Интеллигенция (февраль 2008) (fb2)


Настройки текста:



Русская жизнь
№19, февраль 2008

Интеллигенция

* НАСУЩНОЕ *
Драмы

«Арбат-престиж»

Арестован совладелец сети парфюмерных магазинов «Арбат-престиж» Владимир Некрасов. Уголовное дело, по которому он проходит в качестве подозреваемого, возбуждено по статье 199 УК РФ («Уклонение от уплаты налогов»). Пока речь идет о сумме в 50 млн. рублей, но, скорее всего, она вырастет - ведь следствие только началось. Решение об аресте было принято, поскольку у Некрасова есть, кроме российского, еще и французский паспорт, и следствие опасалось, что предприниматель может уехать во Францию. Через несколько часов после ареста Некрасова сообщили о задержании еще одного фигуранта этого дела - Сергея Шнайдера, более известного как Семен Могилевич. Эта личность масштабнее, чем весь парфюмерный бизнес вместе взятый: в свое время много писали о том, что именно этот бизнесмен имеет отношение к знаменитой «чекистской» компании «Росукрэнерго», выступавшей посредником в российско-украинских газовых войнах. Юлия Тимошенко уже говорила, что такой посредник ей не нужен, и если арест Могилевича имеет к этому отношение, то остается только восхититься длиной рук Юлии Владимировны. Вообще антикоррупционные новости - неотъемлемая часть повестки дня любого предвыборного сезона в России двухтысячных. Собственно, именно по этой причине арест Некрасова трудно воспринимать как успех правоохранителей в борьбе с преступностью. А уж если вспомнить об особенностях отношений между прокуратурами и торговыми сетями - от знаменитых «Трех китов» до не менее знаменитой «Евросети», то контекст становится еще более унылым. Каждый эпизод такого рода на поверку оказывается рядовым выяснением бизнес-отношений между теми, кто по роду службы никаким бизнесом заниматься не должен вообще, - то есть между представителями разных силовых ведомств. Некоторые комментаторы уже нашли того, кто именно выиграет от ареста Некрасова - другая парфюмерная розничная сеть, «Иль де Ботэ», пока менее успешная, чем «Арбат-престиж», зато ею руководят заслуженные ветераны госбезопасности. Над Шварцманом с его «бархатной реприватизацией» все смеялись - почему же никто не смеется над разовыми эпизодами приключений чекистов в бизнесе? «Арбат-престиж» - магазины, что называется, на любителя. Но один бесспорный плюс у них точно есть - время от времени в разных магазинах сети на стенах развешивали картины мастеров советской живописи типа Аркадия Пластова из личной коллекции Владимира Некрасова. Интересно, если его совсем посадят и все у него отберут, то кому достанутся эти полотна?

Демократы

Сенсация, сенсация! Борис Немцов объявил о создании новой объединенной демократической организации, в которую войдут Владимир Рыжков, Гарри Каспаров, члены СПС и «Яблока», а также известные правозащитники, в частности, Лев Пономарев и Людмила Алексеева. Наконец-то демократы объединяются. Содрогнись, Россия! Я не иронизирую. России действительно впору содрогнуться. Знаете, я еще учился в школе, в девятом классе («Бедная Лиза» на уроках литературы, системы уравнений на алгебре, основы электротехники на физике), по воскресеньям смотрел телевизор - передачу «Итоги». И в этой передаче регулярно показывали демократов, которые либо вот-вот должны были объединиться (по четным воскресеньям), либо по каким-то вновь открывшимся причинам объединяться не могли (по нечетным). Прошло много лет, я закончил школу, потом вуз, потом стал работать журналистом, и теперь я - такой толстый лысеющий дядька, уже чувствующий смрадное дыхание старости. За эти годы прошло две чеченские войны, умер Ельцин, Путин отпрезидентствовал два полных срока, сменилось пять парламентов, закончился, в конце концов, телесериал «Санта-Барбара», - а демократы все объединяются и объединяются. Друг с другом и с правозащитником Львом Пономаревым. На очередных президентских выборах тем временем единственный кандидат, представляющий либеральный электорат, - это некто Богданов, о котором известно, во-первых, что он - масон (натурально возглавляет некоммерческое партнерство под названием то ли «Общество вольных каменщиков», то ли «Великая ложа Востока»), и во-вторых, что он внешне похож на певца Игоря Саруханова в молодости. Когда этот Богданов наберет свои полпроцента, в программе «Время» обязательно скажут, что либеральные идеи не пользуются поддержкой россиян, а Борис Немцов, который к тому времени наверняка уже создаст свою «объединенную демократическую организацию», обязательно заявит, что во всем виновата власть. В самом деле - а кто же еще?

Давос

В Давосе проходит Всемирный экономический форум. Россию там представляют министр финансов Алексей Кудрин и главы двух крупнейших банков - Герман Греф (Сбербанк) и Алексей Костин (ВТБ). По лентам информагентств проходят какие-то сообщения по поводу того, что Кудрин считает, что Россия сможет вступить в ВТО в самое ближайшее время. «ВТО» - это такой пароль для российских экономических чиновников: когда говорить не о чем, говори про ВТО, не ошибешься. Об этом, может быть, не стоило бы и писать, но слово «Давос» в русском языке значит больше, чем просто название швейцарского горнолыжного курорта. Это слово настолько укоренилось в нашей речи, что даже, например, собрание западносибирских хозяйственников в алтайском городке Белокуриха всерьез и официально называется «Сибирским Давосом». Сакральность этого слова уходит корнями в те далекие времена, когда поездка в Давос считалась кульминацией любого бизнес-успеха, когда именно в Давосе «семибанкирщина» решала, кому быть президентом страны, а кто и обойдется, да и знаменитый вопрос «Who is Mr. Putin?» прозвучал в свое время именно в Давосе. Сейчас это - не более чем страничка из какого-нибудь учебника поп-истории типа «Намедни. Наша эра», а современный Давос по-русски - это такая скучная и ни к чему не обязывающая история про Кудрина и ВТО. Радоваться этому? Печалиться? А черт его знает. Просто отметим - смена эпох чувствуется во всем.

Ингушетия

Ситуация в Ингушетии, о которой мы уже много раз писали, продолжает оставаться в состоянии тихого тления. В ночь на 18 января в Назрани неизвестные обстреляли из автоматов и гранатометов дом премьера республики Ибрагима Мальсагова. Пикантность ситуации придает то, что обстрел произошел через несколько часов после того, как Мальсагов вместе с президентом республики Муратом Зязиковым участвовал в заседании антитеррористической комиссии, которое проводили в столице Ингушетии Магасе генпрокурор Юрий Чайка и глава МВД Рашид Нургалиев. Вероятно, поэтому республиканские власти не стали возлагать вину за этот эпизод на террористов, объясняя случившееся тем, что настоящие террористы стреляли бы на поражение, а это - так, хулиганство. Через несколько дней в Назрани разогнали митинг «в поддержку Владимира Путина» - да так разогнали, что по итогам мероприятия загорелись редакция республиканской газеты «Сердало» и гостиница «Асса» в центре города. Ингушскиe новости, право, заслуживают первых полос. За последние год-два республика сумела идеально подготовиться к войне - не в том смысле, как готовятся к войнам обычные страны, а в том, что вот есть территория, на которой, если пожелать, можно за несколько часов устроить полноценную Чечню. Возможности для этого есть у кого угодно - и у федералов, и у республиканских властей, и у каких-нибудь международных провокаторов. Даже напоминает какую-то компьютерную игру: нажал на кнопочку - и готово. Жуткая история, если вдуматься.

Митволь

Судьба Олега Митволя, который на протяжении всего января то уходил в отставку, то возвращался из нее - это уже такой сериал, «Татьянин день» практически. Заместитель руководителя Росприроднадзора, яркий светский персонаж (еще бы ему не быть светским, когда вся система митволевских наездов как раз и существует в публичном поле) и фигурант практически всех «споров хозяйствующих субъектов» недоволен назначением на место главы своего ведомства нового человека - Владимира Кириллова из Санкт-Петербурга. Митволь делает скандальные заявления, потом их опровергает, раздает интервью - в общем, живет полноценной жизнью публичного политика. У кого-то из советских писателей в записных книжках был такой полуанекдот про армянского таксиста, который разговорился с автором на темы международной политики и, в частности, возмущенно сказал: не понимаю, мол, чего этот Рейган хочет. Живет как замминистра, а все ему мало. Писателю очень понравилось это «живет как замминистра» применительно к американскому президенту. Ну, в самом деле, очень трогательно и парадоксально. Как показывает опыт Олега Митволя, еще трогательнее и парадоксальнее, когда сам замминистра (а замглавы федерального агентства - тот же замминистра по советским меркам) начинает жить как замминистра. То есть как человек, а не как Акакий Акакиевич, всего на свете боящийся и не поднимающий взгляда от своего запыленного стола. Если разобраться, в эпатажном и шумном Митволе нет ничего патологического: с работой своей, по общему признанию, справляется, в воровстве вроде бы тоже уличен не был. Что в каких-то конфликтах бывает не вполне объективен - ну так мало ли что бывает, за руку-то его никто не ловил. Нормальный чиновник, почти политик. Главная черта, которая выделяет Митволя из общечиновничьей толпы - его индивидуальный облик. Мы отвыкли от таких госслужащих. Нам милее вот этот Владимир Кириллов и его предшественник Сергей Сай - ни того, ни другого мы не знаем ни в лицо, ни по имени. Единственное, что нам о них известно - они были начальниками Митволя.

«Оскар»

Обнародован шорт-лист «Оскара-2007» - в списке из девяти фильмов в номинации «Лучший иностранный фильм» в этом году оказались сразу две российские картины - «12» Никиты Михалкова и «Монгол» Сергея Бодрова. Это стоит считать успехом не только российского кино, но и конкретно выпустившей «Монгола» студии СТВ Сергея Сельянова, которому наконец-то удалось пробиться на суд американских киноакадемиков после многих лет блокады со стороны «михалковских». Впрочем, шорт-лист - это еще не окончательная победа, и мало кто сомневается, что и «Монгол», и «12» мимо статуэтки все-таки пролетят. Зато у фильма Анджея Вайды «Катынь», который тоже попал в шорт-лист, шансы, судя по всему, велики. Когда я начинаю думать о том, что Вайда с «Катынью» возьмет «Оскар», у меня заранее начинает болеть голова. Это ведь что начнется - «Россию опять засудили!», «Вмешалась политика!», «Россия шокирована необъективностью академиков!» - и далее по списку всех основных претензий наших СМИ ко всему миру после любого «Евровидения» или Олимпийских игр. Жалко, что ни Михалков, ни условный Андрей Малахов меня не слышат - я бы предложил им уже сейчас, что называется, «на берегу», договориться о том, что если вдруг статуэтку получит Вайда - не расстраиваться и поздравить победителя. Ужасно надоел этот базарный тон в телевизоре - засудили, обманули, англичанка гадит, кругом враги.

Пенсии

«Пенсионная реформа, начавшаяся с принятия в 2001 году нового пенсионного законодательства и вступления его в силу с января 2002 года, стала крупнейшим сегодня и наиболее успешным социальным проектом в Российской Федерации. Осуществляя ее, Пенсионный фонд Российской Федерации выполняет роль одного из активных участников реформирования социальной сферы страны и утверждения новых отношений между поколениями, социальными группами, работодателями, работающими и государством. Результатом реформы должно стать создание современной, высокотехнологичной и эффективной системы пенсионирования граждан, которая определяла бы лицо социальной сферы России в ХХI веке». Это написано на сайте Пенсионного фонда РФ. А, например, москвичка Ольга Галкина, у которой в декабре 2006 года Перми погиб отец и которая в течение нескольких месяцев вместе со своей мамой пыталась унаследовать в соответствии с законом накопительную часть отцовской пенсии, - так вот, она могла бы проиллюстрировать ход пенсионной реформы примерами из личной практики. «Прошел год со смерти папы, - рассказывает Галкина, - и по итогам коммуникации с пенсионными тетками я видела все меньше оснований, чтобы „в случае отсутствия правопреемников умерших застрахованных лиц денежные средства подлежали перечислению в резерв Пенсионного фонда Российской Федерации по обязательному пенсионному страхованию“ (цитата из закона. - О.К,). Ребята, мы не отсутствуем, мы - вот они. По непонятной для меня причине папа всегда старался получать „белую“ зарплату, с которой дисциплинированно шли отчисления в ПФР. За эту его милую склонность государство теперь старается максимально зрелищно показать нам козью морду. Устав мотать круги между двухголовым отделением, я постаралась встретиться с его руководителем, которой оказалась миловидная пожилая дама, которую звали Вера Гройсберг. С ней моя третья попытка подать заявление на выплату мне пенсионных накоплений увенчалась успехом. Гройсберг собрала наши документы и попросила сотрудницу принести журнал регистрации заявлений о наследовании выплат. Увидев большой разлинованный гроссбух в корках из красного дерматина, на котором аккуратным почерком было написано его наименование, я чуть не заревела. Закон о наследовании пенсионных накоплении вступил в силу в 2002 году. Пермь - это миллионный город, а Ленинский - это его центральный район. Наши с мамой заявления приняли и зарегистрировали за номерами два и три. В то, что с 2002 до 2007 года в Ленинском районе умерли, не достигнув пенсионного возраста, только три гражданина РФ, я почему-то верю очень слабо. А теперь умножим в масштабах страны. То-то же». Я не мастер пересказывать такие истории, но все-таки вдумайтесь. Пенсионная реформа подразумевает вычитание будущей пенсии из текущих заработков. При этом дальнейшая судьба этих вычетов превращается в такую лотерею - потом, если не дай Бог что, твоим родственникам (если они случайно узнают о полагающихся им деньгах!) придется эти деньги из Пенсионного фонда банально выбивать, и не факт, что это выбивание закончится успешно - та же Галкина, получив от Пенсионного фонда отказ в выплате по формальным основаниям, собирается подавать на Пенсионный фонд в суд. И если пенсионная реформа - это самый успешный социальный проект в современной России - как же в таком случае выглядят остальные?

«Пока не»

Андрей Борзенко из «Эксперта» заметил на сайте РИА «Новости» очаровательную вещь - днем 23 января пятерка главных новостей агентства выглядела следующим образом, цитирую: «МИД РФ пока не предпринял ответных шагов в отношении Латвии», «Роскосмос пока не планирует кадровых перестановок», «РФ не заявляла о планах признания независимости Абхазии и Южной Осетии», «ГАИ пока не готова назвать причину гибели Бачинского», «Судьба сотрудников Британского совета в Петербурге пока не определена». Михаил Кольцов в начале тридцатых (через три десятилетия за ним этот трюк повторил Алексей Аджубей) выпускал такой, как бы сейчас сказали, проект - «День мира». Толстая книга с репортерскими зарисовками о разных событиях одного-единственного, взятого наугад дня. Через запятую: конференция Коминтерна, в Бирме женщина родила пятерых близнецов, Чарльз Линдберг шлет свой привет летчику Севрюгину и еще что-то в этом роде. Если бы кто-нибудь додумался делать такой «День мира» сейчас, я посоветовал бы ему обратить внимание на 23 января - чтобы вот это непременное «пока не» прозвучало в полный голос, не затерялось бы где-то там, за ссылкой «Архив». Впрочем, 23 января - дата условная, просто так совпало. Тут дело, разумеется, не в дате, а в коллективном бессознательном пяти разных корреспондентов и одного редактора - накануне смены власти (кто забыл - 2 марта в России выборы президента!) реальность превращается непонятно во что. Ни о чем нельзя сказать ничего определенного. Роскосмос пока не планирует кадровых перестановок. ГАИ пока не готова назвать причину гибели Бачинского. Мы пока не знаем, что будет с родиной и с нами завтра. А очень хочется знать, между прочим.


Олег Кашин

Лирика

***

Очередная потребительская истерика - из-за невнятности законодательного комментария страна сметает с полок валокордин, нитроглицерин и пенталгин, мгновенно вспыхивает черный рынок, спекулянты и прочая красота. Эксперты успокаивают: запрещенный к свободной продаже фенобарбитал содержится в этих препаратах в минимальных количествах, поэтому указанные лекарства не будут рецептурными. Но аргументация! «Судите сами: чтобы нанести вред здоровью, нужно выпить около 70 флаконов корвалола и 300 - валокордина!» - оптимистично заявляет врач-эксперт из Кабардино-Балкарии. Настоящая кавказская щедрость. А 60 что - безвредны? Да и хотя бы 10?

***

В связи с участившимися кражами мобильных телефонов в школах Мордовии проводят акцию «Сохрани свой мобильник» - милиционеры рассказывают, как уберечься от кражи. Навязчиво вспоминается классный час советских времен «Береги честь смолоду».

***

Семидесятилетие золотого горла. Из каждой второй машины хрипит то банька по-черному, то гляди, какие клоуны. «Знаете - Высоцкого-то отравили», - светским голосом говорит таксист. Объясняет: нечаянно. Врачебная ошибка. Вкололи ему не то лекарство - и поминай как звали. А говорили - масоны, - разочарованно отвечаю я. - Что вы, халатность. У нас все мрут от халатности, у врачей руки заточены сами знаете как. Интересно, почему новая городская мифология так снижает смерть до случайности? Он так же мал и беспомощен перед дурой-судьбой, как и мы, он так же беззащитен? Нет, не так, как мы, по-другому.

***

У жителя Старой Руссы, злостного квартиронеплательщика, изъяли имущество на сумму долга (11 тысяч рублей): микроволновку, DVD-проигрыватель и телевизор. Если это станет общей практикой - а к этому все идет, - то стоит ждать возрождения института старьевщиков. Должниками чаще всего становятся бедные, а цены подскочили на 20 процентов, - какова будет судьба утвари, постельного белья, ношеной обуви? Магазины, скорее всего, мараться не будут, и алиментные вещи пойдут на вес. Интересна сумма, за которую вынесли барахлишко, - 11 тысяч рублей, самое большее четыре-пять месяцев неуплаты, никакого «многолетнего уклонения». Теперь достаточно.

***

В Кузбассе задержали наркокурьера - оперативников насторожил сильный запах духов, которыми он маскировал запах опия-сырца. Чрезмерность признака - достаточный мотив для внимания органов.

***

В программе «Дом-2» появилась новая дивная дива. Бывшая, кажется, модель. Из презентации: «В прошлом девушка была замужем за бывшим мужем рублевской писательницы Оксаны Робски». Определение себя через супруга - нормальное дело, но определение через экс-супруга, бывшего супругом известного человека, - все-таки новация. Родство, кумовство и свойство расползаются, как наводнение. Вспомнила, как знакомым представляли домработницу: сестра соседки Машиной сестры, - рекомендация, как ни странно, оказалась достаточной.

***

В аварии погиб известный шоумен Геннадий Бачинский - человек, так и не успевший превратить свой Бедлам в Вифлеем. De mortius aut bene, aut nihil, земля пухом и все такое. Трагедия продолжилась смертью одной из жертв аварии, 35-летней женщины, матери двоих детей. Сергей Стиллавин, напарник Бачинского, посетил семью покойной и передал 60 тысяч рублей - из несколько сотен тысяч, перечисленных на открытый им счет помощи, почему-то совместный для членов семьи покойного и пострадавших от него людей. Каким этическим бесчувствием надо обладать, чтобы пафосно, многотиражно и всеэкранно передать осиротевшей семье грошовое вспомоществование из народных денег - наверняка в несколько раз меньшее, чем личный месячный доход? Все-таки род деятельности накладывает несмываемый отпечаток, при котором искреннее благое деяние и высокое движение души выглядит щемящим фарсом. Наверное, будут новые пожертвования, и детям помогут как должно, но осадок…

***

Не выходит из головы вьетнамец, убивший 40 московских голубей с целью последующего употребления внутрь и пойманный с поличным экологической милицией. В мире есть царь, этот царь беспощаден - а парню грозит полгода заключения за естественный, в общем-то, порыв - оприходовать еду. Вообще мы трагически недооцениваем, сколько пищи ходит, летает и ползает по улицам столицы.

***

Разворачивается, благоухает посмертная помойка. Александр Абдулов стал жертвой черного любовного приворота, пишет известный еженедельник. Даром, что ли, рубился с бульварными СМИ? Все ожидаемо, но поражает стремительность, невозможность паузы - идут по неостывшему, по свежему совсем.

***

- Сорок рублей километр, - депрессивно говорит таксист на окраине Питера. - Решайте. Он полдня стоит без клиентов, в машине пахнет кислой шерстью, на панели подсыхает кефирный плевок. Мне ехать на другой конец города. Прикидываю цифру - нет, невозможно, Москва отдыхает. - Ну почему? - не выдерживаю я. - Экономическая логика какая? - Все хотят на халяву. А я говорю: нету денег - идите пешком. Такая логика. Лицо у него почему-то плаксивое, совсем детские щеки, потная кроличья шапка, - и «Джоконда», размером со спичечный коробок, рядом с маленьким картонным иконостасом.

***

«Почта России» на Ладожском вокзале в СПб. Покупаю полчаса доступа в интернет. Добрая служащая говорит, выдавая сдачу: «Ткните посильнее, а то, наверное, не работает». Сажусь за старинный пузатый 14-дюймовый монитор, беру антикварную мышь, сеть апатичная, вязкая, как на древнем модеме, - что за несчастье. С трудом отправляю письмо, собираюсь отправить второе, важное, - и в эту же секунду вырубается свет, на целых полминуты. В темноте, откуда-то из-под прилавка, истерично кричит служащая: «Кто в интернет, ваше время кончилось!» Интернет во всех почтовых отделениях - отдельный и до-рогой гиперсупер (почти нац-) проект, называется именем «Киберпочта». Оттенок энтээровской архаики заключен уже в имени, слишком неточном и претенциозном для банальной услуги, - и качество, и сервис стройным образом подстраиваются под него.

***

Некая Гражданская комиссия по правам человека открыла на Старом Арбате выставку «Психиатрия - индустрия смерти». Из релиза: «Новейшая выставка протяженностью 56 метров представляет психиатрию как индустрию, движимую исключительно стремлением к наживе. Она прослеживает начала психиатрии, роль психиатров в угнетении чернокожих и меньшинств, корни их программ евгеники и их главную роль в Холокосте». Дальше - больше: «Психиатры и психологи изнасиловали 250000 женщин. Исследования показывают, что от 10 до 25 процентов психиатров насилуют своих пациентов; вероятно, каждый двадцатый из этих пациентов - несовершеннолетний». Поначалу хотела сходить на пациентское творчество, потом испугалась. От таких креативов защиты нет.


Евгения Долгинова

Анекдоты
Злоба к гражданину К.

В Балашове спор водителей за право проезда завершился преступлением. Отделом дознания УВД по Балашовскому муниципальному району 23 января 2008 года возбуждено уголовное дело по признакам состава преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 213 УК РФ (хулиганство). Основанием для возбуждения уголовного дела явилось следующее. 23 января 2008 г., в дневное время суток, на ул. Титова г. Балашова между двумя водителями легковых автомобилей произошла ссора из-за того, что никто из них не хотел уступить другому право проезда. В ходе ссоры гражданин А., 1970 года рождения, из хулиганских побуждений, используя в качестве оружия топор, стал высказывать угрозы физической расправой в адрес гражданина К. 1988 года рождения, после чего нанес ему несколько ударов кулаками в область головы и туловища. После совершенного избиения гражданин А, испытывая злобу к гражданину К., повредил последнему с помощью топора автомобиль марки «Фиат», причинив тем самым материальный ущерб на сумму 100 тыс. рублей, после чего с места происшествия скрылся. Отделом дознания Балашовского УВД по данному уголовному делу ведется следствие, выясняются все обстоятельства произошедшего.

Подходит к концу первое десятилетие двадцать первого века. Но на российских дорогах продолжаются девяностые. Время идет, а водительская культура за последние лет пятнадцать-двадцать практически не изменилась. Не пропустить. Догнать. Обогнать. Подрезать. Проскочить. Ловко нарушить запрет. Нагло проигнорировать предписание. Оглушительно просигналить. Обматерить. В случае чего - схватить биту. Или травматическое оружие. Или топор. По любому поводу. Постоять за себя, не дать себя в обиду. А самое главное - не уступить. Не уступить - главный лозунг «нормального водилы». Ради трех метров дорожного полотна - лечь костьми, не жалея ни себя, ни конкурента. Что с этим делать - непонятно. И еще этот кафкианский «гражданин К.». Помощник кастеляна А. разбил топором машину землемера К. Ужас. Варвары.

Сделайте мне комфортно

Кировский районный суд отказал в иске красноярцу, требовавшему провести реконструкцию и перепланировку многоквартирного дома, в котором проживает. Гражданин предъявил иск к администрации Красноярска, департаменту городского хозяйства и муниципальному жилищно-эксплуатационному предприятию Кировского района. Он потребовал произвести капитальный ремонт жилого дома, включая перепланировку квартир и улучшение звукоизоляции с целью повышения комфортности проживания. Истец требования мотивировал тем, что с ноября 1964 года капитальный ремонт здания не производился. Как сообщили в суде, в соответствии со ст. 22, 23, 27 Градостроительного кодекса РФ решение о проведении капитального ремонта жилого здания принимается органом местного самоуправления. Постановкой жилых домов на капитальный ремонт занимается районное жилищно-эксплуатационное предприятие, которое осматривает здания, выявляет дефекты, после чего формирует список жилых домов, подлежащих капитальному ремонту. Согласно письму департамента городского хозяйства, спорный жилой дом в указанный перечень не вошел, следовательно, капитального ремонта не требует. В реестр ветхого и аварийного жилищного фонда города дом также не включен. Требование истца о проведении перепланировки с целью повышения комфортности квартир в жилом доме не основано на нормах закона. Лицо, владеющее или пользующееся отдельной квартирой в многоквартирном доме, не вправе принимать решение о реконструкции здания - это решение принимается общим собранием товарищества собственников жилья или управляющей организацией, либо общим собранием собственников жилых помещений, если они выбрали непосредственное управление многоквартирным домом. В итоге суд отказал мужчине в иске.

Исковое заявление. Товарищи суд. Я, «…», проживаю в двухкомнатной квартире по адресу: ул. «…», дом «…», кв. «…» с женой «…» и двумя детьми «…». Жить в нашей квартире очень тяжело. Потому что она очень маленькая и неудобная. Мы с женой и детьми все время толкаемся, пихаемся, сталкиваемся друг с другом, в коридоре постоянно образуются пробки. Иногда мы из-за этого даже деремся, нанося друг другу легкие телесные повреждения, не представляющие угрозу жизни и здоровью. У нас постоянные длинные очереди в санузел, что часто приводит к невыносимым ситуациям, подробности которых я здесь описывать не буду. Кухня у нас очень маленькая, всего 6 кв. м. Из-за этого пища, приготовленная на этой кухне, обычно бывает невкусной. Есть нам приходится по очереди, что, как и в случае с использование санузла, приводит к образованию очередей и заторов. Комнаты наши тоже очень маленькие и тесные. Случается, что для того, чтобы добраться до того или иного участка комнаты, нам приходится перешагивать и перепрыгивать друг через друга. Наши соседи сверху постоянно что-то сверлят, а соседи сбоку постоянно слушают громкую и очень тоскливую музыку, которая мало того, что гремит, так еще и создает нам плохой эмоциональный фон, и наши дети от нее часто рыдают. И мы с женой от этой музыки тоже иногда всхлипываем. Соседи говорят, что эта музыка называется альтернативная, но что это такое, я не очень понимаю, и нам от этого не легче. У нас очень плохой вид из окон комнат и кухни. Из наших окон виден дом напротив, такой же, как наш. И участок двора. По двору обычно бегают дети и орут. Больше из наших окон ничего не видно. Кроме того, наш дом очень уродливый и облезлый, на стенах подъездов размещены неприличные надписи в больших количествах. Дом не ремонтировался с 1964 г. Жить в таких условиях очень тяжело, даже невыносимо. В связи с вышеизложенным и с тем, что каждый гражданин имеет право на достойное человека жилье, прошу обязать администрацию г. Красноярска, департамент городского хозяйства и муниципальное жилищно-эксплуатационное предприятие Кировского района принять следующие меры:

1. Провести капитальный ремонт дома с обязательным устранением неприличных надписей в подъездах.

2. Провести перепланировку принадлежащей нашей семье квартиры, в частности:

2.1. Увеличить общую площадь квартиры в полтора раза, а кухни - в два раза.

2.2. Увеличить количество жилых комнат в квартире с двух до трех.

2.3. Организовать в квартире дополнительный раздельный санузел, а ныне существующий совмещенный санузел преобразовать в раздельный.

2.4. Довести толщину стен и перекрытий, прилегающих к нашей квартире, до такого показателя, при котором они не будут пропускать сквозь себя звуки сверления и тоскливой музыки.

2.5. Улучшить вид из окон нашей квартиры. Для достижения этой цели не возражаю против полного или частичного разрушения дома напротив. 3. Произвести перепланировку других квартир нашего дома, которая позволит принять вышеуказанные меры.

А еще, уважаемый суд и товарищи судьи, дети у нас подрастают, уже здоровые лбы, учиться не хотят, пропадают целыми днями во дворе, боюсь, как бы не связались с плохой компанией, с наркотой, что с ними делать, не знаю, зарплаты у нас с женой маленькие, ни на что не хватает, да и вообще, знаете, товарищи суд, как-то тоскливо мы живем, ничего интересного в жизни не происходит, дом-работа-телевизор, неправильно как-то мы живем, без цели, без смысла, жизнь проходит, а ничего не меняется, вот, бывает, сяду на кухне, посмотрю в окно на двор и дом напротив, дом серенький, облезлый, как наш, и такая, знаете, тоска, прямо хоть вой, да еще эта музыка грустная, да, вот такие дела, в общем, я рассчитываю на ваше понимание и вынесение справедливого судебного решения.

Художник и трава

При попытке сбыта более 30 граммов марихуаны студента изобразительного факультета местного педколледжа задержали наркополицейские Зимовниковского межрайонного отдела управления Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков (УФСКН) России по Ростовской области. 31-летний мужчина ранее уже был судим за хранение наркотиков. Судимость была погашена, мужчина поступил в Зимовниковский педагогический колледж и обучался по специальности «учитель изобразительного искусства». Однако тяга к прошлому победила. В сентябре 2007 года будущий педагог вновь стал увлекаться наркотиками сам и решил вовлечь других. Он собирал в лесополосах дикорастущую коноплю, готовил марихуану, а затем продавал ее. В ходе проверочных закупок он сбыл сотрудникам наркоконтроля более 30 граммов наркотиков, что считается крупным размером. Задержанный проживал вместе с матерью, которая работает в местном Доме культуры. Мужчине грозит до четырех лет лишения свободы по ст. 228.1 УК РФ (незаконный сбыт наркотического вещества в крупном размере). Избранная мера пресечения студенту педколледжа - содержание под стражей.

В принципе, банальная история. Человеку 31 год, Живет в небольшом южном поселке. Любит курнуть, приторговывает «травой», был судим, опять попался… Живет с матерью. Судя по всему, жизнь не очень-то удалась. По крайней мере, на данный момент. Непонятно только одно: зачем тридцатилетний любитель марихуаны учится в педагогическом колледже на учителя рисования? Удивительно анекдотичная подробность в биографии. Что это? Поздно проявившаяся тяга к прекрасному? Захотелось посвятить жизнь «работе с детьми»? Получить скромный (прямо скажем, копеечный), но постоянный и надежный заработок? И все это - в 31 год?… Нет ответа. Но вообще - история очень печальная. Именно из-за этого трогательно-нелепого сочетания трудносочетаемых обстоятельств: возраста, порока, места жительства и учебы.

Последняя колыбельная

Следственное управление Следственного комитета при прокуратуре РФ предъявило жительнице Манского района Красноярского края, до смерти напоившей двухмесячного сына водкой, обвинение в неосторожном убийстве, предусмотренном ч. 1 ст. 109 УК РФ. По версии следствия, 17 ноября 2007 года, накануне гибели ребенка, 28-летняя женщина распивала алкоголь со своим отцом и его приятелем. Чтобы успокоить плачущего младенца, она дважды в течение ночи кормила его молочной смесью, в которую доливала водку. Утром ребенок не проснулся. 18 ноября о смерти ребенка в милицию сообщил дедушка погибшего. При первоначальном осмотре места происшествия внешних признаков насильственной смерти не обнаружено. После истребования прокурором заключения судебно-медицинской экспертизы было установлено, что смерть мальчика наступила от острого отравления этиловым алкоголем. Женщина признает себя виновной, сообщили в краевой прокуратуре. По данным прокуратуры, на иждивении неработающей матери-одиночки находятся еще четверо малышей в возрасте от 2 до 5 лет. Семья стояла на учете в органах системы профилактики как неблагополучная, дети часто оставались без присмотра взрослых. Сейчас они помещены в лечебное учреждение. Прокурор готовит материалы в суд о лишении многодетной матери родительских прав.

Баю- бай. Баю-бай. Баю-баюшки-баю. Что ж ты все орешь-то. Орет и орет. Баю-бай. Дочк, иди сюда. Заждались уже. Давай-ка, выпей с нами. Ну что с ним делать. Орет и орет. Ну, дочк, такое это их дело детское -орать. Давай, садись. Поорет - перестанет. Давай, за детей. Дети - они, это… Наше будущее. Давай, батя. Ну что ты будешь делать, опять орет. Ну чего орешь-то? Все нервы матери вымотал. Баю-бай. Баю-бай. Придет серенький волчок. Придет серенький волчок. Не будешь спать, будешь матери нервы трепать - придет серенький волчок и унесет тебя на «…» в лес к «…» матери. Дочк, ну ты как маленькая. Ты ему беленькой в бутылочку чуток плесни, в молоко. Вмиг уснет. Мы тебя с матерью так все время поили. Ты тоже орала все время - спасу не было. И ничего - вон какая девка справная выросла. Да я уж ему давала - все без толку. Баю-бай. Не ложися на краю. Ну, еще дай. Беленькой у нас много. Баю-бай. Баю-бай. Молочка мы щас попьем. И спокойненько уснем. Молочка щас мы с водочкой попьем. И поспать мы щас уснем. И матери нервы трепать не будем. Дочк, иди сюда, оставь ты его, он сейчас быстро угомонится. Давай, дочк, выпьем. За тебя, дочк, давай, чтоб у тебя все было хорошо, чтоб семья была, чтоб мужика себе нашла хорошего, непьющего, работящего. Давай, дочк, за тебя. Вроде затих. Ну, а я тебе что говорил. Пойду посмотрю. Все, уснул. Наливай, батя. Да лей больше, чего там. Давай, батя, за детей.

Скелет на кухне

Двадцать третьего января в Октябрьском районе Уфы (Башкирия) в доме на бульваре Тюлькина работниками ЖЭУ обнаружен скелетированный труп женщины 1940 года рождения, умершей предположительно в сентябре 2006 года. По-видимому, пожилая женщина скоропостижно умерла во время приема пищи. Труп находился на кухне в сидячем положении. На нем нет признаков насильственной смерти. На столе умершей стояла пачка кефира, датированная 30 сентября 2006 года. Сотрудники жилищной службы заинтересовались хозяйкой квартиры из-за того, что с мая 2006 года она не вносила квартплату.

Жизнь в очередной раз напоминает нам о том, что смерть мало того, что неизбежна, но еще, сплошь и рядом, внезапна. Совсем еще не старая женщина собирается мирно позавтракать (поужинать). Достает из холодильника кефир, садится за стол. Кефир свежий, холодный, со сроком годности все в полном порядке. Уютно-бессмысленно мурлычет радио. За окном - золотая осень. А потом - раз! - и все. Осень сменяется зимой, зима - весной, кефир протух, вместо совсем еще не старой женщины за кухонным столом сидит скелет, и только радио, как и прежде, бубнит себе и бубнит, без перерыва. А еще эта история в очередной раз наводит на мысль об ужасности феномена многоквартирного дома. Неизвестно, что за стеной. Люди жили, а у них за стеной сидел скелет. За столом, перед открытым пакетом кефира.


Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *
Двадцать пятая колонна

Газетные бури: борьба с космополитизмом


Революционное самоедство давно стало притчей. За каждым поколением властителей и управленцев - новая чистка.

В 1940-е, вслед за крестьянами и «ленинскими кадрами» под раздачу попала интеллигенция. Причем en masse. Почему? Проще всего поискать у вождя народов томик маркиза де Сада под подушкой и списать все на врожденную кровожадность и горячий горский нрав, как было модно делать в публицистике 20-летней давности. Но есть и другие причины.

Удерживать кусок Европы, который удалось заглотить, значило играть роль мирового резонера. А как оборонять идейные позиции? Надо отстроить мыслящее сословие, заставить его работать на новый проект. Лучше всего запугать. Ведь сословие, не имевшее ничего своего, кроме вольностей, крепко за них держалось. И вот - ритуальные расправы на собраниях и в газетных передовицах. Разгром театра Мейерхольда. Кампании против музыкального «формализма» и вообще «космополитизма», преследования «врачей-отравителей». Попытки отстроить новую идеологическую башню стахановскими темпами.

Суть советского проекта изменилась, сомнений нет. Начинали с ЧК и «эксов», надеялись на мировую революцию. Но надежды не сбылись. А впереди маячила война идей, взявшая старт после Фултонской речи. Но что теперь строить и во что верить? Оставалось одно: вернуться назад и восстанавливать имперскую постройку с поправкой на нравы века и «красную» риторику.

Стороны были в заведомо неравном положении. Если Запад хорошо знал, чего он хочет и от имени каких ценностей выступает, то советское руководство уже оказалось в явном, хоть и старательно скрываемом идеологическом тупике. И металось, попутно закручивая гайки. Конец 30-х стал сталинским Февралем, конец 40-х - Октябрем. Новое государство, новая идеология. Отныне СССР был обречен на движение по спирали. Не марксовой. Нисходящей.



Литературная газета, 2 марта 1949 г.

Их методы…


Н. ПОГОДИН


…Меня поразила одна вещь, над которой я никогда всерьез не задумывался. Ведь я сам когда-то начинал и нес новое в театр, то, что давала мне действительность: индустриализация, коллективизация, построение социализма.

Пьесы эти известны. Но никто, кроме автора этих пьес, не может хорошо знать и помнить, как в те времена в критике принимались и расценивались эти пьесы.

Прежде всего был подхвачен чисто внешний, условный признак: автор пришел в драматургию из газеты. На этом признаке условились решительно все критики вo главе с Юзовским и без конца попрекали меня газетностью. Если действующие лица говорят достоверным, слышимым нами языком - да, похоже на газетность. Если герой опять-таки достоверен, узнаваем - да, похоже на газетность. Если, наконец, сюжет и ситуации взяты из жизни - да, это действительность, но опять газетность.

В свое время - в 1935 г. - меня глубоко оскорбило предисловие Юзовского к однотомнику моих пьес, вышедших в Гослитиздате.

Юзовский брал мои пьесы и обращался с ними именно как хотел. Играя на недочетах первых опытов, он эти недочеты превращал в «примитивный документализм очерка» и доказывал самую вредоносную свою «теорию» о том, что «выдумка» сильнее жизни. Получилось чорт знает что! Если бы я выдумал все свои пьесы, то они бы, по мнению критиков типа Юзовского, сделались «художественными» и несли бы большую «правду искусства». Но в них, оказывается, нет художественной правды с точки зрения снобов, исключительно потому, что прямо отражается действительность. Это, по их мнению, «наивный реализм», который потом подхватит и разовьет в «теорию» Гурвич.

По форме в предисловии Юзовского все правильно. От вас требуют углубления, художественного обобщения, типизации. Против чего же тут возражать? Но это было только соблюдением формы, без которой нельзя пропустить в нашу печать статью.

Меня оскорбляло бездушие, насмешливое, ядовитое бездушие, с каким Юзовский относился не только к моему труду - это еще так-сяк, но он с таким же бездушием относился к жизненному материалу, из которого вышли пьесы тех лет.

Люди, явления, жизнь со всем ее бурным, удивительно поэтическим стремлением к социалистическому будущему, драгоценные pocтки социализма в сознании людей времен первой пятилетки под эстетическим пером Юзовского превращались, в лучшем случае, в «новый социальный материал».

«„Tемп“, - писал Юзовский, - это наивное освоение нового социального материала. Это двусмысленная честность документации. Это недоверие к „выдумке“. Это простоватая „добросовестность“ - „чтобы было, как в жизни“».

«Честность документации двусмысленна» - это казуистика, намек, усмешка, литературная чертовщина, которую Юзовский опять-таки намекающе расшифровывает как «простоватую добросовестность».

Короче говоря, 15 лет тому назад Юзовский рекомендовал нашей драматической литературе очень осторожно, очень недоверчиво, очень критически поглядывать на нашу действительность, иначе эта литератуpa будет «простоватой», «достоверной», но никак не художественной.

Именно для того и противопоставлялась правда художественная правде жизненной, а жизненность на сцене шельмовалась как «примитивный газетный очерк», чтобы потом в категорической и агрессивной форме утверждать, что у нас нет драмы и быть не может.

«…» Космополитизм, как явление антипатриотическое, неминуемо, по логике вещей, должен был разъедать и разъединять нашу среду.

В 1943 году, при обсуждении «Новогодней ночи» А. Гладкова, Юзовский бросил мысль о том, что драматурги старшего поколения постарели, а вот-де Гладков пришел из жизни, знает эту жизнь и утирает нос старикам. Старшее поколение противопоставлено младшему, явилась абсурдная проблема «отцов и детей».

Это только один пример вредительской работы на размежевание, натравливание, стравливание внутри Союза писателей в рядах драматургов.

Другой пример из области критических диверсий, который, на мой взгляд, вскрывает конечную и контрреволюционную сущность антипатриотизма. После огромного успеха фильма «Мы из Кронштадта» Вс. Вишневский написал сценарий «Мы - русский народ». В нем были те же достоинства и те же недостатки, ярко и контрастно выраженные, какие были в первоначальном литературном варианте сценария «Мы из Кронштадта». Фильм «Мы из Кронштадта» вышел замечательный.

Что же случилось со сценарием «Мы - русский народ»? Его оплевал и осрамил Гурвич в своем критическом памфлете «Мультипликационный эпос», который считался «вершиною успеха» Гурвича.

Я не буду разбирать этот пасквиль не столько на сценарий, сколько на русский народ, где высмеивался и оплевывался героизм русского народа. Выделим это главное и вспомним последствия. Тогда у нас пошел гулять термин «козьмакрючковщина», в особенности в драматургии и кинематографе. Критики-антипатриоты нас предостерегали от героических сюжетов и героических образов. Это-де «квасной патриотизм», «козьмакрючковщина», то есть «наивная» выдумка, ничего общего с характером русского человека не имеющая.

Если мы говорим, что разгром антипатриотической группы театральных критиков очистит нашу атмосферу, усилит объединение наших сил, неминуемо даст свои положительные результаты в драматургии и театре, то мы практически говорим о живом нашем общем деле советских драматических писателей.



О корнях космополитизма и эстетства


Б. РОМАШОВ


Чтобы понять всю важность разоблачения антипатриотической группы театральных критиков, этих безродных космополитов, которые в течение долгого времени наносили вред советскому театру и драматургии, нужно оглянуться назад и проследить те истоки буржуазно-эстетского направления в театральном искусстве, носителями и продолжателями которого являются участники этой группы.

В своем выступлении по поводу журналов «Звезда» и «Ленинград» тов. А. А. Жданов приводил мысль Горького о том, что десятилетие 1907-1917 гг. заслуживает имени «самого бездарного десятилетия» в истории русской интеллигенции. «На свет выплыли символисты, имажинисты, декаденты всех мастей, - говорил тов. А. А. Жданов, - отрекавшиеся от народа, провозгласившие тезис „искусство ради искусства“, проповедовавшие безыдейность в литературе, прикрывавшие свое идейное и моральное растление погоней за красивой формой без содержания».

Как памятны эти слова! Как ясно обнаруживают они те далекие истоки антинародной, эстетски-буржуазной, формалистической линии в искусстве, которая была руководящей для этого отряда литературных гангстеров, с инструментами, взятыми напрокат у зарубежных собратьев по ремеслу.

Они бродили по закоулкам нашей советской драматургии и советского искусства, нанося удары направо и налево, отравляли сознание деятелей театра, и особенно молодежи, своей гнусной демагогической претензией на «борьбу за подлинное искусство, против «голой публицистики», против «лобовой постановки политических проблем в советских пьесах». Выхолощенные, проникнутые упадническим духом люди, считавшие Хемингуэя гением современной литературы, относившиеся с презрением к советской драматургии, имеют свою определенную генеалогию и своего прародителя. Имя этого прародителя - Мейерхольд.

Ведь история советского театра происходила на наших глазах, и мы помним тот период советского театра, когда услужливые космополиты всех оттенков принадлежали к так называемому «левому фронту» и молились на его руководителя Мейерхольда, который глумился над русской классикой, растерзывая в своих постановках Гоголя, Грибоедова, Сухово-Кобылина, Островского и, прикрывшись политическими лозунгами архиреволюционного содержания, сам трубил и заставлял своих сподручных трубить о том, что наступила «новая эра в искусстве», которой он, Мейерхольд, является родоначальником. Этот типичнейший космополит и антисоветский деятель, имевший в свое время довольно изрядные силы в своем лагере, был порождением именно того «самого позорного и самого бездарного десятилетия в истории русской интеллигенции», о котором писал М. Горький.

Еще до Октябрьской революции А. В. Луначарский назвал Мейерхольда «заблудившимся искателем», в котором живет «декадентский инстинкт жизнебоязни», и эта характеристика верно отражает сущность Мейерхольда как театрального деятеля. Он больше всего ненавидел русский театр, театр жизненной правды и быта. Он всегда ратовал за так называемый «условный театр», за подмену жизненной правды выхолощенной, самодовлеющей театральностью.

«…» Это тот самый Мейерхольд, о котором с таким восторгом писал критик Юзовский, что он, Мейерхольд, «вернул Островскому идеал, которым Островский обладал, но не решался его обнаружить» (!). Вот какие гнусности писал этот клеветник об Островском - величайшем нашем драматурге, являющемся создателем русской национальной школы в драматургии. Юзовскому до этого не было ровно никакого дела. «Островский был пламенным поклонником испанского театра, - пишет этот критик-космополит, - писатель московских купцов (!) увлекался похождениями испанских гидальго. В бытовых замоскворецких драмах он давал отражение комедий „плаща и шпаги“! Пришел Мейерхольд, и бытовой „Лес“ прозвучал как блестящий театральный памфлет, а в Счастливцеве и Несчастливцеве многие узнали Дон-Кихота и Санчо-Панса». Так писать мог безродный космополит, поплевывающий с высоты своего пигмейского «величия» на великую гордость нашей русской культуры! Он обвинял А. Н. Островского в «идейном двурушничестве», в «реакционных симпатиях».

А вот что писал Юзовский о Гоголе в постановке Мейерхольда: «Мейерхольд, убивший смех в „Ревизоре“, был ближе к Гоголю, чем MХAT, который в „Мертвых душах“ этот смех выносит все время наружу». Так все время «выносил наружу» Юзовский свою антипатриотическую сущность по отношению к русской классике.

«…» Не нужно думать, что театральная «философия» Мейерхольда, центральное место в которой занимал взгляд на театр как на «нарядный балаган», с его масками, с его гротеском «как основным началом сценической выразительности», вся эта эстетская, формалистская, снобистстская программа искусства, ярко выраженная в журнале «Любовь к трем апельсинам», изложенная Мейерхольдом в его статьях, окончательно исчезла после Мейерхольда. К сожалению, нет. Поиски «условной театральности», бегство от жизни, уход в мистику, в балаган, в формальные трюкачества проявились в постановках многих режиссеров, отравленных мейерхольдовской школой.

В основе мейерхольдовщины лежало презрение к советскому народу. Выросший в салонах императорского Петербурга, эпатировавший буржуазную публику своими постановками в Александринском и Мариинском театрах, и в театре В. Ф. Комиссаржевской, которая его, в конце концов, выгнала, Мейерхольд был паясничающим лакеем крупной буржуазии, глубоко презиравшим демократическое идейное русское искусство. Он целиком был связан с растленной буржуазной западной культурой и всячески протаскивал ее, пытаясь уничтожать традиции великого русского театра. И эти его взгляды переняли его ученики, культивировавшие эти взгляды в своих теоретических трудах.

Все эти профессоры - Гвоздев, Алперс, Мокульский, воспитывались именно в тот период, когда в Ленинграде существовал все тот же культ Мейерхольда в некоторых кругах театральной интеллигенции. Институт истории искусств в Ленинграде был центром формалистической, идеалистической реакционной театральной мысли. Достаточно ознакомиться с «Временниками» отдела истории и теории театра этого института, чтобы понять, какую «теоретическую базу» подводили все эти ученые под историю театра. Эти взгляды сохранились и до нашего времени и отравляют с кафедр наших вузов советскую молодежь, как это было в ГИТИСе, в Литературном институте и в других учебных заведениях.

Группа критиков-космополитов всячески поддерживала эти формалистические, реакционно-эстетские взгляды на искусство, глубоко чуждые марксистско-ленинскому его пониманию, и недаром Бояджиев и Малюгин с такой ненавистью говорили о советской драматургии, с таким пренебрежением относились к работам советских драматургов, протаскивая антинародные буржуазно-эстетские взгляды на драматическую литературу.

Недаром Малюгин, будучи весь проникнут эстетско-буржуазным духом, советовал молодежи учиться по американским источникам. А все эти цимбалы, янковские и дрейдены, захлебываясь от восторга, млели перед каждой безделушкой европейского изготовления и со снобистским презрением относились к советским пьесам. Все это порождения одного и того же явления, которое тянется очень издалека, и политический эквивалент его в наши дни совершенно ясен.

«…» Статьями об антипатриотической группе критиков-космополитов партийная печать помогла нам в нашей работе, расчищая дорогу для советского театра и драматургии.



За родное советское искусство


И. ПЫРЬЕВ


Так же, как и в области театра, у нас в кино тоже есть называющие себя критиками космополиты, проповедующие свои враждебные взгляды на искусство. Никакое истинно народное произведение никогда не взволнует таких «критиков». Прочтя хороший сценарий или посмотрев прекрасную советскую картину, они не обрадуются успехам родного искусства. Их ничто не может потрясти: их не тронут захватывающие места картины, они не рассмеются веселой шутке, их не взволнуют радости и горести героя. Они даже не посчитают своим долгом посмотреть фильм вместе со зрителем где-нибудь на Таганке или на Красной Пресне, не поговорят с народом о картине, хотя бы при выходе из кинотеатра. Зачем?! Им и так все ясно! Они напишут о произведении искусства, которое создавалось трудом большого коллектива творческих людей, бесстрастную, сухую, полуиздевательскую рецензию, которая ни художнику, ни зрителю нечего не скажет и никакой пользы не принесет. А дома, в кругу своих коллег-единомышленников, они будут говорить о картине противоположное тому, что только что писали, и, сравнивая ее с недавно виденной американской, сетовать о том, как отстала наша кинематография от западной. Так делали сутырины, оттены и иже с ними.

