КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Ночные крылья. Человек в лабиринте. Полет лошади (fb2)


Настройки текста:



Роберт Силверберг Ночные крылья Человек в лабиринте Ларри Нивен Полет лошади


Р. Силверберг Ночные крылья

Часть 1

1

Город Рам раскинулся на семи холмах. Говорят, что когда-то, в один из ранних циклов, он был столицей человека. Я об этом ничего не знал, потому что мой союз занимался Наблюдением, а не Запоминанием. Но все же когда в предрассветные часы я впервые увидел Рам, я понял, что когда-то это, должно быть, был великий город. Даже и сейчас это был город могущественный, и в нем обитало много тысяч душ.

Обнаженные силуэты башен отчетливо вырисовывались в сумеречном небе. Призывно подрагивали огни города. Слева от меня небо, только что покинутое солнцем, сверкало великолепием красок; струящиеся лазурные, фиолетовые и алые гроздья переплетались в ночном танце, за которым по пятам подкрадывалась темнота. Справа от меня плотная тьма уже припала к земле. Я попытался разглядеть семь холмов, но уже не смог, и все же я знал, что это тот самый величественный Рам, к которому вели все дороги, и вдруг почувствовал благоговение и уважение к тому, что сделали наши давно ушедшие предки.

Мы отдыхали у длинной прямой дороги, глядя на Рам, и я произнес:

— Большой город. Мы найдем там работу.

— Два дня и три ночи.

— Если бы я полетела, это было бы быстрее.

— Для тебя, — заметил я. — А мы бы остались далеко позади, и ты бы нас никогда не увидела. Ты этого хотела?

Она подошла ко мне совсем близко и погладила шершавую ткань моего рукава, а потом прижалась ко мне, как ласковая кошечка. Крылья ее раскрылись, как две большие прозрачные паутинки, и я увидел сквозь них солнечный закат и размытые пятна волшебных вечерних огней. Я почувствовал сквозь ночь запах ее волос и обнял ее хрупкое, совсем мальчишеское тело.

Она сказала:

— Я хочу быть с тобой всегда, Наблюдатель. Всегда!

— Да, Эвлуэла.

— Мы будем счастливы в Раме?

— Мы будем счастливы, — сказал я, и она выскользнула из моих объятий.

— Мы пойдем в Рам сейчас?

— Думаю, нам надо подождать Гормона, — ответил я, покачав головой. — Он скоро вернется.

— Можно я еще полетаю, пока мы ждем? — спросила она.

— Конечно, полетай.

Я присел на корточки возле нашей тележки и начал греть руки у пульсирующего генератора, пока Эвлуэла готовилась к полету. Сначала она сняла одежды, потому что крылья у нее не очень сильные и ей тяжело поднимать лишний вес. Легко и ловко, словно кожицу, сняла она стекловидные пузырьки с миниатюрных своих ножек, сбросила малиновую курточку и мягкие меховые гетры. Гаснущий на западе свет дня бросал отблески на ее хрупкое тело. Как и все Воздухоплаватели, она была тонкой и легкой: маленькие бугорки ее грудей с плоскими сосками и такие узкие бедра, что когда она стояла, казалось, они были не шире десятка дюймов. Едва ли она весила больше килограммов сорока пяти. Глядя на нее, я как всегда ощущал себя огромным и отвратительным куском плоти, хотя я и не был таким уж тяжелым.

Она стояла у дороги, пригнув к земле колени и склонив голову, как полагалось по ритуалу Воздухоплавателей. Она стояла ко мне спиной. Ее нежные крылья затрепетали, словно в них вдохнули жизнь, поднялись и расправились, как плащ, подхваченный ветром. Я не мог понять, как такие крылья могли поднять даже столь хрупкое тело, как у Эвлуэлы. Они были похожи на крылья бабочки — с такими же прожилками, прозрачные, усыпанные черными, алыми и бирюзовыми пятнами. Они были прочно соединены с двумя подушечками мускулов под ее острыми лопатками, но мышцы ее грудной клетки совсем не были развиты, в отличие от многих летающих существ.

Я знаю, что Воздухоплаватели, чтобы подняться, использовали не только мышцы, в этом процессе есть свои таинства. И все же я, Наблюдатель, скептически относился ко всему этому.

Эвлуэла произнесла свое заклинание. Она встала и, поймав крыльями легкий ветерок, поднялась в воздух на несколько футов. Вот так несколько мгновений она парила в воздухе между небом и землей, пока крылья ее вдруг не забились. Ночь еще не наступила, а у Эвлуэлы были всего лишь ночные крылья. Днем она летать не могла, потому что огромное давление солнечного ветра швырнуло бы ее обратно на землю. Да и теперь, когда наступили сумерки, но еще не опустилась темнота, для нее было не лучшее время летать. Я увидел, как в сумраке умирающего дня она устремилась к востоку. Она забила крыльями, помогая себе взмахами рук, ее заостренное личико выражало суровую сосредоточенность; тонкие губы шевелились, произнося заклинание ее союза. Она согнулась пополам и неожиданно распрямилась, будто выстрелив свое тело в воздух, головой вперед. И вот какое-то мгновение она парила горизонтально, глядя на землю, крылья ее бились, подхватывая воздух. Вверх, Эвлуэла, вверх!

И победив усилием воли слабый отблеск света уходящего дня, Эвлуэла все же взлетела.

Я вздохнул, сунул руки под мышки, чтобы согреться. Как же это так получалось, что я совсем окоченел, а девочка Эвлуэла радостно парила в небе совсем обнаженная?

Уже наступал двенадцатый час из двадцати, а значит пришло время Наблюдения. Я подошел к тележке, открыл ящики и подготовил приборы. Шкалы некоторых из них пожелтели и почти стерлись, люминесцентное покрытие стрелок индикаторов сошло; пятна морской воды, как реликвия времени, которую оставили пираты Земного Океана, изуродовали футляры приборов. Истертые от времени ручки и кнопки были мне послушны, пока я готовился к работе. Сначала нужно помолиться о том, чтобы во время Наблюдения у вас был ясный и проницательный ум; потом нужно добиться абсолютного единства с приборами; и только после этого нужно начинать сам процесс Наблюдения, поиска в звездных небесах врагов человека. Вот чему я был обучен и в чем состояло мое искусство. Я взялся за ручки и кнопки, выбросив из головы все лишнее, и приготовился слиться с моими приборами, стать их неотъемлемой частью.

Я еще только вошел в первую фазу Наблюдений, когда я услышал за спиной низкий, звучный голос:

— Ну, Наблюдатель, и как идут дела?

Я бессильно опустился на тележку. Испытываешь просто физическую боль, когда тебя так неожиданно отрывают от работы. Какое-то мгновение у меня было ощущение, что в мое сердце вонзились невидимые когти. Меня бросило в жар, я не мог сконцентрировать взгляд; у меня пересохло во рту. Как только я пришел в себя, я оторвался от приборов. Стараясь унять дрожь, я обернулся.

Это был Гормон, который тоже путешествовал с нами. Он стоял и ухмылялся. Его забавляло мое состояние, но я не мог сердиться на него. Разве можно сердиться на того, кто вообще не входил ни в один союз?

Усилием воли я заставил себя произнести:

— Ну, и как, ты полезно провел время?

— Еще как. А где Эвлуэла?

Я показал наверх, и Гормон кивнул.

— Ну, и что же ты обнаружил?

— Этот город определенно Рам.

— В этом никто и не сомневался.

— А я сомневался. Теперь у меня есть доказательства.

— Да?

— В сумке. Смотри!

Он вытащил из туники сумку, сел возле меня на землю и открыл ее. Тихо что-то приговаривая, он начал вытаскивать из нее что-то тяжелое, из белого камня. Теперь я видел, что это была колонна с каннелюрами, покрытая щербинами от времени.

— Из храма Величественного Рама! — воскликнул Гормон.

— Этого не следовало делать.

— Подожди! — он опять полез в сумку.

Он достал оттуда пригоршню круглых металлических пластинок, и они со звоном упали к моим ногам.

— Монеты! Деньги! Посмотри, Наблюдатель! Лица Цезарей!

— Кого?

— Древних правителей. Разве ты не знаешь историю прежних циклов?

Я с любопытством взглянул на него.

— У меня еще кое-что найдется, — сказал Гормон. Сумка его, казалось, была бездонной. Наверное, в ее сморщенный зев можно было бы затолкать весь мир, а размером она все равно была бы с ладонь. Гормон вытащил из нее какие-то детали от машин, свертки, странный геометрический предмет из коричневого металла, который, возможно, когда-то был орудием труда; три квадратика из сверкающего стекла, пять листков бумаги — бумаги! — и еще множество всякой всячины, реликвий времен античности.

— Вот видишь? Неплохой урожай, а, Наблюдатель? И это все не обычные трофеи, подобранные где попало. Все зарегистрировано, на каждом ярлык, примерный возраст, общественная формация, при которой он появился на свет. Здесь тысячелетняя история Рама.

— Следовало ли все это брать? — засомневался я.

— Меня интересует прошлое, Наблюдатель. И хоть я и не вхожу ни в какой союз, но у меня есть свои научные интересы.

Что здесь плохого? Разве у уродов не может быть тяги к знаниям?

— Да, конечно, может быть. Делай, как знаешь, реализуй себя, как тебе хочется. Это Рам. На рассвете мы войдем в него, и я надеюсь, что мы найдем там работу.

— Это может оказаться трудным делом.

— Почему же?

— В Раме слишком много Наблюдателей сейчас, я это точно знаю. Твои услуги там не нужны.

— Я постараюсь добиться благосклонности Принца Рама, — ответил я.

— Принц Рама — очень тяжелый, холодный и жестокий человек.

— Ты что-нибудь знаешь о нем?

Гормон пожал плечами.

— Да так, кое-что. — Он начал складывать свои экспонаты обратно в сумку. — Но все равно, попытаться тебе надо, Наблюдатель. Разве у тебя есть выбор?

— Никакого, — ответил я, и Гормон засмеялся, а мне было не до смеха.

Он занялся своей добычей из прошлого. А я почувствовал, что меня глубоко задели его слова. Он казался таким уверенным в себе в этом зыбком мире, это бессоюзное чудовище, этот человек в нечеловеческом образе. Как ему удавалось быть таким хладнокровным, таким непринужденным? Он жил, не заботясь о том, что может надвинуться катастрофа, и насмехался над теми, кто этого боялся. Уже девять дней прошло с тех пор, как мы встретили Гормона на берегу моря в древнем городе, который раскинулся у подножия потухшего вулкана, и с тех пор путешествовали вместе. Я не предлагал ему присоединиться к нам; он сам как-то к нам пристроился, и я уступил просьбам Эвлуэлы. В это время года на дорогах холодно и темно, полно всякого опасного зверья, и конечно, старик, путешествующий с девушкой, должен был подумать о том, что вполне разумно иметь рядом такого мускулистого защитника, как Гормон. Но все же бывали моменты, когда я жалел, что это произошло, и сейчас как раз был один из таких моментов.

Я медленно побрел назад к своим приборам.

— Скажи мне, — сказал он. — Когда враги Земли действительно придут сюда со своих звезд, твои приборы предупредят нас об этом?

— Надеюсь, что да.

— А потом?

— Потом я предупрежу Защитников.

— И после этого дело твоей жизни закончится?

— Возможно, — сказал я.

— Но почему же у вас целый союз? Почему бы не иметь один научный центр, откуда и проводить Наблюдение? Зачем нужен целый сонм странствующих Наблюдателей, которые переходят с места на место?

— Чем больше векторов, по которым мы ведем Наблюдение, тем большая вероятность того, что мы раньше обнаружили нападение.

— Тогда получается, что один Наблюдатель может включить свои машины и не заметить, что завоеватели уже здесь?

— Это может случиться. Поэтому нас так много.

— Мне иногда кажется, что ты впадаешь в крайности. — Гормон засмеялся. — Ты действительно веришь в то, что нас вот-вот ожидает вторжение?

— Да, — ответил я сухо. — Иначе моя жизнь прошла напрасно.

— А зачем людям с других звезд нужна Земля? Что у нас здесь есть такого, кроме останков прежних империй? Что они будут делать с жалким Рамом? С Парришем? С Иорсалемом? Загнивающие города! Кретины вместо принцев! Ну, Наблюдатель, признайся: вторжение — это миф, а ты совершаешь бесполезные движения четыре раза в день, а?

— Это мое ремесло, мое дело — Наблюдать. А твое — глумиться. Каждому свое, Гормон.

— Прости меня, — сказал он с поддельным смирением. — Иди тогда и Наблюдай.

— Я так и сделаю.

Рассерженный вконец, я вернулся к своим приборам с твердым намерением не обращать внимания ни на какие вмешательства, какими бы грубыми они ни были. На небе появились звезды. Я пристально вглядывался в мерцающие созвездия, и мой мозг автоматически зафиксировал множество планет. «Будем Наблюдать, — подумал я. — Будем бодрствовать, не обращая внимания на насмешников».

И я начал Наблюдать.

Я ухватился за ручки и почувствовал, как через меня прошел импульс энергии. Я мысленно перенесся в черноту неба и начал поиск враждебных существ. Какой восторг! Какое невероятное великолепие! Я, который никогда не покидал эту маленькую планету, через черную пустоту пространства, скользил от одной горящей звезды к другой, видел планеты, вращающиеся с огромной скоростью. На меня смотрели лица совсем без глаз и со множеством глаз, вся многонаселенная галактика была где-то здесь, со мною рядом. Я пытался обнаружить то место, где могли сконцентрироваться вражеские силы. Я искал военные лагеря и полигоны. Как и всю сознательную жизнь, я искал обещанных нам завоевателей, которым судьбой было предначертано захватить нашу истерзанную планету.

Я ничего не обнаружил, а когда уже вышел из состояния транса, опустошенный и покрытый испариной, я увидел, как спускается Эвлуэла.

Она приземлилась, легкая как перышко. Гормон позвал ее, и она побежала к нему, ее маленькие груди подрагивали, и вот он уже обхватил ее своими огромными руками. Объятия их были радостными, но бесстрастными.

— Рам, — выдохнула она. — Рам!

— Ты видела его?

— Я видела все! Тысячи людей! Огни! Бульвары! Рынок! Разрушенные здания, которым уже много тысячелетий. О, Наблюдатель, как прекрасен Рам!

— У тебя был замечательный полет, — сказал я.

— Просто чудо!

— Завтра мы отправимся в путь и устроимся в Раме.

— Нет, Наблюдатель, сегодня вечером, сегодня вечером! — Она горела молодым порывом, лицо ее расцвело от волнения. — Нам ведь осталось пройти совсем немного! Посмотри вот он!

— Сначала нам нужно отдохнуть, — сказал я. — Нам нельзя войти в Рам обессиленными.

— Но мы можем отдохнуть, когда мы туда доберемся, — сказала Эвлуэла. — Пошли! Собирайся! Ты ведь закончил Наблюдение, да?

— Да, да.

— Тогда пошли. В Рам! В Рам!

Я с мольбой посмотрел на Гормона. Уже опустилась ночь, надо было разбить лагерь и хоть несколько часов поспать.

Неожиданно Гормон поддержал меня. Он сказал Эвлуэле:

— Наблюдатель прав. Нам всем нужно отдохнуть. Отправимся в Рам на рассвете.

Эвлуэла надулась. Сейчас, больше чем обычно, она была похожа на ребенка. Крылья ее опустились, а тело как-то обмякло. Она демонстративно сложила крылья, и они превратились в два маленьких бугорка на ее спине размером не больше, чем маленькие кулачки. Она подобрала одежду, которую раскидала на дороге. Пока мы разбивали лагерь, она одевалась. Я раздал питательные таблетки, и мы забрались в наши убежища. Я забылся беспокойным сном. Мне снилась Эвлуэла, выделывающая замысловатые пируэты на фоне потрескавшейся луны, и Гормон, который летел рядом с ней. Я поднялся за два часа до рассвета и провел свое первое Наблюдение в этот едва родившийся день, пока они еще спали. Потом я разбудил их, и мы отправились к легендарному царственному городу, к Раму.

2

Утренний свет был таким ярким, ослепительным, будто рождался новый мир. Дорога была совершенно пустынной, люди не очень-то много путешествовали в наши дни, если только они не были скитальцами вроде меня и других Наблюдателей, у которых это вошло в привычку или стало ремеслом. Иногда мы останавливались и отступали в сторону, чтобы пропустить колесницу какого-нибудь члена союза Магистров, которую мчали с десяток ньютеров, запряженных один за другим. За первые два часа пути мимо нас пронеслись четыре колесницы, каждая была наглухо закрыта, чтобы надежно укрыть горделивые черты Магистра от таких простолюдинов, как мы. Еще мимо нас проскочили четыре продуктовые повозки. А в общем-то мы были на дороге одни.

На окраинах Рама многое напоминало об античных временах: колонны, остатки акведуков, ведущих в никуда, порталы исчезнувших храмов. Здесь мы увидели самый древний Рам, но мы нашли и наслоения более поздних времен: хижины крестьян, купола насосных систем, зияющие пустоты башен. Иногда мы натыкались на обгоревшие корпуса древних летательных аппаратов. Гормон все внимательно осматривал, время от времени подбирая что-то с земли. А Эвлуэла смотрела вокруг широко открытыми глазами и молчала. Вот так мы и продолжали наш путь, пока перед нами не выросли стены Рама.

Они были построены из голубого камня с блестящей поверхностью, очень аккуратно уложенного, и поднимались стены на огромную высоту — наверное в рост восьми человек. Наш путь в город лежал через арку, ворота были открыты. Когда мы подошли, от них отделилась человеческая фигура и двинулась к нам. Человек этот был в капюшоне, маске и огромного роста, на нем было темное одеяние союза Пилигримов. К такому человеку сами не подходят, но если он подзовет вас, то вы не можете пройти мимо. Пилигрим подозвал нас.

Через особую разговорную решетку он спросил:

— Откуда?

— С юга. Какое-то время я жил в Эгапте. А потом перебрался в Талию, — ответил я.

— Куда идете?

— Пока в Рам.

— Как идет Наблюдение?

— Как обычно.

— У вас есть где остановиться в Раме?

Я покачал головой:

— Мы надеемся на добрую волю Провидения.

— У Провидения не всегда добрая воля, — сказал Пилигрим отсутствующим голосом. — И потом в Раме хватает Наблюдателей. Почему ты путешествуешь с Воздухоплавательницей?

— Так веселее. И потом она еще очень молода, и ей нужна защита.

— А кто второй?

— Он бессоюзный, Мутант.

— Теперь я вижу. А почему он с тобой?

— Он молодой и сильный, а я стар, вот мы и путешествуем вместе. А куда ты направляешься, Пилигрим?

— В Иорсалем. Куда еще могут направляться Пилигримы?

В ответ я лишь пожал плечами.

Пилигрим предложил:

— Почему бы тебе не пойти в Иорсалем со мной?

— Мой путь сейчас лежит на север. А Иорсалем на юге, рядом с Эгаптом.

— Ты был в Эгапте и не был в Иорсалеме? — спросил он озадаченно.

— Да. Тогда для меня еще не пришло время увидеть Иорсалем.

— Пошли сейчас. Мы будем идти вместе, Наблюдатель, и разговаривать о временах ушедших и грядущих, я помогу тебе проводить Наблюдения, а ты поможешь мне общаться с Провидением. Ну, как, согласен?

Это было очень заманчиво. Перед моими глазами возник образ Золотого Иорсалема, священные здания и храмы, центр возрождения, где старики становились молодыми, шпили и башни.

В этот момент мне захотелось уйти из Рама и отправиться с Пилигримом в Иорсалем, хотя я обычно своих решений не меняю.

Я сказал:

— А мои попутчики…

— Оставь их. Мне запрещено путешествовать с бессоюзными, и я не хочу странствовать с женщиной. Ты и я отправимся в Иорсалем вдвоем.

Эвлуэла, которая стояла рядом со мной и, нахмурившись, слушала эту беседу, бросила вдруг на меня взгляд, полный ужаса.

— Я не брошу их, — сказал я.

— Тогда я пойду в Иорсалем один, — сказал Пилигрим. Он протянул мне из-под плаща худощавую руку с длинными, белыми и твердыми пальцами. Я почтительно дотронулся до их кончиков и Пилигрим сказал:

— Да хранит тебя Господь, Наблюдатель. Когда ты доберешься до Иорсалема, разыщи меня.

И не говоря больше ни слова, он побрел по дороге.

Гормон сказал, обращаясь ко мне:

— Ты бы хотел пойти с ним, ведь правда?

— Я подумал об этом.

— А что есть такого в Иорсалеме, чего нет здесь? Священный город? Но ведь и Рам тоже священный. И потом здесь ты сможешь хоть немного отдохнуть. Ты не в форме, и тебе будет трудно опять пуститься в дорогу.

— Возможно, ты и прав, — согласился я, и из последних сил побрел к воротам, ведущим в Рам.

Чьи-то внимательные глаза смотрели на нас через отверстие в стене. Когда мы уже проходили через середину ворот, толстый Часовой с рябым лицом и отвисшей челюстью остановил нас и спросил, зачем мы идем в Рам. Я объяснил, к какому союзу я принадлежу и зачем направляюсь в Рам, и он презрительно фыркнул.

— Отправляйся в какое-нибудь другое место, Наблюдатель. Нам здесь нужны только полезные люди.

— Наблюдение — это нужная работа, — сказал я.

— Конечно, конечно. — Он взглянул на Эвлуэлу. — А это кто? Ведь Наблюдатели дают обед безбрачия, так ведь?

— Она всего лишь моя попутчица.

Часовой грубо захохотал.

— Готов спорить, что ты-то в этих местах странствуешь частенько, чего не скажешь о ней. Сколько ей? Тринадцать, четырнадцать? Подойди сюда, детка. Проверю, нет ли у тебя контрабанды.

Он быстро обшарил ее руками, взгляд его напрягся, когда он нащупал ее грудь, и брови удивленно поднялись, когда он натолкнулся на два холмика ее крыльев под лопатками.

— А это что такое? Что это? И сзади больше, чем спереди! Ты что, Воздухоплавательница? Грязная это история — Воздухоплавательница спит со стариком. — Он ухмыльнулся и опять опустил руки на Эвлуэлу, но так, что Гормон, объятый гневом, рванулся вперед, а в его огненных глазах мелькнуло желание убить.

Я вовремя остановил его, схватив за руку, и потянул назад из всех моих сил, опасаясь, как бы он не разрушил все наши надежды, напав на Часового. Он почти перевернул меня. А потом успокоился и холодным взглядом наблюдал, как толстяк заканчивает проверку Эвлуэлы «на контрабанду».

А тем временем раздосадованный Часовой повернулся к Гормону:

— Ну, а ты что за птица?

— Бессоюзный, ваша милость, — резко ответил Гормон. — Бедный и никудышный продукт тератогенеза и тем не менее свободный человек, который хочет войти в Рам.

— А нам что, нужны уроды?

— Я мало ем и много работаю.

— Ты бы работал еще больше, если бы был ньютером, — сказал Часовой.

Гормон посмотрел на него:

— Можно нам войти?

— Минуту. — Часовой натянул шлем мыслепередачи и прикрыл глаза, пока передавал сообщение в отсек памяти. Лицо его напряглось от усилия, потом мышцы расслабились и несколько мгновений спустя он получил ответ. Нам ничего не было слышно, но у него был такой разочарованный вид, что стало ясно: причин, по которым нам можно было бы отказать, не нашлось.

— Входите, — сказал он. — Все трое. Быстро!

Мы прошли ворота.

Гормон сказал:

— Я чуть не разорвал его пополам.

— И к исходу дня из тебя бы сделали ньютера. Немного терпения, и мы войдем в Рам.

— Но он так обращался с ней!

— Ты как-то очень уж откровенно предъявляешь права на Эвлуэлу, — сказал я. — Помни, что она Воздухоплавательница и никто из бессоюзных не имеет права обладать ею.

Гормон пропустил мои слова мимо ушей.

— Она волнует меня не больше, чем тебя, Наблюдатель. Но мне больно смотреть, как с ней обращаются. Я бы убил его, если бы ты не схватил меня.

Эвлуэла спросила:

— А где мы остановимся теперь, когда мы уже вошли в Рам?

— Сначала я найду штаб-квартиру своего союза, — сказал я. — Я зарегистрируюсь в гостинице Наблюдателей. А потом мы поищем, где живут Воздухоплаватели, и там получим еду.

— А потом, — сухо сказал Гормон, — мы отправимся в Трущобы Мутантов и получим там полицейских.

— Мне жаль, что ты бессоюзный, — сказал я ему, — но думаю, тебе не стоит жалеть себя. Пошли.

Мы побрели от ворот вдоль извилистой улицы в Рам. Мы были на окраине города, там, где располагались приземистые, невысокие дома, увенчанные неподвижными нагромождениями защитных сооружений. За ними поднимались сияющие башни, которые мы видели с полей предыдущей ночью; останки древнего Рама, тщательно охраняемые и оберегаемые уже тысячу лет или даже больше; рядом раскинулся рынок, расположилась фабрика, поднимался купол центра связи, храмы Провидения, резервуары памяти, ночлежки, публичные дома, правительственные здания, штабы различных союзов.

На углу возле здания Второго Цикла, стены которого были отделаны каким-то резинообразным материалом, я увидел городской шлем мыслепередачи и водрузил его на голову. И сразу же мысли мои хлынули по каналу, пока не достигли интерфейса, откуда попали в мозг накопления информации резервуара памяти. Я проник в интерфейс и увидел складки мозга, который казался бледно-серым на темно-зеленом фоне черепа. Один Наблюдатель сказал мне, что когда-то, в давно прошедших циклах, люди создавали машины, которые думали за них, хотя машины эти были дьявольски дорогими и громоздкими и съедали огромное количество энергии. Это была не худшая из причуд наших предков. Но зачем было создавать искусственный мозг, когда смерть ежедневно высвобождает десятки превосходных естественных, которые можно использовать в резервуарах памяти? Может быть, им не хватало знаний, чтобы их использовать? Но в это мне было трудно поверить.

Я сообщил мозгу данные своего союза, спросил координаты нашей гостиницы, получил их в ту же секунду, и мы отправились в путь. Эвлуэла шла с одной стороны от меня, Гормон — с другой, а я, как всегда, катил тележку, в которой были сложены мои приборы.

Город был переполнен. Я не видел таких толп ни в сонном знойном Эгапте, ни в каком-нибудь другом месте за время моего долгого путешествия к северу. Через толпу протискивались с деловым видом Наблюдатели и мрачные Торговцы, мелькали носилки Правителей. Эвлуэла увидела и несколько Воздухоплавателей, но по законам своего союза не имела права приветствовать их, пока не прошла ритуал очищения. Я с горечью заметил, что многие Наблюдатели смотрели на меня презрительно и неприветливо. Еще я заметил, что в городе много Защитников и даже больше, чем надо, Продавцов, Слуг, Производителей, Писателей, Коммуникаторов и Транспортировщиков. Повсюду были ньютеры, которые молчаливо выполняли свою работу, и еще улицы просто заполнили инопланетяне, большинство из них, видимо, просто туристы, хотя были и бизнесмены, чтобы делать еще возможный бизнес с угрюмыми, обедневшими землянами. Я заметил много Мутантов, которые, крадучись и прихрамывая, пробирались через толпу, но ни у одного не было такой гордой осанки, как у Гормона, шедшего рядом со мной. Он был единственный в своем роде. Все остальные, кого я видел, были покрыты пятнами, волосы у них были какие-то пегие. Это были существа с асимметричными телами, у них либо не было каких-то конечностей, либо этих конечностей было слишком много, либо они были самым невероятным образом деформированы. Среди них мелькали заморыши и косоглазые, и какие-то юркие существа, и ползуны, и свистуны. Это были и воры-карманники, и те, кто перебрался сюда в надежде получить работу, и разносчики органов, и продавцы покаяния, и покупатели надежды, но ни один не держался с таким достоинством, как будто он считал себя настоящим человеком, как это делал Гормон.

Шлем мыслепередачи правильно указал нам дорогу, и меньше, чем через час ходьбы мы добрались до гостиницы Наблюдателей. Я оставил Гормона и Эвлуэлу на улице и вкатил свою тележку внутрь.

Наверное с десяток Наблюдателей расположились в холле. Я приветствовал их так, как принято в союзе, и они лениво ответили на мое приветствие. Неужели это и были стражи, от которых зависела безопасность Земли? Простаки и слабаки!

— Где я могу зарегистрироваться? — спросил я.

— Новенький? Откуда?

— Последнее место, где я регистрировался, был Эгапт.

— Надо было там и остаться. Здесь Наблюдатели не нужны.

— Где я могу зарегистрироваться? — повторил я.

Щеголеватого вида юнец указал на экран в глубине большой комнаты. Я подошел к нему, прижал к нему пальцы, мне был задан вопрос, и я назвал свое имя, которое Наблюдатель может назвать только другому Наблюдателю и в пределах гостиницы. Распахнулось небольшое окошечко, и человек с отечными глазами, с эмблемой Наблюдателя на правой, а не на левой щеке, что говорило о его высоком положении в союзе, произнес мое имя и сказал:

— Лучше было не приходить в Рам. Нас здесь слишком много.

— И тем не менее мне нужны жилье и работа.

— Человек с вашим чувством юмора должен был бы родиться в союзе Клоунов, — сказал он.

— Я не вижу ничего смешного в том, что я сказал.

— По законам, принятым нашим союзом на последнем заседании, гостиница может не принимать новых постояльцев, если она переполнена. Наша гостиница переполнена. Прощайте, мой друг.

Я был ошеломлен:

— Я не знаю никаких таких законов! Это невероятно! Чтобы союз выставил из гостиницы одного из своих собратьев — когда он уже здесь и у него ломит от усталости ноги! Человек моего возраста, который добрался сюда в Рам из Эгапта, у которого здесь нет знакомых, который голоден…

— Почему вы сначала не прошли у нас проверку?

— Я не имел понятия, что в этом будет необходимость. Да уничтожит Провидение эти ваши новые законы! — закричал я. — Я требую приюта! Выставить того, кто вел Наблюдение еще до того, как ты родился…

— Полегче, брат, полегче…

— Но ведь у вас наверняка найдется для меня угол, где я могу поспать и хоть немного поесть…

И даже когда мои пустые угрозы сменились мольбой, безразличие на его лице сменилось всего лишь пренебрежением.

— У нас нет места. У нас нет пищи. Для нашего союза, знаете ли, наступили тяжелые времена. Поговаривают, что нас и вовсе распустят как непозволительную роскошь, потому что мы только истощаем ресурсы. У нас очень ограниченные возможности. Из-за того, что Раме слишком много Наблюдателей, мы получаем теперь немного и должны признаться, что будем получать еще меньше.

— Но куда же я пойду? Что я буду делать?

— Я советую вам, — сказал он мягко, — просить милости Принца Рама.

3

Когда, уже на улице, я рассказал все Гормону, он просто скорчился от смеха и хохотал так неистово, что борозды на его впалых щеках стали похожи на кровавые полосы.

— Милость Принца Рама! — повторял он. — Милость Принца Рама!..

— Но ведь всегда, когда кто-то попадет в беду, он обращается за помощью к местному правителю, — холодно произнес я.

— Принц Рама не знает жалости, — ответил Гормон. — Принц Рама накормит тебя твоими же конечностями, чтобы ты не испытывал такое сильное чувство голода!

— Может быть, — вмешалась Эвлуэла, — мы попытаемся найти Дом Воздухоплавателей? Там нас накормят.

— Но не Гормона, — сказал я. — А у нас есть друг перед другом обязательства.

— Но мы бы могли вынести ему еду, — сказала она.

— Я предпочитаю сначала посетить двор, — настаивал я. — давайте получим статус. А потом будем решать, как и что нам делать.

Она уступила, и мы отправились к дворцу Принца Рама, массивному зданию, перед которым раскинулась огромная площадь, окруженная колоннами. Он располагался на отдаленном берегу реки, которая разрезала город пополам. На площади к нам стали приставать нищие, некоторые из них не были даже уроженцами Земли. Что-то со свисающими словно веревки завитками и лицом, на котором совсем не было носа, кинулось на меня и вцепилось с требованием милостыни, и не отпускало, пока Гормон не оторвал это от меня. Всего через несколько мгновений, второе существо, не менее странное, у которого кожа была покрыта светящимися лунками, а конечности просто усыпаны глазами, схватило меня за колени и тоже стало требовать милостыню.

— Я только бедный Наблюдатель, — сказал я, показывая на свою тележку, — я и сам пришел сюда за милосердием.

Но существо настаивало монотонным голосом, и в конце концов я, к величайшему неудовольствию Гормона, бросил несколько пищевых таблеток в сумку на его груди. Затем мы протиснулись к дверям, ведущим во дворец. У портика нашим глазам предстала еще более ужасная картина: искалеченный Воздухоплаватель с вывихнутыми конечностями. Одно крыло у него было наполовину сложено и надорвано, а второго не было и вовсе. Воздухоплаватель бросился к Эвлуэле, назвал ее чужим именем и полил ее гетры такими обильными слезами, что мех их слипся и покрылся пятнами.

— Помогите мне получить пристанище, — умолял он. — Они выставили меня, потому что я калека, но если вы попросите за меня…

Эвлуэла объяснила ему, что она не в силах была это сделать, что она сама была здесь чужой. Но покалеченный Воздухоплаватель так вцепился в нее, что Гормону пришлось по возможности осторожно и деликатно приподнять его как связку сухих костей и поставить в сторону. Только мы вступили под свод портика, как перед нами выросла троица ньютеров с кроткими лицами, которые спросили нас, зачем мы пришли, и быстро пропустили к следующему барьеру, где царствовали два худых и морщинистых Указателя. Они хором задали нам тот же вопрос.

— Нам нужна аудиенция, — ответил я. — Мы хотим попросить о милосердии.

— Это можно будет сделать только через четыре дня, в день аудиенции, — ответил тот из них, что был справа. — Мы занесем ваши имена в списки.

— Но нам негде спать! — взорвалась Эвлуэла. — Мы голодны! Мы…

Я остановил ее. А Гормон тем временем рылся в своей сумке. В его руках что-то сверкнуло — монеты из золота, вечного металла, монеты, на которых были вычеканены бородатые лица с крючковатыми носами. Он нашел их, когда копался в руинах. Он кинул одну монету тому Указателю, который отказал нам. Тот поймал монету в воздухе, потер ее сияющую поверхность большим пальцем, и она вдруг исчезла в складках его одежды. Второй Указатель выжидательно смотрел на нас. Гормон кинул монету и ему.

— Может быть, — сказал я, — можно назначить специальную аудиенцию, вне этого порядка.

— Ну что ж, это не исключено, — сказал один из Указателей. — Проходите.

И вот мы уже вступили в центральный неф дворца и стояли под сводами в огромном гулком пространстве, глядя вдоль центрального прохода вглубь, на скрытый ширмами полукруглый тронный зал.

Здесь было еще больше просителей — были и те, кто имел на это право, обладая наследственной концессией, были и толпы Пилигримов, Информаторов, Летописцев, Музыкантов, Писателей и Указателей. Был слышен гул молитвы: стоял ароматный запах фимиама; я ощущал вибрацию подземных гонгов. Гормон сказал мне, что в прошедших циклах это здание было храмом древних религий, которые исповедовали учение Христия. У меня еще раз возникло подозрение, что Гормон — Летописец, который скрывается под видом Мутанта. А здание действительно сохранило какой-то священный дух, хотя сейчас в нем заседало светское правительство. Но что же нам нужно сделать, чтобы встретиться с Принцем? Слева от себя я увидел маленькую богато украшенную часовенку, в которую протянулась цепочка процветающих на вид Торговцев и Землевладельцев. Заглянув вглубь, я увидел три черепа, закрепленных у приспособлений для опроса, — это было входное устройство резервуара памяти, а возле них стоял дородный Секретарь. Бросив на ходу Гормону и Эвлуэле, чтобы они подождали меня, я встал в конец очереди.

Она двигалась очень медленно, и прошло около часа, прежде чем я подошел к приспособлениям для опроса. Черепа безмолвно светились, а внутри этой герметически закрытой емкости булькали и пузырились питательные жидкости, которые поддерживали деятельность умершего, но все же дееспособного мозга, миллиарды хромосомных ячеек которого служили теперь незаменимыми мнемоническими устройствами. Секретарь, казалось, был изумлен, когда заметил в этой очереди Наблюдателя, но перед тем, как он успел выгнать меня, я выпалил:

— Я пришел как чужестранец просить милосердия Принца. Мне и моим спутникам негде спать. Меня выгнал мой собственный союз. Что мне делать? Как я могу получить аудиенцию?

— Приходите снова через четыре дня.

— Но мне пришлось ночевать у дорог гораздо дольше. Сейчас мне необходим хороший отдых.

— Городская гостиница…

— Но я член союза! — запротестовал я. — Городская гостиница не примет меня, пока существует гостиница моего союза, а мой союз отказывает мне из-за того, что существуют какие-то новые правила — вы понимаете, в каком я безвыходном положении?

Усталым и безразличным голосом Секретарь произнес:

— Вы можете оставить просьбу о специальной аудиенции. Вам откажут, но обратиться с такой просьбой вы имеете право.

— Где?

— Здесь. Изложите причины.

Стоя перед черепами, я назвал свое имя и профессию, а также назвал имена и статус моих спутников и объяснил, в чем состояла моя просьба. Вся эта информация была принята и передана в различные отделы мозга, установленного где-то в центре города, и когда процедура была окончена, Секретарь сказал мне:

— Если ваша просьба будет принята, вас уведомят.

— А где мне остановиться на это время?

— Я думаю, где-нибудь неподалеку от дворца.

Я все понял. Мне разрешили присоединиться к легиону несчастных, забивших площадь. Сколько из них просили особой благосклонности Принца и все еще были там, уже месяцы или годы, ожидая, когда же их удостоят Великой Чести? Сколько времени спали они на камнях, выпрашивали крохи еды и жили глупой надеждой?

Но я уже исчерпал все свои доводы. Я вернулся к Гормону и Эвлуэле и рассказал им обо всем, что произошло, и предложил попробовать найти хоть какое-нибудь пристанище. Гормона, который был бессоюзным, примут в любой убогой городской гостинице, которые открыли специально для таких, как он. Эвлуэла, может быть, устроится в доме для Воздухоплавателей. И только мне придется спать на улице — уже в который раз. И все же я надеялся, что нам не придется расстаться. Я уже воспринимал нас троих как семью, хотя для Наблюдателя такие мысли могли показаться и странными.

Когда мы двинулись к выходу, мой хронометр тихо просигналил, что опять подошло время Наблюдения. Это была моя обязанность и моя привилегия проводить Наблюдения, когда наступал мой час, где бы я ни был, независимо от обстоятельств. Поэтому я остановился, открыл свои ящики на тележке, подготовил к работе приборы. Гормон и Эвлуэла стояли рядом со мной. Я заметил ухмылку и откровенно издевательские усмешки на лицах тех, кто входил во дворец и выходил из него. Наблюдение не считалось очень престижным делом, потому что мы вели Наблюдения уже давно, а обещанный враг так и не появился. И все же свой долг нужно выполнять, каким бы забавным это кому-то ни казалось. То, что для одних лишь пустой ритуал, для других — дело жизни. И я все же заставил себя войти в транс, в состояние Наблюдения. Окружающий мир отдалился от меня, и я погрузился в небеса. Меня уже поглотило знакомое чувство восторга, и я осматривал знакомые места и незнакомые, и мое усиленное сознание перескакивало через галактики огромными бросками. Не собиралась ли где-нибудь армада? Не готовились ли где-то войска для завоевания Земли? Четыре раза в день я Наблюдал, и то же самое делали другие члены моего союза, каждый чуть позже или чуть раньше, так, что ни одно мгновение не проходило без неусыпного внимания бдительного мозга. И я не думаю, чтобы это было глупо.

Когда я вышел из транса, пронзительный голос кричал:

— …Принцу Рама! Дорогу Принцу Рама!

Я бессмысленно моргнул, у меня перехватило дыхание, но я постарался стряхнуть остатки сосредоточенности. Из дворца появились золоченые носилки, которые несли несколько ньютеров, и вся эта процессия по центральному проходу направилась прямо ко мне. Четверо мужчин в элегантных костюмах и богато украшенных масках Магистров разбрасывали в стороны мусор, а перед ними вышагивало трио Мутантов, приземистых и широкоплечих, голоса их имитировали звуки, которые издавали лягушки-быки. Это были звуки, похожие на победный звук трубы. Больше всего меня поразило то, что у Принца на службе были Мутанты, пусть даже и такие одаренные, как эти.

Моя тележка стояла как раз на пути этой процессии, и я начал суетливо собирать свои приборы и старался успеть закрыть тележку, чтобы сдвинуть ее в сторону до того момента, когда процессия просто подомнет меня. Но, видимо, возраст и страх сделали свое дело, пальцы мои дрожали, и я не мог все как следует закрыть. Мои движения становились все более неуклюжими, а процессия с важно выступающими Мутантами подошла настолько близко, что звук их голосов стал просто оглушающим. Гормон попытался помочь мне, чем вывел меня из себя, и я вынужден был зашикать на него: ведь помогать мне и дотрагиваться до моего оборудования могут только члены моего союза. Я оттолкнул его; мгновение спустя первый из ньютеров уже стоял надо мной и приготовился выбить меня с места ударом своего сияющего хлыста.

— Бога ради! — воскликнул я. — Я Наблюдатель!

И вдруг резким контрастом зазвучал глубокий, спокойный голос, который произнес совершенно неожиданный приказ:

— Оставьте его. Он Наблюдатель.

Наступила мертвая тишина. Заговорил Принц Рама.

Ньютеры попятились назад. Мутанты остановили свою музыку. Те, кто несли паланкин, опустили его на землю. Все те, кто стоял в центральном проходе дворца, попятились назад — все, кроме Гормона и Эвлуэлы. Блестящие кольца занавески паланкина раздвинулись. Двое из Правителей бросились вперед и просунули руки через звуковой барьер, предлагая монарху свою помощь. Барьер исчез, издав всхлипывающий звук.

Появился Принц Рама.

Он был совсем юным! Совсем мальчишка с густыми и темными волосами и гладким лицом. Но рожден он был для того, чтобы править, и несмотря на молодость, в нем чувствовался повелитель, как ни в ком другом, кого я когда-либо видел. Его тонкие губы были плотно сжаты. Резко очерченный огромный нос придавал ему еще более агрессивный вид, его глубоко посаженные холодные глаза были похожи на два бездонных озера. На нем были украшенные драгоценными камнями одежды Правителей, но на его щеке был вырезан Крест Защитников, пересеченный двумя линиями, а вокруг шеи была повязана темная шаль, какие носили Летописцы. Правитель мог состоять в стольких союзах, в скольких он хотел, и было бы странно, если бы Правитель не был Защитником. Но испугало меня то, что он был еще и Летописцем. Это было совсем необычным для власть предержащих.

Он посмотрел на меня с некоторым интересом и сказал:

— Ты выбрал странное место для того, чтобы проводить Наблюдение, старик.

— Это время выбрало место, повелитель, — ответил я. — Я находился здесь и обязан был выполнить свой долг. Я никак не мог знать, что вы появитесь здесь.

— Ну и что, обнаружил ты врагов во время Наблюдения?

— Нет, повелитель.

Я уже собирался было воспользоваться этим счастливым случаем — неожиданным появлением Принца — чтобы обратиться к нему за помощью, но его интерес ко мне угас, как угасает догоревшая свеча, и я не осмелился обратиться к нему, когда он уже отвернулся от меня. Долгое мгновение, нахмурившись и теребя подбородок, он смотрел на Гормона. И тут он перевел взгляд на Эвлуэлу. Глаза его засияли. Перестали играть мускулы на лице. Ноздри слегка раздулись.

— Подойди сюда, маленькая Воздухоплавательница, — он подозвал ее кивком головы. — Ты друг Наблюдателя?

Охваченная ужасом, она кивнула.

Принц протянул к ней руку и сжал пальцы; она плавно подлетела к паланкину. С усмешкой, такой злой, что она показалась просто пародией на злобу, молодой Правитель втащил ее внутрь через занавеску. В то же мгновение Магистры восстановили звуковой барьер, но процессия не двинулась дальше. Я стоял, онемев от изумления. Гормон буквально оцепенел около меня, казалось, его мощное тело окаменело. Я откатил свою тележку в менее заметное место. Прошли долгие минуты. Придворные хранили молчание, рассеянно глядя в сторону от паланкина.

4

Но вот занавески опять открылись. Из паланкина, спотыкаясь, вышла Эвлуэла, лицо ее было белым, как полотно, глаза часто моргали. Она, казалось, была в каком-то оцепенении. По ее щекам струился пот. Она чуть не упала, один из ньютеров подхватил ее и опустил на пол. Крылья под ее курточкой слегка распрямились, отчего она казалась горбатой, а я понял, что она находится в крайне подавленном состоянии. Неровными, скользящими шажками она подошла к нам, дрожащая, молчаливая. Она только взглянула на меня и бросилась на широкую грудь Гормона.

Носильщики подняли паланкин. Принц Рама покинул свой дворец.

Когда он исчез из виду, Эвлуэла, заикаясь, хрипло произнесла:

— Принц разрешил нам поселиться в королевской гостинице.

Служащие гостиницы нам, конечно, не поверили.

Гости Принца обычно жили в королевской гостинице, пристроившейся с обратной стороны дворца в маленьком саду, в котором рос цветущий папоротник. Обычно в этой гостинице останавливались Магистры, изредка Правитель. Иногда какая-нибудь ниша доставалась Летописцу очень высокого ранга, который прибывал в Рам для проведения исследований. Бывало, что и высокопоставленный Защитник приезжал для осуществления стратегического планирования. Приютить в королевской гостинице Воздухоплавательницу казалось по меньшей мере странным. Было маловероятно, что сюда впустят Наблюдателя. Но даже само появление Мутанта или любого другого бессоюзного было просто немыслимо. Поэтому, когда мы появились в гостинице, первая реакция Слуг — добродушный смех над нашей шуткой — скоро сменилась раздражением и, наконец, презрением.

— Убирайтесь, — отрезали они. — Мерзавцы, чернь!

Эвлуэла сказала упавшим голосом:

— Но нам разрешил здесь поселиться сам Принц, и вы не имеете права нам отказать.

— Прочь! Прочь!

Один Слуга с неровными зубами достал дубинку, поражающую нервную систему, и стал угрожать ею Гормону, да еще и отпустил какую-то грязную шуточку по поводу того, что он бессоюзный. Гормон выбил у него дубинку из рук, и хотя почувствовал жалящую боль, ударил Слугу в живот так, что тот свернулся в три погибели и рухнул, причем его тут же начало рвать. В то же мгновение откуда-то изнутри появилась целая толпа ньютеров, которые бросились на Гормона. Он схватил еще одного Слугу и швырнул его прямо в середину этой толпы, сбив их с ног и превратив в клубок. Громкие крики и ругательства привлекли внимание седовласого Секретаря, который подковылял к двери и крикнул так, что все замолчали. Потом он выслушал нас.

— Это легко проверить, — сказал он, когда Эвлуэла рассказала всю историю. Слуге он презрительно бросил: — Пошлите мысль Указателям и быстро!

Через некоторое время ситуация прояснилась, и нас впустили. Нам дали отдельные, но смежные комнаты. Никогда раньше я не видел такой роскоши и, видимо, никогда больше не увижу. Комнаты были просторные, с высокими потолками. Войти в комнату можно было через раздвигающиеся двери, которые реагировали на ваш тепловой баланс — чтобы больше никто не мог войти. Свет можно было зажечь лишь кивком головы, потому что в плафонах, свисающих с потолка и в светильниках на стенах были остроконечные осколки света-исполнителя, который завезли к нам с планеты Яркой Звезды, а он был обучен выполнять такие команды. Окна открывались и закрывались, как только у вас возникла мысль об этом.

Когда вы не хотели, чтобы вас беспокоил дневной свет, окна зашторивали потоки квазичувствительного газа, завезенного с других планет, что было не просто красиво само по себе, но они еще и источали удивительные запахи по вашему желанию и вкусу. Комнаты были оснащены шлемами мыслепередачи, соединенными с основными отсеками памяти. Тут же были каналы, по которым вы могли вызвать Слуг, Секретарей, Указателей или Музыкантов, как вам того хотелось. Конечно, человек из такого скромного союза как мой, не будет беспокоить других людей вот таким образом, хотя бы просто потому, что не захочет столкнуться со взрывом негодования, да, собственно, я и не испытывал в них необходимости.

Я не спрашивал у Эвлуэлы, что же такое произошло в паланкине Принца, такое, благодаря чему мы были так щедро награждены. Я, конечно, догадывался, так же, как и Гормон, чья едва сдерживаемая ярость выдала его безответную любовь к моей бледной хрупкой Воздухоплавательнице.

Мы поселились в гостинице. Я поставил свою тележку перед окном, обернул ее металлической сеткой и оставил там. У меня все было готово для следующего Наблюдения. Я смыл с тела грязь, а успокоители, вмонтированные в стены, помогли мне вновь обрести состояние покоя. Позже я поел. А потом пришла Эвлуэла, свежая и отдохнувшая, и мы сидели в моей комнате, разговаривали обо всем, что с нами произошло. Гормон не появлялся очень долго. Я даже было подумал, что он и вовсе покинул эту гостиницу, потому что она была слишком изысканной для него, и отправился искать более подходящую компанию таких же бессоюзных, как он. Но когда опустились сумерки и мы с Эвлуэлой вышли в уединенный дворик гостиницы и взобрались на пандус, чтобы посмотреть, как появляются звезды в ночном небе Рама, мы увидели там Гормона. С ним был долговязый и изможденный человек в шали Летописца. Они тихо о чем-то разговаривали.

Гормон кивнул мне и сказал:

— Наблюдатель, познакомься с моим другом.

Изможденный человек поправил шаль.

— Я — Летописец Бэзил, — представился он голосом, тонким, как слой фрески, который счистили со стены. — Я пришел из Парриша, чтобы углубиться в изучение тайн Рама. Я проведу здесь много лет.

— У Летописца есть что рассказать, — сказал Гормон. — Он занимает высокое положение в союзе. Как раз когда вы подходили, он рассказывал мне о том, как раскрываются тайны прошлого, как можно проникать в него. Они прорывают ров сквозь залежи слоев Третьего Цикла, вы понимаете? И потом с помощью вакуумного сердечника поднимают молекулы земли и обнажают древние слои.

— Мы обнаружили, — сказал Бэзил, — катакомбы Великого Рама и камни периода Больших Перемен, книги, написанные на серебристой поверхности белого металла, пожалуй, в конце Второго Цикла. Все это будет отправлено в Парриш для проверки, классификации и расшифровки; затем все вернется назад. Тебя интересует прошлое, Наблюдатель?

— В определенной степени. — Я улыбнулся. — Мутант гораздо больше интересуется всем этим. Я даже иногда сомневаюсь, Мутант ли он. Ты не узнаешь в нем Летописца, который просто неплохо маскируется?

Бэзил внимательно посмотрел на Гормона; он задержал взгляд на его причудливых чертах, на его сильном, даже пожалуй слишком мускулистом теле.

— Нет, он не Летописец, — сказал он через некоторое время. — Но я согласен, что он действительно интересуется прошлым. Он задал мне много очень глубоких вопросов.

— Например?

— Он хочет знать, каким образом появились союзы. Он хочет знать имя хирурга-генетика, который создал первых Воздухоплавателей. Ему интересно знать, почему существуют Измененные и действительно ли они прокляты Богом.

— И ты можешь ответить на все эти вопросы? — спросил я.

— На некоторые, — сказал Бэзил. — Только на некоторые.

— А как же появились союзы?

— Причина их появления в том, что общество, которое испытало поражение и разрушение, восстановило структуру — структуру со смыслом, — сказал Летописец. — В конце Второго Цикла все постоянно изменялось. Ни один человек не осознавал ни своего положения в обществе, ни своего назначения. В наш мир попали надменные инопланетяне, которые смотрели на нас, как на бесполезные существа! Было необходимо установить жесткие рамки компетенции, благодаря которым каждый человек мог бы осознать свою ценность по сравнению с другим. Так появились первые союзы: Правители, Магистры, Торговцы, Землевладельцы, Продавцы и Слуги. Затем появились Писатели, Музыканты, Клоуны и Транспортировщики. Потом появилась необходимость в Указателях, а уж потом в Наблюдателях и Защитниках. Когда же годы Магии дали нам Воздухоплавателей и Мутантов, именно тогда добавились эти союзы, потом появились бессоюзные, потом ньютеры, так что…

— Но ведь у Мутантов нет своего союза! — сказала Эвлуэла.

Летописец впервые взглянул на нее:

— Кто ты, дитя мое?

— Эвлуэла, Воздухоплавательница. Я странствую вместе с Наблюдателем и этим Мутантом.

Бэзил сказал:

— Я уже говорил Мутанту, что когда-то у них был союз. Этот союз был распущен тысячу лет назад по приказу Совета Правителей после того, как сомнительная фракция Мутантов попыталась взять под свой контроль священные места Иорсалема, и с тех пор Мутанты лишились своего союза и ниже их по положению стоят только ньютеры.

— Я этого не знал, — сказал я.

— Но ты не Летописец, — самодовольно заметил Бэзил. — Это наше ремесло — открывать прошлое.

— Да, верно.

Гормон спросил:

— А сегодня, сколько союзов существует сегодня?

Чувствуя себя немного не в своей тарелке, Бэзил ответил обтекаемо:

— По крайней мере сто, мой друг. Некоторые из них очень многочисленны, некоторые имеют лишь локальный статус. Меня интересуют лишь первые союзы. То, что произошло в последние несколько столетий — дело других. Затребовать для тебя информацию?

— Да нет, — сказал Гормон, — я ведь спрашивал так, от нечего делать.

— Ты очень любознателен, — сказал Летописец.

— Я просто считаю, что мир и все, что в нем существует, очень интересно. Разве это грех?

— Это странно, — ответил Бэзил. — Бессоюзные редко поднимаются выше своего уровня.

Появился Слуга. В том, как он склонился перед Эвлуэлой, сквозили одновременно и почтение и презрение:

— Принц вернулся. Он желает, чтобы вы пришли к нему во дворец. Прямо сейчас.

Ужас мелькнул в глазах Эвлуэлы. Но отказаться было невозможно.

— Мне идти с вами? — спросила она.

— Прошу вас. Вы должны одеться и привести себя в порядок. Он также желает, чтобы вы вошли к нему с раскрытыми крыльями.

Эвлуэла кивнула, и Слуга увел ее.

На какое-то время мы остались стоять на пандусе. Летописец Бэзил рассказывал о былых днях Рама, я слушал его, а Гормон вглядывался в сгущающуюся темноту. Неожиданно у Бэзила пересохло в горле, он извинился и торжественно удалился. Через несколько мгновений во дворике под нами отворилась дверь и появилась Эвлуэла, которая шла так, будто была из союза Сомнамбул, а не Воздухоплавателей. Сквозь прозрачные ткани просвечивало ее обнаженное хрупкое тело, которое казалось абсолютно белым в свете звезд. Ее крылья были расправлены, трепетали и подрагивали. Слуги поддерживали ее под руки. Казалось, они ведут ожившее изображение, а не живую женщину.

— Лети, Эвлуэла, лети, — буквально прорычал Гормон, стоявший рядом со мной. — Беги, пока не поздно!

Она скрылась в боковом проходе дворца.

Мутант взглянул на меня.

— Она продала себя Принцу, чтобы мы получили кров.

— Похоже, что так.

— Я бы мог разнести этот дворец!

— Ты любишь ее?

— Разве это не очевидно?

— Успокойся, — посоветовал я. — Ты необычный человек, но все же Воздухоплавательница не для тебя. А уж особенно Воздухоплавательница, которая делит ложе с Принцем Рама.

— Она перешла к нему из моих рук.

Я был потрясен.

— Ты знал ее?

— И не один раз, — сказал он с грустной улыбкой. — В минуту блаженства ее крылья трепещут, как листья на ветру.

Я вцепился в поручень, чтобы не свалиться вниз. Звезды закружились у меня над головой, и задрожала и запрыгала древняя Луна и два ее бледных спутника. Я был потрясен, еще не понимая толком, почему. Из-за того, что Гормон рискнул нарушить закон? Или это давали себя знать мои псевдородительские чувства к Эвлуэле? Или это была обычная зависть к Гормону, осмелившемуся совершить грех, на который у меня не хватило смелости, хотя и было желание?

Я сказал:

— Тебе могут выжечь мозг за это. Они могут уничтожить твою душу. И ты сделал меня своим сообщником.

— Ну и что? Принц приказал — и получил то, что хотел. Но до него были и другие. Мне нужно было кому-то рассказать об этом.

— Хватит. Хватит.

— Мы увидим ее снова?

— Принцам быстро надоедают их женщины. Несколько дней, а может быть и единственная ночь — и он вышвырнет ее обратно к нам. И тогда нам, наверное, придется уйти из гостиницы. — Я вздохнул. — По крайней мере, мы пробудем здесь еще некоторое время.

— И куда ты пойдешь? — спросил Гормон.

— Останусь ненадолго в Раме.

— Даже если тебе придется ночевать на улице? Здесь, похоже, невелика нужда в Наблюдателях.

— Что-нибудь придумаю, — ответил я. — А потом, наверное, пойду в Парриш.

— Учиться к летописцам?

— Увидеть Парриш. А ты, что тебе нужно в Раме?

— Эвлуэла.

— Оставь этот разговор.

— Хорошо, — сказал он, горько усмехнувшись, — но я останусь здесь, пока Принц не бросит ее. Тогда она будет моей, и мы придумаем, как выжить. Бессоюзные горазды на выдумки. Им приходится. Может быть, мы найдем какое-нибудь временное жилье в Раме, а потом двинемся вслед за тобой в Парриш. Если ты, конечно, не возражаешь против того, чтобы странствовать с уродами и неверными Воздухоплавательницами.

Я пожал плечами:

— Посмотрим, когда придет время.

— А раньше тебе приходилось бывать в компании Мутантов?

— Нечасто. И недолго.

— Я польщен. — Он забарабанил пальцами по парапету. — Не бросай меня, Наблюдатель. Я очень хочу быть с тобой рядом.

— Почему?

— Я хочу увидеть твое лицо в тот день, когда машины скажут тебе, что Вторжение началось.

Плечи мои опустились.

— Тогда тебе придется долго ждать.

— А разве ты не веришь, что Вторжение состоится?

— Когда-нибудь, но не скоро.

Гормон усмехнулся.

— Ты не прав. Они уже почти здесь.

— Не смеши меня.

— В чем дело, Наблюдатель? Ты потерял веру? Это известно уже тысячу лет: Иная раса захочет получить Землю, и получит ее по условиям договора, и в один прекрасный день явится, чтобы взять ее. Все это было известно еще в конце Второго Цикла.

— Я знаю это, но я не Летописец. — Потом я повернулся к нему и произнес слова, которые, как я думал, я никогда не произнесу вслух. — Я слушаю звезды и провожу свои Наблюдения уже в течение двух твоих жизней. То, что делаешь слишком часто, теряет смысл. Произнеси свое имя тысячу раз, и оно превратится в пустой звук. Я Наблюдал, и Наблюдал хорошо, но в ночные часы я иногда думал, что Наблюдаю впустую, что зря растрачиваю свою жизнь. В Наблюдении есть свое удовольствие, но, вероятно, нет смысла.

Он схватил меня за руку.

— Твое признание так же неожиданно, как и мое. Храни свою веру, Наблюдатель! Вторжение близко!

— Откуда ты можешь знать это?

— Бессоюзные тоже кое-что могут.

Разговор этот задел меня за живое. Я спросил:

— Ты, наверное, иногда сходишь с ума оттого, что ты бессоюзный?

— С этим можно смириться, да и потом отсутствие статуса компенсируется некоторыми свободами. Я, например, могу свободно разговаривать, с кем захочу.

— Я заметил это.

— Я иду, куда хочу. У меня всегда есть пища и кров, хотя пища может быть гнилой, а кров — убогим. Женщины тянутся ко мне вопреки всем запретам. Благодаря этому, вероятно, я не страдаю комплексом неполноценности.

— И ты никогда не хотел подняться на ступеньку выше?

— Никогда.

— Будь ты Летописцем, ты был бы счастливее.

— Я и сейчас счастлив. Я получаю все удовольствия Летописца, но у меня нет его обязанностей.

— До чего же ты самодоволен, — не выдержал я. — Это ж надо, говорить о преимуществах бессоюзности!

— Как же еще можно выдержать волю Провидения? — Он взглянул на дворец. — Смиренные — побеждают. Власть предержащие — проигрывают. Выслушай мое пророчество, Наблюдатель: этот похотливый Принц еще до прихода лета узнает о жизни кое-что, ему неизвестное. Я выдавлю ему глаза за то, что он увел Эвлуэлу!

— Громкие слова! В тебе клокочет жажда мести!

— Воспринимай это как пророчество.

— Но ведь тебе даже близко к нему не подойти, — сказал я. И раздосадованный тем, что принимаю все эти глупости всерьез, я добавил: — А почему ты, собственно, во всем винишь его? Он поступает так, как поступают все Принцы. Почему ты не обвиняешь девушку за то, что она пошла к нему? Она могла бы отказаться.

— И лишиться крыльев. Или умереть. Нет, у нее не было выбора. Но я сделаю это! — и он с неожиданной яростью ткнул в воображаемые глаза раздвинутыми большим и указательным пальцами. — Подожди, — произнес он, — вот увидишь!

Во дворе появились трое Хрономантов. Они разложили приборы своего союза и зажгли тонкие свечи, чтобы по ним определить, каким может быть завтрашний день. Тошнотворный запах ударил мне в ноздри, и у меня пропала всякая охота разговаривать с Измененным.

— Становится поздно, — сказал я. — Мне нужно отдохнуть. Скоро мне проводить Наблюдение.

— Смотри в оба, — сказал мне Гормон.

5

Ночью у себя в комнате я провел четвертое и последнее Наблюдение за этот день и впервые в жизни обнаружил отклонение. Я не мог объяснить его. Это были какие-то смутные чувства, смесь каких-то звуковых и световых ощущений и еще ощущение того, что я находился в контакте с какой-то огромной массой. Обеспокоенный, я прирос к своим приборам намного дольше обычного, но к концу Наблюдения понял ненамного больше, чем вначале.

А потом я подумал о своих обязанностях.

Наблюдателей с детства учат объявлять тревогу без промедления; если только Наблюдатель решит, что мир в опасности, он должен бить тревогу. Должен ли я сейчас известить Защитников? Четырежды за мою жизнь объявлялась Тревога, и каждый раз она была ошибочной, и каждый из Наблюдателей, повинный в ложной тревоге, был обречен на вызывающую содрогание потерю статуса. У одного вынули мозг и поместили его в хранилище памяти; другой от стыда стал ньютером; третий разбил свои приборы и отправился к бессоюзным; четвертый же, тщетно желая продолжать Наблюдение, постоянно подвергался издевательствам со стороны своих же товарищей. Я не вижу ничего добродетельного в том, чтобы подвергать презрительным насмешкам того, кто поторопился, ибо для Наблюдателя лучше поднять ложную тревогу, чем промолчать. Но таковы обычаи нашего союза, и я вынужден подчиняться им.

Я обдумал положение дел и решил, что не стоит зря сотрясать воздух. Я подумал, что Гормон в этот вечер дал мне много пищи для размышлений. Может быть, это просто была реакция на его разговоры о скором Вторжении. Я не мог заставить себя действовать. Я решил не осложнять свое положение, объявляя поспешную тревогу. Я не очень-то доверяю своим эмоциям.

И я не объявил её.

Взмокший, растерянный, с мятущимся сердцем, я закрыл свою тележку, проглотил таблетку снотворного и погрузился в сон.

Я проснулся на рассвете и бросился к окну, ожидая увидеть на улицах захватчиков. Но все было тихо. Над двором нависла сероватая зимняя дымка, и сонные слуги отдавали распоряжения лениво двигающимся ньютерам. Первое Наблюдение далось мне с трудом, но, к моему облегчению, странность ночи не повторилась. Правда, я помнил о том, что ночью моя чувствительность выше, чем сразу после сна.

Я поел и вышел во двор. Гормон и Эвлуэла были уже там. Она выглядела усталой и подавленной, истощенная ночью, проведенной с Принцем Рама, но я промолчал. Гормон, прислонившийся с пренебрежительным видом к стене, усеянной круглыми ракушками, спросил меня:

— Ну, как твое Наблюдение?

— Ничего.

— Что ты собираешься делать?

— Поброжу по Раму. Вы со мной?

— Конечно, — ответил он. Эвлуэла едва кивнула, и мы, словно туристы, отправились осматривать величественный Рам.

Получилось так, что Гормон стал нашим гидом в этих нагромождениях прошлого Рама и тем самым опроверг свои заверения, что никогда не бывал здесь раньше. Так же, как и любой Летописец, он описывал все, что мы видели, бредя по вьющимся лентой улицам. Перед нашими глазами представали разбросанные уровни всех тысячелетий истории Рама. Мы видели купола энергетических станций Второго Цикла; Колизей, где в неимоверно далекие времена со зверями состязались люди, сами напоминавшие зверей. И среди развалин этого вместилища ужасов Гормон рассказывал нам о дикости тех невероятно далеких времен. Огромные толпы, рассказывал он, приходили посмотреть на это зрелище. Люди выходили на арену обнаженными и безоружными бросались в схватку со зверями, которых называли львами. Это были гигантские волосатые кошки с огромными головами. И когда лев уже бился в агонии, победитель поворачивался к Принцу Рама и просил помиловать его за то преступление, которое он совершил и которое бросило его на арену. Если он дрался хорошо, Принц делал особый жест рукой, и этого человека освобождали. Гормон показал нам этот жест; он поднял вверх большой палец и несколько раз указал им на правое плечо. Но если человек трусил или лев вел себя как достойный соперник, даже получив смертельную рану, Принц делал другой жест, и этого человека отдавали на растерзание другому зверю. И Гормон показал нам и этот жест: из сжатого кулака он высунул средний палец и резко поднял кулак вверх.

— А как обо всем этом узнали? — спросила Эвлуэла, но Гормон притворился, что не услышал ее.

Мы увидели вереницу ядерных пилонов, построенных в начале Третьего Цикла, чтобы выкачивать энергию земного ядра; они все еще функционировали, но уже были покрыты ржавчиной. Мы увидели разбитые остатки синоптической машины Второго Цикла, — могучую колонну, раз в двадцать выше человеческого роста. Мы увидели холм, буквально покрытый белокаменными развалинами Рама Первого Цикла, похожими на узоры инея на стекле. Войдя во внутреннюю часть города, мы прошли мимо ограждений защитных сооружений, готовых в любой момент обрушить на врага всю мощь Провидения. Мы видели рынок, на котором гости со звезд торговались с крестьянами, покупая у них реликвии античных времен. Гормон моментально смешался с этой толпой и купил несколько вещей. Мы зашли в мясную лавку, где прибывшие издалека могли купить что угодно от квази-жизни до искусственного льда. Мы пообедали в маленьком ресторанчике на берегу Тивера, где без всяких церемоний обслуживали и бессоюзных. По настоянию Гормона мы заказали пышную мягкую тестообразную массу и запили ее фруктовым желтым вином.

Потом мы прошли через крытую галерею, где в многочисленных закутках Торговцы предлагали товары со звезд, дорогие безделушки из Африкии и аляповатые изделия здешних Производителей. Выйдя из галереи с другой стороны, мы попали на площадь, в центре которой красовался фонтан в виде корабля, а за ним виднелись потрескавшиеся и обитые временем ступени, ведущие к пустырю, покрытому щебнем и сорной травой. Гормон подозвал нас кивком головы, мы быстро прошли это унылое место и вышли к роскошному дворцу, который, похоже, был построен в начале Второго, а то и в Первом Цикле, и будто навис над поросшим зеленью холмом.

— Говорят, это центр планеты, — воскликнул Гормон. — В Иорсалеме тоже можно найти такое место. Они считают, что центр планеты там. Но это место отмечено на карте.

— Как же это у мира может быть один центр, — спросила Эвлуэла. — Ведь он круглый.

