Август (август 2008) (fb2)


Настройки текста:



Русская жизнь
№32, август 2008

Август

* НАСУЩНОЕ *
Драмы

Война

Новость об освобождении разрушенного Цхинвала силами российской 58-й армии застала меня в зале вылета челябинского аэропорта. Перед подвешенным к потолку телевизором с экстренным выпуском новостей сидели «бабы, слобожане, учащиеся, слесаря», - в общем, нормальный российский средний класс, типичные пассажиры внутренних авиарейсов, целевая аудитория федеральных телеканалов и массовых газет.

Ведущий говорил о том, что бои уже идут за пределами южноосетинской столицы и о том, что грузинские власти, еще вчера радовавшиеся успешному блицкригу, теперь просят мировое сообщество о помощи, обвиняя Россию в жестокой агрессии. Люди смотрели телевизор, я смотрел на людей. Спокойные лица, никакого удивления, все так, как будто иначе и быть не могло. Новости кончились, пассажиры вернулись к своим предполетным делам. Никто не обсуждал увиденного, никто не проявлял никаких эмоций, и я не понимал, в чем дело - ведь это же сенсация, Россия буквально прыгнула выше головы, ожидать такого развития событий было невозможно. Всю ночь накануне я читал блоги и аналитические сайты. Все комментаторы (и у меня не было оснований не соглашаться с ними) сходились на том, что наша страна после нападения Грузии на Цхинвал в очередной раз показала, что ни на что, кроме риторических упражнений, не способна, что с мнением России никто не считается, и что после такого унижения любые иллюзии относительно роли нашей страны в современном мире развеются как дым.

Через несколько часов русские танки вошли в пределы Южной Осетии, и оказалось, что - парадокс! - именно для продвинутой, назовем ее так, публики, такое развитие событий оказалось сюрпризом, а для обывателей, привыкших строить картину мира с помощью телепередачи «Вести», никакого сюрприза не было, и теперь возникает вопрос, кто на самом деле более продвинут (подозреваю, что правильный ответ - «никто»).

Но Бог с ней, с продвинутостью. Гораздо интереснее другое. Жертвы грузинского блицкрига, бесспорно, заслуживают вечной памяти, а танкисты 58-й армии и те, кто не побоялся отдать им приказ, - всяческого восхищения, но очень важно понимать одну простую и неприятную вещь. Как будут выглядеть события 8 августа 2008 года, допустим, через год или, хуже того, через десять - первыми боями третьей мировой войны, локальным пограничным столкновением или поводом обвинить российских политиков и военных в любом, самом ужасном злодеянии - это зависит совсем не от 58-й армии и даже не от президента России. Нулевой меридиан проходит совсем не через нашу страну, и с этим ничего не поделаешь.

«Имя Россия»

Продюсерам телеканала «Россия» удалось невозможное - об их новых проектах, имитирующих то ли всеобщие тайные выборы, то ли всенародный референдум (вначале это были «7 чудес России», теперь - «Имя Россия»), всерьез пишут разные издания, и не только на правах рекламы - вдруг (это, конечно, для нас вдруг, а продюсеры все заранее просчитали) оказалось, что в отсутствие других такого рода развлечений потешное народное голосование вполне способно всерьез заинтересовать общество. Об интернет-активности сторонников Ленина и Сталина, массово голосующих за своих вождей, писали на первых полосах газеты, а в конце июля, когда отмечалось 90-летие со дня расстрела Николая II и его семьи, стремительный рост рейтинга последнего русского монарха стал поводом для полноценной дискуссии с участием самых известных политиков.

Рубрика «Драмы» уже несколько раз касалась темы новых телеигр, коснемся ее и теперь - не прошло и суток с момента смерти Александра Солженицына, как о его включении в списки номинантов «Имени Россия» объявили организаторы шоу, в котором, согласно правилам, не имеют права участвовать ныне живущие соотечественники. Еще не началось прощание в траурном зале Академии наук, еще не написаны некрологи, еще не выражены соболезнования и не возложены венки - а телевидение со своим бухгалтерским цинизмом уже поставило против имени Солженицына галочку, позволяющую ему соревноваться с героями собственных произведений, которые (все как на подбор - Столыпин, Ленин, Сталин) как раз занимают верхние строчки рейтинга зрительского голосования. Наверное (зависимость результатов голосования от частоты упоминания героя в эфире телеканалов остается почти прямой - а о Солженицыне в эти дни говорили много), он быстро сумеет потеснить нынешних фаворитов и, может быть, к декабрю даже займет первое место. И мы, конечно, будем следить за ходом голосования, потому что можно сколько угодно морщиться по поводу бездушности телепродюсеров, но не их вина в том, что первым признаком, как сейчас модно говорить, оттепели стали всеобщие загробные выборы, от которых, может быть, рукой подать до выборов настоящих. В этом случае победа Солженицына в этом идиотском конкурсе может стать вполне символичной.

Кадры

В очередной раз в моду вошло словосочетание «кадровый резерв». Кадровый резерв - это очень важная вещь. Базы данных резерва создаются сейчас в авральном порядке - в течение ближайших месяцев каждый регион должен представить по двести кандидатур в списки резервистов, по сто человек в президентский и по сто в премьерский список. Потом людей из этих списков будут назначать на государственные должности разных уровней, вплоть до министров и губернаторов.

Схема, конечно, очень похожа на какую-то попсовую телеигру (причем даже не на «Имя Россия», а на «Фабрику звезд»), но это совсем не игра. О том, что у власти «нет скамейки запасных», заявил недавно глава государства. «Решения о назначении на ведущие должности, - сказал президент, - порой принимаются по знакомству, по принципу личной преданности и - это наиболее отвратительная ситуация - просто за деньги, то есть должности продаются».

Эти слова широко цитируют комментаторы. Наверное, скоро по телевизору покажут какого-нибудь сельского участкового, который - негодяй! - купил свою должность за скромную сумму. Начнется кампания по борьбе с негативным явлением (собственно, шум вокруг «кадрового резерва» - это часть кампании), которая, побушевав месяц-другой, тихо заглохнет, как и полагается любой кампании.

Два месяца назад я писал о деле тамбовского мэра Максима Косенкова, арестованного формально за то, что он удерживал в сексуальном рабстве своего любовника, а скорее всего - за то, что Косенков претендовал на должность губернатора Тамбовской области и, как было сказано в статье, «даже вроде бы занес в какой-то из московских кабинетов деньги за назначение в размере стандартного тарифа - пять миллионов евро». Когда я об этом писал, то старался быть очень осторожным в формулировках, потому что обвинение в покупке губернаторского места - это очень серьезное обвинение. Мне казалось, что этот эпизод может вызвать серьезный скандал и долгое разбирательство.

Прошло два месяца - ни скандала, ни разбирательства, и удивляться тут нечему в принципе. О том, что должности покупаются и продаются, заговорил и президент. Ну и кампания началась, как уже было сказано. Интересно, сколько будет стоить место в списке кадрового резерва?

(То, что лучший способ исключить возможность покупки губернаторских должностей - это восстановление прямых выборов руководителей регионов, звучит настолько банально, что об этом даже писать не хочется.)

Брендинг

В начале года вступила в силу четвертая часть Гражданского кодекса, запрещающая коммерческим банкам использовать в своем названии слово «Россия» и производные от него, в том числе прилагательное «российский» и сокращенное «рос». Запрет не касается трех финансовых учреждений - Сбербанка России, Россельхозбанка и Росэксимбанка, а также банков со стопроцентным госпакетом акций. В случае нарушения этой нормы банк-нарушитель получает судебный иск от налоговых органов и меняет название уже по решению суда.

Это - на бумаге. Фактически запрет не работает. По крайней мере (список приведен на сайте Центробанка) 15 частных банков по-прежнему используют название государства в своих товарных знаках, и это легко объяснимо - хотел бы я посмотреть на налогового инспектора, который потащит в суд, например, влиятельнейших владельцев банка «Россия». О том, что такой запрет вообще существует, журналисты вспомнили только после того, как депутаты Госдумы Резник и Пепеляева внесли поправку к Гражданскому кодексу, согласно которой право на «Россию» могут иметь и банки с 50 процентами государственного капитала, и это уже совсем по-нашему - вначале создается запрет, а потом целая система возможностей его обойти.

История с «российскими» названиями наверняка закончится как-нибудь интересно, но стоит отметить, что сам по себе запрет на использование слова «Россия» выглядит достаточно нелогичным. Слово «Россия» в названии не создает у потребителя ощущения, что он имеет дело с государственным банком. Россия равна государству только в сознании чиновников и активистов некоторых молодежных движений, на самом же деле в России кроме государства есть много чего еще.

Гораздо менее корректно, если на то пошло, выглядят названия частных компаний, содержащие корень «гос» - «Ингосстрах», «Росгосстрах». Но, видимо, лоббистские возможности страховщиков оказались более серьезными, чем возможности банкиров. Ну или просто у депутатов руки не дошли.


Патриарх

Итоги киевских торжеств по случаю 1020-летия крещения Руси занимают достойное место среди политических новостей последних недель. Виктор Ющенко, рассчитывающий на признание автокефалии непризнанной Украинской православной церкви, хотел, чтобы главным героем торжеств стал Константинопольский Патриарх Варфоломей. Поэтому Варфоломея встречали как самого желанного гостя, а прибывший на те же торжества Патриарх Московский Алексий согласно программе мог рассчитывать только на роль бедного родственника. Но все случилось вопреки планам украинских властей и на радость российским телеканалам - киевляне массово приветствовали именно московского, а не стамбульского гостя, сам Варфоломей был максимально сдержан и никаких авансов украинским раскольникам, которые так и остались раскольниками, не раздавал. «Наши победили» - вот так, если коротко, можно охарактеризовать и итоги киевских торжеств, и реакцию российских комментаторов.

Что наши победили - это, конечно, хорошо. Но когда «наши победили» говорится не о футболисте Аршавине, а о Патриархе - это как-то царапает слух. В церковных делах я совсем не специалист, вполне могу ошибаться, но когда церковные иерархи выходят играть на политическое поле, становится грустно, даже если они на этом поле побеждают.

Парусники

Странная новость - во время ежегодной парусной регаты Cutty Sark Tall Ship Races (российские СМИ переводят это название как «регата высоких судов»; это неправильно, то есть «tall» - это, конечно, «высокий», но «tall ship» - это просто «парусное судно», вне зависимости от высоты мачт) МИД России запретил российским парусникам швартоваться в портах Великобритании, Норвегии и Ирландии. Пресс-служба Мурманского технического университета, которому принадлежит крупнейший в мире парусник «Седов», подтвердила запрет и заявила, что не знает, почему так произошло. Основная версия, которую приводят информагентства, - ухудшение отношений между Россией и Британией, и если информагентства не врут, то мы имеем дело с каким-то чудовищным абсурдом.

Международные парусные регаты - это, конечно, не Олимпийские игры, но принцип у них примерно тот же. На честную парусную гонку по условленному маршруту не должны влиять ни политические, ни какие-то другие факторы, кроме направления ветра и везения. Даже в доперестроечные времена советские парусники участвовали в международных регатах вне зависимости от степени напряженности отношений между СССР и Западом, а в постсоветские годы Sark Tall Ship Races вообще трудно было представить без «Крузенштерна», «Седова» и «Мира». Летом 2000 года «Седов» был арестован по иску фирмы «Нога», пытавшейся выбить из России долг, но «Седов» регату тогда пропустил и участвовал в каких-то локальных торжествах типа Дня города, а «Крузенштерн» (я был на нем тогда штурманским практикантом) и «Мир» продолжали спокойно участвовать в гонке, потому что даже отморозкам из «Ноги» не приходило в голову срывать регату. Более того - после ареста «Седова» российский МИД вел консультации с властями Нидерландов, в территориальных водах которых проходил тогда очередной этап регаты, и получил гарантии неприкосновенности российских судов. Восемь лет назад наши дипломаты даже были готовы предпринимать шаги, чтобы не допустить срыва праздника.

Сегодня они срывают праздник сами. Надеюсь, когда-нибудь кто-нибудь что-нибудь сорвет и им.

Нацболы

С тех пор как партию национал-большевиков запретили, сторонники Эдуарда Лимонова придумали добрый десяток новых, легальных расшифровок аббревиатуры «НБП» - «Наша борьба продолжается», «Настоящее, будущее, прошлое» и так далее, вплоть до совсем экзотических вариантов типа «Национальное бюро путешествий». Недавно появился новый вариант - «Народу бесплатно продукты». Этот лозунг отражает новую политику запрещенной партии - политику, прямо скажем, странную.

Вначале под этим лозунгом нацболы устроили акцию в закусочной «Елки-палки» в Климентовском переулке (о том, что это были именно недорогие «Елки-палки», стало известно потом, вначале лимоновцы в своем пресс-релизе писали о «дорогом московском ресторане») - пообедали, а вместо денег в папочку для счета положили свои листовки. Потом была акция в «Седьмом континенте» на Смоленской площади - выкатив на улицу тележку с буханками хлеба, революционеры раздавали краденый хлеб прохожим.

Смысл этих акций, по словам их организаторов, в том, что простым людям не хватает денег на еду, цены безбожно высоки и так далее - в общем, ничего зажигательного. Сочувствующие нацболам либералы крутят пальцем у виска и выражают недоумение. Репутация честных бескомпромиссных борцов сменяется репутацией идиотов.

Когда на месте «Другой России» возникла «Национальная ассамблея», я писал о том, что в новой оппозиции места лимоновцам, скорее всего, не найдется - либеральная оппозиция сегодня претендует на встраивание в систему и больше не нуждается в радикальных попутчиках. Смена нацбольской риторики эту версию вполне подтверждает - еще две-три подобные акции, и от таких союзников будет готов отказаться и самый лояльный Лимонову и его партии либерал.

Кононов

Европейский суд по правам человека в Страсбурге удовлетворил иск бывшего партизана 85-летнего Василия Кононова к Латвии и постановил взыскать с латвийского государства 30 тысяч евро в пользу ветерана, которого в 2001 и в 2003 годах (вначале вменив в вину военные преступления, потом бандитизм) рижский суд приговаривал к различным срокам лишения свободы за уничтожение девяти латышских коллаборационистов в деревне Малые Баты в 1944 году. Страсбургский суд решил, что приговоры по делу Кононова нарушают седьмую статью Конвенции о правах человека, согласно которой наказание возможно только в рамках закона, а в 1944 году на территории СССР никакого закона, приравнивающего партизан к бандитам, не было.

Риторические упражнения на тему реваншистской идеологии современных прибалтийских стран давно стали дурным тоном - слишком часто и не по делу российские политики и публицисты говорили о «возвращении фюрера», начинающемся с Риги и Таллина. Но дурновкусие уличных акций по поводу переноса «Бронзового солдата» и демонстраций ветеранов ваффен-СС не отменяет дикости того, что в бывших наших провинциях считается нормальным сажать человека в тюрьму за то, что во время Великой Отечественной войны он воевал на стороне Советского Союза, а не фашистской Германии. Пока есть Страсбургский суд, решения которого для властей той же Латвии еще что-то значат, надеяться на справедливость наши ветераны в Прибалтике, как показало решение по делу Кононова, еще могут, но сама проблема недовоеванной войны так и остается нерешенной, и ничем хорошим такая ситуация, конечно, не закончится.


Олег Кашин

Лирика

Череп на приусадебном участке

В Приморском крае прокурор Партизанска утвердил обвинительное заключение по делу 43-летнего мужчины, который подозревается в убийстве, совершенном еще в августе 2007 года. Как 5 августа сообщила старший помощник руководителя следственного управления Следственного комитета при прокуратуре РФ по Приморскому краю Аврора Римская, уголовное дело направлено в суд для рассмотрения по существу.

В сентябре прошлого года на одном из приусадебных участков в Партизанске был обнаружен человеческий череп. Повреждения на нем свидетельствовали о криминальном характере смерти. Как установлено следствием, останки человека принесла собака. По данному факту возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного ст. 105 ч. 1 УК РФ - убийство.

Для раскрытия данного преступления был составлен план следственно-оперативных мероприятий, по результатам которых установлены свидетели данного преступления, личность потерпевшего, а затем и лицо, подозреваемое в данном преступлении. Им оказался 43-летний гражданин, который ранее привлекался к уголовной ответственности за совершение различных преступлений, в том числе и за убийство.

Аврора Римская рассказала, что в августе 2007 года между подозреваемым и потерпевшим произошла ссора. В ходе конфликта подозреваемый нанес множество ударов руками, ногами, а также деревянной палкой по телу и голове потерпевшего и убил его. Затем с целью сокрытия преступления подозреваемый ночью спрятал труп, закопав его неподалеку от места своей работы. Однако через два месяца, обнаружив, что место захоронения имеет повреждения (его нашла собака), он перепрятал останки в лесном массиве.

Ужас от прочтения подобных сообщений бывает двух видов. Ужас первого порядка - я бы сказал, рациональный ужас, от ума. Когда один человек убивает другого человека - это всегда ужасно. По крайней мере, так это понимают носители современного гуманистического сознания. «Человеческая жизнь бесценна», и так далее.

И есть ужас второго порядка - ужас-ужас-ужас, когда на поверхность жизни начинает лезть уже какая-то запредельная чернота, чернуха, когда адом веет.

Человек убил человека и закопал его неподалеку от места своей работы. И ходил на работу. Работал на работе, а неподалеку лежал убитый им человек. Интересно, мешало ли это работе? Интересно, кем же он работал?

Собака нашла мертвого человека, закопанного неподалеку от места работы другого человека, живого. Разрыла лапами импровизированную могилу, нюхала, терзала зубами сгнившие «мягкие ткани». Отгрызла голову, толкала носом, катала туда-сюда, обгладывала. Прикатила обглоданный череп на приусадебный участок.

Человек мирно работает на приусадебном участке и обнаруживает человеческий череп. Обглоданный собакой. Рядом бодро растет картошечка, капустка, морковка. Труд человека на земле. И череп человека на земле.

Живой человек идет с работы и неподалеку от места своей работы обнаруживает, что другой человек, мертвый, как-то плохо лежит, как-то его видно, наверное, кто-то могилку-то разрыл, собака, небось, надо перезахоронить, человек берет лопату и совершает перезахоронение, и при попытке представить себе, как он это делает, как он выкапывает труп, как он несет или везет его в лесной массив и что он дальше там с ним делает, сила воображения отключается, стоп, пленка остановилась, представить это невозможно.

Иногда кажется, что смертная казнь - не такая уж плохая штука.

Напоил ребенка «ершом»

Приговором Привокзального районного суда Тулы от 4 августа 29-летний житель города Павел Мукашев признан виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 109 (причинение смерти по неосторожности) УК РФ.

Как установлено приговором суда, находившийся в состоянии алкогольного опьянения Павел Мукашев 11 апреля 2008 года, в ночное время в своей квартире, смешав спиртосодержащую жидкость, приготовленную на основе этилового спирта, с пивом, также содержащим 8 процентов этилового спирта, напоил этой спиртосодержащей жидкостью своего 5-месячного сына Мукашева Вячеслава. В результате его преступных действий наступила смерть ребенка от отравления этиловым спиртом с развитием тяжелых дистрофических изменений органов и отека головного мозга.

При ознакомлении с материалами уголовного дела Вячеслав Мукашев признал свою вину полностью и заявил ходатайство о рассмотрении дела в особом порядке судебного разбирательства. Однако на предварительные слушания по делу 14 июля 2008 года Мукашев в суд не явился, судом было вынесено постановление о его принудительном приводе в судебное заседание на 21 июля 2008 года, которое не было исполнено в связи с неустановлением местонахождения Мукашева. В этот же день по ходатайству прокурора Привокзального района судом было вынесено постановление об объявлении Мукашева в розыск и избрании ему меры пресечения в виде заключения под стражу. 4 августа Мукашев был задержан. И в тот же день - 4 августа состоялось судебное рассмотрение дела, проведенное в особом порядке судебного разбирательства.

Приговором суда Мукашеву назначено наказание в виде 1 года лишения свободы. С учетом обстоятельств совершенного преступления и личности подсудимого суд назначил Мукашеву отбывание наказания в исправительной колонии общего режима.

Старая народная, деревенская традиция - опаивать грудных детей. Чтобы не мешали, не орали, чтобы тихонько спали. Обычно подмешивают немного водки в молоко, в детское питание. Спи, малютка. Баюшки-баю.

Малютки, подвергшиеся таким воспитательным мерам, иногда вырастают дебильноватыми, глуповато улыбающимися, со слюной, стекающей из уголка рта. Дело житейское.

Наш герой пошел дальше, не стал мелочиться, возиться с молоком, с детским питанием. Налил в бутылочку спиртосодержащую жидкость, приготовленную на основе этилового спирта, водку, наверное, или виноградный напиток «Особый», или чистый спирт. Разбодяжил восьмиградусным пивом, скорее всего, это было «Охота крепкое», ядреное пиво, забористое, отвратительное на вкус, на, жри, жри, тебе говорят, чтобы через минуту спал, задолбал уже орать, пей давай.

Не очень понятно, почему это квалифицируется как причинение смерти по неосторожности. В чем тут неосторожность? Перепутал виноградный напиток «Особый» с «Фрутоняней»? Случайно вместо «Растишки» взял «Охоту крепкое»? Так, случайно напутал? Дескать, с кем не бывает. Тем более по пьяни.

И вот этого варвара, убийцу, напоившего пятимесячного младенца «ершом» и к тому же скрывавшегося от правосудия, сажают на год. За «неосторожность». Самый гуманный суд в мире.

Наверное, самый гуманный суд руководствовался тем, что некоторые родители обращаются со своими детьми гораздо страшнее. Избивают, калечат, насилуют. А тут - всего-навсего виноградным напитком «Особый» напоил. И пивом «Охота крепкое». Подумаешь, ерунда какая. Вон, в Индии родители часто новорожденных девочек вообще убивают. Очень дорого потом их замуж выдавать.

Выбросил ребенка из окна

Иркутский областной суд в ходе выездного заседания приговорил к 14 годам тюремного заключения 56-летнего жителя города Усть-Илимска, который признан виновным в попытке убийства двухмесячного младенца. 13 января мужчина выбросил из окна своей квартиры мальчика, которого оставила под присмотром своих знакомых 16-летняя мать ребенка, отправившаяся на дискотеку.

В момент совершения преступления обвиняемый находился в состоянии алкогольного опьянения и заявил, что ему надоел плач малолетнего ребенка. Мальчик упал в сугроб и некоторое время пролежал на улице в 40-градусный мороз.

Когда младенца нашли и вызвали скорую помощь, врачи констатировали смерть от переохлаждения. Однако соседка, на руках у которой находился мальчик, заметила, что он еще жив. Вновь вызванная скорая помощь увезла ребенка в реанимационное отделение городской больницы Усть-Илимска, врачам удалось спасти его жизнь. В отношении мужчины было возбуждено уголовное дело по статьям 30 и 105 Уголовного кодекса РФ «Покушение на убийство».

Вот еще одно «детское дело». В ленте криминальных новостей они идут сплошным потоком. Опаивают, избивают, морят голодом, выбрасывают из окон.

Тут два момента интересны. Первое - в данном случае младенец выжил, и пьяное чудовище, выбросившее его из окна, приговорили к четырнадцати годам. А в предыдущей новости младенец погиб, но пьяному чудовищу, напоившему его «ершом», дали всего год. Почему такая разница? Почему тому, который с «ершом», не дали тоже четырнадцати лет, или больше? Наверное, имелось в виду, что один «герой» сознательно убивал, выкидывая ребенка с третьего этажа, да еще на мороз, а другой думал, что ребеночек хлебнет «ершика» и уснет крепким младенческим сном. По-моему, невелика разница. Совершенно не понимаю я этой логики.

И второе - 16-летняя мамаша оставляет своего грудничка знакомым алкашам и идет на дискотеку. Идет танцевать, веселиться, хлестать пиво, заигрывать с дебилами-ровесниками. Каким-то затхлым, заскорузлым, бытовым ужасом веет от этих слов. Шестнадцать лет, мать, дискотека, алкаши. Бесконечный тупик.


Дмитрий Данилов

Анекдоты
Череп на приусадебном участке

В Приморском крае прокурор Партизанска утвердил обвинительное заключение по делу 43-летнего мужчины, который подозревается в убийстве, совершенном еще в августе 2007 года. Как 5 августа сообщила старший помощник руководителя следственного управления Следственного комитета при прокуратуре РФ по Приморскому краю Аврора Римская, уголовное дело направлено в суд для рассмотрения по существу.

В сентябре прошлого года на одном из приусадебных участков в Партизанске был обнаружен человеческий череп. Повреждения на нем свидетельствовали о криминальном характере смерти. Как установлено следствием, останки человека принесла собака. По данному факту возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного ст. 105 ч. 1 УК РФ - убийство.

Для раскрытия данного преступления был составлен план следственно-оперативных мероприятий, по результатам которых установлены свидетели данного преступления, личность потерпевшего, а затем и лицо, подозреваемое в данном преступлении. Им оказался 43-летний гражданин, который ранее привлекался к уголовной ответственности за совершение различных преступлений, в том числе и за убийство.

Аврора Римская рассказала, что в августе 2007 года между подозреваемым и потерпевшим произошла ссора. В ходе конфликта подозреваемый нанес множество ударов руками, ногами, а также деревянной палкой по телу и голове потерпевшего и убил его. Затем с целью сокрытия преступления подозреваемый ночью спрятал труп, закопав его неподалеку от места своей работы. Однако через два месяца, обнаружив, что место захоронения имеет повреждения (его нашла собака), он перепрятал останки в лесном массиве.

Ужас от прочтения подобных сообщений бывает двух видов. Ужас первого порядка - я бы сказал, рациональный ужас, от ума. Когда один человек убивает другого человека - это всегда ужасно. По крайней мере, так это понимают носители современного гуманистического сознания. «Человеческая жизнь бесценна», и так далее.

И есть ужас второго порядка - ужас-ужас-ужас, когда на поверхность жизни начинает лезть уже какая-то запредельная чернота, чернуха, когда адом веет.

Человек убил человека и закопал его неподалеку от места своей работы. И ходил на работу. Работал на работе, а неподалеку лежал убитый им человек. Интересно, мешало ли это работе? Интересно, кем же он работал?

Собака нашла мертвого человека, закопанного неподалеку от места работы другого человека, живого. Разрыла лапами импровизированную могилу, нюхала, терзала зубами сгнившие «мягкие ткани». Отгрызла голову, толкала носом, катала туда-сюда, обгладывала. Прикатила обглоданный череп на приусадебный участок.

Человек мирно работает на приусадебном участке и обнаруживает человеческий череп. Обглоданный собакой. Рядом бодро растет картошечка, капустка, морковка. Труд человека на земле. И череп человека на земле.

Живой человек идет с работы и неподалеку от места своей работы обнаруживает, что другой человек, мертвый, как-то плохо лежит, как-то его видно, наверное, кто-то могилку-то разрыл, собака, небось, надо перезахоронить, человек берет лопату и совершает перезахоронение, и при попытке представить себе, как он это делает, как он выкапывает труп, как он несет или везет его в лесной массив и что он дальше там с ним делает, сила воображения отключается, стоп, пленка остановилась, представить это невозможно.

Иногда кажется, что смертная казнь - не такая уж плохая штука.

Напоил ребенка «ершом»

Приговором Привокзального районного суда Тулы от 4 августа 29-летний житель города Павел Мукашев признан виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 109 (причинение смерти по неосторожности) УК РФ.

Как установлено приговором суда, находившийся в состоянии алкогольного опьянения Павел Мукашев 11 апреля 2008 года, в ночное время в своей квартире, смешав спиртосодержащую жидкость, приготовленную на основе этилового спирта, с пивом, также содержащим 8 процентов этилового спирта, напоил этой спиртосодержащей жидкостью своего 5-месячного сына Мукашева Вячеслава. В результате его преступных действий наступила смерть ребенка от отравления этиловым спиртом с развитием тяжелых дистрофических изменений органов и отека головного мозга.

При ознакомлении с материалами уголовного дела Вячеслав Мукашев признал свою вину полностью и заявил ходатайство о рассмотрении дела в особом порядке судебного разбирательства. Однако на предварительные слушания по делу 14 июля 2008 года Мукашев в суд не явился, судом было вынесено постановление о его принудительном приводе в судебное заседание на 21 июля 2008 года, которое не было исполнено в связи с неустановлением местонахождения Мукашева. В этот же день по ходатайству прокурора Привокзального района судом было вынесено постановление об объявлении Мукашева в розыск и избрании ему меры пресечения в виде заключения под стражу. 4 августа Мукашев был задержан. И в тот же день - 4 августа состоялось судебное рассмотрение дела, проведенное в особом порядке судебного разбирательства.

Приговором суда Мукашеву назначено наказание в виде 1 года лишения свободы. С учетом обстоятельств совершенного преступления и личности подсудимого суд назначил Мукашеву отбывание наказания в исправительной колонии общего режима.

Старая народная, деревенская традиция - опаивать грудных детей. Чтобы не мешали, не орали, чтобы тихонько спали. Обычно подмешивают немного водки в молоко, в детское питание. Спи, малютка. Баюшки-баю.

Малютки, подвергшиеся таким воспитательным мерам, иногда вырастают дебильноватыми, глуповато улыбающимися, со слюной, стекающей из уголка рта. Дело житейское.

Наш герой пошел дальше, не стал мелочиться, возиться с молоком, с детским питанием. Налил в бутылочку спиртосодержащую жидкость, приготовленную на основе этилового спирта, водку, наверное, или виноградный напиток «Особый», или чистый спирт. Разбодяжил восьмиградусным пивом, скорее всего, это было «Охота крепкое», ядреное пиво, забористое, отвратительное на вкус, на, жри, жри, тебе говорят, чтобы через минуту спал, задолбал уже орать, пей давай.

Не очень понятно, почему это квалифицируется как причинение смерти по неосторожности. В чем тут неосторожность? Перепутал виноградный напиток «Особый» с «Фрутоняней»? Случайно вместо «Растишки» взял «Охоту крепкое»? Так, случайно напутал? Дескать, с кем не бывает. Тем более по пьяни.

И вот этого варвара, убийцу, напоившего пятимесячного младенца «ершом» и к тому же скрывавшегося от правосудия, сажают на год. За «неосторожность». Самый гуманный суд в мире.

Наверное, самый гуманный суд руководствовался тем, что некоторые родители обращаются со своими детьми гораздо страшнее. Избивают, калечат, насилуют. А тут - всего-навсего виноградным напитком «Особый» напоил. И пивом «Охота крепкое». Подумаешь, ерунда какая. Вон, в Индии родители часто новорожденных девочек вообще убивают. Очень дорого потом их замуж выдавать.

Выбросил ребенка из окна

Иркутский областной суд в ходе выездного заседания приговорил к 14 годам тюремного заключения 56-летнего жителя города Усть-Илимска, который признан виновным в попытке убийства двухмесячного младенца. 13 января мужчина выбросил из окна своей квартиры мальчика, которого оставила под присмотром своих знакомых 16-летняя мать ребенка, отправившаяся на дискотеку.

В момент совершения преступления обвиняемый находился в состоянии алкогольного опьянения и заявил, что ему надоел плач малолетнего ребенка. Мальчик упал в сугроб и некоторое время пролежал на улице в 40-градусный мороз.

Когда младенца нашли и вызвали скорую помощь, врачи констатировали смерть от переохлаждения. Однако соседка, на руках у которой находился мальчик, заметила, что он еще жив. Вновь вызванная скорая помощь увезла ребенка в реанимационное отделение городской больницы Усть-Илимска, врачам удалось спасти его жизнь. В отношении мужчины было возбуждено уголовное дело по статьям 30 и 105 Уголовного кодекса РФ «Покушение на убийство».

Вот еще одно «детское дело». В ленте криминальных новостей они идут сплошным потоком. Опаивают, избивают, морят голодом, выбрасывают из окон.

Тут два момента интересны. Первое - в данном случае младенец выжил, и пьяное чудовище, выбросившее его из окна, приговорили к четырнадцати годам. А в предыдущей новости младенец погиб, но пьяному чудовищу, напоившему его «ершом», дали всего год. Почему такая разница? Почему тому, который с «ершом», не дали тоже четырнадцати лет, или больше? Наверное, имелось в виду, что один «герой» сознательно убивал, выкидывая ребенка с третьего этажа, да еще на мороз, а другой думал, что ребеночек хлебнет «ершика» и уснет крепким младенческим сном. По-моему, невелика разница. Совершенно не понимаю я этой логики.

И второе - 16-летняя мамаша оставляет своего грудничка знакомым алкашам и идет на дискотеку. Идет танцевать, веселиться, хлестать пиво, заигрывать с дебилами-ровесниками. Каким-то затхлым, заскорузлым, бытовым ужасом веет от этих слов. Шестнадцать лет, мать, дискотека, алкаши. Бесконечный тупик.


Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *
Козлова Н.В. Как они смели сдаться?

Воспоминания сестры милосердия о Русско-японской войне. Часть первая


Утро 27 января 1904 года… Кто из нас не помнит его?! Телеграф принес известие, что ночью японцы взорвали наши броненосцы и война началась. В течение нескольких первых дней весь Петербург, казалось, жил одной мыслью, одним чувством, одной тревогой: что-то делается там, за 10 000 верст от нас?

Конечно, первой мыслью моей было записаться в сестры милосердия, и начались мои «хождения по мытарствам», что испытали и хорошо знают столь многие волонтерки. Приходишь записываться в общины, где тебя встречают с явным недоброжелательством и тайной подозрительностью. Мы все были как будто виноваты в том, что вдруг воодушевились патриотизмом и пришли беспокоить общинное начальство. Наконец мне удалось записаться на курсы Георгиевской общины, но надежда попасть на Восток была еще очень туманна.

Итак, я приготовилась терпеливо ждать у моря погоды, как вдруг графиня вице-председательница N-ской общины, узнав, что я так стремлюсь попасть в какой-нибудь отряд, предложила мне причислиться к сестрам, которые уезжали через неделю на Восток.

В одну неделю надо было собраться, причем разрешено было взять с собою лишь маленькую корзинку, небольшой чемоданчик и портплед с подушкой. В воскресенье на первой неделе поста назначен был молебен отъезжающим, и я должна была явиться туда, уже одетая в форму, к одиннадцати часам утра.

Однако отъезд нашего отряда отложился на неопределенное время. Нами помыкали, как пешками: то нас отпускали, то не отпускали; то мы ехали, то не ехали. Лишь 9 мая наш отъезд был решен. Перед этим, дня за два, нас возили во дворец представляться Государыне Императрице Александре Федоровне, имени которой был наш лазарет. Она произвела на нас всех чарующее впечатление.

Наконец настал день 9 мая, холодный и ветреный; дождь лил как из ведра. Отъезжали мы с военной платформы. Эшелон наш состоял из нас и двух других отрядов: финляндского и немецкой евангелической общины. Для меня такой состав был небольшим испытанием. Ехать так далеко среди представителей чужих народностей казалось крайне тяжело. К тому же у меня тогда была глубокая антипатия к немецкой национальности.

Отряд наш состоял из двух врачей, пяти сестер и семи санитаров. До Москвы мы ехали целых полтора суток, все с теми же дождем и холодом. Там мы должны были взять новый поезд, и у меня теплилась надежда, что нас соединят с другими русскими отрядами. Но насмешница-судьба решила иначе. Не только явились к поезду все те же финляндцы и немцы, но еще прибавился целый отряд немецких баронов из остзейских провинций, ехавших санитарами на войну.

После отъезда из Москвы началась собственно не езда, а жизнь в вагонах с определенными часами для вставания, чая, обеда. Утром убирали свое купе, мыли пол, стирали пыль, днем читали, писали и даже вышивали красной бумагой полоски на фартуки с именем общины. Начали понемногу определяться отношения, как между собой, так и с совершенно незнакомыми нам врачами.

Врачи были назначены нам из главного управления Красного Креста. Старшим врачом оказался сравнительно еще молодой человек, акушер по профессии, которому в первый раз приходилось быть уполномоченным отряда. Второй врач должен был занять место терапевта в нашем лазарете. Назначен он был из Харькова, где занимал какую-то должность при университетской лаборатории. С первых же дней между нашими врачами определилось враждебное отношение друг к другу, которое росло и крепло всю дорогу и в Манчжурии дошло до серьезных размеров.

***

И вот, наконец, мы в Харбине. До получения дальнейших распоряжений нас решили поселить в сестринском общежитии в Старом Харбине. Впечатление, произведенное на нас этим общежитием, не поддается описанию. Трудно было поверить, что этот дом отдан в распоряжение сестер, на обязанности которых лежит в каждой больнице следить за чистотой и гигиеной; до того все было грязно и запущено. Начальства в этом доме не было никакого; распорядителями всего являлись горничная Маша и какой-то унтер-офицер, поставленный туда, вероятно, с целью показать, что все было на военном положении. Против дома, через улицу, был общественный сад с рестораном и музыкой, и так как в общежитии проживало немало волонтерок Красного Креста, не причисленных ни к одной общине и представлявших собою свободных гражданок, - то можно себе представить, какие уже тогда ходили толки и слухи.

Нам отвели маленькую и грязнейшую комнату с пятью койками. С помощью одного нашего санитара мы принялись ее мыть, чистить и приводить в порядок. Мы были готовы терпеливо ждать, пока нас назначат куда-нибудь. Какова же была наша радость, когда уже через два дня пришли врачи и объявили, что мы едем в Лаоян.

***

Здесь уже чувствовалась близость позиций. На станции была страшная суета, все спали не раздеваясь, лишь сняв грязнейшие сапоги. С этого вечера мы погрузились в неописуемую сырость, пропитывавшую нас насквозь; все было сыро: и белье, и платье, и постель. Сырость испарялась из почты и висела в воздухе. Манчжурские дожди имеют странное свойство не освежать воздуха. Дождь льет как из ведра, а от земли поднимается теплый пар, и становится душно дышать, как в парнике. Здесь мы в первый раз испытали манчжурскую грязь, действительно невообразимую.

Проснувшись на следующий день, мы осмотрели свое расположение. Сзади нас на запад, довольно близко, было китайское кладбище с большими тенистыми деревьями, очень красивое, но очень антисанитарное, так как китайцы не зарывают покойников, а лишь засыпают их холмиками земли. Оттого, вероятно, временами и несло таким зловонием в этой местности. За кладбищем в кумирнях или фанзах помещался первый Георгиевский отряд, прекрасно устроенный. У них были даже клумбы с цветами. Направо от нас шли палатки, заканчивающиеся красным домиком, налево шла дорога, а впереди на некотором расстоянии проходила железная дорога и возвышалась гора, которая, говорят, была страшно укреплена. Для всякой еды надо было идти в «Красный домик», находившийся в распоряжении Красного Креста, даже для чая и кофе. Там было настоящее столпотворение.

На пятый день нашего пребывания в Лаояне старший врач принес известие, что Александровский назначает нас в Тьелин, с предписанием развернуться в постоянный госпиталь на 200 коек. А мы- то мечтали обратиться в передовой летучий отряд. Но Александровский нашел, что для передового отряда наш госпиталь слишком хорошо оборудован, и было бы жаль терять все это дорогое имущество, так как передовые отряды Красного Креста то и дело снимались и отходили назад, бросая весь инвентарь.

***

Для всей работы по устройству госпиталя у нас было всего семь санитаров, и потому пришлось нанять работников-китайцев, способных извести святого медлительностью своей работы, ленью и каким-то тупым равнодушием, написанным на их лицах. При этом еще обоюдное непонимание языка, невозможность ничего объяснить без переводчика-старшинки, который сам ничего не делал и довольно часто исчезал. Из наших санитаров человека три были плотники, одного старший врач взял себе в качестве лакея и одного приставил ко мне помогать по хозяйству. Это был хороший тип, но потом он запил, забуянил, и его пришлось отправить в Харбин.

Вообще масса санитаров пьянствовала отчасти оттого, что они из России ехали привычными пьяницами, отчасти оттого, что после нескольких месяцев в Манчжурии их начинала угнетать тоска по родине и они топили ее в вине и всяком безобразии. Многие санитары допивались до того, что бросались друг на друга с ножами.

А красно- крестная интеллигенция в лице врачей и студентов, так старательно занимавшаяся пропагандой среди солдат, эту свою меньшую братию оставляла безо всякого внимания, без малейшей нравственной поддержки. Все их отношение к санитарам выражалось в том, что когда эти последние допивались до буйства, их отправляли на станцию к коменданту, чтобы посадить под арест, а в случае частого повторения безобразий их отправляли в харбинское управление Красного Креста с волчьей аттестацией.

Наконец нам объявили, что присылают первую партию больных в 25 человек. В день их приема все сбились с ног. Поместили их в двух комнатах поменьше, так как большая палата не была еще готова, и всем двадцати пяти человекам сделали ванны, причем ванны надо было наполнять ведрами (крана еще не было) и воду греть на кухне. Это был Сизифов труд. Но, по счастью, со всем справились, облекли больных в больничное белье, напоили их чаем, накормили ужином. Незаметно подошел вечер, и, оставив на ночное дежурство одну из сестер, мы вернулись в свой домик. Усталость чувствовалась страшная, ноги ломило, и они опухли, но впечатление от новой работы, от сознания начавшейся деятельности, от вида больных было так велико, что я не могла заснуть всю ночь.

Первые три дня мы еще получали пищу на больных и на себя из воронежского госпиталя, а затем доктор объявил, что пора приниматься готовить самим. Среди наших санитаров не было ни одного, мало-мальски знающего поварское искусство, и поваром назначили молодого китайца «Михайлу», который кое-как говорил по-русски и уверял, что умеет готовить. На самом деле он ничего не знал, и с таким помощником мне надо было накормить свой персонал в 15 человек да 25 больных, которых полагалось кормить особым, неизвестным мне способом по раскладке, отпуская мясо и все прочее по весу на золотники. Я пришла в полное отчаяние и не знаю, что бы стала делать, если бы меня не выручил один из больных солдат, служивший кашеваром в полку. Услышав о моем критическом положении, он приплелся на кухню, и хотя сам был слаб, чтобы готовить, но сел у нас на табуретку и давал нужные указания. С его помощью кое-как справились. Узнал о моем затруднении и один знакомый капитан Омского полка, приходивший часто к нашим врачам, и прислал своего денщика помогать нам. Так с помощью больного и денщика капитана я справлялась с возложенной на меня задачей, а китаец-повар, получавший 20 рублей жалованья, был приставлен мыть посуду, да и то делал это скверно.

***

После боя 18 июля, где был убит граф Келлер, к нам доставили первых трех тяжело раненых солдат, двух - в живот, одного - в шею. Этого последнего поставили с носилками в сенях в то время, как я проходила мимо. Почему-то на нем не было повязки, и трудно было сразу узнать, куда он был ранен. Он был почти без сознания и бредил. Я нагнулась к нему и, глядя на него, умирающего таким молодым по милости японской пули, я вдруг необыкновенно ясно почувствовала, что он мне свой, родной, и такая злоба закипела в душе на тех, кто его убил, что, казалось, будь они тут, рука не дрогнула бы ответить им тем же. Подошел доктор; раненый на минуту пришел в сознание и на вопрос, куда ранен, ясно ответил: «В шею, ваше благородие», и действительно, когда он повернул голову, ниже челюсти чернела ранка. Очевидно, рана загрязнилась, произошло заражение крови, и спасти его не было никакой возможности. Как мог он быть без повязки? Как могли допустить рану до такого состояния? - казалось непонятным, и само собой шевельнулось осуждение тем, на чьих руках он побывал. Лишь потом, поработав сама на санитарных теплушечных поездах, я поняла, как неосновательно было такое суждение, ибо на 800-1000 раненых приходилось часто всего 2-3 сестры, а проходов из вагона в вагон не было.

В эту же ночь бедняга скончался, не приходя в сознание. Так и осталось неизвестным, откуда он, как его имя, какой он части. Сколько потом пришлось похоронить таких неведомых! Тут была колоссальная ошибка тех, кто принимал раненых с поля сражения, когда многие из них еще в силе и сознании, да и товарищи тут же свои и легко узнать имя их и название части. Я видела впоследствии, как на одном перевязочном пункте велась «отчетность». Одна из сестер сидела у входа палатки за отдельным столиком и вписывала в большие листы всех прибывающих раненых. Но листы эти оставались в госпитале, солдатам на руки ничего не давалось, и при отступлении через два дня неизвестно куда эти листы девались. Часто попадали раненые в наши тыловые госпитали без всяких документов и в случае беспамятства так и умирали неизвестными. Мы не знали, куда дать знать о их смерти. В частях же их, верно, ставили в рубрику пропавших без вести, а это имело существенное значение для пенсии семьи.

***

28 июля был бой порт-артурской эскадры, где смерть Витгефта сыграла такую роковую роль. А с юга приходили известия об оставлении нами позиций за позициями и стягивании войск у Лаояна. 1 августа наш врач устроил большой обед, якобы в честь открытия госпиталя, и пригласил своих праздных коллег на это торжество. Ни молебна, ни окропления святой водой не было. Пришли просто к обеду. Из сестер присутствовать должна была одна я, в качестве сестры-хозяйки. До сих пор не могу вспомнить этого дня без отвращения. Едва вся эта «интеллигентная», но далеко не воспитанная компания села за стол, как полилась речь о текущих событиях. Мне не передать того издевательства над армией, того дикого злорадства нашим неудачам, которыми были полны их слова. Задыхаясь от такого хамства, я не в силах была дольше оставаться среди этих людей, встала из-за стола и ушла к себе в кладовую, где прямо разрыдалась от горя и обиды за бедную Россию. Впоследствии одна сестра рассказывала мне, что в первые дни боя под Лаояном целая компания врачей и студентов заседала по вечерам в «Красном домике», пьянствовала и пела неприличнейшие песни на мотивы Херувимской и других церковных песен. Легко верю этому после того, чему сама была свидетельницей.