Юзовские, борщаговские, левины, малюгины и прочие, работая многие годы в нашем искусстве в качестве редакторов сценарных отделов киностудий, членов редколлегий, членов Художественного совета Министерства кинематографии и даже сценаристов, ни разу не выступали со статьями о советской кинематографии вообще и с критикой каких-либо картин в частности.

В продолжение десятка лет они сознательно игнорировали и замалчивали успехи и победы нашего кино, не замечали его силы, его огромного значения, его боевой партийности и подлинной народности.

Особенно активно развернули свою деятельность космополиты в Ленинграде под руководством ярого врага советского искусства Л. Трауберга. Эти горе-теоретики считают, что родоначальником советской кинематографии является американский кинематограф с его бандитско-приключенческими, комедийными и эксцентрическими фильмами. Они утверждают, что именно на этих американских фильмах выросла и нашла свой путь вся советская кинематография.

…Если верить их вымыслам, то у нас до прихода так называемых «фэксов» (название, рожденное пресловутой «Фабрикой эксцентрического актера», созданной в Ленинграде Г. Козинцевым и Л. Траубергом) не было, собственно говоря, никакой кинематографии. В своих высказываниях и статьях они усиленно старались осмеять и всячески дискредитировать советскую кинематографию первых революционных лет. «…» Мы не безродные космополиты, мы все это понимаем, знаем и никому не позволим искажать действительную историю советского кинематографа.

Мы не собираемся принижать роль С. Эйзенштейна в развитии нашей кинематографии. «Броненосец Потемкин» - это шедевр советского искусства. Но это только этап в развитии нашего кино - этап, во многом оплодотворивший его, но пройденный.

«…» Следует также вспомнить один из неудачных фильмов выдающегося мастера С. Эйзенштейна «Генеральная линяя». В этом фильме режиссер поставил перед собой благодарную задачу - показать первые годы коллективизации сельского хозяйства. Но к решению этой новой для себя задачи он подошел со старыми формалистическими методами «монтажа аттракционов», чем исказил и действительность, и характер русских людей.

Ошибки автора великого «Броненосца» в фильме «Генеральная линия» шли, конечно, не от злого умысла исказить характер русского человека, а от непонимания современной действительности, современной жизни своего народа. Поэтому он и потерпел поражение.

Для того, чтобы создавать глубоко правдивые, волнующие произведения искусства, надо чувствовать кровную и неразрывную связь с народом, к которому принадлежишь. Чем ближе искусство к жизни, чем оно реалистичнее, тем сильнее и ярче его национальное своеобразие. «…»



Московский Университет, 18 февраля 1949 г.


Идеологическая диверсия, осуществляемая презренными космополитами и формалистами, получила достойный отпор.


Против космополитов в искусствознании


А. ИВАНОВ, студент искусствоведческого отделения филологического факультета:


«…» Еще находятся люди, которые, стоя на позициях буржуазного космополитизма, оплевывают лучшие достижения советского искусства, неправильно ориентируют наших писателей и художников, нанося тем самым огромный вред социалистической культуре. Среди этой группы так называемых художественных критиков должны быть в первую очередь указаны А. Эфрос, Н. Пунин, О. Бескин, уже давно известные своими клеветническими измышлениями о советском искусстве и русском классическом искусстве XIX века.

К сожалению, взгляды А. Эфроса и Н. Пунина разделяются в известной степени частью художественных критиков. Чем, как не этим фактом, можно объяснить то недружелюбное отношение, которое встретили со стороны этих критиков такие произведения советского изобразительного искусства, как, например, картина Лактионова «Письмо с фронта» и картина Ромаса «На плотах», удостоенные Сталинской премии. «…» Большой вред принесли писания и разговоры этих законодателей формалистической критики и молодым искусствоведам и художникам, которым они внушали свои снобистские «идейки». Часть студенчества некритически воспринимала их слова о несовершенности работ ряда замечательных советских художников.

Но мы слишком горячо верим в правоту нашего дела, в правильность избранного нашим народом пути, чтобы теории антипатриотических критиков сумели оказать на нас сколько-нибудь существенное влияние.



Злобный клеветник Б. Дайреджиев


И. ЛАЗУТИН, студент юридического факультета:


Группа гурвичей и юзовских организованно, заранее выработанными методами всеми силами пыталась опрокинуть все ценное и самобытное в русской литературе, пустить под откос то, что несут народу передовые советские драматурги. Более того, они осмеливались поднять руку на Горького, пытались заглушить трубный голос Маяковского.

Группа воинствующих двурушников-космополитов, душителей новых ростков социалистической культуры, уходит своими корнями к тем временам, когда искалеченный в боях за Родину Н. Островский, прикованный к постели, уже испытал травлю со стороны тех, кто с позором разоблачен сегодня.

«…» Отдавая последние силы роману «Как закалялась сталь», Н. Островский, окрыленный надеждой до конца стоять в боевом строю писателей, получил «пинок в лицо» от критика Б. Дайреджиева. В своей статье в «Литературной газете» от 5 апреля 1935 года, озаглавленной «Дорогой товарищ», Дайреджиев пытается сделать то, чего не могли сделать сочинские недобитые бандиты.

«Здесь мы должны отметить ошибку редакции „Молодой гвардии“, - пишет Дайреджиев. - Дело в том, что Корчагин - это Островский. А роман - человеческий документ». Роман «Как закалялась сталь», роман, признанный гимном революционной молодежи, Б. Дайреджиев считает издательской ошибкой. Ошибкой, по Дайреджиеву, является то, что «Корчагин - это Островский», человек, который «физически потерял почти все, остались только непотухающая энергия молодости и страстное желание быть чем-нибудь полезным своей партии, своему классу» (Н. Островский, «Автобиография», журнал «Молодая гвардия», январь 1932 года). По мнению Дайреджиева, редакция «ошиблась», опубликовав роман Н. Островского - «человеческий документ».

Дайреджиев обвиняет Н. Островского в том, что «по мере того, как мир смыкается железным кольцом вокруг разбитого параличом и слепого Островского, семейная неурядица борьбы с обывательской родней жены Корчагина начинает занимать центральное место в последней части романа». Где, когда, какими рыбьими глазами Дайреджиев увидел «семейную неурядицу» на «центральном месте» в романе? Все это нельзя объяснитъ только непониманием Дайреджиевым борьбы старого и нового, морали капиталистической и морали социалистической. Трудно объяснить это политической безграмотностью автора статьи «Дорогой товарищ». Это сознательный выпад против молодого пролетарского писателя.

В своей иезуитской критике Дайреджиев не останавливается и перед личным оскорблением Островского.

«Прикованный к койке, Островский не замечает, как мельчает в этой борьбе его Павка». Нужно быть злобным клеветником, чтобы, видя формирование нового советского человека, неумолимую кристаллизацию его большевистской воли и железного характера, назвать это «измельчанием». Апогеем этого грязного пасквиля являются строки: «Типичные черты Корчагина начинают вырождаться в индивидуальную жалобу Островского через своего героя». Превратить боевой клич коммуниста в «индивидуальную жалобу» калеки - до какого цинизма доходил Б. Дайреджиев в своей злобной «критике». Кто, как не сам Островский, говорил: «…В своей дороге я не „петляю“, не делаю зигзагов. Я знаю свои этапы и пока мне нечего лихорадить. Я органически, злобно ненавижу людей, которые под беспощадными ударами жизни начинают выть и кидаться в истерику по углам». (Письмо к П. Н. Новикову. Сочи, сентябрь 1930 года).

Выступить в газете с «публичным вызовом» к писателю Вс. Иванову взять на себя «инструментовку», «техническую шлифовку» и озвучение книги, с тем, чтобы она стала в «уровень» - это ироническое сострадание по адресу незаурядного таланта. Хуже того - это сбрасывание со счетов Островского-писателя.

Конечно, эта травля не могла не возмутить Островского. В своей ответной статье в «Литературной газете» 11 мая 1935 года Островский пишет: «Если вы, Дайреджиев, не поняли глубоко партийного содержания борьбы Корчагина с ворвавшейся в его семью мелкобуржуазной стихией, обывательщиной и превратили все это в семейные дрязги, то где же ваше критическое чутье? Никогда ни Корчагин, ни Островский не жаловались на свою судьбу, не скулили, по Дайреджиеву. Никогда никакая железная стена не отделяла Корчагина от жизни, и партия не забывала его. Всегда он был окружен партийными друзьями, коммунистической молодежью, и от партии, от ее представителей черпал свои силы. Сознательно или бессознательно, но Дайреджиев оскорбил и меня, как большевика, и редакцию журнала „Молодая гвардия“…»

Обвинить в «жалобе» страстно влюбленного в жизнь борца, неукротимого воина-комсомольца, задушить бьющий ключом молодой талант - хуже, чем «пинок в лицо», это значит всадить нож в спину пролетарского писателя. Возведя травлю передовых советских писателей и драматургов в профессию, критик Дайреджиев облил грязью пьесу Н. Вирты «Хлеб наш насущный». Трудно быть равнодушным, когда жалкое отребье реакционных эстетов гурвичей, юзовских, дайреджиевых поднимает руку на тех, кто является гордостью русской национальной культуры, чья жизнь, как подвиг, будет вечным примером в борьбе за дело Ленина-Сталина.



Комсомольская правда, 28 ноября 1950 г.


Правдивая повесть


Началось это с небольшого. Из Смоленщины пришло в редакцию письмо. Преподаватель Тумановской сельскохозяйственной школы инженер Александр Васильевич Амосов рассказал историю Анатолия Щепкина и Галины Чаловой.

Молодые люди познакомились в Доме культуры. Чалова работала лаборанткой по испытанию строительных материалов. Щепкин пока не назвал своей профессии. Был он сдержан, вежлив, культурен, много рассказывал о русском архитекторе Баженове, о живописи и новых книгах. Галина дорожила этим знакомством и предполагала, что Анатолий - студент архитектурного института. Но однажды, когда они шли на стадион, Щепкин обратил внимание девушки на карниз нового дома и сказал, что это его работа. «Так ты, Толя, простой штукатур?» - спросила она разочарованно и сразу же представила его в спецовке, забрызганной известью. Анатолия этот вопрос обидел.

Дальше, как пишет Галина в письме к подруге, произошло следующее:

«Мы шли молча. Разговор уже не клеился. У самого входа на стадион он вдруг повернулся и быстро пошел назад. Так и не сказал мне ни слова, не попрощался. И, как я ни старалась потом помириться, нашей дружбе пришел конец. Толя не хочет больше со мной встречаться».

Рассказ об этой размолвке был напечатан в газете под названием «Ссора». Прочли его тысячи юношей и девушек. Письма начали поступать с заводов, из учебных заведений, колхозов и воинских частей: «Ссора» стала поводом для большого и интересного разговора о рабочей гордости молодых строителей коммунизма.

«…» «Щепкин ведь живет не в Америке», - пишут многие и размышляют: произойди там такая история, простой штукатур не мог бы сказать своей девушке, что он гордится своей профессией, что она нужна для родины, ведь девушка знает, что Белый дом не собирается строить новых гидроэлектростанций, ремонтировать полуразрушенные дома рабочих в Гарлеме и возводить коттеджи в индейских резервациях. Рабочему парню нелегко попасть в университет, нужны деньги. А где ему взять их?

«…» Советский человек, созидатель и творец, чувствует себя исторической личностью, человеком, украшающим землю для радостей настоящего и будущего. Это гордое и самое дорогое чувство неосторожной фразой оскорбила Галина Чалова. «Откуда это у нее? - спрашивают сотни юношей и девушек. - Она же наш советский человек, интеллигент!» И тут же многие из них совершенно правильно оценивают се слова о «простом» штукатуре как буржуазный пережиток в ее сознании. Что же касается вопроса об интеллигентности Чаловой, то здесь многие авторы писем говорят: трудно сразу решить, кто из них больше интеллигент - Анатолий Щепкин или Галина Чалова.

В самом деле: кто из них больше интеллигент?

«Чалова, наверное, считает себя интеллигенткой? - пишет из города Слуцка Евгений Ляшенко. - По некоторым данным это действительно так: она окончила техникум, работает лаборанткой. На этом основании она мечтает о друге-ровне, каком-нибудь интеллигенте, хотя бы студенте архитектурного института. Поэтому ее, видимо, так и покоробило, когда она „обманулась“ - узнала, что Щепкин - простой штукатур».

«…» Интеллигент происходит от латинского слова «понимающий». В словаре Даля об интеллигенции сказано, что это разумная, образованная, умственно развитая часть жителей. Раньше, как правило, «путь в интеллигенцию» шел только через высшее учебное заведение. Ограничен и невелик был круг профессий, которые давали людям право называться интеллигентами: инженер, писатель, учитель, художник, врач…

Партия большевиков заботливо растила в нашей стране новую производственно-техническую интеллигенцию, оказывала и оказывает ей всяческую поддержку и помощь. Но кроме старого и привычного пути формирования интеллигенции, через высшие учебные заведения, И. В. Сталин с гениальным предвидением определил другую сторону этого дела.

«Другая сторона дела состоит в том, - говорил товарищ Сталин, - что производственно-техническая интеллигенция рабочего класса будет формироваться не только из людей, прошедших высшую школу, - она будет рекрутироваться также из практических работников наших предприятий, из квалифицированных рабочих, культурных сил рабочего класса на заводе, на фабрике, в шахте».

Трудно определить - кто рабочий, кто интеллигент! В этом тоже примета нашего светлого времени.

Почему же многие, «принимая» в среду молодых интеллигентов штукатура Анатолия Щепкина, не хотят называть Галину Чалову интеллигенткой? Почему некоторые товарищи называют Чалову - Чебутыкиной?

Здесь надо вспомнить пьесу А. Чехова «Три сестры». Помните, как мечтала о трудовой деятельности Ирина Прозорова, как тосковала по той сильной, здоровой буре, которая сдует с человеческого общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку? Но и в этом будущем обществе не собирался работать опустившийся военный доктор Чебутыкин.

- Как вышел из университета, так не ударил пальцем о палец, - говорит он сам о себе. - Даже ни одной книжки не прочел, а читал только одни газеты… Вот… Знаю по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там писал - не знаю…

Трудно представить себе этот образ в нашей советской действительности. Но черты «чебутыкинщины» молодежь замечает и безжалостно осуждает в некоторых своих товарищах.

Кена Видре Перед рассветом

Конец сталинской эпохи глазами школьной учительницы

Я вспоминаю последние годы жизни Сталина как время темное, мрачное, как возвращение атмосферы страха, характерной для предвоенных лет. Резко изменились к худшему отношения со вчерашними союзниками - Англией, Францией, США. Наступил период «холодной войны». Сталин возобновил расправу над своими мнимыми политическими противниками - вспомним хотя бы «Ленинградское дело». Советские воины, побывавшие в плену, снова попадали в лагеря, теперь уже в наши. Люди, перенесшие немецкую оккупацию (не по своей вине!), притеснялись, на них смотрели с подозрением.

Начались последовательные нападки на искусство (травля Ахматовой и Зощенко, 1946; Шостаковича и Прокофьева, 1947) и науку - генетику, «лженауку» кибернетику, языкознание. А в конце 1940-х началась антисемитская кампания.

Сначала в газетах взялись за театральных критиков, осмелившихся не восторгаться пьесами почему-то ставших вдруг неприкасаемыми советских драматургов средней руки, Софронова и Сурова (кто их помнит теперь?). Критики, как выяснилось, прятались за псевдонимами. В газетах сообщались в скобках их подлинные фамилии - сплошь еврейские. Насколько я помню, большинство литераторов оторопело отмалчивались. Лишь Константин Симонов, сделав вид, что не понял, куда ветер дует, поместил в «Комсомольской правде» небольшую заметку «О псевдонимах», в которой объяснил общеизвестное: псевдонимы и в советской, и в международной практике общеприняты - это личное дело автора. Ссылался и на себя: «Константин» - псевдоним, а почему Симонов предпочел его «Кириллу», касается только самого Симонова и больше никого. Впрочем, когда антисемитская кампания приняла угрожающие масштабы, перед самой смертью Сталина, голос Симонова прозвучал в общем хоре, пришлось и ему промямлить что-то об опасности «еврейского национализма».

Сейчас, когда часть общества склонна идеализировать советские времена («Прощай, империя, моя шестая мира»), считаю нелишним напомнить о некоторых реалиях этой «шестой мира». Хочу рассказать о людях, с которыми я общалась - сослуживцах, друзьях и просто знакомых.

В начале пятидесятых в нашем доме появился новый для меня человек - оказалось, друг отца еще с молодых лет. Иван Романов (отчества не помню, а жену звали Аполлонией) был рабочим, как и мой отец. Отец был токарем, а Романов - печатником. Оба стали профессиональными революционерами, только Романов - меньшевиком, а отец - большевиком, что не мешало их дружбе. Судьба их сложилась по-разному. Романов вернулся недавно из сибирской ссылки и жил где-то под Москвой (может быть, и за 101-м километром). Он часто приходил с дочерью Женей. Она была года на два старше меня. Всю войну, пока отец томился в ссылке, Женя была на передовой, вытаскивая раненых из-под огня. Мне запомнилось, как однажды Романов появился в нашей квартире взволнованный, с трясущимися губами: «Иосиф! Вчера мне попался журнал „Крокодил“, поглядел на карикатуры, на носатых врачей в белых халатах, и все понял - опять орудует черная сотня!»

В те годы я преподавала словесность в школе, но в школе не совсем обычной. В ней когда-то училась Зоя Космодемьянская, и школа носила ее имя. Директор, Николай Васильевич Кириков, депутат Моссовета, был председателем Школьной комиссии в Моссовете. Школа стала своеобразным питомником руководящих комсомольских работников и депутатов всех рангов - от районных до Верховного Совета СССР. Огромную территорию школы, основную часть которой составлял роскошный фруктовый сад, ограждала металлическая фигурная решетка, выкрашенная серебряной краской. Пакеты с фруктами преподносились первоклашкам в день их первой школьной линейки. Остальная часть вручалась всяким начальникам, полезным для школы людям - пустячок, а приятно! Бесконечные делегации, среди них много иностранных - коммунисты из разных концов мира. Их приветствовали в огромном зале, прекрасный хор пел популярную тогда песню «Москва-Пекин».

Однажды я нос к носу столкнулась с Хрущевым - ему и его свите директор показывал наш сад.

Я оказалась в этой школе случайно. Мыкалась без работы: несмотря на русскую мать и донельзя обрусевшего отца-еврея, уроженца Петербурга (дед мой был «николаевским солдатом»), я в 1940 году почему-то записалась еврейкой, то есть являла собой «инвалида пятого пункта» - евреи еще ухитрялись шутить.

Порекомендовала меня в ту школу Фрида Вигдорова, ее очень уважали в педагогических кругах. Книга Л. Т. Космодемьянской, матери Зои, фактически была написана Фридой. В школе произошел какой-то конфликт, и одна из лучших словесниц города Вера Новоселова ушла в середине года, хлопнув дверью.

С детьми я сразу нашла общий язык. В том микрорайоне было много бараков (строительство хрущоб было еще впереди), но мои новые ученики были на редкость интеллигентными - много читали, говорили на хорошем русском языке. Надо отдать должное директору, он делал многое для детей: в нашем зале видный музыковед, профессор консерватории проводила цикл лекций-концертов с участием прекрасных музыкантов; мы водили детей в Третьяковку, и там лучшие экскурсоводы, в контакте с учителями, знакомили наших детей с историей русского искусства.

Но среди учителей я чувствовала себя чужой. Было принято после занятий часами толкаться в учительской. Вместе отмечали пролетарские и иные праздники, на которых непременно четыре немолодые дамы исполняли ритуальное песнопение с рефреном: «Все четверо, четверо любим мы вас!» Кириков обожал подхалимаж.

Приятельские отношения у меня сложились лишь с Зинаидой Николаевной Кулаковой. Она побывала на моих уроках, сделала несколько критических замечаний, дала полезные советы и предложила работать слаженно, как они работали с ее ушедшей подругой.

И еще Зина мне сказала: «Кена, будь осторожна. Инна Васильевна (наша коллега, тоже преподававшая русский язык и литературу) - стукачка. Похоже, ее поймали на крючок, когда она сгоряча шумела по поводу подписки на заем». Я поблагодарила Зину и намотала на ус.

По мере того как антисемитская кампания набирала обороты, мое положение в школе стало осложняться. Каждое утро я волевым усилием заставляла себя одеться и пускалась в дорогу к месту службы, стараясь не глядеть на колеса трамваев.

Как- то завуч сделал мне замечание, что я слишком много внимания уделяю западной литературе в ущерб русской (в программе тогда был Шекспир). Я нашла, что ответить, и Зина не промолчала. Когда я входила в учительскую, возбужденные разговоры смолкали. Но постепенно стесняться перестали, Инна Васильевна говорила при всех, но явно для меня: «Больше всего мне детей жалко…» А потом мне одной в коридоре: «А что говорит ваш папа по поводу этого ужаса?» Отвечала твердо: «Что он может говорить, папа мой, он целиком доверяет товарищу Сталину». Отстала.

Преподавательница географии, дама с внешностью Екатерины Великой, в моем присутствии рассказывала антисемитские анекдоты, по-моему, неостроумные и довольно гнусные. Еще недавно я позанималась с ее внучкой, и она подарила мне, посоветовавшись с Зиной, томик Боратынского. То директор, то завуч рассказывали анекдоты про Рабиновичей и Вайнштейнов, обязательно жуликов и мерзавцев. На собрании учителей вдруг поставили мой отчет о классном руководстве. Думаю, хотели подвергнуть меня экзекуции. Но не получилось - я работала на совесть.

А когда в 1952 году я вернулась из отпуска, перед самым началом занятий секретарь мне протянула приказ: «Вы уволены». В коридоре кто-то мне шепнул: «Немедленно иди к профоргу, тебя уволили незаконно - должны были предупредить перед отпуском». Профорг вышла из кабинета директора и сказала мне: «Приступайте к урокам - приказ аннулирован». Что было, то было.

***

Начало пятидесятых… Статейки про театральных критиков-космополитов казались мне невинными шуточками. Настала пора массового увольнения с работы сотрудников-евреев (из так называемых идеологических учреждений) независимо от заслуг и талантов. Начались аресты, и наконец пришла пора «врачей-убийц». Помню, одна тихая молодая учительница сказала: «А я еще не верила…» Во время наших частых вечерних прогулок с Фридой Вигдоровой мы делились с ней впечатлениями от происходящего. И вот почему-то именно эта фраза - «А я еще не верила» - произвела на Фриду самое тяжелое впечатление.

Но были и приятные неожиданности. Преподавательница истории и секретарь парторганизации Раиса Васильевна не вызывала у меня симпатий: грубоватое лицо с некрасиво вздернутым носом, всегда один и тот же выглядевший казенным пиджак… И вот представьте, Раиса Васильевна, в отличие от большинства коллег, не безмолвствовала, когда директор начинал свои разговорчики про Рабиновичей. Она тут же вмешивалась: «А я вот знала на фронте одного Иванова, ну и трус же был, и пройдоха к тому же. Дезертировал в конце концов».

Однажды нам, классным руководителям, велели провести с учениками беседу о «врачах-убийцах». Я шла как на казнь. Не могла же я сказать детям, что не верю в эти провокационные выдумки. Но мои семиклассники не дали мне открыть рот и загалдели: «Да не надо!… Зачем? Мы и так все понимаем». Зина мне потом рассказала, что Раиса Васильевна во всех классах, где преподавала, провела беседу, говорила об имеющих место «перегибах», что плохих наций не бывает, напомнила и об интернационализме.

Я посмотрела на нее другими глазами…

А когда вождь опочил и воздух несколько очистился, я подошла к Раисе Васильевне и сказала, как она мне помогла, поблагодарила. А она мне: «Пустяки. Иначе и быть не могло». Но явно была тронута. Мужества этой бывшей фронтовичке было не занимать.

Пожалуй, закончу описание этого мрачного времени еще одним светлым штрихом.

В редкие свободные часы я бывала в доме моей школьной подруги Лены Конюс. Мать Лены Эсфирь Мироновна (кстати, родная тетка замечательного актера Александра Калягина) была известным врачом-педиатром. В один из моих приходов, когда страсти по поводу «врачей-убийц» достигли особого накала, Лена, угощая меня вкуснейшей квашеной капустой, сказала: «Это вчера принесла дочь одного священника из Подмосковья, мать маминого пациента. Вдруг привозит всякие плоды их сада-огорода и говорит: „Батюшка просил вам передать, что он вас о ч е н ь уважает“».

***

Считаю необходимым вернуться назад, в предвоенные годы - рассказать о моих сверстниках, появившихся на свет в России после революционных бурь и братоубийственной войны.

Два относительно мирных десятилетия сделали их непохожими на старших братьев и сестер, бросавшихся по первому зову партии то строить Магнитогорск, то возводить новый город Комсомольск-на-Амуре. Как правило, начинали стройки энтузиасты, а заканчивали заключенные, узники сталинских лагерей.

Почва в России на редкость плодоносна: после беспримерных потерь, понесенных страной, выросло новое поколение, много обещавшее стране. Ему были свойственны тяга к знаниям, широкая образованность, обилие талантливых людей.

Возникновение в Германии фашистской чумы и приход к власти Гитлера способствовали росту гуманистических настроений в советской России. Ведь противостоять фашистской агрессии можно было, только объединившись с демократическими движениями на Западе. Когда в республиканской Испании в середине тридцатых годов произошел фашистский путч, мы с романтическим восторгом следили за борьбой республиканцев и интербригадовцев-антифашистов из разных стран, в том числе из СССР. Победа Народного фронта во Франции, Международный конгресс антифашистских деятелей культуры - все это сближало советское общество с демократическими силами всего мира. В Москве стал выходить замечательный журнал «Интернациональная литература». Одна за другой начали издаваться лучшие книги выдающихся писателей Запада: Хемингуэя, Ремарка, Олдингтона, Хаксли, Голсуорси, Мартена дю Гара…

И вдруг… катастрофа! В августе 1939 года Сталин заключает Договор о дружбе и сотрудничестве с гитлеровской Германией. Каково было увидеть мерзкую ухмыляющуюся рожу Риббентропа рядом с привычной физиономией Молотова на первой странице коммунистической «Правды»! На всю жизнь запомнила потрясение, которое я тогда испытала: на странице той же «Правды», вскоре после заключения пресловутого Договора, я прочитала цитату из речи Гитлера, заканчивающуюся мерзким антисемитским выпадом. Газета напечатала этот абзац целиком, безо всяких комментариев. Я была так ошеломлена, что запомнила даже место, где была напечатана эта гадость. 2-я полоса «Правды», крайняя колонка справа. Никогда не встречала в нашей печати упоминания об этом позорном факте, даже во времена хрущевской оттепели.

Мы позволили Германии начать Вторую мировую войну.

Однако все случилось не так, как задумывал товарищ Сталин. Не удалось ему поделить мир с Гитлером. Меньше чем через два года Гитлер вероломно напал на Советский Союз. Это слово «вероломно» Сталин повторял тогда неоднократно, с неподдельной горечью.

А мои ровесники в октябре 1941-го в рядах московского ополчения прикрыли своими телами родную Москву. Такова была судьба этих замечательных ребят. И все-таки они погибли за родину, сокрушая фашизм, а не так, как планировал Сталин.

***

Этот экскурс в предвоенное прошлое предваряет рассказ о моем сражавшемся и уцелевшем соученике по московской школе на Малой Бронной Юре Тимофееве. Он рано умер, но имя его не забыто - Юру помнят многие литераторы, его современники. С радостью прочла страницы, посвященные Юре, в «Дневнике» Аркадия Ваксберга, подружившегося с ним за годы совместной работы в «Литературной газете». В школьные годы меня с Юрой сблизила страстная любовь к поэзии, особенно к поэзии Серебряного века (тогда это название еще не закрепилось). Мы обменивались пожелтевшими сборниками Блока, Ахматовой, Кузмина… С упоением читали только что переведенные шедевры англо-американских писателей - прежде всего «Прощай, оружие» Хемингуэя, «Контрапункт» и «Шутовской хоровод» Олдоса Хаксли…

Помню в начале 1941 года на сцене битком набитого школьного зала только что вернувшегося из захваченного немцами Парижа Илью Эренбурга, еще нестарого, худощавого. Кто-то из соучеников пригласил его приехать в нашу школу встретиться с советской молодежью. На столе большая корзина белой сирени - подарок Эренбургу. А вечер ведет Юра Тимофеев. Сначала Эренбург читает главы из начатого романа «Падение Парижа». После окончания чтения Юра просит Эренбурга поделиться воспоминаниями о героической борьбе испанских республиканцев, к тому времени уже разбитых совместными усилиями фашистов - испанских, немецких, итальянских. Эренбурга просят рассказать об интербригадовцах, особенно писателях, принимавших участие в борьбе с фашистами. Больше всего нас интересует Эрнест Хемингуэй. Однако ничего нового о нашем кумире мы не услышали.

Разговор был продолжен и после окончания вечера - пока устроители встречи бегали за такси, нам (Юре, Лене Конюс, которая дружила с нами обоими, и мне) было поручено занимать нашего гостя разговором. Лена спросила, как Илья Григорьевич относится к «обновленной Ахматовой», имея в виду впервые после многих лет вынужденного молчания вышедший новый сборник Ахматовой «Из шести книг». «Старая Ахматова мне нравится больше», - подхватил разговор Эренбург. Юра с детской почтительной настойчивостью наводил разговор на Хемингуэя. Бесполезно! Лишь позже я поняла причину: из печати мы узнали, что недавно опубликованный на Западе роман Хемингуэя (об испанских событиях) «По ком звонит колокол» вызвал резкое недовольство властей. В романе под слегка измененным именем (Карков) был изображен замечательный советский журналист Михаил Кольцов («Испанский дневник» и др.), в 1940-м арестованный и, по-видимому, расстрелянный.

Через несколько месяцев после того вечера новоявленный друг Сталина напал на СССР. Холеный мальчик Юра Тимофеев, профессорский сынок, не дожидаясь призыва, пошел сражаться с фашистами. Он стал пулеметчиком, а потом журналистом фронтовой газеты. После окончания войны закончил институт и начал работать в Радиокомитете. Быстро выдвинулся и вскоре возглавил Детский отдел Всесоюзного Радио.

Я же в начале пятидесятых была безработной. Как-то, возвращаясь откуда-то после очередного отказа, встретила Юру и пожаловалась ему на свое горестное положение. Он сказал: «Это сейчас очень трудно. Впрочем, я попробую. Пойдем». Мы пришли в Радиокомитет, в большую приемную, и Юра скрылся за огромной дверью. Я ждала, как мне показалось, очень долго - больше получаса, разозлилась и ушла.

В тот же вечер рассказала Фриде Вигдоровой о происшедшем. Фрида посмотрела на меня долгим, пристальным взглядом и сказала: «Юра прав, это сейчас очень трудно».

Через некоторое время я узнала, чем закончилось Юрино пребывание в начальниках. Однажды ему вручили предписание уволить всех радиожурналистов-евреев. Юра твердо сказал: «Увольняйте меня, я этого не сделаю». Ну, его и уволили.

***

5 марта 1953 года страна узнала о смерти вождя. Скажу прямо: я почувствовала облегчение. Появилась надежда, что надвигающийся мрак рассеется и страна избежит фашистского безумия. И все-таки, когда я поздним вечером вышла пройтись перед сном, мне показалось, что верхние этажи домов зашатались и стали сдвигаться - то ли рухнут мне на голову, то ли сомкнутся и закроют небо. Колени ослабели. Мне стало очень страшно. Заговорило что-то подсознательное, глубоко затаившееся в душе. Видать, не очень-то я была уверена в светлом будущем, ожидающем страну без Сталина.

Назавтра опять школа. В учительской тягостное молчание, заплаканные физиономии. Зина Кулакова взглянула на меня и неуверенно пробормотала что-то вроде: «Вот, хорошие люди умирают…» Я заторопилась к детям. В коридоре Зина меня догнала: «Кена, да ты что? Думаешь, я прощу людоеду загубленного в лагере дядю Сашу?!» Я уже слышала от Зины о воспитавшем ее дяде-меньшевике и его судьбе. Я уже бывала в ее домике в Покровском-Стрешневе, который дядя с семьей делил до ареста со своим другом, тоже в прошлом меньшевиком, профессором эконом-географом Рафаилом Михайловичем Кабо, отцом известной писательницы Любови Кабо. Мир тесен: Кабо и его жена были ближайшими друзьями моего отца, еще со времен печорской ссылки в эпоху проклятого царизма.

Пожалуй, после смерти Сталина я впервые увидела значительную часть советских граждан в состоянии возбуждения, граничившего с психозом. Во время прощания с любимым вождем в Колонном зале улицы в центре города кишели народом. Ко мне прибежала моя подруга Лена, однокурсница, тогда преподавательница филфака, соседка по Спиридоньевке, жена моего друга. Она была на себя не похожа, вся дрожала. Я впервые наблюдала психоз с такого близкого расстояния. «Я поведу Сашу (трехлетнего сына, - К. В.) попрощаться с великим человеком! Пусть он запомнит этот день». И дальше: «Ты представляешь, Наташа (ее золовка и тоже моя подруга, - К. В.) заявила, что не выпустит Сашу из дому. Сидит и спокойно пьет чай. Как будто ничего не произошло!» Я Лену усадила, дала водички… Да что там… Пришлось мне вылить на нее не один ушат воды, чтобы привести в чувство. Пришлось напомнить про алма-атинскую компанию ее однокурсников, которых арестовали ни за что ни про что, и что сидеть бы и ей с ними по воле вдруг полюбившегося ей вождя, если б не вернулась она из эвакуации в Москву незадолго до ареста друзей. И про Ходынку напомнила… Как в воду глядела - до сих пор неизвестно, сколько подобных энтузиастов, бросившихся прощаться с почившим вождем, было затоптано, задавлено толпой. Попросила пожалеть ребенка. Лена протрезвела малость. Обошлась без прощания, вернулась домой.

Скорбь не помешала гражданам, как всегда в тревожное время, выстроиться в очереди перед магазинами, особенно комиссионными - скупали ценные вещи.

Как всегда делилась с Фридой Вигдоровой первыми впечатлениями от происходящего. Передам то, что особенно врезалось в память. Жена известного профессора (по-моему, имени его она мне не назвала) сказала ей при встрече: «Подумайте, любимый аспирант мужа плакал, узнав о смерти Сталина. А мы его считали порядочным человеком!»

А второй ее рассказ я уже приводила в своих воспоминаниях о Фриде, но не грех и повторить: замечательный режиссер и художник Николай Павлович Акимов, в последние годы жизни Сталина изгнанный из Ленинградского театра Комедии, ныне носящего его имя, скитался в Москве по знакомым, оформлял как художник спектакли своих более благополучных товарищей.

Узнав о смерти Сталина, Акимов прибежал к Фриде и ее мужу Шуре Раскину, в коммунальную квартиру на Ермолаевском, с криком: «Я его пережил! Я его пережил! Я его пе-ре-жил!!!»

***

Как ни чистил Сталин и его приспешники университеты, институты и вообще идеологические учреждения, как ни арестовывали людей, способных думать и правильно оценивать то, что происходит в стране, мои единомышленники не были редкостью. И среди молодежи далеко не все скорбели о Сталине, давились в толпе, чтобы попрощаться с усопшим вождем.

Я заканчивала свой мемуарчик, когда в одну из бессонных ночей, которые так часты в старости, в памяти всплыли строчки из давно забытого стихотворения. Вспомнила название «Страна Керосиния». Год 1957-й, а может, 58-й.

Днем обзвонила питерских друзей - мало кто слышал о нем. А когда-то среди московской литературной молодежи оно пользовалось популярностью. Я напрягла мозг, и постепенно («камень на камень, кирпич на кирпич») я его вспомнила целиком. О, чудо!

Итак:

Небо зеленое, земля синяя,
Желтая надпись - «Страна Керосиния».
Ходят по улицам люди-разини,
Держится жизнь на одном керосине.
Лишенные права смеяться и злиться,
Несут они городу желтые лица.
В стране рацион керосина убогий:
Лишь только бы двигались руки да ноги.
За красной стеной, от людей в отдалении,
Воздвигнут центральный пульт управления.
Там восседает, железный и гордый,
Правитель страны, керосина и города.
В долине грусти у Черного моря
Родился правитель в городе горя.
Он волосом рыжий и телом поджарый,
Он больше всего боится пожара.
По всей стране навели инженеры
Строжайшие антипожарные меры.
Весь год разъезжают от лета до лета
Машины пожарные черного цвета.
Пропитаны въедливым запахом влаги,
Повисли над городом вялые флаги.
Но вот однажды веселой весною
Они обгорели черной тесьмою.
Чугунные трубы, жерла прорвите!
Вперед ногами поехал правитель.
Но долго еще весенние сини,
Но долго еще караси и Россини,
И апельсины, и опель синий,
И все остальное в стране той красивой
Пахло крысами и керосином.

Имя автора «Страны Керосинии» я хорошо помню - Юрий Панкратов, студент Литинститута. Его хотели исключить из комсомола и из института, сначала за «Керосинию», потом - за дружбу с Пастернаком. Кажется, в 1995 году вышел сборник стихотворений Панкратова.

***

Сталина похоронили в Мавзолее рядом с Лениным, в мундире генералиссимуса и при всех регалиях; к имени «Ленин» над входом прибавили еще одно имя. Сначала в Мавзолей пускали по специальным билетам. Наш учительский коллектив стараниями директора, близкого к верхам, этими билетами был обеспечен. Вокруг права первенства шла какая-то глухая возня.

Когда наконец весь коллектив был «охвачен», дошла очередь и до меня. «Спасибо! Я терпеливо ждала. Очень хочу попрощаться с товарищем Сталиным», - лицемерно сказала я. Билет оказался в ближайшей урне, разорванный в клочки. Зина Кулакова мне сказала, что так же поступила со своим билетом.

Не прошло и месяца, как начались чудеса. В газетах было напечатано сообщение об освобождении пресловутых врачей-убийц и об их невиновности. На следующее утро, торопясь на работу, обогнала двух тоже спешащих теток. «Слыхала? - сказала одна. - Врачей-убийц отпустили!» Вторая ответила: «Ужас!»

В учительской царила зловещая тишина. Только директор спросил завуча: «Читали?» Тот ответил: «Чита-ал…»

Помню рассказ Лидии Корнеевны Чуковской (со слов Фриды Вигдоровой). Речь шла об одном позднем июньском вечере.

«Иду вчера от вас, Фрида, выхожу на Тверскую - смотрю, меня обгоняет солдатский отряд. Маршируют в сторону Кремля. „Однако, как наша власть нас бережет“, - подумала я. Подхожу уже к дому - и вдруг на Тверской появились танки и тоже движутся в направлении Кремля. Тут-то меня осенило: что-то происходит!» Так и было: в тот вечер группа бывших приближенных Сталина во главе с Хрущевым свергла всесильного Берию. От этой ночи и от сметливости и распорядительности Хрущева многое зависело в судьбе страны. Берию поспешно судили и расстреляли столь же поспешно. Судили не как подручного Сталина и палача, а… не смейтесь, как английского шпиона - дух времени взял свое.

Шла борьба под ковром за власть, и победителем оказался простоватый на вид и малообразованный Хрущев. Началась так называемая хрущевская оттепель. Были освобождены сотни тысяч уцелевших политзаключенных, страна шла к XX съезду, к хрущевским разоблачениям сталинского культа.

И тут стало очевидно, как неосмотрительно поступили сталинские наследники, похоронив тело Сталина в Мавзолее, рядом с по-прежнему обожествляемым Лениным. Поторопились! Попытка выйти из неудобной ситуации была необычна и даже несколько трагикомична. На одном из коммунистических форумов (не помню, был ли это съезд, а может, конференция) выступила Дора Лазуркина, старая большевичка, подруга Ленина и Крупской. Долголетняя жительница сталинских лагерей, она недавно вернулась из ада. С трибуны Лазуркина во всеуслышание заявила, что видела недавно Ильича во сне и он ей поведал, что не хочет лежать рядом с товарищем Сталиным. Выступление Доры Абрамовны было воспроизведено в материалах не то съезда, не то партконференции, для сведения трудящихся. Наш друг Арон Яковлевич Гуревич, замечательный историк и весьма остроумный человек, с серьезным видом заявил: «Да, в истории нашей партии было все, но в и д е н и й, пожалуй, еще не было!»

Однако партия вняла. Вещий сон старой большевички был принят во внимание: тело товарища Сталина вынесли из Мавзолея.

* ДУМЫ *
Борис Кагарлицкий Отрицание отрицания

О колебаниях генеральной линии

Интеллигенция в России постоянно ощущала себя лишней. Но в то же время страшно необходимой. И даже самой главной.

История русской интеллигенции начинается в середине XIX века, когда масса образованных людей внезапно осознает себя особой группой, противостоящей официальному обществу. Речь не об отдельных диссидентах, подобных Радищеву, или критически мыслящих просветителях, таких как Новиков. Речь о целом общественном слое с собственной культурой, самосознанием, традицией. Почему «лишние люди»? Почему в конфликте с системой? Да просто в силу материальных причин: система образования производила больше европейски образованных людей, чем общество могло использовать. Вернее, место для этих людей находилось, но - по их собственным критериям - не достойное знаний, навыков и душевных качеств, им присущих. Университетская и академическая системы работали в значительной мере на себя (что, впрочем, и предопределило высокое качество русской образованности уже сто пятьдесят лет назад - для тех, кто это образование мог получить).

Результат - самые передовые знания и теории, распространяемые в самой отсталой европейской стране. Хотя, не совсем так. Контраст между собственной передовой образованностью и национальной отсталостью высвечивается именно в интеллигентском сознании. Чем более передовой осознает себя интеллигенция, тем более дикой и отсталой кажется страна. Однако в духе просветительского пафоса интеллигенция приспосабливаться к «диким нравам» не пытается, она стремится поднять до своего уровня народ. А препятствием является власть, охраняющая status quo, сама вполне европейская (вспомним Пушкина: правительство - единственный европеец в России), но злонамеренно и корыстно поддерживающая страну в состоянии дикости. Власть - в силу своей европейской ориентации - порождает интеллигенцию, интеллигенция в силу природы европейского образования и культуры - вступает в борьбу с властью.

Самосознание интеллигенции изначально авторитарное, просветительское, демократичное и народническое. Здесь еще нет противоречия. Демократия - власть народа. Но она опирается на знания. Народ дик и к демократии неспособен (потому-то власть и заинтересована держать его в невежестве). Надо просвещать. Сверху вниз. Насаждать знания, передовые идеи.

Интеллигенция XIX века народ не уважает, но любит. Критикует его, но не боится. Это как бы масса взрослых детей. Дурно воспитанных, безграмотных. Но зло - в официальных наставниках. Надо с ними разобраться. Поставить себя на их место.

Интеллигенция из либеральной становится революционной. Из народнической превращается в марксистскую. Логичное и последовательное развитие. Каждый следующий шаг - влево.

Левый марш интеллигенции оборвался в 1905 году, когда народ, который так долго будили, вдруг действительно проснулся. И действительно проникся (в значительной мере) теми идеями, что пропагандировали интеллигенты. Настолько проникся, что старая интеллигенция почувствовала себя ненужной. А свои привилегии, поддерживавшиеся ненавистным старым режимом - под угрозой. В революционных митингах профессорам-марксистам внезапно почудился «сатанинский дух».

Внезапный приступ страха перед революцией выразился в сборнике «Вехи». Но авторы «Вех» были лишь меньшинством, хотя и выразившим новую, набиравшую силу тенденцию. Им отвечала партийная интеллигенция всех прогрессивных партий. От либеральных кадетов до большевиков. Основная масса интеллигенции была верна традиции XIX века.

События 1917 года в значительной мере подтвердили опасения авторов «Вех». Представления интеллигентов об их роли в революции оказались совершенно неоправданными. Народ начал творить свою историю сам, подтверждая на каждом шагу горькую шутку Ленина о том, что во время революции глупостей совершается не меньше, а гораздо больше, чем в обычное время. А чего вы хотите? Миллионы людей, которых раньше в образованное общество не пускали, вовлекаются в политику. Демократия - она в том и состоит, что кухарка должна управлять государством. Это и есть свобода. Для всех. И равенство. Не нравится?

Революции были нужны не интеллигенты, верящие в самоценность своей культуры и собственную избранность, а люди, которых Антонио Грамши задним числом назвал «органические интеллектуалы», политические медиумы, устами которых начинает говорить еще недавно немая, безъязыкая масса трудящегося класса. Те, кто не могли или не хотели стать «органическими интеллектуалами» рабочего класса, но сохраняли верность народнической традиции, могли превратиться в «специалистов», «спецов». Их знания по-прежнему были востребованы. Но идеологической, лидерской роли у них не было.

Впрочем, сами большевики были слишком интеллигентами, чтобы отказаться от идеологии Просвещения. Значит, сверху - вниз, от знающих - к темной массе распространяется свет истины. Авторитаризм большевиков весь вышел из интеллигентской традиции. Из идеалов Просвещения. Из мифов Французской революции. Из европейской идеи о долге, о цивилизаторской деятельности в отсталой стране. Бремя белого человека превращалось в миссию марксистского интеллектуала.

В 1937 году все кончилось. На политическом уровне смысл чисток - в том, чтобы уничтожить старую революционную партию и поставить на ее место (под тем же названием) новую, тоталитарно-бюрократическую. Покончить с демократическо-просветительской культурой, заменив ее новой дисциплиной. Сменить теорию марксизма на доктрину «марксизма-ленинизма», четко прописанную в старательно отцензурированных учебниках. Такие перемены не делаются одними политическими усилиями. Носители старой культуры и политики уничтожаются.

На социальном уровне, впрочем, «чистки» имели другую функцию. Они были кровожадно-демократичны. Выросло новое поколение образованных советских людей, которым старая интеллигенция мешала. Занимала посты, кафедры, квартиры. А новые и сами уже могли справиться. И, кстати, как показал опыт, справились неплохо. Выиграли войну, построили индустрию, запустили спутник. Не без помощи уцелевших «старых», конечно. Но факт остается фактом: демократическая масса, сев на место старой интеллигенции, оказалась впечатляюще эффективна.

Другое дело, что, заняв место старой интеллигенции, новая восприняла ее традицию и самосознание. Новая интеллигенция в значительной мере была порождением чисток, но отождествляла себя с их жертвами. Что по-человечески вполне понятно.

После смерти Сталина и разоблачения культа личности советская интеллигенция дружно принялась разоблачать преступления прошлого. Так возник интеллигентский миф о 1937 годе. Не в том смысле, разумеется, что ужасов не было - были, да еще какие - но интерпретация этих ужасов полностью подчинялась законам мифотворчества. Почему именно 1937 год? Потому что это нечто вроде коллективной исторической травмы интеллигентов. Для старых - ужас гонений, для новых - изживания ответственности за счет отождествления себя с гонимыми. Для молодых - присоединение к прошлому, ритуальное искупление вины отцов.

В 1931 году во время коллективизации погибло куда больше людей. Вымирали целыми селами. Но в историческом сознании засел именно 1937 год. Его жертв мы знаем поименно. А в 1931 году исчезали мужики. Кто их знал? Кто считал?

Советская интеллигенция послесталинской эры осознала себя в движении «шестидесятников». Носили это название не без гордости, признавая себя выразителями общественных настроений, типичных для самого, быть может, успешного десятилетия в истории современной России. А пожалуй, и современного мира.

Многие из шестидесятников сформировались как личности значительно раньше. По существу, речь идет не об одном, а о двух поколениях, объединенных общими идеалами и надеждами, общим политическим опытом.

Старшие прошли войну. После войны поступали (возвращались) в университеты. Но мирная жизнь оказалась не совсем такой, как ожидали. В конце 1940-х годов началась новая волна репрессий, гонения на «космополитов» (интеллектуалов с еврейскими фамилиями). К 1956 году, когда Хрущев на ХХ съезде КПСС выступил с разоблачительным докладом о культе личности Сталина, «старшие шестидесятники» были уже вполне сложившимися людьми с богатым жизненным опытом.

«Младшие шестидесятники» войну не пережили. Это было первое поколение советских людей, которое, хоть и застало войну в детстве, получило возможность мирной жизни. Их взгляды сложились под влиянием идей ХХ съезда и опыта «старших шестидесятников».

Это было время безусловного оптимизма.

Шестидесятники верили в социализм и истинный ленинизм, противопоставляемый ими «культу личности», всему комплексу явлений 30-40-х годов, получившему название «сталинизма». Идеология социализма, революционная и марксистская традиция были их опорой в диалоге и полемике с властью. Да, они были выращены в традиции социалистической мысли, но именно поэтому становились критиками системы, инакомыслящими и диссидентами.

Правда, Маркса шестидесятники в большинстве своем знали неважно. Михаил Лифшиц, Эвальд Ильенков и Григорий Водолазов были на этом фоне исключениями. Большинство ограничивалось работами Ленина, входившими в обязательный курс любого гуманитарного (и не только) образования. Однако и этого было достаточно, чтобы увидеть гигантскую дистанцию между идеалом и действительностью.

Отношение к власти тоже было двойственным. Ее критиковали. С ней спорили. От нее требовали признания вины и просто ответов на вопросы. Неприятности с цензурой становились обязательным эпизодом в биографии любого уважающего себя писателя. Но с другой стороны, власть, с которой спорили, была та же, что освободила миллионы из лагерей, разоблачила культ личности и разрешила пропаганду свободомыслия в журнале «Новый мир». Власть надо было устыдить, уговорить, убедить. Перед ней надо было поставить зеркало и заставить всмотреться в собственные неприглядные черты, ужаснуться им.

Увы, власть и интеллигенция шли по расходящимся траекториям. Уже в 1956 году Хрущев, только что произнесший доклад о «культе личности», послал танки для подавления восстания в Венгрии. А ведь венгерские повстанцы вдохновлялись выводами из его же доклада!

Прогрессивная интеллигенция не одобряла разгром Венгрии, но склонна была простить его советской власти. Его списывали на «противоречивость процесса», общую ситуацию холодной войны. Да и в самой Венгрии было далеко не все ясно: наряду со сторонниками демократии и социализма там вышли на улицу и откровенно реакционные силы. Во всяком случае, так говорили и думали люди, обсуждавшие происходящее на московских и ленинградских кухнях.