Гормон рассмеялся. Мы вошли внутрь. Там в холодной темноте высился огромный глобус из драгоценных камней, освещенный изнутри ярким светом.

— Вот ваша планета, — произнес Гормон и сделал величественный жест.

— О! — выдохнула Эвлуэла. — Да здесь все, все есть!

Глобус был воплощением подлинного мастерства. На нем были обозначены все контуры и возвышенности, моря казались глубокими бассейнами, пустыни были настолько реальны, что вы начинали испытывать неутолимую жажду, а в ярко освещенных городах бурлила жизнь. Я разглядывал континенты: Эйропу, Африкию, Айзу, Стралию. Я видел просторы Земного Океана. Я пересек золотистую цепь Земного Моста, который я прошел недавно пешком с таким трудом. Эвлуэла бросилась к глобусу и стала показывать Рам, Эгапт, Иорсалем, Парриш. Она дотронулась до высоких гор к северу от Хинды и тихо сказала:

— Вот здесь я родилась, здесь, где лежат льды, где горы касаются лун. Вот здесь находятся владения Воздухоплавателей. — Она провела пальцем на Запад к Фарсу и дальше, к страшной Арбанской пустыне и дальше до Эгапта. — Вот куда я полетела. Ночью, когда я простилась с детством. Мы все должны летать, и я полетела сюда. Сотни раз я думала, что умру. Здесь, здесь в этой пустыне… песок в горле… песок сечет крылья… Меня швырнуло на землю, проходили дни, а я лежала обнаженная на горячем песке. Потом меня заметил какой-то Воздухоплаватель, он спустился, пожалел меня и поднял наверх и, когда я была высоко, силы вернулись ко мне, и мы полетели к Эгапту. А он умер над морем. Жизнь покинула его, хотя он был молодым и сильным, и он упал в море, и я полетела вниз, следом, чтобы быть вместе с ним, а вода в море была горячей даже ночью. Меня качали волны и пришло утро, и я увидела живые камни, которые, подобно деревьям, росли в воде, и разноцветных рыб. Они подплыли к нему и стали кусать его покачивающееся на воде тело с распростертыми крыльями, и я оставила его, я толкнула его вниз, чтобы он нашел там покой, а сама поднялась и полетела в Эгапт, одинокая и напуганная, и там я встретила тебя, Наблюдатель. — Она застенчиво мне улыбнулась. — Покажи нам место, где ты был молодым, Наблюдатель.

С трудом, будто у меня вдруг окостенели суставы, я подошел к глобусу с другой стороны. Эвлуэла встала рядом, а Гормон остался стоять позади, как будто ему это было ни капельки не интересно. Я показал на разбросанные островки, поднимающиеся двумя длинными лентами из Земного Океана — остатки Исчезнувших Континентов.

— Здесь, — сказал я, показывая на мой родной Остров на западе. — Здесь я родился.

— Так далеко! — воскликнула Эвлуэла.

— И так давно, — заметил я. — В середине Второго Цикла, так мне иногда кажется.

— Нет! Этого не может быть!

Но взглянула она на меня так, будто и вправду мне было несколько тысяч лет.

Я улыбнулся и коснулся ее бархатной щеки.

— Это мне только так кажется, — сказал я.

— А когда ты ушел из дома?

— Когда я был вдвое старше тебя, — ответил я. — Сначала я пришел сюда, — и я показал на группу островов на востоке. — Десятки лет я был Наблюдателем в Палеше. Затем Провидение повелело мне пересечь Земной Океан и отправиться в Африкию. Я отправился. Какое-то время я жил в жарких странах. Потом отправился дальше, в Эгапт. Там я встретил одну маленькую Воздухоплавательницу.

Наступило молчание. Я долго смотрел на острова, которые когда-то были моим домом, и в моем воображении исчез неуклюжий, потрепанный жизнью старик, которым я стал, я увидел себя молодым и сильным юношей, который взбирается на зеленые горы и плывет в студеном море, и проводит Наблюдение у кромки воды на белом берегу, о который неустанно бьет прибой.

Пока я вспоминал, Эвлуэла подошла к Гормону и попросила:

— А теперь ты. Покажи нам, откуда ты, Мутант.

Гормон пожал плечами.

— На этом глобусе нет этого места.

— Но это невозможно!

— Разве? — спросил он.

Она прижалась к нему, но он отстранил ее, и, пройдя через боковой выход, мы оказались на улицах Рама.

Я начал уставать, но Эвлуэла просто жаждала увидеть этот город, она хотела все увидеть днем, и мы брели по сплетению улиц, мимо сверкающих особняков Магистров и Торговцев, мимо грязных лачуг Слуг и Продавцов, которые переходили в подземные катакомбы, мимо прибежищ Клоунов и дальше, туда, где союз Сомнамбул предлагал свой сомнительный товар. Какая-то опухшая Сомнамбула умоляла нас войти и купить правду, являющуюся ей, когда она была в трансе, и Эвлуэла наставала, чтобы мы вошли, но Гормон отрицательно покачал головой, а я только улыбнулся, и мы прошли мимо. Теперь мы подошли к парку совсем рядом с центром города. Здесь прогуливались жители Рама, двигаясь с такой энергией, которую редко заметишь в жарком Эгапте. Мы присоединились к этой марширующей толпе.

— Посмотрите, — воскликнула Эвлуэла. — Какая яркая!

Она показала на сияющую арку громадной полусферы, под которой покоилась какая-то реликвия древнего города. Прикрыв глаза ладонью, я увидел внутри обветшалую от времени и погоды стену и горстку людей. Гормон сказал:

— Это Уста Правды.

— Что это? — переспросила Эвлуэла.

— Идем. Увидишь.

Под полусферу тянулась очередь. Мы встали в нее и вскоре были уже у входа, стараясь разглядеть бесконечное, не подчиняющееся времени пространство. Я не знал, почему эта реликвия в числе нескольких других была снабжена специальной защитой, и спросил об этом Гормона, чьи познания были столь же невероятно глубокими, как познания любого Летописца. Он ответил:

— Потому, что это царство определенности, где то, что кто-то говорит, соотносится с тем, что есть на самом деле.

— Я не понимаю, — сказала Эвлуэла.

— В этом месте невозможно лгать, — сказал ей Гормон. — Можно ли представить себе памятник старины, который бы стоило больше оберегать, чем этот?

Он вступил в узкий проход, фигура его стала размытой, и я поспешил за ним. Эвлуэла колебалась. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем она решилась войти. Она помедлила, уже стоя на пороге, словно ее сносило ветром, который дул вдоль невидимой границы, разделяющей внешний мир и этот закоулок вселенной, где мы стояли.

Уста Правды находились во внутреннем отсеке. Очередь тянулась именно туда, и Указатель с важным видом контролировал поток входящих в святилище. Прошло некоторое время, прежде чем нам было разрешено войти. Мы оказались перед барельефом, изображающим голову свирепого чудовища: барельеф был прикреплен к стене, изъеденной временем. Ужасные челюсти широко открыты; разверстый рот — темная и зловещая дыра. Гормон кивнул, окинув эту голову взглядом, словно удовлетворенный тем, что все оказалось точно таким, как он себе представлял.

— И что теперь надо делать? — спросила Эвлуэла.

Гормон сказал:

— Наблюдатель, положи свою правую руку в Уста Правды.

Я нахмурился, но подчинился.

— Теперь, — сказал Гормон, — один из нас задаст вопрос. Ты должен ответить на него. Если ты солжешь, челюсти сомкнутся и отсекут твою руку.

— Нет! — воскликнула Эвлуэла.

Я обеспокоенно взглянул на челюсти, касающиеся моего запястья. Наблюдатель без рук — человек без дела. Во времена Второго Цикла можно было заказать протез получше собственной руки, но Второй Цикл давно закончился, и подобную роскошь теперь уже не найти.

— Как такое возможно? — спросил я.

— Воля Провидения необычайно сильна в пределах этого помещения, — ответил Гормон. — Она неумолимо отделяет правду от лжи. За этой стеной спят три Сомнамбулы, через которых и говорит Провидение, и они управляют Устами. Ты боишься Провидения, Наблюдатель?

— Я боюсь своего собственного языка.

— Смелее. Еще никогда перед этой стеной не произносилась ложь. И никто еще не потерял здесь руки!

— Тогда вперед, — сказал я. — Кто задаст мне вопрос?

— Я, — сказал Гормон. — Ответь мне, Наблюдатель, ответь честно, можно ли сказать, что жизнь, посвященная Наблюдению, это жизнь, проведенная с пользой?

Несколько долгих мгновений я молчал, собираясь с мыслями и глядя на челюсти.

Наконец, я сказал:

— Быть на страже во имя человека — это, наверное, самое благородное дело, которому себя можно посвятить.

— Осторожно! — закричал встревоженный Гормон.

— Я еще не закончил, — сказал я.

— Тогда продолжай.

— Но посвящать свою жизнь поиску мнимого врага — бесполезное занятие. Превозносить того, кто долго и добросовестно ищет врага, который никогда не придет, — глупо и грешно. Моя жизнь прошла впустую.

Челюсти Уст Правды не дрогнули.

Я вынул руку. Я смотрел на нее так, будто она снова выросла из запястья. Я вдруг почувствовал, что постарел на несколько циклов. Эвлуэла стояла с широко распахнутыми глазами и, прижав руки к губам, казалось, была потрясена тем, что я сказал. Мои слова словно повисли в воздухе перед лицом этого страшного идола.

— Сказано откровенно, — сказал Гормон, — хотя и без особой жалости к себе. Ты слишком сурово судишь себя, Наблюдатель.

— Мне было жаль руку, — ответил я, — ты бы хотел, чтобы я солгал?

Он улыбнулся и повернулся к Эвлуэле.

— Теперь твоя очередь.

Явно напуганная, маленькая Воздухоплавательница приблизилась к Устам Правды. Ее тонкая рука дрожала, когда она просунула ее между плитами холодного камня. Я с трудом поборол желание броситься и оттащить ее от искаженной в дьявольской гримасе головы.

— Кто будет задавать вопрос? — спросил я.

— Я, — ответил Гормон.

Крылья Эвлуэлы слегка дрогнули под одеждой. Лицо ее побледнело, ноздри раздулись, и она закусила нижнюю губу. Она сгорбилась и с ужасом смотрела на то место, где лежала ее рука. А сзади на нас, словно из пелены тумана, глядели неясные лица; губы произносили слова, которые, без сомнения, означали недовольство нашим затянувшимся визитом к Устам Правды. Но ничего не было слышно. Воздух был теплым, влажным и затхлым, словно поднимался из скважины, которую пробурили в пластах Времени.

Гормон медленно произнес:

— Прошлой ночью ты позволила Принцу Рама овладеть твоим телом. Перед этим ты отдавала себя Измененному Гормону, хотя такие связи запрещены обычаем и законом. Еще раньше ты была подругой Воздухоплавателя, который умер. У тебя могли быть и другие мужчины, но я ничего о них не знаю, да это и неважно для моего вопроса. Скажи мне вот что, Эвлуэла: который из трех доставил тебе самое большое физическое наслаждение, который из трех всколыхнул в тебе самые глубокие чувства и которого из трех ты бы выбрала своим другом, если бы у тебя была возможность выбирать?

Я хотел было запротестовать, потому что Мутант задал три вопроса, а не один, и не очень-то честно воспользовался подходящим моментом. Но я не успел, потому что Эвлуэла ответила без промедления, глубоко погрузив руку в Уста Правды:

— Принц Рама дал мне самое большое физическое наслаждение, которое я когда-либо знала, но он холоден и жесток, и я презираю его. Моего умершего друга Воздухоплавателя я любила сильнее, чем кого-либо до или после него, но он был слаб, а я не хотела бы иметь слабого друга. Ты, Гормон, кажешься мне почти чужим даже сейчас, и у меня такое чувство, что мне не знакомы ни твое тело, ни твоя душа, и все же, хотя пропасть между нами так велика, только с тобой я согласилась бы провести свою жизнь.

Она вынула руку из Уст Правды.

— Хорошо сказано! — воскликнул Гормон, хотя было заметно, что искренность ее слов и ранила его, и была ему приятна. — Ты вдруг обрела дар Красноречия, когда потребовали обстоятельства. Ну, а теперь мой черед рисковать рукой.

Он подошел к Устам Правды.

Я сказал:

— Ты задал первые два вопроса. Не хочешь ли довершить начатое и задать третий?

— Да, пожалуй, нет, — ответил он и свободной рукой он сделал жест, отклоняя это предложение. — Посоветуйтесь и задайте общий вопрос.

Мы отошли в сторону. Она, с несвойственной ей прямолинейностью, предложила свой вопрос и, поскольку я хотел спросить то же самое, я согласился и предложил ей начать.

Она спросила:

— Когда мы стояли перед глобусом, Гормон, я попросила тебя показать то место, где ты родился, а ты сказал, что его нельзя найти на карте. Это кажется очень странным. Скажи мне, тот ли ты, за кого себя выдаешь, действительно ли ты Измененный, скитающийся по Земле?

Он ответил:

— Нет.

В общем-то он ответил на вопрос в том виде, в каком его сформулировала Эвлуэла, но и без слов было ясно, что его ответ неравноценен нашим, и он, не вынимая руки из Уст Правды, продолжал:

— Я не показал свою родину на глобусе, потому что я родился под звездой, которую не имею права называть. Я не Измененный в вашем смысле этого слова, хотя, до некоторой степени, я именно он, потому что в моем мире у меня другое тело. А здесь я прожил уже десять лет.

— Зачем же ты пришел на Землю? — спросил я.

— Я обязан ответить лишь на один вопрос, — сказал Гормон и улыбнулся. — И все же я отвечу. Меня послали на Землю в качестве военного наблюдателя для подготовки вторжения, которого ты ждешь так долго, что перестал верить в самую его возможность и которое начнется в ближайшие часы.

— Ложь! — закричал я. — Ложь!

Гормон рассмеялся и вынул руку из Уст Правды целой и невредимой.

6

Онемев от замешательства, толкая перед собой тележку с приборами, я побрел прочь от сияющей полусферы и попал на улицу, неожиданно холодную и темную. Ночь опустилась внезапно, как это обычно бывает зимой. Было почти девять, и близилось время Наблюдения.

Насмешка Гормона не выходила у меня из головы. Это он все подстроил; привел нас к Устам Правды; вырвал у меня признание о потерянной вере и еще одно признание — у Эвлуэлы; он безжалостно рассказал о том, о чем его никто не спрашивал, и сделал это намеренно, чтобы раздавить меня.

А может быть, Уста Правды — это просто надувательство? Может быть, Гормон солгал, зная, что ничего не произойдет? Никогда с тех пор, как я начал заниматься своим ремеслом, я не Наблюдал в неурочный час. Но я чувствовал, что почва уходит у меня из-под ног, и я не мог ждать, когда наступит ровно девять. Присев на продуваемой ветром улице, я раскрыл тележку, подготовил приборы и с головой, точно в омут, вошел в транс.

Мое обостренное сознание рванулось к звездам.

Подобно Всевышнему, я брел по бесконечности. Я ощущал порывы солнечного ветра, но ведь я не был Воздухоплавателем, которого это давление может опрокинуть и сбросить вниз. Я взмыл выше этого яростного потока частиц света во тьму на краю солнечных владений. И там я ощутил иное давление.

Приближались звездолеты.

Не туристические лайнеры, доставляющие зевак, решивших поглазеть на наш ослабевающий мир. Не торговые транспортеры, не скупы, собирающие межзвездное вещество, не корабли для отдыха, вращающиеся по гиперболическим орбитам.

Это были военные корабли, черные, чужие, грозные. Мне было трудно определить, сколько их было; я знал только, что они неслись к Земле с включенными огнями, выбрасывая перед собой конус отталкивающей энергии, той самой, которую я почувствовал прошлой ночью. Через мои приборы она гулко отдавалась в моей голове, она поглотила меня и проникла в мое нутро, как проникает солнечный луч сквозь хрустальный кубик, заставляя сиять все его грани.

Всю жизнь я Наблюдал ради этого.

Меня учили распознавать это. Я молился, чтобы мне не пришлось увидеть этого; потом, опустошенный напрасным ожиданием, я молился, чтобы увидеть это, а потом я перестал в это верить. И теперь, по милости Измененного по имени Гормон я все-таки распознал и увидел это, Наблюдая в неурочный час, скорчившись на холодной улице Рама, рядом с Устами Правды.

Наблюдателя учат выходить из состояния транса не раньше, чем после тщательной проверки и только когда его исследования подтвердятся, бить тревогу. Я тщательно проверил все, переходя с одного канала на другой и потом на третий, провел тригонометрическую съемку. И постоянно я натыкался на присутствие титанической силы, которая неслась к Земле с невероятной скоростью.

То ли я заблуждался, то ли Вторжение действительно началось. Но я никак не мог выйти из транса и объявить тревогу.

Не торопясь, с наслаждением, я жадно всматривался в полученные данные. Мне казалось, что прошли часы. Я с любовью поглаживал свое оборудование. Оно полностью подтвердило правильность показаний приборов. Я смутно осознавал, что теряю бесценное время, что мой долг — прекратить это постыдное любование и известить Защитников.

Я, наконец, вышел из транса и вернулся в мир, который я был призван охранять.

Возле меня стояла Эвлуэла, растерянная, испуганная, с каким-то бессмысленным взглядом. Она покусывала костяшки пальцев.

— Наблюдатель! Наблюдатель, ты слышишь меня? Что происходит?

— Вторжение, — сказал я. — Сколько времени я был в трансе?

— Примерно полминуты. Я не знаю точно. У тебя были закрыты глаза. Я думала, ты умер.

— Гормон сказал правду! ВТОРЖЕНИЕ почти началось. Где он? Куда он делся?

— Он исчез, когда мы ушли из этого места, где находятся Уста Правды, — прошептала Эвлуэла — Наблюдатель, мне страшно. Я чувствую, что все рушится. Я должна лететь — я не могу оставаться здесь, внизу!

— Подожди, — я буквально вцепился в нее. — Не взлетай. Сначала я объявлю тревогу, а потом…

Но она уже начала сбрасывать одежду. Ее обнаженное по пояс тело заблестело в вечернем свете, а мимо нас взад и вперед сновали люди, в полном неведении того, что вот-вот должно было произойти. Я хотел удержать Эвлуэлу рядом с собой, но я больше не мог медлить, мне пора объявлять тревогу, и я повернулся к своей тележке.

Словно во сне, порожденном всепоглощающим желанием, я потянулся к ручке, до которой я еще никогда не дотрагивался, к ручке, которая приводила в действие Всеобщую систему тревоги для Защитников.

Может быть, тревогу уже объявили? Может быть, какой-нибудь другой Наблюдатель увидел то, что увидел я, и менее скованный замешательством и сомнениями, выполнил главную задачу Наблюдателя?

Нет, нет. Тогда бы я сейчас слышал завывание сирен, отражающееся от громкоговорителей на орбитальных станциях, установленных над городом.

Я взялся за ручку. Краем глаза я увидел Эвлуэлу, которая освободилась от своих облачений и, опустившись на колени, начала произносить слова, которые наполняли силой ее нежные крылья. Еще мгновение — и она была бы в воздухе, и я не смог бы ее удержать.

Быстрым и уверенным движением я включил сигнал тревоги.

В это же мгновение я увидел приземистого человека, торопливо направляющегося к нам. Гормон, подумал я, и, вскочив, бросился к нему, чтобы схватить и задержать. Но тот, кто приближался к нам, был вовсе не Гормон. Это был какой-то важный Слуга с рыхлым лицом. Он окликнул Эвлуэлу:

— Не спеши, Воздухоплавательница, опусти крылья. Принц Рама прислал за тобой.

Он вцепился в нее. Ее маленькие груди поднялись, глаза сверкнули гневом.

— Отойди от меня. Я готовлюсь летать.

— Принц Рама требует тебя, — повторил Слуга, заключая ее в свои неуклюжие объятья.

— У Принца Рама в эту ночь будут другие заботы, — сказал я. — Она не будет ему нужна.

Одновременно с моими словами в небе взвыли сирены.

Слуга выпустил ее. Какое-то мгновение его рот беззвучно шевелился; он сделал один из защитных жестов Провидения, взглянул на небо и пробормотал:

— Тревога! Кто дал тревогу? Ты, Наблюдатель?

На улицах заметались люди.

Эвлуэла, освободившись, спряталась за меня — она стояла на земле, крылья ее расправились лишь наполовину — она была поглощена бурной людской толпой. Заглушая устрашающий вой сирен, гремели громкоговорители всеобщего оповещения, инструктируя людей о способах защиты и спасения. Долговязый человек со знаком союза Защитников на щеке, выкрикнув слова, слишком маловразумительные, чтобы их можно было понять, понесся дальше и исчез в толпе. Мир, казалось, сошел с ума.

Только я был спокоен. Я поднял голову, почти уверенный в том, что увижу, как над небом Рама парят черные корабли завоевателей. Но не увидел ничего, кроме повисших в небе ночных огней и других предметов, которые обычно можно увидеть над головой.

— Гормон! — позвал я. — Эвлуэла!

Я остался один.

Я почувствовал странную опустошенность. Я объявил тревогу; Завоеватели были совсем близко; я лишился своего занятия. Наблюдатели больше не были нужны. Почти с любовью я дотронулся до усталой тележки, которая столько лет была моей спутницей. Я провел пальцами по покрытым пятнами и вмятинами приборам. Потом я отвернулся и, оставив ее, зашагал по улице — без тележки, без бремени, человек, чья жизнь в один и тот же момент обрела и утратила свой смысл. А вокруг меня царил хаос.

7

Согласно установленным правилам, в случае наступления момента решающей битвы Земли мобилизуются все союзы, кроме союза Наблюдателей. Нам, кто столько времени стерег все подступы к ней, не нашлось места в стратегии битвы. Нас распускали после подтверждения тревоги. Теперь пришло время показать свои умения союзу Защитников. Полцикла они строили планы, как им действовать во время войны. К какому из планов они обратятся сейчас? Какие действия они предпримут?

Я хотел только вернуться в королевскую гостиницу и переждать кризис там. Было безнадежно думать о том, чтобы найти Эвлуэлу, и я клял себя на чем свет стоит за то, что позволил ей ускользнуть вот так, без одежды, без защиты — в такое смутное время. Куда она пойдет? Кто защитит ее?

Молоденький Наблюдатель, который несся со своей тележкой сломя голову, чуть не налетел на меня.

— Осторожно! — заорал я.

Он взглянул на меня, ошеломленный, едва переводя дыхание.

— Это правда? — спросил он. — Тревога?

— А ты не слышишь?

— Но она настоящая?

Я показал на его тележку:

— Ты знаешь, как это проверить.

— Говорят, что человек, который объявил тревогу, — пьяница и старый дурак, которого вчера выставили из гостиницы.

— И такое может быть, — согласился я.

— Но если тревога настоящая…

Я сказал ему, улыбаясь:

— Если это так, то мы все можем отдохнуть. Хорошего тебе дня, Наблюдатель.

— Твоя тележка! Где твоя тележка? — закричал он мне.

Но я уже пошел дальше к мощной резной каменной колонне — напоминании об императорском Раме.

На этой колонне были вырезаны древние изображения: битвы и победы, монархи других стран, которых ведут в позорных оковах по улицам Рама, — торжествующие орлы, олицетворяющие процветание империи. Я стоял в странном спокойствии перед этой колонной и любовался ее тонкой резьбой. Ко мне кинулся знакомый человек. Я узнал его, это был Летописец Бэзил. Я окликнул его:

— Ты появился так вовремя! Не согласишься ли объяснить мне эти изображения, Летописец? Они просто завораживают, и во мне просыпается любопытство.

— Ты что, ненормальный? Разве ты не слышишь тревогу?

— Это я дал ее, Летописец.

— Тогда беги! Завоеватели рядом! Мы должны драться!

— Только не я, Бэзил. Мое время кончилось. Расскажи мне об этих изображениях. Про этих побежденных королей, про потерпевших крах императоров. Все равно человек твоих лет не принесет большой пользы в битве.

— Сейчас все мобилизованы!

— Все, кроме Наблюдателей, — сказал я. — Погоди минутку. У меня появилось желание узнать о прошлом. Гормон исчез; будь моим гидом по этим давно прошедшим циклам.

Летописец неистово затряс головой и описал вокруг меня дугу, надеясь удрать. Я бросился к нему, чтобы схватить его за костлявую руку и подтащить к интересующему меня месту, но он увернулся, и я схватил лишь его темную шаль, которая легко скользнула с его плеч и осталась у меня в руках. А он бросился прочь по улице, молотя воздух руками, и вскоре скрылся из виду.

Я пожал плечами и стал разглядывать шаль, которой я так неожиданно завладел. Она была прошита блестящими металлическими нитями, которые создавали сложные узоры, притягивающие взор. Каждая нить исчезала в фактуре ткани, но тут же появлялась в самом неожиданном месте, словно ветвь какой-нибудь династии, которая совершенно неожиданно обнаруживается в отдаленном городе. Искусство ткача было выше всяких похвал. Я набросил шаль на плечи.

И побрел дальше.

Мои ноги, которые отказывали мне утром, теперь легко несли меня. Молодость словно вернулась ко мне, и я шел сквозь хаос города, не задумываясь о том, куда идти. Я пошел к реке, пересек ее и там, на дальнем берегу Тивера, увидел дворец Принца. Тьма сгустилась, потому что, согласно приказу о мобилизации, все больше и больше домов оставалось без жителей и свет выключали; время от времени слышались гулкие удары: взрывы экранирующих бомб, выбрасывающих облака дыма, который мешал дистанционным наблюдениям. Пешеходов на улицах становилось все меньше. Сирены все еще завывали. На крышах зданий поспешно приводились в действие защитные установки. Я услышал писк отражателей и увидел паутину щупальцев усилителей, перекинутую от башни к башне.

У меня не было никаких сомнений, что Вторжение действительно началось. Мои приборы могли ошибиться по какой-то причине, но дело не зашло бы так далеко, если бы первоначальное донесение не было подтверждено данными сотен других членов моего союза.

Когда я подходил ко дворцу, ко мне заспешили, едва переводя на ходу дыхание, два Летописца с развевающимися за плечами шалями. Они обратились ко мне со словами, которые я не понял. Это был код их союза, и тут я вспомнил, что на мне шаль Бэзила. Я не смог ответить, и они перешли на обычную речь:

— Что с тобой? Сейчас же на свое место! Мы должны записывать! Мы должны комментировать! Мы должны наблюдать!

— Вы приняли меня за другого, — мягко сказал я. — Я несу эту шаль вашему брату Бэзилу, который доверил ее мне. У меня на этот раз нет места для наблюдений.

— Наблюдатель! — воскликнули они одновременно, потом каждый обругал меня, и они бросились дальше. Я засмеялся и пошел к дворцу.

Ворота были распахнуты настежь. Ньютеры, которые охраняли портал, исчезли, так же как и двое Указателей, которые раньше стояли у дверей. Нищие, толпившиеся на площади перед дворцом, теперь проталкивались в здание, чтобы найти там убежище. Это пробудило ярость наследных обладателей лицензий, чье пребывание именно в этой части здания было закреплено законом, и они обрушились на поток пришельцев с ненавистью и неожиданной силой. Я видел, как калеки орудовали костылями, словно дубинками; я видел, как слепые раздавали удары с подозрительной точностью; я видел, как кроткие послушники пользовались всеми видами оружия от стилетов до звуковых пистолетов. Я обошел стороной это постыдное зрелище, вошел во дворец и заглянул в часовни, где молились Пилигримы и просили благословения Провидения, а Информаторы отчаянно искали подсказку свыше о том, как им избежать грядущего конфликта.

Неожиданно я услышал звук труб и выкрики:

— Дорогу! Дорогу!

Во дворец вошла шеренга Слуг и направилась к комнатам Принца. Двое из них тащили извивающуюся, вырывающуюся и разъяренную фигурку с полураскрытыми крыльями. Эвлуэла! Я закричал, но голос мой тонул в шуме. И пробраться я к ней не смог. Меня отшвырнули Слуги. Процессия исчезла в комнатах Принца. Я перехватил взгляд маленькой Воздухоплавательницы, особенно бледной и хрупкой, какой она казалась в окружении охранников, и она опять исчезла.

Я схватил за рукав бурчавшего что-то Ньютера, бредущего мимо с безразличным видом.

— Это Воздухоплавательница! Зачем ее привели сюда?

— Он-он-они…

— Скажи мне!

— Принц… его женщина… в его колеснице — он-он-они-завоеватели…

Я оттолкнул это лепечущее существо и бросился к дверям. Передо мной встала медная стена, раз в десять выше моего роста. Я застучал по ней что было силы.

— Эвлуэла! — крикнул я хрипло. — Эвлуэла!

Меня не отогнали, но и не пропустили. На меня просто не обратили никакого внимания. Бедлам, царящий у западных дверей, охватил уже и проходы, и все помещение, и поскольку ко мне уже бежали разъяренные нищие, я развернулся и бросился к ближайшему выходу.

Я стоял во дворике, ведущем к королевскому приюту. В воздухе слышалось странное потрескивание. Я решил, что это излучение одной из защитных установок Рама, которая как бы экранирует город, защищая его от нападения. Но в тот же момент до меня дошло, что это и означает, что враг уже здесь.

В небе сверкнули звездолеты.

Когда я заметил их во время Наблюдения, они казались мне черными на фоне черной бесконечности, но теперь они пылали с яркостью солнца. Поток сияющих, тяжелых, подобных драгоценным камням сфер заполнил все небо. Бок о бок, они растянулись с востока на запад непрерывной лентой, покрывая весь небосвод и, когда они вот так неожиданно появились, мне показалось, что я услышал звучание невидимого оркестра, возвещающего приход завоевателей Земли.

Не могу сказать, насколько высоко они были, и сколько их парило над головой и какая была у них конструкция. Я только знал, что они были тут в своем неожиданном и подавляющем величии, и если бы я был Защитником, душа моя затрепетала бы только от одного их вида.

В небо вонзились лучи всевозможных оттенков. Битва началась. Я не мог понять действия наших Защитников, таких же загадочных для меня, как маневры тех, кто пришел завоевать нашу планету с таким долгим и славным прошлым, но со скромным настоящим. К своему стыду я ощущал, что я не просто в стороне от битвы, а как-то вне ее, словно все это меня вовсе не касалось. Я бы хотел, чтобы со мной была Эвлуэла, а она была где-то в глубинах дворца Принца Рама. Я бы даже не возражал, если бы сейчас рядом со мной оказался Гормон, Гормон-Мутант, Гормон-шпион, Гормон-чудовищный предатель нашего мира!

И вдруг, усиленные эхом дворцовых сводов, опять зазвучали голоса:

— Дорогу Принцу Рама! Принц Рама ведет Защитников в бой за землю отцов!

Из дворца появилась сверкающая машина в форме слезы. В крышу из блестящего металла было вмонтировано обзорное стекло, чтобы все население могло видеть правителя, чье присутствие должно было поднимать боевой дух воинов. У рычагов управления, гордо выпрямившись, стоял Принц Рама. Его жестокие юношеские черты застыли в суровой решимости; а рядом с ним, одетая словно императрица, сидела Воздухоплавательница Эвлуэла. Казалось, она была в оцепенении.

Королевская колесница взмыла в небо и исчезла в темноте.

Мне показалось, что появился еще один корабль и устремился следом за первым, а колесница Принца появилась снова и что оба корабля закружились по сужающейся спирали, видимо, готовясь к схватке. Облака голубых искр окутали оба корабля, а потом они метнулись ввысь и понеслись дальше, и вот уже скрылись за одним из холмов Рама.

Бушевала ли битва по всей планете? Подверглись ли нападению Парриш и священный Иорсалем и сонные острова Исчезнувших Континентов? Над всей ли планетой повисли звездолеты? Я не знал. Я воспринимал события только на одном крошечном отрезке неба над Рамом, да даже и здесь я как-то неопределенно и слабо осознавал, что же происходит на самом деле. Небо вдруг вспыхивало ярким светом, и я видел стремительные батальоны Воздухоплавателей; потом опять возвращалась темнота, как будто на город набрасывали бархатное покрывало. В отблесках взрывов я видел огромные машины наших Защитников, ведущие торопливый разговор с башен; а звездолеты продолжали неподвижно висеть в воздухе, целые и невредимые. Дворик, в котором я стоял, был пуст, но издали доносились голоса, полные страха и дурных предчувствий, слышные еле-еле. Или это был щебет птиц? Изредка их обрывал грохот, заставляющий вздрагивать весь город. Мимо меня промаршировал отряд Сомнамбул. На площади перед дворцом я заметил еще один отряд — как оказалось, отряд Клоунов. Они растягивали поблескивающую сеть, которая тоже, наверное, предназначалась для защиты. Вспышки молний высветили в небе трех Летописцев на гравитационной площадке, торопясь, они записывали все, что происходило. Мне показалось, хотя я и не был в этом уверен, что воздушный корабль Принца промчался в небе, спасаясь от преследователя. «Эвлуэла», — прошептал я, когда две светящиеся точки исчезли из виду. Высадили ли звездолеты войска? Достигли ли потоки энергии, извергаемые этим нависшим в небе сиянием, поверхности Земли? Зачем Принц схватил Эвлуэлу? Где Гормон? Что делают наши Защитники? Почему вражеские корабли не взрываются в небе?

Всю эту долгую ночь я, словно приросший к древним булыжникам дворика, наблюдал за космической битвой и ничего не понимал.

Начался восход солнца. Нити бледных лучей цеплялись за башни. Я коснулся пальцами глаз, до меня вдруг дошло, что я должно быть спал стоя. Может быть, стоит попросить членства в союзе Сомнамбул, спросил я себя. Я положил руки на шаль Летописца, наброшенную на плечи, удивляясь, как она у меня оказалась, и вспомнил.

Я взглянул в небо.

Вражеские корабли исчезли. Я видел обыкновенное утреннее небо, серое с первыми проблесками. Вдруг, как будто меня что-то подтолкнуло, я оглянулся в поисках моей тележки и тут же вспомнил, что не должен больше Наблюдать, и почувствовал опустошенность, большую, чем обычно чувствуешь в этот час.

Кончилась ли битва?

Побеждены ли враги?

Может быть, корабли завоевателей уже сбиты, и их обломки валяются беспорядочно где-то за пределами Рама?

Все кругом молчало. Я больше не слышал небесного оркестра. А потом из этой жуткой тишины донесся новый грохочущий звук, будто шум машин, которые едут по улицам города. И, казалось, невидимые Музыканты тянули одну и ту же заключительную ноту, печальную и звучную, которая вдруг пропала, будто все струны разом оборвались.

Из громкоговорителей всеобщего оповещения донесся спокойный голос:

— Рам пал. Рам пал.

8

Королевская гостиница была открыта. Ньютеры и прочая прислуга — все сбежали. Защитники, Магистры и Правители, должно быть, с честью пали в битве. Летописца Бэзила нигде не было; не было видно и его собратьев. Я зашел в свою комнату, смыл с себя грязь, освежился и поел, собрал свои нехитрые пожитки и бросил прощальный взгляд на всю эту роскошь, в которой мне пришлось так мало пожить. Я сожалел, что так недолго пробыл в Раме, но, в конце концов, Гормон был незаурядным гидом, и мне многое удалось повидать.

Теперь пора было уходить.

Оставаться в завоеванном городе не имело смысла. Шлем мыслепередачи в моей комнате не реагировал на мои вопросы, и я не знал, насколько масштабным было поражение, но одно было ясно — по крайней мере, Рам вышел из-под контроля человека, и надо было поторапливаться. Я подумал, не пойти ли мне в Иорсалем, как советовал долговязый Пилигрим, которого я встретил перед входом в Рам. Но, подумав, я отогнал эту мысль. Я решил отправиться на запад в Парриш, и не только потому, что он был ближе, но и потому, что там размещалась штаб-квартира Летописцев. Мое ремесло теперь никому не было нужно. И в это первое утро завоеванной Земли я вдруг почувствовал неожиданное сильное и странное желание предложить свою скромную помощь Летописцам и вместе с ними заняться поисками свидетельств более блистательного прошлого нашей планеты.

В полдень я ушел из гостиницы. Сначала я направился к дворцу, который все еще был открыт. Вокруг валялись нищие: одни в наркотическом опьянении, другие — спали, а большинство были мертвы. Мертвые лежали так, что было ясно, что они перебили друг друга, охваченные паникой и яростью. В часовне у трех черепов информационного устройства с потерянным видом сидел на корточках Указатель. Когда я вошел, он сказал:

— Бесполезно. Мозг не отвечает.

— А что с Принцем Рама?

— Мертв. Его сбили завоеватели.

— С ним была юная Воздухоплавательница. Ты что-нибудь слышал о ней?

— Ничего. Мертва, я думаю.

— А город?

— Пал. Повсюду завоеватели.

— Убивают?

— Никого пальцем не трогают, — сказал Указатель. — Они в высшей степени вежливы. Они собирают нас.

— В Раме или везде?

Он пожал плечами и начал ритмично раскачиваться взад и вперед. Я оставил его в покое и пошел еще дальше во дворец. К моему удивлению, комнаты Принца были открыты. Я вошел и был поражен немыслимой роскошью светильников, тканей, мебели, ковров. Я шел из комнаты в комнату и наконец дошел до королевской кровати, балдахином над которой служила плоть гигантского моллюска с планеты другой звезды. И когда раковина раскрылась передо мной, я дотронулся до невообразимо мягкой ткани, которая укрывала Принца Рама, и вспомнил, что Эвлуэла тоже лежала здесь. Будь я помоложе, я бы расплакался.

Я покинул дворец и медленно пересек площадь, начиная свой путь в Парриш.

Когда я уходил, я впервые увидел наших завоевателей. Машина незнакомой конструкции появилась у края площади и с десяток существ вышли из нее.

Они были почти похожи на людей: высокие и широкоплечие с впалой грудью, как у Гормона, и только непомерно длинные руки говорили о том, что они иноземцы. Их кожа казалась какой-то странной, и если бы я стоял к ним поближе, подозреваю, что я бы заметил, что их глаза, губы и ноздри совсем не такие, как у людей. Не обращая на меня никакого внимания, они пересекли площадь какой-то неравномерной походкой, будто двигались на свободно соединенных шарнирах, и вошли во дворец. Они не производили впечатление ни надменных, ни воинственных.

Зеваки. Величественный Рам снова продемонстрировал свое магическое воздействие на пришельцев.

Оставив новых хозяев наедине с их любопытством, я зашагал прочь, к окраинам города. Холод вечной зимы проник в мою душу. Я подумал, была ли это грусть по павшему Раму? Или я скорбел о пропавшей Эвлуэле? Или причиной всего этого было то, что я пропустил уже три Наблюдения и, подобно наркоману, испытывал муки отторжения?

Я решил, что, наверное, все это вместе взятое причиняло мне боль, но больше всего — последнее.

Никто не встретился мне на улицах, пока я шел к воротам. Страх перед новыми хозяевами заставлял рамлян прятаться, так мне казалось по крайней мере. Время от времени с жужжанием проезжали машины пришельцев, но я даже не поворачивал головы. Я подошел к западным воротам города, когда день начал клониться к вечеру. Они были распахнуты, и за ними был виден пологий холм, на груди которого приютились деревья с темно-зелеными кронами. Я прошел под аркой и недалеко от ворот увидел фигуру Пилигрима, медленно бредущего по дороге.

Я его быстро догнал.

Мне было странно видеть его спотыкающуюся неуверенную походку, потому что даже плотное коричневое одеяние не могло скрыть его сильного и молодого тела. Он шел выпрямившись, развернув плечи, и все же походка у него была неуверенная и шаркающая, какая она бывает обычно у стариков. Когда я догнал его и заглянул под капюшон, я все понял: к его бронзовой маске, которые обычно носили все Пилигримы, был прикреплен отражатель для слепых, который помогал им вовремя узнавать о встречающихся на пути препятствиях. Он будто кожей ощутил мое присутствие и сказал:

— Я слепой Пилигрим. Прошу, не причиняй мне вреда.

Это не был голос Пилигрима. Это был сильный, резкий и властный голос.

Я ответил:

— Я никому не собираюсь причинять вреда. Я Наблюдатель, который прошлой ночью потерял работу.

— Многие лишились своей работы прошлой ночью, Наблюдатель.

— Только не Пилигримы.

— Верно, — сказал он.

— Куда ты идешь?

— Прочь из Рама.

— И никуда конкретно?

— Никуда, — сказал Пилигрим. — Совсем никуда. Я буду просто бродить по свету.

— Тогда мы могли бы странствовать вместе, — предложил я; ведь странствовать с Пилигримом считается небывалой удачей, а я, потеряв Гормона и Эвлуэлу, все равно бы странствовал в одиночку. — Я иду в Парриш. Пойдешь со мной?

— В Парриш, так в Парриш, мне все равно, — сказал он горько. — Пойдем. А что за дела могут быть там у Наблюдателя?

— У Наблюдателя теперь нигде не может быть дел. Я иду в Парриш, чтобы предложить свои услуги Летописцам.

— А, — сказал он. — Я тоже был членом этого союза, но это было лишь почетное звание.

— Теперь, когда Земля пала, я хочу больше узнать о ее славной истории.

— Разве пала вся Земля, а не только Рам?

— Думаю, что да, — ответил я.

— Понятно, — ответил Пилигрим.

Он погрузился в молчание, и мы отправились в путь. Он облокотился на мою руку и уже больше не спотыкался, а зашагал уверенной молодой походкой. Время от времени он издавал какой-то звук, что было похоже на вздох или сдавленное рыдание. Когда я расспрашивал его о жизни Пилигрима, он отвечал либо уклончиво, либо отмалчивался. Мы были в пути уже около часа и пошли через лес, когда он неожиданно сказал:

— У меня от этой маски болит лицо. Помоги мне получше приспособить ее.

И, к моему удивлению, он начал снимать ее. У меня перехватило дыхание — ведь Пилигримам запрещено показывать свое лицо. Может, он забыл, что я зрячий?

Снимая маску, он сказал:

— Вряд ли тебе понравится это зрелище.

Бронзовая решетка соскочила с его лица, и прежде всего я увидел, что он перестал видеть свет совсем недавно: зияющие дыры глазниц, в которых побывал не скальпель хирурга, а скорее всего, расставленные пальцы. Потом я узнал резко очерченный породистый нос и, наконец, плотно сжатые тонкие губы Принца Рама.

— Ваше Высочество! — воскликнул я.

Струи засохшей крови на щеках. Вокруг глазниц какая-то мазь. Вряд ли он чувствовал сильную боль, потому что, как я думаю, он убил ее этим зеленоватым снадобьем. Но вот боль, которая пронзила меня, была настоящей.

— Больше не Высочество, — сказал он. — Помоги мне надеть маску! — Руки его задрожали, когда он ее мне протянул. — Края надо растянуть. Они сильно давят мне на щеки. Здесь… и здесь…

Я быстро сделал все, что нужно, потому что не мог смотреть на его обезображенное лицо.

Он надел маску.

— Теперь я Пилигрим, — сказал он тихо. — Рам живет без своего Принца. Ты можешь выдать меня, если хочешь, Наблюдатель. Если нет, помоги мне добраться до Парриша и, если я когда-нибудь опять окажусь у власти, ты будешь хорошо вознагражден.

— Я не предатель, — сказал я ему.

Мы молча пошли дальше. Я не имел понятия, о чем можно говорить с таким человеком. Да, это будет невеселое путешествие. Но теперь мне было суждено стать его проводником. Я подумал о Гормоне и о том, что он сдержал свое слово. И об Эвлуэле я думал тоже, и тысячу раз у меня на языке вертелся вопрос, что стало с его любовницей, маленькой Воздухоплавательницей, в ту ночь, но слова не шли с губ.

Наступили сумерки, но золотисто-красное солнце все еще горело на западе. И вдруг я остановился, и у меня вырвался хриплый звук удивления, потому что над нами промелькнула тень.

Высоко в небе парила Эвлуэла. На ее коже горели отблески заходящего солнца, а ее крылья, раскинутые во всю ширь, переливались всеми цветами радуги. Она уже была на высоте сотни человеческих ростов от земли и поднималась все выше, и я ей, наверное, казался лишь точкой среди деревьев.

— Что это, — спросил Принц. — Что ты увидел?

— Ничего.

— Отвечай, что ты увидел!

Мне трудно было обмануть его.

— Я увидел Воздухоплавательницу, Ваше Высочество. Хрупкую девушку в вышине.

— Значит, наступила ночь.

— Нет, — сказал я. — Солнце еще не зашло.

— Но этого не может быть! У нее ведь только ночные крылья. Солнце бы швырнуло ее на землю!

Я колебался. Я не мог заставить себя объяснить ему, как Эвлуэла могла летать днем, хотя у нее и были только ночные крылья. Я не мог сказать Принцу Рама, что рядом с ней летел Гормон, летел без крыльев, легко скользя в воздухе, обнимая ее хрупкие плечи, помогая ей преодолевать давление солнечного ветра. Я не мог сказать ему, что это его возмездие летит над его головой с его последней возлюбленной.

— Ну? — спросил он требовательно. — Почему же она летит днем?

— Я не знаю, — ответил я. — Для меня это тоже тайна. Сегодня происходит многое, чего я больше не в состоянии понять.

И он снова погрузился в молчание. Мне очень хотелось позвать Эвлуэлу, но я знал, что она не может и не хочет слышать меня, и поэтому я шел дальше, вслед за заходящим солнцем, к Парришу, ведя слепого Принца. А над нами, высоко в небе, летели Гормон и Эвлуэла, летели в сиянии угасающего дня, пока не поднялись так высоко, что я потерял их из виду.

Часть II

1

Странствовать с Принцем, который лишился власти, дело нелегкое. Он остался без глаз, но гордыня его была при нем; слепота не научила его смирению. Он надел маску и одежды Пилигрима, но благочестия в его душе не было.

И пока мы шли к Парришу ранней весной, весь его двор состоял из одного человека — меня. По его желанию я развлекал его историями о своих странствиях; я старался помочь ему преодолеть чувство горького разочарования. Взамен я получал лишь уверенность в том, что у меня будет еда. Ведь никто не может отказать Пилигриму в пище. И в каждом селении на нашем долгом пути мы останавливались в гостиницах, где его кормили и, как его спутнику, кое-что перепадало и мне. Как-то раз, в самом начале нашего пути, он по привычке высокомерно сказал хозяину гостиницы:

— Смотри, чтоб моего слугу тоже накормили.

Слепой Принц не мог видеть взгляда, полного изумленного сомнения, — зачем это Пилигриму слуга? — Но я улыбнулся хозяину, подмигнул ему и многозначительно постучал себя пальцем по лбу. Он понял меня, и уже без лишних слов накормил нас обоих. Потом я, конечно, объяснил Принцу его ошибку, и с тех пор он уже говорил обо мне, как о своем спутнике. И все же я понимал, что для него я всего лишь слуга.

Погода была ясная. В Эйропе становилось все теплее. У дороги зеленели тонкие ивы и стройные тополя, но больше всего здесь было раскидистых звездных деревьев, которые были посажены в чудесное время Второго Цикла, и их голубоватые узкие и длинные листья выстояли Эйропскую зиму. И птицы уже возвращались, перезимовав в Африкии. Их оперение переливалось в воздухе, и они щебетали, обсуждая между собой перемены в этом мире.

— Они издеваются надо мной, — сказал однажды на рассвете Принц. — Они напевают мне свои мелодии, но бросают мне вызов, потому что я не могу видеть их яркое оперение!

Да, ему было нелегко. У него, кто имел так много и все это потерял, были основания жаловаться на белый свет. Для меня поражение Земли означало только необходимость сменить привычки. Остальное было по-старому: мне больше не нужно было заниматься Наблюдениями, но я по-прежнему странствовал по белому свету один. Я и сейчас был один, хотя рядом со мной был спутник.

Мне было интересно, догадывался ли Принц, почему его ослепили. Объяснил ли Гормон Принцу в момент своего триумфа, что он потерял глаза всего-то навсего из-за женщины.

«Ты завладел Эвлуэлой, — мог бы сказать Гормон. — Ты увидел маленькую Воздухоплавательницу и решил поразвлечься. И ты сказал: а ну-ка, девочка, прыгай ко мне в постель. Тебе и в голову не пришло, что она личность. Тебе и в голову не пришло, что она может предпочесть кого-то другого. Ты думал о ней так, как мог думать Принц Рама — властелин. Получай же, Принц»… — И два выпрямленных и растопыренных пальца, как две стрелы, вонзаются в его глаза.

Но я так и не осмелился ни о чем спросить Принца. Во мне еще жил благоговейный страх перед этим павшим монархом. И я не смел проникать в его тайны, затевать беседу о его несчастьях, как с обыкновенным спутником. Я отвечал, когда со мной заговаривали. Я начинал беседу, когда мне подавали знак. Все остальное время я молчал, как послушный вассал в присутствии господина.

И каждый день хоть что-то напоминало нам о том, что Принц Рама уже не был властелином в своих владениях.

Над головой пролетали Завоеватели — иногда в воздушных кораблях, напоминающих колесницы, иногда вообще без них, за счет собственной энергии. Их было много в небе. Они будто проводили инвентаризацию теперь уже своих собственных владений. Их тени мелькали над нами, как мгновенные затмения. Я смотрел в небо, чтобы разглядеть новых хозяев и, как ни странно, я чувствовал не гнев, а только облегчение, что такое долгое бдение на Страже Земли закончилось. У Принца были совсем другие ощущения. Он, казалось, видел, когда над нами пролетали Завоеватели и сжимал кулаки, и хмурился, и шептал проклятия. Может быть, у него есть оптические нервы, которые фиксируют движение теней? Или, может быть, другие его чувства настолько обострены теперь, что он может слушать почти бесшумное жужжание воздушного флота и ощущать запах кожи парящих в небе Завоевателей? Я не спрашивал. Я старался почти ничего не спрашивать.

Иногда по ночам, когда он думал, что я сплю, я слышал его рыдания. Мне было очень жаль его в эти минуты. Ведь он слишком рано потерял все, что имел. В эти минуты, когда над миром царила тьма, я понял, что он и рыдает-то не как обычный человек, а как-то с вызовом, сердито подвывая. Но все же он рыдал.

Временами мне казалось, что он принял свои потери, как неизбежность, и просто стоически переносит это. С отрешенным видом он делал быстрые короткие шажки, и каждый такой шаг уводил его все дальше от великого города Рама и приближал к Парришу. Иногда же мне казалось, что за бронзовой решеткой маски скрывалась раненая душа. А бывало, что его сдерживаемая ярость впивалась в меня жалящими змеиными укусами. Он издевался над тем, что я стар, что у меня невысокий ранг, что жизнь моя теперь бесцельна, теперь, когда произошло Вторжение, в ожидании которого я вел свои долгие Наблюдения. А то он начинал играть со мной, как кошка с мышкой.

— Скажи мне твое имя, Наблюдатель.

— Но это запрещено, Ваше Высочество.

— Старые законы уже не действуют. Ну же, нам еще долгие месяцы странствовать вместе, ну что, мне тебя так и называть все время — Наблюдатель?

— Но это обычай моего союза.

— А мой обычай, — сказал он, — отдавать приказания, которым подчиняются. Твое имя!

— Даже союзу Правителей не пристало требовать имя Наблюдателя без веских оснований и письменного разрешения главы союза!

Он сплюнул.

— Шакал, ты бросаешь мне вызов, когда я в таком положении! Если бы мы сейчас были в моем дворце, ты бы не осмелился ослушаться!

— В Вашем дворце, Ваше Высочество, вы бы не предъявили мне такого несправедливого требования перед лицом двора. У Правителей тоже есть обязательства, и одно из них — уважать законы других союзов.

— Он мне еще читает мораль, — сказал Принц. В раздражении он опустился на обочину. Потом лег на спину и растянулся на склоне, покрытом густой травой, дотянулся рукой до звездного дерева и оборвал листья с одной из веток, сжал их в руке так, что они, должно быть, впились ему в ладонь. Я стоял возле него. Мимо прогрохотала машина, первая, которую мы встретили в это утро на пустынной дороге. В ней сидели Завоеватели. Кто-то из них помахал нам. Через некоторое время Принц произнес как бы извиняющимся, почти подобострастным голосом:

— Меня зовут Энрик. А теперь назови свое имя.

— Прошу простить меня, Ваше Высочество, но…

— Но теперь ты знаешь мое имя! А ведь мне, так же как и тебе, запрещено его называть!

— Но я у вас его не спрашивал, — сказал я твердо.

Я так и не назвал своего имени. Конечно, это была небольшая победа — не назвать свое имя Принцу, который был лишен власти. Но он заставил меня платить за это непослушание, отыскивая самые мелочные поводы для мести. Он придирался ко мне, досаждал мне, дразнил, проклинал и поносил меня. Он с презрением говорил о моем союзе. Он требовал от меня лакейских услуг. Я смазывал его металлическую маску, я закладывал мазь в его глазницы; я делал многое другое, о чем унизительно даже, вспоминать. Так мы и брели по дороге в Парриш, пустой старик и опустошенный юноша, ненавидя друг друга; два странника, связанные необходимостью и долгом.

Это было трудное время. Мне приходилось терпеть его постоянно меняющееся настроение: то он строил радужные, но несбыточные планы о том, как освободить Землю, то снова проваливался в пропасть отчаяния, сознавая, что Завоевание уже свершилось. Мне приходилось защищать его, когда он опрометчиво вел себя в селениях. Забывая, что он уже не Принц Рама, он отдавал жителям приказы, а иногда даже позволял себе кого-то ударить. А ведь это было совершенно недопустимо для святого человека, каким бы должен быть Пилигрим. Но самое ужасное другое — я вынужден был заботиться о том, чтобы он удовлетворял свою похоть, и покупал для него женщин, которые приходили к нему под покровом ночи, не имея понятия, что отдавали себя тому, кто называл себя Пилигримом. А он был обманщиком, потому что у него не было даже звездного камня, с помощью которого Пилигримы общаются с Провидением. Мне чудом удалось уберечь его от казалось бы неминуемого разоблачения, когда однажды в пути мы повстречали еще одного Пилигрима, теперь уже настоящего. Это был очень непростой старик, умеющий и готовый спорить, буквально напичканный теологическими софизмами.

— Подойди и давай поговорим об имманентности Провидения, — сказал он Принцу, а Принц, нервы которого в этот день были натянуты до предела, ответил ему какой-то грубостью.

Я украдкой пнул его в царскую голень, а потрясенному Пилигриму сказал:

— Наш друг неважно себя сегодня чувствует. Вчера вечером он общался с Провидением и услышал откровение, из-за которого его рассудок немного помутился. Молю тебя, позволь нам продолжить путь и не говори с ним о святости, пока он не придет в себя.

Благодаря этой моей импровизации, мы могли продолжить путь.

С наступлением тепла Принц немного оттаял. Может быть, он примирился со своей катастрофой, а возможно где-то в закоулках своей легкомысленной головы он осваивал тактику приспособления к своему новому положению. Он даже как-то беззаботно говорил о себе, о своем падении и об унижении, которое он испытал. Он так говорил о власти, которая у него когда-то была, что было ясно — он и не помышлял о том, чтобы ее вернуть. Он рассказывал о своем богатстве, о своих женщинах, о драгоценностях, которые ему когда-то принадлежали, и о странных машинах, о своих Измененных, Музыкантах, Слугах и Магистрах, и даже друзьях Правителях, которые преклоняли перед ним колени. Не могу сказать, что в такие минуты он вызывал у меня чувство симпатии, но, по крайней мере, я видел, что за холодной маской — страдающий человек.

Он даже и во мне увидел, наконец, человека. А это было для него нелегко.

Он говорил:

— Ты знаешь, Наблюдатель, когда обладаешь властью, то вся беда в том, что ты отрезан от людей. Люди становятся для тебя чем-то неодушевленным. Ну вот ты, например, был для меня просто машиной, которая где-то рядом проводит Наблюдения, чтобы обнаружить Завоевателей. А ведь у тебя были мечты, надежды, огорчения и все остальное, но я-то воспринимал тебя, как старика, который существует только ради того, чтобы выполнять в союзе свои функции. Теперь я понял гораздо больше.

— Что же?

— Что ты был когда-то молод, Наблюдатель. У тебя был родной город, который ты любил. Семья. Наверное, даже девушка. Ты выбрал союз, выбрал дело и научился ему, ты боролся, у тебя болела голова и подводило живот, и вообще было очень много трудных минут в твоей жизни, когда ты пытался разобраться, что к чему в этом твоем деле, для чего оно. И ты видел, как проезжали мы, Магистры, Правители, пролетали мимо, как кометы. И вот судьба свела нас на этой дороге в Парриш. И кто же из нас больше счастлив сейчас?

— Я ощущаю себя вне счастья или печали, — ответил я.

— Это правда? Это правда? Или это просто маска, за которой ты прячешь истинные чувства? Признайся, Наблюдатель, ведь по законам твоего союза ты не имеешь права жениться. Но ты хоть когда-нибудь любил?

— Случалось.

— А сейчас?

— Я уже стар, — ответил я уклончиво.

— Но ведь теперь ты можешь любить, правда? Ты теперь свободен от клятвы своего союза. У тебя может быть невеста.

Я рассмеялся:

— Кому я нужен?

— Не говори так. Ты совсем не стар. Ты полон сил. Ты повидал мир и понимаешь его. А что, в Паррише ты бы мог найти себе какую-нибудь молодую женщину, которая… — Он вдруг замолчал, а потом спросил: — А ты когда-нибудь испытывал искушение, когда ты еще должен был соблюдать клятву?

Как раз в этот момент над нами пролетела Воздухоплавательница. Это была женщина средних лет, и ей трудно было лететь, потому что умирающий дневной свет давил на ее крылья. Меня пронзила острая боль. И мне хотелось сказать Принцу: да, да, было такое искушение. Совсем недавно ворвалась в мою жизнь маленькая Воздухоплавательница, девушка, совсем еще ребенок, Эвлуэла. И по-своему я любил ее, хотя даже ни разу не коснулся, и я до сих пор люблю.

Но я ничего не сказал Принцу Энрику.

Я все смотрел на эту Воздухоплавательницу, которая была свободней меня, потому что у нее были крылья и, окутанный теплом этого весеннего вечера, я почувствовал, как меня пронизывает холод одиночества.

— Еще далеко до Парриша? — спросил Принц.

— Мы будем идти и идти и когда-нибудь придем туда.

— А потом?

— Я буду учиться в союзе Летописцев, для меня Парриш — начало новой жизни. А для вас?

— Я надеюсь отыскать там друзей.

И мы шли вперед долгие часы каждый день. Некоторые из тех, кто проезжал мимо, предлагали подвезти нас, но мы отказывались, потому что на проверочных постах Завоеватели наверняка будут искать таких, как Принц. Мы прошли десятки миль по туннелям, прорытым под горами, ледяные вершины которых вздымались в заоблачную высь. Потом мы пересекали равнины, на которых раскинулись крестьянские угодья. И мы останавливались у пробуждающихся после зимы рек, чтобы охладить горящие ступни ног. Нас нещадно палило золотое солнце. Мы шли через этот мир, но были вне его. Мы не слушали новостей Завоевания, хотя было очевидно, что победа Завоевателей была полной и окончательной. Они сновали повсюду в своих маленьких машинах и рассматривали наш мир, который теперь принадлежал им.

Я подчинялся всем приказам Принца, включая и те, которые были для меня неприятны. Я пытался сделать его жизнь более сносной. Поэтому я давал ему возможность все еще чувствовать себя правителем — правителем хотя бы одного никудышнего старого Наблюдателя. Я учил его, как нужно себя вести и что нужно делать, чтобы люди верили, что он Пилигрим. Конечно, я знал немного, но я рассказал ему, как нужно держаться, какие фразы произносить, какие молитвы читать. Было ясно, что он редко обращался к Провидению, пока правил. Теперь он стал праведником, но неискренним, это было просто игрой в Пилигрима.

В городе, который назывался Дижон, он сказал: «Здесь я куплю себе глаза».

Конечно, он не имел в виду настоящие глаза. Секрет такой замены глаз был утерян еще во Втором Цикле. Там, на более счастливых звездах, за деньги можно купить любое чудо, а наша Земля была уже давно забытой Богом планетой где-то на задворках Вселенной. Во времена до Завоевания Принц мог бы отправиться к этим звездам и купить там себе новое зрение, но сейчас он мог приобрести глаза, которые могли помочь ему лишь различать светлые предметы от более темных. Но даже и это было хотя бы каким-то элементарным зрением, ведь пока что у него был лишь рефлектор, который предупреждал его о препятствиях на пути. С чего он взял, однако, что в Дижоне он найдет мастера, который сможет ему помочь? И как он собирается платить?

Он сказал:

— Там есть человек, брат одного из моих Секретарей. Он из союза Изобретателей, и я часто покупал его работы в Раме. У него найдутся для меня глаза.

— А как платить?

— У меня найдутся средства.

Мы остановились в поле у сучковатых пробковых деревьев, и Принц расстегнул одежды. Показав на бедро, он сказал:

— Здесь у меня кое-какой запас на случай крайней необходимости. Дай мне лезвие!

Я протянул ему лезвие, он схватил его за рукоятку и нажал на кнопку. Из рукоятки вырвался плотный холодный луч света. Левой рукой он ощупал свое бедро, чтобы точно определить нужное место. Потом, натянув кожу между двумя пальцами, он сделал ровный надрез длиной около пяти сантиметров. Крови не было, и создавалось впечатление, что ему совсем не больно. Я в изумлении наблюдал, как он просунул пальцы в надрез, растянул его края и, казалось, нащупывал там что-то, как в сумке. Он бросил мне назад лезвие.

Их его бедра посыпались драгоценности.

— Смотри, чтоб ничего не потерялось, — повелительно сказал он мне.

На траву упали семь сверкающих драгоценных камней, явно не земного происхождения, маленькая, ловко сделанная модель земного шара, пять золотых монет прошлых циклов Императорского Рама, кольцо с мерцающей каплей квази-жизни, флакон каких-то неизвестных духов, несколько миниатюрных музыкальных инструментов, выполненных из редких пород дерева и инкрустированных драгоценными металлами, восемь статуэток, изображающих кого-то вроде царственных особ, и что-то еще. Я сгреб все эти диковины в ослепительную кучу.

— Это сумка, — холодно пояснил Принц, — которую искусный Хирург имплантировал в мое тело. Я предвидел, что может прийти такое время, когда мне придется спешно оставить дворец. Я насовал туда всего, что смог, но это еще далеко не все. Скажи мне, скажи, что я достал?

Я подробно все перечислил. Он напряженно слушал меня, и я понял, что он пересчитывал все, что достал, и просто проверял мою честность. Когда я закончил, он кивнул с довольным видом.

— Возьми глобус, — сказал он, — кольцо и два самых ярких драгоценных камня. Спрячь их у себя, остальные я положу назад.

Он опять растянул края надреза и по одной убрал драгоценности, и они вновь соединились с невидимым великолепием, укрытым в каком-то другом измерении, выход из которого был в бедре у Принца. Может, у него там пол-дворца. Наконец, он сжал края надреза и разгладил это место, на котором не осталось никакого следа. Потом застегнул одежды.

В городе мы довольно быстро нашли магазин Изобретателя Бордо. Это был маленький приземистый человечек с рябым лицом и седой бородой; один его глаз подергивал тик, а нос был крупным и плоским, но пальцы его были тонкие и изящные, как у женщины. У него был мрачный магазинчик с пыльными деревянными полками и маленькими окнами. Этому зданию, наверное, было десять тысяч лет. На витрине было выставлено несколько элегантных вещиц. Все остальное не заслуживало интереса. Он осторожно поглядывал на нас, видимо, озадаченный появлением Пилигрима и Наблюдателя в его магазинчике.

Принц толкнул меня в бок, и я сказал:

— Моему другу нужны глаза.

— Я делаю такие вещи. Но это стоит очень дорого и потребует долгих месяцев работы. Вряд ли это по средствам любому Пилигриму.

Я положил один драгоценный камень на потертый прилавок:

— У нас есть средства.

Потрясенный до глубины души, Бордо схватил камень, начал вертеть его в разные стороны и увидел, что в сердце камня горит чужеземный свет.

— Если вы придете ко мне еще раз к осени…

— У вас нет готовых глаз? — спросил я.

Он улыбнулся.

— У меня очень редко спрашивают такие вещи, поэтому мы не держим их в запасе.

Я положил на прилавок модель глобуса. Бордо сразу понял, что это работа мастера, и челюсть его отвисла. Он положил глобус на ладонь, а другой рукой стал дергать себя за бороду. Я не мешал ему, я дал ему время полюбить эту вещицу, а потом забрал ее и сказал:

— Мы не можем ждать до осени. Пойдем в какое-нибудь другое место. В Парриш, например.

Я взял Принца под руку, и мы двинулись к двери.

— Постойте! — закричал Бордо. — Дайте мне время хотя бы проверить! Может, у меня и найдется где-нибудь пара…

И он ожесточенно начал рыться в сумках которые висели в глубине магазинчика на стене.

Разумеется, у него нашлись глаза, и я поторговался немного, и мы остановились на кольце, глобусе и одном драгоценном камне. Принц все это время не проронил ни слова. Я настоял на том, чтобы глаза вставили немедленно, и Бордо, возбужденно кивая, закрыл магазинчик, надел шлем мыслепередачи и вызвал Хирурга с угрюмым лицом. И вот уже началась подготовка к операции. Принц лежал на каком-то нелепом ложе в герметическом и стерильном колпаке. Он снял рефлектор и маску. Как только миру предстали резкие черты его лица, Бордо, который бывал при дворе Рама, пробормотал что-то в изумлении. Но тут я наступил ему на ногу. Бордо будто проглотил свои слова, а Хирург, так и не понявший, в чем дело, начал спокойно обрабатывать тампоном раненые глазницы.

Глаза — сферы жемчужно-серого цвета — были меньше настоящих глаз, с узкими поперечными разрезами. Я не знаю, что за механизм был там внутри, но с обратной стороны у них были тончайшие золотые выводы для подсоединения к нервным окончаниям. Всю первую стадию операции Принц спал, пока я и Бордо ассистировали Хирургу. Потом пришло время его разбудить. Лицо его исказила конвульсия боли, но вскоре это прошло, и Бордо пробормотал какую-то молитву.

— Дайте свет, — сказал Хирург.

Бордо подвел ближе круг лампы. Принц сказал:

— Да, да, я вижу разницу.

Бордо вышел, я последовал за ним. Он дрожал, лицо его позеленело от страха.

— Теперь вы убьете нас? — спросил он.

— Конечно, нет.

— Я узнал…

— Вы узнали бедного Пилигрима, — сказал я, — с которым случилось в пути несчастье. И не больше. Больше ничего.

Пока я смотрел, что есть у Бордо в магазинчике, вышли Хирург и его пациент. В глазницах Принца поблескивали жемчужно-серые сферы искусственных глаз. Он больше был похож на машину, чем на человека, и когда он передвигался, прорези в глазах расширялись, сужались, потом опять расширялись, бесшумно, будто украдкой.

— Смотри, — сказал он и пошел через комнату, указывая на предметы и называя их. Я понимал, что он видел их будто через плотную ткань, но все-таки видел, хоть как-то видел. Он опять надел маску, и с наступлением ночи мы ушли из Дижона.

Принц казался почти бодрым. Но глаза, которые он получил, были лишь жалким подобием тех, которые у него вырвал Гормон, и очень скоро он понял это. В ту ночь, когда мы спали на жестких лежанках в приюте Пилигримов, Принц кричал от ярости, и в свете луны я видел, как поднимались его руки со скрюченными пальцами и как его ногти вонзались в невидимого врага снова и снова.

2

Только к концу лета добрались мы до Парриша. Мы вошли в город с юга и шли по широкой упругой дороге, которую с обеих сторон обрамляли тысячелетние деревья, и нас поливал прекрасный летний дождь. Порывы ветра обдавали нас сухими листьями. В эти моменты та ночь, когда пал Рам и мы оба бежали из этого покоренного города, казалась кошмарным сном. За время нашего долгого путешествия всю весну и лето мы как-то посуровели, и серые башни Парриша, казалось, обещали новую жизнь. Я чувствовал, что мы обманываем себя, потому что миру нечего было предложить почти слепому Принцу с рухнувшими надеждами и Наблюдателю, у которого давно уже были не те силы.

