома с бронхитом, и вот мама принесла для меня из аптеки Фергюсона сборник в мягкой обложке «The Young Magicians» под редакцией Лина Картера. В напечатанном сзади тексте говорилось: «Если вы любите Толкина, то полюбите и эту антологию, поскольку она полным-полна таких же отличных историй». На деле содержимое оказалось взятым в основном из американских журналов; там был рассказ Роберта Говарда, пара историй Лавкрафта, какое-то творение Кларка Эштона Смита и «Туржан Миирский» («Turjan of Miir») Джека Вэнса. Именно рассказ Вэнса произвел на меня самое сильное впечатление — со всеми его выспренними описаниями двора принца Кандива Золотого и непреодолимой яростью отрицательной героини Т'сейс. Мне понравился язык Вэнса, понравилось, как он вплетает в текст архаичные слова, точно виноградные грозди, как без объяснений разбрасывает тут и там ссылки на другие события и персонажей Умирающей Земли, так что мое воображение лихорадочно пытается нарисовать их.

Много лет спустя я столкнулась с рассказами о Кугеле Хитроумном, лжеце и воре в обреченном мире лжецов и воров, незадачливом, как Хитрый Койот, [10]человеке, на порядок более аморальном, чем Гарри Флэшмен. [11]Он, вероятно, являлся самым непривлекательным героем, которого только можно найти, бродя по вселенной, схожей с картинами Иеронима Босха, и все же истории о Кугеле показались мне ужасно забавными.

Если бы я создавала рассказ для этого сборника, будучи гораздо моложе, то написала бы о Т'сейс, девушке, постоянно гневающейся на несовершенство своего мира. Но сейчас я дама средних лет, я знаю цену хорошей оплошности, и потому мой рассказ — о Кугеле.

Кейдж Бейкер

Филлис Эйзенштейн ПОСЛЕДНЯЯ ЗОЛОТАЯ НИТЬ {10} (перевод Н. Осояну)

Поскольку Боск Септентрион был старшим сыном — старше своего брата на целых полчаса, — именно ему досталась привилегия сидеть за обедом рядом с отцом. Он предпочитал ею не пользоваться, ибо давным-давно утратил интерес к бесконечному потоку отцовских советов, но этим вечером у них был гость, и правила приличия требовали разделить трапезу с путешественником, направлявшимся домой, в Асколез. Боск знал, что его отца волнует лишь возможность наладить новые торговые связи с югом; его же собственной заботой стало молодое деревце, которое выросло на их обеденном столе по приказу Туржана Миирского.

— Очаровательный подарок, — сказал отец Боска, передавая Туржану очередную порцию сочного рагу из трех разновидностей грибов.

— Всего лишь безделица, — ответил Туржан. — Подкармливайте его объедками, и через год у вас будут плоды.

Боск не мог оторвать взгляда от деревца с его грациозным стволом и склоненными ветвями, так похожего на танцовщицу в облаке пушистых волос, застывшую в ожидании, пока зазвучит музыка. Он никогда не желал стать торговцем, хотя на протяжении десяти поколений именно такая судьба ждала каждого сына Септентрионов. И вот теперь, прожив пятнадцать зим, он наконец-то понял, чего хочет. Он посмотрел на отца, который увлеченно беседовал с Туржаном о торговых делах. Он посмотрел на младшего брата Флувио, который сидел за другим концом стола и нанизывал тушеные грибы на вилку с таким видом, словно это зверьки, которые могут сбежать. Боск знал, что Флувио любит сидеть рядом с отцом; Флувио был истинным наследником рода Септентрионов.

Боск протянул руку и коснулся дерева. Бледная кора оказалась такой же гладкой на ощупь, как отполированная за долгие годы поверхность, из которой выросло дерево. Под столом отцовский ботинок на толстой подошве пнул Боска в лодыжку, и юноша, отпрянув, схватил свой хрустальный бокал, чтобы отпить ароматной грибной настойки, которая являла собой завершение трапезы, а также тему продолжавшейся беседы.

— Видимо, к ней нужно привыкнуть, — произнес Туржан.

— Как и ко многим другим вещам, — согласился отец Боска. Он высоко поднял свой бокал, демонстрируя теплый бронзовый цвет настойки. — Мы также обнаружили, что она хорошо помогает от головных болей, наступающих вследствие чрезмерных возлияний. — Он улыбнулся Туржану. — Я дам вам с собой целую флягу.

Туржан поставил бокал на стол и откинулся на спинку стула.

— Вы и так уже нагрузили меня подарками, мастер Септентрион.

Отец Боска отмахнулся от этого замечания.

— Сушеные грибы почти ничего не весят. Я лишь хочу, чтобы у вас осталось напоминание о нашей дружбе. — Он кивком указал на Боска, не сводя при этом глаз с Туржана. — Вы произвели на моих мальчиков впечатление, которое не скоро рассеется.

Боск заметил, что на Флувио отец даже не взглянул.

После недолгой паузы отец продолжил:

— Мой старший мог бы показать вам окрестности нашего имения. Здесь есть красивые места, заслуживающие внимания. В первую очередь — ущелье, разумеется.

— Разумеется, — сказал Туржан. — И, возможно, сами шахты?

Отец Боска с нескрываемым сожалением покачал головой.

— Боюсь, такая поездка может оказаться слишком длинной для второй половины дня, да и шахтовики не очень-то привечают чужаков. Они и нас-то с трудом переносят.

— Какая жалость, — пробормотал Туржан. — Ну что ж, юный Боск, пусть будет ущелье? — Он повернулся к юноше. — Думаю, мне не помешает немного размяться после столь обильной трапезы.

Он отодвинул стул, поднялся и отвесил короткий поклон хозяину.

Выйдя из дома, они пустились в длинную прогулку по тщательно ухоженным окрестностям, и Туржан вознес хвалу лужайкам, живым изгородям и даже декоративным валунам, которые обрамляли длинную тропу, что заворачивала на восток.

— Шахтовики заботятся обо всем, что на земле, — поведал ему Боск. — Это часть нашего с ними соглашения.

Туржан кивнул.

— Я полагаю, они хорошо живут на свою долю прибыли. На юге ваши деликатесы, вне всяких сомнений, стоят весьма дорого.

