Русский бог (декабрь 2007) (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Русская жизнь
№17, декабрь 2007

Русский бог

* НАСУЩНОЕ *
Драмы

Флот

Российский флот снова несет боевое дежурство вдали от родных берегов. Группировка кораблей Северного флота в составе авианесущего крейсера «Адмирал флота Советского Союза Кузнецов», больших противолодочных кораблей «Адмирал Левченко» и «Адмирал Чабаненко» и судов обеспечения «Сергей Осипов» и «Николай Чикер» на глазах изумленного мира движется из Североморска куда-то в Средиземное море. Куда-то, зачем-то - говорить об этой экспедиции российских кораблей, пожалуй, можно только такими словами, все равно ничего более содержательного о походе сказать нельзя. Нет, еще, конечно, можно сказать, что это первый подобный поход после «застоя девяностых» (новый модный термин, если кто не в курсе), но это будет просто неправдой - ровно такое же плавание вокруг Европы предпринималось на самом пике того застоя - в 1996 году, накануне 300-летия российского флота. Тогда у берегов Мальты на «Кузнецове» отказали котлы, корабль лег в дрейф, и в штормовых условиях его вполне могло выбросить на берег, если бы не натуральный героизм моряков, чудом сумевших запустить один неисправный котел и на малом ходу дотащить крейсер до причальной стенки Североморска - на том юбилейный поход и закончился. «Николай Чикер», сопровождающий нынешнюю экспедицию, вероятно, призван минимизировать риск повторения ЧП 11-летней давности. «Чикер» - один из двух самых мощных в мире океанских буксиров, построенный в Финляндии, принадлежащий российскому ВМФ, но находящийся в лизинге у греческой компании «Цавлирис и сыновья», занимающейся спасением морских судов (кстати, в газетах писали, что греки официально платят за лизинг один доллар в год). Российские телеканалы ежедневно демонстрируют кадры с борта «Кузнецова». Фотографии российского авианесущего крейсера на фоне норвежских буровых в Северном море украшают первые полосы европейских газет. Зрелище и в самом деле будоражащее. Но если бы нам предоставили возможность увидеть, как реагируют на эти телерепортажи обитатели офицерских общежитий, военных городков, члены экипажей проданных и распиленных «на иголки» кораблей - это было бы еще более сильное зрелище. Вот просто прийти с телекамерой домой к какому-нибудь капитану первого ранга, посадить его перед телевизором и слушать, что он говорит при виде этих победительных трансляций. Подозреваю, много интересного можно будет услышать.

Взрыв

Теракт в Ставропольском крае. В Невинномысске взорван «Икарус», выполнявший рейсы по маршруту Ставрополь - Пятигорск. 150 граммов тротила, двое погибших, полтора десятка раненых. В федеральном информационном поле теракт прошел по касательной, на следующий день все уже обсуждали кандидатуру нового президента, и до взрыва в Невинномысске никому никакого дела не было. Между тем Ставропольский край - это все-таки не Ингушетия, в которой ни дня не проходит без взрывов. Ставрополье - это тыл. Большая волна терактов, включая захват больницы в Буденновске, прошла по Ставрополью в середине девяностых и больше не возвращалась. Даже во время второй чеченской войны Ставрополье оставалось мирным регионом, курортом для солдат и офицеров. Безрезонансный теракт - явление для России непривычное. «Традиционный» теракт - это акция устрашения, а невинномысский взрыв никого не устрашил даже в самом Ставропольском крае. Что же это было? Признак новой кавказской (теперь в Ингушетии и других республиках, кроме Чечни) войны, в вялотекущем режиме продолжающейся уже не первый год? Вылазка недобитых чеченских боевиков? Криминальная разборка местной братвы? Черт его знает. Неопределенность всегда страшнее всего. Почему же сейчас никому не страшно?

Жуковский

Странная гибель директора управления по работе с крупными клиентами банка ВТБ Олега Жуковского, который то ли покончил с собой, то ли был убит. В пользу версии о самоубийстве говорит то, что Жуковский оставил предсмертную записку, в пользу версии о насильственной смерти - связанные руки и ноги. Попытки увязать обстоятельства смерти с версией о самоубийстве (а она уже стала основной) выглядят совсем анекдотично: когда «информированные источники» рассказывают репортерам, что Жуковский решил утопиться в бассейне, а чтобы не сработал инстинкт самосохранения, связал себе ноги и руки, а потом еще и зубами затянул на собственной шее удавку, трудно удержаться от нехорошей улыбки. Таких самоубийств не бывает, и если следствие убеждено в обратном, то это прежде всего повод усомниться в его независимости. Итак, скорее всего Жуковский был убит. Кем, за что и почему - фантазировать на эту тему не хочется совершенно, все равно правды никто не знает (а кто знает - никогда не скажет). Стоит лишь заметить, что ситуация, при которой топ-менеджер одного из крупнейших банков страны может быть обнаружен у себя на даче мертвым со связанными конечностями - это совсем не то, что стоит называть стабильностью. Аресты, убийства, сливы компроматов и даже, может быть, взрывы на Северном Кавказе - все это свидетельствует о реальном положении дел в стране гораздо убедительнее, чем выпуски теленовостей.

Шохин

Президент РСПП Александр Шохин заявил, что допускает возможность пересмотра приватизационных сделок, совершенных в начале девяностых. «Следует делать акцент не на допустимости пересмотра или его целесообразности, а на том, что большинство предпринимателей по этому вопросу согласились: если были нарушения действовавших на тот момент законов, то вполне допустимо в судах оспаривать эти сделки», - заявил Шохин, и это вполне можно считать сенсацией. Переформатированный еще Аркадием Вольским в начале путинского правления из союза «красных директоров» в «профсоюз олигархов», РСПП до сих пор как раз и был главной лоббистской структурой, одной из целей которой было не допустить пересмотра итогов приватизации. Что изменилось теперь? По большому счету, не изменилось ничего. Частная собственность как была неприкосновенна, так и осталась. Состояниям фигурантов «золотой сотни» как ничего не угрожало, так и не угрожает. Медиагерой декабря Олег Шварцман, рассказавший «Коммерсанту» о «бархатной реприватизации», с самого начала произвел на всех впечатление городского сумасшедшего и в дальнейшем только подтверждал правильность этого впечатления. Иными словами, все как было, так и осталось. К чему же тогда инициатива Шохина? Очевидно, все дело в нервах. Предчувствие каких-то нехороших перемен, охватившее российскую элиту в последнее время, а к концу осени ставшее почти всеобщим и паническим, оказалось сложным испытанием для многих. Неделю за неделей власть давала понять, что страна становится другой, причем сильно другой, до удушливости. Было ли это игрой, или отражением каких-то реальных процессов - черт его знает, но по итогам этой войны нервов оказалось, что в стране - сверху донизу - есть слишком много людей, готовых совершенно добровольно встать в марширующий строй, или на лагерную вышку, или даже просто так (как тот же Шохин) сдаться от греха подальше. Вот что с этими людьми делать, а?


Застройка

Мосгордума одобрила в первом чтении проект Градостроительного кодекса Москвы. Основным достижением кодекса считается ограничение на знаменитую «точечную застройку», ставшую в последние два десятилетия символом перемен, происходящих с российской столицей. В этом-то и заключается главный курьез - если порыться в архивах информагентств и газет, можно обнаружить не один десяток сообщений о том, что точечная застройка в Москве давно уже побеждена и запрещена. Нет никакой точечной застройки, и единственное, что непонятно - если ее нет, зачем же ее ограничивать? В том-то и фокус. Если бы точечную застройку запретили по-настоящему, московским властям было бы не с чем бороться (и, между прочим, сама Москва разрослась бы уже далеко за пределы нынешней городской черты, но это уже другой разговор), а так - всегда есть повод сообщить москвичам об очередном успехе. Нынешнее проявление такого успеха заключается в том, что право на точечную застройку в порядке исключения теперь будут иметь только городские власти (а районные, например, уже не будут). Что-то похожее было с запретом на торговлю крепким спиртным в ночное время - если кто не в курсе, этот запрет существует уже больше года, более того - выполняется всеми магазинами вполне неукоснительно. А то, что водку или коньяк ночью можно купить где угодно - так это потому, что в закон, запрещающий торговать спиртным по ночам, практически сразу же была внесена поправка, согласно которой магазин в порядке исключения может нарушить этот запрет по согласованию с префектурой. Дальнейшее, полагаю, в пояснениях не нуждается. Устройство современной Москвы - прекрасный материал для большого плутовского романа. Думаю, его еще напишут.

Церетели

Еще одна московская история. Юрий Лужков поручил департаменту земельных ресурсов Москвы обратиться в управление Федеральной регистрационной службы по Москве для регистрации права постоянного пользования землями, ранее принадлежавшими «Фонду детского парка чудес», возглавляемому Зурабом Церетели. В самом начале девяностых, когда еще не было ни Петра на стрелке Москвы-реки, ни зверюшек на Манежной, 300 гектаров земли в районе Нижних Мневников были переданы московскими властями фонду Церетели для строительства Диснейленда по-московски. Зураб Константинович собирался построить в Мневниках копии Эйфелевой башни, собора Парижской Богоматери и прочих знаменитых строений, но в конце концов огромная территория оказалась сдана многочисленным арендаторам - от автомоек до ресторана «Ермак», в котором после выборов в Госдуму 2 декабря, как известно, обедали Владимир и Людмила Путины. Теперь все это (и даже президентский ресторан!) будут сносить, и на месте так и не созданного парка развлечений построят гольф-клуб мирового уровня. Построят уже без Зураба Церетели. Слухи об охлаждении отношений между мэром и его любимым скульптором ходили уже давно. Когда на 70-летие Юрия Лужкова, которое отмечали в Манеже, Церетели просто не пригласили, скрывать ссору двух титанов было уже бессмысленно. Странно, что материальные свидетельства этой ссоры мы можем наблюдать только сейчас, и только сейчас можно констатировать, что звезда казавшегося вечным Зураба Церетели закатилась - по крайней мере, над Москвой.

Червочкин

10 декабря в московском госпитале имени Бурденко умер активист «Другой России» (читай - партии Лимонова) Юрий Червочкин. Три недели Червочкин пролежал в коме после того, как вечером 22 ноября в Серпухове у подъезда собственного дома его избили неизвестные хулиганы. За несколько часов до избиения Червочкин, по словам его соратников, звонил им и говорил, что за ним следят сотрудники УБОПа Московской области. Это обстоятельство, а также непременная вера в то, что активисты просто так не погибают, дает коллегам и единомышленникам убитого основания считать, что Юрий Червочкин стал жертвой политического убийства. «Охранители», в свою очередь, указывают своим оппонентам на то, что смерть соратника выгодна им с политической точки зрения, что своим лозунгом «Да, смерть!» лимоновцы накликали себе настоящую смерть, и вообще - человек, избравший путь активиста полузапрещенной организации, участник многих несанкционированных акций, должен знать, что рискует жизнью. Вмешиваться в этот нелепый спор не хочется совершенно, но на несколько важных обстоятельств обратить внимание все-таки стоит. Во-первых, если бы ведомство под названием УБОП, то есть управление по борьбе с организованной преступностью, занималось бы только своими прямыми обязанностями, то есть борьбой с мафией, в слухи о причастности убоповцев к гибели Червочкина не верили бы и сами соратники покойного. Между тем ни для кого не секрет, что чуть ли не основным направлением деятельности региональных УБОПов в последнее время действительно стало давление на оппозиционных активистов, и почему так происходит, никто внятного объяснения дать не может. Во-вторых, сама по себе ситуация, когда человека просто так могут избить до смерти в собственном дворе, чудовищна совсем не с политической, а просто с человеческой точки зрения. И самое главное. Спекуляции на убийствах и прочих трагедиях - это, конечно, цинизм и подлость. Но этот цинизм и эта подлость возможны только в той ситуации, когда общество не уверено в том, что государство готово на все, чтобы найти убийц и раскрыть преступление. И пока этой уверенности нет (а ее сейчас нет, и дело Червочкина - только одно из многих, причем далеко не самое яркое), все разговоры о спекуляциях - что называется, в пользу бедных. Пиарщики «Другой России», конечно, еще те негодяи, но все-таки не они создают почву для этого негодяйства.

Депортация

Корреспондентка журнала The New Times Наталья Морарь выслана из страны. Морарь, гражданку Молдавии (имеющую, между прочим, разрешение на работу в России), задержали сотрудники ФСБ в аэропорту Домодедово, когда она возвращалась из пресс-тура. Продержали в комнате для депортируемых до утра, потом посадили на кишиневский рейс. Либеральная общественность возмущается, но что толку - решение уже принято (кем, кстати?) и, более того, выполнено. Морарь совсем молодая, ей 22. В СМИ работает меньше года. При этом большая часть ее статей, начинавшихся словами «в распоряжении редакции оказался документ», была посвящена скандальным разоблачениям высших чинов ФСБ и «силового» блока администрации президента, и в этом смысле поведение спецслужб даже можно понять: Морарь их враг, а со своими врагами чекисты всегда обходились сурово. Неделей ранее в похожей ситуации оказался лидер карликового молодежного движения «Пора» Андрей Сидельников, который собирался улететь в Лондон, но был снят с рейса сотрудниками спецслужб, объяснившими ему, что он «невыездной». Да что далеко ходить - накануне выхода прошлого номера «Русской жизни» и меня задержали у стойки регистрации во Внукове. Отвели в отделение милиции, и, предъявив факс из ГУВД на транспорте (в факсе было написано, что я, по оперативным данным, собираюсь вылететь из Москвы и в связи с этим «выставлен на сторожевой контроль» как активный экстремист), допросили и даже сфотографировали. Если бы не случайная задержка рейса, я бы опоздал на самолет и не улетел бы в командировку во Владивосток. Еще год назад такого не было, а сейчас можно говорить о тенденции - передвижения неблагонадежных лиц не просто отслеживаются - теперь правоохранительные органы позволяют себе вмешиваться в эти передвижения, безо всяких судебных решений определяя, кто может куда-нибудь поехать, а кто и «пройдемте». Ситуация неприятная, но ее можно было бы считать частной проблемой Натальи Морарь, Андрея Сидельникова и Олега Кашина; Морарь работает в «сливном» журнале, Сидельников - близок к Березовскому, на Кашине вообще клейма негде ставить. Добропорядочным гражданам беспокоиться не о чем. По крайней мере, в этом уверены сами добропорядочные граждане. Они будут уверены в этом еще долго - до самого ночного звонка в дверь, когда вдруг окажется, что на помощь звать уже некого. Звучит, конечно, очень по-опереточному, но проблема действительно существует, и с ней нужно что-то делать.