***

Вот и пришел конец моему дежурству по цейхгаузу и бельевой. В последних числах августа прибыли к нам новые сестры, и одной из них я сдала свою должность, а сама перешла на дежурство к больным. К концу сентября наши госпитали стали усиленно эвакуироваться, что всегда служило предвестником близкого боя, и действительно, 26 сентября мы «перешли в наступление», единственным результатом которого было опять переполнение госпиталей ранеными, ибо вперед мы не сдвинулись ни шагу, лишь японская армия пришла почти в непосредственную близость с нашей; местами расстояние между противниками было менее версты.

Видя за это время так часто и так много смертей, мы положительно привыкли к смерти, она уже не действовала на наши нервы инстинктивным ужасом. Плохо было то, что большинство сестер не только не умело подготовить умирающих к переходу в иную жизнь, но, следуя одному из правил, преподаваемых на лекциях, мы прямо лгали больным, которые чувствовали приближение конца и спрашивали нас: «Очень я плох, сестрица, видно умирать надо?» Вот тут еще сказалась пропасть между мировоззрением простого народа и интеллигенции. Оторванные от народа, воспитанные врачами и обслуживающие интеллигенцию, сестры утешали простых солдат обманом, так, как они привыкли это делать среди людей богатых классов, забыв или не ведая, что народ смотрит совсем иначе на свой конец и иначе к нему относится.

Удивительна была также жизнерадостность многих тяжелораненых. Чуть становилось полегче, они уже балагурили, шутили, смеялись. Один из них, молодой солдат Глущенко, был ранен шрапнелью в бедро с раздроблением кости и на всю жизнь остался калекой. Несколько недель он пролежал ничком или на одном боку; но не только я никогда не слыхала от него никаких жалоб на судьбу, а, напротив, если зайдешь в его палату, и слышишь смех среди солдат, и спросишь в чем дело, оказывается, Глущенко балагурит и потешает соседей.

Тот же пример терпения и мужества являли и наши раненые офицеры. Тяжелее и опаснее всех был подполковник П-вский. Долгое время жизнь его висела на волоске, два месяца он пролежал на спине неподвижно; страдания были так невыносимы, что он ломал себе руки от боли, но никогда ни нетерпения, ни лишнего требования никто из нас от него не слыхал и, несмотря на тяжелое состояние, он всегда был ясный, приветливый. Вообще эта партия раненых невольно импонировала нашему красно-крестному персоналу, впервые, может быть, столкнувшемуся с доблестными строевыми офицерами, которые одним своим нравственным обликом заставили их запрятать поглубже обычное свое недоброжелательство и всякие нарекания.

***

К половине ноября госпиталь наш наконец привелся в порядок для зимы, потеплел и стал казаться даже как будто уютным. Большой портрет Государыни украшал одну из стен, искусно задрапированный в красную и белую материю. Ровными рядами стояли койки, маленький дежурный столик ютился у стены перегородки и ночью освещался слабым светом свечки, когда остальная часть палаты погружалась в полумрак и тишину. Так хорошо казалось в этой палате, и мило все было в ней.

Проработав целый день, каждая на своем дежурстве, мы собирались часам к девяти вечера в своем домике и за чашкой чая делились дневными впечатлениями, рассказывали друг другу забавные эпизоды, порой хохотали до упаду над каким-нибудь пустяком. В этих наших отношениях хорошо было то редкое среди женщин явление, что у нас было настоящее товарищество. Мы отлично относились друг к другу, готовы были стоять друг за друга горой, - вместе с тем совершенно отсутствовала чисто женская черта копаться в чужой душе и интимной жизни.

Однако, несмотря на столько хороших данных, я была заражена общим недугом почти всех сестер - стремлением на юг. Приблизительно в это время в «Вестнике Манчжурских Армий» было напечатано сенсационное известие об одной сестре, перешедшей в японский лагерь с целью быть отправленной в Мацуяму и служить там нашим раненым. Рассказ этот был передан с ореолом героизма и окончательно вскружил мне голову. Добиться перевода на юг, ближе к позициям, быть в непосредственной близости к будущему бою стало моей заветной мечтой.

***

В двадцатых числах декабря старший врач командировал меня и еще одну сестру и санитара в Харбин сделать разные закупки к празднику и получить многие нужные вещи из складов Красного Креста и Императрицы Александры Федоровны.

Набегавшись здесь за целый день, я приходила усталая в общежитие, но отдохнуть не могла. Во-первых, от массы сестер, каждая из которых жила сама по себе, весьма мало заботясь о соседках, во-вторых, от страшной духоты и сухости воздуха, благодаря Амосовскому отоплению. Я спала у окна, приотворив форточку, и все-таки задыхалась.

Здесь я с удивлением узнала, что в общежитии есть целая категория сестер, которые не стремятся и не просятся ни в какие госпитали, ни на какую работу и месяцами живут в общежитии, получая жалование, даровой стол и всякие субсидии из складов в виде одежды, белья и пр. Публика была самая сборная и в массе поражала своей некультурностью и пошлостью; так, например, многие сестры мирились с отвратительной уборной и умывальниками, но считали своим долгом завивать волосы и устраивать себе замысловатые прически, душиться крепкими духами. От общей массы сестер, собранных в большом количестве, в общем, получалось невыгодное впечатление. Может показаться странным, что я скажу, но мне думается, что, если бы сестры подвергались смертельной опасности, это бы очень подняло и их дух, и состав, и качество. Но были и здесь прелестные типы.

В эти дни ясно чувствовалось, что в Артуре неладно и развязка близка, но не хотелось этому верить, как не хочется верить в очевидную, приближающуюся кончину близкого больного. Фальшивые, отвратительные телеграммы Стесселя рвали душу. Наконец вечером кто-то пришел и принес известие, что Артур сдан. После первых минут молчания первое слово Марии Трофимовны было, вырвавшееся, как крик душевной боли: «Как смели они сдаться?!» Это было в сочельник. На следующий день я пошла в единственную харбинскую церковь, небольшой деревянный, но очень красивый собор. Вовек мне не забыть этой обедни и этого молебна об изгнании двунадесяти язык с многолетием «христолюбивому всероссийскому победоносному воинству», тогда как в душе раздавалась вечная память нашей погибшей славе.

Не описать и не передать, что пережилось и перечувствовалось в эти минуты…


Печатается с сокращениями по изданию: Козлова Н. В. Под военной грозой//Исторический вестник. 1913. Ноябрь.

Подготовила Мария Бахарева

История одной баррикады

Рассказ участника восстания


Первая русская революция 1905-1907 была мифологизирована в советское время как пролог к Февралю и Октябрю. Сохранились свидетельства члена эсеровской дружины, принимавшего участие в уличных боях в Москве, выпущенные книгоиздательством «Земля и воля» в 1906 г. по следам событий. Они имеют мало общего с отретушированными пересказами более позднего времени.

Печатается по: Ужасные дни в Москве. Записки дружинника. Книгоиздательство «Земля и воля». СПб., 1906.

Записки дружинника

Девятого декабря поздним вечером на Старой Триумфальной площади царило необычайное оживление: по углам улиц стояли кучки народа, посреди площади несколько человек ломали какую-то будку, другие катили тяжелые камни, тащили доски и всякий деревянный и железный хлам на угол Тверской. Здесь строили баррикаду.

Трудно сказать, что это были за люди. По-видимому, однако, рабочие, приказчики и мелкие лавочники. Работа шла медленно: никто не знал, как строить баррикаду, и отдельные ее части несколько раз перестраивались. Очевидно, никто не руководил этой разношерстной толпой, не видно было даже организованной дружины. Не верилось глазам при виде баррикады. Казалось, начало восстания было провоцировано, чтобы тотчас же подавить его.

Скоро из угла темной площади раздался револьверный залп. Публика, стоявшая по углам, шарахнулась в сторону, и в то же время кто-то крикнул: «Не бойтесь, это провокаторы стреляют!» Минуты через три выстрелы повторились в том же месте и из окон или с балкона высокого углового дома. Стали говорить, что сверху стреляют жандармы и солдаты, которые прошли через двор по соседней улице. Но раненых и убитых не было видно.

В то же время телефонными проволоками стали перетягивать Садовую по направлению к новому зданию земства, а вдоль улицы разбивали газовые фонари. «Зачем они горят? - заметил кто-то. - Чтобы в нас при свете удобнее было стрелять?» На углу Садовой и Тверской два человека подпиливали телеграфный столб. Теперь выстрелы один за другим раздавались на улице. Не привыкшая еще к ним публика быстро исчезала, и приехавшие казаки нашли площадь почти пустой.

Прошла тревожная для всех ночь, а утром следующего дня баррикады покрывали уже Долгоруковскую и Садовую от Ст. Триумфальной к Кудрину. Здесь работала все та же смешанная толпа, та же неорганизованная масса, но сегодня она была несравненно более революционно настроена. У передовых позиций шла перестрелка, а дальше вырастали все новые и новые баррикады. Так началось вооруженное восстание в Москве.

В первые два-три дня восстания на многих фабриках и заводах ежедневно собирались митинги. Там слышались проклятия правительству обманщиков и реакционеров, всюду с полной верой в успех дела pa6oчиe говорили о необходимости дать решительное сражение старому режиму и добиться, наконец, свободы. Настроение всюду бодрое и праздничное.

Днем я был занят на митингах, а вечером уходил на Пресню в дружину. Этот квартал, с его узкими, кривыми улицами и переулками, населенный почти одними рабочими, представлял необычайно удобное поле для действий дружины. Он скоро целиком оказался в нашей власти. Полиция подвергалась постоянным нападениям со стороны дружинников и сочла за лучше покинуть наш район и свой первый участок, к которому уж слишком близко придвинулись баррикады. Полицию из третьего участка прогнали силой, отобрав оружие. Это было приблизительно 13 декабря. Теперь днем и ночью дружинники караулили все пункты, откуда можно было бы ждать нападения, и обо всякой опасности доносили в «штаб» на Прохоровскую фабрику, в чайную. Здесь собиралась дружина, отсюда мы шли «в дело».

Обыкновенно выступали группой 20-25 человек. «Револьверы вперед, на разведки!» - командовал начальник, и «револьверы» рассыпались по переулкам высматривать, нет ли засады, а «ружья» шли на выстрелы солдат, паливших в никем не защищаемые баррикады. Сюда же приходили и посланные на разведки и делали доклады. Если нигде засады не оказывалось, разведчики оставались с отрядом, если же она была, туда посылалось несколько человек прогнать засаду. До нашего прихода солдаты успевали самое большее дать несколько залпов в баррикаду и, убедившись, что за нею никого нет, облить ее керосином и поджечь. Мы никогда почти не давали одиночных выстрелов - всегда били залпом, чтобы большим шумом произвести больший эффект.

Стреляли из-за ворот, из-за углов, но никогда с открытого места: нам приходилось дорожить своими силами. Что могли сделать мы, плохо вооруженные, новички в военном деле, против обученных солдат и трехлинейных винтовок? Но солдаты действовали очень нерешительно. Баррикады, засыпанные снегом, пули, невидно откуда летевшие в строй, неуловимый враг - все это вносило смущение в их ряды. Они казались усталыми от вина и постоянной тревоги. Они отступали при первых залпах дружины, оставляя убитых и раненых. Иногда отступали и мы, прекращая огонь. Тогда солдатские пули долго со свистом летели вдоль Пресни, а в переулках стоял народ, давно привыкший к этому свисту. Ни один солдат, однако, не решался идти в переулки. Расстреляв патроны на широкой улице, они уходили назад, в часть на Кудринской улице.

Мы жили на Пресне почти безвыходно. Здесь обедали и пили чай, здесь же в чайной спали на длинных столах и скамейках. Вечером, когда ружейная мушка становилась невидной для глаз, перестрелка кончалась, и дружинники сходились в чайную. Здесь пели революционные песни, читали «Известия Совета Рабочих Депутатов» и листки, делились впечатлениями. Мы верили в нашу победу, верили в то, что Петербург нас поддержит, что восстание охватит города. Но что делать в остальной России? Из Петербурга приходили две газеты: «Слово» и «Новое Время». Они много врали о Москве и, казалось нам, умышленно молчали о том, что делается в северной столице: те мелочи, которые там попадались, вроде василеостровских баррикад, представлялись нам чем-то крупным, и наша энергия в борьбе не слабела.

К вечеру 15 декабря стало известно, что почти во всех районах, кроме нашего, спокойно: дружины разошлись и бездействуют, баррикады сняты, и военные патрули беспрепятственно ходят по улицам, обыскивая прохожих. Совет рабочих депутатов собрался в последний раз с большими трудностями и передал свои полномочия исполнительной комиссии. 16-го пришли достоверные известия о Петербурге. В Москву приехал Семеновский полк и новая артиллерия. Не было сомнения, что вся военная сила будет направлена теперь против нас, защищающих Пресню. А нас была все та же горсточка людей - меньше сотни. Оставалось прекратить теперь уже бесцельное сопротивление, и мы решили это сделать вечером 17 декабря. Но сила заставила нас раньше вечера сложить оружие. Едва только стало светать, как за маленькой горкой с поля раздался пушечный залп, за ним другой, третий… В то же время от Горбатого моста и Зоологического сада пришли наши часовые сказать, что наступают солдаты. Пошли отстреливаться и к Горбатому мосту, и к Зоологическому саду. Войск было много - не прежние отряды по 30-40 человек. Сегодня они действовали уверенно и более смело. Горбатый мост был занят войсками. Мы отступили. Часть нашего отряда вернулась на Прохоровку, не зная, что делать. Скоро вернулись и другие с начальником отряда.

Пушки гремели с трех сторон. Орудийные снаряды били в дома, взвивали снег на крышах, рвались в воздухе.

Десятый час утра. Солдаты подошли уж к Пресненской заставе и из Охотничьего переулка перебираются через Камер-Коллежский вал. Их много, но мы идем встречать их. Они быстро бегут один за другим через улицу к дровяному складу под нашими выстрелами. Оттуда они скоро увидят нас за низкой баррикадой. Мы ушли во двор углового дома, и тотчас же град пуль осыпал покинутую баррикаду. Осколок шрапнели с гулом пролетел по двору и в двух шагах от меня зарылся в снеге.

Нас шесть человек. На что мы надеемся и зачем здесь стоим? Eсть время уйти и спрятать оружие. Дворами и переулками добирались мы назад, в чайную Прохоровской фабрики. Прохоровский двор, где обычно толпились рабочие, теперь опустел: одни бежали в надежде уйти в город, другие забились в подвалы своих казарм, боясь быть убитыми. Мы спрятали оружие и также покинули опустелое место, пожелав друг другу остаться живыми.

Спускались сумерки. Зарево пожаров обагряло все небо над Пресней. Трескотня солдатских винтовок и грохот орудий сотрясали воздух и звоном отдавались в ушах.

А Пресня молчала, ее дружина давно прекратила стрельбу и рассеялась.

Я уходил с Пресни 18-го в восьмом часу. К Горбатому мосту тянулись перепуганные жители Пресни, уходя из ада разгромов и пожаров. Они тащили в узелках и везли на санях свои скудные пожитки. Целая вереница людей стояла у моста, ожидая очереди обыска. Солдаты шеренгой перетянули мост, а за ними вдоль моста ходили офицеры, рассматривая обыскиваемых и самодовольно ухмыляясь. Ждать очереди было долго и холодно, и я попробовал торопить обыскивавших солдат - «Вам полчаса трудно обождать, а мы уж четвертый час здесь мерзнем. Вот не стреляли бы, так ничего бы этого и не было!» - ответил мне солдат. Наконец меня обыскали и пропустили. Однако не совсем. На другом конце моста стояли те же семеновские солдаты, драгуны и артиллеристы, а с ними вместе несколько человек в штатском, в черных тулупах с выпушкой и солдатскими ружьями в руках.

- Стой! - остановил меня один из этих новоявленных милиционеров. - Ты кто такой?

- Меня уж обыскали, - возразил я.

- Этого мало. Кто такой, я спрашиваю.

Я назвал вымышленную фамилию.

- Чем занимаешься?

- Механик.

- А, забастовщик! Православный?

- Да.

- Покажи крест.

- У меня нет креста.

- Надо пристрелить, - вмешался здесь один из солдат, - это самый агитатор и есть… Ну проходи, что ль, - сказал он затем после короткого молчания.

«Не приказано расстреливать, когда ничего не нашли», - слышу я за спиной вместо выстрела и иду в город.


Подготовил Евгений Клименко

Накануне

Американский бизнесмен о России 16-ого года

Автор, Джон Гэбриел Скулдер - американский бизнесмен. Он жил в России в 1916-1917 годах и занимался золотодобычей. Заметки из его тетради - это взгляд иностранца на Россию, находящуюся в революционной ситуации.

Из частного архива.


Русские меня поражают. Петербург терпит недостаток в хлебе и дровах, народ страдает, а правительство ничего не предпринимает! Я здесь нахожусь почти год, и положение нисколько не меняется, а наоборот, становится все хуже и хуже.

Два дня назад я приехал из Москвы в Петербург. Сегодня утром у булочной на Литейном я был поражен злым выражением, которое читалось на лицах всех бедных людей, стоявших в очереди. Впрочем, большинство из них провело там всю ночь. Покровский, с которым я говорил об этом, не скрывал своего беспокойства. Но что же делать?

За это время в северной столице железнодорожный кризис только углубился. Сильные морозы, которые держатся в России (- 45 градусов по Цельсию) вывели из строя более тысячи двухсот локомотивов. Полопались трубы паровиков, а запасных труб не хватает из-за забастовок. Я надеялся через русских друзей закупить древесину и золотую руду и отправить их на своих пароходах в Соединенные Штаты. Однако тяжелое положение народа и непрекращающиеся забастовки тормозят мои дела. В довершение всех бед в последние дни выпало очень много снега, а в деревнях нет рабочих для очистки путей. В результате 5 700 вагонов застряли. Когда я был в Москве и жил недалеко от Мытищинского проезда, там даже замерз Мытищинский водопровод. При этом на моих глазах жандармерия выгнала на мороз сотни арестованных, которые разогревали трубы и делали специальные подкопы, чтобы размораживать замерзшую воду. В некоторых районах Москвы тогда начались эпидемии, люди страдали от нехватки питьевой воды, многие были озлоблены войной.

Как- то раз я прогуливался по Москве со своим лондонским приятелем Эндрю, который прибыл в Россию по государственным делам. Мы прохаживались по Пятницкой улице и увидели кучу детишек, которые столпились около прилавка, прося только что испеченные ватрушки. Мы с Эндрю подошли к прилавку и купили всем детям по ватрушке. Они жадно уплетали их у нас на глазах, а потом, крикнув: «Спасибо!», убежали.

Потом мы снова гуляли по Пятницкой улице, а со всех сторон до нас то и дело доносились разговоры о революции. Но все тут же прекращалось, как только появлялась жандармерия.

Пятницкая - мое самое любимое место в Москве. Представьте длинную улицу, которая со всех сторон окружена прилавками, магазинами, ресторанами, трактирами. Эта улица не знала, что такое передышка, сон или отдых. Жизнь на ней всегда кипела, и, поверьте, именно здесь можно было узнать все последние новости. Здесь же мы каждый день любовались на церковь Параскевы Пятницы. Это небольшая, но очень симпатичная церковь. Люди говорили, что игумен Антоний, который с удовольствием служил свои воскресные службы, а также принимал крещения, был явным антираспутинцем. Честно говоря, мне кажется, что Распутина давно следовало повесить или устроить инквизицию над ним. Хотя его внезапное исчезновение и слухи о его смерти - ну что ж, и это тоже неплохо! Помню, тогда мы с Эндрю шли от Чугунного моста через Водоотводный канал. Я изучал историю каналов и мостов Москвы, так что неплохо знал и историю Водоотводного канала. Эндрю тогда им восхитился, сказав: «Кто бы мог подумать, что у русских, которые делают все лишь бы как бы, будет работать этот канал!» Канал был проложен еще в 1783-1786 годах, а в 1836 году стал судоходным, потому что была возведена Бабьегородская плотина между Берсеневской и Пречистенской набережными. Чугунный мост, построенный в 1889 году на месте старого деревянного моста, получил свое название от старого моста, который хоть и не был из чугуна, но имел чугунные перила.

«Именно от этого и пошло название моста - Чугунный», - сказал я Эндрю. Помню, он тогда изумился и спросил, сколько мне времени понадобилось, чтобы все это выучить! Я ответил, что времени не нужно для того, чтобы учить. Просто пожив здесь и пообщавшись с простыми людьми, можно очень многое узнать об этой диковинной, странной, мистической, незаурядной, но в то же самое время прекрасной, восхитительной стране!

Он ответил:

- Джон, мне кажется, что вы, американцы, уж не посчитайте это за грубость, очень восприимчивый народ!

- Эндрю, знаете, может, вы и правы, но как можно не восхититься страной, в которой народ продолжает верить, что батюшка-царь есть Господь на земле, и что бы ни случилось, Он позаботится о народе своем. Или как они себя называют - «дети батюшки-царя»! А гимн этой страны?! Вы слышали когда-нибудь гимн, состоящий из трех слов: «Боже, Царя храни»?! Когда я был в храме Христа Спасителя в прошлое воскресенье, я был поражен. Вы бы слышали, как эти русские поют упования Господу за своего царя!

Мы свернули от моста направо и вышли на Кадашевскую набережную. Я продолжил и заметил, что русских не победить никогда.

- Этот народ, который прогнал Наполеона, сегодня нищий, дряхлый, умирающий. Но в то же самое время так отчаянно и с таким успехом сопротивляющийся кайзеру и всем вождям немецкой промышленности наподобие Круппа, Отто Вольфа, Ратенау, Сименса и другим.

- Эта страна может не сегодня- завтра погибнуть, Джон! - возражал мой попутчик.

- Да, погибнуть может, но не развалиться. А что изменится, Эндрю? Люди те же, места те же, правительство может быть другое, да. Ну и что? Кстати, Эндрю, посмотрите, куда мы вышли!

Это место называют Собачьей площадкой. Мы увидели множество людей, практически все они были в костюмах, и я объяснил Эндрю, что это одно из самых интересных мест в Москве.

- Интересно хотя бы само название, - сказал Эндрю. - Площадка - обычная площадь, только назвали ее почему-то площадкой.

- Да, - ответил я, - у них все странно. Но, может быть, в этом и есть их прелесть? По предположению, эта площадка возникла на месте Псарного, или Собачьего двора - места, где держали собак для царской охоты.

- Ну вот, Джон, по предположению. Они все называют неясно почему, а потом и выходит по предположению. Считается, думают, есть мнения… Из всей дороги, которую мы проделали, вы дали объяснение только водоканалу!

- Да, но вы знаете, площадкой эту площадь, мне кажется, назвали потому, что раньше площадками называли все городские площади, как большие, так и маленькие.

- Джон, вот у нас, к примеру, сквер - это сквер, а не парк или Бродвей! - сказал Эндрю. - В Москве много дорог, как древних, так и не очень.

- Да, но мне кажется, что самая древняя - Сретенка. Ну, если и не самая древняя, то точно одна из древнейших.

- Наверное, вы правы, наверное, правы! Ну, мне пора, сегодня у себя в резиденции я принимаю послов союзников, увидимся с вами завтра, Джон!

Тогда мне показалось, что насчет русских все же каждый остался при своем мнении, и, как я уже отмечал, через несколько дней я уехал из Москвы в Петербург.

… В день моего приезда весь Петербург волновался. По главным улицам проходили народные шествия, люди с красными плакатами. В нескольких местах толпа кричала: «Хлеба и мира!» В других местах она запевала рабочую «Марсельезу». Произошло несколько стычек на Невском проспекте. Это очень широкий проспект, красивейшее место, мне оно очень нравилось. Проспект славился гуляниями и торжествами, люди всегда приходили сюда, чтобы отметить веселое или не очень веселое событие! Эти уличные инциденты очень меня беспокоили.

Вечером у меня обедали Трепов, граф Толстой, директор Эрмитажа, мой испанский друг маркиз Вилласинда и около двадцати обычных гостей.

Я расспрашивал Трепова о мерах, которые правительство собирается принять для снабжения Петербурга продовольствием, без которого положение скоро рискует ухудшиться. В его ответах не было ничего успокоительного.

Но когда я вернулся к моим гостям, то не нашел следов беспокойства ни на лицах, ни в разговорах. Говорили больше всего о вечере, который супруга князя Леона Радзивилла устраивает в воскресенье. Вечер обещал быть многолюдным, ослепительным, там, надеялись, будет музыка и танцы.

Трепов и я посмотрели друг на друга. Одна и та же фраза пришла нам на уста: «Странный момент нашли для устройства празднества!»

А гости обменивались мнениями о танцовщицах Мариинского театра, говорили о том, что пальму первенства следует отдать Павловой, Кшесинской, Карсавиной…

В воздухе столицы чувствуется восстание; несмотря на это, император, проведший только что два месяца в Царском Селе, выехал сегодня вечером в Ставку.

… Волнения в промышленных районах приняли сегодня утром резкую форму. Многие иностранцы - французы, американцы, англичане - все, кто владел имуществом, собрали свои капиталы. Россия осталась без капиталов, что явно приведет к очень тяжелым последствиям.

Проходил сегодня по Выборгской стороне, она всегда славилась тем, что рано утром здесь разносился приятный и восхитительный аромат французских булок и русских коржей. Многие булочные сегодня ночью здесь и на Васильевском острове были разграблены. В нескольких местах казаки атаковали толпу и убили несколько рабочих.

Я понял, что гигант скоро умрет. Прискорбно, но что ждет эту великую и непредсказуемую страну?!

Аккуратная, сладковато-рассеянная

Революция глазами актрисы


Актриса Валентина Ивановна Мотылева, имя которой то и дело встречается на страницах пореволюционной и старой эмигрантской печати, была в 1920-е - 30-е годы хорошо известна публике и своей игрой в главных русских постановках на подмостках Парижа, и тем, что была женой прославленного художника Юрия Анненкова.

Мотылева родилась в 1893 году в Москве и прожила здесь безвыездно почти 30 лет. Семья была взглядов либеральных, политика никого из домашних не захватывала. Ко времени появления большевиков Валентина Ивановна имела уже изрядный сценический опыт: играла в постановках Федора Комиссаржевского, в полулюбительских антрепризах молодежного театра, а с начала 20-х - у Сергея Радлова в петроградском Театре народной комедии. Здесь она и познакомилась с будущим мужем.

Жизни в эмиграции Мотылева в этом интервью не касается. Историк Алексей Малышев, записавший беседу с актрисой в 1965 году в ее парижской квартире (точнее, в квартире, оставленной ей ушедшим от нее Анненковым), ограничил свои вопросы российской частью ее судьбы. Поэтому будет нелишним сказать несколько слов о деятельности Валентины Ивановны за границей.

Как большинство актеров-эмигрантов, постоянной работы она найти не смогла, поскольку постоянного русского театра в Париже не было. Но она была занята во многих громких спектаклях 20-х - 40-х годов. Играла в антрепризе Евгении Скокан (в театре «Альберт I»), где ставились «Певец своей печали» Осипа Дымова, «Эмигрант Бунчук» Всеволода Хомицкого, «Чудак» Александра Афиногенова, «Чужой ребенок» Василия Шкваркина, «Квадратура круга» Валентина Катаева (половина репертуара, как видим, - советская).

В 1938 году, когда на сцене Русского театра Юрий Анненков ставил набоковское «Событие», Мотылевой досталась важная роль Антонины Опаяшиной. В авторской ремарке Набоков, словно предвидя Валентину Ивановну в этой роли, описывает героиню так: «Это аккуратная, даже несколько чопорная женщина, с лорнетом, сладковато-рассеянная». Очень похоже.

В годы гитлеровской оккупации Анненков и Мотылева оставались в Париже. Он работал в кино, «одевая кинозвезд» (как впоследствии будет названа его мемуарная книга), она играла на подмостках «Театра русской драмы», созданного осенью 1943 года (председатель художественного совета - Сергей Лифарь). Первым спектаклем театра стала никогда не ставившаяся комедия Грибоедова «Замужняя невеста», оригинально доработанная и прямо-таки инкрустированная находками Николая Евреинова. На следующий год под немцами были поставлены «Цена жизни» Владимира Немировича-Данченко и «Меблированные комнаты Королева» - дореволюционный еще фарс С. Урайского.

После войны Мотылева много болела, десять лет провела в кресле-каталке в анненковской квартире, увешанной живописью из прежней жизни, радушно принимала гостей.

Скончалась Валентина Ивановна 2 июля 1978 года и похоронена на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

- У меня было три старших брата. В 1906 году я поступила сразу в третий класс гимназии. Появились новые подруги, новые занятия, началась новая, более самостоятельная жизнь, в которую события внешнего мира не входили вовсе, точно мы жили в некотором царстве, некоем государстве. Кончила я гимназию в 1912 году.

В июле 14-го года внезапно вспыхнула германская война. Москва как-то сразу наполнилась солдатами в бурых шинелях и щеголеватыми офицерами. И те, и другие ждали отправки на фронт. Толпы москвичей с цветами и флагами провожали их на вокзале. Волна патриотизма охватила Москву и всю Россию. И, выйдя из берегов, перешла всякое чувство меры: запрещена была музыка немецких композиторов, из театров изъяты все пьесы немецких авторов, из музеев вытащены картины немецких мастеров. Немецкие товары подвергались бойкоту так же, как и немецкий язык. Началась форменная вакханалия. Громили немецкие магазины из чувства высокого патриотизма, а предприимчивые граждане растаскивали и под шумок продавали своим знакомым украденные вещи по сходной цене. Патриотизм не знал уже более никакого удержу. Недаром говорится в известной пословице: «Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет». В данном случае пословица била не в бровь, а в глаз. Так называемые патриоты, забравшись однажды в магазин роялей знаменитой старой немецкой фирмы Юлия Генриховича Циммермана, изрубили на куски все рояли, находившиеся в магазине. Не довольствуясь этим, они ворвались во все отделения фирмы на других этажах и стали бросать на улицу один за другим все рояли, находившиеся на складах. Рояли падали на мостовую и разбивались в щепки - к удовольствию толпы, стоявшей на противоположном тротуаре. Словом, получился абсурд и безобразие.

Помню, как-то летом я видела, как на Кузнецком мосту громили немецкий магазин пуховых изделий. Из распоротых подушек и перин летел пух, заполняя воздух как бы хлопьями снега. Тротуары были покрыты густым слоем снежного пуха, а вокруг зеваки, сами покрытые пухом с ног до головы, смеялись и подбадривали зачинщиков. Мне стало противно, и я ушла.

Однако к чести населения надо сказать, что объявились и настоящие патриоты. Жертвовались огромные суммы на нужды войны, устраивались концерты и спектакли с участием знаменитостей, делающих сборы на подарки солдатам. Частные лица открывали за свой счет лазареты, делались уличные сборы, приносившие большие суммы денег.

На офицеров и солдат девушки смотрели с обожанием, и когда появились первые раненые, эти девушки самоотверженно отдавали свои силы на уход за героями. В число самоотверженных девушек попала и я, поступив в частный лазарет купеческой вдовы Подушкиной. К сожалению, первый контакт с ранеными оказался для меня и последним: выяснилось, что я не могла переносить вида крови, а раскрытые раны вызывали во мне физическую тошноту. Мне предложили работу по хозяйственной части, но эта работа меня мало привлекала, тем более что в нашем лазарете оказалось 18 добровольных сестер на 20 раненых. Я подумала, подумала и покинула госпожу Подушкину. Тогда я решила пока что поступить в театральную студию для профессиональной подготовки. Театр с ранней юности был моей заветной мечтою. Я пошла к известному режиссеру Федору Федоровичу Комиссаржевскому и после экзамена сразу же была зачислена в труппу его учеников.

- А это было в каком году?

- В 1916 году.

- Может быть, расскажете о самом Комиссаржевском?

- Комиссаржевский был кумиром всей группы, и артистов, и учеников, был очень сдержанным, очень далеким от нас, ни с кем из нас в контакт не вступал, но был человеком с большим юмором, часто смешил нас всякими замечаниями. Прошло два с половиной года с начала войны, налаженная обывательская жизнь с виду как будто совсем не изменилась. Люди работали, ходили в театр, в кино, в гости, играли в преферанс. Можно было подумать, что война происходит на какой-то другой планете. В действительности же в жизни населения произошел постепенно за эти годы огромный сдвиг. Давно исчез из обихода елейный патриотизм 14-го года. Слухи, доходившие с фронта, были один хуже другого. Говорили о бесчисленных поражениях русских войск, о глухом недовольстве среди солдат, об измене пронемецкого элемента в армии. Втихомолку обвиняли немку Алису и ее советника Распутина в желании помочь врагу. Государя упрекали в слабости и попустительстве.

Эти слухи способствовали все нарастающей тревоге населения. Появление очередей говорило о недостатке продовольствия. В это тревожное время москвичей огорошила весть об убийстве Распутина. Слуху сначала не поверили. Потом, когда сомнения рассеялись, началось общее ликование. Появилась надежда, что с исчезновением злого гения наступит райское житие. Однако по прошествии некоторого времени население увидело, что райское житие что-то не приходит. Хвосты у лавок все удлинялись, а продовольствия становилось все меньше и меньше. В хвостах обнаруживалось недовольство, часто бурного характера. В атмосфере чувствовался накал, который требовал разрядки. Вдруг из Петербурга донесся слух о беспорядках среди солдат. Говорили, что целый полк с оружием в руках вышел на улицу. Другие полки будто бы последовали этому примеру, и образовалась целая армия вооруженных людей. Положение стало угрожающим. Царь отрекся от престола, и после целого ряда перипетий во главе России встал Керенский и образовалось Временное правительство.

- А вы не помните, что говорили о Керенском? Он считался героем?

- Боже, это был кумир. О нем говорили, как о каком-то высшем существе, который один только может спасти Россию. Говорили о его пламенных речах, о его темпераменте, о его необыкновенной работоспособности. Особенно дамы. Это было что-то вроде Собинова, любимого тенора. В общем, это была какая-то фигура очень уважаемая и даже обожаемая.

- У вас было три старших брата. Они интересовались политикой, участвовали в каких-то кружках?

- Абсолютно ни в каких кружках не участвовали, и политикой интересовались больше по слухам. Читали газеты, знали о каких-то событиях, но особенно они их не задевали. Каждый занимался своим делом.

- Вы мне раньше рассказывали об одном из них, в чем проявилась его революционность?

- Это было в детстве, когда мне было 10 лет. Тогда был в моде Горький. Брат носил косоворотку, сапоги. То есть воспроизводил облик маленького Горького. Потом у него было две-три прокламации в столе, смысла которых он, я думаю, сам не понимал, держал больше для фасона, для приятелей. А остальные братья абсолютно политикой не занимались.

- В течение первой половины 17-го года ваша артистическая деятельность продолжалась?

- Я еще была ученицей и ходила смотреть запоем каждый спектакль в театре, так что я домой возвращалась не раньше двенадцати. Все спектакли знала наизусть.

- А кто же в то время царствовал на сценах?

- Наш театр был молодежным, там никто не царствовал. Один и тот же актер мог играть сегодня главную роль, а завтра выходить в массовке.

- А вообще в Москве?

- Художественный театр. Качалов, Книппер, Германова, Москвин, Станиславский. Был в Малом театре Южин. Был Драматический театр, где ставили «Павел Первый», там очень прославился Певцов. Потом был театр Корша. Но этот был второго сорта. Хотя актеры там были замечательные. Но репертуар был для публики менее изысканной.

Слух о бескровной Февральской революции облетел всю Москву и всю Россию. Радости и объятиям москвичей не было конца. Надеялись, что теперь-то уж Россия вздохнет полной грудью и триумфальным маршем пойдет к победе. События начали развиваться с кинематографическим темпом. Ленин с товарищами вернулись в запломбированном вагоне из-за границы. Призыв к солдатам бросать оружие и возвращаться домой произвел на них магическое действие. Патетические речи Керенского о войне до победного конца мгновенно забылись. Фронтовики, побросав оружие, кинулись к железнодорожным путям, ведущим на родину. Офицеры, которые пытались остановить солдат напоминанием о военной дисциплине, убивались на месте. Началось стихийное бегство, которое не могли остановить ни Временное правительство, ни Керенский, ни тюрьмы, ни даже расстрелы. Произошел созыв Учредительного собрания. Но это не принесло ничего нового. Ленин со своими соратниками при помощи матросов сумели его разогнать и захватить власть в свои руки. Петербургу пришлось покориться и признать новое правительство. В Москве же объединившаяся группа юнкеров решила отстаивать старые военные традиции: или умереть с оружием в руках, или победить. Борьба была жестокой и упорной. Но бедные мальчики умерли геройской смертью после нескольких дней боев.

- А у вас не осталось воспоминаний об этих днях, о том, что вы сами видели?

- Как же, мне случилось быть невольной свидетельницей всего этого происшествия. Однажды, будучи уже актрисой, я была приглашена на вечеринку к моей подруге в Замоскворечье после спектакля. Я согласилась, так как на вечеринку должны были собраться интересные люди. Одевшись в лучшее платье, которое у меня осталось, сняв грим только наполовину, чтобы быть красивее, я пошла к остановке трамвая у Страстного монастыря. Вокруг пустого вагона толпились люди, о чем-то говорили - о беспорядках за Москвой-рекой, о выстрелах и об опасности ехать в эту сторону. Я было заколебалась, но желание попасть на вечеринку было так велико, что я пренебрегла опасностью, хотя выстрелы глухо уже доносились на Страстную площадь. Трамвай, наконец, тронулся. По мере приближения к Кремлю выстрелы участились, слышались даже разрывы больших снарядов. Стрельба вскоре сделалась непрерывной. Это и был тот последний, решительный, когда большевики уничтожили юнкеров из засады. Испуганные трамвайные пассажиры молили Бога о спасении.

До конечного пункта мы как-то доехали. На вечеринку я попала, но все было омрачено совершающимися событиями. Было уже не до веселья. В замоскворецкой квартире вся наша компания, 5-6 человек, отсиживалась несколько дней, так как стрельба все усиливалась. Телефон не действовал, я была без силы дать о себе знать моим домашним, которые даже не подозревали о моем намерении ехать в Замоскворечье. Я была в отчаянии.

Наконец, стрельба прекратилась. Я возвращалась пешком домой в противоположную часть города. Трамваи не ходили. Улицы были завалены грудами кирпича, стекла, одни дома были искалечены артиллерийскими снарядами, другие продырявлены пулями. Окон почти не было. Отвалившаяся штукатурка загромождала дорогу. На душе была тоска.

Когда я вернулась домой и мама увидала меня живой и невредимой, она упала в обморок. Все в доме были уверены, что я была убита.

В Москве началась новая эра. Большевистская власть энергично принялась за ломку старого строя. Появились какие-то учреждения с нелепыми названиями, закрылись наглухо магазины, продовольствие из лавок исчезло безвозвратно. Испуганные граждане сидели в своих нетопленых комнатах и боялись высунуть нос на улицу. Начался голод. Похудевшие обыватели с ночи становились в очереди за хлебом с плесенью или мороженой картошкой и часто уходили утром домой с пустыми руками, так как до них не доходила очередь. Иногда, в виде утешения, выдавали какие-то никому не нужные вещи, вроде крючков для удочек или банок для варенья.

Началось преследование нежелательных элементов - буржуев, интеллигентов, торговцев. Доносчики не дремали. Работа по вылавливанию врагов революции была поручена верным людям, составляющим чрезвычайную комиссию, или попросту ЧК. Пошли аресты, расстрелы, ссылки.

А ваша семья не пострадала?

- Как это ни странно, но никто из моей семьи не пострадал ни тогда, ни после. То есть страдали только от голода. Потом, будучи уже за границей, я узнала, что один мой брат был в тюрьме. Мне написали открытку, что Коля в больнице. Это был такой условный знак. И я перестала писать домой. До сих пор не знаю, что с ними - живы ли они?

Одно слово «ЧК» приводило в дрожь запуганных обывателей. Никто не знал, ложась спать, что с ним будет утром, так как ЧК в своем усердии переходили всякие границы. Голод вызвал появление мешочников, которые продавали по баснословным ценам продукты питания и топливо обезумевшим от голода и страха гражданам. Впрочем, пока еще вопрос топлива не стоял так остро. Топили мебелью, снятыми с петель дверями, деревянными перегородками. В большом ходу была также меновая торговля, причем самой ценной обменной монетой была соль, которая исчезла из продажи сразу и окончательно. Крестьяне нуждались в соли, чтобы делать мясные запасы. Товарищи солдаты и матросы, почувствовав себя хозяевами положения, безнаказанно безобразничали по городам и деревням. Начиналась гражданская война.

Наладив наскоро административный аппарат, правительство обратило особое внимание на культурно-просветительные события, главным образом, политического характера - митинги. Там с эстрады полуграмотные люди вдалбливали в голову обывателей ненавистную политграмоту, в которой лекторы сами были не очень тверды. За посещаемостью митингов следил пронырливый глаз чекистов. Декоративным оформлением этих культурных центров служили три элемента - кумач, еловые ветки и портрет Ильича.

- А в то время портреты других вождей тоже были?

- Были, конечно, но Ильич занимал самое главное место. Были и Троцкий, и Каменев, и Зиновьев, Антонов-Овсеенко и всякие революционные вожди.

- А портреты Сталина вы помните?

- Тогда я и фамилии-то его не знала. Он был совершенно в тени. Митинги происходили по большей части в парадных залах реквизированных особняков, где роскошь лепных стен, хрустальных люстр, зеркальных окон резала глаз в соседстве с кумачом и наскоро сколоченной эстрадой.

С новым декоративным стилем мне пришлось познакомиться позже очень близко. В то время Москву наводнил новый элемент - солдаты во вшивых шинелях, вернувшиеся с фронта и из плена, и беженцы со всех концов России с изможденными лицами, с котомками и с узелками за спиной. Откуда и куда они шли, никому не известно. Гражданская война гнала их с ребятишками из насиженных мест с жалким скарбом. Новый элемент был настолько многолюден, что правительству пришлось организовать учреждение под названием Центропленбеж. Центропленбеж сыграл в моей жизни некоторую роль.

Получая в театре гроши, да и то с опозданием, мы, актеры, буквально голодали, так как на мешочников у нас не хватало средств. Один наш коллега по театру, человек предприимчивый и энергичный, свел близкое знакомство с нужными людьми, которые поручили ему составить труппу, чтобы обслуживать культурные запросы пленных и беженцев. Труппа была составлена без промедления из нас и актеров бывшего театра Комиссаржевской. Приготовив наскоро несколько пьес, мы приступили к делу. О качестве спектаклей говорить не приходится. Но там было несколько актеров, впоследствии ставших знаменитыми.

- Кто же эти актеры?

- Я их помню совсем мальчиками, они пришли в студию все в студенческих фуражках. Игорь Ильинский, например, который сейчас занимает почти первое положение в советской России, - я его видела здесь в Шатле в «Плодах просвещения» во время гастролей, спектакль был довольно средний, но он просто выделялся из всех актеров, потом Кторов, теперь артист Художественного театра. Мне даже странно было видеть этого мальчика, которого я не видела с 20-х годов. Уже взрослый мужчина с седыми волосами, почтенной внешности. Но встретились мы (в Париже. - Ив. Т.) очень хорошо, вспоминали старые спектакли, старые встречи.

Спектакли нашей труппы, конечно, были очень плохие, но они имели успех у неискушенных зрителей. Эти спектакли справедливо назывались халтурными, но не мешали нам работать всерьез в нашем основном театре. Они занимали у нас только дневные часы, да и то далеко не ежедневно, а в театре мы играли по вечерам. Халтура разрослась пышным цветом и по другим театрам, так как давала дополнительный заработок, а иногда даже и паек. Только один раз халтура сыграла с нами злую шутку в одном из важнейших этапов нашего театра и поставила нас под угрозу увольнения.

- Ваш театр назывался тогда как?

- Он продолжал называться Театром Комиссаржевской, руководил нами Василий Григорьевич Сахновский. Но помещение было все то же, актеры были все те же и, так сказать, направление театра было все то же.

Так вот, помещение было слишком мало и интимно для громоздких революционных пьес, больших народных сцен. Наш режиссер Василий Григорьевич Сахновский подал в Наркомпрос заявление с просьбой о предоставлении ему более обширного и более оборудованного технически театра. Наркомпрос пошел Сахновскому навстречу, но сказал, чтобы был показан спектакль, подходящий требованиям революционного зрителя. Была выбрана пьеса Каменского «Стенька Разин». Не теряя времени, приступили к репетиции.

Чтобы не ударить лицом в грязь перед Наркомпросом, были приглашены на главные роли известные артисты из других театров - Николай Знаменский из Художественного на роль Стеньки и Алиса Коонен, премьерша Камерного театра, на роль персидской княжны. В качестве постановщика народных сцен в театр вошел знаменитый мастер этого дела Александр Акимович Санин. Работа закипела. К назначенному сроку спектакль был готов.

На беду в этот же самый день Центропленбеж назначил спектакль где-то за 20 верст от Москвы на какой-то фабрике. Как ни убедительны были наши доводы, наша просьба отменить спектакль осталась напрасной. Но нам было обещано, что лошади будут поданы вовремя, и к 6 часам вечера мы будем доставлены в Москву. Спектакль окончился к сроку, но мы с ужасом узнали, что лошади уехали в другой центр с другой труппой. Мы очутились в отчаянном положении. Все мы были заняты в показательном спектакле, на котором должна была присутствовать вся знать Наркомпроса во главе с комиссаром театра товарищем Каменевой, сестрой Троцкого. Ожидание было невыносимым и казалось бесконечным.

Наконец лошади приехали и мы, давши кучерам на чай, понеслись в Москву. Приехав в театр, мы узнали, что первый акт уже начался с опозданием из-за нашего отсутствия. Мы, как воры, прошмыгнули в общую уборную. Когда первый акт кончился, мы с ужасом увидели, что все лица, причастные к театру, от режиссера Сахновского и Санина вплоть до сценических рабочих и даже пожарных были выпущены на сцену. К счастью, первый акт состоял из народной сцены, и наше отсутствие не было катастрофическим. Быстро загримировавшись и одевшись, мы приступили ко второй картине. Спектакль прошел с большим подъемом. Экзамен был выдержан. Сахновский получил в свое распоряжение театр «Эрмитаж», который отныне стал называться Показательным.