Город был довольно мрачным. Ведь даже поздней зимой над Рамом сияло солнце в безоблачном небе. Над Парришем, казалось, постоянно нависало затянутое облаками небо, а здания и весь город казались мрачными. Даже стены города были цвета серого пепла и совсем не радовали глаз. Ворота были широко открыты. Возле них сидел с угрюмым видом человек в одежде союза Часовых, который даже и бровью не повел, когда мы подошли. Я вопросительно взглянул на него. Он покачал головой.

— Входи, Наблюдатель.

— Без проверки?

— Ты что, не слышал? Шесть месяцев назад все города были объявлены свободными. Приказ Завоевателей. Ворота теперь никогда не закрываются. Половина Часовых без работы.

— Я думал, что Завоеватели ищут врагов, — сказал я. — Бывшую знать.

— У них где-то есть контрольные пункты, но Часовые там не работают. Город свободен. Входите, входите.

Когда мы прошли ворота, я спросил:

— Зачем же ты тогда здесь?

— Сорок лет я здесь стоял на посту, — сказал Часовой. — Куда мне идти?

Я понимающе развел руками и кивнул, как бы сочувствуя его горю, и мы вошли в Парриш.

— Пять раз я входил в Парриш через южные ворота, — сказал Принц. — Всегда на колеснице. И мои Измененные шли впереди и возвещали о моем прибытии звуками своих голосов. Мы шествовали к реке, проезжая древние здания и памятники, прямо во дворец Виконта Парриша. А ночью, высоко над городом мы танцевали на гравитационных площадках. А еще там был балет Воздухоплавательниц, а потом в Башне Парриша нам показывали рассвет. И вино, красное вино Парриша, женщины в дерзких нарядах! Ах, как манили их бедра и обнаженные с красными сосками груди! Мы купались в вине, Наблюдатель.

Он неопределенно махнул рукой:

— Это Башня Парриша?

— Я думаю, это останки метеорологической машины, — сказал я.

— Метеорологическая машина — это вертикальная колонна. А то, что вижу я, больше похоже на конус, поднимающийся от широкого основания к более изящной вершине, как Башня Парриша.

— А я вижу, — сказал я мягко, — вертикальную колонну высотой в тридцать человеческих ростов, заканчивающуюся неровными зубцами. И потом, Башня не может быть так близко от южных ворот, ведь правда?

— Да, действительно, — пробормотал Принц и выругался. — Это и вправду метеорологическая машина. Эти глаза, которые мне всучил Бордо, мало что видят, а? Я обманываю себя, Наблюдатель. Я обманываю себя. Найди-ка шлем мыслепередачи и узнай, в городе ли Виконт.

Еще какое-то мгновение я смотрел на усеченный конус метеорологической машины, этого фантастического устройства, которое принесло столько горя миру в период Второго Цикла. Я попытался мысленно проникнуть внутрь через его блестящие, казалось смазанные маслом, мраморные стены, увидеть складки кишечника таинственных устройств, которые смогли потопить целые континенты, которые давным-давно смогли превратить мои родные гористые земли на западе в цепь островов. Потом я отвернулся, надел шлем мыслепередачи, задал вопрос относительно Виконта и получил ответ, какой и ожидал, и тогда уже попросил назвать места, где мы могли бы остановиться.

Принц спросил:

— Ну?

— Виконт Парриша был казнен cо своими сыновьями во время Завоевания. Его династия больше не существует, его титул упразднен, а его дворец теперь превращен Завоевателями в музей. Все остальные представители знати Парриша либо мертвы, либо покинули город. Я устрою вам место в приюте для Пилигримов.

— Нет. Возьми меня с собой, к Летописцам.

— Вы хотите присоединиться теперь к этому союзу?

Его жест выражал нетерпение.

— Да нет же, глупец! Но как я могу остаться один в незнакомом городе, где у меня нет друзей? И что я скажу Пилигримам в их приюте? Я останусь с тобой. Летописцы вряд ли откажутся приютить и накормить слепого Пилигрима.

У меня не было выбора. И он отправился со мной в Дом Летописцев.

Нам пришлось пройти через весь город, и на это ушел почти весь день. Парриш, казалось, был в смятении. С приходом Завоевателей разрушилась структура общества, ремесло огромного количества людей оказалось ненужным, ненужными оказались целые союзы. На улицах я увидел десятки своих братьев, Наблюдателей, некоторые тащили за собой тележки с приборами, а другие, вроде меня, освобожденные от своей ноши, едва понимали, чем же им можно заняться. Мои собраться казались угрюмыми и опустошенными. У многих был тупой и безразличный взгляд, какой бывает от пьянства, которое захлестнуло их теперь, когда они оказались никому не нужны и вся дисциплина в союзе полетела к черту. Еще без дела слонялось много Часовых в подавленном состоянии, потому что им нечего было охранять, и Защитников, испуганных и потрясенных тем, что защищать уже было нечего. Я не видел Магистров и, конечно, Правителей, но зато по городу бесцельно бродили Клоуны, Музыканты, Писатели и многие другие, кто раньше служил при дворе. Бесчисленные Ньютеры, не привыкшие сидеть без дела, сбивались то здесь, то там в бессмысленные кучи. Только Продавцы и Сомнамбулы, казалось, как обычно заняты делом.

Завоеватели выделялись в толпе. Они разгуливали по улице по двое, по трое — долговязые существа, руки у которых доходили почти до колен. У них были тяжелые веки, ноздри терялись в складках кожи, а губы, хоть и полные, казались спаянными, когда рот у них был закрыт. Почти все они были одеты в одинаковую, видимо военную, одежду темно-зеленого цвета.

Некоторые были при оружии, которое выглядело до странности примитивным — какие-то большие тяжелые штуки, перекинутые за спину, возможно больше для формы, чем для самообороны. Казалось, они не испытывали ни малейшего напряжения — настоящие Завоеватели, самоуверенные и гордые, которые и не думают о том, что побежденные могут оказать хоть какое-то сопротивление. И все-таки они, наверное, ощущали внутренний дискомфорт, потому что не ходили поодиночке. Меня не задевало ни их присутствие, ни какое-то, казалось, высокомерие, с которым они бросали взгляды собственников на древние памятники Парриша. А Принц Рама, который различал лишь темно-серые вертикали на светло-сером фоне, инстинктивно ощущал их присутствие и то и дело сердито и шумно вдыхал воздух.

На улице было много гостей с других звезд, больше, чем обычно. Это были самые невообразимые существа — одни могли дышать воздухом, другие разгуливали в герметических скафандрах или специальных дыхательных коробках в форме пирамиды или контурных костюмах. Ничего необычного не было, но количество гостей приводило в изумление.

Они сновали повсюду: заглядывали в дома древних религий, покупали у Продавцов сверкающие изображения Башни Парриша, рискованно взбирались на самые верхние уровни пешеходных дорожек, заглядывали в жилые дома, делали снимки, обменивали валюту у вороватого вида торгашей, заигрывали с Воздухоплавательницами и Сомнамбулами, с риском для жизни кутили в наших ресторанах, как стада на выпасе передвигались от одной достопримечательности к другой. Было впечатление, что наши Завоеватели запустили во всей галактике новую рекламу: ПОСЕТИТЕ СТАРУЮ ЗЕМЛЮ СЕГОДНЯ, ПРИ НОВОМ УПРАВЛЕНИИ.

А вот нищие процветали. Тем, кто явился сюда попрошайничать с других звезд, доставалось от приезжающих не очень-то много, но уроженцы Земли просто преуспевали. Исключение составляли Измененные, которых не признавали за землян. Я видел, как несколько таких Мутантов, раздраженные тем, что им отказали, бросались на тех, кто был удачливее, и сбивали их с ног, а любители фотографий запечатлевали сцену, чтобы потом позабавить тех, кто остался дома.

Наконец мы пришли к Дому Летописцев.

Это было величественное здание, как это и подобало зданию, где хранилось все прошлое нашей планеты. Оно поднималось на невероятную высоту на южном берегу Сенны, как раз напротив массивного дворца Виконта. Но дворец свергнутого Виконта был действительно древней постройкой, наверное, Первого Цикла — сложной архитектуры здание из серого камня с зеленой металлической крышей — в традиционном парришском стиле. А вот Дом Летописцев представлял из себя сияющую белую колонну с полированной поверхностью без окон, а от основания до вершины золотистой спиралью ее обвивал обод из блестящего металла, на котором была выгравирована история человечества. На верхних витках спирали еще ничего написано не было. На расстоянии ничего нельзя было прочесть, и мне было интересно, написали ли Летописцы на этой спирали историю поражения Земли. Позже я узнал, что этого они не сделали — практически история Земли была рассказана лишь до конца Второго Цикла, а то, что не доставляло никакой радости, так и осталось недосказанным.

На город опускалась ночь. И Парриш, который днем выглядел так мрачно под облачным небом в дождливую погоду, вдруг расцвел, как вдова, возвращающаяся из Иорсалема снова молодой и полной желаний. Огни города бросали мягкий дразнящий отблеск на старые серые здания, таинственный отсвет скрадывал углы, затягивал цветной пеленой пыль античности, въевшуюся в здания, рождая красоту из уродства. Дворец Виконта из тяжелого и грузного чудовища превратился в воздушный сказочный замок Башня Парриша, выхваченная огнями из ночного сумрака, нависла над нами, как вытянутый гигантский паук, который вызывает лишь чувство восхищения своим природным изяществом. Белизна Дома Летописцев покоряла сияющей красотой, а сверкающая спираль истории, казалось, тянулась прямо к чьему-то сердцу. Воздухоплавательницы Парриша в этот вечер парили в небе в грациозном танце, их прозрачные крылья были широко раскинуты и будто ловили разноцветные огни снизу, а их гибкие тела выстроились парящей вереницей до самого горизонта. О, как стремительно они взмывали ввысь, эти дети Земли с уже совсем иной генетикой, эти счастливые собратья союза, который требует от них единственного — находить удовольствие в жизни! Они просто излучали красоту как множество маленьких лун. К их воздушному танцу присоединились и Завоеватели, которые летали совсем неизвестным мне способом, прижимая свои длинные конечности к телу. Я заметил, что Воздухоплавательницы не испытывали к ним никакого чувства неприязни, и даже приветствовали их появлением рядом, позволяя им принять участие в танце.

Еще выше, прямо на небесном своде, кружили две искусственные луны, чистые и блестящие, которые плавно скользили с запада на восток. И пятна укрощенного света кружили в воздухе посреди этого, как я думаю, вполне обычного развлечения жителей Парриша. Громкоговорители, плывущие под облаками, выплескивали на нас веселую музыку. Откуда-то слышался девичий смех, я чувствовал запах наливаемого вина. Если это покоренный Парриш, думал я, то каким же был Парриш свободный?

— Мы уже в Доме Летописцев? — раздраженно спросил Принц Энрик.

— Да, это он, — ответил я, — белая башня.

— Я знаю, как он выглядит, идиот! Я хуже вижу с наступлением темноты, вот то здание, это что?

— Вы показываете на дворец Виконта, Ваше Высочество.

— Значит, он там.

— Да.

— А почему мы не вошли?

— Я любуюсь Парришем, — сказал я. — Я никогда не видел подобной красоты. Рам тоже красив, но совсем по-другому. Рам — император, Парриш — придворный.

— Да ты поэт, старый сморчок!

— Я чувствую, что молодею. Я бы мог танцевать прямо на улице теперь. Этот город напевает мне прекрасную мелодию.

— Входи, входи. Мы пришли сюда, чтобы встретиться с Летописцами. Пусть он начнет напевать тебе чуть позже.

Я вздохнул и повел его ко входу. Мы пошли по дорожке, выложенной черным блестящим камнем, и вскоре оказались в прыгающих лучах света, которые обнаружили нас и зарегистрировали. Оказалось, что огромная дверь из черного дерева, которую я увидел, в пять человеческих ростов шириной и в десять ростов высотой, была всего-навсего оптическим обманом: как только мы подошли к ней, я почувствовал большое пространство перед собой, увидел внутренние своды и понял, что это обман. Я ощутил слабые волны теплого воздуха и странный запах, когда мы проходили через нее.

Внутри нам открылся гигантский вестибюль, почти такой же роскошный, как внутренние покои дворца Принца Рама. Все сияло белизной, камень, казалось, светился изнутри, и этот свет радостным потоком заливал весь холл. Тяжелые двери справа и слева вели в два внутренних крыла. Хотя уже опустилась ночь, но около устройств, прикрепленных к стене в глубине холла, через которые осуществлялся доступ к банкам данных, теснилось много народа. Экраны и шлемы мыслепередачи давали возможность войти в основные файлы союза Летописцев. Я с интересом заметил, что среди тех, кто пришел с вопросами о прошлом человечества, было много Завоевателей.

Пока мы пересекали холл, было слышно только постукивание наших шагов.

Я, собственно, не увидел самих Летописцев, поэтому подошел к аппаратуре доступа к банку данных, надел шлем мыслепередачи и сообщил набальзамированному мозгу, что ищу Летописца Бэзила, с которым я встречался в Раме.

— Какое у тебя к нему дело?

— Я принес ему его шаль, которую он вверил моим заботам, когда покидал Рам.

— По разрешению Завоевателей Летописец Бэзил вернулся в Рам, чтобы закончить там свои исследования. Я пришлю к тебе кого-нибудь из членов союза, чтобы взять шаль.

Нам не пришлось долго ждать. Мы стояли в глубине холла, и я смотрел на Завоевателей, и думал о том, что им предстоит еще столько узнать, и в этот момент к нам подошел плотный приземистый человек с рыхлым лицом, на несколько лет моложе меня, с шалью союза Летописцев, накинутой на плечи.

— Я Летописец Элегро, — напыщенно объявил он.

— Я принес вам шаль Бэзила.

— Проходите. Следуйте за мной.

Он сам появился из незаметного входа в стене, где один из каменных блоков поворачивался на осях. Теперь он опять проскользнул туда и быстро пошел вниз по проходу. Я крикнул ему, что мой спутник слепой и не может двигаться так же быстро, как он. Летописец Элегро остановился, и было видно, что он явно проявляет нетерпение. Он судорожно сжал губы, а его короткие пальцы начали теребить бороду. Когда мы, наконец, догнали его, он пошел дальше чуть медленнее. Мы преодолели целый лабиринт коридоров и, наконец, попали в покои Элегро, где-то высоко в башне.

Комната была довольно темная, но в ней было множество экранов, шлемов мыслепередачи, записывающих устройств и всего прочего, необходимого для научной работы. На стенках висела пурпурно-черная ткань, видимо живая, потому что складки по краям ритмично сокращались, покрываясь рябью. Три подвижных шара довольно скудно освещали комнату.

— Шаль, — произнес хозяин.

Я достал ее из сумки. В те первые суматошные дни завоевания меня даже как-то забавляло носить ее — в конце концов Бэзил оставил ее у меня в руках, когда он неожиданно бросился бежать по улице, но, видимо, его не очень-то волновала эта потеря — но вскоре я снял ее, потому что сам факт, что человек в одеянии Наблюдателя носит шаль Летописца вызывал замешательство. Элегро взял у меня шаль, развернул ее и начал разглядывать так внимательно, будто искал вошь.

— Как она оказалась у вас?

— Мы с Бэзилом встретились на улице как раз в тот момент, когда объявили о нападении. Он был очень взволнован. Я попытался удержать его, схватив за шаль, но он пробежал мимо, оставив ее у меня в руках.

— Он рассказывал все по-другому.

— Сожалею, если скомпрометировал его, — сказал я.

— В любом случае, вы вернули его шаль. Я передам об этом информацию в Рам сегодня. Вы хотите какое-нибудь вознаграждение за это?

— Да.

С явным неудовольствием Элегро спросил:

— Какое же?

— Я прошу, чтобы мне разрешили остаться среди Летописцев в качестве ученика.

Он, казалось, даже испугался.

— Но у вас есть союз!

— Быть Наблюдателем в наши дни это значит быть бессоюзным. Для чего мне вести Наблюдения? Я свободен от своих клятв.

— Возможно. Но вы уже стары, чтобы овладевать новым ремеслом.

— Не слишком.

— Но у нас трудное ремесло.

— Я хочу много работать. У меня есть желание учиться. В моем преклонном возрасте во мне живет любопытство.

— Станьте Пилигримом, как ваш друг. Повидайте мир.

— Я уже видел мир. А сейчас я хочу стать Летописцем и изучать прошлое.

— Вы можете получить любую информацию внизу. Наши банки данных открыты для вас, Наблюдатель.

— Это разные вещи. Я хочу стать членом союза.

— Станьте учеником Указателей, — предложил Элегро. — Работа такая же, но не отнимает столько сил.

— И все же я хочу стать учеником в вашем союзе.

Элегро тяжело вздохнул. Он сцепил пальцы, наклонил голову, с сомнением поджал губы. Просьба была явно необычной. Пока он все взвешивал, открылась внутренняя дверь и в комнату вошла женщина-Летописец, осторожно неся в руках бирюзовый музыкальный шар. Она сделала четыре шага и остановилась, явно удивленная тем, что Элегро беседует с посетителями.

Она кивнула, как бы принося извинения, и сказала:

— Я вернусь позже.

— Останься, — сказал Летописец, а потом представил нам женщину. — Моя жена. Летописец Олмэйн. — И потом объяснил жене: — Эти странники только что прибыли из Рама. Они передали шаль Бэзила. Наблюдатель хочет стать учеником в нашем союзе. Что ты на это скажешь?

Олмэйн нахмурила светлые брови. Она опустила музыкальный шар в темную хрустальную вазу, и он непроизвольно начал издавать звуки, которые сопровождались мерцанием света, пока она не выключила его. Потом она в раздумье посмотрела на нас, а мы на нее. Она была в расцвете молодости и явно моложе своего средних лет мужа. Но несмотря на это в ней чувствовалась какая-то сила, которая свойственна более зрелому возрасту. Может быть, подумал я, она была в Иорсалеме и вернула молодость. Но в этом случае казалось странным, что этого не сделал ее муж, хотя ему могло нравиться выглядеть старше. Она несомненно была привлекательной женщиной. У нее было широкое лицо, высокий лоб и высокие скулы, большой, чувственный рот, выступающий подбородок. Ее блестящие черные волосы как нельзя лучше оттеняли необычную бледность ее кожи. Такая белая кожа редко встречается в наши дни, хотя я знаю, что когда-то, в древние времена это не было редкостью. У Эвлуэлы, моей милой маленькой Воздухоплавательницы, было то же сочетание черных волос и замечательно бледной кожи, но на этом сходство заканчивалось, потому что Эвлуэла была сама хрупкость, а Олмэйн воплощала силу. Ее изящная шея переходила в плавную линию красивых плеч. У нее была высокая грудь и крепкие ноги, а осанка была просто королевской.

Она долго смотрела на нас, и я уже с трудом выдерживал изучающий взгляд ее широко поставленных темных глаз. Наконец она произнесла:

— Наблюдатель считает, что он может стать одним из нас?

Вопрос был адресован любому из нас, кто, собственно, мог на него ответить. Я колебался, Элегро, видимо, тоже не мог решиться и через некоторое время раздался властный голос Принца:

— Наблюдатель может стать членом вашего союза.

— А вы кто? — спросила Олмэйн.

В то же мгновение голос Принца смягчился:

— Я несчастный слепой Пилигрим, госпожа, который пришел сюда пешком из Рама вместе с этим человеком. И если я могу высказать свое скромное мнение, то самое лучшее, что вы можете сейчас сделать, это разрешить ему стать учеником в союзе Летописцев.

Элегро спросил:

— А вы? Что бы вы хотели для себя?

— Я бы хотел найти для себя здесь кров, — ответил Принц.

— Я устал скитаться, и мне есть о чем подумать. Может быть, вы бы разрешили мне иногда выполнять здесь какую-то работу. Я бы не хотел расставаться со своим спутником.

Олмэйн повернулась ко мне:

— Мы посовещаемся относительно вашей просьбы. Если ее удовлетворят, то вам придется пройти тесты. Я буду вашим спонсором.

— Олмэйн! — вырвалось у Элегро, он явно не мог скрыть изумления.

Она безмятежно нам улыбнулась.

Но наметившаяся семейная ссора была предотвращена, и Летописцы предложили нам ночлег, соки и более крепкие напитки. Мы пообедали в отдельной комнате, а Летописцев в это время собрали, чтобы обсудить мою необычайную просьбу. Принц был в странном возбужденном состоянии: он заглатывал пищу, почти не разжевывая, расплескал бокал вина, вертел в руках столовые приборы и все время скреб пальцами свои металлические серые глаза, будто его мучила чесотка.

Наконец, он спросил тихим, но требовательным голосом:

— Опиши мне ее!

Я описал ее очень подробно, пытаясь подобрать самые выразительные слова, чтобы нарисовать как можно более достоверный портрет.

— Ты говоришь, она красива, да?

— Я так считаю.

— Ее голос волнует меня, — сказал Принц. — В ней чувствуется сила. Она говорит, как королева. Она должна быть красивой. Это не справедливо, если ее тело не соответствует ее голосу.

— Она, — сказал я жестко, — жена другого, и она оказала нам гостеприимство.

Я помнил тот день в Раме, когда паланкин Принца появился из дворца и Принц заметил Эвлуэлу и, подозвав ее повелительным жестом, втянул ее в паланкин, чтобы использовать ее просто как вещь. Правитель может так обращаться с теми, кто ниже его по рангу, но Пилигрим не имеет права этого делать, и я опасался, не задумал ли Принц что-то. Он опять прикоснулся к глазам. Мускулы на его лице задвигались.

— Обещайте мне, что вы не тронете ее, — сказал я.

Уголок его рта дернулся, казалось, с губ вот-вот сорвется гневная реплика, но он сдержался. С видимым усилием он произнес:

— Ты плохо думаешь обо мне, старик. Я буду следовать законам гостеприимства. А сейчас, будь добр, налей мне вина.

Я повернул большой палец в сторону ниши обслуживания, и там появилась вторая бутылка вина. Это было крепкое красное вино, совсем не то золотистое, что пили в Раме. Я налил, и мы выпили. Бутылка быстро опустела. Я взял ее, скрутил, она хлопнула и исчезла, как пузырь. Через несколько секунд вошла Олмэйн. Она переоделась. До этого на ней было довольно темное платье из грубой ткани, а сейчас она облачилась в ярко-алое платье, застегивающееся на груди. Оно подчеркивало ее соблазнительные формы, и меня удивило, что у нее был большой пупок. Расчет вызвать возбуждение был настолько тонким, что этот бугорок, прерывающий плавную линию живота, вызвал какие-то эмоции даже во мне.

Она сказала не без удовольствия:

— Ваше заявление приняли по моему настоянию. Тесты будут проведены сегодня вечером. Если вы успешно их пройдете, то поступите в наш отдел.

Неожиданно на ее лице появилось выражение огорчения.

— Мой муж, и вам следует знать об этом, весьма недоволен. Но вы не должны этого опасаться. А сейчас вы оба пойдете со мной.

Она взяла нас за руки. У нее были прохладные пальцы. Меня охватила внутренняя дрожь, и я удивился этому молодому импульсу, который появился без помощи вод из Дома возрождения в священном Иорсалеме.

— Пошли, — сказала Олмэйн и повела нас в то место, где проводили тесты.

3

Итак, меня приняли в союз Летописцев. Тесты были нетрудные. Олмэйн привела нас в круглую комнату где-то у вершины башни. Ее изогнутые стены были выложены редкими породами дерева самых разнообразных оттенков, на полу стояли сияющие полированные скамейки, а в центре поднималась спираль высотой с рост человека. На ней была надпись такими мелкими буквами, что прочитать ее просто было нельзя. В комнате было с полдесятка Летописцев, которые пришли явно по прихоти Олмэйн, а не потому, что их заинтересовал старый потрепанный Наблюдатель, которому она по необъяснимым причинам покровительствовала.

Я надел шлем мыслепередачи. Скрипучий голос задал мне с десяток вопросов, видимо анализируя мои типичные ответы, расспросил мои биографические данные. Я дал все свои союзные данные с тем, чтобы они могли уточнить их у главы местного союза, проверить все детально и зарегистрировать мой выход из союза В старые времена выйти из союза Наблюдателей и быть свободным от его клятв было невозможно, но сейчас наступили другие времена, и я знал, что союз мой распадается.

Через час все было закончено. Сама Олмэйн накинула шаль на мои плечи.

— Ваши покои будут рядом с нашими, — сказала она. — Вам придется сдать одеяние Наблюдателя, но ваш друг может остаться в одеждах Пилигрима. Ваше обучение начнется после испытательного периода. А пока вы можете пользоваться любыми архивами памяти. Вы, конечно, понимаете, что пройдет лет десять или даже больше, прежде чем вы станете полноправным членом союза.

— Да, я понимаю это, — ответил я.

— Теперь тебя зовут Томис, — сказала мне Олмэйн. — Не Летописец Томис, а Томис из союза Летописцев. Это разные вещи. Твое прошлое имя теперь не имеет значения.

Потом меня и Принца провели в небольшую комнату, которую нам отвели под жилье. Комната была довольно скромной, но там было место для мытья, входные устройства для шлемов мыслепередачи и других информационных устройств, отверстие для получения пищи. Принц Энрик ходил по комнате, все ощупывая, изучая ее географию. Ящики, кровати, стулья и другая мебель внезапно появлялись из стен и так же внезапно исчезали, когда он натыкался на кнопки. В конечном счете он остался удовлетворенным. Теперь уже безошибочно он нажал нужную кнопку, и из стены выскользнула сияющая чистотой кровать. Он вытянулся на ней.

— Я хочу кое о чем спросить тебя, Томис из союза Летописцев.

— Да?

— Меня снедает любопытство. Какое имя у тебя было раньше?

— Теперь это не имеет значения.

— Но ведь теперь тебя не связывает клятва. Ты все еще будешь упрямиться?

— Меня связывает старая привычка, — ответил я. — Я ведь уже дважды клялся, что произнесу свое имя только в случае, когда это будет разрешено законом.

— Произнеси его сейчас.

— Уиллиг, — сказал я.

Странно, но я будто освободился от какой-то ноши. Казалось, имя, которое сорвалось с моих губ, сначала повисло в воздухе, а потом заметалось по комнате, как маленькая птичка, которую выпустили из клетки, взлетая, резко поворачиваясь, ударяясь о стены и разлетаясь вдребезги с легким звоном. Я вздрогнул.

— Уиллиг, — произнес я снова. — Меня звали Уиллиг.

— Уиллига больше не существует.

— Томис из Летописцев.

И мы расхохотались до слез, и слепой Принц вскочил на ноги и по-дружески хлопнул меня по руке, и мы выкрикнули еще раз мое имя, а потом его, а потом опять и опять мое, как мальчишки, которые узнали волшебное слово и вдруг обнаружили, что на самом деле ничего в нем волшебного не было и оно было бессильно.

Вот так я начал новую жизнь среди Летописцев.

Какое-то время я совсем не выходил из Дома Летописцев. Я был занят все дни напролет и оставался чужестранцем в Паррише. И Принц, хотя и не был много занят, но все время оставался в здании и выходил только тогда, когда его одолевала скука или охватывали приступы ярости. Иногда к нему присоединялась Олмэйн или он к ней, чтобы не чувствовать себя таким одиноким и беспомощным в темноте. Но я знаю, что иногда он выходил совсем один, будто бросал себе же вызов и пытался показать, что несмотря на слепоту, он мог один ориентироваться в городе.

Моя деятельность в часы бодрствования складывалась так: предварительная ориентация; служебные обязанности ученика; личные исследования.

Как я и ожидал, я оказался гораздо старше остальных учеников. Большинство из них были подростки, дети самих Летописцев. Они смотрели на меня в замешательстве, пытаясь понять, откуда среди них появился такой древний одноклассник. Там было несколько учеников в зрелом возрасте, которые почувствовали призвание к этому ремеслу и решили стать Летописцами, но все они были гораздо моложе меня. Поэтому я не очень-то много общался со своими собратьями по учебе.

Ежедневно какое-то время мы изучали методы, с помощью которых Летописцам удается проникать в прошлое. С открытым от изумления ртом я осматривал лаборатории, где проводились исследования образцов грунта. Я видел детекторы, которые по нескольким разрушенным атомам определяли возраст самых разнообразных вещей. Я наблюдал, как разноцветные лучи света, падая на серебристое дерево, превращали его в пепел и заставляли его выдавать свои секреты. Перед моими глазами из безжизненного вещества вставали картины прошлого. Мы оставляем следы там, где находимся: частицы света отражаются от наших лиц, и фотонный поток сохраняет их в окружающей среде. Потом Летописцы собирают их, распределяют по категориям, фиксируют. Я был в комнате, где в глубоком вязком тумане была собрана фантасмагория лиц: исчезнувшие Короли и Магистры союзов, пропавшие Герцоги и Герои древности. Я видел, как опытные Летописцы будто извлекали историю из пригоршней обуглившегося вещества. Я видел, как влажные глыбы отбросов рассказывали о революциях и убийствах, о свержении правителей, о смене цивилизаций.

Потом мне кое-что рассказали о том, как это делается. Ничего подробно не объясняя, мне показали Летописцев, которые с помощью вакуумных стержней пробирались в самое сердце курганов, оставшихся от великих разрушенных городов Африкии и Айзы. Мне было разрешено, вместо отсутствующего Летописца принять участие в поисках следов цивилизации Потерянных Континентов. Целые бригады летописцев, сидя в полупрозрачных капсулах в форме капли, похожих на шары из зеленого желатина, устремлялись в глубины Земного Океана, все глубже вниз, в покрытые липким илом прерии. С помощью скользящих фиолетовых лучей они буравили каменные породы и деревянные балки, чтобы докопаться до истины. Я наблюдал, как работают собиратели черепков, искатели теней и собиратели молекулярных пленок. Одним из лучших исследований, которые они провели, была целая серия работ, когда несколько, можно сказать, подвижников-Летописцев обнаружили при раскопках в южной Африкии метеорологическую машину. Обнаружив эту гигантскую башню, они подняли ее из земли на мощных блоках, и в этот момент казалось, что земля стонала. Они подняли громоздкую реликвию глупости Второго Цикла, а эксперты в шалях, накинутых на плечи, изучали ее основание, чтобы прежде всего понять, как эта колонна была установлена. Зрелище было таким захватывающим, что мне казалось, будто у меня глаза выскочат из орбит.

Я уходил с этих занятий с чувством благоговения перед союзом, который я избрал. Некоторые Летописцы произвели на меня неприятное впечатление как люди напыщенные, надменные, высокомерные или просто равнодушные. Они были лишены всякого обаяния. И все же целое часто бывает лучше, чем его составляющие, ведь были такие как Бэзил и Элегро, рассеянные, живущие вне повседневной суеты, совершенно бескорыстные, которые вносили свою скромную лепту в трудное общее дело — отвоевывание канувшей в вечность нашей славной истории прошлых времен. Эти исследования прошедших времен были сами по себе грандиозны, это было единственное, что могло сравниться с прошлой деятельностью человечества. Мы утратили наше настоящее и наше будущее, и теперь испытывали острую необходимость обратить наши усилия в прошлое, которое отнять у нас невозможно, если конечно мы будем настороже.

В течение многих дней я пытался вникнуть в детали того, как предпринимаются эти усилия, в каждую стадию этой грандиозной работы, начиная от сбора пылинок и их обработки и анализа в лаборатории до высшей стадии — синтеза и трактовки, выполняемых старшими Летописцами, которые работали на самых высоких уровнях этого здания. Мне дали возможность лишь взглянуть на этих мудрецов: морщинистые и худые, по возрасту годящиеся мне в дедушки, с торчащими бородами, они почти беззвучно произносят свои комментарии, замысловатые фразы, внося исправления. Некоторые из них, как мне сообщили шепотом, уже прошли омоложение в Иорсалеме дважды и трижды, а теперь уже не могли рассчитывать на еще одно повторение этого процесса и вступили в последнюю полосу своей великой жизни.

Потом нам показали хранилища памяти, куда Летописцы помещали свои находки и откуда они извлекали информацию для любознательных.

Поскольку я был Наблюдателем, то чувство любознательности во мне было не очень-то развито, и поэтому я не испытывал особого желания узнать во всех подробностях, что же это за хранилища памяти. Конечно, до сих пор я ничего подобного в своей жизни не видел, потому что хранилища Летописцев представляли собой не просто отсеки, в каждом из которых было два-три мозга, а огромные установки, где были последовательно соединены сотни мозгов. Комната, в которую нас привели, — одна из десятков таких же комнат, расположенных под зданием, — была вытянутой формы, довольно просторной, и потолки в ней были невысокие. Сосуды, в которые были помещены мозги, стояли рядами по девять штук, и они будто пропадали в глубине комната. Старый трюки обманчивого пространства — я не мог точно сказала, сколько было этих рядов — десять или пятьдесят, да и сам вид этих белеющих куполов производил впечатление присутствия чего-то подавляюще огромного.

— Это мозги бывших Летописцев? — спросил я.

Наш гид ответил:

— Некоторые. Но совсем не обязательно использовать только Летописцев. Нам подходит любой человеческий мозг. Даже у Слуги он может быть более объемным, чем вы могли бы предположить. Мы ведь можем в полной мере использовать возможности каждого мозга.

Через толщу желеобразной массы, которая защищала мозги от повреждений, я попытался разглядеть, что находится в хранилище. Я спросил:

— А что хранится именно в этой комнате?

— Имена тех, кто жил в Африкии во времена Второго Цикла и все сведения об их жизни, которые нам до сих пор удалось обнаружить. Ну и потом, поскольку клетки эти загружены пока не полностью, мы поместили в них кое-какие географические данные о Потерянных Континентах и информацию о создании Земного Моста.

— Можно такую информацию перевести из временного хранилища в постоянное? — спросил я.

— Очень даже легко. Здесь все работает на электромагнитном принципе. Наши факты — совокупность зарядов, мы переводим их из одного мозга в другой, используя противоположность зарядов.

— А если вдруг какая-нибудь авария, повреждение? — настаивал я. — Разве нет вероятности утечки данных в результате какой-то аварии?

— Это исключено, — спокойно ответил он. — У нас есть аварийные энергоносители, которые продолжают снабжение энергией в таких случаях Ячейки хранения сделаны из органической ткани — это и есть самая надежная гарантия безопасности, потому что любой мозг будет сам удерживать информацию в случае прекращения снабжения энергией. Восстановить их содержание будет очень уж дорого, но это не невозможно.

— А во времена Завоевания, — спросил я, — у вас были какие-нибудь трудности?

— Мы находимся под покровительством и защитой Завоевателей, которые считают нашу работу крайне важной в своих интересах.

Вскоре после этого нам, ученикам, разрешили взглянуть с балкона актового зала Дома Летописцев на заседание общего собрания союза Летописцев. Под нами в полном облачении собрались члены союза, у всех на плечи были наброшены шали. Элегро и Олмэйн тоже были среди них. На возвышении, на котором была изображена спираль — символ летописцев, — находился Канцлер Летописцев Кенишал, строгого и внушительного вида человек, а рядом с ним расположилась еще более бросающаяся в глаза личность из тех, кто завоевал Землю. Кенишал говорил коротко. Его голос звучал раскатисто, но и это не смогло скрыть пустоту его слов; как и любой администратор, он разразился потоком банальностей, не забыл похвалить и себя за мудрое руководство, поздравляя союз за серьезную проделанную работу. Затем он представил Завоевателя.

Тот вытянул вперед руки, казалось, они вот-вот дотронутся до противоположной стены зала.

— Я Манрул Седьмой, — сказал он спокойно. — Я прокуратор Парриша и, в частности, под моим особым наблюдением находится Союз Летописцев. Цель моего присутствия здесь сегодня — подтвердить декрет Временного оккупационного правительства. У вас, Летописцев, не должно быть никаких препятствий в работе. Вы должны иметь доступ к любому объекту этой или любой другой планеты, которая может иметь значение для познания и изучения прошлого Земли. Все файлы остаются открытыми для вас, за исключением тех, которые имеют непосредственное отношение к планированию самого Завоевания. Канцлер Кенишал сообщил мне, что Завоевание находится вне области ваших сегодняшних исследований в любом случае, поэтому никаких трудностей не должно возникнуть. Оккупационное правительство сознает важность работы вашего союза. История планеты имеет огромное значение, и мы хотим, чтобы вы продолжали свои усилия.

— Чтобы Земля стала еще привлекательней для туристов, — горько произнес Принц Рама где-то рядом.

Манрул Седьмой продолжал:

— Канцлер попросил меня проинформировать вас об административных изменениях, которые несомненно произойдут в связи с оккупационным статусом вашей планеты. Раньше все спорные вопросы решались органами вашего же союза, а Канцлер Кенишал имел право высшего голоса. Для того, чтобы управление стало более эффективным, теперь право высшего голоса будет у нас, а не у союза. Поэтому Канцлеру надлежит передать нам те законодательные функции, которые, как он понимает, больше не являются его прерогативой.

Зал охнул. Там, внизу, неожиданно заерзали и зашаркали ногами.

— Канцлер отрекается, — выпалил стоящий возле меня ученик.

— Можно подумать, у него есть выбор, ну ты и дурак, — зашептал второй.

В состоянии какого-то замешательства собрание прервали. Летописцы хлынули в холлы, споря и жестикулируя. Один из них, почтенный старец в шали, был настолько потрясен, что не обращая внимания на толпу, опустился на корточки, что-то бормоча, видимо в бесполезных попытках получить ответ на неразрешимые вопросы. Эта волна поглотила нас, учеников, и отбросила назад. Я попытался как-то оградить Принца, опасаясь, что его швырнут на пол и просто растопчут, но толпа нас разделила, и я потерял его из виду. Когда я увидел его опять, он стоял рядом с Олмэйн. Лицо его покрылось румянцем, глаза ярко горели; она что-то быстро говорила, а Принц слушал. Он держал ее рукой за локоть, будто поддерживая.

4

После того, как период моей адаптации закончился, мне начали давать несложные задания. В основном меня просили сделать то, что когда-то обычно выполняла машина: проследить, например, за каналами, по которым питательные вещества поступают в сосуды, где помещаются мозги хранилища памяти. И каждый день я по нескольку часов ходил по узкому коридору, где были установлены контрольные панели и пытался обнаружить, какие же каналы засорились. Если это происходило, то давление в незасорившихся участках возрастало и лучи специального поляризованного света освещали их, локализуя таким образом засорившиеся участки. Я выполнял свое нехитрое задание, то и дело находя места засорения. Выполнял я и другие работы, которые мне можно было доверить, как ученику.

Но у меня уже появилась возможность начать и свои собственные исследования событий из прошлого моей планеты. Иногда мы не ценим то, что имеем, пока не потеряем. Когда я был Наблюдателем, я прилагал все усилия, чтобы как можно раньше предупредить о предполагаемом нападении на Землю и меня ни капельки не волновало, кто же мог завоевать нас и почему. Всю жизнь у меня была подспудная уверенность в том, что Земля знала лучшие времена, чем те, в Третьем Цикле, когда я родился, и все же я не пытался узнать, какие же на самом деле времена это были и по каким причинам мы оказались в теперешнем унизительном положении. И только в тот момент, когда я увидел, как в небе вспыхнули подобно цветам, звездолеты Завоевателей, я почувствовал внезапное желание узнать о прошлом. И теперь, как самый старший из учеников, я, Томис из Летописцев, копался в архивах исчезнувших в небытие времен.

Любой горожанин имеет право, воспользовавшись городским шлемом мыслепередачи, потребовать у Летописцев информацию по любому вопросу. Ничто не скрывается. Но Летописцы не предлагают помощь; вы должны знать, как спросить, то есть вы должны знать, что спрашивать. Вопрос за вопросом должны помочь вам получить нужные факты. Это может оказаться весьма полезно для тех, кто, скажем, хочет узнать о том, как менялся климат Эгапта на протяжении долгого времени, или знать симптомы болезни кристаллизации, или ограничения в уставе одного из союзов. Но, если вас интересуют более глобальные вопросы, то вам придется затребовать информацию тысячи раз только для того, чтобы чуть приоткрыть занавес тайны. Расходы при этом огромны, и мало кто на это идет.

Как ученик Летописцев, я получил доступ ко всем данным. И что еще более важно, я получил доступ к Указателям. Указатели — это как бы союз, дополняющий Летописцев, союз поденщиков, которые автоматически записывают и классифицируют то, что они часто не понимают; конечный результат их труда будет использован более крупным союзом, но это не означает, что Указатели открыты для всех. Без них едва ли можно справиться с проблемами, которые появляются в процессе исследований.

Я не буду подробно перечислять все ступени, но которым мне пришлось подняться, чтобы овладеть необходимыми знаниями. Это часы хождения по лабиринтам коридоров, замешательство, лихорадочная работа мозга, неожиданные неудачи. Как наивный новичок, я попадался на удочку проказников, и многие мои собратья по ученичеству, и даже один-два члена союза сбивали меня с пути просто ради дикой забавы. Но я научился, какие вопросы нужно задавать и какова должна быть их последовательность, как от детали к детали, по ступеньке подниматься все выше и выше, туда, где во всем своем великолепии тебе открывается истина. Скорее не мои особые умственные способности, а моя настойчивость помогла мне вырвать из файлов Летописцев связную историю падения человека.

Вот она:

Давным-давно были времена, когда жизнь на Земле была грубой и примитивной. Мы называли это время Первым Циклом. Я не говорю о периоде до цивилизации — времени мычащих и волосатых существ, пещер и каменных орудий труда. Мы считаем, что Первый Цикл начался, когда человек впервые научился записывать информацию и контролировать окружающую среду. Так было в Эгапте и Сумире. Как мы предполагаем, Первый Цикл начался где-то около 40 тысяч лет назад — но мы не можем с уверенностью сказать, сколько же времени он продолжался, потому что продолжительность года изменилась в конце Второго Цикла, и мы до сих пор не смогли определить, сколько времени в предшествующие эпохи требовалось нашей Земле, чтобы обернуться вокруг Солнца Чуть больше, чем сейчас, наверное.

Первый Цикл охватывает времена Царственного Рама и первого расцвета Иорсалема. Эйропа переживала варварские времена еще долго после того, как цивилизация расцвела в Айзе и части Африкии. На западе большую часть Земного Океана занимали два огромных континента, но и они были во власти варваров.

Считается, что во время этого цикла у человечества не было контактов с другими мирами или звездами. Человек умел освещать свое жилище только с помощью огня; он не умел излечивать свои болезни; человек еще не научился омолаживать свой организм. Это были мрачные времена, жестокие своей примитивностью. Смерть наступала рано; человек едва успевал вырастить несколько сыновей, когда он умирал. Человек жил с чувством какого-то внутреннего страха.

В душе возникает чувство отвращения, когда человек думает об этих временах. Но ведь именно в Первом Цикле были основаны великолепные города — Рам, Парриш, Атины, Иорсалем, именно в это время было завершено немало прекрасных дел. Мы с чувством благоговения склоняем головы перед нашими предками, от которых, несомненно, разило зловонием, которые были безграмотны, у которых не было техники и которые все же сумели ужиться со своей планетой и даже в какой-то степени подчинить ее себе.

Война и горе будто шли за человеком по пятам в течение всего Первого Цикла И бок о бок сосуществовали разрушение и созидание. В пламени пожаров погибли самые славные города. Казалось, хаос поглотит порядок. Как могли люди выдерживать такие условия жизни тысячи лет?

К концу Первого Цикла примитивизм изжил себя. Человеку наконец стали доступны источники энергии; появились на свет первые транспортные средства; стала возможной передача информации на дальние расстояния; многочисленные изобретения преобразили мир за короткое время. Совершенствование методов ведения войны шагало в ногу с техническим прогрессом в других областях; но всеобщая катастрофа была предотвращена, хотя несколько раз она, казалось, была неминуема. Как раз в период заключительной стадии цикла были заселены Потерянные Континенты и Стралия и впервые человек полетел к соседним планетам нашей Солнечной системы.

Переход от Первого Цикла ко Второму начался, когда человек впервые столкнулся с разумными существами с отдаленных планет. Как полагают Летописцы, это случилось примерно через пятьдесят поколений после того, как люди, жившие во времена Первого Цикла, научились управлять электронной и ядерной энергией. То есть мы со всей справедливостью можем сказать, что люди Земли, жившие в те времена, будто споткнулись, сделали стремительный шаг вперед от варварства до полетов в галактику, они перемахнули эту пропасть, сделав несколько широких шагов.

И этим тоже можно гордиться. Потому что, если Первый Цикл, несмотря на поражения, был временем великих свершений, то Второй Цикл не знал ни того, ни другого.

В эту эпоху человечество потянулось к звездам, а звезды пришли к человечеству. Земля стала рынком сбыта для всех миров. Всякие чудеса стали чем-то обыденным. Можно было, если захочешь, прожить сотни лет; глаза, сердце, легкие, почки пересаживались с такой же легкостью, как переодевались туфли; воздух стал чистым, никто не голодал, люди забыли, что такое война. На службе у человека были самые разнообразные машины. Но машин не хватало, поэтому люди Второго Цикла взрастили живые существа, которые были машинами, или, скорее, придумали машины в образе человека: эти существа генетически были людьми, но они рождались искусственным путем, их пичкали препаратами, которые не допускали развития памяти. Эти существа, аналоги наших Ньютеров могли хорошо выполнять повседневную работу, но были не способны накапливать опыт, иметь память, строить планы на будущее — у них не было тех качеств, которые свойственны человеку. Миллионы вот таких «не совсем людей» выполняли наиболее утомительную и отупляющую ежедневную работу, освобождая от нее других и давая им возможность жить в сверкающем удовольствии. За созданием этих неразумных существ последовало создание суперживотных, которые смогли выполнять работу, по сложности недосягаемую для других видов: собаки, кошки, мыши и скот теперь были зачислены в разряд рабочей силы, в то время как высшие приматы выполняли функции, которые раньше были прерогативой человека. Вот так, эксплуатируя природу в полной мере, человек создал на Земле рай.

Духовно человек поднялся на недосягаемую высоту. Поэты, ученые, образованные люди внесли свою прекрасную лепту в этот процесс. Повсюду на земле выросли сияющие города Население было огромным, но несмотря на это, всем хватало места, и человечество не испытывало нехватки в ресурсах Можно было иметь какие угодно прихоти; и поскольку проводили очень много экспериментов с мутагенетическими и тератогенетическими препаратами, появилось большое число разновидностей человека. Хотя, конечно, оно несравнимо с разнообразием, существующим в нашем цикле.

По небу величественной процессией перемещались космические станции, которые могли удовлетворять самые немыслимые запросы. Как раз в это время и создали две луны, хотя Летописцы так до сих пор и не определили, было ли это сделано из эстетических или функциональных соображений. А многоцветные сияния, которые появляются в небе каждый вечер, тоже были, возможно, созданы в это время, хотя здесь у Летописцев есть разногласия и некоторые из них утверждают, что появление этих сияний в умеренной зоне связано с геофизическими смещениями, которые и предвещали завершение цикла.

В любом случае это было самое замечательное время в истории человечества.

«Побывай на Земле — и можешь умирать» — вот что говаривали инопланетяне. Ни один из тех, кто совершал длительное путешествие по галактике, не мог устоять перед тем, чтобы не побывать на этой планете чудес. Мы приветствовали гостей, принимали их комплименты и их деньги, старались удовлетворить все их прихоти и не без гордости демонстрировали свое величие.

Принц Рама может подтвердить, что при определенных обстоятельствах судьба сильных мира сего — быть униженным, и чем выше вы поднимаетесь по социальной лестнице, тем разрушительнее и трагичнее для вас будет ваше падение. После того как тысячи лет Земля прожила в роскоши, которую мне даже трудно постигнуть, счастливчики Второго Цикла слишком зарвались и совершили два преступления, одно из-за примитивного невежества, второе — из-за чрезмерной самонадеянности. Земля до сих пор расплачивается за это.

Последствия первого преступления почувствовались не сразу. Это был как бы отзвук отношения Землян к другим существам галактики, которое изменилось за время Второго Цикла от благоговейного до равнодушного и, наконец, презрительного. В начале цикла стремительная и наивная Земля ворвалась в галактику, уже населенную развитыми расами, которые давно хорошо знали друг друга. Это могло бы стать причиной серьезной душевной травмы Землян, но получилось так, что это лишь вызвало желание превзойти и перегнать. Вот так и получилось, что Земляне стали относиться к обитателям других галактик, как к равным, а потом, по мере того как Земля процветала все больше — как к низшим. Это породило привычку презрительного отношения к якобы отсталым инопланетянам.

Вот поэтому и было предложено открыть на Земле специальные «исследовательские резервации» для представителей низших рас. На этих территориях, как предполагалось, будет воспроизведена естественная среда обитания этих рас, и ученые смогут там наблюдать, как живут эти расы. Однако же расходы, связанные со всем этим, были настолько велики, что вскоре стало необходимо открыть эти территории для широкой публики — просто для развлечения. Эти, как предполагалось, исследовательские территории, считали чем-то вроде зоопарков для других разумных существ.

Вначале там собирали существа, действительно в корне отличающиеся от человека биологически и психологически, так что вероятность того, что на них будут смотреть как на людей, практически была равна нулю. Существо с множеством конечностей, которое держат в резервуаре, заполненном метаном под высоким давлением, не вызывает чувства симпатии в тех, кто склонен возражать против того, чтобы разумные существа держали вот так в неволе. Ведь всегда можно возразить, что если такая метановая среда подходит обитателю, то тем более важно воссоздать ее на Земле с тем, чтобы люди могли изучать эту странную цивилизацию. Поэтому в самых первых таких резервациях держали только причудливые существа. Собиратели не имели права держать там существа, которые умели самостоятельно совершать путешествия по галактике. Было бы весьма неэтично захватывать тех, у кого могли оказаться родственники среди туристов с других звезд, от которых в сильной степени зависела мировая экономика.

Успех, которым пользовались первые резервации, был таким ошеломляющим, что появилась необходимость в открытии следующих. Уже не так громко была слышна критика; и уже коллекционировали не только так уж сильно отличающиеся от человека и фантастические экземпляры, а просто представителей разнообразной жизни галактик, которые еще не достигли того положения, когда они могли бы предъявить дипломатический протест. И по мере того, как все больше наглели наши предки, все меньше становилось ограничений, до тех пор, пока на Земле не были собраны виды существ с тысячи планет, включая и тех, кто представлял цивилизации более древние и более сложные, чем наша.

Из архивов Летописцев следует, что такое расширение этих своеобразных резерваций вызывало волнение во многих уголках вселенной. Нас осуждали как мародеров, пиратов, насильно увозящих обитателей с их планет; формировались комитеты, которые осуждали нас за безответственное попрание прав живых существ; Землян, которые совершали путешествия на другие планеты, не раз окружали враждебно настроенные толпы, требующие, чтобы мы немедленно освободили пленников своих резерваций. Однако это были протесты меньшинства, большинство же галактик хранили неловкое молчание по поводу наших резерваций. Они высказывали в связи с этим сожаление, говорили, что это варварство, но тем не менее не упускали случая посетить их, когда бывали на Земле. А, собственно, где еще можно за несколько дней видеть столько разновидностей живых существ, собранных со всех уголков вселенной? Эти наши резервации были главной приманкой, одним из чудес космоса. По молчаливому согласию наши соседи по галактике закрывали глаза на аморальность самой концепции ради того, чтобы получить удовольствие, разглядывая пленников.

В архивах Летописцев сохранилось свидетельство о визите в подобную резервацию. Это одна из старейших видеозаписей союза, и я получил возможность просмотреть ее с большими трудностями и при непосредственном ходатайстве Олмэйн. Несмотря на то, что в шлеме был двойной фильтр и видимость была очень неважной, я все же смог все разглядеть. За изогнутым полотном прозрачной материй находятся около пятидесяти существ с неизвестной планеты. Их темно-синие тела имеют пирамидальную форму, а на каждой вершине — области розового цвета, видимо органы зрения; они передвигаются на коротких толстых ножках и на каждом лице у них щупальца. Рискованно, конечно, высказывать предположения о тех чувствах, которые они могут испытывать, но все же вы четко понимаете, что они находятся в состоянии крайнего отчаянья. Очень медленно, будто в состоянии оцепенения они передвигаются в зеленом густом газе, которым заполнен сосуд, где они находятся. Некоторые из них касались друг друга вершинами — так, видимо, они общались. Один, казалось, только что умер. Двое склонились к земле, будто свалившиеся игрушки, но их конечности шевелились — возможно, они молились. Это гнетущая сцена. Позже я обнаружил в забытых уголках здания другие такие же записи. Они многому меня научили.

За более чем тысячелетнюю историю Второго Цикла рост этих резерваций никак не контролировался, и в конце концов всем, за исключением жертв, стало казаться логичным и естественным, что Земля должна и впредь заниматься этим жестоким делом ради науки. Какое-то время спустя, на одной из отдаленных планет, которую Земляне раньше не посещали, были обнаружены примитивные существа, которых можно было сравнить только, пожалуй, с Землянами ранней стадии Первого Цикла. В общем-то это были гуманоиды, безусловно мыслящие, но немыслимо дикие. Только потеряв несколько человек, отряду собирателей удалось захватить группы таких людей, способных к размножению, и они переправили их на Землю, чтобы поместить в резервацию.

Это была первая из двух фатальных ошибок Второго Цикла.

Во время похищения существа с другой планеты — ее название в записях не упоминается, а обозначается она кодом Н362 — были не в состоянии протестовать или предпринимать какие-то карательные меры. Но вскоре после этих событий их посетили эмиссары из других миров, находящихся во враждебных отношениях с Землей. Подстрекаемые этими эмиссарами, существа с Н362 попросили вернуть своих людей. Земля отказалась, ссылаясь на то, что заповедники признаны в межзвездном сообществе уже давно. Последовали длительные дипломатические переговоры, которые закончились тем, что Земля еще раз подтвердила свое право на такие действия.

Люди с Н362 ответили угрозами. «Когда-нибудь, — сказали они, — мы заставим вас пожалеть об этом. Мы завоюем и покорим вашу планету и освободим всех обитателей резервации и превратим самою Землю в гигантскую резервацию для тех, кто населяет ее».

В те времена это показалось довольно забавным.

В последующие несколько тысячелетий до нас доходили кое-какие слухи о разъяренных обитателях с Н362. Они делали успехи и продвигались вперед очень быстро, но, поскольку по всем подсчетам должна была пройти космическая эпоха, чтобы они могли представлять хоть какую-то угрозу для Земли, то их попросту игнорировали. Смешно бояться потрясающих копьями дикарей.

Земля принялась за решение новой задачи — всеобъемлющий контроль климата планеты.

Управление погодой практиковалось с конца Первого Цикла, но это были лишь отдельные усилия: умели, например, рассеять туманы, могли уменьшить разрушительную силу града. Предпринимались определенные шаги, чтобы уменьшить количество полярного льда и чтобы пустыни стали более плодородными. Однако все эти меры носили локальный характер и, за некоторыми исключениями, не имели сколь-нибудь существенного влияния на окружающую среду.

В результате усилий, предпринятых во времена Второго Цикла, в самых разных точках планеты были сооружены огромные колонны. Их было более ста. Нам неизвестна высота этих колонн, поскольку ни одна из них не уцелела полностью, а подробные их описания утеряны, но полагают, что они либо были той же высоты как самые высокие здания, построенные за историю человечества, либо даже выше и достигали двух и более миль. Внутри этих колонн было оборудование, которое было способно вызывать смещение полюсов магнитного поля Земли.

Что касается назначения этих метеорологических машин, то они были призваны определять географию планеты согласно тщательно продуманному плану, в основе которого лежало разделение того, что мы называем Земным Океаном, на ряд крупных составляющих. Хотя эти составляющие и были взаимосвязаны, но полагали, что они существуют раздельно, сами по себе, поскольку каждая из них была отрезана от Земного Океана вдоль большей части своей приграничной зоны большими участками суши. Например, из-за того, что в области северного полюса на западе Айза примыкает к Затерянному Континенту (известному под названием Сешеа-Амрик), а на востоке Сешеа-Амрик расположен достаточно близко к Эйропе, полярные воды могут попадать в более теплые океаны, омывающие Потерянные Континенты, только по двум узким проливам.

Манипуляция с магнитными силами привела к тому, что Земля отклонилась от орбиты, а это должно было вызвать вскрытие льда на северном полюсе, и холодная вода, которую эти льды держали как в ловушке, должна была смешаться с более теплыми водами других океанов. Предполагалось, что после перемещения льдов северный океан начнет испаряться, и там увеличится количество осадков. Чтобы предотвратить снегопад, необходимо было провести дополнительные манипуляции, направленные на то, чтобы изменить характер преобладающих западных ветров, которые и приносили осадки в умеренные области. Необходим был какой-то естественный водовод, по которому осадки из полярной области попадали бы в области более южных широт, где влаги не хватало.

Но это было еще далеко не все. К сожалению, мы смутно представляем себе детали. Мы четко рисуем схемы перемещения течений океана и вызываем для этого оседание или появление земли, или какие-то другие перегруппировки. А деталям мы не придаем значения. Что для нас важно, так это то, что получится, если мы претворим наш грандиозный план в жизнь.

После долгих подготовительных работ, которые продолжались столетиями, после того, как этот план поглотил больше средств и усилий, чем любой другой в истории человечества, метеорологические установки были запущены.

Результат — опустошение.

В итоге этого разрушительного эксперимента по изменению климата планеты географические полюса были смещены, почти над всем северным полушарием было отмечено резкое похолодание, которое продолжалось довольно долгий период, затопило Сешеа-Амрик и Сюд-Амрик, соседний к ним континент, появился Земной Мост, соединяющий Африкию и Эйропу, и чуть было не погибла человеческая цивилизация. Все эти катаклизмы не произошли в один день. Видимо, все шло нормально в течение нескольких первых столетий; полярный лед таял и соответственно поднимался уровень моря. Чтобы справиться с этим, начали сооружать испарители из расплавленной массы — маленькие солнца — в определенных точках океана. И только со временем стало ясно, что метеорологические установки вызывали структурные изменения в Земной коре. А они оказались необратимыми, в отличие от климатических изменений.

Это было время безудержных ураганов, нескончаемых ветров: время, которое унесло сотни миллионов жизней, время, когда была прервана какая бы то ни было связь; время панического массового бегства людей с обреченных континентов. Царил хаос. Цветущая цивилизация Второго Цикла была уничтожена. Резервации обитателей других планет были разрушены.

Ради того, чтобы спасти то, что осталось от населения Земли, несколько самых развитых рас галактики взяли под контроль нашу планету. Они установили энергетические столбы, чтобы остановить колебание Земной оси; они размонтировали метеорологические установки, которые не были разрушены конвульсиями планеты; они накормили голодных, одели раздетых и предложили средства для реконструкции. Для нас это было Время Очищения, когда все структуры общества и его обычаи были уничтожены. Мы уже не были хозяевами своей планеты, мы приняли милость пришельцев и пресмыкались перед ними.

Но все же мы остались теми же, той же расой, какой были, и поэтому в какой-то степени мы сумели встать на ноги. Мы промотали капитал планеты и уже навсегда стали банкротами и нищими. В Третий Цикл мы вошли уже более скромно. У нас оставалась хоть какая-то техника. Мы создали и другую, работающую совсем на других принципах. Наши союзы были созданы, чтобы навести порядок в обществе: Правители, Магистры и все остальные. Летописцы делали все, что могли, стараясь вырвать из-под обломков прошлого то, что еще можно было спасти.

Наши долги спасателям были огромны. Как банкроты, мы не видели способов возвращения этих долгов; мы надеялись, что они откажутся от своего права на Землю и простят нам грехи наши вместе с долгами. Переговоры шли уже полным ходом, когда произошло неожиданное вмешательство. Обитатели планеты Н362 обратились в Комитет, куда обратились и Земляне, с предложением возместить издержки и за это получить права на все наши долговые обязательства и право на Землю.

Так и было сделано.

Н362 теперь считала себя собственником нашей планеты, и это право собственности было закреплено договором. Она официально известила вселенную, что оставляет за собой право вступить во владение в любой момент в будущем. Тогда вероятность этого была мала, потому что в тот момент Н362 еще не совершала межпланетные путешествия. Но с того момента все же Н362 считалась легальным обладателем Земли, как покупатель недвижимости банкрота.

Все очень хорошо понимали, что именно так Н362 выполняет свою угрозу «превратить Землю в гигантскую резервацию» в качестве мести за оскорбление, нанесенное отрядом собирателей в давно ушедшие времена.

А в обществе Земли Третьего Цикла сложилась структура, действующая и по сей день, структура жесткой сословности союзов. Угрозу Н362 восприняли серьезно, поскольку наша и так уже пострадавшая планета теперь достаточно трезво оценивала любую угрозу, даже самую незначительную. И вот Союзу Наблюдателей было предписано внимательно следить за небом в ожидании возможного нападения. Защитники и все остальные тоже были начеку. Мы все же проявляли прежние способности к воображению, как например в годы Чудес, когда, повинуясь странному порыву, мы создали удивительный союз Воздухоплавателей и сходный с ним союз Пловцов, о котором сегодня уже почти никто и не знает, и еще другие разновидности человека, включая сложный и непредсказуемый союз Мутантов, чьи генетические особые характеристики были очень неустойчивы.

Наблюдатели наблюдали. Правители правили. Воздухоплаватели парили в небе. Все шло своим чередом, год за годом, в Эйропе и Айзе, в Стралии и Африкии, на Разбросанных островах — единственном, что осталось от Потерянных Континентов Сешеа-Амрики и Сюд-Амрики. Клятва Н362 отошла в область мифологии, но мы оставались бдительными. И где-то там, затерянный в космическом пространстве, наш враг собирался с силами, стараясь получить такие же источники энергии, какие были у нас во Втором Цикле. Они так и не забыли тот день, когда их соплеменников захватили в плен и поместили в наши резервации.

И в ночь ужаса они пришли. Теперь они наши хозяева, их клятва выполнена, их иск предъявлен.

Обо всем этом я узнал, перебирая информацию союза Летописцев.

5

А тем временем Принц Рама безмерно злоупотреблял гостеприимством Летописца Элегро. Мне следовало быть начеку и следить за тем, что происходит, потому что я знал Принца и его замашки лучше, чем кто-либо другой в Паррише. Но я был слишком занят архивами, изучая прошлое. Пока я занимался частными проблемами файлов протоплазмы Второго Цикла и возможностями обновления организма, способами обнаружения фотонных потоков и вентиляторами ветра времени, Принц Энрик соблазнял Олмэйн.

Как в большинстве таких случаев, я думаю, что противостояние здесь было недолгим. Олмэйн была натурой чувственной, она относилась к мужу с нежностью, но несколько покровительственно. Она не скрывала, что считает его неудачником и натурой пассивной. А Элегро, несмотря на надменный и строгий вид, не мог утаить скрывавшуюся за этим слабость и нерешительность, и казалось, заслуживал ее пренебрежительное отношение. Не мое это было дело — следить за тем, насколько счастливым был их брак, но было совершенно ясно, что она сильнее его и что он не соответствовал ее требованиям.

Почему же Олмэйн согласилась поручиться за нас при поступлении в союз?

Наверняка не ради какого-то оборванного старика Наблюдателя. Должно быть, ею руководило любопытство, желание узнать побольше об этом странном, непонятно властном спутнике Наблюдателя. С самого начала Олмэйн тянуло к Принцу Энрику, а ему, естественно, дважды не надо было повторять, чтобы он принял то, что само идет ему в руки.

Возможно, они стали любовниками с того самого момента, когда мы остались в Доме Летописцев.

Жизнь наша шла своим чередом, лето сменилось осенью, а на смену осени пришла зима. С горячим нетерпением я копался в записях. Никогда раньше я не был так увлечен, не работал так интенсивно и тщательно. Даже не имея возможности посетить Иорсалем, я чувствовал себя моложе. Я редко видел Принца, да и когда мы встречались, мы не разговаривали. Не мое это было дело требовать у него отчет о его поступках, а он сам не испытывал желания рассказывать мне о них.

Иногда я размышлял о моей прежней жизни, о моих странствиях, о Воздухоплавательнице Эвлуэле, которая, как я предполагал, стала супругой одного из наших Завоевателей. Как же теперь называл себя поддельный Мутант Гормон, теперь, когда он сбросил маску и признался, что он один из обитателей Н362? Король Земли Девятый? Владыка Океана Пятый? Повелитель Людей Третий? Где бы он сейчас ни был, он должно быть испытывает удовлетворение после успешного завершения Завоевания Земли.

К концу зимы я узнал о любовной связи Принца Энрика и Олмэйн. Я был одним из первых, до кого дошла эта сплетня, бродившая среди учеников. Потом я заметил улыбки на лицах других Летописцев, когда появлялись Элегро и Олмэйн. И, наконец, я увидел, как Принц и Олмэйн ведут себя по отношению друг к другу. Все было очевидно. Эти прикосновения рук, этот двусмысленный обмен репликами и имеющими тайный смысл фразами — что еще все это могло означать?

Среди Летописцев к соблюдению брачной клятвы относятся очень серьезно. Так же как и у Воздухоплавателей, в брак вступают на всю жизнь, что, конечно, не предполагает предательства, как это сделала Олмэйн. Когда выходишь замуж за одного из Летописцев — а это традиция союза — то их брак становится как бы священным.

Какую месть выберет Элегро, когда узнает обо всем?

Так уж случилось, что как раз при мне вся эта ситуация вылилась в конфликт. Стояла ранняя весна, день клонился к вечеру. Для меня это был день трудной работы в самых отдаленных уголках хранилищ памяти, из которых я старался извлечь данные, давным-давно забытые — видимо, с тех пор, как их поместили туда. И вот в состоянии, когда моя голова шла кругом оттого, что была набита всем этим, я брел по ночному Парришу, вдыхая свежий воздух. Я шел по берегу Сенны, и меня окликнула одна из Сомнамбул, предложив продать мне способность проникать в мир грез. Я натолкнулся на одинокого Пилигрима, который молился перед храмом плоти. Я наблюдал, как в небе парили двое юных Воздухоплавателей и пролил слезы жалости к себе. Меня остановил турист с какой-то звезды в дыхательной маске и тунике, усыпанной драгоценными камнями, он приблизил ко мне свое красное лицо и выпустил мне в ноздри галлюцинации. Наконец, я вернулся в Дом Летописцев и пошел в покои моих покровителей выразить им свою признательность и уважение, перед тем как лечь спать.

Олмэйн и Элегро были дома. Там же был и Принц Энрик. Олмэйн пригласила меня войти, сделав жест кончиком пальца, но больше даже не взглянула на меня, также как и остальные. Элегро нервно ходил по комнате взад и вперед, ступая так яростно, что лепестки живой ткани ковра беспокойно сворачивались и разворачивались.

— Пилигрим! — закричал Элегро. — Если бы это был какой-нибудь отщепенец из Торговцев, это было бы просто унизительно. Но Пилигрим? Это просто чудовищно!

Принц Энрик стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и невозможно было под маской понять, какое выражение лица у него сейчас, но он казался абсолютно спокойным.

Элегро сказал:

— Ты будешь отрицать, что посягнул на неприкосновенность моей супруги?

— Я ничего не отрицаю. Я ничего не утверждаю.

— А ты? — не унимался Элегро, развернувшись к жене. — Говори правду, Олмэйн! Хоть раз скажи мне правду! Что это за истории, которые рассказывают о тебе и этом Пилигриме?

— Я не слышала историй, — безмятежно ответила Олмэйн.

— О том, что он спит с тобой! Что вы пьете снадобья! Что вы вместе входите в транс!

Ни один мускул не пошевелился на лице Олмэйн. Мне казалось, она еще более красива, чем всегда.

Элегро в гневе дергал бахрому своей шали. Его рыхлое бородатое лицо потемнело от ярости и отчаянья. Рука его скользнула под тунику, и он вынул оттуда блестящую бусину капсулы наблюдения и, положив на ладонь, протянул ее виновникам скандала.