Олег Кашин

Лирика

***

Неблагополучие - не в жалобах, а в победных реляциях. Вот странная гордость властей Комсомольска: трудоустроено почти 4000 школьников. Экологические бригады по санитарной очистке города, трудовые бригады по изготовлению мебели для детских садов - такие все ненарядные производства. Выходит, власти очень выгодно забивают школьниками невостребованные рабочие места, а школьники работают почти бесплатно, но для них, несытых, и это хлеб. Чем же тут гордиться, Господи?

Или вот: 1272 жителя Псковской области доверили свои деньги негосударственным пенсионным фондам, ура. От общего-то числа работающих! Не менее потрясает и другое социальное достижение: в Чухломе (Костромская область) беременным выдают бесплатные талоны на проезд в поликлинику. То есть на пять-шесть рублей - столько стоит в районных городах муниципальный транспорт. И если они, чухломчанки, принимают эти талоны - то встает образ такой отчаянной бедности будущих матерей, что кричать хочется.

***

Еще один пожар в доме призрения, на этот раз в психоневрологическом интернате в Кировской области. В отличие от предыдущего, в Николо-Вельском Тульской области, обошлось малой кровью: двое погибших, сто спасенных. Смотрю историю отношений с пожарными: дважды за год администрация интерната была оштрафована, а месяц назад взяла да исправилась: кнопка тревоги, огнетушители, все как положено - и вот результат. Так просто.

В списке объектов, закрытия которых требует московский госпожнадзор, тоже есть психоневрологический интернат. Ну и вузы, конечно, куда без них. Старики и юношество - самые-самые группы риска при пожарах.

***

На сиденье метро забыта (или оставлена) растрепанная книга. Ее обходят, как бомжа или «подозрительный предмет».

Малыш лет семи, вынырнув из подмышки матери, хочет потрогать книгу.

- Брось, гадость, фу! - приказывает мать голосом опытной собаковладелицы.

Выходя, рассматриваю заголовок: «Фрегат „Паллада“».

***

В крупной корпорации мы шли в курилку - наверное, с километр, - сначала сложными коридорами, потом по лестнице вниз, потом снова коридорами через открытый балкон. Тайный бункер оказался кладовкой метров в 15, сквозь занавеси сизого дыма просвечивали тихие, ожесточенные лица клерков.

- Не проще ли спуститься в лифте на улицу?

- Прямо под окна босса? Дураков нет…

Изощренно-то как…

***

Жительница Челябинской области Мохнаткина Г. «самовольно подключилась к электросетям и, минуя счетчик, потребляла электроэнергию». Напотребляла на 22 тысячи рублей, по приговору суда получила 15 суток. Третий день думаю: значит ли это, что у Мохнаткиной не было легального электричества? Свечи, керосинка, примус, дрова, XXI век - и женщина, тайно сосущая государственный ток.

***

Обладатели почетных званий наполняют свои титулы новым, пряным содержанием. Например, «Лучший бухгалтер России» попала под суд по обвинению в налоговых преступлениях. А глава «Почетной семьи Иркутской области» - воспитатель социального центра и приемный отец шестерых девочек - обвиняется в растлении оных. Девочек он воспитывал по преимуществу в бане, должно быть, в стилистике одноименного рассказа, в пору нашего детства ходившего в рукописных тетрадочках; при обыске обнаружено 60 порнокассет. На следствии заслуженный отец между прочим признался, что убил жену, пропавшую год назад, и показал, где закопал. Жизнь не то чтобы выше литературы, но безусловно изобретательней. *** По данным ВЦИОМа, только 16 процентов россиян планируют покупать жилье, и только у каждого третьего из них есть для этого средства, остальные планируют неуверенно. Потребительским кредитом собираются воспользоваться только 12 процентов будущих покупателей. Вот, собственно, иллюстрация к темам растущего благосостояния, покупательской способности и избыточной денежной массы на руках у дорогих россиян. За последний месяц квартиры в Москве подорожали на 4,7 процента, - теперь квадратный метр в блочной хрущевке стоит 3078 долларов.

***

Баннер «Самоубийство Константина Хабенского» перебрасывает с новостного сайта X на новостной сайт Y. Когда же нажимаешь на лицо Хабенского на сайте Y, попадаешь обратно на X. Мячик такой, мой веселый звонкий мяч. И повод тоже, так сказать, звонкий: жена актера, как известно, через неделю после рождения сына перенесла сложную онкологическую операцию, сейчас проходит курс химиотерапии… Веселуха, как говорят молодые люди. На соседнем баннере - Абдулов («врачи отказались») и предсмертные фото Любови Полищук.

***

В Госдуму внесен проект поправки в Семейный кодекс, согласно которой брак можно будет заключать не в загсе, а практически в любом месте: на Красной площади, в горах, на море, в музее, да хоть в шалаше - лишь бы рядом присутствовал уполномоченный сотрудник загса. Удовольствие это будет, разумеется, платным, и скоро, по всей видимости, в загсах появится официальные прейскуранты коммерческих услуг: например, регистрация рождения в родзале или смерти - у последнего одра.

***

Вечер, седьмой час, на повороте с Петровки на Садовое перебивают друг друга две сирены: реанимобиль и машины спецсопровождения. Кортеж из трех машин мгновенно проскакивает, «Скорая» буксует в пробке. «Свистят они, как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения», - я пытаюсь себе представить лицо регулировщика, но скорее всего на его лице нет ничего особенного: обычное дело, рутинный эпизод, нечего чувствовать и нечего понимать.

***

Соседка о племяннике, с гордостью:

- Исключительно удачный парень. Не курит, ходит в спортивный зал. Вступил в комсомол.

- Куда?

- Ну этот, как называется, который при правительстве… Поступать надо, они характеристику дают…

***

«Разбил машину» - не трагедия, а своего рода гусарство. Но странно слышать, когда о разбитых машинах говорят приятели дочери - перво- и второкурсники, и говорят с плохо скрываемой гордостью. Вероятно, это инициация юных хлыщей. Хлыщи побогаче должны бить самолеты и катера, а девочки - закатывать глаза от ужаса и восторга.

***

Главный архитектор Москвы на голубом глазу сказал, что 40 процентов москвичей должны работать вблизи места жительства - только так можно справиться с пробками. Для этого он посоветовал создавать рабочие места в новых строящихся кварталах. «Работай там, где живешь, живи там, где работаешь».

Набирать специалистов «со своего району» - дело хорошее. Менеджеры Кунцева, менеджеры Сетуни, менеджеры фабрики Ногина. Инорайонным вход воспрещен. Дальше будут сужать до населения управ и дворов. Вообще, замечательная идея - возвращение русских посадских сотен (кварталов ремесленников) с их самоуправлением, выбором сотника и сотенного дьячка, тягловыми мужиками, податями и конфликтами с городской аристократией - настоящая феодальная Россия, Высокое Средневековье. Жаль, что не получится.


Евгения Долгинова

Анекдоты
Экспериментаторы

В Санкт- Петербурге 20 ноября спасатели успешно провели операцию по снятию людей со льда Большой Невки в районе Кантемировского моста.

Спасатели спецчасти МЧС в гидрокостюмах выехали на место происшествия. Два человека были спасены со льда в течение 15 минут. Терпящими бедствие оказались двое студентов первого курса Политехнического университета, которые, по их словам, «решили проверить прочность льда».

Как все- таки прекрасны эти равнодушно-бюрократические формулировки милицейских протоколов: «предложил отдать кошелек», «нанес тяжкие телесные повреждения с целью развлечься и отдохнуть», «совершил убийство по причине личной неприязни». Теперь вот «решили проверить прочность льда». Представим себе диалог этих молодых ученых, будущих физиков-экспериментаторов:

- Леонид, как ты думаешь, не провести ли нам эксперимент? Мне кажется, было бы интересно проверить прочность ледяного покрова Большой Невки.

- Да, Валентин, ты прав - это очень интересный и важный эксперимент. Надо хорошенько подумать над выбором метода измерения прочности ледяного покрова Большой Невки.

- Мне кажется, Леонид, оптимальным решением будет проверить прочность ледяного покрова Большой Невки путем воздействия на него массой наших тел.

- Прекрасная идея, Валентин! Суммарная масса наших тел равна ста сорока двум килограммам двумстам граммам. Мы одновременно поместим наши тела на поверхность ледяного покрова Большой Невки. Если ледяной покров сохранит свою целостность, это будет означать, что его прочность позволяет ему выдерживать давление массы в 142 килограмма 200 граммов. А если целостность ледяного покрова будет нарушена, мы сделаем прямо противоположные выводы.

- Отлично, Леонид! Истинно научный подход! Думаю, нам следует приступить к проведению эксперимента прямо сейчас.

- Конечно, Валентин, не будем откладывать это важное дело в долгий ящик. Пойдем и поместим наши тела на поверхность ледяного покрова Большой Невки.

- Вот, Леонид, мы поместили наши тела на поверхность ледяного покрова, вернее, на ту часть поверхности, которая примыкает к берегу Большой Невки. Ледяной покров сохраняет свою целостность. Думаю, нам следует постепенно перемещать наши тела по направлению к середине реки - так мы получим развернутую картину.

- Ты совершенно прав, Валентин. Следует изучить прочность ледяного покрова на разных его участках.

- Леонид, а что, если целостность ледяного покрова в ходе нашего эксперимента окажется нарушена? Мне кажется, нам следует помнить, что глубина Большой Невки достаточно велика…

- Не беспокойся об этом, Валентин. Сейчас для нас важен только наш эксперимент и его результаты. Настоящий ученый в своей экспериментальной деятельности должен быть бесстрашен.

- Леонид, ты слышишь? Слышишь этот треск? Ой! Леонид, целостность ледяного покрова нарушена! Кажется, мы тонем!

- Да, Валентин, ты совершенно прав. Но главное - мы завершили эксперимент! Мы измерили прочность ледяного покрова Большой Невки! Мы получили научные данные! Мы - люди науки! Поздравляю, коллега! Надеюсь, эти люди на набережной вызовут МЧС…

Непонятное преступление девушки

В Шушенском районе Красноярского края 7 ноября возбуждено уголовное дело в отношении 17-летней девушки, похитившей поочередно двух детей. Как сообщил источник в МВД России, в июле в поселке Синеборске на улице она похитила 9-летнего ребенка, а в сентябре - 11-летнего, оба ученики средней школы.

Каждого ребенка она насильно удерживала в течение нескольких часов, заставляя совершать кражи картофеля с огородов местных жителей. Приняты меры к розыску и задержанию злоумышленницы.

Преступление, в котором все непонятно. Как она их «похищала»? Как это физически происходило? Она их, что, в машину заталкивала и увозила? (Сомнительно, чтобы у этой девушки была машина.) Связывала? Как-то запугивала? Может быть, это была какая-то особо брутальная девушка, от вида которой у 11-летнего паренька кровь моментально застывала в жилах?

Бывают, конечно, такие 17-летние девушки. Но все равно непонятно, как происходили эти «похищения».

Еще менее понятно, как она одновременно этих ребяток «удерживала» и заставляла воровать картошку на огородах. Выпускала их на соседние огороды на длинном поводке? Удерживала силой воли, гипнотическим воздействием?

Бывают же такие нелепые преступления.

Убийство из-за картошки

Убийцей пожилых супругов Маматовых, которые 26 ноября 2007 года были обнаружены зарезанными в своей квартире (г. Бийск, ул. Пушкина, 192), оказался несовершеннолетний парень. Эти старики были полностью беззащитны. Кроме того, что мужу было 80, а жене - 68 лет, оба они были инвалидами по зрению. Их слепотой и физической немощью и воспользовался несовершеннолетний сосед. Пробраться домой к пожилой чете ему не составило труда. На тот момент супруг вышел на улицу, и дверь не была заперта. Вначале убийца зарезал жену, а после возвращения мужа - и его. Обнаружила мертвых родителей пришедшая в гости дочь.

В квартире несовершеннолетний намеревался найти деньги, а унес в итоге девять рублей мелочью, старые магнитофон и фотоаппарат. Потом он пытался реализовать найденную им картошку. Материалы уголовного дела, возбужденного по факту преступления, предусмотренного ст. 105 УК РФ, будут переданы в суд.

Убил двух человек. А потом пошел «реализовывать» картошку. Толкать. Чего добру пропадать. По подъездам ходил, наверное, с мешком. Марь Ванна, вам картошка не нужна? Задешево отдам. А вам, дядь Петь, картошечка не нужна? Смотрите, хорошая картошечка, недорого совсем. То есть эмоциональное состояние у паренька нормальное было, спокойное. Человек, пребывающий в оцепенелом ужасе от осознания совершенного им преступления, не будет заниматься «реализацией картофеля». А че, нормально.

А потом, когда его взяли и стали допрашивать, он с бегающими глазами говорил что-нибудь типа: ну, я, это, думал, деньги там, то-се, деньги были нужны до зарезу, я там посмотрел везде, нету ничего, мелочь только какая-то на столе валялась, блин, не нашел, наверное, что у них, денег, что ли, не было, в общем, я туда, сюда, там только какой-то магнитофон отстойный и фотик, и еще картошки полмешка, а че, не, ну я понимаю, просто деньги было надо, да, чисто деньги.

Такой человек.

Деревенская эвтаназия

Архангельский областной суд согласился с позицией государственного обвинения и признал безработного жителя села Красноборск Николая Петракова виновным в совершении убийства пожилой женщины из корыстных побуждений (п. «з» ч. 2 ст. 105 УК РФ). Приговором суда Петракову назначено наказание в виде 9 лет лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима.

В середине августа 2007 года безработный житель села Красноборск Николай Петраков договорился с неизлечимо больной потерпевшей о том, что совершит ее убийство, за что получит от нее денежное вознаграждение в сумме 6000 рублей. Находясь в состоянии алкогольного опьянения, Петраков убил женщину этим же вечером.

Под эвтаназией обычно понимается что-то хоть и страшное, но по-западному цивилизованное, современное, аккуратное. Все под контролем юристов и врачей. Неизлечимо больной человек подписывает нужные документы, составляет завещание, квалифицированный врач в стерильных условиях делает безболезненную инъекцию, и пациент последний раз засыпает в своей постели или в хорошо оборудованной больничной палате.