— Они живут хорошо, — сказал Боск. — Лучше нас в каком-то смысле. Их чертоги так полны, что эху негде разгуляться в ночи, а их очаги куда лучше наших согревают комнаты.

Туржан бросил взгляд через плечо на огромный особняк с многочисленными флигелями, который распростерся сразу на нескольких возвышенностях.

— Ваши чертоги поражают воображение. Семья Септентрионов обладает богатством, которому многие бы позавидовали.

Боск заложил руки за спину.

— Мы добились этого, угождая своим клиентам, — сказал он и услышал в своем голосе отцовские интонации.

— Слова настоящего торговца, — заметил Туржан.

Они прошли через редкие заросли деревьев и неожиданно очутились на краю ущелья, по дну которого — на глубине почти в милю — протекала река Дерна. С высоты она казалась узкой бронзовой лентой, тускло светящейся красным в лучах заходящего солнца.

— Ох! — выдохнул Туржан и, как все прочие посетители этого места, застыл в нерешительности, выставив в сторону обрыва согнутую в колене ногу, готовый в любой момент отпрыгнуть назад. — И в Миире река течет между высоких скал, но они не чета этим. — Он заглянул в пропасть. — Зрелище не для слабых духом.

Боск был в шаге от края. Он не помнил, когда перестал бояться ущелья, поскольку отец привел его сюда еще совсем малышом. Он смотрел, как Туржан, чей страх выдавали только выступившие на лбу капли пота, заигрывает с обрывом, и не улыбался, как непременно поступил бы на его месте Флувио.

— Неужели здесь никогда не было моста? — спросил Туржан.

Боск указал на юг.

— Говорят, что мост стоял там давным-давно и по нему все время перевозили немалые грузы. Когда мой отец был мальчишкой, на нашей стороне еще встречались отдельные камни в том месте, где располагалось начало моста, но с тех пор они успели рассыпаться.

Туржан отошел от края пропасти достаточно далеко и перевел дух. Он жестом предложил Боску подойти к нему ближе.

— Кому-нибудь случалось отсюда упасть?

Отец всегда настаивал, что ответ на этот вопрос должен быть отрицательным, но Боск решил, что не станет лгать Туржану.

— Моя мать, — сказал он. — Она упала или, возможно, прыгнула.

Туржан положил руку на плечо юноши.

— Я не должен был задавать столь болезненный вопрос. Умоляю простить меня.

Боск покачал головой.

— Я ее не помню. Это случилось вскоре после того, как мы с Флувио появились на свет.

— Трудно расти без матери, — негромко проговорил Туржан.

Боск тяжело вздохнул.

— Трудно расти Септентрионом. — Осведомленный лишь о двух способах просить что-либо — отца нужно было умолять, а с шахтовиками приходилось торговаться, — Боск решил обратиться к мольбе. Он опустился на одно колено. — Господин, я от всей души заверяю вас в своей готовности исполнить любое ваше желание. Только позвольте мне стать вашим учеником и освоить премудрости волшебства.

Туржан скрестил руки на груди и устремил на юношу долгий, пристальный взгляд.

— Это ведь оно тебя увлекло, не так ли? Деревце, выросшее на столе?

— Я знаю, что есть много всего другого, — сказал Боск. — Знания, не имеющие границ, тысяча еще не сотворенных чудес. Разве торговля грибами может с этим сравниться?

Туржан покачал головой.

— Никто из ныне живущих волшебников не обладает и малой долей того, что когда-то было известно Фандаалю. Наши жизни наполнены разочарованиями, потому что мы тратим их в попытках восстановить утерянное. Лучше сделаться странствующим акробатом, юный Боск, чем посвятить себя поискам тех знаний, что мы ищем.

Боск с усилием сглотнул.

— Мне нужна лишь малая часть от целого, господин. Не смею даже думать, что заслуживаю чего-то большего.

Туржан посмотрел в сторону особняка.

— Почему ты хочешь бросить уютную жизнь и ясное будущее ради мира бесконечных вопросов?

— Господин…

— Боск, — Туржан снова повернулся к юноше, — ты слишком молод, чтобы принимать столь важное решение.

— Значит, ваш ответ — нет?

— Твой отец, несомненно, так бы и сказал. Я рискну предположить, что ты с ним не советовался.

Юноша покачал головой.

— Тогда сделай это, — велел Туржан. — И если он согласится, мы однажды вернемся к сегодняшнему разговору. Возможно, через год — после того как ты все основательно обдумаешь.

Боск поник.

— Вы сомневаетесь, что он согласится.

— Как и ты, ведь иначе ты бы не спросил меня первым. — Туржан взял юношу за плечо и вынудил встать. — Давай-ка пойдем обратно домой и поговорим о грибах. Уж эта-то премудрость тебе хорошо знакома.

Боск со вздохом кивнул.

На протяжении десяти поколений Септентрионы из Северного Предела занимались торговлей грибами, и их познания в этой области были такими же глубокими, как само ущелье. Боск бесчисленное множество раз отправлялся с отцом и братом в дневное путешествие на север — туда, где западную сторону ущелья усеивали входы в туннели, к которым вели опасные крутые тропы из зеленого серпентина, столетия назад высеченные шахтовиками. В туннелях шахтовики выращивали свои тусклые сокровища и сушили с десяток сортов, которые в свежем виде невозможно было отправить на юг. Дважды в год Септентрионы везли туда партии товара и возвращались с золотыми монетами и продуктами, которые южанам доставались чуть ли не даром, а на севере считались деликатесами, — мукой, сушеными фруктами и овощами, законсервированными в масле.

Боск чувствовал себя запертым в торговом круговороте.

Прошел месяц после отбытия Туржана, когда юноша наконец-то осмелился заговорить о волшебстве.

— Это что еще за глупости? — пророкотал отец. Семья обедала за новым столом — тот, посреди которого росло деревце, переставили в отдаленную нишу, где имелось окно. — Ты будешь заниматься тем же, чем занимались все мы, и хватит об этом!

Боск оттолкнул тарелку с обжаренными до золотистой корочки грибами.

— Прошу тебя, отец. Флувио не хуже меня мог бы служить интересам семьи.