Ввиду успеха «Стеньки Разина» художественный совет театра решил нас не увольнять, а всего лишь объявить публичный выговор. В Показательном театре выступать мне не пришлось, хотя я была уже ангажирована в труппу. Мой брат архитектор был переведен на службу в Нижний Новгород, и они с мамой начали готовиться к отъезду. Передо мной стояла дилемма - ехать с семьей и порвать с театром или же остаться в Москве и играть в Показательном. Я выбрала последнее. Правда, жизнь в Москве не предвещала ничего хорошего. Наша квартира, ставшая почти нежилой из-за холода и нагроможденных ящиков и сундуков, находилась в рабочем районе, и возвращаться вечером домой было страшновато. К тому же в Москве появились грабители под названием прыгунчики, которые надевали ходули и брали свою жертву на испуг, а потом раздевали догола. Целые толпищи беспризорных ходили по улицам, не давая спуску прохожим. Уплотнение в Москве было колоссальным, и нанять комнату где-нибудь в центре было невозможно. Я потерялась и не знала, что делать. Судьба сжалилась надо мной. Мне представилась возможность уехать в Питер и поступить в Театр народной комедии. Комната в опустевшем городе мне была обеспечена. Я погоревала о разлуке с любимым театром и старыми товарищами, втиснулась в переполненный солдатами и матросами поезд и уехала в Петроград. Это было весной 1919 года.

- Какие пьесы были в репертуаре Театра народной комедии?

- Это был совершенно особенный театр. Режиссером и основателем его был Сергей Эрнестович Радлов. Труппа состояла из молодых драматических актеров и циркачей. Так что пьесы делались специально для этого. Циркачам давали возможность показывать их искусство, а мы говорили текст. Потом был приглашен Миклашевский. Этот театр очень нравился Горькому. Спектакли давали в Народном доме, где всегда были аншлаги.

Одновременно я поступила еще в одно замечательное учреждение. Тогда в страшном почете были милиционеры. И вот милиционеры образовали и драматическую студию, и балетную студию. Какие-то большие писатели читали там лекции милиционершам. Александр Блок там читал. А почему? Потому что там давали очень хороший паек. И вот образовался там же театр, который состоял в большинстве своем из актеров Александринского театра, и там игрались такие типичные пьесы, которые шли во всех театрах, что называется, ходовые пьесы. Там участвовали блестящие актеры Кондрат Яковлев, Корчагина-Александровская, Вивьен, Смолич. Спектакли были абсолютно слаженные, потому что играли их тысячи раз, так что мы с двух репетиций ехали в Павловский театр - там шли спектакли летом - и возвращались домой с гонораром в кармане. Для меня этот опыт был очень полезен, потому что до сих пор я работала в студийных театрах, где много обсуждали за столом, где искали какие-то решения, дискутировали, а тут попросту за две репетиции нужно было сделать спектакль. Для меня это было очень полезно как упражнение.

- И как долго вы там работали?

- Я в Петрограде жила с 19-го по 21-й год.

- При каких обстоятельствах и когда вы уехали из России?

- Я уехала из России, будучи замужем за художником Анненковым, в 24-м году. При каких обстоятельствах? Во-первых, жизнь художника в России была очень неинтересной, потому что надо было делать или портреты вождей, или какие-то картины на тему революции, что мужа не привлекало. А так как он учился в Париже до войны, то это была его большая мечта. И вот в один прекрасный день пришло разрешение выехать в Париж. Между прочим, я совсем не думала, что мы в Париже останемся. Я думала, пройдут 2-5-6 лет, и мы вернемся в Россию. Но обстоятельства сложились так, что мы остались навсегда в Париже.


Предисловие и публикация Ивана Толстого

* ДУМЫ *
Дмитрий Ольшанский Родственник

Памяти А. И. Солженицына


Ему было 89, и все знали, что «это возраст». Что он тяжело болеет. Что он уже сделал все, что мог, все, что хотел. Что все задуманные им книги написаны. И все-таки ужасно хотелось верить, что Александр Исаевич проживет еще год, два, пять, десять. Мы ведь хотим, чтобы пожилые наши родственники жили как можно дольше, вне зависимости от того, насколько они уже «исполнили свое жизненное предназначение»?

Солженицын был в этом смысле прежде всего всеобщим родственником, и только потом уже - гением, классиком и национальным героем. Очень важно было знать, что он жив, и уже одним существованием своим на свете делает нашу жизнь чудеснее и сложнее.

Александр Исаевич был человеком до такой степени грандиозным, что его украшали даже пародии. Добрые или едкие, его сатирические портреты таинственным образом только подтверждали значимость оригинала - подобно булгаковскому Ивану Васильевичу - Станиславскому он сообщал свое подлинное величие даже чужой иронии.

Так, в одном из шуточных рассказов Андрея Сергеева, где «Солженицын ежедневно выпускает обращения к правительствам и народам мира», обнаруживается замечательно точное:

Я шел через лес в сторону Глухова и на опушке вдруг увидал поляну и на ней: обычные печатные обращения на стволах и - записки, записки, записки от руки - наколотые на сухие веточки, пришпиленные булавками к пням, разложенные на траве.

Великий писатель находил время обращаться ко всем поименно:

- Виктор Николаевич, дорогой, очень надежусь.

- Федя, какие же собаки ненужные бывают?

- ЗИНА, НЕ ПУЩУ!

И действительно. Казалось, что у Солженицына хватит сил, терпения и крепости, чтобы научить всех, помочь, напутствовать и предостеречь буквально каждого - будь то вожди с президентами или Федя и Зина с Виктором Николаевичем. И только теперь, после многих лет пренебрежения, до чиновничьей и праздной публики доходит смысл его давних статей и выступлений. Оказывается, что «Как нам обустроить Россию» было не «архаичной фантазией», но - своевременным точным советом.

Его самая любимая, постоянно повторяемая им идея «сбережения народа» казалась несущественной, необязательной в годы, когда русская история щедро тратилась на жертвы внешнему миру, неизменно награждавшему своих спасителей презрением и ненавистью. Но теперь, когда все прежне-русское - в человеческих типах, общественной жизни, задачах политики или словесности - стремительно съеживается, уступая место «бизнесу», истончается, кончается буквально у нас на глазах, именно «сбережение» делается первой общественной целью, если, конечно, кроме бизнеса у нас когда-нибудь заново появится и общество.

Важно также, что Солженицын умел найти для русской политики, для сформулированной им почвенно-земской идеологии органически подходящие ей слова. О, если бы наши министры прекратили жевать зачерствевший учебник по девелопменту-креативу и, плюнув в рожу национальному «проекту» и человеческому «капиталу», заговорили бы солженицынским языком. Впрочем, чтобы избежать комедийности, надо признаться: тогда на их месте должны были быть совсем другие министры.

Однако дело не только в идеях.

Александр Исаевич обладал талантом прежде всего литературным, а не политическим. Разговоры о том, что значение его как писателя происходит исключительно от борьбы с КГБ и обличения лагерной системы, принято вести в кругу людей, вообще не разбирающихся в русской словесности. Меж тем в число несомненных писательских шедевров, им созданных, стоило бы поместить не только канонические «Один день», «В круге первом» и «Архипелаг» (страшную и в то же время веселую книгу!), но и «Теленка», и «Август Четырнадцатого», и «Ленина в Цюрихе», и много еще того, что будут читать и перечитывать его грядущие поклонники. Пытчивые, как удачно придумал другой вышутивший, а на деле восславивший Солженицына сатирик, читатели.

И я надеюсь, что время подтвердит мою уверенность в том, что не оцененное еще в полной мере «Красное Колесо» - это прежде всего увлекательнейшее чтение, лучшее, что было написано о Русской революции со времен трехтомника Л. Д. Троцкого. Драматический синтаксис, создающие образцово кинематографическое напряжение выдержки из новостей и газет, психологическая анатомия героев, наплывающий на Россию хаос, которому нет преграды и от которого нет спасения: эту волшебную книгу можно читать всю жизнь. Жаль, что Александру Исаевичу не хватило даже и долгих его лет на то, чтобы продолжить Узлы и завершить свою восхитительную работу. Но и то, что он успел, - захватывает однажды и навсегда.

Есть такой старый вопрос: какую книгу вы бы взяли с собой на необитаемый остров? Отвечаю. Десять томов «Колеса».

Вообще, солженицынский масштаб был таков, что в русском обществе просто не существовало такой точки обзора, с которой его можно было бы «снисходительно не признавать». Все многочисленные «разоблачения» его личности, исходившие от советских и антисоветских, посконных и загранолюбивых, обидчивых и сердитых, вызывали не столько злость, сколько жалость: с таким же успехом разоблачительные господа могли топать ногами на море. Неловкость, сплошная неловкость: за врагов Солженицына было стыдно, когда они приписывали ему несусветные дикости, объявляли его то фашистом, то «реакционно-мессианским пророком», а то и вовсе русским аятоллой. И это при том, что взгляды Александра Исаевича - в действительности очень умеренные, предельно рациональные и по-своему очень «американские», то есть подлинно-демократические, - ох как далеки были от всего того, что «приличные люди» так не любят в России. Скорее уж, Солженицын как деятель воплощал в себе то, на чем держится как раз весь западный мир, и даже этого в нем изряднопорядочные критики не поняли и не узнали. Что же до гонителей с противоположного края, то там и говорить не о чем: «клеветал», «не любил нашего товарища Сталина», «работал на сатанинское ЦРУ». Только и есть, что сказать: милое ЦРУ! Забери уже куда-нибудь, желательно к черту, таких патриотов.

А еще было что-то очень существенное в самой личности Александра Исаевича, что заставляло считать его образцом, эталоном поведения человека, и то был вовсе не «антилиберализм», «антисоветизм» и прочие ярлыки в том же роде. Обаяние Солженицына, которое так явно чувствует всякий, кто открывает его автобиографические сочинения, исходило от его немыслимого жизнелюбия: вся его жизнь есть, если угодно, урок по борьбе с унынием. Реальность - любая реальность, а не только крайняя по жестокости, лагерная - обыкновенно направлена против человека, превосходящего общее место. А уж тот мир, в котором провел большую часть жизни А. И., и вовсе не оставлял ни единого шанса на рискованную самостоятельность. И все-таки он разгромил эту бетонную объективность. Учитель математики, он опроверг всю печальную арифметику, которая полагалась ему, как родившемуся в 1918 году, а затем еще и призванному, посаженному, заболевшему, преследуемому. И в итоге даты жизни его на могиле будут напоминать старые фантастические романы - ведь сама цифра 2008 уже говорит человеку двадцатого века о том, что трудное настоящее пережито, и наступило какое-то далекое смутное завтра, по всей вероятности, более спокойное и счастливое. Но все-таки этот страшный, хотя и бодрый, веселый, как и «Архипелаг», урок его биографии еще пригодится, когда арифметика русской истории снова примется делить и вычитать растерянных людей.

Но кроме долголетия публицистики Солженицына, значения его личности и бессмертия его прозы, есть и еще одно важное обстоятельство, связующее его имя с будущим.

Сейчас, в траурные дни, принято говорить о том, что скончался последний великий русский писатель, ушел последний классик. Никак не желая задеть чувства произносящих эти слова, не могу согласиться. Думать так - значит перечеркивать все то общественное, чему посвящал себя Александр Исаевич, отрицать ту любовь к отечеству и ко всему русскому (русскому, а не фальшиво-«российскому»!), которой он отличался всю жизнь.

Ведь если работа Солженицына не была напрасной - он не будет последним. Он и сам, как мне кажется, совсем не хотел бы закрывать собой и большую русскую литературу, и традицию всеотзывчивых писателей, ответственных за все, что делается в нашей несчастной России. Русская речь, бесценной частью которой стали его вещи, обязательно подарит нам продолжателей его трудов. Тех, кто, отвергнув гнусно мельтешащую моду и общие места эпохи, откроет, ему вслед, словарь Даля и сочинит новые дивные книги.

И мне кажется, что Александр Исаевич, родственный всякому волнующему слову, сочиненному по-русски, с высоты тех невидимых мест, куда определит его Господь, благословит эту работу.

Дмитрий Быков Свободное время

В июле - рано, в сентябре - поздно

I. Опыт климатического обоснования

Существуют вещи недоказуемые и неопровержимые: цирковым лучше не садиться спиной к манежу, подкова помогает и верящим, и неверящим (Нильс Бор), хода нет - ходи с бубей (рациональное обоснование отсутствует, но проверено многажды), дерьмо снится к деньгам (обоснование существует, но многословно и зыбко), зимние дети крепкие и т. д. Все это - из разряда народных мудростей, установленных экспериментально, но не имеющих внятной причины. Ниже предпринимается попытка выяснить, почему август в северном полушарии вообще и в России в частности - тревожный, часто катастрофический месяц. На это можно много и аргументированно возражать, но толку от этих возражений чуть. Стереотип в народном сознании никогда не формируется на ровном месте: фольклор не обманешь. А народ у нас боится августа, как боялась его Ахматова, в чьей жизни самое ужасное происходило именно на исходе лета. Правда, умерла она в марте, но это, может, как раз было не ужасом, а освобождением для лучшей жизни, в которую многие (и я иногда) искренне верят.

У меня был как-то на эту тему диалог - даже опубликованный - с филологом и мыслителем, чья профессия как раз и состоит в определении неопределимого; он умеет любой текст разложить по полочкам, разобрать по косточкам и выявить-таки механизмы его воздействия на читателя - ему ли не сладить с августом? Он принялся аргументированно доказывать, что в июне, октябре, ноябре, да во всяком решительно месяце у нас происходит множество больших и малых катастроф, то есть дело далеко не во времени года. Хрущев, скажем, тоже разделял это суеверие и очень боялся, что его снимут в августе, даже в отпуск уходил только в октябре. Вот его и сняли в октябре. Путч 1991 года? Но куда травматичнее и страшнее был октябрьский мятеж два года спустя. Корниловский поход на Петроград? Но опять-таки он завершился бескровно, а вот через два с половиной месяца… Дефолт? Но сравнима ли августовская паника девяносто восьмого с январской шестьдесят первого, когда в стране грянула готовившаяся в строгой секретности денежная реформа? Ввод войск в Чехословакию 20 августа 1968 года? Но разве Афганистан (декабрь 1979) не был тысячекратно ужаснее по последствиям? Что касается техногенных катастроф августа, все это бледнеет перед апрелем Чернобыля. Словом, попытки привязаться к августу и локализовать ЧП - не что иное, как попытка россиян внести хоть какой-то порядок в исторический и интеллектуальный хаос, который образовался у них на месте мировоззрения и науки.

Согласиться с этим было бы легче всего, кабы не собственная физиология, не это струнное, дрожащее напряжение, столь ощутимое во всем теле с началом августа. Это мой любимый месяц, потому что в этом-то лихорадочном напряжении и являются лучшие мысли, и вообще я, признаться, люблю, когда в воздухе носится нечто тревожное: тревога мобилизует лучшие качества - быстроумие, наблюдательность, реакцию, особенно если речь идет не о низменном страхе за собственную шкуру, а о возвышенном ожидании великих перемен. Думаю, дело не в статистическом распределении неприятностей по месяцам (здесь август действительно ничем не выделяется), а в его, так сказать, лице, в специфическом климате этого месяца, знаменующего вступление России в полосу осенне-зимней хмари. Лучше всего запоминается событие, резонирующее с нашим внутренним со- стоянием. Так, оптимистическая книга, прочитанная во дни депрессии, не оставит в душе никакого следа - а что-нибудь мрачное, пусть и не Бог весть каких достоинств, покажется глубочайшим и точнейшим шедевром. Перечитаешь потом в нормальном состоянии - батюшки, что же я там увидел? Но совпадение собственных настроений и внутренних колебаний с авторскими непоправимо смещает оценку: про объективность можете забыть. Так и с августом: это месяц, больше всего похожий на кризис среднего возраста. Мироощущение августа катастрофично. Только что был июль, все цвело и пахло, завязывалось и зрело, нежилось в мареве, под поцелуями золотого змея, по-сологубовски говоря (ужасно привязчивы штампы серебряного века, пошлость потому и живуча, что человечна и всем понятна). И вдруг - незаметный перелом, переход в новое состояние, совершающийся чаще всего за одну ночь. Цветочки кончились, пошли ягодки. Нет, мы еще в соку и в силе, и осенью еще толком не пахнет, и небо еще синее… но вот как раз с неба все и начинается: синева его уже тревожна. И ветер сильней, порывистей, и холод в нем уже настоящий, нешуточный, и вообще - горькая струя зрелости уже примешалась к летней сладости. Большинство потому и торопится в отпуск именно в августе, что нет ничего слаще последних капель.

Об этом состоянии - как о многих, впрочем, - самые точные стихи написала Новелла Матвеева: «Пробрезжил красным листик темной зелени, роса упала, волос поседел. Скажи, когда они все это сделали? И в щелку-то никто не подглядел! И может быть, тропинкой цвета финика по желтым листьям в рощу забредешь и паутинку, словно ленту финиша, на самой середине разорвешь. И далее по этой же тропинке пойдешь не так, как шел до паутинки».

Август - время зрелого всепонимания на краю гибели, потому что в сентябре, надо заметить, природа уже примиряется с распадом. В октябре этот распад приобретает характер лавинообразный, и думаешь уже только о том, как спастись, забиться в нору, пересидеть зиму, греясь и грея детенышей. В августе еще есть время рассуждать о чем-то, кроме выживания. Глядеть по сторонам. Подводить итоги. Август - время свободное, отпускное, и потому есть минута, чтобы вспомнить, отчаяться, простить, примириться, нужное подчеркнуть. В сентябре дети уже идут в школу, родители - на работу, старики сидят с внуками, жить, слава Богу, опять некогда. Пресловутый наш трудоголизм - совершенно, в общем, бесполезный, потому что ничего нового и прекрасного страна, увы, не производит - это ведь еще и бегство от вопросов, стремление занять себя так, чтобы не оставалось секунды на осознание. Август - пауза, выдох года, балансирование на краю; немудрено, что мысли в это время приходят примерно такие же, как и на пресловутом рубеже «тридцать семь - сорок». Помню, как в ответ на признание, что к тридцати семи совершенно замучила ипохондрия и сестра ее мизантропия, Аксенов с чисто врачебной уверенностью предупредил: до сорока будет колбасить, потом отпустит, словно ничего и не было. Как в воду глядел.

Разумеется, помимо этих климатических, есть и политические соображения. Пример: все в отпусках, а в это время гораздо лучше устраивать всякие мелкие государственные подлянки вроде обмена купюр или смены власти. Многих (в том числе высокопоставленных) нет в Москве, средний класс либо на курорте, либо занят заготовками на даче, и все настолько заняты собой, что до России никому нет дела. Думаю, именно с учетом этого соображения русский политический год начинается не в январе и уж тем более не в сентябре, а в августе. Стоит вспомнить и путч-91 (который, правда, кончился, не начавшись, - но время было выбрано грамотно), и басаевский рейд в Дагестан в 1999 году, при обстоятельствах более чем загадочных. В августе у человека - в кои-то веки - есть время подумать о себе, и в эту самую щель страна просовывается с решительностью насильника. Никогда нельзя отвлекаться на личные проблемы - общественные не дремлют.

II. Краткая история вопроса

Правда, и общественные эти проблемы в августе - особого, довольно специального рода. Я рискнул бы связать большинство августовских катастроф (кроме чисто техногенных, хотя и тут не все однозначно) с провокациями. Людям зачем-то надо, чтобы катастрофы происходили именно в это время: то ли действительно потому, что народ в отпусках или на дачах, то ли потому, что два месяца лета изрядно плавят мозги и снижают критичность. Однако как минимум три крупные августовские провокации я вспомню с лету. Первая и самая наглая - корниловский мятеж: многие обоснованно полагают, что Корнилов (точней, третий конный корпус под командованием Крымова) двинулся на Петроград по сговору с Керенским. Не убежден, что Корнилов сумел бы покончить с большевиками, - вряд ли диктатурой можно было остановить тогдашнее всероссийское разложение, это и большевикам удалось не сразу, - однако факт остается фактом: Керенский всерьез намеревался задушить революцию руками Корнилова, но не сумел с ним договориться о власти. И предпочел его сдать, вооружив попутно Советы для отпора мятежникам; остальное было делом техники.

Относительно другого происшествия мнения до сих пор расходятся - я говорю о южнокорейском «Боинге», стартовавшем из Нью-Йорка 31 августа 1983 года и сбитом 1 сентября над Сахалином. Поскольку ни одного тела, ни даже фрагмента тел за месяц не было найдено, а большая часть обнаруженных вещей с «Боинга-747» оказалась заведомым хламом, - возникла вполне обоснованная версия, что пассажиров в самолете не было, а вместо багажа - исключительно для камуфляжа - навалили что попало. Сам полет над советской территорией был чистой провокацией на высшей точке холодной войны: Андропов представлялся Западу человеком исключительно опасным, и небезосновательно. Вероятно, его решили проверить на вшивость - и результат этой проверки оказался жутковат: самолет, дважды вторгшийся в советское воздушное пространство, сбили, и Андропов, комментируя этот факт на заседании Политбюро, сказал: «Людей, конечно, жалко, но наша ПВО действовала правильно». Именно после инцидента с «Боингом» Рейган назвал СССР «империей зла». Впрочем, Андропова не нужно было провоцировать особо: ястребиность его сомнений не вызывала и не могла быть замаскирована даже визитом Саманты Смит в Артек по его личному приглашению.

Что касается путча 1991 года, я предложил бы прислушаться к точке зрения генерала Варенникова: как-никак он был непосредственным участником событий и помнит, что Михаил Сергеевич Горбачев внятно дал путчистам карт-бланш. Он не говорил им, конечно, открытым текстом - давайте, мол, устраивайте хунту, а я в Форосе посмотрю. Но в нашей стране большую роль играют сигналы. Так вот, Михаил Сергеевич дал сигнал. Чтобы потом, в случае необходимости, легко отмежеваться: это вы, кровожадные, меня неправильно поняли! Насколько можно было присмотреться к Янаеву, Крючкову, даже и решительному Павлову - все эти люди, конечно, сильно не любили свободу, но именно поэтому вряд ли отважились бы действовать по собственной инициативе. У них явно была санкция на такие действия - не зря Горбачев предупреждал страну, что всей правды не расскажет никогда. Кстати, это была не самая удачная его реплика. Она сама по себе красноречивей любых откровений.

III. О текущем моменте

Что касается нынешнего августа, он выдался тревожным по многим причинам. Первая заключается в повышенной нервозности общества как такового: оно перегрето экономическим процветанием в сочетании с политической несвободой, а это коктейль опасный. В 1913 году, помнится, так уже было, и в августе (разумеется!) четырнадцатого взорвалось. В России вообще работает удивительная закономерность - периоды процветания обязательно оказываются затхлыми, душными, безгласными, что дает некоторым исследователям (спекулянтам, проще говоря) повод говорить о благотворности цензуры и автократии для российской экономики. Между тем именно благодаря цензуре и автократии российское общество всякий раз и спотыкается на ровном месте, вляпываясь в очередной катаклизм, который в пирамидальных структурах никогда не умеют предотвращать. Иногда могла бы спасти ротация, иногда - коллективное обсуждение, иногда - общенациональная мобилизация, но общество успевают так растлить тотальным доносительством, повиновением и прочими прелестями несвободы, что когда надо бы собраться для рывка - оно отделывается брюзжанием либо разваливается на группки. Диву даешься, глядя на десятые годы прошлого века, как уверенно и быстро все маршировали к явной погибели. В семидесятые все тоже было очень наглядно. Дело в том, что при отсутствии внутренней политики активизируется внешняя - и становится, особенно на волне экономических успехов, крайне агрессивной. Сегодня многие машут кулаками с избыточным усердием, и потому ожидать в августе нового пика российско-грузинского напряжения вполне естественно. Да и не в одной Грузии дело. Жестко управлять можно нищим, еле дышащим обществом - а в богатеющей стране очень трудно орудовать исключительно гаечным ключом. Окрик становится опасен, и главе государства приходится обращаться к особо ретивым подданным с просьбой «не кошмарить бизнес». В том-то и дело, что экономические процветания в России опасней упадков - при процветании у людей просыпается не только желание бесперечь орать по барам «Оле, оле, оле!», но и нечто похожее на чувство собственного достоинства, особенно если им обломился хоть кусок от этого процветания, скорее декларированного, чем ощутимого.

Есть у всех нас и еще один существенный повод поволноваться - причем именно в этом августе. Не знаю, почему так получилось (наверняка опять мистика русской судьбы), но именно на август этого года пришелся очередной этап войны между обществом и государством. Прежде она в России шла открыто и горячо, и заканчивалась чаще всего революциями, - но нравы смягчаются, личное благосостояние растет, и выманить людей на баррикады становится все трудней. Они постепенно отказываются от прямой конфронтации с властью и выбирают тактику пассивного, аккуратного неповиновения - чему все мы сегодня свидетели. Я говорю о новгородском деле, о котором не говорит и не пишет сегодня только самый упертый нонконформист, демонстративно не желающий высказываться о том, что волнует всех. В мои задачи не входит сейчас оценивать степень виновности или невиновности Антонины Федоровой, объявленной в розыск и находящейся неизвестно где. Больше всего я боюсь навредить. Мне вообще неважна расстановка акцентов в этом конкретном деле, с материалами которого мы знакомы весьма приблизительно (даже это знакомство поставлено в вину мужу Федоровой Кириллу Мартынову, якобы выложившему некоторые документы в сеть; не исключено, думаю я, что его попытаются арестовать как заложника, хотя его статья - разглашение материалов следствия - как будто этого не предусматривает). Я хочу лишь зафиксировать то, о чем многажды говорил и писал, в том числе в «РЖ»: страна постепенно выходит, выползает из-под государства, не признает за ним монополии на истину и права судить своих подданных. Если у страны не осталось других рычагов для влияния на ситуацию - а дело Ульмана, скажем, продемонстрировало полное отсутствие таких инструментов, - может произойти самое интересное, а именно тихая, недемонстративная, бескровная кампания гражданского неповиновения. Если страна в самом деле захочет спрятать Тоню Федорову, ее не найдут никакие ищейки. Это не будет значить, что все население России однозначно признало ее невиновность. Это будет значить лишь, что стране захотелось объективного следствия, гласного, с демонстрацией всех карт, спрятанных в рукаве.

Это началось не вчера. Сначала был процесс Ходорковского, которого постарались сделать - и почти сделали - народным героем: надо было суметь пробудить столь массовое сочувствие к олигарху. Потом - процессы Ульмана, Аракчеева, Худякова, Иванниковой, когда суды так или иначе демонстрировали управляемость. Процесс Федоровой - по многим причинам, включая личность обвиняемой, меньше всего похожей на маньячку, - поставил в этом ряду даже не точку, а восклицательный знак. Если у системы хватит ума на мирный развод с обществом - все замечательно. Но если она решит стоять на своем, дотаптывать противника, брать заложников, арестовывать участников интернет-сообщества «Новгородское дело» или как минимум включать их в списки неблагонадежных, - все может оказаться очень печально. В разгар экономического процветания. На ровном фоне. Без тени реального предлога к бунту. Вся беда в том, что российское государство отчего-то совсем не склонно задумываться о своей неправоте - оно стремится любой ценой победить, но забывает при этом, что имеет дело уже не с крепостными. Это касается, увы, не только августа, - так продолжается весь год. Но август, как было сказано выше, - нервное время.

Впрочем, очень может быть, что этот август окажется исключительно мирным, все спустится на тормозах, в Ингушетии разоружатся боевики, про новгородское дело одновременно забудут судьи, адвокаты и прокуроры (русский человек отходчив и легко отвлекается на любой сериал), а если что-нибудь даже и произойдет, мы все равно об этом не узнаем.

Но тревогу, тревогу-то куда денешь? Благодетельную, творческую августовскую природу, когда природа и люди, застыв на переломе года, трезво и напряженно вглядываются в себя?

Используем эту паузу, чтобы серьезно задуматься о себе и прочих. В июле еще рано. В сентябре уже поздно.

Борис Кагарлицкий Кризис и мы

Как это происходит


О мировом кризисе в России говорят много и сбивчиво. Российские фондовые рынки доказали свою успешную интеграцию в мировой финансовый рынок - они уже несколько раз подряд обваливались вслед за американскими и западноевропейскими. Каждый такой обвал, или, как теперь осторожно говорят, «корректировка», завершается небольшим восстановлением курсов, после чего аналитики дружно заявляют о том, что худшее позади. Затем следует новая корректировка, завершающаяся очередной порцией оптимистических заявлений.

Мировой кризис на России пока сказывается именно в финансовом измерении - цены в магазинах растут, биржи падают, а население недоумевает: что это значит? Есть только отдельные неприятные симптомы. Вот цена на нефть вдруг пошатнулась. Вот очередной отечественный банк пришел в правительство с просьбой отдать ему наши пенсионные сбережения - большая часть российских мужчин до пенсии все равно не доживет!

Публика на подобные новости реагирует с недоумением. Вроде бы что-то плохое происходит. Но как это нас касается? Обычная жизнь идет своим чередом. А инфляция воспринимается как некая загадочная напасть, никак с мировыми процессами не связанная.

Между тем финансовый кризис, развернувшийся в США, уже продемонстрировал, насколько наивен был либеральный экономический курс, относительно которого существует полный консенсус внутри отечественной элиты, что официальной, что оппозиционной. Резкое падение курса акций американских ипотечных компаний Fannie Mae и Freddie Mac впрямую отразилось на российском Центральном банке. Это те самые денежки, которые правительство отказывалось инвестировать в отечественную экономику, пугая нас инфляцией. И откладывало на черный день. Черный день вообще-то еще не наступил. А вот с деньгами что-то не то случилось. И инфляция каким-то образом все равно разразилась, несмотря на все усилия Минфина…

Аналитики успокаивают публику рассуждениями о том, что до полного банкротства этим компаниям еще далеко: значит, вложенные в них средства Центрального банка не пропадут. Официальные лица заявили: во-первых, они снижают вложения в проблемные американские компании, во-вторых, зампред Центробанка Алексей Улюкаев заявил, что «риска нет», этим вложениям ничего не грозит, поскольку выплаты по облигациям гарантированы правительством США. В общем, как в старом анекдоте. Во-первых, я не брал твою тачку, а во-вторых, когда я ее взял, она была уже сломана.

На самом деле облигации покупались не ради получения выплат по ним, а для того, чтобы иметь возможность их перепродать по растущему курсу. Однако теперь массовый сброс американских бумаг Центробанком (продано около 40 % ранее приобретенных облигаций американских ипотечных агентств) произошел в условиях, когда эти облигации резко упали в цене.

Теперь попробуем решить простенькую арифметическую задачку на уровне 5-го класса. Курсы упали на 40 %. Российские финансовые власти инвестировали порядка 100 миллиардов долларов из своих золотовалютных запасов, составлявших к весне 568 миллиардов, в американские ипотечные агентства. Сколько денег уже потеряно?

Это только начало.

Деловые люди, эксперты, чиновники и интеллектуалы дружно пытаются нам доказать, будто нас мировой кризис не коснется. Во всем мире банки и ипотечные компании с трудом борются за выживание, зато у нас они будут процветать. По всему миру недвижимость падает в цене, но в Москве и Петербурге она, как ни в чем не бывало, будет расти. Короче, капитализм в одной отдельно взятой стране так же самодостаточен, неуязвим и самобытен, как сталинский социализм во все той же отдельно взятой стране. Не совсем понятно, правда, зачем российские чиновники и бизнесмены столь рьяно стремились открыть рынки и втянуть нас в глобальную экономику, если сейчас мы собираемся жить какой-то совершенно особой жизнью, не имеющей ничего общего с тем, что происходит во всем остальном мире.

Вы в это верите?

Анатомия распада

Вместо того чтобы пытаться заклинаниями о нашей неуязвимости «заговорить» рынок, следовало бы задуматься о реальном механизме происходящих процессов, чтобы понять, как и когда отразятся они на нашей жизни.

Итак, что же все-таки происходит с мировой экономикой?

Циклические кризисы перепроизводства присущи капитализму с начала его существования и хорошо изучены - Рикардо, Марксом и Кейнсом. Правда, во второй половине ХХ века принято было считать, что подобные кризисы, по крайней мере, в их классической форме, ушли в прошлое, благодаря государственному регулированию и социальным реформам, последовавшим после Второй мировой войны. При этом забывают лишь об одной «мелочи» - большая часть этих реформ после 1990 года отменена, механизмы государственного регулирования либо уничтожены, либо видоизменены, а потому вместе с восстановлением «нормальной» рыночной экономики, которую извратили социалисты и коммунисты, возвращаются и циклические кризисы.

Механизм этих кризисов предельно прост. Поскольку компании стремятся одновременно наращивать производство и сдерживать рост заработной платы, то рано или поздно покупательная способность населения, которая увеличивалась в период хозяйственного подъема, исчерпывается. Перестает расти либо растет недостаточно быстро, чтобы поглощать увеличивающееся предложение товаров.

Финансовые рынки реагируют на снижение продаж и прибылей понижением котировок акций. Причем возникает психологическая инерция - падать начинают все, в том числе и те компании, у которых вроде бы дела идут неплохо. В свою очередь компании реагируют на подобную ситуацию попытками повысить эффективность: снизить затраты, сократить персонал, отказаться от второстепенных программ. Это, в свою очередь, ведет к росту безработицы и дальнейшему падению рынка - экономия одних компаний оборачивается потерями других. Если вы, например, резко снижаете бумагооборот в офисе, то ваш поставщик бумаги несет убытки. Если вы выгоняете сотрудников, от которых нет большого проку, эти люди, оказавшись безработными, сокращают потребление. Чем более активно компании стремятся повысить свою эффективность, тем более тяжелой оказывается вторая волна кризиса.

Эта вторая волна тем более разрушительна, что предприятия уже зачастую исчерпали все ресурсы повышения эффективности. На сей раз падение спроса уже оборачивается массовыми банкротствами небольших и средних фирм, а крупные корпорации вынуждены закрывать предприятия, отделения, офисы. Это означает начало третьей, самой тяжелой волны кризиса. Если первые две волны имели в качестве позитивного побочного эффекта повышение эффективности и снижение цен, то третья волна представляет собой сплошное разрушение. Выживание предприятия уже мало зависит от качества его работы - вопрос лишь в том, насколько глубоким окажется падение спроса.

Общий упадок сопровождается падением цен (другое дело, что обесценивание бумажных денег делает этот процесс менее очевидным). В тот момент, когда цены начинают снижаться быстрее, чем покупательная способность населения, спрос начинает восстанавливаться. Спад сменяется депрессией, после чего возобновляется экономический рост.

Движение цен инерционно. В период экономического подъема цены на сырье и продовольствие растут быстрее, чем цены на продукцию обрабатывающей промышленности. Происходит перераспределение ресурсов, которое порой создает в странах периферии ощущение успеха - классическим примером может быть нефтяное процветание арабских стран и Ирана в середине 1970-х или России в начале 2000-х. Затем, когда кризис доходит до второй или третьей волны, тенденция переламывается: на фоне общего падения цен сырье не просто дешевеет, а дешевеет быстрее, чем промышленные изделия. Перераспределительный механизм теперь работает в обратном направлении.

Россия уже в полной мере ощутила на себе все прелести глобального экономического цикла. Либеральные реформы 1990-х годов пришлись на период депрессии и слабого роста в мировой экономике, благодаря чему наши проблемы усугубились. А последующая эпоха счастливо совпала с глобальным подъемом. К сожалению, эпоха нынешняя приходится на негативную часть экономического цикла.

Эпоха войн и революций

На этом повествование о кризисе можно было бы закончить, если бы не одно «но». Наряду с классическими конъюнктурными кризисами бывают еще и структурные. Впервые на это явление обратил внимание выдающийся русский экономист Н. Кондратьев, обнаруживший, что длинные волны в истории капитализма периодически приводят к широкомасштабным реконструкциям. Причем подобные реконструкции сопровождаются потрясениями не только экономическими, но и социально-политическими. Сталин лишь переиначил Кондратьева, произнеся свою знаменитую формулу про «эпоху войн и революций».

Суть системных кризисов в том, что на протяжении длительного времени накапливаются проблемы и противоречия, присущие доминирующей экономической модели капитализма. В нашем случае речь идет о неолиберальной модели, основы которой были заложены во времена Рональда Рейгана в США и Маргарет Тэтчер в Британии, и которая достигла расцвета после распада СССР и советского блока. В середине 1990-х, когда массовое недовольство происходящими переменами на Западе стало очевидным, идеологи предпочли сменить вывеску, окрестив тот же самый экономический процесс новым красивым (и менее идеологическим) именем «глобализация».

В социальном плане случившееся можно оценить как реванш буржуазии. После 1917 и 1945 годов, когда угроза существованию капитализма воспринималась совершенно реально, правящие классы вынуждены были идти на уступки. Новая стратегия состояла в резком повышении заработной платы, поддержании всеобщей занятости, даже ценой снижения прибылей, которое должно было компенсироваться стабильностью. На теоретическом уровне эта модель связана с именем Дж. М. Кейнса. На политическом - с «новым курсом» Рузвельта и европейской социал-демократией. Однако к началу 1980-х годов на фоне нарастающего кризиса советской системы и постепенного ослабления левых на Западе, этот компромисс воспринимался уже не только как крайне дорогостоящий, но и как ненужный. Возможности кейнсианской модели были исчерпаны, ее негативные стороны (инфляция, бюрократизация) в полной мере очевидны.

Новая модель основывалась на систематическом снижении реальной заработной платы трудящихся и социальных расходов государства. При этом рост экономики мог поддерживаться за счет двух факторов. С одной стороны, производство переносилось в страны с более дешевой рабочей силой (иными словами, западные потребители могли за те же или меньшие деньги приобретать больше товаров). Это влекло за собой снижение стоимости рабочей силы на Западе. С другой стороны, сокращение государственных социальных программ компенсировалось ростом коммерческого кредита. Калифорнийский исследователь Роберт Бреннер еще в 1990-е годы продемонстрировал, что задолженность средней американской семьи из года в год росла строго пропорционально снижению социального бюджета правительства.

В итоге неолиберальная модель обернулась широкомасштабным перераспределением не только между трудом и капиталом, государственным и частным сектором, но и между «реальной экономикой» и финансовым сектором. Производство перемещалось из стран Запада на Юг, но на Западе увеличивалось число банков, ипотечных агентств, биржевых контор. В самих странах периферии к началу 2000-х годов развернулись процессы деиндустриализации. Более развитые страны Латинской Америки не могли конкурировать с Китаем и Индией, где люди готовы были работать за копейки. В итоге, несмотря но общее перемещение промышленности «на Юг», реально большая часть стран периферии теряла рабочие места и с огромным трудом приобретенный технологический потенциал. Чем более развитыми были эти страны, тем больше они теряли. Это и объясняет политические потрясения и последовавший затем сдвиг влево, которые произошли в Латинской Америке на рубеже 1990-х и 2000-х годов.

В выигрыше оказались лишь Китай, Индия и несколько других государств Восточной Азии. Но и здесь не все благополучно: их экономика полностью зависит от спроса Запада. Процветающий новый средний класс Индии и Китая развивается лишь постольку, поскольку американцы и западноевропейцы готовы покупать товары, производимые в Азии полуголодными рабочими. В этом отношении потребительское общество современной Азии радикально не похоже на потребительское общество Запада в 1960-е годы. В одном случае мы видели выравнивание социального уровня, а в другом - растущий разрыв.

К концу 2000-х годов возможности этой модели оказались исчерпаны. Население США не могло больше наращивать сумму своих долгов, кредитная пирамида начала рушиться. Реальный сектор не способен больше - не разрушаясь - субсидировать всевозможные финансовые структуры. Не удавалось найти рабочих более дешевых, чем в Восточной Азии. Да, в Африке рабочая сила еще дешевле, но развитие инфраструктуры и обучение кадров потребует таких средств, что это сведет на нет весь выигрыш.

Финансовый капитал в поисках дополнительных прибылей, которые невозможно было извлечь из реального сектора, создавал один за другим спекулятивные мыльные пузыри. Сначала необоснованно росли курсы акций интернет-компаний. После биржевого краха 2001 года начала стремительно дорожать недвижимость, а когда на рынке недвижимости ситуация стала напряженной, спекулянты взялись за продовольствие и нефть. Последние два мыльных пузыря, однако, оказались очень опасными. Рост цен на еду и топливо немедленно ударил по остальным отраслям, придушив производство, замедлив развитие транспорта и ускорив обрушение всей неолиберальной модели.

Кризис такого масштаба не только длится долго, но он и не проходит сам собой. Он будет продолжаться до тех пор, пока не начнется становление новой модели. А это уже вопрос не только экономики, но и политической борьбы.

Что было, что будет, чем сердце успокоится?

В ХХ веке мир пережил три структурных кризиса. Кризис 1900-1903 годов имел своим непосредственным результатом русско-японскую войну и революцию 1905 года, а в качестве отдаленного эха - Первую мировую войну, русскую, мексиканскую и турецкую революции. Кризис 1929-1932 годов, самый знаменитый и постоянно всеми приводимый в пример, породил нацизм, новый курс Рузвельта, Вторую мировую войну. Что касается нашей страны, то он отнюдь не случайно связан с коллективизацией. Итогом мирового кризиса был срыв первой модели индустриализации СССР, переход партийного руководства от авторитарного режима к тоталитарному, а в конечном счете - к большим чисткам и новой волне массового террора, которую еще в 1928 году не могли бы вообразить не только Троцкий с Бухариным, но и сам Сталин.

Кризис поздних 1970-х свел на нет все завоевания стран периферии, полностью аннулировав результаты национально-освободительных движений предыдущего десятилетия. Он, в конечном счете, укрепил положение США, пошатнувшееся после войны во Вьетнаме, и подготовил крушение СССР.

Чем обернется нынешний кризис в долгосрочном отношении, предсказать трудно. Однако уже сейчас можно прогнозировать, что в числе его главных жертв окажутся Китай, Индия и Россия. Бурный рост экономики Китая был основан именно на массовом экспорте товаров в США. Сокращение американского рынка равнозначно концу «китайского экономического чуда». Но это лишь начало процесса - новая экономическая ситуация создает условия для обратного переноса производства на Запад. Подешевевшая рабочая сила на Западе и удорожание транспорта в сочетании с ростом военно-политического риска в Азии будут стимулировать возрождение промышленности в Америке и Европе. Производство будет возрождаться на новой технологической основе, в соответствии с новыми экологическими требованиями.

Конец «азиатского чуда» и сокращение ненужных, в сущности, транспортных перевозок между континентами (когда через всю планету тащат товар, который может быть произведен в пяти милях от потребителя) означает долгосрочное снижение спроса на топливо. Нефтяной пузырь, который и без того спекулятивно раздут, лопнет.

Для России это означает конец эпохи стабильности. Кто-то должен будет отвечать за хозяйственные неудачи на политическом уровне.

Обычно проблемы правительства - радость оппозиции. Только кому радоваться? У истоков нынешней экономической и финансовой политики стоят и действующий министр Алексей Кудрин, и непримиримый враг «кровавого режима» Андрей Илларионов, и бывший премьер, а сегодня оппозиционер - Михаил Касьянов. Терпит крах не политика власти, а идеология российской элиты.

При всей взаимной вражде правительственных чиновников и оппозиционеров, по главным, по-настоящему значимым вопросам экономической и социальной жизни они солидарны полностью. А оппозиция может взять и удержать власть лишь тогда, когда она способна предложить альтернативу. Новую политику, отличающуюся от той, что проводило провалившееся правительство. Общество будет требовать не расправы с работниками Басманного суда, а обеспечения занятости, сохранения жизненного уровня. По этому поводу либеральная оппозиция не может сказать ничего, кроме общих слов про преимущества рыночной экономики и тесную связь между демократическими свободами и материальным процветанием. С этими словами, в принципе, согласна и власть. Согласна именно потому, что к реальным проблемам жизни они никакого отношения не имеют.

Оппозиция, которая призывает лишь более радикально осуществлять заведомо неудачный курс, не имеет шансов. И в этом, а вовсе не в репрессиях властей, главная слабость всех наших оппозиционеров, с их картонными Национальными ассамблеями и малолюдными Маршами несогласных.

Александр Храмчихин Вторая ошибка Ельцина

Стабильность как следствие дефолта


За время своего президентства Б. Н. Ельцин совершил две фундаментальные ошибки.

Первая состояла в том, что доставшиеся России от СССР силовые структуры не были демонтированы и заменены новыми, предназначенными для защиты нового государства с новым политическим строем, новой социально-экономической системой. Ельцин достаточно слабо ориентировался в данной проблематике, к тому же в тех катастрофических условиях, в которых начала свою жизнь нынешняя Россия, ему объективно была необходима лояльность этих структур, а не их полный снос. Однако и потом, когда ситуация стабилизировалась, ничего в данном направлении сделано не было. Никто не подсказал.

Вторая ошибка состояла в том, что Ельцин 23 марта 1998 г. отправил в отставку В. С. Черномырдина. Ошибка бы-ла сделана из самых лучших побуждений. Президент хотел придать развитию страны новую динамику, опираясь на молодых. Ельцин всегда к этому стремился. Увы, Кириенко оказался, мягко говоря, не орел. Именно Черномырдин, как это становится ясно сейчас, был единственным человеком, способным обеспечить реальную идеологическую преемственность ельцинского курса. Причем он, безусловно, выиграл бы президентские выборы 2000 г. Скорее всего, ему бы пришлось в этом плане не намного тяжелее, чем Путину. Он создавал некое чувство мощи и стабильности, причем без ельцинской эксцентричности. А Зюганов и Явлинский не давали этого чувства, оба они упустили свой шанс (если таковой вообще был) в 1996 г. Но Ельцин захотел перемен. И получил их по полной программе.

Ситуация очень усугублялась катастрофическим падением цен на нефть. Сейчас мы с тревогой наблюдаем, как эта цена опустилась со 145 до 125 долларов за баррель. А в 1998 г. она падала до 8 долларов за этот самый баррель. И ни разу не поднялась выше 16. Но, конечно, главным было не это, а целенаправленные действия двух медиаолигархов, одновременно организовавших информационную травлю правительства, шахтерские забастовки с перекрытием Транссиба и обрушение рынка ГКО.