Но бывает и другая эвтаназия. Такая, как в описанном случае. В глухой архангельской деревне, в избе. А уж о способе даже думать страшно.

Тот факт, что это не просто убийство из корыстных побуждений, а именно эвтаназия, а также то, что преступник убил несчастную женщину не только по ее просьбе, но за деньги, за шесть тысяч рублей, придает этой до предела трагической истории какой-то совсем уж адский оттенок. Оказал услугу. За определенную плату, которую стороны предварительно оговорили. Они ведь договаривались. Может, он не сразу согласился. «Шесть тыщ? Не, мать, я за шесть косарей на мокрое дело не пойду. Грех на душу брать. Тыщ бы десять если. Нету? Эх, ну что с тобой делать… Ладно уж, не изверги, чай, давай, где там твои шесть штук?…»

Единственное, что здесь может вызвать отдаленный намек на положительные эмоции, это то, что закон к таким сторонникам эвтаназии достаточно суров.

Короткая жизнь человека-2

В городе Россошь Воронежской области вынесен приговор по уголовному делу об убийстве матерью новорожденного ребенка.

Россошанской межрайонной прокуратурой поддержано государственное обвинение в суде по уголовному делу в отношении жительницы хутора Атамановка, признанной виновной в совершении преступления, предусмотренного ст.106 УК РФ (убийство матерью новорожденного ребенка). 28-летняя К. проживала в пустующем доме хутора Атамановка вместе с сожителем и двумя малолетними детьми - двух и трех лет. В сентябре 2006 года она забеременела от сожителя. О ее беременности узнали мать и сестра, которые потребовали сделать аборт вследствие трудного материального положения. Понимая, что родственники не окажут помощи в воспитании ребенка, а сама она не сможет содержать троих детей и в то же время уже не может сделать аборт, К. решила родить ребенка, а затем совершить его убийство, что она и сделала в конце мая. Родственникам и сожителю К. объявила, что ребенок родился уже мертвым. О данном факте стало известно после того, как одна из местных жительниц заметила, что у К. отсутствуют признаки беременности и новорожденный ребенок, о чем было сообщено в правоохранительные органы.

Приговором суда от 11 декабря 2007 года осужденной назначено наказание в виде двух лет лишения свободы условно с испытательным сроком два года.

Мы уже писали об этом диком случае («Русская жизнь» № 16, рубрика «Анекдоты», материал «Короткая жизнь человека»). О том, как эта К. родила ребенка в туалете, о том, как он упал в выгребную яму, как К. достала своего младенца из выгребной ямы и задушила его собственными руками. И о том, как несчастный сожитель-отец закопал своего убитого сына на собственном огороде.

Вспомнить об этом заставила новость о вынесении приговора, а также предыдущая история, об эвтаназии в архангельской деревне. Два убийства. В одном случае человек хоть и совершил страшное преступление и не побрезговал взять за это деньги, сделал это по просьбе жертвы, чем прервал ее невыносимые страдания. Ему дают девять лет строгого режима. Что, наверное, справедливо. В другом случае тоже человек убивает человека, мать убивает собственного сына, позволив ему прожить на этом свете, на этой прекрасной планете всего несколько минут. Да и те прошли в туалете и выгребной яме. Ей дают два года условно. Матери и сестре, вынудившим эту женщину совершить убийство собственного сына, не дали ничего. То есть они, по версии правосудия, вообще не виноваты, а мать-убийца виновата примерно в той же степени, что и мелкий воришка или взяточник.

С ума они там, что ли, посходилисовсем, в этих судах.

Обучение в носках

В Марий Эл решением Медведевского райсуда администрации Медведевской школы № 3 предписано выплатить 8 тысяч рублей в качестве компенсации морального вреда школьнику Александру Козинову.

Как сообщалось ранее, в августе 2006 года в Региональную общественную организацию «Человек и Закон» обратился Евгений Козинов для оказания юридической помощи в восстановлении нарушенных прав его сына. Дело было взято в совместное производство с межрегиональной правозащитной ассоциацией АГОРА. Как рассказал отец мальчика, Евгений Козинов, его сын жаловался на учительницу Ирину Казакову, которая установила в классе жесткие правила: не выпускала детей на перемену. Если ученик забывал принести сменную обувь, она заставляла его все уроки сидеть в одних носках, тем же, кто приносил обувь с темной подошвой, оставляющей на полу следы, не разрешалось в течение дня перемещаться по классу, опоздавшие дети стояли весь урок у двери, а в туалет ученики ходили строго по очереди.

Отец школьника обратился в прокуратуру Медведевского района с заявлением о возбуждении уголовного дела в отношении классного руководителя его сына. Были проведены многочисленные проверки, в результате которых был установлен факт превышения учительницей своих должностных полномочий.

В суде выяснилось, что школьники неоднократно подвергались со стороны педагога наказаниям, которые не предусмотрены локальными актами школы.

Ответчик в лице Медведевской средней школы № 3 в своем отзыве на исковое заявление Козинова отметил, что методика воспитания педагога, в принципе, привычна в их учебном заведении и не выходит за рамки дозволенного. Как отмечали представители школьной администрации, «такие случаи, как оставление учеников без обуви в классе, - эти меры применялись не в качестве наказания, а для соблюдения чистоты в классе, соблюдения санитарных норм. Кроме того, в классе было тепло, и дети, сидящие без обуви, не испытывали физических страданий от холода».

Звонок на урок.

Так, проходим по одному, по одному заходим в класс, показываем сменную обувь. Так, вижу, хорошо. Да, вижу. Стой. Ну-ка, цветность подошвы показываем. Ага, опять черная подошва. Соловьев, тебе сколько раз было сказано? Что значит других нету? Я же в дневнике писала специально для твоих родителей. Ну, это уже ваши трудности, у нормальных людей деньги есть, надо работать больше, тогда будут деньги, так и передай, да, а сейчас сел на место и сиди до конца занятий, не вставай и не ходи, да, и на перемену, к стулу прилип и сиди неподвижно, и не вякай тут у меня, сейчас вообще в угол встанешь.

Хорошо, хорошо, вот, Соловьев, смотри, у Великановой всегда нормальная сменная обувь со светлой подошвой, никогда никаких проблем с ней нет, и деньги почему-то у ее родителей есть на сменную обувь, соответствующую нормам. Молодец Великанова, садись.

Так, Козинов, опять без сменки. Забыл? Козинов, ты что, совсем идиот, ты через день сменную обувь забываешь, ты себе где-нибудь напиши, можно прямо на лбу на собственном: «не забыть сменку», сегодня будешь на носочном режиме, снял свои чоботы быстро, да, вот так, и матери своей скажи, чтоб дырки тебе на носках заштопала, стыдобища.

Плотникова, это что за моды сезона? Носочный режим! Снимай быстро, не задерживай класс. Что? Некрасиво?! Да мне плевать, девочка ты или не девочка. Припевочка. Будешь, как Петраков, на носочном режиме.

Цветность подошвы показываем, так, хорошо. Никитенко, сел на место и сидишь, как приклеенный, до конца занятий. И так будет каждый день, пока не принесешь обувь с подошвой установленной цветности.

Начинаем урок. Сегодня будем повторять подлежащее и сказуемое. О, Бондарев! Не прошло и года! Бондарев, ты напротив школы живешь и все время опаздываешь. Ты у нас, Бондарев, видать, любишь стоять. Ну ладно, стой. Сегодня ты на стояче-носочном режиме! Снял быстро свои штиблеты и стоишь у двери в носочках.

Павлов, к доске. Расскажи нам, что такое подлежащее. Козинов, что такое? Хочешь рассказать нам про подлежащее? В туалет? В порядке общей очереди, Козинов. Ты у нас недавно, еще, наверное, не знаешь. У нас все делается по порядку. Я все могу простить, только беспорядка не терплю. Порядок прежде всего. Без четкого строгого порядка учеба невозможна. Так, что у нас с очередью. Первый в очереди у нас Смирнов, он еще со вчерашнего второго урока ждет. Потом Галиуллина. Смирнов, хочешь в туалет? А ты, Галиуллина? Ну вот, Козинов, записываю тебя после Галиуллиной. Вот Смирнов захочет в туалет, сходит, потом Галиуллина сходит, а потом уже ты, Козинов. Если, конечно, желание не пропадет. Терпи, Козинов, терпение и носочный режим способны из последнего балбеса сделать образцового ученика.

Павлов, ну что ты, как дурак, стоишь? Ты не в состоянии ответить, что такое сказуемое? Как подлежащее? Ты из меня дуру-то не делай, ты хочешь сказать, что я из ума выжила и не помню, что я тебя спрашивала?!

Звонок.

Павлов - два, не уложился по времени. Кто на носочном режиме и кто нарушил цветность подошвы, остаются на местах. Козинов, никаких туалетов, ты на носочном режиме, остаешься в классе. Терпи, Козинов, терпи. Такой у нас тут порядок, ничего не поделаешь. Я из вас, балбесов, сделаю нормальных людей.

Привлек внимание

Ишимским межрайонным следственным отделом следственного управления Следственного комитета при прокуратуре РФ по Тюменской области завершено расследование уголовного дела в отношении 29-летнего Сергея Маломыжева по ч. 3 ст. 109 УК РФ (причинение смерти по неосторожности двум лицам).

Следствием установлено, что Маломыжев пришел к своему знакомому, который проживал вместе со своими родителями на первом этаже дома по ул. Чкалова г. Ишима. Находясь на улице, он попытался привлечь внимание находящихся в квартире людей, для чего зажег две петарды и забросил их в квартиру через открытую форточку.

В результате взрыва произошло возгорание, и начался пожар. Пожилые люди, находившихся в квартире, получили термические ожоги и острое отравление окисью углерода. Несмотря на оказанную медицинскую помощь, они скончались в больнице.

Органами предварительного следствия Маломыжеву предъявлено обвинение по ч. 3 ст. 109 УК РФ.

Есть такая категория шуток - из области самого простого, примитивного юмора. Например, человеку садится на голову муха, а другой человек, чтобы ее согнать, бьет того, первого, человека дубиной по голове, от чего тот падает замертво. Или какой-нибудь не в меру могучий силач добродушно похлопывает по плечу своего товарища. Товарищ валится наземь. Или когда в качестве средства от головной боли предлагается гильотина.

Казалось бы, подобные сюжеты с реальной жизнью никак не связаны, и место им только в передаче «Аншлаг» или в цирковых репризах. Однако это не так - и в жизни, оказывается, есть место таким «подвигам». Пришел (судя по всему, ночью) к другу, звонит, колотит в дверь, стучит в окно, камешки кидает - не отзываются, не открывают. Че они там, дрыхнут, что ли. Вот, блин, глухие. Ничего, щас разбудим…

Интересно, о чем этот человек думал (если он вообще был способен о чем-нибудь думать)? Чего он ожидал? Что прогремят взрывы, родители его приятеля проснутся, потушат начавшийся пожар, откроют дверь и скажут: а, Сережа, это ты, заходи, дорогой, а мы спим, не слышим ничего, Пашки-то дома нет, ну ты заходи, сейчас чайку сделаем, посиди, согрейся…

Еще одно подтверждение того очевидного факта, что глупость приносит людям не меньше горя, чем откровенное злодейство.


Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *
Иван Толстой Ненужный Пушкин

История одного письма Владислава Ходасевича


Ходасевича без Пушкина не представить. Об этом многие писали еще с 1920-х годов. Откликаясь на последний поэтический сборник своего старшего современника, Владимир Вейдле уверял: «Как Ходасевич связан с Пушкиным, так он не связан ни с каким другим русским поэтом, и так с Пушкиным не связан никакой другой русский поэт».

Но то, что было в глазах Вейдле достоинством, оборачивалось скорее недостатком в представлении русского Монпарнаса, где влиятельный Георгий Адамович разворачивал свою литературную паству в сторону пушкинского «соперника» и «антипода» - Лермонтова.

Для «незамеченного поколения» 30-летних литераторов - переживших не просто читательскую драму разрыва с русской культурой, но трагедию потери близких и родины, - Пушкин был неуместно благополучен. То ли дело мизантропический, недоочарованный Лермонтов, казавшийся единственно приемлемым литературным предком, например, Борису Поплавскому:

«Лермонтов, - утверждал он, - первый русский христианский писатель. Пушкин - последний из великолепных мажорных и грязных людей Возрождения… Пушкин - «удачник», а «все удачники жуликоваты».

Недоверие к Пушкину как носителю несгорающего русского огня Георгий Адамович сильнее всего выразил однажды с помощью своего рода отражающего высказывания, ужалив не самого виновника, а пушкинских читателей: «Умный человек, хоть и поклонник Пушкина…»

В глазах русских монпарнассцев любить Пушкина значило расписаться в литературном дилетантизме, в эстетической неразвитости.

За поруганную честь вступились немногие. Одним из них был Владимир Набоков, оставивший на страницах «Дара» сдержанную и полную достоинства декларацию: «Так уж повелось, что мерой для степени чутья, ума и даровитости русского критика служит его отношение к Пушкину. Так будет, покуда литературная критика не отложит вовсе свои социологические, религиозные, философские и прочие пособия, лишь помогающие бездарности уважать самое себя. Тогда, пожалуйста, вы свободны: можете критиковать Пушкина за любые измены его взыскательной музе и сохранить при этом и талант свой, и честь».

Как почти все в «Даре», слова эти звучали, так сказать, в присутствии Ходасевича. Именно его Набоков назвал «литературным потомком Пушкина по тютчевской линии», именно к нему, непререкаемому мэтру пушкинистики (выведенному в образе поэта Кончеева), приходит с неоконченной второй частью «Дара» Федор Годунов-Чердынцев, - приходит, чтобы прочитать свое окончание пушкинской «Русалки».

Ехидная акварель Юлии Оболенской, рисующая двух собеседников - Ходасевича и Пушкина - в замерзающей Москве, отражала общеизвестный в 1920 году интерес критика к поэту, но намеренно снижала этот интерес до некоей «дружеской ноги». Между тем Ходасевич готовился уже произнести свои знаменитые слова в публицистическом выступлении на Пушкинском вечере в петроградском Доме литераторов 14 февраля 1921 года: «Это мы уславливаемся, каким именем нам аукаться, как нам перекликаться в надвигающемся мраке».