— Отпусти его, отец, — сказал Флувио.

— Тихо! — услышали они в ответ. — Я больше не хочу об этом разговаривать.

Спустя две ночи, когда хозяева дома и слуги уснули, Боск спрятал несколько монет в своем поясе, уложил в седельные сумки одежду, провизию, немного свежих грибов для себя и мешок сухих на продажу, после чего осторожно выбрался из особняка. В конюшне, седлая любимую лошадь, он услышал позади шаги и ощутил, как по спине пробежал холодок. Он повернулся, ожидая увидеть разгневанного отца, но то был лишь его брат в халате и тапочках.

— Он никогда не передумает, — произнес Боск.

— Я скажу ему, что ты отправился в шахты. Этого должно хватить дня на три.

Боск кивнул.

— Теперь здесь все твое, наслаждайся.

Губы Флувио медленно растянулись в улыбке.

— Я все ждал, когда ты наконец-то это скажешь.

— Он будет с тобой крут, как прежде со мной.

— Сомневаюсь. Теперь у него нет еще одного ребенка, который ждет своей очереди.

Боск повернулся к лошади и закрепил седельную сумку.

— Мне жаль, что все так вышло.

— В этом я тоже сомневаюсь. Но какая разница, раз ты все равно уходишь?

Не говоря больше ни слова, Флувио повернулся и вышел из конюшни.

При свете звезд Боск отправился на юг, следуя знакомым маршрутом, который вел к рынкам Асколеза. Он продвигался по некоему подобию дороги, чье частично сохранившееся покрытие на рассвете проступило сквозь буйную растительность. Боск знал этот маршрут, знал уединенные жилища, попадавшиеся тут и там на пути, — некоторые из них лежали в руинах, другие все еще были обитаемы. В последних он иногда останавливался, расплачиваясь грибами за гостеприимство, согласно старой традиции. Хозяева потом наверняка расскажут о случившемся его отцу, но это не имело значения, потому что отец и так догадался бы о цели его путешествия без особого труда. Удивительное дело, но последний полуразрушенный дом, в воспоминаниях Боска запечатлевшийся как рассыпающаяся лачуга, почти утонувшая в зарослях высокой травы, оказался преображенным. Его отстроили заново, а траву на широком лугу скосили.

Дверь была приоткрыта на ширину ладони, и сквозь щель кто-то смотрел на него.

— Добрый день! — крикнул Боск.

Дверь закрылась.

Боск взглянул на заходящее солнце. В этих развалинах он хотел переночевать. Поблизости протекал ручей, в котором он планировал наполнить флягу и поймать рыбу на ужин, а в десятке шагов от дороги можно было набрать сколько угодно сухих веток. Боск надеялся, что у него все-таки получится здесь остаться, расположиться на скошенном лугу и провести под открытым небом ночь, которая обещала быть ясной. Он подвел лошадь к воде, после чего привязал поводья к низкой ветке на почтительном расстоянии от хижины и снял седло, намереваясь использовать его в качестве подушки.

Дверь снова открылась — недостаточно, чтобы можно было что-то увидеть внутри, — и женский голос прокричал:

— Уходи!

Боск вытащил из седельной сумки рыболовную леску, соорудил наживку из остатков вчерашнего ужина и вскоре поймал рыбу, которую разделал кинжалом и отложил, занявшись разведением огня. Для рыбы у него имелись лоснящаяся от масла сковорода и последний запас свежих грибов; вскоре запахло ужином. Когда все было готово, Боск вместе со сковородой прошествовал к хижине, коротко постучался и громко проговорил;

— Можешь присоединиться ко мне, если хочешь.

Внезапно у него вырвали сковороду, а потом чьи-то грубые руки схватили его, сбили с ног и перекинули через какую-то преграду, словно через забор, причем с изрядной силой. Судорожно хватая воздух ртом, Боск осознал, что висит вниз головой на плече голого мускулистого деодана. Кинжал в ножнах оказался зажат между телами его и противника, и вытащить его не представлялось возможным; однако шахтовики, которые частенько дрались ради развлечения, научили Боска кое-каким штукам, и он сумел, для равновесия упершись одной рукой в подмышку твари, другой обхватить ее за шею. Последовал яростный рывок. Деодан испустил сдавленный крик и вцепился когтями ему в ноги, а Боск, упершись коленями в грудь противника, еще сильнее сдавил ему голову. Тварь была могучей, однако желание Боска избежать съедения оказалось не менее сильным, и их состязание продолжалось до тех пор, пока оба вдруг не оказались на траве. Хватка деодана ослабла, и Боск, высвободившись, вытащил свой кинжал.

В спине чудовища торчала золотая стрела.

— Не беги, — произнес женский голос. — Он мертв.

Боск поднял голову, увидел в дверях хижины фигуру с золотым луком в руках, и на мгновение дар речи покинул его. Он впервые в жизни повстречал такую женщину — красивую, стройную и грациозную, с волосами и глазами цвета золотых монет — таких же, что были спрятаны в его поясе, — и кремово-золотистой кожей. По-прежнему тяжело дыша, он сказал:

— Я и не собирался убегать.

И вложил кинжал в ножны.

— Я так и поняла, — отозвалась женщина. Потом прибавила чуть мягче: — Да ты же совсем дитя!

Боск выпрямился, чувствуя, как болят от напряжения руки, плечи и бедра.

— Я наследник Северного Предела, — заявил он и лишь потом вспомнил, что это уже не совсем так.

— Я не знаю, где это.

— На севере. — Он широким жестом указал куда-то в сторону. Потом посмотрел на собственную руку и с удивлением понял, что та дрожит. Его слегка повело.

— Ты ранен, — сказала женщина.

— Мне досталось, — признался он.

Незнакомка ненадолго задумалась.

— Входи, — проговорила она наконец. — Ты же собирался разделить со мной ужин. — Она наклонилась, чтобы подобрать его сковороду. Рыбы нигде не было видно. — Моего хватит на двоих.

— Очень мило с твоей стороны. Но сначала я должен что-то сделать с этим. — Он кивком указал на деодана. — Иначе сюда придут падальщики.

— Я сама разберусь.

Он покачал головой и указал на дорогу.