Принято считать, что после того, как Н. С. Хрущева сменил Л. И. Брежнев, политическая оттепель закончилась. Понемногу стали приходить вести о новых политических репрессиях. Разумеется, это даже сравнивать нельзя было со сталинскими временами. Ведь наказывали сейчас только тех, кто сам, вполне сознательно, перешел определенную черту - например, Андрея Синявского и Юлия Даниэля, публиковавших «антисоветские книжки» на Западе. Или активистов Союза Коммунаров Валерия Ронкина, Сергея Хахаева, призывавших к новой социалистической революции против бюрократии.

Однако «заморозки» наступили не сразу. В известном смысле вторая половина 1960-х даже динамичнее, чем первая. Происходили серьезные изменения в самом советском обществе, а также в его бюрократической элите. Показательно, что ни смещение Хрущева, ни даже ужесточение цензуры и повседневного идеологического контроля не привели к отмене решений ХХ съезда. Критика «культа личности» не была инициативой одного Хрущева. Бюрократия поддержала его, ибо стремилась стабилизировать и укрепить свое положение - прекратив террор, избавившись от угрозы «чисток» в собственных рядах. То же стремление к стабильности привело и к свержению Хрущева, когда стало ясно, что тот своими инициативами начинает раскачивать лодку. Те же обстоятельства подталкивали советскую партийную верхушку запустить экономическую реформу 1964 года. Повышение экономической эффективности встало в повестку дня после того, как прежние, репрессивные методы контроля вышли из употребления. Но когда выяснилось, что реформа ведет не только к повышению эффективности, но и к перераспределению экономической власти внутри системы, ее предпочли остановить.

Именно с экономической реформы начался политический кризис в Чехословакии.

Когда в 1968 году советские войска вошли в Прагу, подавив движение за «социализм с человеческим лицом», возглавляемое самой же Коммунистической партией, для многих из «шестидесятников» это было крахом. По собственному признанию, они потеряли веру в социализм, перейдя на либеральные, правые позиции.

Однако же странно: почему насильственное прекращение эксперимента воспринимается как доказательство его провала? Это все равно, как если бы богемские последователи Яна Гуса потеряли веру в идеи проповедника, узнав, что его сожгли. Насилие власти героизирует идеи, против которых оно направлено. По логике вещей, советское вторжение должно было бы укрепить миф о «настоящем социализме», а не похоронить его.

Интеллигенты отказывались от идеи демократического социализма не потому, что она была раздавлена танками (идею танками не раздавить), а потому, что изменилась сама интеллигенция. Миф о «переломе» 1968 года был создан задним числом, чтобы оправдать и обосновать массовую «смену вех», которая началась значительно раньше, а завершилась существенно позже. Не отрицаю: тот или иной конкретный персонаж действительно «перековался» за один день (вернее, за одну ночь 21 августа 1968) года. Но тут речь идет о целой социальной группе, целом поколении.

Идеологический поворот можно считать более или менее законченным лишь к середине 1970-х. Отныне устанавливается четкая граница между легальной прессой и самиздатом. Раньше в редакции «Нового мира» могли лежать рукописи, машинописные копии которых уже гуляли из рук в руки. Теперь самиздатовские тексты пишутся изначально «не для печати». Вслед за Синявским и Даниэлем все больше авторов изначально пишут свои произведения для публикации на Западе.

Идеологу свойственно считать, будто его теории суть продукт чистого мышления, никак не связанный с внешними обстоятельствами и условиями его собственного существования. Однако идеи, получающие массовое распространение, отражают коллективный опыт и интересы. В этом плане идеологическая эволюция советской интеллигенции - не исключение.

Вытеснение «шестидесятнической» идеологии вульгарным либерализмом не случайно совпало с застоем и общей - экономической, политической и, надо сказать правду, культурной - деградацией советского общества. Если «шестидесятники» стремились вернуть общество к его исконным идеалам, то интеллектуалы 70-х и 80-х годов от этих идеалов отрекались вместе с обществом, которое постепенно утрачивало всякую объединяющую систему ценностей.

Естественно, среди интеллигенции того времени - как диссидентской, так и «легальной» ее части - еще немало было приверженцев социалистических взглядов, но общие настроения определяли не они. Бывшие критики сталинизма разделились на две категории. Одни стали диссидентами, другие превратились в экспертов и «статусных либералов», которым была разрешена самостоятельная мысль в строго определенных пределах, при точном соблюдении условий места и времени. И то, и другое вело к своеобразной моральной коррупции.

Общество как таковое, массы населения все меньше интересовали «мыслящие круги». В качестве привилегированного сословия интеллигенция (как открыто оппозиционная, так и формально лояльная) мыслила себя единственной подлинной ценностью советского общества. Диссиденты, никак не связывавшие свои претензии с массовым недовольством (вульгарные вопросы «о колбасе»), оказались зависимы от Запада. Сперва бессознательно, а потом и сознательно они превращались в инструмент холодной войны. Суть этой позиции с поразительной откровенностью выразил Иосиф Бродский. Да, быть может, капитализм - это тоже зло, но советский порядок есть зло абсолютное, «ужас». Ради борьбы с «ужасом» надо - сознательно и последовательно - встать на сторону зла.

Забегая вперед, замечу, что для подавляющего большинства бывших советских граждан ситуация обернулась ровно противоположным образом: советский порядок в его брежневском воплощении был безусловным злом, но именно его крах обернулся полноценным и полномасштабным ужасом, от которого общество в полной мере не оправилось до сих пор.

Народническая традиция окончательно отброшена, авторитаризм остался. Интеллигенция из реформистско-социалистической становится либеральной. Из либеральной - агрессивно-антикоммунистической. Логичная эволюция. Каждый следующий шаг - вправо.

Население «этой страны» - уже не дикие крестьяне, а образованные граждане, в значительной массе сами «полуинтеллигенты». Но идеологию интеллектуальной элиты по-прежнему не разделяют. Значит - все равно отсталые, «деформированные коммунистическим опытом», «совки». Просветительский пафос сменяется презрением. Интеллектуальная элита по-прежнему противостоит массе, но, в отличие от XIX века, испытывает к ней не сочувствие, а ненависть. И страх.

Отныне отрицание «коммунистической системы» сопровождается вполне догматическим (воспитанным той же системой) идеологическим конструированием, когда вся палитра красок сводится к черному и белому цвету. В соответствии с правилами догматического мышления тезис о превосходстве капитализма становился универсальным ответом на любую проблему советской жизни, так же, как ранее лозунг превосходства советского порядка должен был устранить любые сомнения и вопросы по поводу текущего положения дел. Проклиная «совок» и «коммунистическую казарму», либеральная интеллигенция оставалась по своему менталитету и образу жизни сугубо советской, с той лишь разницей, что она по капле выдавливала из себя все прогрессивное и демократичное, что было в советском опыте. Понятие о демократии у нее сложилось весьма своеобразное: не власть большинства (как можно быдлу власть доверять?), а некая система процедур, при которой во главе государства оказываются «правильные» люди. Не удивительно, что эта извращенная советскость превратилась в непроходимый барьер, отделивший русскую (восточноевропейскую) либеральную интеллигенцию от западной. И дело не только в левых симпатиях последней, а во всем стиле мышления - менее догматическом, критичном и политкорректно-гуманистическом. При всей симпатии к диссидентам в СССР западный интеллектуал не мог понять: почему для советского коллеги самоочевидно, что ссылка академика Сахарова в город Горький есть несравненно большее преступление против человечества, чем убийство тысяч людей в Чили или Аргентине?

Парадоксальным образом, несмотря на пропасть, разделившую диссидентствующую и лояльную часть интеллигенции, обе группы транслировали одни и те же ценности, взгляды и образ жизни. Официальные «критически мыслящие» эксперты вроде бы являлись заложниками бюрократии. Но бюрократы тоже мечтали о переменах. Разумеется, не в интересах общества, а в своих собственных.

Они мечтали сменить неудобные «Волги» на комфортабельные «Мерседесы», серые пиджаки - на костюмы от Диора, унылые казенные дачи - на настоящие и законно присвоенные дворцы. Короче, им хотелось стать органической частью мирового правящего класса. И такой шанс им представился на рубеже 1980-х и 1990-х годов. Странным образом теперь интеллигенция и власть шли навстречу друг другу, только делая вид, будто не замечают этого.

«Истинный ленинизм» и «социализм с человеческим лицом» не были нужны новым заказчикам. Но подобные идеи имели в конце 1980-х некоторую «тактическую ценность», в качестве своего рода «переходной программы» буржуазной реставрации. В этом качестве они были на короткое время извлечены из архива. Лицемерие получило оправдание тактической целесообразностью, спецификой момента. Нельзя было сразу говорить о своих намерениях, требовалось мобилизовать общественную поддержку для политической программы, реализация которой, в конечном счете, грозит ударить по материальному благополучию большинства общества. Постаревшие «шестидесятники» в очередной раз появились на первом плане в качестве «властителей дум». Их провозгласили учителями и моральными авторитетами. Лишь немногие предпочли остаться в стороне, с ужасом наблюдая профанацию идеалов своей молодости.

Романтические лозунги («Больше демократии - больше социализма») были скоро выброшены на свалку за ненадобностью. Советская интеллигенция в качестве специфического социального слоя исчезала. Если в прежние времена провинциальный школьный учитель и столичный академик могли с основанием считать себя частью одной и той же общественной группы, то по итогам либеральных реформ между привилегированной «интеллектуальной элитой» и массой «бюджетников» пролегла пропасть.

Однако исчезновение советской интеллигенции из социальной реальности оказалось отнюдь не равнозначно концу соответствующей культуры. Постсоветская интеллектуальная элита оказалась обречена сводить счеты с политической и идейной традицией, обрекавшей ее в новых условиях на неразрешимые противоречия. На первых порах она бурно отрекалась не только от советского прошлого, но и от самого имени «интеллигенции», предпочитая роль «интеллектуалов» (по Сартру - «техников практического знания»). Свои знания и навыки предстояло успешно и выгодно продавать на рынке по правилам буржуазного общества. Правила эти принимались полностью и безоговорочно. Между тем один из парадоксов капиталистической реальности состоит в том, что важнейшим требованием, предъявляемым рынком к интеллектуалу, является способность к критическому мышлению и идеологическому новаторству. Иными словами, люди, неспособные капитализм критиковать, самому капитализму не сильно нужны. Им в лучшем случае отводится роль пропагандистов, идеологической обслуги, с которой и обращаются соответственно. С другой стороны, главным заказчиком пропаганды в России остается власть. На первых порах заказ выполнялся с восторгом и энтузиазмом, отнюдь не ради чинов и денег. Но по мере эволюции российского капитализма власть менялась. Она формировала собственный штат профессиональных пропагандистов, не слишком изощренных в культурных вопросах, но четко выполняющих поставленные задачи.

Оказавшись отстраненными от власти, либералы внезапно снова осознали себя интеллигенцией. Критически мыслящим сословием, противостоящим правительству. Только противостояние это ведется не во имя народа и даже не во имя противоположного нынешнему порядку вещей идеологического проекта. Как и в лучшие годы после ХХ съезда, фундаментальные ценности либеральной интеллигенции полностью совпадают с принципиальными лозунгами власти. Теперь это «свободная» (рыночная, капиталистическая) экономика, развитие гражданского общества, демократические ценности западной цивилизации. Критика власти, как и в 60-е годы, сводится к обвинению в неправильном понимании, демагогическом извращении или отходе от ценностей «подлинного капитализма».

Но «шестидесятники» были демократами в том смысле, что апеллировали к ценностям и идеалам, которые разделяло - на тот момент - большинство общества. А либералы сегодняшние прекрасно отдают себе отчет в том, что находятся в непримиримом противостоянии с большинством, осуждая «неправильный» народ, для которого - при всех ее очевидных пороках - ближе оказывается все-таки власть. Этот принципиальный антидемократизм является вполне осознанным и последовательным, многократно сформулированным и выраженным, несмотря на все мечтания о «европейских демократических процедурах». Если дореволюционная либеральная публика сборником «Вехи» свою идейную эволюцию закончила, то нынешняя с тех же позиций начинает.

На этом повесть об истории русской интеллигенции можно было бы и закончить, если бы не одно обстоятельство. Если «наверху общества» политическая эволюция либералов завершается исчезновением всех интеллигентских традиций и ценностей, кроме веры в собственную исключительность, то в низах образованного сословия созревают предпосылки для возрождения интеллигентского народнического сознания. Превращение «бюджетников» в интеллигенцию, похоже, уже началось. Но окончательно это выяснится только тогда, когда на сцену выйдет новое общественное движение, вдохновляемое все теми же левыми и радикально-демократическими идеями.

Евгения Долгинова Простые и сложные

Интеллигент как мещанин

Люблю, когда про быдло. Про быдло, про скотов, бескультурье, свинство, про «они и мы», про «да что вы хотите, он из простых» (а мы из сложных). Тема не сказать что повсеместная, однако не умирающая; большая вербальная работа по растождествлению себя с «народом» совершается средним интеллигентом на протяжении всей жизни. И как в таком разговоре распахивается человек, как он себя проясняет! Дама по случаю - машина встала - осенила себя крестным знамением и опустилась в ад подземки; рассказывает дежурно-нервическое: понюхала кариесные пасти, помазалась человечьим потом, сломала двадцатибаксовый акриловый ноготь, а завершает высказывание: «Таков мой прецеНдент хождения в простой народ». Народ в метро межсословен и непрост, это понятно даже пришельцу из «Лендровера», поэтому дефиниция построена на имущественном различении («безлошадные»). «ПрецеНдент», казалось бы, выдает с головой, - однако даму («дизайн интерьеров») и в мещанки просто так не записать: на полках дресс-код - Пелевин-Сорокин-Улицкая, Фукуяма и Августин Блаженный, вчера ходили в Дом музыки на скрипичный концерт, журналы по специальности читает на английском, участвует в благотворительности, подает нищим и может заплакать не только при виде телевизионных детей Сомали, но и, например, подкормить уличную деточку. Мы понимаем, что на самом деле дизайнер интерьеров не испытывает ни классовой ненависти, ни физиологического отвращения, что она и не такое нюхала, а в юности ездила зайцем в питерском плацкарте, - что она, попросту говоря, выделывается, то есть решает проблемы сословной идентификации. Зачем, от каких таких комплексов? Это ощущение социальной неуверенности, нужда постоянно доказывать себе самому (что много сложнее, чем окружению) свою чувствительность и уязвимость свойственны не только разночинцам-образованцам. Очень небольшой части интеллигенции удается сохранить или воспитать в себе «дворянское чувство равенства со всеми живущими». Интеллигент обязан пропагандировать демократические ценности и быть недемократичным в бытовом поведении. Иначе ему не выжить.

Сегодняшний «народ», точнее, «простонародье» - сплошь горожане. Это соседи интеллигента, люди мещанского звания, пролетарьят, лимитчики, рабочие-замкадыши.

К быдлу деревенскому интеллигент относится много снисходительней, теплее - и потому, что мало знает деревню (личные контакты избирательны, по большей частью уходят в память детства, студенческую картошку или дачную жизнь), и потому, что знает про деревню все («мужики там дерутся, топорами секутся, а по будням там дождь и по праздникам дождь»); не изжиты еще и буколические умиления - парное молочко, левкои, помидор, сеновал, что отчасти оправдывает существование производящего все это неопрятного человеческого перегноя. Кроме того, деревенские - они такие забавники, особенно которые пьянь и дебоширы, из-за забора можно этнографически прищуриться на топор, навести невидимый лорнет. Бывают, конечно, приступы коллективного испуга - вспомним, сгорел священник в селе Прямухино, и по первоначальной версии СМИ сожгли его односельчане за то, что «не давал грабить церковь и призывал не пить». Абсурднейшая версия с точки зрения здравого смысла? - абсурднейшая, и очень быстро не подтвердившаяся, но поверили легко и заинтересованно, как иностранцы. Загудели про власть тьмы и жизнь животных, а когда интеллигентный священник из прихода Св. Татьяны (храм при МГУ) призвал создавать для народа, подобного прямухинскому, специальные военные поселения типа аракчеевских - мало кто возмутился. Но это нечасто случается.

Другое дело - ближний простолюдин. Все ближе, и ближе, и ближе: дети учатся в одном классе, а на родителях, может статься, одинаковые куртки. В квартирах один и тот же домашний кинотеатр из «Электронного рая». Продавщицу Раю с третьего этажа можно встретить на отдыхе в Анталии, и она напомнит про долг. Как жить, чем дышать?

Никогда еще интеллигенция не была так мучительно близка к народу.

Чем интенсивнее выравнивание сословий по уровню доходов и уровню потребления, тем острее нужда в классовых декларациях, тем навязчивее чувство, называемое социальным чванством. Именно потребительская унификация обостряет классовое самоощущение - оно становится все более протестным и более демонстративным. В девяностые, когда самые разные социальные группы были брошены в один костер отчаяния, происходило, воленс-неволенс, некоторое межсословное единение, верблюдами в челночных экспедициях работали мэнээсы и слесари, за прилавком в Лужниках стояли московские учителя и заслуженные кондитерши. Но то был фронт, война за физическое выживание, «послевоенная» же смена шинелей на платьица снова поставила вопрос о фасонах и брендах платьиц. И здесь измена: известная формула «Интеллигент - это человек, который тратит на книжки не меньше, чем на водку» внезапно стала работать и в обратном направлении. Мещанин и пролетарий тоже начали «тратиться на книжки» - как минимум, на учебники для детей (а куда денешься?), на романы Донцовой, на глянцевые журналы для отроковиц. Сближение идет по многим ценностным линиям: собственность, образование для детей, благополучие, семья. Интеллигенция обмещанивается? Пожалуй: культ «опрятной бедности» сегодня непопулярен и в самых небогатых (педагоги, культработники) слоях, а с иронией говорить о «духовке» научились и возвышенные провинциальные литкружковцы.

Есть великий интеллигентский миф о «комплексе вины перед народом», вмененном - якобы - народовольческими идеалами и гуманистическим пафосом русской литературы. Вайль и Генис, например, считали родительницей этого комплекса карамзинскую «Бедную Лизу», иные - «Бедных людей» Достоевского, далее везде. Это представление о «комплексе», в свою очередь, сгенерировало массу широких, страстных и упоительно бессмысленных полемик о том, является ли интеллигент народом, и почему народ - это muzhik и baba, соха (кто видел соху?) и подзол, а не я, инженер Уткин, и не жена моя, врач Ковалева, народ - это мы, и в чем же мы, работающие и думающие, виноваты перед пьющими и лежащими. Не договорились - и не договорятся. Густое, вязкое пространство говорения, по-своему захватывающих публичных рефлексий (не тем ли и мы сейчас занимаемся?), весь этот бесконечный «канал-культура» прекрасно сосуществуют с пониманием того факта, что на протяжении последнего столетия русская интеллигенция только и делала, что по капле выдавливала из себя этот комплекс и, в конце концов, освободилась от него полностью. В тезаурус большей части интеллигенции легко вошли понятия «виннерства», успеха, «актуальности» и, соответственно, презрения к «лузерам» (вообще, когда кто-то упоенно говорит о лузерстве, я начинаю подозревать, что говорящий живет в пьющей коммуналке или в долгах как в шелках). Никогда еще глуповатые социал-расистские декларации не произносились так полнозвучно - и таким количеством образованных людей, никогда разговоры о «быдле» не были такими легитимными.

Они мало кого шокируют - и, наверное, правильно. Потому что за этим дискурсом не стоит искать симптомы классовой ненависти. Это, напротив, сближение сословий, медленное и когда-то долгожданное «стирание признаков». Радоваться ли ему - другой вопрос.

Захар Прилепин Достаточно одного

О людях с тонким голосом и пронзительным взглядом


Главное качество русского интеллигента - нравственная и безропотная последовательность в своих заблуждениях. Только в таком случае интеллигента можно использовать как градусник: замерять им температуру и состояние общества. И это единственный случай в медицине, когда градусник может лечить.

Интеллигент Лихачев прав, называя первым в ряду русской интеллигенции Радищева.

В Радищеве изначально были заложены все черты грядущего русского интеллигента.

Он был образованный человек, но интеллектуалом не был: известно, что ему наняли учителя-француза, а тот впоследствии оказался беглым солдатом. Потом, конечно, Радищев выучился и праву, и филологии, но беглый солдат в качестве первого учителя - это концептуально.

Он был в известном смысле смелый человек, но напугать его все-таки оказалось не сложно. На допросах, арестованный за свое неразумное «Путешествие…», Радищев сразу же раскаялся, и, думаю, искренне. Правда, давая показания, в забывчивости, он вновь повторял все ту же ересь, что уже написал в «Путешествии…»

Сильный интеллигент, которого согнуть нельзя, зато можно сломать и убить - уже не интеллигент, а революционер. Посему Рылеева, да и вообще всех декабристов, к интеллигенции не отнесешь.

Радищева вернули из ссылки, пригласили в государственную комиссию по составлению законов, и он, дрожа слабыми руками и покрываясь испариной от ужаса, все-таки написал «Проект либерального уложения», в котором опять заговорил о равенстве всех перед законом, свободе печати и прочих светлых призраках русского интеллигента.

Председатель законотворческой комиссии, получив сей труд, поднял брови, в каждой из которых могла поселиться небольшая птичка, и громко произнес несколько слов, в том числе одно из области географии. Это было слово «Сибирь».

Терзаемый душевной лихорадкой, Радищев вернулся домой, выпил яду и умер в диких мучениях.

С тех пор интеллигенции ничего более не оставалось, как ступать след в след по грустному пути Радищева, бесконечно путешествуя из Петербурга в Москву, в то время как чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй гонится за тобой, обдает тяжелым запахом мундира и сапог, поднимает брови, откуда в ужасе взлетают птицы, и произносит «Сибирь» так, что явственно слышится «заморю».

Интеллигент тонко вскрикивает и смотрит пронзительными глазами.

Впрочем, и закричать огромным голосом, и взглянуть с пепельным, непоправимым презрением русский интеллигент тоже умеет; и даже ударить человека сможет - правда, один раз в жизни. И потом долго смотреть на свою ладонь, видя в ней мнимые отражения своей низости, злобы и бесчеловечности.

Русский интеллигент красив, но странной, нравственной красотой. Он верующий, но не воцерковленный. Он способен выжить на каторге, хотя самая мысль о ней способна остановить его сердце. Он видит культуру как огромную мозаику, в которой каждому узору есть место. Поэтому он способен любить в литературе или в музыке то, чего образованцы не принимают по скудоумию, которое они выдают за снобизм, а интеллектуалы - из снобизма, который в их случае является разновидностью скудоумия.

Русский интеллигент по-настоящему добр, как никто другой. Добрее мужика, солдата и поэта.

После Радищева Россия получила еще одного образцового интеллигента по фамилии Чехов. Первый свое «Путешествие…» издал в 1790-м году, Чехов совершил свое ровно сто лет спустя - в 1890-м он зачем-то отправился на Сахалин, где убил свое здоровье, составляя никому вроде бы не нужную перепись сахалинского люда. («…Какая наша грамота? Народ мы темный, одно слово - мужики…»)

Так Чехов задал тон. Чеховские бородки пошли в революцию, чтоб куда более рационально применить свои силы, но вскоре перестали быть интеллигенцией, а некоторые даже сошли с ума.

В течение всего века интеллигентов во власти не было, но ведь их там не наблюдалось и до революции.

Тем не менее чеховский тип поведения в двадцатом столетии был столь же определяющим, как радищевский тип - в девятнадцатом.

Михаил Булгаков был почти что Чехов, Трифонов очень Чехов, Синявский совсем Чехов, Маканин несколько Чехов и даже Валентин Распутин чуть-чуть Чехов.

Сегодня мы ожидаем нового интеллигента, потому что век уже начался, а его все нет.

Стало забываться само слово «интеллигент» и тем более черты, определяющие его.

Спешим напомнить, что интеллигенция - товар штучный, к тому же он не продается. Если ее все-таки купить, а потом, изнывая от нетерпения, развернуть, то обнаружится, что покупатель был жестоко обманут: брал, хоть и недорого, интеллигенцию, а в итоге черт знает что получилось, эльдар рязанов какой-то.

Выйти из интеллигенции очень легко, вернуться обратно почти невозможно.

В интеллигенцию долгое время норовили попасть с двух сторон: с одной - образованцы, с другой - интеллектуалы.

Первые туда не попадали по недостатку ума, вторые - по недостатку нравственности.

Академик Сахаров очень хотел быть интеллигентом, но созданная им водородная бомба тянула его в ад и раскалывала надвое гениальную, покрытую цыплячьим пушком голову.

Заявку на интеллигентность подавали целые колонны демократического движения. В 91-м году, 19 августа, я зачем-то шел в такой колонне по Арбату и особенно помню шедших рядом: эти белые, в неровную клеточку рубашки-безрукавки, эти несильные руки, покрытые редким черным волосом, и непременные часы с ремешком на левом запястье, эти очечки в плохой оправе, эти черные, опрятные усы над нервной губой. Рабочая интеллигенция, образованцы. В интеллигенцию их не приняли, да они и сами быстро остыли.

Самая хорошая интеллигенция та, что не осознает себя таковой. Самый настоящий интеллигент не строит свою героическую судьбу.

Интеллигент добр, я говорю. Интеллигент последователен. Интеллигент смотрит пронзительными глазами, сам того не замечая.

Если те, кто в начале прошлого века могли стать настоящими интеллигентами, уходили в революцию, то сегодня интеллигенция, даже не сформировавшись, уходит в дворню.

Пусть идет себе, нам и не нужно много интеллигенции. Надо всего одного интеллигента на целую стомиллионную державу. Всегда хватало всех по одному.

Один поэт был во все времена. Один полководец. Один интеллектуал. Один художник. Один герой. Один интеллигент.

Но ныне распадается хрупкая наша гармония. Поэта вроде бы видел, интеллектуала, кажется, знаю, полководца, если захотим, найдем, герой очевидно есть - а интеллигента нет.

Совсем нет, нигде.

Мариэтта Чудакова Русским языком вам говорят!

Часть вторая

Алтайский край - после Краснодарского главная житница России. (Написала и задумалась - не советизм ли? Больно Сталин любил про наши житницы рассуждать. Не знаю, правда, лучше ли уже постсоветское «хлебный регион»?). В минувшем году был как раз на редкость хороший урожай.

Столица края Барнаул городом числится давно. Еще в конце ХVIII века получил статус «горного города». К тому времени Демидов уже наладил - в окружении воинственных кочевников - плавку меди на Колывано-Воскресенском заводе. Затем навез крепостных из Олонецкого края и других мест, выстроил плотину на Барнаулке, Барнаульский завод и защищавшую его крепость.

Долгая история города стерта и плотно заметена пургой российского ХХ века - не найти следов ни Соборной площади, ни Соборного переулка. Давно нет и нейтральных, казалось бы, названий - Московского проспекта (с часовней Александра Невского, преобразованной в 1920-е годы в водораздаточную колонку), Бийской или Петропавловской улиц. Вместо них город из конца в конец пересекает проспект Ленина. А параллельно и чуть покороче, но с той же большевистской прямотой - проспекты Красноармейский, Комсомольский и Социалистический, у Театра драмы имени Шукшина ломающийся, однако, под углом… Эту ауру поддерживают проспект Калинина - хотя вроде бы М. И. Калинин ничем себя здесь не зарекомендовал, и жена его отбывала заключение, счищая гнид с выстиранных арестантских кальсон, вовсе не в ближних лагерях, а в Устьвымлаге, в Вожаеле - в тогдашней республике Коми.

Улицы Карла Маркса, Крупской, Кирова, Димитрова, а также Советская, Пролетарская, Интернациональная, Союза Республик, ну, еще Молодежная, Промышленная, Деповская… И незримую, подспудную, но тем не менее ежечасную поддержку этой советско-социалистической топографии здесь, как и во всех решительно городах бескрайней России (скажем, в городе Камышлове школа, расположенная в прекрасном здании гимназии, выстроенном при Александре III, стоит до сих пор на улице Урицкого, в просвещении народа никак себя не проявившего) ощущают - ну, не впрямую, конечно, как чью-нибудь денежную, но тем не менее вполне, вполне чувствуют - те многочисленные люди власти, которые и раньше припеваючи жили, и теперь стремятся изо всех сил сохранить, так сказать, наработанное. И в сторону своего подопечного населения поглядывать не намерены.

…Помню, как в августе 2005 года прилетела я в Барнаул на другой день после похорон губернатора Алтайского края. Край еще был полон переживанием трагедии, по дороге из Барнаула в Горно-Алтайск на месте катастрофы стояло по 15-20 машин, люди молча смотрели в глубокий овражек, куда слетел «Мерседес» губернатора, врезавшись затем в толстенную березу. На ней была теперь фотография Михаила Евдокимова и рядом - фото погибших водителя и охранника.

Но в крае вспоминали не только саму трагедию. Директор крупнейшей проектной организации (по их проекту наконец начнем, кажется, в этом году силами ВИНТа строить два маленьких домика - для детей от году до трех в туберкулезном санатории в Чемале; но о Чемальском районе Республики Алтай, самом любимом моем месте в России, - позже) говорил мне:

- Понимаете - сколько было разговоров, что все выборы у нас - продажные, что неважно, кто голосует, важно - кто считает, что от нас ничего не зависит… И вот выборы-то в нашем крае доказали совсем другое! Вы не представляете, какой административный ресурс был задействован! Суриков по всему краю ездил, все знали, что Кремль - за него. А люди захотели избрать Евдокимова - и все, избрали! Все встали и пошли на выборы. Никакой ресурс не помог, никакие манипуляции при подсчетах. Могло бы примером быть для других! А вот поди ж ты - видите, как у нас в России? - с выборами губернаторов, оказывается, уже покончено, теперь назначать будут. Так что последний выбранный погиб.

I.

В 55-й барнаульской школе рисковых и отчаянных пятиклассников и шестиклассников учителя решили посадить в отдельный класс, обособив от старших. Тем более что я предупредила - у старших после завершения будет еще одно задание - по литературе, а младшие пойдут домой.

Стриженые затылки и косички. Все усердно склонились над листами с вопросами. Плотность косичек на площадь класса явно больше, чем в Москве, да и волос более долгий на сибирском воздухе.

…Когда подводили на четвертый день итоги, вышла к нам получать поощрительную премию совсем крошка пятиклассница (одиннадцать лет!) Ольга с сибирской фамилией Волосатых. Двух, по крайней мере, депутатов твердо поправила своим карандашиком: «Мы были счастливы его приезду» - «рады его приезду» и «выдающую роль» на «выдающуюся». В большом списке иноязычных слов разобралась как умела: «гипотеза» - мысль научная, «имидж» - стиль, «имиджмейкер» - человек, совершавший имидж. «Фэнтези» же у нее получилась «фонтазия» и «фонтастика», по смыслу вполне правильно, а ошибки в правописании я обещала не учитывать: хотела объяснить им (заодно и учителям), что правильная речь и правописание - вещи разные.

Зато Ольга безошибочно выбрала правильное написание «дикобраза» и «дуршлага».

Сломалась Ольга на склонении имени «Булат Окуджава» - получился в каком-то падеже «Булат Окуджаевой». И то - кто их ныне, грузин, разберет? «Эгоизм» же она понимает как «наглый человек» - не ошибается, по крайней мере, в том, что дело безусловно плохое. На вопрос «Знаете ли вы эти слова - окоем? Отнюдь?» ответила с телеграфной лаконичностью известного анекдота - про первое слово - «нет», про второе - «да». Просто привет Егору Тимуровичу.

Фонтастика продолжилась в ответе на вопрос «Как связаны слова присяга и присяжный заседатель?». Ответ я получила такой: «он, она, оно сидит». Женщина, даже маленькая, и должна быть загадочной.

…Несколько дней спустя, когда я проверила уже сотни работ, оценила безошибочные Ольгины ответы про ударения - глянул мельком и малая толика. Из последнего слова все, решительно все участники конкурса, разного возраста и образовательного ценза, за редчайшими исключениями, делали какого-то неведомого Толика.

А ее одноклассница Юля Алексеева расщелкала подавляющее большинство этих корявых депутатских речей как орехи: «определиться вот о чем», «об этом было подчеркнуто», «решить о повышении пенсий», «проинформировать в том, что», «более очевидней»… Все-все переписала по-русски. А как - пусть это останется нашим с ней секретом.

Но и в Юле была своя загадка. Один из разделов у меня назывался «Не одно и то же»: «В каком случае вы скажете: я в шоке, а в каком - я шокирован (это меня шокировало)».

Я от пятиклассниц ответа на этот вопрос вообще-то не ждала, потому что сегодня, когда все смешалось в доме Обломовых, и в пять раз их постарше люди, да и с двумя высшими, то и дело именно что шокируют своей причудливой речью. Но Юля написала, что первый случай - это «удивительно-неожиданно», а второй - «восхитительно-неожиданно». Может, тут что-то есть? Какой-то местный, сибирский извод?

Но вообще-то подростков взрослые так запутали, давно пребывая «в шоке» от всего решительно на свете, что мало где в моем долгом путешествии встречался мне внятный, не шокирующий ответ. А когда-то, давно-давно, в 70-е годы прошлого века, употребляли эти выражения только те, кто их понимали.

II.

А красиво пишут порой наши пятнадцатилетние! И драйв, и экстрим определяют, например, как ощущение чего-то захватывающего и незабываемого.

И умеют выпутаться из депутатской фразы, из которой далеко не каждый взрослый выберется с честью (разве что с доблестью и геройством). Ну, как, действительно, исправить уже нами раньше упомянутое - Сталин олицетворил себя с социализмом? Барнаульская десятиклассница (та же, что про драйв и экстрим) предлагает вполне проходной вариант - «Сталин олицетворил собой социализм».

Но, читая работы сегодняшних младоносителей русского языка, расслабляться нельзя. Потому что на следующей странице, где предложено просклонять в единственном и множественном числе давно уже не иностранное слово туфли, расставив при этом ударения, вы прочитаете твердой девичьей рукой написанное - «ЕДИНСТВЕННОГО ЧИСЛА СЛОВА „ТУФЛИ“ НЕ СУЩЕСТВУЕТ».

…Удивительны все-таки наши отношения с родным языком! Не одна ведь и не две девицы ответили таким образом. А ведь туфли-то они все-таки еще носят, не полностью перешли на сапоги и кроссовки. И в своей речи перед объявлением победителей я взывала к ним:

- Как же это - «не существует»? А если у одной вашей туфли каблук сломался? Или одна туфля дома куда-то завалилась? Как вы про нее скажете?

Правда, смышленая Ольга еще не доросла до того, чтоб забыть за обилием обуви единственное число. Зато множественное у нее звучало трогательно - «туфельки».

Наблюдение без объяснения: пятнадцатилетние-шестнадцатилетние юноши чаще знают правильное единственное число от злосчастных туфель - и, заметьте, с правильным ударением. А барышни предпочитают - туфель. И даже - туфль. Если же все-таки туфля - то уж ударение выставят непременно на последнем слоге. Буду благодарна, если кто-нибудь проведет блиц-опрос среди знакомых разнополых подростков и любезно сообщит о результатах. Хочу понять, от чего тут больше зависимость - от пола, климата или меридиана?

III.

График у нас был такой. В тот же день - уезжать из Алтайского края в Республику Алтай, чтобы наутро проводить конкурс в городской школе, а через несколько часов - в сельской. А езды на машине из Барнаула до Горно-Алтайска - единственного в горной республике города, он же столица - не меньше четырех часов. А оттуда до Чемала - еще два.

Проведя в Чемале конкурс, за ночь проверить работы двух школ. На другой день, подведя итоги и вручив премии победителям, мчаться опрометью обратно в Алтайский край - в Бийск (час от Горно-Алтайска), где дочь председателя ВИНТа Андрея Мосина Алина уже вела в это время огромную оргработу, чтобы в первый день каникул (!) собрать людей из разных классов на конкурс. Сама же она, лучшая ученица в школе, обладательница грамот на всех мыслимых олимпиадах, оставалась в сплошном убытке - на семейном совете было решено, что в конкурсе она участвовать будет, но из претендентов на премии исключается, поскольку конкурс проводит организация под председательством ее отца. Но Алина уверяла нас всех, что нисколько не огорчается - ей все это интересно независимо от премий.

Опять- таки за ночь в Бийске я должна была проверить работы бийские и барнаульские, наутро подвести итоги в бийской школе, затем мчаться в Барнаул, в машине в течение двух с лишком часов проверяя остатние работы. Подвести итоги; затем провести конкурс у студентов (еще неясно было -у каких, в Барнауле этим занимались молодые члены СПС), и в ночь с 3-го на 4-е, никак не позже, выехать на машине из Барнаула в Москву. 4 с половиной тысячи километров. А дома ждали нас уже взятые загодя на 9-е ноября авиабилеты в Республику Саха - в Якутск. С тою же задачей. А по возвращении из Якутии - Красноярский край и Томск…

IV.

В Барнауле истек 1 час 15 минут - младшие сдали работы и весело побежали домой (на другой день в школах России, как уже было сказано, начинались осенние каникулы). Всем было объявлено - через три дня приходите на подведение итогов конкурса.

Старшеклассников же ждало еще одно задание. Теперь я читала им вслух отрывки из прозы русских классиков ХIХ-ХХ веков.

Всего 5 фрагментов. Предупредила, что писатели входят в школьную программу, но произведения, откуда отрывки, - не обязательно. От них требовалось определить только автора.

Честно говоря, наслушавшись за последние годы от всех и каждого, что школьники ничего не читают, а играют в компьютерные игры, я результатов почти не ждала. Задача моя была другая - пусть послушают звучание хотя бы классической русской речи.

«…Когда, подставивши стул, взобрался он на постель, она опустилась под ним почти до самого пола, и перья, вытесненные им из их пределов, разлетелись во все углы комнаты».

«…Он видел, что глубина ее души, всегда прежде открытая пред ним, была закрыта от него. Мало того, по тону ее он видел, что она и не смущалась этим, а прямо как бы говорила ему: да, закрыта, и это так должно быть и будет вперед. Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, возвратившийся домой и находящий дом свой запертым».

Пусть послушают, думала я, о чем и каким языком говорили их соотечественники около полутора веков назад, и сами поразмыслят - слишком ли отличались темы, способ рассуждения и самый язык от сегодняшних наших речей. Жаль только, думала также, нету у школьников материала, чтоб дополнительно сравнить еще и с отечественными речами двадцатипятилетней давности.

«- …И вот еще что прошу заметить. Сойдется, например, десять англичан, они тотчас заговорят о подводном телеграфе, о налоге на бумагу, о способе выделывать крысьи шкуры, то есть о чем-нибудь положительном, определенном; сойдется десять немцев, ну, тут, разумеется, Шлезвиг-Гольштейн и единство Германии явятся на сцену; десять французов сойдется, беседа неизбежно коснется „клубнички“, как они там ни виляй; а сойдется десять русских, мгновенно возникает вопрос… о значении, о будущности России, да в таких общих чертах, от яиц Леды, бездоказательно, безвыходно. Жуют, жуют они этот несчастный вопрос, словно дети кусок гуммиластика (тогдашняя жвачка - пояснила я моим слушателям): ни соку, ни толку. Ну, и конечно, тут же достанется и гнилому Западу. Экая притча, подумаешь! Бьет он нас на всех пунктах, этот Запад, - а гнил! И хоть бы мы действительно его презирали… а то ведь это все фраза и ложь».

Как они слушали!

Я сказала: это трудная задача. (О трудности, кстати, можно было судить по лицам слушавших учителей. Сложная гамма чувств была на этих лицах.) Не смущайтесь, что не сумели определить всех авторов. Определите трех - это будет очень хорошо. Двух - очень неплохо. Неплохо и одного определить - но точно. Вот если уж никого не определите - ну, что ж, значит, перед вами загорится невидимый дисплей, на котором замигает надпись: «Мало читаешь, мало читаешь!»

…И когда, едучи уже из Барнаула, стала я с огромным любопытством (ведь не знала еще совсем, чего ждать) читать первые ответы и встречать первые замечательные выдумки (к древнерусскому глаголу ясти подбирался однокоренной - растрясти, а к слову явь - не корявь), то заглянула и в конец - как там с именами писателей?

И все оказалось - представьте себе! - много лучше, чем все мы сегодня ожидаем. Но были и нулевые ответы. И в конце одного такого ответа юноша написал крупными печатными буквами: «Мало читаю, мало читаю!» - и рядом круглую грустную мордочку - антипод смайлика.

Дмитрий Ольшанский Верховенский-папа, Верховенский-сын

Проповедники девяностых и проходимцы двухтысячных

Степана Трофимовича постигло окончательное fiasco. На последнем чтении своем он задумал подействовать гражданским красноречием, воображая тронуть сердца и рассчитывая на почтение к своему «изгнанию». Он бесспорно согласился в бесполезности и комичности слова «отечество»; согласился и с мыслию о вреде религии, но громко и твердо заявил, что сапоги ниже Пушкина и даже гораздо. Его безжалостно освистали, так что он тут же, публично, не сойдя с эстрады, расплакался.

Достоевский.


В самом центре Москвы, в глубине Пушкинской площади, против бывшего Страстного монастыря и поблизости от конторы редакции «Московских новостей», опять-таки бывшей, находится замечательный книжно-журнальный ларек. Товар, выставленный в его витрине, не имеет ничего общего с ассортиментом всех прочих лавок аналогичного предназначения, расположенных поблизости; люди, подходящие к нему, решительно отличаются от прохожих, задерживающихся у банального газетного павильона.

Известно, как происходит ныне торговля печатным словом - на той же Пушкинской площади, стоит лишь отойти пару шагов в сторону. Молодящийся господин тщательно скрываемого возраста покупает веселый журнал с многообещающего вида данаями и галатеями, бойкая старушка интересуется астрологическим прогнозом на ближайшую тысячу лет, дважды разведенная женщина забирает все сочинения писательницы, которая, как правдиво написано на обложке, была разведена трижды, и, наконец, надменно-неуверенный в себе младоменеджер уносит в свой офис глянцевый том, на страницах которого столпы паркетного общества позируют вперемежку с изречениями самого непримиримого, фрондерского свойства. Младоменеджер горд: теперь он тоже бунтует.

И только тот самый, единственный в своем роде ларек являет собой совершенно иную картину. На прилавке выставлены «Химия и жизнь» вместе с «Наукой и жизнью», рядом мемуары троцкистов, баптистов и недобитых дворян, одинаково проведших 25 лет на известном отдалении от вольных граждан. С репрессированными соседствуют академик Сахаров, либеральный священник Шмеман, а также документы каких-то давно забытых судебных процессов 1924 года и расстрелянных рабоче-крестьянских восстаний против рабоче-крестьянской же республики. Тут и жизнеописания великих князей, жандармов-дубельтов и сомнительного толка борцов за «свободу России от большевизма», нашедших время и место побороться за нее в Восточной Европе и на Украине, году в 1941-1942-м. А возле них - брошюра несломленного 75-летнего доктора философских наук «В новый век - с новым социализмом!», и обстоятельные «Преступления лубянской клики», и «Еще раз о Горбачеве», и «Новый мир», и письма важных литературных старух, и Мандельштам, «Иностранная литература», и опять Мандельштам. Покупатели - под стать товару. - Видели уже статью Солженицына о Февральской революции? - интересуется потрепанный дядечка с дипломатом у седого и высокого старика в аккуратном, невесть каких годов пиджаке, только что получившего из рук продавца нужную книгу. Кажется, это статьи какого-то знатного экономиста. «Остановка в пути: временные неудачи рыночных реформ в России» - так она называется.

Поколение русской интеллигенции, вошедшее в самый активный свой возраст на рубеже восьмидесятых и девяностых годов ушедшего столетия, было до крайности недовольно умиравшим Советским Союзом. На стороне обвинения было все: истмат-диамат, выезды на картошку, очереди, стукачи, дефицит, первая заграница в 35 лет (да и то повезло), возможность тюремного срока за неправильную машинопись в книжном шкафу, дружинники подле церкви на Пасху, скучно даже и перечислять очевидные всякому, кто старше телеканала «Эм-ти-ви», помехи и беды. Справедливо возмущенным обличителям «преступлений лубянской клики» (она же партийная, административно-командная и великодержавная клика) было понятно: отныне, после всех бурь, взирать на мир нужно «с учетом ошибок», «иначе неизбежен новый Гулаг», как они говорили. И тогда, впервые в истории, вечно романтические и вечно жертвенные интеллигенты наши совершили над собой решительную хирургическую операцию: отсекли, как им казалось, весь свой прежний, беззащитно-восторженный идеализм остро заточенным буржуазным ножом.

- Сколько же можно блуждать в сосновом лесу народничества, почвенничества, социализма, коммунизма, фашизма, славянофильства, православия, утопического сумасшествия, опричнины, нестяжательства и террора? Когда же на смену культурным героям прошлого придет деловой человек? - гневно спрашивали газеты и журналы «выучившего тоталитарные уроки» 1992 года.

- Не пора ли принять за основу нового российского общества ценности успеха, частного предпринимательства, свободы личности, состоявшейся в условиях рынка и конкуренции, а не привыкшей к роли нахлебника очередной «великой державы»? Не пора ли покончить с социальным иждивенчеством и готовить Россию к приходу людей, умеющих зарабатывать деньги? - сурово твердили газеты устами самых интеллигентных людей, вовремя «сделавших выводы».

Надо сказать, что людям этим и вправду казалось: впереди будет нечто прекрасное. Проклятый царизм и проклятый совок уничтожились, и новый буржуазный человек, воплощение протестантской этики, с часами в жилетном кармане, мальчиком на побегушках и доходно-расходной книгой в руках уже идет по Ильинке, Варварке, а то и Пушкинской площади, и от ботинок его разлетаются в разные стороны отжившие свое листовки «Раиса Горбачева - кто она?», белогвардейские манифесты и коммунистические воззвания. Еще немного - и Россия будет наполнена акционерными обществами с заседающими в них меценатами, утонченными биржевыми дельцами, в массовом порядке покупающими новинки изящной словесности, полезными лавками, в которых по умеренным ценам продают полезные народу товары, и, конечно же, будут купцы, бородатые купцы на Москворецком, например, мосту, сидящие в этих лавках…

Иными словами, уже тогда можно было догадаться, что мечтательный идеализм, прежде заключенный в стремлении к «большим идеям», никуда не делся от газетных ораторов, и напрасно казалось им, что все они теперь чудо какие практики, и навсегда расстались с утопиями при помощью сверкающей буржуазной хирургии. Совершенно как Степан Трофимович Верховенский, эти безымянные, разбросанные по НИИ, университетам и редакциям «отцы новой России» верили, что угадали грядущее торжество каких-то новых, революционных поветрий (на этот раз прагматичных), что движение времени вот-вот приведет их к роли Джефферсонов и Франклинов той России, где вместо ядерных ракет, памятников Ленину, собраний сочинений Достоевского, Маяковского и Горького и очередей за «каким-нибудь» сыром случится изобилие, гармония и общественный порядок. России, которую создаст человек торгующий, и в которой человеку думающему будет легко и хорошо жить, благо не будет уже за его спиной ни лубянской клики, ни агрессивно-послушного большинства.

Вынужденный символ эпохи, тогдашний премьер-министр Гайдар в своих преждевременных мемуарах писал:

«Проезжая через Лубянскую площадь, увидел что-то вроде длинной очереди, вытянувшейся вдоль магазина „Детский мир“. Все предыдущие дни здесь было довольно безлюдно. „Очередь, - привычно решил я. - Видимо, какой-то товар выкинули“. Каково же было мое изумление, когда узнал, что это вовсе не покупатели! Зажав в руках несколько пачек сигарет или пару банок консервов, шерстяные носки и варежки, бутылку водки или детскую кофточку, прикрепив булавочкой к своей одежде вырезанный из газеты Указ о свободе торговли, люди предлагали всяческий мелкий товар… Если у меня и были сомнения - выжил ли после семидесяти лет коммунизма дух предпринимательства в российском народе, то с этого дня они исчезли».

Не будем мстительными и не станем трактовать эту сцену в болезненно-язвительном духе: румяный чиновник, проплывающий сквозь русскую зиму в служебном автомобиле, удовлетворенно смотрит на то, как стоящие на морозе пенсионеры пытаются сбыть бутылку водки или хоть что-нибудь, чтобы жить. Выказывать ненависть к Гайдару сейчас все равно поздно - оставим это и поверим только, что министром ли, публицистом ли, рядовым гражданином, но Степан Трофимович образца 1992 года искренне исповедовал «дух предпринимательства». Модно было даже говорить о том, что «молодое поколение, выросшее после коммунизма», как раз и будет залогом того, что кто-то нехороший не воскреснет, все нехорошее не вернется и русский двадцать первый век обрадует интеллигенцию, вставшую на путь прогресса, «рыночного» на этот раз, сплошным и неумолимым Эдемом.

С тех пор прошло пятнадцать лет, и даже больше. Мечта сбылась, новый, торгующий человек явился. И товарно-денежная Россия, какой ее пожелали видеть интеллигенты, предстала перед ними во плоти.

Прежде всего, исчезли те места, где они предавались своим свободолюбивым думам. НИИ сдали в аренду турфирме. Редакцию закрыли за нерентабельностью, в лучшем случае - выселили за Третье кольцо. В университете открыли факультет маркетинга, там учится горный орел в черном костюме, и если преподаватель философии (кстати, преподавание философии на всех факультетах есть пережиток совка, и скоро его уволят) критично оценит знакомство орла со Спинозой и Шопенгауэром, то можно и припомнить штурм Грозного. Домашний адрес мечтателя также переменился: строительная компания, пожелавшая очистить место для акционерного общества с заседающими в нем гипотетическими меценатами, снесла его дом и выселила интеллигента в Куркино. Нет, не туда - в Куркино теперь тоже элитный район для «умеющих зарабатывать», так что ползите в Южное Бутово и не жалуйтесь на засилье социального иждивенчества. Утонченные биржевые дельцы тем временем потратились на изящную словесность. Тиражом в миллион экземпляров, совершенно как раньше «Новый мир», издаются «яркие, вызывающие закономерный спрос» романы с заголовками, смешавшими английский и русский. Открывающий секреты рублевских женщин роман «Баб-key», ну или эротический роман «Мое ай-пи-о». Кому-нибудь не смешно? Но не ратовал ли этот кто-нибудь за освобождение от химер тоталитарного прошлого? Ах, ратовал! Что ж, его ждет ай-пи-о.

Меж тем полезные лавки, в которых по умеренным ценам продают полезные народу товары, умножились сверх всякой меры. И мы знаем эти товары. Бриллианты. Еще раз бриллианты. Сигары и вина. Свежайшие коллекции юбочек, всего-то в пять раз дороже, чем в нищенском Лондоне, люмпенском Риме и экономном Париже. Автомобили «Хаммер». Автомобили «Феррари». Автомобили «Мерседес Бенц», похожие на катафалки. Вот только кто будет уложен в гроб после свидания с этим автомобилем - проклятый царизм? или проклятый совок? Похоже, что именно бывший проповедник рационализма и меркантильности, так и оставшийся пешеходом, да еще сделавшийся близоруким, немолодым, непрезентабельным. В общем, готовым к социальному исчезновению.