Сейчас даже сложно понять, чего не хватало Березовскому и Гусинскому, ради чего они так яростно начали разрушать финансовую, экономическую и политическую систему страны. Неужели они совсем не понимали, какими будут последствия, в т. ч. для них самих? Или в какой-то момент, залетев слишком высоко, действительно утрачиваешь связь с реальностью?

Для экономики страны дефолт вроде бы имел положительные последствия. С осени 1998 г. начался стремительный рост, в следующем 1999 г. темпы роста были самыми высокими за всю постсоветскую историю.

Кроме того, страна в те катастрофические дни августа - сентября продемонстрировала удивительную по-литическую устойчивость. Это, кстати, полностью опровергает один из основных мифов сегодняшней пропаганды - о том, что в конце 90-х страна стояла перед угрозой распада. На самом деле эта угроза была снята в 1994 г. Если бы это было не так, то дефолт в сочетании с разрезавшим Россию сидением шахтеров на рельсах Транссиба обрушил бы ее немедленно и безвозвратно. В реальности страна почти не шелохнулась. Лишь президент Калмыкии Кирсан Илюмжинов осенью 1998 года заявил, что т. к. Минфин не перечисляет в Калмыкию предусмотренные бюджетом средства, он предлагает считать республику ассоциированным членом РФ, т. е. она не будет перечислять налоги в федеральный бюджет и делегирует Москве только вопросы обороны. Другим вариантом является полное отделение Калмыкии от РФ. Заявление вызвало крайне резкую реакцию представителей всех ветвей власти РФ, включая президента и председателя Госдумы. После этого Илюмжинов сказал, что его заявление было лишь обычным интервью с целью привлечь внимание к проблемам республики, а затем, на заседании Совета безопасности РФ, заявил, что его слова были неправильно истолкованы журналистами и он видит Калмыкию «только в составе РФ». То есть единственное проявление сепаратизма было быстро и эффективно подавлено, для этого хватило лишь слов. Вертикаль власти еще вроде бы отсутствовала, но Москву на самом деле слушались беспрекословно. Более того, президенты Татарстана и Башкирии, традиционно считающиеся главными сепаратистами, очень активно поддерживали действия президента и правительства.

Но чему дефолт нанес действительно колоссальный ущерб - это психологическому состоянию общества. Именно после него стабильность для подавляющего большинства населения стала самоцелью. Развитие больше не интересовало почти никого. Поэтому все последующие события были предопределены.

Ельцин попытался вернуть Черномырдина ровно через пять месяцев после отставки, 23 августа. Но единственный раз за всю свою политическую карьеру потерпел поражение. Судьбой страны стал Примаков. У президента осталась единственная задача - найти «своего Примакова». Ни о чем другом думать уже не приходилось.

Ельцин был еще очень силен. В мае 1999 г., непосредственно перед голосованием в Госдуме о вынесении президенту импичмента, он отправил всенародно любимого Евгения Максимовича в отставку. И обещанных коммунистами и лужковцами народных возмущений не случилось. На улицы с протестом не вышел вообще никто. Импичмент благополучно провалился. И предложенного Борисом Николаевичем в высшей степени невнятного премьера Степашина Госдума утвердила с вполне единороссовским результатом (301 голос). Но все это были арьергардные бои. Стабильность следующего десятилетия была уже предопределена.

Ради нее, правда, пришлось пожертвовать всем тем положительным, что росло и развивалось при Ельцине и без чего нормальное развитие страны невозможно.


Независимой судебной системой.

Независимой законодательной властью.

Независимой системой местного самоуправления.

Свободой слова.

Свободными выборами.

Многопартийной системой.

Свободой предпринимательства.

Гражданским обществом.


Все это в 90-е годы было весьма уродливым. Но в высшей степени странно было бы ожидать, чтобы оно было нормальным. Ведь ничего этого в истории России не было либо после пресловутого 1913 года, либо вообще никогда. Но при всем уродстве эти институты развивались, причем в правильном направлении.

Не приобрели же мы вообще ничего. Кроме рассказов о стабильности по всем телеканалам.

У нас осталась та же уродливая экономика, основанная на трубе. Олигархи как были, так и остались, просто они платят большие откаты всей вертикали власти. Впрочем, в этом плане ситуация стала еще хуже, причем принципиально хуже. У нас теперь появились олигархи из числа чиновников и силовиков, в т. ч. высших. Если в 90-е коррупция была уродливым побочным явлением переходного периода, то в «нулевые» она институционализировалась и стала, по сути, основой государственного устройства.

Главы регионов, хоть их теперь и назначают, как были, так и остались безраздельными хозяевами в своих вотчинах.

Развал Вооруженных сил перешел в качественно новую стадию, мы стремительно лишаемся Стратегических ядерных сил, которые удалось сохранить в 90-е, а с ними - реальной обороноспособности страны.

Хотя нам положено гордиться тем, что Россия «встает с колен», «ее голос в мире звучит все слышнее», но совсем непонятно, в чем это выражается. Что голос в мире звучит все слышнее - это правда. Над миром несется перманентная российская истерика по всем поводам и, как правило, без всякой цели. При этом остатки сферы влияния, сохраненные в 90-е, в «нулевые» исчезли полностью. Это относится даже к постсоветскому пространству, где еще десять лет назад влияние России было абсолютным и безраздельным. Сегодня все без исключения страны СНГ интересуются мнением Москвы крайне редко и почти исключительно из вежливости.

Гуся и Березу из страны выкинули, отняв телевидение и большую часть денег. Виновники дефолта отчасти получили то, что заслужили. Впрочем, мы все получили то, что заслужили.

* ОБРАЗЫ *
Захар Прилепин Ваше Императорское Величество

Месяц цезарей

Ничего плохого про август сказать нельзя.

Когда я стану диктатором, я отменю 1 сентября и еще несколько дней в году: не хочу сейчас справляться, в какие дни Россия пытается отмечать новые демократические праздники - но именно их я отменю вместе с календарными днями, чтоб неповадно было. Будем с третьего на пятое легко переходить и с седьмого на десятое. Нам не привыкать.

Напротив, август мы удвоим или утроим, и всякий день в августе будет длиться соответственно два дня или три. Надеюсь, что в любимом месяце моем хотя бы нет демократических праздников. Потому что и так зла не хватает: оболгали самую медовую, самую сладостную, самую волшебную пору в году, сочинили, будто август - это времена жутких катастроф. Полноте вам.

Август, говорю, волшебный, потому что он один обладает удивительным свойством быть самым коротким и вместе с тем самым длинным месяцем в году. То есть он стремительно пролетает, всего лишь один раз взмахнув над потной головой горячими крыльями, - и вместе с тем только август и помнишь из всей своей жизни: он тянется и течет, как янтарь по сосне. Тронул пальцами - он и прилип, хер отскоблишь.

Кроме того, август - это император. Август с большой буквы. Словари сообщают, что Август (63 г. до н. э. - 14 г. н. э., основатель Римской империи) был привлекателен и хорошо сложен, величественно держал себя на публике, а в частной жизни вообще казался теплым ангелом. Вот такой он, август, узнаете?

Я смотрю августу в глаза и благодарен ему за мою частную жизнь, она так горяча в его руках. А его поведение на публике? Это самый надежный летний месяц, он редко подводит, это не взбалмошный июнь вам, серый и мокрый, а зачастую еще и холодный; это не сентябрь, опять же, в его лживых воздушных шарах и с обидно холодной водою, щиколотки леденящей.

Ангел мой милый, горячечный мой, неси меня, я легкий. Подбери когти-то, я не добыча.

Август почти идеален: не сжигает жаром и не морит холодом. Дышит в темя, обнимает за шею - так, как обнимают дети и самые любящие женщины. Иногда свешивает язык, ему жарко. Язык горит, как пламя зажигалки - так, кажется, сказал поэт Вознесенский или поэт Евтушенко, если это разные люди. Как пламя зажигалки, да. Спасибо, поэт.

Конечно, это только нам, горожанам, август кажется сладострастьем и пиршеством, с легкой желтизной по окоему; ну, в крайнем случае, с кондиционером и вентилятором, измотавшим лопасти нафиг.

В деревне же, откуда мы все сбежали в прошлом веке, летний месяц этот сложен и тяжел: последнюю травку надо накосить, чтоб скотину кормить всю зиму, а на исходе императорского месяца нужно колорадскую пакость собирать неустанно, и давить, давить, давить ее; и еще сорняк растет злобно и жадно за последним солнцем вослед; и вот-вот уже придет пора картошечку копать, точите лопаты, примеряйте белые перчатки.

«В августе серпы греют, вода холодит», - народ говорит. «Овсы да льны в августе смотри, ранее они ненадежны», - еще говорят. «Мужику в августе три заботы: и косить, и пахать, и сеять». «Август крушит, да после тешит». «Август - каторга, да после будет мятовка».

Но и в сельской местности, признаюсь я, последний писатель деревни, август кажется огромным, ведь летний день кормит зимний месяц - как день такой не запомнить, когда ему ползимы в ноги кланяешься.

Я жил в деревнях черноземных и в ледяные зимы, и в горячие месяцы - но стариков своих помню только в сиянии августовского солнца: как красивы они были! и, Боже мой, молоды - как на военных своих, со Второй мировой, фотографиях! и еще как они счастливы были - что мы, дети и внуки их, путаемся среди них - тонконогие и загорелые, расцветшие и пережаренные с корочкой на жаре.

Осени меня взмахом крыла, август, я люблю тебя. Не тай на руках, затаи сердце, сбереги сердцебиение.

Недаром у Даля август определяется как «густарь» - в нем всего много и густо едят, и самая жизнь внутри его тела нестерпимо обильна, рвется настежь, норовит хлынуть горлом.

В августе можно умереть только от счастья. Во славу августейшего императора.

Что мне в августе не нравится - так это дети, рожденные в нем, надменные и лобастые львы, черт их за ногу и за гриву - не важно, мужчины они или женщины.

Но император имеет право на недостатки, тем более, что август особенно и не виноват в том, что до него из декабрьских сумерек донесли этих младенцев.

Зато в августе зачинают майских детей, рожденных под созвездием Тельца, солнечных, полных сил диктаторов, плотоядных и осиянных.

О, август знает свое дело. Август знает свою пышную, неутомимую силу, шекспировскую, чайковскую, набоковскую. Любитесь и ласкайтесь в августе, обретая друг друга по-звериному, в ароматах боренья и страсти. Ваша земля и ваши народы будут вам благодарны спустя девять месяцев.

И чуть позже, и много позже, и во всякий август августейший.

Аркадий Ипполитов Милый Августин
 

Разговоры богов


В одной французской поэме четырнадцатого века жизнь человеческая уподоблена течению года и подразделена на двенадцать частей, соответствующих двенадцати месяцам. Каждому месяцу дано шесть лет, и на август падает возраст человека от сорока двух до сорока восьми лет. Про этот месяц сказано:

«В августе время жать и собирать урожай. Человек, ничего не добившийся в сорок восемь, уже ни на что не может рассчитывать. Август- жаркая пора, время, когда созревают плоды в садах и наливаются колосья. Этим месяцем заканчивается лето и человеческая зрелость, и тот, кто жил достойно, в августе готовится к подсчету».

Эта поэма вошла в различные сборники пятнадцатого-шестнадцатого веков и была хорошо известна образованным людям. Двенадцать месяцев - одна из самых популярных тем в иконографии западноевропейского искусства, хотя сравнение двенадцати месяцев с двенадцатью стадиями человеческой жизни встречается довольно редко. Тем не менее в средневековых соборах Фландрии и северной Франции можно увидеть витражи, в которые вставлены медальоны с изображениями, уподобляющими год жизненному пути человека. Август на них предстает в виде благообразного крепкого мужчины, наблюдающего, как в амбар складывают мешки с зерном. Вдали - желтеющие поля, жнецы и косцы, а по кругу, обрамляя всю сцену, идет надпись: «В сорок восемь человек подсчитывает то, что нажил».

Одна поздняя голландская гравюра анонимного автора семнадцатого века - очень редкая, чуть ли не единственный ее экземпляр хранится в гравюрном кабинете Риксмузеума в Амстердаме - называется «Лестница человеческой жизни». Каждый из месяцев уподоблен художником определенной ступени. Начинается все с января и с младенца, лежащего в колыбели. Затем идет восхождение, достигающее апогея в июле, в возрасте тридцати шести - сорока двух. Июль изображен на самой верхней ступени, гордый, разодетый, в красном кафтане и синем плаще, в усах и в шляпе с пышным пером, при шпаге. Он, единственный, гордо и прямо смотрит на зрителя, увенчивая собой всю композицию. Потом же начинается нисхождение, и август - первый, кто делает шаг к концу. Хотя выглядит он еще очень прилично, даже пока не сутулится, бородатое лицо августа довольно грустно. Во всей его фигуре чувствуется робкая неустойчивость: одна нога зависла в воздухе, готовая переместиться на следующую ступень, с которой начинается осень. Сентябрь же уже обряжен в темные длинные одежды, оброс длинной бородой, октябрь согнулся и надел очки, ноябрь впал в маразм, обрядившись в какой-то нелепый чепчик и распашонку, а декабрь, в возрасте от шестидесяти шести до семидесяти двух, тихо упокоился в белом саване. Все кончилось.

Сейчас эта раскрашенная гравюра из Амстердама считается уникумом, но, судя по несколько примитивной манере исполнения и яркой грубоватой расцветке, она относилась к так называемым народным листкам, лубкам, продаваемым на рынках, и предназначалась не для изысканных коллекционеров, а для покупателей с не особо взыскательным вкусом. Такие гравюры висели в домах среднего класса, ими оклеивали походные сундуки, они украшали залы трактиров и постоялых дворов, они были многочисленны и не особенно ценимы. Подобные листы печатались сотнями, а может быть, и тысячами, стоили гроши, но из-за того, что никто их не коллекционировал и не хранил бережно, они стали редкостью большей, чем листы Рембрандта. Однако именно благодаря таким расхожим изображениям в коллективном подсознании европейцев сложился определенный образ августа. И от него никуда не деться.

Питер Брейгель Старший написал лучший август в мире. Считается, что его картина «Жатва» из музея Метрополитен в Нью-Йорке относится к серии, посвященной изображениям месяцев. Иконография Брейгеля восходит к древней традиции представления смены времен года как череды различных сельскохозяйственных работ, ко времени ранней античности, времени поэмы Гесиода «Труды и дни», написанной до появления на свет римских месяцев. На стенках древних саркофагов, на рельефах готических соборов и на страницах молитвенников крестьяне и крестьянки косят, жнут и собирают плоды, обозначая лето, конец его, месяц август. У Брейгеля все то же, но желтизна доведена до предела: невыносимый желтый жар, поднимающийся от поля, заставляет застыть в знойном мареве деревья и деревни; и люди, и небо, и дали - все и вся от желтизны изнемогает; сквозь плотные стены желтых колосьев бредет на полусогнутых крестьянин с кувшином, согнулись косцы и вязальщицы снопов, и желтое, как солнечный удар, настигло здоровяка, растянувшегося под деревом в тяжелом забытьи и в тщетной попытке найти тень и отдых. Желтизна, жнецы, жара, жратва и жатва. Август, желтый месяц, последний, месяц напряжения и изнеможения.

В русском языке это время обозначается отличным словом - страда. На него падает сенокос, жатва и посев озимых, время самых тяжелых работ. И все в августе тяжелое. Тяжелый воздух от жары, тяжелый гул слепней, тяжелеющие колосья и яблоки на ветвях, тяжелеют овцы, кобылы и коровы, и природа неповоротливая, потная и беременная. Солнце находится в созвездии Льва, зверя желтого, жестокого, царственного и ленивого. Имя месяц получил под стать своей львиной сущности - Август, что по-латыни значит «величественный», «священный». Под стать месяцу и император, давший ему имя: с виду он был красив и в любом возрасте сохранял привлекательность. Лицо его было спокойным и ясным, глаза светлые и блестящие, чудилась в них божественная сила, и он бывал доволен, когда под его взглядом собеседник опускал глаза, как от сияния солнца. Зубы у него были редкие, мелкие, неровные, волосы - рыжеватые и вьющиеся, брови - сросшиеся, уши - небольшие, нос - с горбинкой и заостренный, цвет кожи - между смуглым и белым. Росту он был невысокого.

Еще он был удачлив, рассудителен и тщеславен. Говорят, что он устраивал пиршества, прозванные в народе «пирами двенадцати богов», участники которых возлежали за столом, одетые богами и богинями; сам он изображал Аполлона. В младенчестве нянька оставила его в колыбели, но наутро его там не было. Только после долгих поисков его обнаружили на высокой башне: он лежал на спине, обратив лицо к солнцу. Здоровья он был слабого, был изнежен и в молодости следил за своей внешностью очень тщательно; поговаривают, будто он прижигал себе икры скорлупою ореха, чтобы мягче был волос. Он жил с чужими женами, но не из похоти, а по расчету, - об этом сообщают его друзья, его оправдывая. При нем Рим стал империей, процветал и благоденствовал, и август, месяц, который он осенил своим божественным именем, стал символом имперской полновесности и благосклонности. До того же этот месяц, бывший в римском календаре шестым по счету, так как год начинался с марта, носил плебейское имя - секстилий.

На август падает два величественных христианских праздника: шестого августа по старому стилю - Преображение Господне и пятнадцатого - Вознесение Богоматери. Эти святые дни напоены сиянием и светом и равно почитаемы и католиками, и православными. В православии, правда, Ассунта более известна как Успение. Центр на иконах Успения занимает спеленатая безжизненная фигура Марии, покоящаяся на смертном ложе, часто обряженная в черный траурный саван. Над ней - Иисус, держащий на руках крошечную фигурку своей Матери и готовый вознестись с нею вверх, к сверкающим огненным небесам. От этих икон исходит ощущение печали, в отличие от католических Ассунт, на которых Дева Мария, прекрасная, молодая и энергичная, ввинчивается в золото райского блаженства в сопровождении сонма трепещущих крыльями ангелов и ангелочков, очень хорошеньких и зачастую совершенно голых, как изображает их Тициан в своей картине из венецианской церкви Санта Мария Глориоза деи Фрари.

Еще август христиан осенен фигурой Блаженного Августина, автора одного из величайших произведений мировой литературы, «Исповеди». Он празднует свой день двадцать восьмого, когда солнце от пылкого Льва уже перешло к более спокойной и холодной Деве, и имя его, означающее «избранный авгурами, достопочтенный», является христианской поправкой к языческому Августу.

Изображают Августина или величественным старцем в митре, в пышном епископском облачении, с посохом, украшенном каменьями, в перчатках с надетыми поверх них тяжелыми перстнями, или просветленным философом в келье, заваленной рукописями и фолиантами. Считается, что человек, носящий имя Августин, - личность спокойная и немного грустная. Он уверен и осторожен, но временами ленив; внешне спокоен, очень дипломатичен, но очень горд, тщеславен и злопамятен. Августин прощается с летом и устремлен к осени: видите ли, в андерсеновском «Свинопасе» гордый принц ушел к себе в королевство, крепко захлопнув за собой дверь, а бедной принцессе только что и оставалось, что стоять под дождем да петь:

Ах, мой милый Августин,
Все прошло, прошло, прошло!

Чудная августовская песенка. Плут Лямшин из «Бесов» Достоевского выдумал презабавную штучку «Франко-прусская война». Смешав грозный героизм «Марсельезы», - Qu? un sang impur abreuve nos sillons! - «Пусть нечистая кровь оросит наши нивы!» - с пошлостью Mein lieber Augustin, он изобразил, как напыщенная французская велеречивость, не замечающая сначала гаденького Augustin? а, оказывается постепенно принуждена петь с ним в такт, и смириться, и припасть к нему на грудь, и плакать, и просить, а Augustin свирепеет, ревет и торжествует. Август 1914-го, конница рвется к убийце - победе, прусские уланы, гарцуя, входят в Брюссель и Варшаву, и заканчивается старое доброе время, прекрасная эпоха:

Auch, mein lieber Augustin,
Augustin, Augustin,
Alles ist hin hin.

Жаркий, нервный месяц август. Быть может, именно из-за того, что август слишком напряжен, цивилизованный мир именно его назначил главным месяцем отпусков, и в больших городах Европы и Америки август стал своего рода мертвым сезоном. Да и у нас август - время каникул, и с детства в нас сидят воспоминания о деревенском августе - и действительно, что может быть лучше русской деревни. Природа удивительная. С высокого берега видна быстрая речка, шумящая и день и ночь, и в сумерки ее журчание превращается в неразличимый лепет, как будто о чем-то спорят, не умолкая, нежные русалочьи голоса. Притихшие от дневной жары дома, за домами - сады и огороды, и в ложбинах, около тихих заводей, заросли кудрявого кустарника, вечером от тумана кажущиеся немножко матовыми, точно поседевшими. Вокруг раскинулись печальные и спокойные луга, окаймленные загадочно темнеющими лесами, и над всем распростерлось огромное всепрощающее небо, исполненное полутонов и оттенков, никогда не впадающее в утомительную одинаковую синеву, с солнцем не бесстыдно ярким и раздражающим, но с блеском приглушенным, ласковым и всепонимающим. Перед домами - тяжелые и глупые георгины, с большими мохнатыми мордами, утром покрытые каплями росы. Своей кремовой красотой они напоминают милого Августина - такие же тщеславные, гордые и немного грустные. Кажется, что они напевают:

Ах, мой милый Августин,
Все прошло, прошло, прошло!

Потому что лето кончается, скоро будет сентябрь, закончится чудное безделье, снег пойдет, будет темно и холодно. Чудное древнее славянское имя у августа - Серпень. Оно напоминает о жнецах и жатве, о том, что месяц этот связан с двумя римскими богинями, Церерой и Помоной, представляющими его в языческом пантеоне. Церера, богиня злаков, не просто хлопотливая колхозница, заботящаяся об урожае, но и богиня подземного мира, насылающая на людей смерть и безумие. Серп в ее руке - безжалостное орудие убийства, и Церера в белых длинных одеждах, с лицом строгим и печальным, - теща Плутона, то есть - сама смерть. Помона же, богиня плодов, странна и неуловима: из-за ее пристрастия к фруктам христианская иконография связала ее с Евой, а через нее - и с Лилит, прослывшей вавилонскою блудницей и овладевавшей мужчинами против их воли. На самом-то деле у Помоны мужчин было не так уж и много, какой-то Пик, от которого она родила веселого Фавна, да Вертумн, бог всяческих изменений, ветреный и лживый, соблазнявший Помону в различных обличиях: то в виде маленькой девочки, то морщинистой старухи, то прекрасного юноши.

В русской поэзии Церера предстает рослой дебелой старухой с тщательно уложенными волосами, в белом платье и шали, с профилем, напоминающим Екатерину Великую. Помона же - богемная босоножка среднего возраста в бесформенной дерюжной рясе, вся седая. Она выходит и начинает частить, немного истерично: август - астры, август - звезды, август - грозди винограда и рябины ржавой - август!

В ответ на это Церера, окинув ее с головы до ног надменным взглядом, своим жирным голосом прерывает: он и праведный, и лукавый, и всех месяцев он страшней: в каждом августе, Боже правый, столько праздников и смертей. Тут к ним присоединяется вертлявый и лысый Вертумн, начинающий скороговоркой щеголять своими превращениями: уж в августе темнее ночи, а под деревьями еще темнее. Я в сад не заходил нарочно, попутчика нашел себе случайно… Он был высокий, в серой кепке, в потертом несколько, но модном платье.

А из- под земли рокочет голос Плутона: вы шли толпою, врозь и парами, вдруг кто-то вспомнил, что сегодня шестое августа по старому, Преображение Господне.

Обыкновенно свет без пламени исходит в этот день с Фавора, и осень, ясная, как знаменье, к себе приковывает взоры. И вы прошли сквозь мелкий, нищенский, нагой, трепещущий ольшаник в имбирно-красный лес кладбищенский, горевший, как печатный пряник.

Все боги равно правы и равно велики.

Александр Русанов Дача, Жанна, драка с дураком

91-й: плоды и дни


У всякого месяца свои плоды. Плоды августа - арбузы и дыни. Ведь это месяц самой тугой, заключительной беременности, радости родов, горделивого материнства. Но в августе содержатся и тайны несчастий, боль отчаяния. Словно бы солдаты Ирода ищут младенца не под вифлеемской звездой, а под этим самодовольным звездопадом, и завтра детская кровь омоет толстое лезвие… Арбузы и дыни, астраханские, узбекские, подвозили в наш подмосковный поселок. И звезды в этот месяц кто-то подвозил неимоверно близко. Арбузы и дыни в небе, сочные, без кожи, когда северное небо вдруг делается африканским.

«Ав, ав, ав», - густо бранились под звездами псы, сбившись в бродячий отряд. Метались, сталкивались, пыль дороги посверкивала, а в траве трещало. Одна псина, вспыхнув глазами, скакнула в сторону и завизжала. Она испугалась каменного удара яблока за чьим-то забором. Наш забор. На калитке мерцала стальная табличка со злой собакой. Собаки за забором не существовало. Стоял темный дом, и в нем я спал.

Целый день до этого я читал «Войну и мир». Валялся после завтрака на диване и грыз карамель. Оставление Москвы, поджоги, тяжелое движение обозов, бледный юнец, который зачем-то начал благословлять Наполеона, сцена расправы над бледным юнцом. Наташа над умирающим Андреем. Карамель кончилась. За открытым окном просторно горел день. С затрепанным томом я пошел на кухню, набил карманы джинсов грецкими орехами и отправился в сад, в солнце, на деревянную горячую скамейку. Я переворачивал страницу и раскалывал по ореху. Пьер Безухов в захваченной Москве, Наполеон как Антихрист, ожидание французской пули, знакомство с Платоном Каратаевым. Некоторые я с тигриной силой раскалывал в руках, а особо неподатливые орехи клал под зад, надавливал и с хрустом раскраивал. Грецкий орех, взломанный ягодицей, и Лев Толстой, в которого ты, наконец, вчитался. Читая, выедая ореховую мякоть из осколков, я постепенно вошел в такой нежный транс, в причудливое очарование такое, что неожиданно почувствовал себя другим. Ослепительное прояснение, спровоцированное ясной погодой, открыло толстовский контекст, который не даст никакой литературовед. В этом простецки-изящном, солнечно-затуманенном толстовском контексте я поехал на велосипеде за арбузом.

Я ехал по страницам Толстого. Август, торжественно окружавший, навязчивая оса вокруг головы, огрубевшая за лето зелень, дорога, которая ойкала в моем сердце каждой выбоиной, треньканье звонка на ухабах, и шипение шокированной шины, когда я затормозил резко, чтобы не столкнуться с девочкой, выскочившей наперерез из другого земляного переулка… Это все был Толстой! Целый мир был им. И висевший на руле белый пакет, назначенный для зеленого мяча с красными внутренностями, - так все и задумал он. Он сочинил август, наделил сегодняшний день ярким солнцем, но если бы стало сыро и мерзко, как пару дней назад, все равно было бы здоровски, потому что Толстой пребывал везде.

Девочка мне нравилась. Я ее, желтоволосую, видел и раньше, на велосипеде. Высокая, костлявая. Всегда у ее колеса бежала собака породы мастиф, путаясь в слюнях. А сейчас девочка выехала мне наперерез без собаки. Мы чуть не столкнулись и спешились. Вряд ли мы заговорили бы когда-нибудь, если бы не дорожный эксцесс.

- Ух ты, - сказала она, ступив двумя босоножками на землю, но крепко держась за руль. - Извиняюсь.

Я, небрежно отставив велосипед за левый бок и придерживая его одной рукой, растянул губы нервно:

- А где твоя собака?

- Собака? У бабушки в Москве. А откуда ты ее знаешь?

- Видел вас.

- И я тебя видела.

Это были смущенные реплики, которые колебало счастье спасения, - чуть-чуть - и мы бы столкнулись, и погребли друг дружку под велосипедами. У Жанны (так она назвалась, мы уже гарцевали на велосипедах, то есть медленно катили) была короткая стрижка, розовые шорты и черная футболка с диснеевским утенком. Светлые глаза. Ей было двенадцать, на год старше меня и выше на полголовы, но одета она была в сладкие тряпочки, уместные для девятилетней.

- Я за арбузом, а ты?

- На станцию. Папу встречать.

- По дороге, - сказал я, улыбаясь снова.

- Че ты подмигиваешь?

- Погода хорошая.

- Ага. Дожди так долго шли. Нас собака достала, вся грязная. Кусок грязи. Из бочки ее поливали, она еще хуже стала. Мама ее в Москву отправила - хоть отмоется нормально. Классно, что все высохло, скажи? Скоро моя Тина вернется, моя лапочка!… Она у нас добренькая, мышку не обидит. Даже не гавкает. Она мое золото! Больше всех ее люблю! А чем ты на даче занимаешься?

- Книжку читаю. «Война и мир». Дождь был, я все отсюда рвался. У радио сидел, переживал. Такие события! Праздник, да? Коммунистов победили. Ты знаешь?

- Ну да, - она поскучнела. - Папа говорит: теперь плохо будет.

- Я даже флаг из простыни сделал. Акварелью покрасил. И на магазине нацепил.

- Так это ты?

- Я!

- Это папа мой сорвал. Говорит, я бы руки поотрывал тому, кто… - она ликовала за отца. - У нас же флаг красный!

- Неа! Бело-сине-красный!

- Правда?

- А я думал, это дождь. А это твой папа? Он что, коммунист?

- Почему коммунист?

- Где работает?

- Много будешь знать - скоро состаришься! В райкоме он работает.

- Значит, коммунист.

Она отвернулась и крутанула педали, обгоняя меня, и вильнула обиженно. Мы выехали на асфальтовую улицу.

- У вас яблок много? - крикнул я в черную спину и желтый затылок.

Навстречу пробежала стая собак, пять бездомных, увлеченных призрачной целью, и равнодушных к нам. Одна собака, угольная, бежала, прихрамывая, я оглянулся - и она оглянулась, репей на тревожном ухе. Невидимый Лев Толстой почесал бороду.

- Яблок в этом году много, - заявила Жанна по-взрослому, мы опять поравнялись. - Арбузик хочешь? А я дыню люблю. Она сладкая. В арбузе - одна вода!

- Посторожишь мой велик?

- На станцию не опоздаю? Пять минут осталось.

- Щас, мигом…

Внутри магазина было безлюдно. Несколько старух. Прилавки под стеклом поблескивали стальными проплешинами пустот. За прилавком громоздились футбольные мячи арбузов и регбийные дынь, но про регби я еще ничего не знал. Взял плод, важно постучал по теплой кожуре, повертел сухой хвостик. Дома мне выдали денег только на арбуз, иначе джентльменски я бы забрал и дыню - желтой девочке.

В магазин вошел враг.

Его звали Сире. Полудурок, необычно вечно бледный. Лет тринадцати, бескровная ухмылка, прищуренный глаз. Говорят, однажды в грозу он упал на землю и заблеял: «Сире-е-е!», с этих пор и приклеилось к нему прозвище. Он яблоками недавно через забор в меня кидался, подгнившими. Материл сквозь щели забора. По-настоящему мы с ним еще не сталкивались. Вот с моим приятелем дачным Алешкой они уже столкнулись. Весной. Сире чистил талый лед, а Алеша мимо шел, и Сире его долбанул лопатой по лицу. Приветливо. Не острием, тыльной стороной.

Заплатив, я быстро пошел к выходу с арбузом у живота.

- Постой, пельмень.

- Я не пельмень.

- Чего ты сказал?

Мы уже стояли на улице, трое.

- Я не пельмень.

- Дай прокатиться, - он безошибочно выбрал мой велосипед, встряхнул со звоном, пока я пытался втиснуть арбуз в пакет.

- Отпусти! Не твое! - сказал я, ненавидя его, себя и девочку-свидетельницу, и этот оскорбительный август, моментально скисший и затошнивший. - Ты что, дурак? - добавил я, дразня, и выронил пакет. - Сире…

- … твою мать, ты как меня назвал? - враг отшвырнул велосипед и свирепо пнул колесо.

- Прекратите! - закричала Жанна. - Мне на станцию надо.

- Арбуз дай попробую, - ласково пропел он, наступая, темный глазок был пытливо узок. - Дай, кусочек отрежу, - он вытащил из кармана черных треников синюю пластмассовую рыбку, тотчас выплюнувшую лезвие. - Отрежу кусочек и отпущу. Дай, ну дай! - он клянчил, приближаясь быстрее, чем я отходил. - А ты, правда, карате знаешь? Твоя мать моей хвастала. Покажи прием!

Лезвие ножа спряталось, но это не обрадовало, потому что в ту же секунду белое лицо врага, вялое, собралось, сжалось, губа брезгливо задралась.

- Ты че мне хамил, а?

- Отойди, - я толкнул его в грудь, отрицая толстовство.

- Ты так со мной, пельмень?

- Хватит! - закричала Жанна, но уже как-то возбужденно, кокетливо, будто сие есть поединок в ее честь.

Я отступил на шаг, прикрываясь арбузом, и со всей силы швырнул его под ноги. Гол! Шар взорвался. Плеснул мокрым жаром. Хороший я выбрал, спелый.

Мы все смотрели на арбуз.

- Гад, ты же мне штанину изгадил! - первым очнулся враг, и взмахнул ногой.

Я поставил блок рукой, а левой стукнул ему в скулу. Он навалился, вцепившись в горло, и мы упали. Удалось его перевернуть, вырваться, но он поставил подножку, я грохнулся, он навалился снова, долбанул в ухо. Мы катались, он был крепче. Вернулись, катаясь, к разгромленному арбузу, скользкие полушария лопнули на несколько ломтей под нами, Жанна ворвалась в слепую кашу, беспорядочно царапаясь, потемнело, боль, удар, еще… Взмолился Льву. Николаевичу Льву. Не буквально Льву Николаевичу. Но, погруженный всем этим августом в толстовский контекст, я обморочно взмолился об избавлении, и адресатом мольбы не мог быть никто, кроме Толстого.

Врага отдернуло.

- Удавлю! - рокотал голос свыше, подобный пролетающему самолету.

Я вскочил.

Сире с искривленным мокрым лицом болтался в объятиях мужика. Враг мой хрустел из чугунного зажима. Мужик качался в сером костюме, однако измятом, заляпанном, как будто сам недавно дрался. Не разжимая объятий, он шатался вместе с моим врагом. Оглушительно пахло выпивкой. Жанна вертелась, вереща задорным голоском примерницы:

- Папочка, он на нас напал! Этот козел…

Враг полетел в сторону, в траву, мы шли. Замедленно, как подводники. Мы с Жанной вели свои велосипеды. Я запрокидывал голову (нос расквашен) и прихрамывал. Мужик шатался, потный, жилистый, похожий на индейца, бормотал и напевал.

- Видишь, какой он у меня сильный! Настоящий герой! - шепнула девочка, и, заискивая, спросила: - Как там в Москве, папуль? Как Тиночка наша?

Мужик ступал, трудно, важно, темноволосый, в нем гуляло море вина.

- Все, Жанночка, нет больше у твоего папы работы… - он остановился, мы заглянули ему в лицо. Взгляд его косо и страшно разбежался, сосредоточился в углах глаз. Этим диковинным взглядом он уткнулся в зелень по краям дороги, словно обдумывал сразу две каких-то далеких, трудных, боковых мыслишки, пытаясь слепить из них одну главную.

Выдохнул. Пошел дальше, наборматывая, петляя мутным взглядом, иногда опираясь на дочку. Серые брюки его были выпачканы едко зеленой травой, а серый пиджак покрашен желтоватым куриным пометом. Коммунист августа 91-го года. Жребий опрощения…

- Пап, ты настоящий герой!

- Простой, как Лев Толстой… - прогудел мужик неожиданно благодарным голосом и хохотнул.

А я в который раз ужаснулся тому, что все слова и мысли на свете связаны.

Дома ругали и жалели. Бодро я объявил, что упал с велосипеда, от этого ушибы, ну а арбуз разбит. Не поверили, что упал, но Сире я не сдал, зубы сжав. Промывшись из ведерка и поежившись под мазками материнского йода, забрался на диван. Жрал яблоки смачно и безжалостно, как личных врагов. Когда Платона Каратаева убили - заплакал…

Ночью приснилась дорога возле забора. Пыльная, ночная, чья пыль заметна из-за близости звезд. Снился странный сон, все спали в одном нашем доме, комнаты были бесконечны, и я узнавал многих знакомых в темных комнатах по очертаниям: Жанна спала, спал папа ее, спал Сире, жалобно всхлипывая, я его за все простил, потому что во сне был спокоен ко всем. А на пыльной дороге метался отряд собак. Упало яблоко в нашем саду, собака отпрыгнула от стаи, яблоко лежало в стрекочущей траве, белое и влажное, звезды бодрствовали, милосердные, палаческие. Августовские.

Потом я узнаю: в августе не стало Блока, Цветаевой, Гумилева, Волошина и Георгия Иванова. Потом прочитаю «Распад атома» Иванова. Потом я буду жить, ходя по августу опасливо, как слепой по метро в час пик, задыхаясь, стиснутый, гримасничая, слыша гомон, гул и грохот. А представьте-ка целого и невредимого слепца в метро, только что случился теракт, и он шарит палочкой среди стенаний и крови, горелое удушье, горячо, липко, толкают, и не выбраться никогда. Иногда я чувствую себя таким слепым - при очередной большой катастрофе августа.

Лето кончилось. Кончилась «Война и мир». Недоуменно изучил толстовское послесловие. Взялся за Ната Пинкертона, чьи фокусы переиздали на волне того времени. В последний день месяца мы выехали с Жанной на верховую прогулку. Герой помалкивал, загадочный и бдительный, как король сыска. Мой невидимый котелок раскачивался под усталым вечерним солнцем. У Жанны шины недавно наехали на стекло и сдулись. Но ради этой прогулки она тяжело крутила педали. Ползла подле, не отставая. С дырявыми шинами. Метафора влюбленности.

Скоро ее отец нашел себя в бизнесе, я бываю на даче, мы с ней дружим, она родила двойню, выйдя замуж за узбека, мастиф ее через два года подох, Сире забрали в армию, он вернулся и стал шофером местного такси.

«Гнездо преступников под небесами», «Стальное жало», «Борьба на висячем мосту». Август кончался малиновой улыбочкой великого Пинкертона, хладнокровными антоновскими яблоками гладковыбритых американских щек. Сейчас, на излете лета, напитанный детективными ядами, я подозревал злодейский умысел везде, и в том, конечно, что некто натолок стекло у Жанниных ворот, этим убив ее шины. Не Сире ли бил бутылки? Мы разъезжали по поселку, воздух свистел, всюду умирало лето.

Мы не целовались. Въезжали в сентябрь на своих велосипедах. В город, в разлуку, в привычную суету, в жизнь, которая вот-вот исчезнет, в будущее, которое не возникнет. Его, это будущее, сложившееся и зрелое, как август, не взяли с собой, забыли за поворотом, и оно ноет там и бродит и никогда не оставляет в покое.

Михаил Харитонов Конец вашего лета

За что боролись?


Водитель вышел последним, - вид имея как у капитана тонущего судна, который он же и посадил на риф, за обещание от конкурирующей пароходной компании. То есть гордый и с хитрецой: я как бы исполняю долг, но свой интерес в деле понимаю. Тем более, в интересе была Свобода, а ехать - ну куда сейчас ехать, когда тут такие дела.

Нас всех высадили раньше. Опять же, ну не высадили, никто никого не выкидывал из вонючего троллейбуса. Сами вылезли, как миленькие, не петюкая. Я тоже. И в самом деле, тут такие дела.

Толпа на Тверской была не густой, совсем не праздничной, но и на революционную массу из учебника не походила. Чесгря, революционная масса из нее была, как из говна пуля. Масса готова сражаться, а эти пришли посмотреть, ну и немножко похулиганить. Точнее, посмотреть, как хулиганят другие.

Другие не дремали. Те самые ребята, что остановили наш троллейбус, убедившись, что он пустой, подкатились ему под бок и дружно, гуртом, нажали. Большая железная коробка колыхнулась, но устояла.

Закричали, налетели еще. В школе на переменке дурачки-первоклассники так «жмут масло» - накатываясь на притиснутых к стенке.

Я смотрел на них даже без ненависти. Я был тем, что тогда называли бранным словцом «патриот», - так вот, я был патриотом, русским патриотом, вполне себе красно-коричневых, как стали выражаться много позже, воззрений.

И я ненавидел бы всю эту толпу, если бы здесь были те, кого стоило ненавидеть. А так - я мечтал о залпе, об одном-единственном ружейном залпе. Хватило бы одного, даже не свинцом, а солью, как в «Кавказской пленнице», солью в эти задницы, чтобы все эти любопытствующие и хулиганящие сикнули врассыпную.

Но залпа не было. Я понимал, что и не будет. Армия не пойдет «стрелять в народ», ей все что надо уже объяснили. А патриотов мало, и у нас нет оружия. Даже того самого ружья с солью - и того нет. К тому же вот в нас-то как раз стрелять будут. В нас можно. Мы любим свою страну, поэтому мы враги всего светлого и чистого.

***

Август - несчастливый для России месяц. В этом месяце страна обычно ломается.

Началось это, кажется, в четырнадцатом. Я читал воспоминания о четырнадцатом годе. Все, получившие от всеблагих приглашение на то пиршество, единогласно отмечали охвативший страну подъем, энтузиазм и готовность сражаться. Николай Гумилев вопрошал, как могли прежде жить в покое, не мечтать об огнезарном бое. Стихи были опубликованы в пятнадцатом году в «Невском альманахе жертвам войны», сейчас это обстоятельство назвали бы плохим пиаром. Но это сейчас, а тогда была трагедия, настоящая, высокая трагедия народа, вступившего в войну за свое будущее и проигравшего ее из-за ножа в спину. И всенародное волнение в начале было тоже настоящим и трагическим.

В этом смысле настроения в преддверии августа девяносто первого выглядели как мерзкая пародия именно на «военный подъем». То волнение, собиравшее миллионные толпы на Манежную площадь, было похоже на предвоенное, даже слова были похожи. Все вроде бы собирались сражаться - с КПСС, с Горбачевым, за свободу Литвы и Грузии, еще за что-то. Интеллигенция делала вид, что боится. В реальности же никто всерьез не боялся - скорее играли в страх, выставляли его перед собой, как знамя. Чем, кстати, отрицали саму фигуру страха: в обществе, где можно пугаться публично и громогласно, бояться уж точно нечего. В ситуации настоящей угрозы ни о каком страхе не говорят - это попросту опасно. В тридцать седьмом все, кого это касалось или могло коснуться, ходили-улыбались.

Но в девяносто первом пугаться было принято. Приличные люди узнавали друг друга по демократической трясучке.

Бояться было принято «реванша», «реакции», «кегебе» и почему-то еврейских погромов. Для разжигания этого последнего страха все время писали про общество «Память», которое вот-вот выведет людей с топорами громить еврейские квартиры. В телевизоре регулярно сообщали, что такой-то народный депутат давеча видел на стене свастику, ну или какую-то закорючку, зловеще намекающую на грядущие казни инородцев. Чтобы никто не сомневался, братья Стругацкие написали пьесу «Жиды города Питера», где описывали, как будут брать всех приличных людей. Борис Стругацкий, выступая по радио, еще и специально объяснил, что писали не просто так, а намекая аллегорически, что «КГБ еще сильно в нашей стране». А наша соседка по лестничной клетке, старенькая Этель Абрамовна Кацнельсон, как-то пришла к нам - и спросила, спрячем ли мы ее, когда начнется. Я сначала не понял, о чем речь, а когда понял, принялся выяснять, откуда ноги растут. Открылось, что Этель Абрамовна увидела у себя на двери какой-то белый след, вроде как от мела, и решила, что ее квартиру пометили. Я пошел и стер грязь мокрой губкой. Старуха на меня, кажется, обиделась: я посмеялся над ее верой.

Впрочем, на такое велись только самые наивные. Массовый выезд из России - тогда аэропорты были переполнены отъезжантами, не обязательно евреями, - был связан не со страхом, а с предвкушением. Все ехали к солнцу, к свету, к счастью, к собственному домику с бассейном, о которых столько пел телевизор. Некоторые, впрочем, везли с собой подшивки журналов «Новый Мир» и «Огонек» - такие ценности нельзя было оставлять на поругание. Зато московские квартиры продавались очень дешево - ах, кто б знал тогда; хотя если б и знали, что проку, деньги были все у каких-то непонятных людей, и те вкладывать их в недвижимость не спешили. Знакомый кооператор говорил, что через пару лет прикупит себе дом на Калининском проспекте - такой, знаете, «книжкой». По росту его доходов и выходило, что купит, ну может, не через два, через три. Из литературных соображений стоило бы написать - «потом его убили», но его, к счастью, не убили, даже не пытали утюгом, просто траванулся фальшивой водкой, лечился, потерял время, бизнес и все остальное, а потом уехал в Эстонию и пропал.

Но это было все потом. А тогда, повторимся, все боялись и ждали «реакции» и «реванша».

Непонятно, правда, было, кто будет реваншировать и реакционировать. КПСС еще была жива (как и, скажем, какой-нибудь Госплан), но к ней относились, как к раковому больному: вроде человек еще и ходит, но шансов на излечение никаких. Косились на армию, но та была заботливо приведена в абсолютно недееспособное состояние, и это, в общем-то, понимали. С ее стороны ежели чего и опасались - то каких-нибудь «глупостей». Типа командир какой-нибудь танковой части окажется честным дураком, возьмет да и поведет танки на Москву. Но командира танковой части не нашлось: все оказались сообразительные, что твой Эйнштейн.

Хотя и задачка была, честно говоря, не бином. По телевизору столько раз повторили, что в этой стране «честность» и «предательство» суть синонимы, что дошло даже до самых тупых.

Даже знаменитая «Альфа» во время путча самоустранилась. Потом я узнал, почему: оказывается, после литовского эпизода, когда Горбачев публично открестился от людей, которых сам отправлял на задание, руководство подразделения приняло решение ничего не делать без письменного приказа. Впрочем, на штурм Белого дома и арест Ельцина не последовало и устной команды. Никто не осмелился даже на это.