— Зачем я, собственно, сотрясаю воздух? — спросил он. — Все здесь. Все зафиксировано в фотонном потоке. Вы были под наблюдением. Вы что, думаете, что здесь можно что-то скрыть? Ты, Олмэйн, ты ведь Летописец, неужели ты забыла об этом?

Олмэйн, стоя поодаль, смотрела на капсулу, будто это была начиненная взрывчаткой бомба.

— И нравится тебе шпионить за нами, Элегро? Ну и как, доставило тебе удовольствие следить за нашей радостью?

— Скотина! — закричал он.

Засунув капсулу в карман, он направился к безмолвно стоящему Принцу. Теперь лицо Элегро было охвачено настоящей яростью. Стоя на расстоянии вытянутой руки от Принца, он холодно произнес:

— Ты получишь все сполна за свою нечестивость. С тебя снимут одежды Пилигрима, и тебя постигнет участь монстров. Провидение уничтожит твою душу!

Принц Энрик сказал:

— Попридержи язык.

— Попридержать язык? Да кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать? Пилигрим, который воспылал страстью к жене гостеприимного хозяина, который дважды нарушил обет благочестия, — потому что насквозь пропитан ложью и лицемерием.

Элегро просто кипел. От его хладнокровия не осталось и следа Он разразился бессвязной гневной тирадой и, потеряв всякое самообладание, обнаружил свою слабость. Нас захлестнул этот словесный поток, и мы стояли, окаменев от изумления, когда Летописец, вне себя от ярости, схватил Принца за плечи и начал неистово трясти его.

— Ты, мерзость, — заорал Принц, — не смей прикасаться ко мне!

И он со всей силы толкнул Элегро обоими кулаками в грудь, и Летописец, завертевшись, полетел через всю комнату. Элегро упал прямо на лоток, с которого посыпались бутылочки с искрящейся жидкостью, и она пролилась прямо на ковер, издавший болезненный крик протеста Ошеломленный, Элегро охнул, прижал руку к груди и взглянул на нас, будто прося помощи.

— Оскорбление действием, — прохрипел Элегро. — Позорное преступление!

— Но первым оскорбление нанес ты, — напомнила Олмэйн мужу.

Показывая на Принца дрожащими пальцами, Элегро пробормотал:

— За это тебе не будет прощения, Пилигрим!

— Можешь не называть меня больше Пилигримом, — произнес Энрик и поднял руки к маске. Олмэйн вскрикнула, пытаясь удержать его, но когда Принц впадал в ярость, это было невозможно. Он сорвал маску и швырнул ее на пол. И вот он стоял перед нами, суровое лицо его казалось страшно обнаженным, ястребиный наклон головы подчеркивал суровость черт, а серые механические сферы в глазницах скрывали глубину ярости.

— Я Принц Рама, — объявил он громоподобным голосом. — Поверженный и униженный!

Элегро, казалось, сейчас распадется на куски. Он вытаращил глаза от изумления, потом как-то осел и автоматически, не в силах справиться с шоком, почтительно склонился перед соблазнителем своей жены. Впервые после падения Рама Принц заявил вслух о том, кто же он есть на самом деле, и было настолько явно, что он испытывает от этого удовольствие, что, казалось, даже искусственные глаза на его истерзанном лице сверкают с королевской гордыней.

— Вон, — приказал Принц. — Оставь нас.

Элегро вышел.

Ошеломленный, я остался стоять в нерешительности. Принц учтиво кивнул мне.

— Ты извини нас, мой старый друг, но мы бы хотели побыть несколько минут наедине.

6

Слабого человека можно обратить в бегство неожиданной атакой, но он выждет немного, обдумает все еще раз и начнет вынашивать планы. Так и случилось с Летописцем Элегро. Изгнанный из своих же покоев после того, как Принц Рама сорвал с себя маску, он успокоился и, освободившись от этого давящего присутствия, затаился. Позже тем же вечером, когда я ложился спать и решал, принимать ли мне снотворное, чтобы хоть немного вздремнуть, Элегро позвал меня в свой исследовательский отсек на нижних этажах здания.

Он сидел там, окруженный атрибутами своего союза: бобинами и катушками, капсулами, шлемами, выходными экранами, маленькими спиралями, там же лежали четыре последовательно соединенных черепа — в общем все, что необходимо собирателю информации. В руках он держал кристалл, понижающий напряжение, с одной из Облачных планет. Ее молочного вида содержимое быстро окрашивалось по мере того, как оно вытягивало ощущение тревоги. Он напустил на себя строгий властный вид, будто забыв, что я был свидетелем его бесхарактерности.

Он спросил:

— Ты знал о личности этого человека, когда вы пришли в Парриш?

— Да.

— Ты ничего не сказал об этом.

— Но меня никто не спрашивал.

— Ты понимаешь, какому риску ты всех нас подвергал — ведь не ведая о том, мы приняли под свой кров Правителя?

— Мы Земляне, — ответил я. — Разве мы уже не признаем власть Правителей?

— Нет, с момента Завоевания. По указу Завоевателей все прежние органы управления распущены, а их руководители арестованы.

— Но ведь такому указу нужно противостоять!

Летописец Элегро насмешливо взглянул на меня.

— Разве это обязанность Летописца — вмешиваться в политику? Томис, мы повинуемся тому правительству, которое находится у власти, каким бы оно ни было и какими бы путями ни пришло к власти. Мы не организуем никакой деятельности сопротивления.

— Понятно.

— Поэтому мы должны немедленно избавиться от этого беглеца. Томис, я приказываю тебе тотчас же отправиться к оккупационным властям и проинформировать Манрула Седьмого, что мы захватили Принца Рама и держим его здесь, пока его не заберут.

— Это я должен идти? — выпалил я. — К чему это посылать ночью старика? Ведь обычный шлем мыслепередачи может сделать то же самое!

— Слишком рискованно. Ведь кто-то может перехватить информацию, посылаемую с помощью шлема. Не очень-то это хорошо для нашего союза, если новость распространится. Эта информация должна поступить из рук в руки.

— Но мне кажется странным, что вы выбираете для этого какого-то ученика.

— Ведь только мы двое знаем об этом, — сказал Элегро. — Я не пойду. Поэтому сделать это должен ты.

— Но ведь меня не пропустят к Манрулу Седьмому, он меня не знает.

— Сообщи его службам, что у тебя есть сведения, которые помогут задержать Принца Рама. Тебя выслушают.

— Я должен упоминать ваше имя?

— Если будет необходимость. Можешь сказать, что Принца держат в плену в моих комнатах и с помощью моей жены.

Я чуть было не рассмеялся вслух. Но лицо мое оставалось непроницаемым, пока я стоял перед этим трусливым Летописцем, который даже боялся пойти туда сам, чтобы разоблачить человека, который наставил ему рога.

— В конечном итоге, — сказал я, — Принц поймет, что мы сделали. Разве это нормально, что вы просите меня предать человека, который был моим спутником в течение долгих месяцев?

— Предательство здесь ни при чем. Это вопрос обязательств перед правительством.

— У меня нет обязательств перед этим правительством. Я предан союзу Правителей. Вот почему я помог Принцу Рама в минуту опасности.

— За это, — сказал Элегро, — ты можешь поплатиться жизнью. Единственное, чем ты можешь искупить вину, — признать свою ошибку и помочь с арестом. Иди. Сейчас.

Я прожил долгую жизнь и всегда терпеливо относился к людям и никогда я никого не презирал так яростно, как Летописца Элегро в этот момент.

И все же я понимал, что стою перед выбором, и ни один из вариантов меня не устраивал. Элегро хотел, чтобы его обидчика наказали, но у него не хватало мужества донести на него, поэтому это я должен был пойти к оккупационным властям и донести на того, кому я помогал найти кров и за кого я был в ответе. Если бы я отказался, Элегро, возможно, передал бы меня самого властям, чтобы меня наказали как соучастника бегства Принца из Рама, или он мог бы отомстить мне внутри союза Летописцев. С другой стороны, если бы я повиновался Элегро, у меня навсегда осталось бы на совести несмываемое пятно, и в случае, если бы восстановилась власть Правителей, мне за многое пришлось бы ответить.

Когда я проанализировал ситуацию и взвесил все за и против, я трижды проклял неверную жену Летописца Элегро и ее бесхарактерного мужа.

Я заколебался на мгновение. Элегро был более убедителен, когда угрожал, что привлечет меня к ответу перед лицом союза по обвинению незаконного получения доступа к секретным файлам, а также по обвинению в том, что я провел на территории союза беглеца, объявленного вне закона. Он угрожал, что навсегда лишит меня возможности пользоваться хранилищами памяти. Он смутно намекнул о мести.

В конце концов я сказал ему, что пойду в штаб-квартиру завоевателей и выполню его приказание. Тогда я уже задумал предательство, которое, как я надеялся, нейтрализует предательство Элегро по отношению ко мне.

Уже близился рассвет, когда я вышел из здания. Воздух был теплым и чистым; низкий туман окутал улицы Парриша, и они будто мерцали в его дымке. На небе не было видно лун. Мне было немного не по себе на пустынных улицах, хотя я повторял себе, что вряд ли кого-то заинтересует престарелый Летописец. Но у меня при себе был только маленький нож, и я боялся бандитов.

Я шел по наклонному пандусу для пешеходов. На наиболее крутом спуске у меня появилась одышка, но когда я дошел до более ровного места, все встало на свои места, и я почувствовал себя в большей безопасности, потому что здесь, через довольно короткие интервалы, встречались патрульные отряды, да и потом на пути мне стали попадаться любители пройтись ночью. Я прошел мимо призрачной, одетой в белые шелковые одеяния фигуры, в которой угадывались неземные очертания: привидение, призрачный обитатель планеты Быка, где перевоплощение — это традиция, и ни один человек не может выходить куда бы то ни было в своем обычном облике. Я прошел мимо трех существ женского пола с планеты Лебедя, они хихикнули и спросили, видел ли я представителей мужского пола с их планеты, поскольку они как раз находились в периоде конъюгации. Я прошел мимо двух Измененных, которые подозрительно взглянули на меня, но решив, что взять у меня нечего, двинулись дальше.

Наконец, я подошел к приземистому восьмиугольному зданию, где жил Прокуратор Парриша.

Он не очень-то и охранялся. Завоеватели понимали, что мы не способны выступить против них, и были, пожалуй, правы. Планета, которую завоевали на заре нового дня, не в состоянии после этого оказать достойное сопротивление. Вокруг здания возвышался защитный сканер, окутывавший здание бледным отблеском. В воздухе чувствовалось присутствие озона. На широкой площади через дорогу уже хлопотали Торговцы, разворачивая свой рынок. Я увидел бочки со специями, которые разгружали мускулистые Слуги, и темные сосиски, которые несли Ньютеры. Я переступил через луч сканера и сразу передо мной выросла фигура Завоевателя.

Я объяснил, что у меня есть срочная информация для Манрула Седьмого, и через очень короткое время, без всяких консультаций и проволочек, меня ввели к Прокуратору.

Завоеватель обставил свой офис просто, но со вкусом. Он был украшен предметами, сделанными на Земле: ткань из Африкии, два алебастровых горшка из древнего Эгапта, мраморная статуэтка, видимо эпохи раннего Рама и темная Тальянская ваза, в которой стояли уже увядшие цветы. Когда я вошел, он, казалось, был занят несколькими информационными кубиками. Как я слышал, Завоеватели в основном работали ночью, поэтому меня не удивило, что он чем-то занят. Через мгновение он взглянул на меня:

— В чем дело, старик? Что это за беглый Правитель?

— Это Принц Рама, — сказал я. — Я знаю, где он находится.

В его холодных глазах мелькнул интерес. Он погладил своей ладонью с множеством пальцев стол, где лежали эмблемы нескольких наших союзов и среди прочих — Транспортировщиков, Летописцев, Защитников и Клоунов.

— Продолжай, — сказал он.

— Принц находится в этом городе, он находится в определенном месте, и у него нет возможности побега.

— Ты пришел, чтобы сообщить мне его местонахождение?

— Нет, — сказал я. — Я здесь для того, чтобы купить его свободу.

Казалось, Манрул Седьмой пришел в недоумение.

— Вы, люди, временами озадачиваете меня. Ты говоришь, что вы поймали этого беглого Правителя и, как я понял, ты хочешь продать его нам, а оказывается, ты хочешь купить его. Зачем ты пришел? Это что, шутка?

— Вы позволите мне все объяснить?

Он сидел, глядя в задумчивости на зеркальную поверхность своего стола, пока я коротко рассказывал ему о своем путешествии из Рама со слепым Принцем, о том, как мы пришли в Дом Летописцев, о том как Принц соблазнил Олмэйн и о страстном, но, увы, жалком желании Элегро отомстить. Я сразу все поставил на свои места и объяснил, что пришел сюда только по принуждению и что я-то не собирался передавать Принца в их руки. Потом я сказал:

— Я понимаю, что Правители должны понести расплату. Но этот уже дорого заплатил за свою свободу. Я прошу вас сообщить Летописцам, что Принцу Рама даровано прощение и позволить ему продолжить свой путь в Иорсалем как Пилигриму. Тогда Элегро будет бессилен что-либо сделать.

— Что ты предлагаешь нам, — спросил Манрул Седьмой, — в обмен на помилование Принца?

— Я проводил исследования в хранилищах памяти у Летописцев.

— И?

— Я понял, что ищут ваши люди.

Манрул Седьмой внимательно посмотрел на меня:

— Откуда ты знаешь, что мы можем искать?

— В одном из самых глубоких отсеков Дома Летописцев, — спокойно ответил я, — есть видеозапись резервации, в которой жили ваши предки, насильно увезенные со своей планеты и ставшие пленниками Земли. Она в мучительных подробностях показывает их страдания. Это и есть неоспоримое доказательство справедливости Завоевания Земли планетой Н362.

— Невероятно! Но такого документа не существует!

По его реакции я понял, что попал в самое больное место.

Он продолжал.

— Мы проверили все существующие файлы. Сохранилась только одна запись жизни в резервациях, и мы не увидели на ней своих людей. На ней представители негуманоидной расы, пирамидальной формы, возможно с Якорных звезд.

— Я видел эту запись, — сказал я ему. — Но есть и другие. Я потратил много часов, чтобы найти их, просто мне очень хотелось знать о тех несправедливостях, которые мы когда-то творили.

— Указатели…

— …иногда не полные. Я обнаружил эту запись случайно. Сами Летописцы не имеют понятия, что она существует. Я помогу вам найти ее, если вы оставите Принца в покое и отпустите его целым и невредимым.

Прокуратор какое-то время молчал. Наконец он сказал:

— Ты озадачиваешь меня. Я не могу понять, негодяй ты или человек высочайшей добродетели.

— Я знаю, что такое преданность.

— Но предать секреты своего союза…

— Я еще не Летописец, я только ученик, раньше я был Наблюдателем. И я не допущу, чтобы вы наказали Принца по прихоти рогатого глупца. Принц в его руках, и только вы можете освободить его. Поэтому я вынужден предложить вам этот документ.

— Который Летописцы тщательно вычеркнули из своих указателей, чтобы он не попал в наши руки.

— И который Летописцы по небрежности перевели в другое место и забыли об этом.

— Я сомневаюсь в этом, — сказал Манрул Седьмой. — Эти люди не допускают небрежности. Они просто спрятали эту запись и разве, передавая ее нам, ты не предаешь свою планету? Сотрудничая с ненавистным врагом?

Я пожал плечами.

— Я хочу освободить Принца Рама. Все остальное меня не касается. Я сообщаю вам местонахождение документа в обмен на освобождение Принца.

Завоеватель изобразил на лице некое подобие улыбки.

— Это не в наших интересах оставлять на свободе членов бывшего союза Правителей. Ваше положение двусмысленно, вы понимаете? Я бы мог вырвать у вас местонахождение документа силой, и Принц был бы у меня в руках.

— Да, конечно, — согласился я. — Я рискую. Но я исхожу из того, что люди, которые пришли сюда, чтобы отомстить за давнее преступление, должны в основе своей быть честными. Я в вашей власти, а местонахождение документа у меня в голове, можете взять.

Теперь он рассмеялся, и было видно, что он в хорошем настроении.

— Подожди минуту, — сказал он и произнес на своем языке несколько слов в переговорное устройство из янтаря. В комнату вошел еще один человек. Я сразу узнал его, хотя его кожа уже не была такой яркой, как в то время, когда он странствовал со мной в виде Мутанта Гормона. Он улыбнулся мне своей обычной улыбкой и сказал:

— Приветствую тебя, Наблюдатель.

— И я приветствую тебя, Гормон.

— Меня зовут Викториус Тринадцатый.

— Теперь меня зовут Томис Летописец, — сказал я.

Манрул Седьмой заметил вслух:

— Когда это вы успели так подружиться?

— Во время Завоевания, — ответил Викториус Тринадцатый. — Тогда я выполнял обязанности старшего разведчика, встретил этого человека в Талии, и мы вместе пошли в Рам. Но мы скорее были спутники, а не друзья.

Я вздрогнул.

— А где Воздухоплавательница Эвлуэла?

— В Парсе, я думаю, — сказал он небрежным тоном. — Она говорила, что хочет вернуться в Хинд, к своим.

— Ты любил ее, но только недолго?

— Мы были скорее спутники, а не любовники, — сказал Завоеватель. — Это было для нас временное увлечение.

— Для тебя, возможно, — сказал я.

— Для нас.

— И ради этого временного увлечения ты вырвал у человека глаза?

Тот, кто когда-то называл себя Гормоном, пожал плечами:

— Я сделал это, чтобы преподать гордому человеку урок гордости.

— Тогда ты говорил, что сделал это из ревности, — напомнил я ему. — Ты говорил, что тобою движет любовь.

Викториус Тринадцатый, казалось, теряет ко мне интерес. Манрулу Седьмому он сказал:

— Почему этот человек здесь? Зачем вы вызвали меня?

— Принц Рама в Паррише, — сказал Манрул Седьмой.

Викториус Тринадцатый был неожиданно сильно удивлен.

Манрул Седьмой продолжал:

— Он — пленник Летописцев. Этот человек предлагает странную сделку. Ты знаешь Принца лучше, чем любой из нас. Я прошу у тебя совета.

Прокуратор кратко изложил ситуацию. Тот, кто когда-то был Гормоном, слушал вдумчиво и молча. В конце Манрул Седьмой сказал:

— Проблема в следующем: дадим ли мы амнистию Правителю, который сегодня находится вне закона?

— Он слеп, — сказал Викториус Тринадцатый. — Он уже не обладает властью. И даже если он все еще силен духом, он не представляет для нас опасности. Я считаю, что нужно пойти на эту сделку.

— Есть определенный риск в том, чтобы оставить Правителя на свободе, — заметил Манрул Седьмой. — И тем не менее, я согласен. Мы принимаем условия. — А мне он сказал: — Назови нам местонахождение нужного нам документа.

— Сначала освободите Принца Рама, — сказал я спокойно.

У обоих Завоевателей на лицах появилось выражение удивления.

— Вполне справедливо, — сказал Манрул Седьмой. — Но подумай сам. Как можем мы быть уверены, что ты сдержишь слово? Ведь с тобой может случиться все что угодно за то время, что мы освобождаем Принца.

— У меня есть предложение, — сказал Викториус Тринадцатый. — Ведь это не столько вопрос взаимного недоверия, сколько вопрос времени. Томис, почему бы нам не зафиксировать местонахождение документа в кубе, который выдает информацию через шесть часов? Мы загрузим информацию в куб таким образом, что он выдаст ее только в том случае, если в течение шести часов сам Принц Рама, и никто иной, даст ему команду выдать информацию. Если за это время мы не найдем Принца и не освободим его, куб будет уничтожен. Если же мы все-таки освободим Принца, куб выдаст нам информацию, даже если — ну, если — что-то случится с тобой за это время.

— Вы предусматриваете любую вероятность, — сказал я.

— Мы договорились? — спросил Манрул Седьмой.

— Мы договорились, — ответил я.

Они принесли мне куб и поместили меня под экран секретности, пока я писал на блестящей поверхности номер полки и уравнения последовательности документа, который я обнаружил. Прошло несколько мгновений; куб вывернулся наизнанку, и информация исчезла в его темных глубинах. Я вручил им куб.

Вот так я предал наследие Земли и сослужил службу нашим Завоевателям просто из чувства преданности слепому Принцу, который крал чужих жен.

7

К этому времени рассвело. Я не пошел с Завоевателями в Дом Летописцев. Это было не мое дело — наблюдать за непростыми событиями, которые должны были произойти, я предпочел быть где-нибудь в другом месте. Моросил мелкий дождь, и я отправился по серым улицам, которые сбегали вниз рядом с Сенной. Вечная река, поверхность которой расчертили пунктирами капли дождя, неутомимо мчала свои воды под каменными арками, построенными в античные времена Первого Цикла. Уже бесчисленное количество тысячелетий в ее воды гляделись мосты, сохранившиеся с тех времен, когда единственными проблемами человечества были те, которые оно само себе создавало. Утро поглотило город. По старой, видимо уже неискоренимой привычке, я начал оглядываться в поисках своих приборов, чтобы провести Наблюдение, и мне пришлось напомнить себе, что все это осталось далеко позади. Союз Наблюдателей распустили, пришел враг, а старый Уиллиг, теперь Томис из Летописцев, продался врагам человечества.

В тени маленького дома с двухъярусной колокольней, куда когда-то приходили древние Христеры, я позволил заманить себя в кабинку Сомнамбулы. С этим союзом мне нечасто приходилось иметь дело. Я очень подозрительно отношусь к шарлатанам, а их в наше время хватает. Сомнамбулы заявляют, что в состоянии транса они видят, что с вами происходило раньше, происходит теперь и произойдет в будущем. Я кое-что понимаю в трансах, потому что как Наблюдатель входил в такое состояние четыре раза в день. Но Наблюдатель, который гордится своим ремеслом, конечно, испытывает презрение к тем, кто использует свое второе зрение для получения выгоды, как это делают Сомнамбулы.

Но уже среди Летописцев я, к своему удивлению, узнал, что к Сомнамбулам часто обращаются за консультациями при раскопках каких-то мест древних времен и что они хорошо помогали Летописцам. И хотя я был настроен скептически, но все же мне хотелось услышать кое-что о себе. И потом, в этот момент мне нужно было хоть какое-то убежище, чтобы укрыться от грозы, которая разразилась в Доме Летописцев.

Изящный, несколько жеманный человек приветствовал меня насмешливым поклоном, когда я вошел в домишко под низенькой крышей.

— Меня зовут Самит из Сомнамбул, — произнес он высоким жалобным голосом. — Я приветствую вас и предлагаю вам хорошие новости. Вот мой компаньон — Сомнамбула Мерта.

Сомнамбула Мерта оказалась крепкой женщиной в кружевном платье. У нее было мясистое лицо и большие темные круги под глазами, над верхней губой были заметны усики. Сомнамбулы обычно работают по двое: один — рекламирует, второй — работает. Чаще всего это муж и жена, как эти. Мой мозг не мог воспринять, как могучая женщина Мерта может обнимать миниатюрного Самита, но в конце концов это была не моя забота! Я сел туда, куда мне показал Самит. Рядом на столе я увидел несколько пищевых таблеток разного цвета — я прервал семейный завтрак. Мерта, уже находясь в глубоком трансе, бродила по комнате тяжелыми широкими шагами, то и дело слегка задевая мебель. Говорят, что некоторые Сомнамбулы бодрствуют всего лишь по два-три часа из двадцати. Они сами едят и отправляют естественные нужды. Но есть и такие, которые, по-видимому, живут в состоянии постоянного транса, и их кормят, и ухаживают за ними их последователи и ученики.

Я едва слушал, когда Самит быстро и взволнованно произносил свою рекламную речь, обрушив на меня поток подходящих для такого случая и ставших уже ритуальными слов. Все это предназначалось для непосвященных. Ведь Сомнамбулам часто приходится иметь дело со Слугами, Клоунами и дугой челядью. Но сейчас, видимо чувствуя, что терпение мое уже начинало лопаться, он прекратил расхваливать способности Сомнамбулы Мерты и спросил у меня, что я хочу знать.

— Я уверен, что Сомнамбула уже поняла это, — ответил я.

— Вы хотите получить общий анализ?

— Я хочу знать судьбу людей, которые окружают меня. Особенно мне хотелось бы, чтобы Сомнамбула сконцентрировалась на событиях, которые происходят сейчас в Доме Летописцев.

Самит побарабанил пальцами по гладкой поверхности стола и бросил красноречивый взгляд на мужеподобную Мерту.

— Ты уже вошла в контакт с правдой? — спросил он ее.

Она ответила прерывистым вздохом, который вырвался из самого нутра ее дрожащей обильной плоти.

— Что ты видишь? — спросил я ее.

Она начала что-то быстро бормотать. Сомнамбулы говорят на языке, отличающемся от языка людей. Это суровый язык, звуки его режут слух и, как говорят, произошел он от древнего языка Эгапта Я ничего об этом не знаю. Для меня это бессвязные, отрывистые звуки, и смысл их понять невозможно. Самит слушал некоторое время, потом кивнул с удовлетворением и протянул ко мне ладонь.

— Нам есть о чем рассказать, — сказал он.

Мы обсудили плату и, немного поторговавшись, пришли к соглашению.

— Ну же, — сказал я ему. — Скажи мне правду.

И он осторожно начал:

— В это замешаны пришельцы с другой планеты и несколько членов союза Летописцев.

Я молчал, стараясь не обнаруживать своих чувств.

— Они столкнулись в очень серьезной ссоре. В центре событий — человек без глаз.

Я выпрямился, как от толчка.

Самит сдержанно улыбнулся.

— Человек без глаз лишился былого величия. Как бы это сказать — он потерпел поражение на Земле от Завоевателей. Его жизнь близится к концу. Он хочет вернуть прежние времена, но знает, что это невозможно. Он заставил Летописца нарушить клятву. В холл здания вошли несколько Завоевателей — чтобы подвергнуть его наказанию? Нет, нет. Чтобы освободить его из плена Мне продолжать?

— Быстро!

— Но вы получили всю информацию, за которую заплатили.

Я взвыл. Это было вымогательство. Но, тем не менее, Сомнамбулы ясно видели, что происходит в действительности. Я не узнал пока больше, чем знал, но и этого было достаточно, чтобы понять, что я могу узнать больше. Я заплатил еще.

Деньги исчезли у Самита в кулаке, и он еще раз послушал, что бормочет Мерта. Она говорила пространно, в некотором возбуждении, покружилась несколько раз, налетев на массивный диван.

Самит сказал:

— Человек без глаз — теперь между мужем и женой. Разъяренный муж хочет добиться его наказания. Завоеватели ищут спрятанную информацию; они найдут ее с помощью предателя. Человек без глаз ищет свободу и власть; он найдет покой. Опозоренная жена ищет развлечений; она столкнется с трудностями.

— А я? — уронил я в упрямое и дорогостоящее молчание. — Ты ничего не сказал обо мне!

— Вы скоро покинете Парриш. Вы уйдете не один. Вы уйдете, уже не будучи членом этого союза.

— Куда я отправлюсь?

— Вы же знаете это так же хорошо, как и мы, так зачем же тратить время и деньги, чтобы сказать вам об этом еще раз?

Он опять замолк.

— Скажи мне, что произойдет со мной по дороге в Иорсалем? — спросил я.

— Столько информации вам не по карману. Будущее становится все дороже. Я предлагаю вам довольствоваться тем, что вы знаете.

— У меня есть несколько вопросов, касающихся того, о чем уже говорилось.

— Ни за какие деньги мы не даем уточнений.

Он ухмыльнулся. И тут я почувствовал силу его презрения. Сомнамбула Мерта, которая, бормоча бродила по комнате, вдруг застонала и срыгнула. Казалось, что силы, с которыми она вошла в контакт, передали ей новую информацию. По ее телу пробежала дрожь, она захныкала и издала подобие хихиканья. Она что-то подробно объясняла ему. Он взглянул на меня.

— Ни за какую цену, — повторил он, — а теперь последняя информация. Ваша жизнь вне опасности, чего нельзя сказать о вашей душе. Было бы хорошо, если бы вы как можно скорее помирились с Провидением. Восстановите свой моральный дух. Помните о том, чему вы должны быть преданы. Покайтесь в грехах. Больше я ничего не скажу.

И действительно, Мерта шевельнулась и, казалось, проснулась. Лицо ее и тело задергались в конвульсиях, пока она выходила из транса. Она открыла глаза, но я видел только белки, это было ужасное зрелище. Губы ее подергивались, обнажая гнилые зубы. Самит выпроводил меня короткими, указывающими на дверь жестами крошечных рук.

Я вышел на улицу, в промокнувшее утро.

Я поспешил в Дом Летописцев и примчался туда, буквально задыхаясь, испытывая острую боль в грудной клетке. Я помедлил немного на улице, чтобы отдышаться. Надо мной проплыли воздушные корабли, которые вылетели с верхнего уровня здания. Мне почти стало страшно. Но в конце концов я вошел в вестибюль и поднялся на уровень, где находились комнаты Элегро и Олмэйн.

В холле толпились возбужденные Летописцы. В воздухе плыл гул взволнованных голосов. Я было подался вперед, но человек, который, как я понял, занимает высокое положение в совете союза, протянул руку, преграждая мне путь и спросил:

— Какое дело у тебя, ученик?

— Я Томис, за которого поручилась Летописец Олмэйн. Здесь рядом моя комната.

— Томис! — вскричал кто-то.

Меня схватили и втолкнули в знакомые комнаты, теперь являвшие собой довольно печальную картину разрушения.

Там стояли с десяток Летописцев, перебирая пальцами шали и находясь в явно подавленном состоянии. Среди них я узнал подтянутого и элегантного Канцлера Кенишела, серые глаза его потемнели от отчаяния. Под покрывалом, слева от входа, лежало съежившееся тело в одеждах Пилигрима. Это был Принц Рама, мертвый, в луже крови. Его сверкающая маска, теперь уже покрытая пятнами, лежала рядом. В противоположной стороне комнаты, осев всем своим телом на подставки, на которых стояли прекрасные предметы искусства Второго Цикла, был Летописец Элегро, который, казалось, спит с выражением удивления и одновременно гнева на лице. Из его шеи торчал маленький изящный дротик. В глубине, в окружении рослых Летописцев, стояла Олмэйн, в растерянности и отчаянии. Через ее разорванное спереди алое платье были видны высокие белые груди, черные волосы ее спутались, а гладкая кожа блестела от выступившей испарины. Она, казалось, не понимала, где находится и думала о чем-то своем, не обращая внимания на происходящее.

— Что здесь произошло? — спросил я.

— Два убийства, — ответил прерывающимся голосом канцлер Кенишел. Он подошел ко мне — высокий, окунувшийся, с седой головой. Одно веко у него подергивалось. — Когда ты видел этих людей в последний раз, ученик?

— Вечером.

— Почему ты пришел сюда?

— Это был лишь визит вежливости.

— Что-нибудь было не так?

— Ссора между Летописцем Элегро и Пилигримом, — признался я.

— Из-за чего? — спросил тихо Канцлер.

Я в замешательстве посмотрел на Олмэйн, но она ничего не видела, а слышала еще меньше.

— Из-за нее, — сказал я.

Я услышал, как среди Летописцев послышался сдавленный смех. Они подталкивали друг друга, кивали, даже улыбались. Я подтвердил все их подозрения. Голос Канцлера стал еще более сухим.

— Это был твой спутник, когда ты вошел в Парриш, — сказал он. — Ты знал, кто он такой на самом деле?

Я облизнул пересохшие губы:

— Я догадывался.

— Что это был…

— Сбежавший Принц Рама, — сказал я. Я не осмелился увертываться сейчас, положение мое было слишком шатким.

Опять все закивали и начали подталкивать друг друга. Канцлер Кенишел сказал:

— Этого человека должны были арестовать. Ты не имел права скрывать его имя.

Я молчал.

Канцлер продолжал.

— Несколько часов тебя в этом здании не было. Расскажи нам, что ты делал после того, как ушел из комнат Элегро и Олмэйн.

— Я пошел к Манрулу Седьмому, — сказал я.

Сенсация.

— Зачем?

— Проинформировать Прокуратора, — сказал я, — что Принц Рама схвачен и находится у Летописцев. Я сделал это по приказанию Летописца Элегро. После этого я несколько часов бесцельно гулял по улицам и наконец вернулся сюда и обнаружил… и обнаружил…

— И обнаружил что здесь полный хаос, — сказал Канцлер Кенишел. — Прокуратор был здесь уже на рассвете. Он был и в этой комнате. И Элегро, и Принц, должно быть, были в это время еще живы. Затем он пошел в наши архивы и стер… и стер… материал очень высокой чувствительности… стер материал, который, как полагали, хранится очень надежно… высокой чувствительности…

Канцлер не смог дальше говорить. Будто в сложной машине, разрушенной одним ударом, движения его замедлились, он издал несколько дребезжащих звуков и, казалось, вот-вот упадет. Несколько высокого ранга Летописцев бросились к нему на помощь. Через несколько мгновений Канцлер вроде бы оправился.

— Эти убийства произошли после того, как Прокуратор покинул это здание, — сказал он. — Летописец Олмэйн не смогла нам ничего о них рассказать. Возможно, ты, ученик, знаешь что-либо важное?

— Но меня здесь не было. Двое из Сомнамбул у Сенны могут подтвердить, что я был с ними, когда произошли преступления.

Кто-то грубо расхохотался, когда я рассказал про Сомнамбул. Бог с ними. В такой ситуации мне было не до чувства собственного достоинства. Я знал, что был в опасности.

Канцлер медленно сказал:

— Ты пойдешь в свою комнату, ученик, и останешься там до допроса. После этого ты покинешь это здание и должен будешь уйти из Парриша в течение двадцати часов. Своей властью я объявляю тебя изгнанным из союза Летописцев.

Хотя меня об этом уже предупредил Самит, я был ошеломлен.

— Изгнанным? За что?

— Мы не можем больше доверять тебе. Тебя окружает слишком много тайн. Ты приводишь к нам Принца и скрываешь свои подозрения; ты присутствуешь при смертельной ссоре; ты наносишь визит Прокуратору среди ночи. Возможно именно из-за тебя мы понесли эту невосполнимую потерю в архивах этим утром. Нам здесь не нужны загадочные люди. Мы рвем взаимоотношения с тобой. — Канцлер величественно взмахнул рукой. — В свою комнату теперь, пока не придет время допроса, а потом — уходи!

Меня втолкнули в комнату. Когда за мной закрывалась входная дверь, я увидел пепельно-серое лицо Канцлера, который рухнул на руки своих собратьев по союзу, и в то же мгновение Олмэйн вышла из оцепенения и с криком упала на пол.


Оставшись один в комнате, я долго собирал свои пожитки, хотя у меня мало что было. Утро было в самом разгаре, когда ко мне пришел Летописец, которого я не знал. Он принес приборы для допроса. С тяжелым сердцем я смотрел на них, думая о том, что со мной будет покончено, если только Летописцы обнаружат доказательство того, что именно я выдал Завоевателям местонахождение записи о резервации. Они уже заподозрили меня в этом. Канцлер не выдвинул обвинение против меня только потому, что ему, должно быть, показалось странным и маловероятным, чтобы ученику, вроде меня, было бы интересно проводить такие поиски в архивах союза.

Мне повезло. Мой следователь больше интересовался деталями убийства. И как только он выяснил, что я к этому не причастен и ничего не знаю, он отпустил меня, предупредив, чтобы я покинул здание в назначенное время. Я сказал ему, что так и сделаю.

Но сначала мне нужно было отдохнуть. Я ведь не спал всю ночь. Поэтому я выпил снотворное, действующее в течение трех-четырех часов и погрузился в успокаивающий сон. Когда я проснулся, кто-то стоял около меня. Это была Олмэйн.

Она выглядела гораздо старше теперь. На ней была строгая туника приглушенных тонов без украшений. Черты ее лица обострились. Я постарался скрыть свое изумление, когда увидел ее и пробормотал извинения, что не сразу заметил, что она вошла.

— Не беспокойся, — мягко сказала она. — Я разбудила тебя?

— Я уже поспал.

— А я совсем не спала. Но для этого еще будет время. Мы должны объясниться, Томис.

— Да. — Я неуверенно поднялся. — Вы хорошо себя чувствуете? Я видел вас чуть раньше и вы, казалось, были в трансе.

— Мне дали лекарства, — ответила она.

— Расскажите мне, что можете, о минувшей ночи.

Ее веки моментально закрылись.

— Ты был ведь у нас, когда Элегро затеял ссору и Принц вышвырнул его. Через несколько часов Элегро вернулся. С ним был Прокуратор Парриша и еще несколько Завоевателей. Элегро, казалось, ликовал. Прокуратор показал нам куб и велел Принцу положить на него руку. Принц заартачился, но Манрул Седьмой убедил его подчиниться. Когда он дотронулся до куба, Прокуратор и Элегро ушли, оставив нас опять вместе, и ни он, ни я не понимали, что произошло. У комнаты поставили стражу, чтобы Принц не сбежал. Вскоре после этого Прокуратор и Элегро вернулись. Теперь Элегро, казалось, был подавлен и даже сконфужен, а Прокуратор был очень оживлен. В нашей комнате Прокуратор объявил, что бывшему Принцу Рама дарована амнистия и что никто не имеет права причинить ему вред. А потом Завоеватели ушли.

— Продолжайте.

Олмэйн говорила так, будто она Сомнамбула.

— Элегро, казалось, не понимал, что произошло. Он кричал, что совершено предательство; он орал, что его предали. Потом последовала ссора. Элегро напоминал разъяренную женщину, Принц становился все более высокомерным, каждый требовал от другого выйти из комнаты. Ссора стала такой истеричной, что даже ковер начал умирать. Лепестки опали, маленькие рты раскрылись, будто им не хватало воздуха. Кульминация наступила быстро. Элегро схватил оружие и начал угрожать, что он воспользуется им, если Принц немедленно не уйдет. Принц недооценил темперамент Элегро, думая, что он его шантажирует и пошел вперед, будто намереваясь вышвырнуть Элегро из комнаты. Элегро убил Принца. Мгновение спустя я схватила дротик с полочки, где хранятся древности, и метнула его прямо в шею Элегро. В дротике был яд. Он умер мгновенно. Я позвала людей, а больше я ничего не помню.

— Странная ночь, — сказал я.

— Слишком странная. Скажи мне, Томис, почему пришел Прокуратор и почему он не посадил Принца в тюрьму?

Я сказал:

— Прокуратор пришел, потому что я просил его об этом, кстати, по приказу вашего покойного мужа. Прокуратор не арестовал Принца, потому что свобода Принца была куплена.

— Какой ценой?

— Ценой позора человека, — ответил я.

— Ты говоришь загадками.

— Правда обесчестит меня. Прошу вас, не заставляйте меня этого делать.

— Канцлер говорил о каком-то документе, которым завладел Прокуратор…

— Да, речь идет именно об этом, — признался я, и Олмэйн опустила глаза и больше не задавала мне вопросов.

В конце концов я спросил:

— Ведь вы совершили убийство, как вас накажут?

— Преступление было совершено в состоянии аффекта и страха, — ответила она. — Поэтому серьезного наказания не будет. Меня исключили из союза за супружескую измену и акт насилия.

— Примите мои сожаления.

— Мне предписано в качестве Пилигрима отправиться в Иорсалем, чтобы очистить там душу. Я должна покинуть город в течение суток или я поплачусь своей жизнью.

— Меня тоже изгнали из союза, — сказал я ей. — И я тоже отправляюсь в Иорсалем, хотя это был мой собственный выбор.

— Может быть, мы можем странствовать вместе?

Я не мог скрыть своих колебаний. Я уже странствовал со слепым Принцем. Мне было безразлично, что я мог отправиться в дорогу с убийцей, с женщиной без союза. Может быть, просто для меня пришло время попутешествовать в одиночестве? Но ведь Сомнамбула сказала, что у меня будет спутник.

Олмэйн сказала спокойно:

— Я вижу, ты воспринял мое предложение без энтузиазма. Может быть, я смогу восполнить его нехватку. — Она открыла тунику. Между двумя белоснежными холмами ее грудей я увидел мешочек. Она соблазняла меня не телом, а кошельком. — Здесь лежит все, — сказала она, — что у Принца Рама было спрятано в бедре. Он показал мне эти сокровища, и я вытащила их из его тела, когда он, мертвый, лежал в моей комнате. Здесь есть кое-что и мое. Я тоже не без средств. Мы будем путешествовать без лишений. Согласен?

— Мне трудно отказаться.

— Будь готов через два часа.

— Я уже готов, — сказал я.

— Тогда подожди меня.

Она оставила меня одного. Примерно через два часа она вернулась — в маске и одеждах Пилигрима. Через руку у нее был перекинут еще один комплект одежды для Пилигрима и маска. Теперь я был бессоюзный и так путешествовать было безопаснее. Решено, я отправляюсь в Иорсалем как Пилигрим. Я принял необычный наряд. Мы взяли наши пожитки.

— Я уже уведомила союз Пилигримов, — заявила она, когда мы вышли из Дома Летописцев. — Мы зарегистрированы, и я надеюсь, что сегодня мы получим звездные камни. Как ты чувствуешь себя в маске, Томис?

— Уютно.

— Так и должно быть.

Наш путь из Парриша проходил через огромную площадь перед серым старинным зданием церкви древнего вероисповедания. Около нее собралась толпа. В центре группы я увидел Завоевателей. Нищие окружили их кольцом в надежде сорвать свой куш. На нас они не обратили ни малейшего внимания, потому что никто не просит подаяния у Пилигримов. Но все же я схватил за воротник одного попрошайку и спросил:

— Что за церемония здесь происходит?

— Похороны Принца Рама, — ответил он. — По приказу Прокуратора. Государственные похороны, как положено. Они превратили это в настоящий праздник.

— Почему вдруг в Паррише? — спросил я. — Как умер Принц?

— Спроси кого-нибудь еще. А мне нужно работать.

Он увернулся и нырнул в толпу.

— Пойдем на похороны? — спросил я Олмэйн.

— Лучше не надо.

— Как хочешь.

Мы пошли к массивному каменному мосту, перекинутому через Сенну. А за нами взмыло к небу голубое пламя погребального костра для умершего Принца. Этот костер освещал наш путь, пока мы медленно шли в ночь, на восток, к Иорсалему.

Часть III

1

Наша Планета теперь действительно принадлежала им. На всем пути через Эйропу я видел, что они стали на Земле хозяевами, и мы принадлежали им, как звери на скотном дворе принадлежат фермеру.

Они были повсюду, как облеченные плотью растения, обнаружившие корни после странной бури. Они расхаживали с холодным самоуверенным видом, как бы подчеркивая размеренностью своих движений, что Провидение отвернулось от нас и теперь благосклонно к ним. Нет, они не были жестоки к нам, но самим своим присутствием они будто выкачивали из нас жизненные силы. Они получили право владения нашим солнцем и лунами, нашими музеями древних реликвий и руинами, оставшимися от прежних циклов, нашими городами и дворцами, нашим будущим, нашим настоящим и нашим прошлым. Наша жизнь потеряла теперь смысл.

Ночью звезды вздрагивали на небе, будто посмеивались над нами. Вся вселенная взирала на наш позор.

Холодный зимний ветер напоминал нам, что за грехи свои мы потеряли свою свободу. А летний зной рассказывал историю о том, как за свою гордыню были мы унижены.

Вот так мы и жили, лишенные прошлого. Я, кто бродил по звездам каждый день, теперь не испытывал ни малейшего желания делать это. Теперь, направляясь в Иорсалем, я находил спокойное утешение в надежде, что как Пилигрим я смогу искупить грехи свои и почувствовать обновление в священном городе. Олмэйн и я повторяли каждый вечер молитву Пилигримов:

— Мы воздаем хвалу Провидению.

Мы воздаем хвалу Провидению.

В большом и малом.

В большом и малом.

И просим прощения.

И просим прощения.

За все грехи наши.

За все грехи наши.

И просим понимания и покоя.

И просим понимания и покоя.

До конца дней наших, пока не придет искупление.

До конца дней наших, пока не придет искупление.

И когда мы произносили эти слова, мы сжимали прохладную гладкую поверхность круглых звездных камней, холодных как цветы на стекле, и вот так мы общались с Провидением. И так мы шли к Иорсалему, который уже не принадлежал на этой планете человеку.

2

Как раз когда мы подходили к Земному Мосту через Талию, Олмэйн впервые обошлась со мной бессердечно. По природе она была бессердечным человеком, и я не один раз убеждался в этом в Паррише. Но теперь, когда мы уже много месяцев странствовали как Пилигримы, пробираясь через горы, на восток от Парриша, а потом вниз по Талии к Мосту, она спрятала свои коготки. До вот этого момента.

Нас остановил отряд Завоевателей, который шел на север из Африкии. Их было около двадцати, высоких, с суровыми лицами, исполненных чувства гордости за то, что теперь они хозяева Земли. Они подъехали в блестящей крытой машине их собственного производства, с маленькими окнами, длинной и узкой, передвигавшейся на толстых, песочного цвета гусеницах. Уже издалека мы видели, как эта машина приближается к нам, поднимая облако пыли.

Было жарко. Даже небо было цвета песка, все исполосованное отблесками тепловых излучений и страшными бирюзово-золотистыми росчерками энергетических потоков.

Нас было, наверное, человек пятьдесят. Мы стояли спиной к Талии, а континент Африкия лежал перед нами. В нашей группе были самые разные люди: были и Пилигримы, как Олмэйн и я, которые совершали свой переход к священному городу Иорсалему, были здесь и случайные люди, перекати-поле, мужчины и женщины, которые перебирались от континента к континенту просто потому, что больше им делать было нечего. Я насчитал среди нас пять бывших Наблюдателей, а также узнал несколько Указателей, Часового и пару Коммуникаторов, Писателя и даже несколько Измененных. Мы собрались вместе, уже заранее уступая дорогу Завоевателям.

Земной Мост не очень-то широк, и поэтому по нему не может пройти сразу много народа Хотя, в обычные времена, движение по нему было двустороннее, но сегодня мы боялись идти вперед, пока Завоеватели были так близко. Так мы и стояли, будто связанные друг с другом, глядя, как приближаются Завоеватели.

Один из Мутантов, отделившись от группы своих собратьев, направился ко мне. Для Мутанта он был на редкость маленького роста хотя и широк в плечах. Кожа на его лице, казалось, была слишком сильно натянута; глаза большие, с зеленым ободком, волосы на его голове росли пучками, а носа на лице совсем не было видно, так что казалось, что ноздри его начинаются прямо у верхней губы. И все же, несмотря на это, внешность его не казалась мне гротескней, чем у большинства Мутантов… Он произнес почти шепотом:

— Как вы думаете, Пилигрим, нас надолго здесь задержат?

В былые дни никто, вот так запросто, а тем более Измененный, не мог бы обратиться к Пилигриму. Для меня, собственно, все эти традиции не имели значения, но Олмэйн с возмущением отпрянула.

Я сказал:

— Мы подождем здесь, пока наши хозяева позволят нам пройти. Разве у нас есть выбор?

— Никакого, друг, никакого.

Услышав слово «друг», Олмэйн вскипела и сердито взглянула на Мутанта. Он повернулся к ней и было видно, что он разъярен, потому что под блестящей кожей на его щеках вдруг неожиданно вспыхнули шесть параллельных полос алого цвета. Но он только вежливо поклонился ей и сказал:

— Позвольте представиться. Я Бернальт, бессоюзный конечно, уроженец Найруби в Центральной Африкии. Я не спрашиваю ваших имен, Пилигримы. Вы направляетесь в Иорсалем?

— Да, — сказал я, потому что Олмэйн демонстративно повернулась к нему спиной. — А ты? Возвращаешься после странствий домой в Найруби?

— Нет, — сказал Бернальт. — Я тоже иду в Иорсалем.

Меня мгновенно охватило чувство враждебности и отчуждения, а симпатии, которую он вызвал во мне, будто и не бывало. Я уже раньше путешествовал с Мутантом, хотя он оказался и не настоящим. Он тоже был полон обаяния, но с меня было достаточно.

Я спросил:

— Могу я поинтересоваться, какое дело может быть у Измененного в Иорсалеме?

Он услышал прохладные нотки в моем голосе, и взгляд его красивых глаз опечалился.

— Нам тоже разрешается посещать священный город, если вы помните. Даже нам. Вы опасаетесь, что Мутанты захватят Храм Обновления опять, как это случилось тысячу лет назад, когда нас низвергли и лишили нашего союза? — Он резко рассмеялся. — Я никому не угрожаю, Пилигрим. У меня отвратительное лицо, но оно не опасно. Да поможет тебе Провидение найти то, что ты ищешь, Пилигрим. — Он слегка поклонился в знак уважения и пошел обратно к другим Мутантам.

Разъяренная, ко мне повернулась Олмэйн.

— Зачем ты разговариваешь с этими мерзкими существами?

— Этот человек сам подошел ко мне. И он был доброжелателен. Нас здесь всех свела одна беда, Олмэйн, и…

— Человек, человек! Ты называешь Мутанта человеком?

— Но ведь они люди, Олмэйн.

— Ну, это как посмотреть, Томис. Я испытываю отвращение к таким монстрам. У меня мурашки идут по телу, когда они находятся около меня. Если бы это было в моей власти, я бы вышвырнула их с нашей планеты!

— А как быть с терпимостью к ближнему, которую Летописец должен поощрять?

Она вспыхнула, услышав издевку в моем голосе.

— От нас не требуют любить Мутантов, Томис. Это одно из проклятий, которое лежит на нашей планете — пародия на человечество, враги правды и красоты! Я презираю их!

И такое отношение к ним не было исключением из правила. Но у меня не было времени, чтобы упрекать Олмэйн в нетерпимости. Машина с Завоевателями была уже совсем близко. Я надеялся, что мы продолжим путь, как только она проедет. Но она замедлила ход и остановилась, из нее вышли несколько Завоевателей. Они неторопливо подошли к нам, их длинные руки болтались по бокам как плохо натянутые веревки.

— Кто здесь, главный, кто лидер? — спросил один из них.

Никто не ответил, потому что мы все путешествовали порознь.

Завоеватель нетерпеливо спросил, выждав немного:

— Нет лидера? Очень хорошо. Тогда вы, все, слушайте. Дорога должна быть очищена. По ней движется конвой. Возвращайтесь в Палерму.

Голос его был спокоен. Завоеватели никогда не разговаривали безапелляционно или повелительно. В них была та уравновешенность и уверенность, какая обычно бывает у настоящих собственников.

Писатель вздрогнул, челюсти его сжались, но он ничего не сказал. Некоторые из тех, что стояли у обочины, казалось, хотели возразить. Часовой отвернулся и сплюнул. Человек, у которого на лице была отметка разбитого в пух и прах союза Защитников, сжал кулаки и явно подавил в себе приступ ярости. Измененные шептали что-то друг другу. Бернальт горько улыбнулся мне и пожал плечами.

Вернуться в Палерму? День напрасной ходьбы по такой жаре! Ради чего?

Но Завоеватель небрежным жестом приказал нам расходиться.

Вот тогда-то Олмэйн и проявила жестокость по отношению ко мне. Она сказала мне тихо:

— Объясни им, Томис, что ты на службе у Прокуратора Парриша, и они пропустят нас.

Ее темные глаза излучали презрение и издевку.

Плечи мои опустились, будто она водрузила на них еще десять лет жизни.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я.

— Жарко. Я устала. Это идиотизм — посылать нас обратно в Палерму.

— Я согласен. Но я ничего не могу изменить. Зачем же причинять мне боль?

— Разве правда причиняет боль?

— Я не служу им, Олмэйн.

Она засмеялась:

— Ах, как красиво ты говоришь, Томис. Но ты делаешь это, да, да! Ты продал им документы.

— Чтобы спасти Принца, твоего любовника, — напомнил я ей.

— Но ты имел дело с Завоевателями, тем не менее. Мотивы не имеют значения, остается факт.

— Прекрати, Олмэйн.

— Ты мне уже приказываешь?

— Олмэйн…

— Подойди к ним, Томис. Скажи им, кто ты такой, и пусть они нас пропустят.

— Конвой сметет нас с дороги. В любом случае я не могу повлиять на Завоевателей. Я не человек Прокуратора.

— Я умру до того, как вернусь в Палерму.

— Тогда умри, — устало сказал я и повернулся к ней спиной.

— Предатель! Продажный старый глупец! Трус!

Я притворился, что мне безразлично, что она говорит, но слова ее жгли мне спину. В них не было лжи, но была злоба. Я ведь действительно был у Завоевателей, я ведь действительно имел с ними дело, я действительно предал союз, который приютил меня и я-таки нарушил негласный закон, который призывает к настойчивой пассивности — как единственному способу протеста против поражения Земли. Все верно. И все же как несправедливо было именно с ее стороны упрекать меня в этом! Я не размышлял о высоких материях патриотизма, когда нарушил закон. Я просто пытался спасти человека, к которому я был привязан, и больше того, человека, которого она любила. Отвратительно, что Олмэйн обвиняла меня теперь в предательстве, просто чтобы помучить меня и просто из-за раздражения, вызванного жарой и пыльной дорогой.

Но эта женщина хладнокровно убила собственного мужа. Почему она не может изрыгать злобу и по пустякам?

Завоеватели знали, как разговаривать с нами. Мы поплелись обратно в Палерму, в унылый, знойный, сонный городишко. Но в этот вечер, будто в утешение нам, городок приглянулся пяти Воздухоплавателям, которые пролетали над ним, и они снова и снова появлялись в безлунном небе, трое мужчин и две женщины, и парили там, как хрупкие и прекрасные призраки. Я стоял и наблюдал за ними больше часа, пока душа моя, казалось, покинула меня и умчалась в небо, чтобы присоединиться к ним. Их огромные мерцающие крылья едва затеняли свет звезд; а их белые угловатые тела выписывали изящные дуги, руки были тесно прижаты к бокам, ноги вместе, а спины немного выгнуты. Они напомнили мне об Эвлуэле и расшевелили во мне печальные воспоминания.

И вот Воздухоплаватели пролетели в последний раз и исчезли. Вскоре после этого на небе появились две искусственные луны. Тогда я пошел в наш приют, и вскоре Олмэйн попросила разрешения войти.

У нее был виноватый вид. В руке она несла восьмигранную бутылку зеленого вина, не Тальянского, а откуда-то с других звезд, купленного несомненно по дорогой цене.

— Ты простишь меня, Томис? — спросила она. — Давай выпьем, я знаю, ты любишь такое вино.

— Было бы лучше, если бы я не слышал тогда тех слов и не видел бы сейчас этого вина, — сказал я ей.

— Ты знаешь, я бываю вспыльчива. Прости меня, Томис. Я сказала глупые, бестактные вещи.

Я простил ее, в надежде, что так будет легче путешествовать, и мы выпили почти все вино, а потом она отправилась спать к себе в комнату. Пилигримы должны быть целомудренными. И дело не в том, что Олмэйн никогда не разделит ложе с таким старым сморчком как я, но законы нашего теперешнего союза отмели даже возможность такого вопроса, так что он отпал сам собой.

Долгое время я лежал с открытыми глазами, и на меня давила тяжесть вины. В порыве нетерпения и гнева Олмэйн попала в мое самое больное место — я был предателем человечества. И почти до рассвета я боролся с этой мыслью.

— Что я сделал?

— Я рассказал Завоевателям о существовании некоего документа.

— У Завоевателей было моральное право на этот документ?

— Он рассказывал о том, как унизительно обращались наши предки с их соотечественниками.

— Почему же тогда нельзя было допустить, чтобы этот документ попал к ним?

— Нельзя помогать Завоевателям, даже если они имеют моральное преимущество.

— Маленькое предательство — это очень серьезная вина?

— Маленьких предательств не бывает.

— Возможно, необходимо взвесить сложность ситуации. Я ведь поступил так не из любви к врагу, а чтобы помочь другу.

— И тем не менее, я сотрудничал с врагом.

— Это бесстыдные, самоуничижающие шлепки грешной гордости.

— Но я чувствую свою вину, мне стыдно.

Вот так я и провел ночь. Когда наступил день, я поднялся, посмотрел на небо и попросил Провидение помочь мне найти искупление в водах Дома Возрождения в Иорсалеме, когда мы туда придем. Потом я пошел разбудить Олмэйн.

3

Земной Мост был в этот день открыт, и мы присоединились к толпе, устремившейся из Талии в Африкию. Я уже во второй раз пересекал Земной Мост, потому что год назад — теперь это казалось где-то далеко в прошлом — я шел как раз в обратном направлении: из Эгапта в Рам.

Существуют два основных пути, по которым Пилигримы перебираются из Эйропы в Иорсалем. Северный путь пролегает через Темные Земли к востоку от Талии, затем нужно сесть на паром до Станбула и обогнуть на нем западное побережье континента Айзы. Я бы выбрал именно этот маршрут, потому что из всех великих городов мира я никогда не был в Станбуле. Но Олмэйн уже побывала там, чтобы проводить исследования, когда она была Летописцем, и ей город не понравился. Поэтому мы выбрали южный маршрут — через Земной Мост в Африкию и затем вдоль берега великого Озера Медий, через Эгапт и складки Арбанской пустыни до Иорсалема.

Истинный Пилигрим странствует только пешком. Эта идея не очень-то была по душе Олмэйн, и хотя нам приходилось много идти, мы ехали как только представлялась возможность. Если ей нужно было остановить машину, она не гнушалась никакими средствами. Уже на второй день нашего путешествия ей удалось напроситься в машину богатого Торговца, который направлялся на побережье. У этого человека и в мыслях не было предлагать кому-то проехаться в его роскошном автомобиле, но он не смог устоять перед чувственными нотками глубокого, музыкального голоса Олмэйн, даже несмотря на то, что голос этот исходил от бесполого существа, скрытого под маской Пилигрима.

Торговец путешествовал со вкусом. Возможно, он и не заметил, что произошло Завоевание и что Земля деградировала в течение долгих столетий Третьего Цикла. Его самозаправляющаяся машина была длиной в четыре человеческих роста, а шириной достаточной, чтобы в ней свободно уместились пять человек; а пассажиры, сидящие в ее чреве, словно ребенок в утробе матери, были надежно защищены от окружающего мира Видеть, что находится вокруг, можно было с помощью нескольких экранов. Температура внутри никогда не отклонялась от заданной. Открыв кран, можно было налить себе ликер или более крепкие напитки; можно было получить и питательные таблетки. Специальные сиденья предотвращали тряску. Для освещения использовался автоматический свет, который включался и выключался мысленной командой. В машине был установлен шлем мыслепередачи, но я так и не понял, был ли где-то в машине консервированный мозг для использования в качестве хранилища памяти или по каналу дистанционной связи из машины можно было связаться с хранилищами памяти городов, которые мы проезжали.

Торговец был человек дородный и грузный, которому нравилось быть таким. У него была кожа темно-оливкового цвета, шапка напомаженных черных волос и темные проницательные глаза, и он просто упивался тем, что он такой важный и полностью контролирует окружающий мир. Как мы узнали, он занимался продажей продуктов с других звезд. Он обменивал нашу незамысловатую пищу на деликатесы с других планет. Он направлялся в Марсей, чтобы проверить груз с насекомыми, вызывающими галлюцинации. Груз только что прибыл с одной из окружающих Землю планет.

— Вам нравится машина? — спросил он, заметив наши восхищенные взгляды. Олмэйн, которая при любых обстоятельствах умела чувствовать себя непринужденно, не могла оторвать восхищенного взгляда от парчовой ткани, усыпанной бриллиантами, которой машина была отделана внутри. — Она принадлежала Виконту Парриша, — продолжал он. — Я имею в виду, что это была его личная машина Теперь его дворец превращен в музей.

— Я знаю, — тихо сказала Олмэйн.

— Это была его колесница. Предполагали, что она станет музейным экспонатом, но я перекупил ее у дельца из Завоевателей. Вы не знали, что у них есть такие, а? — Он раскатисто рассмеялся, и чувствительная ткань на стенах машины пренебрежительно отпрянула. — Этот был любовником Прокуратора. Да, и такие у них тоже есть. Ему нужен был особый корень, который растет на планете Рыб и может увеличить его мужскую потенцию, и он узнал, что все поставки оттуда контролирую я, поэтому мы и заключили эту небольшую сделку. Конечно, мне пришлось немного переделать машину. У Виконта перед машиной всегда были четыре Ньютера, мотор работал на их метаболизме — вы понимаете, благодаря перепаду температур. Ну что же, если вы Виконт, то так можно приводить машину в действие, но вам понадобится слишком много Ньютеров, и я подумал, что для моего положения это будет уже слишком. И потом, у меня могли быть неприятности с Завоевателями. Поэтому пришлось убрать моторный отсек и заменить его стандартным сверхмощным двигателем — о, это была очень тонкая работа — и вот мы едем. Вам повезло, что я вас подхватил. Это только потому, что вы Пилигримы. Обычно я никого не подвожу, просто боюсь, что мне начнут завидовать, а завистливые люди опасны для человека, который кое-что сумел в этой жизни сделать. Но вас привело ко мне само Провидение. Направляетесь в Иорсалем?

— Да, — ответила Олмэйн.

— Я тоже собираюсь, но уж не сейчас! — Он похлопал себя по животу. — Я буду там, готов спорить, когда я почувствую, что мне необходимо обновление. Но это случится еще не скоро, по воле Провидения! И давно вы стали Пилигримами?

— Нет, — ответила Олмэйн.

— Многие стали Пилигримами после Завоевания. Я не виню их. Каждый из нас по-своему адаптируется к переменам. Послушайте, у вас есть эти маленькие, которые обычно носят с собой Пилигримы?

— Да, — сказала Олмэйн.

— Можно я взгляну хотя бы на один? Меня всегда тянуло к ним. Как-то я встретился с торговцем с созвездия Темной Звезды — такой худощавый прощелыга с кожей, будто смолой пропитанной, — он предложил мне целую кучу таких штучек. Сказал, что они настоящие, что действительно помогают приобщиться к святым тайнам, как и Пилигримам. Но я сказал ему нет, я не собирался вступать в игры с Провидением. Есть вещи, которые нельзя делать даже ради прибыли. Но потом я пожалел, что не оставил для себя хотя бы один в качестве сувенира. Я так и не дотронулся до них! — Он протянул руку к Олмэйн. — Можно посмотреть?

— Мы не можем позволять кому-либо брать в руки свой камень, — сказал я.

— Но я никому не скажу, что вы давали его мне!

— Это запрещено.

— Послушайте, но ведь мы здесь одни, это самое уединенное место на земле, и…

— Пожалуйста, не надо. То, о чем вы просите, невозможно.

Лицо его помрачнело, и я вдруг подумал, что он остановит машину и высадит нас, от чего бы лично я не расстроился. Моя рука скользнула в карман и нащупала прохладную поверхность звездного камня, который мне дали, как только я стал Пилигримом. Прикосновение вызвало слабые волны, которые ощущаешь, когда входишь в транс, и по мне пробежала сладостная дрожь. Я поклялся, что не дам ему камень. Но буря так и не разразилась. Торговец попробовал сломить нас, но получил отпор и решил не форсировать события.

Мы мчались к Марсею.

Нельзя сказать, чтобы он внушал симпатию, но было в нем какое-то обаяние грубой силы, и нас не задевали его слова. Олмэйн, которая была женщиной привередливой и большую часть своей жизни провела в сияющем уединении в Доме Летописцев, воспринимала его хуже, чем я. Моя нетерпимость к людям притупилась за годы странствий. Но даже Олмэйн показалось, что он очень забавный, когда он хвастал своим богатством и влиянием, когда он рассказывал о женщинах, которые ждали его на многих планетах, когда он перечислял свои дома и свои трофеи и упоминал имена глав союзов, которые просили у него совета, когда он хвастался дружбой с бывшими Магистрами или Правителями. Он разговаривал почти только о себе и редко о нас, за что мы были ему признательны. Однажды он спросил, как это могло случиться, что мужчина Пилигрим странствует с женщиной Пилигримом, видимо намекая на то, что мы, должно быть, любовники. Мы признали, что действительно Пилигримы редко так странствуют и перешли на другую тему, и думаю, что мы так и не убедили его в своем целомудрии. Его непристойные предположения не имели никакого значения ни для меня, ни, как я думаю, для Олмэйн. На нашей совести были другие, более серьезные, провинности.

Казалось, трагедия нашей планеты никак не повлияла на жизнь Торговца: он был богат, как всегда, прекрасно себя чувствовал, мог ехать, куда хотел. Но даже его иногда утомляло присутствие Завоевателей, как мы обнаружили каким-то вечером уже недалеко от Марсея, когда нас остановил дорожный патруль.

Радары отметили наше приближение, передали сигнал на устройства, которые немедленно перекинули золотистую паутину заграждения с одной стороны шоссе на другую. Сенсоры машины засекли эту преграду и мгновенно просигналили нам, чтобы мы остановились. На экранах мы увидели с десяток каких-то светлых человеческих фигур, которые приникли к машине.

— Бандиты? — спросила Олмэйн.

— Хуже, — сказал Торговец, — предатели. — Он нахмурился и повернулся к прибору связи. — В чем дело?

— Выходите для проверки.

— По чьему приказанию?

— Прокуратора Марсея, — последовал ответ.

Это было отвратительное зрелище: Земляне на службе Завоевателей. Но было неизбежно, что мы начнем работать на них, ведь работы так не хватало, особенно для тех, кто был занят в союзах обороны. Торговец начал открывать машину, а это было делом сложным, Лицо его пылало негодованием, но положение у него было безвыходное, он не мог проскочить паутину дорожного контроля.

— Я вооружен, — прошептал он, — ждите меня в машине и ничего не бойтесь.

Он выбрался наружу и начал объясняться с дорожным патрулем. Мы ничего не слышали из их разговора, который, видимо, через некоторое время зашел в тупик и потребовалось вмешательство чиновников более высокого ранга, которые вскоре и явились к месту конфликта в лице трех Завоевателей. Они отослали коллаборационистов и окружили Торговца. Его поведение моментально изменилось. Выражение лица стало заискивающе хитрым, руки начали красноречиво жестикулировать, глаза заблестели. Он повел всех троих к машине, открыл ее и показал им своих пассажиров, то есть нас. Завоевателей, казалось, озадачило появление Пилигримов среди всей этой роскоши, но они не попросили нас выйти. Побеседовав с ними еще несколько минут, Торговец сел в машину и закрыл ее. Паутина исчезла, и мы помчались к Марсею.

Когда мы набрали скорость, он выругался про себя и сказал:

— Знаете, как бы я избавился от всей этой длиннорукой мерзости? Все, что нам нужно, — это четкий план. Каждый десятый Землянин должен уничтожить одного Завоевателя. Мы бы тогда избавились от них.

— Почему же никто не возьмется организовать это движение? — спросил я.

— Это дело Защитников, а половина из них — мертвы, другая же половина уже служит им. Это не мое дело организовывать сопротивление. Но я знаю, как это нужно делать. По-партизански: подкрадываться сзади и вонзать в них нож. Быстро. Хорошие старые методы еще Первого Цикла, они хороши во все времена.

— Но на их место придут другие, — мрачно сказала Олмэйн.

— И с ними нужно действовать так же!

— Они ответят огнем. Они разрушат нашу планету, — сказала она.

— Эти Завоеватели считают, что они цивилизованная раса, более цивилизованная, чем мы, — сказал Торговец. — Такое варварство проклянет их в глазах миллионов планет. Нет, они не сделают этого. Они устанут завоевывать нас снова и снова, им надоест терять своих людей. И они уйдут, и мы будем снова свободны.

— Не искупив наши давние грехи, — сказал я.

— Ты о чем, старик? О чем это ты?

— Неважно.

— Я так понимаю, что если мы нападем на них, то вы не помощники?

Я сказал:

— Раньше я был Наблюдателем и посвятил себя тому, чтобы защитить от них нашу планету. Мне наши хозяева нравятся не больше, чем вам, и я так же хотел бы видеть, как они уберутся отсюда. Но ваш план не просто непрактичен, это план ущербный в моральном отношении. Просто кровавое сопротивление не соответствует тому, что нам предназначено Провидением. Мы должны заслужить свою свободу более благородным путем. Нам это испытание выпало не для того, чтобы мы научились резать глотки.