Кстати, и «молодое поколение, выросшее после коммунизма», созрело уже и пришло. - Уймись, рожа бородатая, - ласково говорит это хищное поколение по недосмотру выжившей рухляди, буржуазному, как он сам о себе думал, интеллигенту, недовольному тем, что «Сталин был эффективным менеджером для своего времени», а «движение „Местные за Стресснера“ проведет шествие по центральным улицам Москвы под лозунгом „Нравственность - это понтово, сгинь, либеральная падаль!“». Кого он там думал увидеть, шествующими по этим улицам? Молодых, начинающих Гучковых и Терещенко в изображении голливудских актеров, с розами в петлицах и в сопровождении безупречно наряженных барышень? Студентов Московского университета, начитавшихся сборника «Вехи» и решивших, насупив брови, что «постепенное развитие в русле либеральных реформ лучше необузданной дикости революционного натиска»? И когда дышащая пивом, желающая быстрого и немудреного заработка (митинги - крики - вознаграждение) толпа недорослей прижимает нашего Степана Трофимовича к ограде у свежеснесенного дома, о чем он думает? Неужто верит в то, что они и в самом деле - «патриоты и полны гордости», как следует из их восклицаний? Понимает ли он, что Гучковы и Терещенко, вместе с лавками на Москворецком мосту, возрождались только в его воображении, а действительная, единственно возможная форма корыстного общества и корыстного мира именно такова, и сейчас эти недоросли будут топтать его ботинками? Нет, он ничего не понимает. Даже сейчас он думает, что «к власти пришли не те, и все пошло не так, и все испортило государство».

- Остановка в пути и временные неудачи реформ, - думает он, зажимая уши, ибо взятые по оптовой цене патриоты уж слишком надрывно кричат.

Годы идут, а настроение интеллигентного человека становится все более скверным. Зачем вся эта мерзость? - недоуменно спрашивает он у пустоты (газету, в которой принято было задавать подобные вопросы, как мы помним, благополучно закрыли - ну или «перепрофилировали» куда-то в сторону светской жизни). - Откуда заново вырос этот проклятый совок, который мы вроде бы похоронили, - публичные жесты единения с мнимым народом, массовые акции самого наглого свойства, цинизм и пренебрежение, принятые как данность, как аксиома? (интеллигент любит такие слова). - Ведь из того, что тоталитарные утопии разоблачены и забыты, вовсе не следует, что меня можно запросто выселить из дому, а если, не приведи Бог, заболею, брать по тысяче, а то и больше, за уколы, бинты, перевязки!

Следует, следует, милый Степан Трофимович.

Ибо только в сознании вечно романтического русского интеллигента могла родиться химера, утопия, сказка о том, что можно объявить меркантильность, рационализм, предприимчивость, пользу - единственной ценностью в мире, и в то же время ограничить ее рамками собственно «бизнеса», «интереса делового человека», взятого со старинных картинок, того, что с часами в жилетном кармане, мальчиком на побегушках и с доходно-расходной книгой в руках. Только самоубийственный в мечтательности своей рыцарь советских НИИ и редакций мог верить в то, что восторжествовавший капиталист так и останется торговать в своей лавке, а он, этот младший научный сотрудник и проповедник буржуазного уклада, мирно успокоится в кресле, с «Новым миром» своим, чтобы все так же разглагольствовать и учить. И для него все будет «по-прежнему». Как бы не так.

Ведь если смыслом всей новой русской истории являются деньги и только деньги, то торговать рано или поздно обучаются все. Больничные нянечки формулируют свой прайс-лист. Милиционеры выставляют тарифы. Политики перенимают все методы шоу-бизнеса (шествия, крики, флажки, дебаты по тридцать секунд, ткачихи на съездах, etc.). Священники, что твой Билли Грэм, рвутся выступить с проповедью про «Гарри Поттера и мораль». О пожарниках, пограничниках, жандармах, учителях, кандидатах в спасители нации, юношах, обдумывающих житье, генералах и дворниках нечего и говорить - всяк хочет «встроиться в рынок», возродить тот дух предпринимательства, ради которого так постарался Гайдар. Да и сам «деловой человек» - опровергая легенду, выходит из лавки. Зачем ему нужна кем-то придуманная «конкуренция», зачем ему эти дряхлые, не чета наручным «Патек Филипп», часы в жилетном кармане и доходно-расходная книга в руках, когда он может сделаться щедринского толка чиновником, переписать собственность на жену и наслать на нерасторопного конкурента ОМОН и УБОП? Извлекать свою выгоду намерены все, и если есть кто-то лишний в этом мире успеха и прибыли, «то этот лишний - вы», как сказано было в одном культовом для интеллигенции романе.

Казалось бы, самое время бедному Степану Трофимовичу признать, что не одни только накопительные добродетели украшают вселенную, что непотребные персонажи, заполняющие ныне доступную ему реальность, - порождения именно его воображения, его собственные законные дети и заботливо воспитанные наследники, и благодарен за все, с ним случившееся, он должен быть сам себе, а вовсе не лубянским кликам, прошлым и будущим - да только куда там.

О, друзья мои! - иногда восклицал он нам во вдохновении, - вы представить не можете, какая грусть и злость охватывают всю вашу душу, когда великую идею, вами давно уже и свято чтимую, подхватят неумелые и вытащут к таким же дуракам, как и сами, на улицу, и вы вдруг встречаете ее уже на толкучем, неузнаваемую, в грязи, поставленную нелепо, углом, без пропорции, без гармонии, игрушкой у глупых ребят! Нет! В наше время было не так, и мы не к тому стремились. Нет, нет, совсем не к тому. Я не узнаю ничего… Наше время настанет опять и опять направит на твердый путь все шатающееся, теперешнее. Иначе что же будет?

Седой и высокий старик в невесть каких годов пиджаке принимается было отвечать, что он думает о последней статье Солженицына, как вдруг Пушкинская площадь взрывается воплями, аплодисментами и хлопушками. Кажется, это началась рекламная кампания новой, патриотической газировки. Мимо проходят господа тщательно скрываемого возраста, многообещающего вида галатеи, бунтующие младоменеджеры и несчастные зазывалы, прикрепившие к животу и спине щиты с описанием лучшего на свете потребительского кредита.

Он что-то говорит, говорит, прижимая к себе историю «временных неудач реформ в России» - а площадь восторгается, шумит, ликует и ждет фейерверка, поливая асфальт из халявных бутылок.

* ОБРАЗЫ *
Наталья Толстая Наша элита

Воспоминания о классном журнале

На Новый год одноклассники собирались у того, у кого жилплощадь позволяла, но с каждым годом приходило все меньше народа, и теперь места за столом хватает у каждого: на встречу 2008 года собралось пять человек. Это были не мои одноклассники, а одноклассники моего мужа, правда, и они, и я окончили одну и ту же ленинградскую школу. Только они на одиннадцать лет раньше, в 1950 году. И учила нас английскому языку одна и та же учительница, Наталия Георгиевна Островская. В мой класс она пришла, когда была уже немолодая, усталая, сорвавшая голосовые связки: до нас пятнадцать лет проработала в мужской школе. Добрая и справедливая, любимая учительница.

За столом без умолку говорил один и тот же златоуст, Виктор Иванович. «Друзья, скажем прямо, чего уж там: мы с вами - элита, интеллектуалы высшей пробы. Все - состоялись, каждый в своей области. Ты, Марк - известный конструктор мотокосилок, ты, Леня - автор работ по философии. Твои труды переведены на польский и болгарский… Ты, Костя - военный интеллигент, подполковник, награжден памятными медалями. Мы тобой гордимся».

Каждому напомнили, чем он занимался до выхода на пенсию. Слушали внимательно, кивали, уточняли. Одеты одноклассники были в костюмы прошлого века, пахли «Шипром», обсуждали, у кого какая пенсия и кто проморгал вовремя получить удостоверение «Ветеран труда». Литературные вкусы одноклассников совпадали: полагалось любить Коэльо и Улицкую. Нравились им также мастера искусств Розенбаум, Николай Басков и Алла Борисовна. В свое время все состояли в КПСС и по старой памяти не любили США.

Я решила развлечь стариков и на Новый год принесла журнал их выпускного класса за 1949-1950 учебный год. Муж стащил этот журнал из учительской, забыл про него, а через пятьдесят лет журнал нашелся. Я получила его в подарок на Миллениум. Все записи сделаны каллиграфическим почерком; теперь я знала, что проходили по Логике 8 февраля 1950 года, кто отсутствовал, кто получил двойку. Даже на старой промокашке ясно проступала тема, которую в этот день спрашивали: «виды суждений». На последней странице - «Общие сведения об учащихся»: национальность, принадлежность к комсомольской организации, род занятий и место работы родителей.

Исследование показало, что из двадцати пяти учеников восемь - евреи, двое десятиклассников не приняты в комсомол, у половины нет отцов. Профессии родителей: шофер, кладовщик, художник Детгиза, медсестра травмопункта. Я знала, что 22 октября Блинов не явился к началу урока, 2 ноября Иванов бросал бумажки на Шмеркина, а 16 марта Ивановский мало того, что был без дневника, так еще и ходил по классу. Свидетельствую: за 1949-1950 учебный год всего пропущено учениками 3006 часов, из них по болезни - 2180. Опозданий за весь год было 20. Сохранилась и фотография десятого класса на фоне обшарпанной школьной стены. Одни выглядят, как уголовники, другие - не от мира сего, но и те, и другие одеты в чужие кители и гимнастерки, в какие-то невообразимые шаровары. Больше ничего не было, с этим выходили в жизнь. Позади - блокадное детство, впереди - полуголодная юность.

«Виктор Иванович, - спросила я, - почему вы сорвали урок 10 апреля? Вот тут есть запись». Старик оживился. «Как же, помню! У нас пропала тряпка, нечем с доски стирать. Ведь тогда достать кусок материи было невозможно, вам этого не понять. Наталия Георгиевна принесла из дома какую-то рваную тряпку, я пригляделся, а это женский бюстгальтер! Ну и стал на себя примерять. Ребята начали свистеть, улюлюкать… Урок, конечно, был сорван, а меня выставили из класса. Мать в школу вызывали». - «Не знаете, Наталия Георгиевна жива?» - «Жива-здорова. Мы ее каждый год на восьмое марта навещаем, ездим в Купчино. Она ведь раньше рядом со школой жила, в деревянном доме. Все ждала, когда же дом рухнет или его снесут. Жила там с тремя детьми и мужем-инвалидом - без ванной, с печным отоплением. Намучилась. Но, слава Богу, уже десять лет как в новую квартиру переехала».

Я узнала, что новую квартиру Наталия Георгиевна получила в 85-м году, когда уже не выходила на улицу. Муж умер еще в деревянном доме, а дети, успевшие жениться, развестись и опять стать бездомными, снова поселились с матерью и с нетерпением ждали, когда освободится ее комната. Чтобы не раздражать молодое поколение, Наталия Георгиевна на кухню не совалась, сидела сиднем в своем закутке, слушала радио или читала с лупой.

В первое же воскресенье я поехала в Купчино. Наталия Георгиевна встретила меня ироничной улыбкой: «Здравствуй. Вспомнила обо мне через сорок лет? Даже не позвонила ни разу». Что тут скажешь? Что после окончания школы хочется поскорее забыть и плохих, и хороших учителей? Ведь начиналось новое, замечательное время, и от счастья кружилась голова. Нет, надо перевести разговор на другую тему.

- Наталия Георгиевна, вы что окончили, ЛГУ или Педагогический?

- Меня в ВУЗ не приняли: я ведь дочь врага народа. Мне разрешалось учиться только на курсах, сперва на чертежных, потом на курсах английского языка.

- Расскажите про врага народа.

- Папа был двоюродный брат Александра Блока, окончил Императорский Александровский лицей. Ежегодно 19 октября лицеисты устраивали обед. В 25-м году их всех и арестовали, прямо на обеде.

- Всех разом? Удобно. А ваша мама где в это время была?

- Мама к этому времени была уже на Соловках. Представь себе: мама сидит в лагере, отец и восемьдесят других лицеистов обвиняются в монархическом заговоре, ждут приговора. Папе тогда повезло: получил всего три года ссылки на северный Урал и конфискацию имущества. Мне было одной не выжить, и я поехала за ним на Урал. Голод, холод, работу не найти. Тяжело вспоминать. Наконец вернулись, жили у чужих людей - квартиру ведь отняли. Как мне хотелось поступить в ВУЗ! Ходила вокруг университета и плакала: почему не дают учиться? Я искала, на кого бы опереться, и в восемнадцать лет вышла замуж за учителя физкультуры. А в 35-м папу опять забрали, уже по кировскому делу. Высылали всех дворян, ведь была версия, что Кирова убили дворяне. У меня была уже другая фамилия, меня не тронули.

- Когда было лучше всего?

- Много хорошего было. Муж вернулся израненный, но живой. Детей и внуков английскому научила, вот, квартиру получила с горячей водой. Папа дождался реабилитации.

- Вам нравилось работать в школе?

- Как тебе сказать… Раньше ведь не было ни хороших учебников, ни словарей. Носителей языка в глаза не видели. Попробуй тут, научи языку. Но научила; профессор Гинзбург, выпускник 53-го года, своих внуков по моим разработкам учит. Мальчишек было тяжело держать в узде, хулиганили, во время урока вылезали в окно, однажды сунули мне в портфель живую мышь… Со школой связано у меня одно потрясение. В 41-м, до эвакуации я преподавала английский в восьмом классе. Ленинград уже голодал. В тот день я проверила дома контрольные работы, потом пошла в школу, раздала ученикам тетрадки и вернулась домой. Хватилась - нет хлебных карточек! Я чуть с ума не сошла: ведь это верная смерть. Или я их потеряла на улице, или кто-то вытащил. В обоих случаях один конец. И вот представь себе: тем же вечером, не дожидаясь утра, пришел тот мальчик, чью тетрадку я случайно заложила хлебными карточками. Он мне их принес, вернул. Я его не забуду, пока жива. Я бы молилась за него каждый день, если бы верила в Бога, но не верю. Прости.

Вернувшись домой, я снова раскрыла классный журнал. Наименование предмета: английский язык. Фамилия учителя: Островская Н. Г. Число и месяц: 21 декабря 1949 г. Что пройдено на уроке: перевод со словарем текста о т. Сталине. Что задано на дом: повторить биографию т. Сталина. Заметки учителя: Миронов шумел на уроке, удален. Я спросила у мужа: «Помнишь Миронова из вашего класса? Он в декабре 49-го шумел на уроке и был удален». «Конечно, помню. Он за мной сидел, в колонке у окна. Поступил на геологический, поехал на практику и утонул».

Вечный наш тамада, Виктор Иванович! Вы молодец. Хвалите, хвалите своих оставшихся товарищей. Пусть считают себя выдающимися учеными и конструкторами, интеллектуальной элитой нации. Они честно трудились и честно служили той власти, которая им досталась. Они хорошие.

Михаил Харитонов Барды

Источники и составные части


***

У Саши было все. Как любой, у которого все, жил он счастливо и тревожно: а вдруг чего? Но никакого «чего» не наступало, все оставалось всем, и оно у него, прошу заметить, было.

Тут надо добавить: шли восьмидесятые, местом действия была Москва, мы были молоды, а, следовательно, словом «все» обозначался набор из кожаной куртки, синих джинсов и мафона, разумеется, кассетника.

Джинсы, джинсы. Настоящие, разумеется, а не гедеэрашные и не румынские, или чьи они там, польские, все равно подделка, соцлагерь. Настоящие джинсы это ой-ей-ей какое о-го-го.

И мафон, мафон! у Саши был мафон! Не позорная, как волк, «Яуза», а импортный, настоящий. Черная продолговатая волшебная коробка с полированными клавишами, похожими на зубные протезы, где и перемотка, и пауза! пауза! Пауза была каким-то очень буржуазным, что ли, удобством, наши такого ни за что б не выдумали. Прикинь, да: слушаешь песню, а тебя, скажем, зовут с кухни, и ты не выключаешь, а ставишь на паузу, и приборчик шипит тихо и зло, но держит, держит то самое место, чтобы прямо с полунотки, с самого-самого тогосенького, где прервали, покатить хрипатым аркашиным голосом - «…гибну пад поездом дачным, улыбаяся проммэж колес». Кстати, Аркашка-то уж и сгиб, как и Володя - еще в Олимпиаду, так что на другой кассете, на рыжей «TDK», есть шандриковская песня на смерть Северного - «отлюбил, сколько смог, и отплакал, страдая». А на голубой «соньке» Володя, - чуть помедленнее, кони, у дельфина взрезано брюхо винтом. А на черной гедеэрке Галич разбирает венки на веники, интеллигентно перебирая струны тонкими холеными пальцами. И более того! есть Вертинский! древние какие-то записи, совершенно запрещенные, про юнкеров и офицеров: и какая-то женщина с искаженным лицом. И «поручик Голицын» в исполнении сашиного папы, под гитару и домашние аплодисменты.

Вся эта красота, в смысле фонотека, была, конечно, не совсем сашиной. У Саши было все, но своих кассет у него было четыре штуки ровно: битлаки, абба, аки-даки и москоу-москоу. Остальное - папино. Брать у папы разрешалось с оглядкой и разбором - например, черную кассету с Галичем выносить из дому было строжайше запрещено, потому как запрещенные песни мог услышать кто-нибудь из неправильных людей и донести в КГБ. Правда, Сашин папа был одновременно убежден в том, что КГБ и так знает, что у него есть Галич и даже Солженицын - не на бумаге, а тоже на кассете, записанный с Голоса Америки. Но это было уже высокое. А так - нельзя было выносить и Галича, и Северного, и Володю, и Булата, и Никитиных тоже, и даже совершенно невинных братьев Жемчужных - нельзя, ибо нефиг.

Поэтому на случай развлекалочки мы складывали усилия. Саша приносил мафон, а прочие - кассеты.

В тот злополучный день мы - компашка московских школьников из благополучных семейств - собирались тихонько отметить день отдыха, то бишь воскресенье.

Ту кассету принес, кажется, Кирюша.

- Ребятам записали, - несколько туманно пояснил Кирюша, вструмляя кассету в мафон, - это питерский бард, очень классный. Про блатных поет душевно. С матом, со всеми делами. И как коммуняк пытать и вешать.

Все дружно сделали стойку. Нет-нет, никто из нас лично не собирался пытать и вешать членов Коммунистической Партии Советского Союза. Чего там, у половины присутствующих родители сами состояли в указанной партии, хотя, как истинно интеллигентные люди, не придавали особого значения этой формальности. Самое же обидное заключалось в том, что - я знал это доподлинно - те же самые юноши и девушки неуважительно относились к моей полностью беспартийной семье, называя ее промеж себя «советской», в нехорошем, презрительном смысле. Видимо, меня дискредитировало то, что у меня не было мафона и кассет с песнями Галича.

Кстати, у меня и в самом деле не было мафона, и не потому, что мы были «так бедны». Просто, когда моя любящая мама решила сделать мне, наконец, серьезный подарок, имея в виду именно мафон, я попросил у нее пишущую машинку. Для меня, книгомана и начинающего сочинителя, эта штука была бесконечно круче любого звуковоспроизводящего агрегата. Единственным ее недостатком было то, что стучать на машинке в компании - не самое веселое времяпрепровождение, что да, то да. Но все-таки это же был не повод, чтоб вот так…

- Там у него, - увлекался Кирюша, все упихивая кассету на уготованное ей ложе; та никак не ложилась, все упиралась какими-то пластмассовыми фигучками, - про Ленина даже есть.

Мы зацокали языками. Про Сталина был Высоцкий, но чтоб про Ленина - это было бы ой. Все знали, что ругать Сталина, в общем-то, не так страшно, нельзя только двух Ильичей. Второй Ильич уже никого особо не интересовал, ибо успел двинуть кони, а вот первый был фигурой актуальной и демонической.

- И чего про Ленина? - спросил Саша, берясь самолично за вправку кассеты на место.

- Не знаю, - честно сказал Кирюша, - я сам не слышал. Мне дали на сегодня. Не зажует?

- Не-а, - уверенно сказал Саша, наконец, уложивший кассету на место. - У меня не жует. Япония.

В этот момент из мафона вместо сладостных аккордов раздался очень нехороший - и, увы, многим знакомый, - звук: свиристение сорвавшейся ленты, стремительно затягиваемой в протяжный механизм.

Надо было как-то спасать ситуацию, нажимать на стоп. Но нас было слишком много, а владелец техники растерялся сам.

Мы как зачарованные смотрели, как на наших глазах два чуда - редкая кассета с запрещенными песнями и божественно прекрасный заграничный аппарат - губят друг друга.

I.

«Бардовская песня - это культурный феномен эпохи». Не помню уж кто сказал - в памяти встает надменное телевизионное рыло с тщательно наетыми барскими брылями, как если бы поручика Голицына изловили большевицкие орды и скрестили насильственно с хомячком. Кажется, то был какой-то знатный деятель российской культуры, ныне возглавляющий некий международный фонд. О, сладкое, калорийное: фонд! о, сколько уважаемых людей интеллигентно вкуснятничают оттуда свежие денежки - это ж понимать надо… И тем не менее, прав хомячливый фондоед, прав: бардовская песня - это именно что культурный, и, несомненно, феномен, и, действительно, эпохи.

О чем мы тут, собственно, и собираемся немножечко поговорить.

Если коротко, бардовская песня - это исполнение текстов собственного сочинения под акустическую гитару в микрофон, в расчете на магнитофонную запись. Как правило, запись происходит на концерте. Концерт может быть любым - начиная от «квартирника» и кончая стадионным. Важно, что это не студия.

Итак, для того, чтобы бардовская песня существовала, нужны следующие вещи. Во-первых, поэт, не обязательно хороший, даже лучше, чтобы средний, понятный. Во-вторых, этот поэт должен уметь петь, не обязательно хорошо, даже лучше, чтобы плохо, чтобы голос нормально ложился на запись без особых потерь красоты при многократном переписывании. И играть - как вы уже догадались, не обязательно хорошо, желательно, наоборот, просто, чтобы желающие могли подобрать аккорды. В-третьих, магнитофон, не обязательно хороший, лучше средний, чтобы записи были, что называется, нормализованы под стандарт. И в-четвертых - система распространения записей, и вот она должна быть отличной. Как и сетевая реклама, и система внутренних рейтингов, и те пе.

Но начнем все же с песни. То есть даже не с нее, а с технических составляющих.

II.

В принципе, гитарная песня популярна в России столько же, сколько и сама гитара. Инструмент с более чем почтенной историей.

В Россию гитара въехала как орудие высокой культуры. Первым известным русским гитаристом был Андрей Осипович Сихра (1773-1850). Он-то, собственно, изобрел русскую семиструнную гитару, усовершенствовав испанский ее вариант. В советское время русский инструмент был вытеснен «интернационалисткой»-шестистрункой. Зато в дальнейшем семиструнка станет «визитной карточкой» бардов и даже сама станет предметом песен (например, визборовской «Я верю в семиструнную гитару»). А самая знаменитая семиструнка, Володина, настроенная на полтона ниже номинала, в семидесятые брала за горло всю страну.

Магнитофон, второй нужный в этом деле прибор, был изобретен еще в XIX веке. Более-менее внятные модели магнитофонов, позволяющих записывать и воспроизводить звук в домашних условиях, появились к семидесятым годам прошлого века.

Кстати. Некоторые товарищи недоумевают, как советская власть допустила столь разрушающий механизм до массового потребителя. Не нужно забывать, что при Сталине даже радио считалось недопустимой вольностью и было под подозрением. Так что «с чего бы».

Я разделяю их недоумение. И, тем не менее, факт: первый советский магнитофон - «Днепр» - был выпущен аж в сорок седьмом, а в 1954-м советская промышленность освоила приставку к проигрывателю МП-1. В дальнейшем «Днепры» совершенствовались: первые концерты Аркаши Северного записывались на «Днепр-11». Впрочем, это была техника студийного класса. Народные магнитофоны начались с «Чайки» великолукского завода, изделия не очень качественного, но зато стоившего всего 105 рублей, в отличие от многосотенных предшественников, простым гражданам недоступных.

Теперь о самой песне. Меня интересует механизм бардовской песни, ее внутреннее устройство, точнее - тот крючок, на который она ловила слушателей и подпевал.

III.

У всякого уважающего себя явления обязательно есть три источника и три составные части. Это не Ленин придумал, это он Гегеля перепел. У советской бардовской песни тоже есть три источника и три составные части.

По официальной версии, живительным родником бардовской песни стал профессиональный фольклор, замешанный на советской самодеятельности. В советских условиях сочинительство было особенно типично для всяких экстремалов, добровольных и профессиональных. Характерной парой были туристы и геологи. Тяжелая физическая работа, необычные места, маленький замкнутый коллектив, и, last not least, отсутствие пригляда со стороны начальства - все это подвигало к творчеству.

Отдельно надо сказать о советском туризме. В большом буржуазном мире туризм - это комфортное времяпрепровождение, подразумевающее отдых в хороших отелях и прогулки по чужим столицам. То, что в СССР называлось туризмом, в мире называлось экстремальными видами спорта. То есть походами плохо снаряженных людей в дикие и мрачные места, интересные разве что красотой пейзажей и относительной отдаленностью от все того же начальства. Впрочем, серьезным туризмом занимались все-таки немногие. Чаще речь шла о походе в ближайший лесок с целью распития водки, чтоб не зудели над ухом родители и жены. Так или иначе, пение под гитару входило в меню.

Так вот, советская бардовская песня официально возводит себя именно к «гитарной песни у костра». Когда геолог, турист или студент, лупцуя на тощей шее комаров, извлекал из изгиба гитары простые, незатейливые звуки.

Подчеркнем - это именно официальная версия. По воспоминаниям участников бардовского движения, точками зарождения его были биофак и геофак МГУ, откуда вышли первые люди с гитарами. С другой стороны к ним шли, взявшись за руки, туристы. Даже аббревиатура КСП - «Клуб самодеятельной песни» - была известна еще в пятидесятые и обозначала «конкурс студенческой песни». В дальнейшем инфраструктура КСП, с его ежегодными слетами и «Грушинкой», развивалась именно как надстройка над туризмом и прочим комсомолом.

Второй источник «бардизма» совсем прост. Это советский театр и кинематограф, с их специфической музыкальной и песенной культурой.

И третий, потаенный источник - это, разумеется, блатной фольклор.

Одно время его деликатно называли «уличным» или еще как-то. Но лучше все-таки называть кошку кошкой. Блатата - это песни, сочиненные уголовниками или для уголовников, и посвященные тому, что раньше называли «преступным образом жизни», его прелестям и горестям.

Разумеется, ничего особенно оригинального в этом плане Россия не породила. Блатата известна повсюду, где существует организованная преступность. Песенки о преступниках появляются там, где сами преступники хоть в какой-то мере считаются частью общества. Например, во Франции времен Франсуа Вийона уличные банды были, в общем-то, нормальным явлением. Попавшегося вора или разбойника могли повесить, но тогда много кого могли повесить, пеньковый галстук не считался украшением, пятнающим честь. Вийона, кстати, вопреки легенде не вешали (вышел по амнистии) - хотя наши барды, очень любившие, по двойной причине франкофилии и классовой близости, его образ, чрезвычайно ценили и эту легенду про петельку на шеечке. Им хотелось, чтобы и Вийон был настоящим блатным.

Как ни странно, собственно русская земля сколько-нибудь значимого блатного фольклора не рождала аж до самого двадцатого века. В народной среде было относительно мало преступников, и они считались именно что отбросами общества, а не его «спефицической составляющей», которой положена «своя культура».

Признанным центром преступной культуры в Российской Империи стала Одесса. Связано это было с тем банальным обстоятельством, что в южном портовом городе процветал относительно респектабельный преступный промысел - контрабанда. С точки зрения обывателя, контрабандист не делает ничего плохого, даже наоборот, снабжает его хорошими сигарами и вином по невысокой цене. Поэтому перевозка морем «коньяка, чулков и презервативов» под покровом ночи, стычки с полицией и все такое, не вызывает у него дрожи и чувства протеста. С другой стороны, контрабандисты принадлежат именно преступному миру, а ни какому-нибудь иному, «тут не надо иллюзий». Первые блатные одесские песни вышли именно из этой среды. Кое-что из блатного репертуара середины позапрошлого века живо до сих пор. В семидесятые я слышал песню про Маньку, которой «не нравится мой аккредитив», исполняемую вживую - а ведь ее цитирует еще Александр Грин в мемуарах, и уже тогда она считалась старой… Точно так же знаменитая «Я мать свою зарезал, отца я застрелил, сестренку-гимназистку в сортире утопил» была сочинена еще во времена гимназий - а пелась за милую душу в те же семидесятые.

Большая часть блатного фольклора была сочинена уже в двадцатом веке. Причиной был террор - когда огромное количество людей пошло в тюрьмы ни за что. Причем сначала специального блатного фольклора не производилось. Заключенные любили, например, Есенина - об этом упоминает Шаламов. Серьезное производство текстов и музыки, обслуживающих культурные интересы преступного мира, началось уже в шестидесятые. Для бардов же «старая одесская тематика» была одним из родников творчества.

Если подытожить, то советская музыкально-песенная индустрия дала бардам технические навыки и образцы для подражания, туристская песня - тематику, а блатная - лирического героя.

Что получилось в результате совокупления всех этих разнопородностей?

IV.

Для начала напомним, кто является лирическим героем блатной песни. Это правонарушитель. Человек, который нарушает закон. Не «человеческий закон» - тут есть всякие варианты - а закон писаный, государственный. Ну или закон, охраняющий каких-нибудь несимпатичных людей. Например, буржуйствующих серых обывателей. Начальников толстопузых, взяточников. Еще кого-нибудь. Короче, таких людей, с которыми не хочется отождествляться. Которых не жалко. Которым «так и надо, чтоб подломили».

Теперь предположим, что этот лирический герой типа никого не грабит, не убивает, а поет про красоты родной земли. Но поет он о них с той самой интонацией, с теми же риторическими ходами, с тем же выражением, что и про «я в деле и со мною нож». С теми же, повторяю, самыми, ибо лирический герой - человек вне закона, а содержание - вроде как безобидное, «про природу и походы».

Что получается? Еле заметный, но очень творчески продуктивный диссонанс. Который цепляет слушателя, делает интересным тривиальное содержание. Поют вроде об озерах и осени в горах, но так, как будто «имеют в виду что-то другое».

Сознавали ли творцы бардовской песни, что их машинка работает именно таким образом? Да, разумеется. Иногда они даже проговаривались. Да что там - сознательно объясняли, даже демонстрировали метод, перед всей страной. Просто это было сделано на должном уровне тонкости: все слышат, понимает мало кто.

Чтобы не ходить далеко за примером, возьмем известнейший мультипликационный хит своего времени - мультфильм «Бременские музыканты», части первая и вторая.

По большому счету, анализировать это гениальное без кавычек произведение следовало бы подробно - поскольку смысла в него забито не меньше, чем, скажем, в «Волшебную флейту». Но в этом компендиуме и паноптикуме советской культуры нас интересует совершенно конкретная деталь - «Песня разбойников».

Напоминаю, о чем речь.

«Страшные лесные разбойники» пытаются тишком пробраться туда, где их не ждут. По ходу они поют.

Сначала вступает низкий хрипатый голос:
Пусть нету ни кола и не двора,
Зато не платят королю налоги
Работники ножа и топора…

Тут подхватывает другой, с издевательской ласковостью:

Романтики с большо-о-о-й дор-роги!

Пересечение тут выполнено гениально. Первые три строчки - совершенно стандартный зачин блатняка, и исполняются именно как блатняк. Четвертая строчка - бац! - штамп из типичной туристской песни, за исключением предлога «с». Если его не расслышать (а чтобы его расслышать, нужно «напрячь внимание»), получатся классические «бродяги-романтики».

Дальше припев. Вредными, гунявыми голосами лирические персонажи поют:

Не желаем жить, эх, по-другому не желаем жить, эх, по-другому (перебивочка)
ходим мы по краю, ходим мы по краю, ходим мы по краю…

Выражение «ходить по краю» вполне понятно, опять же блатной штамп, но разрешается он так:

…по краю род-но-му…

И снова банда оборачивается невинными туристами-краеведами.

Все это подчеркивается голосом, интонацией - брутальной в одних местах, глумливой в других.

Пошутить так случайно невозможно. Это была именно что пародия, сделанная очень умными людьми - которые видели, как машинка работает. Метаэзопов язык, намек ни на что, намек на то, что здесь намекают на что-то незаконное.

Теперь следующий поворот темы, на сей раз политический.

V.

То, что барды и КСП являлись чем-то «вольнолюбивым», как бы подразумевалось самой ситуацией. Вполне официальные крыла Ленинского Комсомола, распростертые над «сценой-гитарой» Грушинского фестиваля, этому как бы не мешали. Как не мешал тот факт, что различные Окуджавы, Визборы и прочие Никитины не вылезали из кинолент.

Причина проста. Запрещенность и гонимость проверялась не фактами, а все той же интонацией и атмосферой.

Бардовская песня поется о невинном предмете - скажем, о погоде, - но с тоном и словами, которые тянут как минимум на призыв к свержению государственного строя. То был своего рода апофеоз маскировки: содержание вмысливалось самим слушателем - иногда с основанием, иногда без.

Ну, например. Что было круче по интеллигентским меркам того времени - откровенно политическая песня Высоцкого про «профиль Сталина», или совершенно детская с виду песенка Окуджавы про капли датского короля? Ответ - капли! Ибо Сталин был «так себе», его даже партия осудила, а вот песню Окуджавы понимали как сверхсмелый намек на натурального датского короля, который якобы во время фашистской оккупации нацепил на себя желтую звезду, «как евреи», коих немцы обязали носить эти самые звезды. То есть это была, оказывается, песня о солидарности с гонимыми евреями. Все доказывали строчки «Если правду прокричать / Вам мешает кашель, / Не забудьте отхлебнуть / Этих чудных капель».

Еще интереснее был другой эффект. Самим тем фактом, что барды пели нечто с такой интонацией, они как бы утверждали - проклятая власть запрещает нечто вполне невинное и естественное. Барды шептали своей аудитории на ухо, под страшным секретом, - что-то вроде «Добро лучше зла», «Мойте руки перед едой», «Мишка очень любит мед» и все такое. Секрет заключался именно в шептании, в заговорщицкой интонации. Само то, что «добро лучше зла» и «мишка очень любит мед» говорилось тайком, на ухо, на квартирном концерте, сквозь шипение пленки, как бы доказывал, что все это нельзя говорить открыто, потому что «власти скрывают правду от людей». Власть, надо сказать, на это тоже велась: примечая, что банальности не говорят в голос, а шепчут, она начинала подозревать, что какая-нибудь песенка действительно содержит в себе что-то опасное и разрушительное, хотя и непонятно что. Эта непонятка очень напрягала начальников - ибо чувствовать себя дурой власть не любила, - и начинала в самом деле косо поглядывать на тех, кто любил поговорить о медведях и сладком. Интеллигенция торжествующе потирала кукиши в карманцах: «Как это мы ловко надули софью власьевну». И, пьянея без вина от собственной отваги, храбро подпевала очередной песенке про то, что всем зверюшкам нужно дружить, а кавалерам - пить капли датского короля.

Разумеется, мы здесь говорим далеко не обо всех бардовских песнях. Хватало наивных, которые пытались бряцать на струнах «взаправду туристские песни», без намека на намек. Но они и не получали процента на процент популярности. Как и натурально политические певцы, типа того же Галича, которые и в самом деле исполняли нечто противозаконное, получали за это по шапке, высылались и т. д… В то время как умные люди - работали тихо и не пыльно, не призывая никого пытать и вешать прямыми, понятными словами. А когда стали - например, в ранние девяностые, когда за запрещенное принялись все, - выяснилось, что это никому не нужно. Политика, сама себя разрешившая, перестала быть темой. В дело пошло откровенное восхваление уголовщины как образа жизни. Гигантская индустрия так называемого «русского шансона» сознательно работает на воспроизводство и расширение уголовной культуры. Средства, вложенные в какую-нибудь монструозную «Катю Огонек», сопоставимы, наверное, с годовым довольствием российской армии.

***

Мы вытаскивали ленту из лентопротяжки где-то час. Задача была сверхсложной - не повредить ни намагниченный лавсан, ни тонкие детальки механизма. Работали пинцетом, последовательно - когда один уставал, брался второй.

В конце концов лента все-таки порвалась. Мы вытащили жеваный куцый хвостик, но это не очень утешало.

- Звони, - со вздохом сказал Саша Кирюше.

Подразумевалось, что нужно объясниться с владельцами кассеты, смиренно принять их боль и гнев и договориться о компенсации ущерба.

Кирюша, красиво бледнея, вышел в коридор, на рандеву с телефоном.

Вернулся он, уже приняв естественный цвет, но смущенный.

- Все фигня, - сказал он, махнув рукой. - Они мне не то сунули. Сами извиняются. Просят только кассету вернуть. А того сибирского они сами ищут, кому-то отдали. Короче, мы не особо того.

Мы несказанно… нет, не обрадовались, тут применимо выражение «с душ упал груз».

- А что там было-то? - поинтересовался я на всякий случай.

- Фигня, - повторил Кирюша. - Концерт. Бранден… в общем, концерт. Пятый, начало.

- А-а-а, ну да, этот, - Саша поморщился, мобилизуя культурную память, - Бетховен.

- Бах, - поправил Кирюша.

- Без разницы, - заключил Саша. - Фигня.

Максим Семеляк Лестничная клеть

Вспоминая бардов


«Барды, давайте сыграем в нарды!»

Группа «Палево», пародия на группу «Министерство любви»


Телевизионная рощинская двухсерийка «Старый Новый год» построена, как многие помнят, на сопоставлении обитателей двух квартир благополучного блочного дома. В одной проживает интеллигенция (точнее было бы сказать - буржуа, но И.Мирошниченко в хлестком халатике как раз постулирует: «Это я - интеллигенция», поверим); в другой - шукшинские крепкие мужики со свежей городской пропиской и последствиями в виде необузданного телефона, плохо идущей в многоэтажках водки и обвинительных речей о космосе. Между сюжетообразующими жилыми площадями курсирует алкаш Адамыч-Евстигнеев - блуждающий конденсат условно простого народа.

А на лестнице стоят они - барды.

Девушки поют.

То есть буквально - пока развиваются какие-никакие события, на лестнице торжествует авторская песня в исполнении Татьяны и Сергея Никитиных. Приходит время, люди головы теряют, и это время называется весна. Песня торжествует совершенно параллельно - меня с самого детства («Старый Новый год» застиг лет в восемь) слегка зачаровывали эти восторженные спевки среди лестничных пролетов именно своим несовпадением с собственно процессом. Это был совершенно не саундтрек (хотя тогда таких слов не знали), но, скорее, эскорт. Барды (а на лестнице, вне всякого сомнения, расположились именно они) были как бы не вполне от мира сего - вот и песню они поют почему-то про весну, хотя на дворе 13 января. Даже алкаш Адамыч к ним не суется, не говоря уже о более принципиальных действующих лицах. Махровые интеллигенты-буржуа воют песню про березовый сок (из кинофильма «Мировой парень», кстати), а вовсе даже не «Поднявший меч на наш союз». Шукшинские же крепкие мужики, даже несмотря на присутствие в их квартире певца Трошина, вообще ничего не исполняют, за исключением каких-то частушек, а также «Собачьего вальса» в версии киноактера Б. Щербакова. Иными словами, никак не реагируют на происходящее на лестничной клетке.

Так барды и шли по жизни - вполне бравурно, вполне многочисленно, но все же - лесенкой. Все же - в курилке. Все же - у лифта.

Как говорится, резервация - здесь.

Авторская песня - вообще довольно странное явление. Это стиль, от которого негласно открестились все непосредственные зачинщики. В самом деле, деды-основатели - Окуджава, Галич и тем паче нынешний юбиляр ВВ (вот уж кто лютой ненавистью ненавидел бардов, по крайней мере, так мне говорил режиссер Дыховичный) совершенно не ассоциируются с пространством Грушинского фестиваля etc.

Барды вообще - история без лидера. Собственно, само множественное число, вынесенное в заглавие стиля, настраивает более на перечислительную интонацию, нежели на апломб по поводу чего-то из ряда вон. В восьмидесятые так и писали на кассетах - «барды». Не припоминаю, чтобы кто-то царапал на кассетах слово «рокеры» или «рэперы». Слово «эмигранты» - встречалось.

В общем, барды все время находились между этажами - явление вроде бы повсеместное и одновременно - экономически неуспешное (внешне, разумеется); как будто бы для балагурящих физкультурников с их рюкзаками и «пенками» и в то же время для тихих неспортивных аспирантов; с одной стороны, разумная актуальность, с другой - весь этот потусторонний таежный эскапизм в форме столпотворения.

Посмотрев «Старый Новый год», я начал неспешно - пока все нормальные одноклассники до умоисступления изучали Manowar и Accept - отслушивать искомых бардов с лестницы. Продолжалось это лет примерно с десяти и до тринадцати - в такие времена, как правило, все равно нечем заняться. Не припоминаю ни отдельного восторга, ни специального раздражения от этих прослушиваний - мне скорее нравилась межеумочность этого искусства (и не стихи, и не музыка, и не распалиться, и не вздремнуть). Иногда это походило на детские виниловые мюзиклы (что, в общем, неудивительно, поскольку в искомых мюзиклах многие из цеха отметились - тот же Ким, те же Никитины).

До сих пор сквозь толщу воспоминаний на куда более благодарные темы артрока, постпанка, эйсидхауса и какой-нибудь новой немецкой волны ко мне пробиваются акустические пузыри тех детских лет. Взять, например, джазмена Дольского с его боссановой «Я глуп» и настропаленным хитом «Жестокая молодежь». Взять Лореса с его каштановым голосом и страданиями про поселок Перловка. Взять Дулова с его муштрованными переложениями Ходасевича. Взять Городницкого с его опорной интонацией американского частного детектива сороковых. Взять Кукина с его таежными романами и анекдотическим ореолом. Взять Мирзаяна с его неудачной перепевкой Бродского. Взять Клячкина с его удачной перепевкой Бродского. Взять Луферова с его шизоидной одой бузине. Взять Сергеева с его негаданно сильной «Колоколенкой». Взять хоть бы и Смогула - впрочем, я уже не помню, с чем его взять.

Почему- то всю эту шатию не получается забыть. Дело, видимо, еще и в том, что вся эта публика оказалась предтечей несколько более увлекательных, хотя и столь же беспочвенных музаций. После бардов можно было с логичной легкостью переключиться на так называемый рок-н-ролл в понимании Гребенщикова, Науменко и Мамонова, что я и проделал в тринадцать с чем-то лет. В сущности, разница была невелика -разве что гитара полагалась электрическая, и то, кстати, далеко не всегда - при первом удобном случае русский рок норовил соскользнуть в акустику, и не надо говорить, что это следствие режимных ограничений. Это - врожденное. Вон Гребенщиков не зря же называл Клячкина в числе главных своих ориентиров.

Рокеры были веселее, потому что - успешнее. Разница между бардами и рокерами в те годы была такая же, как между деланием денег и коллекционированием монет.

Барды были с одной стороны ограничены рокерами, с другой стороны - блатарями. Впрочем, все эти грани были зыбкими и глупыми - так, бретер Костя Беляев весело и склизко пел Окуджаву, а Кукин, напротив, соорудил жиганскую припевку: «Переводим мы любовь с итальянского».

Я давно забыл про них про всех думать, как вдруг несколько лет назад в Америке началось движение неофолка, которое невольно напомнило мне акустические поползновения прошлых местных лет. Довольно удивительно, как все эти Девендры Банхарты, Мариссы Надлер и группы типа Rings напоминают Галину Хомчик или Веронику Долину. Я думаю, что если кому-нибудь из молодых адептов неофолка дать на внимательную прослушку сухановскую «Зеленую карету», то в рецензии точно не обойдется без слова «психоделия», и слово это будет снабжено эпитетом столь восторженным, что я не возьмусь ему подражать. Однако Надлер и прочие Orion Rigel Domisse все же не барды. Не по той линии. (Дилан потому и стал великим американским поэтом, что изначально ориентировался на великую американскую музыку - в отличие от всех наших, которые в первую очередь уповали на рифмы). Потому что барды обладали совершенно особенной энергией невольной профанации. Их всегда можно узнать по формуле - вроде бы все верно, и все совершенно не в кассу. Они привыкли обходиться без рисовки, а интеллигенция, их заслуженная поточная аудитория, никогда не прощает скромности обаяния. Не прощает из элементарного самоедства.

Иногда я возвращаюсь в ту самую квартиру, где двадцать с лишним лет назад смотрел этот несносный «Старый Новый год». Иногда я выхожу на лестничную клетку, которая с каждым годом кажется все меньше и меньше - выкинуть быстрый скудный мусор. Иногда я думаю - вдруг вот так выйдешь, а на лестнице стоят они.

Барды.

Дмитрий Данилов Лед и очаг

Скромное процветание районной библиотеки

По этому городу трудно ходить. В самом прямом смысле. Потому что все тротуары, дорожки и другие участки земли, предназначенные для пешего передвижения, покрыты льдом. Скользким серым льдом. Без какого-либо намека на песок и другую обработку. Просто скользкий серый лед.

Люди ходят по скользкому серому льду, скользят, падают. От человеческого хождения лед становится еще более скользким.

Еще здесь разрыта земля рядом с вокзалом. Прорыли какие-то траншеи и, кажется, бросили. По крайней мере, в будний день в рабочее время никаких работ не велось.

Рядом с вокзалом стоит одноэтажный кирпичный домик с полностью сгоревшей крышей. Рядом с вокзалом валяются в больших количествах какие-то железки. Судя по всему, строительные. Еще рядом с вокзалом стоит большая бревенчатая церковь, новая, красивая.

Сам вокзал со стороны путей прикрыт какой-то гигантской тряпкой. Она неряшливо свисает с крыши. Вокзал на ремонте, хотя и продолжает работать. Ни суеты строительных рабочих, ни деловитого копошения строительной техники не видно, как, впрочем, и самих рабочих и техники. Может, деньги кончились, кто знает.

Рядом с этим вокзалом останавливается самая знаменитая русская электричка: Москва-Петушки. Да, речь идет именно о Петушках, райцентре во Владимирской области, в двух часах езды от Москвы.

Я вышел на улицу, отходящую от привокзальной площади перпендикулярно железной дороге, и пошел в сторону центра. Мне была нужна библиотека.

На ветхой избушке табличка: «Ул ЛЕН Н». На другой избушке, чуть менее ветхой, табличка: «л. ЛЕ ИН». На красивом новеньком коттедже табличка: «Улица Ленина». Аккуратная такая синяя табличка с белыми буковками. Других подобных зданий и табличек я в городе не заметил (хотя они наверняка есть).

Бабулька шла-шла, поскользнулась, но не упала.

Мужичок шел-шел, поскользнулся, упал. Встал и пошел дальше. Опять поскользнулся, но не упал, устоял.

Я тоже поскользнулся, но не упал. И так было еще раз двадцать или тридцать.

Частный сектор кончился, началась городская застройка. Серые пятиэтажки. Дом культуры. Главная площадь - пустая, равномерно покрытая серым скользким льдом. Площадь окружает непонятно что - какая-то замусоренная пустота. С одной стороны - дом культуры. С другой - какие-то кустики, ларек Роспечати, торец пятиэтажки, еще что-то такое…

Я люблю русскую провинцию. Люблю очаровательную кособокость маленьких русских городков. Даже пятиэтажки люблю - жить в них ужасно, но в их облике есть что-то смиренное, аскетично-прекрасное. Я не фанат порядка и регулярности, подстриженных газонов и вымытых с шампунем тротуаров. Облезлый серый бетонный фасад не вызывает у меня отвращения, вид брошенного мимо урны окурка или валяющейся на дороге пивной банки не вызывает у меня приступа праведного цивилизационного гнева. Я все это понимаю, принимаю и, как уже было сказано, люблю. И еще: когда я еду в какой-нибудь незнакомый город, я всегда заранее по-доброму к нему настроен. Он мне заранее, заочно нравится. И, как правило, разочарований не происходит.

Но тут меня пробрало. Город выглядит без преувеличения безобразно. В прямом смысле этого слова - никакого образа, никакой цельной картины, лишь набор случайно, как попало расставленных неказистых объектов. Причем, нельзя сказать, что картина поражает каким-то особым убожеством. Нет, обычный, в принципе, город, обычные дома и магазины, по улицам ездят красивые машины (за примерно час прогулок по Петушкам мне встретились две старые «двадцать первые» «Волги» в идеальном состоянии, сверкающие и великолепные, одна ярко-синяя, другая черная). Все по отдельности, вроде бы, вполне сносно, но общая картина как-то до ужаса уныла и… да, именно безобразна, другого слова не подберешь. И кругом этот лед, скользкий серый лед.

Я шел по улице Маяковского, скользил, спотыкался и думал о библиотеке города Петушки. Моему воображению рисовались, так сказать, мрачные картины. Никому не нужное, жалкое, крошечное учреждение с одинокой сонной библиотекаршей в пустом читальном зале. Ветхие стеллажи с потрепанными, никому не интересными книгами, оставшимися от старых советских времен. Упадок и запустение.

А оказалось все совершенно иначе. Как поется в одной хорошей песне, да только вышло по-другому, вышло вовсе и не так.

Библиотека располагается в первом этаже жилой пятиэтажки. Небольшой холл уставлен картонными коробками с, кажется, мебелью, пачками книг. До открытия еще полчаса, но жизнь в библиотеке, что называется, кипит. Директор, представительная интеллигентная дама, сославшись на необходимость срочно ехать «в область», отвела меня в кабинет, где за новенькими жидкокристаллическими мониторами сидели три других интеллигентных дамы. Вот, поговорите с товарищем, из Москвы корреспондент приехал, расскажите о нашем житье-бытье. Вы уж извините (обращаясь ко мне), что не могу вам уделить внимание - в область надо ехать. И уехала в область.

Из того, что за полтора часа рассказали мне Валентина Михайловна, Алла Леонидовна и Галина Ивановна, стало понятно, что я посетил библиотеку Петушинского района в момент ее наибольшего процветания за последние двадцать лет. Все оказалось не только не так плохо, как я предполагал, а напротив, довольно-таки хорошо. В чем-то даже прекрасно. Хотя и не во всем.