Будто предсказывая, что случится через пятнадцать лет в эмигрантском Париже, Ходасевич призывал сохранить имя Пушкина: «В истории русской литературы уже был момент, когда Писарев „упразднил“ Пушкина, объявив его лишним и ничтожным. (…) Писаревское отношение к Пушкину было неумно и бесвкусно. Однако ж, оно подсказывалось идеями, которые тогда носились в воздухе (…), Писарев выражал взгляд известной части русского общества».

И дальше - с поразительным пророчеством: «Те, на кого опирался Писарев, были людьми небольшого ума и убогого эстетического развития, - но никак не возможно сказать, что это были дурные люди, хулиганы и мракобесы. В исконном расколе русского общества стояли они как раз на той стороне, на которой стояла его лучшая, а не худшая часть».

Собственно говоря, это представление о русской общественности ляжет в основу четвертой главы набоковского «Дара» - главы о Чернышевском, где сатирическому осмеянию подвергнутся идейные предшественники отца - Владимира Дмитриевича Набокова, да и сам отец. И здесь Набоков найдет себе единственного единомышленника - Ходасевича-Кончеева, - кто также противопоставит традициям русской общественности всегда непонимаемого Пушкина.

«Это было, - продолжал Ходасевич свою речь 1921 года, - первое затмение пушкинского солнца. Мне кажется, что недалеко второе. Оно выразится не в такой грубой форме. Пушкин не будет ни осмеян, ни оскорблен. Но - предстоит охлаждение к нему».

Второе затмение Ходасевич связывал с культурным и историческим разрывом эпох, с окопами Первой мировой и наступлением нового языка, когда не только некому будет учиться у «московских просвирен» (как завещал Пушкин), но и самих московских просвирен уже не останется. На встречу с третьим забвением Ходасевич отправился в изгнание.

Как пушкинист Ходасевич сформировался на стыке двух тенденций: академической школы, ставившей во главу исследования факты, и творческой интерпретации, философского толкования. Каждая из тенденций, взятая по отдельности, его не удовлетворяла: академическая - сухостью и позитивизмом, интерпретаторская - вольностью обращения с фактами и пренебрежением к доказательной стороне. Ирина Сурат, чьей небольшой, но бесценной книжкой «Пушкинист Владислав Ходасевич» я все время пользуюсь, пишет: «Отталкиваясь в разное время с разной силой от обеих (…) крайностей, он пытался в своей работе соединить профессиональную фактологическую основу с установкой на смысл (…) В итоге сильное идейное влияние Мережковского и Гершензона оказалось уравновешено у него столь же сильным примером Б. Л. Модзалевского, которого он ценил более всех других представителей академической школы».

Вскоре после эмиграции у Ходасевича возник замысел новой книги о Пушкине, биографического плана, где жизнь поэта объясняла бы его творчество, а творчество высвечивало бы жизненные коллизии. Ибо Ходасевич был уверен, что «едва ли не каждый исследователь, желавший уяснить себе творчество Пушкина, в конце концов фатально становился, хотя бы отчасти, - его биографом».

Книга, задуманная и даже заказанная эмигрантскими издательствами, продвигалась медленно. Ходасевич жаловался на нехватку материалов, недоступность архивов и специальных изданий. То, что это отговорки, вероятно, понимал он сам: в 1931 году нехватка материалов не помешала ему написать книжку о Державине - легкую, вдохновенную, стремительную. С Пушкиным было сложнее, Пушкин был для Ходасевича куда значительнее. Эмигрантская среда поминутно оскорбляла своим прагматизмом, своей бедностью, своей духовной чуждостью. Все те громкие имена изгнанников, за которыми встают для нас сейчас титаны и гиганты, воспринимались Ходасевичем чуть ли не с противоположным знаком: «Вот от каких людей мы зависим». В затяжной депрессии он лежал, отвернувшись «носом к стенке»: «Здесь не могу, не могу, не могу жить и писать, там не могу, не могу, не могу жить и писать».

Он приходил к пониманию, что его книга, по сути, никому не нужна, что в Россию она не попадет, что финансового, отчаянного, положения она не поправит. Тогда зачем ее писать?

Однако он пересилил себя. Неполный, нерадостный, вымученный томик «О Пушкине» вышел в 1937 году в издательстве «Петрополис», к которому имел отношение адресат публикуемого здесь ходасевичевского письма - Григорий Леонидович Лозинский.

Уже известный читателям «Русской жизни» Григорий Лозинский, филолог, переводчик, профессор старофранцузского языка в Сорбонне, многолетний редактор газеты (позднее - журнала) «Звено», он был знатоком и тонким экспертом во многих гуманитарных областях. Как и его старший брат Михаил, Григорий Леонидович закончил юридический, а следом - филологический факультет Петербургского университета и, подобно старшему брату, увлекся переводами. В России он успел в издательстве «Всемирная литература» выпустить перевод романа «Переписка Фрадика Мендеша» (1923) португальского писателя Эса де Кайроша, стал сооснователем (вместе с Яковом Блохом) издательства «Петрополис», перенесшего свою деятельность в эмиграцию, Товарищем председателя парижского Общества друзей русской книги и редактором «Временника» этого общества - четырех изящнейших томов со множеством иллюстраций на изысканной костяной бумаге.

Перу Лозинского принадлежат и «Программы по русскому языку для внешкольного обучения», и «История русской литературы от ее истоков до наших дней», выпущенная по-французски в соавторстве с Модестом Гофманом и Константином Мочульским.

«Пушкин входил в его кровь», - говорил Набоков о своем герое. У Григория Лозинского Пушкин всегда был в крови. Он писал о следах «Евгения Онегина» в «Мертвых душах», о Пушкине в мировой литературе, о пушкинском взгляде на авторское право, комментировал юбилейное издание «Евгения Онегина».

Не случайно в 1935 году Григория Лозинского без колебаний выбрали письмоводителем (официально - генеральным секретарем) Пушкинского юбилейного комитета.

Чествовать Пушкина русская эмиграция готовилась давно. С середины 20-х годов во многих странах русского рассеяния культурные беженцы отмечали День русской культуры, который всегда приурочивался ко дню пушкинского рождения. Как справедливо указывает историк зарубежной пушкинианы Михаил Филин, «идея проведения такого праздника зародилась и была реализована демократическими кругами эмиграции. Помимо общекультурных, организаторы Дней преследовали и иные цели. Не случайно „правый“ лагерь вскорости постановил праздновать - в качестве некоего ответа на вызов - День русской славы, приходящийся на день памяти Святого князя Владимира, крестителя Руси».

М. Филин не раскрывает, что же это за «иные» цели и в чем же заключался «вызов». А цели были, с точки зрения «истинно русских людей», - «еврейские», перетягивание Пушкина на «их» сторону. И все современники, упоминаемые в письме Ходасевича, были, с точки зрения определенных кругов, «несомненно куплены жидами», все это были деятели из «проеврейской» и втайне «просоветской» газеты «Последние новости», с которыми националистическое крыло эмиграции не желало иметь никакого дела.

Эти- то две стороны -дилетантизм и призрак «еврейского заговора» - и высмеивает в своей сатире Ходасевич, язвительно возводя пушкинские, ганнибаловские, корни к иудаизму, распространенному на черной родине Абрама Петровича.

Как вспоминал серый кардинал Комитета, меценат и устроитель грандиозной Пушкинской выставки в парижском Зале Плейель Сергей Лифарь: «Пушкин чествовался в 1937 году, т. е. в год его смерти, во всех пяти частях света: в Европе в 24 государствах и в 170 городах, в Австралии в 4 городах, в Азии в 8 государствах и 14 городах, в Америке в 6 государствах и 28 городах, в Африке в 3 государствах и в 5 городах, а всего в 42 государствах и в 231 городе».

В результате всеэмигрантское празднование юбилея достигло той степени пошлости и умиления, что не сравнить парижские торжества с параллельными московскими было уже невозможно. И там, и здесь национальный культ перерастал в пародию на самого себя и становился угрожающим. Недаром наиболее чувствительные люди бежали от этих самодовольных фанфар: Бунин в юбилейный день просто сказался больным и не явился в президиум. Не видели в зале Плейель и Ходасевича и как раз ему приписывали продолжение пушкинской эпиграммы:

В Академии наук
Заседает князь Дундук.
Почему такая честь?
Потому что ж… есть!
А в Париже тридцать шесть!!

Авторство Ходасевича, признаемся, весьма сомнительно: добавление к пушкинскому тексту неуклюжее.

Центральный Пушкинский комитет был образован в Париже в феврале 1935 года. Во главе его президиума встал адвокат Василий Маклаков (председатель Русского эмигрантского комитета при Лиге Наций), его товарищами выбрали историка и публициста Павла Милюкова, общественного деятеля Михаила Федорова и писателя Ивана Бунина. За два года подготовки к празднованию в Комитет вошли многие видные деятели эмиграции, преимущественно парижане: Георгий Адамович, Константин Бальмонт, Александр Бенуа, Владимир Бурцев, Мария Германова, Зинаида Гиппиус, Дмитрий Мережковский, Сергей Рахманинов, Марина Цветаева, всего 60 человек.

«Всемирным Пушкинскимкомитетом, - вспоминал С.Лифарь, - была выработана программа-тип чествования Пушкина, и эта программа была разослана во все местные комитеты. Она легла в основу всех местных Пушкинских торжеств. По просьбе местных комитетов им были высланы все необходимые материалы: речи Достоевского, Тургенева, Ключевского, посвященные Пушкину статьи французских писателей, специально написанные к юбилею статьи русских писателей Б. К. Зайцева, А. П. Ладинского и других, партитуры и ноты опер и романсов на пушкинские темы и слова. Композитор Дукельский, по моей просьбе, написал оперу „Барышня-крестьянка“, но, к сожалению, поставить ее в театре мне не удалось».

Но Ходасевич от всего этого уклонился: «…ни в каких заседаниях, собраниях, концертах, ни в каких „пушкинских“ номерах газет и журналов не участвую - ибо нет моих сил преодолеть отвращение к эмигрантской пошлятине, разведенной вокруг Пушкина» (письмо Альфреду Бему, 4 февраля 1937 г.).

И в другом письме А. Бему, также найденном Рашитом Янгировым: «Дело в том, что в комитете сидит человек сорок, из которых читали Пушкина четверо: Гофман, Лозинский, Кульман и Ваш покорный слуга. Читали его, впрочем, еще двое: Бурцев и Тыркова, - но от этого у них в головах произошел только совершенный кавардак. И вот - вздумали непременно издавать Пушкина (…) Начались ужасы. Шмелев и Зайцев объявили, что без «Вишни» они Пушкина не мыслят. М. М. Федоров заявил, что даже те стихотворения, которые Пушкину заведомо не принадлежат, но к которым «мы привыкли, как к пушкинским», - должны быть включены. Милюков сказал:»Не печатать же полностью какие-нибудь «Повести Белкина»: довольно и парочки«. Самый вопрос о принадлежности Пушкину тех или иных вещей он же предложил решать по демократическому принципу - большинством голосов» (6 ноября 1935 г.).

Центральный сюжет письма Ходасевича Лозинскому посвящен не осуществленному проекту Пушкинского Комитета - возведению памятника поэту в Париже. Было выбрано и согласовано с городскими властями даже место для него - Эспланада Инвалидов. Журнал «Иллюстрированная Россия» приводил на своей обложке эскиз монумента (скульптор А. Гюрджан, архитектор И. Фидлер), но сговориться об увековечении Пушкина в бронзе оказалось еще непосильней, чем прийти к согласованию состава юбилейного однотомника, и тут желчность Ходасевича, его многими воспетый «муравьиный спирт» проступили наружу. Не последнюю роль в срыве проекта установки пушкинского памятника сыграло, по ходившим тогда слухам, советское посольство, старавшееся монополизировать все, связанное с «государственными» фигурами русской истории.

Chateau de Prieure a Baillon Asniers sur Oise (SO)


Милостивый Государь Григорий Леонидович! Честь имею сообщить, что сего дня полученные произведения блистательного пера Вашего исторгли обильные слезы возхищения из очей моих. Самую мысль что-либо возразить на драгоценные сии строки почел бы я не иначе как святотатством.

При сей оказии дерзаю присовокупить, что мудрые мысли, как набросать было Вам благоугодно в предыдущем Письме Вашем, проникли в самое мое сердце. Покойный генерал-аншеф Абрам Петрович Ганнибал родом был из той части Абиссинии, где ефиопы в глубокой древности смешались с иудеями. Многие родичи славного сего места и по сей день исповедают веру иудейскую.

Наивозможнейшим почитаю, что и сам генерал-аншеф оную исповедовал прежде крещения своего, в 1707 году (1) в гор. Вильне воспоследовавшего. Опять же, нынешнее государство Абиссинское официально исповедает веру христианскую, близкую обрядами к православию. Следственно, Милостивый Государь! редакция почтенных «Последних Новостей» ничто другое собой не являет, как сию Абиссинию в приятном миниатюре (2). Сие-то нас и обязывает прямо взять позицию ефиополюбивую! Ради снабжения сих храбрых воинов всем потребным для ведения войны оружием полагаю желательным устроить и вторый концерт, с участием славной чернокожей курвы Жозефины Беккер (3) и какого-либо из доблестных наших хоров балалаечных. Признаюсь, для сего концерта я и сам разбудил дремлющую свою Музу и заказал ей Оду, коей первые стихи уже и готовы:


О чем шумите вы, фашисты, по Европам?

Зачем анафемой грозите ефиопам? (4)


За оду сию уповаю не без ордена царя Соломона остаться. Беседовал я также с ваятелем А. С. Головиным (5) о составлении проекта монументу, имеющему быть в гор. Аддис-Абебе воздвигнуту: А. П. Ганнибал, из черной бронзы отлитый, руку подает П. Н. Милюкову (6), отлитому из бронзы светлой. Красоту сей аллюзии Вы, Государь мой, конечно, постигните без усилия. Барельефы на постаменте, помимо приличных случаю Гениев и тому подобного, могут изображать славные события из истории отечественной, како: прибытие А. П. Ганнибала в Санкт-Питербурх - и отбытие П. Н. Милюкова из оного. Сверх того - аллегориями и атрибутами обильно украшенные портреты: в Бозе почивающего ИМПЕРАТОРА Петра Великого - и А. М. Кулишера (7); царя Соломона (со свитком Екклезиаста) - и М. А. Алданова; царицы Савской - и А. В. Тырковой (8); А. С. Пушкина - и Дон-Аминадо. К монументу должна вести аллея, по обеим сторонам уставленная бюстами: П. В. Анненкова, П. И. Бартенева, Л. А. Майкова, И. Д. Якушкина, П. А. Ефремова, П. О. Морозова, С. А. Венгерова, С. М. Лифаря, М. Л. Гофмана (9), всех прочих членов Комитета Нашего и барона Ж. Дантеса. (Наших с Вами бюстов по нашей скоромности мы попросим не воздвигать). Впротчем, подробности замысла сего могут быть еще дискутируемы. Я лишь почел долгом изложить Вам мнение мое - не на предмет публикации, но единственно как Генеральному Тайнику, коему все и сокровенные наши помыслы должны быть ведомы.