Он с презрением посмотрел на меня и фыркнул:

— Мне следовало помнить. Я ведь разговариваю с Пилигримами. Ну ладно. Забудьте об этом. Я ведь это несерьезно.

Может быть, вам и нравится все, что сейчас происходит, откуда я знаю.

— Мне не нравится, — сказал я.

Он взглянул на Олмэйн и я тоже, потому что в глубине души я опасался, что она скажет Торговцу, что я уже вложил свою лепту в сотрудничество с Завоевателями. Но, к счастью, Олмэйн промолчала, что она всегда и делала до того печального дня, когда у Земного Моста, из-за нетерпения и усталости, она бросила мне ядовитый упрек в моем единственном падении.

Мы распрощались с нашим благодетелем в Марсее, провели ночь в приюте Пилигримов и на следующее утро, уже пешком, отправились в путь по побережью. Так мы и шли, Олмэйн и я, по прекрасным местам, которые просто кишели Завоевателями. Иногда мы шли пешком, иногда подъезжали в симпатичных вагончиках, а однажды мы даже стали гостями путешествующих Завоевателей. Мы уже были далеко от Рама, когда вошли в Талию и повернули на юг. Потом мы подошли к Земному Мосту и там вдруг произошла неожиданная задержка, и эта неприятная ссора, а потом нам разрешили пройти по этой узкой песчаной ленте, которая соединяет два континента, разделенных озером. И вот, наконец, мы попали в Африкию.

4

Нашу первую ночь на другой стороне после долгого и утомительного путешествия мы провели в грязной гостинице на берегу озера. Это было квадратное, побеленное здание почти без окон, оно будто было выстроено вокруг прохладного внутреннего дворика. Большей частью там жили Пилигримы, но были и члены других союзов, в основном Продавцы и Транспортировщики. В угловой комнате гостиницы жил Летописец, которого Олмэйн избегала, хотя и была с ним знакома. Ей просто не хотелось, чтобы хоть что-то напоминало ей о ее бывшем союзе.

Там же остановился и Мутант Бернальт. По новым законам Завоевателей Мутанты имели право останавливаться в гостиницах, отведенных не только для них. И все же странно как-то было видеть их здесь. Мы прошли по коридору, и Бернальт было улыбнулся мне и даже начал о чем-то говорить, но улыбка исчезла с его лица. Он, видимо, понял, что я еще не готов принять его дружбу. А может быть, он вспомнил, что Пилигримы, по закону своего союза, не могут часто общаться с бессоюзными. Закон все еще действовал.

Мы с Олмэйн съели наваристый суп и тушеное мясо, а потом я проводил ее до комнаты и уже пожелал ей спокойной ночи, когда она сказала:

— Подожди, мы вместе совершим обряд общения.

— Но видели, как я вошел в твою комнату. Пойдут сплетни, если я останусь.

— Тогда мы пойдем в твою!

Олмэйн выглянула в холл. Никого. Она схватила меня за руку, и мы бросились через проход в мою комнату. Она заперла дверь и сказала:

— Теперь давай твой звездный камень!

Я достал камень из потайного кармана, а она достала свой, и мы положили на них руки.

Став Пилигримом, я обнаружил, что звездный камень дает небывалое успокоение. Уже много времени прошло с тех пор, как я последний раз входил в транс Наблюдателя, но я никак не мог отвыкнуть от старых привычек. Звездный камень мог вызвать чувство внезапно нахлынувшего восторга, сходное с тем, которое я испытывал во время Наблюдений.

Звездные камни привозят с каких-то других планет — не знаю уж каких — и владеть ими можно, если только становишься членом союза. И сам камень определяет, можешь ли ты быть Пилигримом, потому что он обжигает руку тех, кого он считает недостойным носить одеяние Пилигрима. Говорят, что все без исключения, кто вступил в союз Пилигримов, испытывали крайнее беспокойство, когда им впервые предлагали взять в руки камень.

— Ты волновался, когда тебе дали твой камень? — спросила Олмэйн. — Волновался?

— Конечно.

— И я.

Прошло немного времени, прежде чем энергия камня поглотила нас. Я крепко сжал свой камень. Темный, сияющий, еще более гладкий чем стекло, он мерцал у меня в руке, словно осколок льда, и я чувствовал, как меня подхватывает энергия Провидения.

Сначала у меня обострилось восприятие всего, что меня окружает. Каждая трещинка в стенах этой древней гостиницы казалась почти долиной, а легкое дуновение ветра превращалось в порывистый шквал. В мягком отсвете лампы я разглядел цвета, которые лежали за пределами спектра.

Чувства, которые обуревали меня, когда я сжимал звездный камень, совсем были не похожи на те, которые я испытывал, когда брался за ручки приборов Наблюдения. Я будто освобождался от своей земной кожи и на невероятной скорости стремительно взлетал над бесконечным пространством, охватывая и постигая все разом. Наверное в большей степени человек не может приблизиться к божественному началу. Конечно, входя в транс Наблюдателя, я получал высоко точные данные, которых не мог дать звездный камень. Все это время я ничего не видел и не мог конкретно определить, где я нахожусь и что меня окружает. Я только понимал, что меня поглотила огромная сила и что я в непосредственном контакте с чревом вселенной.

Называйте это общением с Провидением.

Будто откуда-то издалека я услышал голос Олмэйн:

— Ты знаешь, что люди говорят об этих камнях? Что на самом деле не происходит никакого общения, что это всего лишь электрический эффект?

— У меня на этот счет нет никакой теории, — сказал я, — меня больше интересуют результаты, чем причины.

Скептики полагают, что звездные камни — это всего лишь усилители, которые отталкивают колебания, излучаемые мозгом. Благоговейное безграничное нечто, с которым человек входит в контакт, как утверждают эти насмешники, это просто огромное повторяющееся колебание одного челночного электрического импульса в черепе Пилигрима. Возможно. Возможно.

Олмэйн протянула руку и сжала свой камень. Она сказала:

— Когда ты был Летописцем, Томис, ты изучал историю ранней религии? Во все времена человек искал возможности слияния с бесконечностью. И многие религии — не все! — поддерживали надежду этого священного слияния.

— Были еще и медицинские препараты, — пробормотал я.

— Да, были наркотические средства, которые могли почти моментально создать ощущение единства со вселенной. Эти звездные камни, Томис, просто самые современные в длинном ряду изобретений, которые могут помочь преодолеть одно из самых страшных проклятий человека — одиночество души, будто запертой в теле каждого индивидуума. Такую страшную изоляцию друг от друга и от самого Провидения не может выдержать большинство рас, населяющих вселенную. Это крест человечества.

Голос ее был едва слышен. Она говорила еще что-то, и это были мудрые мысли, которые она почерпнула у Летописцев, но я не мог понять их смысла. Я быстрее входил в транс, чем она, потому что мне приходилось это делать множество раз, когда я был Наблюдателем.

В этот вечер, как и в другие вечера, я схватил камень и почувствовал озноб, и закрыл глаза, и услышал далекий звон мощного гонга, и шум прибоя у какого-то незнакомого побережья, и шепот ветра в незнакомом лесу. И я услышал зов, и я не сопротивлялся, я вошел в состояние транса, в состояние, когда начинается общение. И отдал себя во власть Провидения.

И я будто снова прожил всю жизнь, вспоминая юность и зрелые годы, мои скитания и старую любовь, мои страдания, мои радости, мои полные лишений последние годы, предательства, потери, печали мои и мои несовершенства.

И я освободился от себя, и сбросил свой эгоизм, как сбрасывают кожу. И стал частью целого. Стал одним из тысяч Пилигримов, не только с Олмэйн рядом со мной, но других, преодолевших горы Хинда и пески Арбанской пустыни, частицей Пилигримов, которые тянутся к Иорсалему. У многих на это уходят месяцы, у других — годы, а третьим — так и не удается закончить свой путь. И я погрузился вместе с ними всеми на какое-то мгновение в Провидение.

И увидел в темноте темно-пурпурный свет на горизонте, который становился все ярче, пока не превратился во всепоглощающее красное сияние. И я погрузился в него таким, каким я был — никчемным, не весьма достойным, в капкане собственного тела, ухватившимся без оглядки за эту возможность общения и не помышляющим ни о каком другом состоянии, кроме этого — побыть вне своей плоти.

И я очистился.

И пробудился в одиночестве.

5

Я хорошо знал Африкию. Еще в молодости я поселился в самом центре континента на долгие годы. Но из-за своей неугомонности я ушел из этих мест и двинулся к северу, до Эгапта, где лучше чем где-либо сохранились древние реликвии Первого Цикла. Но в те дни античность меня совсем не интересовала. Проводя Наблюдения, я переходил с места на место — ведь Наблюдателю нет необходимости привязываться к одной местности. И тогда судьба свела меня с Эвлуэлой, как раз в тот момент, когда я снова отправлялся в путь. И я пошел из Эгапта в Рам, а потом в Парриш.

И вот теперь я вернулся назад с Олмэйн. Мы избегали песчаных пустынь и старались держаться ближе к побережью. Как Пилигримы, мы были застрахованы от многих лишений, которые поджидают вас в странствиях: мы никогда не голодали, и у нас всегда была крыша над головой, даже там, где не было приюта для нашего союза, все выражали нам свое уважение. Красота Олмэйн могла бы представлять для нее же самой опасность, потому что охранял-то ее один-единственный изможденный старик. Но под маской и в одеянии Пилигрима она была в безопасности. Мы редко снимали маски, да и то там, где нас никто не мог увидеть.

У меня не было иллюзий на счет отношения Олмэйн ко мне. Я для нее был как бы частью снаряжения, которое она взяла в дорогу, — кто помогал ей совершать ритуал общения, заботился о крыше над головой, в общем расчищал ее путь. Меня эта роль устраивала. Я знал, что она опасная женщина, со странными причудами и непредсказуемыми капризами. Мне не хотелось никаких осложнений.

В ней отсутствовала некая чистота, свойственная Пилигримам. Хоть она и прошла испытание звездным камнем, но не смогла возвыситься над своей плотью. А Пилигрим должен это сделать. Иногда она исчезала до полуночи или даже дольше, и я воображал, как она, задыхаясь от обуревавших ее чувств, лежит без маски в объятиях какого-нибудь Слуги. Это было ее дело, и я никогда не говорил с ней об этих исчезновениях, когда она возвращалась.

Да и в приютах она не очень-то заботилась о добродетели. Мы никогда не жили в одной комнате — да и ни в одном приюте для Пилигримов этого не допустят — но обычно мы жили в смежных комнатах, и она звала меня к себе или приходила ко мне, когда у нее было настроение. Она довольно часто снимала одежды. Однажды ночью в Эгапте она показалась мне фантастическим существом: ее белое сияющее тело будто было в непреодолимом противоречии с самой идеей бронзовой маски, скрывающей ее лицо. И только однажды ей пришло вдруг в голову, что когда-то я, возможно, был молод и во мне просыпалось желание. Она взглянула на мое сухопарое, сморщенное тело и сказала:

— Интересно, как ты будешь выглядеть после возрождения в Иорсалеме? Я пыталась представить себе это, Томис. Ты доставишь мне тогда удовольствие?

— Для меня это все позади, — ответил я уклончиво.

Олмэйн не понравилась жара Эгапта. Мы шли в основном ночью и старались не выходить из приютов днем. Дороги были переполнены в любое время дня. Казалось, что стремление Пилигримов попасть в Иорсалем было непреодолимо. Олмэйн и я размышляли о том, сколько же времени уйдет у нас, чтобы добраться до вод возрождения.

— Ты раньше никогда этого не делал? — спросила она.

— Никогда.

— И я никогда. Говорят, они не допускают тех, кто уже побывал там.

— Возрождение — это привилегия, а не право, — сказал я. — Многих поворачивают назад.

— И еще мне кажется, — сказала Олмэйн, — что не всем, кто входит в воды, удается успешно пройти этот процесс.

— Я мало что знаю об этом.

— Некоторые стареют вместо того, чтобы стать моложе. Некоторые становятся моложе слишком быстро. Все это рискованно.

— Разве ты не будешь рисковать?

Она рассмеялась:

— Только глупец будет колебаться.

— А разве тебе сейчас нужно обновление? — спросил я. — Тебя послали в Иорсалем для спасения души, а не тела, насколько я помню.

— Я и о душе не забуду, когда мы придем в Иорсалем.

— Но ты говоришь так, будто Дом Обновления — единственная святыня, которую ты собираешься посетить.

— Но это очень важная святыня. — Она поднялась, томно изогнув тело. — Мне действительно нужно искупить грехи. Но неужели ты думаешь, что я прошла весь этот путь до Иорсалема только ради этого?

— Да.

— Ты! Ты, старый сморчок! Лучше сам подумай не только о духе, но и о теле. Я бы не возражала сбросить немного лет — восемь, десять. Годы, которые я потратила на этого глупца Элегро. Мне не нужно полное обновление. Ты прав. Я все еще в расцвете лет. — Лицо ее вдруг омрачилось. — Если город переполнен Пилигримами, то меня вообще могут не пропустить в Дом Обновления. Они скажут, что я слишком молода, или скажут, чтобы я вернулась через сорок-пятьдесят лет… Томис, они сделают это?

— Мне трудно сказать.

Она вздрогнула.

— Тебя-то они впустят. Ты же ходячий труп уже — им придется омолодить тебя. Но я, Томис, я не позволю, чтобы мне показали от ворот поворот! Даже если мне придется перерыть по камню весь Иорсалем, чтобы прорваться туда, я это сделаю!

Я подумал про себя о ее душе, о том, готова ли она пройти обновление. Пилигрим должен научиться смирению. Но у меня не было желания выводить Олмэйн из себя, поэтому я промолчал. Может быть, несмотря на ее недостатки, ей все же разрешат обновление? Пока что меня волновали мои собственные проблемы. Олмэйн вело вперед тщеславие, а у меня были другие цели. Я много бродил по свету и многое сделал, и не все мои поступки были добродетельны. Мне прежде всего нужно было очистить свою совесть, а не уменьшить возраст.

Или мною тоже руководило тщеславие?

6

Уже минуло несколько дней, как Олмэйн и я шли на восток по опаленной зноем дороге, когда деревенские ребятишки с испугом и любопытством кинулись к нам.

— Пожалуйста, пойдемте, пойдемте, — кричали они. — Пилигримы, пойдемте!

Олмэйн озадачило и вызвало раздражение, когда они уцепились за ее одежду.

— Что они говорят, Томис? Я ничего не могу разобрать из-за этого чертова эгаптского акцента!

— Они просят нас помочь, — ответил я и прислушался к тому, что она кричали. — У них в селении вспышка кристаллической болезни. Они просят, чтобы мы попросили Провидение смилостивиться над страдающими.

Олмэйн попятилась назад. Я вообразил ее искаженное брезгливой гримасой лицо под маской. Она стала отмахиваться от детей, стараясь, чтобы они не прикасались к ней. А мне она сказала:

— Мы не можем идти туда!

— Мы должны.

— Но мы торопимся. Иорсалем переполнен. Я не хочу тратить время зря в каком-то вонючем селе.

— Но мы нужны им, Олмэйн.

— Мы что, Хирурги?

— Мы Пилигримы, — ответил я спокойно. — У нас есть не только привилегии, но и обязанности. Если мы встречаем повсюду гостеприимство, то душа наша должна быть готова принять всех, кто нуждается в участии. Пошли.

— Я не пойду!

— А как это прозвучит в Иорсалеме, когда ты будешь подробно рассказывать о своей жизни, Олмэйн?

— Но это ужасная болезнь. А если мы заразимся?

— Тебя беспокоит именно это? Доверься Провидению! Как ты можешь рассчитывать на обновление, если в душе твоей так мало места для добра?

— Заткнись, Томис, — сказала она тихо. — Когда это ты стал таким благочестивым? Ты нарочно это делаешь, из-за того, что я сказала тебе у Земного Моста. Я по глупости наговорила тебе колкостей и теперь ты, из чувства мести, хочешь подвергнуть нас обоих жуткой опасности.

Я пропустил ее обвинения мимо ушей.

— Дети все больше волнуются, Олмэйн. Ты подождешь меня здесь, или пойдешь в следующее село и подождешь меня там, в приюте?

— Не оставляй меня здесь, в неизвестности!

— Но я должен идти к больным, — сказал я.

В конце концов она пошла со мной — думаю не потому, что неожиданно почувствовала желание помочь ближнему, а просто из страха, что ее отказ может повредить ей в Иорсалеме. Мы быстро пришли в село, маленькое и развалившееся, потому что Эгапт находился в спячке и мало что изменилось в нем за последнее тысячелетие. Контраст между такими вот местами и шумными городами на юге Африкии, которые процветают благодаря производству предметов роскоши, — огромен.

Дрожа от озноба мы пошли за ребятишками в те дома, где были больные.

Болезнь кристаллизации была завезена с одной из звезд. Земляне подвержены не многим болезням чужеземцев. Но эта болезнь, завезенная туристами с созвездия Копья, прижилась у нас. Если бы эта болезнь вспыхнула у нас в славные времена Второго Цикла, то ее бы погасили в течение одного дня. Но теперь мы умеем гораздо меньше. И года не проходит без новой вспышки. Олмэйн была просто повергнута в ужас, когда мы вошли в первую глиняную хижину, куда поместили несколько больных.

Эта болезнь не оставляла никаких надежд для своих жертв. Единственное, на что можно было надеяться, так это на то, что она пощадит здоровых. К счастью, это не очень заразная болезнь. Но она очень коварная, передается неизвестным путем и совсем необязательно передается от мужа к жене, а вдруг перекидывается на противоположный конец города, а иногда и в другую страну. Первый ее симптом — шелушение кожи, зуд. Обсыпанная чешуйками кожи одежда, воспаление кожи. За этим следует ослабление костей из-за недостатка кальция. Человек начинает хромать, а тело становится резиновым, но это только начальная стадия. Вскоре начинают затвердевать кожные покровы. Плотная, непрозрачная пленка затягивает глаза; ноздри стягиваются, кожа становится грубой и пупыристой. На этой стадии очень типично появление ясновидения. В пораженном болезнью проявляются способности Сомнамбул, он произносит предсказания. Душа может покидать его тело, иногда на долгие часы, хотя жизнь в нем не умирает. А дальше, когда истекает двадцать дней со дня начала болезни, начинается кристаллизация. Костные структуры растворяются, и кожа покрывается трещинами, при этом образуются сияющие кристаллы строгой геометрической формы. Жертва в это время выглядит очень красивой — как собственная копия, усыпанная драгоценными камнями. Кристаллы сверкают фиолетовыми, зелеными и красными цветами. Все новые грани появляются каждый час. Даже слабое освещение в комнате вызывает сверкающее отражение от больного, которое дразнит и восхищает. И все это время меняется внутреннее состояние тела, будто на свет рождается странная куколка. Каким чудом в этот период в жертве еще теплится жизнь на протяжении всех этих трансформаций — непонятно, но ясно одно — жертва скорее всего не сознает этих изменений и уже не может общаться с окружающими. И наконец, изменения поражают жизненно важные органы, и все заканчивается. Никакое вмешательство не способствует восстановлению органов, а только убивает больного. Агония проходит быстро: конвульсии и последний разряд энергии по каналам нервной системы, тело сгибается дугой, это сопровождается нежным звоном дрожащего стекла — и все кончено. На планете, откуда пришла эта болезнь, кристаллизация — совсем не болезнь, а просто метаморфоза, результат тысяч лет эволюционных изменений, путь к символическим взаимосвязям. К несчастью, Земляне еще не подготовлены к таким эволюционным изменениям, и поэтому вещество, которое должно реализовать в организме человека трансформацию, приводит его к фатальному исходу.

Поскольку процесс необратим, то единственное, чем Олмэйн и я смогли помочь этим невежественным и напуганным людям, так это утешением. Я сразу понял, что болезнь прочно обосновалась в этом селе. Здесь были люди на всех стадиях болезни, от первых проявлений зуда до полной кристаллизации. В зависимости от стадии их и разместили в хижине. Слева от меня располагался мрачный ряд новых жертв, находящихся в полном сознании, расчесывающих руки и наблюдающих за теми мучениями, которые их ждали впереди. У стены в глубине на матрасах лежали пять селян с уже огрубевшей кожей, в той стадии, когда больные начинают пророчествовать. Справа от меня лежали больные с разной степенью кристаллизации, а прямо напротив входа — диадема жертвы, которая переживала последние часы своей жизни. Его тело, будто инкрустированное фальшивыми изумрудами, рубинами и опалами, сверкало красотой, которая вызывала почти физическую боль. Он едва мог дышать. В этой раковине божественного цвета он лежал будто в удивительном забытье, и наверное последние дни его были освещены куда большим восторгом и более сильными эмоциями, чем вся его тяжелая крестьянская жизнь.

Олмэйн метнулась назад от двери.

— Это ужасно, — прошептала она. — Я не войду.

— Мы должны. Мы обязаны.

— Я никогда не хотела быть Пилигримом!

— Ты хотела очищения, — напомнил я ей. — Это нужно заслужить.

— Мы заразимся!

— Провидение найдет нас, чтобы заразить, где бы мы ни были. Оно бьет наугад. Опасность здесь для нас не больше, чем где-нибудь в Паррише.

— Почему же столько людей, пораженных этой болезнью, здесь?

— Это село заслужило кару Провидения.

— Как ты веришь в весь этот мистицизм, Томис, — сказала она с горечью. — Я недооценила тебя. Я думала, что ты здравомыслящий человек. Этот твой фатализм — мерзость.

— Я видел, как завоевали мою планету, — сказал я. — И еще я видел, как погиб Принц Рама. Несчастья заставляют человека испытывать определенные чувства и вырабатывать к ним определенное отношение. Пошли, Олмэйн.

Мы вошли, но Олмэйн все еще колебалась. Теперь и мною овладело чувство страха, но я подавил его. Я почти красовался своим благочестием, пока спорил с моей симпатичной спутницей-Летописцем, но не могу отрицать, что меня неожиданно охватил страх.

Я заставил себя успокоиться.

Существуют искупления и искупления, сказал я себе. Если я задержусь, я останусь верным Провидению.

Возможно, Олмэйн пришла к такому же решению, когда мы вошли, а может быть ощущение горя заставило ее войти в новую, нежелательную для нее роль сестры милосердия. Мы с ней сделали обход. Мы прошли от тюфяка к тюфяку, наклонив вперед головы и крепко сжав звездные камни. Мы произносили слова, мы улыбались, когда только что заболевший просил вернуть ему уверенность. Мы молились. Олмэйн остановилась перед девушкой, болезнь которой проходила уже вторую стадию и глаза которой уже покрылись твердой ороговевшей пленкой; она встала около девушки на колени и дотронулась до ее покрытой чешуей щеки звездным камнем. Девушка начала произносить какие-то предсказания, но, к сожалению, на языке, который мы не понимали.

Наконец, мы подошли к тем, кто находился в последней стадии болезни, кто уже вырастил свой собственный великолепный саркофаг. Я почувствовал укол страха и, видимо, то же почувствовала и Олмэйн, потому что мы долго стояли молча перед этим фантастическим зрелищем, и потом она прошептала:

— Как ужасно! Как замечательно! Как красиво!

Нас ожидали еще в трех таких же хижинах.

Жители села столпились у дверей. Когда мы по очереди выходили из каждой хижины, здоровые падали перед нами на колени, цеплялись за наши одежды и требовали, чтобы мы помолились за них Провидению. Мы произносили слова, которые были необходимы, и не были такими уж неискренними. Те, кто лежали в хижинах, воспринимали наши слова безучастно, как будто они уже поняли, что шансов у них никаких не было. Те, кто стояли снаружи и еще не были сражены болезнью, цеплялись за каждый слог. Глава села всего лишь замещал истинного главу, который лежал, уже кристаллизованный, и благодарил нас снова и снова, будто нам действительно удалось чем-то им помочь. Но мы хотя бы утешили их, и в этом тоже была помощь.

Когда мы двинулись к последней хижине, мы увидели худощавого человека, который издали наблюдал за нами. Это был Мутант Бернальт. Олмэйн подтолкнула меня.

— Это существо следовало за нами, Томис. Всю дорогу от Земного Моста!

— Он тоже идет в Иорсалем.

— Но почему он остановился именно здесь, в этом ужасном месте?

— Помолчи, Олмэйн. Будь милосердна к нему сейчас.

— К Мутанту?

Бернальт подошел к нам. На нем было белое одеяние из мягкой ткани, которое несколько смягчало необычные черты его внешности. Он печально кивнул в сторону села и сказал:

— Ужасная трагедия. Провидение покарало это место.

Он рассказал, что пришел сюда несколько дней назад и встретил здесь друга из родного города Найруби. Сначала я понял так, что он рассказывает тоже о Мутанте, но нет, друг Бернальта был Хирург, как он объяснил, который остановился здесь, чтобы помочь, чем он мог, заболевшим жителям. Мне казалось страшной сама мысль о дружбе между Хирургом и Измененным, не говоря об Олмэйн, которая даже и не пыталась скрыть чувство отвращения, которое она испытывала к Бернальту.

Уже частично кристаллизованный человек вышел из хижины, искривленные руки его были судорожно сцеплены. Бернальт подошел к нему и бережно отвел назад, в хижину. Вернувшись к нам, он сказал:

— Бывают времена, когда я рад, что я — Мутант. Вы знаете, что мы не подвержены этой болезни. — Глаза его неожиданно заблестели. — Я утомляю вас, Пилигримы? Вы, кажется, просто окаменели под масками. Но я не хочу ничего плохого. Мне уйти?

— Конечно, нет, — сказал я, имея в виду как раз обратное. Меня как-то тревожило его общество. Возможно, общепринятое презрительное отношение к Мутантам заразило и меня. — Подожди немного. Я бы не возражал, если бы мы пошли в Иорсалем вместе, но ведь ты знаешь, это нам запрещено.

— Конечно. Я понимаю.

Он был холодно вежлив, но горечь, звучавшая в его голосе, была так очевидна. Большинство Мутантов — тупые, бесстыдные существа и не понимают, что вызывают чувство неприязни у нормальных союзных мужчин и женщин. Но Бернальт безусловно мучился тем, что осознавал это. Он улыбнулся, а потом показал:

— Вот мой друг.

К нам приблизились несколько человек. Один из них и был Хирург, друг Бернальта — стройный, темнокожий, с мягким голосом, усталыми глазами и редкими желтыми волосами. С ним был кто-то из официальных представителей Завоевателей и еще какой-то инопланетянин.

— Я слышал, что в это селение позвали двух Пилигримов, — сказал Завоеватель. — Я признателен вам за то успокоение, которое вы дали этим страдающим. Я Претензионист Девятнадцатый. Этот район находится под моим управлением. Не пообедаете ли сегодня со мной?

Я сомневался, принять ли предложение Завоевателя. Я понял, что Олмэйн тоже сомневается, когда увидел, как она ухватилась за звездный камень. Чувствовалось, что Претензионист Девятнадцатый очень хочет, чтобы мы приняли его приглашение. Он был совсем не такой высокий, как большинство из них, и его непропорциональные руки свисали ниже колен. Под палящим солнцем Эгапта его восковая кожа блестела, будто у него никогда не выступал пот.

Последовало напряженное, долгое и неловкое молчание, неожиданно его нарушил Хирург:

— Нет необходимости отказываться. Мы все братья в этом селе. Ждем вас вечером, хорошо?

Мы пришли. Претензионист Девятнадцатый жил на вилле на берегу Озера Медит. Мне казалось, что в ясном вечернем свете я видел Земной Мост слева от себя и даже Эйропу вдалеке за озером. Нас ждали члены союза Слуг, которые принесли прохладные напитки во внутренний дворик. У Завоевателей было много слуг, и все Земляне. Для меня это был еще один признак того, что Завоевание стало уже узаконенным и было принято как факт большинством населения. Мы еще долго разговаривали после наступления сумерек, медля с напитками, но наконец длинные тени возвестили о наступлении ночи. Мутант Бернальт оставался в стороне, хотя чувствовал он себя явно неловко в нашем присутствии. Олмэйн была несколько подавлена и без сил. Смешанные чувства депрессии и экзальтации, которые охватили ее еще в пораженном недугом селе, и присутствие Бернальта сделали ее совсем молчаливой, потому что она не представляла себе, как быть вежливой в присутствии Мутанта. Завоеватель, наш хозяин, был любезен и внимателен и старался вывести ее из этого состояния. Я и до этого видел обаятельных Завоевателей. Я странствовал с одним из них, который выдавал себя за Землянина, Мутанта Гормона как раз перед Завоеванием. Но этот был поэтом, который воспевал родную планету. Я сказал:

— Кажется странным, что вы захотели принимать участие в военной оккупации.

— Любой опыт делает искусство только богаче и сильнее, — ответил он. — Я ищу пути расширения своих возможностей. В любом случае я не воин, а администратор. Наверное, это звучит странно, что поэт может быть администратором и наоборот? — Он рассмеялся. — Среди ваших многочисленных союзов нет союза Поэтов. Почему?

— Но есть Коммуниканты, — сказал я. — Они служат вашей музе.

— Но это связано с религией. Они не стараются выразить свою душу, скорее они — выразители Провидения.

— Грань здесь слишком тонкая. Ведь они слагают стихи по божественному вдохновению, но эти стихи из их сердец, — сказал я.

Я, казалось, не убедил его.

— Конечно, вы можете утверждать, что в основе поэзии — религия. Но все ваши Коммуниканты так ограничены в выборе темы. Они ведь могут исходить из одного — молчаливого согласия с Провидением.

— Парадокс, — сказала Олмэйн. — Провидение всеобъемлюще, а вы говорите, что у наших Коммуникантов ограниченные возможности.

— Но у поэзии есть и другие темы, кроме погружения в Провидение, друзья. Любовь двух людей друг к другу, защита родного дома, чудесное ощущение, когда стоишь незащищенный под горящими звездами… — Завоеватель засмеялся. — Не могло ли получиться, что Земля пала так быстро из-за того, что ее немногие поэты воспевали покорность судьбе?

— Земля пала, — сказал Хирург, — потому что Провидение потребовало от нас искупления за грех наших предков, которые обращались с вашими предками, как с животными. И качество нашей поэзии ничего общего с этим не имеет.

— Провидение предопределило, что вы проиграете нам и таким образом будете наказаны, да? Но если Провидение всесильно, то, должно быть, оно предопределило и грех ваших предков, который и сделал это наказание необходимым. А? Провидение, которое играет с самим собой? Вы видите, как трудно верить в священную силу, которая предопределяет все события? А где же возможность выбора, благодаря которой страдания приобретают смысл? Заставить вас совершить грех, а потом потребовать, чтобы вы выдержали тяжесть поражения в качестве искупления — мне это кажется пустым упражнением — простите уж мне мое богохульство.

Хирург сказал:

— Ваши рассуждения некорректны. Все, что произошло на планете, это, если хотите, моральный урок. Провидение дает ведь только канву событий, а уж мы формируем их рисунок.

— Пример?

— Провидение наделило Землян мастерством и знаниями. За время Первого Цикла мы за короткое время оставили позади варварство. Во Втором Цикле мы поднялись до величия. И в момент величия в нас заговорила гордыня, и мы переступили черту дозволенного. Мы лишили свободы разумные существа и заперли их под предлогом «исследования», когда на самом деле это было всего лишь высокомерное желание развлекаться. Мы забавлялись экспериментами с климатом нашей планеты, пока океаны не соединились и континенты не погрузились в водную пучину и наша древняя цивилизация оказалась разрушенной. Вот так Провидение преподало нам урок о том, что мы не должны переступать границу в своих честолюбивых замыслах.

— Нет, мне еще больше не по душе эта мрачная философия, — сказал Претензионист Девятнадцатый. Я…

— Позвольте мне закончить, — сказал Хирург. — Крушение Земли Второго Цикла — это было наше наказание. Поражение Земли в Третьем Цикле, которое нанесли вы, люди с других звезд, — это всего лишь довершение наказания, начатого раньше. Но это еще и начало новой фазы. Вы — орудие нашего искупления и освобождения. Испытывая унижения Завоевания, вернее завоеванных, мы оказались на самом дне своего падения. И теперь начинается процесс обновления души, мы начинаем подниматься после всех перенесенных испытаний.

Я в изумлении смотрел на Хирурга, который высказывал те же мысли, которые беспокоили меня всю дорогу в Иорсалем, мысли об искуплении человека и планеты. А я ведь совсем не обращал на него внимания до этого.

— Вы не позволите и мне сказать, — неожиданно, впервые за несколько часов беседы, произнес Бернальт.

Мы взглянули на него. Пигментные полосы на его лице вспыхнули, что было признаком сильного волнения.

Он сказал, кивнув Хирургу:

— Мой друг, вы говорите об искуплении и возрождении Землян. Вы имеете в виду всех Землян и даже бессоюзных?

— Конечно, всех Землян, — сказал мягко Хирург. — Разве вы не пережили Завоевание?

— И все же мы в разном положении. Разве может идти речь об искуплении для планеты, на которой миллионы людей вынуждены влачить существование бессоюзных? Я говорю о Мутантах, конечно. Да, мы давным-давно совершили грех. Тогда мы думали, что бросаем вызов тем, кто создал нас такими чудовищами. Мы думали отнять Иорсалем у вас. И за это мы были наказаны, и наказание наше продлилось тысячу лет. Мы все еще изгнанники, так ведь? Где же наша надежда на искупление? Разве могут все остальные очиститься от грехов и стать добродетельными благодаря этим недавним страданиям, но в то же время попирая нас?

Хирург, казалось, был в смятении:

— Ты очень резок, Бернальт. Я знаю, у Мутантов есть обида. Но ведь и ты знаешь, что время вашего освобождения не за горами. В будущем ни один Землянин не будет смотреть на вас с презрением, и мы будем стоять вместе, когда мы вновь обретем свободу.

Бернальт уставился в пол.

— Прости меня, друг. Конечно, конечно, ты говоришь правильно. Меня немного занесло. Жара, это прекрасное вино — как глупо я тут говорил!

Претензионист Девятнадцатый сказал:

— Так вы считаете, что зарождается движение сопротивления, которое вскоре сметет нас с этой планеты?

— Я рассуждаю отвлеченно, абстрактно, — сказал Хирург.

— Я думаю, что движение сопротивления — это тоже вещь абстрактная, — сказал Завоеватель. — Простите уж меня, но я не верю, что у планеты, которую завоевали за один день, есть еще силы. Мы думаем, что еще долго будем владеть Землей и вряд ли столкнемся с серьезной оппозицией. За те месяцы, что мы здесь, пока не появилось никаких признаков растущей враждебности. Как раз наоборот — нас все лучше принимают.

— Это естественный процесс, — сказал Хирург. — Как поэт, вы должны понимать, что слова многозначны. Нам не обязательно ниспровергать наших новых хозяев, чтобы освободиться от них. Эта интерпретация достаточно поэтична для вас?

— Великолепно, — сказал Претензионист Девятнадцатый, поднимаясь. — Ну, что, перейдем к обеду?

7

Больше к этому разговору не возвращались. За обедом трудно поддерживать философскую беседу. Да и хозяин наш, видимо, не весьма остался удовлетворен нарисованной перспективой. Он быстро выяснил, что Олмэйн была Летописцем перед тем, как стать Пилигримом, и начал расспрашивать ее о нашей истории и древней поэзии. Как и многих Завоевателей, его особенно интересовало наше прошлое. Олмэйн постепенно выходила из состояния оцепенения, которое охватило ее, и уже свободно рассказывала о тех исследованиях, которые она проводила в Паррише. Она говорила как человек глубоко знающий наше далекое прошлое, а хозяин задавал умные вопросы весьма осведомленного человека. На обед нам предложили деликатесы с других звезд, возможно завезенные на землю тем самым толстым, не склонным к сантиментам Торговцем, который подвозил нас из Парриша в Марсей. На вилле было прохладно, а Слуги были предупредительны. И, казалось, это пораженное смертельной болезнью село находится не в получасе ходьбы отсюда, а в другой галактике.

Когда уже утром мы уходили с виллы, Хирург попросил разрешения присоединиться к нам во время путешествия.

— Мне здесь уже делать нечего, — пояснил он. — В разгар эпидемии я приехал сюда из своего дома в Найруби и провел здесь много дней, скорее утешая, чем оказывая какую-то врачебную помощь. Теперь мне нужно отправляться в Иорсалем. Но если из-за этого вам придется нарушить свою клятву путешествовать без спутников…

— Конечно, присоединяйтесь к нам, — сказал я.

— Тогда у нас будет еще один попутчик, — сказал Хирург.

Он имел в виду еще одного инопланетянина, которого мы встретили в селении, загадочное существо, не вымолвившее и слова в нашем присутствии. Это существо было похоже на сплющенный штырь, немного выше среднего роста человека, на трех нескладных ногах. Он был родом с Золотой Спирали. Кожа у него была шершавая и ярко-красного оттенка, а с трех сторон его конической головы на вас взирали вертикальные ряды стеклянных овальных глаз. Я еще никогда не видел такого существа. Оно, по мнению Хирурга, появилось на Земле с целью сбора данных и уже прошло большую часть Айзы и Стралии. А сейчас это существо исследовало область Озера Медит, потом собиралось посетить Иорсалем, а после этого отправиться к великим городам Эйропы. Серьезное, ни на секунду не прекращающее свои нескончаемые наблюдения, совсем не мигающее своим множеством глаз, никак не комментирующее то, что эти глаза видели, оно казалось какой-то необычной машиной, каким-то записывающим устройством, а не живым существом. Но оно было вполне безвредным и могло пойти с нами в священный город.

Хирург попрощался со своим другом Мутантом и нанес прощальный визит в селение. Мы не пошли с ним — в этом просто не было смысла. Когда он вернулся, лицо его было мрачным.

— Еще четыре случая, — сказал он. — Все это село погибнет. На Земле еще никогда не было такой вспышки этой болезни, такой сконцентрированной эпидемии.

— Это что-то новое? — спросил я. — Она перекинется и на другое место?

— Кто знает? Никто в соседних селах еще не заболел. И самое главное — это совсем необычный случай — погибает только одно селение и больше никто. Здешние люди считают, что это возмездие за неизвестные грехи.

— Что же могли крестьяне такое совершить, — спросил я, — за что Провидение так жестоко их карает?

— И они задают этот вопрос, — ответил Хирург.

Олмэйн сказала:

— Если появились новые жертвы, наш вчерашний визит сюда был бесполезен. Мы рисковали своей жизнью напрасно.

— Неправильно, — возразил ей Хирург. — Они уже были инфицированы, когда вы пришли сюда Мы можем только надеяться, что болезнь не поразит тех, кто все еще был в этот момент здоров.

Но мне не показалось, что он был в этом уверен.

Олмэйн каждый день проверяла, не появились ли у нее симптомы болезни, но ничего не появилось. Она постоянно дергала Хирурга, приставала к нему с просьбами осмотреть пятнышки на ее коже, часто воображаемые, и снимала в его присутствии маску, чем немало смущала его, чтобы он мог определить, не является ли какое-нибудь маленькое пятнышко на ее щеке свидетельством начала болезни кристаллизации.

Хирург воспринимал все эти просьбы очень добродушно, а существо с другой планеты молча брело рядом с нами, как привидение. Хирург был человеком глубокого ума, огромного опыта. Он был уроженцем Африкии и, поскольку лечение было у них семейной традицией, то он с самого рождения и попал в этот союз. Много путешествуя, он уже видел большую часть нашей планеты, а забывал он из того, что видел, очень мало. Он разговаривал с нами о Раме и Паррише, о полях серебристых цветов в Стралии, о тех местах, где я родился — о западных островах Потерянных Континентов. Он тактично расспрашивал нас о звездных камнях и воздействии, которое они оказывают. Я видел, что ему ужасно хотелось самому попробовать подержать в руках такой камень, но это было запрещено Пилигримам. Когда он узнал, что раньше я был Наблюдателем, он задал мне тысячу вопросов о моих приборах, с помощью которых я наблюдал за небесами, он старался узнать, что же я видел во время Наблюдений и каким образом я постигал все это и как понимал, что процесс постижения завершен. И хотя я знал немного, я старался рассказать ему все, что я знал.

Обычно мы придерживались зеленой полосы плодородной земли вдоль озера, но однажды, по настоянию Хирурга, мы повернули к знойной пустыне, чтобы посмотреть на что-то, что, по его мнению, будет интересно для нас. Он не сказал нам заранее, что же это будет. В это время мы путешествовали в открытых повозках на гусеницах, и резкий ветер бросал нам песок прямо в лицо. Песок просто прилипал к глазам неземного существа, и я видел, как ловко он ежеминутно промывал каждый глаз потоком голубых слез. Остальные же прятали головы под одежды, как только поднимался ветер.

— Вот мы и приехали, — наконец объявил Хирург. — Когда я, очень давно, отправился путешествовать со своим отцом, я впервые оказался в этом месте. Мы войдем внутрь — а вы, бывший Летописец, скажете нам, куда мы попали.

Это было двухэтажное здание, построенное из белых стеклянных блоков размером с кирпич. Двери оказались заперты, но когда мы чуть нажали на них, они раскрылись. Как только мы вошли, зажегся свет.

В длинных проходах, покрытых тонким слоем песка, стояли столы, на которых были укреплены приборы. Ни один из них не был мне знаком. Приборы имели форму рук, в которые можно было вложить свои собственные руки. От странного вида металлических перчаток к сияющим закрытым ящикам шли изоляционные трубки, а целая группа зеркал проецировала изображение внутреннего устройства ящиков на гигантский экран наверху. Хирург вдел руки в перчатки и пошевелил пальцами. Экраны засветились, и я увидел на них крошечные иголки, которые продвигались под небольшими дугами. Он подошел к другой машине, из которой сочились неизвестные жидкости. Он свободно ориентировался в этой явно старой лаборатории чудес, все же еще действующей будто в ожидании тех, кто будет в ней работать.

Олмэйн была просто в состоянии транса. Она следовала за Хирургом от одного прохода до другого, дотрагиваясь до всего.

— Итак, Летописец? — спросил он наконец. — Что это?

— Это Операционная, — сказала она тихим голосом. — Операционная Века Чудес!

— Абсолютно верно! Превосходно! — Он, казалось, находился в странно возбужденном состоянии. — Вот здесь мы создавали удивительных монстров! Мы могли творить чудеса! Воздухоплаватели, Пловцы, Мутанты, Близнецы, Альпинисты — изобретайте свои собственные союзы, создавайте людей такими, как вам подскажет ваш каприз! Вот что это было!

Олмэйн сказала:

— Мне описывали эти Операционные. Их сейчас осталось шесть. Если я не ошибаюсь, одна — в северной Эйропе, одна — на юге Африкии, одна — в северной Айзе. — Вдруг она запнулась.

— И одна в Хинде, самая значительная из всех, — сказал Хирург.

— Да, конечно, в Хинде! На родине Воздухоплавателей!

Их чувство благоговения передалось и мне.

— Значит, здесь менялась внешность и структура человека? Как это происходило?

Хирург пожал плечами.

— Сейчас это искусство утрачено. Ведь Век Чудес уже давно позади, старина.

— Да, да, я знаю. Но ведь все оборудование на месте, вы бы могли догадаться, как…

— С помощью этих ножей мы проникаем в ткани еще не рожденного, внося коррективы в человеческое семя. Хирург помещал вот сюда свои руки, совершал манипуляции, и вот в этих инкубаторах ножи вершили свою работу. Вот так на свет появились Воздухоплаватели и все прочие. Наши разновидности хорошо размножались. Некоторые уже не существуют сегодня, но Воздухоплаватели и Мутанты были рождены в одном из таких зданий. Мутанты, конечно, это ошибка Хирургов. Не нужно было оставлять их в живых.

— А я думал, что эти монстры — результат введения тератогенетическими веществ в тот период, когда они были еще в утробе матери, — сказал я. — А вы говорите, что эти Мутанты были созданы Хирургами. Так что же верно?

— И то, и другое, — ответил он. — Все сегодняшние Мутанты появились в результате ошибок Хирургов в Годы Магии. Но матери этой несчастной разновидности часто усугубляли уродство своих детей, принимая различные препараты, чтобы придать им, что называется, более товарный вид. Но это племя уродливо не только внешне. Не удивительно, что союз их был распущен, и они стали изгоями общества. Мы…

Вдруг что-то яркое осветило воздух и пролетело мимо Хирурга, не больше, чем на расстоянии ладони от его лица. Он бросился на пол и крикнул, чтобы мы сделали то же самое. Когда я падал, я увидел, что уже второй снаряд летит к нам. Наше чужеземное существо пассивно наблюдало за происходящим в последние минуты своей жизни. Потому что снаряд в ту же секунду отсек две трети его тела. За этим снарядом последовали другие — они ударили в стену как раз позади нас. И тут я увидел атакующих — отряд Мутантов, злобных и отвратительных. Мы были безоружны. Они двинулись к нам. Я приготовился к тому, чтобы умереть.

Но в этот момент от двери послышался знакомый голос, но язык, на котором были произнесены слова, был нам непонятен — это был язык, на котором обычно общаются Мутанты. Атака мгновенно прекратилась. Те, кто угрожали нам, повернулись к двери. Вошел Мутант Бернальт.

— Я увидел вашу машину, — сказал он, — и подумал, что вы, видимо, здесь и, видимо, попали в беду. Мне кажется, я пришел вовремя.

— Почти, — сказал Хирург. — Он показал на распростертого на полу инопланетянина, которому уже нельзя было помочь. — Но почему они атаковали нас?

Бернальт указал на Мутантов:

— Они скажут вам сами.

Мы посмотрели на пятерых Мутантов, которые напали на нас из засады. Они совсем не были похожи на таких же культурных и образованных как Бернальт, они и внешне отличались от него. Каждый казался перекрученной и сгорбленной пародией на человека. У одного из подбородка росли кустики завитков, второй вообще был лишен каких-либо черт, у третьего уши были похожи на две гигантские чашки, да и прочие были не лучше. От одного из них, который стоял к нам ближе, чем все остальные, существа с небольшими выступами из кожи по всему телу — мы узнали, почему же мы подвергались нападению. На грубом эгаптском диалекте он сказал нам, что мы осквернили храм, который был священным для Мутантов.

— Нам не разрешено входить в Иорсалем, — объяснил он, — почему это вам можно туда идти?

Конечно, он был прав. Мы попросили прощения настолько искренне, насколько смогли, а Хирург объяснил, что он был здесь очень давно, когда это здание еще не было храмом. Это, казалось, успокоило Мутанта, который признал, что это место стало священным только в последние годы. Он успокоился еще больше, когда Олмэйн открыла мешочек, который висел у нее между грудей, и достала оттуда несколько блестящих золотых монет, которые достались ей в наследство от Принца. Странные и деформированные существа были удовлетворены тем, что получили, и разрешили нам уйти из здания. Мы хотели взять с собой и тело мертвого инопланетянина, но во время беседы с Мутантами оно почти испарилось, и все, что осталось от него на песчаном полу, на том месте, где он упал, — было несколько серых полосок.

— Трупный фермент, — объяснил Хирург. — Выделяется с наступлением смерти.

Остальные обитатели этого здания находились снаружи и с опаской поглядывали на нас, пока мы уходили. Это было какое-то кошмарное племя с кожей невообразимых цветов и строения, и лицами, будто слепленными наугад, — здесь присутствовали самые невероятные генетические импровизации и сочетания всех возможных органов тела. И даже сам Бернальт, их собрат, казалось, был поражен их уродством. Они смотрели на него с благоговением. Некоторые из них, завидев нас, ухватились за оружие, подвешенное к их бедрам, но резкий окрик Бернальта предотвратил неприятности.

Он сказал:

— Я сожалею, что вас здесь так приняли и что здесь погиб наш гость — инопланетянин. Но вообще-то это очень рискованно входить в здание, которое является священным для таких отсталых и агрессивных людей.

— Но мы не имели понятия, — сказал Хирург. — Мы бы никогда не вошли, если бы только знали…

— Конечно. Конечно. — Неужели в мягком голосе Бернальта появились снисходительные нотки? — Я прощаюсь с вами опять.

Неожиданно меня прорвало:

— Нет. Пойдем с нами в Иорсалем! Даже странно, что мы идем порознь в одно и то же место.

Олмэйн ахнула. Казалось, даже Хирург был изумлен. Только Бернальт был спокоен. Он сказал:

— Ты забываешь, друг, что Пилигримам не разрешается странствовать с бессоюзными. Кроме того, я пришел сюда, чтобы помолиться в этом храме, а у меня это займет время. Я не хочу задерживать вас.

Его рука протянулась к моей. Потом он ушел, войдя в старинную Операционную. Десятки его собратьев Мутантов рванулись за ним. Я был благодарен Бернальту за его тактичность. Мое импульсивное предложение присоединиться к нам, хотя и искреннее, никак не могло быть им принято.

Мы вошли в наши машины. В следующую секунду мы услышали ужасный звук: неблагозвучный гимн Мутантов в честь, я уж даже не осмеливаюсь думать, какого, божества — скрежещущая песня, такая же дисгармоничная, как те, кто, как считалось, пели ее.

— Скоты, — пробормотала Олмэйн. — Священный храм! Храм Мутантов! Как отвратительно! Они ведь могли убить нас, Томис. Какая у таких монстров может быть религия?

Я не ответил. Хирург с грустью взглянул на Олмэйн и покачал головой, будто раздосадованный, что у того, кто называет себя Пилигримом, так мало милосердия к людям.

— Они тоже люди, — сказал он.

Когда мы по пути вошли в следующий город, мы заявили властям о смерти инопланетянина. А потом, опечаленные и молчаливые, мы, оставшиеся в живых, продолжили наш путь к месту, где береговая линия, изгибаясь, устремлялась к северу, а не к востоку. Итак, мы покидали сонный Эгапт и пересекали границу земли, где раскинулся священный Иорсалем.

8

Город Иорсалем находился довольно далеко от Озера Медит, в глубине материка, на плоскогорье, которое охраняет кольцо скалистых гор, лишенных всякой растительности. Мне казалось, что вся моя жизнь — всего лишь подготовка к тому моменту, когда я впервые взглянул на этот золотистый город, чей образ был так хорошо мне знаком. Поэтому, когда я увидел его шпили, парапеты, поднимающиеся на востоке, у меня было ощущение не благоговения, а ощущение, что я вернулся домой.

По извилистой дороге мы спустились через горы к городу. Стена, окружающая его, была сделана из квадратных блоков прекрасного камня, темного розово-золотистого цвета. Дома и храмы тоже были построены из этого камня. Дорогу обрамляли рощицы, где росли деревья, которые когда-то сами по себе произрастали на Земле, и это было естественно для старейшего города Земли, еще более древнего, чем Рам и Парриш, корни которого уходили глубоко в Первый Цикл.

Завоеватели поступили очень проницательно, не вмешиваясь в дела администрации Иорсалема. Город оставался под управлением Главы союза Пилигримов и даже Завоевателям предписывалось просить его разрешения войти в город. Конечно, это была формальность. Ведь на самом деле Глава союза Пилигримов, так же как и Канцлер Летописцев, был просто марионеткой в руках Завоевателей. Но это тщательно скрывали. Завоеватели как бы оставили этот город в стороне, и их отрядов, расхаживавших с важным видом на улицах Иорсалема, не было видно.

Подойдя к стене, мы попросили у Часового у ворот разрешения войти. Хотя во всех других местах большинство Часовых было без работы — поскольку города были открыты по приказу новых хозяев — здесь он стоял в полном снаряжении своего союза и мягко настоял на выполнении всех формальностей. Олмэйн и мне, как Пилигримам, был разрешен беспрепятственный вход в город. Однако он заставил нас предъявить наши звездные камни, как свидетельство того, что мы имеем право носить наше одеяние и маски, затем, через шлем мыслепередачи он проверил в архиве союза наши имена. И наконец нас впустили. Хирургу, нашему спутнику, войти оказалось легче. Пока он еще был в Африкии, он подал заявку на разрешение войти в Иорсалем, поэтому, как только проверили его личность, его впустили.

Все в городе напоминало о его древности. Иорсалем — единственный в мире город, в котором сохранилось много памятников архитектуры из Первого Цикла. Но это были не просто разрушенные колонны и разрушенные акведуки, как в Раме, это были целые улицы, крытые аркады, башни, бульвары, выжившие, несмотря на потрясения, которые испытала наша планета. Поэтому как только мы вошли в город, мы в изумлении побрели через всю эту необычность, по улицам, мощенным булыжником, по узким переулкам, наполненным гвалтом ребятишек и нищих, через базарные площади, где стоял терпкий запах специй. Прошел час, и мы почувствовали, что пора искать приют, и вот в этот момент нам пришлось расстаться с Хирургом, потому что он не имел права останавливаться в приюте Пилигримов, а с нашей стороны было бы глупо, да и дорого для нас останавливаться где-нибудь в другом месте. Мы проводили его до гостиницы, где он когда-то снимал комнату. Я поблагодарил его за то, что он был хорошим спутником во время путешествия, а он с печальным лицом поблагодарил нас и выразил надежду, что мы еще встретимся в Иорсалеме. Мы расстались с ним и сняли себе комнаты в одном из многочисленных мест для Пилигримов.

Этот город существует исключительно для Пилигримов и случайных туристов, поэтому он похож на один большой приют. Пилигримы в своих одеяниях на улицах Иорсалема такое же частое явление, как Воздухоплаватели в Хинде. Мы устроились, немного отдохнули, потом пообедали и отправились гулять вдоль широкой улицы, с которой нам был виден на востоке священный район Иорсалема. Это город в городе. Самая древняя его часть, настолько маленькая, что ее можно пересечь пешком меньше, чем за час, тоже была окружена стеной. Там внутри находился храм, который почитали все бывшие религии Земли: Христийская, Мисламская, Еверская. Говорят, что это то место, где умер бог Христос, но вся эта история может быть искажена временем, ибо что это за бог, если он умирает?

На небольшой возвышенности на углу Старого Города стоял золоченый купол, священный для Мисламов, за которым тщательно следили жители Иорсалема. А немного позади возвышалась стена из огромных серых блоков, которой поклонялись Еверы. Все эти памятники сохранились, но идея, которой они служили, потеряла смысл. Ни разу, пока я был среди Летописцев, я не встретил ни одного ученого, который бы мог объяснить, почему поклонялись этой стене или золотому куполу. И все же, судя по записям, эти три вероисповедания Первого Цикла отличались глубоким содержанием и богатством духа.

В Старом Городе было еще одно место Второго Цикла, которое Олмэйн и меня интересовало гораздо больше. Когда мы вглядывались в темноту, пытаясь увидеть это священное место, Олмэйн сказала:

— Завтра мы должны подать заявки в Дом Обновления.

— Я согласен. Я теперь очень хочу сбросить несколько лет.

— Они позволят мне войти, Томис?

— Бесполезно гадать об этом, — сказал я ей. — Мы пойдем, мы подадим заявки, и ты получишь ответы на свои вопросы.

Она говорила что-то еще, но я ее не слышал, потому что в этот момент над нами пролетали, направляясь на восток, три Воздухоплавателя. Один мужчина и две женщины. Они летели обнаженные, как это предписано законом их союза, и Воздухоплавательница в центре была хрупкая, тоненькая девушка, просто косточки и крылья, она двигалась с такой грацией, какую редко встретишь даже среди Воздухоплавателей.

— Эвлуэла! — выдохнул я.

Трио Воздухоплавателей исчезло за парапетами Старого Города. Окаменевший, потрясенный, я вцепился в дерево, чтобы не упасть и хватал ртом воздух.

— Томис? — спросила Олмэйн. — Томис, ты здоров?

— Я знаю, это была Эвлуэла. Говорят, что она вернулась в Хинд, но нет, это была Эвлуэла! Как я мог ошибиться?

— Ты говорил то же самое о каждой Воздухоплавательнице, которую ты видел, пока мы шли от Парриша, — холодно сказала Олмэйн.

— Но на этот раз я уверен! Где шлем мыслепередачи? Я должен сейчас же связаться с приютом Воздухоплавателей!

Олмэйн положила свою руку на мою:

— Уже поздно, Томис. Ты действуешь слишком поспешно. Ну что ты так волнуешься из-за своей тощей Воздухоплавательницы? Что она тебе?

— Она…

Я внезапно замолк, потому что не смог подобрать слова, которые бы выразили мои чувства. Олмэйн знала историю моего путешествия из Эгапта с девушкой, знала, что я, старый Наблюдатель, вообразил себе, что испытываю к ней нежные отцовские чувства и что, возможно, я испытывал нечто большее, и как я потерял ее из-за фальшивого Мутанта Гормона, и как он, в свою очередь, потерял ее из-за Принца Рама. И все же, чем же была для меня Эвлуэла? Почему взгляд на кого-то, кто отдаленно мог напоминать Эвлуэлу, вызывал у меня этот приступ замешательства? Но я не мог найти ответов на эти вопросы в моем лихорадочно работающем мозгу.

— Возвращайся в гостиницу и отдохни, — сказала Олмэйн. — Завтра мы должны найти Дом Обновления.

Но я прежде всего надел шлем мыслепередачи и связался с приютом Воздухоплавателей. Мои мысли скользнули с интерфейса в хранилище памяти регистрационной книги союза. Я задал вопрос и получил ответ, который ждал. Эвлуэла из Воздухоплавателей действительно живет сейчас в Иорсалеме.

— Я хотел бы ей кое-что передать, — сказал я. — Наблюдатель, с которым она была знакома в Раме, находится сейчас здесь как Пилигрим, и хочет встретиться с ней у Дома Обновления завтра в полдень.

Когда это было закончено, я пошел с Олмэйн в наш приют. Она казалась мрачной и рассеянной, а когда она сняла маску в моей комнате, лицо ее оказалось каким-то жестким от… ревности? Да! Для Олмэйн все мужчины были вассалами, даже такой старый и измождённый, как я. И она не могла поверить, что другая женщина смогла разжечь во мне такое пламя. Когда я протянул свой камень, Олмэйн сначала не захотела начинать общение. И только когда я начал ритуал, она-таки уступила. Но я был настолько возбужден и чувствовал в эту ночь такое напряжение, что не смог слиться с Провидением, не смогла и она. Вот так мы угрюмо смотрели друг на друга полчаса, а потом оставили свои попытки и разошлись.

9

Каждый должен идти в Дом Обновления самостоятельно. Я проснулся на рассвете, совершил обряд общения с Провидением и, не позавтракав, отправился в путь без Олмэйн. Через полчаса я стоял перед золотистой стеной Старого Города. Еще через полчаса я уже пересек хитросплетение переулков внутреннего городка. Проходя мимо серой стены, которая была так дорога древним Еверам, я поднялся на возвышенность и прошел мимо золоченого купола исчезнувших Мисламов и, повернув налево, последовал за потоком Пилигримов, который уже в этот ранний час направлялся в Дом Обновления.

Это здание было построено в период Второго Цикла, потому что именно тогда задумали процесс Обновления. И из всех научных достижений того времени, только Обновление дошло до наших дней приблизительно таким же, как его практиковали в то время. Так же как и всего Несколько других построек Второго Цикла, которые сохранились до наших дней, Дом Обновления — изогнутый и блестящий, очень сдержанный по архитектурному замыслу, с красивыми линиями и отделанный гладкими материалами, — был без окон; на нем отсутствовали какие бы то ни было украшения. В нем было много дверей. Я встал перед крайними к востоку дверьми, и через час меня впустили.

Как только я вошел, меня приветствовал член союза Обновителей в зеленом одеянии — первый из этого союза, которого я когда-либо видел. Обновителей набирают из Пилигримов, которые хотят сделать эту работу делом своей жизни и остаться в Иорсалеме и помочь другим найти путь к Обновлению. У этого союза та же администрация, что и у Пилигримов; тот же глава союза решает судьбы обоих; даже одеяние одинаковое, за исключением цвета Практически Пилигримы и Обновители — из одного союза и представляют различные фазы одного и того же процесса. Но различие между ними всегда проводится.

Голос Обновителя был жизнерадостным.

— Милости просим в этот дом, Пилигрим. Кто ты и откуда?

— Я Пилигрим Томис, бывший Томис из Летописцев, а до этого Наблюдатель, которого при рождении назвали Уиллиг. Я родился на Затерянных Континентах и много путешествовал до того и после того, как стал Пилигримом.

— Что ты ищешь здесь, что хочешь найти?

— Обновление. Искупление.

— Да поможет Провидение твоим желаниям исполниться, — сказал Целитель. — Пойдем со мной.

Меня повели через узкий, тускло освещенный коридор в небольшую каменную келью. Целитель предложил мне снять маску, войти в состояние транса и ждать. Я снял бронзовую решетчатую маску и сжал в руках звездный камень. Меня охватили знакомые ощущения, но я не почувствовал единения с Провидением. У меня скорее возникло ощущение особого контакта с каким-то другим человеком. И хотя я был озадачен, но решил не сопротивляться судьбе.

Кто-то будто исследовал мою душу. Вся моя жизнь была извлечена из меня и разложена передо мной на полу кельи: мои трусливые поступки и эгоистическое поведение, все мои пороки и слабости, все мои огорчения и самый позорный мой поступок — продажа документа Летописцев Прокуратору Завоевателей. Я взирал на все это и понимал, что недостоин Обновления. В этом храме можно было продлить свою жизнь в два, три раза. Но почему такие привилегии должны предлагать таким людям, как я, людям, у которых так мало достоинств?

Долго я так стоял, созерцая свои недостатки. Затем контакт прервался, и уже другой Целитель, замечательного телосложения, вошел в келью.

— Провидение милосердно к тебе, мой друг, — сказал он, вытянув руки с необычайно длинными пальцами и дотронулся до моих.

Когда я услышал этот низкий голос и увидел эти бледные пальцы, я понял, что передо мной человек, которого я встретил раньше, когда я стоял у ворот Рама, как раз накануне Завоевания Земли. Он был тогда Пилигримом и предложил мне отправиться с ним в Иорсалем, но я отклонил его предложение, потому что Рам манил меня.

— Твое путешествие было легким? — спросил я.

— Оно было очень полезным, — ответил он. — А ты? Я смотрю, ты уже больше не Наблюдатель.

— За этот год я уже поменял два союза.

— И предстоит поменять третий, — сказал он.

— Мне суждено стать Целителем?

— Нет, друг Томис, я не имел в виду этот союз. Но мы еще поговорим об этом, когда ты станешь моложе. Я рад объявить тебе, что твое возрождение состоится.

— Несмотря на мои грехи?

— Именно из-за них, из-за тех грехов, которые ты совершил, завтра на рассвете ты войдешь в первый резервуар возрождения. Я буду помогать тебе и направлять тебя во время твоего второго рождения. Я Кудесник Талмит. Теперь иди, а когда вернешься — спросишь меня.

— Один вопрос…

— Да?

— Я странствовал вместе с женщиной, Олмэйн, она раньше была Летописцем в Паррише. Ты не можешь мне сказать, разрешено ли ей возрождение?

— Я ничего об этой Олмэйн не знаю.

— Она не очень хорошая женщина, пустая, властная и жестокая. Но все же, я думаю, ее еще можно спасти. Ты можешь что-нибудь сделать, чтобы помочь ей?

— В таких вещах я бессилен, — сказал Талмит. — Она должна исповедаться, так же, как и все. Но могу сказать тебе вот что: добродетель — это не единственный критерий, по которому разрешают Обновление.

Он проводил меня до выхода Холодный солнечный свет залил город. Я был слишком истощен, чтобы чувствовать подъем — ведь мне разрешено омоложение. Был полдень, и я вспомнил, что должен встретиться с Эвлуэлой. Я обошел вокруг Дома Обновления с растущим беспокойством. Придет ли она?

Она ждала меня у входа, около сияющего памятника времен Второго Цикла. Малиновый жакет, меховые гетры, стеклянные шарики на ногах и чуть выдающиеся бугорки на спине: даже издалека я мог определить, что она Воздухоплавательница.

— Эвлуэла! — крикнул я.

Она заметалась. Она казалась бледной, худенькой, еще моложе, чем в последний раз, когда я видел ее. Ее глаза искали мое лицо, которое было еще под маской, и на мгновение она пришла в замешательство.

— Наблюдатель? — спросила она. — Наблюдатель, это ты?

— Зови меня теперь Томис, — сказал я ей. — Но я все тот же человек, которого ты знала в Эгапте и Раме.

— Наблюдатель! О, Наблюдатель! Томис. — Она прильнула ко мне. — Как давно все это было! Столько всего произошло! — Она уже сияла, и щеки ее порозовели. — Пойдем, найдем гостиницу, место, где бы мы могли посидеть и поговорить. Как ты нашел меня здесь?

— Через твой союз. Я увидел тебя в небе вчера ночью.

— Я добралась сюда зимой. Какое-то время я была в Парсе, это примерно на полпути до Хинда, а потом передумала. Я никак не могла вернуться домой. Теперь я живу недалеко от Иорсалема и помогаю… — Она резко оборвала последнюю фразу. — Томис, тебе разрешили обновление?

Мы уже спустились с возвышенности в более скромную часть внутреннего городка.

— Да, — сказал я — я должен стать моложе. Моим проводником будет Талмит — ты помнишь, мы встретились с ним у входа в Рам, он тогда был Пилигримом?

Она не помнила. Мы сели во внутреннем дворике гостиницы, и Слуги принесли нам еду и вино. Ее веселье было заразительным. Я уже чувствовал себя молодым просто потому, что был рядом с ней. Она рассказывала о тех последних трагических днях в Раме, когда ее как наложницу повели во дворец Принца; и она рассказала мне о том ужасном моменте, когда Гормон-Мутант нанес сокрушительное поражение принцу Рама в тот вечер, когда началось Завоевание — он заявил, что он никакой не Мутант, а замаскированный Завоеватель и что он отнял у Принца его трон, его любовницу и его зрение.

— Принц умер? — спросила она.

— Да, но не из-за того, что он ослеп.

Я рассказал ей, как этот гордец бежал из Рама, скрытый маской и одеянием Пилигрима, и как я сопровождал его до Парриша, и как, пока мы были среди Летописцев, он начал интригу с Олмэйн, и как его убил ее муж, которого убила его же собственная жена.

— И еще я видел Гормона в Паррише, — сказал я. — Там его имя — Викториус Тринадцатый. Он занимает довольно высокое положение у Завоевателей.

Эвлуэла улыбнулась.

— После Завоевания Гормон и я недолго были вместе. Он захотел совершить путешествие по Эйропе; я полетела с ним в Донсию и Шведу: а там он потерял ко мне всякий интерес. Вот тогда-то я и поняла, что должна вернуться домой, в Хинд, но позже я передумала. Когда начинается Обновление?

— На рассвете.

— О, Томис, как же все сложится, когда ты снова станешь молодым? Ты знал, что я любила тебя? Все то время, пока мы путешествовали, все то время, пока я делила ложе с Гормоном и Принцем, ты был единственным, кто мне действительно был нужен! Но ведь ты был Наблюдателем, и это было невозможно. И потом, ты был так стар. А теперь ты больше не Наблюдатель и скоро ты уже не будешь старым и… — Она положила свою руку на мою. — Мне не нужно было расставаться с тобой. Мы бы оба пережили гораздо меньше страданий.

— Страдания многому учат нас, — сказал я.

— Да. Да Я понимаю это. Сколько времени будет проходить Обновление?

— Наверное столько, сколько обычно.

— Что ты будешь делать после этого? Какой союз ты выберешь? Теперь ты не должен быть Наблюдателем.

— Нет, и не Летописцем тоже. Мой проводник Талмит упомянул еще о каком-то союзе, который он не назвал, и он высказал предположение, что мне нужно будет войти именно в этот союз после Обновления. Я думал, что по его мнению я должен остаться здесь и войти в союз Целителей, но он сказал, что речь идет о другом союзе.

— Да, это другой союз, — сказала Эвлуэла. Она наклонилась ко мне поближе. — Спасатели, — прошептала она.

— Спасатели? Но я не знаю такого союза.

— Он только что основан.

— Но ведь новые союзы не появлялись уже больше…

— Талмит имел в виду именно этот союз. И ты бы очень подошел. Все, чему ты научился, пока ты был Наблюдателем, было бы очень полезно.

— Спасатели, — произнес я, будто пробуя на слух это название. — Спасатели — а чем занимается этот союз?

Эвлуэла хитро улыбнулась.