— Я выкопаю для него яму вон там.

Она обошла труп и схватила Боска за руку.

— Идем со мной.

От прикосновения по его телу волной прошла дрожь. Женщина была ростом немного ниже Боска, ее большие, слегка раскосые глаза смотрели на него снизу вверх, а блистающая шевелюра казалась шелковой. Он позволил завести себя в хижину.

Внутри обнаружилась комната, которую освещали четыре стоящие по углам шарообразные лампы; их желтый свет падал на круглый стол и два стула без подлокотников возле него, маленький шкаф для посуды возле ближайшей стены и узкую кушетку чуть подальше. Незнакомка вынудила Боска сесть на стул и положила его сковороду и свой лук на стол перед ним. Она достала из шкафа маленькую банку и вышла наружу, где рассыпала над телом деодана щепотку густой черной пыли. Пыль превратилась в облако, которое целиком окутало труп, и через несколько ударов сердца тот растворился, оставив после себя лишь слегка примятую траву и золотую стрелу.

Когда незнакомка вернулась в хижину, Боск все еще сидел с открытым ртом.

— На живых это не действует, — сказала она. Убрав банку на прежнее место, она взяла с полки повыше буханку хлеба и тарелку с нарезанным сыром и поставила все на стол. — Ты боишься ужинать со мной?

Он покачал головой и с почтением в голосе произнес:

— Это было могущественное волшебство.

Женщина кивнула:

— Я кое-что в этом смыслю.

Она заняла свободный стул и отломила себе кусок хлеба.

— Я Боск, — представился он.

— А я Лит.

Она еле заметно улыбнулась и воздела указательный палец перед своим лицом. Нижняя дверца посудного шкафа отворилась сама собой, и оттуда выплыли графин и два золотых кубка, которые разместились рядом с буханкой хлеба. Лит согнула палец, и графин наполнил кубки прозрачным золотистым вином.

Боск взял ближайший кубок.

— Я направляюсь в Асколез, чтобы стать учеником волшебника, — заявил он. — Надеюсь, меня и такому научат.

Вино источало аромат фруктов, легкий и притягательный. И все же Боск хотел, чтобы женщина выпила первой, а также дожидался, пока она попробует еду, не отваживаясь взять что-то с тарелки для себя. Он вовсе не думал, что она желает ему зла, но он был сыном своего отца-торговца и понимал, что бесплатных подарков не существует. Он хотел обменять возможность провести ночь на ее лугу на ужин из жареной рыбы. Теперь он был ей обязан не только угощением, но и жизнью и помнил об этом, несмотря на золотое сияние ее красоты.

— Еда и вино не отравлены, — сообщила она и отпила из своего кубка. — Но подозрительность иногда бывает качеством, полезным для здоровья. Тебе стоило бы вести себя повнимательнее там, снаружи.

— Это место было достаточно безопасным несколько месяцев назад.

— По-настоящему безопасных мест нынче очень мало, — сказала Лит и бросила взгляд через плечо на дальнюю стену хижины.

Он посмотрел туда же. Над кушеткой висел гобелен, поблескивающий в свете ламп, — гобелен, изготовленный из нитей всевозможных оттенков золота, от самых темных до самых нежных, на котором были изображены окруженные горами широкая речная долина и небольшой поселок; все казалось таким настоящим, словно и впрямь существовало где-то в лучах немыслимо золотого солнца. Нижняя часть гобелена выглядела так, будто кто-то сорвал его с ткацкого станка непосредственно перед завершением работы. Наверное, подумал Боск, она просто его еще не закончила.

Лит отвернулась от гобелена и снова глотнула вина из кубка.

— Очень красиво, — сказал Боск. — Это твоя работа?

Она кивнула.

— Это очень могущественный волшебный предмет.

— Волшебный предмет, — с интересом повторил он. — А для чего?

— Это дверь в Аривенту. Точнее, поврежденная и неработающая дверь.

— В Аривенту?

— Там мой дом. — Лит несколько раз моргнула, и он увидел слезы на золотых ресницах. Она тяжело вздохнула. — Но он остался в прошлом, как и многие другие вещи.

Она выпила еще.

— Дверь? — спросил Боск.

Лит опустила глаза.

— Когда я была молода, меня обуревала жажда странствий. Искусство, которое я долго изучала, позволило создать гобелен, способный перенести меня в те отдаленные места, куда ты сам сумел бы добраться только верхом. И я стала путешествовать. О, я насладилась странствиями сполна! А потом кто-то испортил гобелен и украл завершающую нить, и Аривента стала от меня слишком далека… — Теперь слезы потекли по щекам женщины, и она вытерла их тыльной стороной ладони. — Извини, — прошептала она. — Я просто слишком давно не была дома.

Боск снова посмотрел на гобелен.

— Нет ли другого способа попасть туда?

Лит тяжело вздохнула.

— Я о таком не знаю. Тем, с кем я здесь встречалась, тоже ничего не известно.

Боску захотелось протянуть руку и утешить женщину, погладив по волосам.

— Если исправить гобелен, ты сможешь вернуться?

— Только если нить будет настоящая.

— А вор… ты что-то о нем знаешь?

— О да. — Она поставила локти на стол и спрятала лицо в ладонях. — Это Чун Неизбежный.

Боск нахмурился.

— Кто он такой?

— Он живет в развалинах к северу от Каиина и хранит последнюю нить, обернув ее вокруг горлышка древней турмалиновой вазы. Его забавляет мое бессилие. Мы ведь совсем не друзья, видишь ли. Он… неприятное существо.

Боск нерешительно коснулся ее руки.

— Могу ли я каким-то образом вернуть ее тебе? Если он любит грибы, то у меня есть отборные северные, они стоят дороже, чем любая нить из золота.

Она покачала головой.

— У него другие пристрастия в еде. Я предпочитаю о них не думать.

Боск глубоко вздохнул, черпая силу в осязаемой гладкости ее кожи под своими пальцами.

— Я разыщу мощное оружие и вызову на бой этого Чуна.

Она снова покачала головой и отстранилась.

— Ты мечтатель, юный Боск. Чун гораздо опаснее любого деодана. Ты даже не сумеешь войти в его чертоги. Сильные заклинания преграждают дорогу туда для всех, кроме золотоглазых, а у тебя глаза синие, словно небо.