Всеобщая уверенность в победе добра и света бралась из картины мира. Главным было слово «прошлое». К девяносто первому социализм, КПСС и прочие монстры из того же семейства были прочно записаны в «прошлое», иногда с добавлением «проклятое», иногда нет. Важно, что прошлое. А прошлое, как известно, бессильно: его уже нет, и воевать с ним легко и приятно, так как оно не может ответить, разве что бессильно погрозить костистым пальцем из вод Леты. Были, конечно, представители этого прошлого - например, те же коммунисты. Но они именно что «представляли интересы» прошлого, которого, опять же, уже не было - а потому тоже были не опасны.

В дальнейшем КПРФ всю дорогу играла именно эту роль - представительства интересов прошлогоднего снега. Но это тоже было потом.

***

При попытке вспомнить те шебутные времена все время возникает вопрос - а на что, собственно, они все рассчитывали?

Не буду говорить за всех. Я не знаю, на что рассчитывали бастующие шахтеры, ропщущие колхозники, фрондирующие генералы и прочие социально далекие от меня слои населения. Но вот на что рассчитывала интеллигенция, я скажу.

Чтобы было понятно, о чем пойдет разговор, немного истории.

В учебнике довольно часто упоминается такая штука, как «сословия». Сословие - это не класс. Классы различаются по отношению к средствам производства: кто ими владеет, а кто нет, кто извлекает прибыль, а кто получает жалованье. Сословия же существуют и там, где классов нет. Это сообщества людей, отличающихся друг от друга по своему правовому положению. То есть, проще говоря, по отношению к государству, по совокупности прав и обязанностей перед ним.

Можно представить себе общество, в котором нет отношений собственности - ну, скажем, все принадлежит государству. Но у разных групп людей есть разные права. Одни управляют, а другие подчиняются, одни должны работать, а другие не обязаны. И так далее. Вот это и есть сословия.

Сословия существововали во всех среднеразвитых обществах, например, в Западной Европе. Они же существовали и на Востоке. В Московской Руси сословия тоже были, и подразделялись на «тяглые» и «служилые». Тягло было обязано платить подати и нести повинности, то есть трудиться на государство. Служилые ничего не производили, зато несли службу - начиная от военной и кончая духовной. Сословия были фактически кастами: «где родился, там и пригодился» - перейти из сословия в сословие было почти невозможно.

В дальнейшем служилое сословие стало дворянством и духовенством, а тягло - крестьянством, купечеством, мещанством.

Можно спорить, насколько это было справедливо, но общий принцип - «права связаны с обязанностями» - сохранялся.

В 1762 году Петр III - фигура вообще довольно любопытная - подписал указ «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству». Этот указ освобождал дворян от обязательной службы, давал право выходить в отставку и жить по заграницам. Освободили их и от податей. Все привилегии же сохранялись в полном объеме.

Екатерина II продолжила ту же политику, выдав в 1785 году «Жалованную грамоту дворянству», где подтвердила все привилегии, заодно и обосновав изменившуюся концепцию. Фактически было признано, что дворянство является не частью общественного организма, которая должна выполнять свои обязанности, а, так сказать, природной элитой, ради которой все общество и существует.

Почему? Потому, что дворянство в предыдущий исторический период усилилось настолько, что могло разрушить монархию или, во всяком случае, сменить конкретного монарха - не будем забывать о судьбе того же Петра III. Дав привилегии, его одновременно подкупали и делали более безопасным. «Золотой век вольности» был веком разложения дворянства. Освобождение крестьян, завершившее его историю, застало сословие не в мундире, а, так сказать, в домашних тапочках. «Никто и не рыпнулся».

Ну а теперь про СССР.

***

Советское общество тоже было не классовым, а сословным. Это и понятно. В советском обществе средствами производства не владел никто - во всяком случае, официально все было государственное. Тем не менее в обществе были четко выраженные прослойки - начиная от партаппаратчиков и кончая интеллигенцией. Которую так и называли «прослойкой», чтобы обидеть, как думала сама интеллигенция.

Советская интеллигенция должна была заниматься двумя вещами - во-первых, «науками и искусством», и, во-вторых, идеологическим обслуживанием советской власти. Проще говоря, она должна была делать ракеты и публично клясться в любви к Марксу, Энгельсу, Ленину, не говорить и не писать ничего, что противоречило бы их учению, а для пущей чистоты - ничего такого и не читать, не слушать, не смотреть. За это ее кормили. При этом интеллигент должен был еще и колебаться вместе с линией партии, своевременно меняя взгляды согласно последним установкам.

Нечто аналогичное когда-то требовалось от духовенства - безукоризненная верность не только духу христианского учения, но и «всякой букве», а также текущим задачам начальства. Но у духовенства был хотя бы сверхличный авторитет. У марксизма его не было: всесильное, потому что верное, учение отвергало религиозность как таковую, тем самым пиля под собой сук. Впрочем, не оно первое.

Так вот. Советская интеллигенция хотела от властей того же, чего хотело и получило российское дворянство от Екатерины. Оно ждало манифеста о вольности.

Что должно было быть в таком манифесте?

Интеллигенция признается привилегированным классом, советской элитой, которая никому ничего не должна, а все должны ей, потому что ради нее общество и существует. Она остается на прокорме общества и паек ее даже увеличивается. Зато с нее снимаются все ограничения - интеллигент имеет право говорить, писать, читать, слушать и смотреть абсолютно все что угодно, безо всяких ограничений. Все, вплоть до откровенно антигосударственных вещей. Чтобы никакая партийная харя не лезла в калашный ряд, где запойно читают Бродского. И напротив, мнения интеллигентов были бы признаваемы как некий абсолютный нравственный камертон. Чтоб к какому-нибудь знатному режиссеру - скажем, Любимову - ходил бы ножками председатель КГБ, долго ждал бы приема под дверью, а потом униженно молил бы его о моральной санкции на вмешательство в дела Эфиопии. А Любимов бы еще думал, осудит он такое вмешательство или все-таки не осудит.

Все это должно было бы назваться «социализмом с человеческим лицом», ну или как-то близко.

Описано такое мироустройство - в виде утопии - у помянутых мною братьев Стругацких. Смотри их цикл «Полдень, XXII век», где социалистическим миром правят веселые ученые и высоконравственные гуманитарии, а все вопросы решаются «этически», в процессе типичной интеллигентской рефлексии.

Все это, наверное, кажется каким-то сюром. Любитель исторических аналогий сказал бы - это как если бы Петр III в свое время дал бы вольную не дворянству, а духовенству, разрешив попам проповедовать любые ереси или даже переходить в магометанство или в атеизм, и тому же учить паству, да еще и начальство поучать, как ему жить.

Интеллигенция верила в то, что все это возможно и очень желательно. Ведь есть же место, где оно все так и устроено, думала она, дура.

Это место - «Запад». Где Свобода Слова и Можно Говорить, Писать и Читать Все, Что Хочешь.

Интеллигенция не могла и не хотела понять, что западное общество - классовое, а не сословное. Что западный интеллектуал совершенно не похож на советского интеллигента, прежде всего потому, что государство не платит ему ренту, и на прокорме у населения он не находится. Он вынужден продавать продукты своего труда - идеи, формулы, лозунги. Важно, что ему их надо продавать. Свобода слова и прочие ништяки - это всего лишь оборотная сторона свободы рынка. И что на этом рынке крупнейший покупатель - государство. Которому в силу одного этого обстоятельства совершенно не нужно что-то запрещать. Потому что «отношение тут экономическое».

Если коротко: советская интеллигенция была похожа на бабу, живущую в постылом браке с законным мужем, который ей смертельно надоел. Рядом живет красивая проститутка, у которой полно мужиков, осыпающих ее деньгами и подарками. Баба смотрит на проституточью жизнь, завидует, слюнями исходит - и в один прекрасный момент требует от мужа, чтобы он ей тоже разрешил трахаться с кем попало, но при этом сам оставался ей верен, продолжал бы ее обслуживать и приносил бы домой получку до копеечки…

Ну конечно, баба понимала бы, что скажет муж. Но, как все дуры, она считает себя хитрой. Поэтому она начинает с малого - требует себе права возвращаться домой заполночь, в обмен на клятвы, что она «задержалась у подруги».

Интеллигенция, как та самая баба, собиралась перестраивать отношения постепенно. Чтобы сначала добиться малых послаблений, потом больших, и в конце получить желанный манифест. Который должен был подписать Михаил Сергеевич Горбачев. Или его преемник.

Горбачев был естественным лидером сословия. Именно он был готов дать интеллигенции то, что она хотела получить, сохранив то, что она хотела сохранить. Не его вина, что это не получилось. Скорее всего, и не могло получиться.

***

Тогда, в девяностые, я ничего этого не понимал. Несмотря на интеллектуализм, горы прочитанных книжек и прочие вторичные признаки интеллигента, я не имел первичных - вписанности в систему и причастности к коллективному сословному интересу. Хотя ощущал его кожей - как нечто невыговариваемое. Как то, о чем молчат и даже не думают - но что молчаливо скрепляет всех в общем деле. Как будто все они перемигнулись и бессознательно, вне ума - договорились. Но без меня. Я был молод, и у меня уже были не те убеждения.

Сами представители сословия определяли свои желания туманно. Большинство искренне верило, что хочет жить как на Западе, примерно как в Америке и Швеции (тогда жутко популярен был «шведский социализм», сути которого, конечно, никто не понимал вовсе). Кто поумнее, говорил, что кое-какие социальные завоевания надо сохранить. Самые откровенные договаривали, что сохранить надо все то, что связано с интеллигентской инфраструктурой, начиная от образовательной системы (естественно, передав ее в руки «педагогов-новаторов», то есть все той же интеллигенции) и кончая Союзом писателей. И все соглашались с необходимостью преобразований. И все говорили - «свобода для всех», и все подразумевали - «вольность и права для нас».

О предполагаемом порядке перемен я слышал разные мнения. В основном они сводились к тому, что предстоит довольно длительный период постепенного ослабления цензурных пут, обретение подлинной независимости и свободы, и только потом - сладостная вечность полной риторической безответственности, когда долг лояльности по отношению к обществу и государству, даже самый минимальный, будет окончательно похерен.

Так, в восемьдесят седьмом году один очень неглупый человек, кандидат философских наук, между прочим (он уехал в девяносто первом на историческую родину), объяснял мне эту штуку так:

- Ну смотри, - говорил он. - Сейчас у нас разрешают Соловьева. Книжки идут по десятке том, это в Институте философии. Бухарина вот сейчас разрешили, будут издавать полное собрание. А там лет через пять и до Троцкого дело дойдет. Вот увидишь, его самым верным ленинцем объявят. Ну а потом, когда Ленина критиковать начнут… ну это не скоро… тогда, наверное, противопоставят.

На мои вопросы, а нельзя ли приступить сразу к Ленину и не тянуть кота за муди, он горестно усмехался и объяснял, что это невозможно.

- Ты не представляешь, какое там сопротивление, - втолковывал опытный он несмышленому мне. - Там целый слой старых пердунов, они ничего не пропустят просто так. Ну, будем бороться. Я тут альманах думаю сделать, литературно-философский. Уже кое-что есть. Фихте непереведенный, мемуары Деникина, ранний Лосев, еще всякая антисоветчина… Надолго хватит.

Та же уверенность - «надолго хватит» - двигала корифеями перестроечной прессы. Толстые журналы публиковали Набокова и Платонова и выходили чудовищными тиражами. Издатели и редакторы пребывали в святой уверенности, что Набокова и Платонова хватит им надолго, а когда они кончатся, можно будет начать переводить Генри Миллера и маркиза де Сада, и всего этого добра есть лет на десять как минимум, а там подоспеет стихия отечественного творчества, которой хватит надолго, если не навсегда.

Но при этом никто не сомневался, что журналы останутся, что книжки будут стоить дорого, что интеллигенция останется на содержании у государства и что содержание это будет только увеличиваться. Потому что интеллигенция ощущала себя сильным классом - таким же, как дворянство во времена Петра III. Классом, способным разрушить государство. Классом, от которого надо откупаться и откупаться, и это будет вечно продолжаться.

Это был относительно спокойный восемьдесят седьмой. В феврале следующего года случился Сумгаит, а в Литве образовалось движение «Саюдис». И понеслось.

Не буду углубляться в эту тему. Замечу лишь: национальные движения в бывшем Союзе напрасно представляют «идущими снизу», от бородатых нечесаных фанатиков. На самом деле и они на своих начальных стадиях были инициированы все той же интеллигенцией.

Сейчас еще помнят, кто такой был Звиад Гамсахурдиа, рафинированный отпрыск классика грузинской литературы, литературовед, доктор философии и, помимо всего прочего, официально зарегистрированный (с членским билетом) советский писатель. Витаутас Ландсбергис, творец литовской независимости - музыковед, искусствовед, хранитель музея Чурлениса, член правления литовского Союза композиторов и, разумеется, писатель, автор более тридцати книг, в том числе поэтических сборников. Желающие могут сами уточнить биографии деятелей армянского национального движения. А Зелимхан Яндарбиев, главный идеолог чеченского движения и тоже, конечно, маститый советский писатель, в 1985-1986 годах даже успел посидеть в кресле председателя Комитета пропаганды художественной литературы Союза писателей СССР.

Эти люди заслуживают того, чтобы именоваться авангардом своего сословия. Но они имели иные цели. Они не хотели вольностей, пусть даже безбрежных. Они хотели власти - и готовы были за нее заплатить.

Они ее получили. Но заплатили - другие.

***

Наконец, серые от грязи колеса оторвались от асфальта. Кто-то подхватился с-под низу, и туша уже уверенно пошла вверх и вбок. Штанги, оторвавшиеся от проводов, замотались в воздухе, норовя ударить, но били в пустоту, как кулаки слепца.

Толпа колыхнулась, отступая. С той стороны, куда заваливалось, брызнули люди. Какая-то бабенка мухой вылетела с опасного края. Толстый мужик в панаме выронил газету, но подбирать побоялся. Газета была какая-то очень чистенькая, беленькая, аккуратно сложенная этаким носовым платочком.

Все они были неплохие, в общем-то, люди. И не ведали, что творили. Как обычно в подобных ситуациях.

Скособоченная туша грохнулась с хрустом и звоном. По толпе понесся крик, как будто наши забили гол - не самый важный, а так, но все-таки.

Я как- то отстраненно подумал -жаль, никого не раздавило. Хоть кто-нибудь подох бы за Ельцина и Свободу.

Татьяна Толстая, Александр Тимофеевский Крупа и аксессуары

Из частной переписки



I. Александр Тимофеевский - Татьяне Толстой


Дорогая Танечка, сел я вам тут писать письмецо, да чайник е… нулся. А без чая, сами понимаете, какое ж письмо. Плевое дело, решил я, спущусь вниз, в Техносилу, там чайники продаются. - Что вы, у нас давно цифровая техника, лучший в Москве ассортимент, - говорят мне. - А чай попить? - Это не к нам, это Пушечная, 2. Я охнул. Пушечная эта, как вы помните, за ЦУМом, между Охотным рядом и Кузнецким мостом. - Ближе не найдете, - сочувствовал продавец. Но, не поверив горькой правде, я не взял машину, а пошел за угол, и еще за угол, и еще. Дошел до Каретного ряда, потом до Малой Дмитровки, потом до Тверской, почапал по ней вниз и пришел на Пушечную, 2. Очень поучительное вышло путешествие.

Я заходил в ларьки, павильоны, магазинчики, большие витринные пассажи, именуемые галереями, и вновь спускался в переходы, устремляясь к ларькам. За это время я видел трусы, чулки и бюстгальтеры, большой выбор часов и почему-то бриллиантов, парфюмерию всех марок, очень странные сувениры, и снова трусы, и много часов, и все виды запахов, и сверкающие ряды камней. И это везде от галерей до переходов. Да, еще была та самая цифровая оргтехника и несъедобная пластиковая еда. Чайники отсутствовали. Последняя надежда была на американский магазин с названием идиотским, как у моего сайта, - Global USA, помните такой? - с унылым, как водится, но разнообразным ширпотребом. Там продавались дешевые штаны, и детские коляски, и лыжи, и пылесосы, и всякая еда. Там наверняка должны быть чайники. Были. Сто метров этой Америки открылись, кажется, при Ельцине, но все, п… здец, навсегда закрылись - вместо них все те же запахи, то же сверкание: не манит больше заскорузлая американская мечта, суровая протестантская этика. Другой пошел нынче дорогой москвич: он не нянчит детей, не протирает штанов, не устремляется на лыжах в неведомые дали и давно не пьет чаю; он лихорадочно меняет трусы-чулки-бюстгальтеры и, водрузив на себя бриллианты, облив мир духами, сеет вокруг часы и сувениры.

Нет, я не воюю с гламуром и не буду обличать дорогие магазины. Они здесь ни при чем. Да и заходил я туда от отчаяния, с безумной мыслью: а вдруг? Я понимал, что они не про чайники и не должны быть про них, они торгуют грандмарками, то бишь ценностями, мне совершенно безразличными, а кому-то необходимыми, и очень хорошо, и Бог с ними совсем. Я не про ценности, я про то, что в ларьках, в павильонах и переходах, где часы все - китайские, а бриллианты - мелкие, как сахарный песок. Это-то для кого, это зачем - в таком ядерном количестве, с таким карикатурным господством? Водку этим бриллиантом не закусишь, его даже сплюнуть толком невозможно. Ровно так же бессмысленны и продаваемые там трусы, носить их нельзя, их и не носят, они для другого предназначены. Они не для того, чтоб их много раз надевать, они для того, чтоб их единожды снять: ведь и трусы, и часы, и чулки, и духи, и бюстгальтеры, и бриллианты нужны на Страшном Суде полового акта - ассортимент исчерпан, больше ничего не требуется. Ну, еще можно все вспрыснуть коньяком, украсить гвоздикой, и это тоже щедро представлено в переходах. По сути, там торгуют сексуальными аксессуарами, и ничем другим.

Сделав это открытие, я совершенно успокоился: все стало на свои места. Центр нашего города ничуть не изменился, он, как и встарь, обслуживает культурные интересы москвичей и гостей столицы. Это ведь как у Пушкина: с помощью «Чудного мгновенья» достигается чудное мгновенье, с той только разницей, что сейчас, когда мир стал демократичнее, стихи, выставленные в витрине, доступны всем. Каждый их читает, каждый их пишет. Это лишь кажется, что там лежит стопка трусов, на самом деле это амфибрахий, анапест, ямб. «Трусики-слипы Claire. Трусики-стринги Mary. Трусики-макси Nadine». Это женское снаряжение. А вот и мужское, оно, как и положено, простодушнее: «Боксеры „Самец“, Девчо-о-о-нки налетай!!!» Но при этом, заметьте: «бережная стирка не более 40 0С». Чем не метафора, почему не поэзия? Чудится мне на воздушных путях двух голосов перекличка. А вам не чудится?

Только поняв, что это культурный язык, можно понять и другое. Например, почему Родина наша стала коллективной Ахматовой и каждый год с напряжением, с надрывом ожидает августа. Анна Андреевна все же имела для этого нехилые резоны: в августе был расстрелян муж, арестован сын, в августе же нарисовалось постановление Жданова. А сейчас что? Один 1998 год. Но это дефолт, крах всего. Вместо слипов, стрингов и макси - соль, спички, крупа. Конец культурного языка, а с ним Claire, Mary и Nadine, то есть утрата всех обстоятельств, всех фигур, всех навыков брачного танца. Ужас перед августом - от страха спасовать в марте. Это трагедия почище, чем «сожгли библиотеку в Шахматове».

Не подумайте, что я смеюсь, - ничуть. И уж совсем не хочу сказать, что владею другим культурным языком, более развитым, менее подверженным дефолту. Точнее, хочу сказать, что владею им скверно, чему недавно получил печальнейшее подтверждение. Милая подруга Женя (антикварщица, помните?) притащила показать вышивку, которую я тут же и купил. Вышивка эта - картина метр на метр, а может, и боле, тридцатых, решил я, годов ХIХ века, то есть времен «нашего всего». На ней диковинно-литературный сюжет. Изображено итальянское, конечно же, палаццо с тяжелыми драпировками, скульптурой в нише и огромным полукруглым окном в сад. На мраморном полу видны следы борьбы - разломанный меч. На ступеньках картинно, лицом вниз, лежит стражник, демонстрируя все пластические изгибы, свойственные юности. Он то ли убит, то ли молит о пощаде. Настырная деталь: на ногах у него лапти. Слева, аккурат под итальянской скульптурой, и тоже в лаптях, стоит добрый молодец с саблей. У него - оперная стать, румянец во всю щеку и развесистая славянская борода, как у графа Алексея Константиновича Толстого. А справа, на верхних ступеньках, девушка в развивающихся одеждах заслоняет собой юношу в шароварах и красных сафьяновых сапожках. Над юношей, кажется, что мусульманским, икона Божьей Матери с Младенцем, рядом на аналое лежит Библия. За окном сад, за садом, на горизонте - то ли исламизированные купола, то ли минареты с оглядкой на православие: задний план стерт до полной конфессиональной неразличимости.

Ну и что я должен был решить? Что действие происходит в Константинополе и что это какой-то оригинальный сюжет романтизма. Тогда брат в лаптях (гр. А. К. Толстой) силой ворвался в турецкий дом, куда ушла его православная сестра. Лапти здесь символ истинной веры - русской, греческой - это в то время было одно и то же. Сестра успела обратить любимого в христианство, но брат этого не знает и хочет отомстить обидчику. Непонятно, почему лежащий стражник в тех же лаптях, - он что, тоже стал христианином? А может, это и не Константинополь вовсе, а освобожденный Иерусалим, - в любом случае, вышивальщица имела в виду какую-то конкретную картину, которую я не могу опознать, не выдумала же она сама столь сложную композицию. От перспективы окунуться в Тассо меня избавил Ипполитов, который, впрочем, тоже не смог сразу сказать, что это такое. Но, полазив по книжкам, нашел источник.

Выяснилось, что я угадал только время создания. Картина, с которой сделана вышивка, написана в 1827-м и была не настолько популярна, чтоб вышивальщица выбрала ее десятилетия спустя; скорее всего, она приступила к своей работе уже в конце двадцатых годов. Картина принадлежит барону Шарлю Штейбену, по-нашему Карлу Карловичу - сын вюртембергского офицера, родившийся в 1788-м, он считается французским художником и большей частью жил в Париже, но России совсем не чужд: провел здесь детство, учился в нашей Академии, был пажом при вел. кн. Марии Павловне в Веймаре, а в сороковые годы расписывал Исаакиевский собор. Самая знаменитая его картина - портрет Суворова, а та, что вдохновляла мою вышивальщицу, называется «Эпизод из юности Петра Великого. Царица Наталья Кирилловна защищает Петра от стрельцов, ворвавшихся в собор Троице-Сергиевой лавры». Вот такой там сюжет, такой там Константинополь, такой мусульманский юноша. Всю жизнь мечтал иметь дома портрет любимого царя, а получив, не опознал.

Пережив это позорище, я углубился в сюжет и понял, что, действительно, есть такая легенда, согласно которой стрельцы настигли Петра в Троице и хотели убить его прямо в алтаре, но Наталья Кирилловна, указуя перстом на икону, спасла сына от неминуемой гибели. В ней соединены два разновременных обстоятельства - бунт стрельцов в 1682 году и бегство Петра в Троицу в 1689-м.

В Троице и в самом деле была Наталья Кирилловна, но не только она, там была и Евдокия Лопухина, с которой Петр был уже обвенчан. Заслонять собой женатого сына было бы странно, да и, главное, не от кого: на Петра никто в Троице не покушался. Август 1689 года вообще очень похож на август 1991-го. Гэкачепистка Софья распространила слух о том, что Петр задумал ее извести, направила Шакловитого в Преображенское, где тот должен был расправиться со всеми супостатами правительницы, но предупрежденный царь успел бежать в Троицу, куда, как к Белому дому, стали стекаться войска. Софья изрыгала за указом указ, которые не производили впечатления, и в конце концов ей пришлось самой, как Янаеву и Ко, тащиться на поклон к врагу. На полпути ее завернули назад и потом заточили в тюрьму-монастырь, точно как гэкачепистов. К октябрю блицкриг по полновластному воцарению Петра был завершен. Совершенно как август 1991-го, август 1689 года надо было бы выдумать, даже если б его не было, - для вящей славы революции с лицом Ростроповича.

На бравурный 1689-й жуткий 1682-й не похож ничуть. Действие тогда происходило в Кремле. И Наталье Кирилловне не удалось никого защитить - оба ее брата были порублены, как капуста. Не помог ни алтарь, ни иконы: «Афанасия Кирилловича Нарышкина стрельцы вытащили на паперть из-под престола сенной церкви Воскресения Христова, изрубили и выбросили на площадь».

Как 1689 год не похож на 1682-й, так вышивка не похожа на картину, хотя и воспроизводит ее композицию. Все движения повторены, все фигуры расставлены ровно так же, но художник и вышивальщица, как лермонтовские сосна и пальма, - на разных полюсах земли. Барон Шарль Штейбен несомненно изображает 1682 год, Петру на его картине лет десять, действие происходит в церкви - кремлевской или троице-сергиевской, так ли это важно? Главное, что добрейший Карл Карлович, сидя в Париже, верит в православие, верит в чудо, верит в Россию, которая это чудо сотворит. Карл Карлович - пальма влюбленно и с надеждой смотрит на Восток. Вышивальщица делает Петра старше, он одного роста и возраста с Натальей Кирилловной, словно они не мать и сын, а брат и сестра. Церковных притворов на вышивке нет, есть пространство палаццо и какие-то райские кущи в окне.

Вышивальщица-сосна верит в пальму, в Россию, похожую на Италию, и в этой чудесной стране у Натальи Кирилловны получилось то, что не вышло на Родине, - спасти Афанасия Кирилловича от смерти.

Я не могу отойти от этой вышивки. Ее месяц за месяцем, год за годом творила какая-то вдохновенная и занудная дворянская девушка с прекрасными, как у княжны Марьи, огромными глазами. Она не бегала за чайниками, не рыскала по Тверской в поисках трусов и бриллиантов, не ужасалась при наступлении августа. Она делала свою трудоемкую и однообразную работу; брала шелковые нити - желтые, синие, красные - и узелками создавала тени, и из теней складывался пол, а по полу рассыпался бисер, и она бережно перебирала его, крупинка к крупинке. Она работала, как завещал Господь, не покладая рук, не думая о времени, - так прошли у нее двадцатые, а может, и тридцатые годы, лучшая русская эпоха, «наше все», короткий, как девичий, золотой век. Но осталась картина, вымечтанная, намоленная. Антикварщица Женя попросила за нее $2 500. Это 100 штук трусов, или 30 банок духов, или 10 поддельных часов, или 1 грамм бриллиантов.



II. Татьяна Толстая - Александру Тимофеевскому


Дорогой Шурочка, ваша башня из слоновой кости повернута к капиталистической Москве задом, к демократической - передом. Так как вы ездите на машине, то ничего не знаете. Я же, простой пешеход, хорошо усвоила, что сходить «посмотреть кой-какого товару» надо в другую сторону от башни. Понес вас черт вдоль лужковского Бродвея. Там же хлебушка не купишь.

Ближайшие чайники - на Цветном, примерно посередине, за цирком. Там хозяйственный, пахнущий стиральными порошками и садовыми удобрениями, полуподвал, в котором можно купить чайник, кофейник, мусорные баки индивидуального пользования, опрыскиватели воздуха, грабли, лампочки, французские духи неясного происхождения, чулки «Сисси» (название, более приличествующее помянутому вами бюстгальтеру) и ярко-зеленые стеклянные чашки-блюдца с прилепленными к ним - для особо румяной красоты - золотыми цветами.

Также можно сесть на метро и доехать до нашей ярмарки на Менделеевской, где вы вдобавок к чайнику прикупили бы еще и швабру.

Также можно проделать еще более длинное путешествие на метро и уехать в кромешную даль, где, как месяц над лесом, печаль, - и купить десять чайников различного фасона и скорости закипания. Можно даже отринуть все электрические новинки и взять чайник обычный, эмалированный, цвета морской волны с оранжевым цветком. Но тогда вам придется съехать с квартиры, ибо он обезображивает помещение так, что даже уже будучи выброшенным, помнится долго.

Впрочем, я рада, что вы сходили в народ и узнали, каково ему.

А Глобал ЮСА как же мне не помнить? - помню. Да ведь это в него вбежали мы с вами в горячий августовский день 1998 года, день паники и крушения всех надежд, День Полного П… здеца и шатания всех тронов - вы забыли? Мы с вами проработали весь день в «Русском Телеграфе» и оголодали, а когда все же выползли на улицу, то увидели, что опоздали: магазины закрываются один за другим, ибо торговать уже нечем - толпа сметает все с прилавков. И в воздухе тревога, и все как-то бегут, бегут. А я, как заморский гость, ничего не понимала, а вы сказали мне, что уж в Глобал-ЮСЕ-то мы еду найдем, и мы помчались в Глобал. Он же как раз напротив Газетного переулка был.

По- моему, вы это забыли, так как у вас во лбу не загорается тревожная красная лампочка домохозяйки, а вот у меня загорается. Там, внутри, тоже уже ничего не было, все смели, дометали последнее. Вы, помнится, хотели макарон, ха-ха. Унесенные ветром были ваши макароны! Народ уже хватал с полок страшные американские остатки -прозрачные мешки ростом с пятилетнего ребенка, набитые воздушно-кукурузными несъедобинами, вроде упаковочного материала. Американцы их, по-видимому, едят, но в спокойном состоянии, русский же человек - только в приступе отчаяния. Тут я увидела позабытую было с брежневских времен сцену: взятку продавцу. Женщина сунула продавцу деньги, и он извлек откуда-то из-под халата пачку риса. Оба озирались. Я кинулась к нему - подкупать купца.

- У вас есть рис, - шепнула я, - дайте.

- Нет риса, - отвечал он.

- Я знаю, что есть. Я заплачу.

- Последнюю пачку вот даме отдал.

- Я вам не верю.

- Говорю: последнюю, женщина, нет риса, - сказал он и отошел.

(Я мысленно отметила лингвистическую тонкость: баба с рисом - это дама, а баба без риса - просто женщина.)

Тут кассирша на выходе стала взывать:

- Пятьсот рублей никто не разменяет? Пятьсот рублей?

Но граждане угрюмо молчали, ожидая подвоха: ведь курс полз вверх, а доллар вниз, или черт его знает куда, и мало ли оно как обернется, и вообще. А меж тем образовался затор у кассы.

Я побежала к кассе и совершила следующее преступление: вымогательство и шантаж.

- Я разменяю вам пятьсот рублей, - сказала я, понизив голос, - а вы мне за это принесете две пачки риса. Нет, лучше три. Три. Я знаю, что рис есть. Его не может не быть.

Кассирша подумала и согласилась. Она сбегала в загашник и вынесла мне три пачки риса. И не успела я расплатиться, как откуда-то сбоку вынырнула интеллигентная старуха, которая схватила одну из моих пачек, крепко прижала к груди, кинула кассирше деньги и убежала.

И я на ее месте сделала бы то же самое.

Впрочем, на месте продавца, кассирши, дамы с рисом, да и всех прочих я тоже делала бы то же, что и они, - все модели поведения совершенно естественны, понятны, оправданы и животны, все сливается в естественную органику выживания, и как же нашему ловкому, тертому, битому народу не вспомнить навыки восьмидесятых, сороковых, двадцатых? Поиграли в капитализм - и будя! А теперь с мешками на товарных поездах к теплому морю, пряча керенки в промежностях и уворачиваясь от комиссаров! Так и знали, мы так и знали!…

Потом выступал Кириенко и просил не поддаваться панике и не скупать попусту продукты. Все поняли, к чему дело идет, я тоже, и немало побилась в очередях, купив 10 кг гороху, 10 кг лагерной чечевицы и сколько могла унести гречки.

Набила крупой кухонные антресоли. Прошло три года. Все заросло глубиной, все зацвело тишиной. И как-то я открыла забытый шкафчик с крупой - и оттуда, из 98-го года, выпорхнула стая маленьких белых бабочек, словно в романе «Сто лет одиночества». А крупы не было - одни трупики.

* ЛИЦА *
Олег Кашин Человек с глазами-сверлами

Филипп Бобков, тот самый


I.

16 августа в Спас-Деменске Калужской области будут праздновать 65-летие освобождения города от немецко-фашистских захватчиков. Генерал армии Бобков тоже приедет на торжества - он в тех краях воевал, под Спас-Деменском получил первое ранение, но высокое воинское звание, которое он носит, к военным делам никакого отношения не имеет, как и к фронтовым заслугам. После второго ранения (осенью сорок третьего в Латвии) на фронт Бобков уже не вернулся: долго лежал в госпитале, а потом его вызвал особист и сказал, что есть, мол, у нас такое соображение - перевести вас в органы госбезопасности, в «Смерш». И Бобкова отправили учиться в Ленинград.

Закончив курсы, в 1945 году он пришел работать помощником оперуполномоченного в центральный аппарат НКГБ СССР. В здании на Лубянке (сначала в бывшем офисе страхового общества «Россия», потом в новом корпусе рядом) Бобков проработал до января 1991 года, уйдя в отставку с должности заместителя председателя КГБ СССР. Перед тем, как подписать указ об отставке, президент Горбачев пригласил Бобкова к себе в Кремль - попрощаться. Разговаривали долго, спорили, а потом, уже у порога, пожимая президенту руку, Бобков сказал что-то вроде: «Будущее покажет». Горбачев ответил: «Не знаю, каким будет будущее, но внуков жалко».

II.

О своей работе в абакумовском МГБ Бобков вспоминает неохотно и коротко и не соглашается с тем, что каждый, кто работал на Лубянке при Сталине, может считаться участником репрессий - говорит, что у него был другой характер работы, «шпионов ловил» (я спросил: «Ну а если человек не был шпионом, а вы его посадили?» - Бобков удивился: «А зачем же его сажать, если он не шпион?»). Своего первого начальника - Виктора Абакумова - видел несколько раз, близко с ним не общался, но говорит, что настоящий Абакумов был совсем не таким, каким его описывал в «В круге первом» Солженицын («То, каким его показывают, останется на совести того, кто показывает»). О Солженицыне при этом отзывается вполне уважительно: «Я отношусь к нему гораздо лучше, чем раньше. Он не менял себя, он не приспосабливался, как те люди, которые были за советскую власть, а потом переменились и стали подписывать письма с требованием расстрелять Белый дом. Солженицын не такой, как они. Он как был врагом советской власти, так им и остался».

Мнение Бобкова о Солженицыне - это мнение вполне авторитетного эксперта. Основной задачей пятого («идеологического») управления КГБ, которое возглавлял Бобков, как раз и было противодействие таким, как Солженицын, противникам советской власти.

- «Диссидент» - я не знаю такого слова, - говорит Бобков. - Его придумали на Западе, чтобы наша деятельность выглядела как борьба с инакомыслием. Но мы не боролись с инакомыслящими, мы боролись с теми, кто вел нелегальную борьбу против существовавшего в нашей стране строя. Надеюсь, вы понимаете разницу. Тот, кто написал какую-нибудь книгу или статью - тот еще не враг, не борец против нашей страны. А тот, кто организует какие-то выступления против советской власти, печатает листовки и так далее - вот с такими людьми мы боролись.

Создание пятого управления было одним из первых шагов Юрия Андропова сразу же после того, как он возглавил КГБ.

- Надо было знать обстановку в стране, - объясняет Бобков. - Надо было видеть то, чего нельзя увидеть с помощью традиционной оперативной работы. Каких-то людей можно было удержать от того, чтобы они не превращались во врагов государства, и мы это делали, удерживали их. Кого-то удержать не удавалось. Но до нас этим вообще никто не занимался. Например, Никита Сергеевич Хрущев - при всех его положительных сторонах - часто практиковал такие решения, последствия которых с точки зрения доверия народа были очень серьезными. Например, изъятие скота у крестьян или изъятие приусадебных участков - даже когда эти решения были отменены, доверия это не вернуло, потому что люди думают: конечно, сегодня вернут, а завтра все опять отберут. Обстановка требовала новых методов работы, новых отношений с обществом.

Видимо, решив, что эти слова могут быть истолкованы как критика советского строя, Бобков делает оговорку:

- Это очень серьезный вопрос. Вопрос о том, что мы первыми - первыми в мире - следовали по пути строительства социализма. Поиск этого пути - не самая простая вещь. Посмотрите на Китай - он сейчас этот путь нашел. Путь сочетания китайских традиций и марксизма-ленинизма. Но и у них были ошибки, и у нас были. На основании ошибок нельзя делать выводы о социалистическом строе.

III.

Наверное, создание внутри КГБ структуры, которая отслеживала бы настроения в обществе, к концу шестидесятых действительно назрело. Хрущевский период советской истории - это не только журнал «Новый мир» и Фестиваль молодежи и студентов, но и регулярные массовые народные волнения в разных городах страны.

- Каждый раз, когда случалась какая-нибудь такого рода вспышка, власть оказывалась перед фактом. Саму вспышку видели, а то, что ей предшествовало - нет, никто этим не занимался. Никто не анализировал причины, никто не работал над тем, чтобы предотвращать события не тогда, когда они уже возникли, а когда только появляется чувство, что что-то может произойти. Тот же Новочеркасск - вспышку можно было предотвратить, если бы за дело с самого начала взялся обком партии. Это был редкий случай, когда власть знала, что происходит - знала, но при этом ничего не сделала. Надо было сразу же идти в народ, а в народ никто не пошел. Или Грозный 1958 года, когда там были столкновения, - это же все из-за непродуманности решения о возвращении чеченцев и ингушей в республику. Нужно было думать, прежде чем возвращать.

После создания пятого управления и до самой перестройки народных волнений в СССР не было. Я спрашиваю Бобкова, считает ли он это своей заслугой, Бобков отвечает:

- Это не заслуга, это работа.

IV.

Пятое управление - оно и по названию пятое, то есть не первое. В лубянской иерархии противодействие идеологическим диверсиям значило гораздо меньше, чем разведка или контрразведка. Но с разведчиками в повседневной жизни советские люди, конечно, не сталкивались, поэтому для большинства современников КГБ - это именно Бобков. В мемуарах Евгения Евтушенко он, не названный по имени, фигурирует как «Человек с Глазами-Сверлами». Говорю об этом Бобкову, он делает вид, что не знал, и вздыхает - давно, мол, не видел своего старого друга Евгения Александровича.

- При этом напрасно считают, что активнее всего мы работали с московскими писателями. О них даже и говорить нечего. Кто-то, конечно, писал что-то не то, - но это совсем не подрывная работа. Подрывная работа - это организованные действия, направляемые из-за рубежа. И НТС активно ею занимался, и какие-то еще структуры. Вот это был основной наш фронт.

Об НТС, Народно-трудовом союзе, Бобков говорит много и с удовольствием - очень активную подрывную деятельность вели, широкая разветвленная сеть, большие деньги. Я спрашиваю, в чем именно заключалась опасность, которую, по мнению Бобкова, представлял НТС.

- Чем они занимались? О, много чем занимались. Постоянно пропагандировали необходимость свержения советской власти. Чаще всего - распространение листовок и подрывной литературы, но это была всего лишь одна из форм их деятельности. Кое-где (ох уж это вечное гэбэшное «кое-где». - О. К.) были попытки организовать тех, кто мог встать на путь террора.

В ответ на просьбу привести примеры случаев террора Филипп Денисович почему-то вспомнил взрывы на Измайловской ветке московского метро, устроенные армянскими националистами (а вовсе не боевиками НТС), и «дело Дымшица и Кузнецова» 1971 года, когда группа еврейских активистов попыталась угнать в Швецию самолет «Ан-2»: «Эффект был бы очень большой, если бы этот самолет улетел. Собрали бы на Западе пресс-конференцию, говорили бы о притеснениях евреев в Союзе». Тогда я еще раз спросил, почему же основным фронтом для КГБ был именно НТС. Бобков снова ответил: ну как же, мол, они ведь листовки распространяли.

V.

Я спросил, почему пятое управление, призванное предотвращать крупномасштабные эксцессы на стадии зарождения, не смогло остановить межнациональных столкновений в годы перестройки. Бобков вздохнул:

- Все дело в том, что КГБ - это был только инструмент власти. Не хочу сваливать всю вину на власть, но то, что наверху не всегда обращали внимание на изъяны, которые у нас были, - это факт. Помню, летели мы с покойным Соломенцевым в 1986 году из Алма-Аты, и я ему говорю: «А вы знаете, я, например, могу приехать в Ереван на два дня и устроить там серьезную социальную вспышку». Он удивился: «Как это?» - «А вот так, - говорю, - слишком остро карабахская проблема стоит». А ведь это было задолго до карабахских событий.

VI.

Однажды, уже в начале девяностых, на какой-то презентации Бобков случайно встретил Владимира Максимова, с которым общался на Лубянке незадолго до его эмиграции. Максимов к тому времени был активным критиком ельцинского режима, справедливо полагая, что та самая номенклатура, против которой он боролся в «Континенте», осталась у власти и продолжает приносить стране вред.

- Он сказал мне: «Филипп Денисович, многие из ваших бывших агентов сегодня заняли положение в обществе, стали демократами, давайте вместе будем их разоблачать!» А я ответил: «Я не предаю своих людей, даже если они сами меня предали. А вы, Владимир Емельянович, лучше бы сами рассказали людям правду о том, как вы уехали, а то все думают, что вас выслали из СССР, хотя вы сами попросились на выезд. А потом работали на американское правительство. Расскажите об этом, а то люди видят вас по телевизору и не понимают, как такого человека могли выслать из Советского Союза». Максимов мне ничего не ответил.

В то время Филипп Бобков, строго говоря, сам был как раз одним из таких представителей номенклатуры, о которых говорил Максимов: бывший зампред КГБ СССР возглавлял управление аналитической работы в холдинге «Медиа-Мост». С точки зрения имиджа решение взять на работу такого человека было, конечно, гениальным ходом Владимира Гусинского - в самом деле, если у него такие люди на посылках, то насколько всемогущ сам олигарх?

- Гусинский меня на работу не звал, - говорит Бобков. - Просто так получилось, что к началу девяностых в его структурах работало много ребят из нашего управления. Они меня и позвали, когда узнали, что я остался без работы (группу генеральных инспекторов при министерстве обороны, в которую по советской традиции отправляли всех высокопоставленных отставников, Борис Ельцин распустил в 1992 году. - О. К.). Я пошел на том условии, что буду заниматься только той работой, какой хочу. И занимался.

Спрашиваю, в чем именно заключалась эта работа. Бобков начинает вспоминать 50-летие Победы в 1995 году, когда он организовывал ветеранские собрания и вручал их участникам памятные наручные часы (на вопрос, какое отношение к этому имел «Мост», Бобков ответил: «„Мост“ имел к этому такое отношение, что он на это давал деньги»).

- А все остальное - обычная аналитическая работа. Мы анализировали ситуацию в стране, писали записки. О том, что я делал в «Мосте», существует много небылиц, но поверьте - к службе безопасности я отношения не имел. Уйдя из органов, я ушел от всякой оперативной работы, потому что оперативная работа подразумевает секретность, а вне органов секретности быть не может.

О самом Гусинском он отзывается обтекаемо:

- Он был полезен для страны ровно в той мере, в какой любой олигарх может быть полезен для страны. Но одна бесспорная заслуга у него есть - это создание НТВ. Я считаю, это очень важная заслуга.

VII.

Вообще, разговор с Филиппом Бобковым о его жизни - это такая увлекательная игра. Он много говорит, но старательно обходит любую конкретику. Приходилось ли кого-нибудь вербовать? «Если бы я никого не вербовал, я бы не смог работать». Почему при Сталине сажали, а при Брежневе высылали? «Да бросьте, никого не высылали, все уезжали сами». Чем вы мотивировали тех, кто с вами сотрудничал? «Могу сказать, что за деньги на нас не работал практически никто». Немногословен, загадочен, и глаза, черт подери, действительно похожи на сверла - по крайней мере, если долго в них смотреть. К ведомству, основанному Феликсом Дзержинским, может быть сколько угодно претензий, но в одном советская Лубянка была безупречна всегда - вот в этих имиджевых делах, в этой таинственной многозначительности, которая не стала менее таинственной, даже когда памятник Дзержинскому работы Вучетича переехал с Лубянской площади в парк на Крымской набережной.

Но я смотрю в глаза-сверла и с тоской понимаю, что, скорее всего, он не лукавит, когда говорит, что главное воспоминание о работе в «Медиа-мосте» - это ветеранские собрания к юбилею Победы, а главный враг времен службы в органах - это полумифический НТС.

Во всесильных и всезнающих людей с глазами-сверлами верить, конечно, приятнее, но, кажется, их придумали Юлиан Семенов и Лев Овалов, а на самом деле их не было - никогда.

* ГРАЖДАНСТВО *
Евгения Долгинова Рабские яблоки

Дело о контингенте

I.

Я приехала без предупреждения и долго ждала директора. Конторские смотрят враждебно. Областная газета давеча понаписала про совхоз черт знает что: «Рабы! рабы!» - чего же тогда ждать от московских, как не еще большей гадости. «Вот придумали тоже, - обиженно бормочет секретарша, наклоняясь над принтером, - как о наших проблемах написать или о чем хорошем…» Главное что? Люди живут совсем иными страстями. «Вы напишите лучше, сколько теперь соляра стоит!» - презрительно говорит мне резкий человек Николай Николаевич, представившийся «консультантом директора». - «И сколько?» - «Много! А какая у нас отпускная цена яблок?» - «А какая?» - «Такая, что мы ее повысить не можем, потому что иначе не реализуем». Начинается вязкий москвофобский разговор («Вот скажите: разве наши учителя хуже московских?»), и юрисконсульт совхоза Людмила Анатольевна уводит меня, от греха подальше, пить кофе. Заходит прораб Николай Дмитриевич, беседуем о зарплатах министров и рейтингах передачи Малахова «Пусть говорят»; жители Шкилевки в гробу видали все эти рейтинги, останови двадцать человек - скажут: не смотрим мы его, гадость, фу.