Наконец-то президент повернулся к нам лицом, сказала Валентина Михайловна.

Наконец-то власти обратили на нас внимание, сказала Алла Леонидовна.

Наконец-то нам дали нормальное финансирование, сказала Галина Ивановна.

В 2007 году Петушинской районной библиотеке из федерального бюджета был выделен один миллион рублей. По нашим столичным миллиардным меркам это сущие копейки, а для районной библиотеки - серьезные деньги. После многолетнего перерыва возобновилось поступление в библиотеку новых книг. Библиотека была полностью компьютеризирована, подключена к интернету, для нее была закуплена новая мебель.

Районная библиотека координирует работу еще двадцати пяти библиотек - сельских, деревенских. В небольших деревеньках петушинского района работают небольшие библиотеки. Жители небольших деревенек читают книги, периодику. Для сотрудников сельских библиотек периодически устраиваются семинары, повышение квалификации. Вот оно, оказывается, как.

В библиотеках Петушинского района зарегистрировано двадцать тысяч читателей. Это при том, что население Петушков составляет примерно 18 тысяч, а всего района - 76 тысяч. Больше четверти всего населения, в том числе сельского, пользуется библиотеками. Поразительная цифра.

Вот только зарплаты у нас маленькие, сказала Валентина Михайловна.

Шесть тысяч всего, сказала Алла Леонидовна.

А пенсия у бывших библиотекарей - три тысячи в среднем, сказала Галина Ивановна.

Зарплата у библиотекарей выросла до шести тысяч только после поворота президента лицом по направлению к библиотечной отрасли. А раньше, когда президент был повернут к библиотечной отрасли спиной или боком, зарплаты были еще меньше.

Ну и как на такие деньги можно прожить, риторически спросила Валентина Михайловна.

А коммуналка у нас, между прочим, две тысячи в месяц, сказала Алла Леонидовна.

Никак на такие деньги не проживешь, сказала Галина Ивановна.

При этом каждая из моих собеседниц проработала в библиотеке не один десяток лет. К нам если человек приходит работать, то он или сразу сбегает, или, если не сбегает, то уж остается на долгие годы, сказала Алла Леонидовна. Всего в библиотеке пятнадцать сотрудников. Нужно еще, кадров не хватает. Катастрофически не хватает сотрудников со специальным, библиотечным образованием. В колледже культуры на библиотечном отделении учится то ли шесть, то ли восемь человек, не больше.

А раньше, когда я поступала, конкурс был восемь человек на место, сказала Валентина Михайловна.

Спрашиваю, что же удерживает этих образованных, умных и интеллигентных женщин здесь, в библиотеке, при практически полном отсутствии материального стимулирования. Спрашиваю и знаю, что они ответят. И, к счастью, они говорят именно то, что я ожидал услышать.

Профессия для нас - не пустой звук, сказала Валентина Михайловна.

Мы любим свою работу, сказала Алла Леонидовна.

Неизвестно еще, что важнее - деньги или возможность делать хорошее, нужное дело, сказала Галина Ивановна.

«Мы любим свою работу» - так многие говорят. Такое частенько можно услышать от разнообразных столичных менеджеров и прочего офисного пролетариата. «Мы любим свою работу, вау». Только вот когда слышишь это от менеджера, сразу становится понятно, что любит он не саму работу, а те реальные и, в большей степени, воображаемые бонусы, которые она приносит (статус, деньги, образ жизни). Потому что любить работу менеджера - это все-таки очень трудно, на грани возможного. Такое мало кому под силу.

А когда такое говорят библиотекари петушинской районной библиотеки - как-то им веришь. Да, они действительно любят свою работу. Потому что с бонусами тут не густо.

Библиотеку посещает в среднем около пятидесяти человек в день. Читательская аудитория состоит из двух групп - учащаяся молодежь и пенсионеры. Люди работающие в библиотеку не ходят. Вообще. Разве что как редкое исключение. Молодежь берет учебники и справочную литературу, пожилые - массовое чтиво типа Донцовой, книги исторической тематики, периодику (видел на стенде «Роман-газету» - я думал, ее уже давно не существует). Классику, что русскую, что зарубежную, читают очень мало.

Читатели не только берут почитать библиотечные книги, но и дарят библиотеке свои собственные. Много дарят того самого бульварного чтива - такие книги не ставят на полку, не перечитывают. Прочитал один раз - и отнес в библиотеку. Пусть другие почитают.

Однажды нам целую пачку «Госпожи Бовари» подарили, сказала Валентина Михайловна.

Даже не знаем, кто это был, сказала Алла Леонидовна.

Утром приходим на работу, а на пороге - пачка книг, двадцать штук, сказала Галина Ивановна.

Впрочем, нынешнее библиотечное оживление может скоро закончиться. Валентина Михайловна рассказывает, что над библиотекой дамокловым мечом висит федеральный законопроект, согласно которому все библиотеки должны финансироваться только из бюджетов городских и сельских поселений, а поступления из федерального центра и субъектов федерации прекращаются. Это вернет всю ситуацию с библиотеками фактически в 90-е годы, то есть попросту убьет библиотечное дело в российской провинции. В частности, это будет означать полное упразднение сельских библиотек. Валентина Михайловна со смехом рассказывает, что в неких инстанциях есть «чудесный» план - ликвидировать все деревенские библиотеки и заменить их «библиобусами» - передвижными библиотеками. Один такой библиобус уже есть - автобус с книжками и читальным мини-залом колесит по Ленинградской области. Представляете, вместо библиотеки - какая-то автолавка, говорит Валентина Михайловна. По ее словам, если закон будет принят, ни о каком библиобусе в Петушках нечего будет и мечтать - на его покупку денег в городе не найдется никогда.

А что, спрашиваю, в девяностые люто, наверное, было. Да даже не люто, а просто ничего не было, отвечает Алла Леонидовна. Просто ничего не было, вообще ничего. Как выжили, как библиотеку сохранили, до сих пор непонятно. Чудо.

Но мы не унываем, надеемся на лучшее, сказала Валентина Михайловна.

Бог даст, не примут этот закон, только ведь налаживаться все стало, сказала Алла Леонидовна.

Все- таки, президент повернулся к нам лицом, сказала Галина Ивановна.

Галина Ивановна провела меня по помещениям библиотеки. В читальном зале царил беспорядок, впрочем, по приятному поводу: привезли и устанавливают новую мебель. На одном из столиков - два только что распакованных компьютера. В книгохранилище - ряды стеллажей, уставленных многочисленными и довольно потрепанными книгами - в основном, наследство советской эпохи. Большой, тщательно подобранный краеведческий раздел. В отделе комплектования, которым, собственно, и заведует Галина Ивановна - стопки совсем новых книг. Разных - учебников, книг для детей. Есть и современная литература - Прилепин, Дмитриев, Улицкая, Быков, Слаповский. Галина Ивановна рассказывает, что каждый раз, бывая в Москве, изучает новинки современной литературы, но заказывает мало и осторожно: знаете, говорит Галина Ивановна, у меня такое ощущение, что большинство книг современных российских писателей в состоянии читать только, извините, сумасшедшие. Нормальный человек такое читать не будет.

Хотел было сказать Галине Ивановне, что и пишут эти книги по большей части люди, которых нормальными назвать затруднительно, но не стал. Из соображений писательской солидарности.

Галина Ивановна берет в руки какую-то красивую детскую книгу в твердом переплете и говорит: такую книгу и в руках подержать приятно, ведь правда?

Правда.

В библиотеку пришел дедушка. Симпатичная молодая сотрудница, сидящая на, как бы сказали в Москве, ресепшене, разговаривала с дедушкой не как с клиентом, а как с добрым соседом. Дедушка вернул какую-то книжку и взял две других, по виду - старых, советских. В названии одной из них присутствует слово «выстрел» - про войну что-нибудь, наверное. Дедушка ушел, и тут же прибежала девушка, старшеклассница или студентка. Быстренько взяла какую-то толстенную книженцию и убежала. Получилось, что передо мной промелькнули представители двух основных категорий читателей - пенсионеров и молодежи.

У нас замечательный коллектив, практически семья, сказала Галина Ивановна. Бывает, допоздна засиживаемся. У нас тут литобъединение «Радуга» собирается, оно уже больше сорока лет действует. Что, и молодые литераторы есть? Да, и молодые тоже есть. Стихи пишут, рассказы.

У нас, можно сказать, очаг культуры, сказала Галина Ивановна.

Мы привыкли к тому, что словосочетание «очаг культуры» произносится с иронией, при его произнесении надо тонко улыбнуться. А тут почему-то не захотелось иронически улыбаться, даже про себя. Потому что действительно - очаг культуры. В полном смысле этих затасканных слов.

Иду к станции, впереди меня идет семья - коренастый мужичок в кожаной куртке, дородная высокая дама в длинной шубе. Они держат за руки маленького мальчика в комбинезончике и валенках. Мальчик то и дело поскальзывается и не падает только потому, что его придерживают за руки родители. Пытаясь удержать мальчика от падения, мужичок и дама сами то и дело чуть не падают. У дамы к тому же высокие каблуки.

Очень скользко.

Перед входом в какой-то магазинчик видны следы воздействия человека на лед. Примерно два квадратных метра ледяной поверхности тротуара истыканы ломом. Человек взял ломик, подолбил им лед несколько минут, умаялся и бросил это бесполезное занятие.

Какой- то паренек поскользнулся и упал. Полежал, встал. Пошел, скользя.

Подумалось, что у молодого человека, живущего в таком городе и имеющего склонность к самовыражению посредством художественного слова, есть все шансы вырасти в мрачного гения, певца тотальной абсурдности и бессмысленности, и литобъединение «Радуга», по идее, должно изобиловать новыми местными кафками, беккетами и ерофеевыми (венедиктами). Но, скорее всего, дело, увы, ограничивается подражанием «деревенской» прозе 70-х, складно рифмованной «любовной лирикой» и стихами о «природе родного края».

А вдруг нет?

Андрей Ковалев От Третьяковки до Рублевки

Наш путь к возвышенному

У всякой профессии есть свой фатум. Особо тяжела судьба гинекологов и урологов. Во всяком обществе, узнав о столь полезной специальности собеседника, ему немедля начинают рассказывать и показывать что-то, соответствующее его интересам. Искусствоведам ничуть не проще - с почти стопроцентной вероятностью найдется во всяком обществе хотя бы одна леди старшего бальзаковского возраста, которая начнет напористо расспрашивать об отношении к Шилову-Глазунову-Церетели. И никак не увильнешь - из утонченных эстеток прет такая агрессия, от которой трудно спрятаться. И, что самое печальное, встречи с такими дамами происходят в приятных интеллигентных компаниях, где как-то неудобно ответить прямо про бабу-дуру и место-у-параши.

Радость человеческого общения в таком случае моментально обращается своей адской стороной. Если удается избежать разговора об указанных персонажах, он немедленно перекидывается на Баскова и Волочкову. При этом односторонняя полемика пренепременно идет на самых повышенных тонах, и в любую минуту может перерасти в рукопашную схватку. Смоделировать таковую ситуацию в полевых условиях просто. Любителям экстремального времяпровождения рекомендую зайти, к примеру, в музей Шилова, прикинуться искусствоведом и начать вполголоса хаять народного героя. Чем дело кончится известно заранее. Забьют сумочками насмерть.

Ничего не поделаешь, это наша Родина. В качестве культовых символов Возвышенного выступает певец без каких-либо признаков голоса и балерина, которая с трудом отдирает ногу от пола. Про художников у меня даже слов никаких нет, обвинение в неумении рисовать теперь звучит смешно, поскольку решительно никто из художников этого не умеет и не стремится этим навыком овладеть. Он выпал из набора профессионала. Однако прежде чем приступать к массовым расстрелам, следует признать, что в этой трагедии и заключена вся наша культурная национальная особость. У прочих народов отсутствуют подобного рода феномены; создания вроде Баскова распевают в подземных переходах, а мазилки вроде Шилова малюют умильные личики на бульварах.

А дело ведь в том, что у народов, еще не достигших высшей стадии развития, начисто отсутствует интеллигенция. Им до нас еще расти и расти. Выход один. Начнем планомерный процесс отлова и последующего закапывания живьем любителей Шилова и Глазунова. Только так мы сможем с нашей национальной интеллигенцией напрочь покончить.

Однако планы культурного геноцида было бы неправильно останавливать в области очищения искусства от кича. Вся беда в том, что ключевое свойство нашего кича есть его манифестация в качестве истинно и абсолютного Возвышенного. Заметим, что это массовое стремление к высотам культуры стало серьезной экономической проблемой. Хитроумные островитяне, которые имеют от этого устремления неплохую маржу, получают оную от перепродажи подделок. Дело даже не в том, что на лондонских аукционах часто встречаются заведомо фальшивые произведения, но в том, что ВСЕ сотбиевско-кристиевское русское искусство является поддельным по сути. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно сличить старую экспозицию Третьяковской галереи или Русского музея с каталогами ведущих мировых аукционов. Соответствий разных уровней (например, имен) наберется не более 15 процентов, все остальное, чем сегодня торгует Лондон щепетильный, Павел Третьяков и его последователи за искусство не считали, относя в разряд базарных забав.

Вывоз капитала через «русские аукционы» становится вполне ощутимой частью реального денежного оборота. Масштаб сумм, проходящих через открытую и закрытую части антикварного рынка, никто и не пытался просчитать.

Но именно таким товаром и заполнены сегодня жилые помещения интеллигентных обитателей Рублевского шоссе и филиалы оных на Лазурном берегу и в других важных для отечественной экономики географических точках. Конечно, в лицо смеяться над людьми, которые только обнаружили, что говорят прозой, никто не посмеет. Уничижительная британская ирония по поводу «русского вкуса» адресована по большей части в сторону бедных искусствоведов. А интеллигенция Рублевского шоссе так и пребывает в сладком заблуждении, что наполняет свои дома Истинными Ценностями, купленными за Истинные деньги.

А если кто-то полагает, что существует дистанция между ценностями интеллигенции новорусской и интеллигенции старосоветской, тот, увы, печально заблуждается. Для осознания этого в высшей степени позитивного явления следует посетить новую экспозицию искусства ХХ века в Третьяковской галерее на Крымском валу. Именно там и выражено в предельной форме коллективное эстетическое бессознательное русской интеллигенции.

Конечно, либеральное отношение к действительности не позволяет производить прямые рестрикции. Искусство, которое в рамках интеллигентного вкуса не считается искусством, там тоже присутствует, в качестве исторического примера. Но господствует там истинно интеллигентное искусство, которое противостоит и откровенной попсе, и собственно авангарду. В этой истории «западниками» будут те, кто наследует правильным и истинным традициям. В качестве таковой выступает русский сезаннизм, который и есть истинное воплощение чистой русской духовности.

Собственно, «интеллигентное искусство» и есть тотальный стилевой термин, с помощью которого и описывается в этом формате все русское искусство прошлого века. Интеллигентным оказывается даже Казимир Малевич. Но не тот, который Малевич «Черного квадрата», а тот, который писал избушки с красными крышами в конце двадцатых. Интеллигентное алиби есть даже у сталинского сокола Александра Герасимова - для души тот рисовал красочные натюрморты и пейзажи. Даже Илью Кабакова, несмотря на все его концептуалистическое антиискусство, тоже можно причислить к интеллигентным художникам. В конце концов, книжная графика у него очень даже качественная, а также он делал картины, в которых есть некие «пластические достоинства».

В этой истории «пластики» нет, и не может быть никаких намеков на идеологию. В свое время куратор позапрошлой кассельской «Документы» и директор парижского музея Jeu de Paume Катрин Давид, которую провели по залам ХХ века в Третьяковке, тонко подметила, что ей показывали множество художников, которые разными способами боролись против соцреализма. Точно так же она с удивлением обнаружила, что никакого авангарда в России как бы и не было. Были только хорошие художники, которые разными способами боролись с засильем идеологии.

Так оно и есть. Не было у нас ни авангарда, ни соцреализма. Ничего не было, только служение Идеалам Высокого Искусства. И ничего, что окружающие воспринимают эту историю как фатальную и принципиальную вторичность. На художественных рынках нижнего уровня больше всего ценится как раз незаинтересованное вдохновение.

Но все, однако, течет и изменяется. Вкусы интеллигенции третьяковской постепенно переходят к интеллигенции рублевской. То есть начинают преобразовываться из абстрактных представлений в колонки отчетов об аукционных продажах. Теперь «пластические качества» точно оцениваются в денежном эквиваленте. В открывшемся в прошлом году частном музее Art4.ru не так давно прошла выставка «Краснопевцев за миллион». Очень, конечно, неинтеллигентное название для выставки самого интеллигентного нонконформиста. Но очень правдивое - картину Дмитрия Краснопевцева и в самом деле купили за указанную сумму на Сотби.

И никакого плохого слова не скажешь: хозяин - барин. Однако у персонала - то есть историков искусства, критиков, художников и простых зрителей появилась почти неразрешимая задача. Так или иначе нам придется и впредь обслуживать рынок интеллигентного искусства. Но тогда возможно ли будет решить одну маленькую проблемку: «Что такое искусство?»

* ЛИЦА *
Ревекка Фрумкина В Трубниковском переулке

Феномен нормального человека


Интересно, сколько человек выучило латынь благодаря Н. А. Федорову? Не у Федорова, а именно благодаря Федорову? Редкий дар: любить не только то, чему учишь, но и тех, кого учишь. Притом всех вместе - пусть одни внимают тебе по обязанности, а другие - с подлинным интересом; вот эти - способные, а иные - не очень, прилежные вперемежку с лентяями, одаренные вместе с заурядными - все они в данный момент сидят в очередной неказистой аудитории филфака с исцарапанными столами, немытыми окнами, скверными досками и вечно унылым освещением.

Любопытно, в каком зале они взаправду поместились бы все сразу?

Впрочем, я уверена, что если бы Николай Алексеевич Федоров преподавал не латынь, а, скажем, аграрную историю или каноническое право, результат был бы тот же - тысячи людей сегодня вспомнили бы, как быстро летело время на его занятиях, как укладывался материал в памяти, какие потрясающие подробности оживали и какие невероятные казусы анализировались. И как он дарил своим ученикам всего себя - а не только свои познания.

Уверенность моя особого рода. Я не только никогда не училась у Федорова, но вообще не принадлежу к славной когорте классиков (теперь говорят - «антиковедов»). Но бывают более важные уроки - уроки жизни. Именно у Федорова я получила их тогда, когда это было мне не просто необходимо, но необходимо жизненно - то есть чтобы жить. С тех пор прошло более полувека, что, смею думать, позволяет мне и далее обойтись без полного титула Н. А. Федорова и называть его просто по имени.

Итак, в 1949-1950 гг. я училась на первом курсе филфака МГУ.

Колю Федорова (он был тогда аспирантом кафедры классической филологии) прислали к нам агитатором. В этом качестве Коля должен был отвечать за «общественное лицо» двух групп испанского отделения. Я смутно помню «политинформации», которые он время от времени с нами проводил, что в то черное время было особенно непросто сделать без фальши.

В группе Колю любили, а одна из девочек была и на самом деле в него влюблена. Я же всегда была склонна к преобразованию очередных своих безответных увлечений в дружеские отношения, и здесь Коля не был исключением. Не думаю, чтобы мы когда-либо встречались один на один - до поры.

Все изменилось, когда в декабре 1950-го трем девочкам и двум мальчикам, которых связывала даже не дружба, а единственная совместная встреча Нового Года, было предъявлено обвинение в «создании контрреволюционной организации, противопоставившей себя комсомолу». (В подробностях этот сюжет изложен в моих мемуарах, см. «Внутри истории», М., НЛО, 2002).

При всей ничтожности моего жизненного опыта я все же понимала, что нас ждет. По моим тогдашним представлениям, арест был равнозначен смерти. Несомненно, лучше было умереть, не дожидаясь ареста. Я не видела ни одного человека, который бы вернулся «оттуда». Зато «туда» к этому моменту уже попали многие, в том числе - ближайшие друзья нашей семьи. Разгоралось «дело врачей», других еще раньше забрали как членов Еврейского Антифашистского Комитета. С факультета исчезали яркие преподаватели и сильные студенты.

Всей этой истории, получившей огласку и на других факультетах МГУ, сопутствовал перелом в отношениях с университетскими друзьями. На филфаке принято было здороваться за руку - теперь мне перестали подавать руку. Но еще тяжелее переживалось поведение любимых преподавателей. Те из них, кто прежде звал меня по имени, отныне предпочитали меня просто не замечать.

Я перестала спать и существовала как бы по инерции.

Потом обвинение трансформировалось в так называемое «персональное дело» и пошло по комсомольским инстанциям. Однако никто из нас - включая моих родителей - не понял, что такой оборот почти всегда свидетельствовал о том, что госбезопасность потеряла к нам интерес. Так что я продолжала жить под дамокловым мечом, выслушивая в свой адрес все более пламенные обвинения со стороны однокашников и комсомольского начальства.

Прохождение разнообразных кругов ада растянулось на год с лишним…

Единственным человеком, который поддерживал меня все это ужасное время, был Коля Федоров. Коренной москвич, Коля жил в Трубниковском с тяжело больной мамой. У нее была астма, так что жизнь в семье протекала под постоянной угрозой очередного приступа. До всеобщего увлечения античностью было еще далеко. Найти заработок на стороне было нереально. Семья перебивалась на мамину пенсию и Колину стипендию.

Сочувствуя мне, Коля несомненно рисковал: в отличие от наших преподавателей, которым с этой стороны ничего не грозило, Коля как агитатор отвечал за нашу «идейность».

Я стала бывать в Трубниковском, в типичной старомосковской квартире, где у Коли была отдельная почти пустая комната с огромным письменным столом, стоявшим углом. Коля зажигал настольную лампу и усаживал меня в кресло напротив стола. Из наших разговоров я помню лишь то, что Коля искал какое-то рациональное объяснение случившемуся и стремился узнать, каковы были те «порочные» вкусы и убеждения, в которых нас обвиняли.

Он спрашивал меня, читала ли я - раз уж мы были такие романтики, что любили Ростана - «Голубой цветок» Новалиса. Я не знала, кто такой Новалис…

А не любить Ростана было бы странно: вся Москва тогда спорила о том, кто был лучшим Сирано - Астангов в театре Вахтангова или Берсенев в Театре имени Ленинского комсомола.

Эти разговоры постепенно стали для меня единственной отдушиной - мне не надо было делать вид, что ничего не случилось; не надо было скрывать, что отныне на филфаке я чувствую себя совершенно чужой. (Замечу, что возникшее тогда отчуждение сохранилось на всю жизнь: не случайно потом я не была ни на одной встрече бывших выпускников - чувство всепроникающей фальши меня уже не покидало.) И только сидя в сумерках в кресле напротив Коли, с которым до всего этого мы были лишь знакомы, я могла вынырнуть на поверхность и нормально дышать.

Спустя годы, когда разница в возрасте и положении между нами стерлась, я неоднократно пыталась объяснить Коле, чем я ему обязана. Он забыл, как много месяцев регулярно звонил мне по телефону, начиная разговор словами: «Ну что это у вас за голос?» Что бы я ни говорила, Коля только отмахивался.

Последний раз я наблюдала подобную сцену, когда в 1997 году он откликнулся на мое настойчивое приглашение и пришел в РГГУ на презентацию моих мемуаров «О нас - наискосок», где упомянутая история была довольно подробно описана.

Коля даже выступил - по-моему, это была заслуга его жены Кати.

Это был все тот же Коля - высокий, худой, те же интонации - некая неокончательность, удивление, чуть капризная скороговорка. Сказал он нечто наподобие: «И что это Рита про меня напридумала? - ничего я не сделал».

Коля был и остался нормальным русским интеллигентом.

Олег Кашин Умный еврей при губернаторе

В гостях у кремлевского либерала


I.

Институт Соединенных Штатов Америки и Канады РАН - мечта рейдера. Целый квартал (городская усадьба с двумя флигелями и доходный дом через дорогу) старинных зданий в самом начале Хлебного переулка - за спиной андреевского Гоголя на Никитском бульваре. Внутри института - богатый по советским меркам учрежденческий интерьер, хрустальные люстры с перегоревшими лампочками и ни души в коридорах. Из просторной приемной - вход в два кабинета. Направо - директор института, Сергей Михайлович Рогов, которого на рабочем месте застать трудно: то эфир на «Эхе Москвы», то круглый стол в «Президент-отеле». Дверь налево - на табличке написано просто «Академик Арбатов Г. А.», без должностей. Арбатов всегда на месте. Он приходит на работу к полудню и проводит в своем кабинете весь день, до темноты.

Весной академику исполнится восемьдесят пять. К юбилею выходит очередная книга его мемуаров. Последние пятнадцать лет он в основном пишет мемуары - и это неудивительно: человеку, разумеется, есть что вспомнить.

- Вся мебель, которая в кабинете, мне от Брежнева досталась. Когда мы въехали в это здание (здесь раньше Школа рабочей молодежи была), в кабинете был только один поломанный стул, и на стуле стоял телефон. Я обратился в Академию наук, чтобы мне выделили деньги на мебель, деньги мне выделили, но в то время было мало иметь одни деньги, нужны были еще фонды. Фондов у меня не было, а мебель - ну хотя бы 5-6 письменных столов - была очень нужна. А у ЦК КПСС была собственная мебельная фаб?рика - между прочим, при Бутырской тюрьме, то есть заключенные делали столы и стулья. Я обратился в ЦК. И звонит мне однажды такой Григорян, заместитель управляющего делами. Говорит: «Тебе директорский кабинет нужен?» - «Конечно, нужен». Институт заплатил, привезли рабочий стол, стол для переговоров, стол для заседаний, кресла, стулья. Я был очень, конечно, доволен. А потом сидим мы с Брежневым в Завидове, работаем над каким-то очередным докладом. Он сидит, уткнувшись в бумаги, а потом поднимает глаза и говорит: «Георгий, ты мебель-то получил?» Оказалось, этот Григорян не сам дал мне мебель, а зачем-то пошел за ней к Брежневу. А я никогда у Брежнева ничего не просил. Мне до сих пор за эту мебель стыдно.

II.

На книжной полке, впрочем, - еще один подарок Брежнева: портрет с автографом. Было так: Арбатов вернулся из загранкомандировки, и во время очередной встречи Брежнев спросил советника: ну что, мол, там нового, за границей? Арбатов ответил, что заграница как загнивала, так и загнивает, а вот в совзагранучреждениях повсюду висят портреты Брежнева, на которых Леонид Ильич так серьезен и мрачен, будто только что вернулся с похорон. Брежнев посмеялся, но на следующий день фельдъегерь доставил в институт пакет с этой фотографией - Брежнев на ней даже не улыбается, а просто хохочет.

На книжных полках в кабинете Арбатова вообще много интересного. Например, лакированная дощечка с врезанной в нее чеканкой, изображающей монстрообразный зерноуборочный комбайн. На комбайне гравировка: «Коллективу Института США и Канады от херсонских комбайностроителей». Казалось бы, какое дело херсонским комбайностроителям до США и до Канады? Но разгадка проста. Херсон - родной город академика. Мама - крестьянка в имении барона Фальц-Фейна Аскания-Нова, отец - рабочий-металлист, большевик с семнадцатого года, позднее директор рыбоконсервного завода в Одессе, а потом ответственный работник Наркомвнешторга, проработавший шесть лет (с 1930 по 1936) в разных городах Германии, а потом еще полгода в Париже. Биография по тем временам почти гарантированно расстрельная, но приговор - 8 лет за саботаж - пришелся на переходный (от Ежова к Берии) период в истории НКВД, и, вероятно, именно поэтому председатель суда, дочитав приговор, сказала Арбатову-старшему, чтобы тот обязательно подал апелляцию. Приговор действительно пересмотрели, отца восстановили в партии, и он еще пятнадцать лет проработал на руководящих должностях в Минлесхозе.

III.

Умер отец в 1953 году - Георгий Арбатов к тому времени был инвалидом Отечественной войны. Воевал на Калининском и Воронежском фронтах, ос- вобождал Черкассы (уже будучи советником Брежнева, Арбатов станет почетным гражданином этого города), в 1944 году был комиссован с туберкулезом и поступил на факультет международных отношений (это будущий МГИМО) МГУ. После института работал в Издательстве литературы на иностранных языках, потом - в журнале «Вопросы философии», потом - в англоязычном журнале «The New Times», формально принадлежавшем советским профсоюзам и поэтому использовавшемся Кремлем для ориентированных на экспорт публикаций, которые по разным причинам не могли появляться в партийной и государственной прессе. На статьи Арбатова в этом журнале обратил внимание Отто Куусинен, к тому времени уже не глава рабоче-крестьянского правительства Финляндии, а секретарь ЦК КПСС, курировавший, среди прочего, новый учебник истории марксизма-ленинизма. Так началась арбатовская карьера тайного советника Кремля. Вначале он консультировал Куусинена на внештатной основе (работая при этом в журналах «Коммунист» и «Проблемы мира и социализма», потом - в Институте мировой экономики и международных отношений), а в мае 1964 года ближайший соратник Куусинена, секретарь ЦК КПСС по отношениям с соцстранами Юрий Андропов пригласил Арбатова в свою группу консультантов.

Об этой группе, которую Арбатов позднее ненадолго возглавил, много писали в перестроечной прессе, что неудивительно - это было уникальное явление. Один из секретарей ЦК, интеллектуал, любитель джаза и литературы, даже сам сочинявший стихи (но стеснявшийся их обнародовать - впервые стихотворение Андропова в 1987 году с трибуны съезда писателей прочитала поэтесса Екатерина Шевелева; Шевелева еще не знала, что всего через пять лет она напишет стихотворение «Будь прокляты советские вожди»), собрал вокруг себя в мрачном консервативном Кремле большую группу либерально настроенных экономистов, политологов, журналистов. Александр Бовин, Федор Бурлацкий, Олег Богомолов - «андроповская башня» Кремля до сих пор считается символом постоттепельного либерализма по-советски, а кремлевский эстет Андропов - чуть ли не наиболее адекватным политиком в брежневском Политбюро.

Я спросил Арбатова, в чем на практике выражался андроповский либерализм - в конце концов, группа консультантов так же, как и весь ЦК, участвовала в подготовке вторжения в Чехословакию. А, например, высылка Солженицына из СССР - так и вовсе была личным проектом Андропова, его идеей.

Арбатов ответил, что здесь он противоречия не видит. Да, вводу танков в Прагу либералы-андроповцы не помешали, но Александр Бовин написал на имя Брежнева записку, в которой изложил свое особое мнение. Бовин хотел передать записку через Андропова, но тот ответил: «Неси сам». Бовин пошел к Брежневу, Леонид Ильич его выслушал и сказал: «Знаешь, Александр, у нас с тобой на этот вопрос разные взгляды». А что касается высылки Солженицына - то это именно либерализм, ведь если б его не выслали, то силовики обязательно бы добились его посадки. Либералы всегда делают гадости, думая, что силовики поступили бы еще хуже.

IV.

Впрочем, все эти события произо?шли уже тогда, когда «андроповская башня» работала без Арбатова. В 1967 году Юрий Андропов возглавил КГБ, в ЦК его сменил консерватор Константин Русаков, Арбатов пошел к Брежневу и попросил отпустить его в академическую науку - все равно, мол, с Русаковым не сработаемся. Брежнев пригрозил: «Смотри, будешь плохо работать, вернем обратно в ЦК», но Арбатова отпустил, хотя это была такая сугубо формальная отставка - советником Брежнева (как называет эту роль сам Арбатов - «умным евреем при губернаторе») Арбатов фактически оставался до самой смерти Леонида Ильича.

О Брежневе Арбатов много рассказывал раньше, и в мемуарах, и в интервью, и даже неловко снова пересказывать эти истории: о том, как однажды Брежнев выбросил из подготовленной для него речи две цитаты Маркса (потому что «кто поверит, что Леня Брежнев Маркса читал?»); о том, как Брежнев, когда еще позволяло здоровье и не было проблем с речью и памятью, во время застолий декламировал стихи - знал наизусть «Сакья-Муни» Мережковского, но больше любил Есенина; как, убив на охоте кабана, Брежнев лично распоряжался разделкой туши («Заднюю ногу Мите Устинову, переднюю - Косте Черненко», и даже Арбатову с Бовиным какие-то, хоть и не самые сочные, куски доставались), и так далее. Думаю, нет смысла останавливаться на этих историях более подробно - книг и фильмов из серии «Неизвестный (на самом деле - давно и хорошо известный) Брежнев» хватит еще на несколько поколений. Поэтому я попросил Арбатова рассказать об институте: зачем он был нужен, зачем нужен сейчас.

- Мы рассуждали просто, - объясняет академик. - В Америке давно существует куча всяких научно-исследовательских центров - советологических, кремлинологических и так далее. У нас ничего такого не было. А исследования по Соединенным Штатам нужны - и ЦК, и МИДу, и Совету министров. Только у КГБ свои специалисты были, но на них даже сам Андропов не полагался - он же для того и общался и с нами, своими бывшими консультантами, и с творческой интеллигенцией вроде Евгения Евтушенко или Юрия Любимова, чтобы просто понять, насколько можно верить данным КГБ хотя бы о настроениях в обществе, а где они привирают. Обязательно пометьте там у себя - при этом он никого не вербовал, потому что был человеком высоких моральных принципов, никогда не путал ведомственный интерес и личные отношения. Так вот, создали институт. Американцы, естественно, сразу же сказали - ну понятно, еще один филиал КГБ. И надо отдать должное тогдашнему американскому послу в СССР Льюэллину Томпсону, который стал активно нас защищать, просто кричал: «Это не КГБ, это действительно научный институт». Томпсон же организовал мою первую поездку в США. Это уже потом я стал ездить в Америку по 3-4 раза в год, а первое время никого не удивляло, что руководитель Института США не был ни разу в Америке. Вначале мы назывались просто Институт США; года через два приехал наш посол из Канады и говорит: а добавьте «и Канады», страна большая, важная, ее нужно изучать. И действительно, мы фактически заложили основы нашего канадоведения, а Канада действительно очень интересная страна - не понимая ее, невозможно понять Америку.

V.

Арбатов говорит о советском после в Канаде, но не может вспомнить его имени. В памяти остался только один посол СССР в Оттаве, его имя вошло в историю. Посла звали Александр Николаевич Яковлев, и в Канаду он был отправлен с должности заместителя завотделом пропаганды и агитации ЦК КПСС после скандальной статьи «Против антиисторизма», опубликованной осенью 1972 года в «Литературной газете». Статью принято считать классикой советской русофобии - ну или либеральной публицистики, в зависимости от взглядов оценивающего.

- Я считаю, это была очень правильная статья, - говорит Арбатов. - В начале семидесятых совсем подняли голову почвенники, русофилы, и им нужно было ответить. Решился на это только Яковлев, и это стоило ему места.

- Так получилось, что через несколько дней после этой статьи мы встретились с Яковлевым в кабинете Брежнева. Начиналась подготовка к празднованию 50-летия СССР, и нужно было обсудить что-то, связанное с докладом. Зашла речь о статье Яковлева. Брежнев ему говорит: «Ты, конечно, совершил ошибку. Но я знаю, что ты хотел только добра, поэтому ни о чем не думай, работай дальше». И обнял его. А на следующий день появляется постановление Политбюро - направить Яковлева послом в Канаду. То есть даже Брежнев не смог его отстоять. Александр Николаевич Яковлев был удивительным человеком. Из народа, с молодости в партийных органах, и при этом смог остаться порядочным и честным. Это очень большая редкость.

VI.

На книжной полке Арбатова рядом с портретом Андропова - портрет Михаила Горбачева, и я, понимая, что к Горбачеву Арбатов относится, по крайней мере, не хуже, чем к Яковлеву, спрашиваю:

- К Горбачеву, наверное, тоже хорошо относитесь?

- Горбачев? - Арбатов начинает заметно волноваться. - Горбачев был самым выдающимся руководителем страны за всю нашу историю, и мне очень жаль, что никто этого сейчас не понимает. Вы не представляете, какое впечатление на меня произвело его появление в ЦК. Мало того, что молодой, по тем меркам - почти комсомольского возраста, так еще и с настоящим образованием, а не с эрзацем, как у большинства первых секретарей. Человек по-настоящему окончил Московский университет, такого в Политбюро никогда раньше не было.

- Я, - продолжает академик, - впервые услышал его имя от Андропова. Однажды я пришел к Юрию Владимировичу в таком расстроенном состоянии… Говорю ему: «Смотрю на наших руководителей и думаю: Боже, ни одного яркого человека, а ведь на смену им придет еще большая серость». Андропов обиделся: «Зачем ты говоришь о том, чего не знаешь? Ты хотя бы слышал фамилию Горбачев?» Я, конечно, не слышал, а Андропов говорит: «Ничего, думаю, вы скоро познакомитесь». Это было после смерти Федора Давыдовича Кулакова, который был секретарем ЦК по сельскому хозяйству, и Андропов хотел перевести Горбачева на его место, но сторонников этого предложения в Политбюро не нашлось, и пару раз Андропов мне говорил в сердцах: «Гады, не пускают Горбачева!» Но через какое-то время все получилось, Горбачева перевели в Москву, и мы действительно с ним познакомились. Он мне очень понравился при первой же встрече. Это трудно объяснить - но вот пришел просто нормальный человек. Нормальный, понимаете? Мозги не забиты идеологическим хламом, может нормально мыслить. Умный живой человек.

Все биографы Горбачева и он сам относят к ключевым эпизодам жизни последнего генсека его визит в конце 1984 года во главе делегации Верховного совета СССР в Великобританию (например, по мнению Александра Зиновьева, то, что Горбачев не поехал возлагать венок на могилу Маркса, можно было считать доказательством опасности этого человека для советского строя; слова Маргарет Тэтчер по итогам знакомства с молодым членом Политбюро известны, наверное, всем: «С этим человеком можно иметь дело»). Когда стало ясно, что в Лондон придется лететь именно ему, Михаил Сергеевич пригласил к себе Арбатова.

- Он говорит: «Вот тут мне в ЦК дали какие-то бумаги к визиту, посмотри, все ли там правильно». Я прочитал и за голову схватился. Незадолго до этого в парламенте выступал Рейган - это было то самое выступление, в котором он назвал СССР империей зла. Международный отдел ЦК почему-то решил, что Горбачев должен взять в Лондоне реванш за эту рейгановскую речь. Это как если бы вице-президент США поехал в Польшу или Болгарию и попытался бы ее переманить на американскую сторону - ну, бред, понимаете же. Я сказал Горбачеву: «Забудьте, что вам там понаписали, Америки не касайтесь вообще, обсуждайте только советско-британские отношения». Он так и поступил, а когда вернулся, позвонил мне: «Спасибо, Георгий, ты мне все правильно посоветовал».

VII.

Институт США и Канады, хоть и числился академическим учреждением, фактически был подразделением то ли правительства, то ли ЦК - в общем, государственной политической аналитической структурой.

- Консультировали всех по всем вопросам - экономика, культура, оборона. На этой почве ссорились и с Демичевым, и с Устиновым, которые с нашими выводами почти никогда не были согласны. Перед каждой встречей в верхах мы на ушах стояли, по ночам работали, потому что если не мы, то достоверной информации у Генерального секретаря не будет. И Брежнев это знал, и Горбачев тоже. И так было до 1991 года, а при Ельцине - как отрезало. Ему хватало Бурбулиса и прочих сикофантов. Вообще мы с Ельциным изначально в хороших отношениях были, я в первые годы даже числился членом Президентского совета, но у меня была своя точка зрения на происходящее в стране - на правительство Гайдара, на другие какие-то вещи. Я считаю начало девяностых самым страшным со времен Сталина периодом нашей истории. При каждой встрече с Ельциным (в первое время мы встречались редко, но достаточно регулярно) я говорил ему, что он во многом неправ. Его это обижало, я это видел. В декабре 1992 года во время Съезда народных депутатов, на котором уже стало понятно, что конфликт между президентом и парламентом неизбежен, я сказал Ельцину, что не понимаю, зачем он осознанно идет на конфронтацию. Он отвечает: «У меня к вам тоже есть вопросы». Достает бумагу: «Строго секретно, в ЦК КПСС. Предложить тов. Арбатову использовать личные связи с Киссинджером для форсирования сроков встречи в верхах. Андропов». Смотрит на меня Ельцин и говорит: «Вот вы работали на КГБ, а теперь пытаетесь меня чему-то учить». Я говорю: «При чем тут КГБ, вы на год посмотрите, Андропов тогда еще в ЦК работал». Ельцин ничего не сказал и вроде бы успокоился, но после этого мы не виделись.

VIII.

В годы перестройки об Арбатове часто писали в патриотической прессе, что он масон. Слушаю его - черт его знает, может, и в самом деле масон? Спросил:

- Вы масон?

- Я жидомасон, - вздыхает академик Арбатов.

То есть, наверное, все-таки не масон.

Павел Пряников Игра для избранных

Гроссмейстер Юрий Авербах о роли шахмат в СССР


- Юрий Львович, шахматы всегда считались в СССР и России прибежищем интеллигентов. По сути дела, это был особый мир для людей того времени - способ убежать от действительности. Наверное, поэтому у нас шахматы и обрели такую популярность?

- Да, в царское время в шахматы в основном играла интеллигенция. У простого народа были шашки, у аристократии - карты. В 1903 году в печати разгорелась дискуссия между двумя издателями - Бобровым и Саргиным. Бобров отстаивал свое мнение о великом будущем русских шахмат. На что Саргин отвечал ему, что из 200 миллионов населения у нас имеется только 500 подписчиков шахматного журнала. Саргин ставил на шашки, велосипед и футбол. Под конец Саргин добавлял, что «наибольшее распространение у нас все же имеют даже не шашки, а алкоголизм».

Но все же начиная с 1900-х годов и аристократия потянулась к шахматам. Мало кто знает, что шахматами увлекался Николай II, причем играл он прилично. Но главная его заслуга, что он выделял личные деньги на развитие шахмат в России. В частности, знаменитый шахматный турнир памяти Чигорина в 1909 году большей частью был проведен именно на его деньги. Но Николай II еще как-то стыдился своего увлечения, не афишировал его, для аристократа это означало «слиться с народом».

Большой вклад в развитие шахмат также внес член Государственного Совета Сабуров, который разрешил приезд на турниры шахматистов евреев, не имевших права на пребывание в обеих столицах. Популяризировали игру и купцы-староверы на своих фабриках, считая это хорошим способом оградить рабочих от пьянства.

Вообще в то время интеллигенция скорее считала шахматы просветительством, чем бегством от реальности. Игра была своего рода способом развития личности, носила воспитательный эффект.

- В первые годы советской власти большевики усилили этот эффект, сделав шахматы элементом государственной политики.

- Практически вся верхушка большевистской партии увлекалась этой игрой. Неудивительно, что уже в 1920 году большевик с большим стажем Александр Ильин-Женевский поставил вопрос о государственной пропаганде шахмат и участии правительства в развитии игры. В 1924 году состоялся Третий Всесоюзный шахматный союз, в президиум которого вошли Крыленко, Рыков и Троцкий. Съезд окончательно закрепил главенствующую роль партии и государства в деле развития шахмат.

А руководить всем этим на государственном уровне стал Николай Крыленко, первый Верховный главнокомандующий Красной Армией, а в 1920-х годах - председатель Верховного трибунала и прокурор РСФСР.

Но кроме Крыленко огромную роль в популяризации этого вида интеллектуального спорта сыграл сейчас почти забытый Яков Рохлин. На мой взгляд, его главная заслуга была даже не в организационных мероприятиях, проводимых им, а в том, что Рохлин сумел вместе связать Ленина и шахматы - против такого союза уже никто не мог возразить. Так вот, Яков Рохлин придумал, что выражение «Шахматы - гимнастика для ума!» (этот лозунг затем висел на протяжении 70 лет в почти каждом шахматном клубе СССР) впервые изрек Ленин. И только в 1980-х годах кто-то из дотошных историков обнаружил, что этот лозунг на самом деле придумал в 1803 году в Англии весьма посредственный шахматист Пратт.

Это привело к тому, что если в 1914 году в России было 3 000 организованных шахматистов (то есть состоявших в шахматных клубах), то в 1934 году - 500 000.

В середине 1930-х Москва становится Меккой для иностранных шахматистов. Например, в Москву приезжает жить чемпион мира Ласкер с женой. В Лондоне у него был скромный пансион, а тут ему в центре города предоставили отличную квартиру. Остались жить в Москве гроссмейстеры Сало, Лилиенталь, десятки других игроков уровня мастера.

В 1937 году Крыленко репрессировали, но традиция руководства шахматами силовиками осталась на долгие годы. Например, после войны всем шахматистам очень запомнился генерал-полковник МГБ Аполлонов, этакий «фельдфебель в Вольтерах». Помню, приехали мы, большая группа советских шахматистов, на турнир в польский Щавно-Здруй. Лидерство в нем захватил венгр Сабо, и вскоре нам приходит телеграмма Аполлонова: «Приказываю немедленно усилить игру в турнире!» Но этого мало, по его приказу для советских шахматистов руководитель нашей делегации ввел обязательную утреннюю зарядку.

А после смерти Сталина гротескное разоблачение его культа добралось и до шахмат - нашу федерацию от силовиков перевели в Министерство здравоохранения. В 1954 году я стал победителем чемпионата СССР, и мне вручили медаль, на которой было выгравировано «Министерство здравоохранения»! К счастью, этот абсурд продолжался недолго.

- Западные шахматисты до сих пор полагают, что Михаил Ботвинник, первый советский чемпион и основатель одноименной шахматной школы, сделал шахматы научной дисциплиной, применив к ним «лабораторный метод». Якобы это выхолостило шахматы как искусство.

- Это неправильное мнение. До Ботвинника к шахматам было два подхода: игра как искусство, ее в основном исповедовали итальянцы, и позиционная, аналитическая школа, ее очень любили немцы. А Михаил Моисеевич сумел соединить оба этих подхода. Вот в чем его заслуга. Если бы шахматы стали схемой, то в них не играли бы миллионы советских людей. Они бы тогда интегралы вычисляли.

Михаил Ботвинник, конечно, основоположник советской шахматной школы. При том - и ученый высокого уровня, доктор наук. Например, еще в 1950-х годах он занялся проблемой искусственного интеллекта. Тридцать лет Ботвинник работал над программой «Пионер», которая мыслила бы, как человек. Но не успел завершить работу над ней.

- В народе всегда любили шутить, что шахматы - это не спорт, а так, забава для хлюпиков. Якобы они не воспитывают дух. Самое место для интеллигентов.

- В шахматах было немало трагических случаев. Например, в 1952 году на чемпионате СССР была отобрана пятерка шахматистов, которые должны были выступать на межзональном турнире в Стокгольме. И так оказалось, что в пятерке были один армянин, два полукровки и два еврея. Наверху было принято решение разбавить этот состав русским. Выкинули из списка очень талантливого Льва Аронина и заменили его Котовым. Ради этого был отброшен спортивный принцип. Эта замена самым трагическим способом сказалась на здоровье Аронина. Он вскоре заболел шизофренией, а потом умер. Я понимаю, что это выглядит как попытка привести пример «спортивной травмы» в шахматах. Но это факт. В отличие от суставов или мышц, мозг «починить» почти невозможно, а потому травмы шахматистов - самые болезненные травмы среди спортсменов, ведь шахматист испытывает колоссальные умственные и эмоциональные нагрузки.

Я бы сказал наоборот - шахматы воспитывают дух лучше остальных видов спорта.

- В шахматах ведь тоже, как и в остальных видах спорта, была сильна регионализация? Почему, например, среди грузинок настолько высок процент хороших шахматисток?

- Да, москвичи и питерцы во все времена пытались спорить, кто из них лучше играет в шахматы. Даже было два разных подхода к организации шахматных процессов в этих городов. До начала 1930-х годов в Ленинграде местные шахматисты считали, что работа клубов обязана строиться снизу - они должны быть организованы на членские взносы самих шахматистов, государство не может вмешиваться в процесс. В Москве, напротив, полагали, что это государственное дело. Поэтому питерцы долгое время ощущали себя этакой закрытой кастой. А в Москве процесс был очень демократичен. Вот лично я родился и вырос в одном из самых хулиганских районов Москвы - на Арбате. И в конце 1920-х - начале 1930-х шахматы не дали мне стать шпаной. Я случайно попал в шахматный клуб и с первого взгляда полюбил игру. И так в шахматы попадали тысячи москвичей.

Что касается Грузии, то появление там такого числа сильных шахматисток было обусловлено особым положением женщин. Вроде они должны сидеть дома, и в то же время они интеллектуально свободны, поэтому поощрялось их участие в творческом процессе. Вот из этого и выросли женские грузинские шахматы.

От кого- то я слышал, что в этом усматривают протежирование Сталина. Но известно же, что любимым его спортом была борьба, он опекал борцов и был далек от шахмат.

- Корчной в своих воспоминаниях объясняет послевоенный расцвет шахмат и их исключительное положение в СССР тем, что шахматная мысль была той редкой мыслью, что не контролировалась властью. Вы согласны с этим?

- Я более 40 лет был главным редактором журнала «Шахматы в СССР» и видел, как устроена жизнь страны изнутри. В редакцию приходили тысячи писем, их можно было писать анонимно и высказывать в них, что душе угодно (так, кстати, многие и поступали). Можно сказать, что в 1960-1980-х годах наблюдался настоящий шахматный бум в стране. Доходило до того, что мы получали примерно такие письма: «В нашей исправительной колонии тоже проходит чемпионат. Однако помимо очков за выигрыш или ничью начальство ввело на чемпионате очки за дисциплину и чистоту в бараках. И так вышло, что мы на 12 очков опередили другие бараки, а у нас отобрали 14 очков за дисциплину и чистоту. Прошу редакцию разобраться в этом деле!»

К сожалению, в эти же годы участились и письма такого содержания: «Почему, если в журнале печатается партия Шмакович-Иванов, то всегда выигрывает Шмакович?» В общем, шахматная жизнь была отражением всей жизни в СССР. И лишь единицы жаловались на то, что их мысли кто-то зажимает. Могу с уверенностью сказать, что 99 % писем негативного содержания скорее касались быта, а не политики.

- А почему в СССР в упадок пришли шашки, исконная русская игра?

- В 1968 году я приказал закрыть в журнале отдел шашек. Этому были объективные причины - за несколько лет мы получили всего 3 письма от шашистов. Шахматы в стране были в сотни раз популярнее шашек. Через какое-то время под напором брата Брежнева шашки снова вернулись в журнал, но ненадолго, до первых лет перестройки.

- На днях умер величайший шахматист Роберт Фишер. Мало того, что он разрушил гегемонию советских шахмат, так еще и привнес политику в игру. Как тогда воспринимался Фишер в Советском Союзе?