Прошу прощения Вашего, что пишу на листах, из тетради извлеченных: в убогой деревне, где я почию есмь (и пребуду до 31 числа сего месяца) почтовой бумаги не сыскалось. С чем и имею честь быть,


Милостивый Государь!

Ваш покорный слуга и усерднейший почитатель,

Владислав Ходасевич.


1935 года, августа 22 дня.


Примечания


Письмо Григория Лозинского, послужившее поводом для этого ходасевичевского ответа, нам неизвестно. Как письмоводитель Пушкинского Комитета он, очевидно, сообщал Ходасевичу какие-то новости о затее с памятником.


1. Ошибка автора. Абрам Ганнибал был крещен в 1705 г.


2. Намек Ходасевича на разговоры в правых кругах эмиграции, будто редакция газеты «Последние новости» кишит евреями и выкрестами.


3. Знаменитая джазовая певица Жозефина Беккер была известна своими благотворительными концертами.


4. Мечты Бенито Муссолини о восстановлении Италии в границах Римской империи привели к захвату им Эфиопии в 1936 году.


5. Скульптор Александр Сергеевич Головин (1904-1968) жил в Праге, затем в Париже, был женат на поэтессе Алле Головиной.


6. Павел Николаевич Милюков (1859-1943) - историк, лидер партии кадетов, главный редактор газеты «Последние Новости», автор книги «Живой Пушкин». Был известен своей легкостью в написании статей на любые темы.


7. Александр Михайлович Кулишер (1890-1942) - юрист, сотрудник «Последних новостей», активный сионист. Арестован нацистами. Погиб в лагере Дранси.


8. Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс (1869-1962) - публицист и мемуарист, член кадетской партии. Автор двухтомной «Жизни Пушкина» (1948).


9. Ходасевич перечисляет имена известных пушкинистов: Павла Васильевича Анненкова (1813-1887), Петра Ивановича Бартенева (1829-1912), Вячеслава Евгеньевича Якушкина (1856-1912, которого Ходасевич спутал с его дедом-декабристом), Петра Александровича Ефремова (1830-1907), Петра Осиповича Морозова (1854-1920), Семена Афанасьевича Венгерова (1855-1920), Модеста Людвиговича Гофмана (1887-1959).


Подготовка текста, публикация и примечания Ивана Толстого

Александр Можаев Элемент чудесного

Как обороняли московское небо


В школьные годы это считалось аксиомой - немецкие бомбардировщики не прорвались в столицу, московское небо осталось неоскверненным и неприкосновенным. Однако уже тогда мы понимали, что на самом-то деле все было гораздо сложнее и удивительнее. В книгах периодически встречались упоминания о домах, разрушенных бомбами. Старожилы рассказывали о многочисленных взрывах практически под самыми кремлевскими стенами, да ведь «и народ зажигалки тушил», в конце концов. Дальнейшее краеведческое познание заставило убедиться в том, что бездна, на краю которой стояла Москва, разверзлась не только в окрестностях станции Крюково.

Точная информация о бомбежках Москвы замалчивалась, очевидно, затем, чтобы не портить отчетности, ведь столичные ПВО действительно сделали невозможное - враг-то стоял в двух десятках километров от города. Зато теперь в Провиантских складах открылась выставка «Москва. 1941 год», на которой представлены схемы разрушений, произведенных основными налетами немецкой авиации. И фотография дома, вдребезги разбитого 250-килограммовой бомбой. Это еще ничего, ведь были бомбы весом в тонну (одну такую обнаружили неразорвавшейся на глубине девяти (!) метров). Нескольких метких попаданий хватило бы, чтобы обратить Кремль в жалкие руины. Как эта новость сказалась бы на боевом духе солдат, отчаянно сдерживавших самый главный удар Третьего Рейха?…

Тем не менее в сравнении с Ковентри, Дрезденом, Лондоном или Кельном Москва отделалась легким испугом. Чем объяснялось это везение? Прежде всего, конечно же, нечеловеческим подвигом наших летчиков, зенитчиков и простых трудящихся, помогавших поднимать в воздух сотни аэростатов. Но есть в этом и несомненный элемент чудесного. Ведь на Москву было сброшено 1610 фугасных бомб, 1480 из которых взорвались, и при этом не был разрушен ни один по-настоящему значимый стратегический объект. Даже среди памятников архитектуры только одна заметная потеря - ампирный дом Гагарина на Новинском бульваре. А ведь Москву бомбили долго, с июля 1941 до весны 1942 года. Цель нападавших была совершенно однозначной: «Сровнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов».

Первый удар был нанесен с ритуальной пунктуальностью - в ночь на 22 июля. Есть мнение, что первая бомба разорвалась у метро «Аэропорт», на месте нынешнего здания МАДИ. Тогда же был разрушен театр Вахтангова на Арбате. Свыше 200 (а кто говорит, 250) бомбардировщиков 2-го воздушного флота Люфтваффе шли сразу с четырех направлений, с аэродромов оккупированной Белоруссии. Ими управляли профессионалы, имевшие опыт бомбардировок Лондона, Парижа, Амстердама, городов Польши, Югославии, Греции. Однако большая часть нападавших была рассеяна на подступах к Москве - по разным данным, было сбито от 22 до 36 самолетов.

Москвичи успели хорошо подготовиться к нападению с воздуха. Его ждали: ведь в первый месяц войны над городом было замечено 89 вражеских самолетов-разведчиков. В первый же день войны, 22 июня, вышел приказ № 1, которым предусматривались светомаскировка, приведение в боевую готовность бомбоубежищ и служб противовоздушной обороны. Уже к концу июня город был окружен кольцом войск ПВО, была окончена маскировка стратегических, оборонных объектов, а также центральных площадей и наиболее значимых памятников архитектуры. Фотографий осталось немного - поди погуляй с фотоаппаратом по городу, ожидающему осады. Но даже немногие сохранившиеся снимки и рисунки являют нам совершенно титаническую инсталляцию. На асфальте Манежной и Театральной площадей нарисованы крыши десятков зданий, кровля Кремлевского дворца разукрашена зеленью деревьев. Купола соборов - черные, на стенах Кремля нарисованы квадраты окон и нарядные яблоньки. Фасады Манежа, Большого театра и прочих крупных построек центра также превращены в нагромождение маленьких домиков. Отводной канал прикрыт фанерными щитами. Для самолетов, летящих на высоте четырех километров (спускаться ниже не давал лес металлических тросов, удерживающих аэростаты), все эти декорации не имели особого значения. Но были и отдельные виртуозы, прорывавшиеся в город до объявления воздушной тревоги (в спокойные дни аэростаты опускались на землю). Старожил Софийской набережной Виктор Анатольевич Розанов уверяет, что однажды немецкий самолет кружил над Болотной площадью - пальнул по прохожим и убрался восвояси, не заметив Кремля, находящегося в трех сотнях метров. Но самым важным элементом маскировки стали ложные объекты - плюшевые заводы и аэродромы, сооруженные в окрестностях города. Они оттянули на себя 687 фугасов, предназначавшихся Москве.

Второе нападение было совершено уже на следующий день, 23 июля. Немцы учли ошибки и применили новую тактику - кидали бомбы с недосягаемой для зениток высоты в 7000 метров. Зажигалки сыпались тысячами, однако дежурящие на чердаках граждане не давали разгораться крупным пожарам (заметим, что жилая застройка Москвы в ту пору была на 70 % деревянной). Одна из фугасных бомб взорвалась на углу Воздвиженки и Арбатской площади. Народ бросился к станции метро, на лестницах образовалась давка, в которой пострадало несколько десятков человек. В дальнейшем эвакуация проводилась более организованно, многие москвичи вообще предпочитали ночевать в бомбоубежищах.

Активно действовали аварийно-восстановительные полки. Характерна в этом отношении и история с памятником Тимирязеву у Никитских ворот. Бомба не только сбросила его с постамента, но и разнесла на части. Согласно свидетельствам очевидцев, голова статуи залетела в окно стоящего напротив жилого дома (того, в котором также располагался Кинотеатр повторного фильма). Однако к вечеру следующего дня памятник стоял на месте целым - за исключением царапин на пьедестале, хорошо видимых и сегодня. А берлинское радио тем временем отчитывалось об успехах: «Кремль и все вокзалы разрушены. Красной площади не существует. Москва вступила в фазу уничтожения…»

Москва быстро привыкла к осадному положению, город жил обычной жизнью - работали магазины, кинотеатры, на улице Горького продолжалась реализация сталинского Генплана - аккуратно двигали вниз по переулку помилованный градостроителями старинный дом, на фасаде которого латынью была выведена надпись: «В Боге надежда моя» - тоже ведь совпадение. Жизнь в городе, пожалуй, стала даже более оживленной, поскольку все были при деле. Но и предельно напряженной, настороженной - как в муравейнике, почуявшем приближение бури. Как писала в своем дневнике одна москвичка: «Люди, приезжающие с фронта, говорят, что здесь находиться страшнее, чем на фронте, так как здесь все неожиданно, и не знаешь, где будет сброшена бомба».

Горожанам особенно запомнилась непроглядная чернота осадных ночей - горят только те фонари, которые оснащены синими лампами, окна затянуты специальной черной бумагой или одеялами. Управление наружным освещением было централизовано, что позволяло во время тревоги погрузить весь город во тьму чуть ли не движением единственного рубильника. Но во время налетов небо загоралось десятками ослепительных блуждающих лучей, вылавливающих из темноты вражеские самолеты. Поперек основных улиц - ежи, мешки с песком - полная готовность к ведению уличных боев. А специальные саперные отряды тем временем тихо минируют крупные стратегические объекты, которые ни при каких обстоятельствах не должны достаться врагу - именно отсюда появилась загадочная тонна взрывчатки, обнаруженная под фундаментом гостиницы «Москва» при ее сносе.

Еще одна важнейшая деталь быта тех дней - сирены и черные громкоговорители, дважды (почему именно дважды?) изрекавшие: «Граждане, воздушная тревога!», и потом еще дважды обратное, что отобразилось в знаменитом высказывании пятилетней девочки: «Я люблю маму, папу и сигнал „отбой“». Бомбоубежища, организованные в подвалах зданий и на станциях метро. Жильцы были приписаны к ближайшим, и тут уж как кому повезет - степень надежности этих убежищ была разной. В метро вообще пускали лишь женщин и детей до 12 лет, остальных только при наличии свободныхмест. И здесь, конечно же, нельзя не помянуть о знаменитом праздничном заседании правительства на станции «Маяковская», 6 ноября 1941 года. Как говорят, по окончании официальной части мероприятия был фуршет - в припаркованных на станции вагонах раздавали бутылочное пиво с баранками.

Всего Москва пережила 134 налета. 24 ноября 1941 года подчиненные наркома внутренних дел Берии докладывали шефу, что с начала бомбежек на столицу сброшено 1521 фугасных и 56620 зажигательных бомб, в результате чего 1327 человек убиты и 1931 тяжело ранены, уничтожено 402 жилых дома, разрушено 22 промышленных объекта. Однако после этого налеты продолжались еще полгода…

Таким образом, не вызывает сомнения, что здесь, в ясном московском небе, была одержана одна из важнейших побед в истории Второй мировой. Стань Москва второй Герникой, возможно, и не была бы потеряна Россия, но все-таки, все-таки… И как ни странно, ни одного внятного памятника этим невероятным событиям в столице до сих пор нет. (Казахскому мыслителю Абаю Кунанбаеву есть, а этим событиям - нет!) В Лондоне места разрывов немецких бомб отмечены лаконичными медными табличками на тротуарах улиц. А у нас лучшим монументом героям воздушного фронта служит дом № 10 по Моховой, из которого летом 1941-го бомбой выбило среднюю секцию. А потом так оно и осталось - два отдельных корпуса, в брешь между которыми открывается роскошный вид на спасенный Кремль.

Так и выходит, что подробности этих судьбоносных событий остаются крайне малоизвестными. А та утлая тематическая информация, которую можно найти в интернете, изобилует сплетнями и стереотипами - на город падают сбитые немецкие самолеты, немцы ведут прицельное бомбометание по госпиталю Бурденко, обезвреживая раненых офицеров, силами ПВО до Кремля не допущен ни один вражеский стервятник. Так, да не совсем так. Один из немногих очевидцев, знающих правду из первых рук, проживает в данный момент в доме № 21 по Пушкареву переулку, зовут его Игорем Васильевичем Тюриным. Его дом был построен в 1926 году, тогда же появился на свет и сам Игорь Васильевич. Много ли в центре Москвы старожилов, ни разу не менявших прописки?… А он отлично помнит Сухареву башню, вид на которую открывался из окошек квартиры Тюриных. Ну и бомбежки 41-го, соответственно - сидел на крыше своего дома, наблюдал собственными глазами. Но самое главное, что в 1943 году Игорь Васильевич пошел учиться на летчика, поэтому теперь рассказывает об интересующих нас событиях с позиции профессионала. Ниже - его монолог, вносящий ясность во многие спорные моменты военной истории столицы.

- Я могу с вами говорить, так сказать, не по газетам и журналам. Я буду говорить о своем видении и знании, потому что я был летчиком. А до того я всю войну вон здесь на крыше торчал. Народ загоняли в бомбоубежище под домом, а мы, ребята, сидели наверху и все, что было, видели и слышали. Родители не возражали, у меня отец такой был - никаких бомбоубежищ. Они с матерью всегда дома оставались. Вон у нас дом буквой «П» построен, так бомбоубежище было ровно под двором, полметра ниже асфальта, какой смысл? Боялись мы только осколков от зенитных снарядов, а больше ничего не боялись. А они вот такие вот примерно - вжи, вжи - по крыше бьют, пробивают. И во время тревоги больше предохраняли людей, прохожих, как раз от этих осколков. Поскольку стреляли зенитки беспорядочно, и правильно делали, потому что, вы поймите, если б они их сбивали, то самолеты сюда бы падали!