Шкилевка в 15 километрах от Ефремова - 50-тысячного города на границе Тульской и Липецкой области. Места известные, отмеченные Лермонтовым, Жуковским, Тургеневым, Паустовским, Андреем Белым; в Ефремове похоронена мать Бунина, а здесь, в Шкилевке, меж высоких берегов течет речка по имени Гоголь, мелкая, но чрезвычайно агрессивная в половодье. Она сливается с главной районной рекой Красивой Мечой и невзрачным Семельком - из-за этого совхоз (ныне - ЗАО, направления - плодовые, злаки, молоко) и получил роскошное египетское имя «Междуречье». Совсем недавно «Междуречье», как и многие сельхозпредприятия, стремительно двигалось к банкротству, но появился инвестор, в прошлом году поставили нового директора (он ездит из Липецкой области) - и хозяйство стало подниматься, причем довольно резво, например, против прошлогодних 7 центнеров с гектара собрали целых 30. Более-менее нормальная зарплата, огромный фронт работ, амбициозные планы на ближайшее будущее.

В «Междуречье» официально числится 136 работников. Неофициально же - гораздо больше. Именно благодаря им, неофициальным, Шкилевка засветилась в информационных агентствах: здесь обнаружили настоящее рабовладельческое хозяйство, о чем и написала свой отвратительный пасквиль некая областная газета, которую я, впрочем, так и не нашла, потому что никто точно не мог вспомнить, как именно она называется.

II.

Работники следственного комитета при Ефремовской межрайонной прокуратуре - молодые, красивые и оттого очень принципиальные: не дают посмотреть дело, а только рассказывают и отвечают на вопросы. «Там же фамилии!» Оно понятно: не прошло и двух недель, как дело завели, а семейство С. («Молдаване?» - «Граждане Молдовы, национальность не знаем») поместили в СИЗО. По делу об использовании рабского труда проходит сейчас семь потерпевших (часть из них - тоже граждане Молдовы), еще около семи человек дают свидетельские показания. Часть «рабов» отказываются считать себя таковыми, к семейству С. претензий не имеют и говорят, что живут вот так, потому что жить вот так им нравится.

Семья С. - 39-летняя мать, 40-летний отец и пятеро детей - два года назад приехали из Молдавии, из района Флорешти в поисках, как говорится, лучшей доли. Семья, как утверждают следователи, кочевая - все имущество помещалось в «шестерку»; сперва жили в Чернском районе, неподалеку, в прошлом году переехали в Шкилевку, получили комнату в совхозном общежитии, стали работать в совхозе, жить-поживать да добра наживать, а в один прекрасный июльский день в районный УБОП пришли двое рабочих и рассказали ужас. Они рассказывали, что еще в марте повелись на обещания хорошей работы за 500 долларов (другим обещали скромнее - 5 тысяч рублей), приехали в совхоз, поселились в общаге - и стали подвергаться самой изощренной эксплуатации, избиениям, унижению, принуждению к неоплачиваемому труду. Один из них был 28-летним жителем города Узловой Тульской области. Дали показания и другие рабочие - члены бригады С., по большей части, нелегальные мигранты из Молдовы, Украины, Таджикистана. Паспорта у них отобрали, денег за работу не платили, но раз в два месяца давали двести рублей на мыло-пасту и прочие предметы санитарии и гигиены. При попытке сопротивления хозяин мог жестоко избить куском металлической трубы; пытавшихся бежать возвращали насильно и опять сильно били - да и далеко ли убежит нищий, избитый и, главное, беспаспортный иностранец?

Задержали троих - отца, мать и сына 1987 года рождения; дочерей не тронули - по словам потерпевших, они участия в насилии не принимали и даже спали в одной комнате с женщинами-рабынями - в общаге тесно. При задержании у главы семейства изъяли 16 тысяч рублей и 2 тысячи евро.

После ареста задержанные дружно забыли русский язык, но через миграционную службу для них нашли переводчика с молдавского.

Спрашиваю, с помощью каких силовых ресурсов их удерживали. Собаки? Оружие? Военизированная охрана? Нет, отвечает следователь, только применением грубой физической силы - ну и общим бесправием этих несчастных. Происходило все это не где-то на дальнем хуторе, не на заимке, а практически на глазах у всей деревни. Все знали, все видели. Никто не вмешался. Ни силовых, ни материальных ресурсов у семьи С. не было - в совхозе они числились такими же наемными работниками, такими же, можно сказать, батраками, только оформленными по всем правилам и пребывающими на территории РФ на законных основаниях. Кстати, буквально на прошлой неделе регистрация у них кончилась.

Остальное пока выясняется, в частности - участие директора ЗАО в этом чудовищном беспределе. Потерпевшие перевезены в другой район.

III.

«Рабовладельческое хозяйство» располагается не просто в центре деревни, а почти напротив совхозной конторы. Это длинное одноэтажное строение, пестрое от заплат, расползающееся, перекошенное ветхостью, украшенное разве что голубыми наростами крылечек. Здесь свалка одежды, склад хозяйственной ветоши. Из трех комнат одна, проходная - нежилая, в ней несколько голых коек с ржавыми панцирными сетками; свалка грязной одежды, матрасов, какой-то кухонной утвари. Вместо двери - тюлевая занавеска.

Рабовладельцы живут на удивление аскетично - не намного лучше рабов. Но комната семьи С. все-таки отдаленно напоминает жилье - здесь ощутимо бытовое усилие, попытка уюта: три кровати, стол, телевизор, чайник, какие-то покрывала… Когда я вхожу, остатки семейства - две дочери, молодая невестка и молодой человек с пламенными очами (Жора, зять С.) замолкают и смотрят на меня со страхом.

Жора, муж Инги, сверкает глазами. Он не живет здесь, подвизается в Москве, - но вчера он приехал из Москвы выручать семью из беды. Они честные, порядочные люди - их оговорили алкоголики, которые не хотели работать, хотели только пить, пропащие люди, погибшие, почему милиция верит им, а не нам? Старшая дочь, Инга, тонкая смуглая красавица, тоже говорит взволнованно, но твердо, с большим чувством, немного путаясь в падежах и ударениях. Семья С. приехала сюда с самыми благородными намерениями. В Молдавии нет работы - если перевести молдавские леи на рубли, средняя зарплата будет 700-800 рублей - можно ли на это жить?

- Мы хотели здесь купить дом! Мы приехали семьей, жить всей семьей, мы работать сюда приехали! - говорит Инга с расстановкой - и на прекрасные глаза ее, с длинными, вверх загнутыми ресницами, наворачиваются слезы. - Извините, что я вам это рассказываю, но папу и маму забрали в трусах, подняли с кровати! Какое право у них есть так делать?

Она рассказывает про то, как мама готовила, целыми днями стояла у плиты, стирала.

- Если я делаю людям доброту, почему я тогда получаюсь плохая? А если они рабы - почему они все были в чистом? Они все в белых футболках. Они знакомились с девушками, ходили по деревне, они ходили здесь спокойно, в магазин, водку покупали, пили. Это - рабы?

(Про белые футболки она скажет еще несколько раз - ей кажется, что это очень важно, что это напрочь опровергает возможное «рабство»).

… Лежат на койках таджикские мальчики. Вежливые, улыбчивые. Большинство уже отметились в Москве - не понравилось: денег, конечно, больше, но - четыре тысячи за койку, в квартире 15-20 человек, еда дорогая. А здесь обещали пять плюс бесплатный корм, за общежитие не платить - чем плохо? Все пять тысяч они собираются отсылать на родину.

«Вот Оля расскажет!» Входит девушка Оля - русская, рыжая, разнорабочая из Узловой, возраста невнятного; она немного навеселе; хриплым и бодрым голосом сообщает, что все нормально, ей нравится, обращение самое хорошее, правда, зарплату задерживают, а так все хорошо. «Хорошая работа, я довольна», - говорит Оля, помешивая в кастрюле на электроплитке (бросается в глаза необычайная, сверкающая чистота посуды, какая-то даже неприличная на фоне общей разрухи), я смотрю на ее руку в голубой, чуть выцветшей татуировке до локтя, уходящей под рукав, и понимаю: у Оли грандиозная биография. Все они - и рабы, и рабовладельцы - в одном кошмаре: у них забрали все деньги, все документы, все! Куда они пойдут, на что будут жить, чем кормить детей? Инга звонит адвокату, он на процессе и не берет трубку, а Жора спрашивает прямым текстом:

- И что, вы можете нас защитить?

Другая Ольга - продавщица из крохотной продуктовой лавки, каким-то чудом инсталлированной в торец общежития, твердо сообщает мне, что Валя (мать семейства) носила большие сумки, готовила на всех и вообще как повар очень старалась.

- И судя по запахам - прилично. Она и масло растительное покупала, и на сале готовила. Вот - на жирах! А в газете написали - три куска хлеба в день, ну что это такое?

Дети носятся; таджики томятся; Инга плачет. А мы с Жорой закуриваем и обмениваемся телефонами - на случай, если мне вдруг понадобится ремонт в Москве, он обещал собрать бригаду. Обращайтесь, если что.

IV.

Приезжает директор Окороков и приглашает посмотреть хозяйство. Отечественный джип, к моему удивлению, легко взлетает на крутые холмы. Поднимаемся на гору, спускаемся, едем по лугу, потом по стерне, и я думаю: странно, что до «Междуречья» не дошло еще модное поветрие «аграрный туризм» - с такими пейзажами да картинными угодьями туры наверняка имели бы успех оглушительный. Нечерноземье небогато роскошными видами - но здесь! Поля, сады и пастбища можно снимать для экспортных календарей и открыток, не прицеливаясь, - не промахнешься. Пышное аграрное великолепие: нива - золотая, яблоки - красные, коровы - бело-черные, германской породы, кукуруза - царица полей - вся в локонах (пойдет на силос, уточняет Окороков, а мне обидно: на силос такую красоту?), стога - идеально круглые, ну а луга, соответственно, - чистый изумруд. Я успеваю только озвучивать законные дамские восторги «ого!» и «ах!», но совсем уже сражает меня картина А. Пластова «Завтрак тракториста» (точности ради, не завтрак, а ужин, и не тракториста, а комбайнеров) - возлежащая возле комбайна группа трудовых людей.

Выходим.

- Вот вам, - говорит, - из Москвы корреспондент. Приехала узнавать про наш рабовладельческий строй.

- Ну епта! - разочарованно говорят труженики поля. - Нашли про что… А вы с какого канала?

К скандалу с рабовладением они относятся так же, как конторские - презрительно. Это какой-то внешний, городской, вздорный шум, не имеющий отношения к действительным их заботам.

Объезжаем яблочный сад - 800 га, вот это масштаб. Точнее, садов много, - есть подрезанные сады, на которых яблоки висят плотными гроздьями, есть старые сады, где яблок поменьше и, наконец, есть просто яблочные джунгли, - густо заросшие, неподрезанные сады, на обработку которых не хватило рабочих рук. Не хватает их и для урожая. Если для сбора черной смородины (ее тоже разводят в «Междуречье») есть специальный комбайн, то для яблок ничего, кроме человеческих рук, пока не придумано.

- Орловский синап! - торжествующе говорит Окороков. - Позднезимний сорт, выведен в Орловской области!

Это его любимый сорт.

Но в междурядье, на прорыхленную почву, уже падают яблоки. Килограммы, центнеры.

- Деньги падают, видите? - с печалью говорит Александр Дмитриевич. - Наши деньги. И некому собирать.

V.

Новое русское рабовладельчество развивается по двум основным линиям. Первая - чуть модернизированная кавказская классика: захват «пленников» из окрестностей, пресловутый «зиндан» или подвал. К примеру, в той же Тульской области, в Арсеньевском районе в прошлом году были осуждены азербайджанцы - отец и сын Ахмедовы: самозахват фермы, насильственное удержание и принуждение к труду («Ахмедовы кормили пленников трупами своих кошек», - восторгались местные газеты). Второй вариант - «общемировой»: создание подпольных производств для нелегалов. Здесь уже не поштучный счет, а промышленная массовка. Из последних сводок: полсотни узбеков на овощебазе в Подмосковье насильственно удерживались азербайджанцами; десять рабов в Бежецке Тверской области, жертвы цыган-риэлтеров, пахали на ферме, принадлежащей цыганскому барону; сорок четыре узбека освобождены из кондитерского цеха в Самарской области, сорок таджиков на мусороперерабатывающем заводе в Ростове… Нелегальные производства создают как мигранты, так и наши соотечественники.

Сюжет семейства С. предлагает третий вариант: «рабство по субподряду». Наемные работники - сами, в общем-то, голь перекатная, но легальные, с документами (миграционная карта, разрешение на работу) нанимают на сезонную работу граждан незаконопослушных - либо бичей, людей городского дна, созревших для трудового усилия ради ночлега и корма, либо тех же, совсем уж бесправных, нелегалов. Фактически такой субподрядчик становится надсмотрщиком, функционирует в качестве капо.

Подпадают ли действия семьи С. под определение «использование рабского труда»? Следственный комитет Ефремовского района уверен - подпадают; сами междуреченцы говорят, что никакого рабства и в помине не было, что кто-то (точнее, уверенно называют известное в районе имя) «заказал» одно из самых процветающих хозяйств района; оставшиеся работники напрочь отрицают принуждение.

- Мы работаем от объема, почти все сейчас так работают, - объясняет Окороков. - То есть один он сделает этот участок и даст норму, не один - неважно. Вот сейчас приедут дагестанцы, они хорошо работали на обрезке, и я точно знаю: они кого-то под себя поднаймут. У них практикуется, это традиция. Соберут бичей, вином их угостят, водкой, как-то договорятся.

Инцидент с С. объясняет просто: качеством наличного человеческого материала. Заявление об использовании рабского труда, полагает он, - популярная форма шантажа.

- Идет такой, шатается, сам вдребадан. Мы ему: куда идешь? А он: в милицию, напишу заявление, что вы меня как раба держите. Дайте денег, или напишу. Вот по пятнадцать раз может ходить в милицию, его посылают, потом вдруг вот - сработало.

Верить, не верить? Не знаю. В этих яблоках у каждого свой гешефт. Окороков - за мигрантов. Местные не идут, несмотря на то, что в совхозе можно не в сезон заработать 10 тысяч. Совхоз - почти в пригороде Ефремова, пять-шесть раз в день ходят рейсовые автобусы. Самая большая проблема сельского хозяйства - кадровая. Самая большая головная боль директора - сбор яблок. На уборку нужно дополнительно 300 сезонных рабочих. И они есть! И это, заметьте, не гастарбайтеры с вокзалов, не бичи, а хорошие труженики, отлично себя зарекомендовавшие, приезжающие сюда по двадцать сезонов подряд! и сейчас ему есть чем заплатить им - до 30 тысяч за месяц можно заработать на сборе яблок, семья из 4 человек может уехать с очень приличными деньгами! Одна беда: эти люди - граждане Украины. Требуется разрешение на работу - и это страшно сложно, сложнее, чем найти непьющих сборщиков на месте. Еще в мае «Междуречье» отправило в миграционную службу запрос на 300 квот, в начале августа должны были дать разрешение, вдруг ответ - решение откладывается до сентября. Как же так - люди уже купили билеты на поезд? А вот и делай что хочешь, кому дело до твоих яблоневых садов?

- Ну ничего, - улыбается Окороков. - Как-нибудь. Разместим…

VI.

В город меня отвозит совхозный шофер Саша, брутальный мужчина под пятьдесят. Дарит букет - вишневую ветку с ягодами. Пробую - сладкая.

- Ты извини, - говорит Саша, - я человек простой. Но я скажу тебе, как прессе: мы только голову подняли. Мы только на ноги встали. Так дайте же, бл. дь, жить сельскому хозяйству!

- Мы? Я?

- Вы все. Москва, журналисты, политики, все! Не душите его, бл. дь! Не мешайте!

Слушаю, соглашаюсь. Думаю: дагестанцы, что ли, приехали? - белая футболка мелькнула за кустом.

Мария Бахарева Дом и бульдозер

Печатников переулок приговорен к перспективному развитию


Памятники архитектуры делятся на две категории, почти как знаменитая осетрина. Если не вдаваться в бюрократические подробности, существуют памятники, которые снести можно, и те, которые снести нельзя. Список зданий второй категории недлинный, их можно по пальцам перечесть: Кремль, собор Василия Блаженного, дом Пашкова и еще кое-что.

Остальные памятники относятся к первой категории. Их жизнь всегда висит на волоске. Как выразился почетный строитель России Леонид Казинец в своем печально известном интервью журналу «Огонек»: «В центре 70 процентов зданий не представляют никакого интереса. Зачем эти халупы поддерживать?»

Сборище таких халуп - не так давно возникший на карте перспективного развития Москвы Печатников переулок. Долгие десятилетия он был словно законсервирован. Если бы не проезжавшие изредка автомобили, случайно заглянувший сюда путник рисковал заблудиться во времени, заплутать в тихих двориках, где сушится белье, доносится из окон детский смех и стучат костяшки домино. Сюда, в Печатников, спряталась та Москва, по которой мы вздыхаем, когда смотрим старые фильмы. Да где же еще ей быть, если в доброй половине тех самых фильмов хотя бы один эпизод да снимали в Печатниковом.

При этом переулок был удивителен именно своей обычностью, можно даже сказать, типичностью. Не бог весть какая архитектура, среди обитателей громких имен не встречалось. Путеводители о Печатниковом переулке не писали - да что там путеводители, если даже в фундаментальном труде Сергея Романюка «Из истории московских переулков» Печатникову уделено всего несколько строк: «Можно отметить украшенный щедрой рукой фасад небольшого двухэтажного дома (№ 7). Петр Сысоев, разбогатевший крестьянин Московской губернии, приобрел этот домик и в 1896 году решил его украсить, не скупясь на расходы, и в довершение отделки заказал вылепить свои инициалы „ПС“ в окружении кариатид под карнизом дома. Выделяются также четырехэтажное, отделанное керамикой здание (№ 18, 1910 г., архитектор О. О. Шишковский) и рядом с ним - самый высокий дом в переулке (№ 22) с гигантским, в несколько этажей, ордером (1912 г., архитектор П. П. Крюков), в котором жила актриса и режиссер М. О. Кнебель». Об остальных домах - ни слова.

И вот сегодня до этой земли обетованной добрались столичные девелоперы. Странно, что этого не произошло раньше: центр Москвы, в списке памятников архитектуры значится всего один дом (тот самый «украшенный щедрой рукой» дом Петра Сысоева) - его придется оставить, остальное сноси не хочу.

Надежд на то, что Печатников удастся отстоять, не было даже у самых оптимистично настроенных защитников старой московской застройки - понятие «уникальная городская среда» девелоперам известно, только представления об этой среде у них свои. Оставалось лишь достойно проводить старого товарища в последний путь, что неравнодушные москвичи и сделали 26 июня, устроив шумный «День Печатникова» с оркестром, танцами и разливным пивом в трехлитровых банках. Однако оказалось, что есть шанс спасти еще хотя бы одно здание переулка. Счастливый билет вытянул дом № 3 - его история при ближайшем рассмотрении оказалась не такой уж простой.

На последнем этаже этого дома когда-то находилась однокомнатная квартира - № 26. В 1960-е годы ее вывели из жилого фонда, но само помещение сохранилось и по сей день. Квартирка была крошечной: небольшая комната, кухонька и кладовка. В квартире жили три женщины. Все трое были тайными монахинями: Евпраксия, Евфросиния и Ксения. Все трое были духовными дочерьми отца Агафона, будущего священномученика схиархимандрита Игнатия (Лебедева).

В 1923 году Патриарх Тихон писал: «Церковь в настоящее время переживает беспримерное внешнее потрясение. Она лишена материальных средств существования, окружена атмосферой подозрительности и вражды, десятки епископов и сотни священников и мирян без суда, часто даже без объяснения причин, брошены в тюрьму, сосланы в отдаленнейшие области республики, влачимы с места на место; православные епископы, назначенные Нами, или не допускаются в свои епархии, или изгоняются из них при первом появлении туда, или подвергаются арестам; центральное управление Православной Церкви дезорганизовано, так как учреждения, состоящие при Патриархе Всероссийском, не зарегистрированы и даже канцелярия и архив их опечатаны и недоступны; церкви закрываются, обращаются в клубы и кинематографы или отбираются у многочисленных православных приходов для незначительных численно обновленческих групп; духовенство обложено непосильными налогами, терпит всевозможные стеснения в жилищах, и дети его изгоняются со службы и из учебных заведений потому только, что их отцы служат Церкви». В эти-то лютые времена отец Агафон и решил тайно постригать в монашество своих духовных детей. Евпраксия (Трофимова) была первой, за ней последовали другие, а в 1927 году квартира Евпраксии, по благословлению отца Агафона, стала центром тайной монашеской общины. Здесь монахини читали свое ежедневное молитвенное правило, здесь отец Агафон совершал тайные постриги и вел духовные беседы с сестрами. Между собой квартиру называли Знаменским скитом - отец Агафон благословил ее иконой Божией Матери «Знамение».

В справке, которую составил для сайта «Архнадзор» научный сотрудник Центра истории религии и Церкви Института всеобщей истории РАН Алексей Беглов, говорится, что эта подпольная монастырская община была крупнейшей из тех, о которых известно современным историкам Церкви: уже к середине 1930-х годов число тайных постриженников достигло, по примерным оценкам, 170-200 человек. Неудивительно, что при таком размахе деятельности в 1935 году архимандрит Игнатий был арестован и отправлен в лагерь. Удивительно, что с его арестом жизнь общины не прекратилась. Воспоминания об этом периоде истории дома в Печатниковом оставила в своих книгах еще одна духовная дочь отца Игнатия - Валентина Ильинична Пузик, принявшая постриг с именем Варсонофия (позже, уже в конце 1930-х, после пострига в мантию ставшая монахиней Игнатией). По ее словам, отец Игнатий и в заключении продолжал наставлять и духовно окормлять сестер. При каждой возможности он присылал в Печатников весточки из мордовского лагеря. Его воля не давала распасться общине. «Переселение твое я бы только приветствовал, но как же птенцы и комната с дорогими вещами… но душа дороже», - писал он матушке Евпраксии, когда та собралась переехать на другую квартиру. Послушание для монахов паче поста и молитвы, и Евпраксия осталась, продолжая хранить обитель. Только во второй половине 1940-х годов, когда Русская Православная Церковь наконец вышла из подполья, община стала постепенно распадаться. К тому времени схиархимандрита Игнатия уже давно не было на свете, он скончался от пеллагры в 1938 году. В 1960-х обитательницам «скита» выдали новую жилплощадь - на этом и закончилась его история. А в 2000 году схиархимандрит Игнатий был прославлен Русской Православной Церковью в лике священномучеников.

С этим «оружием» в руках защитники старой Москвы начали битву за дом. Письма в его защиту написали Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры, комиссия «Старая Москва», сайт «Москва, которой нет» и Всемирный русский народный Собор. Первого августа появился ответ - пресс-служба Москомнаследия обнародовала свое заявление по поводу судьбы этого дома. Его стоит привести целиком: «Мы разделяем опасения общественности, в частности, общества „Старая Москва“ и „Москва, которой нет“ по вопросам сохранения исторического облика города. Но данный вопрос непростой и неоднозначный, ведь у инвестора есть вся согласованная документация. Кроме того, в 2000 году было проведено историко-культурное обследование, в котором не отмечена особая ценность зданий в Печатниковом пер., вл. 3. Кроме того, есть экспертиза проекта, полученная в 2003 году. Поэтому сейчас, после обращения общественности, вновь Москомнаследие прорабатывает этот вопрос. Мы изучаем всю эту документацию. И по результатам обязательно проинформируем. К сожалению, сегодня еще остаются вопросы, в связи с тем, что было согласовано ранее, особенно до выхода новых законов об объектах культурного наследия. Эти решения вызывают порой различные мнения, нередко противоречивые. Наша задача найти верные решения сегодня».

Сегодня день сдачи номера в печать. Утром, по дороге в редакцию, я завернула в Печатников переулок. Дом номер № 3 состоял из двух строений. От одного из них осталась только груда кирпичей. Второй корпус, тот, в котором и находился скит, сегодня еще стоял. Но изучение документации - процесс длительный, а бульдозеры работают быстро. Они не ищут верных решений. У них оно уже есть.

Дмитрий Данилов Тело нежное

Два часа из жизни тамбовского инвалида

Человек бил железной палкой по борту троллейбуса и кричал: «Откройте! Откройте!» Из водительской двери высунулась женщина-водитель: «Отойди! Не открою! Иди отсюда!» Троллейбус поехал, а человек продолжал бить палкой сначала по троллейбусу, а потом просто по воздуху, потому что троллейбус уехал.

Все это происходило в Тамбове, на привокзальной площади, недалеко от огромного, радужно сверкающего фонтана, городской гордости.

Лето, середина июля. Как выражаются метеорологи, воздух прогрелся примерно до тридцати градусов выше нуля. По Цельсию.

Выглядел человек удивительно. Очень низенький, примерно метр пятьдесят, полный, шаровидного телосложения. Зимняя куртка-пуховик, теплые шерстяные штаны, огромные бесформенные ботинки, шерстяная кепка. За спиной - гигантских размеров башнеобразный рюкзак, возвышающийся над головой человека примерно на полметра. Общая высота рюкзака сопоставима с ростом его обладателя.

Рядом стояла пожилая женщина. «Видишь, не пускают тебя. Ладно, пойду я, идти мне надо». И ушла. Человек остался один.

Он стоял в очень неудобном месте, в заполненной песком щели между краем разбитого отбойными молотками асфальта и бордюрным камнем. Пытался было продвинуться туда или сюда, и натыкался то на край асфальта, то на бордюр, чуть не падал, тыкал туда-сюда своей железной палкой. «Помогите», - сказал человек. И еще несколько раз сказал: «Помогите». Потом крикнул: «Помогите!» И еще несколько раз крикнул.

Надо было помочь человеку, хотя и не хотелось этого делать, были совсем другие планы, надо было осмотреть город, познакомиться с его достопримечательностями, и так далее. Ну, что делать.

Подошел. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что у человека нет глаз, веки сомкнуты над пустыми глазницами, и из щелочек торчат редкие короткие ресницы. Рот у человека все время открыт, во рту розовеет язык. И запах. Не то чтобы очень сильный, но свидетельствующий о том, что человек достаточно долгое время носил, не снимая, свою одежду на жаре.

- Вам помочь?

- А? Что?

- Помочь вам?

- Что? Не слышу!

Практически на ухо:

- Помочь вам? Куда надо ехать?

- Мне… эта…

Говорит так же плохо, как и слышит. Шепелявит. Пошарил рукой в пространстве, цепко и сильно ухватился за локоть, рукав, руку.

- Мне в облсобес. В это, в защиту. Помоги. В облсобес.

- Как туда ехать?

- Что?

- Ехать на чем?

Неожиданно отчетливо:

- Туда идет пятый троллейбус и тридцать второй автобус.

- А остановка какая?

- Не знаю, сынок. Спроси там… у людей спроси. Облсобес. Помоги в троллейбус сесть.

Рука липкая. Запах, жара. Появляется тридцать второй автобус.

- Автобус идет, пошли.

- Автобус? Какой автобус, сынок?

- Тридцать второй.

- Сынок, какой автобус? Мне тридцать второй надо.

- Вот как раз тридцать второй идет.

- Тридцать второй?

- Да, да, тридцать второй.

- Ну, давай, сынок, веди меня.

- Пошли, пошли. Осторожно, сейчас бордюр. Надо перешагнуть.

Спотыкается о бордюр, чуть не падает, цепко впивается в локоть.

- Ай, упаду! Ай! Упаду, держи! Ой-ой-ой… Ох…

Кричит по-детски жалобно, охает по-стариковски.

- Пошли, пошли, перешагиваем. Осторожно, вот так, идем, идем.

Ходит человек не намного лучше, чем говорит и слышит. Ему мучительно трудно отрывать ноги от земли, он, шаркая, медленно выдвигает стопу на половину длины другой стопы, а потом подтягивает ту, другую, стопу на такое же расстояние, и так передвигается. К преодолению препятствий в виде ступеней, бордюров и прочих возвышений долго готовится, по нескольку раз занося и ставя обратно больную ногу.

Автобус останавливается чуть в стороне, открывает двери, никто не входит, пытаемся успеть, не успеваем, автобус закрывает двери и уезжает.

- Не успели на автобус, подождем. Стойте, стойте, ждем.

Далее следует мучительный диалог об уехавшем автобусе, о номере его маршрута, о необходимости ожидания следующего автобуса или троллейбуса. Автобус тридцать второй, троллейбус пятый. В облсобес. Троллейбус пятый. А автобус тридцать второй.

Запах, жара. Солнце уверенно движется к зениту. Воздух прогрелся уже, пожалуй, градусов до тридцати пяти.

Подруливает пятый троллейбус, пустой. Осторожно, осторожно, вот так, ступенька, осторожно, вот поручень, вот так, а теперь еще ступенька, вот, хорошо, еще ступенька, и теперь садимся, садимся.

Рюкзак тяжелый.

Сели, поехали.

- Тебя как звать-то?

- Дмитрий. А вас как?

- Анатолий. Анатолий Васильевич. Дмитрий, ты спроси, спроси. Остановка. Где выходить. Спроси у людей.

- Спрошу, спрошу. Не подскажете, как нам до облсобеса добраться?

- Ой, не знаю.

- Извините, не подскажете, нам облсобес нужен, на какой нам остановке выходить?

- Не в курсе.

- Дмитрий, ты спрашивай, спрашивай. Облсобес.

- Да я спрашиваю. Простите, вы не подскажете, как нам до облсобеса доехать.

- Ты спрашивай, спрашивай, ну чего ты не спрашиваешь, Дмитрий, спрашивай.

- Это не облсобес, это соцзащита называется. Это вам надо на следующей остановке после областной больницы выходить. Можете у больницы выйти и немного вперед пойти, а можете на следующей остановке после больницы выйти и пройти немного назад.

- Дмитрий, ты спрашивай, что ты не спрашиваешь, спрашивай у людей.

- Это какая остановка по счету будет?

- Так… Это шестая будет. Нескоро еще.

- Спрашивай, ну спрашивай! Дмитрий! Ты где есть?

- Да я уже все выяснил, не волнуйтесь.

- Спрашивай, почаще спрашивай, проедем.

- Да я выяснил все! Все узнал!

- Узнал? Когда нам выходить?

- Нескоро еще.

На некоторое время отвлекается от остановочной проблемы.

- Сбежал я от них.

- От кого?

- Из Сосновки. Сбежал от них. Дом инвалидов, в Сосновке. Издеваются. Эта, Танька. Издевается надо мной.

- Это кто?

- Кто-кто, санитарка. И другие тоже. Бьют нас там. Издеваются. В Сосновке. Воруют. Издеваются все время! (Возвышает голос.) Говорит: пошли купаться. Ну, пошли. Я залез… залез в нее, ванну… а там кипяток! Кипяток налили! Прямо кипяток! Я себе все ноги обварил, у меня тело нежное, а там кипяток, а мне нельзя, у меня тело нежное…

Произносит как-то нараспев, «не-ежнаи-и».

- … (что уж тут говорить).

Троллейбус надолго застрял на светофоре.

- Это не наша? Дмитрий! Дмитрий! Где ты есть? Что молчишь? Ты где?!

- Да здесь я, здесь. Я скажу, когда выходить. Успокойтесь вы.

- Нам на следующей? На следующей выходить? Дмитрий, спроси, нам на следующей? Там еще протезный завод. Облсобес, протезный завод…

И так еще очень много раз. Спрашивай, спрашивай, да я знаю, где выходить, спрашивай, Дмитрий, нам не на следующей, да нет, еще далеко, протезный завод, облсобес, спрашивай, Дмитрий, спрашивай.

- Ты меня не бросай, - говорит Анатолий Васильевич.

Наконец, больница. Многие выходят. Нам на следующей. Кондуктора в троллейбусе нет, надо пройти до передней двери и заплатить за проезд водителю. Мучительно протискиваемся через половину салона, мучительно выползаем на свет Божий.

Свет Божий освещает довольно безобразное место. Вокруг как-то ничего нет. Какой-то деревянный сарай, длинный бетонный забор. Пустырь. Чуть поодаль - серая пятиэтажка. Женщина в троллейбусе говорила, что надо пройти немного назад. Но там не видно ничего, кроме бетонного забора и пустыря.

- Стойте здесь, никуда не уходите, я пойду людей поспрашиваю, где здесь облсобес.

- А? Что? Дмитрий! Ты где?

- Стойте здесь, я пойду узнаю, куда нам идти.

- Дмитрий! Дмитрий! Ты меня не бросай! Дмитрий! Ты где?!

И еще долго так кричит в пустоту, а что делать, что делать.

- Не подскажете, где тут облсобес?

- Не знаю.

- Не подскажете, где тут облсобес?

- Не знаю.

- Не подскажете, где тут облсобес?

- Не знаю.

- Не подскажете, где тут облсобес?

- Не знаю.

Да что же это такое.

- Не подскажете, где тут облсобес?

- Это вам вон туда надо, на ту сторону. Вон то здание, видите, торцом стоит. Это он и есть. Соцзащита сейчас называется, это он раньше облсобесом назывался.

Анатолий Васильевич уже куда-то направился самостоятельно, он решил, что его бросили. По инерции он продолжает периодически выкрикивать слово «Дмитрий». На него никто не обращает внимания, да и вообще людей здесь мало, глухое место.

- Стойте, стойте, нам не туда. Я все узнал, пойдем, пойдем в облсобес, это тут недалеко.

Метров двести, отделяющие остановку троллейбуса от облсобеса, преодолеваем минут за пятнадцать. Кричащий диалог не прекращается ни на мгновенье, содержание реплик: «сколько идти», «уже скоро», «куда ты меня ведешь», «в облсобес», «мы где», «мы идем в облсобес», «долго еще», «уже почти пришли». И так много, много циклов.

- Все, пришли. Ждите здесь, я к дежурной пойду.

- Дмитрий! Дмитрий! Ты куда?…

В облсобесе (соцзащите) тихо, прохладно. За столиком скучает дежурная.

- Я вам инвалида привел, слепого, на улице встретил, он просил его до облсобеса довести, вот, довел.

- Это Анатолий Васильевич, небось? С рюкзаком?

- Да, точно.

- Ох, ну что же он к нам все ходит-то… Он к нам постоянно ходит, а чего ходит? Ну, давайте, ведите.

Преодолеваем двойную стеклянную дверь, порожек, расстояние от двери до стола дежурной. Дежурная вызывает специалиста по инвалидам и их, инвалидов, домам, - добродушную полноватую женщину. Она очень долго, терпеливо и доброжелательно разговаривает с Анатолием Васильевичем.

Анатолий Васильевич - насельник Сосновского дома инвалидов. У него нет родственников, он совершенно один. Анатолия Васильевича не устраивает уровень обслуживания в Сосновском доме инвалидов. Правда, словосочетание «уровень обслуживания» здесь вряд ли уместно. Над Анатолием Васильевичем, по его словам, постоянно измывается персонал - нянечки, санитары. Бьют, ругаются, воруют. Опять же, ванна с кипятком.

- Мне нельзя кипяток, у меня тело нежное, - говорит Анатолий Васильевич.

«Тела- а не-ежнаи-и».

Он уже в четвертый или пятый раз сбегает из Сосновки и каждый раз приходит сюда, в облсобес, с этим огромным рюкзаком, и каждый раз говорит одни и те же слова одной и той же сотруднице собеса. Сотрудница слушает, кивает головой. Ну что мы можем сделать, говорит сотрудница собеса. Мы им, конечно, позвоним, санитаркам сделаем выговор, но вы же понимаете, мы же не можем их уволить, потому что никто ведь больше работать не будет за полторы тысячи рублей в месяц. Вы бы все-таки возвращались в Сосновку, все-таки там у вас есть отдельная комната, какой-никакой уход, вон, купают вас, кормят. Это же лучше, чем на улице. Вам же на улицу-то никак нельзя, вам же уход нужен.

- Не пойду я в Сосновку. Не пойду! Не желаю! Издеваются! Как в тюрьме там! Только в тюрьме со статьей, а у меня статьи-то нету!

Интонации Анатолия Васильевича из жалобно-просительных становятся требовательными. Видно, он привык к этим обличительным речам в собесе, и нахождение в позиции обличителя производит на него бодрящее воздействие.

- Хочу в другой дом инвалидов! Переведите! Требую перевести! Не хочу в Сосновку! Не поеду!

- Другой дом для инвалидов по зрению откроют не раньше 2010 года. Да и то неизвестно, может, и позже. А пока только Сосновка.

- Вот когда откроют, я тогда в него и пойду. А в Сосновку - не пойду больше.

- А где же вы два года-то жить будете? У вас ведь ни кола, ни двора! Как же вы зимой-то будете?

- Я знаю, как я буду. Все знаю! Я шестьдесят восемь лет прожил, и еще шестьдесят восемь проживу! Не пропаду!

Разговор еще некоторое время вращается вокруг фиксированного набора тем и утверждений. В Сосновку не пойду, издеваются, где же вы будете, ничего, проживу, да вам бы лучше в Сосновку, издеваются, кипяток, тело нежное. И заканчивается этот разговор ничем.

Неожиданно вспоминаю, что Сосновка - в некотором роде знаменитое место. Там претерпел наказание кнутом основатель и лидер секты скопцов Кондратий Селиванов. Тот факт, что в результате бичевания он остался жив, считался чудом (после наказания кнутом мало кто оставался в живых, это было фактически разновидностью смертной казни). Окровавленная рубаха Селиванова почиталась его последователями в качестве святыни.

Плетемся к остановке.

- Дмитрий, посмотри, тут кафе есть? Или ларек.

Вокруг только пыль, трава, заборы, вдали виднеется серая пятиэтажка.

- Мне бы поесть. Не ел ничего с утра. Поесть. Дмитрий!

- Нету тут кафе, сейчас на станцию приедем, там будет кафе.

- На станцию? Ты на станцию меня повезешь? На станции кафе нету. Мне бы в кафе. На станции буфет, пирожки. Поесть хочу. Чтобы нормально, первое, второе, окрошечки взять, водочки.

Водочки. Понятно.

Представил, как Анатолий Васильевич пьет водочку. В кафе. И ест окрошечку. Представил, как я пью водочку с Анатолием Васильевичем…

Вначале, когда стояли на привокзальной площади, влезали в пятый троллейбус и ехали до остановки «Протезный завод», было какое-то воодушевление, в голове мелькали идиотские мысли про «доброе дело» и «помочь человеку», но миллиграммы милосердия очень быстро иссякли, и осталось только тоскливое раздражение по отношению к этому человеку, который беспрерывно кричит что-то не очень связное из своей глухой безвылазной темноты, это его единственный способ коммуникации с невидимым внешним миром - кричать и бессильно вслушиваться, в ответ практически ничего не слышно, тьма, жара, рюкзак тяжелый, надо идти, идти куда-то, собес, протезный завод, вокзал.

Поскорее бы довезти его до вокзала, он, судя по всему, к вокзалу привычный, не пропадет. В конце концов, некогда. Некогда мне тут с ним.

Как- то незаметно стал обращаться к нему на «ты». Хотя Анатолию Васильевичу шестьдесят восемь лет. Можно сказать, в отцы годится, хотя в данном контексте эта фраза звучит довольно дико. Если бы он был солидным, уважаемым пожилым человеком, я бы, конечно, обращался к нему на «вы», ни о каком «ты» не могло быть и речи. Но поскольку Анатолий Васильевич -человек не солидный и не уважаемый, а, напротив, слепой полуглухой полубомж, то можно и на «ты», ничего, ничего. К чему эти церемонии.

Какая гадость.

Добрались до остановки. Несколько раз подряд прозвучали словосочетания «пятый троллейбус», «тридцать второй автобус» и «да, да, я помню».

- Дмитрий, а тут кафе есть? Или хоть ларек какой?

- Кафе нет, а ларек есть.

- Дмитрий, купи мне попить. Вот знаешь чего… Я обычно пиво покупаю, балтику девятку. Знаешь, такое… Балтика девятка, крепкое. Очень оно мне помогает.

- Пива не куплю, пиво - это без меня.

Купил ему и себе по бутылке минералки.

- Вода… А что вода… Вода - она и есть вода, ничего в ней нету. Балтика-то девятка хорошо мне помогает.

Жадно выпил воду. Я тоже. Очень жарко.

Он даже ни разу не снял свою шерстяную кепку.

- Я что, не человек? Мне бы пива, балтику девятку. Или в кафе, покушать, первое, второе, водочки. Я не человек, что ли?

Человек.

Тридцать второй автобус, влезаем, едем на станцию. Мы где, какая остановка, когда нам выходить, мы не проедем, где мы стоим, это светофор, это наша остановка, сколько еще ехать.

По большей части молчу.

- Дмитрий! Дмитрий! Ты где? Ну чего ты молчишь! Чего ты молчишь! Чего ты молчишь!!!

Какая- то толстая баба прикрикнула:

- Да что ты все орешь?! Знает он, куда ехать! Орет и орет!

Анатолий Васильевич примолк, но не надолго.

- Дмитрий, когда нам выходить? Это не наша? Не проехали?

Вокзал, вылезаем. Другие пассажиры помогают.

- Завтра в Ржаксу поеду. (Это районный центр такой, в Тамбовской области.) В Ржаксу. Есть у меня там человек. Поезд в девять утра. Посижу на вокзале. Ты меня до сидений доведи, там сиденья, я там сижу всегда. Вот пива не хочешь мне купить. Или вот я бы водочки. Первое бы, второе. Дмитрий, а ты верующий? Баптист, небось?

- Почему баптист, православный.

- В нашей вере-то пьют. А в ихней - нет, не пьют.

Добрели до зала с рядами металлических сидений, Анатолий Васильевич расположился у стеночки.

- Дмитрий, знаешь чего… купи мне пирожков, с мясом. Пива мне не хочешь покупать, ну, ладно, я сам куплю, а ты мне пирожков купи. А воды не покупай, вода - она и есть вода, чего ее пить-то.

Купил пирожков с мясом. Попрощались. Ну, давай, Анатолий, пока, дай Бог тебе здоровья, спасибо, Дмитрий, спасибо, сынок.

Зашел в туалет, несколько раз тщательно вымыл с мылом руки, особенно тщательно - левую, за которую цепко держался Анатолий Васильевич.

Вышел на Интернациональную улицу, пошел в сторону центра, испытывая яркую, звериную радость от возможности быстрой ходьбы, от возможности визуального и аудиовосприятия.

Тамбов, признаться, не произвел на меня никакого впечатления - ни плохого, ни хорошего. А ведь я приехал сюда именно за впечатлениями от города. Но получилось так, что источником основной массы впечатлений стал не город Тамбов, а его житель Анатолий Васильевич.

Побродил по центральной улице - Советской. Съездил зачем-то в один из новых микрорайонов. Съездил в пригородное село Красненькое. Погулял по Моршанскому шоссе.

Жара, пыль, пришибленное остолбенение.

Перекусил в пиццерии, послонялся еще немного по центру и поехал на вокзал. Скоро поезд.

Зашел в буфет купить что-нибудь в дорогу. У соседнего прилавка стоял Анатолий Васильевич, уже без рюкзака. Кажется, он покупал балтику девятку.

Не стал к нему подходить, купил бутылку минералки и пошел к выходу на платформу.

Олег Кашин Принципиальный кузнец

Случай в Челябинске

I.

На следующий день после случая с Полиной Алексей пошел к матери Сергея Долгачева Людмиле Петровне. Представился знакомым Сергея, который зашел выразить соболезнования. Людмила Петровна гостю удивилась - думала, у сына нет друзей.

- Любая мать будет защищать свое дите, но она мне сказала, что давно знала, что ничем хорошим его жизнь не закончится. Плакала, конечно, но не так чтобы «на кого ты нас покинул», а как-то сдержанно. Я посидел полчаса и ушел.

К Людмиле Петровне Алексей Бурилов ходил, чтобы проверить себя - станет ли ему жалко человека, которого он убил. Оказалось - нет, не жалко.

- Вы зря говорите «человек». Человек так себя вести не будет. Я вообще не знаю, как его называть. По идее - монстром, но тоже как-то странно - это не монстр, так, червяк какой-то.

38- летний Сергей Долгачев и в самом деле был не самым удачным гостем для детского дня рождения -ни с сестрой Алексея Натальей, ни тем более с ее старшей дочерью Кристиной, по случаю 16-летия которой Наталья принимала гостей, он знаком не был. Накануне познакомился с девушкой (ее имени Людмила Петровна не помнит), пили пиво на пустыре, потом пошли к ней. А на следующий день новая подруга позвала Долгачева в гости к Наталье. Он нарвал цветов и пошел в гости.

II.

Алексей на день рождения племянницы опоздал - хоронил друга, которого накануне зарезали на улице из-за мобильного телефона и кошелька с 500 рублями. Настроение было соответствующее, и даже пить с гостями он не стал - сел в стороне с пакетом сока и, как вспоминает, «думал о чем-то своем». Застолье проходило во дворе двухэтажного барака, в котором живет Наталья с дочками Кристиной и Полиной. Гостей было немного - одноклассница Кристины, супружеская пара - друзья Натальи, еще одна подруга семьи и та девушка (ее имени Алексей тоже не знает, говорит, что «такой же монстр, только женского пола»), которая привела Долгачева. Познакомиться с Долгачевым Алексей не успел, он в тот вечер вообще ни с кем не разговаривал.

III.

Людмила Петровна Долгачева, в общем, правильно говорила, что жизнь ее сына не закончится ничем хорошим. «Вся его жизнь - одна большая беда», - говорит и мне Людмила Петровна. Живет она одна в маленькой комнате в коммуналке, второй муж умер, младшая дочь вышла замуж и уехала в Кустанай. В Казахстане некоторое время (сколько - мать не помнит) жил и Сергей - к сестре он уехал после того, как пропил квартиру. В Кустанае пытался торговать на рынке какими-то продуктами, а заработка не было, работу бросил, но на рынок ходил каждый день - подрабатывал грузчиком, деньги пропивал там же. Однажды подрался, получил пять проникающих ножевых ранений, неделю пролежал в реанимации и вернулся к матери с инвалидностью. Два года жил в ее комнате, лечился («Всю пенсию на лекарства для него тратила», - жалуется Людмила Петровна). Этой весной сказал матери, что нашел работу - где-то грузчиком, но, как говорят соседи, врал и на самом деле нигде не работал.