- Появление Фишера всколыхнуло весь шахматный мир, и не только шахматный. Впервые в этом виде спорта так отчетливо стала видна политика. Равнодушным не оставался никто. Например, ко мне в редакцию тогда зачастили гипнотизеры и парапсихологи, которые предлагали свои услуги по «обезвреживанию» Фишера. Тогда же министр внутренних дел Щелоков изрек мрачную фразу: «Как же вы отдали корону американцу? Я бы арестовал всех, кто был со Спасским в Рейкьявике!».

А ведь по поводу Фишера могла бы получиться совсем другая история. Его мама, Регина, в конце 1930-х закончила медицинский институт в СССР и никогда не скрывала симпатий к нашей стране. Поэтому она очень хотела, чтобы ее сын Роберт попал на международный фестиваль студентов в 1957 году, ему тогда было 13 лет. Регина написала письмо в ЦК КПСС с просьбой принять сына. Но письмо не успели рассмотреть, и Роберт приехал в СССР только через год, причем приняли его, подростка, на очень высоком уровне. Достаточно сказать, что ему предоставили персонального переводчика и машину. Уже тогда у него был вздорный характер. Сразу по приезду он заявил, что желает, чтобы его отвезли в шахматный клуб, где он будет играть блиц с Ботвинником. Когда ему объяснили, что это невозможно, он поднял скандал. Причиной его скандального отъезда стало все же не брошенная в сердцах фраза про «русских свиней», как сейчас утверждают, а то, что ему опять подали свинину на обед. Он как еврей не ел свинины, и это-то его и возмутило.

Не могу точно утверждать, но мать Фишера хотела, чтобы он остался в СССР, поскольку здесь была самая великая шахматная школа в мире, позволявшая ему стать чемпионом. Но он смог стать чемпионом и без нашей помощи.

- Еще один анфан террибль того времени - наш бывший шахматист Виктор Корчной. Он с лихвой добавил энергии в политизированность шахмат.

- Да, его матч с Толей Карповым - это пример антишахмат. Потом Корчной написал книгу с таким названием - «Антишахматы». Хотя первой этот термин к их противостоянию применила английская газета Times.

Матч Корчной - Карпов внес противостояние не только в шахматы. Интеллигенция всего мира тоже разделилась. Например, телеграммы в поддержку Корчного отправили Жан-Поль Сартр и Сэмюэл Беккет. У нас в СССР не скрывали своей поддержки Корчного Станислав Говорухин и Владимир Высоцкий. Образ гонимого помогал Корчному получать симпатию значительной части интеллигенции. Карпову, напротив, симпатизировали простые люди, как и весь ЦК КПСС. Русский, из бедной рабочей семьи, талантливый, скромный - он являл собой образ шахматиста нового поколения. Причем это действительно было новое поколение. До Карпова последним нашим чемпионом среди юношей был Борис Спасский, 1937 года рождения. А следующий, Толя Карпов, родился в1951 году. В эти 14 лет вместились репрессии, военные и первые послевоенные годы, в этот промежуток времени не родился ни один наш чемпион.

- Юрий Львович, сейчас многие говорят, что традиционные шахматы умерли, на смену им пришел компьютер. И одновременно шахматы снова - удел интеллигенции, остальной народ, как и до 1917 года, предпочитает забавы попроще. Можем ли мы говорить, что шахматы снова превратились в узкий мирок «не для всех»?

- А вы знаете о том, что сегодня среди богатых людей очень популярно заводить личного тренера по шахматам для своего ребенка? Это мода пошла из США, потом появилась в других странах, в том числе и в России. Ведь шахматы - это прекрасное средство как для интеллектуального развития, так и отличная модель человеческих отношений, поскольку шахматная партия во многом имитирует ту борьбу, что происходит в жизни.

В России сейчас более 300 гроссмейстеров, миллионы людей продолжают любить шахматы, в том числе и интеллигенция. Тем более что сегодня игра в шахматы прекрасно иллюстрирует твое отношение к интеллектуальному миру в противовес телевизору и масс-культуре. Шахматы снова стали маркером, по которому можно распознавать человека в системе координат «свой-чужой».

Алексей Крижевский Бархатное подполье

Игорь Дудинский о жизни советской богемы

Среда, в которой родилось и существовало неофициальное искусство и диссидентское движение второй половины ХХ века, формировалась буквально из ничего - из дружеских застолий, посиделок в мастерских художников, стихийных философских и поэтических кружков. Во времена хрущевской оттепели на карте Москвы обозначились энергетические центры этой среды - сеть квартир, бараков, подвалов, в которых знакомилась, общалась, влюблялась и спорила русская советская богема и интеллигенция. О буднях советского подполья вспоминает писатель и журналист Игорь Дудинский.

Общие положения

- Вообще, давай сразу обозначим, чем салоны второй половины ХХ века отличались от всего остального - периодических застолий, клубов, кружков, сквотов, тусовок хиппи или бардаков золотой молодежи. Андеграундный салон всегда был на квартире или в мастерской художника - никаких кафе или тому подобных общедоступных мест. Во-вторых, в салоне никто никогда не растворялся - там царила здоровая интеллектуальная состязательность, выражавшаяся в тонкой пикировке, а не в базаре, гоне и телегах. Именно эту состязательность советский салон заимствовал из XIX века. Зачастую пикировка имела эротическую подоплеку - мужчине было важно произвести впечатление на женщину, женщине - на мужчину. Ну и, наконец, люди тех салонов если и чувствовали себя маргиналами, то избранными, а не обиженными аутсайдерами. Эти люди считали себя элитой - причем это не проговаривалось, а подразумевалось. И еще, во многих таких местах постепенно стали торговать - живописью, антиквариатом, предметами искусства. Иногда это происходила помимо воли хозяев.

- Как это?

- В любом салоне рано или поздно появлялись иностранцы. И начинали интересоваться: а есть у вас что купить? А где иностранцы, там гэбэшный хвост. Весь дипкорпус, естественно, был под наблюдением КГБ.

- Держатели салонов контактировали с КГБ?

- Как правило, вступали в вынужденные, сложные и запутанные отношения: держать салон и не быть связанным с гэбухой было почти невозможно. Где-то КГБ курировал бизнес, который шел в салонах (после хрущевских чисток на место энкаведешников пришли люди с развитой хозяйственной жилкой), где-то просто следил за тем, что делается и говорится. Где-то люди, связанные с Комитетом, имели свой частный интерес, скажем так, к коммерции отношение не имевший. А где-то просто появлялись стукачи. А иногда, например, приходили люди и говорили: «А можно мы вас пофотографируем?» И все фотографируемые относились к этому спокойно: не боялись, наверное. Хотя именно Контора салоны и срезала на корню в самом конце семидесятых. Любой хозяин понимал - расплата обязательно придет, хотя не всегда понятно, когда и какой она будет.

- Что там было важнее, на ваш взгляд - магия места или люди, которые эти салоны держали и посещали?

- Да уж какая там магия места. Находились они, в основном, в центре, но были исключения, например, Лианозово. Салоны, особенно ранние, были неотличимы от интеллигентских кухонь. Только на кухне собирались время от времени, а салоны никогда не пустовали, там ежедневно кипела жизнь. Что касается людей… Московские салоны - это живой пример диалектики. Они прошли путь от глухого подполья до места встречи представителей власти и диссидентуры. И если в Долгопрудном у Кропивницких самыми высокими гостями были иностранные послы, то у Ники Щербаковой, скажем, могли вести беседы инструктор ЦК и махровый антисоветчик, которого скоро турнут на Запад.

- То есть это подполье было скорее культурным, чем политическим?

- Я бы не сказал. Скорее политика рассматривалась как часть культуры. Даже на Южинском переулке, в мистическом «Южинском кружке», строились планы убийства первых лиц государства. Мамлеев называл Ленина «красной обезьяной». Как-то я решил познакомить его со своим отцом, видным представителем номенклатуры и большим, по тем временам, либералом. Папа стал ему что-то говорить о Ленине. Свой ответ Мамлеев начал: «Вы понимаете, красная обезьяна…» На что мой отец предложил: а давайте-ка мы с вами лучше водки выпьем.

- Обитатели салонов мыслили себя новой аристократией. А легко ли было попасть в этот круг?

- Легко. Это вообще была разомкнутая система, никакого герметизма. Везде сидели одни и те же люди. Все ко всем ходили. Мы могли встретиться на бульваре и еще долго выбирать, кому оказать честь своим посещением. Двести-триста квартир ждали нас каждый день, только раскрой записную книжку. Каждый день! И никаких предварительных звонков! Звонили только новым, еще незнакомым людям, а к знакомым все ходили запросто! Это была другая страна, другая планета, с другой системой общения и коммуникации. Я шел по улице Горького, и у меня язык уставал здороваться - половину прохожих я знал по именам.

Лианозово (конец 50-х - начало 70-х)

- Ядром этого салона была семья художников Ольги Потаповой и Евгения Кропивницкого, которые жили в Долгопрудном, плюс породнившийся с ними Оскар Рабин, который с женой Валентиной Кропивницкой поселился в Лианозово. А идеологическим фундаментом было лагерное изгойство шаламовского толка. Это был такой форпост поколения, ужаленного войной и лагерями, и если в целом по Москве это было размыто - во дворе моего детства на Плющихе, например, кто-то воевал или сидел, а кто-то нет, но внимания на этом никто не акцентировал, - то в Лианозово это все было в концентрированном виде. И в бараке Рабина, и в квартире Кропивницких этот концентрат рванул. Люди с активными протестными настроениями, вынужденные выживать и не могущие забыть свой экстремальный военно-лагерный опыт, собрались и стали философствовать, чтобы просто осознать себя.

Там впервые появился и проявился Игорь Холин, великий поэт. Он шел в библиотеку, брал сборник Исаковского и сам, интуитивно, начинал доходить до того, как пишутся стихи. А потом писал: «Кто-то выбросил рогожу, кто-то выплеснул помои, на заборе чья-то рожа, надпись мелом - „Это Зоя“. Выходной, начало мая, скучно жителям барака…» Потом он приносил эти стихи Кропивницкому, а тот говорил: смотри, а есть ведь еще и другие размеры, рваный стих, белый. И Холин писал: «Умерла в бараке, сорока семи лет, детей нет, работала уборщицей в мужском туалете, для чего жила на свете?»

Тут же пишут картины, тут же пишут стихи, приходят новые гости, люди знакомятся…

Это возникло и пошло в рост так быстро и неожиданно, что КГБ просто не успел ничего с этим сделать. Они могли только отслеживать, но салон появился и зажил самостоятельно. К тому же на дворе стояла хрущевская оттепель, могли только контролировать и договариваться.

Южинский переулок

- Этот кружок сформировался в читальном зале Ленинки, точнее, он зародился в тамошней курилке. Книги по философии, мистике, эзотерике (КГБ тогда еще не осознавал степени их влияния, и вся эта роскошь еще стояла в открытом доступе, люди их читали и обсуждали). Постепенно все со всеми перезнакомились, и Мамлеев стал приглашать народ к себе в гости. Просто он жил ближе всех.

- Как выглядела его квартира?

- Ха, квартира. Это был барак! Общие кухня и удобства. Мамлееву надо было звонить шесть раз. В конце длиннющего коридора у Мамлеева были две маленьких смежных комнатки, в одной из которой окно смотрело в стену соседнего дома. Никакой особенной салонной обстановки, книги и книги. И очень тесно.

Этот салон носил отчетливый мистический оттенок. Люди, собиравшиеся там, называли себя «шизами» или «шизоидами», чтобы обозначить: еще не совсем сумасшедшие, но от нормы далеки. Создавались и вывешивались стенгазеты «Вечная женственность» и «Ее слезы»… Можно было увидеть такую картину - входит профессор в пиджаке и галстуке, его поддерживают под руки два бомжа. И он с этими бомжами ведет диалог, причем они в плане интеллектуального потенциала ни в чем ему не уступают.

- Люди собирались там каждый день?

- Каждый. Причем вопрос денег не волновал никого, если вдруг не было водки, сидели без водки. Но водка была всегда. Если хотелось есть, шли во двор магазина, где по желобу в подвал загружали картошку. Собирали паданцы и варили. Вопрос о том, что поесть или чего выпить, не стоял никогда. Было так тесно, что люди во время заседаний сидели на шкафу, туда передавали стаканы и тарелки.

- Говорили, что Южинский был своего рода штаб-квартирой для тех, кто участвовал в знаменитых поэтических чтениях на площади Маяковского, базой этого сообщества.

- Конечно. И здесь, как ни странно, снова играл роль географический принцип, просто к Мамлееву было ближе. Конечно, нельзя приравнивать завсегдатаев Маяковки - Вадима Делоне, Леонида Губанова - к южинским «шизам», между ними шли захватывающие пикировки и подколки (доходившие порой до смешного: после одной из бесед хозяин квартиры обнаружил, что гости помочились в его чайник). Но Южинский был интеллектуальным тылом Маяковки, если так можно выразиться.

- Кто вышел из этого кружка?

- Буквально все. От Александра Проханова до Владимира Буковского - вот в таком диапазоне. Головина, Дугина и других без южинского салона просто не было бы. Южинский стал точкой отсчета для следующих поколений, аккумулятором идей, который всех потом питал. Там учили идти во всем до предела. Там бредили, освобождая ум. Там обожествляли процесс, верили что Бог - это постоянный поиск. Это была упертая, экстатическая антисоветчина в чистом виде, без всяких прилагательных. И людей этой закваски и сейчас видно по их делам. Посмотрите на тех же Проханова и Буковского.

Елена Строева и Юрий Титов

- Когда возник салон Строевой-Титова?

- Примерно в 1957 году. Их квартира находилась на углу Васильевской и Тверской. Она представляла собой большое сталинское жилище с высокими потолками. У них там было две комнаты. Обстановка внутри довольно простая, тогда все жили одинаково. Но на стенах, как и в любом салоне, висели картины, подаренные друзьями-художниками. Юра сам был художник, рисовал такие… импровизации на религиозные сюжеты.

Это был первый салон с отчетливой, сформулированной идеей. Там проповедовали антисоветчину через монархизм. Там были четкие правила игры: не дай Бог сказать что-нибудь неодобрительное о Государе Императоре. Я бы сказал, что этот салон перенял у мамлеевского кружка его экстатическую энергию, они принципиально записывали в свои «попутчики» тех, кого советская власть называла врагами.

- То есть в этом салоне, в отличие от Южинского, царили строгие нравы?

- Наоборот. Строева могла выйти к гостям с наволочкой, повязанной вместо бюстгальтера, с торчащей из декольте розой. Нет, это было богемное место, там жили эмоциями, интуицией. Именно это эмоциональное начало салон Строевой-Титова унаследовал от Южинского. Плюс махровое диссидентство - эти двое добивались отъезда на Запад, и их выпустили из страны в то время, когда не выпускали почти никого.

Фальковские старухи - Раиса Вениаминовна и Александра Вениаминовна жили в доме за магазином «Чай» на Кировской, Раиса Вениаминовна была вдовой художника Фалька. Это был чопорный, интеллектуальный салон. Там занимались просветительством: пропагандировали, если можно так выразиться, пост-Серебряный век. Туда ходили все. Там я, пятнадцатилетний, узнал, кто такой Андрей Платонов (он в доме сестер вообще был предметом культа), а потом доказывал, что есть в Москве кое-кто покруче автора «Котлована», имея в виду Мамлеева. И когда Юра пришел, чтобы почитать там, у старух просто яблоку было негде упасть…

Вообще, вместимость маленьких комнат - это какая-то загадка геометрии. По пятьдесят-шестьдесят человек на пятнадцать-двадцать квадратных метров! И еще одна загадка, как за один день завсегдатаи успевали объездить полгорода, чтобы выпить, пофилософствовать и заняться любовью!

- Как сестры реагировали на произведения Мамлеева?

- За глаза, конечно, «ужас, ужас, какой ужас». Но если он соглашался у них читать, то всегда были рады.

Василий Ситников, Нина и Эдмунд Стивенсы - Ситников жил в подвальной квартире на Лубянке, под носом у КГБ. Этот человек был реинкарнацией Распутина. У него была отдельная молельная комната, обитая мехом. Он был художник, у него было много учеников и, подчеркну особо, учениц. Ситников всю жизнь мечтал о «домашней академии» и вот, наконец, реализовал свою мечту. Собирал и продавал иконы, был богатым человеком. Каждая икона висела в золотом окладе.

- Чем он жил? Торговлей иконами?

- Нет. Он без конца рисовал Лавру или Кремль (он его называл «Кремь») со снежинками. Выписывал каждую снежинку по несколько дней. Получался такой суперкитч. И продавал их дипломатам и другим иностранцам, которых, кстати, не очень жаловал. Его любимым развлечением было собирать своих домашних клопов в спичечную коробочку и выпускать их во всякого рода официальных местах, например, в американском посольстве. Экстравагантный был человек. Ситников существовал под крылом Нины Андреевны Стивенс…

- Что значит «под крылом»?

- Была некая структура, своеобразный центр обмена информацией, созданный нашими совместно с американцами. Советские разведчики вообще-то вели войну против иностранных разведок, но в чем-то с ними сотрудничали. Муж Нины, Эдмунд, работал в Москве корреспондентом одной провинциальной американской газеты. Я уверен, что это было прикрытие. У той газеты не было корреспондента даже в соседнем штате, а в Москве почему-то был. И в их доме торговали всем: информацией, картинами, антиквариатом, даже советскими художественными фильмами. На Запад, разумеется. Покупалось задешево, продавалось задорого.

- Так это был такой торговый центр с галереей.

- Нет, это был салон. Там кипела жизнь, там выпивали, знакомились, жили… То есть занимались всем тем же, чем и в других салонах. Летом сборища проходили в саду, а на заборе висели полотна авангардистов.

- А где это все находилось?

- В особняке на улице Рылеева (ныне Гагаринский переулок). В их распоряжении был весь особняк. Собственно, там я по-настоящему вошел в эту жизнь. Меня называли «барменом» этого салона, что неверно, я был чем-то средним между ассистентом и пажом. Молодой журналист, любимец хозяйки, я пользовался всеми благами, которые только мог дать дом иностранного корреспондента. Например, новостной лентой агентства Evening News или телетайпом. Доступ к телетайпу в то время значил то же, что в середине 90-х - доступ в Интернет.

Олег и Римма Трипольские (1960-е - 1972-й)

- Олег и Римма жили в пятиэтажке на Войковской, окна квартиры выходили на железную дорогу. Римма Заневская до Олега была женой поэта Генриха Сапгира, их общая дочка спала в одной комнате, а мы гудели в другой. Там, конечно, шла торговля антиквариатом и иконами, причем шла бойко. Среди главных тамошних фарцовщиков был один нынешний церковный диссидент.

Хозяев все называли «Олежек» и «Римуля». Туда очень любили ходить Холин и Мамлеев. Холин был квинтэссенцией Лианозовской школы, Мамлеев - Южинского кружка. Римма и Олег любили и принимали обоих - просто потому, что умели ценить настоящий талант.

Мамлеева, кстати, в квартире на Войковской познакомили с его женой Фаридой (сейчас она стала Машей), которая в ту пору была женой филолога Хоружего, переводчика Джойса. У них тогда, видно, уже отношения остывали, и Фарида увлеклась Мамлеевым… А потом уехала вместе с ним в эмиграцию.

Это был самый спокойный салон из всех, которые мне довелось увидеть. Там царила терпимость, и на ней все держалось. Там садились за стол трезвыми и вставали трезвыми. Хотя выпивки было сколько угодно. Просто это было такое приличное и, в хорошем смысле, чопорное место. Олег был верующим человеком, кроме того, в доме был ребенок. Там никогда никаких дикостей не происходило.

Аида Сычева (середина 60-х - середина 70-х)

- Это был человек-салон, современная княгиня Волконская. У Аиды было двенадцать мужей и, наверное, девять детей, всякий раз она брала фамилию своего нового супруга. Быть ее мужем было сложно - приходилось соответствовать. Если ты не выдерживал накала этой жизни, тебе указывали на дверь. Ее дом всегда был полон народа. Сейчас она живет в Париже, где недавно развелась со своим очередным мужем фотографом Володей Сычевым.

А у этого места была какая-то генеральная идея?

- Идея? Примерно такая. Прихожу я как-то к Аиде, ко мне подходит ее ребенок, лет двух-трех, и произносит: «Дядя, мы умлем на баррикадах!» Потом оказывается, что это были его первые слова! Можете себе представить, о чем там говорили? Ребенок в своих первых словах выразил общее настроение всех салонов того времени.

- Все, кто приходил к ней, были в нее влюблены?

- Нет! Она была красива - копия Анны Ахматовой в молодости, длинные пальцы, черные волосы. Но ее не слишком интересовали поклонники. Ей было важно, чтобы здесь и сейчас что-то происходило. Чтобы было «общество», настоящее, живое. Куда могли прийти все - от дипломата до дворника, от партийного до православного. Ситуация немыслимая для ранних салонов, но вполне распространенная в позднюю их эпоху.

- А где еще такое могло быть?

- Например, в салоне Ники Щербаковой.

Ника Щербакова (70-е)

Ника была суперженщина. У нее встречались все, кого только можно себе представить. Я уверен, что это место было под колпаком. Салон располагался в квартире с выходом на крышу, в шикарном доме на Садовом кольце около Малой Бронной. Это было светское место. Там появлялись, скажем так, совсем не диссиденты. Например, Вася Аксенов. Многие его ненавидели, не принимали, считали совком. Сапгир и Холин печатались как детские поэты, это считалось нормальным, не пособничеством совку, а просто средством заработка. А любого, кто печатал свое, что-то важное для себя, в «Новом мире» или любом другом месте, вместо того, чтобы публиковать это в самиздате и читать в салоне, вот их ненавидели животной ненавистью. Андеграунд должен был оставаться в подполье, чтобы сохраняться в чистоте.

Рубина Арутюнян (70-е)

- Рубина была моей женой, так что это был отчасти и мой салон тоже. Он находился в небольшой наркомовской квартире (ее отец и мать в свое время были важными людьми) на Лесной улице. Была такая странная закономерность: чем более высокого (в номенклатурном отношении) положения была дочка, тем охотнее она пускалась во все тяжкие. Рубина была человеком без преград, и она меня этим абсолютно очаровала. До меня у нее было несколько мужей. Миша Каплан, мой ближайший друг, король Маяковки (их развели родители, пригрозив отправить обоих в тюрьму). Потом был Никита - человек, который посадил всю богемную Москву на фенамин. Он знал секрет его изготовления и снабжал всех шизоидов. Он покончил самоубийством, когда его пришли арестовывать. Четвертым, но не последним мужем стал я.

Это был такой… нарко-декадентский притон. Когда мы с ней познакомились, она делала квартирные выставки, мне кажется, она их чуть ли не первой в Москве стала организовывать. И превращала их в масштабные события: звала дипломатов и богему. В какой-то момент мы отдали квартиру на Лесной моей бывшей жене и переехали на Профсоюзную. Казалось бы, к черту на рога, но к нам все так же продолжали ездить. Квартира была двухкомнатная, мы с Арутюнян и поженились во многом для того, чтобы туда прописаться: одного в две комнаты не прописывали ни под каким видом.

Конец

- А когда и почему салонное движение сошло на нет?

- Во второй половине 70-х. Оно не сошло на нет, его свернуло КГБ. Людей просто выпихивали из страны. Но душить начали раньше, начиная с отъезда Мамлеева в 1974 году…

- Но Титов со Строевой уехали двумя годами раньше.

- Они уехали сами, хотя им и намекали, что пора, мол. У них тогда было представление о Западе буквально как о крае молочных рек и кисельных берегов. Лена Строева погибла там, не выдержав испытания реальностью. Когда в их квартире шла очередная пьянка, она поднялась на чердак и повесилась. Титов сразу слег в дурдом, потом скитался, жил в парижских богадельнях. Люди не имели никакого опыта жизни и быта, кроме советского, но шли до конца за то, во что верили. Аида Сычева тоже уезжала целенаправленно. Ее муж еще здесь начал работать на всевозможные западные СМИ, и они себе базу готовили заранее.

- А что значил отъезд Мамлеева?

- А вот это было уже целенаправленное сворачивание. Там была инсценирована целая история, и никто не знает, какова была его ситуация на самом деле. Был инспирирован обыск, во время которого нашли мамлеевские рукописи. И все «друзья» стали его убеждать: тебя сейчас в дурку упекут или в тюрьму, подавай заявление на выезд, тебе не откажут. Ну, он испугался и подал.

- А кто еще уехал?

- Да буквально все. Та же Ника Щербакова, правда, уже в восьмидесятые, сейчас она проживает в Голливуде.

- Так это же было место «под колпаком»?

- Ну и что? Были одни гэбисты, которым выгодно было, что все у нее собираются, а потом пришли другие, которые решили это все прекратить. Нике намекнули, что надо бы собираться - либо за границу, либо в тюрьму…

Ситникова выгнали за границу, не дав вывезти с собой ничего, ни одного образа, ни одного холста. Он там сошел с ума и умер в нищете. Уезжал вообще без вещей: взял авоську, в нее положил редьку, картофелину, морковку и луковицу, и с ней пошел на таможню. Рубина Арутюнян уехала по той же самой причине и при тех же обстоятельствах. Перед отъездом КГБ подожгло ее дачу. Я не мог ехать с ней, это бы погубило не только карьеру моего отца, но и его самого. Но уже к 1978 году начался застой, настоящее безвременье и запустение, пойти было просто некуда.

- То есть в 80-х салонов как таковых уже не существовало?

- Нет, один я все-таки помню, салон Виктора Романова-Михайлова.

Виктор Романов-Михайлов (середина 80-х - начало 90-х)

- Это был единственный салон эпохи перестройки, самый последний, такой постскриптум салонного движения. Художник Виктор Сергеевич Романов-Михайлов жил на улице Рылеева, по иронии судьбы, всего в двух домах от особняка Нины Стивенс. У него там, скажем так, образовалась квартира. Он получил ее через целую цепочку браков и прописок. Там царил перестроечный и постперестроечный угар в чистом виде. В этой квартире, кроме него, постоянно обитал Анатолий Зверев и вся его алкогольная банда. Он здесь и работал, и спал, и пьяный валялся. Потом наступил упадок - роковые женщины соседствовали с бизнесменами, неотличимыми от бандитов, дипломаты пили водку с художниками. Тем не менее там шла жизнь. Люди, несмотря на уже совсем черное пьянство, там думали и спорили, в том числе и о новых временах. Это место прошло всю эволюцию эпохи перемен. В порядке «расселения» Романова-Михайлова выкинули из этой квартиры и дали ему жилье где-то на окраине, но он туда не поехал. Вместо этого поселился в строительном вагончике около Зачатьевского монастыря, и все завсегдатаи стали приезжать туда! Люди жгли во дворе костры и вели разговоры о путях искусства и судьбах Родины, новые богатые и старые бомжи-художники! Кстати, почти все «новые русские» из «романовского» салона погибли в разборках. Но и те и другие в его квартире, а потом и у его костра, чувствовали себя одной крови, одним обществом. Только представь себе! Такое сейчас и помыслить невозможно.

А все очень просто - никаких социальных страт не было, общество не было поделено на классы, а было одним большим бульоном. На улицу выходила то интеллигенция, то маргиналы, то все вместе. И люди еще могли спокойно друг с другом выпить, поговорить, не принимая во внимание социальное положение и уровень дохода собеседника-собутыльника.

Действительно конец

- Есть мнение, что салоны умерли со смертью советской власти - некому стало себя противопоставлять и не от кого отгораживаться.

- Э, нет. Нельзя все сводить к одной политике, да она здесь и ни при чем. Салоны были убиты клубами. Незачем стало сидеть по квартирам, когда можно всем вместе встретиться в клубе. Незачем искать чьи-то хоромы, когда есть хоромы общего пользования.

- И только?

- Не только. Есть еще один важный фактор. В салонах деньги не играли никакой роли, можно было жить вообще без денег. А в клубной культуре стало стыдно быть бедным.

* ГРАЖДАНСТВО *
Евгения Долгинова Ревнитель

Жизнь и смерть одного музея

I.

Имя обязывает: «Общество ревнителей старины Стрельны». Ревнители - не любители, у них не хобби какое-то там - у них долг, и миссия, и задача, а в глазах сухой аввакумовский пламень. Руководитель общества Олег Павлович Вареник, 63 лет, бывший инженер, бывший депутат районного собрания, создатель общественного музея «Морская Стрельна», за четыре часа разговора и глотка чая не выпил - не до баловства, все говорил про музей да про князей, про ментов да про Господню помощь, не оставляющую его в самые роковые моменты его священной борьбы с «бандюганами» за сохранение материальной памяти любимого города.

Кажется, дай ревнителям волю - и потребуют церковной канонизации всех общественно местночтимых. Вот, например, священные даты: 130 лет со дня рождения Матильды Кшесинской и 100 лет со дня рождения натурщицы Елены Григорьевой, модели кустодиевской «Русской Венеры». Что связывает этих дам - первую грацию империи и розовую, как помадка, парную мещаночку с березовым веником над лобком? Обе жили в «милой Стрельне» - «наши», родные, наша гордость и краса. Поэтому электрический столб с дачи Кшесинской Олег Палыч выкапывал собственноручно, в одиночку, и неистово заговаривал зубы нетерпеливому шоферу грузовика, чтобы только не уехал, дождался. «В Константиновском дворце, - говорит возбужденно, - керосинками освещались, а на даче и в саду Матильды была полная электрическая иллюминация! Первая электростанция в Стрельне!» Первая. В Стрельне. Сакрально? - Сакрально!

И пусть Леличка Григорьева всю взрослую свою жизнь прожила в соседнем Петродворце, но к Кустодиеву-то она ходила из Стрельны, отсюда же и уезжала в 1926 году на юга с задачей накушать тело, ибо художник нашел будущую модель «постноватой» и дал денег на откормочный тур. Стрельну она любила нежно, выйдя на пенсию, делала искусственные маки и посвящала стихи улице Труда: «Погустели у деревьев ветви, заросли окраины травой, до чего ж уютен и приветлив переулокдетства моего». Где же делать Леличкин музей? - в баньке, конечно же, на берегу Ижорки (речки, какой надо речки! - прославленной еще Михаилом нашим Юрьевичем в стихотворении «Уланша»); банька, правда, пока в проекте, но мелодекламация с последующим посещением парной и купанием уже запланирована. А Лермонтов, а последняя любовь Тараса Шевченко Гликерия Полусак, а новосвященномученик Измаил, а Блок, а «гуманный внук воинственного деда» Александр Аркадьевич Суворов (всех не упомнишь)? - не говорим уже про пышные аристократические кусты Орловых и Львовых, про великого князя Константина Николаевича, с которого и началось процветание полузаброшенной Стрельны, этого недо-Версаля. И вот про каждого, про каждого почти выдающегося или героического стрельнинца написана книжечка - брошюрка, отпечатанная на принтере, томов премногих тяжелей, потому что «издано за счет семьи автора» (так щемяще!). Жанр - народное литературо(крае)ведение, интонация взволнованно-патетическая, слог без пяти минут одический («Открылась необычайно женственная фигура богини с округлыми плечами, трепетно-нежной грудью, стройными бедрами, крепкими ногами, струящимися божественными золотыми волосами. Стыдливый девичий жест руки с веником… Борис Михайлович был счастлив».) В музее же работали соответствующие тематические экспозиции.

II.

Нет, не бродить, не мять в кустах багряных, не увидеть нам больше этих экспозиций. Я приехала в Стрельну по грустному делу: общественный музей «Морская Стрельна», главное детище ревнителей, захвачен и разграблен, как выражается Вареник, «бандюганами», территорию стерегут злые собаки, суды занимаются саботажем, а почтамт злостно теряет заказные бандероли на имя генпрокурора Чайки вместе с уведомлениями об их доставке.

Олег Палыч обрадовался оказии в Москву, попросил передать в окно Генпрокуратуры, на Большой Дмитровке, но сначала прочитать.

Прочитала. Увидела несчастье, гордыню, безнадежность и воронку сутяжного омута. Уж сколько правдоискателей, отважных «маленьких людей» упали в эту бездну, выбрали жизнь, проходящую от «суда по опротестованию отказа принять заявление о незаконном отказе» до «жалобы на процессуальные нарушения при рассмотрении жалобы о процессуальных нарушениях», - суть тяжб все мутнее, годы как птицы, сор казенных присутствий осыпается в каждый борщ, а сдаваться нельзя, последний дюйм, наше дело правое. Дело его, похоже, правое, но никому от этого не легче.

Листая 63 страницы приложений, я почему-то упорно вспоминала финал одной варениковской же краеведческой работы. На добром десятке страниц и не без конспирологической страсти доказывая, что на даче Кшесинской наличествует клад, он резоннейше вопрошал: «Теперь, чтобы найти клад на даче в Стрельне, необходимо ответить на вопрос: ГДЕ ЖЕ ЗАРЫТА СОБАКА?»

И сам себе отвечает: «Этого в настоящее время точно не знает никто».

III.

Олег Палыч родился на Урале, после армии захотел огней большого города и оказался в Ленинграде, на знаменитом Кировском заводе. Женился, работал, учился в Технологическом институте, получил коммуналку на улице Шкапина (и живет в ней по сей день, с супругой Верой и двумя детьми) - и наверное, прожил бы жизнь среднестатистического советского итээра, когда бы не случилась ему однажды путевка в заводской профилакторий.

Профилакторий находился в Стрельне.

«Прекрасное пленяет навсегда», - сквозь тусклое, приземистое советское предместье, сосредоточенное вкруг танкового завода, он рассмотрел Стрелинскую мызу, дамбу, далеко уходящую в море, необыкновенной элегичности морской ландшафт, паруса, облака, небо, остатки торжественного парка, останки Константиновского дворца, - тени и контуры других форм жизни, руинированные свидетельства другой жизненной среды и уклада. Культурный шок, непреходящее очарование, вечная любовь, пожизненная страсть. Вареник стал приезжать в Стрельну на выходные и был счастлив уже дорогой - полчаса на электричке, полчаса пешком через волшебный парк до здания ОСВОДа. Более того - он, простой рабочий человек, можно сказать, лимитчик, стал настоящим яхтсменом и владельцем личного плавсредства.

Как? А как положено человеку с головой и руками: «сделай сам». Поделили с братьями деньги за проданный отцовский дом - и на свою долю Олег Палыч смог выкупить корпус списанного катера. Долго, много и упорно ремонтировал его, достраивал и обустраивал. Закончил школу судовождения, изучил паруса, реи и всякие прочие шпангоуты - и через несколько лет на парусной яхте «Павел» («В честь императора?» - «Нет, в память отца моего») отправился в большое самостоятельное плавание. Начинал с Ладоги (шторма, холода, коварства!) - побывал, уже после перестройки, в Швеции. Все эти годы он исследовал Стрельну - на вкус, на зуб, на цвет, опять на зуб - стихия краеведения захватила его с головой., глаза разбегались от экспонатов. В конце 80-х, в годы баснословных всевозможностей, он, энтузиаст-собиратель, стал собирать раритеты.

В 1996 году в заброшенном здании ОСВОДа на Пристанской улице открыли музей «Морская Стрельна» со странным статусом «общественный». Бросовая земля, ни копейки из бюджета, - чего ж не дать? Самостийный музей фигурировал во всех буклетах и проспектах, принимал несколько тысяч человек в год, жители несли свои находки, коллекция музея была замечательно эклектична: адмиралтейские якоря не конфликтовали с обычными рыболовецкими, налоговые камни с пристани дамбы сочетались с памятником советским разведчикам-подводникам и огрызками кшесинской роскоши. Находилось место и советскому пляжному китчу - туристы любили фотографироваться у четырехметровой бутыли с надписью «Водка - гибель на воде», очень смешно, конечно, прямо ухохотаться. Экскурсии аж по тридцати темам проводились бесплатно, но музей охотно принимал пожертвования, Вареник продавал свои книжечки (Пушкинский Дом, говорят, дрожит и бледнеет при имени Вареника), а когда доставали итальянский катер Gas, затопленный у дамбы в 1944-м, город три дня пил и гулял. Но годы, как говорится, шли - и питерские пригороды наливались новым временем, пряным самоощущением «элитности». В газете Петродворцового района теперь так и пишут: «У нас, на второй Рублевке…» Музей - одноэтажное здание сарайного тона - оказался в эпицентре новой стрельнинской амбиции.

IV.

История музея после миллениума - любопытная метафора взаимоотношений «народного» и «державного». В гибельные девяностые общественное начало - энтузиазм, подвижничество, социальное творчество - дышало и развивалось; в жизнестроительных нулевых встают заборы и частоколы, на воротах череп, «не влезай - убьет». Убивает не бюрократия, а новая стилистика, несомасштабность. Осиновый кол под фундамент народного музея забили два знаковых события - «зоолетие» 2003 года и саммит-2006. В 2003-м все кипело и строилось, а на улице Пристанской - шанхайчик, старое здание. Вердикт - сносить. Тут и выяснилось, что музей никто и звать никак. Общественное значит ничье, а ничье значит государственное. Сначала пытались по-хорошему: предупреждения, извещения, визиты милиционеров. Городской КУГИ (комитет по управлению государственным имуществом) подал иск о выселении музея - точнее, Вареника хотели выселить за незаконное проживание в нежилом помещений. Пришел полковник, говорит: сворачивайся, переезжай в Дом культуры.

«Я говорю: вы чего? Тут работы на полгода, нужна опись имущества, это же музейная ценность! А кто арендную плату будет платить Дому культуры? Повезли меня в суд. Зампред районного суда говорит: ты там живешь? Я говорю: что за вопрос, ваша честь, - живешь или работаешь? Ваша честь, вот ты сама живешь в данный момент времени или не живешь?» Закончилось, однако, вегетариански: Вареника отпустили, а он сделал ремонт здания - все покрашено, взгляд не оскорблен, ну и ладно. А еще через три года его из здания выманили, можно сказать, хитростью: попросили ровно на неделю, на время саммита, прикрыть музей, особый режим, все такое. Он и прикрыл - и все. И с 6 июля прошлого года ноги его в музее не было.

Ну и в общем-то ничьей ноги не было. Потому что улицу Пристанскую, на которой музей, украли не только у Вареника, но и у всех жителей Стрельны.

Вот так вот: взяли и отгородили забором треть улицы. Администрация санатория «Стрельна», как бы уже не принадлежащего Кировскому заводу, распорядилась не пропускать людей к единственному в городе пляжу и купальням. Другого выхода к воде у горожан нет - приходится идти в обход больше километра, по грязи, по камышам.

Почему не пускают? По устному распоряжению главврача Дроздова, ответствует безмятежная охрана. Слушайте, какого черта, при чем здесь главврач санатория, если музей вообще не стоит на арендованной им территории? «Не положено», - говорят они.

Горожане долго злопыхали, маялись, наконец собрали подписи, в ноябре суд постановил - открыть проход, набережная и улица не могут быть сданы в аренду. Но как же, как же. Арендаторы подали апелляцию в городской суд. Граница по-прежнему на замке.

V.

Я позвонила замдиректора санатория «Стрельна» и спросила, могу ли я, с любезного ее дозволения, осмотреть музей «Морская Стрельна».

- А кто вам сказал, что там вообще был какой-то музей? - ласково пропела А. Д. Ипатьева.

- Альбина, - сказала я не менее ласково, - Дмитриевна! Это вообще-то медицинский факт. Отсутствие статуса не означает отсутствие музея.

- Какой музей, если экспозиция никакой ценности не имеет! - твердо сообщила она. - Так постановила комиссия. А пустить я вас не могу, потому что он опечатан КУГИ, а не нами.

- А здание-то чье, кому принадлежит, на чьем балансе?

- Ни на чьем балансе, хозяина у него нет, вопрос решается.

- Где я могу получить информацию?

- Не знаю. Обращайтесь в райисполком, - сказала Альбина Дмитриевна.

Куда- куда?

Это как если бы в Жуковке какой-нибудь стояли беспризорными 74 квадратных метра недвижимости у самой воды - налетай, риэлтор.

VI.

Вареник принял трудное решение: единственный способ сохранить музей - подарить его другому музею. Уйти под крыло. Ни должностей, ни денег ему не надо - только пусть сохранят якоря и постаменты, опоры и флаги, бутылки и двухсотлетние кирпичи с фирменным стрельнинским тиснением.

- Пишу письмо губернаторше: возьми ты мой музей, Христа ради - и переписку 40 листов. И Пиотровскому то же самое. Ни ответа ни привета. Ладно, иду к президенту. Пишу: Владим Владимирыч, многоуважаемый! Ты, как Петр Первый, Стрельну возродил - возьми и мой музей! И что вы думаете - вице-губернатор мне сразу отвечает: да, надо сохранить, хотят, значит, передать нас в Ломоносовский краеведческий музей на правах филиала, ждите, приедет комиссия.

В марте прошлого года приехала. Помимо чиновников от культуры, там были и эксперты из других музеев. Нетрудно догадаться, что Вареник и комиссия друг другу не понравились.

- Одна - из музея Ленина, другая - из шалаша в Заливе. А у нас-то здесь - великие князья. Ну и как мне с ними разговаривать?

Охрана посторонилась. Дорвавшийся до музейного двора (фактически - вернувшийся на родину) Вареник обнаружил следы неслыханного вандализма. Двор музея был заставлен топливными цистернами и прочим хламом, принадлежащим водно-спортивной базе и частному предпринимателю Полежаеву. «Венок с памятника никчемно валяется на земле». Двадцать якорей пропали бесследно, исчезла «Водка - гибель на воде», и в грязи, в дерьме, в непотребстве, как пьяная старая шлюха, валялась перевернутая балюстрада, да, балюстрада причала дачи Матильды Кшесинской (уф, сколько падежей). Потрясенный надругательством, Вареник немедленно потребовал от комиссии составить акт о разрушении наружной композиции. А комиссия сказала бездушно: да ну, тут нечего смотреть, открывай давай, мы замерзли.

Мир встал на дыбы, а они, понимаете ли, замерзли.

Вареник разозлился и ушел в часовню, что в двадцати метрах. Комиссия покричала в спину, вызвала администрацию, приготовились пилить замок. Вареник стоял в часовне и от негодования не мог вспомнить слова молитвы. «Нету молитвы - вылетела. И в этот момент слышу голос - оттуда, сверху голос: „Не ходи ты туда, пускай сами пилят. И отстранись от зла“. И что вы думаете? - у них болгарка отказалась пилить. И они не стали пилить, а начали составлять акт. И тогда я успокоился, пошел на почту и отбил телеграмму Владим Владимирычу».

Он верит, что будет ответ.

VII.

В сумерках мы стоим на круглом мостике на Отводном канале, там, где он выходит в залив. Прямо - туманное море, справа - роскошный пресс-центр Дворца конгрессов, по левому берегу - яхты в разноцветных попонках, огражденные от граждан сеткой-рабицей с вывеской «Проход запрещен. Злые собаки». Флаги яхт развеваются на отдельных белых флагштоках, пытаюсь прочитать название, на полотнищах только фрагменты: «Аква…», «Гранд…» - фу, как неоригинально.

За яхтами виднеется башенка «Морской Стрельны».

Граждан не пропускают к морю.

Море теперь не для граждан. Оно для катеров и яхт.

- Тут это - яхты стоят дорогие, - говорит молодой сонный кавказец. - Мало ли чего вы с ними сделаете.

- Здесь Лермонтов впервые увидел море! - вдохновенно сообщает Вареник.

- Закрытая территория, - вяло вторит другой секьюрити. - В обход, в обход.

- Сюда на трамвае приезжал Александр Александрович Блок, устав от своих домашних. Вон там он сидел целый день, думал, рефлексировал, приходил в себя… А через два месяца - умер!

В сумке у меня папка для прокуратуры, где Вареник требует возмещения ста семидесяти пяти тысяч рублей материального ущерба, нанесенного наружной экспозиции музея.

Музея, не существующего на бумаге, не признанного, отмененного за какой-то высшей ненадобностью, нелепого, прекрасного, теплокровного, по-настоящему исторического и слишком человеческого для нового гербового ландшафта.

Где же зарыта собака? - вспоминаю я страстный варениковский вопрос.

А вот они и выходят из-за забора, собаки.

Живые. Сытые. Очень спокойные.

Олег Кашин Системное наложение

Махачкала-2008: без света, тепла и воды

I.

В это время года в Махачкале темнеет после пяти. Значение слова «темнеет» здесь до неприличия буквально - если свернешь с центрального проспекта (Расула Гамзатова, бывший Ленина) налево, в сторону гор, попадаешь в абсолютную черноту, в которой даже фары проезжающих автомобилей выполняют единственную функцию - их свет дает понять, насколько здесь темно. Не горят фонари, нет света в окнах. Заходи в любой дом, в любой подъезд и ищи людей. Их не видно, но они, конечно, есть - куда им деваться.

«Есть кто живой?» - дверь этой квартиры не заперта, и я прохожу в темный коридор, стараясь вести себя как можно более шумно, чтобы хозяева не подумали, что в их квартиру входит злоумышленник. В конце коридора едва заметный свет - ну да, конечно, свеча. Свеча стоит на столе, у стола сидит закутанный в одеяло старик в очках с толстыми стеклами и вязаной шапочке. Инвалиду войны Сайдуле Алиеву - 83 года. Света, а также отопления, горячей и холодной воды в его квартире нет с начала декабря.

- Что у нас случилось? - вопрос «Что случилось?», может быть, звучит достаточно глупо, но старик ничему не удивляется, отвечает обстоятельно. - Чтобы это понять, нужно понимать, какие у нас традиции. А традиции у нас такие, что на всех должностях сидят сыновья. Так принято: если папа был председатель райисполкома, то сын тоже будет главой района. Если папа был в горисполкоме начальником ЖКХ, то и сын будет начальником ЖКХ в городской администрации. Ничего не умеют, ничего не знают, но кем им еще работать, если не на месте отцов. Власти нет совсем никакой. Звоню на горячую линию президенту республики, рассказываю - нет света, нет отопления, нет воды. Меня спрашивают - «Поясните, в чем конкретно состоит ваша проблема». Я им говорю: «Все вы одним жиром мазаны!» - и трубку бросил. Звоню в прокуратуру. В нормальном городе, если такое безобразие происходит, нужно дело возбуждать. Дежурный прокурор мне говорит - «Дело вам не поможет, выходите на площадь». А как я выйду на площадь, мне 83 года?

На улицы махачкалинцы действительно выходили - несколько раз в течение января. Несколько раз они перекрывали проезжую часть - на Гагарина и на пересечении улиц Ярагского и Аскерханова. Во время последнего стихийного митинга на улице Гагарина строили баррикады - из соседнего скверика принесли скамейки и мусорные баки, расставили посреди улицы. Заодно побили пятнадцать стекол в здании теплосети. Такие меры - наиболее эффективны; тот прокурор - не подстрекатель, а реалист. После каждого митинга к людям приезжает кто-нибудь из мэрии, переписывает адреса и называет время - например, завтра в пятнадцать часов свет у вас включат. И действительно включают. Но это только если выйти на улицу. Кстати, почему махачкалинский ОМОН не разгонял демонстрантов?

- А что они, своих будут бить? - старик Алиев, кажется, всерьез удивлен. - У нас так не принято. Да и живут все милиционеры здесь же, в наших домах. У них тоже нет света, и они тоже разделяют справедливость требований.

Единственное, с чем не было перебоев ни на один день - это газ. Газ спасает жителей улицы Гагарина от окончательного замерзания. В квартире Раисы Ахатовой на кухне горят все четыре конфорки, открыта духовка. Раиса тоже кутается в одеяло, даже в два - одно наброшено на плечи, второе обмотано вокруг спины. У Раисы рак позвоночника. Она неделю как вышла из онкодиспансера, где ей делали операцию, но не смогли удалить опухоль и отпустили домой умирать. Последние недели своей жизни Раиса Ахатова дышит газом.

- У меня дочка врач, приходит, уколы делает, и сотовый носит к себе на работу заряжать. Я звонила в горадминистрацию, мне говорят: «Потерпите, это остаточные явления того еще периода». Какого периода? «Девяностых и советской власти». Да как им не стыдно. Даже в девяностые у нас такого не было, о советской власти уже молчу. В школах света нет, в поликлиниках света нет. Живем, как прокаженные, как дети подземелья. Ходили с соседками в домоуправление, просили: «Помогите, пожалуйста!» А там такой мужик сидит, толстяк, и так спокойно отвечает: «Дорогие мои, ну чем же я вам могу помочь?» Я ему говорю: «Мне умирать скоро, врач сказал. Почему я должна умирать в темноте?» А он мне: «Не задерживайте, я работаю». Работает он, а!

Ахатова живет над квартирой Алиева. Выхожу от нее, спускаюсь, вижу - к старику заходит еще какая-то женщина в одеяле. Женщину зовут Гуля Кунбутаева. К Сайдуле Алиеву она ходит за свечами.

- Как свет исчез, в магазинах свечи подорожали - были по пять рублей, стали по десять. В два раза. Мы с Сайдулой покупаем по очереди, сегодня его очередь. Сайдула, давай свечку.

Белые парафиновые свечи сегодня в магазине уже закончились. Сайдула купил красных, толстых. «Не волнуйся, Гуля, от них тепла больше». Гуля недоверчиво крутит свечку в руках:

- Знаете, как пахнет горящая свечка? У нее очень сильный запах. Когда со свежего воздуха придешь, этого не замечаешь, а когда часами с этой свечкой сидишь, просто задыхаешься. У меня же еще и астма, иногда бывает совсем невозможно. Специально кашляю на свечку, она гаснет, и я сижу в темноте.

На последнем митинге жильцы собирали подписи за отставку мэра Махачкалы Саида Амирова. Гуля подписала, Сайдула отказался.

- Что толку Амирова гнать? Собака уйдет, волк придет.

II.

«Фальшивые выборы - гнилая власть!» - плакат с таким лозунгом самокритично выставлен в окне первого этажа махачкалинской мэрии. На самом деле это окно занимают арендаторы из республиканского комитета компартии, а сама городская власть проблемой энергоснабжения обеспокоена всерьез - к концу третьей недели народных волнений мэр Амиров создал оперативный штаб во главе со своим заместителем Абдурахманом Гусейновым. В штабе работает «горячая линия», по которой каждый махачкалинец может позвонить и пожаловаться на перебои со светом и отоплением. Видимо, поэтому телефон в кабинете вице-мэра Гусейнова выключен, и ни поговорить с ним, ни попасть на прием к нему невозможно.

- Людей не хватает, некого на телефон посадить - жалуется вице-мэр, в недавнем прошлом - университетский профессор, а теперь - лучший муниципальный служащий года по версии какого-то всероссийского муниципального союза. Мы встретились наутро после моих разговоров со стариками с улицы Гагарина, и я рассказываю Гусейнову о том, что видел и слышал накануне.