— Я найму отряд золотоглазых головорезов, и они все сделают за меня.

Лит чуть-чуть приподняла бровь.

— Ты везешь с собой больше грибов, чем мне показалось вначале.

Боск подумал о своем поясе, своих седельных сумках и понял, что обладает прискорбно малыми средствами для воплощения подобного плана в жизнь.

— Ну, возможно, и нет, — пробормотал он.

— Не бери в голову. Когда ты уйдешь, я буду жить не хуже, чем жила до сих пор. — Она откинулась на спинку стула. — Тебе предстоит долгий путь. Ты должен отдохнуть. Под моей кушеткой лежит вполне удобный тюфяк, а ночь будет ясная. Хлеб и сыр можешь забрать с собой.

В ее словах он явственно расслышал приказ убираться. Снаружи уже сгустилась тьма, но Боск отыскал свою лошадь по приветственному ржанию и соорудил себе постель из тюфяка Лит и собственного одеяла вместе с седлом. Закрыв глаза, он подумал о шелковистой коже женщины, о блеске ее волос, а перед самым пробуждением увидел, как она склоняется над ним, едва заметно улыбаясь.

В свете утра его взгляду открылись руины, вновь занявшие место хижины, и вокруг не было ни следа Лит — исчез даже тюфяк, на котором юноша провел ночь. Только скошенная трава на лугу напоминала о том, что совсем недавно здесь кто-то жил. Его сковорода, начищенная до блеска, лежала рядом с седлом.

Боск часто вспоминал о Лит, пока продолжал свой путь, — и когда четыре ночи спустя остановился в трактире, предвестнике более густонаселенных земель, и когда спросил на какой-то ферме, где находится Миир, и когда ехал по мощеной дороге к воротам замка. Сердце учащенно забилось в груди юноши — ворота в ответ на стук отворились сами, и в тот же момент Боск понял: волшебная наука может дать ему то, что позволит помочь Лит.

Под аркой входа стоял Туржан собственной персоной.

— Я все думал, когда же ты отправишься в путь.

Боск спешился.

— Отец мне это запретил.

— Он тебя простит, когда ты вернешься домой.

— А я вернусь?

— Мы все когда-нибудь возвращаемся, — сказал Туржан. — Осталось дождаться того самого момента, когда ты сам примешь решение.

Он жестом предложил Боску войти.

В конюшне поблизости от ворот оказались несколько прекрасных скакунов и конюх, который принял лошадь Боска.

— Путешествие прошло без происшествий, я надеюсь?

Туржан провел гостя через маленький внутренний двор в главный зал — комнату с высокими потолками, мраморными полами и богатыми гобеленами на стенах; там были столы с инкрустациями из дорогих пород дерева и стулья, обитые темно-красным бархатом.

— Кое-что случилось, — сказал юноша. — Достаточно бурная встреча с деоданом, за которой последовала приятная трапеза с красивой золотоволосой колдуньей по имени Лит. У нее волшебное обиталище, которое исчезло ночью. Быть может, вы знаете эту даму?

Туржан изучал лицо юноши, словно впервые его увидел.

— Тебе повезло, что ты голубоглазый. Будь у тебя золотые глаза, сомневаюсь, что мы бы сейчас разговаривали. У Лит есть привычка посылать золотоглазых мужчин навстречу ужасной участи, что поджидает их в доме Чуна Неизбежного. Я полагаю, она изрядно уменьшила золотоглазое население Асколеза.

Боск сопоставил новые сведения с собственными впечатлениями.

— Она показалась мне очень несчастной.

— Она несчастна уже долгое время. Мудрый человек не захочет иметь с ней ничего общего. А вот тут у нас дама куда счастливее, да к тому же милее.

В проеме одной из дверей, выходивших в зал, появился ребенок — девочка лет девяти с длинными косами цвета воронова крыла, одетая в тунику и облегающие штаны, похожие кроем на одежду Туржана. Девочка устремилась к Боску с доброй улыбкой и протянула ему руку. Ее макушка едва доставала ему до талии.

— Добро пожаловать в Миир, мастер Боск. Я Рианна.

— Моя дочь, — пояснил Туржан.

Боск вежливо поклонился и поцеловал ее руку.

— Мы будем учиться вместе, — сказала Рианна.

— Я сочту это за честь, — ответил Боск.

— С ее матерью ты познакомишься за ужином, — произнес Туржан. — Но сначала мы покажем тебе твою комнату.

Поднявшись по расположенной в дальнем конце зала широкой лестнице, они попали в комнату, которая оказалась почти такой же большой, как его спальня в Северном Пределе, с роскошным ковром, уютной кроватью и окном, выходящим во внутренний двор. Его пожитки уже принесли — все вещи обнаружились в углу у платяного шкафа, который занимал большую часть стены. Новая одежда была разложена на кровати, а в алькове поджидала предназначенная лично для Боска ванна, наполненная горячей водой.

— Слуга проводит тебя, когда придет время ужинать, — сказала Рианна, и они с отцом ушли, закрыв за собой дверь.

Было весьма приятно принять горячую ванну после стольких дней, на протяжении которых ему приходилось довольствоваться холодной водой из ручья или вовсе обходиться без таковой. Он старался не терять время попусту, но едва успел одеться к тому моменту, когда постучался слуга. В главном зале был накрыт стол для четверых, три места оказались заняты. Женщина, сидевшая напротив Туржана, очевидно, приходилась матерью девочке.

— Дорогая, вот мой новый ученик, — сказал ей Туржан. — Боск, это Т'сейн, моя жена.

Она была темноволосой и бледной, в каком-то смысле такой же красивой, как Лит, но одновременно совсем другой, потому что на ее лице после слов мужа тотчас же появилась широкая улыбка. Туржан и Рианна тоже улыбались, и Боск им всем кивнул, ощутив укол ревности из-за того, что в Северном Пределе за обеденным столом улыбались очень редко. Среди блюд не было грибов ни в каком виде, и все кушанья показались Боску замечательными, а разговор легко переходил от одной темы к другой, включая садоводство, волшебство и последние новинки в кукольном домике Рианны.