IV.

Алексею Бурилову - 31 год, работает он в маленькой мастерской на территории мебельного комбината. Вдвоем с приятелем делают металлические двери. Приятель ездит по городу, развозит заказы, а Леха что-то постоянно режет, варит, сверлит и ругается с местным электриком, который почему-то именно к Алексею любит ходить поболтать.

- Это, как Децл пел, достали коммунисты, фанатики, фашисты. С утра до вечера одно и то же: Горбачев, Ельцин, великую страну просрали. Ну сколько можно? Я ничего не просрал и мне самому насрать на их величие. Работать надо. Вот я семь лет уже работаю с металлом, нашел свое призвание - кузнец. С тем, что на квартиру мне никогда не заработать, я смирился, но все равно стараюсь, и меня в городе знают - я все умею.

V.

Когда стемнело, гости стали расходиться. Наталья ушла в дом, именинница с подружкой - куда-то тусоваться уже без взрослых, а Алексей с мобильным телефоном бродил туда-сюда вдоль барака - разговаривал с родственниками парня, которого в тот день хоронили. Собеседник положил трубку, Алексей услышал гудки, положил телефон в карман, но гудки почему-то не прекратились.

- Потом понял, что это не гудки, а такой писк, как мышь пищит. Я послушал - вроде мерещится, - и пошел в дом. И вот что-то заставило меня обернуться, смотрю, а в кустах голый мужик стоит. Что за ерунда?

Барак Натальи находится на достаточно оживленной улице Курчатова между экономическим колледжем и его общежитием. Улицу он не украшает, поэтому двухэтажное здание и примыкающая к нему помойка по периметру очень плотно засажены деревьями и кустами - с улицы барака не видно. Увидев голого мужика, Алексей негромко выматерился и шагнул по направлению к кустам. Мужик обернулся и спокойно сказал:

- Убью, сука.

Алексей узнал Долгачева.

- Я стою и вижу, что вот эта мразь наглым образом подминает под себя мою племянницу. Смотрит на меня, а сам рукой у нее под платьишком лазит. Полина пищит и тоже смотрит на меня. И я стою и думаю: ну что это такое? У меня обостренное чувство справедливости, я очень принципиальный человек, и думать я не стал - подошел к нему, тупо взял за волосы и понес. Куда Полина убежала, я даже не видел - я вообще ничего не видел, меня потом спрашивали: «Слушай, как ты его десять метров пронес? Он же тяжелый». А я не помню, как я его пронес и откуда силушка взялась. Просто взял, как мешок с говном, и несу. Он пытался что-то шепелявить, но я его, честно говоря, не слушал. Озверел я на тот момент.

Дальше Алексей говорит, что пришел в себя уже на свалке - Долгачев лежал перед ним и не шевелился.

- Я пощупал ему пульс - жив. Достал сотовый, набрал 112, никто не отвечает. Думаю - е-мое, сейчас кто-нибудь пройдет мимо и подумает, что я его прячу. Выбежал на дорогу - гаишники едут. Остановил машину и кричу им: «Забирайте педофила!»

Скорая помощь и милиция приехали через десять минут. Долгачев был еще жив, его увезли в первую горбольницу, с Полиной осталась женщина-психолог, а Алексея отвезли в отделение милиции, составили протокол и сразу отпустили, сказали только ждать вызова в прокуратуру.

В больницу Долгачева доставили после полуночи, а в половине первого он, не приходя в сознание, скончался.

VI.

Когда человек рассказывает о том, как очнулся, уже увидев перед собой неподвижное тело, - верить ему необязательно. Скорее всего, такую форму изложения Алексею посоветовали адвокаты, чтобы переквалифицировать статью обвинения с «превышения пределов самообороны» на «причинение тяжкого вреда здоровью в состоянии аффекта».

Тяжкие телесные повреждения, которые получил Долгачев перед смертью, - это, во-первых, разрыв тонкого кишечника, и, во-вторых, - кровоизлияние в мозг, причем кровоизлияние, как говорят врачи, произошло раньше разрыва кишечника и было вызвано сильным ударом в затылок.

- Про затылок ничего не знаю, - говорит Алексей. - В затылок - это запрещенный удар. Я запрещенные удары хорошо знаю, я в спецназе служил, в подразделении «Кобра». Бить умею, но нарочно убивать я бы его не стал.

Алексей спрашивает, когда начнется интервью. Я отвечаю, что оно уже началось, и показываю блокнот.

Он удивляется - а где, мол, камера? Когда телевидение приходило, журналисты с камерой были. Я еще раз говорю, что пишу для журнала, Алексей смеется.

- А я думал, интервью - это когда телевидение. Ко мне уже с НТВ приезжали, я потом передачу видел, очень интересно. После моего интервью показали, не помню, в каком это городе было, педофила, который семерых детей изнасиловал и получил за это четыре года. Если бы не я - этот монстр, может быть, вообще год условно получил бы. Он же Полинку не успел изнасиловать и тем более не убил. И как бы он тогда себя чувствовал? Чувствовал бы себя победителем. А мы бы сидели и боялись. Наташа и так после того дня неделю из дома сама не выходила и детей не выпускала - боялась. А если бы он остался жив? Безнаказанность порождает новые преступления. Я не дал совершиться безнаказанности.

VII.

В следственном отделе по Советскому району Челябинска говорят, что вопрос о содержании Бурилова под стражей даже не рассматривается - с тем, что он был прав, избивая Долгачева, здесь не спорит никто.

На следующей неделе Алексей поедет на психологическую экспертизу, которая, как говорят в следственном отделе, со стопроцентной вероятностью признает его находившимся в момент убийства в состоянии аффекта. «Состояние аффекта - понятие широкое, вы же понимаете, - говорит один из сотрудников следственного отдела. - Там, например, шашлыки жарили, прямо во дворе ножи острые лежали. То, что он не побежал за ножом, - достаточное доказательство аффекта».

VIII.

В день похорон сына Людмила Петровна Долгачева встать с постели не смогла и на кладбище не поехала. О том, как и почему погиб сын, она узнала из передачи местного телевидения, - в милиции, когда она получала справку, разрешающую забрать тело из морга, ей сказали, что он просто погиб в драке.

Спрашиваю Людмилу Петровну, верит ли она в то, что ее сын - насильник. Она почему-то отвечает:

- Я хотела, чтобы он стал художником. А он на металлурга учиться пошел.

Спрашиваю, гордилась ли она когда-нибудь своим сыном, отвечает, что нет, не гордилась.

IX.

Алексей Бурилов хочет, чтобы его судили присяжные - в этом случае свои шансы на оправдание он считает бесспорными. Вероятно, так и есть - жизнь убитого им Долгачева была вполне никчемной, а закончилась и вовсе позорно.

Прав Бурилов и в том, что, останься Долгачев жив, наказали бы его мягко, и такая ситуация никого бы не устроила. Оспаривать поступок Алексея Бурилова не получается никак - с какой стороны ни посмотри, парень все правильно сделал.

Но когда на вопрос: «Как вы себя чувствуете, убив человека?» - он спокойно отвечает: «А что такого? Нормально чувствую», - почему-то делается неприятно.

* ВОИНСТВО *
Александр Храмчихин Незнаменитая война

Маньчжурская наступательная операция 1945 года


Войну с Японией в августе-сентябре 1945 года с точки зрения освещения в отечественной литературе можно назвать странной. Или забытой. Или незнаменитой. Причины этого понять сложно.

Она ведь никак не была похожа на «странную войну» между Германией и союзниками в 1939-40 годах, войну без войны. И на нашу «незнаменитую» финскую тех же лет, с катастрофическими потерями при очень скромных успехах, она тоже была абсолютно не похожа. Война с Японией по пространственному размаху, темпам наступления советских войск, соотношению потерь своих и противника не имела себе равных за весь период Второй мировой. Не только для Советской армии, для всех армий, участвовавших в войне. Хотя Вторая мировая уж точно не страдала от дефицита грандиозных по размаху операций. Только в ходе этой операции, единственный раз за войну, нам удалось реализовать предвоенный лозунг: «Бить врага малой кровью на его территории». Более того, именно этой операцией Вторая мировая и закончилась.

Тем не менее про Маньчжурскую наступательную операцию у нас пишут немного. Более того, ни день начала операции (9 августа), ни день ее формального окончания, ставшего одновременно и последним днем Второй мировой, не отмечаются как дни воинской славы РФ. 9 августа мы празднуем день победы русского флота над шведским у Гангута. Значение и масштабы гангутской победы в нашей историографии откровенно преувеличены, со значением и масштабами победы над Японией они точно несопоставимы. День позора (23 февраля 1918 года) не просто объявлен одним из дней воинской славы, но и стал Днем защитника Отечества. А в Маньчжурии, оказывается, никакой воинской славы не было.

Одно из объяснений такой странности - малочисленные собственные потери. Всего двенадцать тысяч погибших и пропавших без вести, в семь раз меньше, чем у противника. Как-то это не по-нашему. По-нашему - это когда своих трупов до небес. В разы больше, чем у противника. Подобное объяснение кажется абсурдным, но, однако, оно находит некоторые подтверждения. Например, Белорусская наступательная операция Советской армии летом 1944 года была, видимо, лучшей нашей операцией в войне с Германией. Однако она тоже оказалась почти такой же забытой, как и Маньчжурская. Наши потери в Белоруссии были, конечно, несравненно выше, чем в Маньчжурии, но - редкий случай - ниже, чем у немцев. А ведь это же как-то неправильно. Наши потери должны быть значительно выше, именно тогда операция и канонизируется (Москва, Сталинград, Курск). Официально, конечно, операции канонизируются за их «переломное значение», но у нас до сих пор не решили, что же явилось «коренным переломом» - Москва, Сталинград или Курск. А в таком случае непонятно, чем хуже Белорусская операция, в ходе которой была стерта в порошок группа армий «Центр», или Маньчжурская, в ходе которой аналогичная судьба постигла Квантунскую армию. Получается, что именно «недостаточность» собственных потерь мешает канонизировать операцию.

Применительно к войне с Японией есть, конечно, и другое объяснение «незнаменитости». В войну с Германией мы безусловно внесли основной вклад - именно на Восточном фронте немцы понесли три четверти своих потерь. С другой стороны, мы сами понесли от этой войны запредельный по масштабам ущерб, война проехала по нашей территории от Волги до Большого Кавказского хребта. От войны с Японией наша территория и мирное население вообще не пострадали. И наш вклад в разгром Японии основным считать нельзя. Это чрезвычайно задевает самолюбие. Наш вклад по определению должен быть главным. Значительная часть отечественных историков пытается доказать, что роль Советской армии была решающей и здесь. Но поверить в это сложно. Все-таки США, Великобритания, Австралия и Голландия начали воевать с японцами 7-8 декабря 1941 года. Начали крайне неудачно, как и мы в войне с немцами. И так же, как и мы, переломили ситуацию и задавили японцев массой. Но не массой людей и танков (в морской войне это лишнее), а массой самолетов и кораблей. Экономические потенциалы США и Японии оказались несопоставимы. В результате несопоставимыми оказались и военные потенциалы сторон. К августу 1945 года американцы с союзниками полностью разгромили ВВС и ВМС Японии, они безнаказанно громили уже саму метрополию, причем на города Японии обрушивались массированные удары не только стратегической, но и авианосной авиации США и Великобритании. Флот союзников совершенно свободно гулял у самых берегов Японии. А она, к тому же, задыхалась из-за полного отсутствия топлива, поскольку ВМС США полностью перерезали коммуникации между самой Японией и Индонезией, где японцы добывали нефть.

Кроме англосаксов, силы японцев поглощал Китай. Гоминьдановские войска воевали исключительно плохо, а коммунисты Мао Цзэдуна не воевали вообще, ожидая, когда японцы и гоминьдановцы истощат друг друга. Японцы захватили почти весь восточный Китай. Но до конца разгромить его Японии не удалось. Огромная территория и многочисленное население Китая требовали очень значительного количества японских войск для осуществления его сколько-нибудь эффективной оккупации.

Квантунская армия, дислоцированная в Маньчжурии, на территории созданного Японией же государства Маньчжоу-Го, была единственной частью японских ВС, которая с декабря 1941 года не принимала участия в боевых действиях. Однако из-за прогрессирующего ухудшения для японцев ситуации на всех фронтах эту армию к августу 1945 года раздергали для укрепления группировок в Китае, на Тайване, на Окинаве, Гуаме, Филиппинах. Туда отправлялись, разумеется, наиболее боеспособные части, их заменяли плохо вооруженные дивизии, укомплектованные новобранцами и призывниками старших возрастов из числа японских колонистов в Маньчжурии. Реальная численность личного состава не превышала 700 тысяч человек. Квантунская армия к августу 1945 года практически не имела боевой авиации (остались только старые учебные машины), танков было очень мало, а по своим характеристикам японские танки не шли ни в какое сравнение ни с советскими, ни с американскими.

На эту армию обрушилась мощь 1,7-миллионной группировки советских войск. Группировки, состоявшей из регулярных частей, прошедших войну с Германией, обладавших высочайшей боеспособностью, богатейшим боевым опытом войны с чрезвычайно сильным противником, отличным вооружением в количествах, в разы превосходящих японское. Исход сражения был вполне очевиден. Главным противником советских войск стали горы и пустыни, а не японцы. Например, Шестая гвардейская танковая армия Забайкальского фронта за первые три дня операции прошла 450 км (абсолютно фантастическая цифра), почти не встречая сопротивления. Остановилась она только потому, что транспортная авиация не успевала снабжать армию топливом.

Немецкие войска до мая 1945 года оказывали исключительно упорное сопротивление нашим войскам. Оно осталось таковым даже тогда, когда положение Германии стало абсолютно безнадежным. А вот когда англосаксы открыли в Европе второй фронт и в конце июля 1944 года вырвались с нормандского плацдарма на оперативный простор, немцы стали сдаваться им в массовом порядке. В случае с Японией ситуация оказалась прямо противоположной. В Бирме и на островах Тихого океана японцы с исключительным упорством (которое можно назвать фанатизмом, а можно - героизмом), почти никогда не сдаваясь в плен, сопротивлялись многократно превосходящим войскам США и их союзников. Как известно, отдельные японские солдаты продолжали воевать в джунглях тихоокеанских островов до 80-х годов ХХ века. В августе 1945 года в Маньчжурии лишь в отдельных местах японцы оказали упорное сопротивление нашим войскам (например, в Муданьцзяне, который штурмовали войска Первого Дальневосточного фронта). Зато сдача в плен носила массовый характер. В целом ряде случаев перед советскими морскими и воздушными десантами численностью в несколько сотен человек капитулировали без единого выстрела японские гарнизоны численностью в несколько десятков тысяч человек.

Отчасти, конечно, такое поведение японцев можно объяснить тем, что 16 августа японское правительство объявило о капитуляции. Однако, например, на Курильских островах японские войска воевали и после этой даты. Впрочем, вопрос о том, почему Япония капитулировала, для нас является особо болезненным. Очень хочется понять, что стало главной причиной решения о капитуляции - наше вступление в войну 9 августа или американские атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки 6 и 9 августа соответственно. Не решен отечественной историографией и сопутствующий вопрос - до какой степени нужно клеймить американцев за атомные бомбы.

Примерно до 1943 года англосаксы очень даже хотели, чтобы СССР атаковал Японию (то есть Маньчжурию), оттянув таким образом японские войска из Бирмы и с Тихого океана. Зато мы принципиально не могли этого сделать - все ресурсы уходили на войну с Германией. По мере того как неизбежность поражения как Германии, так и Японии становилась абсолютно очевидной, союзники, ставшие таковыми исключительно по принципу общности противника, все больше задумывались о переделе послевоенного мира. Поэтому у Сталина укреплялась уверенность в том, что атаковать Японию нужно обязательно, а у американцев и англичан все чаще появлялись мысли о том, что хорошо бы справиться с Японией без советской помощи. По этому поводу у англосаксов возникла серьезная дискуссия между политиками, желавшими, чтобы СССР не вступал в войну с Японией, и военными, доказывавшими, что без участия Советской армии разгром Японии затянется до 1946, если не до 1947 года и обойдется, как минимум, в миллион жизней американских и других союзных военнослужащих.

В этой ситуации атомные бомбы показались американцам отличным решением. Нужно ли их осуждать за это решение - вопрос сложный. Представим себе, что СССР создал бы атомную бомбу в конце 1943 - начале 1944 года. Да, победа в этот момент уже не вызывала сомнений, но сколько еще надо было до нее пройти! Мы бы избежали соблазна сбросить бомбу, например, на Кенигсберг и Данциг? Ну-ну. Правда, когда американцы дозрели до применения ядерного оружия, машина советского вторжения в Маньчжурию уже была запущена, поэтому предотвратить участие СССР в разделе «японского наследства» не удалось.

Что в конечном счете стало основной причиной капитуляции Японии, понять, по-видимому, не удастся никогда. Скорее всего, Хиросима вызвала у японского командования сильный шок, но это было еще не смертельно. А вот события 9 августа - Нагасаки и советский удар - дали кумулятивный эффект, стало ясно, что сопротивление бесполезно в принципе, спасения больше нет. Японцы не знали, что других атомных бомб на тот момент у американцев не было.

Наконец, еще одним щекотливым моментом, из-за которого у нас так не любят вспоминать войну с Японией, стало нарушение советской стороной Пакта о нейтралитете. Он был подписан СССР и Японией в Москве 13 апреля 1941 года сроком на 5 лет, то есть до апреля 1946 года. Пакт мог быть денонсирован одной из сторон за год до прекращения срока его действия, но это лишь означало, что он не будет продлен на следующие 5 лет. СССР денонсировал Пакт 5 апреля 1945 года, но из-за этого действие Пакта формально не прекращалось до апреля 1946 года. То есть мы не имели права начинать боевые действия 9 августа 1945 года. Сопровождавшие денонсацию обвинения в адрес Японии в нарушении нейтралитета серьезных оснований под собой не имели. В тот момент Пакт был до зарезу нужен обеим сторонам, поскольку у них не хватало ресурсов для войны между собой. У СССР все силы уходили на войну с Германией. В частности, за период с 22 июня 1941 года по май 1945 года из состава Дальневосточного и Забайкальского фронтов на Запад было переброшено 345 тысяч военнослужащих. Япония не могла воевать с нами, не захватив ресурсов на юге, то есть не победив англосаксов.

Конечно, в разные периоды войны Пакт о нейтралитете был нужен сторонам в разной степени. До 1943 года советские дипломаты заглядывали в глаза японским и спрашивали: «Вы ведь не нарушите Пакт, нет?» - «Да нет, не нарушим», - снисходительно отвечали японцы. С 1943 года роли поменялись - теперь японцы просительно заглядывали в глаза нашим, а те снисходили. При этом давали англичанам и американцам твердые обещания, что атакуют Японию через несколько месяцев после разгрома Германии. Обещание было выполнено, потому что это было нужно нам самим. При этом на Токио в течение всей войны (кроме ее заключительной части, когда все стало ясно и безнадежно) очень сильно давил Берлин, требуя напасть на СССР. Но Япония этого не сделала. Нет, не из благородства, просто не получилось. Тем не менее это не отменяет того факта, что Япония Пакт выполнила, а мы - нарушили. Нет, впрочем, сомнений, что так бы поступила и Япония, если бы возможность появилась у нее. Никто ведь не отменял священного принципа Vae victim.

И никто при этом не отменял того факта, что Маньчжурская наступательная операция стала лучшей наступательной операцией Второй мировой. Почти все вышеприведенные оговорки относятся к области политических игр и интерпретаций истории, причем интерпретаций послевоенных, когда бывшие союзники-победители начали холодную войну между собой. И даже относительная слабость Квантунской армии не отменяет пространственного размаха и высочайшего темпа операции в очень сложных природно-климатических условиях, отличной боевой выучки, продемонстрированной советскими войсками. Они научились воевать против немцев и отработали это на японцах. Подтвердив принцип Vae victim. Маньчжурская операция не только завершила Вторую мировую, но и стала самой лучшей демонстрацией мощи Советской армии за всю ее историю. Забывать об этой войне, тем более стыдиться ее в высшей степени странно. Стыдиться надо как раз ее фактического забвения.

* МЕЩАНСТВО *
Евгения Пищикова Поцелуй помидор

Кто и зачем сидит на «Одноклассниках»


Нас двадцать миллионов, и это не предел.

Реклама на сайте «Одноклассники»


Нас тьмы, и тьмы, и тьмы. Мы зарегистрировались на сайте «Одноклассники» и стали друзьями и друзьями друзей, и друзьями друзей друзей. «Одноклассники» - социальная сеть, большая грибница, растет снизу, друзья проклевываются как из-под земли. Еще вечером никого новенького не было, а ночью шел холодный дождь, многие со скуки сидели за компьютерами, щелкали, кликали, как в лесу, рыскали по укромным уголкам, по личным страничкам. И утром, глядишь, проклюнулась парочка новобранцев - один крепенький, сопливенький, с березовым листком на аппетитной плодоножке, неизвестного роду-племени (пятое звено в цепочке знакомцев, набирает свою вожделенную тысячу друзей-приятелей). А второй, старый мухомор, и точно - одноклассник. По фамилии нашел. Вот так каждый новообращенный и обрастает своим дружеским списком. Много нас.

Попробуйте сразиться с нами, попробуйте предложить грибницу полюбопытнее. Что-нибудь столь же простодушное, спокойное, незамысловатое. Удобное. Кстати, удобное именно что для простаков, для неофитов. Пользователи умелые (в основном, надутые брамины из ЖЖ) как раз недовольны. Бормочут, что нужно бы администрации «Одноклассников» переделать навигацию, сделать подоброжелательней интерфейс, переписать движок, а мы ни про какой такой движок и ведать не ведаем. Навигация же - чудесна. Это же чудо - нажимаешь на кнопку, выплывают фотографии с другого конца света. А там - приятель, которого уж десять лет как хотелось увидеть. Причем учтите, не поговорить (чего с ним говорить, что он такого особенного скажет) - увидеть. Как он? Вот и пишут добрые пользователи прекрасные благодарственные слова: «Спасибо создателю сайта „Одноклассники“. Не ожидал, что встречу здесь своих одноклассников!»

«В Контакте» (тоже успешная социальная сеть) совсем, совсем не то. Она питерская, с позой, с выкрутасами, со своей манерой. Нас туда и булочкой не заманишь. Охота ли заполнять анкету длиной в два ЖК-экрана, да еще желательно перечислить свои увлечения. Кино там, или путешествия, или музыка. Помилуйте, да при чем же здесь кино? Людьми, людьми нужно увлекаться, социальная сеть - это же люди, сырая уличная правда. Дикое мясо, а не языковая колбаса, основа, а не узор. MoiKrug. ru всем хорош, да только там следует пребывать либо в первом круге друзей, либо во втором, либо в третьем. Как-то неуютненько.

Нет, меня заинтересовали «Одноклассники».

Сначала, разумеется, хотелось бы сообразить причину успешности этого предприятия. Все-таки двадцать миллионов - это действительно много. Это уже общественное, а не коммерческое событие.

Принято считать, что залогом успеха явилась благородная и понятная идея - возможность отыскать потерянных друзей. Разбросало одноклассников по белу свету, только на крепкую сеть и надежда.

Многолетняя популярность телевизионной передачи «Жди меня» как бы подготовила почву для самодеятельных розысков. Все так. Я б и согласилась, если бы не статистика. На сайте «Одноклассники» чаще всего регистрируются девицы от 21 года до 25 лет и мужчины цветущего возраста: от 25 до 35 годков. Перед нами хрестоматийный статистический ландшафт сайта знакомств. Благородная идея несколько тускнеет - рановато что-то ребят поразбросало. Сравнение со «Жди меня» тоже теряет нерв - пытаешься приладить сетевых героев к телевизионной картинке (ведь в «Жди меня» не только трагедии, бывает и драма, и мелодрама), а все равно выходит совершеннейшее безобразие.

- Кого вы ищете? - будто бы спрашивает Маша Шукшина, бессменная ведущая передачи, у некоего приятного молодого мужчины.

- Я ищу, - говорит молодой человек (и голос его начинает дрожать), - своего старого друга. Мы вместе сидели на камчатке. Он всегда поддерживал меня в трудную минуту - одалживал промокашку, давал откусить от конфеты. Я уже больше года его не видел (задавленный всхлип). Вован, если ты слышишь меня, отзовись! (Содрогаясь плечами, отворачивает от камеры лицо.)

Маша:

- Будем надеяться…

- Но, - тут же продолжает, перебивая сочувственную ведущую, наш герой, - если вместо Вована отзовется девушка лет 25-ти, с сиськами четвертого размера, я тоже буду очень-очень рад!

Так кого все же преимущественно ищут в «Одноклассниках» - Вована или дульсинею? Какая атмосфера царит на сайте - тонкой ностальгии или чувственного любопытства? Дружбы или адюльтера? Возможно, дружество и чувственность мирно уживаются на известном сайте, но что больше послужило делу успеха?

Ах, существует версия, что популярность сети определяет именно любовь, что «Одноклассники» так милы своим адептам именно потому, что предоставляют для знакомств респектабельную площадку, для сатурналий вроде бы не предназначенную. Многого ли стоит бордель с красным фонарем на дверях? Ну, бордель и бордель, оплата по прейскуранту. А вот если на дверях заведения висит, скажем, табличка: «Центр независимых гендерных исследований „Нежность“», а за дверьми номера обнаруживаются феи - это, безусловно, высокий класс. Что вообще может быть ценнее удачной вывески, названия, надписи на дверях? Однажды в заводской многотиражной газете «За точность и качество» (я служила в этой достойной газете лет сто пятьдесят тому назад) были напечатаны воспоминания заводчанина-ветерана. В мемуаре обнаружились незабвенные строки: «Когда наша атака была отбита и фашисты вновь утвердились на железнодорожной станции, нам с мл. лейтенантом Сковородниковым удалось спрятаться в сарае возле домика обходчика. Спаслись мы только потому, что на дверях сарая было написано „Ватерклозет“, что по-немецки значит „Заминировано“».

Какой потрясающий конфликт истинного и мнимого! Не этим ли ценны «Одноклассники»? И что все-таки больше востребовано обществом - история дружбы или история любви?

***

Но сначала два слова о вывеске. Казалось бы, куда как просто поименован сайт, а название ведь непростое - со страстями, с историей. «Одноклассники», вопреки общему мнению, - не первая русскоязычная социальная сеть. Первым был сайт «Зема. ru» - тут, видите ли, сокращение не от Земфиры, а от слова «земеля», «земляк». Один из создателей проекта, г-н Максим Кононенко (Паркер) прочил «Зему» в «главные национальные ретрансляторы» и возлагал на сайт изрядные надежды. Задумана была разветвленная сеть форумов, главенствовал «территориальный принцип». Предполагалось, что на сайт придут пользователи, примутся объединяться по месту жительства. Отдельно подчеркивалось, что старые товарищи, которых разбросала жизнь, вновь обретут друг друга. Проект провалился. Народ на «Зему» не пошел. А на «Одноклассников» очень даже. (Кстати, бесконечно популярен и американский Classmates. com.). «Зема» проиграл оттого, что в самом понятии «соседство» нет трагедии. Ну не интересно идти на «Зему», ничего, как выразился один из авторитетных «одноклассников», «ни выше, ни ниже пупка не щекотит». Даже «прерванное соседство», даже отъезд не трагичен, если есть куда вернуться. Ну живут люди рядом - и прекрасно. Местный патриотизм наличествует - и слава Богу. Забавно иной раз бывает посидеть на городском форуме - но городские форумы редко способны волновать своих посетителей. А любая встреча самых глупых и самых довольных жизнью одноклассников - волнует. Всякий «бывший» школьный класс - это уничтоженная общность, мертвая деревня. Была совместная жизнь, да сплыла. Совершилась пронзительная работа времени, и только ветер свистит в оптико-волоконных проводах. А город, поселок, местечко - они же зримы, укоренены, - к чему им еще и в сети веять? Это дело необязательное.

Волнение всегда в цене, его всегда можно продать. Но у «Одноклассников» (не у сайта, а у названия) есть еще одна изюминка. Скажем, назовите сеть «Старые друзья» - и, казалось бы, получите искомый эффект. Ан нет. Кто ж вам сказал, что одноклассники - друзья? Без друзей, между прочим, еще можно прожить, а вот без врагов - никак. Только они всерьез нами и интересуются. Школьный класс, самоорганизуясь, чаще всего создает самую простую общественную конструкцию - феодальную, иерархическую пирамиду. Десять лет жесткой ролевой игры редко вспоминаются, но даром не проходят. Одноклассники интересны друг другу - но интересны чаще всего не как живые, меняющиеся, растущие и стареющие люди, а как носители определенных социальных ролей. Вот самый популярный мальчик в классе. Вот самая красивая девочка. Вот лузер, пария, ботаник, шут, меняла. А это - серая мышь. Как-то сложилась их жизнь? Иллюзия равенства старта, постоянное сравнение судеб, бесконечный интерес к внешней, фасадной стороне повседневности былого соученика - интерес, удовлетворяемый не разговором, а взглядом (увидеть, как живет), сожаления об упущенных возможностях и торжество по поводу не упущенных - вся эта неотрефлексированная смесь называется чистой школьной дружбой, не обремененной взрослой корыстью. Но на самом деле это не дружба, это связь. Одноклассников не выбирают - они часть судьбы, жребия. Скорее, по ним сверяют жизнь; они - референтная группа.

На сайте я нашла бесконечно бесхитростное признание, подтверждающее эту бесконечно бесхитростную мысль: «Я за свою жизнь проучилась в пяти школах и благодаря этому сайту нашла всех своих потерянных однокашников. Так было классно смотреть и осознавать, что они все живут достойной жизнью, уже стали мамами и папами. Мне это дает огромный стимул не отставать от всех, как когда-то в школе».

***

И все- таки я долго была уверена, что тайна народного лома в «Одноклассники» скрыта в особом отношении русского обывателя к самому понятию «культура дружбы». И вот почему. Несколько лет тому назад Институт психологии РАН и кафедра общей психологии Костромского университета проделали интереснейшую совместную работу -полевое исследование психологического облика русского народа. То есть - русского характера. Две тысячи жителей Костромы и Костромской губернии ответили на двести вопросов каждый. Шестьсот волонтеров ходили с анкетами по городам и деревням губернии, вязли в грязи и мерзли под окнами - поистине это был громкий эксперимент. И вот наконец мы дождались результатов. Из восемнадцати «ценностей - целей» (а по-простому - «смыслов жизни») костромичи выбирали, какие наиболее, а какие наименее присущи русскому человеку. На втором месте оказалась «активная деловая жизнь». На третьем - семья, на четвертом - любовь (жители сельских районов поставили любовь на восьмое место). «Материально обеспеченная жизнь» обнаружилась на одиннадцатом месте. «Стремление зарабатывать деньги» оказалось на четырнадцатом. На предпоследних местах - здоровье и «желание жить с комфортом». На последнем - «религиозность». Вот вам и мужик-богоносец. А первое место-то что? А на первом месте у нас - «наличие друзей». Клянусь, я была потрясена. Любовь - на четвертом, а друзья - на первом? Что же это за друзья? Либо тут азиатская тяга к клану, «деловому» дружескому кругу, связям (без которых, по общему мнению костромских обывателей, никуда), либо чрезвычайная важность общины, мира, присяга на верность своему ближнему социальному кругу.

А тут еще и в «Амедиа», этой фабрике отечественного сериала, мне как-то сказали, что любовные истории нынче ценятся значительно дешевле, чем истории верной дружбы.

Фильмы средней ценовой категории еще снимаются про любовь, объяснили мне, а дорогостоящие проекты - только про дружбу. Любовь больше не тренд и не бренд. И вообще непонятно что. Посмотрите вокруг себя - никто не хочет любить, все хотят дружить!

Ну что ж, думала я, все сходится. Двадцать миллионов сидят в интернете и старательно нажимают на кнопки, рассылая и принимая приглашения подружиться.

У рядовых адептов - друзей по тридцать-сорок. В основном - приятели по работе, домочадцы, близкий дружеский круг. На собственных однокашников все насмотрелись до тошноты, организованы и проведены уж были встречи и вечеринки, говорить же с вновь обретенными бурсаками, как водится, почти что и не о чем. Главное, что никто из одноклассничков планету не спас и человечество не осчастливил. Значит, сердце не так уж и щемит - у всех жизнь как жизнь. Однако ж есть и активисты сайта - у них друзей собрано китайское множество. Пятьсот. Семьсот. Тысяча. Атмосфера сети сложилась таким образом, что само собой разумеется - чем больше друзей, тем лучше. Но тысяча-то зачем? Возможно (думала я), бойкие пользователи принесли с собой в «Одноклассники» нравы Живого журнала, в котором от количества «френдов» зависит статус юзера. Не могут остановиться. К тому же все перечисленное укладывается в систему - молодые люди пытаются создать разветвленный дружеский круг, ибо ценят возможности дружества. Вероятно, их ласкает сказочная мысль, что связи в «Одноклассниках» могут стать реальными связями. В конце концов, так ли уж глуп мой приятель, покупающий за небезумные суммы (в сто - триста евро) право войти в число «друзей друзей» то известного молодого чиновника, а то супруги некоего генерала. Покупает, конечно же, у своего же брата, частного пользователя, у таких же гаеров, как и сам, - только уже успевших забраться к блестящим людям в «друзья». Ну и чем дурак? Личико-то его время от времени возьмет да и промелькнет на страничке нужной персоны - вдруг и запомнится. А это - верительная грамота: я свой, у нас общие знакомые, я вхож в те же гостиные, что и вы.

А какую чудесную легенду о сметливом менеджере рассказывают на форумах «Одноклассников»! Я слышала эту историю уж в пяти вариантах. Действующие лица - чиновник, секретарша, сметливый менеджер. Чиновник в кабинете; наш герой в приемной; секретарша не пускает его к шефу. Занят. И не просите. Лучше завтра. Сметливый менеджер от нечего делать сел в уголок, достал свой телефон и полез в «Одноклассники». Вдруг дерзкая мысль осенила его, и недрогнувшей рукой он вывел в поисковике имя и фамилию чиновного человека. И что же - тот сидел в «Одноклассниках». Сметливый менеджер собрался с духом и написал: «Василий (скажем) Серафимович, примите меня, пожалуйста!» А тот, добрый человек, и отвечает: «А заходи!» Был пойман на территории равенства.

Моя скромная страничка в «Одноклассниках» прирастала скромнейшим количеством друзей, я честно посещала профессиональные группы, не позволяла себе пустого любопытства, лелеяла цветок приязни, расцветший на скудной почве нескольких полузабытых девических дружб, не удобренных откровенностью, не унавоженных здоровой румяной ссорой, и чувствовала, что главная жизнь сети проходит мимо меня. Воздух сайта был напоен борьбой, страстью, интригами, шпионажем, любопытством, кокетством - а дурашка Пищикова все сидела на своей неплодородной делянке и верила, что двадцать миллионов посетителей сайта заняты возделыванием культуры дружбы.

И только когда администрация сети ввела новую платную услугу «невидимка», а потом пообещала полакомить своих верных адептов платной же услугой «поцелуй и помидор», я сдалась под напором безусловных доказательств. Любовь правит сайтом «Одноклассники», любовь. Причем не самого романтического толка. Потому что ни однокашникам, раскиданным волею судеб по разным странам, ни членам сетевой группы «Нефтяной клуб» (в «Одноклассниках» форумов по интересам чрезвычайно много), ни организаторам группы «Я - еврей» или «Матери за грудное вскармливание», ни мне, ни моим достойнейшим подругам - короче, никому из тех, кто ведет на сайте добродетельную, хотя и скучноватую жизнь, совершенно не нужны перечисленные услуги. Особенно помидор с поцелуем.

***

Сначала я наткнулась на жалобную книгу. На некоем форуме завсегдатаи «Одноклассников» обсуждали вольные нравы, царящие в сообществе.

«Знаете, как называют наш сайт со стороны? „Вы… би первую любовь!“».

«Зарегистрировался я на сайте, и началось. Кобылищи прямо со школьной скамьи лезут в личную страницу со своими приветами и „давай поговорим“. Сфотографированы в купальниках, сиськи наружу. Одна спрашивает: „Это на фотке твоя машина?“, а другая: „А это ты снялся с женой или мамой?“»

«А мне этот сайт очень нужен и важен. Я незамужняя девушка в свободном поиске, сайты знакомств мне отвратительны. На „Дамочке“ климактерические бухгалтерши знакомятся с кавказцами - как раньше на пляже в Сочи. А здесь встречаются очень приличные люди».

«Девчонки, не зудите! Приглашаю вас в группу „Блондинки топлесс!“».

«Мне очень неприятно, что когда заходишь к человеку на его личную страничку, а там остается в списке гостей твоя фотография и все твои данные. Моя подруга вычислила любовницу своего мужа, но и он понял, что она все знает».

«Если нужно побродить по сайту незамеченной (ну, чтобы муж не засек), заведите себе липовую страничку».

«Да так все делают! У меня есть правдивый аккаунт, и еще три - фальшивых. Правдивый - для одноклассников, а остальные - для знакомств».

«Что за привычка - таскаться с подставными именами по мужикам? Да, и у меня есть влюбленная подруга, которая таким образом „шпионит“».

«Может быть, у нас столько влюбленных?! Тогда хорошо!»

Еще бы не хорошо! Для влюбленных, надо полагать, администрация «Одноклассников» и ввела услугу «Невидимка». Чтобы не заводили фальшивые аккаунты. А знали бы вы, сколько их. Денно и нощно по личным страничкам неверных мужей, молодых красавцев и юных дев путешествуют Вани Ивановы, Развраты Помоевы, Домики Уморя, Моси Волкодавские, Святогоры Шмулевичи, Гарри Поттеры, Ланы Сисястые - бедные мученики любви. А ныне - сто рублей, и благословенная анонимность. «Поцелуй и помидор» - еще более светлая идея. За умеренную плату вы можете испортить фотографию любого обитателя сайта. Закидать рисованными помидорами или забросать поцелуями. Разумеется, ваш опомидоренный враг тут же захочет очиститься от скверны. И тоже заплатит немного денег. Детский сад.

«Однокласники» как-то разделились на «взрослую половину» жизни и сайта и на территорию любви. Это своеобразная территория.

Вот группа «Антилузер» - по идее, на этой площадке должны собираться персонажи, считающие себя удачниками. Состоит же она в основном из девиц. Девушки обсуждают на форуме следующие темы: «Знакомство с родителями факера»; «Гуляю с ботанидзе» (сдается мне, я знаю того ботанидзе, с которым гуляет красавица); «Что надеть?»

- Надень, курица, ведро на голову.

В общем, добродетельная и любовная половины сайта не одобряют друг друга. Добродетельная - развесила свои фотографии, как белье на балконе («мы в Турции», «доча на даче»; «папа за рулем»), и ее ругают стадом и быдлом. А ответ тут короток. Поцелуй вам, дорогие инфантилы, и помидор.

* ПАЛОМНИЧЕСТВО *
Людмила Сырникова Покорение заграницы

Кто как и куда ездит


По Москве вдруг стало возможно проехать: с улиц исчезло процентов тридцать, а то и больше, автомобилей. Не веря своему счастью, мчатся поутру на работу менеджеры младшего звена на своих Ford Focus и Mazda 3, едут и смеются, пряники жуют. «Что случилось? - с притворным изумлением восклицают они, раскладывая бумаги на столе перед приходом менеджеров среднего звена и поправляя мышь после ухода уборщицы. - Всего сорок минут - и я здесь!» И сами же себе отвечают: «Все в отпуске». Бухгалтерия говорит по-своему: «Летний период». Скучно, зато правильно. Начальство притворно намекает на усталость: «Отдых». Уборщицы, работники столовой и водители уходят в отпуск в полном молчании, каковое нередко толкуется как акт социальной враждебности. А как же трактовать иначе, если отпуск у них - коварное исчезновение с места работы в один прекрасный день, исчезновение, ни в малейшей степени не подготовленное корпоративной рассылкой: «Dear all! I‘ll be out of the office since 20.07. till 05.08. Please contact Ivan Ivanov (i. ivanov@abcd. ru) and Maria Makarova (m. makarova@abcd. ru) in case of urgent… Best regards, Max Polyanichko». Столь же внезапно и молча они оттуда возвращаются. Никаких впечатлений, ни единой фотографии, ни фрукта, ни веточки, ни соломенной шляпки. На рабочих местах они тихо переговариваются о ценах: в стране галопирующая инфляция, тарифная сетка предполагает индексацию, но народ темен, завел привычку трескать, ничего не понимает ни в оптимизации трат, ни в максимизации доходов, ни в упрочении своей «позиции», что с него взять, вместо индекса Биг Мака у него индекс малосольного огурчика или, чего доброго, бородинского хлеба. Отпуск он понимает как возможность отправиться на дачу, к огороду, дабы вскопать что-нибудь или прополоть, засолить или закатать, затаить злобу на правительство и соседей впрок, на год вперед. Весь этот процесс, в который вовлечен простолюдин и который по инерции почему-то именуется отдыхом, есть яростная подготовка к будущим схваткам с жизнью во всех ее проявлениях; к таким людям более всего применим Блез Паскаль: «Настоящее не бывает никогда нашей целью… мы вообще не живем, но лишь собираемся жить».

В противовес простолюдину, представитель low-middle class только и делает, что живет. Вопреки глупому представлению о нем как о натасканном глянцевой прессой существе, целиком устремленном в светлое будущее, которое никогда не наступит, он ценит настоящий момент. Он бросает курить и ходит по распродажам. Он едет отдыхать в Турцию и Египет сейчас, потому что в будущем он поедет в Испанию. В Турции ему предлагают четыре звезды, которые представляют собой европейские три, если судить по размерам номера и количеству шампуней, и европейские же пять, если судить по завтраку. Турецкий завтрак ошеломителен, его обилие отсылает то ли к национальной традиции, то ли к восточному гостеприимству, которое в России принято называть южным. Представитель российского low-middle class более чем кто-либо озабочен за границей проблемой национальной самоидентификации, о чем же еще можно думать, когда в активе - всего несколько английских фраз? Турция - не Европа, мещанин и знать не знает, что по Южному потоку течет такой же в точности газ, что и по Северному, турки для него - народ более дружественный, менее снобский и высокомерный, народ, которому не надо ничего доказывать, а можно лишь показывать свое превосходство на каждом шагу. Газ он им в нос не тычет, нефть тоже, зато обильный завтрак с несколькими видами сладкого, низкий уровень цен и подобострастные улыбки обслуги вселяют в него полную уверенность, что человек он белый, совершеннейший масса (massa). Последствия таковы: его обманывают и обмишуливают с истинно мусульманским коварством, возят в такси вместо дневного тарифа по ночному (вдвое дороже), чистят без спросу ботинки и требуют за это денег, продают фальшивый одеколон Hugo Boss и копию итальянской сумки Gucci с застежкой, которая ломается в аэропорту Шереметьево-2.

В Египет он едет, уже будучи предупрежден, а значит, вооружен: с местным населением нельзя вступать в контакт, обманут, повезут по ночному тарифу, продадут подделку, подсунут фальшивку. К тому же арабы, вы себе не представляете, коварнее турок. Выбирайте не Хургаду, где есть местное население, а Шарм-Эль-Шейх, где его почти нет - один только персонал, железная дисциплина, за обман - побивание камнями, за воровство - отрубание рук. Здесь нефтегазовое самоутверждение не требуется, здесь достаточно заплатить - и ты на коне, на щите, в тельняшках и в дамках. И вот он едет в Шарм-Эль-Шейх с самоощущением британского колониста - чтобы отдохнуть по системе «все включено», выпив все в мини-баре и просто баре и попробовав все без исключения имитации европейской кухни. На сэкономленное он закупается в duty-free и выпивает купленное на борту самолета, чтобы потом тупо хмыкать на паспортном контроле в Шереметьево-2, ожидая, покуда злая девушка в мятой форме проштампует его краснокожую, как и он сам, паспортину.

Middle- class пренебрегает Южным потоком, предпочитая ему поток западный, а точнее -юго-западный. Он выбирает испанские пляжи что подешевле, стараясь не слишком обращать внимание на крики продавцов коки. Скучающих немок и немцев эти предложения прельщают, официальный же испанский персонал сдержан, исполнен достоинства. Европа все-таки! Испанскую кухню представители middle-class называют «экзотической», учатся отличать хамон от ломо, а паэлью едят исключительно с чернилами каракатицы. Испанские официанты не знают английского, в меню - картинки, в них надо тыкать пальцем, middle-class смиренно тычет, на неплохом английском проговаривая названия блюд и втайне упиваясь безграмотностью официантов. «Questo?» - переспрашивает официант. «No, that one, please», - ответствует middle-class (вполголоса, в сторону): «Тундра».

Италия для middle-class - идеальное место, где можно совмещать приятное с полезным. Тур: два дня в Риме, два дня во Флоренции, два - в Венеции. «Ты же ничего посмотреть не успеешь». - «Почему?» - «Ну как же, все смешается». - «Ну-у-у-у, старые города, они же везде одинаковые». - «Ну, в принципе да. А во Флоренции есть море?» - «Нет, кажется, река есть, но купаться нельзя, кажется, грязная». - «Что, промышленные отходы сбрасывают?» - «Нет, какие отходы? Какая там промышленность? Паста, пицца - вот и вся промышленность. Ха! Ха! Ха! Она от старости уже грязная, эрозия почв». - «Да хватит ржать, ты лучше мне подскажи, мне нужен такой какой-нибудь город в Италии, где было бы море, ну, чтобы отдохнуть можно было, и кое-что еще купить из шмоток, вот в Венеции как с этим, я слышал, она дорогая какая-то нереально».