— Он спасает заблудшие души и планеты, попавшие в беду. Но сейчас не время говорить об этом. Закончи свои дела в Иорсалеме, и все встанет на свои места.

Мы поднялись. Ее губы скользнули по моим.

— Это последний раз, когда я вижу тебя стариком. Будет странно, Томис, видеть тебя после возрождения!

И она ушла.

К вечеру я вернулся в свою комнату. Олмэйн у себя не было. Слуга сказал мне, что ее не было весь день. Я подождал до самой ночи, потом провел свой сеанс общения и уснул. На рассвете я задержался перед ее дверью. Она была закрыта. Я поспешил в Дом Обновления.

10

Целитель Талмит встретил меня у входа и повел вниз по коридору, выложенному зеленой плиткой, к первому резервуару омоложения.

— Пилигриму Олмэйн, — сообщил он мне, — тоже разрешено возрождение, и она придет сюда сегодня чуть позже.

Это была последняя информация о каком-либо человеке, которую я услышал перед тем, как отключиться на довольно значительное время. Талмит провел меня в маленькую комнату с низким потолком, душную и пахнущую сыростью, освещенную тусклыми лампами. Я почувствовал слабый запах растертых лепестков цветка смерти. У меня забрали маску и мои одежды, и Целитель покрыл мою голову тончайшей золотисто-зеленой сеткой, сделанной из какого-то хрупкого металла, через которую он пропустил ток; и когда он снял сетку, волосы мои исчезли, и голова моя сияла, как покрытые кафелем стены.

— Так легче вживить электроды, — объяснил Талмит. — Теперь можешь входить в резервуар.

Я спустился к резервуару по отлогому скату. Резервуар напоминал не очень большую по размеру бадью. Я почувствовал под ногами мягкий теплый, скользкий ил, и Талмит кивнул мне и объяснил, что это особый радиоактивный восстанавливающий ил, который будет стимулировать ускорение деления клеток, что и приведет, в конечном счете, к омоложению, и я успокоился. Я растянулся на дне резервуара, и только моя голова торчала над мерцающей темной фиолетовой жидкостью, которой он был наполнен. Ил убаюкивал и ласкал мое уставшее тело. Надо мной возвышался Талмит, который держал в руках что-то вроде запутанных медных проводов, но когда он прижал их к моему сияющему черепу, они сами распутались, распрямились и их кончики вошли в мой череп через кожу и кости прямо в скрытую под ними серую складчатую массу. Я не почувствовал ничего, кроме легких уколов.

— Электроды, — объяснил Талмит, — ищут определенные центры старения в твоем мозгу. Мы уже передаем сигналы, которые вызовут реверсирование естественного процесса старения, и твой мозг утратит способность восприятия направления течения времени. Таким образом, твое тело станет более восприимчивым к стимуляционным воздействиям, которые поступают из массы в резервуаре омоложения. Закрой глаза.

Он положил мне на лицо дыхательную маску, слегка меня подтолкнул, и затылок мой соскочил с края резервуара, и я оказался в его середине. Стало теплее. Смутно я слышал какое-то бульканье. Я рисовал в воображении черные, серые пузыри, которые поднимаются от ила через жидкость, в которой я нахожусь; я представлял себе, как жидкость постепенно приобретает цвет ила. Вот так я и лежал в этом море без прибоя, где-то в глубине осознавая, что через электроды проходит ток, и будто что-то пощипывает мой мозг, и что я весь будто окутан илом, в котором, возможно, была амниотическая жидкость. А откуда-то издалека слышался низкий голос Целителя Талмита, который возвращал меня к молодости, на десятилетия назад, разматывая для меня катушку времени. Во рту у меня был привкус соли. И опять я бороздил Земной Океан, кишащий пиратами, и защищал свои приборы для Наблюдения от их язвительных насмешек и нападок. И опять я стоял под палящим солнцем Эгапта там, где я впервые встретил Эвлуэлу. И еще раз я жил на Пэлаше. Я вернулся туда, где я родился, на западные острова Затерянных Континентов, те, что раньше назывались Сешеа-Амрик. Я во второй раз был свидетелем падения Рама. Обрывки воспоминаний проплывали через мой размягченный мозг. События всплывали хаотично, без всякой последовательности. Вот я ребенок. А вот изможденный старик. Вот я среди Летописцев. А вот я у Сомнамбул. Я вдруг увидел опять, как Принц Рама пытается купить глаза у Изобретателя в Дижоне. Вот я торгуюсь с Прокуратором Парриша. Вот я уже ухватился за ручки своих приборов и вхожу в состояние Наблюдения. Я уже ем какие-то сладости с далеких планет и вдыхаю весенний аромат Пэлаша; вот я вздрагиваю от старческого озноба, а вот уже плаваю в будущем море, жизнерадостный и счастливый; я ссорюсь с Олмэйн; я обнимаю Эвлуэлу. В моем сознании мелькают ночи и дни по мере того, как мои биологические часы двигаются в странном ритме обратного ускоренного движения. Меня преследуют миражи. С неба вдруг полились огненные струи, время рванулось в нескольких направлениях; я стал маленьким и вдруг огромным. Я услышал голоса в отсветах алого и бирюзового цвета. Обрывки какой-то музыки будто вспыхивали над горами. Сердце мое неистово колотилось. Я был словно в ловушке этих обрывков воспоминаний и звуков; руки мои были прижаты к бокам, и мне хотелось занимать как можно меньше места, по мере того, как мозг мой наполнялся этими отзвуками. Звезды на небе трепетали, сжимались, таяли.

Эвлуэла мягко сказала:

— Мы заслуживаем вторую юность не благодаря проявлению своих личных добродетелей, а благодаря снисходительной, доброжелательной воле Провидения.

Олмэйн произнесла:

— Какая я стала холеная!

Талмит сказал:

— Эти колебания процесса восприятия означают исчезновение желания саморазрушения, которое лежит в основе процесса старения.

Гормон сказал:

— Это восприятие колебаний означает только саморазрушение желания до полного его исчезновения, что определяет процесс старения основы.

Прокуратор Манрул Седьмой сказал:

— Мы были ниспосланы на эту планету в качестве инструмента вашего очищения. Мы были ниспосланы Провидением.

Претензионист Девятнадцатый сказал:

— С другой стороны, позвольте мне не согласиться. Переплетение нашей судьбы и судьбы Земли — чистая случайность.

Мои веки окаменели. Маленькие существа, из которых состояли мои легкие, вдруг зацвели. Кожа моя сошла, обнажив мускульную ткань, приросшую к костям.

Олмэйн сказала:

— Мои поры становятся меньше. Тело мое сжимается и становится упругим. Мои груди уменьшаются.

Эвлуэла сказала:

— Потом, Томис, ты полетишь с нами.

Принц Рама закрыл руками свои глаза.

Башни Рама качались под напором солнечного ветра.

Я стащил шаль с проходящего мимо Летописца.

Клоуны рыдали на улицах Парриша.

Талмит сказал:

— Просыпайся, Томис, ну же, открывай глаза.

— Я опять молод, — сказал я.

— Твое возрождение еще только началось, — сказал он.

Я больше не мог двигаться. Помощники схватили меня, закутали в пористые ткани, и положили в носилки на роликах, и повезли ко второму резервуару, гораздо большему по размеру. В нем уже покачивалось на поверхности с десяток человек, каждый — в убаюкивающей изоляции от остальных. Их безволосые черепа были украшены электродами; их глаза были закрыты розовой тесьмой: руки их успокоенно лежали на груди. Вот в этот резервуар меня и поместили, и здесь не было никаких миражей, только сон — без всяких сновидений. На этот раз я пробудился от звука прибоя и обнаружил, что я проплываю по узкому водовороту ногами вперед и попадаю в закрытый резервуар, где я дышу в наполняющей его жидкости и где я нахожусь чуть больше минуты и чуть меньше столетия, пока с моей души счищают слои моих грехов. О, это была очень тяжелая, очень медленная процедура Хирурги работали в отдалении, руки их были продеты в перчатки и управляли крошечными ножичками, и они избавляли меня от зла удар за ударом маленького острия, которое отрезало вину и печаль, ревность и ярость, жадность, похоть и нетерпение.

Когда со всем этим было покончено, они открыли крышку резервуара и подняли меня. Я не мог стоять без поддержки. Используя свои инструменты, они промассажировали мускульную ткань моих конечностей, восстанавливали тонус. И тогда я смог идти самостоятельно. Я взглянул на свое обнаженное тело, сильное, упругое, заряженное энергией. Талмит подошел ко мне и подбросил в воздух пригоршню зеркальной пыли, чтобы я мог разглядеть себя. И когда крошечные частицы соединились, я взглянул на свое мерцающее изображение.

— Нет, — сказал я. — Лицо совсем не мое. Я никогда таким не был. Нос был более заостренным, губы не были такими полными, а волосы совсем не были такими черными…

— Но мы пользовались записями союза Наблюдателей, Томис. Ты просто не помнишь себя таким, это было слишком давно.

— Разве так может быть?

— Если хочешь, мы можем сделать тебя таким, каким ты себя представляешь, а не таким, каким ты был на самом деле. Это был бы легкомысленный поступок с нашей стороны и на это бы потребовалось слишком много времени.

— Да нет, — сказал я. — Это в общем-то не имеет значения.

Он согласился и сказал мне, что мне придется ненадолго задержаться в Доме Обновления, пока я полностью не адаптируюсь к себе. Мне дали нейтральную одежду, потому что я пока не вступил ни в какой союз. Я потерял статус Пилигрима после Обновления, и я мог теперь вступать в любой союз.

— Сколько времени продолжалось мое Обновление? — спросил я Талмита, когда одевался.

Он ответил:

— Ты пришел сюда летом. Сейчас зима. Мы работаем не торопясь.

— А как дела у моей спутницы Олмэйн?

— С ней нас постигла неудача.

— Не понимаю.

— Хочешь взглянуть на нее? — спросил Талмит.

— Да, — ответил я, думая, что он отведет меня в комнату к Олмэйн. Вместо этого он отвел меня к резервуару, где находилась Олмэйн. Я стоял на небольшом возвышении, глядя вниз на закрытый резервуар. Талмит показал мне на волокнистый телескоп, я приник к его широко раскрытому глазу и увидел Олмэйн. Вернее то, что, как мне сказали, было Олмэйн. Обнаженная девочка-ребенок лет одиннадцати, с гладкой кожей, совсем без груди, лежала свернувшись в резервуаре, коленки ее были подтянуты к животу, а большой палец она сунула в рот. Сначала я ничего не понял. Потом ребенок зашевелился, и я узнал в этих детских чертах царственную Олмэйн, которую я когда-то знал: широкий рот, сильный подбородок, высокие острые скулы. Меня пронзил ужас, и я спросил у Талмита:

— Что это?

— Когда у человека слишком темная душа, Томис, мы входим в нее слишком глубоко, чтобы очистить. Случай с Олмэйн оказался очень трудным. Нам не нужно было за него браться. Но она так настаивала, и кое-какие признаки обещали успех. Но эти признаки оказались ошибочными, как ты видишь.

— Что с ней произошло?

— Омоложение вошло в необратимую фазу прежде, чем мы успели очистить ее от ядов, пропитавших ее, — сказал Талмит.

— Вы зашли слишком далеко? Вы слишком омолодили ее?

— Как видишь.

— Что же вы будете теперь делать? Почему вы не вынимаете ее оттуда, чтобы она стала опять взрослым человеком?

— Ты невнимательно слушал меня, Томис. Я сказал, что это омоложение необратимо.

— Необратимо?

— Она сейчас в забытье, и ей снятся детские сны. Каждый час она становится на день моложе. Внутренние часы уже не поддаются контролю. Ее тело сжимается; ее мозг разглаживается. Она впала в детство и уже никогда не проснется.

— А в конце концов, — я оглянулся, — до чего это дойдет? Сперма и яйцо разделятся в резервуаре?

— Регрессия не зайдет так далеко. Она умрет будучи ребенком. Это случается со многими.

— Она говорила о рискованности омоложения, — сказал я.

— Но она настаивала, чтобы ей разрешили это. Душа ее была темна, Томис. Она жила только для себя. Она пришла в Иорсалем, чтобы очиститься, и это произошло, и она успокоилась и примирилась с Провидением. Ты любил ее?

— Никогда. Ни одно мгновение.

— Что же ты потерял тогда?

— Кусочек прошлого, наверное.

Я опять поднес глаз к телескопу и взглянул на Олмэйн, такую невинную, девственную, очищенную от грехов ее, примиренную с Провидением. Я смотрел на ее странным образом изменившееся, но все же такое знакомое лицо и попытался проникнуть в ее сны. Понимала ли она, что с ней произошло, когда она так неожиданно сорвалась в юность? Кричала ли она от душевных страданий и безвыходности, когда почувствовала, что жизнь ускользает от нее? Сверкнула ли надменная Олмэйн в последний раз перед тем как она погрузилась в эту нежелательную непорочность? Ребенок в резервуаре улыбался. Гибкое маленькое тело вытянулось и потом снова свернулось комочком. Олмэйн примирилась с Провидением. Неожиданно, будто Талмит опять рассыпал зеркало в воздухе, я взглянул на себя, обновленного, и понял, что для меня сделали, и понял, что мне даровали еще одну жизнь при условии, что я смогу теперь сделать нечто большее, чем сумел сделать за свою первую жизнь, и я оробел, и дал клятвенное обещание служить Провидению, и меня вдруг охватила радость, которая нахлынула мощными волнами, будто прилив Земного Океана, и я распрощался с Олмэйн и попросил Талмита увести меня оттуда.

11

И Эвлуэла пришла в мою комнату в Дом Обновления, и мы оба испугались этой встречи. На ней был жакет, через который ее крылья выходили наружу; казалось, она не может их контролировать, потому что они как-то нервозно трепетали, и были полуоткрыты, а их прозрачные кончики испускали подрагивающее мерцание. Огромные глаза ее были серьезны; лицо ее, казалось, осунулось и заострилось еще больше, чем обычно. Мы довольно долго молча смотрели друг на друга; моя кожа начала гореть, а взгляд затуманился; я почувствовал, как во мне закипают внутренние силы, которые дремали уже десятилетия, и я в равной степени опасался их, и радовался им.

— Томис? — наконец спросила она, и я кивнул.

Она дотронулась до моих плеч, рук, губ. И я прикоснулся к ее руками, бедрам, а потом, очень нерешительно, к бугоркам ее грудей. Будто двое ослепших, мы изучали друг друга прикосновениями. Мы были чужими. Этот морщинистый старый Наблюдатель, которого она знала и возможно любила, исчез, испарился еще лет на пятьдесят или больше, а на его месте стоял кто-то чудесным образом измененный, неизвестный, незнакомый. Старый Наблюдатель был ей кем-то вроде отца; а кем же будет этот молодой, пока бессоюзный Томис? А кем же она стала для меня? Уже не дочерью? Я был сам себе незнаком. Мне казалось чужой эта гладкая упругая кожа. Я был ошеломлен и испытывал чувство восхищения от того, что во мне играли новые силы и что я был напитан живительными соками, и что я чувствовал пульсации, о которых почти забыл.

— У тебя те же глаза, — сказала она. — Я тебя всегда узнаю по глазам.

— Что ты делала все эти месяцы, Эвлуэла?

— Я летала каждую ночь. Я летала в Эгапт и залетала далеко в Африкию. Потом я возвращалась и улетала в Станбул. Когда темнеет, я уношусь ввысь. Ты знаешь, Томис, я по-настоящему живу, когда я там, наверху!

— Ты — Воздухоплавательнида. Ты и должна именно так чувствовать.

— Когда-нибудь, Томис, мы полетим вместе, бок о бок.

Я засмеялся.

— Старые Операционные закрыты, Эвлуэла. Они творят здесь чудеса, но они не могут сделать из меня Воздухоплавателя. Им нужно родиться.

— Но чтобы летать, крылья не нужны.

— Я знаю. Завоеватели поднимаются в воздух без помощи крыльев. Как-то раз, вскоре после того, как Рам пал, я видел тебя и Гормона в небе вместе, — я покачал головой. — Но ведь я не Завоеватель.

— Ты полетишь со мной, Томис. Мы поднимемся в воздух и не только ночью, несмотря на то, что мои крылья — всего лишь ночные крылья. И в ярком солнечном свете мы будем парить вместе.

Мне понравились ее фантазии. Я обнял ее, и она казалась такой хрупкой в моих объятиях, а тело ее было таким прохладным, но мое собственное тело пылало незнакомым жаром. Какое-то время мы молчали, и я отпрянул, отказавшись от нее в это мгновение, и просто ласкал ее тело. Человек не может проснуться вот так сразу, в одно мгновение.

Потом мы шли по бесконечным коридорам, проходя мимо других таких же обновленных и вошли в большой центральный зал со стеклянным потолком, и мы стояли и смотрели друг на друга, залитые бледным зимним солнечным светом, а потом опять пошли куда-то, и опять о чем-то разговаривали. Я опирался на ее руку, потому что не обрел еще достаточно сил и, в определенном смысле, это возвращало нас к прошлому, когда девушка помогала идти еле державшемуся на ногах старцу. Когда она провела меня назад в комнату, я сказал:

— Еще до моего Обновления ты говорила мне о новом союзе Спасателей. Я…

— Но у нас еще будет время поговорить об этом, — раздосадованно сказала она.

И мы обнялись, и я почувствовал, как во мне зажегся молодой огонь, и я даже испугался, что он поглотит ее хрупкое и прохладное тело. Но этот огонь не сжигает, он только порождает такой же огонь в других. И когда она пришла в состояние блаженного восторга, крылья ее развернулись и обволокли меня своей шелковой нежностью. И когда меня подхватил неистовый порыв наслаждения, я уже знал, что мне больше не придется опираться на ее руку.

Мы уже больше не были чужими; в нас умер страх. Она приходила ко мне каждый день, и мы гуляли с ней, и шаги мои становились все более твердыми и размеренными. А огонь наш разгорался все сильнее и ярче.

Талмит тоже часто навещал меня. Он учил меня, как управлять моим молодым обновленным телом и помогал мне быть молодым. Я отклонил его предложение еще раз взглянуть на Олмэйн. И однажды он сказал мне, что ее ретрогрессия завершилась. Меня охватило чувство сожаления, это было какое-то ощущение опустошенности, которое быстро прошло.

— Скоро ты уйдешь отсюда, — сказал Целитель. — Ты готов?

— Я думаю, да.

— Ты хорошо подумал о том, что ты будешь делать после того, как уйдешь отсюда?

— Я должен найти для себя новый союз.

— Многие союзы приняли бы тебя, Томис. А какой бы союз ты сам для себя выбрал?

— Союз, в котором я буду наиболее полезен человечеству, — сказал я. — Я обязан Провидению жизнью.

Талмит сказал:

— Говорила Воздухоплавательница о тех возможностях, которые перед тобой открываются?

— Она упомянула о новом союзе.

— Она назвала его?

— Союз Спасателей.

— Что ты знаешь о нем?

— Очень мало, — ответил я.

— Ты хочешь узнать больше?

— Если это возможно.

— Я из союза Спасателей, — сказал Талмит. — И Воздухоплавательница Эвлуэла.

— Так вы уже оба в союзе! А как же можно состоять в нескольких? Ведь только Правителям разрешается такая привилегия; и они…

— Томис, союз Спасателей принимает и членов других союзов. Это высший союз, такой, каким был союз Правителей. У нас есть Летописцы и Писатели, Указатели и Слуги, Воздухоплаватели, Землевладельцы, Сомнамбулы, Хирурги, Клоуны, Купцы, Продавцы. Есть и Мутанты, и…

— Мутанты? — ахнул я. — Но ведь у них нет союза, они по закону не имеют права вступать в союз! Как же вы можете принимать их?

— Это союз Спасателей. Каждый Мутант имеет право на спасение, Томис.

Устыдившись, я сказал:

— Даже Мутанты, конечно. Но как необычно думать о таком союзе!

— Ты бы презирал союз, который принимает Мутантов?

— Мне просто трудно это понять.

— Всему свое время.

— Когда придет это свое время?

— В тот день, когда ты уйдешь отсюда, — сказал Талмит.

Этот день пришел очень скоро. Эвлуэла пришла, чтобы увести меня. Я неуверенно ступил в Иорсалемскую весну, и на этом ритуал моего возрождения был завершен. Талмит дал ей последние наставления о том, как меня вести. И она повела меня через город к священным местам, чтобы я мог помолиться в каждом Храме. Я встал на колени у священной Еверской стены и у золоченого купола Мисламов; потом мы спустились дальше в город, прошли через базарную площадь, мимо темного, страшной архитектуры здания, где, как говорят, умер бог Христос; затем я отправился к источнику знаний и фонтану Провидения, а оттуда к зданию союза Пилигримов, чтобы сдать мою маску, одежду и звездный камень, а уже потом — к стене Старого Города. В каждом из этих мест я обратился к Провидению со словами, которые мне так давно хотелось произнести. Пилигримы, другие жители города собрались на почтительном от меня расстоянии — они знали, что я совсем недавно пережил Обновление — в надежде, что какое-то необычное излучение от моего молодого тела принесет им удачу. Наконец, я исполнил свой долг. Я был свободным, здоровым человеком, который мог теперь выбирать свой путь в жизни.

Эвлуэла спросила:

— Ты пойдешь теперь со мной к Спасателям?

— А где мы их найдем? В Иорсалеме?

— Да, в Иорсалеме. Через час они соберутся, чтобы приветствовать твое вступление в союз.

Она извлекла из своей туники что-то маленькое и сверкающее, и я с изумлением узнал звездный камень.

— Откуда у тебя это? — спросил я. — Ведь только Пилигримы…

— Положи свою руку на мою, — сказала она, протягивая руку, в которой был зажат звездный камень.

Я повиновался. Ее маленькое заостренное личико стало вдруг на мгновение жестким от напряжения. Потом она расслабилась. Она отложила звездный камень.

— Эвлуэла, что…?

— Это сигнал союзу, — сказала она мягко. — Сигнал-предупреждение, чтобы они собрались, потому что ты уже на пути к ним.

— Но откуда ты взяла этот камень?

— Пойдем со мной, — сказала она. — О, Томис, если бы только мы могли полететь туда! Но это недалеко. Мы встречаемся почти в тени Дома Обновления. Пошли, Томис. Пошли!

12

В комнате было темно. Эвлуэла привела меня в подземную темноту и, сказав, что я в Главном зале союза Спасателей, оставила меня одного.

— Не двигайся, — предупредила она.

Я почувствовал, что я в комнате не один. Но я ничего не слышал и ничего не видел.

Ко мне что-то подтолкнули.

Эвлуэла произнесла:

— Протяни руки. Что ты чувствуешь?

Я дотронулся до небольшого квадратного ящика, стоявшего, видимо, на металлической подставке. На его панели были знаковые диски и рычаги. Я ощупью нашел ручки на передней панели корпуса прибора. В это же мгновение мне показалось, что никакого Обновления и не было, и не было Завоевания Земли, и я опять был Наблюдателем, потому что это, несомненно, было оборудование Наблюдателя!

Я сказал:

— Это не тот ящик, что был у меня когда-то. Но почти такой же.

— Ты не забыл, что ты умел, Томис?

— Думаю, что это со мной навсегда.

— Тогда включи приборы, — сказала Эвлуэла. — Проведи еще раз Наблюдение и скажи мне, что ты видишь.

С легким сердцем и без всяких затруднений я вспомнил, чему меня когда-то учили. Я быстро совершил все предварительные ритуалы, очистив свой разум от всяческих сомнений. Оказалось, что я на удивление легко могу войти в транс Наблюдателя. Я ведь не делал этого с момента падения Земли, и мне даже показалось, что я могу войти в это состояние быстрее, чем раньше.

Теперь я схватился за ручки. Какое странное это было ощущение! Они заканчивались совсем не так, как раньше: на конце каждой был прикреплен прохладный и твердый наконечник. Может быть, какой-нибудь драгоценный камень. Может быть, даже звездный камень, подумал я. Меня вдруг охватило дурное предчувствие, даже страх. Потом я вновь обрел необходимое равновесие, душа моя рванулась к прибору, и я начал Наблюдать.

Когда я Наблюдал, я не вознесся к звездам, как это бывало раньше. Хотя я и был полон ощущений, но они ограничивались пространством комнаты. Глаза мои закрылись, тело ссутулилось в состоянии транса. Я вытянул руку и наткнулся на Эвлуэлу; она была возле меня, почти надо мной. Я ясно видел ее. Она улыбалась, она кивала, глаза ее блестели.

— Я люблю тебя.

— Да, Томис. И мы всегда будем вместе.

— Я еще никогда не чувствовал такой близости с другим человеком.

— В этом союзе мы все ощущаем эту близость, эту духовную связь. Мы — Спасатели, Томис. Такого еще на Земле не было.

— А как же это я разговариваю с тобой, Эвлуэла?

— Твой мозг разговаривает с моим с помощью машины. В один прекрасный день она не понадобится.

— А когда мы будем вместе?

— Скоро, Томис.

Звездные камни становились все теплее у меня в руках. Теперь я ясно видел этот прибор: это был ящик Наблюдателя, но он был несколько изменен — на ручки были прикреплены звездные камни. И тогда я взглянул на тех, кто стоял за Эвлуэлой, на тех, кого я когда-то знал. Аскетическая фигура — Целитель Талмит, рядом с ним — Мутант Бернальт. И теперь я понял, что привело этих людей из Найруби в священный город. Остальных я не знал. Но там были два Воздухоплавателя, Летописец, ухватившийся за свою шаль, женщина Слуга и другие. И я увидел их, благодаря внутреннему свету, который исходил от них, потому что в комнате по-прежнему было темно. И я не только увидел их, я прикоснулся к ним, к их разуму.

И первым был разум Бернальта. Прикосновение было легким, но я испугался, отпрянул, затем снова прикоснулся к нему. Он радушно приветствовал меня. И тогда я понял, что возрождение мое состоится только тогда, когда я смогу относиться к Мутанту как к своему брату, и только тогда сможет возродиться и сама Земля. Потому что мы никогда не положим конец этому наказанию, этому возмездию, пока не станем единым народом.

Я попытался проникнуть в разум Бернальта, но меня одолевали опасения. Как было скрыть эти предубеждения, это жалкое презрительное отношение, просто условные рефлексы, возникающие при упоминании о Мутантах?

— Ничего не скрывай, — посоветовал он. — Все это для меня не секрет, забудь обо всем этом и присоединяйся ко мне.

Я преодолел себя. Я изгнал демонов. Я вспомнил ту минуту у Храма Мутантов, когда Бернальт спас нас и когда я пригласил его продолжить путешествие с нами. Какие у меня тогда были к нему чувства? Считал ли я его своим братом хоть только на это мгновение?

Я сконцентрировал свои мысли на этом чувстве благодарности и товарищества. Оно переполнило меня и, перелившись через край, захлестнуло ростки презрения и пренебрежения; и я увидел душу человека под странной оболочкой Мутанта, и я прорвал эту оболочку и ступил на путь спасения. Он будто притянул меня к своему разуму.

И я присоединился к Бернальту, и он принял меня в свой союз. Теперь я был одним из Спасателей.

Я отчетливо услышал голос, но я не понял, было ли это эхо звучного голоса Талмита или сухого ироничного голоса Хирурга, или сдержанное бормотание Бернальта, или мягкий шепот Эвлуэлы, потому что я слышал их всех разом, и с ними другие голоса, и они говорили:

— Когда все человечество вступит в наш союз, то мы уже не будем покоренным народом. Когда каждый из нас станет частицей другого, нашим страданиям придет конец. Нам не нужно бороться против наших Завоевателей, потому что мы поглотим их, как только мы станем Спасенными. Вступай в наш союз, Томис, который был Наблюдателем Уиллигом.

Так я и сделал.

И я стал Хирургом, и Воздухоплавателем, и Целителем, и Мутантом, и Слугой, и всеми остальными. А они стали мной. И все время, пока мои руки держали звездные камни, все мы были словно одно тело и одна душа. Это было не просто общение, в процессе которого Пилигрим будто погружается в одиночку в Провидение, а скорее союз Личностей, считающих, что общество человеческое независимо тогда, когда каждый помнит о другом и все зависят друг от друга. Это было Наблюдение и Проникновение в вечность, которое происходит при общении с Провидением, а я знал, что это было нечто новое для Земли, не просто основание нового Союза, а начало нового цикла существования человечества, рождение Четвертого Цикла на побежденной планете.

Голос произнес:

— Томис, мы Спасем прежде всего тех, кто больше других нуждается в этом. Мы пойдем в Эгапт, в пустыню, где песчаные Мутанты ютятся в старинном здании, которое они сделали своим храмом, и мы примем их к себе и поможем им опять очиститься. А потом мы пойдем дальше, на запад, в это несчастное селение, пораженное болезнью кристаллизации, и мы обратимся к ним и прикоснемся к их душе, и мы изгоним из них заразу, и болезнь отступит, и они излечатся. А потом мы пойдем дальше, во все уголки Земли, и отыщем тех, у кого нет союза, и тех, кто потерял надежду, и тех, у кого нет завтра, мы вернем их к жизни. И придет время, когда Земля будет Спасена.

И передо мной возникло вдруг видение измененной планеты и Завоевателей с жесткими лицами, которые отступают перед нами и просят нас принять их в это новое сообщество, которое родилось в самых недрах Завоевания. Мне показали Землю, которая очистилась от своих стародавних грехов.

Потом я почувствовал, что мне пора убрать руки с приборов, что я и сделал.

Видение исчезло. И мерцание постепенно угасло. Но я уже был не одинок, и мой разум это понимал, потому что еще какое-то время контакт с другими продолжался, и вот комната наполнилась светом.

— Как все произошло? — спросил я. — Когда это началось?

— Когда Завоевание свершилось, — сказал Талмит, — мы спрашивали себя, почему мы так быстро сдались и как можно возвыситься над самими собой. Мы поняли, что наши союзы не обладали достаточно сильной структурой, чтобы защитить нас. У нас были звездные камни; и у нас были приборы Наблюдения; наша задача была — слить их воедино.

Хирург сказал:

— То, что будешь делать ты, Томис, очень важно, потому что ты знаешь, как устремлять разум в пространство. Нам нужны бывшие Наблюдатели. Они будут ядром нашего Союза. Когда-то твоя душа рвалась к звездам в поисках врагов человечества; теперь она будет странствовать по Земле, чтобы воссоединить человечество.

Эвлуэла сказала:

— Ты будешь помогать мне летать, Томис, даже днем. И ты будешь летать рядом со мной.

— Когда ты уходишь? — спросил я.

— Сейчас, — сказала она. — Я направляюсь в Эгапт, в Храм Мутантов, чтобы предложить им то, что мы должны предложить. И все мы объединимся, чтобы у меня хватило силы, и сила эта будет сконцентрирована в тебе, Томис. — Она дотронулась руками до моих рук. И губы ее скользнули по моим. — Жизнь Земли начинается снова, сейчас, в этом году, это будет новый Цикл. О, Томис, мы все родились заново!

13

Я остался один в комнате. Остальные куда-то разошлись. Эвлуэла ушла наверх и вышла на улицу. Я положил руки на звездные камни, прикрепленные к ручкам приборов, и увидел ее, будто она стояла рядом. Она готовилась к полету. Сначала она сняла одежду, и ее обнаженное тело засверкало в лучах полуденного солнца. Ее тело казалось невозможно хрупким; казалось, порыв сильного ветра может унести ее. Потом она опустилась на колени, склонилась и начала свой ритуал. Она говорила про себя, но я слышал ее слова, слова, которые произносят Воздухоплаватели, когда готовятся взлетать. Все союзы теперь объединились в один, у нас нет секретов друг от друга, нет тайн. И когда она молила о милости Провидения и его поддержке, мои молитвы слились с ее молитвами.

Она поднялась и подождала, пока распрямятся ее крылья. Некоторые прохожие с удивлением смотрели на нее, но не потому, что было что-то удивительное в том, чтобы увидеть обнаженную Воздухоплавательницу на улицах Иорсалема, а потому, что солнце светило очень ярко, и ее прозрачные крылья, покрытые лишь слабыми пятнами, были явно ночными крыльями, которые не могли выдержать давление солнечного ветра.

— Я люблю тебя, — мы сказали ей, и наши руки скользнули по ее шелковой коже, лаская ее.

Ее ноздри затрепетали от восторга. Ее маленькие девичьи груди набухли от волнения. Крылья ее теперь полностью раскрылись и переливались на солнце.

— Теперь мы полетим в Эгапт, — пробормотала она, — спасти Мутантов и принять их в наш союз. Томис, ты полетишь со мной?

— Да, я буду с тобой, — сказали мы, и я крепко ухватился за звездные камни и склонился над своими приборами в темной комнате как раз под тем местом, где она стояла. — Мы полетим вместе, Эвлуэла.

— Тогда вверх, — сказала она, и мы сказали: — Вверх!

Крылья ее забились, изгибаясь, чтобы наполниться воздухом, и мы почувствовали, как ей было трудно в первый момент, и мы дали ей необходимую энергию, и она приняла ее у нас через меня, и мы поднялись высоко в небо. Шпили и парапеты Золотого Иорсалема стали маленькими, и город превратился в розовую точку среди зелени гор, и крылья Эвлуэлы быстро понесли ее к западу, туда, где заходило солнце, к земле Эгапта. Ее восторг захватил нас всех: «Смотри, Томис, как прекрасно лететь высоко над Землей. Ты чувствуешь?»

— Я чувствую, — прошептал я. — Прохладный ветер на коже, — ветер в волосах, мы скользим на воздушных потоках, мы летим по инерции, мы парим, Эвлуэла, мы парим!

В Эгапт. К заходящему солнцу.

Мы посмотрели вниз, на сверкающее озеро Медит. Где-то там Земной Мост. К северу — Эйропа. К югу — Африкия. А далеко впереди, за Зеленым Океаном, была моя родина. Когда-нибудь я вернусь туда, когда мы полетим с Эвлуэлой на запад, разнося радостную весть о преобразовании Земли.

С высоты совсем не было видно, что наша Земля завоевана. Можно было видеть только буйство красок земли и моря, а не контрольные пункты Завоевателей.

Этим контрольным пунктам недолго осталось жить. Мы завоюем наших Завоевателей, но не оружием, а любовью нашей. И поскольку Спасение Земли станет таким всепоглощающим, мы с радостью примем в свое сообщество даже тех, кто захватил нашу планету.

— Я знала, что когда-нибудь ты полетишь со мной рядом, Томис, — сказала Эвлуэла.

Стоя в своей темной комнате, я послал еще несколько импульсов энергии ее крыльям.

Она парила над пустыней. Старая Операционная, а теперь Храм Мутантов уже скоро появится на горизонте. Мне было жаль, что придется спуститься. Мне хотелось навсегда остаться в небе с Эвлуэлой.

— Так и будет, Томис! Так и будет! — сказала она мне. — Ничто не может нас разлучить теперь! Ты веришь в это, Томис, да?

— Да, — ответили мы. — Я верю.

И мы направили ее вниз через темнеющее небо.

Р Силверберг Человек в лабиринте

Глава первая

1

Теперь Мюллер знал лабиринт совсем хорошо. Он разобрался, где и какие могут быть силки и обманки, предательские западни, страшные ловушки. Он жил здесь уже девять лет. Времени хватило, чтобы смириться с лабиринтом, если не с ситуацией, которая заставила его искать здесь убежище.

Но он продолжал ходить с осторожностью. Ему пришлось несколько раз убедиться, что знание лабиринта, которым он обладал, хотя полезно и достаточно, но не абсолютно. По крайней мере однажды он был на грани гибели и только благодаря невероятному везению вовремя успел отскочить от неожиданного источника энергии, испускающего лучи. Этот, как и другие пятьдесят, он обозначил на своей карте, но когда шел по лабиринту, занимающему площадь крупного города, он не мог быть уверен, что не наткнется еще на что-нибудь, до сих пор ему не известное.

Небо темнело: великолепный оранжевый день сменялся черным мраком ночи. Идя на охоту, Мюллер задержался, чтобы взглянуть на созвездия. Даже их он теперь знал превосходно. В этом вымершем мире он выискивал в небе крупицы света и объединял их в созвездия, которые называл в соответствии со своими отвратительными, горькими мыслями. Так появились Нож, Позвоночник, Череп, Стрела, Жаба. В глазнице Черепа мерцала крохотная, слабенькая звездочка, которую он считал Солнцем Земли. Он не был в этом уверен, потому что блоки с картами он уничтожил сразу же после посадки здесь, на планете Лемнос, и, однако, чувствовал, что эта маленькая огненная пылинка — Солнце. Та же слабая звездочка изображала левый глаз Жабы. Порой Мюллер говорил себе, что Солнце нельзя увидеть на небосклоне мира, отдаленного от Земли на девяносто световых лет, но бывали минуты, когда он нисколько не сомневался, что видит именно его. Созвездия чуть дальше, сразу за Жабой, он назвал Весами и Чашами весов. Чаши, разумеется, висели неровно.

Над планетой Лемнос светились три небольших спутника. Воздух здесь, хотя и разреженный, годился для дыхания. Мюллер уже давно перестал замечать, что вдыхает слишком много азота и слишком мало кислорода. Немного не хватало двуокиси углерода, отчего он почти не зевал. Из-за этого, однако, он не печалился. Крепко сжав в руках ствол штуцера, он неторопливо шел по чужому городу в поисках ужина. Это тоже относилось к выработавшемуся образу жизни. У него были запасы пищи на шесть месяцев, помещенные в радиационный холодильник, установленный в убежище, которое находилось в полукилометре от его теперешнего местопребывания, но чтобы сохранить их, он каждый вечер отправлялся за добычей. Таким способом он убивал время. Запасы он хотел сохранить в предвидении того дня, когда лабиринт, может быть, покалечит или парализует его. Он быстро водил глазами по резко изгибающимся улицам. Вокруг поднимались стены, темнели укрытия, ждали ловушки и каверзы лабиринта. Он глубоко дышал. Осторожно поднимал одну ногу, потом ставил ее очень крепко и лишь тогда поднимал другую, оглядываясь вокруг. Свет трех спутников смещался и изменял его тень, раскраивая ее на многочисленные тени, пляшущие и извивающиеся вокруг него.

Он услышал писклявый сигнал детектора живой массы, прикрепленного к левому уху. Это означало, что где-то неподалеку находится зверь весом от пятидесяти до ста килограммов. Он настроил детектор на три уровня, причем средний соответствовал животным средней величины — съедобным. Кроме того датчик сигнализировал о приближении твари весом от десяти до двадцати килограммов и улавливал эманацию созданий весом более пятисот килограммов. Маленькие бестии умели мгновенно бросаться на горло, гиганты же могли раздавить его, попросту не заметив. Избегая тех и других, Мюллер охотился на зверей средней величины.

Он притаился с оружием наготове. Животные, обитающие на планете Лемнос, позволяли убивать себя без каких-либо выдумок с его стороны. Они сохраняли осторожность относительно друг друга, но за девять лет пребывания здесь Мюллера как-то не поняли, что он тоже хищник. Скорее всего никакие представители разумной жизни не охотились здесь уже миллионы лет, так что Мюллер без особого труда каждую ночь убивал их, а они все еще не поняли, что такое человек.

Единственной его заботой на этих охотах было подыскать себе безопасное и закрытое место, чтобы, сосредоточившись на своей жертве, не оказаться добычей какого-нибудь более грозного создания. Стержнем, прикрепленным к пятке левого ботинка, он проверил, достаточно ли прочна за ним почва. Порядок — плотная. Он отступил назад, пока не коснулся спиной холодной, каменистой поверхности стены. Потом опустился на левое колено на слегка пружинящий тротуар и приготовил штуцер к выстрелу. Он был в безопасности и мог подождать. Так прошли, наверное, минуты три. Писк детектора массы продолжал указывать, что животное находится в радиусе ста метров. Потом под влиянием тепла все ближе подходящего зверя тональность писка начала медленно меняться. Он спокойно ждал. Он знал, что из своей позиции на краю площади, окруженной округлыми скалистыми перегородками, он сможет застрелить любую тварь, которая вышла бы из-за любой из этих поблескивающих стен в форме полумесяца.

Сегодня он охотился в зоне «Б» лабиринта (пятой, если считать от центра), в одной из наиболее коварных. Он редко забредал дальше сравнительно безопасной зоны «D», но в этот вечер какая-то дьявольская фантазия заставила его прийти именно сюда. С тех пор, как он более-менее познакомился с лабиринтом, Мюллер ни разу не отважился вновь войти в зоны «G» и «X»; в зоне «F» был всего лишь два раза. Здесь же, в зоне «Е», он бывал наверное раз пять за год.

Направо от него из-за одной из перегородок выдвинулась тройная из-за света трех лун тень. Писк детектора массы в диапазоне зверей среднего размера достиг максимума. Тем временем самый маленький из спутников, Атропос, двигавшийся по небу в обратном направлении, изменил конфигурацию теней: черная полоса пересекла две другие черные полосы. То была тень морды, знал Мюллер. Прошла еще секунда. Он увидел свою жертву — зверя, величиной с крупную собаку, коричневого, с серой мордой, горбатого, уродливого, явно хищника. Первые свои несколько лет на Лемносе Мюллер старался не убивать хищных животных, думая, что у них невкусное мясо. Он охотился на местные аналоги овец и коров — ласковых копытных животных, которые бродили по лабиринту, блаженно пощипывая травку в садах. Лишь тогда, когда их нежное мясо ему приелось, он убил животное, снабженное когтями и клыками, которое охотилось на этих вегетарианцев, и к его изумлению бифштекс из мяса хищника оказался превосходным. Сейчас он наблюдал, как на площадь выбирается именно такой зверюга. Он видел длинную подрагивающую морду, слышал фырканье. Но скорее всего запах человека ничего не означал для этого создания.

Самоуверенное, оно неторопливо направилось через площадь, только неубирающиеся когти постукивали по мостовой.

Мюллер приготовился к выстрелу, внимательно целясь то ли в горб, то ли в зад. У него был самонаводящийся штуцер, так что он бы попал автоматически, но несмотря на это он всегда устанавливал прицел. Он, если можно так сказать, не совсем соглашался со своим штуцером, целью которого было убить, только убить, в то время как его интересовала еда. И ведь легче взять на себя хлопоты с установкой прицела, чем втолковать штуцеру, что выстрел в мягкий сочный горб разорвал бы самое вкусное мясо. Штуцер выбирает цель наиболее верную. Ну, прострелил бы он горб до самого позвоночника, а дальше? Мюллер любил охотиться с большим изяществом.

Он выбрал место на хребте в пятнадцати сантиметрах от горба, там, где позвоночник соединяется с черепом. Он выстрелил. Зверь тяжело повалился на бок. Сохраняя всяческую осторожность, он подошел к зверю так быстро, как только осмелился. Умело отделив несъедобные части — лапы, голову, живот — он распылил консервирующий лак на мясо, которое извлек из горба. Из зада он вырезал толстый бифштекс, после чего прикрепил оба куска ремнями к плечам. Потом повернулся. Он осмотрел зигзагообразную трассу, единственную, которая вела к центру лабиринта. Примерно через час он уже будет в своем убежище в сердце зоны «А».

На половине пути через площадь он услышал незнакомый звук.

Он остановился и обернулся. Три небольшие твари сломя голову мчались к убитому зверю. Но не стук когтей этих стервятников он только что слышал. Или это лабиринт приготовил какую-то новую дьявольскую неожиданность? До него донеслось тихое гудение, приглушенное хриплым пульсированием на средней частоте, слишком протяжное, чтобы быть голосом какого-либо из крупных животных. Он никогда здесь раньше не слышал ничего похожего.

Вот именно, здесь не слышал. Он начал перетряхивать ячейки памяти. И уже через мгновение вспомнил, что звук этот ему отлично знаком. Двойное гудение, неторопливо тающее вдали, — что это может быть?

Он определил направление. Вроде бы звук доносился сверху и из-за правого плеча. Он посмотрел туда и увидел тройной каскад внутренних стен лабиринта, соединенный этаж за этажом. А выше? Он посмотрел на полное звезд небо: Череп, Жаба, Весы… и вспомнил, что означает этот звук.

Корабль, космический корабль, переходящий с подпространственной на ионную тягу перед посадкой на планету. Гудение основных и пульсация тормозных двигателей космического корабля, перемещающегося над городом-лабиринтом.

Он не слышал этих звуков вот уже девять лет, то есть с того момента, как начал жизнь в своем добровольном изгнании. И теперь прибывшие гости случайно вторглись в его одиночество. Или его выследили? Что им здесь надо? Мюллер кипел от гнева. Разве не достаточно с него людей и мира людей! Так ли уж им необходимо нарушать его покой? Он твердо стоял, широко расставив ноги. И одновременно краешком сознания как всегда следил, нет ли поблизости опасности, даже сейчас, когда он тоскливо глядел в сторону вероятного места посадки звездолета.

Он не хотел иметь ничего общего ни с Землей, ни с жителями Земли. Нахмурившись, он смотрел на крохотную искорку света в глазу Жабы, в глазнице Черепа.

Они до меня не доберутся, решил он. Они умрут в этом лабиринте, и косточки их смешаются с другими костями, которые вот уже миллионы лет разбросаны по всем проходам.

А если им удастся войти так же, как это удалось ему?

Ну тогда им придется воевать с ним. Они поймут, как это непросто. Он жестко усмехнулся, поправил висящий на плечах груз и все внимание посвятил своему обратному пути. Вскоре он уже был в зоне «С», в безопасной зоне. Затем добрался до своего жилища, спрятал мясо и приготовил себе ужин. Голова у него страшно разболелась.

После десяти лет он вновь не один на свете. В его одиночество вторглись. Снова он ощутил злость. Ведь ему ничего не надо было от Земли, кроме уединения, но и этого Земля не хочет ему дать. Но людям этим еще придется пожалеть, если они доберутся до него сквозь лабиринт. А если…

2

Космический корабль вышел из подпространства с небольшим опозданием, почти на самой границе атмосферы Лемноса. Чарльз Бордман не был доволен этим. Требуя совершенства от самого себя, он требовал, чтобы и остальные тоже умело справлялись со своими обязанностями. Особенно пилоты.

Но он не выразил недовольства. Он включил экран, и стена кабины украсилась живым образом планеты внизу. Облака почти не заслоняли ее поверхность. Посреди обширной равнины вырисовывались круги складок, очертания которых можно было определить даже с высоты ста километров. Он обернулся к следящему за ним молодому человеку и сказал:

— Прошу, Нед. Лабиринт Лемноса. И Дик Мюллер в сердце лабиринта.

Нед Раулинс прикусил губу.

— Такой большой? Да он, наверное, в сотни километров диаметром.

— Виден только наружный вал. Город обнесен кольцом стен высотой в пять метров. Длина наружного вала по периметру — около тысячи километров. Но…

— Да-да, я знаю, — прервал его Раулинс и тотчас же покраснел с той обезоруживающей наивностью, которую Бордман считал такой милой и которую намеревался использовать в своих целях.

— Прости, Чарльз. Я не хотел перебивать тебя.

— Не страшно! Так о чем ты хотел спросить?

— Вон то темное пятно внутри стен, это и есть город?

Бордман кивнул.

— Город-лабиринт. Один Господь знает, сколько миллионов лет назад он был выстроен. Именно там мы отыщем Мюллера.

— Если сможем добраться до середины.

— Да, конечно. Когда доберемся, — поправил он Раулинса.

— Разве может такое быть, чтобы мы не добрались до центра?

— Мюллер добрался, — заметил Бордман. — Он там.

— Но он оказался первым. Всем остальным это не удалось. Так почему мы…

— Пробовали многие, — заметил Бордман. — Причем без соответствующего снаряжения. Мы справимся. Так что не думай об этом, лучше полюбуйся посадкой.

Космический корабль снижался. Слишком быстро, подметил Бордман, ощущая дискомфорт от потери скорости. Он не выносил межзвездных путешествий. Но этого было не избежать. Нед сидел, напрягшись, с горящими от любопытства глазами. Без сомнения, у этого мальчишки больше и сил, и здоровья, и сообразительности, чем мне порой кажется. Неужели и я в молодости был таким? Однако, ему казалось, что он всегда был взрослым — сознательным, рассудительным, уравновешенным. Теперь, разменяв восьмой десяток, он научился оценивать себя объективно. Он как следует овладел своим ремеслом — ремеслом править людьми, теперь он мудрее, но характер его не изменился. А вот Нед будет через шестьдесят лет совершенно иным человеком — немного в нем останется от молокососа, что сидит в соседнем кресле. Скептичный от натуры, Бордман допускал, что именно эта миссия окажется тем испытательным огнем, который лишит Неда наивности.

Он прикрыл глаза. Сила тяготения овладела его старческим телом. Сколько посадок на планеты совершил он? Работа дипломата требовала постоянных метаний с места на место. Рождество Христово на Марсе, Пасха на одном из миров Центавра, Троица на одной из планет Ригеля, и вот теперь эта миссия — наиболее сложная из всех. Человек же не создан для того, чтобы скакать вот так, от звезды к звезде.

Он чувствовал, как под влиянием силы притяжения Лемноса, на который корабль падал так быстро, лицо его деформируется. Он был полноват и производил впечатление сладкоежки, и все же незначительным усилием мог бы приобрести модный силуэт современного человека. Но уже в самом начале своей карьеры он решил выглядеть пожилым. То, что он терял в элегантности, он приобретал на авторитете. Позже, на закате карьеры, он вновь позволит, чтобы время перестало касаться его. Тогда пусть седеют волосы, западают щеки. Он будет делать вид, что ему лет восемьдесят и играть роль скорее Нестора, чем Улисса.

Он был низкого роста, но производил такое солидное впечатление, что легко становился центральной фигурой за любым столом переговоров. Его широкие плечи, мощная грудная клетка и длинные руки скорее подошли бы гиганту. Когда он вставал, лишь тогда выявлялся его небольшой рост, но сидя он мог вызывать почтение. Он уже убедился, что эта особенность может идти на пользу. Человек слишком высокий больше подходил бы для распоряжений, а не советов, а он, Бордман, никогда не стремился командовать. Он предпочитал применять власть более тонкими способами.

И без того он выглядел как владыка. Пухлый, но четко очерченный подбородок, крупный, широкий нос, солидный и решительный рот, огромные курчавые брови, черные пряди волос. Волосы, жесткие и длинные, закинуты за уши. На пальцах он носил три перстня: алмаз в платине и два рубина с темной инкрустацией из урана. Одевался он скромно, традиционно — любил толстые ткани и покрой чуть ли не средневековый. Наверняка, он оказался бы важной персоной в любое время и при любом дворе. Следовательно, был важной персоной и сейчас. Вскоре он должен был высадиться еще на одной чужой планете. Он засопел. Как долго еще будет длиться эта посадка?

Он посмотрел на Неда Раулинса. Двадцатидвух-двадцатитрехлетний парнишка, сплошная невинность, хотя достаточно взрослый, чтобы знать о жизни больше, чем это показывает. Высокий, банально стройный, светлые волосы, голубые глаза, крупные подвижные губы, ослепительно-белые зубы. Нед был сыном покойного теперь теоретика связи, одного из самых близких друзей Дика Мюллера. Возможно, эта связь позволит вступить с Мюллером в переговоры, весьма сложные и деликатные.

— Чарльз, тебе нехорошо? — спросил Раулинс.

— Переживу как-нибудь. Сейчас сядем.

— Мы медленно спускаемся, правда?

— Осталась всего минута.

Лицо парнишки было словно не подвержено силе притяжения Лемноса. Только левая щека слегка оттянулась — и ничего больше. Выражение случайной язвительности на этом открытом юношеском лице производило неприятное впечатление.

— Сейчас, — пробормотал Бордман и закрыл глаза.

Корабль коснулся поверхности планеты. Двигатели прекратили работу. В последний раз рявкнули тормозные установки, наступил ошеломляющий момент неуверенности, но амортизаторы крепко вцепились в грунт, и грохот посадки смолк. Мы на месте, — подумал Бордман. Теперь — этот лабиринт. Теперь Дик Мюллер. Посмотрим, не изменился ли он за девять лет к лучшему. Может быть, теперь он совершенно нормальный человек. Господи, если так, то помоги нам всем.

3

До сих пор Неду Раулинсу не приходилось много путешествовать. Он посетил всего лишь пять миров, из них три в своей родной системе. Когда ему было десять лет, отец взял его с собой в летние каникулы на Марс. Два года спустя он побывал на Венере и Меркурии. А после окончания школы он получил награду в виде путешествия за пределы Солнечной системы на Альфа Центавра IV. После чего, тремя годами позже, ему пришлось отправиться в систему Ригеля, чтобы после катастрофы сопроводить домой останки своего отца. Да, это не было рекордом по путешествиям в те времена. Но он знал, что в дипломатической карьере его ожидает еще не одно путешествие. Чарльз Бордман всегда повторял, что межзвездные перелеты очень быстро приедаются, и метания по вселенной, по сути дела, еще одна нелегкая обязанность. Раулинс относил это за счет усталости человека, который был чуть ли не в четыре раза старше, чем он.

Ладно, пусть она когда-нибудь придет, эта скука. Но в этот момент Нед Раулинс стоял на незнакомой планете в шестой раз за всю свою недолгую жизнь. Корабль опустился на огромной равнине, раскинувшейся вокруг лабиринта. Вал лабиринта протянулся на сотню миль на юго-восток. Сейчас на этой половине Лемноса была полночь. Сутки здесь длились тридцать часов, а год — двадцать месяцев. На этом полушарии уже настала осень, и было довольно холодно. Экипаж корабля выгружал эжекторы, из которых в одну минуту должны были выкинуть палатки.

Чарльз Бордман стоял на склоне в такой задумчивости, что Раулинс не посмел подойти к нему. Он всегда относился к Бордману со странным почтением, близким к страху. Он знал, что тот — циничная старая дрянь, но все же не мог не удивляться. Бордман по-настоящему великий человек. Отец наверняка был одним из них. И Дик Мюллер (Раулинсу было двенадцать лет, когда Мюллер попал в переделку и загубил свою жизнь). Быть знакомым с такими тремя людьми — это настоящая привилегия. Если бы ему удалось сделать карьеру, хотя бы наполовину столь значительную, как у Бордмана. Мне недостает хитрости Бордмана. Зато у меня есть другие преимущества: определенная тактичность, которая у него отсутствует. Я могу быть полезным на свой собственный манер, думал Раулинс. Однако, он сомневался — не питает ли он слишком наивных надежд.

Он глубоко вдохнул чужой воздух. Посмотрел на небо. Пустая эта планета, мертвая. Он когда-то читал о Лемносе, еще в школе: одна из древних планет, некогда населенная существами неведомой расы, но уже тысячу столетий покинутая, лишенная жизни. От прежних обитателей не осталось ничего, кроме окаменевших костей и этого лабиринта. Смертоносный лабиринт, построенный неизвестными существами, окружает город мертвых.

Археологи исследовали этот город с воздуха, зондируя его датчиками, разочарованные невозможностью проникнуть туда. На планете побывало уже двенадцать экспедиций, и ни один из отрядов не смог проникнуть в лабиринт: смельчаки быстро становились жертвами ловушек, размещенных во внешней зоне. Последняя попытка пробраться туда была предпринята пятьдесят лет назад. Ричард Мюллер, который позже высадился на этой планете, первый отыскал верный путь. Удастся ли завязать контакт? Раулинс не мог не думать о том, сколько его спутников по путешествию погибнут, преодолевая препятствия. (Мысль, что и он также может умереть, как-то не пришла ему в голову). А ведь некоторых из тех, кто занимался сейчас разбивкой лагеря, может в течение ближайших дней унести смерть…

Размышляя об этом, Раулинс увидел, как незнакомое животное появилось из-за песчаного холма неподалеку. Он с интересом присмотрелся к этому созданию. Оно немного напоминало крупного кота со светлыми полосками по бокам, но когти у него не убирались, а пасть была утыкана множеством зеленоватых клыков.

Зверь приблизился к нему на расстояние метров в двенадцать, посмотрел безразлично, повернулся, движением полным грации, и побежал в сторону Бордмана. Тот приготовил оружие.

— Нет! — крикнул Раулинс. — Не убивай его, Чарльз! Он просто хочет поглядеть на нас вблизи!

Бордман выстрелил.

— Чарльз, не мог подождать минутку? Он сам бы ушел! Зачем ты…

Бордман улыбнулся. Кивком головы он подозвал одного из членов экипажа. Тот наклонился над зверем и накинул на него сеть. Бордман добродушно сказал:

— Я только оглушил его, Нед. Часть стоимости этой экспедиции покрывает федеральный зоосад. Или же ты думал, что я убиваю с таким удовольствием?

Раулинс чувствовал себя маленьким и глупым.

— Забудем об этом. Или нет — нет, постарайся ни о чем не забывать. И пусть это будет тебе уроком: следует подумать, прежде чем болтать глупости.

— Но если бы я ждал, а ты действительно убил?

— Тогда ценою этой зверюшки ты бы узнал обо мне кое-что неприятное. И в дальнейшем пусть будет тебе известно, что меня провоцирует на убийство все, что чужеродно и наделено острыми зубами. Ведь если бы я хотел убить, твои вопли не произвели бы на меня никакого впечатления. Так что всегда выбирай подходящий момент, Нед. Сперва трезво оцени ситуацию, лучше позволить, чтобы что-то произошло, чем действовать слишком поспешно. Обиделся? Своей коротенькой лекцией я заставил тебя почувствовать себя идиотом?

— С чего ты взял, Чарльз? Я далек от мысли, что нет вещей, которым мне не надо научиться.

— И ты хотел бы учиться у меня?

— Чарльз, я…

— Прости, Нед. Мне не следует надоедать тебе. Ты был прав, пытаясь остановить меня от убийства зверя. Не твоя вина, что ты не понял моих намерений.

— Однако ты считаешь, что я преждевременно выступил, вместо того чтобы оценить ситуацию? — растерянно спросил Раулинс.

— Это было ненужным.

— Ты сам себе противоречишь.

— Отсутствие логики — это моя привилегия, — сказал Бордман. — Выспись сегодня как следует. Утром мы полетим и составим карту, а потом начнем высылать туда людей. Может оказаться, что мы будем через неделю беседовать с Мюллером.

— И он захочет с нами сотрудничать?

— Сперва не захочет. Будет раздраженным, примется оплевывать нас ядом. Это же мы — те, кто его отверг. Зачем он должен теперь помогать людям Земли? Но в конце концов он нам поможет, Нед, поскольку он человек чести, а честь — это такая вещь, которая не поддается изменениям, безотносительно к тому, насколько ты болен, одинок или обижен. Настоящую честь не убивает даже ненависть. Даже во мне есть своеобразная честь. Уж как-нибудь мы установим контакт с Мюллером. Уговори его, чтобы он вышел из этого лабиринта.

— Надеюсь, так все и будет, Чарльз. — Раулинс заколебался. — Но как подействует на нас близость с ним? Я имею в виду его болезнь, его воздействие на окружающих..

— Мерзко…

— Ты его видел уже после того, как это случилось?

— Да, множество раз.

— Я по-настоящему не могу себе вообразить, как это можно находиться рядом с человеком, когда все его естество воздействует на тебя.

— Ощущение такое, словно ты забрался в ванну, полную кислоты, — ответил Бордман с некоторым сомнением. — К этому можно привыкнуть, но полюбить — никогда, это как огонь по всей коже. Уродство, страх, жадность, болезни… хлещут из Мюллера.

— Ты сказал, что он человек чести…

— Был — и слава тебе, Господи! Если даже в мозгу такого достойного человека, как Дик Мюллер, кроются эти мерзости, то что же говорить об обычных людях? Только послать на них несчастье, подобное тому, что выпало на долю Мюллера.

— У Мюллера было достаточно времени, чтобы самому сгореть от собственного несчастья, — заметил Раулинс. — Что будет, если к нему теперь вообще нельзя приблизиться? Если то, что он него эманирует, окажется настолько сильным, что мы не выдержим?

— Выдержим, — сказал Бордман.

Глава вторая

1

В лабиринте Мюллер проанализировал ситуацию и прикинул свои возможности. В окошках визиоскопа были видны изображения корабля, пластиковых куполов и мельтешение крохотных фигур. Теперь он жалел, что не смог освоить операций, регулирующих четкость изображения. Но он считал, что ему повезло, что он хоть как-то может пользоваться этой аппаратурой. Множество аппаратов в этом городе утратило свои свойства из-за износа каких-то узлов. Мюллеру удалось установить, для чего служат лишь некоторые из них, да и ими он пользовался далеко не идеальным образом.

Он следил за туманными изображениями ближних своих — людей, занятых разбивкой лагеря на равнине — и прикидывал, какую новую пакость они ему приготовили.

Он сделал все, чтобы стереть за собой следы, когда стартовал с Земли. Нанимая звездолет, он ложно заполнил маршрутный лист, указав, что летит на Сигму Дракона. Во время полета ему пришлось отметиться на трех станциях слежения, но на каждой из них он зарегистрировался как совершающий облет Галактики, трассу которого он старательно обдумал, чтобы никто не мог знать, где он находится.

Нормальный сравнительный анализ данных станций слежения должен был выявить, что все три очередных заявления — ложь, однако он рассчитывал, что до ближайшего контроля он успеет закончить рейс и исчезнуть. Скорее всего, ему это удалось, так как патрульные корабли не были посланы за ним вслед.

Вблизи планеты Лемнос он выполнил последний отвлекающий маневр, оставив корабль на орбите и опустившись на планету в капсуле. Тем временем бомба с часовым механизмом разнесла корабль. Нужно было располагать поистине фантастическим компьютером, чтобы разыскать его следы. Самому Мюллеру требовалось немного — лет шестьдесят. С Земли он улетел почти шестидесятилетним мужчиной, и в нормальных условиях мог бы рассчитывать еще по меньшей мере на сотню лет жизни, но здесь, без врачей, пользуясь лишь услугами далеко не лучшего диагностата, он знал, что будет считать себя счастливчиком, если дотянет до ста десяти — ста двадцати как максимум. Шестьдесят лет одиночества и спокойная смерть в изоляции — это все, чего он ждал от судьбы. И вот в его уголок вторглись пришельцы.

Как они его выследили?

Он пришел к выводу, что выследить его они не могли. Во-первых, он использовал все возможные средства предосторожности. Во-вторых, нет никакой причины, чтобы за ним гнались. Он не беглец. Он попросту человек, наделенный ужасной болезнью — ощущает отвращение при виде своих земных близких. Там он был позорищем, живым укором всем им. Он понимал, что величайшим благодеянием и явилась изоляция от них. Так что они не стали бы применять никаких усилий, чтобы отыскать существо, столь им ненавистное.

И все же, кто были пришельцы?

Он полагал, что археологи. Мертвый город на Лемносе без сомнения интересует их. До сих пор он надеялся, что ловушки лабиринта заставят воздержаться от исследований. Город был открыт более ста лет назад, но потом планету избегали по весьма конкретным причинам. Он сам видел останки тех, кто пытался проникнуть в лабиринт. Если он сюда и добрался, то потому лишь, что готов был принять такую же смерть, и в то же время любопытство вынудило его проникнуть в центр лабиринта и выяснить его тайны. Он добрался, он здесь, но прибыли пришельцы.

Они не проникнут сюда.

Удобно разместившись в центре лабиринта, он располагал достаточным количеством следящих устройств. Таким образом, он видел, как перемещаются из зоны в зону животные, на которых он охотился. В определенной мере он мог держать под контролем ловушки лабиринта, являющиеся по сути всего лишь пассивными ловушками, но и они могли пригодиться в войне с каким-либо врагом. Неоднократно, когда хищные звери размером со слона пытались пробраться к центру лабиринта, он сбрасывал их в подземную ловушку в зоне «С». Теперь он спрашивал себя, какие бы средства он применил против людей. Но не находил на это ответа. По сути дела, люди в нем не вызывали ненависти: он лишь хотел, чтобы они оставили его одного с тем, что могло восприниматься как покой.

Он смотрел на экраны. Он занимал низкое шестиугольное помещение — одну из жилых комнат в центре города — со встроенными в стену визиоскопами. Более года он выяснял, какие части лабиринта соответствуют изображениям на экране. Шесть экранов в самом нижнем углу показывали участки зон от «А» до «F». Камеры двигались по полукругу, позволяя патрулировать участки, примыкающие к выходам из других зон. Поскольку лишь один вход в каждую из зон был доступен, он всегда мог наблюдать за приближением хищников. То, что происходило у входов-ловушек, его не интересовало.

В верхнем ряду экранов — седьмой, восьмой, девятый и десятый — вроде бы показывали участки зон «G» и «X», наиболее близких к входу в лабиринт, самых больших и самых опасных. Мюллер решил не рисковать и не проникать в них для детального подтверждения этой гипотезы. Нет смысла, думал он, нарываться на все эти неприятности только затем, чтобы детально исследовать ловушки. Одиннадцатый и двенадцатый экраны показывали пейзаж за пределами лабиринта — равнину, на которой находился теперь корабль.

Немногие из устройств имели такую информативную ценность. Посреди центральной площади города стоял под защитным зонтиком из хрусталя двенадцатигранный камень рубинового цвета, и внутри него тикал какой-то механизм. Мюллер предполагал, что это атомные часы, отмеряющие время в единицах, принятых в то время, когда они были спроектированы. Камень подвергался определенным изменениям: рубиновая поверхность мутнела, приобретала цвет граната, а то и черный, а сам камень перемещался на своем основании. Мюллер старательно регистрировал все изменения, но еще не понял их назначения. Эти метаморфозы происходили не случайно, но их ритмику и последовательность он понять не мог.

На каждом из восьми углов площади стоял многогранный металлический столб высотой примерно в шесть метров. Эти столбы медленно поворачивались на протяжении всего года. Мюллер знал, что один полный оборот они совершают за каждые двадцать месяцев, то есть за то время, которое занимает на Лемносе один оборот вокруг солнца, но он подозревал, что эти столбы поставлены с какой-то более важной целью.

На улицах зоны «А» на равных расстояниях располагались клетки с прутьями, выполненными из материала, напоминающего алебастр, но ни одним из способов ему не удалось открыть их. Дважды за эти годы прутья втягивались и клетки распахивались. Первый раз они были распахнуты на протяжении трех суток, а потом ночью прутья вернулись на место. Несколько лет спустя клетки вновь раскрылись. Он попытался не спускать с них глаз, стремясь узнать секрет этого механизма, но на четвертую ночь задремал так глубоко, что не заметил, как они закрылись.

Не менее таинственным был акведук. Вдоль всей зоны «В» бежал замкнутый и словно выполненный из оникса желоб с угловатыми кранами через каждые пятьдесят метров. Если он подставлял под краны любую емкость, то начинала течь чистая вода. Когда же он попытался вставить в кран палец, оказалось, что отверстия там нет. Словно вода просачивалась через какую-то проницаемую каменную пробку.

До сих пор его все еще поражал тот факт, как много уцелело в этом сверхстаром городе. Археологи после исследования артефактов и скелетов пришли к выводу, что разумные существа исчезли на планете более миллиона лет назад, даже может пять-шесть миллионов. Он хотя и был археологом-любителем, научился оценивать воздействие времени. Копи на равнине были невероятно древними, а внутренние стены города свидетельствовали, что лабиринт относится к тем же старым временам, что и копи.

И все-таки большая часть города оказалась нетронутой временем. Возможно, частично этому способствовал сухой климат — тут никогда не было ураганов, ни разу не шел дождь. Песок не собирался даже на незащищенных улицах города. И Мюллер знал, почему. Спрятанные насосы поддерживали все в идеальном состоянии, всасывая любую грязь. Он собрал несколько горстей земли с огородов и разбросал их. Пару минут спустя они исчезли в щелях, которые приоткрылись у основания зданий и тут же закрылись.

Скорее всего под городом протянулась сеть неведомой машинерии — неуничтожаемые консервационные устройства, противостоящие воздействию времени. У Мюллера не было подходящего оборудования, чтобы разломать мостовую, твердость которой не могло преодолеть ничто. Самодельными инструментами он начал копать в городе, надеясь таким образом добраться до этих подземелий, но, хотя выкопал яму глубиной в три метра, а вторую еще глубже, он не обнаружил ничего, кроме почвы. Какая-то аппаратура обеспечивала функционирование видеокамер; улицы оставались чистыми, стены не крошились, и всегда были в готовности смертоносные ловушки.