Два самолета немецких все-таки упало: один в районе Филей в Москва-реку, и его потом показывали на Театральной площади, где сейчас памятник Марксу. А второй упал на Никольской улице, где теперь пустырь, я бегал смотреть. Упали они потому, что зацепились за тросы аэростатов, вот крыло и отрезало.

Но вообще вся ПВО была построена на том, чтобы врага на Москву не допустить, потому что иначе - Бог знает, что было бы. Сбивали их там, в Подмосковье, гибли, конечно, и наши летчики невероятно, тот же Талалихин - почему он погиб, вернее, совершил таран? Все имели пулеметы скорострельные - 1800 выстрелов в минуту, а запас патронов у него 800-900. Пулемет смотрит строго вперед. А он не может идти вот так ровно на фашиста, его болтают потоки воздушные, крыло-то тонкое. Вот он пострелял-пострелял, уже нет патронов, что делать? Но тот немец все-таки не прилетел в Москву. Если в процентном отношении взять летчиков и любой другой род войск - нигде нет столько героев, и больше всего - награжденных посмертно. Я где-то читал, что средний налет наших - 10 вылетов, а потом уже сбит. А ведь худо-бедно одних только ИЛов выпущено было 36600, вот и считайте. По-2, это ж вообще, я не знаю, как это, каким патриотом надо быть - самолет из трехмиллиметровой фанеры сделан, у него две бомбы по 50 кг, и все. А на нем девчонки летали, камикадзе. И вот колоссальная забота наших ПВО в том, что они врага сюда не пустили.

Один раз днем прозвучало: «Граждане, угроза воздушного нападения миновала!», а мы сидим на крыше. И вдруг бух, бух, бух - а тревоги нет, отбой сделали. Ну, побежали. А бомба упала вот где 40-й магазин и КГБ, Фуркасовский переулок. Мы прибежали, а там четверых уже увезли на «Скорой помощи», больше не было погибших. А ведь мы слышали три удара! Мы побежали дальше, вниз туда, там бомба попала в Большой театр, прямо за колоннами. А там был ремонт - кирпичей и строительных материалов навалено, и вот этими осколками многих ранило. Тоже «Скорые» были, но тоже мы не увидели убитых. И третья бомба упала напротив Центрального телеграфа, там был магазин «Диетические продукты», там уже очередь стояла. Ну и вот тоже она упала на мостовой, и осколками кого-то ранило. Это был одиночный самолет, с востока пришел, а его же с запада ждали и где-то прозевали. А так дневные налеты - это истребители, бомбардировщик днем собьют. Истребитель вылетал для сопровождения самолета, так что если оторвется, то только ради хулиганства, если вооружение еще осталось.

Вот эти три бомбы конкретно. И еще две я знаю: прямо в ЦК партии на Старой площади, в край, прошило 4 этажа, но через полмесяца все было чистенько. И вторая того же немца бомба упала в гараж МВД, в Большом Кисельном. Мы прибежали, там тоже суматоха… Одна зажигалка у нас упала. Пробила крышу, искры во все стороны бросает, как фейерверк. А на каждом чердаке бочки - летом вода, зимой песок. Она шипит, ее клещами раз - и в воду. Ну, нам же было интересно, мы ее из воды достали потом и давай зажигать, уж и в костер клали, и по-всякому - не фига ее не зажжешь. Черт знает ее, из чего сделана, так ничего и не получилось.

А насчет прицельного бомбометания, я вам скажу… Во время войны летали по компасу, и еще был «компас Кагановича» - железные дороги, они видны очень. Немцы бы наверняка разбомбили МОГЭС, телеграф, Кремль, если бы могли бить точечно, но все попадания - только случайные. Штурман немецкий, для того, чтоб попасть в Кремль, должен сориентироваться совершенно точно. Вот он летит, поймал, например, Серпухов, и говорит летчику: «Скорость 300, высота 4, курс такой-то». И летчик по этим данным высчитывает, когда он долетит до Кремля на ровной скорости. Но он-то рассчитал только путевую, а воздушная другая! Скорость ветра в 20 километров - небольшая, но он, значит, летит уже 280. Ветер боковой! - он еще здесь ошибку имеет. И вот он рассчитал, что над Кремлем будет через 21 минуту 30 секунд. 20.30 проходит, он дергает сбрасыватели, бомбы летят. Но он в этот момент Кремля не видит.

А еще газеты писали, что поймали шпиона, который моргал фонариком, так вы пойдите к Сретенским воротам и попробуйте, даже отсюда ничего не увидите, а у них высота не меньше четырех километров. Так что ПВО сделали все, что могли и не могли - Москва все-таки осталась цела.

Итак, подведу итоги. Москва осталась цела, а ведь - страшно молвить - могла и не остаться. И вот здесь самое, на мой взгляд, главное и самое удивительное. Сотрудники музеев Кремля подтверждают: в Кремль попало три немецких бомбы. Одна угодила в здание Арсенала, там погибли солдаты. Другая упала в нескольких метрах к югу от Архангельского собора, усыпальницы московских князей. Всего лишь побила окна. Третья пробила свод Большого Кремлевского дворца, шарахнулась об пол и не разорвалась - говорят, что внутри нее была найдена записка с пламенным приветом от немецких подпольщиков. А ведь легкое дуновение ветра, незначительное изменение курса блуждающих на недосягаемой высоте бомбардировщиков, раскрытие банды подпольных диверсантов в далекой Германии… Повторюсь - только гадать остается, как страшное известие о разрушении Кремля, сердца нашей Родины, аукнулось бы на фронте.

А вот вам еще одна параллельная история: Наполеон, уходя из Москвы, велел пустить Кремль на воздух, сровнять с землей все имеющиеся в наличии дворцы, башни и соборы. Но, как говорят, сердце России спасли два случайных обстоятельства: сюда очень своевременно пробились казаки, перебившие подрывников и обезвредившие часть зарядов. А главное - над Москвой пролился нормальный осенний дождик, потушивший большую часть тлевших фитилей. Разрушения были, но они оказались минимальными. И все-таки Соборная звонница была сметена до самого основания, а примыкающий к ней Иван Великий, географический и мистический центр древней столицы, покачнулся и снова стал на свое место.

Чудны дела Твои, Господи!

Дядя, подари мне на елочку собачку!

По страницам старой новогодней прессы



Сатирикон , 1909, № 52

Рождественский мальчишка

(Сказочка)


Сначала все, как всегда, по-старому, по-бывалому, все так, как полагается в рождественском рассказе: и сильный мороз был, и елка за зеркальным окном у богатого чиновника, и звезды теплились, как лампады всемирные, и тучки грезили… А под окном, тоже по-старому, стоял бедный, но добрый рождественский мальчик, зяб и смотрел, как веселятся богатые дети. Ну совсем так же, как каждый год в рождественскую ночь бывает. Повторяю: и звезды на небе, как свечи, в свечи на елке, как звезды… А дальше невесть что, совсем не по-сказочному: вместо того, чтобы просто и мирно замерзнуть, мальчишка взял, да ни с того ни с сего вдруг так рассердился, так обозлился, что топнул стоптанным башмаком по мерзлой земле. Сначала топнул, а потом плюнул. Плюнув, буркнул:

- Непременно во всех газетах рассказов обо мне понапишут, понапечатают… Все Баранцевичи добрым сделают и сладких слов наговорят… Так-таки зря и замерзнешь без всякого для себя удовольствия. Не желаю!…

Притворился злым, оторвал примерзший было к земле камушек да изо всей силы и швырнул его в зеркальное окно. А за окном богатые дети хороводы водили, взрослые на стульях сидели, сложив руки на животах, успокоенных праздничной сытостью и довольством.

Швырнул… и под забором уселся ждать, пока не замерзнет полегоньку. А в комнате, когда мороз седыми клубами через разбитое окно ворвался и всех холодом обдало, перепуг произошел: ведь ко всему и сынишку младшего у барыни слегка камушком ушибло. Сначала перепуг, а за ним переполох: одна дама в шелковом платье в обморок упала, и ногу в желтом чулке вплоть до колена чиновнику особых поручений показала; папа, он же и действительный статский советник, за полицией горничную Дашу послал; гимназист Сеня среди суматохи горничную в начале коридора в щеку поцеловал, а студент Петя в конце коридора ущипнуть кое-как успел; мама подведенными глазами всю землю обшарила, папа грозно пальцем разбитому окну погрозил и произнес величаво: сначала успокоение, а потом обновление!… Даже мопсик Чекуртышка кошку Мурку за хвост грызнул. Не то чтобы мирное торжество было нарушено, а так как-то изменилось все на часок-другой. Мальчишка же, камнем в окно швырнувший, тем временем, конечно, не стерпел и под забором замерзнуть сподобился, согласно многим статьям устава рождественского, налагаемого на мальчишек писателями. Ну, замерз глупыш, замерз несмышленыш - это бы еще ничего. Скверно то, что он дороги просто в рай не нашел, заблудившись. Да и как не заблудиться среди звезд высоких, частых: хуже леса дремучего, ельника сплошного. И вместо рая попал к Магомету в приемную. У Магомета в тот вечер будни были и как раз приемные часы. Удивился несколько старец, пожал плечами, губами и спросил:

- Что? Зачем? Куда?

- Да я не знаю, дедушка, куда позволите!… Обогреться бы.

Еще больше удивился Магомет, рукой по голове провел, улыбнулся:

- Преждевременно, и не по месту назначения.

- Замерз я, дедушка, как полагается, а дойти, куда следует, не мог, заблудился, и теперь деться некуда.

- Гм… а к нам цензура не пропустит… И по 73-й, и по 4004-й.

Заревел мальчишка непутевый с устатку, да с испугу, засунул палец в рот, слезы так звездочками махонькими и падают, а он грязными кулачонками их по лицу размазывает. Молчит замухрыга, дрожит как осиновый лист. Видит, что не туда попал.

- Нечего здесь нюни распускать у порога моего рая.

Мальчишка сквозь нос и бурчит:

- Да я, дедушка, кроме того, еще и камнем швырялся, стекло разбил, холод в тепло напустил… Страшно уж очень… Может, ты городовому отдашь, а он за уши, да в участок… Отлупцуют, ради праздника…

- Ах ты воитель такой-сякой, людей на праздниках тревожить вздумал… Это по какому праву?

- Да я, дедушка, ощетинился на ихнее, «всехное» свинство, потому как тешатся бедными мальчиками и морозят их ни за понюшку табаку под зеркальными окнами. Забавляются вот уж много сто годов такими скучными приключениями… А мне что? Не хочу я по газетным редакциям таскаться, да на счет своей шкуры писателевым ребятишкам штанишки к праздникам покупать. Не хочу, чтобы про меня спросонок читали!

- Ну уж этого, брат, никак нельзя. Обычай допреж всего… Коран, так сказать, традиции и устои. Против этого нишкни!… Куда же мне девать тебя, дурында никудышная?… Ведь не могу же я тебя в свой рай пустить, раз ты рождественский мальчишка, да еще и стекла бил!… Сам-ка я все же посмотрю: что ты там на земле понаделал?

Отвел Магомет глаза в сторону, чтобы Аллахова разрешения попросить, а затем уже их на Землю опустил, как раз в квартиру с разбитым окном.

А там веселее прежнего: стекло ватой забито, и штора опущена, не видать, не слыхать. Околоточный три рубля крепко в кулаке держит. Барыня в желтых чулках с чиновником особых поручений вовсю любезничает. Гимназист Сеня стихи о прекрасной Даше сочинил.

Студент Петя горничную Дашу убедил.

Папа целых три часа до хрипоты орет: «Сначала успокоение, а потом умиротворение!»: совсем обалдел.

Мама подведенными глазами всю землю несколько раз обшарить успела и всем гостям рассказала, как ушибло милого Коку.

А маленький Кока едет, довольный, обложенный всякой всячиной: тут и конь деревянный, и сабля жестяная, и барабан турецкий, и ружье, и прочая амуниция. Совсем развеселился Магомет, хохочет:

- А дальше кадеты запрос захотят внести: «Известно ли, мол, правительству?», а дальше октябристы не позволят, а затем Мережковский «Возросшего Хама» напишет, а дальше Пуришкевич свиньей захрюкает!… А дальше все по-старому, по-бывалому!… Ха-ха-ха!…

Успокоился Магомет исподволь, поразмыслил и сказал мальчишке:

- Хорошо ли, дурно ли - не ведаю! Но знаю одно - веселее со стеклом разбитым, чем с постоянною елкою. А впрочем… совершив поступок свой, ты все же замерз - да послужит тебе сие в оправдание. Но куда же мне деть тебя? В свой рай пустить тебя не могу, а на ночь глядя гулять по небу тоже холодно. До гурий разных там ты еще не дорос, не твое дело, словом… А обогреться ты уже успел.

Посоветовался Магомет сам с собой и вынес резолюцию:

«По моему соизволению решено мальчишку разморозить, дабы неповадно было зря мальчуганов замораживать; в виду того, что оный, случайно ко мне попавший мальчонка, в газеты запоздал, постановлено мною отправить такового в редакцию „Сатирикона“, ибо сии суть нарушители традиций и обычаев. Дабы подобные случаи иной раз более не повторялись, объявляю для всеобщего сведения, что, как много камнями стекол не разбивай, - стекольщики новые вставят. Но присовокупить должен, что попавшему ко мне ненароком мальчишке рая своего я не показывал, посему размороженный вновь имеет возможность, а также и право, именоваться впредь по-прежнему рождественским».

Стояла ночь великая, красивая, как всегда, по-старому, по-бывалому. Жили злые и добрые, только счастья не было.


Полярный



Под звон колоколов

(История неврастеника)


В период тоски и безверия он услышал звон предпраздничных колоколов, и умиление наполнило его душу.

- …О, моя молодость! О, моя свежесть! Детские годы и запах молодой елочки… Пойду в лес и срублю ее - пусть мои детки повеселятся.


* * *


- К тебе припадаю, полная сил и жизни! Ты принесешь детям радость и красоту!… Прости, что я срезываю тебя, на усладу юности. Только чем резать?… Ножом, что ли? Жаль, что тупой и скрипит… Боже, как он скрипит! Притащишь елку домой - придется клеить глупые картонажи… Детишки с мокрыми носами 6удут вертеться около и мешать… Для чего это все?! Этот визг и плач детей, обделенных игрушкой, нелепые хороводы вокруг елки, сюсюканье взрослых - как это все, в сущности, противно!