— Ты потом его увидишь. Он тебя не разочарует, — пообещала она.

Из Боска вытянули историю про деодана, с женской половины стола при этом то и дело раздавались восклицания.

— Она про него знала, — сказала Рианна возмущенно, с грубоватой прямотой. — Она должна была его убить до того, как он напал на ни в чем не повинного путешественника. Я бы поступила именно так.

Туржан похлопал ее по руке.

— Я не сомневаюсь, что ты бы попыталась. Но эти твари опасны. Думаю, женщина решила, что ни в чем не повинный путешественник сумеет в достаточной степени отвлечь деодана, чтобы она могла выстрелить из лука.

— Это был магический лук, не так ли, отец?

— Вероятно. Но деодан — сильный противник, даже волшебнику с ним справиться непросто. — Он посмотрел на Боска. — Вот и твой первый урок: не каждый раз удается спастись, не получив при этом ни единой царапины.

— Я все запомнил, — сказал юноша и почувствовал, что вот-вот начнет зевать. Он попытался подавить зевоту, но не преуспел.

Туржан отодвинул свой стул.

— Второй урок будет завтра. — Он взмахом руки призвал слугу, и тот поспешно принялся убирать со стола. — Это подождет. Проводи мастера Боска в его спальню.

Утром за тем же самым столом Боск позавтракал кашей с фруктами, а потом Туржан отвел его в библиотеку, где ему предстояло начать свое обучение. Рианна была уже там — сидела за длинным столом и читала книгу толщиной с ее собственный кулак. Она аккуратно копировала какую-то схему в блокнот из веленевой бумаги. В книжных шкафах, стоящих вдоль стен, было множество томов, а на столе лежали разнообразные блокноты и письменные принадлежности.

— В этой комнате собрана мудрость, достойная уважения, — сказал Туржан. — Отныне ты каждое утро будешь посвящать ее изучению, и каждый день после обеда мы станем проверять, что ты усвоил, и определять, какими еще способами следует обогатить твои знания. Коллекция распределена так, что ты можешь начать с простейших основ, вот отсюда. — Он указал на верхнюю полку шкафа, стоящего у самой двери. — Ты будешь продвигаться слева направо, а когда одолеешь первую полку в этом шкафу, перейдешь к той, которая под ней. Первого шкафа тебе должно хватить примерно на год.

Боск в смятении окинул взглядом комнату. Он насчитал двенадцать шкафов.

— Уж не думал ли ты, юный Боск, что волшебству можно обучиться быстро? — спросил Туржан.

Боск расправил плечи и подошел к первой полке, чтобы взять книгу. Она оказалась тяжелой. Боск положил ее на стол.

— Судя по пустому месту на полке, ваша дочь опережает меня больше чем на год.

— Это верно. Таково одно из преимуществ прирожденного волшебника.

— Тогда, с вашего позволения, я бы хотел обучаться не только у вас, но и у нее.

Рианна вскинула на них глаза, но ничего не сказала.

Туржан улыбнулся.

— Что ж, посмотрим, какой из нее учитель. — Уже у двери он прибавил: — Обед будет в башенном саду. Рианна покажет тебе дорогу. И, Боск… книги написаны множеством разных авторов, и через некоторое время ты заметишь, что кое-какие вещи в них повторяются с незначительными отличиями. Это также будет важной частью твоего обучения.

Сказав так, он ушел.

Боск устроился за противоположным от Рианны концом стола и погладил тиснение на кожаной обложке своей книги. Шрифт был такой замысловатый, что юноша сначала не смог ничего прочесть; лишь проследив за каждым изгибом при помощи пальца, он сумел сложить из букв слово «Лаккодель». Он открыл книгу на первой странице. Текст был написан от руки, но вполне разборчиво; это оказался рассказ о попытках Лаккоделя воспроизвести работу более старого мага — отчасти дневник, отчасти журнал опытов. Боск выбрал для себя блокнот и стило, потом сделал несколько заметок относительно мест, смысл которых от него полностью ускользнул. Через какое-то время он посмотрел на Рианну, которая дополняла свои схемы печатями загадочного вида, постоянно меняя цвет чернил. Она трудилась так усердно, что ему расхотелось ее отвлекать. Вскоре, однако, девочка сама на него посмотрела, и Боск подумал, что настал подходящий момент для вежливой беседы.

— Что ты изучаешь? — спросил он.

Она добавила еще один штрих к верхней части рисунка.

— Третью эволюцию мазириановского уменьшения.

— Понятно, — проговорил он, не зная, что тут еще можно сказать.

— Я решила, что к своему десятому дню рождения доведу его до совершенства.

— И это случится…

— Уже скоро. Лаккодель тебе так быстро наскучил? У него неимоверно напыщенный стиль.

— Не наскучил. Скорее, озадачил, — сказал Боск.

Она улыбнулась, не разжимая губ.

— Он стоит у истоков волшебства. Он знал самого Фандааля.

— Твой отец говорил о Фандаале, когда был в Северном Пределе. Кто это такой?

— Нельзя изучить волшебство, не изучив Фандааля. — Она снова уставилась в книгу. — Ты все про него узнаешь, равно как и про других великих, если продолжишь читать.

Боск глубоко вздохнул и вернулся к началу своей книги. На этот раз он не делал заметок, а записывал в блокнот вопросы. Исписав три страницы, он услышал хлопок — Рианна закрыла книгу. Он поднял глаза и увидел, что она внимательно смотрит на него, подперев рукой подбородок.

— Ты не голоден? — спросила девочка.

Лишь в этот момент Боск осознал, что его желудок требует еды.

Башенный сад располагался на самой вершине замка и утопал в пестрых цветах, которые тянули лепестки к проходившему мимо Боску, словно заинтересовавшись новым посетителем. Вид из этого цветочного царства открывался впечатляющий: зеленая Дерна между крутыми берегами, раскинувшийся на северо-западе лес, мерцающий бледный мираж башен Каиина с южной стороны горизонта. Деревянный стол уже был накрыт; обед включал холодные закуски, заливное и овощи, приготовленные на пару с четырьмя видами специй. Боск все попробовал и остался доволен тем, что в блюдах не обнаружилось ни единого гриба.