- На Гагарина? - Гусейнов удивлен. - Этого не может быть, мы там уже три дня как все исправили.

Звонит кому-то: «Салам алейкум! А что, на Гагарина тот фидер запустили? Ага, спасибо», - и удивленно повторяет уже мне:

- Говорят, запустили, все работает. Ладно, съезжу к ним вечером.

По версии главы оперативного штаба, события в Махачкале развивались так. В апреле местный филиал РАО «ЕЭС» начал веерные отключения потребителей из-за неуплаты. В городе 900 подстанций, все изношенные. Веерные отключения для такой системы - многократное воздействие, увеличивающее риски сбоев. Сбоев, впрочем, могло и не быть, но в октябре и декабре на Махачкалу обрушились ураганные (более 29 метров в секунду) ветры. Ветер рвал провода. Потом с 1 по 31 декабря непрерывно шли дожди, причем если в первые три недели просто моросило, то с 24 по 28 декабря выпала месячная норма осадков. 60 процентов кабелей оказалось в воде. Потом выпал снег («Все еще радовались - как здорово, будем Новый год со снегом встречать») и ударили морозы - до минус 23. Эти 60 процентов кабелей, проложенные в начале семидесятых, начали лопаться.

- Я понимаю, что это звучит как анекдот, - вздыхает вице-мэр, - но правда всегда выглядит нелепо. Если бы между дождями и морозами была пауза хотя бы в десять дней, ничего бы не случилось, Аллахом клянусь. Это системное наложение, во всех учебниках написано.

Потом Абдурахман Гаджиевич начинает рассказывать о том, что для полного восстановления махачкалинской энергосистемы нужно более миллиарда рублей, что городские власти уже написали соответствующее письмо в Москву и теперь ждут ответа, а пока ждут, уже мобилизовали средства в размере 21,5 миллиона рублей, из которых 16 миллионов выделило республиканское правительство, и на эти деньги уже восстановлено несколько подстанций, а также запущен тот фидер, который вроде бы уже должен был вернуть к жизни улицу Гагарина, и почему не вернул - непонятно.

- Мы работаем, честное слово. Поменяли уже 21 трансформатор, причем все новые трансформаторы двойной мощности, то есть если раньше стоял на 600 вольт, теперь ставим на тысячу. Если стоял на 190 - ставим на 400. Работаем, честное слово, - в голосе вице-мэра начинают звучать жалобные нотки. Он показывает бумагу, которую со дня на день должен подписать («Может быть, даже уже сегодня подпишет!») премьер республики - о выделении строительной техники и рабочей силы на восстановление поврежденных кабелей. Уже сейчас на объектах города работает двадцать бригад, ремонтирующих подстанции, и двадцать пять - размораживающих дома.

- Вот у меня список предприятий, которые мы обязали дать людей и технику. Завод «Дагдизель» даст четырех электриков и автомобиль «Газель». «Строймеханизация» даст два экскаватора и бульдозер. И так по всем предприятиям. И самое главное, обязательно напишите: чрезвычайная ситуация преодолевается в тесном контакте между городскими и республиканскими властями. Проблема решается на самом высоком уровне.

Все- таки растерянный чиновник -чертовски интересное зрелище.

III.

По коридору махачкалинской мэрии идет пожилая женщина в ярко-голубом платье и зеленом платке. «Какая нарядная бабушка!» - думаю я, а бабушка тем временем скрывается за дверью с табличкой «Фазу Гамзатовна Алиева». Боже, неужели это она? - захожу в ту же дверь и оказываюсь в кабинете, уставленном бронзовыми бюстами Фазу Гамзатовны, фарфоровыми вазами с ее изображением, на стенах - ковры с ее же портретом и просто портреты в золоченых рамах.

Фазу Алиева - народная поэтесса Дагестана, вторая после Расула Гамзатова персона в дагестанской литературе, лауреат всех советских премий и кавалер всех орденов, включая российский орден Андрея Первозванного, который за всю постсоветскую историю получили всего 12 человек (из них двое - дагестанские поэты; второй - разумеется, Гамзатов). Она возглавляет несколько дагестанских общественных организаций, в том числе Союз женщин Дагестана, заседает в Общественной палате в Москве, ее стихи в граните и бронзе высечены на памятниках и мемориальных досках. Может быть, это самый знаменитый человек в современном Дагестане. И, оказывается, у нее есть кабинет в мэрии Махачкалы.

- Вы чего-то хотели? - спрашивает она, и когда я объясняю, зачем приехал, встает и произносит вот такой монолог:

- Во время войны тоже было темно, и я, девчонка, бегала на базар за керосином, а керосина не было. И я никогда не думала, что это может повториться в моей Махачкале. Но ничего удивительного нет. Когда город рассчитан на 250 тысяч жителей, а в нем только по официальным данным живет 750 тысяч, а на самом деле - миллион, - нельзя избежать чрезвычайных ситуаций. Нет, я никого не оправдываю, если подготовка к зиме провалена, кто-то должен отвечать, но я считаю, что крики, шумы никакой пользы республике не принесут. Я и сама, бывает, выхожу из себя. У меня тоже нет света, а я тоже хочу смотреть интересные передачи по телевизору, у меня тоже портятся продукты из-за того, что не работает холодильник. Кто-то думает, что у Фазу Алиевой какой-то отдельный свет, но у меня нет отдельного света, я живу со своим народом. Но вы же знаете, какая человеческая черта для Аллаха самая любимая? Это «сабро» - терпение. И я, как бы у меня не разрывалось сердце, хотела бы призвать свой народ к терпению, ведь это временное явление, и любые протесты осложняют работу и положение руководителей. Хотя, конечно, к руководителям тоже есть много вопросов. Ведь если бы каждый на своем месте выполнял то, что должен, беды можно было бы избежать. У нас же каждый год докладывают: город к зиме готов, а потом выясняется, что не готов. Вот если я буду невовремя выпускать журнал «Женщина Дагестана», меня же выгонят сразу же. Но я уже 41 год контролирую ситуацию, журнал выходит, мне доверяют. Почему же наши энергетики не могут так же работать? Я не понимаю.

Не знаю, какой она поэт, но оратор - очень хороший.

IV.

Вечером на улице Гагарина опять темно, при этом - странная вещь: магазины в первых этажах невысоких домов освещены. Захожу в один - «Пиво, водка, чуду» (чуду - это дагестанские чебуреки). Откуда свет? Продавца зовут Забид. Он вначале пугается, потом понимает, что я не из какой-нибудь инспекции, а просто спрашиваю, и говорит, что электричество в этот и соседние магазины по какой-то специальной временной линии за небольшую плату провели специалисты из соседнего троллейбусного парка, который все это время функционировал без перебоев.

Я спросил вице-мэра Гусейнова, что он об этом думает, он ответил, что Забид меня, наверное, обманул, потому что на улице Гагарина никакого троллейбусного парка нет и никогда не было.

Смотрю по карте - действительно, на Гагарина нет. Есть за углом, на проспекте Имама Шамиля. Но вице-мэру, конечно, виднее - тем более что проблема решается на самом высоком уровне.

* ВОИНСТВО *
Александр Храмчихин Военная слабость

Армия и власть в России


С раннего Средневековья до начала ХХ века техническая сторона войны почти не менялась. Конечно, совершенствовались стрелковое оружие и артиллерия, но в целом на поле боя веками сходились пехота и кавалерия (на море в середине ХIХ века парусный флот был заменен паровым броненосным, но тактика от этого изменилась мало). Даже Первая мировая началась в том же стиле, уже в ходе войны появились автомобили (как массовое явление), отравляющие вещества, танки и авиация, подводные лодки. В период между мировыми войнами и во время Второй мировой танки и авиация из экзотики превратились в основную ударную силу армий, появились ракеты, радиолокация, авианосцы, а в конце войны - ядерное оружие. Роль техники очень резко возросла. Технические новинки во многих случаях стали играть решающую роль. В значительной степени благодаря радиолокаторам британцам удалось выиграть «Битву за Англию» в 1940 году. В войну технических изысков, «асдиков» и «шнорхелей», превратилась «Битва за Атлантику». Технически насыщенные ВВС и ВМС были главными видами вооруженных сил англосаксонских армий в войне как против Германии, так и против Японии. И они ее выиграли, хотя и немцы оказались весьма горазды на технические новшества, первыми создав реактивный истребитель, баллистическую и крылатую ракеты.

Война на Восточном фронте «от Баренцева до Черного моря» оказалась гораздо больше похожа на прежние войны. В ней вновь сходились огромные массы пехоты и «новой кавалерии» - танков. Здесь тоже была борьба технических новшеств: немцы, например, так и не решили проблемы Т-34 и «Катюши», но характер войны несколько нивелировал значение техники. ВВС на востоке до конца войны играли вспомогательную роль, а ВМС - вообще практически никакой (ВМФ СССР отвоевал предельно плохо, но, к счастью, это никак не сказалось на исходе войны).

Почти сразу после разгрома Германии и Японии главными потенциальными противниками СССР стали недавние союзники - англосаксы с их любовью к технике. Началась холодная война, сопровождавшаяся «горячими» репетициями в разных регионах мира. Это уже в огромной степени была война НИИ и КБ.

Разоренный войной СССР за 4 года создал атомную бомбу, хотя стоила она, по словам Курчатова, «как еще одна Вторая мировая». Конечно, бомбу «немножко украли» у американцев. В верхах прекрасно понимали и даже несколько преувеличивали степень нашего технического отставания от Запада. Каноническим стал диалог Туполева со Сталиным, который приказал скопировать свалившийся в болото в Приморском крае американский стратегический бомбардировщик В-29. «Мы можем сделать лучше», - сказал Андрей Николаевич. «Не надо лучше, - ответил Иосиф Виссарионович. - Сделайте такой же».

Впрочем, любые кражи и копирования бесполезны, если нет собственной научно-технической базы. С другой стороны, американцы тоже не стеснялись заимствовать. Всю их военную и космическую ракетные программы вплоть до высадки на Луну сделали немецкие конструкторы во главе с Вернером фон Брауном - автором «Фау-1» и «Фау-2». Эти ракеты убили десятки тысяч мирных жителей Лондона, что не помешало американцам 30 лет пользоваться услугами их создателей.

Начавшаяся гонка вооружений породила в СССР своеобразный «культ науки», точнее - технических и естественных наук. Профессия ученого стала очень престижной как в материальном, так и в моральном плане. Поскольку от ученых многое зависело, то им и позволено было гораздо больше, чем остальным советским людям. В итоге именно среди людей, «ковавших ракетно-ядерный щит», завелось свободомыслие, внесшее значительный вклад в последовавший крах системы. Ученые - по определению люди думающие и скептические, а им было положено работать на систему, где мысли и тем более сомнения, мягко говоря, не приветствовались. Весьма символично, что главным советским диссидентом стал один из создателей ядерного оружия Андрей Сахаров. Рассказанная ему маршалом Неделиным притча насчет «направь и укрепи» зародила в ученом сомнения в том, что надо оставаться бессловесным исполнителем воли «партии и правительства».

Война НИИ и КБ требовала много умных и технически грамотных людей, советская система вообще и военная в особенности требовали не рассуждать. Это противоречие порождало постоянные конфликты.

На предприятиях ВПК ссорились «промышленники» с военпредами. Первые обвиняли вторых в тупости и желании ограничить полет их мысли. Военпреды, в свою очередь, жаловались на то, что промышленность дает армии не то, что нужно армии, а то, что способна создать промышленность. Впрочем, в частях высокотехнологичных войск представители предприятий-изготовителей присутствовали почти постоянно. Они, люди формально гражданские, были способны эксплуатировать технику гораздо более грамотно, чем большинство офицеров, не говоря уж о рядовом составе. Только этих людей не хватало на бесчисленные полки, бригады и дивизии РВСН, ПВО, ВВС и т. д.

Офицеры, принявшие участие в локальных войнах (в первую очередь - вьетнамской и арабо-израильской), вернувшись на Родину, обнаруживали, что система боевой подготовки такова, что в случае войны дело может быстро закончиться катастрофой. Однако попытки исправить ситуацию встречали в подавляющем большинстве случаев полное отторжение и предложения «не портить показатели».

В качестве некоего обобщения сложившейся в то время ситуации хочется привести цитату из воспоминаний командира одной из советских атомных ракетных подлодок капитана 1 ранга Б. П. Жукова, опубликованных в питерском альманахе «Тайфун» в 2000 году. Воспоминания относятся к периоду не 90-х, а 60-х - 70-х годов. Командир ракетной лодки заведомо относится к технической и интеллектуальной элите ВС, поэтому прислушаться стоит.

«Партсистема, в которой он (адмирал флота СССР С. Горшков, командующий ВМФ СССР. - А. Х.) был верным «послушником», требовала назначить «стрелочника» и в назидание всем его высечь. Вскрывались ли истинные причины аварии? Кому до них было дело! Высокие начальники ограничивались словами соболезнования, а подводный флот продолжал «пробуксовывать» в аварийности и платить жизнями подводников за чью-то руководящую неорганизованность, безответственность и безграмотность…

Первейшим достоинством нашего времени надо считать освобождение личности человека, нашего бытия от гнета государственного партийно-административного режима КПСС, которая вела нас «к сияющим высотам коммунизма под знаменем всепобеждающего марксистско-ленинского учения», но привела в тупик социальных, национальных, экономических, военных, общественных, религиозных и идейных проблем, которые решать нам предстоит еще долгое время«.

До определенного момента СССР держался почти на равных с США. Это достигалось за счет вложения всего лучшего в армию и ВПК, за счет корпоративной гордости военных и промышленников, стремящихся показать, что «мы тоже кое-что можем». Однако постепенно начали сказываться и общая слабость экономики, и косность системы управления, и все большая утрата идеалов, а следовательно, и цели. Кроме того, привела к печальным последствиям борьба с «буржуазной лженаукой» кибернетикой, приведшая к отставанию от Запада в области электроники.

Первым звонком, причем сразу очень громким, стал разгром, который израильская авиация учинила сирийской системе ПВО в ливанской долине Бекаа 9-10 июня 1982 года. Система была, разумеется, советской на 100 %, причем новейшей на тот момент. Списать катастрофу на обычную недееспособность арабов было нельзя: даже израильтяне признавали, что сирийцы воевали на этот раз хорошо, лучше, чем когда бы то ни было раньше. Кроме того, в кабинах уничтоженных ЗРК сидели рядом с сирийцами и советские инструкторы. Просто противник воевал уже по-новому, а мы - еще по-старому; это относилось и к технике, и к тактике. В верхах поняли, что надо что-то менять. Это вылилось в перестройку сначала в андроповском (укрепление дисциплины), а потом и в горбачевском варианте. Одной из главных движущих сил перестройки стали сотрудники бесчисленных оборонных НИИ и КБ.

Интересно, что в середине 80-х, практически одновременно с началом перестройки из-за нехватки в стране призывных ресурсов (рождаемость давно падала, а численность ВС все росла) в армию стали призывать студентов. Это привело к значительному повышению боеспособности и укреплению дисциплины. Стало ясно, насколько же в армии не хватает действительно интеллектуальных кадров. Однако отрыв от учебы на 2 года, разумеется, был неприемлем с точки зрения учебного процесса и интересов экономики, да и вообще в условиях стремительно ширящейся гласности отмена призыва студентов стала одним из важнейших лозунгов демократической оппозиции. Это не могло не дать результатов. Уход студентов офицеры высокотехнологичных частей, быстро привыкшие к хорошему, справедливо расценивали как катастрофу. Впрочем, катастрофа и без этого становилась всеобъемлющей.

Когда перестройка подходила к своему логическому, трагическому концу, случилась первая война США и их союзников против Ирака. Из нее стало ясно, что наше дело совсем плохо.

Американцы одержали ошеломляющую триумфальную победу над армией, считавшейся одной из сильнейших в мире и построенной в основном по советской системе. Победили они благодаря технологическому превосходству. ВС США имели автоматизированные командные пункты оперативного и стратегического уровня, обеспечивающие управление войсками и силами разнородной группировки войск. Войска вплоть до тактического звена и отдельного самолета обеспечивались космической связью, навигацией и разведданными в реальном масштабе времени. Широко применялось различное высокоточное оружие (ракеты и авиабомбы), в том числе с системами наведения, использующими данные космической навигации. В массовом порядке использовались самолеты дальнего радиолокационного обнаружения как воздушных, так и наземных целей (ДРЛО), радиотехнической разведки и радиоэлектронной борьбы (РТР и РЭБ). Было использовано около тысячи крылатых ракет морского и воздушного базирования в обычном снаряжении различного типа. Все самолеты и вертолеты получили возможность вести боевые действия ночью и в сложных метеоусловиях с применением высокоточного оружия. Вполне обыденной для американских войск вещью стали беспилотные летательные аппараты (БПЛА), от стратегических, способных находиться в воздухе несколько суток, до тактических, запускаемых с руки военнослужащего. Эти многочисленные БПЛА чрезвычайно эффективно обеспечивали командиров всех уровней разведывательной информацией в реальном масштабе времени.

ВС США продемонстрировали способность осуществлять быстрые стратегические переброски войск в любой район мира, при этом широко использовались самолеты-заправщики, коих в ВВС США имелось около тысячи. Применение заправщиков существенно увеличивало боевые возможности стратегической, тактической и палубной авиации.

Советская армия не имела практически ничего из того, что помогло американцам так быстро и эффективно разгромить армию Хусейна. У нее не было современных АСУ, позволяющих эффективно управлять разновидовыми группировками. Возможность получения данных космической разведки в реальном масштабе времени отсутствовала. Космической связью были обеспечены только высшие штабы и стратегические ядерные силы. Высокоточное авиационное оружие имелось, как правило, в нескольких экземплярах для демонстрации на выставках, в которых СССР только что начал участвовать. Крылатые ракеты воздушного и морского базирования существовали только в ядерном снаряжении, что делало невозможным их применение в ходе локальных войн. Несколько самолетов ДРЛО могли обеспечивать истребительную авиацию информацией только о воздушной обстановке, самолетов ДРЛО, способных обнаруживать наземные цели, у нас не было, как и специальных самолетов РТР и РЭБ. Фронтовая и армейская авиация (кроме бомбардировщика Су-24) не способна была летать и применять оружие ночью. Тактические БПЛА как бы были, но это была почти такая же экзотика, как аэроплан в 1914 году, а оперативные и стратегические беспилотники отсутствовали в принципе. Два десятка самолетов-заправщиков несколько раз в год осуществляли несколько дозаправок в воздухе стратегических бомбардировщиков, для самолетов фронтовой авиации подобная возможность даже не рассматривалась.

Однако исправлять ситуацию было уже поздно. Не было ни ресурсов, ни желания. Страна, которую должна была защищать армия и на которую работал ВПК, исчезла. Армия и ВПК закономерно обрушились за ней.

Для этого были объективные причины. Во-первых, в стране закончились деньги. Во-вторых, России объективно были не нужны ВС и ВПК таких размеров. К тому же нам, увы, в значительной степени достались тыловые, т. е. худшие части ВС СССР. В-третьих, они, как уже было сказано, имели массу серьезнейших проблем, которые нуждались в решении.

Были для обрушения и субъективные причины. Руководство РФ считало, что Россия уверенно входит в «цивилизованный мир», следовательно, Запад из разряда противников переходит в разряд союзников. Одновременно произошло заметное улучшение отношений с Китаем. В результате возникло впечатление, что противника у нас больше нет, следовательно, непонятно, для чего нужны ВС.

Кроме того, большинство членов «правительства реформаторов» были уверены, что российский ВПК не представляет вообще никакой ценности, он неконкурентоспособен в принципе. Если какие-то из его предприятий смогут выжить в совершенно незнакомых для них рыночных условиях, то пусть. А нет - и замечательно. Если нам что-то понадобится для ВС, мы это купим на мировом рынке у наших новых западных друзей.

Наконец, важным субъективным фактором стала антиармейская пропаганда, вдохновителем и организатором которой выступила отечественная интеллигенция. Хотя мотивом пропаганды называлось желание лишь искоренить «внутриармейские безобразия» (коих и впрямь было более чем достаточно), но надо признать, что у многих представителей интеллигенции мотивом стала ненависть к армии вообще.

В качестве примера можно привести цитату из проекта программы СПС, которая была опубликована на сайте партии 2 года назад.

«Они (власть - А. Х.) - за сохранение призывной армии, они используют мужское население страны в качестве пушечного мяса. Мы (СПС - А. Х.) - за профессиональную армию, против того, чтобы самые продуктивные годы, необходимые для получения образования, совершенствования трудовых навыков, обретения личной конкурентоспособности, молодые мужчины проводили в казармах, подвергая свою жизнь и честь опасности».

Вряд ли даже какой-нибудь зарубежный потенциальный противник испытывает к ВС РФ такую открытую ненависть, как авторы этой цитаты. Представляющие партию, называющую себя «правой», и пишущие для нее программные документы! Из окончательного варианта программы эта цитата исчезла, но она была. Как говорится, ни убавить, ни прибавить.

Офицерский состав в начале 90-х из категории людей, имеющих престижную высокооплачиваемую профессию, перешел, фактически, в категорию нищих изгоев. Пережить такое могли либо те, кому в принципе некуда было больше идти, либо люди, беззаветно любящие страну и/или свою профессию. При этом рыночная экономика постепенно начала «подбрасывать» военнослужащим различные соблазны. Описывать их все не нужно (тем более что они хорошо известны). Для людей, способных квалифицированно обслуживать сложную технику, соблазнов было, пожалуй, особенно много. И интеллект начал быстро «вымываться» из армии.

Наиболее умные офицеры нашли высокооплачиваемую работу на гражданке. Многие уходили из армии со слезами, но жить-то надо. Студентов, разумеется, призывать перестали, при этом Россия постепенно перешла почти на всеобщее высшее образование. Сегодня в вузы не поступают только совсем уж «альтернативно мыслящие». В итоге рядовой состав люмпенизировался до предела. Наконец, государство не могло не только производить новую сложную технику, но и содержать старую.

Из предприятий ВПК выжили почти исключительно те, которые нашли экспортные заказы на производимую ими технику. Это очень сильно перекосило структуру ВПК, поскольку он начал обслуживать интересы не своей страны, а чужих стран. Эти интересы не обязательно были враждебны российским, но они заведомо не совпадали с российскими.

Специфическую роль в судьбе ВС сыграла чеченская война. В значительной степени она способствовала выживанию армии. Более того, ВС РФ, по сути, совершили чудо, выиграв, пусть и со второй попытки, эту войну, хотя объективно никаких шансов победить не имели.

Еще более того, Российская армия в каком-то смысле оказалась во главе всемирного военного мейнстрима. «Борьба с терроризмом», то есть разнообразные войны между регулярными армиями и иррегулярными формированиями в последнее время стали явлением гораздо более частым, чем традиционные войны «армия против армии». Наши ВС имеют уникальный, причем успешный, опыт ведения такой войны, чем не могут похвастаться даже американцы и израильтяне, не говоря уж о других.

Проблема, однако, в том, что и традиционные войны отнюдь не изжиты. Противопартизанская война ведет к упрощению ВС с технической точки зрения. Она ведется очень специфическими способами. Техника, разумеется, важна, но все-таки вторична. Это война людей. Люди здесь воспитываются исключительные по своим качествам, но против крылатой ракеты они ничего сделать не смогут. Спецназ - это элита, но традиционную войну он выиграть не сумеет.

Войска же высокотехнологичные участия в чеченской войне почти не приняли. С 1992 года они неуклонно деградируют, причем темп деградации постоянно ускоряется. Их нечем вооружать (об этом речь ниже) и, главное, в них некому служить. Люди, способные обслуживать современную военную технику, сейчас могут найти в гражданской сфере работу, где оплата на порядок, а то и на два выше, чем в ВС, а степень личной свободы на столько же порядков больше. Служить сейчас могут только люди, которых можно без большого преувеличения назвать святыми. Таких много не бывает. Причем чем дальше, тем меньше их будет, таковы нынешние тенденции.

Что касается ВПК, то резкое падение оборонного заказа в постсоветский период привело к утрате множества важнейших технологий и наиболее квалифицированных кадров. Из-за этого задачу создания принципиально новых образцов техники становится сложно решить даже в том случае, если на ее решение выделяются достаточные средства. Заметно падает качество и той техники, которая находится в производстве в настоящее время, количество рекламаций на нее ежегодно растет, причем это уже относится и к экспортным поставкам (свидетельством тому - недавние индийский и алжирский скандалы). А вышеупомянутая переориентация на внешний рынок помогла предприятиям выжить в условиях отсутствия внутреннего заказа, однако нанесла ущерб ВПК со стратегической точки зрения. Будучи привязаны к советским по своему происхождению образцам, производство которых хорошо отработано, предприятия не заинтересованы в создании принципиально новых образцов. Более того, успешная внешнеэкономическая деятельность повышает внутренние лоббистские возможности соответствующих предприятий и организаций, что в отсутствие у руководства страны внятной концепции военного строительства позволяет предприятиям навязывать ему производство морально устаревших образцов не только на экспорт, но и для ВС РФ. Поэтому сегодня на вооружение Российской армии поступает техника, разработанная еще в советское время (то есть не менее 20 лет назад). США за это время ушли в технологический отрыв, который все больше кажется непреодолимым в принципе.

Государственная политика не оставляет никаких шансов на изменение ситуации. В советское время какая-либо общественная дискуссия была запрещена, но власть была заинтересована в развитии и укреплении ВС. В итоге, хотя нарастание внутренних противоречий и диспропорций привело к катастрофе, но и результаты были достигнуты большие. В 90-е годы проблемы ВС и ВПК можно было обсуждать, и власть хоть немного к этому прислушивалась. К тому же, когда к середине 90-х иллюзии «вхождения в цивилизованный мир» были изжиты, в тяжелейших экономических условиях удалось сохранить хотя бы СЯС, единственный фактор, обеспечивающий России статус великой державы.

Сегодня дискуссия вновь невозможна, любое обсуждение действий власти в сколько-нибудь критическом ключе провозглашается фактически прямым предательством. При этом заинтересованность в строительстве ВС отсутствует. Этот процесс отвлекает слишком много средств, на которые можно построить много красивых домов в Куршевеле и других не менее замечательных местах дальнего зарубежья.

Начавшийся в последнее время вывод из Москвы ряда военных академий (в том числе Академии РВСН), а также штаба ВМФ с военной точки зрения является чистейшим варварством. Он ведет к безвозвратному разрушению многих научных школ, а также системы управления ВС. Цель мероприятия единственная - освобождение огромных площадей в центре Москвы. Сопротивляться этому варварству уже некому. И недавнему заявлению командующего ВВС Александра Зелина о том, что воздушно-космическая оборона страны находится в критическом состоянии и к 2020 году окончательно утратит способность отражать угрозы, удивляться не приходится. Все эти события ясно показывают тенденцию.

Нынешняя власть сделала вывод из ошибок советской власти. Та дала возможность думать хотя бы сотрудникам НИИ и КБ. Они ее за это свергли. Новое поколение советских (извините, написал автоматически, не убирайте, пожалуйста) - российских людей не должно думать совсем. Над этим неустанно работает телевидение и вообще вся система пропаганды. И если общество целенаправленно изживает интеллект, то откуда он возьмется в армии?

* СЕМЕЙСТВО *
Евгения Пищикова Нимфомания

Духовно богатая дева и гламурзик: война на брачном рынке

I.

Ценность интеллигента на брачном рынке невысока. Интеллектуала и тем более интеллектуалки - исчезающе мала. Я, разумеется, имею в виду элитный брачный рынок - ведь есть же обнадеживающее понятие: сделать хорошую партию. Понятие есть, а надежды нету - за богатых выходят замуж специальные девушки, нимфы. Но чем плоха духовно богатая дева (ДБД) и уж, тем более, девица с богатым внутренним миром (БВМ)?

Нужно сказать, что всякая ДБД (в юности несколько угрюмая от застенчивости и гордыни, а к зрелости приобретшая ухватки «гранд-дамы» - чтобы скрыть гордыню и застенчивость) втайне знает, что она исключительный, эксклюзивный подарок. Что лучше нее жены нет и быть не может, что ДБД вообще лучшие жены в мире. На чем основывается эта тайная уверенность? Вот на каких размышлениях. Она дает мужчине главное - свободу быть самим собой. Ирония и самоирония - спутники всякой жизни, покоящейся на книгочействе и пронизанной хорошим тоном, хранят семейную атмосферу - главную роскошь интеллигентского дома. Она соратник, а не сообщник. Она не смотрит на своего мужчину снизу вверх и сверху вниз одновременно, а готова глядеть ему честно и прямо глаза в глаза, как грешник на грешника. Исконная потребность быть или казаться «хорошей» заставляет ее по мере сил обуздывать свои низменные желания. Одно из которых - инстинктивная, могучая жажда благополучия. ДБД сознает свои слабости и не считает возможным или справедливым судить слабости мужчины. С ней чаще всего можно договориться - ибо она понимает и ценит слово. Она не сентиментальна, но сострадательна - что где-то к годам тридцати-сорока становится неоценимой добродетелью. Потому что жизнь идет, молодое ликование уходит в песок (пусть даже в песок Лазурного берега), а то, что остается, почти всегда достойно дружеского молчаливого сочувствия. ДБД не боится стареть, зато, как мужчина, боится смерти. (Нимфы же, напротив, панически боятся старости, зато в смерть не верят, как дети. Но что это я забегаю вперед - о нимфах еще ничего толком и не сказано! Вот так бывает, пользуешься удобствами чужой терминологии, и даже забываешь, что неплохо бы ее разъяснить непосвященному.)

Духовно богатая девица редко признается самой себе, что все перечисленные добродетели имеют несимпатичные и даже более того - опасные стороны.

Привычка все время смотреть на себя самое со стороны губительна для супружеского ложа - ибо постельные игрища (на отстраненный взгляд) - довольно смешная и пафосная возня. Тяга «все на белом свете» обсуждать и обговаривать, «забалтывать» любое решение или дело, приводит к страшной девальвации слова. Слова на каком-то этапе совместной жизни не стоят уже ничего, так что приходится немотствовать, а другой инструмент близости уже притупился. Ирония прекрасна, но в быту это оружие неудачника: «приходится всякий раз, прежде чем открыть рот, забегать перед собой, чтобы успеть себя высмеять раньше, чем рассмеются другие». Деньги и альков смеха не любят. Я знаю пару, разместившую в изголовье кровати красиво выписанное тушью шутливое четверостишие: «Бывали дни, когда в лихих лобзаньях мешали на подушке мы дыханья. Настало время дружества - и что ж!? Мешаем под периной свой пердеж». Мило, ничего не скажешь, мило, но трудно отказаться от мысли, что тут происходит легкое интеллектуальное насилие: искрометно веселое подталкивание супруга к уютнейшему и покойнейшему гнездышку ранней импотенции.

ДБД самодостаточна. Ее сдержанность в оценке жизненных достижений супруга чаще всего оказывается не смирением и душевным целомудрием, а бережным отношением эгоистичного человека к чужому эгоизму. Она не взваливает на спутника ответственность за свою жизнь, но и не берет на себя ответственность за свою, мужнюю или чью-либо еще. Она не строит мужчину, но не строит и себя. ДБД себя ищут, а нимфы себя делают. Конфликт странника и штукатура-отделочника. Поиски вполне могут затянуться - и тогда в жизни ДБД происходят события, описываемые меткой кухонной присказкой: «Много начинки, пирожок и разваливается».

Таким образом, духовно богатая дева как бы изначально готовит себя к браку с себе подобным - так, по крайней мере, было до самого последнего времени. Межсословные же союзы считались рискованным предприятием. Механизатор или милиционер будет сердиться на жену-учительницу, что она вечно ходит «как овца, с унылым лицом»; богатеюшка раздосадуется на то, что супруга лишена внешнего честолюбия и никак не витрина. Да, есть еще один поведенческий нюанс, делающий супружество профессорской дочки и немудреного богача малоперспективным. Вертинский любил рассказывать о любопытнейших жалобах, которые пьяненьким вечером обрушил на него состоятельный парижский парвеню: «Сначала ты женишься на очаровательной умной русской девушке, - говорил он, - и платишь ее личные долги. Потом долги батюшки. Деньги батюшке нужно давать с тактом, иначе старый гиппопотам обидится. Потом ты устраиваешь на работу гордого брата, который играет желваками, ничего не умеет делать и смотрит мимо тебя. Потом ты наймешь шофером князя Неразберикакого, потому что „князь такой несчастный, у него нет ни копейки, а в России он был бы сановником“. А потом ты застаешь свою жену с этим князем, а она поджимает губы и восклицает: „Подите прочь, животное. Неужели вы думаете, что купили за свои деньги наш внутренний мир?“» А вот Нимфа никогда так не ответит. Потому что знает - да, купили. И правильно сделали.

II.

Противостояние нимф и ДБД стало темой разговоров и размышлений благодаря просветительским трудам двух интереснейших девушек. Сама классификация «Нимфы и Духовно Богатые Девы» создана журналисткой Настасьей Частицыной (в ЖЖ-миру широко известной как corpuscula), а пропагандистом теории и, собственно говоря, практиком, стала Божена Рынска - ЖЖ-юзер becky_sharpe, а в миру светский обозреватель «Известий». Божена лично прошла путь от ДБД до нимфы и достигла впечатляющих результатов. Красавица и светская дама, она своим примером доказывает преимущество метаморфозы.

«Нимфа знает, что предпочитают мужчины, и хочет быть предпочтенной, - пишет она. - В нимфе есть загадка и кокетство. У нимфы по-другому сориентированна голова. Сколько Новодворскую в „Кошино“ не ряди, ДБД есть ДБД. И сколько Цейтлину не ряди в мешковину, нимфа есть нимфа. Задача нимфы - нравиться всегда и везде и исторгать гламур, как молюск перламутр». И чуть дальше: «Клан ДБД как мафия. Толстые дьяволицы очень не любят выпускать из своих лап бывших адептов. Уничтожить, сбить бывшую соратницу, а ныне тощую дьяволицу, эту паршивую нимфу-новобранку». Ну что ж, нам брошен вызов. Более того, знающие люди утверждают, что впечатляющее количество юных ДБД переквалифицируются нынче в нимфы - а это значит, наши дети в опасности. Постоим за родные семьи, толстые сестры.

Все что говорит и пишет Божена, практически неоспоримо. У каждого свой мед и своя сгущенка, говорит она, и это правда. Моя сгущенка - это Цифра, и цифра защищает, скажет Божена, и ты с ней согласишься. Золотистой сгущенки струя из кувшина текла так тягуче и долго, что нимфа на пилинг успела. Божена мельком бросит, что сапоги за 1000 долларов лучше, чем за сто, что они очень хорошие, эти сапоги - и любой признает ее правоту. Серебряный чайник лучше керамического. Бриллианты удобны в носке и очень полезны в лихую годину. На Лазурном берегу очень красиво.

Но что же нужно сделать девице, что бы заслужить этот покой и эту красоту? Ей нужно покой потерять, а за красоту пострадать. Фасадные работы non stop и доля великосветской содержанки.

Блестящие журналы склонны рассматривать само понятие «содержанка» в самом скудном умственном контексте - как побочную или «добрачную» спутницу богатого мужчины. Ну, явление гораздо шире собственной репутации. Я, например, знаю женщину, являющуюся содержанкой грузчика продуктового магазина. В любом случае, содержанка - это девушка с Мечтой. А гламурная содержанка - девушка с Большой Мечтой.

III.

В прошедшем году в изобилии начали появляться на прилавках текстовые документы - книжки, писанные нимфами. Пафос одинаковый: «Слепой гламур, в меня пустил стрелу ты, и закипела молодая кровь…» Если это becky_sharpe научила нимф говорить, пусть она их заставит замолчать. Хотя чтение, конечно, поучительное.

«Женский щебет умиротворяет, - писал Гандлевский. - Словно лежишь на лугу и малая птаха трепещет над тобой и лепечет, лепечет». Лепет лепету рознь. Иную птичку хочется собственноручно занести в Красную книгу. Вот Лана Капризная, даром что из нашего же брата-бумагомараки, но девушка просто с тульским пряником в голове.

Типичный богач у нее - «кошелек на ножках», толстый папик, ростом с сидящего кота; брянские и сибирские нимфы - шлюхи; нимфы, до тридцати с лишком не вышедшие замуж, - «ваганьковские». То есть радует читателя корпоративным фольклором третьей свежести. Интонации самые доверительные: «Б…дь, а ведь завтра в Куршевель лететь!… Я старожил Лазурного берега». Подпускает сентенций: «Внешние данные сегодня ценятся неизмеримо выше, нежели интеллект или внутреннее содержание… Скажу честно, меня никогда не интересовали хмурые мужчины с гардеробом времен расцвета капитализма, без копейки в кармане, которые постоянно рассуждают об экзистенциальных страданиях, а потом напрашиваются на дармовой обед». Вводит несколько трогательных новых терминов, например, «пустое кольцо» - это подарок без предложения о замужестве. В финале героиня книжки - надо полагать, альтер эго автора, находит свое счастье в лице богатеюшки беспредельной прелести: это атлетический красавец в очках и с ноутбуком, разместивший свои денежные активы за границей, с пятикаратным обручальным кольцом в длинных пальцах. Прекрасна судьба содержанки - провести добрачный период за счет одного, плохого мужчины, и подождать на его деньги любви. Про это хорошие женские стихи есть: «Я гадала, вышло крести - изумительные вести. Мол, знакомые в отъезде осчастливили ключом. Я лежу на новом месте - ах, приснись жених невесте! А мужик, который в ванной, совершенно ни при чем». Cristal rose (еще одна пишущая нимфа решила подписаться сетевым псевдонимом - и, если кто не в курсе, Cristal rose - марка дорогого шампанского) являет собой еще один тип гламурной содержанки. Перед нами нимфа-неврастеничка, влюбленная в пронзительную красоту богатства. У нее последняя стадия светской зависимости.

«Мир, мягкий, как кашемир - уютный и теплый… Хочется писать о маленьких принцах на белых BMW», - пишет Cristal rose. «Устаешь от щемящей нежности к чужим детям, неуверенно топчущимся на лилипутских лыжах по учебным склонам…» Завораживает избирательность нежности. Интересно, когда наш Розовый кристалл видит ребенка, неуверенно топчущегося в собственных лилипутских соплях в марьинской песочнице, ее тонкая душа тоже трепещет?

А вот она об интеллигентах: «Мужской интеллект сам по себе, в чистом виде, никакой практической ценности не имеет. Вне сочетания с силой характера, трудолюбием, настойчивостью и уверенностью в себе он являет собой что-то вроде мощного компьютерного процессора, прихотью конструктора-недотепы заключенного в корпус с устаревшими или неисправными комплектующими». Ох, как хорошо сказано! Вот вам, наши любимые статистики Говядины. А дальше о правильных мужчинах: «Это их дар - заставлять землю крутиться, а нас - замирать в восторге. И когда я вижу окна твоего кабинета, лучащиеся мягким светом в начале одиннадцатого вечера, над затихшими московскими переулками, я захлебываюсь от гордости, нежности и восхищения». Cristal rose девушка внезапная. В апреле у нее фешенебельная болезнь - легкие приступы социофобии. Утром ей иногда хочется дорогого шампанского. До утра ей порой хочется сидеть на кухне с большой чашкой зеленого чая, зябко уткнувшись в колени. И думать, думать, думать: «О, это такая сложная наука для русской души - жить, не упиваясь собственными страданиями!»

Значительно более известные нимфы, живущие открытой светской и публичной жизнью, Ксения Собчак и Оксана Робски, тоже написали новую совместную книжку: «Замуж за миллионера». Эти девицы куда как классом повыше, однако в попытке стать Верховными Нимфами успешно избавляются от последних остатков постылого образования. «Ты - вовсе не циничная тварь с калькулятором, а сизокрылая нимфа», - бодро сообщают они своей юной жадной читательнице.

Невольно кажется, что буква «к» в слове «сизокрылая» совершенно лишняя - дело в том, что нимфы - не феи и не серафимы. Они не летают. Крыльями их голозадые греки позабыли снабдить. Ксения и Оксана не забывают о ДБД - они предполагают, что (чем черт не шутит) есть олигархи, способные заинтересоваться девушкой с книжкой. Но вот в чем прелесть - они даже в уме не держат, что ДБД может успешно прикинуться нимфой - зато они советуют нимфе поиграть в игру «Пелевин и очки». Нужно «…расположить свою сумочку так, что бы из нее торчало… что-нибудь из Бродского - очень даже полезно». Так же распространено убеждение, что сам тип красоты, который в состоянии заинтриговать богача, может нести в себе нечто духовное. Например, есть же тип Одри Хепберн. Для таких девушек, буде они появятся на брачном рынке, уже готовы прозвища - «тюнингованная газель» и «Олененок Ремби».

Хорошее слово - нимфа. Всякой дебютантке приятно почувствовать себя не девочкой Тусей, а трепетной Дриопой. Вот сидят на своей «Веранде у дачи» Кокитида, Тритонида и Стильба. Неведомой силой, мгновенным кинематографическим рывком, винтом, сквозняком (будто бы) читатель приникает к сверкающему столику, и что же он слышит?

Кокитида: А я ему говорю - ты телебоньку-то помыл?

Стильба: А мне тигрик новый Биркин купил! И когда дарил, приговаривал: «Как это у вас называется? Пустячок, а подружкам неприятно?»

Тритонида: Противный!

И смех. Серебряный, трогательный, звенящий, пленительный смех.

IV.

Ну и, собственно, что? Нимфы глупы? Тоже, открытие. По теории, глупы - специально. Вот Божену два часа подряд в течение элегантной телевизионной передачи пытались уговорить, что она умная и талантливая. Отбивалась, как могла. Перед нами девы, отказавшиеся от разума во имя любви. Они носят сословные одежды - это условие их проникновения в зачарованный мир. Быт светской бездельницы предопределен, как быт крестьянина, и так же нелегок. Страх терзает их, ибо градус жизни понижать ни в коем случае нельзя. Они работают, как грузчики, добиваясь своих мужчин. Ежедневно грузят их своими желаниями и чаяниями. Вы знаете, сколько взмахов крыльями в секунду делает колибри, когда порхает? У нее сердечная мышца накачана, как у слона.

Так что же в нимфах плохого? Только одно - они опошляют разумную, хотя и не самую волшебную мечту. Маленькая группа красивых волевых девушек неправильно воспитывает богатых мужчин всей страны. Играют на понижение. И просвета не видать - ведь они своим тигрикам еще мальчиков нарожают, и сами же примутся их растить и наставлять. Их красота бессмысленна, потому что стоит так дорого, что почти ничего уже не стоит.

Вот почему из всех заслуженных нимф я больше всего не люблю Волочкову. Она самая правильная из всех неправильных нимф. Она свой тернистый путь ни за что не признает ошибочным - применительно к себе она рассуждает только о труде, красоте и любви. Даже раскрасавицу Машу Кравцову я еще способна пережить, хотя история ее благородства ужасна. Представьте, одна из самых пленительных девушек Москвы на глазах у товарок предпочла любовь богатству. Какой урок, какая наука! Но - она влюбилась в резидента Камеди Клаб Павла Волю. А это чудесный юноша с беспредельно распущенным выражением лица и в постоянно спущенных штанах, которые он прилюдно подсмыкивает пятерней, схватившись за свой эбеновый катетер. Король офисной гопоты. Ладно, перетерпим.

Но Волочкова со своей чистотой и белизной делает что-то уж совсем невообразимое. Она пытается доказать, что поддельное - подлинное, и у нее это почти получается. Вот посмотрите на нее - она молодая, красивая, здоровая и богатая. Она не какая-нибудь содержанка - она балерина и законная супруга уважаемого состоятельного человека. Всего добилась сама.

Вот стоит она, облитая блеском, в своих излюбленных кристаллах Сваровски (ну, бриллиантов у Нимфы Нимфовны тоже предостаточно, но кристалл Сваровски - важное для нее украшение: на одном свадебном платье их было 70 тысяч штук). Перед нами - вроде бы как балерина, в платье, расшитом вроде бы как бриллиантами. Но ведь нет! Это Волочкова, обклеенная стразами Сваровски. Вещи названы своими именами. Что в этом поддельного? В «ненастоящем» чувствуется что-то удивительно настоящее.

Например, знаете, как Анастасия познакомилась со своим супругом? Она летела в самолете и положила свои ноги в красных носочках на спинку переднего кресла. Говоря прямо, на голову незнакомому человеку. А что в этом такого? Ножки устали у девушки. Лебедь белый, куда бегал? Незнакомец обернулся; гримаса сменилась улыбкой, слово за слово, комплимент за комплиментом, и вот сложилась молодая прекрасная пара. Господи Боже, почему в переднем кресле сидела не я? Почему самые сладкие мечты никогда не исполняются? Случись такое, какими заманчивыми заголовками пестрели бы издания легкого жанра: «Трагедия в воздухе»; «Кто натянул носок на голову балерине?»

Но, повторюсь, мечты редко сбываются. Посмотрим на ситуацию по-другому. Волочкова не просто задрала ножки; газеты, описывая знакомство «на небесах», с жеманными смешками объясняют поведение красавицы пользой и правомерностью всякого физического упражнения: «Балетных учат проводить тренировки для ног в любых условиях», «Балерина делала зарядку для пяточек». То есть Волочкова проявляла качества подлинной драгоценности - силу, твердость, цельность, самодостаточность. Конечно, тут же и некоторая ограниченность (искренне не понимает, отчего кому-то не нравится такая святая процедура, как зарядка), но ведь ограниченность - вообще наиглавнейшее свойство драгоценного камня. Огранка, последняя степень жесткости и твердокаменности - добродетель бриллианта.

И у хрустальных бриллиантов Сваровски имеются все качества подлинной драгоценности - цельность, твердость, сияние. Что не так? Если и Волочкова, и стразы есть подлинные драгоценности нового времени, то мы должны сообразить, чем они отличаются от привычных. Предположим, так: в них нет чувства трагедии. Кристаллы Сваровски нельзя представить зашитыми в корсаж. В лохмотья, в лифчик. Они не для смуты. Не для беды, не для войны. Вообще - не для жизни. Они - декорация. Безусловно, это подлинные ценности, но они, как оправа, обрамляют главную драгоценность - жизнь, которая удалась. Жизнь, которая настолько удалась, что страшно становится смотреть на эту нечеловеческую удачу.

Лидия Маслова Порнография духа

Интеллигент как любовник


При попытке описать особенности любовной/сексуальной жизни интеллигента прежде всего обращает на себя внимание ее комическая, анекдотическая сторона: какой из интеллигента любовник, что это за нелепый оксюморон? Ну максимум жених, который обращается к невесте на «вы» до самого ЗАГСа, платонический ухажер с букетами и билетами на балет, которому можно «крутить динамо» до бесконечности. Или рогатый муж, довольствующийся одним половым актом в полгода ввиду того, что работа над докторской отнимает у него все время и силы. Это срабатывают стереотипы массового сознания, согласно которым секс-символ, герой-любовник всегда имеет блистательный, победительно-нагловатый вид, производящий неотразимое впечатление на женщин. В то время как интеллигент если и блистает чем-то, то разве что лысиной и очками, за которыми скрывается робкий взгляд человека, изнуренного мучительным самоанализом, рефлексией, сомнениями в своей правоте и комплексом вины перед народом.

От этого визуального штампа, порожденного советским кинематографом, нетрудно отмахнуться и абстрагироваться, вспомнив, что в реальности интеллигенты встречаются самых разных мастей и фасонов. Будучи существами гибкими, хорошо приспосабливающимися, они иногда довольно ловко прикрывают свою сложноорганизованную, ранимую, трепетную душу непрошибаемой самоуверенностью не знающего отказов альфа-самца. Однако если этот защитный слой немного поскрести, обнаруживается чистой воды мимикрия. Умение интеллигента выглядеть, а то и на самом деле быть завидным любовником, не отменяет того, что сексуальность и интеллигентность совмещаются неохотно, находятся в состоянии перманентной холодной войны. Отчего порой вся интеллигентская жизнь проходит в отчаянных поисках лубриканта, который бы смягчил трение между животными инстинктами и духовными исканиями, в поисках недостижимого компромисса между человеком и зверем. От этого интеллигент весьма вдохновенно способен теоретизировать на сексуальные темы, облагораживая эту скабрезную тематику высокопарным научным слогом и конвертируя излишки тестостерона в слова или печатные знаки. Но это лишь паллиатив, сублимация, не решающая проблемы - как примирить устремленный к идеалам «верх» и не слушающийся доводов морали и рассудка «низ».

Мужская сексуальность, если рассматривать ее инстинктивную подоплеку - это по сути своей агрессия, биологическая экспансия, борьба за продолжение рода, заключающаяся в стремлении оплодотворить максимальное количество самок, оттеснив более слабых самцов. А интеллигентность предполагает добровольный, осознанный, принципиальный отказ от агрессии, готовность скорее уступить свою территорию, чем вторгнуться на чужую, и извиниться перед тем, кто наступил тебе на ногу или переспал с твоей женой. Физиология тут вступает в конфликт с психологией, этикой, воспитанием. И от этого раздираемый неразрешимыми внутренними противоречиями интеллигент нередко ведет себя с женщинами, напрасно ожидающими от него мужских поступков, таким изощренно свинским образом, до какого никогда не додумается незамысловатый, но цельный по натуре слесарь, довольствующийся лаконичным моральным кодексом из пары не противоречащих друг другу пунктов.

Как только русские изобрели понятие «интеллигент» и начали активно стараться ему соответствовать (тем самым часто усложняя себе жизнь), лучшие умы стали пробовать разобраться в таком странном явлении, как мужчина, который в ответ на откровенные женские авансы впадает не в возбуждение, а в тягостные раздумья. Кровь приливает к мозгу, отливая от другого полезного в данной ситуации органа, и вместо него встают вопросы, без ответа на которые порядочный человек не чувствует за собой морального права расстегнуть штаны. Публицистическая классика жанра, описывающая этот парадокс на литературных примерах (и не потерявшая актуальности и по сей день), - это, конечно, эссе Чернышевского «Русский человек на rendez-vous». Его автор самим термином «интеллигент» еще не пользуется, но описывает характерные интеллигентские повадки тургеневских и некрасовских героев, трусливо обламывающих девушек, которые чересчур решительно предлагают им себя. Вывод у писателя напрашивается приблизительно такой: как-то неудобно мыслящему человеку быть счастливым в любви и получать сексуальное удовольствие, когда народ страдает. «Бог с ними, с эротическими вопросами, - не до них читателю нашего времени, занятому вопросами об административных и судебных улучшениях, о финансовых преобразованиях, об освобождении крестьян».