И ведь ничего не поделаешь. Традиция, чтоб она пропала! И в будущем году эта пошлейшая елка, и нелепый хoровод, и сюсюканье, и в следующий. Неужели так уж необходимо любоваться на все это? Нет… Пропадай вы там! «Дядя, подари мне на елочку собачку»! Тигра живого подарить тебе, паршивцу! Как это все противно! И елка ведь для него только глупейший предлог, чтобы пошуметь, объесться скверными елочными украшениями и поломать игрушки… У, паршивцы!

И повис так несчастный злобный неврастеник, умиротворенный елкой, на которой он висел долго, долго…

А колокола звонили, те самые колокола…


Праздники

Карет нарядных вереницы…
Довольных лиц беспечный ряд…
То к праздникам сыны столицы
Достать все нужное спешат!

«Все нужное?» Мало ли что к празднику нужно всякому уважающему себя - и себя более чем других - человеку! А жизнь - ведь это сплошной увеселительный праздник! Не для всех, впрочем… И праздничные мотивы тоже не для всех одинаковы… Не считая дней и чисел, в календаре отмеченных красною краской, и не только от Господа Бога, но и от начальства назначенных для получения «праздничных» повышений и тепленьких местечек «за усердие»… Не считая этих чисел, которых у нас в России больше, чем во всех странах, вместе взятых, - иным «избранным» везет еще и на экстраординарные праздники и празднички! Авансик, например, в какой-нибудь миллиончик, на поставку клозетов, то бишь испорченной ржи в голодающие губернии. Несколько пар миллиончиков на «предвыборную агитацию» - с солидными отчислениями в виде излюбленных субсидий, истинно русским Карл-Амалиям на погромно-борзописную деятельность… А то какое-нибудь суденышко a la «Кубань», все жизненные части которого «пропали» из военной(!) гавани, под самым носом бдительного начальства. А то и просто жирная, с позволения сказать, «экспроприация»!

Чем это, помилуйте, не праздники? И даже красной краской отмеченные! Не той краской - типографского происхождения, которая «во дни свободы» служила внешним конституционным выражением внутренних реакционных чувств… Настоящею кровяною краской, правда, испорченною, но неподдельною кровью измученных цингой крестьян, многочисленных жертв скоропалительного правосудия, от какой стороны оно бы не исходило, и тех случайных, но - увы! - многочисленных туловищ, рук, ног и голов, которые то и дело, но без всякого прикосновения делу, летят во все стороны по лицу всей России - при скромных бомбовых опытах возрождения «свобод» на родимой сторонушке!

И тем разгульнее, тем бесшабашнее, тем беспардоннее эти «праздники» для инициаторов и беззастенчивых их соучастников!

И вин шипучих льются реки,
И оргий шумных ночь полна…
И зверем лютым человеки
Насилья чашу пьют до дна!…

А в Петербурге, в закусочной, оголодавший безработный, на глазах «сытых» людей, делает себе «харакири», - единственное, что приобрела Россия из войны с Японией…

В грязных канавах, которых даже в столице, на великий соблазн провинции, более чем достаточно, то и дело находят замерзших людей, павших жертвой голодного истощения.

И десятки тысяч взрослых и малых, женщин и детей, наряду с сытыми и празднующими, готовы отдать себя и жизнь свою за черствый, потом и кровью облитый, заработанный кусок насущного хлеба!…

А жизнь, как враг, неумолима!
И рядом с жертвами ея,
Судьбой бездушною хранима
Ликует алчущих семья!…

Русское слово, 1907, 2 января

«Союзники»


В «Союзе русского народа», по словам «Товар.», обнаружена растрата револьверов. На днях выяснилось, что дружинники заложили револьверы в ломбард. Всех заложенных револьверов насчитывают свыше 100.



Сатирикон , 1909, № 1

Новогоднее недоразумение

(Притча)

К буфету немец подошел -
Дебелый, белый, краснощекий,
Голубоокий,
Как немцу быть должно, и, не садясь за стол,
Хлебнул из кружки влаги пенной,
Для немца самой драгоценной;
Хлебнул, вздохнул и произнес: «Gott, Gott!»
Стоявший тут же русский купчик
Поспешно отозвался: «Да уж год!
Вот истину-то вымолвил голубчик!
Годок один еще такой -
И прямо в омут головой!»
Но немец лишь взглянул на купчика обидно,
И тот остался в дураках…
Не поняли друг друга, очевидно:
Что значит - говорить на разных языках!
Вл. Лихачов

Старый год


Я вынул часы и без церемоний сказал:

- Тебе пора, старый урод! Скатертью дорога, чтоб ты переломал по пути свои скверные ноги!

Не обращая внимания на мою брань, он встал и с наигранной робостью наклонился ко мне.

- Что я вас попрошу…

- Чего?!

- Тут один мальчишечка должен явиться… Может быть, вы бы взялись передать ему кое-что от моего имени, а?

- Стара шутка! Этот мальчишечка будет таким же негодяем, как и ты!

Но старик так спешил, что мою брань пропускал совершенно мимо ушей. Вывернув из дырявого кармана разную дрянь, он стал лихорадочно рыться в ней, откладывая один предмет за другим.

- Для мальчишечки… Складная панама! На воре не горит… имеем массу благодарностей от заказчиков! Засим, адрес-календарь для сенаторских ревизий…

Потом он отложил надкусанное яблоко и лаконично сказал:

- Плод. На предмет холеры.

Потом достал заскорузлый носовой платок:

- Подлинный платок Бенкендорфа. На предмет утирания народных слез.

Отложил истертую веревку:

- Веревка.

Потом - зачем-то - кусок скверного серого мыла:

- Мыло.

- Довольно! - закричал я, - уходи!

- Ухожу, ухожу, - заторопился он. Кстати, у меня ничего нет больше для мальчишки.

- Лжешь! - бешено заревел я. - У тебя еще должна быть одна бумага, помеченная семнадцатым октябрем.

С деланным испугом старикашка схватился за карманы и быстро стал по ним шарить.

- Нет… Экая досада! Обронил, значит! Карманы-то дырявые…

И, хихикнув, исчез. Конечно, звонко пробили часы…

И вы, конечно, думаете, я проснулся? Чего же мне просыпаться, когда я не спал…


Медуза Горгона



Ваши пожелания на новый год?


С этим вопросом мы обратились к:


Шаху Персидскому

- B истекающем году, - писал нам шах, - мне пришлось очень много повозиться с конституцией, то даровывать ее, то отменять. Высказываю пожелание, чтобы мне в Новом году удалось установить, подобно тому, как установлены в заграничных курортах «мужские» и «дамские» часы купания, «абсолютистские» и «конституционные» часы правления.


В. М. Пуришкевичу

- Себе пожелаю, чтобы народ, вместо двучленной формулы «Минин и Пожарский» заучил трехчленную: «Минин, Пожарский и Пуришкевич». Стране же пожелаю такую Думу, в которой Крупенский сидел бы на месте Гегечкори, я на месте Гучкова, а на моем - полк ляхов, - сказал он нам.


А. И. Дубровину

- Пожелаю стране не лишиться «Русского Знамени». «Русскому Знамени» - побольше кoпеeчeк. «Союзу русского народа» побольше работы и побольше шварцев, - сказал нам известный доктор.


Н. А. Хомякову

- Сeбе пожелаю побольше находчивости и остроумия, посильнее глухоты на «удобное» ухо и побольше председательских кризисов с благополучным исходом. Стране же советую не отворачиваться от Думы третьего созыва, памятуя, что на безлюдье и Фома - дворянин.


А. И. Гучкову

- Меня обвиняют в том, что я ушел от своей программы. Программа - бессрочная паспортная книжка. Скажите, у кого из обладателей такой книжки, спустя несколько времени по ее получении, приметы не расходятся с действительностью? Например: волос черный, рост высокий, особых примет нет - так обозначено в выданной книжке, а на деле: волосы поседели, спина привыкла находиться в согнутом положении, образовалось прихрамывание на правую ногу… Жизнь идет своим путем, не считаясь ни с книжками, ни с программами… Пожелаю стране понять это. А себе пожелаю выступить в Новом году на той же трибуне, в качестве председателя… не только думского большинства, но и большинства, занимающего места на скамьях правительства. И. Гуревич



Нива, 1914, № 1

Новый Год
Он пришел… он стоит на пороге
Поклонитесь ему: это - Рок!
Он пришел вам напомнить о Боге,
Как закон, непреклонен и строг.
Не смягчат его пышные встречи,
Не задобрят ни тосты, ни речи,
Это - Рок: он бесстрастно-жесток.
Не встречайте его: это - Время;
Это смерти стоит часовой,
Он не властен снять с плеч ваших бремя,
Ни закон изменить мировой.
Возлюбите друг друга, как братья,
Вознесите молитвы к Творцу.
Полночь бьет… У подножья распятья
Позабудьте вражду и проклятья:
Годом ближе вы стали к концу.
А.Д. Львова

Бегемот, № 1, 1925


Такой век!

(Рассказ матери)


Устроили мы детишкам под Новый год елочку. Позвали только своих. Встретим, думаю, Новый год по-семейному, по-хорошему.

Собрались родные с детворою; уселись, ждут, когда зажгут елку.

Подожгла я нитку, свечи загорелись.

- Ну, теперь, - говорю я своему Андрюше, - за тобой дело. Занимай, детка, гостей! Прочти стишок какой-нибудь хороший, спойте песенку, вокруг елки попляшите.

- Подожди, мама, - говорит Андрюша, - сперва хлопушки раздам! В них костюмы, сперва нарядимся…

Разорвали хлопушки, а в них, поверите ли, во всех - пионерские костюмчики. Нарядились ребятишки, галстучки красные надели и стали читать стихи. Первый - мой Андрюшенька басню рассказал про буржуя. Я уж его дергала сзади за штанишки, а он так и режет, звонко, звонко… А потом другие ребята стишки читали, да все про духовенство, про религию… Господи, думаю, и откуда они набрались этого? - Довольно, - говорю, - дети, стишков. Спойте лучше что-нибудь!

- Сейчас споем!… - сказал Андрюша.

Снял с елки игрушечный барабан, прицепил его к себе, потом выстроил детей в ряд, ударил в барабан и - вокруг елки. Два раза прошли молча, а потом барабан стих, и запели:

Комсомольцы, комсомолки Мы обходимся без елки… Bo - И боле ничего!

У меня даже голова закружилась, а Иван Сидорыч кинулся к своему Петюньке, схватил его за ухо - и крутит. А тот хоть бы что, поет свое - и только.

Пошлепала и я Андрюшку.

Тогда они пошептались в уголку, и вот выходит на середину комнаты Зоечка Кузовкина и говорит нам, т. е. родителям:

- От имени нашего коллектива выражаю родителям порицание, так как поведение их на елке было позорное.

Слыхали? Родителям - порицание! А ей, этой самой Зойке-поганке, семи годочков еще нет. Ну и деточки! Поистине наказание господне!

На грани
День итогов… Ну, так вот:
Мы не будем слишком строги,
Подводя тебе итоги,
Добрый, честный старый год.
В посмеяние врагов
Ты принес, под песни бардов,
Вместо дутых миллиардов
Кучу трезвых пятаков.
Шестеренками звеня -
Новой жизни мощный фактор -
Не один советский трактор
Заменил собой коня.
Поборов, как богатырь,
Глупой косности привычки,
Ты продвинул дело смычки
Без боязни вглубь и вширь.
Есть и минусы… Но мы
Замолчим их деликатно.
Ты ушел. Прийти обратно
Не дано тебе из тьмы.
Твой преемник юн и нов.
Будь готов! - кричим мы звонко,
И в ответ из уст ребенка
Слышен клич: - Всегда готов!

Тоже профсоюзник


- С новым годом, барин! На чаек с вашей милости!

- Во 1-х, я не барин, а во 2-х, в союзе состоишь?

- Состоял когда-то в «Союзе русского народа».

- Оно и видно! Проваливай!


Новогодняя анкета


- Ваши пожелания на Новый год?

С таким вопросом Бегемот обошел всех своих друзей и знакомых. Одни шуточкой отделывались. Говорили, что и так все обстоит больно хорошо. Другие, напротив, говорили, что неплохо бы понизить трамвайную плату до пятачка. Третьи особых пожеланий не высказывали, а просили в долг одолжить до пятницы. Бегемот, не щадя затрат и здоровья, произвел анкету среди некоторых сознательных читателей. Вот наиболее характерные, созвучные эпохе пожелания.


У гражд. Тыкина


Гражданин Тыкин встретил Бегемота восторженно.

- А, Бегемотушка, друг ситный, присаживайся… Ветчинки не хочешь ли? Чудная ветчина… Ах, насчет пожелания? Это можно. Перво-наперво чего я желаю, это пущай государственная торговля увеличивается. А частные купчишки пущай в дыру валятся. А больше пока и желать нечего… Попробуй ветчинки, Бегемотушка. Гляди, жирок-то какой, стерва, розовый. Хороша?

- Приятная ветчина, - сказал Бегемот.

- То-то, - сказал хозяин. - Знаю, где покупать. Может, видел лавчонку наискось. Гаврилова. Подлец купчишка, а товар прелестный. Завсегда покупаю там… Ну, прощайте. С Новым годом вас.


У гражд. Корюшкина


- Перво-наперво, - сказал гражд. Корюшкин, - пожелаю я на Новый год ликвидировать основной вопрос в планетарном масштабе - раскрепощение женщин. Пущай они раскрепощаются, а остальное пока пущай в дыру валится - не до того. Это самый основной, больной вопрос и ответ… Присаживайтесь, гражданин Бегемот. Попробуйте, чего жена настряпала… - Бегемот сел за стол. - Марья! - закричал хозяин жене. - Ах ты, чертова дура, куда запропалась! Гость пришедши, а ты ушедши? Дура соленая. Подай гостю тарелку. Да колбасу нарежь. Да ходи, мымра, веселей. Глядеть противно…

Бегемот отведал кружок недоброкачественной колбасы и, попрощавшись с хозяевами, вышел из комнаты, выплюнув колбасу в прихожей под стол.


У гражд. Дерюгина


Гражданин Дерюгин встретил Бегемота ласково и приветливо.

- Перво-наперво, - сказал гражд. Дерюгин, - на Новый год я пожелаю эту, как ее, - производительность. Пущай эта, как ее, производительность растет. А остальное - это не важно. Остальное пока пущай в дыру валится. Пущай с нового году не будет этих лодырей и прогулов. Праздников тоже пущай будет поменьше… Крещение-то неизвестно, празднуется, ай нет?