Что за раса могла выстроить город? Еще труднее было вообразить себе, что эти существа вымерли. Если предположить, что останки принадлежали строителям города — город создавали гуманоидные существа полутораметрового роста, с очень длинными пальцами и ногами с двумя суставами. Но следов такой расы не было на других планетах Галактики. Или же, что тоже возможно, они попросту не совершали звездных полетов, развились и погибли здесь.

Кроме города ничто на планете не свидетельствовало о том, что некогда она была населена Может быть, за прошедшие века остальные города исчезли с поверхности Лемноса и сохранился лишь этот. Или он так и был единственным городом на Лемносе. Теперь ничто не указывало на существование других населенных пунктов. Концепция лабиринта свидетельствовала, что в последние времена это племя заперлось в своей твердыне, чтобы спастись от грозного неприятеля. Но Мюллер думал, что это только домысел. Несмотря на все, он не мог избавиться от впечатления, что лабиринт появился вследствие какой-то ошибки в развитии цивилизации, а не из-за внешней угрозы.

Или же сюда вторглись некогда чужаки, для которых преодоление лабиринта не представляло никаких сложностей и перебили всех жителей города, после чего очищающие механизмы убрали кости? Проверить это было невозможно. Вступая в город, он нашел его тихим и мертвым. Лишь животные населяли его. Мюллер насчитал примерно двадцать видов млекопитающих. Травоядные животные паслись в городских садах, плотоядные нападали на них, экологическое равновесие было идеальным. Этот город напоминал ему Вавилон пророка Исайи: «Но будут скрываться там звери, и наполнятся их дома драконами. И будут совы гнездиться в домах его, и сирены в дворцах роскошных».

Теперь этот город принадлежал Мюллеру безраздельно до конца его жизни.

До него завладеть им пытались не только люди Земли. В зонах лежало по меньшей мере двадцать скелетов людей. Три человека добрались даже до зоны «D». Но он очень удивился, когда увидел кости неведомого происхождения. В зонах «X» и «G» он нашел скелеты крупных, напоминающих драконов созданий, даже остатки космических скафандров. Ближе к центру лабиринта лежало множество останков существ какого-то иного вида, вероятно — человекообразных. Он не пытался прикинуть, как давно прибыли сюда эти создания. Эта галактическая помойка была для Мюллера приятным напоминанием, что здесь он первооткрыватель, так как человечество за свои первые двести лет выхода за пределы Солнечной системы еще не встретило никаких форм живой разумной жизни, кроме гидрян. Одно существование кладбища костей на Лемносе свидетельствовало о наличии, по меньшей мере, двенадцати различных рас. Мюллер гордился тем, что проник в сердце лабиринта.

Несколько первых лет он не удивлялся сохранности останков в лабиринте. Лишь потом он начал наблюдать за механическим безжалостным устранением любого мусора — как пыли, так и костей животных, которые служили ему пищей. Но скелеты визитеров оставались. Почему? В конце концов Мюллер сообразил, что механические мусорщики минуют трупы разумных существ не случайно. Это предостережение: оставь надежду всяк, сюда входящий.

Эти скелеты — один из видов оружия в психологической войне, которую вел с каждым пришельцем дьявольский город. Они должны были напоминать: смерть ждет тебя повсюду. Но каким образом они могли «знать», какие трупы убирать, а какие не трогать?

Сейчас он смотрел на экраны. Следил за суетой крохотных фигурок возле космического корабля.

Пусть только войдут сюда, думал он. Город много лет никого не убивал. Вот он ими и займется. Я — в безопасности.

Он был уверен, что даже если они доберутся до него, то надолго не задержатся. Его болезнь оттолкнет их. Может, им и хватит ловкости преодолеть лабиринт, но им не справиться с тем, что сделало Мюллера мертвым для его сородичей.

— А ну, убирайтесь! — громко произнес он.

Неожиданно услышав ворчание двигателей, он увидел, как площадь пересекает мрачная тень. Значит, они обследуют лабиринт с воздуха Он спрятался. Разумеется, они смогут отыскать его, где бы он ни находился. Экраны скажут им, что в лабиринте живет человек, и они, конечно, постараются наладить с ним связь, еще не зная, он ли это. А потом…

Он окаменел от тоски. Пусть они придут. Он вновь сможет разговаривать с людьми. Забыть об одиночестве. Но он хотел этого лишь минуту. Невольное желание вырваться из одиночества задавила логика: что было бы, если бы он предстал перед ними? Нет! Не приближайтесь! Не подходите!

2

— Там внизу Дик, — сказал Бордман. — Он там, наверняка. Видишь точку на том экране? Единственный живой человек. Это — Мюллер.

— В самом центре лабиринта, — сказал Раулинс. — Ему в самом деле удалось проникнуть туда.

— Как-то удалось.

Бордман перевел взгляд на экран. С высоты лабиринт просматривался довольно четко. Он различал девять зон. Он мог разобрать даже площадки, бульвары, стены, переплетения улиц. Зоны были концентрическими; каждая с большой площадью посередине. И детектор живой массы на разведывательном самолете обнаружил наличие Мюллера в ряду невысоких домов к востоку от одной из таких площадей. Но никаких проходов, соединяющих отдельные зоны, он обнаружить не смог. Даже с воздуха оказалось невозможным наметить трассу.

Бордман знал, что это почти невозможно. В блоках информации содержались отчеты предыдущих неудачных экспедиций. Кроме того, ясно, что Мюллер достиг центра лабиринта каким-то загадочным способом.

— Сейчас, Нед, я тебе кое-что покажу.

Он отдал распоряжение. От корпуса самолета отделился зонд и начал падать к городу. Бордман и Раулинс следили за ним, пока он не оказался на высоте нескольких десятков метров над крышами зданий. Но внезапно зонд исчез. Взметнулся клуб зеленого дыма — и больше ничего не стало видно.

— Все по-прежнему. До сих пор весь этот район прикрывает экран. Все, что приближается сверху — сжигается.

— Значит, даже птицы…

— На Лемносе нет птиц.

— А дождь? Или еще что-нибудь, падающее на город…

— На Лемносе нет осадков. По крайней мере на этом полушарии. Значит, экран не пропускает инородные предметы. Мы об этом знаем со времен первой экспедиции.

— Они не выслали робот-зонд?

— Если ты видишь покинутый город среди пустыни на мертвой планете, то без опасения пытаешься в этом городе высадиться. Это простительная ошибка, но Лемнос ошибок не прощает.

Он приказал снизиться. Минуту спустя они кружили над внешним валом лабиринта Они пролетали над городом раз за разом, дополняя новыми деталями схему, а Бордман, разозлившись, захотел, чтобы сейчас поток света от экрана ударил в самолет и превратил его в пепел. Он уже давно утратил привязанность к совершенству. Говорят, что нетерпеливость — качество молодых и что чем старше человек становится, тем добродушнее и терпеливее плетет он паутину своих планов, но Бордман поймал себя на том, что свое задание ему хочется завершить как можно скорее. Выслать робота, который проскользнет сквозь лабиринт, схватит Мюллера и выволочет его наружу. Сказать Мюллеру, чего от него хотят, и заставить его согласиться.

3

Капитан Хостин, который должен был вести людей через лабиринт, пришел уточнить обстановку. Он был человек дела, готовый рисковать двадцатью жизнями, в том числе и своей собственной, лишь бы добраться до сердца лабиринта.

Он покосился на экран и спросил:

— Есть какие-нибудь новые сведения?

— Ничего нового.

— Вы уже хотите садиться?

— Да, — сказал Бордман и посмотрел на Раулинса. — Разве что ты хотел бы еще кое-что уточнить, Нед.

— Я? Ну… я думаю, следует ли нам вообще входить в лабиринт. Может быть, удастся выманить Мюллера и поговорить с ним снаружи.

— Нет.

— Не удастся?

— Нет. Потому что, во-первых, Мюллер не вышел бы на нашу просьбу. Он — нелюдим. Он живьем похоронил себя здесь, чтобы быть как можно дальше от человечества. Во-вторых, приглашая его, нам пришлось бы слишком многое рассказать, чего мы от него хотим. А в этой игре, Нед, карты не следует раскрывать преждевременно.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Допустим, мы будем действовать в соответствии с твоим планом. Что мы скажем Мюллеру, чтобы выманить его из лабиринта?

— Ну… что прибыли с Земли специально за ним, чтобы он помог нам в ситуации, опасной для всей Солнечной системы. Что мы наткнулись на расу чужих существ, с которыми не можем наладить контакт, и только он один может помочь. Так как мы… — Раулинс замолчал, почувствовав свою беспомощность. — Но Мюллера вряд ли убедили бы такие аргументы.

— Вот именно. Один раз Земля уже посылала его в мир чужих, которые испортили ему жизнь. Вряд ли он захочет попробовать это еще раз.

— Так каким же образом можно склонить его к тому, чтобы он нам помог?

— Апеллируя к его чести. Ты предложил, чтобы через громкоговорители подробно объяснить ему, что от него требуется, а потом ждать, когда он выбежит и поклянется, что сделает все возможное ради милой старой Земли. Так?

— Примерно.

— Но это отпадает. Значит, мы должны проникнуть в лабиринт сами и тем заработать уважение Мюллера, чтобы убедить его в неизбежности сотрудничества.

Выражение взволнованной настороженности появилось на лице Раулинса.

— Что мы ему скажем, Чарльз?

— Не мы. Ты.

— Так что я ему скажу?

Бордман вздохнул.

— Ты будешь врать, Нед. Попросту будешь врать.

4

Они прибыли на Лемнос с соответствующим оборудованием для преодоления трудностей, которые могли возникнуть в лабиринте. Мозгом, центром системы, был первоклассный компьютер с запрограммированными деталями всех предыдущих попыток людей добраться до города.

Увы, не хватало лишь деталей экспедиции, увенчавшейся успехом. Но сведения о неудачах могли пригодиться. Центр контролировал множество вспомогательных аппаратов, управляемых на расстоянии: автоматические зонды — подземные, наземные, летающие; роботы, телескопы, датчики и т. д. До того, как начать рисковать жизнью людей, Бордман и Хостин могли провести серию проверок с их помощью. Устройств этих было несколько комплексов, так что без хлопот удалось бы заменить новыми все устройства, которые они потеряют.

До сих пор никто не начинал с изучения, природы лабиринта. Исследователи сразу же входили туда и гибли. Но теперь появлению людей должно было предшествовать детальное аппаратное изучение района. Надежды на то, что эти устройства проложат абсолютно безопасный путь не было, но это был наилучший способ, чтобы до какой-то степени разрешить проблему.

Полеты над городом дали полную картину лабиринта. Они могли не подниматься в воздух — превосходные экраны в их хорошо оборудованном лагере помогли им познакомиться со строением лабиринта. Но Бордман уперся. Сознание надежнее фиксирует непосредственные впечатления.

Раулинс высказал предположение, что, может быть, в защите есть какие-то окна. Стремясь проверить это, он под конец дня нагрузил зонд металлическими шариками и вывел его над центром лабиринта. Бинокли позволяли видеть как автомат медленно раскачивается, по одному выбрасывая из себя шарики в каждую из заранее намеченных точек. И каждый шарик падает и превращается в пепел. Они установили, что высота экрана не везде одинакова, и над зонами ближе к центру лабиринта составляет около двухсот метров, после чего постепенно уменьшается, образуя невидимый купол. Но никаких окон не было. Хостин проверил: нельзя ли его пробить. Автомат сбросил несколько шариков одновременно. Но защита выдержала и это.

Позже при помощи механических кротов они убедились, что проникнуть в город подземными туннелями тоже нельзя. Кроты раскопали песчаный грунт снаружи внешнего вала. Все они были уничтожены магнитным полем, когда находились еще на глубине в двадцать метров под лабиринтом. Автоматы, пытавшиеся проникнуть через стену вала, постигла та же судьба.

Один из инженеров-электриков предложил установить мачту, отводящую энергию, но и это оказалось безуспешным. Мачта стометровой высоты высасывала энергию с поверхности всей планеты, голубая молния скакала, но и это не оказало никакого влияния на защитное поле. Мачту развернули в надежде на короткое замыкание. Защита вобрала в себя все и, казалось, может вобрать еще больше. Никто так и не смог объяснить источник энергии этого поля.

— Наверное, он связан с энергией движения планеты, — сказал специалист. Но понимая, что это объяснение ничего не дает, отвернулся и начал ворчливо отдавать распоряжения в микрофон.

Три дня исследований показали, что город недоступен с воздуха так же, как и из-под земли.

— Есть только один способ пробраться туда, — сказал Хостин. — А именно — пешком через главные ворота.

— Если обитатели города хотели быть в безопасности — спросил Раулинс, — то почему, по крайней мере, одни из ворот они оставили открытыми?

— Может быть для себя, а может они милостиво давали пришельцам шанс. Хостин, вы направили в главные ворота зонды?

Утро было серым. Ветер резкими порывами несся над равниной. Из-за облаков время от времени проглядывал плоский апельсиновый диск.

Нед стоял перед одним из пультов, расположенных в паре километров от внешней стены, и наблюдал, как техперсонал подготавливает аппаратуру. Он чувствовал себя несколько не в своей тарелке.

Даже пейзажи мертвого Марса не угнетали его так, как вид Лемноса. Мир Лемноса — это селение мертвых. Когда-то в Фивах Раулинс вошел в гробницу наместника фараона и, пока остальные туристы рассматривали росписи на стенах, он не отрывал глаз от холодного каменного пола, где лежал мертвый майский жук. И с тех пор Египет остался для него лишь воспоминанием об этом мертвом жуке. Как же вообще такой живой, энергичный и полный человеческого тепла Дик Мюллер мог пойти на добровольное изгнание именно здесь, в печальном лабиринте?

Потом он вспомнил, что произошло с Мюллером на Бете Гидры IV, и согласился, что даже у такого человека могли оказаться конкретные причины, чтобы поселиться на Лемносе. Грязное дело, грязное — подумал он. Вечная болтовня, что цель оправдывает средства. Издалека он видел, как Бордман стоит перед основным пультом, дирижирует людьми, которые размещаются веером вдоль стены города. Он начинал понимать, что позволил втянуть себя в какую-то паршивую историю. Бордман, старый хитрый лис, на Земле не вдавался в детали и не объяснил, каким именно способом он намерен склонить Мюллера к сотрудничеству. А тем временем это может оказаться чем-то подлым. Он попросту представил это поручение как великолепную прогулку. Бордман никогда не углублялся в подробности, пока его не вынуждали обстоятельства, решил Раулинс. Принцип номер один: не разъяснять свою стратегию никому. Таким же образом, как участие в заговоре.

Хостин и Бордман приказали разместить несколько десятков роботов у каждого из входов в лабиринт. Уже ясно, что единственно безопасной дорогой являются северо-восточные ворота, но роботов у них было больше, чем надо, и они хотели получить все возможные данные. Пульт был нацелен только на один участок — Раулинс видел схему этой части лабиринта на экране перед собой и мог следить за всеми тупиками и поворотами. Ему было поручено наблюдать за тем, как там будет пробираться робот, а каждый из пультов контролировал не только человек, но и компьютер, причем Бордман и Хостин следили за ходом операции во всем объеме.

— Пусть входят, — распорядился Бордман.

Хостин отдал приказание, и робот вошел в ворота города. Глядя теперь через объективы робота, Раулинс в первый раз увидел, как выглядит сразу за входом зона «Z». Слева бежала голубая стена, сделанная как бы из блоков фарфора. Справа с массивной плиты свисала занавесь из металлических нитей. Робот миновал этот заслон из нитей, которые задрожали и забренчали, и направился вдоль голубой стены. Дальше стена изгибалась и поворачивала, образуя что-то вроде вытянутого холла без крыши. Во время последней попытки проникнуть в лабиринт — это была четвертая экспедиция на Лемнос — здесь шли двое людей: один из них вошел в «холл» и благодаря этому уцелел, другой остался снаружи и погиб.

Робот вошел в проход. Через мгновение из мозаики, украшающей стену, ударил луч красного света и обвел близлежащее пространство.

В наушнике Раулинс услышал голос Бордмана:

— Мы уже потеряли четырех роботов прямо в воротах. Что с твоим?

— Согласно программе, — доложил Раулинс. — До сих пор все в порядке.

— Скорее всего мы потеряем его в течение шести минут с начала входа. Сколько прошло времени?

— Две минуты пятнадцать секунд.

Робот выглянул из-за стены и быстро двинулся по мостовой. Мостовая разделилась. Одна — каменным мостом в один пролет дугой изгибалась над какой-то полной огня ямой. Над второй дорогой нависал столб каменных блоков, неустойчиво нагроможденных один на другой. Мост выглядел более безопасным, но робот начал карабкаться на блоки. Раулинс передал вопрос: почему? Робот ответил, что моста вообще не существует. Раулинс вгляделся в изображение прохода по мосту и увидел, как призрак робота поднимается на пролет, потом качается, пытаясь сохранить равновесие. Ловко, подумал Раулинс и содрогнулся.

Тем временем робот перебрался через нагромождение блоков неповрежденным. Прошло три минуты восемь секунд.

Дальнейший путь шел прямо. Это была улица между башнями без окон. В начале четвертой минуты робот миновал светлую решетку и отскочил в сторону, благодаря чему не был размозжен копром в форме зонтика. Восемь минут спустя он обогнул трамплин, ловко избежал удара копий и оказался в желобе, столь длинном, что скольжение, хотя и очень быстрое, заняло сорок секунд. На сорок первой секунде робот выпрыгнул из желоба.

Все это давно уже встретил на своем пути Картиссан, с той поры мертвый. Он продиктовал рапорт об именно таких происшествиях в лабиринте. Он просуществовал в нем пять минут и тридцать секунд, и его ошибка была в том, что он не выскочил из желоба на сорок первой секунде. Но что произошло с ним дальше, не известно.

Раулинс перевел изображение на желоб и увидел: в конце желоба открылась широкая щель и поглотила призрак робота. Тем временем робот осторожно продвигался к чему-то, что могло быть проходом в лабиринт.

Раулинс сказал:

— Мы уже на седьмой минуте и все еще продвигаемся вперед, Чарльз. Прямо перед нами я вижу ворота в зону «G». Не следует ли теперь тебе взять моего робота под контроль?

— Если вы продержитесь еще две минуты, я так и сделаю, — ответил Бордман.

Перед воротами робот задержался. Он включил свой гравитон и создал энергетический шар. Толкнув его в ворота, он подождал, но ничего не произошло. Словно бы успокоенный, робот двинулся к воротам сам. Когда он проходил их, створки внезапно сомкнулись, расплющив его. Экран погас. Человека такая ловушка превратила бы в пыль.

— Мой робот влип, — сообщил Раулинс. — Шесть минут сорок секунд.

— Так, как и предвидели, — послышался ответ. — У нас робот пока продвигается. Переключайся и смотри.

На экране показалась общая картина. Раулинс после недолгих поисков отыскал трассу робота и значок на границе между двумя зонами и убедился, что этот робот пробрался дальше остальных. Так или иначе, но он продолжал путь во второй зоне.

Схема исчезла. Раулинс видел изображение лабиринта. Чуть ли не грациозно этот металлический цилиндр высотой с человека лавировал среди изгибов лабиринта в стиле «барокко», миновал золотистую колонну, от которой доносилась верещащая музыка со странной тональностью, потом световой пруд, наконец, паутину и кучу побелевших костей. Раулинс только мельком заметил эти кости, это были останки человека.

С большим восторгом он следил за путешествием робота. Будто он сам шел там, избегая смертельных ловушек. Шла уже пятнадцатая минута. Вторая зона лабиринта. Видны широкие аллеи, изящные колоннады, длинные галереи. Гордясь ловкостью этого робота и совершенством его датчиков, он перестал волноваться. И потому получил болезненный удар, когда одна из плит тротуара внезапно поднялась, и робот исчез между крутящихся колес какой-то могучей машины.

Следующий робот был направлен через главные ворота — безопасные. Благодаря полученной информации, он избежал всех опасностей и находился сейчас в зоне «G», почти на границе с зоной «Т». Робот шел точно тем же путем — тут обходя, там перепрыгивая — и провел в лабиринте восемнадцать минут без последствий.

— Хорошо, — сказал Бордман. — На этом месте погиб Мортенсон. Правда?

— Да, — ответил Хостин. — В последнем его рапорте сообщалось, что он стоит вон там, около пирамиды. Потом связь прервалась.

— Значит, начнем собирать свежую информацию. Мы убедились, наши сведения точны. Входом в лабиринт служат главные ворота. Но сюда…

Робот без программы стал продвигаться медленно, поминутно останавливаясь, чтобы во все стороны раскинуть сеть для сбора данных. Он искал открытые двери, замаскированные отверстия в мостовой, аппаратуру, лазеры, Масс-детекторы, источники энергии.

Таким путем он прошел двадцать три метра. Далее робот сообщил, что Мортенсон был раздавлен каким-то катком приведенным в действие его неосторожным шагом. Далее робот миновал еще две ловушки поменьше, но не смог справиться с дезориентационным экраном, который нарушил работу его механического сознания. И в результате его разрушил удар молота.

— Следующий робот должен будет отключить все свои цепи, пока не пройдет этого места, — проворчал Хостин. — Идти наощупь с отключенным зрением…

— Может, человеку там было бы лучше, чем машине, — заметил Бордман. — Мы не знаем, как этот экран может воздействовать на него.

— Мы еще не готовы высылать туда людей, — напомнил Хостин.

Бордман согласился. В путь отправился новый робот. Хостин посоветовал выслать вторую группу аппаратов для прокладывания пути в лабиринте. Одного робота Хостин послал вперед, остальных задержал для наблюдения. Головной робот, оказавшись в зоне действия дезориентационного экрана, отключил сенсорный механизм. Лишенный связи с окружающим, он не реагировал на пение сирен. Компьютер скорректировал его данные с роковым путем предыдущего робота и рассчитал новый путь. Пару минут спустя слепой робот двинулся вперед под воздействием наружных сигналов. Теперь можно было снова включить сенсорный механизм. Это удалось. Тогда пустили третьего робота с включенной наводящей аппаратурой.

— Порядок, — сказал Хостин. — Раз мы можем провести через преграду машину, значит, сможем провести и человека. Он пройдет с закрытыми глазами, а компьютер будет отсчитывать его шаг за шагом.

Головной робот двинулся дальше. Он преодолел семнадцать метров от экрана, прежде чем его прижала к мостовой серебристая решетка, из которой высунулись два электрода. Раулинс напряженно наблюдал, как гибнет очередной робот. Так и высылали робота за роботом…

А ведь скоро пойдут люди. И мы тоже пойдем.

Он направился к Бордману.

— Как выглядит обстановка? — спросил он.

— Трудная, но не безнадежная, — ответил Бордман. — Не может же вся трасса быть столь опасной.

— А если так?

— Роботов нам хватит. Составим точную карту и будем знать все ловушки. И лишь тогда попробуем сами.

— Ты пойдешь туда, Чарльз?

— Разумеется. И ты тоже.

— И какие шансы, что мы вернемся?

— Большие, — ответил Бордман. — Иначе я бы не занялся этим. Да, не простая прогулка, Нед. Но не стоит пугаться. Мы только приступили к обследованию лабиринта. Пройдет несколько дней, и мы начнем ориентироваться в нем.

Раулинс молчал.

— А ведь у Мюллера не было никаких роботов, — сказал он, наконец. — Каким же чудом он преодолел все это?

— Не знаю, — буркнул Бордман. — Я полагаю, что он счастливчик от рождения.

Глава третья

1

В лабиринте Мюллер следил за ходом операции на своих экранах. Используя метод проб и ошибок, роботы преодолели зону «X» и часть зоны «G». Он был готов защищаться.

По утрам ему всегда вспоминалось прошлое. Ласковые глаза всегда смотрели в его глаза, руки тянулись к его рукам, он видел улыбки, смеялся, танцевал. Дважды он был женат. И первая, и вторая женитьба завершились без скандалов. Часто путешествовал. Имел дело с королями и министрами. И теперь он чуть ли не наяву ощущал аромат сотен планет. Весной и летом, горя огнем желаний, он считал, что не заслужил для себя такую печальную осень.

Город-лабиринт по-своему заботился о нем. У него была крыша над головой. Он устроил себе ложе из шкур убитых зверей, выстлал его кусками меха, смастерил кресло из шкур и ребер. Город снабжал его водой. С Земли он прихватил необходимые вещи. Три кубика с книгами и с музыкальными записями. Этой духовной пищи хватило бы на его оставшуюся жизнь. Блок для рисунков. Оружие. Масс-детектор. Диагност.

Он питался регулярно. Спал хорошо. Он уже смирился со своей судьбой.

В том, что произошло с ним, он не винил никого. Он сам породил это своей жаждой, своим голодом. Он хотел узурпировать права Господни, и тогда некая неуловимая сила, управляющая всем, сбросила его с высоты, и ему пришлось жить на мертвой планете в полном одиночестве.

Этапы пути на Лемнос были ему ясны. К двадцати пяти годам он начал достигать того, о чем мечтал. Он завоевал известность в тридцати звездных системах. Десять лет спустя ему грезилась большая политика, что поделаешь, если он поддался на уговоры Бордмана и взялся за миссию на Бете Гидры IV.

В тот год он проводил свой отпуск на системе Тау Кита. Мардук, четвертая из ее планет, использовалась как место отдыха для горняков. Он решил поискать разрядки на Мардуке. Там почти не было времен года. Постоянно царила весна, сушу окружал неглубокий океан. Из этой планеты сделали что-то наподобие Земли в пору ее невинности — повсюду леса и луга, уютные гостиницы. Как правило, Мюллер не любил таких мест. Но, утомленный приключениями, решил провести пару недель на Мардуке в обществе девушки.

Ее звали Марта — высокая, смуглая, с большими темными глазами, со светлыми с голубоватым отливом волосами. Она выглядела двадцатилетней, хотя вообще трудно определить возраст женщины. Мюллеру казалось, что она и правда молоденькая. Что при плавании с электродвигателем, что при перелетах с дерева на дерево, что при охоте с пневматической винтовкой, что в любви — Марта демонстрировала такой восторг, словно все это случилось с ней первый раз в жизни.

Мюллеру не хотелось вникать в эти дела слишком глубоко. Марта была богатой, родилась на Земле и путешествовала везде. Влекомый неожиданным побуждением, он набрал ее номер и договорился о встрече на Мардуке, и она охотно прилетела. Скорее всего она знала, кто такой Мюллер, но ореол славы не имел для нее значения.

Отель, стрельчатая башня, стоял в долине над озером. Они занимали номер на двухсотом этаже, завтракали в башенке на крыше, а на протяжении дня могли тешить себя разнообразными удовольствиями. Неделю они не расставались. Ее маленькие прохладные груди как раз умещались в его ладонях, длинные ноги гибко оплетали его в моменты экстаза. Но на восьмой день прилетел Бордман. И пригласил Мюллера к себе.

— Я на отдыхе, — ответил Мюллер.

— Подари мне полдня своего отдыха.

— Я не один.

— Я знаю. Приглашаю обоих. Немножко прошвырнемся. Это очень важное дело, Дик.

— Я сюда приехал отдохнуть от дел.

— От них не убежишь. И не мне тебе говорить об этом.

Назавтра, ранним утром они с Мартой полетели на аэротакси к отелю Бордмана. Такси летело так низко, что они смогли даже хорошо разглядеть великолепное длинноногое животное, напоминающее козла.

Они совершили три круга над могучим животным и полетели дальше, в низину, где мерцала цепь озер. Около полудня они опустились на опушке. Бордман снял дорогой номер в отеле. В знак приветствия он пожал Мюллеру запястье, а Марту оглядел с бесстыдным интересом.

Марта отнеслась к этому безразлично.

— Проголодались? — спросил Бордман. — Сперва обед, разговоры потом.

Он угостил их янтарным вином. Потом они вошли в капсулу ресторана и вылетели из отеля, чтобы во время обеда любоваться зрелищем озер и лесов. Замкнутые в летящей капсуле, они небрежно наслаждались пищей, питьем, пейзажем. Бордман все великолепно распланировал, чтобы создать соответствующее настроение, но Мюллер знал, что все его старания пойдут насмарку. Он не даст уговорить себя.

Марта скучала. Кольчужка, в которую она была одета, была сконструирована так, чтобы не скрывать, а скорее оттенять ее формы. Бордман оценил демонстрацию. Он был полон готовности пофлиртовать с девушкой, столь доступной с виду, но она игнорировала его заигрывания. Мюллера это забавляло.

После обеда капсула опустилась на берег озера. Стена разошлась. Бордман спросил:

— Может, ваша дама предпочла бы искупаться, пока мы будем говорить о скучных делах?

— Прелестная идея, — ответила Марта.

Поднявшись из кресла, она коснулась защелки на плече, и кольчужка упала. Бордман поднял ее и положил на багажную полку. Она поблагодарила его и пошла к берегу озера. На минуту она остановилась в воде, потом нырнула и принялась сильными размашистыми движениями кружить по поверхности озера.

Бордман спросил:

— Дик, кто она?

— Девушка. Вроде бы довольно молодая.

— Моложе, чем твои обычные пассии. И немножко испорченная. Ты давно ее знаешь?

— С прошлого года. Нравится?

— Разумеется.

— Я скажу ей об этом, — пообещал Мюллер. — Но не сегодня.

Марта уже возвращалась к берегу. Они оба следили за ней.

Они казались ровесниками. Но в действительности дело было иначе. Бордман был старше на целое поколение, а Мюллер выше его на целых пятнадцать сантиметров. Знакомы они были лет тридцать.

В определенном смысле они занимались одним и тем же делом — принадлежали к национальному корпусу, который следил за тем, чтобы структура объединенного человечества не разрушалась в пределах Галактики. Мюллер уважал Бордмана за то, каким именно способом тот применял свои таланты на протяжении всей карьеры. Он знал, что Бордман быстр в решениях и лишен сантиментов.

Бордман извлек из кармана туники кубик видеозаписи и поставил перед Мюллером.

— Включи, — попросил Бордман. — Проектор за тобой.

Мюллер вставил кубик в отверстие. Из центра крышки тут же выдвинулся гораздо больший куб. Мюллер увидел какую-то планету. Возможно, это Венера. Регистрирующий глаз проникал через слой облаков. Почва была мокрой, губчатой, на ней росли словно резиновые грибообразные деревья. Трудно было ориентироваться в пропорциях. Неожиданно в этом унылом лесу появились три странные фигуры, высокие, худые, чуть ли не паукообразные, и из узких плеч у них вырастали пучки примерно десяти конечностей, сгибающихся в суставах. Головы у них были конической формы с цепочкой глаз вдоль основания, ноздри — вертикальные отверстия. Рот раскрывался на две стороны. Кроме того, что вокруг них развевались какие-то ленты, завязанные между пучками рук — явные украшения, они были обнажены. Но Мюллер не нашел ничего, что бы говорило об их детородных органах, или о том, что они млекопитающие. Их кожа была серая и шершавая, покрытая чем-то вроде ромбоидальной чешуи.

С поразительной грацией они приблизились к грибообразным деревьям и вскарабкались на них. Каждый встал в самом центре шляпки и вытянул вниз одну из конечностей вроде длинного жала. Она легко вошла в рыхлый ствол дерева. Потом они спустились вниз и вновь зашагали по лесу.

Неожиданно одно из этих существ задержалось и наклонилось, рассматривая грунт под ногами. Пучком рук оно подняло глаз зонда. На экране начался хаос. Неожиданно изображение потемнело и погасло. Глаз был уничтожен. После минуты неспокойного молчания Мюллер сказал:

— Они выглядели весьма убедительно.

— Еще бы, они существуют на самом деле.

— Съемки переданы одним из внегалактических зондов?

— Нет, — сказал Бордман, — это из нашей Галактики.

— Значит, с Беты Гидры IV?

— Да.

Мюллер силой заставил себя не вздрогнуть.

— Могу я еще раз посмотреть это, Чарльз?

— Разумеется.

Мюллер включил проектор.

— Снимки сделаны месяц тому назад, — сказал Бордман. — Зондирующий корабль мы припарковали на высоте в пятьдесят тысяч метров над Бетой Гидры IV и сбросили на нее тысячу наблюдательных зондов. По крайней мере, половина из них просто упала на дно океанов. И только один передал изображение незнакомых существ.

— Почему вы решили снять карантин с этой планеты?

— Мы считаем, что пора вступить с ними в контакт, Дик. Вот уже десять лет мы крутимся вокруг них и до сих пор не поздоровались. А ведь они — гидряне — и мы являемся единственными разумными существами в нашей Галактике.

— Твои недомолвки не очень-то меня убеждают. Ведь решение Совета осталось неизменным — оставить гидрян в покое еще по меньшей мере лет на сто… Кто решил изменить это решение и почему?

Бордман ухмыльнулся. Но Мюллер знал, что единственный способ добиться чего-либо была фронтальная атака. Бордман пояснил:

— Я вовсе не собираюсь хитрить, Дик. Решение было принято, когда ты был на пути к Ригелю.

— С чем это связано?

— Один из внегалактических зондов доставил нам факты, что в соседней Галактике существует вид высокоразумных существ, подчинивших себе все остальные.

— В каком скоплении?

— Прости, но сейчас я не могу сказать тебе.

— Ладно.

— Достаточно того, что эти существа, если судить по тому, что мы о них знаем, ставят перед нами проблему. У них есть галактические корабли, так что, логически рассуждая, мы можем ожидать их визита в любое мгновение… И когда посещение это произойдет, мы окажемся в весьма нелегкой ситуации.

— Не хочешь ли ты сказать, — спросил Мюллер, — что речь идет о том, чтобы нам установить дружеские отношения с другим видом разумных существ в нашей Галактике до того, как прибудут гости?

— Вот именно.

— Теперь мне следует выпить, — заявил Мюллер.

Бордман указал рукой. Мюллер нацедил себе из крана сосуда крепкий коктейль. Он оторвал глаза от Бордмана и взял со стола кубик видеозаписи.

2

Вот уже два столетия человек использовал космос, так и не находя следов собратьев. На небосводе достаточно планетных систем, благодаря которым существует вероятность появления жизни. Процесс планетогенеза не является чем-то необычным, и большинство систем насчитывает от пяти до десяти планет, причем размеры некоторых, масса и целый ряд параметров делают возможным поддержание атмосферы и не мешают эволюции жизни. Определенное количество таких планет находится в доступной зоне, населены живыми созданиями, и эта часть Галактики — сущий рай для зоологов.

И, однако, в быстрой хаотической экспансии за пределы Солнечной системы люди наткнулись на следы некоторых существующих созданий, наделенных разумом. В руинах невообразимо древних цивилизаций звери теперь устраивали логова. На Лемносе и других планетах были найдены развалины городов, пострадавших от атмосферных воздействий. Космос оказался раем и для археологов. Появились новые направления в науке. Люди пытались воссоздать жизнь обществ, исчезнувших до того, как в человеческом сознании родилась концепция пирамиды.

И, однако, какая-то странная гибель настигла все разумные расы Галактики. Очевидно, существовали они так давно, что не сохранились даже их деградировавшие потомки. Ниневия и Тир просто исчезли без следа.

Но Галактика обширна, и человек не прекращает поисков своих космических товарищей, влекомый смесью любопытства и тревоги. И хотя использование эффектов подпространства сделало возможным быстрые перелеты в любую точку в пределах нашей вселенной, обученного персонала и звездолетов не хватало, чтобы справиться со всей бездной задач, которые возникают при поиске. Столетия назад вторгшись в просторы Галактики, человечество до сих пор делает открытия, причем зачастую сравнительно недалеко от матери Земли. Звезда Бета Гидры IV — это система из семи планет, и было установлено, что на четвертой из них существует вид разумных существ.

Никто еще не высаживался там. Все возможности проникновения старательно изучили, чтобы избежать непредвиденных последствий от поспешного контакта с жителями Беты Гидры IV. Наблюдения производили сквозь слой облаков. Специальная аппаратура замеряла степень активности планеты с поразительной точностью. Установили — энергия, излучаемая Гидрой, достигает нескольких миллионов киловатт в час. Составили карты с обозначением населенных пунктов на планете и высчитали примерную плотность населения. Установили уровень развития промышленности. Гидряне все еще не вышли в космическое пространство. Этому мешал слой облаков вокруг планеты. Трудно надеяться, что существа, не видевшие звезд, мечтали достичь их.

3

Мюллер был посвящен в дискуссии яростных совещаний, которые последовали после обнаружения гидрян. Он знал, почему на них наложен карантин, и если карантин решили нарушить, то по серьезным причинам. Человечество, не будучи уверено в умении установить взаимопонимание с существами другой культуры, явно желало как можно дальше держаться от гидрян. Но теперь ситуация изменилась.

— Как это будет выглядеть? — спросил Мюллер. — Экспедиция?

— Да.

— Когда?

— Очевидно, на следующий год.

Мюллер насторожился.

— Кто будет руководить?

— Может быть и ты, Дик.

— Почему «может быть»?

— А вдруг ты не захочешь.

— Когда мне было восемнадцать лет, — сказал Мюллер, — мы с одной девушкой гуляли в лесу на Земле. Любили друг друга, это было для меня не впервые, но зато впервые, когда это получилось как надо… Потом мы лежали на спине, любуясь звездами, и тогда я сказал ей, что отправлюсь туда, чтобы ходить по этим звездам. Она ответила: «Ох, Дик, как это прекрасно!» Любой юнец говорит так, глядя на звезды. Еще я сказал, что собираюсь наделать открытий, что я знаю, я всегда буду впереди. Я был весьма красноречив. Есть вещи, которые мы способны говорить в восемнадцатилетнем возрасте.

— Есть вещи, которые мы способны делать лишь в восемнадцатилетнем возрасте, — заметил Бордман. — Ну, Дик, теперь тебе пятьдесят, верно? И ты гуляешь по звездам. И тебе кажется, что ты Бог?

— Временами.

— И хочешь отправиться на Бету Гидры IV?

— Ты знаешь, что хочу.

— Один?

Мюллер онемел и немного погодя переспросил:

— Один?

— Мы запрограммировали все это дело и пришли к выводу, что посылка туда нескольких людей была бы грубейшей ошибкой. Гидряне не особенно хорошо относятся к нашим наблюдательным зондам. Мы не можем начать с углубления в их психику, так как ни разу еще не имели дело с чужой психологией. Но нам кажется, что наиболее верным… принимая во внимание как возможные потери в людях, так и шок, каким это могло бы оказаться для совершенно неведомой нам культуры… выслать одного посланца Земля с добрыми целями, умного и крепкого человека, который прошел уже не одну пробу огнем. Возможно, человек этот будет четвертован через тридцать секунд. С другой же стороны, если ему удастся наладить взаимопонимание, то он совершит нечто уникальное в истории человечества. Ты можешь выбирать.

— И каким ты представляешь шансы на успех? — спросил Мюллер.

— Из расчетов вытекает, что есть только один шанс на шестьдесят пять выбраться из этого невредимым, Дик. Не забывай, что планету трудно назвать землеподобной, там требуются приспособления для поддержания жизни. И можно наткнуться на враждебное отношение. Один шанс.

— Самое худшее.

— Я в любом случае не пошел бы при таких условиях, — сказал Бордман.

— Ты нет, а я бы пошел.

Мюллер осушил свой стакан. Выполнение этой миссии означает бессмертную славу. Неудача — смерть. Бывает худший приговор судьбы, чем гибель, когда ты несешь флаг человечества в иные миры.

Вернулась Марта. Она была мокрая и поблескивающая. Груди ее ритмично вздрагивали — небольшие холмики плоти. С тем же успехом она может быть четырнадцатилетней девушкой, подумал Мюллер, глядя на ее узкие бедра и небольшие ягодицы. Бордман протянул ей сушилку. Уже сухая, она сняла с полки свое платье.

Глава четвертая

1

— Вот он, — сказал Раулинс. — Наконец-то!

Объективы робота транслировали изображение человека в лабиринте. Мюллер стоял, скрестив руки на груди. Крупный, загорелый мужчина с выступающим подбородком и широким носом.

Раулинс включил звук и услышал, как Мюллер сказал:

— А, робот, привет! Чего тебе здесь надо от меня?

Робот не ответил. Стоя перед центральным пультом, Раулинс немного наклонился, чтобы лучше видеть. Уставшие глаза подергивались. Они потеряли уже около ста роботов. Но все же им повезло, если учесть, что возможности блуждания по лабиринту были чуть ли не бесконечными. Счастьем этим они были обязаны тому, что умело пользовались помощью, которую оказывал им установленный на корабле компьютер, и, используя целый набор совершенных сенсорных датчиков, избежали наиболее очевидных ловушек. И вот теперь добрались до цели. Раулинс падал от усталости. Он совсем не спал ночь. Хостин отправился спать. Немного позже и Бордман. Несколько членов экипажа несли службу в центре и на борту, но Раулинс был единственным штатским среди них.

Он прикидывал, могло ли обнаружение Мюллера произойти в его дежурство. Скорее всего нет. Бордман заявил бы, что новичок у руля в столь важную минуту все бы испортил. Они оставили его на дежурстве, и он продвинул робота на несколько метров дальше, и смотрел прямо на Мюллера.

Он присматривался к его лицу.

Но ничего не говорило о страданиях. Мюллер прожил столько лет в одиночестве, неужели это не наложило отпечатка? Однако он увидел спокойное, чуть ли не каменное лицо уравновешенного, сильного, немолодого мужчины. Мюллер поседел, одежда его была потрепана, было видно, что ее уже стирали.

— Что тебе здесь нужно? — спрашивал Мюллер у робота. — Кто тебя прислал? Почему ты не уходишь?

Раулинс не посмел ответить. Он не знал, какой гамбит был запланирован Бордманом на этот момент. И побежал к палатке Бордмана.

Бордман лежал под куполом жизнеобеспечивающей системы. В конце концов лет ему было за восемьдесят — хотя никто бы их ему не дал — а единственным способом борьбы со старостью является подключение на каждую ночь к регенерирующей системе.

Раулинс задержался, смущенный своим вторжением в тот момент, когда старик спал, оплетенный сетью устройств. К его лбу были прикреплены лентой два электрода, которые гарантировали правильную и здоровую работу зон мозга во время сна, очищая сознание от ядовитых субстанций после дневной усталости. Ультразвуковой фильтр очищал от примесей артерии. Концентрации гормонов регулировала причудливая паутина, размещенная на груди. Все это было подключено к корабельному мозгу и контролировалось им. В обрамлении сложной системы жизнеобеспечения Бордман производил впечатление восковой куклы.

Можно ли его сейчас разбудить без опасных последствий? — встревожился Раулинс.

Раулинс предпочитал не рисковать. И включил ближайший аппарат связи с Центром.

— Сон для Чарльза Бордмана, — распорядился он. — Пусть ему приснится, что мы отыскали Мюллера. И что он должен проснуться немедленно. Ну, Чарльз, Чарльз, вставай, ты нам нужен. Ясно?

— Принято к исполнению, — ответил мозг корабля.

Импульс пронесся к Центру, принял форму управляемой реакции и вернулся к палатке. Сообщение проникло в мозг Бордмана.

Бордман шевельнулся.

— Мюллер… — пробормотал он.

И открыл глаза. С минуту он ничего не видел. Но процесс пробуждения уже начался, а система жизнеобеспечения уже достаточно укрепила его организм.

— Нед? — сорвался с его губ хриплый вопрос. — Что ты здесь делаешь? Это мне снилось, что…

— Это не был сон, Чарльз. Я запрограммировал его для тебя. Мы добрались до зоны «А». Нашли Мюллера.

Бордман отключил систему жизнеобеспечения.

— Который час?

— Уже светает.

— Давно ты его нашел?

— Минут пятнадцать. Я отключил робота и сразу примчался к тебе. Но не хотел вырывать тебя из сна…

— Ладно.

Бордман уже вылез из кровати. Он слегка качнулся, вставая.

— Пойдем, — сказал Бордман. — Надо задействовать этого робота. Я хочу поглядеть на Мюллера немедленно.

Пользуясь пультиком у входа в палатку, Раулинс привел робота в действие. Они увидели на экране зону «А» лабиринта, выглядевшую более пустынной, чем окружающие ее зоны. А вот Мюллера видно не было.

— Включи звук, — посоветовал Бордман.

— Уже включен.

— Куда он делся?

— Наверное, вышел за пределы видимости, — сказал Раулинс.

Робот совершил полный оборот, демонстрируя изображения низких кубических домов, стрельчатых арок и многоэтажных стен вокруг. Они заметили пробегающего маленького зверька, похожего на кота, но от Мюллера не осталось и следа.

— Он стоял вон там, — оправдывался Раулинс.

— Отлично. Ведь не будет же он стоять на месте в ожидании, пока ты меня разбудишь. Пусть робот обследует район.

Раулинс подчинился. Опасаясь новых опасностей, он управлял роботом очень осторожно. Неожиданно из-за одного из домов без окон вышел Мюллер и остановился перед роботом.

— Снова? — спросил он. — Воскрес, да? Ты почему ничего не говоришь? Ты с какого корабля? Кто тебя прислал?

— Может быть, нам следует ответить? — спросил Раулинс.

Бордман приблизился прямо к экрану.

— Поразительно, — тихо произнес он. — Это выражение лица Мюллера.

— На меня он производит впечатление совершенно спокойного, — сказал Раулинс.

— Что ты знаешь? Я-то помню этого человека, Нед. Теперь его лицо точно только что из ада. Лицевые кости выступают несравнимо больше. Глаза жуткие. И видишь эти искривленные губы… левый уголок опущен. Может быть, он даже перенес некоторое потрясение. Но держится он неплохо.

Раулинс взволнованно отыскивал следы переживаний на лице Мюллера. Раньше он не мог их заметить и почему-то не мог обнаружить и теперь.

— Нелегко будет выманить его оттуда, — заметил Бордман. — Он не хочет выбираться. Но он нам необходим.

Мюллер, присматриваясь к движениям робота, произнес:

— У тебя тридцать секунд на объяснение, с какой целью ты меня преследуешь. А потом для тебя же лучше будет, если ты вернешься туда, откуда пришел.

— Ты не поговоришь с ним? — спросил Раулинс. — Он уничтожит робота!

— Пусть крошит. — Бордман пожал плечами. — Первый, кто заговорит с ним, должен быть человеком во плоти и крови и стоять с ним лицом к лицу. Только так можно убедить его. Надо завоевать его симпатию, Нед.

— Десять секунд, — произнес Мюллер.

Он извлек из кармана черный металлический шар размером не больше яблока, снабженный небольшим прямоугольным окошком. Мюллер мгновенным движением поднял руку со своим таинственным шаром, направляя окошко прямо в лицо робота.

Экран заволокла тьма.

— Почему-то мне кажется, что мы потеряли еще одного робота.

Бордман поддакнул:

— Именно. Последнего робота, которого нам предстояло потерять. Теперь начинаются потери в людях.

2

Пришло время рисковать людьми. Это было неизбежно, и Бордман не особенно переживал из-за этого. Ведь они в должной мере использовали сперва роботов-разведчиков и спасли этими действиями, по всей вероятности, несколько десятков людей. Но теперь людям наверняка придется гибнуть. Вот уже не один десяток лет он требовал от своих подчиненных готовности именно к такому риску, и смерть не миновала многих. Но и сам он готов был пожертвовать жизнью в соответствующий момент и для соответствующей цели.

Лабиринт был точно обозначен на картах. Бордман, высылая туда роботов, мог рассчитывать до девяносто девяти процентов вероятность того, что они доберутся до зоны «А» в сохранности. И все же, может ли человек пройти по этой трассе с тем же шансом на успех? Лишь это оставалось под вопросом. Даже если компьютер будет давать человеку указания на каждом шагу пути.

И желающие нашлись.

Они знали, что им грозит смерть. Никто не пытался обмануть их, уверяя, что дело обстоит не так. Бордман им сообщил, что для блага человечества надо добиться того, чтобы Мюллер покинул лабиринт по собственному желанию, и наибольший шанс на то, чтобы достичь этого — это лично переговорить с ним, причем это должны сделать лишь определенные люди: Чарльз Бордман и Нед Раулинс, и, значит, они являются личностями незаменимыми. Пусть другие расчистят дорогу Бордману и Раулинсу. Неудача означает новую информацию, а вот удачное достижение центра лабиринта на этом этапе не принесет никакой информации.

Кинули жребий, кому идти первым.

Он выпал на одного из лейтенантов по фамилии Барке, который выглядел достаточно молодо и, скорее всего, был молодым. Невысокий, плотный, темноволосый смельчак вел себя так, словно его можно было заменить не только любым из людей, но даже типовым роботом.

— Когда я отыщу Мюллера, — заявил он, — я скажу ему, что я археолог. И спрошу, не имеет ли он ничего против того, чтобы туда пришли несколько моих коллег.

— Хорошо, — сказал Бордман, — но только помни, что чем меньше ты будешь говорить с ним по специальности, тем меньше это может вызвать подозрений.

Барке не должен был дожить до беседы с Мюллером. Но на прощанье он помахал рукой и исчез в лабиринте. Аппаратура в ранце соединила его с мозгом корабля.

Уверенно и спокойно он преодолел страшные ловушки в зоне «Z». Он не нес с собой аппаратуры, которая помогла роботам обнаружить всякие скрытые ловушки. Однако он обладал кое-чем иным, чего недоставало роботам, а именно — полным знанием о ловушках, собранным ценой гибели множества механизмов. Бордман на экране уже видел пилоны, проходы и переходы, мосты, груды костей и обломки роботов.

На путь от зоны «X» до зоны «G» потребовалось около сорока минут. Преодолев эту трассу, Барке не проявил никакой радости. Зона «G» грозила опасностями. Он отсчитывал шаги, сворачивал и напрягался. Держался браво. Но что поделаешь, если компьютер не смог предостеречь его о небольшом, невероятно зубастом звере, который притаился на золотистых поручнях на расстоянии сорока метров от ворот зоны «G».

Опасность случайная, непредвиденная. А Барке располагал знаниями о происходящем лишь на основе тех попыток, которые проводились на этом участке.

Хищник этот был не больше крупного кота. Обзорное устройство за спиной Барке заметило, как он прыгнул, но было слишком поздно. Прежде чем Барке успел наполовину обернуться, бестия уже оказалась у него на плечах и подбиралась к горлу.

Пасть распахнулась широко. Ряды острых как иглы зубов выглядели поразительно. Зверь сомкнул пасть.

Барке покачнулся и упал вместе с нападавшим. Хлынула кровь. Человек и зверь дважды перевернулись на тротуаре, коснулись какого-то скрытого источника энергии и исчезли в клубах дыма.

Вскоре после этого Бордман заметил:

— Значит, есть кое-что новое, о чем следует помнить. Ни один из этих зверей не бросился на робота. Людям придется брать с собой детекторы живой массы и идти группами.

Так и сделали. Дорогой ценой они заплатили за этот приобретенный опыт, но теперь они знали, что в лабиринте им противостоит не только изощренность древних инженеров. Двое людей, Маршалл и Патронелли, вошли теперь в лабиринт, снабженные детекторами живой массы. Благодаря этому они без труда уничтожили четырех животных.

В глубине зоны «G» они подошли к месту, где был установлен дезориентирующий экран, который действовал так, что все устройства для сбора информации оказались бесполезными.

На каких принципах он действует? Земные дезориентаторы влияют непосредственно на сознание. Но этот экран не такой: невозможно атаковать нервную систему робота какой бы смысл ни вкладывали в это понятие. Его зрительная аппаратура воспринимает лишь то, что его окружает. Однако то, что роботы наблюдали там, никак не соответствовало истинному геометрическому строению того места. Другие роботы, размещенные вне зоны действия экрана, передавали изображение совершенно иное и, без сомнения, более достоверное. Из этого вытекало, что экран работал на каком-то оптическом принципе, ограничиваясь изображением близлежащего участка, изменял его, вводя хаос в нормальную конфигурацию. Любой орган зрения должен видеть полностью убедительную картину, хотя и не соответствующую действительности, и не имеет значения, человеческий ли мозг воспринимает ее или же машина, лишенная разума. Ни одним из способов нельзя было узнать, какие формы примет лабиринт для Маршала и Патронелли, когда они подвергнутся действию экрана. Самое большее, они могли рассказать о том, что видят.

Они слушались указаний компьютера.

— Боюсь, что в любую минуту одно из этих лезвий упадет и разрубит меня пополам, — сказал Патронелли.

Но никаких лезвий там не было. После прохождения тротуара они послушно свернули под молот. Но молота тоже не было. С неудовольствием они воздержались от того, чтобы не взобраться на лестницу, выложенную мягкими подушками и ведущую к глазнице экрана. Лестницы тоже не было.

— Самое правильное, — заметил Бордман, — если бы они шли с закрытыми глазами.

— Они говорят, что это было бы для них слишком страшно.

— А что лучше: не иметь никакой информации или иметь информацию ложную? — спросил Бордман. — Ведь советы компьютера они могут слушать и не открывая глаз.

Патронелли вскрикнул. На одной половине экрана Бордман увидел действительную картину, прямой кусок дороги, на другой же — иллюзию: неожиданно полыхнувшие из-под ног Маршалла и Патронелли языки пламени.

— Спокойно! — рявкнул Хостин. — Огня там нет!

Патронелли, изогнувшийся к прыжку, услышав это, со страшным усилием опустил ногу на тротуар. Маршалл не отличался такой быстрой реакцией. Прежде, чем он услышал крик Хостина, он повернулся, чтобы миновать огонь, в растерянности несколько отступил влево и остановился лишь после этого. Он стоял, сдвинувшись на несколько сантиметров за пределы безопасной трассы. И неожиданно из одной из плит вылетел моток провода, который оплелся вокруг его ног, впился в кожу, мышцы, кости и отрезал ступни. Падающего Маршалла пронзил и прибил к стене золотистый прут.

Патронелли, не оглядываясь, счастливо преодолел столб огня, сделал еще несколько шагов и остановился в безопасности, за пределами действия экрана.

— Дейв? — спросил он. — Дейв, с тобой ничего не случилось?

— Он сбился с курса, — сказал Бордман. — Это был быстрый конец.

— А мне что делать?

— Отдохни. Успокойся и не пытайся идти дальше. Я высылаю к тебе Честерфильда и Уолкера. Жди их там.

Патронелли весь содрогался. Бордман посоветовал мозгу корабля сделать ему успокаивающий укол.

Уолкеру и Честерфильду потребовался час, чтобы добраться до того места. Зону действия экрана они проходили с закрытыми глазами и потому не очень спешили. Патронелли за это время успокоился… Все трое двинулись вглубь лабиринта.

3

Неду Раулинсу казалось, что самые длинные дни в своей жизни он пережил четыре года назад, летя на Ригель. Однако сейчас он убедился, что дни на Лемносе тянутся для него значительно дольше. Все-таки ужасно стоять перед экраном и смотреть, как гибнут отважные мужчины.

И все же они выиграли битву за лабиринт. К этому времени в него вошли четырнадцать человек. Четверых из них настигла смерть. Уолкер и Патронелли разбили лагерь в зоне «F», трое преодолели дезориентирующий экран в зоне «G». Поскольку фактически зоны «Е» и «F» были уже покорены, то добраться туда, где их ждал равнодушный и неприступный Мюллер, не представлялось сложным.

Раулинс думал, что он уже изучил лабиринт в совершенстве. Правда, не лично. Он и Бордман должны были стать наследниками тяжело приобретенного опыта, когда придет их срок.

Минута эта приближалась.

Однажды Раулинс стоял вместе с Бордманом у песчаного вала. За две недели их пребывания на Лемносе погода изменилась. Стояла туманная неприятная пора года. Раулинс уже почти не мог дождаться пробы своих сил среди опасностей лабиринта. Он ощущал пустоту, напрасность стремлений, которые выросли из нетерпеливости и стыда.

Тем временем на экранах они наблюдали прогулки Мюллера по зоне «А». Кружащие там роботы держали его под постоянным контролем, отмечая его передвижения. С тех пор, как Мюллер встретил первого робота, он не покидал зоны «Л». Однако, каждый день он менял свое местонахождение, переселяясь из дома в дом, так, словно не хотел спать в одном месте два раза. Бордман позаботился о том, чтобы ни один робот не попадался ему на глаза. У Раулинса часто создавалось впечатление, что старый хитрец руководит охотой на какого-то необычного, очень осторожного зверя.

— Мы отправимся туда сегодня после полудня, Нед. Переночуем в главном лагере. Утром отправимся к Уолкеру и Патронелли в зону «Е». А потом уже ты дойдешь до самого центра и отыщешь Мюллера.

— А ты зачем идешь, Чарльз?

— Чтобы помогать тебе.

— Но ведь ты и так сможешь находиться в контакте со мной, — заметил Нед. Тебе нет необходимости рисковать.

Бордман задумчиво потер подбородок.

— Дело тут состоит к сведению риска до минимума, — пояснил он.

— Как это?

— В случае каких-либо трудностей мне пришлось бы спешить с помощью. Я предпочитаю на всякий случай ждать в зоне «F», чем добираться до тебя снаружи.

— А какого рода трудности могут возникнуть передо мной?

— Мюллеровское упрямство. Очень трудно найти доводы, убедившие бы его сотрудничать с нами, и он не из тех людей, с кем легко договориться. Я помню его с тех времен, когда он вернулся с Беты Гидры IV. Покою от него нам не было. Собственно, он и до этого никогда не был уравновешенным. Он имел право быть разобиженным на весь мир. Но хлопот с ним… Он — как птица приносящая несчастье. Тебе еще придется намучиться с ним.

— В таком случае, может ты пойдешь со мной?

— Исключено, — возразил Бордман. — Если он только узнает, что я нахожусь на этой планете, мы от него ничего не добьемся. Ведь это я отправил его к гидрянам. В результате я виноват, что он ушел из мира и спрятался в одиночестве. Если бы я ему показался, он, скорее всего, убил бы меня.

Раулинс содрогнулся от этой мысли.

— Нет. Не мог он настолько сделаться дикарем.

— Ты его не знаешь. Не знаешь, каким он был. Насколько он переменился.

— Если он такой холодный и равнодушный, как же можно вызвать в нем симпатию к кому-либо?

— К нему отправишься ты. Искренний, заслуживающий симпатии. Тебе не придется притворяться. Ты скажешь ему, что прибыл сюда с археологической экспедицией. Не проговорись, что мы с самого начала знали о нем. Скажи, что мы знаем это с той минуты, как на него наткнулся робот… и ты узнал его, поскольку помнишь его с тех времен, когда он дружил с твоим отцом.

— Мне упомянуть об отце?

— Конечно же! Представься ему. Это единственный способ. Скажи, что твой отец погиб, а это твоя первая космическая экспедиция. Пробуди в нем сочувствие.

— Не сердись на меня, Чарльз, но я должен признаться тебе, что все это мне совершенно не нравится. Вся эта ложь.

— Ложь? — глаза Бордмана загорелись. — Разве ты не сын своего отца, и это не первая твоя миссия?

— Но ведь я же не археолог.

— Ты бы предпочел сказать ему, что мы прибыли сюда в поисках Мюллера? Подумай о нашей цели, Нед!

— Ладно. Цель оправдывает средства. Мы прилетели сюда, чтобы уговорить Мюллера сотрудничать с нами, так как кажется, что лишь он может избавить нас от опасности, — произнес Раулинс безразлично. — Так что мы вправе прибегнуть к любым способам.

— Вот именно. И не смейся, как идиот.

— Прости, Чарльз. Но мне неприятно, что придется врать Мюллеру.

— Он нам нужен.

— Я понимаю, Чарльз.

— Ты нам тоже нужен. Сам я, увы, не могу сделать это. В его глазах я — чудовище. А к тебе он может отнестись с симпатией. Ты — сын его друга.

— Врать ему, чтобы он дал согласие.

— Перестань, Нед.

— Продолжай, что мне дальше делать?

— Постарайся с ним подружиться. Не торопись. Пусть ему захочется, чтобы ты навещал его.

— А что если мне станет дурно от его присутствия?

— Попытайся скрыть это от него. Это наиболее трудная часть твоего задания.

— Самая трудная часть — это ложь.

— Это ты так считаешь. Приложи все усилия, разговори его. Дай ему понять, что ты тратишь время, которое должен был бы посвятить научной работе, и то эти болваны, эти сукины сыны, руководители экспедиции, не хотят, чтобы ты имел с ним что-либо общее, но ты его любишь, ему сочувствуешь, и для них же будет лучше не вмешиваться.

— Мне упомянуть о другой Галактике? — спросил Раулинс.

— Вскользь. Время от времени упоминай, чтобы дать ему пищу для размышлений. Но не слишком часто. И не намекай, что он нам нужен, понял? Если он сообразит, что мы хотим его выманить, нам конец.

— Но каким образом я должен уговорить его покинуть лабиринт без объяснений того, зачем мы хотим, чтобы он вышел?

— Об этом я еще не думал, — произнес Бордман. — Я дам тебе указания позже.

— Я понимаю, что ты подразумеваешь. Ты собираешься заставить меня произнести ложь, так что просто боишься сказать об этом сейчас, потому что тогда я просто откажусь от этой затеи.

— Нед…

— Извини. Но зачем нам выманивать его оттуда уловками? Мы можем сказать ему, что человечество нуждается в нем.

— Ты считаешь, что это этично?

— Это как-то чище. Возьмем его силой, в конце концов.

— Недостаточно, — заявил Бордман. — Это слишком рискованно. Он может попытаться покончить с собой.

— Надо произвести парализующий выстрел, — предложил Раулинс, — а потом спящего вынести из лабиринта.

Бордман покачал головой.

— На то, чтобы познакомиться с лабиринтом, он имел девять лет. Мы не знаем, каким штучкам он здесь научился. Пока он там, я не отважусь ни на одно действие, направленное против него. Это слишком ценный человек. Может быть, он запрограммировал какое-нибудь устройство, и весь город взлетит на воздух, если кто-то вздумает прицелиться в него. Он должен выйти добровольно.

— Я тебе кажусь чертовски незрелым, Чарльз?

— Тебе можно совершать ошибки, — ответил Бордман.

— Ты веришь, что существует некое космическое зло во всех проявлениях вселенной?

— Я бы сформулировал это не так. Вселенной не управляют ни силы зла, ни силы добра. Вселенная — это огромная машина. Когда мы выслали Мюллера к гидрянам, мы были вынуждены послать его. А они сделали так, что Мюллер вернулся не таким, каким был. Он был затянут в машину Вселенной и перемолот. Теперь происходит другое соприкосновение частей Вселенной, и мы вынуждены пропустить Мюллера через мясорубку еще раз. Если мы не перехитрим Мюллера, может случиться, что мы приведем в действие какие-то новые узлы машины, которые уничтожат все человечество… Я хочу, чтобы ты сделал кое-что неприемлемое ради более высокой цели. Ты не хочешь делать этого, но твои моральные принципы не обязательно являются наиболее важным фактором. Во время войны солдат убивает, поскольку окружающий мир ставит его в такую ситуацию. Это может оказаться несправедливая война, или может случиться, что он поймает на мушку собственного брата, но, тем не менее, война — это реальное событие, и он вынужден в нем играть свою роль.

— Но где же тогда место для свободы воли в твоей механизированной Вселенной, Чарльз?

— Для нее нет места.

— Значит, у нас нет выбора?

— Мы достаточно свободны, чтобы повертеться на крючке.

— И ты всегда так воспринимал это?

— Почти всю жизнь.

— Даже когда был в моем возрасте?

— Еще раньше.

Раулинс отвел глаза.

— Наверное, ты полностью неправ, — сказал он, — но я не стану тратить сил, чтобы объяснить тебе это. У меня не хватит слов. Впрочем, ты и не стал бы меня слушать.

— Боюсь, что я выслушаю тебя, Нед.

Раулинс попытался улыбнуться.

— Но как же я смогу жить в гармонии с самим собой, если заставлю Мюллера покинуть свою скорлупку?

— Сам увидишь, как. Ты обнаружишь, что поступил верно. В эту минуту тебе кажется, что душа твоя будет загублена навсегда, но ты не прав.

— Посмотрим, — тихо сказал Раулинс.

Бордман сейчас, — подумал он, — вроде бы даже более скользкий, чем обычно, поскольку ударился в свой наставнический тон. Умереть в лабиринте — единственный способ избежать растворения среди этих неясностей.

Раулинс еще раз посмотрел на экран.

— Ну что ж, пора идти, — произнес он. — А то мне от этого ожидания скоро будет тошно.

Глава пятая

1

Мюллер увидел, как они приближаются, и не мог понять, почему, несмотря на все, он чувствует себя спокойно. На обзорных экранах он мог видеть людей, разбивающих лагерь. Он не мог различить их лиц и не знал, чем они там занимаются. Он насчитал их около десятка.

У него было много возможностей. Он мог затопить, если бы захотел, зону «Е» водой из акведука. Однажды он случайно учинил это, и город почти целиком ликвидировал последствия. Те люди, которые не утонут, в панике попали бы в другие ловушки. Он мог воспользоваться и другими штучками.

И все-таки он ничего такого не сделал. Он знал, что причиной его бездеятельности является по сути дела желание вырваться из этой изоляции. И как бы он ни ненавидел людей, он все же позволял им прокладывать путь. Теперь встреча была неминуемой. А вот сможет ли он снова пребывать среди людей?

Он провел несколько месяцев среди гидрян, а потом, понимая, что не сможет ничего добиться, сел в капсулу и полетел туда, где его ждал корабль.

На корабле он произвел манипуляции, которые должны были вернуть его на Землю. Когда он увидел на отполированной поверхности свое отражение, оно поразило его. Он заметил на своем лице новые морщины, которые не удивили его, а вот странные чужие глаза насторожили. Мышечное напряжение, подумал он. Он кончил программировать свое возвращение и отправился в лечебное помещение, где заказал микстуру «ДП-40» для нервной системы, горячий душ и хороший массаж Когда он вышел оттуда, глаза его так и остались странными, а кроме того начался нервный тик. От тика он избавился довольно легко, а вот глаза такими и остались.

Собственно, в них нет выражения, сказал он себе. Такое впечатление производят веки. Мои веки набрякли из-за того, что мне так долго пришлось дышать замкнутым в скафандре.

Это пройдет. У меня было несколько трудных месяцев, но теперь все позади.

Корабль пил энергию от ближайшей звезды. Указатели шевелились в ритме работы подпространственных двигателей, и Мюллер в своем корабле был выброшен из мира Гидры на одну из самых коротких трасс. Но, несмотря на перемещение в подпространстве, какое-то абсолютное время должно было пройти, пока корабль как игла пронзал континуум. Мюллер читал, спал, слушал музыку и забавлялся сексатором, когда в нем возникало такое желание. Он говорил себе, что лицо его только кажется застывшим, но после возвращения на Землю ему, наверное, не помешает небольшое преображение. Эта экспедиция оказалась такой, что он постарел на несколько лет.

Делать ему было нечего. Корабль вышел из подпространства на расстоянии ста тысяч километров от Земли. Зажглись контрольные огоньки на пульте связи. Ближайшая станция космического движения требовала, чтобы он сообщил свои координаты. Он приказал мозгу корабля передать надлежащие сведения.

— Выровняйте скорость, мистер Мюллер, — попросил диспетчер движения, — и мы пришлем к вам пилота, который доставит вас на Землю.

И этим тоже занялся мозг корабля.

Перед глазами Мюллера возник шар службы контроля движения. Достаточно долго он плавал перед ним, пока корабль не догнал его.

— У нас для вас сообщение, переданное с Земли, — сообщил диспетчер. — Говорит Чарльз Бордман.

— Давайте, — сказал Мюллер.

Экран заполнило лицо Бордмана. Лицо розовое, свежевыбритое. Бордман улыбнулся и протянул руку.

— Дик, — сказал он. — Господи, какая радость, что я тебя вижу!

Мюллер включил осязательный аппарат и сквозь экран пожал запястье руки.

— Привет, Чарльз. Один шанс из шестидесяти пяти, верно? Ну, так я возвращаюсь.

— Что мне передать Марте?

— Марте? — Мюллер задумался. Ага, это та голубоволосая девушка… узенькие бедра и остренькие грудки. — Да, передай ей привет. Скажи, что мне было бы приятно увидеться с ней сразу после посадки. Сексаторы не доводят до такого безумия.