С тех пор мало что принципиально изменилось: интеллигентный читатель и нашего времени тоже с радостью при каждом удобном случае отвлекается от эротических вопросов на административные - вероятно, потому, что последние вполне поддаются решению на бумаге, в теории, а первые требуют практических мер, конкретных поступков: надо что-то делать, а чем это может обернуться, не всегда можно прогнозировать. Сексуальное влечение для интеллигента не всегда служит прямым указанием к действию, оно недостаточно убедительно само по себе как побудительный мотив - это повод начать очередной сеанс самокопания, углубления в нюансы своих ощущений, которые надо осмыслить и переработать в чувство. Чаще всего - в самое любимое интеллигентское чувство вины, собственной слабости, несовершенства и ничтожества.

Все эти переживания доставляют интеллигенту мучительное упоение, которое служит для него дополнительным доказательством его интеллигентности - то есть способности обуздывать свои эгоистические желания и страдать ради блага и спокойствия окружающих. Однако непременно рано или поздно наступает момент, когда, разозлившись на собственную мягкотелость, интеллигент решает отпустить себя, быть проще, органичнее и не городить вокруг половой жизни излишних морально-этических построений. Стать проще ему удается лишь на короткое время, зато потом долго приходится пожинать плоды своего потакания инстинктивным порывам в виде запутанных отношений с людьми, с которыми он успел связаться в период своей полигамии. Периоды, когда интеллигент пускается во все тяжкие, циклически чередуются со спазмами угрызений совести и попытками как-то так извернуться, чтобы не обижать никого из заинтересованных лиц. В результате чего обиженными оказываются все по очереди. А мечущийся между любовницами, их мужьями, нечаянно соблазненными женами друзей, случайно уложенными в постель подругами жены и прочими знакомыми, втянутыми в орбиту его любовных похождений, интеллигент находит успокоение только в волшебных снах, где видит себя законным обладателем гарема или героем фантастического романа, действие которого происходит в продвинутом обществе будущего, поощряющем промискуитет из демографических соображений.

Неинтеллигент тоже, конечно, нередко оказывается в щекотливой и дискомфортной ситуации адюльтера или двоеженства, но он не переживает ее так драматично, и у него, неинтеллигента, есть более доступный алгоритм выхода из нее: он не испытывает потребности быть хорошим для всех, которая гложет интеллигента изнутри, заставляя постоянно врать. Очень жизненный пример, в котором уже скоро как тридцать лет узнает себя каждый второй отечественный интеллигент - Бузыкин из фильма «Осенний марафон». Его попытка проявить цельность и перестать курсировать между женой и любовницей терпит неизбежный крах ввиду крайней положительности и совестливости героя, не умеющего сказать «нет» никому. Вся драматургическая конструкция тут строится на тонком внутреннем устройстве героя, и если бы на его месте оказался более толстокожий человек, фильма бы просто не было.

Для литературы и искусства неуклюжие интеллигентские любовные эксцессы и недоразумения - бесценный психологический материал, но именно поэтому особо полагаться на интеллигенцию как на совесть нации и опору общественной морали опасно. Совесть-то интеллигента постоянно гложет - это его нормальное состояние - но не потому, что он знает, что такое хорошо, а что такое плохо, что можно, а что нельзя, а как раз наоборот: нравственные устои интеллигента подточены, изъедены все той же рефлексией, которая плещется внутри него, как серная кислота. Думается, если провести в России референдум о том, а не стоит ли узаконить многоженство, то «за» проголосуют преимущественно интеллигенты, а не «простой народ», который понятия о добре и зле, пусть и не соблюдая их, принял на веру и выучил наизусть. У интеллигенции этих понятий вообще нет, для нее все относительно, амбивалентно, нормы устанавливаются людьми, а не спускаются свыше, и людьми же могут быть по договоренности пересмотрены.

Не все заходят так далеко, как гениально устроившийся академик Ландау, которому жена разрешала водить девиц домой, сама в это время терзаясь муками ревности в соседней комнате и утешаясь заверениями мужа, что она все равно лучше всех, и любит он только ее одну. Это - экстремальная семейная жизнь великого человека, которая вызывает у обывателя шок и вряд ли может быть предложена в качестве примера для всеобщего подражания. Но собираться в постели меньше трех в некоторых интеллигентных домах давно считается дурным тоном. Все тот же Николай Гаврилович, типичный образец интеллигента со всем его подавленным, но неугасимым сладострастием, в романе «Что делать?» (который хорошо бы переименовать в «Что же делать-то, а?», чтобы передать хроническую растерянность интеллигента в личной жизни и неспособность разобраться со своими бабами) ничуть не пропагандирует целомудрие и супружескую верность, а наоборот, без всякого смущения мечтательно изображает идиллический menage a ` trois как самую естественную и прогрессивную форму брака.

Тройственный союз - вообще излюбленная форма интеллигентского сожительства: это «нормальные отношения для духовных людей», как говорила еще в одном культовом фильме, «Покровских воротах», жена патентованного интеллигента Льва Евгеньевича Хоботова, подселившая в их семью слесаря со штихелями и припечатавшая мужа за скрытую порочность: «Ты не способен любить, как все тайные эротоманы». А уж большего эротомана, чем интеллигент, еще поискать. Стриптизер с восемью классами образования знает, что один половой член у него в трусах, а максимум еще несколько в трусах его коллег. Интеллигента же не проведешь, его эротическая картина мира куда богаче и увлекательней: в ней повсюду присутствуют зашифрованные под безобидные предметы фаллосы, надо только уметь их разглядеть. Под чутким руководством доктора Фрейда, который нутром чуял фаллические и вагинальные символы, изготовившиеся слиться в коитус за каждым углом, наши интеллигенты выделили и из своей среды верных последователей фрейдизма, продолживших фаллоискательство в различных сферах. Например, удивительный литературоведческий труд «Русский Эрос» Георгия Гачева доходчиво объясняет, почему большинство героев русской литературы могут считаться ходячими фаллическими символами - тут и гоголевский нос, и пушкинский дядька Черномор, не говоря уже об Онегине.

Можно только строить догадки, какова корреляция между столь виртуозной изощренностью теоретического сексуального мышления, щедро умножающего фаллосы без насущной необходимости, и практическим мастерством обращения с единственным половым органом, имеющимся у автора. Хорошо, если это побочный выплеск избыточного, гипертрофированного либидо культуролога, но похоже, чаще это все та же старая добрая фрейдовская сублимация. Творческому интеллигенту вообще важнее не его партнерша, а вызванное ею чувство, как материал, из которого можно сделать стихи и прозу, картины и скульптуры, перформансы и инсталляции. Даже если это не чувство, а чисто сексуальное влечение, то и его можно пустить в ход, изготовив из него психофизиологический очерк, философское эссе, да хоть колонку в глянцевый журнал о том, как надежней скрыть от жены существование любовницы, и наоборот. Собственно половой акт для настоящего интеллигента не так интересен, как penetration в мозг, без которого сексуальный контакт нельзя считать состоявшимся, даже если это снятая на час проститутка. К падшим женщинам интеллигент относится с нежностью, особенно если они не очень дороги и не слишком шикарны. Брезгливость по отношению к проституткам свойственна скорее буржуазии и пролетариату, а интеллигент помнит еще из школьного курса литературы, что торгуют собой самые душевные женщины, и к тому же для него поход в публичный дом или стриптиз с консумацией - своеобразное «хождение в народ» и богатый источник знаний о жизни за пределами его книжных представлений. Интеллигент с неподдельным любопытством и сочувствием выслушивает рассказы сексуальных гастарбайтерш об оставшейся на родине семье. Когда он расплачивается, ему, наверное, приятно думать о простых людях из украинской глубинки, которым он оказал посильную материальную поддержку.

Не стоит, однако, преуменьшать сексуальность интеллигента и преувеличивать его целомудрие, обманываясь его сдержанными манерами, тихим голосом и богатым словарным запасом. Бывает, интеллигента тянет к самому грязному разврату куда больше, чем человека «простого» - в спальне, а еще лучше в гостиничном номере или на сиденье автомобиля, укрывшись от посторонних взоров, интеллигент сполна отыгрывается за необходимость на людях соответствовать своему статусу человека с богатым внутренним миром, живущего духовными интересами. Порой вполне приличный мужчина, сняв очки и шляпу, может приятно удивить сексуальной раскованностью и изощренностью, поскольку внутренних запретов и непреодолимых предрассудков у интеллигента немного и границы дозволенного весьма эластичны. Главное - преодолеть последствия неправильного воспитания, которые могут сказываться на любовной жизни интеллигента всю жизнь. Дворовые дети, узнающие о размножении в подворотне, быстрее проходят подростковую стадию отношения к сексу, как к чему-то неприличному и похабному, а интеллигентный мальчик тормозится в развитии родителями, из лучших побуждений старающимися оттянуть наступление половой зрелости и отвлечь ребенка музыкальными школами и спортивными секциями, а потом поступлением в институт и аспирантуру. В отличие от пэтэушников, приобретающих первый сексуальный опыт лет в 14, а после армии возвращающихся уже с богатым теоретическим багажом, полученным от старших товарищей, стеснительные очкарики из интеллигентных семей, случается, хранят невинность до 25-ти, потому что им просто некогда. Зато, наконец вырвавшись из-под родительской опеки, пускаются наверстывать упущенное так торопливо и судорожно, что в погоне за недостающим количеством долго не понимают, что в сексе бывает еще и качество. И если им никто не объяснит, могут так никогда и не понять. Парадокс в том, что взрослый, сформировавшийся, дипломированный интеллигент учиться уже не очень любит, а на женщину, которая попробует его учить, может и вовсе обидеться за посягательство на один из его главных комплексов - глубоко затаенную уверенность, что о чем о чем, а о сексе-то, о котором он столько перечитал и передумал, он знает все.

* МЕЩАНСТВО *
Людмила Сырникова Спички и соль

Интеллигент как потребитель

Однажды Умберто Эко принимал участие в важном парижском конгрессе, посвященном роли интеллигенции в кризисных условиях современного общества. Конгресс проходил под патронажем Франсуа Миттерана. Умберто Эко вышел к трибуне. «Интеллигенция не должна справляться с кризисами, интеллигенция должна устраивать кризисы», - сказал он и спустился обратно в зал. Заявление, прямо скажем, не для русских ушей. Скорее и вправду для французских: во Франции кризисы и катаклизмы не столь цикличны и не столь беспросветно бесполезны, как в России: революции сделали Францию родиной современной представительной демократии, а в России эта самая представительная демократия едва не привела к очередной революции. Русская интеллигенция, хваставшая в позднесоветские годы тем, что слово «интеллигент» в зарубежных словарях аттестуется как понятие исконно русское, полагала себя единственной силой, способной спасти страну от кризисов, от потрясений, от бессмысленного и беспощадного бунта. Но Умберто Эко - большой ученый. Падение советской власти, воспринятое советской интеллигенцией как мощный положительный фактор, народом понималось как кризис, вызванный заговором очкариков. Старые песни о главном зазвучали уже тогда, в начале 90-х, первые же отличия рынка от халявы жестоко разочаровали и ожесточили народонаселение.

С точки зрения народонаселения именно интеллигенция была виновата в исчезновении колбасы по 2.20 - том самом, что случилось по злой воле Гайдара, мягкого, полноватого, благополучного, грассирующего, из хорошей семьи, говорящего на непонятном языке с придаточными предложениями и деепричастными оборотами. Жиды выпили не только воду из крана. Они изъяли водку из продажи (если кто не помнит, даже простой русский человек Горбачев М. С. с самого 1985 года носил очки в подозрительно тонкой оправе), они троекратно задрали цены на сервелат, они придумали Windows, и они же объявили дефолт (очки Кириенко выглядели еще менее удовлетворительно). Они поступали в полном соответствии с заветом Умберто Эко - устраивали кризисы. Но то, что в полусоциалистической Франции вызвало сдержанное недоумение глупых участников интеллигентского конгресса и восхищение интеллектуалов от бюрократии, в полуцивилизованной России способно вызвать лишь классовую ненависть. В России быть интеллигентом - преступление. В иные исторические периоды за него расстреливают, в иные оно остается безнаказанным, но никогда не перестает быть преступлением. Хотя бы потому, что интеллигент сам не живет и другим не дает. Его инакость - поперек горла. По этой причине интеллигент-потребитель, способный на равных с широкими народными массами поедать оливье и выбирать мохеровую кофточку, представляет собой странный, почти фантастический тип. Он мимикрировал, а стало быть, он подозрителен вдвойне. Этот тип внушает опасения. А лучшее оружие против страха, как известно, юмор. Вот народ и смеется в периоды стабильности и относительного благополучия над интеллигентом-потребителем, рисует на него свою народную карикатуру. В трамвае, с кипой книжек под мышкой, в магазине, одержимый жаждой плавленого сырка, в очереди, поправляя очки после пинков лезущих вперед соотечественников-гегемонов, - повсюду интеллигент-потребитель смешон и жалок, жалок и смешон.

Сам интеллигент, конечно же, не равен своей карикатуре. Он сложнее и рельефнее, он не сводится к одним лишь очкам. Не такой уж он и безответный, ему есть чем ответить в случае чего. Тем же смехом, к примеру. Не Гоголь ли, великий русский писатель, сказалкак-то: «Насмешки боится даже тот,кто уже ничего не боится на свете»?Гоголь и сказал. Свиные рылы вместолиц достойны насмешки, думает интеллигент, но только не адресной,а метафорической, обобщающей насмешки, до адресной он не опустится, чтоб уж на одну доску с этим быдлом не становиться. И вот он шутит по поводу мохеровой кофточки, шутит по поводу румынских сапог, шутит по поводу хны и басмы, шутит по поводу яркой помады и резкого одеколона, шутит по поводу ажурной салфетки под телевизор, шутит по поводу чешской люстры, шутит по поводу книгиЛ. Н. Толстого «Избранное», шутит по поводу фотообоев, шутит по поводучайной кружки с портретом хозяйки, шутит по поводу ужасного имени Анжела, которое, говорят, приносит удачу. «Даже тут мещанин остается потребителем», - думает интеллигент. Он приходит в советский продуктовый магазин с пустыми полками и смотрит, усмехаясь, на схему разделки говяжьей туши, которая висит на стене, мрачно-пурпурная и торжественная, будто нарисованная Рембрандтом. Великая страна, хе-хе-хе. Кхе. Его смех не приземленный, его смех метафизический, гоголевский в полном смысле этого слова, высокий смех образованного, тонкого человека, для которого унизительно думать о какой-то там говядине, которой к тому же нет, и куда приятнее поразмышлять об искусстве, которое есть, а что, ведь эта говяжья туша, претендующая на Рембрандта, на самом деле ничуть не лучше, а точнее, не хуже того, что делают Комар и Меламид, потому что советский Рембрандт убог и бездуховен, его невозможно переварить в силу его звериной серьезности, он сродни советскому мясу (каламбур!), которого, как уже было сказано, никогда нет, ну да и черт с ним.

Примерно так думает советский интеллигент до самого 1991 года, а потом - бац! - и торжествуют Комар с Меламидом: Дзержинский вмиг становится артефактом, отправляясь в музей, и даже не вполне в музей, а в музейный двор, в сени, в людскую высокого искусства на Крымском валу. Вслед за Дзержинским валятся барьеры и занавесы, причем не только железные, но и торговые, народно-хозяйственные. Гайдар, ненавидимый простым народом за интеллигентность, мечет на всероссийский стол сырокопченую колбасу, масло, сыр, ликер «Амаретто» и спирт «Royal» - последнее для неблагодарного народа. Я отворил им житницы, я злато рассыпал им, они ж меня, беснуясь, проклинали. Кухонные гарнитуры вот-вот поступят в свободную продажу, пока же на них все еще существует рудиментарная запись, но это уже, шутит интеллигент, отрыжка социализма, кхе-кхе. Шутит он, надо сказать, в троллейбусе № 28, который везет его ранним морозным утром в магазин «Интерьер» на Ленинском проспекте, где он ставит галочку, приближающую его к этой кухне. «Даже если очередь подойдет раньше, чем начнется свободная продажа, свои не обманут, это уже не советская очередь», - думает интеллигент по дороге назад. Мэром Москвы работает доктор экономических наук Попов, мэром Питера - доктор юридических наук Собчак, интеллигенты, белая кость, межрегиональная депутатская группа. В один прекрасный день запись у входа в мебельный магазин «Интерьер» упраздняется: приехал - ан нету. И кухни все разобраны. Вот она, свободная продажа, вот он, рынок, вот звериный оскал капитализма. Мещанская досада охватывает интеллигента. Попов уступает место своему заместителю.

В течение последующих лет, на журналистском сленге именуемых «ельцинской эпохой», а в среде политиков новой волны - «преступными 90-ми», интеллигент наблюдает за последствиями того самого кризиса, который он, согласно Умберто Эко, собственными руками и устроил. Наблюдает с разных позиций: сначала с позиции переводчика-синхрониста в фирме по торговле просроченными продуктами питания, на каковую его взяли аккурат в тот самый момент, когда жить на институтскую зарплату стало невозможно. Потом с позиции преподавателя частного лицея, куда он сам ушел после того, как торговля просроченными продуктами приказала долго жить: не санэпидемстанция была тому виной и не прокуратура с гражданином начальником, а неподъемный кредит, взятый владельцем компании у банка с братками, однако неправильно вложенный. Из частного лицея кривая вывозит его в благотворительный фонд - споксменом, отвечающим одновременно за связи с зарубежными коллегами, откуда ему открывается настоящий кризис, нешуточный. Очкарик Кириенко обрушивает на православную Русь страшный масонский меч Джорджа Сороса, филантропа, а на деле - финансового махинатора. Только ему, интеллигенту, становится понятна конечная цель этого господина, которому на всех портретах не хватает лишь цилиндра, пририсованного и раскрашенного в цвета американского флага Кукрыниксами. Расплодившиеся по всей стране после 1998 года соросовские профессора, получатели заморской стипендии сотрудники бывших советских вузов, вызывают и усмешку, и горечь. «Это же промышленный шпионаж», - с ужасом думает интеллигент, сидя в своем уцелевшем после кризиса зарубежном фонде, и все сильнее и сильнее ощущая угрызения совести. Где же вы теперь, друзья-однополчане?Тем временем страна оправляется от дефолта, и интеллигент на свою небольшую, в общем-то, зарплату, уже через год покупает новую стиральную машину, утюг для жены, тостер и микроволновку, и даже новую газовую плиту, не требующую спичек, зажигающуюся самостоятельно, красивую, итальянскую. «Ничто не укрепляет и не украшает дом так, как новая бытовая техника, чувство такое, будто в новую квартиру переехал», - думает и даже говорит интеллигент, а потом снова думает, что неплохо бы написать об этом какую-нибудь работу, статью о роли, образе и значении газовой плиты в современной семье, в жизни человека миллениума. И даже делает какие-то пометы в блокноте, как впоследствии выясняется, небесполезные: случайная встреча за ланчем с бывшим однокурсником, заделавшимся редактором глянцевого издания, оборачивается вскоре возможностью публикации. Через месяц статейка интеллигентного эксперта появляется в интерьерном журнале, рядом с короткими нагловатыми рекомендациями, по каким критериям следует выбирать бытовую технику и кухонную мебель. «Кухонную мебель, кухонную мебель, кхе», - шепчет губами эксперт, получив авторский экземпляр издания и вспоминая свой опыт периода первоначального накопления капитала - с магазином «Интерьер» и очередью по записи. Теперь-то его не проведешь, теперь ему известны критерии. Журнал неумелый, глупый, с заголовками в стиле «Каждой утвари - по паре», но в принципе в чем-то полезный. «Почему, почему?» - спрашивает интеллигент-потребитель самого себя. И самому себе отвечает: «Потому что Россия не приблизится к Западу, покуда не примет западных стандартов, а легче и проще всего перенимаются именно стандарты потребления; надо же с чего-нибудь начинать». И пишет об этом следующую работу в следующий журнал.

Являя собой читателя и писателя, потребителя и производителя в одном лице, он постепенно начинает не столько думать, сколько чувствовать со всей определенностью: жизнь удалась. Следующая его работа задумывается им уже как более объемистая и фундаментальная, как серьезная, важная работа, под рабочим названием «Отличие буржуазии от мещанства». Мещанство он, интеллигент, глубоко презирает, со всеми его мохеровыми кофточками, диванными подушками и банками огурцов, а вот буржуазия внушает ему все большее уважение. Неприкосновенность частной жизни, склонный к воспитанию вкус, уважение к собственности - что может быть лучше, правильней и надежнее? И в самом деле, что? Только спокойная непрерывность, уверенная поступательность этого движения. Путинская стабильность, продолжающаяся вот уже восьмой год, прибавляет уверенности. Банкир Лебедев, сидя в телевизоре в синих заоблачных очках от-кутюр, цитирует прямо из телевизора Мандельштама, и интеллигент умиляется: побольше бы таких. Ведь даже если это пиар, то определенно самый достойный из пиаров, думает он и ловит себя на том, что пытается разглядеть марку очков.

Тем временем разглядели его самого, и не в телевизоре, а в журнале. И пригласили специалистом по пиар-стратегии колбасы в мясо-молочный синдикат «Вкуснота» (по аналогии с названием фильма «Высота»). Народ горазд трескать, спокойная непрерывность обеспечена.

Но вскоре она вдруг прерывается. Нет, не дефолтом, не внезапным падением цен на нефть, не политическими катаклизмами и даже не рецессией американской экономики. С макроэкономическими показателями все в порядке. C микроэкономическими вроде тоже, и все у нашего эксперта-интеллектуала хорошо, все как у людей. Но тут внезапно приезжает в Москву погостить его однокашник, бывший вихрастый пацан, а ныне Ph.D в одном уважаемом британском университете. Приезжает из дорогущего Лондона, где все переоценено, где 100 фунтов на пару часов жизни не хватает. Перед встречей консультант по имиджу колбасы волнуется: а ну как этот лондонец посчитает его нуворишем, с его слишком выспренним автомобилем и чересчур английскими ботинками? Вот и свиданье. Но вроде нет, ничего. Разговор течет в спокойном доброжелательном русле, без светской холодности, но и без советских интеллигентских слюней с ностальгическими воспоминаниями и словами вроде «старичок» и «сколько лет, сколько зим, чертяка, я тебя не видел». Бывший однокашник говорит медленно, мягко, в паузах разглядывая свои лондонские руки с красивыми ногтями. «Комильфо, комильфо», - думает консультант. Страх уже почти оставил его, но все же он нервно отмечает мягкие манеры, сдержанность в одежде, отличный вкус и во всем сквозящее достоинство. «Что же он обо мне думает, этот экспат?» - гадает и никак не может отгадать консультант. Встреча протекает не на нейтральной территории, а у него дома, в новой, купленной по ипотечному кредиту квартире с тройными стеклопакетами и домашним кинотеатром. Но вроде бы все ничего. И тут русский англичанин поднимает вдруг глаза от своих полированных ногтей. И, улыбаясь во все свои тридцать два отбеленных зуба, говорит:

- Ну как, цены на продукты уже заморозили? Когда солью и спичками закупаться начнете?

- Хых, - кашляет консультант.

- А то, я смотрю, у тебя тут все как в лучших домах Гонконга, - продолжает лондонец. - Даже ботинки английские. Нет только одного - гонконгской фондовой биржи. А гонконгская фондовая биржа, старичок, - непременный атрибут правильного лайфстайла. Только вам это не успели объяснить. Вы по интеллигентской привычке витаете в облаках, забавляетесь химерами. О, бедная Россия! - вздыхает он.

Прощается и уходит.

* ХУДОЖЕСТВО *
Дмитрий Быков Отсутствие

О прозе Юрия Трифонова

Из всей русской прозы семидесятых Трифонов остается самым непрочитанным и потому притягательным автором: даже Шукшин и Казаков на его фоне одномерны. Боюсь, не только читателю (в силу причин объективно-цензурных), но и самому себе он многого недоговаривал - был шанс договориться до вещей вовсе уж неприемлемых, ни для его круга, ни для собственного душевного здоровья. Трифонову очень нужен был критик, который бы ему объяснил его самого, - но в семидесятые критика была гораздо хуже литературы (отчасти потому, что лучшие силы были вытеснены в литературоведение).

Поражает в его прозе прежде всего несоответствие между «матерьалом и стилем», по формуле Шкловского, или, точней, между материалом и уровнем. О таких мелких вещах нельзя писать великую прозу, а у Трифонова она была истинно великой, во всяком случае начиная с «Обмена» (1969). Даже такие мудрецы, как Твардовский, поначалу не поняли замысла, достаточно очевидного для любого вдумчивого читателя: Трифонов сам в «Записках соседа» с некоторым изумлением цитирует совет главного редактора «Нового мира»: «Зачем вам этот кусок про поселок красных партизан? Какая-то новая тема, она отяжеляет, запутывает. Без нее сильный сатирический рассказ на бытовом материале, а с этим куском - претензии на что-то большее… Вот вы подумайте, не лучше ли убрать».

Слава Богу, Трифонов «был убежден в том, что убирать нельзя». Во всех «Городских повестях» история присутствует напрямую, по контрасту с ней и становится ясна душная ничтожность мира, каким он стал. Трифонов ненавидел, когда его называли мастером «бытовой прозы», резко говорил в интервью, что бытовой бывает сифилис, и городская его проза, несомненно, не о быте, а скорей об отсутствии бытия. На эту формулу он, вероятно, тоже обиделся бы, одна цитата из его интервью прямо отвечает на это предположение: «Есть люди, обладающие каким-то особым, я бы сказал, сверхъестественным зрением: они видят то, чего нет, гораздо более ясно и отчетливо, чем то, что есть. Мы с вами видим, например, Венеру Милосскую, а они видят отрубленные руки и кое-что, чего Венере не хватает из одежды. Между прочим, критики такого рода есть не только у нас, но и за рубежом. Иные статьи читаешь и изумляешься: вот уж поистине умение видеть то, чего нет!»

Но здесь описан совершенно правильный способ читать трифоновскую прозу, и в его обычной зашифрованной манере ключ указан недвусмысленно. Страшная густота, плотность, точность трифоновского «бытовизма» особенно наглядна на фоне его вечной тоски по живой истории, по осмысленному бытию - и потому в «Обмене» присутствует поселок красных партизан, и мать героя, старая коммунистка, выступает олицетворением совести. Это ведь она сказала: «Ты уже обменялся». А Ребров из «Долгого прощания» занимается нечаевцем Прыжовым и Клеточниковым, агентом народовольцев в Третьем отделении, и вообще историей народовольчества, о котором Трифонов напишет в 1973 году совсем небытовое «Нетерпение». А в «Старике», романе, получившемся из двух задуманных повестей, тема борьбы за место в дачном кооперативе проходит на фоне гражданской войны, мнимого мироновского восстания на Дону; а Сережа из «Другой жизни» занимается все той же историей провокаций, историей Охранного отделения (о которой Юрий Давыдов в это же самое время писал «Глухую пору листопада», ставя диагноз не столько той, сколько своей собственной эпохе). История и придает коротким трифоновским повестям их знаменитый объем.

Поэтика Трифонова - по преимуществу поэтика умолчаний. Его тоска - тоска по действию. Ужас «Предварительных итогов» - вероятно, самой беспросветной повести цикла - в том, что даже уход героя из семьи не состоялся, даже иллюзия поступка невозможна, все вернулось на круги своя. А ведь мир уже выродился - в нем не осталось места ни состраданию, ни любви, ни элементарному такту. Весь Трифонов - о внеисторическом существовании; и тут возникает вопрос - он что же, предпочитал коммунаров?

Получается так.

Но ведь в это же время многие их предпочитали, большая часть шестидесятников, коммунарских детей. И Окуджава пел «На той единственной гражданской». Напрямую оправдывать комиссаров было как бы не комильфо, потому что все помнили, чем кончилось комиссарство, и считали террор тридцатых прямым следствием революции, да и гражданская война была, прямо скажем, не бескровной. Но идея свободы витала, и Давыдов писал о народовольцах, Икрамов - о декабристах (его детский роман «Пехотный капитан» был настольной книгой для нескольких поколений), а Мотыль о тех же декабристах снимал «Звезду пленительного счастья», а Окуджава писал «Глоток свободы» и «Кавалергарда век недолог»… Никому не было дело до того, что из освободительного движения в России получается новое, усиленное тиранство: оно в России получается из всего. Вячеслав Пьецух в «Роммате» показал это очень убедительно и декабристскую романтику как бы развенчал - но вот именно как бы. Потому что ценность декабризма не в «Русской правде» и не в утопических идеях государственного переустройства, и не в том, что Якушкин, казалось, молча обнажал цареубийственный кинжал. Ценность его - в самоотверженной, самоубийственной готовности взять и переломить историю; а поскольку результат всегда более или менее одинаков - приходится ценить вот эту декабристскую готовность переть против рожна, то вещество идеализма и нонконформизма, которое при этом выделяется. Трифонов готов был оправдывать комиссаров во имя отца, которого обожал, во имя поколения, к которому принадлежал. Это было поколение, воспитанное на комиссарских идеалах, описанное в «Доме на набережной» с откровенной, несвойственной ему прежде нежностью. Антон Овчинников (списанный с Льва Федотова) - это и есть идеальный гражданин будущего, этот сочинитель романов, любитель оперы, инициатор беспрерывных испытаний на храбрость и прочность. Это поколение - 1924-1925 годов рождения - было выбито почти поголовно. Но уцелевшие создали великую науку и не менее великую литературу.

Я позволю себе здесь небольшое отступление, но это как раз метод Трифонова - отступить вдруг в сторону, подложить фон. Недавно значительная часть российского интернета бурно откликнулась на смерть новгородского национал-социалиста - он сам себя так называл, ярлыка я ему не клею. Он погиб от внутреннего кровоизлияния (неясной этиологии) - и многие сочувственно цитировали его стихи, а попутно рассказывали о том, как сильно на них повлияли его фэнтезийные циклы. Все эти стихи, а равно и циклы, чрезвычайно предсказуемы и с точки зрения эстетики безнадежны: ледяные цветы, Валгалла, ненависть к будням, к быту и обывательщине, ко всему вообще, в чем есть корни «быть», «бывать»… Само собой, проклятия в адрес «черных», тут же и сказка о далекой планете, о беглом рабе, который, подобно Волкодаву, долго томился на каторге, но предпочел свободную гибель рабской жизни… Об этой категории мифов довольно много написано у меня в романе «ЖД», да и вообще вся эта ориентация на Север часто описывалась и представляет интерес главным образом для тех, у кого проблемы со вкусом (все это никак не отменяет моего уважительного интереса к автору самой «Ориентации» Джемалю, но это все-таки другой уровень). Что больше всего поражает - так это участие покойного автора во вполне серьезной дуэли с другим сочинителем, причем ради нее он специально приехал в другой город. Проигравший должен был отказаться от литературного творчества. Вот ведь люди, серьезно относятся к литературному творчеству! Не на жизнь, а на смерть! Особенно странны были - на фоне всех этих смертоцентричных призывов - отзывы об этом новгородском медике как о человеке добром и мягком, немного наивном.

Все это я вполне допускаю. Не только потому, что он скорее теоретик национал-социализма, нежели его практик (практики прозы не пишут), и не потому, что национал-социализм мне в какой-то степени близок. Не близок, и омерзителен, и само употребление этого слова в качестве личной идентификации должно бы караться по закону. Но у этого человека была возможность эволюции, и мне было бы о чем с ним спорить. А периодически встречающиеся на моем пути мальчики из «Молодой гвардии» или «Наших», которые в открытую признают, что никаких идеалов у них нет, а есть только жажда встроиться в вертикаль, исключают всякую возможность для диалога, потому что это существа из другого мира, и вот их-то я по-настоящему боюсь. Страшно сказать, но они и есть герои Трифонова в их новой модификации: люди, для которых идейная составляющая жизни не существует в принципе. Это живые трупы, андроиды, инопланетяне - назовите, как хотите; но между отвратительным мне человеком и непонятным мне инопланетянином есть принципиальная разница. Человек имеет понятия о добре и зле, верхе и низе; он сформировался в отвратительное время, и его ответом на торжество блатных ценностей стала апология Космического Холода; это мне противно, но я могу это понять. А человек, рассказывающий о том, как он за деньги устраивает в стране политическую жизнь, - инопланетянин. Он за те же деньги будет и меня уничтожать, а потом на полном серьезе объяснит, что это была такая игра, свои же люди.

На эту же тему я недавно заспорил с близким другом и коллегой - речь шла все о том же пресловутом русском нацизме. Я заметил, что одно официальное молодежное движение - фашизм без идеологии, но это только делает его страшней. Друг мне снисходительно пояснил, что от госмолодежи нет никакого вреда, потому что они только орут лозунги и пьют пиво, а скинхед может и убить. И вот здесь я возражу: госмолодежь как раз, если прикажут и заплатят, может убить. Понятия совести у нее нет в принципе. А идейный нацист может стать столь же идейным антинацистом, и наоборот; его эволюция не окончательна; им движут не только животные стимулы, и совесть для него - не пустой звук. Короче, человек, вдохновляющийся надличными критериями, как раз двадцать раз помедлит, прежде чем убить: для него существуют табу. А циник-прагматик, конечно, не будет мочить без особой необходимости - но если такая необходимость возникнет, надеяться на его сострадание бесполезно. У него в мозгах нет винтика, отвечающего за сострадание. Прагматизм, навязываемый нам сегодня в качестве государственной идеологии, как раз и есть отказ от любых ценностей, кроме материальных. И для него принципиально внушить, что любая идейность рано или поздно ведет к трупам, кровавым рекам и гекатомбам. Так вот: идейность к ним может вести, а может и не вести. Но прагматизм приводит стопроцентно, потому что милосердие, великодушие, способность поступать против собственной выгоды в его парадигму не вписываются принципиально. Лучше сколь угодно дурной человек, чем нелюдь, самое присутствие которого заставляет меня, как собаку, скулить, щериться и в конце концов вцепляться ему в горло.

Трифонов задолго до девяностых-нулевых обозначил их стержневой конфликт, хотя и предсказуемый, но для России все же принципиально новый. Поэтому я и говорю о том, что советское - при всех его минусах и плюсах - было естественным продолжением русского, а вот постсоветское пришло откуда-то из другого пространства, это явление совсем иной, небывалой еще природы. В России побеждали те или иные идеи, но никогда еще не было так, чтобы само наличие идей объявлялось опасным и катастрофическим; никогда не было эпохи, когда конформист, карьерист, ловчила представлялся менее опасным, чем борец, потому что борец, видите ли, крови жаждет, а ворюга все-таки милей, чем кровопийца. Весь Трифонов - о том, как убивает, мучает, корежит людей отсутствие идеи, как они убивают и унижают друг друга, побуждаемые к этому не сверхидеей, не внеположной ценностью, а банальной и уютной жаждой покоя и сытости.

В «Доме на набережной» он не случайно свел антагонистов - Глебова и Ганчука. Глебов, он же Батон, - вообще-то добрый, свойский малый, абсолютный конформист, Молчалин, девушки таких любят. Вот Соня Ганчук и полюбила его, что ж такого, естественное дело. А ее отец профессор Ганчук - тот еще фрукт, в литературоведении шашкой махал, сколько покореженных судеб на его совести. Но вот приходит момент ниспровергать Ганчука - за «отдельные ошибки». А Глебов - жених Сони, и от него-то естественно было бы ждать, что он вступится за старого профессора. Но ничего подобного - Глебов ведь конформист, идей у него нет по определению. Где ему вступаться за Ганчука, который вдобавок сам в свое время никого не щадил! И Соня гибнет, пусть и несколько лет спустя, - потому что это он надломил ее и довел до безумия, он, Глебов, не-боец, тихий Батон. И на чьей стороне тут симпатии Трифонова - совершенно очевидно: лучше быть борцом, коммунаром, героем или антигероем, но существом с порывами и со своей правдой. Для него, как для Ганчука, возможна эволюция, в нем есть место для жизни духа. И потому «Отблеск костра» - повесть о поколении отцов - хоть и рассказывает об ошибках и самоуничтожении этого поколения, но и оправдывает его. А «Нетерпение» - с твердым пониманием всех грехов и пороков народовольчества - недвусмысленно противопоставляет людей идеи людям быта, и противопоставление - особенно если вспомнить контекст, в каком «Нетерпение» появилось, - выходит отнюдь не в пользу семидесятников ХХ века.

Наиболее принципиальным высказыванием Трифонова о русской революции должно было стать «Исчезновение» - роман с названием, почти синонимичным «отсутствию», тому самому отсутствию просвета, надежды, чуда, о чем и вся его городская проза. «Другая жизнь» - это подлинно другая жизнь, наставшая в стране, лишенной ориентиров. Она наступила скоро. «Исчезновение» - книга не только об исчезновении отца и многих других отцов из «Дома на набережной». Это книга об исчезновении смысла, о постепенном размывании его. В каком-то смысле это книга о соотношении советского и русского, о главном вопросе, который больше всего занимал позднего Трифонова: советское - это зигзаг в сторону, злокачественная опухоль истории? Или это великий шанс, которым страна не воспользовалась? И выходило у него, что великий шанс; что люди изломали и предали себя, но революция выковала великое поколение, и следующее ее поколение тоже было великим, а быт сожрал, а проклятое воровство догнало, а человеческое отомстило. Ведь почему Арсений Иустинович Флоринский сживает со свету старых большевиков? Потому что один из этих старых большевиков, член реввоенсовета Баюков, отказался спасти от расстрела его двоюродного брата Сашку Бедемеллера, повинного в вымогательстве и грабеже населения. «Мы можем простить любого, но не чекиста». Вот этим людям, железным, и мстит Арсений Флоринский, превративший свою квартиру в музей, гордящийся красавицей-женой, прислугой и подносом с закусками, «нагруженным, как подвода».

Трифонов тосковал по сверхчеловеческому, по великому. Он таким запомнил отца. Он такими видел друзей по «Дому на набережной» - поколение людей, постоянно себя закаляющих и готовящихся к великому. И душу его непрерывно оскорбляли другие люди, которые выросли вместо них. И вовсе не был случаен в его биографии прямой, примитивный, жестокий герой «Студентов» Вадим Белов - от которого любого современного читателя стошнит. Белов как раз - типичный коммунар, лобовой, нерассуждающий. Но это и есть положительный герой раннего Трифонова, правильный человек его поколения. Мы потом узнаем беловскую принципиальность в неудобном Реброве, а в Сергее Троицком из «Другой жизни» она смягчена, припрятана - в том и исток его внутреннего конфликта, и причина ранней гибели. Герой «Времени и места» будет уже заражен тем, что он впоследствии назовет «Синдромом Антипова» - страхом перед жизнью. Этот страх потому в него и вселяется, что все уже растлено, заржавлено, подточено энтропией - жизнь вырождается на глазах. Поневоле начинаешь искать правды в героях народовольчества.

Трифонов писал в самом деле слишком сильно, емко, глубоко, чтобы разменивать такой пластический дар на описания кухонных посиделок, сомнительных сделок, многоходовых обменов или доморощенной мистики вроде спиритического сеанса, на котором вызванный Герцен безграмотно признается «Мое пребежище река». Сам стиль его прозы, в особенности поздней, до перенасыщения укомплектованной намеками, отсылками, цитатами, само богатство подтекстов, заставляющее читателя привлекать для интерпретации текста чуть ли не весь массив русской истории и литературы, взывают к более адекватному, более серьезному материалу. Мысль, которой был одержим Трифонов, была слишком масштабна и дерзка, чтобы признаться в ней даже самому себе, - и тем не менее с его страниц она считывается недвусмысленно: величие - не соблазн, а долг. Стремиться надо к сверхчеловеческому, несбыточному и недостижимому. Тот, кто дает внушить себе, будто любая идея ведет к крови, а любой идеализм чреват садизмом, - попросту расписывается в трусости и лености. Проза Трифонова трагична именно потому, что любой подобный порыв обречен, но это не значит, что он отменен.

Сегодня вроде бы опять начали читать, вспоминать, экранизировать Трифонова. Сделали даже сериал по «Дому на набережной», бесконечно далекий, конечно, от духа и даже канвы этого текста, хотя самое ценное в нем - его фактуру, плотность, гущину - телевидение вообще передать не в силах: это сумел только театр на Таганке, и то не стопроцентно. Трифонову подражают чисто внешне: пытаются имитировать его длинную, насыщенную, разверстанную на целую страницу повествовательную фразу, но там, где у Трифонова насыщенность, лавина вещей, фактов, реалий, у его эпигонов жижа, эмоциональный перехлест и самоподзавод. Трифонов учит зоркости к жизни, но это зоркость истинной ненависти: реальность надо ненавидеть, только это заставляет провидеть в ней зарницы иной, высшей действительности. И потому совершенно прав Лев Мочалов, назвавший прозу Трифонова «советским символизмом» - символизма ведь не бывает без идеалов. И недоговоренности возникают не потому, что на писателя давит цензура, а потому, что сама реальность - недоговоренность, недомолвка. Она вот-вот отчетливо отрапортует о существовании иного пласта, изнанки вещей, но всякий раз сбивается. Нужен Трифонов, чтобы это считать, и воспитанный читатель семидесятых, чтобы его понять.

Вот вам и ответ, почему сегодня нет бытового реализма той степени точности, какую мы помним по Трифонову. Потому что идеал скомпрометирован, мы отвыкли его видеть и привыкли думать, что за него вечно надо расплачиваться большой кровью. Меж тем большая кровь уже льется, жизнь истекает бессмысленно и беспощадно, и некому ее остановить, потому что незачем.

«Поэтому никому ничего не надо», как заканчивается первый абзац «Времени и места».

Денис Горелов С Пушкиным в разведку

«1814» Андреса Пуустумаа

Унылая и душная пора богата россыпью канонов.

Еще каких-то четверть века назад любой фильм о царскосельском лицее был бы прежде о Пушкине, а после о «плеяде». О днях поэзии беспечной и самую малость - о вообще друзьях. О гнете-вольнодумстве и во вторую очередь о шалостях-дерзостях.

Сегодня сумрачный прокат сказал мальчику с бакенбардами твердое «нет». Никаких цитат на рекламных постерах. Никакого летучего почерка. Никаких чудных мгновений. За 208 лет Россия объелась Пушкиным по самое не могу. Так что если и нес Сергеич бревно на субботнике, то строго вровень с пятью наперсниками, под комель не лез.

Дельно.

Ведущий сеятель и хранитель российского юношества канал СТС и падре его Александр Роднянский сделали фильм о том, как людям XIX века 14 дробь 18 лет. О шестерых любимцах музы дерзновенной, из коих Пушкин Александр выделялся разве смолью кудрей да роскошью проказ. Просто о том, как старшеклассники ходят в школу эпохи самодержавного гнета. Школа всех времен и племен стоит на диктате, принуждении и вольнодумстве, так что разницы с нынешним веком немного. Учитывая первопроходчество «Сибирского цирюльника», есть смысл говорить о становлении школярско-юнкерского жанра. Вощеные полы, гусарство-дружество, тяжесть кубков золотых, домашний театр в буклях и мушках, непременно нелепая, но яростная дуэль с яростным же замирением, бурбонство дирекции и расположение пьющих дядек - богато русское просвещение нюансами, ан единая колея налицо. И как в старославянском кино всегда найдется место для А. Балуева, так и дворянским хроникам, тем паче производства СТС, не обойтись без Ф. Бондарчука.

Как водится, большинство персонажей имеют вполне щедринскую рыбью наружность: ерш Баширов, лещ Черневич, окунь Лыков, скат Гармаш. Плюс шесть пучеглазых карасей-головастиков, четверых из которых - Пущина, Дельвига, Данзаса и Кюхлю - в русскую память втащил пятый, а шестой Горчаков вошел и сам будущим канцлером, отцом российской дипломатии, о былом соученичестве коего с солнцем русской словесности ведомо лишь библиофилам. Тося, Кюхля, Обезьяна, Франт, Медведь, Жанно пробуют горькую, жучат фискалов, козыряют в стишках бокалами пребольшими и бочками сороковыми, ловят юных дев и царскосельского маньяка.

Ученый педант П. В. Фаворов в комментарии «Афиши» занятно связал интригу с двумя классическими стандартами английской словесности - сюжетами о Джеке-потрошителе и о закрытых школах для мальчиков. Дерзну оспорить почтенного книжника с позиций обществоведа: корни авантюрной драмы представляются гораздо ближе - в охватившей все пионерлагеря Подмосковья 80-х гг. ХХ века истории охоты на маньяка Фишера, промышлявшего свежеванием беспечных пионеров. Поучаствовав в событиях как в роли пионера-80, так и в чине вожатого-87 (органы наши и в те годы не отличались расторопностью), свидетельствую: будучи перманентным кошмаром вожатских бдений, маньяк служил сверхвоодушевляющим сюжетом пионерских спален, где замышлялись самые прелюбопытные способы поимки нехристя. Конечно, запасанием веревок, мешков и капканов баловались преимущественно октябрята, но и среди старших гулял сладкий холодок сопричастности черному ужасу на крыльях теплой ночи.

Нанизав часы ученичества, добрую память о первых чарках, виршах, шашнях и контрах на всамделишную интригу человекоубийства в унылых парках государевой резиденции, сценарист Миропольский и режиссер Пуустумаа уцепили за хвост синюю птицу народного интереса. Известно: убедительнейшие портреты былого вырастают из сущих безделиц. Памятником России 50-х навек останется пустяшный мело-эпос «Москва слезам не верит»; первая из раздавленных в новейшей истории партизанских войн - басмаческое движение в Туркестане - намертво запечатлелась в памяти народной трагиводевилем о буднях гарема «Белое солнце пустыни». В «Гусарской балладе» о 1812 годе сказано больше и доходчивей, чем в бондарчуковской «Войне и мире». В век увядшего логоса и торжествующей картинки низкие жанры управляют историей, Акунин весомее Карамзина; одна лишь заповедь «Не завирайся» тусклым златом проступает на штандартах костюмного кино.

Авторы если и завираются, то не чересчур. Смерть первого директора лицея Малиновского пришлась ровнехонько на 1814-й, сыну его лицеисту Малиновскому в тот год стало 18, Корсакову 14, а Данзасу так и вовсе 13, разлет возрастов был достаточно существенным. В тот же год утихла брань племен: русская армия заняла Париж, отчего повсеместно гром победы раздавался и веселился храбрый росс - ученые панычи тож. Царскосельского душегуба изловили хоть и не при их прямом участии, однако же у всего лицея на глазах и на языке. Ночные шепоты и крики перевозбужденных школяров аукаются ныне в сердцах новых фантомасов и черных мстителей испанских морей, а преподанная барчукам отставным капралом игра в чижа являет собой самый настоящий первобытный бейсбол, что подразумевается авторами с очевидным и незатейливым подтекстом.

Конечно, прямые аналогии с теперешним продвинутым юношеством покажутся уместными лишь поверхностному глазу. Ранний XIX век, не чета нынешнему, был всецело заточен на краткую зрелость. Младенцы от двух до семи никого не интересовали иначе как на предмет лобызания на ночь и проводили годы на попечении прислуги. Отрочество сопровождалось пробуждением родительских чувств и увлажнением папенькиных глаз, как обещание взрослых удач, карьер и новых почестей роду. Тинейджеры Дельвиг, Пущин, Кюхельбекер никак не могли быть ровней нынешнему племени, до срока приобщаясь не только к винопитию и блуду, но и сугубо отеческому чтению, знанию, образу мысли и выбору поприща. Жили в ту пору коротко, торопились, девальвированного малолетства конфузились, а не бравировали им. Двое из шести не дожили до сорока; важно, что и не целились. Жизнь-комета требовала не шампанской пены, а полусухой крепости и выдержки. Отрадно, что авторы, не грузя целевую аудиторию вышеприведенной ворчбой, сумели соблазнить ее не одним лишь досрочным кутежом и дуэльным риском, но и преждевременною трезвостью мысли.

Скоро половине из высоких благородий бунтовать против непризнанного наследника Николая Павловича, которому в означенном 1814-м где-то поблизости - не поверите - тоже исполнилось 18 лет. И он тоже щекотал перышком за ухом, играл в серсо, коротал часы меж Вакхом и Амуром и дразнил Эрота юного - к чему и в будущем питал преизрядную склонность.

И даже, чем черт не шутит, сочинял на досуге какую-нибудь галиматью типа «Ха-ха-ха, хи-хи-хи, Дельвиг пишет стихи».


This file was created
with BookDesigner program
bookdesigner@the-ebook.org
13.01.2012

Оглавление

  • Русская жизнь №19, февраль 2008 Интеллигенция * НАСУЩНОЕ * Драмы «Арбат-престиж»
  • Демократы
  • Давос
  • Ингушетия
  • Митволь
  • «Оскар»
  • Пенсии
  • «Пока не»
  • Лирика ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • Анекдоты Злоба к гражданину К.
  • Сделайте мне комфортно
  • Художник и трава
  • Последняя колыбельная
  • Скелет на кухне
  • * БЫЛОЕ * Двадцать пятая колонна
  • Кена Видре Перед рассветом
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • * ДУМЫ * Борис Кагарлицкий Отрицание отрицания
  • Евгения Долгинова Простые и сложные
  • Захар Прилепин Достаточно одного
  • Мариэтта Чудакова Русским языком вам говорят! Часть вторая
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • Дмитрий Ольшанский Верховенский-папа, Верховенский-сын
  • * ОБРАЗЫ * Наталья Толстая Наша элита
  • Михаил Харитонов Барды
  • ***
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • V.
  • ***
  • Максим Семеляк Лестничная клеть
  • Дмитрий Данилов Лед и очаг
  • Андрей Ковалев От Третьяковки до Рублевки
  • * ЛИЦА * Ревекка Фрумкина В Трубниковском переулке
  • Олег Кашин Умный еврей при губернаторе
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • V.
  • VI.
  • VII.
  • VIII.
  • Павел Пряников Игра для избранных
  • Алексей Крижевский Бархатное подполье
  • Общие положения
  • Лианозово (конец 50-х - начало 70-х)
  • Южинский переулок
  • Елена Строева и Юрий Титов
  • Олег и Римма Трипольские (1960-е - 1972-й)
  • Аида Сычева (середина 60-х - середина 70-х)
  • Ника Щербакова (70-е)
  • Рубина Арутюнян (70-е)
  • Конец
  • Виктор Романов-Михайлов (середина 80-х - начало 90-х)
  • Действительно конец
  • * ГРАЖДАНСТВО * Евгения Долгинова Ревнитель
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • V.
  • VI.
  • VII.
  • Олег Кашин Системное наложение
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • * ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Военная слабость
  • * СЕМЕЙСТВО * Евгения Пищикова Нимфомания
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • Лидия Маслова Порнография духа
  • * МЕЩАНСТВО * Людмила Сырникова Спички и соль
  • * ХУДОЖЕСТВО * Дмитрий Быков Отсутствие
  • Денис Горелов С Пушкиным в разведку