— Вообще-то мы едим грибы, — сказала Рианна, — просто отец подумал, что они наскучили тебе еще сильней, чем Лаккодель.

Туржан появился, когда они уже закончили обедать, и спросил Боска, что ему удалось выучить этим утром. Боск предъявил свои вопросы, и все трое провели вторую половину дня, обсуждая их; Туржан с легкостью разъяснил Боску все непонятные места, то и дело предлагая Рианне добавить что-нибудь от себя. Боск чувствовал, как растет в нем жажда знаний, — ведь каждый ответ порождал новые вопросы о волшебстве. Он не замечал, как красноватое солнце клонится к закату, пока оно не стало светить ему прямо в глаза.

Туржан отодвинулся от стола.

— У тебя все получится, юный Боск. Ты хочешь учиться — а без этого учеба превращается в пустое заучивание формул. — Он окинул взглядом пейзаж, погруженный в сумерки. — Полагаю, на сегодня хватит.

Боск подумал о том, сколько можно успеть за вечер.

— Если позволите, я бы перед ужином еще раз заглянул в книгу.

Туржан улыбнулся ему.

— Думаю, прямо сейчас тебе требуется кое-что другое. — Он повернулся к дочери. — Ты горела желанием показать ему свой кукольный домик.

Девочка тотчас же вскочила.

— Только не переусердствуй, — попросил ее отец. — Помни, о чем мы с тобой договорились.

Она уже вела Боска за собой.

Этажом ниже располагалась занимавшая всю ширину башни комната с высоким потолком и мерцающими светильниками возле каждого окна. В центре комнаты обнаружился замок Миир, воссозданный в деталях вплоть до миниатюрных цветочков в саду на крыше. Боск был с первого взгляда поражен архитектурной точностью копии, и его потрясение лишь усилилось, когда наружная стена замка, повинуясь прикосновению Рианны, разделилась надвое и открыла внутреннее убранство, исполненное с той же тщательностью, что и наружное. Он опустился на колени, разглядывая богато обставленные комнатки, висевшие на стенах гобелены размером с носовой платок, изысканные люстры на потолках. Он нашел свою спальню, в которой были кровать, шкаф и даже ванна кукольной величины, а также стоявший у двери человечек ростом с его мизинец.

— Два года работы, — сказала Рианна с гордостью в голосе. — Все детали до единой сделаны моими руками. Я даже соткала простыни. А теперь смотри внимательно!

Она произнесла фразу, которую Боск толком не расслышал, и занавески сами собой опустились, а светильники погасли — комната погрузилась в такую глубокую тьму, что он замер, опасаясь что-нибудь повредить или пораниться. Она произнесла другую фразу, и сотня желтовато-зеленых огоньков, точно рой светлячков, зажглась по всему кукольному домику — в люстрах и канделябрах, в фонарях на воротах, во внутреннем дворе и вдоль зубчатых стен. Света оказалось достаточно, чтобы Боск смог подняться и обойти всю конструкцию без опаски.

— Как красиво! — восхитился он. — А что будет, когда ты его закончишь?..

Она скрестила руки на груди и улыбнулась.

— Тогда я научусь делать кукол, способных двигаться. И возможно, даже говорить.

Она взяла человечка из комнаты Боска и продемонстрировала ему. Кукла обладала мягкой кожей, руки-ноги сгибались; ее можно было усадить на маленький стул, согнув нужным образом. Рианна так и сделала, поместив человечка в главный зал, где за обеденным столом, похожим на тот, за которым он ужинал прошлым вечером, уже сидели три другие куклы. Одна была поменьше, с длинными черными косами. Рианна взяла эту куколку, выпрямила и уложила в кровать в другой комнате.

— Я пыталась уговорить кого-нибудь из твк поселиться здесь. Тут ведь удобнее, чем в сушеной тыкве. — Она взяла двух кукол побольше и усадила на постель в комнате, расположенной в другой части замка. — Но они отказались.

— Твк?

— Ты с ними еще встретишься.

Она шагнула назад, коснулась ворот, и миниатюрный замок закрылся.

— Я остался за столом в одиночестве, — заметил Боск.

Рианна тихонько рассмеялась.

— Это ведь просто куклы, Боск.

Одной фразой она заставила светильники на стенах вспыхнуть, другой — погасила миниатюрные огни.

Юноша спустился следом за ней ужинать и ни в одном блюде снова не нашел грибов.

Над книгой Лаккоделя Боск корпел много дней, после чего наступила очередь второго тома того же Лаккоделя, а за ним — третьего. Прочитав все и бесчисленное множество раз обсудив содержание с Туржаном и Рианной, он уверился в том, что теперь сможет узнать ненавистный стиль Лаккоделя с первого взгляда. Однако именно с Лаккоделем был связан его первый магический опыт, которым стало превращение цитриновой пыли в аметистовую, — и он с трудом удержался от бурного ликования, когда цвет порошка переменился с желтого на пурпурный.

— Неплохо, — произнес Туржан. — А теперь верни все как было.

Боску понадобилось на это две недели.

— Иногда отменить трансмутацию сложнее, чем совершить ее, — сказал Туржан.

— Пурпурный цвет мне больше нравится, — заявил Боск. Он снова изменил пыль и пересыпал ее во флакон, который оставил себе в качестве напоминания о том, что чему-то научился. Прошло уже много недель, и собственные успехи казались ему весьма незначительными.

На следующий день во время обеда появился твк верхом на стрекозе. Он оказался миниатюрным существом, не больше мизинца Боска; кожа у него была зеленоватая, а одежда представляла собой просторную полупрозрачную рубаху. Мать Рианны, как уже бывало раньше, присоединилась к ученикам в саду на крыше, и все цветы повернулись к ней, но твк заставил их обратить все внимание на себя. Т'сейн протянула руку, на которую тут же уселась стрекоза, а потом поднесла ее к уху и кивнула, выслушав то, что сказал ей всадник тихим жужжащим голосом. Потом маленький человечек погнал своего крылатого скакуна к цветам, где набрал из десятка венчиков пыльцы в два мешка, закрепленных у его ног.

— Данданфлорес, — объяснила Т'сейн Боску. — Вождь племени твк. Им известно все, что происходит в Асколезе.