Бордман фыркнул от смеха, словно услышал шикарную шутку. Потом резко изменил тон и спросил:

— Хорошо получилось?

— Безрезультатно.

— Но ты наладил контакт?

— Пожил среди гидрян, конечно же. Они меня не убили.

— Но относились враждебно?

— Меня не убили.

— Да, но…

— Но я все-таки жив, Чарльз. — Мюллер почувствовал, что снова начинается нервный тик. — Я не научился их языку. Не знаю, как они меня восприняли. Казалось, они проявляли интерес. Долгое время они внимательно присматривались ко мне, но не произнесли ни слова.

— Может, они телепаты?

— Я не знаю, Чарльз.

Бордман какое-то время молчал.

— Что они с тобой сделали, Дик?

— Ничего.

— Не сказал бы.

— Я просто устал от полета, — заявил Мюллер. — Но в хорошей форме, разве что немножко перенервничал. Я хочу дышать нормальным воздухом, пить настоящее пиво, и мне было бы приятно оказаться в постели не одному. Тогда все бы стало великолепно. А позже, может, я и предложу какой-нибудь способ установления контактов с гидрянами.

— Это настроение отражается на твоем радио, Дик.

— Что?

— Тебя слышно слишком громко, — пояснил Бордман.

— Это вина трансляционной станции. Черт побери, Чарльз, что общего имеет это с настроением?

— Не спрашивай меня, — ответил Бордман. — Я только пытаюсь понять, что это ты так раскричался на меня.

— Я не кричу! — крикнул Мюллер.

Вскоре после этого разговора с Бордманом он получил сообщение с контрольной станции, что пилот готов и — ждет разрешения взойти на корабль. Он открыл люк и впустил на борт этого человека. Пилот оказался молодым блондином с орлиным носом и светлой кожей. Снимая шлем, он сказал:

— Меня зовут Лес Кристиансен, мистер Мюллер, и я хочу, чтобы вы знали, что я горжусь и считаю за честь сопровождать первого человека, который посетил расу чужих существ. Надеюсь, я не нарушу предписаний, касающихся служебной тайны, если скажу, что мечтаю хоть немного услышать об этом, пока мы будем спускаться. Если вы не сочтете это за навязчивость, то я был бы счастлив, если бы вы рассказали хоть о некоторых… необычных впечатлениях… из вашего… вашего…

— Пожалуй, я могу рассказать не очень-то много, — вежливо отозвался Мюллер. — Прежде всего, вы видели запись с гидрянами? Я знаю, что ее должны были демонстрировать, но…

— Вы позволите, мистер Мюллер, если я присяду на минутку?

— Милости прошу. Вы их видели… это высокие худые создания с плечами…

— Мне как-то не по себе, — сказал Кристиансен. — Не могу понять, что это со мной. — Его лицо пошло красными пятнами, капельки пота заблестели на лбу. — Наверное, я расхворался…

Он упал в кресло и скорчился, закрыв голову руками. Мюллер беспомощно огляделся. Потом вытянул руку и взял пилота за локоть, чтобы довести до медицинского кабинета. Кристиансен дернулся, словно к нему прикоснулись раскаленным железом. При этом он потерял равновесие и свалился на пол кабины. И стал отползать как можно дальше от Мюллера. Сдавленным голосом он спросил:

— Куда мне?

— Вон в те двери.

Он поспешил в туалет и закрылся. Мюллер к своему удивлению услышал, как того вытошнило, и потом он долго откашливался. Мюллер хотел уже сообщить на станцию контроля, что пилот захворал, но дверь приоткрылась, и Кристиансен пробормотал:

— Вы не могли бы подать мне мой шлем?

Мюллер протянул ему шлем.

— Мне очень жаль, что на вас это отразилось таким образом. Надеюсь, я не приволок с собой какую-либо заразу.

— Я не болен. Я просто чувствую себя паршиво. — Кристиансен надел шлем. — Не понимаю. Но охотнее всего я сжался бы в комочек и поплакал. Прошу вас, выпустите меня, мистер Мюллер! Это так страшно…

Он выскочил из корабля. Мюллер смотрел, как он несется к недалекой станции.

Потом включил радио.

— Пока что не присылайте другого пилота, — сказал он диспетчеру. — Кристиансен как только снял шлем, сразу заболел. Может, я чем-нибудь заразил его. Это надо проверить.

Диспетчер согласился. Он попросил, чтобы Мюллер прошёл в медицинский кабинет, настроил диагностат и передал данные. Потом на экране Мюллера появилось важное темношоколадное лицо врача станции контроля движения.

— Это очень странно, мистер Мюллер, — сообщил он.

— Что именно?

— Данные вашего диагностата проанализировал наш компьютер. Нет никаких необычных симптомов. Я подверг проверке Кристиансена, и тоже ничего не понимаю. Он говорит, что чувствует себя уже хорошо. Он мне сказал, что в ту минуту, как увидел вас, его охватила сильная депрессия, которая немедленно перешла во что-то вроде метаболического паралича. Это значит, что эта тоска полностью лишила его сил.

— И часто с ним бывают такие приступы?

— Никогда, — ответил доктор. — Я хотел бы в этом разобраться. Я могу сейчас посетить вас?

Доктор не скулил и не жаловался. Но надолго не задержался, и когда отлетел от корабля Мюллера, лицо его было мокрым от слез. Он был не менее растерян, чем Мюллер. Двадцать минут спустя появился новый пилот. Он не снимал шлема, скафандра и немедленно начал программировать корабль на приземление. Он сидел за пультом выпрямившись, повернувшись к Мюллеру спиной, и не произнес ни слова, словно Мюллера вообще не было. С окаменевшим лицом и плотно сжатыми губами он слегка качнул головой в знак прощания и выскочил из корабля. Наверно, я страшно мерзко пахну, подумал Мюллер, если он смог почувствовать этот запах даже сквозь скафандр.

Посадка прошла нормально.

2

В межпланетном порту Мюллер быстро прошел через иммиграционную камеру, исследованный компьютерной системой уже сотни раз. Рассеялось опасение, что диагностат обнаружит в нем какое-либо заболевание. Он прошел сквозь нутро этой машины, и когда он, наконец, вынырнул из нее, то звонки не зазвенели, табло не заполыхало. Пропущен. Он поболтал с роботом в Бюро направлений. Бумаги его были в порядке. Щель в стене разошлась до размеров двери. Он уже мог выйти и в первый раз с момента посадки встретиться с другими людьми.

Бордман прилетел с Мартой, чтобы приветствовать его. В толстом сари он производил весьма солидное впечатление, пальцы его украшали множество перстней. Марта красовалась коротко остриженными волосами темно-зеленого цвета, подсеребренными глазами и была похожа на искрящуюся статуэтку. Мюллеру, который помнил ее голой и мокрой, выходящей из хрустального озера, эти перемены не понравились. Он прикинул, в его ли честь она так нарядилась — ведь это Бордман любил, чтобы у женщины была эффектная внешность. Скорее всего эти двое были вместе, пока он отсутствовал.

Бордман взял Мюллера за запястье, но рукопожатие через пару минут ослабло.

— Как мне приятно вновь видеть тебя, Дик, — произнес он без уверенности в голосе и отступил на пару шагов.

Марта вошла между ними и прижалась к Мюллеру. Он обнял ее. Ее глаза, когда он в них заглянул, были полны блеска, и его ошеломили отражающиеся в ее зрачках образы. Ее ноздри раздулись. Он чувствовал, как напряглись мышцы под кожей. Она попыталась освободиться.

— Дик, — шепнула она, — я молилась о тебе каждую ночь. Ты даже представить не можешь, как я тосковала.

Она вырывалась все решительнее. Он притянул ее к себе. Ее ноздри раздулись, ноги задрожали, и он испугался, что она упадет.

Она отвернула голову.

— Дик, мне так странно… От этой радости, что я тебя вижу, все перепуталось. Отпусти меня, мне нехорошо.

— Да, конечно же. — Он отпустил ее.

Бордман нервно стирал пот с лица и проглотил какое-то успокаивающее лекарство. Мюллер никогда раньше не видел его в таком состоянии.

— Ну, а что, если мне бросить вас обоих, а? — предложил Бордман. — Эта погода что-то нехорошо на меня подействовала.

И он убежал. Теперь только Мюллер почувствовал, как его охватывает паника.

— Куда нам ехать? — спросил он.

— Транспортные коконы рядом с залом. Снимем номер в портовой гостинице. Где твой багаж?

— Еще на корабле, — ответил Мюллер. — Можем подождать.

Марта прикусила уголок нижней губы. Он взял ее под руку. Ну, мысленно подгонял он Марту, скажи мне, что ты плохо себя чувствуешь.

— Зачем ты остригла волосы? — спросил он.

— Разве я не нравлюсь тебе с короткими волосами?

— Не особенно. — Они сели в кокон. — Они были длинными и очень голубыми, как море в ветреный день.

— Я старалась выглядеть красивой для тебя.

— Зачем ты закусываешь губу?

— Что?

— Ничего. Мы приехали. Номер уже зарегистрирован?

— Да, на твое имя.

Они вышли, спустились этажей на пятьдесят, чуть ли не самый последний. Трудно было выбрать лучше, подумал Мюллер. Они вступили в отведенную им спальню. Свет был притушен. Мюллер вспомнил, как вынужден был довольствоваться сексаторами, и почувствовал тяжесть в низу живота. Марта обогнула его и скрылась в соседней комнате. Он разделся.

Она вернулась обнаженной. Нарочитой косметики уже не было, а волосы вновь стали голубыми.

— Так ты выглядишь намного лучше. У гидрян то ли пять полов, то ли ни одного. Я так точно и не понял. Однако мне кажется, что как бы они этим ни занимались, люди находят больше удовольствия. Что ты остановилась там, Марта?

Она молча приблизилась. Одной рукой он обнял ее за плечи, в другую поместил округлую грудь. Раньше, когда он это делал, то ощущал, как твердеет от желания ее сосок под ладонью. Сейчас же она чуть подергивалась как испуганный жеребенок. Губы ее тоже оказались сухими, напряженными, враждебными. Он усадил ее на кровати. Она вопреки своему желанию пыталась ласкать его.

В ее глазах он увидел страдание.

Она отодвинулась от него и упала на подушки. Он видел ее лицо, перекосившееся от с трудом сдерживаемой муки.

— Возьми меня, Дик, — произнесла она. — Ну скорей же!

— Тебе так не терпится? Правда?

Она хотела взвалить его на себя. Он высвободился и сел. Красные пятна заливали ее лицо и спускались на плечи, по щекам текли слезы.

— Скажи мне, что с тобой, Марта?

— Не знаю.

— Ты ведешь себя так, словно заболела.

— Наверно.

— Когда тебе стало нехорошо?

— Зачем эти вопросы? Милый, иди же ко мне!

— Но ведь тебе не хочется. Ты делаешь это от доброты сердечной.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, Дик. Дик, я же тебя предупреждала насчет экспедиции. Говорила, что я могу предвидеть будущее. Что тебя там может ждать что-то плохое, но не обязательно смерть.

— Скажи мне, где болит?

— Не могу… не знаю…

— Ложь. Когда это началось?

— Сегодня утром. Едва я встала.

— Еще одна ложь. Я должен знать правду.

— Возьми меня, Дик, не заставляй меня дольше ждать. Я…

— Что?

— Уже не могу это вынести.

Она вскочила с постели и принялась тереться об него, как кошка.

Он схватил ее за кисти рук.

— Скажи, чего ты больше не можешь выносить, Марта?

Она сжала зубы. Он сжимал ее руки все сильнее. Она откинулась назад, так что голова ее свисла, а груди целились в потолок. Теперь она вся была мокрая от пота. Растревоженный, жаждущий, он настаивал:

— Скажи, чего ты не можешь вынести?…

— Твоей близости, — призналась она.

Глава шестая

1

В лабиринте было намного теплее, чем на равнине. Наверное стены и экран не пропускают ветра, подумал Раулинс.

Сверни влево… три шага… поставь правую ногу у той черной полоски на тротуаре… полный поворот на девяносто градусов вправо… еще раз…

Это несколько напоминало детскую игру в «классы». Только что здесь игра шла на более высокие ставки. Следи за каждым своим шагом, чувствуя, как смерть идет по пятам. Что за люди выстроили этот город? Он увидел луч энергии, пересекающий ступени перед ним. Компьютер приказал ему задержаться. Раз, два, три, четыре, пять… Иди!

По другую сторону этой преграды он остановился и повернулся. Бордман, хотя и старше его, догонял его, помахал ему рукой и подмигнул. Сейчас ему предстояла та же ловушка Он уже миновал место, в котором вспыхивал энергетический луч.

— Передохнем минутку? — спросил Раулинс.

— Не относись с такой снисходительностью к старому человеку, Нед. Не задерживайся, я еще не устал.

— У нас трудный участок впереди.

— Вот и нечего рассиживаться.

Раулинс просто не мог смотреть на эти кости. Существа разных видов встретились тут со смертью.

Яркий свет вспыхивал множество раз в секунду. Бордман, идущий на расстоянии пяти метров за Раулинсом, превратился в зловещий призрак, дергающийся в конвульсиях. Оглянувшись, Раулинс был вынужден махнуть перед глазами рукой, чтобы увидеть эти сдержанные движения.

Он слышал голос компьютера:

«Пройди десять шагов и остановись. Раз, два, три. Пройди десять шагов и остановись. Быстрее пройди до конца платформы».

Здесь, в зоне «X» кошмары подстерегали почти везде, и у него путалась лишь их очередность. Может быть, это здесь блок, весящий тонну, падает на неосторожных? А стены что, сжимаются? А где мост, который ведет в озеро огня?

Если исходить из средней продолжительности жизни человека, он мог бы прожить еще двести пять лет. Он хочет жить как можно дольше.

2

Зверь с длинными зубами сидел на пороге дома напротив них. Бордман отцепил от своего пояса оружие и включил автоматический прицел, установив его на тридцать килограмм массы в радиусе пятидесяти метров.

— Не промахнусь, — сказал Бордман и выстрелил.

Хищник, спрыгнув с порога, вытянул лапы в агонии и упал. Откуда-то прибежали три маленькие зверушки, питающиеся падалью, и начали рвать его в клочья.

Бордман захохотал. Чтобы попасть из оружия с автоматическим прицелом, не надо быть хорошим стрелком. Но он давно не охотился. Когда ему было тринадцать лет, он провел томительную неделю на охоте в Сахарском заповеднике вместе с группой из восьми значительно старших, чем он, заправил. Он охотился с этими людьми, так как заботился о своей карьере, но вообще-то ему там не понравилось — душный воздух, яркий блеск солнца, мертвые грязные звери на песке, бессмысленные убийства. Когда тебе тринадцать лет, то не слишком понимаешь мудреные развлечения людей среднего возраста. И все же он выдержал до конца, в надежде, что в делах карьеры ему помогут хорошие отношения с ними. И они помогли в самом деле. Но теперь это уже было что-то другое. Не развлечение, не спорт.

3

Изображения менялись на экране. Раулинс увидел, как лицо его отца, четкое поначалу, понемногу сливается с фоном. Проекцию каким-то образом представлял глаз смотрящего. Роботы, проходя тут, видели экран пустым. Теперь же Раулинс увидел шестнадцатилетнюю Мэрибель Чемберс, ученицу второго класса лицея Мадонны Милосердия в Рокфорде, штат Иллинойс. Мэрибель с несмелой улыбкой принялась раздеваться. Волосы ее были мягкие, губы припухшие и влажные. Она расстегнула лифчик и обнажила два крепких полушария с сосками словно огоньки. Мэрибель смущенно разрумянилась и обнажила теперь нижнюю часть тела. Во впадинах над ее пухлыми розовыми ягодицами поблескивали аметисты. Бедра обвивала цепочка с крестиком из слоновой кости. Раулинс пытался не смотреть на экран. Он вслушивался в голос компьютера, управляющий каждым его шагом.

— Я восстала из мертвых и жива теперь, — хрипло и многозначительно произнесла она.

Она призывала его, подманивая тремя пальчиками. Строила ему глазки. Слала воздушные поцелуи.

— Иди ко мне, за этот экран, глупенький! Я тебе покажу, как приятно это может быть…

Она хохотала, изгибалась, шевелила пальчиками. Кожа ее приобрела темно-зеленый цвет. Глаза меняли место, перемещаясь по лицу. И неожиданно экран скрылся за полыхающим огнем. Подчиняясь шепоту мозга, который вел его, он успешно миновал и эту ловушку.

4

Экран показывал какие-то абстрактные узоры: власть геометрии, прямые линии на марше, неподвижные фигуры. Бордман задержался, чтобы полюбоваться этим. А потом двинулся дальше.

5

Лес колеблющихся ножей у внутренней границы зоны «X».

6

Жара усиливалась. Пришлось идти по раскаленной мостовой на цыпочках. Это вызвало тревогу, так как никто из тех, кто испытывал трассу, этого не испытал. Может, на трассе происходят перемены? Может, город скрывал в себе новые дьявольские загадки? Сколько еще будет мучить жара, где ее территория кончается? Выживет ли он, доберется ли до зоны «Е»? Может быть, это Мюллер пытается не пропустить его в сердце лабиринта?

7

Может быть, Мюллер увидел Бордмана и хочет убить его? Не исключено. Он имеет все причины для ненависти. Может быть, надо пойти побыстрее, чтобы удалиться от Бордмана? Да, жара все сильнее. С другой стороны, тогда Бордман может заподозрить меня в трусости.

8

В глубине зоны «G» Бордман оказался перед дезориентационным экраном. Он не боялся этих опасностей лабиринта. Но он боялся идти туда, где свидетельства разума ложны. Он доверял своему разуму. Ему уже трижды пришлось менять сетчатку. Трудно правильно анализировать мир, если нет уверенности, что ты все четко различаешь.

Теперь он был в стране фантомов.

Параллельные линии сливались. Треугольные фигуры все как одна были сложены из тупых углов. Река, пересекающая долину, текла в гору. Звезды повисли, спутники кружили вокруг друг друга.

Закрыть глаза и не позволять сбить себя с толку.

«Левая нога, правая. Левая. Правая. Чуть-чуть влево… Передвинуть ногу. Еще немного. И вновь вправо. И снова вперед».

Запретные плоды искушали его, всю жизнь он старался увидеть все. Единственная надежда вырваться отсюда, сказал он себе, это держать глаза закрытыми. Если я открою глаза, они обманут меня, и я пойду на гибель. Я не имею права умереть так глупо, когда так много людей испытало это, чтобы продемонстрировать мне, как надо себя вести.

Он стоял неподвижно. Слышал, как голос компьютера пытался поторопить его.

— Подожди, — буркнул он. — Могу же я поглядеть немного, если стою на месте?

— «А гейзер огня? — напомнил ему компьютер. — Достаточно было страха, чтобы довести Маршалла до смерти».

Повсюду он видел бред геометрии. Тебе восемьдесят лет, и ты знаешь, как должен выглядеть мир. А теперь закрой глаза, Чарльз, ты слишком рискуешь.

Но в первую очередь он отыскал глаза Неда Раулинса. Парнишка опережал его на двадцать метров и, осторожно передвигая ноги, как раз преодолевал экран. Глаза у него были закрыты. Нед — послушный мальчик. Он хочет выбраться отсюда живым и предпочитает не видеть мира, искаженного экраном.

Уже подняв ногу, Бордман опомнился и вновь замер. Прямо перед ним распустился в воздухе подрагивающий желтый цвет, принимая то форму лебедя, то дерева. Вдали Нед поднял левое плечо невозможно высоко. Сквозь золотистое мерцание Бордман заметил труп Маршалла. Глаза его были широко раскрыты. Глядя в огромные глаза трупа, он увидел свое кривое отражение. Он закрыл глаза.

Компьютер, словно испытав облегчение, повел его дальше.

9

Море крови. Фонтаны лимфы.

10

Я должен умереть прежде, чем успел полюбить…

11

Вот и вход в зону «F». Я покидаю это царство смерти. Где мой паспорт? Нужна ли мне виза?

12

Холодный ветер, веющий из завтрашнего утра.

13

Ребята, которые разбили лагерь в зоне «F», должны выйти нам навстречу, проводить нас в зону «Б». Мы можем пройти и без них. Лишь бы только миновать этот последний экран, и мы чудненько доберемся.

14

Как часто я мечтал об этой трассе. Но теперь я ее ненавижу, хотя она и прекрасна. И наиболее прекрасной она нам покажется наверное тогда, когда нас подкараулит на ней смерть.

15

Кожа на бедрах Мэрибель слегка морщится. Прежде, чем ей исполнится тридцать лет, она располнеет.

16

В своей карьере мне пришлось делать кучу разных вещей. У меня никогда не хватало времени, чтобы прочитать Руссо. Я ничего не знаю о Канте. Если выберусь отсюда, то начну всех их читать. Я, Нед Раулинс… Я, Ричард Мюллер… буду читать…

17

Раулинс вошел в зону «F» и спросил компьютер, можно ли здесь отдохнуть. Мозг корабля ответил, что можно. Очень осторожно Нед присел. Каменные блоки поднимались на высоту пятьдесят метров с обеих сторон узкой расщелины, в которой показалась массивная фигура Чарльза Бордмана. Бордман был потным и нервным. Прямо невероятно.

Сам Раулинс не был спокоен. Пот тек ручьем. Скафандру пришлось работать с перегрузкой, чтобы избавиться от дополнительной влажности. Радость была бы преждевременной.

— Отдыхаешь? — спросил Бордман.

— А почему бы и нет? Притомился, Чарльз. И ты тоже. Компьютер говорит, что нам ничего не угрожает.

Бордман подошел и присел.

— Мюллер, — сказал Раулинс, — прошел эту трассу в одиночку без всякой подготовки.

— Мюллер всегда был необыкновенным человеком.

— Как, ты думаешь, он это сделал?

— Спроси у него.

— И спрошу, — согласился Раулинс. — Может быть завтра в это же время я буду говорить с ним.

— Возможно. Но нам надо идти. Скоро к нам выйдут ребята. Скорее всего, нас засекли их детекторы массы.

Они поднялись.

В зоне «F» было просторней, но неуютно. Доминирующий архитектурный стиль нес в себе какую-то искусственность и тревогу. Раулинс хотя и знал, что ловушек тут меньше, все же шел с ощущением, что плиты мостовой разойдутся у него под ногами.

— Какой участок до сих пор был у тебя наихудшим? — спросил Раулинс.

— Дезориентирующий экран.

— Это не так страшно… если человек сможет заставить себя пройти мимо всех этих смертоносных пакостей с закрытыми глазами.

— Я смотрел, — сказал Бордман.

— В зоне дезориентации?

— Недолго. Не выдержал искушения. Не буду даже рассказывать, что я видел, но это было одно из самых причудливых переживаний в моей жизни.

Раулинс улыбнулся. Значит, и Бордман способен сделать что-то нелогичное, безрассудное.

— И что? Ты просто стоял без движений и смотрел? А потом с закрытыми глазами пошел дальше? И не было никакой критической ситуации?

— Была. Засмотревшись, я чуть было не тронулся с места. Но тут же опомнился.

— Наверно, я попробую, когда мы будем возвращаться. Ведь беглый взгляд не повредит, — сказал Раулинс.

— Откуда ты знаешь, что экран действует в обратном направлении?

— Я над этим не задумывался. Мы еще не отрабатывали возвращения. Может, в обратном направлении все по-другому? У нас нет карты обратной дороги. Может быть, когда мы будем возвращаться, то все погибнем.

— Снова вышлем роботов, — сказал Бордман. — Уж об этом можешь не волноваться.

Раулинс отозвался только через минуту:

— Кстати, а зачем нужны были какие-нибудь ловушки для выходящих? Или строители лабиринта так же заперли себя в центре города, как не пускали туда своих врагов? С чего бы им так делать?

— Кто же может знать, Нед? Это были неизвестные существа.

— Неизвестные. Это верно.

18

Бордман сообразил, что тема разговора еще не исчерпана. Он спросил:

— А для тебя какое место было самым трудным?

— Тот экран далеко за нами, — ответил Раулинс. — Я в нем видел всякие паскудства, которые клубятся в подсознании.

— Что за экран?

— В глубине зоны «X». Я на него посмотрел и несколько секунд видел своего отца. А потом девушку… которую я знал. На экране она разоблачилась. Но разве у кого-нибудь подсознание другое?

— Я таких вещей не видел.

— Но ведь ты не мог обойти этот экран. Он был в пятидесяти метрах от места, где ты убил первого зверя.

— Да, этот экран я видел. Но он показывал только геометрические фигуры.

— А я видел, как Мэрибель раздевалась, — заявил Раулинс в растерянности. — А ты, значит, видел геометрические фигуры.

19

В зоне «F» также угрожали смертельные опасности. Небольшой перламутровый пузырь лопнул, и из него потекла струйка шариков. Эти шарики двигались в ногах Раулинса с какой-то зловещей целенаправленностью. Кусали через ботинки. Он растоптал их множество, но чуть сам не оказался слишком близко от источника света, который неожиданно засиял голубым глазом. Он пнул три шарика в сторону света. Они расплавились.

20

Бордману все это надоело чуть ли не до отрыжки.

21

С того момента, как они вошли в лабиринт, прошел 1 час 48 минут. Трасса в зоне «F» вела через зал с розовыми стенами, где из скрытых отверстий вырывались клубы дыма. В противоположном конце розового зала помещалась ловушка. Если бы они не прошли ее в точно рассчитанное время, то были бы размозжены. За залом был длинный коридор. Этот коридор выводит на открытую площадь с шестью наклонно установленными обелисками из белого металла. Из фонтана на стометровую высоту била вода. По бокам площади возвышались три башни с множеством окон разной величины. Стекла в них были нетронуты. На ступенях одной из них лежал расчлененный ударами скелет какого-то создания.

В лагере несли службу Элтон, Антонелли, Камерон, Гринфилд Стейн. Сейчас же Антонелли и Стейн вышли на площадь в центре зоны навстречу Раулинсу и Бордману.

— Уже недалеко, — сказал Стейн. — Или же вы предпочли бы отдохнуть несколько минут, мистер Бордман?

Старик хмуро глянул на него.

— Дэвис, Оттавио и Рейнольдс уже добрались сегодня до зоны «Б». Элтон, Камерон и Гринфилд присоединились к нам. Патронелли и Уолкер исследуют внутреннюю границу зоны «Е» и заглядывают в зону «D». Говорят, что там все выглядит несравненно лучше.

— Я с них шкуру спущу, если они туда полезут.

Антонелли невесело улыбнулся.

Промежуточная база состояла из двух куполообразных палаток. Территория была тщательно обследована, и здесь наверняка ничто не грозило. В палатке Раулинс снял ботинки, получил очищающий препарат и пакет с пищей. Ему было как-то не по себе среди этих людей. Он знал, что они лишены тех возможностей в жизни, которые даны ему. Они не получили образования, и даже если они уцелеют, то не будут жить так долго, как он. Ни у кого из них не было светлых волос, голубых глаз и, наверное, не хватило бы средств, чтобы подвергнуться дорогостоящей операции. И все же они выглядели счастливыми. Может быть, потому, что их не волновали моральные аспекты извлечения Мюллера из лабиринта.

В палатку вошел Бордман.

— Передайте капитану Хостину, что он проиграл. Мы сюда добрались.

— Что проиграл? — не понял Антонелли.

Гринфилд говорил о чем-то другом:

— Допустим, что Мюллер как-то следит за нами. Он перемещается очень регулярно. Сейчас он находится в дальнем квадрате зоны «А»… если входом туда являются ворота, которые мы знаем… и описывает небольшую дугу по мере того, как к нему приближаются наши передовые.

Бордман пояснил Антонелли:

— Хостин ставил три к одному, что мы не дойдем досюда. Сам слышал.

И спросил у Камерона, техника-связиста:

— Возможно ли, что Мюллер пользуется какой-нибудь следящей системой?

— Вполне правдоподобно.

— Системой, позволяющей различать лица?

— Я допускаю, что так. У него было множество времени на ознакомление с устройствами этого лабиринта.

— Если он видел мое лицо, — заявил Бордман, — самое лучшее будет вернуться и не ломать головы над остальным. У кого-нибудь есть термопластический аппарат? Я немедленно должен изменить свое лицо.

22

Он не стал объяснять, почему. Но когда процедура закончилась, нос у него стал длинным, резко очерченным, губы тонкими и подбородок, как у ведьмы. Лицо это трудно было назвать симпатичным.

23

После неспокойно проведенной ночи Раулинс начал готовиться к тому, чтобы дойти до передового лагеря в зоне «Е». Бордман должен был остаться на базе, но поддерживать с ним связь — видеть то, что видел он, слышать то, что слышал он, и давать ему шепотом указания.

Раулинс вышел из палатки, отсчитал десять шагов и замер в неподвижности, наблюдая, как рассвет покрывает украшенные клювами стены оранжевым блеском.

— Подними правую руку, — приказал Бордман, — если ты меня слышишь, Нед!

Раулинс поднял.

— Теперь скажи мне что-нибудь.

— Где, ты говоришь, родился Мюллер?

— На Земле. Я слышу тебя превосходно.

— Где на Земле?

— В Северо-Американской Директории. А где точно, не знаю.

— Я тоже оттуда, — сказал Раулинс.

— Знаю, — ответил Бордман. — Мюллер, кажется, из западной части Северной Америки. Но я в этом не уверен. Я так мало времени провожу на Земле, Нед, что уже не помню в деталях земной географии. Если это так важно для тебя, то нас может проинформировать мозг корабля.

— Попозже, — сказал Раулинс. — Не пора ли мне трогаться?

— Сначала послушай, что я тебе скажу. Мы с большим трудом пробрались внутрь лабиринта, и не забывай, что все, что мы до сих пор сделали, было всего лишь вступлением к достижению настоящей цели. Мы прилетели сюда за Мюллером. Не забывай этого.

— Я что, могу забыть?

— До сих пор мы думали главным образом о себе самих. Выживем или умрем — вот и вся проблема. А это ограничивает перспективу. Теперь же мы можем перейти к более широкой точке зрения. Дар, которым обладает Мюллер… или же висящее над ним проклятие, не знаю, как это определить… имеет потенциальное значение, и нашим заданием является использовать его, Нед. Судьба Галактики зависит от того, что произойдет в ближайшие дни между тобой и Мюллером. Это поворотный пункт во времени. Миллиарды еще не рожденных существ получат жизнь, измененную во зло или на благо, в результате событий, которые разыграются здесь.

— Вроде бы ты это серьезно говоришь, Чарльз.

— Абсолютно серьезно. Порой приходит мгновение, когда все напыщенные слова начинают что-нибудь значить. Ты стоишь на развилке галактической истории. И потому, Нед, ты пойдешь и будешь лгать, клятвопреступничать, идти на компромиссы. Допустим, что сомнения не оставят тебя на какое-то время, и ты возненавидишь себя за это, но в конце концов ты поймешь, что совершил богатырский поступок. Проверка связи окончена. А теперь возвращайся и готовься к походу.

24

На этот раз один он шел недолго. Стейн и Элтон проводили его вплоть до ворот в зону «F». Никаких приключений не было. Они указали ему тропинку вправо, и он выскочил из этой зоны, суровой и угрюмой. Спускаясь с покатой плиты у ворот, он увидел в одной из стрельчатых колонн какое-то гнездо. Во тьме гнезда что-то поблескивало, что-то подвижное, могущее оказаться глазом.

— Мне кажется, я нашел часть следящей системы Мюллера, — сообщил он. — Что-то тут со стены глядит на меня.

— Опрыскай это нивелирующей жидкостью, — посоветовал Бордман.

— Он может отнестись к этому как к враждебному акту. С чего археолог стал бы уничтожать такую редкость?

— Логично. Иди дальше.

В зоне «Е» обстановка казалась менее грозной. Темные, невысокие дома стояли как перепуганные воробьи. Все здесь выглядело иначе, поднимались высокие стены и поблескивала какая-то башня. Каждая из зон отличалась от уже пройденных, так что Раулинс предположил, что все они строились в разное время. Сперва был возведен центр, или жилые кварталы, а потом постепенно наслаивались наружные зоны, снабженные ловушками, по мере того, как враги делались все более настырными. Это была концепция, достойная археолога. Он отметил ее в памяти, чтобы позднее использовать.

Он уже отошел на некоторое расстояние от ворот, когда увидел туманный силуэт идущего к нему Уолкера Уолкер был тощим несимпатичным человеком. Утверждали, что он несколько раз брал в жены одну и ту же женщину. Ему исполнилось около сорока лет, и он думал в первую очередь о своей карьере.

— Я рад, что с тобой все в порядке, Раулинс. Отсюда спокойно иди вперед. Эта стена поворачивает.

— Значит, все в порядке?

— Более-менее. Полчаса назад мы потеряли Патронелли.

Раулинс окаменел.

— Но ведь эта зона сравнительно безопасна!

— Нет. Она более опасна, чем зона «F», и почти так же полна ловушек, как зона «G». Мы ее недооценили, когда высылали роботов. Кстати, нет причин, по которым эти зоны должны были бы становиться все более безопасными по мере приближения к центру, правда? Так что эта одна из самых скверных.

— Усыпляют бдительность, — предположил Раулинс. — Делают вид, что теперь ничего не угрожает.

— Если бы я знал! Ну, пошли. Иди за мной и особо не утруждай извилины. Индивидуализм здесь гроша ломаного не стоит. Или ты идешь протоптанной дорожкой, или никуда не приходишь.

Раулинс пошел за Уолкером. Он не видел явной опасности, но подпрыгнул там, где подпрыгнул Уолкер, и свернул за ним в сторону. Лагерь в зоне «Е» был не слишком далеко. Там сидели Дэвис, Оттавио, Рейнольдс и смотрели на верхнюю часть тела Патронелли.

— Ждем приказа о похоронах, — пояснил Оттавио. — От пояса и вниз от него ничего не осталось. Хостин наверняка прикажет вынести его из лабиринта.

— Закрой его, по крайней мере, — попросил Раулинс.

— Ты сегодня пойдешь дальше, в зону «D»? — спросил Уолкер.

— Надо бы.

— Тогда мы тебе скажем, чего надо избегать. Это новинка. Именно там погиб Патронелли. Это метров в пяти от границы зоны «D»… по ту сторону. Ты вступаешь в какое-то поле, и оно перерезает тебя пополам. Ни один из роботов на такое не натыкался.

— А если оно перерезает пополам всех, то кто туда проходит? — спросил Раулинс. — Всех, кроме роботов?

— Мюллера не перерезало, — заметил Уолкер. — И тебя не перережет, если ты его обогнешь. Мы тебе покажем, как.

— А за этим полем что?

— Это уже забота для твоей головы.

25

Бордман сказал:

— Ты устал, задержись на ночь в лагере.

— Я бы предпочел пойти сразу.

— Но тебе придется идти одному. Не лучше ли сперва отдохнуть?

— Пусть мозг корабля проверит мое состояние и определит степень усталости. Я готов идти дальше.

Бордман проверил. Организм Раулинса находился под постоянным контролем: знали его пульс, возбудимость, гормональный баланс. Компьютер сообщил, что он может идти дальше без отдыха.

— Ладно, — сказал Бордман. — Давай…

— Я должен войти в зону «D», Чарльз. Вот здесь погиб Патронелли. Я вижу эти нити, которых он коснулся… очень тонкие, превосходно замаскированные. Огибаю их. Вот я и в зоне «D». Останавливаюсь, пусть мозг корабля определит мое положение. В зоне «D» вроде бы поспокойнее, чем в зоне «Е», я должен быстро преодолеть ее.

26

Медно-золотистые лучи, которые стерегли проход в зону «С», были иллюзией.

Раулинс тихонько прошептал:

— Передай созвездиям, что их судьба в надежных руках. Скорее всего я столкнусь с Мюллером не позднее, чем через пятнадцать минут.

Глава седьмая

1

Мюллеру часто и подолгу приходилось бывать в одиночестве. При заключении первого брачного контракта он настаивал о включении в него параграфа о разлуке — разлуке классической и типичной. Лорэйн не выдвинула возражений, так как знала, что его работа может время от времени потребовать поездок туда, куда она или не сможет, или не захочет с ним отправиться. На протяжении восьми лет его супружества он воспользовался этим параграфом три раза, причем в сумме время его отсутствия равнялось четырем годам.

Периоды отсутствия Мюллера, однако, не были на самом деле решающим фактором. Супружеский контракт они не возобновили. В те годы Мюллер убедился, что способен выносить одиночество, и что оно идет ему даже на пользу. В одиночестве мы развиваем все, кроме характера, писал Стендаль. По этим высказыванием Мюллер, может, и не подписался бы, но ведь его характер был уже полностью сформирован до того, как ему стали поручать задания, требующие одиночного пребывания на безлюдных, опасных планетах. Он добровольно изъявлял желание. Так же добровольно, но в другом смысле, он отправился на Лемнос, но изгнание досаждало ему здесь гораздо больше, чем во время предыдущих отшельнических странствий. И все же он держал себя в руках Его прямо-таки удивляла и поражала собственная способность к приспособлению. До этого он не мог и предположить, что так легко сбросит узы, связывающие его с обществом людей. Только сексуальные вопросы заключали в себе трудности, да и то не такие серьезные, как он себе воображал, а остальное — возбуждающие интеллект дискуссии, перемена обстановки, взаимовлияние личностей — как-то очень быстро стало неважным. У него было достаточно много развлекательных кубиков, и достаточно много задач ставила перед ним жизнь в лабиринте. Недостатка в воспоминаниях он тоже не ощущал.

Он мог вспомнить пейзажи сотен планет. Человечество протянулось повсюду, посеяло зерно Земли в колониях тысячи звезд. На Дельте Павониса VI, к примеру, отстоящей на двадцать световых лет: эта планета внезапно стала возбуждать удивление. Ее окрестили именем Локи, совершенно здесь не подходящим, так как Локи был хитрым, вертким и худощавым, а переселенцы на Локи после пятидесятилетнего пребывания вдали от Земли неожиданно сделались поклонниками культа чрезмерной полноты, достигающейся путем задержки сахара в организме. За десять лет до своей неудачной экспедиции к гидрянам Мюллер побывал на Локи. По сути дела, это была хлопотная миссия для колонии, не поддерживающей связи со своим родным миром. Он помнил эту горячую планету, где люди могли жить лишь в узком поясе умеренной температуры. Продирался сквозь стену зеленых джунглей вдоль черной реки, на болотистых берегах которой обитали животные с клыками словно из драгоценностей, пока не добрался до поселка пропотевших толстяков, весящих, наверное, по полтонны каждый. У порогов хижин, крытых сухими листьями, сидели люди, истинно по-буддийски погруженные в торжественную медитацию. Никогда прежде он не видел столько плоти на один кубический метр. Действенными должны были быть снадобья, используемые локитянами, чтобы соответствующим образом усваивать глюкозу и толстеть. Это не было порождено какой-либо необходимостью, вытекающей из условий местной жизни, им просто захотелось быть толстыми. Мюллер на Лемносе вспоминал предплечья, выглядящие как бедра, и бедра, напоминающие колонны, округлые и еще раз округлые торжествующе-огромные животы.

Невероятно гостеприимные, они подыскали прибывшему с Земли шпиону даму для времяпровождения. Тогда Мюллер и понял, в какой степени относительны все понятия. В этой деревушке была пара женщин, которые будучи весьма и весьма упитанными, расценивались согласно местным критериям как худые, хотя и превышали в несколько раз норму, принятую у него на родине. Локитяне не представили ему ни одну из них — этих жалких недоразвитых стокилограммовых пышек. Вероятнее всего, принципы гостеприимства не позволяли этого. Они наградили Мюллера светловолосой исполиншей с грудями как арбузы и ягодицами, напоминающими горы подрагивающего мяса.

В любом случае это было незабываемым впечатлением.

Сколько же существует самых разных миров! Мюллеру никогда не надоедали путешествия. Занятия хитрыми политическими махинациями он оставлял таким людям, как Бордман, он сам, если возникала в том необходимость, тоже мог быть достаточно хитрым в той степени, в какой это пристойно государственному деятелю. Самого себя он воспринимал скорее как исследователя-путешественника, чем как дипломата. Он дрожал от холода в метановых озерах, задыхался от жары в пустынях — Сахара им слабо соответствовала — пересекал с кочевыми повозками фиолетовые равнины в поисках отбившихся от стада одомашненных членистоногих животных. Он счастливо выкарабкался из крушения звездолета в одном из безвоздушных миров — даже такое с ним приключилось, поскольку и компьютеры иногда ошибаются. Он видел медные обрывы планеты Дамбалла высотой девяносто километров, плавал в озере гравитации на планете Мордред. Спал на берегу ручья, радужно меняющего свой цвет, под небом с тремя яркими солнцами и ходил по мостам из хрусталя на планете Процион XIV. Он мало о чем сожалел.

И теперь, притаившись в центре лабиринта, он смотрел на экран и ждал, пока этот чужак не приблизится к нему. Оружие, маленькое и холодное, притаилось в его руке.

2

Полдень наступил быстро. Раулинс подумал, что поступил бы вернее, если бы послушался Бордмана и переночевал в лагере, а не отправлялся бы сразу на поиски Мюллера. Достаточно трех часов глубокого сна, чтобы мозг отдохнул, и ему было бы совсем хорошо. Теперь же у него не было возможности вздремнуть. Сенсорные устройства сообщили ему, что Мюллер где-то неподалеку.

Неожиданно к мучившим его проблемам морального характера прибавилось отсутствие обыкновенного мужества.

До сих пор ему не приходилось заниматься ничем столь ответственным. Он получал образование, выполнял свои повседневные обязанности в бюро Бордмана, время от времени улаживал кой-какие деликатные делишки. Он думал, что еще и не приступил к настоящей карьере, что все это лишь вступление. Ощущение, что он все еще стоит на пороге будущего, оставалось и сейчас, и все же он знал, что наконец-то этот порог переступил. Это уже не стажировка. Высокий, светловолосый, молодой Нед Раулинс, сообразительный и честолюбивый, приступил к операции, которая — вот здесь Чарльз Бордман не так уж и преувеличивал — могла в определенной степени повлиять на ход истории!

Дзинь!

Он огляделся. Сенсорные устройства не подвели. Из тени перед ним выступил силуэт мужчины — Мюллер.

Они остановились друг против друга на расстоянии двадцати метров. Раулинсу Мюллер запомнился гигантом, и он поразился, увидев, что этот мужчина немногим выше двух метров, а значит, чуть выше его. Одет он был в темный поблескивающий комбинезон. Лицо его в освещении начинающихся сумерек напоминало чередование плоскостей и выступов, сплошные горы и долины. На его ладони лежал аппаратик размером не больше яблока, при помощи которого он уничтожил робота.

Раулинс услышал тихий, звенящий голос Бордмана:

— Подойди поближе. Делай вид, что ты робкий, неуверенный, дружелюбный и очень проголодавшийся. И держи руки так, чтобы он все время мог их видеть.

Раулинс послушно шагнул вперед. Остановлюсь, когда увижу результаты своего приближения к Мюллеру, подумал он. До чего сияет и притягивает взгляд этот шарик, который Мюллер держит на манер гранаты. Когда расстояние уменьшилось до десяти метров, он ощутил эманацию. Да, вне сомнения. В конце концов выдержать можно, если расстояние между ними не уменьшится.

Мюллер заговорил:

— Чего вы…

Это прозвучало хрипло, напряженно.

Он замолчал и залился краской, явно силясь заставить свою гортань работать как следует. Раулинс прикусил губу. Одна его щека еле заметно подергивалась.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил Мюллер голосом глубоким, естественным, полным сдерживаемого раздражения.

— Я хочу просто поговорить. Правда. Я не хочу причинить вам никаких хлопот, мистер Мюллер.

— Ты меня знаешь?

— Разумеется. Ричарда Мюллера знают все. Ну, понимаете, вы были героем Галактики, когда я ходил в школу. Мы писали сочинения о вас. Рефераты. А мы…

— Вон отсюда! — Мюллер снова кричал.

— …я и мой отец, его звали Стивен Раулинс. Я вас знаю давным-давно…

Черное яблоко в руке Мюллера поднялось выше. Маленькое квадратное окошечко было перед ним. Раулинс вдруг вспомнил, как внезапно прервалась связь с тем роботом.

— Стивен Раулинс? — рука Мюллера опустилась.

— Это мой отец. — Пот тек у Раулинса по спине. Испаряясь, он образовывал облачко над его плечами. А значит, эманация все сильнее: как будто за пару минут произошла настройка на нужную длину волны. Какая мука, печаль, ощущение, что уютная лужайка превращается неожиданно в зияющую пасть.

— Я давно познакомился с вами, — повторил Раулинс. — Вы тогда как раз вернулись с… сейчас, сейчас… вроде бы с планеты 82 Эридана… Вы были сильно загоревший, чуть ли не обгоревший. Мне тогда было, кажется, лет восемь, вы меня подняли и подбросили к потолку. Правда, вы тогда отвыкли от земного притяжения и подбросили меня слишком сильно, так что я стукнулся об потолок головой и расплакался, и вы мне дали игрушку, чтобы я успокоился… Маленький такой коралл, меняющий цвет…

Мюллер опустил руку. Яблоко исчезло в складках его комбинезона.

— Как же тебя зовут? — произнес он сдавленным голосом. Фред, Тэд, Эд… Ну да, Эд. Эдвард Раулинс.

— Позже меня стали называть Нэдом. Так вы меня помните?

— Немножко. Твоего отца я помню значительно лучше. — Мюллер отвернулся и раскашлялся. Затем сунул руку в карман и подставил голову свету заходящего солнца, который неприятно задрожал на его лице, окрасив его в темно-оранжевый цвет. Потом нервно погрозил пальцем: — Уходи, Нед! Передай своим приятелям, что я не желаю, чтобы они мешали мне тут. Я тяжело болен и должен находиться один.

— Больны?

— Это какая-то таинственная гангрена души. Послушай, Нед, ты чудный, симпатичный мальчик. Я от всего сердца люблю твоего отца, если ты не соврал мне, говоря, что он — твой отец. И поэтому я не хочу, чтобы ты был рядом со мной. Ты сам об этом пожалеешь. Я тебе не угрожаю, я просто констатирую факты. Так что уходи. И как можно дальше.

— Не уступай, — сказал Раулинсу Бордман. — Подойди поближе. Прямо туда, где уже ощущается действие.

Раулинс сделал осторожный шаг вперед, думая о шарике в кармане Мюллера, тем более, что голова этого человека явно не свидетельствовала о личности в поступках. Он сократил расстояние между ними. И ощутил эманацию чуть ли не в два раза сильнее.

— Прошу вас, — произнес он, — не прогоняйте меня. У меня самые добрые намерения. Если бы отец мог узнать, что я вас видел и ничем не мог помочь вам, он бы мне этого не простил.

— Если бы мог узнать? А что с ним?

— Он умер.

— Когда он умер? Где?

— Четыре года назад. На Ригеле XXII. Он помогал при устройстве сети связи между планетами Ригеля. И произошла катастрофа с амплификаторами. Источник был не изолирован. Весь луч ударил в отца.

— Господи! Он же был молодой!

— Через месяц ему исполнилось бы пятьдесят. Мы хотели устроить ему сюрприз на день рождения, навестив его на Ригеле и устроить шумное торжество. А вместо этого я полетел на Ригель один, чтобы доставить его тело на Землю.

Лицо Мюллера стало более ласковым. Глаза сделались спокойнее, несколько расслабились губы. Так бывает, когда чужая боль временно избавляет от собственной.

— Подойди поближе, — посоветовал Бордман.

Еще один шаг. Мюллер вроде и не заметил этого. И неожиданно Раулинс ощутил жар, но не физический, а психологический. Он вздрогнул, переполненный страхом. До сих пор он не особенно верил в реальность дара, которым гидряне наделили Ричарда Мюллера. Разве может быть реально что-то такое, что невозможно обнаружить в лаборатории? Разве может быть реально нечто, не поддающееся объяснению? Да и вообще, возможно ли перестроить человеческое существо настолько, что оно начинает транслировать свои эмоции? Никакой электрический контур не мог бы исполнить такую функцию. И все же Раулинс ощущал эту выделяемую Мюллером эманацию.

Мюллер спросил:

— Что ты делаешь на Лемносе, парень?

— Я археолог. Это моя первая полевая экспедиция. Мы пытаемся провести детальное обследование этого лабиринта.

— Но получилось так, что лабиринт является чьим-то домом. Вы вломились в этот дом, нарушили покой.

Раулинс смутился.

— Скажи ему, что вы не могли знать о его пребывании тут, — подсказал Бордман.

— Мы понятия не имели, что здесь кто-то есть. А другого способа, чтобы исследовать лабиринт, не было.

— И послали сюда эти автоматы? Но с той минуты, как вы установили здесь присутствие кого-то, кто, как вы хорошо убедились, не желает принимать никаких гостей…

— Я вас не понимаю, — сказал Раулинс. — Мы предположили, что вы уцелели после катастрофы какого-то звездолета. Мы хотели оказать помощь.

Мюллер посмотрел грозно.

— Ты не знаешь, почему я здесь?

— Не знаю.

— Ты можешь и не знать. Ты был тогда слишком молод. Но те… когда они увидели мое лицо, должны были предостеречь тебя. Почему они ничего не сказали тебе? Твой робот передал изображение моего лица. Ты знал, что это я. И они тебе ничего не сказали обо мне?

— Я в самом деле не понимаю…

— Подойди ближе! — рявкнул Мюллер.

Раулинс пошел вперед, уже не подсчитывая шагов. Неожиданно он оказался лицом к лицу с Мюллером и ощутил огромную ладонь на своем плече. Ошеломленный прикосновением, он качнулся, падая в какие-то бездны отчаяния. Однако он все же исхитрился не потерять равновесия.

— А теперь убирайся от меня! — рявкнул Мюллер. — Ну, быстро! Вон отсюда! Прочь!

Раулинс не тронулся с места.

Мюллер выматерился от души и неловко вбежал в невысокий домик со стеклянными стенами и матовыми окнами, напоминающими чьи-то незрячие глаза. Двери закрылись так плотно, что даже следа не осталось от них на стене. Раулинс вдохнул поглубже, стараясь вернуть самообладание. Лоб его набухал, словно что-то лезло наружу из-под кожи.

— Оставайся на месте, — сказал Бордман. — Пусть у него пройдет приступ ярости. Все идет, как мы задумали.

3

Мюллер притаился за дверью. По его телу катились потоки пота. Его трясло. Он же не хотел приветствовать пришельца таким способом.

Обмен парой фраз, резкое требование, чтобы его оставили в покое, а потом, если этот парень не уберется, смертоносное оружие. Но я заколебался. Я слишком много говорил и слишком много услыхал. Сын Стивена Раулинса? Группа археологов? Парнишка подвергся действию облучения с очень близкого расстояния. Может быть, излучение со временем начало терять силу?

Он взял себя в руки и попытался проанализировать свою враждебность. Откуда во мне страх? Почему я так стремлюсь к одиночеству? Ведь нет же причин, чтобы мне следовало бояться людей с Земли: это они, а не я, страдают от общения со мной. Но если я убегаю от них, то причиной тому паническая трусость.

Мюллер медленно поднялся и открыл дверь. Вышел из дома Уже настала ночь, быстро, как всегда зимой. Небо стало черным. Парнишка все еще стоял на площади, явно растерянный. Самый большой спутник Клотто заливал его светом, в котором его волосы как бы светились изнутри. Лицо его казалось очень бледным. Голубые глаза поблескивали от испытанного шока.

Мюллер подошел, не зная, какую тактику избрать. Он почти ощущал, как какая-то заржавевшая машина начала в нем работу.

— Нед? — начал он. — Послушай, Нед. Я хотел бы извиниться. Ты должен понять, что я отвык от людей.

— Все в порядке, мистер Мюллер. Я понимаю, что вам тяжело.

— Дик. Зови меня Дик. — Мюллер поднял обе руки и развел их. — Я уже полюбил мое одиночество. Можно научиться ценить даже собственный рак. Я прибыл сюда сознательно. Это не была катастрофа корабля. Я выбрал себе то единственное место во Вселенной, где одиночество до конца жизни казалось обеспеченным.

— Дик, если тебе не хочется, чтобы я был здесь, я уйду! — выкрикнул Раулинс.

— Наверно, это было бы самым лучшим для нас обоих. Подожди, останься! Ты очень паршиво чувствуешь себя в моем присутствии?

— Как-то невесело, — немного слукавил Раулинс. — Но не настолько плохо, чтобы не сознавать этого. Не знаю почему, но на таком расстоянии мне просто печально.

— Почему не знаешь? — спросил Мюллер. — Судя по твоим ответам, Нед, я думаю, что ты знаешь. Ты только делаешь вид, будто не знаешь, как меня обработали на Бете Гидры IV.

Раулинс покраснел.

— Что-то такое припоминаю. Они повлияли на твое сознание.

— Именно. Ты чувствуешь, Нед, как моя душа растекается в воздухе. Ты принимаешь нервные волны прямо из моей макушки. Попробуй, подойди поближе.

Раулинс приблизился.

— Ну, — сказал Мюллер, — теперь посильнее, когда стоишь здесь? Жуткое удовольствие, верно? На расстоянии в один метр это делается непереносимым. Ты можешь представить себе, что ты держишь в объятиях женщину? А ласкать женщину на расстоянии в десять метров трудновато. Присядем, Нед. Нам здесь ничего не грозит. У меня есть детекторы массы, а ловушек тут никаких нет. Садись.

— Нед, — поинтересовался Мюллер, когда они сели, — сколько тебе лет?

— Двадцать три.

— Ты женат?

— Нет.

— А девушка у тебя есть?

— Была одна. Контракт на свободную связь был расторгнут нами, когда я согласился на эту работу.

— В вашей экспедиции есть женщины?

— Только сексаторы, — ответил Раулинс.

— Не очень-то они помогают, правда, Нед?

— Мы могли бы взять с собой несколько женщин, но…

— Что, но?

— Это слишком опасно. Лабиринт…

— Сколько смельчаков вы потеряли?

— Пятерых. Я бы хотел познакомиться с людьми, которые догадались что-то такое выстроить.

Мюллер сказал:

— Это был величайший триумф созидания их расы. Их сверхтворение, их памятник. Какими же изощренными были они при создании этой фабрики убийств. Это в первую очередь квинтэссенция.

— Ты высказываешь только предположения, или какие-то следы свидетельствуют об их культурных горизонтах?

— Единственный след, говорящий об их горизонтах, это то, что нас окружает. Но я знаю эту психику. Я знаю больше любого другого человека потому что я единственный из людей сталкивался с неизвестным видом разумных существ. Убей чужого — это закон Вселенной. И если не убьешь, то хоть придуши немного.

— Но мы не таковы! — ужаснулся Раулинс. — Мы же не проявляем инстинктивной враждебности против…

— Ерунда!

— Но…

Мюллер сказал:

— Если бы как-нибудь на одной из наших планет опустился какой-нибудь незнакомый звездолет, мы бы поставили его на карантин, посадили бы экипаж за решетку и допрашивали его до тех пор, пока бы они не умерли. Может быть, мы нарушили свой душевный покой, но от этого пострадали бы только наша изысканность и самолюбование. Мы делаем вид, что слишком воспитанны, чтобы ненавидеть других, но доброта наша вытекает из слабости. Возьмем, к примеру, гидрян. Некая влиятельная фракция в Совете Земли настаивала на том, чтобы прежде чем мы вышлем к ним эмиссара для знакомства, рассеять слой облаков, которые окружают их планету, и дать им дополнительное солнце…

— Да?!

— Проект был отклонен, а эмиссара, который был выслан, гидряне приняли слишком хорошо. Меня. — Неожиданно что-то пришло Мюллеру в голову. — Вы имели дело с гидрянами за последние девять лет? Были какие-нибудь контакты? Война?

— Нет, — ответил Раулинс — Мы держимся подальше от них.

— Ты мне говоришь правду, или может быть, мы избавили Вселенную от этих сукиных сынов? Господь свидетель, что я не имел бы ничего против, хотя это вовсе не их вина в том, что они сотворили со мной. Просто они реагировали своим, типично неофобическим способом. Нед, мы с ними не воевали?

— Нет, могу поклясться, что нет.

Мюллер успокоился. Чуть погодя он сказал:

— Ладно. Я не буду просить тебя, чтобы ты информировал меня исчерпывающе о новых событиях в остальных областях. Меня, по сути дела, Земля не интересует. Долго вы собираетесь оставаться на Лемносе?

— Еще не знаем. Я полагаю, несколько недель. Собственно, мы даже еще не приступили к исследованиям в лабиринте. И в дополнение еще эта внешняя территория. Мы хотим скорректировать наши исследования с работами предшествующих археологов и…

— Это значит, что какое-то время вы будете тут. Твои коллеги тоже собираются навестить центр лабиринта?

Раулинс облизал губы.

— Они послали меня вперед, чтобы я установил с тобой отношения. Сейчас мы еще не строим никаких планов. Все это зависит от тебя Мы не хотим быть помехой. Так что если тебе не хочется, чтобы мы тут работали…

— Не хочу, — быстро сказал Мюллер. — Повтори это своим коллегам. Лет через пятьдесят-шестьдесят меня уже не будет в живых, тогда пусть и копаются. Ко пока я здесь, я не хочу видеть никаких посетителей Они могут работать в нескольких внешних зонах. Но если кто-нибудь из них ступит ногой в зоны «А», «Б» или «С», я убью его. Я способен на это, Нед.

— А я… меня ты можешь принимать?

— Время от времени. Мне трудно предвидеть свои настроения. Если тебе захочется поболтать со мной — приходи, но если я при этом скажу: «Нед, убирайся к дьяволу!» — немедленно уходи. Ясно?

Раулинс радужно улыбнулся.

— Ясно!

Он встал с мостовой. Мюллер, видя это, поднялся тоже. Раулинс сделал несколько шагов к нему.

— Куда ты, Нед?

— Я предпочитаю разговаривать нормально, а не кричать на расстоянии. Могу я подойти к тебе поближе?

Мюллер подозрительно спросил:

— Ты, случаем, не какой-нибудь там мазохист?

— Ну, что ты! Нет.

— А я со своей стороны не имею никакой склонности к садизму. И предпочитаю, чтобы ты не приближался.

— Это в самом деле не так уж и тяжело, Дик.

— Ты лжешь. Ты также не выносишь этой эманации, как и все остальные. Скажем, меня гложет проказа, приятель. Если уж ты извращенец и испытываешь тягу к прокаженным, то я тебе очень сочувствую, но не подходи ко мне слишком близко. Меня попросту из себя выводит вид кого-либо, страдающего из-за меня.

Раулинс остановился.

— Хорошо, раз уж ты так говоришь. Слушай, Дик, я не хочу причинить тебе хлопоты. Я просто предлагаю тебе дружбу и помощь. Может быть, я это делаю способом, который тебя раздражает… скажи тогда. Я попробую как-нибудь по-другому. У меня нет никаких причин к тому, чтобы ухудшать твое положение.

— Это звучит весьма невнятно, сынок. Чего ты, собственно, хочешь от меня?

— Ничего.

— Так зачем тогда ты пачкаешь мне мозги?

— Ты — человек, и уже столько времени сидишь тут в одиночестве. С моей стороны вполне естественно, что я хочу составить тебе компанию, по крайней мере сейчас. Или это тоже глупо звучит?

Мюллер пожал плечами.

— Никудышный из тебя товарищ, — сказал он. — Было бы лучше, если бы ты со своими естественными христианскими побуждениями шел бы куда подальше. Ты можешь только растравить рану, напоминая мне о том, чего для меня больше не существует или чего я не знаю, — Мюллер, теперь холодный и далекий, смотрел мимо Раулинса туда, где на стенах дрожали тени животных. Ему хотелось есть, и как раз приближалось время охоты для ужина. Он резко закончил: — Сынок, мое терпение вроде бы подходит к концу. Самое время тебе убраться.

— Хорошо. А я могу придти завтра?

— Кто знает. Кто знает.

Теперь улыбка парнишки стала искренней:

— Спасибо, что ты согласился поговорить со мной, Дик. До свидания!

4

В неспокойном свете лун Раулинс выбрался из зоны «А». Голос мозга корабля вел его назад тем же самым путем, причем, порой в самых опасных местах на эти указания накладывался голос Бордмана.

— Хорошо начал, — говорил Бордман, — это уже плюс, что он вообще терпит тебя. Как ты себя чувствуешь?

— Паршиво, Чарльз.

— Потому что был так близко от него?

— Потому что поступаю как свинья.

— Перестань бредить, Нед. Если мне придется читать тебе нотации каждый раз, как ты туда отправляешься…

— Свое задание я выполню, — заявил Раулинс. — Но это не значит, что мне оно нравится.

Он осторожно прошел по каменной плите с пружиной, которая сбросила бы его в пропасть, если бы он ступил на нее в непредусмотренное время. Какой-то некрупный, невероятно зубастый зверек запищал, словно смеялся над ним. По ту сторону плиты он ткнул стену в соответствующем месте, и стена разошлась. Он вошел в зону «В». Поглядев наверх, на притолоку, он заметил глаз в углублении, который вне сомнения был видеофоном. Он улыбнулся ему на тот случай, если Мюллер следит за его уходом.

Теперь понятно, думал он, почему Мюллер решил изолироваться от мира В подобных условиях я поступил бы точно так же. Мюллер, благодаря гидрянам, получил духовное увечье, причем в эпоху, когда любое увечье воспринимается как достойный сожаления пережиток прошлого. С точки зрения эстетики считалось преступлением отсутствие конечностей, глаза или носа, но эти недостатки можно легко исправить, хотя бы из-за заботы о ближних. Демонстрация своего уродства перед человечеством — антисоциальный поступок, вне сомнения.

Однако, ни один из специалистов не смог бы излечить уродство Мюллера. Такому оставалось лишь отъединиться от общества. Кто-то слабый избрал бы смерть. Мюллер предпочел изгнание.

Раулинс все еще дрожал от недолгого прямого контакта с Мюллером. Ведь он чуть ли не минуту воспринимал эманацию незащищенных, обнаженных эмоций, действующих без слов. Эта волна, бьющая из глубин человеческой души, пробуждала страх, угнетение.

То, чем гидряне наделили его, не было телепатическим даром. Из него непроизвольно излучалась его личность: ревущий поток дичайшего отчаяния, река печали, сожаления, вся грязь души. И он не мог сдержать это. В то короткое время Раулинс буквально был залит этим водопадом эмоций, а сперва и позже его охватывала лишь жалость.

Он осознавал это по-своему. Печаль Мюллера не была лишь его личной печалью, он транслировал не больше и не меньше, а лишь сознание тех наказаний, какие изобрел космос для живущих в нем. В те мгновения Раулинс ощущал себя настроенным на каждый из диссонансов — упущенные возможности, растоптанная любовь, торопливые слова, неоправданные сожаления, голод, чванство и жажда, стилет зависти, яд разочарования, смертоносные клыки времени, гибель на зиму крохотных насекомых, слезы отчаяния, слезы созданий божьих. В то мгновение он познал старение, утраты, ярость, беспомощность, одиночество, опустошение, самоуверенность и безумие. Услышал немой рев космического гнева.

Неужели все мы таковы? — поразился он. И то же самое излучаем и я, и Бордман, и моя мать, и та девушка, которую я любил когда-то? Неужели все мы, блуждая по миру, издаем такие же сигналы, разве что не способны воспринимать волны такой частоты?

Настоящее счастье. Слушать такую песню было бы невероятно болезненно.

Бордман сказал:

— Очнись, Нед. Перестань предаваться печальным размышлениям и следи за тем, чтобы тебя что-либо не убило. Ты уже почти в зоне «С».

— Чарльз, что ты чувствовал, когда был рядом с Мюллером после его возвращения с Беты Гидры?

— Об этом поговорим попозже.

— Ты чувствовал себя так, словно внезапно понял, что такое человеческие существа?

— Я же сказал — попозже…

— Позволь мне говорить о том, о чем мне хочется говорить, Чарльз. Дорога здесь безопасна. Сегодня я заглянул в душу человека… Ошеломляюще! Но послушай… Не может быть, что он на самом деле такой. Он же хороший человек. От него бьет мерзостью, но это только фон. Какие-то отвратительные помехи, которые не говорят нам правды о Дике Мюллере. Что-то, чего мы не должны слышать… искаженные сигналы, как тогда, когда ты нацеливаешь открытый амплификатор на звезды и слышишь завывание призраков, знаешь… тогда даже от самых прекрасных звезд доносятся гнусные вопли, но это только реакция амплификатора… и не имеет ничего общего с самой природой той звезды, это… это…

— Нед!

— Прости, Чарльз!

— Возвращайся в лагерь! Мы все согласны, что Дик — превосходный человек. Именно поэтому он и необходим нам. И ты нам необходим тоже, так что заткнись, наконец, и смотри, куда идешь.

Будь осторожней! Спокойней! Спокойней! Спокойней! Что это за зверюга там слева? Прибавь шаг, Нед. Но спокойно. Это единственный способ, сынок! Сохраняй спокойствие.

Глава восьмая

1

Ранним утром следующего дня, когда они вновь встретились, они чувствовали себя свободнее. Раулинс после ночи, проведенной в лагере под металлической сеткой генератора сна, выспавшийся и отдохнувший, отыскал Мюллера у высокого пилона на краю обширной центральной площади.

— Как ты думаешь, что это? — начал разговор Мюллер, едва заметив его появление. — Такой стоит здесь на каждом из восьми углов площади. Я уже много лет слежу за ними. Они вращаются. Посмотри.

Он указал на один из боков пилона. Подходя, Раулинс на расстоянии метров в десять начал ощущать эманацию Мюллера. Однако он пересилил себя и подошел поближе. Так близко ему вчера быть не приходилось за исключением той жуткой минуты, когда Мюллер схватил его и притянул к себе.

— Видишь это? — спросил Мюллер, постукивая по пилону.

— Какой-то знак.

— У меня ушло чуть ли не шесть месяцев на то, чтобы нацарапать его. Я пользовался обломками кристаллов вон от той стены. Каждый день я посвящал этому час, а то и два, пока не получил четкий след на металле. Потом наблюдал. На протяжении одного местного года пилон совершает один полный оборот. А значит — он вращается. Незаметно, но вращается. Что-то вроде календаря.

— А они… а ты… а ты когда-нибудь…

— Ближе к делу, сынок.

— Прости. — Раулинс отступил на пару шагов, стараясь не показать, что близость плохо влияет на него. Он был оглушен, растерян. На расстоянии в пять метров он уже почувствовал определенное облегчение, но чтобы выдержать это, он был вынужден постоянно повторять про себя, что переносит эманацию с каждой минутой все лучше.

— О чем ты спрашивал?

— Ты наблюдаешь только за этим пилоном?

— Я сделал знаки еще на паре. Наверняка все они вращаются. Однако их механизмы я не обнаружил. Под этим городом скрывается какой-то фантастический мозг. Старый, насчитывающий миллионы лет, но все еще работающий. Может быть, это какой-то жидкий металл, в котором циркулируют первоэлементы создания. Этот мозг заставляет вращаться пилоны, следит за чистотой воды, чистит улицы.

— И расставляет ловушки.

— И расставляет ловушки, — подтвердил Мюллер. — Но для меня это непонятно. Когда я копал и тут и там, под тротуаром, я натыкался только на почву. Может быть, вы, сукины дети археологи, сможете локализовать мозг этого города? Ну? Есть какие-нибудь наметки?

— Вроде бы никаких, — сказал Раулинс.

— Ты говоришь это без особой уверенности.

— Потому что не знаю. Я не принимаю никакого участия в работах на территории лабиринта. — Раулинс невольно виновато улыбнулся. Он тут же пожалел об этом и услышал по контрольной линии замечание Бордмана, что виноватая улыбка как правило заранее отмечает ложь, и что Мюллер в любую минуту может сообразить это. — Я преимущественно работал снаружи, — объяснил он Мюллеру, — вел исследования у входа. А потом, когда вошел, то направился прямо сюда. Так что я не знаю, что наоткрывали тут другие. Если, вообще, они что-то открыли.

— Они собираются вести раскопки на улицах? — спросил Мюллер.