Кроме романского мира, существует еще - нет, не германский, финно-угорский. Покоряя его, middle-class понимает, что совершает своего рода challenge, потому что катание на лыжах, к примеру, - развлечение почти кастовое, в отличие от вульгарного пляжа или еще более вульгарного ресторана. Правда, летом с лыжами большие проблемы, Заполярье не в моде, и тогда место соседки-Финляндии занимает скучный прохладный Рейкьявик, а следом и вся остальная Исландия - с ее пышной давящей природой, столь подходящей для, скажем, медитации. Есть, есть такие практики, - говорят друг другу задавленные московскими пробками менеджеры, предвкушая Рейкьявик. Лет им уже под сорок или даже за. Рефлексии по поводу кризиса среднего возраста завершились, на пике этого кризиса они нашли способ безболезненного с ним сосуществования, как ни подгоняй кровообращение, за годами все равно не угонишься, посему север получше юга будет.

Финляндия летом - рай для интеллигенции, питерских творческих работников, кураторов художественных проектов и даже врачей с учителями. У станции метро «Приморская» есть пляж с омерзительной, выдающейся прямо в залив гостиницей - брежневский импотентный рывок в сторону Запада. Если смотреть оттуда, то на горизонте рано или поздно появится финский туристический паром - сверкающий, недорогой, заполненный туристами, которые, следуя завету Михаила Светлова, направляются в Хельсинки, чтобы поглядеть на «ближайший ночной клуб». Гренада осталась в стихах («Прощайте, родные, прощайте, друзья, Гренада, Гренада, Гренада моя»), проза явилась в виде ночного клуба, еще более сдержанных и чопорных, чем в Питере, манер, истовой аккуратности и горькой интеллигентско-шестидесятнической усмешки на тему о том, что «убогий чухонец» вовсе не так убог, а приют его даст фору любому другому.

У богатых свои причуды. Главная из этих причуд - стадный инстинкт. Три точки на карте, между которыми они курсируют, будто вальдшнеп в брачный период: Сан-Тропе, Сардиния, Монако. Отели невероятной престижности. Мультилингвал стафф. Мы говорим по-русски. Говорят, да не все, и посетители - посланцы энергетической сверхдержавы хорошо это знают. Типичная мизансцена: парковая дорожка. Справа и слева - пальмы. На дорожке - электромобиль, груженный грязным бельем отдыхающих. У обочины - свиномордие в шлепанцах Prada, с женой и ребенком. Ребенок на трехколесном велосипеде. Свиномордие орет на водителя электромобиля на неведомом тому русском языке:

- Проезжай! Ну, давай проезжай, б…! - Вглядывается в бейджик. - Сальваторе!… твою мать, газуй, газуй, сука!

В бассейне - не старый еще господин с молодой еще дамой. Он толкает в ее сторону мяч:

- Так, завтра, значит, сюда в девять утра приезжает за нами Mercedes S-класса, и мы сразу в аэропорт, оттуда уже самолет заказан на Порто-Черво. Решай. Решай, да или нет. Это не проблема вообще. По поводу Порто-Черво мне уже подтвердили, завтра с утра можем вылететь. Все зависит от того, хотим или не хотим. Точнее от того, хочешь ты или нет. Ты говори мне прямо сейчас. Я, если надо, тебя у папы твоего отпрошу, хочешь?

- Папа на меня злой сейчас, гы.

- Из-за меня, что ль?

- Нет, он мне дал 200 000 на карманные расходы, а я за три дня потратила.

- Разберемся. Завтра в Порто- Черво. Надо обстановку сменить, Порто-Черво не проблема, соглашайся.

Дети богатых орут за завтраком в ресторане, бегают по залу и падают, спотыкаясь. Нянечки хватают их за шиворот и, шипя, плохо маскируя классовую ненависть под педагогику, волокут обратно, к моцарелла ди буффало, к оливкам, домашнему обезжиренному йогурту и фруктовому салату со взбитыми сливками: «Ну что? Ты доволен, доволен, да? Я - очень!»

Они недовольны. Уезжая, они выговаривают ресепшн за мокрый песок и яркое солнце, а их жены мусорят в гостевых книгах отелей. Они везде и повсюду ведут себя так, будто им должны, в Шереметьево-2 их встречает кавалькада машин и рота охранников, а VIP-зал не резиновый, и охранники, путаясь в проводах и потея в дешевых черных костюмах, кричат в рацию: «Первый, пошел!», узкий пандус заставлен BMW X5 и Cadillac Escalade, к вечеру столпотворение утихает, взвившаяся было жена, добравшись на третьей машине, впереди нянечек и обслуги, до медной своей Николиной горы, успокаивается, рассортировывая фотографии одной рукой, во второй - кальян. К вечеру до резиденции добирается автомобиль среднего класса Toyota Avensis, груженный багажом, и тут-то выясняется, что один из чемоданов пропал во время стыковки в римском аэропорту Leonardo da Vinci, в просторечии Fuimicino, и хозяйка, отправляясь спать, поцеловав на ночь детей, меланхолически говорит хозяину: «Каждый раз одна и та же история. По-моему, у Европы нет будущего».

Да, милая, да. Дети - наше будущее.

Максим Семеляк Месса и Нессо

Все, что не дрянь


«Что вы, русские, молитесь на этого Челентано? Ты хотя бы знаешь, как его называют в Италии? Сеньор Идиот! Зачем вам вообще сдались итальянские певцы? Все они дрянь, какой свет не видел».

Человека, говорящего мне все эти вещи, зовут Манлио. Он итальянец, адвокат, поэт, мемуарист, коллекционер искусства. Ему за семьдесят, но пить он начинает с утра и держится до глубокой ночи. Еще он коммунист, точнее сталинист. Я прожил несколько дней в его доме на берегу озера Комо, где каждый вечер он давал мне уроки хорошего вкуса («Никогда не пей воду, если на столе есть вино»), итальянской истории и просто жизни. Внимать этому репетиторству было тем более интересно, что я практически не говорю по-итальянски и очень мало что на нем понимаю, - а Манлио, как истый итальянец, разумеется, никогда не видел ни малейшей надобности в освоении других языков.

Поэтому мое участие в беседе в конечном итоге сводилось к тому, что англоговорящие называют неблагозвучным словом namedropping. А поскольку Грамши, Павезе и Маринетти мы уже обсудили, на чем мои познания в области местной политики, литературы и искусства прошлого века были практически исчерпаны, оставалось только тупо перечислять неугодных певцов.

- Что же, и Бруно Мартино - дрянь?

- Вне всякого сомнения.

- И Лючио Баттисти?

- Я же говорю - все.

Я помню, как в начале двухтысячных годов мои друзья (те, что тогда хозяйничали в журналах GQ и Jalouse) стали усиленно бросаться словом «денди», для пущего эффекта снабжая его идиотским пояснением «денди нового миллениума». Дендизм, впрочем, понимался ими (нами, чего уж там) столь широко, что, по правде говоря, подлинного референта понятия (вроде того, что описывал, например, Конан Дойль в своем «Родни Стоуне») мне встретить так и не довелось, а тогдашний идеал моих друзей следовало припечатать образцами несколько иной, тоже заимствованной лексики, поскольку он являл собой что-то среднее между снобом, гринго, лузером и парвеню.

Я все это говорю к тому, что Манлио, пожалуй, стал первым встреченным мной в жизни подлинным денди - бесконечно и осмысленно элегантным, одинаково изящно управляющимся с томом Маркса, штопором и яхтой. Дендизм - это прежде всего соблюдение пропорций; и в данном случае вздорная категоричность, здравая романтика, навыки к сопротивлению (Манлио в свое время отказался заплатить какой-то огромный штраф по налоговой линии и теперь фактически живет на полулегальном положении), вкус, успех, разум и воля к житейской сладости смешались в единственно правильном соотношении.

Дом, где Манлио живет со своей русской женой и небольшой молчаливой собакой, находится в Нессо - старинной деревне, аккуратно затертой в озерных скалах. Вода - общий знаменатель местной жизни; и когда надоедает мерный плеск волн, его легко сменить на шум водопада, что в двух шагах. Водопад - главная местная достопримечательность, похлеще церкви.

Бар с видом на низвергающийся поток открывается в семь утра - к нему ведет самая крутая лестница, которую мне приходилось в жизни преодолевать. За стакан холодного, как мартовская вода в Комо, просекко здесь просят монетку достоинством в евро. В баре с ленцой шелестят газетами старики-алкаши, исполненные невероятного и понятного, в общем, покоя - при здешних ценах на недвижимость каждый из них миллионер. Нессо - это своего рода глушь в центре мира. Земля тут на вес золота, но, например, газ в доме у Манлио провели всего год назад - причем это событие в деревне было сродни политическим выборам.

Кто- то из символистов писал, что эстетизм есть прежде всего неподвижность, поскольку он исповедует созерцание, а не действие. Все так -и эстетская вилла Манлио с его коллекцией картин, скульптур и даже инсталляций (скрипка, порезанная на манер пекинской утки и замурованная в плексиглас) прошлого века словно застыла в единственно правильной точке времени и пространства. Но здесь диктует не гнет воспоминаний, а скорее обнадеживающая гравитация прошлого. Жизнь в Нессо течет, лишенная всяких предвкушений. Как бы объяснить? Ну вот когда ждешь где-нибудь в Подмосковье электричку, то примерно за полминуты до ее прибытия по проводам пробегает характерная судорога. Жизнь всю дорогу полнится такой вот скрытой рекламой, за которой, как правило, не стоит ничего (ну, в лучшем случае - прибытие поезда). Так вот, в Нессо нет ощущения этой рекламы - на эмоциональном уровне. Здесь все слишком прозрачно, статично, и никто не дергается.

Окрестности Комо дышат сплошным вегетативным благополучием, и лимоны в оранжереях Белладжио покачиваются на ветках с тем же тяжким торжеством, что и бриллианты на шеях и в мочках посетительниц Черноббио. Впрочем, это все курортные побережные дела, а совсем высоко в горах обнаруживается деревня Эрбонно. Интернет не знает такого топонима. В Эрбонно постоянно живет человек двадцать (а прописаны там и вовсе восемь - прописка вообще очень важный фактор на Комо). Эрбонно располагается на самой границе со Швейцарией: стоит пройти по тропинке вправо километр-другой - и выходишь за пределы шенгенской конвенции. Поскольку ресторан один, приходится ждать своей очереди, украдкой глядя в окно, как хозяйка заведения (она же и официантка, и кассирша, и еще бог весть кто) разносит тарелки с пиццокерри и сырами в каштановом варенье. Высоко в небе бесшумно снуют планеры, под боком понуро пасутся овцы, снег. Идиллия присутствует в столь концентрированном виде, что превращается в свой оксюморон.

В городе Комо я как-то заскочил на минуту в бар, а на выходе официантка вдруг преградила мне путь и знаком указала на место. Я выглянул наружу - по узкой улице шла мерная нескончаемая процессия: священники, дети, калеки. Ровно как Василий Васильевич Розанов лет сто назад в Риме, я угодил прямиком на католическую Пасху. Розанов той Пасхой был так впечатлен, что даже итальянские монашки ему впредь казались жизнерадостнее русских. Я же, в свою очередь, наблюдал самое холодное, властное и пронзительное зрелище своей жизни. Небо почернело, готовясь к дождю, и в этом освещении альбы священников походили на саваны. Крестный ход, ведущий на Страшный Суд.

Странно. В течение каких-то суток страна повернулась ко мне сразу двумя столь характерными для нее сторонами - католической и коммунистической (еще утром я сидел на сундуке, украшенном серпом и молотом, дышал камелиями и разглядывал портрет Ворошилова). В голове зашевелилось что-то из «Дневника писателя», где социализм и атеизм, кажется, были объявлены логическими наследниками католицизма. На другой стороне улицы стоял человек в косухе с седыми волосами, собранными в хвост. На его лице можно было прочесть все что угодно, кроме благоговейного трепета. Улучив мгновение, он бросился в брешь между священнослужителями и через мгновение достиг моего бара. Я подумал, что если на Земле периодически случаются ад и рай, то почему бы не возникать время от времени и чистилищу - особенно в местности, где в него верят. Тот тип в ту минуту явно его посетил.

… По вечерам мы усаживаемся у камина, и Манлио уходит в протяженные воспоминания о партизанском прошлом и прочем bella ciao. Партизан он застал ребенком, но все же застал. Я не понимаю уже практически ни слова, я, как дрова в огонь, привычно подкидываю пригоршню имен по интересующей меня теме.

- И Никола ди Бари - дрянь?

- Да.

- И Умберто Бинди?

- Да.

- И Фред Бускальоне?

- Этот более всех.

- Что же тогда не дрянь? - спрашиваю я, оглядывая полки, заставленные джазом и классикой, в унылом ожидании соответствующего ответа. Манлио молча поднялся на второй этаж. Вернувшись, протянул мне диск: «Вот. Не дрянь. Я бы даже сказал, что это ваш русский Азнавур».

С пластинки на меня смотрело обрадованное лицо Бориса Моисеева. За окном тихо колыхалось огромное ночное озеро. Начиналась песня про Ленинград и Петербург.

* ХУДОЖЕСТВО *
Денис Горелов Паромщик

Александр Прошкин и фильм «Живи и помни»

Найдись деньги, он бы мог «Дон Кихота» поставить.

Путь Прошкина - каменистая стезя книжника в аграрной стране, минное поле заведомых иллюзий и запланированных разочарований. И млечный, зыбкий, едва уловимый зов не становящейся ближе коренной родины. Как ауканье с баловной недотыкомкой в трех соснах, русалкин смех да переплеск в омутах: не суйся, паныч, пропадешь.

Все свои фильмы снял он об отторжении безъязыкой, пуганой, косолапой и чумной во гневе страной пусть худородного - да белотелого, пусть и красящегося в свои - да иноплеменного барина.

В «Холодном лете - 53» городские троцкисты-утописты-вредители выясняли отношения со слободской нечистью на глазах редкого северного леса и редкого северного народа, валунов да шишиг. Местные трусили, подлизывались, хмуро наблюдали истребление собак и порчу девок. Провожали пароходы. Ставили скрипучие крестики.

В «Русском бунте» по «Капитанской дочке» чужаки решали вечный для русских элит вопрос личной причастности красному колесу народной воли: расстрига Швабрин отрастил волос, растворился и сгинул - противленец Гринев дерзил косматой стихии, но случаем нежданным выруливал из огня-полымя в негаданную царскую милость, хоть и сочувствовал самозванцу по гроб. Роль изменника отошла лучшему на весь фильм артисту Маковецкому; Петю с Машей, совсем уж явно педалируя инородство имущих сословий, играли поляки Даменцкий и Грушка, а озвучивали татары Башаров и Хаматова.

В «Докторе Живаго» вынужденные гости сугробов и хуторов толкали при лучине неподъемные монашеские монологи, которые ни у кого сил не хватило дослушать. Утопическая идея породнения с лапотной Россией ломала самого Пастернака, выдавливая из него монотонный, как железная дорога, полный несущественной людской мошкары роман, спасенный от скорого забвения совокупными усилиями Нобелевского комитета и анафематствующего Хрущева. Прошкинской трактовке оказался на удивление близок голливудский лубок о черноусом египтянине, заброшенном в дальнюю лярюсскую избушку к лютым казакам и хрустальным сосулькам. Шариф и Джулия Кристи были зачарованными европейцами в плену у диких снежных мужиков. Варварская конница скакала по брюхо в красивом снегу, напитывая адреналином невероятные приключения иностранцев в России, - редкий случай, когда иноземное прочтение вышло вполне адекватным по сути.

А ведь был еще предлинный «Михайло Ломоносов» - «анженерной работы мост» меж столицами и тьмутараканями. Используемый в период сталинского неоклассицизма для выедания очей городским снобам, архангельский мужик в руках Прошкина дерзал связать два соседних космоса окающим говором да потешным париком.

Даже в шуточном «Трио» иноприродные менты пытались сродниться со своею висельной, каторжной, душегубной родиной, и даже удачно (приняли за своих, на перегоне стали руки ломать, права зачитывать), и лиходеев успешно прижучили; а в конце скороговоркой: первый погиб, второй после ранения выбился в начальство, третья вышла за итальянского копа и живет в Сорренто. Вечный итог слишком настойчивых шашней с отечеством.

Уже в «Живаго» видна вся тщета попыток этих Гишаров, Гордонов, сомнительных Громек стать русскими, свойскими, приблизиться и слиться. Бросается в глаза мягкая, застенчивая попытка Пастернака (а за ним и Прошкина со сценаристом Арабовым) поправить, оспорить толстовское «Хождение по мукам» про революционизированных дворян: уж мелкий-то бес Комаровский куда как явно срисован с чертушки Бессонова, да и бал господского порока, толкающий чистых сердцем мещан подале, в искреннюю гущу усобицы, писан близко к каноническому тексту. Беда в том, что у ловкого подтасовщика Толстого герои живые и действующие, а у честного провидца Пастернака - все какие-то фантомные тени, пустоты, носители рефлексивной авторской мудрости. Потому обе экранизации «Доктора» и не вызвали особенных протестов, что представить себе живьем всю эту бледную армию пикейных жилетов, а после, как водится, оскорбиться режиссерским произволом и ставкой на негодных артистов - невозможно. В памяти один провалившийся в бочку очкарик как символ всей этой гадкой и нелепой, как душный сон, истории.

Попытки утрясти отношения гостиной с курной избой всегда были односторонними и всегда - самоубийственными. Изба брататься не желала, а редких подвижников - докторов да народных помещиков вроде Левина - осваивала и тупила; о том чеховский «Ионыч». Лев Толстой, как многим помнится, «любил подолгу говорить перед крестьянами о гуманизме и гражданственности. Крестьяне его очень любили за это, брали деньги в долг и называли Левой». Дворник Маркел то и дело встревал внутрь семейной барской фотографии, чтобы пробурчать на ходу нечто бессвязно-пророческое типа: «Не может сом с уклейкой жить». Он же, некогда олицетворявший для верхних этажей подмандатный народ, станет и душеприказчиком опростившегося и сломавшегося Юрия: не ищи, мол, в черни правды и глубин, довольствуйся дворником.

И вот Прошкин, все дальше вынужденно дрейфуя от нив и сараек, длинных врытых в землю столов и неказистых мужичонок в бабьем царстве, снова снял кино о таком чужом среди таких своих, но будто в пику - не о городском-ученом-испорченном, а о самом что ни на есть местном, после честной и справной службы взявшемся отлынивать от народного ратного дела. И сразу давняя распутинская история кругом неправого отшельника вдруг обнажила и нарочитость диковатого говора, и тоскливые нравы крестьянской дыры, и фатальную несвоевременность постановки. Война, бывшая последним связующим звеном столь редко рассеянного по тундрам и суглинкам народа, что его даже чума не взяла, сегодня отмирает именно в качестве клея «Суперцемент»; той мертвой воды, что сращивала огрызки плоти перед опрыскиваньем живою. Входящим во взрослую жизнь поколениям участники войны стали прадедами, а это уже четвертая, дальняя, архивная степень родства. Вникать в маету и вину изменившего допотопной общине изгоя - слишком неподъемная задача для сугубо столичного, чуждого укладом зрителя. Переход с неловкой пушкинско-пастернаковской прозы поэтов на спорую распутинскую (ее еще, желая укусить, зовут «добротной») как будто конституирует происходящую ныне первую русскую демократизацию, разгосударствление, возвращение голоса миру трудодней, огородов и семечек, выбившее из-под прошкинского кино почву. Сбывшийся мелкокулацкий рай впервые в русской истории даровал образованщине право на снобизм, на дистанцию, на отход в сторону - чуя непоправимое, народник Прошкин впервые глаголет голосом пейзанской Атлантиды и честной попыткой лишь расширяет пропасть. Все эти убедительно произнесенные дочерьми столбовых кинематографических фамилий Мороз и Михалковой «чо», «карасин», «не сумлевайся», «отскочь не морочь, я тя не знаю» откровенно режут слух. Культивируемый двадцатым веком долг родства с большою родиной уже не кажется столь благородно очевидным. Певец придонной России Балабанов намедни крутенько поиздевался над этим посылом чувственной мелодекламацией «И травинка, и лесок, в поле каждый колосок» - характерно, что страна приняла эту фигу за чистую патриотическую монету.

Именно сейчас, на старых прошкинских фильмах, видно, насколько не за свой, а за примеренный на себя государственный грех винилось разночинное сословие перед дальней далью - ответное ползучее охамление быта, управления, телевидения ежедневно топчет уже его мещанский интерес. Оттого Быков задним числом выкатывает честный разбор всей дуболомной, назойливо кишащей просторечиями деревенской прозе. Оттого даже в астафьевских сочинениях то и дело достают до печенок швыряющие ворогов в поганый ручей закомплексованные труженики-богатыри. Оттого черной скукой несет и от прошкинского ледолома, битья в рельсу, пьяных застолий и праздничной дроби по половицам. Парадоксальным образом, забившийся в медвежий угол бирюк-дезертир становится ближе десятилетиями навязывающего себя «обчества». Лучше отшельническая немота, чем кособокий, косорукий, косоротый и косорылый базар, все эти настырно заковыристые «мшаники», «бочажки» и непременный графоманский «окоем». Если б дезертир еще каждый секунд не совал в кадр дедову бляху с двуглавым орлом - цены б ему не было.

Тихо отмирает одно из базовых (после кино о войне и кино о школе) ноу-хау русского кинематографа - фильм о деревне. С бабьим большинством, весенней распутицей, кирзовыми сапогами в любую погоду, с баней - хранительницей семьи и деревянными детскими гробиками ранней зимою. Ясно было, что отпоют его первым, ибо никого, кроме русских, ни шукшинское кино, ни салтыковский «Председатель», ни Нонна Мордюкова за трактором не занимали ничуть. Интересно, что в последний путь его провожает режиссер все-таки городской и в истошном колодезном славянофильстве не замеченный. Накатит на него стих - он в следующий раз заделает что-нибудь совсем эскапистско-декадентское вроде «Черной вуали», был и такой у него фильм - с ятями, пиковым тузом и мужской сеточкой для волос.

Недоимка работнику Балде взыскана с процентами.

И вам не хворать.

Теперь и в нашем дворе злая собака.

Алексей Крижевский Камера наезжает

«Роллинг Стоунз» в фильме «Да будет свет» Мартина Скорсезе


В самом начале 90-х на задах Таганки - там, где сталинская застройка начинала переходить в страшноватые девятиэтажки, - работал клуб «Диалог». Занимавший помещение бывшего красного уголка, то есть ютившийся в маленьком зальчике на первом этаже многоквартирного дома - он собирал к себе со всей Москвы странно одетую молодую публику с длинными волосами. Причина тому была проста - там показывали уникальное для тех времен видео: концерты Led Zeppelin, Deep Purple и Pink Floyd, а также фильм Оливера Стоуна Doors и «Забриски Пойнт» Антониони. Там же частенько показывали видео с выступлений Rolling Stones. На этих сеансах люди буквально сидели друг у друга на длинноволосых головах; количество не попавших внутрь примерно равнялось количеству счастливчиков. Иногда приезжала милиция - словом, просмотр фильма-концерта во многом напоминал концерт настоящий. Пропущенные внутрь устраивали за закрытыми дверями полный рок-н-ролл - кто-то целовался, кто-то притопывал ногой и подпевал джаггеровско-ричардсовской Paint it Black. От танцев публику, кажется, удерживала только нехватка места.

Выстоявший в советскую пору, в пору рыночную «Диалог» загнулся, но все его бывшие завсегдатаи получили привет из Голливуда. Мартин Скорсезе, едва удостоившись «Оскара» за «Отступников», временно сделал ручкой художественному кино и занялся музыкальной документалистикой. Выпустив для тренировки кинобиографию Боба Дилана «Нет пути домой», мощный старик не на шутку разошелся - заставил «Роллинг Стоунз» сыграть концерт на своих условиях. В первых кадрах фильма мы становимся свидетелями телефонного разговора между ним и Джаггером. «Я думаю, такое количество камер будет мешать и тем, кто на сцене, и зрителям. Это совсем не хорошо». - «Забудьте про нас, Мик, играйте, как будто нас нет». Пауза. «С тобой очень приятно общаться, Марти». - «Мы любим тебя, Мик». Короткие гудки.

Есть свидетельства, что именно так снимала свой «Триумф воли» Лени Рифеншталь: заказала Шпееру впечатляющие декорации (по требованию буддиста Скорсезе нью-йоркский Beacon Theatre был декорирован в индийском духе), расставила среди зрителей стационарные камеры (наш герой заменил их путешествующими), проложила несколько сот метров операторских рельсов для камер прямо перед трибунами. И сделала несколько тысяч человек своей массовкой (в распоряжении Скорсезе было около двух тысяч добровольцев, заплативших за билет). «Снимать со всех возможных ракурсов!» - требовала от операторов железная Лени, и автор «Да будет свет» выдвинул такие же условия.

Пафос названия «Да будет свет» снижается в первые же минуты фильма. «Если мы врубим весь заявленный вами свет, мистер Скорсезе, - мастер по свету старается быть терпеливым, - Мик Джаггер просто загорится через полминуты». - «То есть вспыхнет как спичка? Нет-нет, мы не можем сжигать Мика Джаггера. То есть эффект будет потрясающий, но мы все равно не можем». Американская критика отбила себе язык, костеря режиссера за самолюбование, но забыла упомянуть, что поведением, ужимками, речью и общей суетливостью мастер здесь напоминает не матерого человечище, работающего для вечности, а несчастного героя Вуди Аллена из картины «Голливудский финал». «ПЕРВАЯ ПЕСНЯ!!!» - Скорсезе кричит так, как будто наелся белены. Концерт начинается.

Все время пытаешься понять, что делает эту запись необыкновенного концерта фильмом Скорсезе, и почему он триумфально идет в прокате, а не стоит себе в виде запыленного DVD на специализированной полке в магазине рядом с сотнями других, весьма профессионально заснятых бенефисов классиков рока. И постепенно, как при фотоувеличении, проступает ответ. Тут дело не в комических ужимках режиссера, и не в уморительных перебивках из телеэфиров разных лет (в одном из которых Джаггер образца 1964 года говорит, что еще где-то год его группа просуществует точно), и уж точно не в ироничных кадрах, где президенты Клинтон и Квасьневский с благоговением жмут руки музыкантам. Это все только для того, чтобы зритель нечаянно не заскучал.

В этом фильме на самом деле нет ничего, кроме собственно музыки и собственно Rolling Stones. Обвиненный в самолюбовании режиссер на время концерта не просто уходит в тень - он полностью растворяется в происходящем. Прогнув Джаггера под свою концепцию на стадии подготовки съемок, Скорсезе в результате оказал ему большую услугу. Заставив операторов, будто мух, кружиться вокруг Джаггера на сцене, режиссер приблизил зрителя к лидеру команды на максимально возможное для камеры, но невозможное для поклонника расстояние. Кажется, что такого приближения впору бы убояться, но камера отнюдь не смакует поры на крыльях джаггеровского носа. Видя как шестидесятипятилетний Мик двигается и поет, можно принять его многоэтажные морщины за шутку времени-гримера.

В отличие даже от своих ближайших друзей по британской и американской сцене, «Роллинги» никогда не писали саундтреков к окружающей действительности, не прыгали с веком наравне, пытаясь попасть с ним в резонанс. Скорее уж наоборот - эпохи разной степени замечательности пытались подладиться под их непримиримую колотушку, присвоить себе песни Джаггера-Ричардса и заиметь эксклюзивные права на идентификацию с ними, но каждый раз безрезультатно. И поэтому их абсурдное, невозможное путешествие во времени даже и не думает заканчиваться: подростки, ровно десять лет назад пытавшиеся разглядеть «Роллинг Стоунз» на Большой спортивной арене столичных Лужников, в прошлом году ехали на их концерт в Петербург со своими детьми - и застали на Дворцовой площади ту же самую, нимало не изменившуюся группу, способную поднять в воздух хоть киноконцертный зал, хоть шестидесятитысячный стадион, хоть городскую площадь вместе с Александрийским столпом.

Концерт заканчивается. Без малейших признаков усталости четыре лиходея в обнимку с аккомпанирующим составом кланяются визжащей толпе нью-йоркцев. Камера следит за каждым: вот они заходят за кулисы, и им на плечи ложатся халаты и полотенца - как боксерам после матча. Камера неотступно идет-едет за Джаггером, считает ступеньки, проскальзывает в двери с надписью Keep out, выкатывается на улицу, захватывает в толпе фанатов Скорсезе, произносящего: «Вверх!» - и взмывает над ночным Манхэттеном на космическую высоту.

За несколько минут до титров, в середине песни Satisfaction я совершенно безотчетно решаю оглянуться на полузаполненный зал, где вместе со мной все это смотрели еще сотни две зрителей. И вижу подпевающую девушку, чьи дреды колышутся в такт боевому джаггеровскому «I can? t - get - no!»; судя по ее виду, она не застала ни лужниковской фантасмагории десятилетней давности, ни тем более сеансов «Диалога». У входа в зал танцуют. На последнем ряду - целуются.

Идут титры, зажигается свет, но весь зал остается ждать до самой последней строчки. На пленке возникает прощальный «роллинговский язык» - все, путешествие окончено. На выходе кто-то тихонько напевает Paint It Black.

Карен Газарян Диктатура интеллигенции

Журналисты в схватке за власть над умами


Интеллигент - не мещанин, он никогда не скажет: «Легенда». Он скажет: «Байка». Вот, скажет он, замечательная интеллигентная байка про Горовица. Молодой Горовиц сидел совершенно без денег в заштатной гостинице в Гамбурге. Сидел и ждал, когда что-нибудь свалится с неба. С неба свалился импрессарио Гамбургского филармонического оркестра со словами, что у него срывается Первый концерт Чайковского - внезапно заболел пианист. «Выручайте. Сможете сыграть без репетиции?» - «Попробую». Перед концертом дирижер Юджин Пабст покровительственным тоном заявил: «Следуйте за мной - и все будет в порядке». Когда Горовиц вступил, Пабст понял, что ему самому придется следовать за пианистом - иначе он не выдержит темп. «Так началось триумфальное восхождение Горовица на музыкальный Олимп», - заключает интеллигент свою байку. В этой пошлой казенщине с Олимпом, который подразумевается, даже если не произносится, как в зеркале, отражается мещанин, в голове у которого - целый караван историй, только не о том, как молодой Святослав Теофилович Рихтер однажды проснулся с Ниной Львовной Дорлиак, а о том, как он однажды проснулся знаменитым. Спрос на такие житийные, ЖЗЛовские истории огромен. Их приторная правдоподобная фальшь стоит у интеллигента поперек горла, но он вынужден слушать их и пересказывать. Тайком, в тиши кабинета (если выражаться его собственным пугливым, лицемерным языком), интересуется он, каковы были всамделишные отношения между Горовицем и его женой Вандой Тосканини, дирижерской дочкой. Это немаловажно, особенно если учесть, что, по некоторым свидетельствам современников, уже переехав в США, Горовиц имел обыкновение прийти в гости к молодому композитору Артуру Лурье, раздеться перед ним догола и сказать: «Артуша! Почему ты со мной не живешь? Посмотри, какая я пуся!» Интеллигентного человека прошибает холодный пот. Он не готов к этому, в бедной его голове мечется совсем-совсем другое, учебное: «Исполнительская манера Горовица отличается яркой конкретностью, характеристичностью». Хороша конкретность, конкретнее некуда. Чувствует интеллигент, чувствует и потеет со стыда, что совсем не этой конкретности надо ему, а хочется ему другой конкретности, настоящей. Спрос на конкретность порождает особый жанр - бульварную литературу для интеллектуалов. Не так давно в сети была распространена книжка, написанная супругом бывшей примы Мариинского театра Елены Прокиной. Называлась она «Призрак оперы N-ска». В опере N-ска угадывается Мариинский театр, в фигуре главного, резко отрицательного, героя Абдуллы Урюковича Бесноватого - художественный руководитель и главный дирижер Мариинского театра Валерий Абисалович Гергиев. Анна Нетребко именуется Непотребко, все тропы, метафоры, фигуры и прочие художественные достоинства того же примерно уровня. На последней странице произведения здание театра, не выдержав финансовой и творческой самодеятельности Абдуллы Урюковича, рушится, превращаясь в груду обломков, окутанную бетонной пылью.

Нелишне обратить внимание, из какого сора растут стихи. Финал списан у Феллини, см. худ. к/ф «Репетиция оркестра» (Италия, 1979). Там рушится церковь (храм искусства): формально - вследствие строительных работ, по смыслу - под натиском междоусобиц, эгоизма музыкантов и дирижерского диктата. Те же обломки, и пыль, и тишина. Автор Мариинского саспенса в мягкой обложке вдохновенно списал финал у классика кинематографа, простодушно не заметив, что он, муж уволенной примы, отнюдь не автор, а лишь персонаж - в том числе и собственного произведения.

Цитата из Феллини у него, конечно, осознанная, как выражались советские литкритики, метко бьющая в цель. Автор посылает образованной публике сигнал: я ваш, ваш, я Феллини знаю! Поверьте моим инвективам, проникнитесь моим пафосом, поддержите мои филиппики! Но образованная публика не слышит, не понимает, не верит: клюкву про Гергиева завернули не в ту газету, вместо «Литературки» подсунули засаленную «Жизнь». Одного лишь дурно понятого Феллини мало, чтобы расположить чуткую публику к себе, убедить ее в верности своей трактовки. Муж примы в глубоком мимансе. И тут на сцену выходит Норман Лебрехт, автор бестселлера, иностранец и профессиональный писатель.

Бестселлер называется «Маэстро миф. Великие дирижеры в схватке за власть». С таким подзаголовком излишне даже упоминать, что «Маэстро миф» - вторая часть дилогии «Кто убил классическую музыку?» Дилогии, написанной исключительно талантливо, не в пример «Призраку оперы». Захватывающе написанной. Не оторваться.

Лебрехт не роется в грязном белье, не стоит со свечечкой, не ссылается на сомнительные факты, не сочиняет фантасмагорий, не мстит за поруганную жену или уворованную любовницу. Никакой желтизны. Его задача не в пример амбициознее - доказать, что представление об исполнительском искусстве в современной Европе поставлено с ног на голову. Что все эти штампы - «триумфальное восхождение на музыкальный Олимп», «отличается яркой конкретностью», «проникнута глубоким пониманием замысла композитора», «выдающийся музыкант современности», «замечательный художник, несущий всему человечеству свет и очарование музыки», - все это вовсе не восторг и почтение, а желтизна и грязная ложь, изготовленная нечистыми на руку пропагандистами на потребу весьма и весьма среднему вкусу.

Сам по себе этот тезис даже не назовешь спорным, штамп есть штамп, но куда важнее и интереснее у Лебрехта не конечная цель, а путь, не «что», а «как». Всем известно, что Герберт фон Караян был членом НСДАП - Лебрехт показывает его фашистом органическим, природным, построившим свой маленький третий рейх в рамках большого филармонического оркестра. Вся послевоенная карьера Караяна, по Лебрехту, была отрицанием истории: дело Гитлера живет и побеждает страны и континенты, музыка - и вправду универсальный язык, не знающий преград и барьеров, и несется, и летит из мощных радиоусилителей вечный голос Бетховена и Вагнера, этих лучших выразителей немецкого национального духа, и ни на мгновение не прекращается полет валькирий. Но о диктаторе мало сказать, что он плох и даже кровожаден, необходимо вызвать к нему чувство отвращения. И Лебрехт умело вызывает это чувство: жадность до денег, самодурство, любовь к дешевым пиар-трюкам, холодные отношения с женщинами и даже гомосексуальное окружение. Все эти приемы газеты «The Sun» (Лебрехт - англичанин) пущены в ход и в обход: техника Лебрехта не в пример тоньше техники любого таблоида. И вот уже интеллигентный читатель и думать забыл о газете «The Sun», он с ужасом смотрит, как монументальная статуя любимого дирижера, сделанная из прочнейшего металла, медленно и неотвратимо наклоняется и, грохнувшись с высокого постамента, разбивается вдребезги. Интеллигент бросается к пластинкам, чтобы спастись, как далеко он зашел, о ужас, а ведь начинал с невинных деталей о Горовице… Но даже салоннейший «Радецки-марш» в караяновской трактовке звучит как «Хорст Вессель».

Кхм. Возможно, мы имеем дело не с любительским музыковедением, а с политическим памфлетом? Но антифашистам с Лебрехтом повезло не меньше. Maestro furioso Артуро Тосканини, могущественнейший тесть Горовица, человек с феноменальной памятью, ни единым произведением за всю свою без малого семидесятилетнюю карьеру не продирижировавший с листа, оказывается на поверку самовлюбленным деспотом, любимым развлечением которого было ломать дирижерские палочки и швыряться в оркестрантов тяжелыми предметами. Ко всему прочему он еще и истерик. Не проговаривая этого буквально, Лебрехт показывает, что Тосканини соотносится со своим антиподом Караяном точь-в-точь как Муссолини с Гитлером, даром что один долго враждовал с Муссолини, делая себе паблисити в Америке, а карьерный взлет второго стал возможен лишь после победы над фашизмом, когда от Берлинского филармонического по понятным политическим соображениям отстранили Вильгельма Фуртвенглера - мягкого, безвольного человека, интересовавшегося в жизни одной только музыкой и волею злой судьбы ставшего главным, титульным нацистским дирижером.

Тонкое литературное мастерство Лебрехта несомненно даже в переводном издании; автор этих строк поставил над собой эксперимент: сразу после прочтения главы о Тосканини прослушал запись увертюры к «Силе судьбы», сделанную с оркестром NBC 28 июня 1945 года. Об этой записи апокриф повествует, что много лет спустя сам Тосканини услышал ее по радио и не узнал. «Какой идиот дает такие темпы?» - спросил он вслух. Спустя пару секунд радиоприемник дал ответ хорошо поставленным голосом: «Вы прослушали увертюру к опере „Сила судьбы“ Джузеппе Верди в исполнении оркестра NBC под управлением Артуро Тосканини». Маэстро был подавлен. Если отвлечься от темпов и от Тосканини, то запись звучит как исполненная на дне рожденья фюрера или уж по крайней мере дуче. Оркестр играет Верди как Вагнера, будто пытаясь извлечь немецкий национальный дух оттуда, где его отроду не было - из партий для духовых и литавр, написанных Верди специально для Санкт-Петербурга. Послушаем что-нибудь повеселее. Но уж темнеет вечер синий, пора нам в оперу скорей, там упоительный Россини… Право слово, если бы успехи итальянской авиации во Второй мировой войне можно было сравнить с успехами «Люфтваффе», роль музыкального сопровождения налетов вполне подошла бы теме бури из увертюры к «Вильгельму Теллю», которую Тосканини исполнил с оркестром NBC 1 марта 1939 года.

Повезло лишь некоторым - Никишу, Теннштедту, Бернстайну (правда, последнему все же брошен упрек в моральной нестойкости перед представителями обоих полов, привет коллегам из «The Sun»). К ученикам Караяна Ливайну и Озаве Лебрехт более снисходителен, чем к учителю; впрочем, еврей Ливайн обвинен в том, что закрывал глаза на откровенный антисемитизм мэтра, а с Озавы взятки гладки: этот - человек с другой планеты, его фарфоровые трактовки Прокофьева, Бетховена и Чайковского лучше всего рассматривать как успешные попытки пришельцев войти в контакт с европейской цивилизацией. Стоковский на глазах у папарацци волочился за Гретой Гарбо, будто первокурсник, актриса смеялась не только над ним самим, но и над его профессией: по утрам было слышно, как они занимаются шведской гимнастикой: «Раз-два, раз-два, - командовала Стоковским Гарбо. - Вы что, ритм выдерживать не умеете?» - издевалась она. Это тоньше, много тоньше, чем в «The Sun», там бы шутку про ритм никто и не оценил бы. Сэр Томас Бичем всецело принадлежал своей гражданской жене-наркоманке, повинуясь ее приказам с готовностью, которой тщетно добивался от своих оркестрантов, стоя на подиуме. Но ополоумевшая супруга орудовала стареющим Бичемом с куда большей проворностью, чем он - дирижерской палочкой: художественный руководитель увольнял и назначал музыкантов в оркестр, руководствуясь отнюдь не профессиональными соображениями и даже не собственными симпатиями и антипатиями, а лишь послушно исполняя ее волю.

Бруно Вальтер был просто свиньей. Так и написано. Лебрехт приводит несколько свидетельств современников, содержащих эту лапидарную характеристику. Саймон Рэттл охарактеризован как человек суетный, с сиюминутными интересами, более него на этом поприще преуспел разве что неудачник Андре Превен, Карл Бем - нераскаянный фашист пострашнее Караяна, Карлос Кляйбер выставлен слабовольным неврастеником, Риккардо Мути - агрессивным интриганом, а его противоположность - Клаудио Аббадо - чересчур демократичным руководителем для Берлинского филармонического. Даже жест его излишне плавен и недостаточно повелителен. Дошла очередь и до Даниэля Баренбойма: израильтянин, сделавший себе имя на пропаганде Вагнера, увлечен политикой и пиаром более, чем музыкой.

Отвратительный групповой портрет, не правда ли? Дирижерская профессия представлена как вместилище комплексов, медицинская карта неврологических нарушений и цитадель самых грязных пороков, какие только известны роду человеческому. Чем бесстрастнее голос Лебрехта, тем меньше места для высокого искусства, облаченного в черный фрак и белоснежную манишку, и тем сильнее запах зловонного исподнего, распространяющийся с книжных страниц.

«Порча, заметил один из современных композиторов, началась с Бетховена. Глухой, плохо соображавший, наполовину обезумевший от мучительных тягот, больной композитор вышел за пределы существующих оркестров», - так начинает свою книгу Лебрехт, подбираясь к неприглядной природе дирижерского искусства. Увы, начинает, но не заканчивает. В этой книге есть все: множество любопытных фактов, остроумие, знание музыкальной культуры, умение апеллировать к тонким чувствам не в меньшей степени, чем к грубым, есть чувство языка и способность построить композицию, дабы удерживать читателя в напряжении столько, сколько потребуется. И нет лишь одного - ума. Ума, необходимого, чтобы понять: исполнение симфонического произведения силами ста двадцати человек под управлением сто двадцать первого не может не обнаружить неприглядных свойств характера каждого из них. Если бы Лебрехт захотел пойти дальше этого наблюдения, задолго до него сделанного Феллини, то ему пришлось бы рано или поздно прийти к заключению, что неслучайно Гитлер подался в фюреры из художников, а Сталин в молодости писал стихи. Гармония и демократия - вещи не только не тождественные, а зачастую и противоположные. История немецкого романтизма, в котором, вне всякого сомнения, лежат глубокие корни гитлеровского фашизма и прочих европейских ужасов, доказывает это как дважды два. Во второй половине ХХ века, после победы над Германией, в эпоху восходящей политкорректности и победительной мультикультурности, единственным видом искусства, где оставался простор для сублимации, была музыка. В литературе, живописи, архитектуре - повсюду маленькие гитлеры были бы выявлены и устранены. А в симфонических оркестрах, специально построенных на доминировании и подчинении, без них нельзя. Понять это очень просто, не менее просто, чем понять, почему властный самодур ползает на коленях перед полоумной наркоманкой, а страстный поклонник и пропагандист Вагнера, одним движением кисти добивающийся от эскадрильи струнных мощнейшего фортиссимо, давая телеинтервью, говорит в камеру с таким неподдельным смущением. Не желая получить ответ на этот вопрос, можно отложить в сторону Лебрехта, дабы не терять время зря. И увлечься простыми и совсем не страшными рассказами о гомосексуальных похождениях Владимира Горовица. Или беллетристикой, посвященной Абдулле Урюковичу. Или просто таблоидами. Максим Галкин скоро родит. Куда как приятнее: нет нужды заучивать новые, незнакомые имена.


This file was created
with BookDesigner program
bookdesigner@the-ebook.org
12.01.2012

Оглавление

  • Русская жизнь №32, август 2008 Август * НАСУЩНОЕ * Драмы Война
  • «Имя Россия»
  • Кадры
  • Брендинг
  • Патриарх
  • Парусники
  • Нацболы
  • Кононов
  • Лирика Череп на приусадебном участке
  • Напоил ребенка «ершом»
  • Выбросил ребенка из окна
  • Анекдоты Череп на приусадебном участке
  • Напоил ребенка «ершом»
  • Выбросил ребенка из окна
  • * БЫЛОЕ * Козлова Н.В. Как они смели сдаться?
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • История одной баррикады
  • Записки дружинника
  • Накануне
  • Аккуратная, сладковато-рассеянная
  • * ДУМЫ * Дмитрий Ольшанский Родственник
  • Дмитрий Быков Свободное время
  • I. Опыт климатического обоснования
  • II. Краткая история вопроса
  • III. О текущем моменте
  • Борис Кагарлицкий Кризис и мы
  • Анатомия распада
  • Эпоха войн и революций
  • Что было, что будет, чем сердце успокоится?
  • Александр Храмчихин Вторая ошибка Ельцина
  • * ОБРАЗЫ * Захар Прилепин Ваше Императорское Величество
  • Аркадий Ипполитов Милый Августин  
  • Александр Русанов Дача, Жанна, драка с дураком
  • Михаил Харитонов Конец вашего лета
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • Татьяна Толстая, Александр Тимофеевский Крупа и аксессуары
  • * ЛИЦА * Олег Кашин Человек с глазами-сверлами
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • V.
  • VI.
  • VII.
  • * ГРАЖДАНСТВО * Евгения Долгинова Рабские яблоки
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • V.
  • VI.
  • Мария Бахарева Дом и бульдозер
  • Дмитрий Данилов Тело нежное
  • Олег Кашин Принципиальный кузнец
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • V.
  • VI.
  • VII.
  • VIII.
  • IX.
  • * ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Незнаменитая война
  • * МЕЩАНСТВО * Евгения Пищикова Поцелуй помидор
  • ***
  • ***
  • ***
  • * ПАЛОМНИЧЕСТВО * Людмила Сырникова Покорение заграницы
  • Максим Семеляк Месса и Нессо
  • * ХУДОЖЕСТВО * Денис Горелов Паромщик
  • Алексей Крижевский Камера наезжает
  • Карен Газарян Диктатура интеллигенции