— В прошлый раз, — сказала Рианна, — он предупредил нас о твоем приближении.

Вождь облетел вокруг головы Боска и был таков.

— А на север они летают? — спросил Боск.

— Не до Северного Предела, — ответила Т'сейн.

— А-а!

— Твоя семья слишком далеко, Боск.

— Да я просто так спросил.

На самом-то деле он ощутил укол разочарования.

— Если тебе и впрямь понадобятся когда-нибудь новости от племени твк, — сказала Рианна, — за это придется заплатить.

Т'сейн кивнула.

— Они торговцы, как и твои родственники, хотя торгуют куда менее ощутимыми вещами.

Он призадумался.

— И о какой же плате может попросить такое маленькое существо?

— Они любят нашу пыльцу, — ответила Т'сейн, — ты и сам это видел.

— А я делаю для них одежду из паутинного шелка, самого мягкого на свете, — сказала ее дочь и нахмурилась. — Теперь, когда ты увидел одного из них, скажи — разве мой кукольный домик им не подойдет?

— Будь я таким, как они, поселился бы в нем с радостью.

— Мы это уже обсуждали, — произнесла мать Рианны, обращаясь скорее к Боску, чем к собственной дочери. — Племя твк живет своей жизнью, и их выбор надо уважать. Они не игрушки и не рабы.

Рианна уставилась в свою тарелку.

— Ты права, конечно. Просто… живые куклы такие сложные.

Позже, в библиотеке, где они проводили не только утренние часы, как велел Туржан, а намного больше времени, Рианна спросила Боска:

— Ты бы хотел еще раз посетить мой кукольный домик?

— Может быть, сегодня вечером. Пока что я пытаюсь разобраться в одном из простых заклинаний Фандааля.

— Это в каком же? — Она вытянула шею, заглядывая в его книгу.

— Пронырливое око.

— Для тебя это еще слишком сложно.

— Я читаю наперед, пытаюсь понять, что за структура лежит в основе всего волшебства.

— Отец говорит, никакой структуры нет, всем управляет случай.

— Фандааль считал, что структура есть.

— Нет, Лаккодель утверждает, будто Фандааль считал, что структура есть, а это совсем не одно и то же.

Боск вздохнул.

— Но принципы-то существуют.

— Я не вижу между ними важных связей.

— Да ведь тебе еще десяти лет не исполнилось! — воскликнул Боск. На лице девочки появилось обиженное выражение, и он прибавил: — Прости меня. Мы оба еще совсем неопытные волшебники. Что мы можем знать?

— Ты неопытнее меня, — негромко проговорила она, захлопнула книгу и вышла из библиотеки.

Не дождавшись ее возвращения, Боск спустился в комнату с кукольным домиком и нашел девочку сидящей на полу, скрестив ноги, перед открытым замком. Она расставляла тарелочки на полках миниатюрного буфета. В его сторону она даже не взглянула.

Он сел рядом.

— Честное слово, мне очень жаль.

Рианна ничего не сказала.

Он встал на одно колено.

— Умоляю о прощении, госпожа Рианна.

Выдержав долгую паузу, она проговорила:

— Я знаю намного больше, чем ты.

— Конечно. Поэтому мне постоянно приходится обращаться к тебе за помощью. — Он сел поудобнее и взмахом руки указал на буфет. — А тебе с этим помощь не нужна?

Она покачала головой.

— У тебя слишком грубые руки.

— Хотел бы я, чтобы они были другими.

Она задвинула последний ящичек кончиком пальца.

— Ты и в самом деле хочешь что-нибудь для меня сделать?

— Я сделаю все, о чем ты попросишь.

Рианна перестала дуться и посмотрела на Боска.

— Я научу тебя одному заклинанию, если ты пообещаешь ничего не говорить отцу. Он решит, что ты еще не готов к такому.

— Даю слово, — сказал Боск.

— Это мазириановское уменьшение.

— То самое, которое ты изучаешь?

— Да. Я научу тебя первой и второй эволюциям, и ты вызубришь их наизусть. Обе.

— И все это для чего?

На ее губах мелькнуло подобие улыбки.

— Для посещения моего кукольного домика.

— А-а, — произнес он. — Ну конечно.

— Ты сделаешь это?

Он подумал об аметистовой пыли, созданием которой так гордился. Теперь она казалась пустяком.

— Да!

Заклинания были сложные, требующие пауз, особых интонаций и произнесения нескольких не вполне человеческих звуков. Запомнить их оказалось совсем непросто. Но, потратив на зубрежку час с небольшим, Боск решил, что справился с заданием. Уверенности ради он записал заклинания на обрывке велени, подражая слоговому письму Лаккоделя, и сунул обрывок в карман.

— Сначала я, — сказала Рианна и в мгновение ока уменьшилась до размера твк.

Боск охнул. Знать о действии заклинания было совсем не то же самое, что видеть собственными глазами.

Тоненький голосок Рианны — Боск знал, что на самом деле она кричит, — позвал его:

— Ну, давай же!

Он глубоко вздохнул и произнес заклинание. Ему стало дурно. Стены комнаты рванулись вверх, он упал на колени, силясь справиться с желудком, так и норовившим вывернуться наизнанку. Но миновала всего секунда — и комната успокоилась, тошнота прошла, а Рианна оказалась рядом и помогла ему подняться. Миниатюрный замок теперь был огромным, а потолок комнаты казался далеким, словно небо. Боск сделал несколько шагов на подгибающихся ногах и рассмеялся от радости — у него получилось! Когда они с Рианной вошли в кукольную версию замка Миир, он двигался так же уверенно, как всегда.

Их вылазка необыкновенно увлекла Боска. Все вокруг, одновременно знакомое и незнакомое, казалось восхитительным. Он бы затерялся во дворце, чтобы дождаться темноты и посмотреть, как зажгутся огни, но Рианна, обеспокоенная тем, что кто-то из родителей может прийти за ними перед ужином, почти что насильно заставила его выйти наружу. Тогда-то он и порадовался тому, что припас обрывок велени: часть обратного заклинания забылась. Рианна предупредила его, что надо сначала отойти как можно дальше от ворот, и сама отбежала совсем далеко. К