- Нет, - гордо сказал Бегемот, - не празднуется.

- Жаль, - с грустью сказал Дерюгин. - А то шибко бы подходяще вышло. Глядите. Первое число праздник? Праздник. Третье число жена именинница? Именинница. Четвертое - вообще воскресенье. Пятое - понедельник. Шестое - Крещение. Ай, жаль, что не празднуется! На ять был бы праздничек. Погуляли бы, а там за дело. Ну, до свиданья, всего хорошего.

Бегемот вышел на улицу, покачиваясь. Болела голова, шумело в ушах и на душе было противно, хотя спиртного Бегемот и в рот не брал. С Новым годом, читатель! Каковы твои пожелания?

* ДУМЫ *
Дмитрий Ольшанский Похвала свинству

Русский быт, осмысленный и щадящий


«Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян».

Ерофеев


Всем терпеливым слушателям праздных споров известен этот поистине бесконечный, родной разговор, возникающий без всякого повода. Разговор, затеваемый потому только, что у каждого русского есть тысяча причин не любить свое отечество, и одна из них - как будто самая убедительная.

- Нет, я совершенно не патриот и даже не понимаю, как можно быть патриотом, - отрезает мой собеседник, гладкий во всех отношениях офисный кузнечик, а иногда и девица, почти что красавица, выстрадавшая юридическим факультетом право на две недели в Париже и еще две в Испании.

- В России холодно, в России грязно, темно, здесь все время хамят: старухи, вечно катящие в метрополитене свои неподъемные сумки, продавцы, недовольные тем, что у них что-нибудь покупают, тетки в окошке, орущие на задающих робкие вопросы просителей. Почему, когда мне нужен был загранпаспорт, вместо этого дамы в ОВИРе рассказали мне все что могли о самых дурных моих свойствах, о любовных грехах всей семьи моей, а вдобавок ударили дверью? Почему прохожие не улыбаются мне на улицах, почему эти улицы заплеваны и обледенели? Почему в супермаркете мне сквозь губу цедят «здравствуйте» и «спасибо», словно я захожу украсть курицу и селедку? Выйдя из дома, я не могу пройти пяти метров, не запачкавшись серым тающим снегом, в автобусе непременно толкают, в церкви шипят, в справочной службе объявляют, что консультант отошел и будет, скорее всего, после второго Пришествия. Здесь кончается день еще до того, как ты толком распробуешь утро, здесь обсчитывают в кассах и приносят остывшее в ресторанах. А цвета! - нигде в мире нет таких блеклых цветов, таких скудных красок. Из любой заграницы всегда возвращаешься переполненный сверканием импортных лиц и пейзажей, благостный, тепленький, и уже в Шереметьево, в озлобленной очереди на паспортный контроль, под хмурым взглядом пергидрольной офицерши-чумы понимаешь: приехали, праздник окончился, впереди ждут хватающие за рукава таксисты-разбойники, пробки, слякоть и русский патриотизм.

Что тут скажешь? Взгляд, конечно, цивилизованный, но неверный. Слушая нечто подобное, я обыкновенно киваю как можно более вежливо и тактично. Стоит ли этаким Костей Аксаковым горячо защищать Родину в ее самых грустных явлениях, есть ли смысл спорить с гладким кузнечиком, а уж тем более с юридической барышней? Исполать им, пусть едут в Испанию, а еще лучше прямо в ад - там отлично натоплено, нет холодов и все черти, не в пример служителям хамских ОВИРов, обладают несомненным демоническим блеском.

- Вы правы, - отвечаю я мягко. - Вы, наверное, правы.

В действительности же все чуть сложнее, чем представляется сердитому благоразумию.

Несомненно, Россия - нечто вроде ледяного ведра, когда его нужно затаскивать на последний этаж и по многу раз, потому что воду «временно отключили». Я и сам, пребывая на Родине, почти ежедневно бранюсь, спотыкаюсь, мерзну, почти что падаю, жмурюсь, боюсь, слегка опасаюсь, занудствую, нехорошо удивляюсь, неумело молюсь, раздражаюсь и во весь голос злюсь - на тетку, на бабку, на консультанта, официанта, прохожих, погоду, судьбу и машину, в которой меня тошнотворным образом укачивает. Но я как-то терплю - и вот почему.

Начать с того, что мне искренне непонятен пафос сияющей заграницы, в которой, как учит нас Епиходов, «все давно уже в полной комплекции». Мир безукоризненной вежливости, не сегодня и не вчера выверенной дистанции, ухоженной улицы, бойких красок, улыбок и добровольных, без всякой полиции, проверок друг у друга удостоверения личности: «А пришел ли вам возраст, чтобы пить и курить?» - это состоявшийся вживе кошмарный сон. Сладкую заграницу может любить только тот, кто не любит свободу, всех ее непредсказуемых, неприличных, неудобных прелестей. Что за радость жить в окружении притворно приятных людей, с кондитерским добродушием создающих невидимые, но от того не менее железобетонные законы и рамки? В подлинно тоталитарном мире «свободы» обязательно нужно быть заодно с кем-то, вести себя в соответствии с некогда прочерченной картой: жертвы колониализма - налево, вновь рожденные христиане - направо, всем полагается своя «идентичность», скидка, улыбка, газон и флажок. Климатический эскапизм, бегство от мусорной русской безнадежности оплачивается коллективизмом, порядком, куда как более невыносимым и ледяным, нежели даже ведро, которое бьет по ногам, когда тащишь его на последний этаж.

Нет уж, пусть я и обречен жаловаться на жизнь, шастая по помойке, но зато сам по себе. Даже за две недели (те самые, что и у любой уезжающей в отпуск курортной девицы) я до невозможности устаю от того, что соблюдал все приличия, спрашивал: «Как ваши дела?» у прохожих, знал свое место и не говорил лишнего. Говорил? Ну разве что так:

Моя идеологическая идентичность связана с культурными традициями и моим русским происхождением, она побуждает меня предпочитать диктатуру, а не демократию, зиму, а не лето, верить в Бога, а не в психологический комфорт. Я приношу свои извинения, это только моя точка зрения.

А вот у пергидрольной офицерши в Шереметьево нет идентичности, зато, должно быть, имеется дубинка или пистолет. Я бы по-розановски расцеловал ее, первого хмурого человека за пару недель, которому, о счастье, неинтересно, как я поживаю, и которому нет нужды отвечать мне на вопрос: «Как дела?». Плохо, конечно, как же еще. Я любуюсь ее молчаливым величием и прохожу дальше - навстречу таксистам-разбойникам, рыкающим в ухо: «В центр, недорого, пятьсот долларов!», серости, слякоти и патриотизму. Свобода - это ругань ближнего, свобода - это свинство дальнего, свобода - это только моя точка зрения на то, как я буду тащить ледяное ведро. Не дотащу - уроню, кругом и так одна лужа, хуже не станет.

Но я люблю Родину не только за это.

Мне нравится русский, московский, вселенски унылый пейзаж - с черными, словно бы выгоревшими ветвями скучного дерева у девятиэтажной небрежной постройки, с деревянными, почти утонувшими в грязи мостками, по которым милиционеры, старухи и закутанные в китайское девочки пробираются на Рождество к монастырю, со случайными ампирными усадьбами, которые от стыда за свое затянувшееся существование прячутся между бензоколонок, рухнувших заборов и плакатов, гласящих: «Юрий Павлинович Подсносов - кандидат честности, кандидат будущего!» Мне нравится стремительность, с которой сугробы съедают улицы, угрюмство, с которым попутчики в вагонах посматривают друг на друга, честность, с которой русский мир открывает тебе свои дежурные бездны, и при этом еще бурчит под нос: проходи, не задерживайся, нечего тут глазеть на нашу «согласованную», непрерывно реконструируемую и потому обреченную экзистенцию. Как эта грустная, неприветливая правдивость непохожа на самоуверенный мир черепичных крыш, ратушных площадей, праздничных пивных и музеев с фарфоровыми королями и стеклянными рыцарями. Но подлинная глубина и объем мироздания, действующий на нервы масштаб происходящего ощутим только в компании типовых заборов и типовых сугробов, ведь живы именно они, а вовсе не подмигивающие музейные короли. «Мир блестит, и я с ним вместе блескучий!» - чувствует посетитель ратушной площади, жизнерадостный, как ассигнация в сто евро. К несчастью, он заблуждается. «Мир типовой и давно „согласован“ кандидатами от преисподней, но, если чудо случится, я буду спасен и не разделю его участи», - надеется озябший прохожий возле девятиэтажки, со всего размаху наступая в ледяную, блестящую лужу. Должно быть, ведро уронили. Тем не менее, чудо случится.

Но и эта неказистая, сложная скудность отечественного пейзажа - не первопричина того, почему мне приходится именовать себя патриотом.

Только здесь и лишь ежечасно принимая за данность, что в любую минуту я могу быть обруган, затоптан, заплеван, обманут, потерян и выставлен вон - я отдельным усилием нахожу в себе такт и терпение. Да, наша Родина нас раздражает, из России слишком часто хочется убежать: ибо здесь в центре мира не мы, но что угодно еще - тьма, зима, продавец, кандидат, офицерша, забор. Кто-то свыше, в конце концов. Нас здесь минимум, и то избыточный. Но именно в силу того, что осознающий свою необязательность, мизерабельность, слабость человек лучше слышит и меньше гордится, у него появляются истинно патриотические чувства - снисходительность, жалость, смирение. Так, отставив желание плюнуть, зевнуть, заткнуть уши, я сажусь подле гладкого во всех отношениях офисного кузнечика, а то и девицы, юридической и курортной. Я смиренно выслушиваю, а затем и поддерживаю их без всякой причины затеянный, праздный и бесконечный, родной разговор о том, как мы все дружно не любим Россию.

Михаил Харитонов Трактат о том, кто сверху

Начальство ненавидеть бессмысленно, выносить невозможно, терпеть необходимо


Девочку нужно было увольнять.

Собственно говоря, ее и на работу брать не нужно было, но тут уж не я решал. Впрочем, потом мне сказали, что решал-то, оказывается, все-таки я и нарешал хреново. Потому что девочка была вовсе даже не маленькой радостью владельца нашего изданьица (как почему-то «все решили»), а просто девочкой, которую кто-то когда-то зачем-то сюда взял. Может быть, даже имея виды - а, впрочем, и Бог с ними. Писать она не умела, учиться не хотела, ходить на работу не считала полезным для себя занятием, и это в ту пору, когда мы гробились как чернышевские, в пожарном порядке осваиваясь и давая продукт. Кроме того, девочке сдуру выписали какие-то совершенно неприличные деньги, «этого только еще не хватало».

Так или иначе, процедуру предстояло провести мне, как завотдела.

Был я тогда пузатым дядькой «ощутимо за тридцать» и считал себя довольно-таки тертым хреном. Не то чтоб чем гордясь - гордиться стоит результатами, а по итогам всех прошлых приключений у меня не завелось ни поместий на Канарах, ни яхт на Сейшелах, ни валютных счетов на Каймановых, едрить их в евро, островах. Из накопленного опыта конвертабельно оказалось тоже всего-то ничего - так, некоторое количество воспоминаний и умение строить из слов предложения. Каковое умение я прекрасно наработал и без того. Но, так или иначе, что-то внутри осело, записалось на корочку: кой-какая второсвежая кисловатая «бывалость», какая, наверное, есть у всех мужчин моего возраста после девяностых.

Я работал в институте, в банке, в семейной фирме, а также трепыхался вольной птицею - то бишь фрилансерствовал во времена, к фрилансу не приспособленные. Мне случалось вести сугубо частные делишки-бизнесочки, и тем же я занимался совместно с большими угрюмыми коллективами. Мне пришлось побывать на разных позициях: руководить - в смысле, «организовывать дело», консультировать, а также работать на свой страх и риск и на дядю (более всего - на дядю). Я хороводился с людьми, от одного вида которых и падальщик блеванул бы, и стервятничал с мохеровыми лапсиками, жадничавшими извести на меня лишний рубль или доллар. Я выбивал обещанное и бегал от исполнения собственных обязательств: и то и другое иногда приходилось проделывать с риском для себя и окружающих. Приходилось также применять силовую дипломатию, самому тоже оказываться ее объектом: один раз меня чуть не гробанули, и пару раз я всерьез подумывал насчет того же самого относительно других людей - слава Богу, не случилось.

Но вот чего мне до сих пор не приходилось делать, так это увольнять кого-либо с работы. По бумажке, типа, увольнять, а не так чтобы. Меня это немножко смущало.

Девочка явилась где-то через неделю после того, как уже всем стало окончательно ясно, что случай безнадежный. Разговор, таким образом, свелся к банальному моему: «Ну чего? пиши» - и минут через пять косо-криво написанной бумажке «по собственному».

«Ну вот, - уныло подумал я в тот момент, - я теперь настоящий начальник. Даже уволил».

Мне стало тоскливо. Не из-за сделанного - ни малейших угрызений совести по поводу произведенной санации я не испытывал, а именно из-за этого самого «я теперь начальник».

Потому что при всем своем опыте планирования и руководства начальником в полном и окончательном смысле этого слова я никогда не был и становиться им в то время не собирался.

* * *

Российское начальство ненавидеть бессмысленно, выносить невозможно, терпеть необходимо. В этих трех соснах и блуждает наш несчастный народ, ища выход. И с завистью поглядывая на заграничные солнечные сосновые рощи, где местные веселые народы тоже не любят своих начальников, но это у них получается как-то веселее, что ли. Говорят, все дело в климате, климат у нас плох.

Посмотрим же, что за сырость такая.

Для начала разберемся, что такое начальник вообще и как он относится к подчиненным. О функциях начальства писаны огромные тома, о методах работы с «персоналом» (словцо, кстати, хорошее - вроде производное от «персоны», что уважительно звучит, а на самом-то деле обозначает быдло, которым помыкают) пропеты песни гомеровы, но мы будем говорить о самом-самом простом, базовом. О чем очень-очень редко вспоминают и о чем в книжках не пишут. Точнее, пишут не все. Не до конца, так сказать. А там, в конце, как раз и прячется любопытное.

Итак. Существует коллектив, и у него есть начальник. Оставим пока в стороне тему «формального и неформального лидерства» и прочую шнягу. Примем для простоты, что начальник какой-то есть. Дальше вопрос: считает ли он себя частью данного коллектива, и если да, то как он к этому факту относится? И, кстати, в чем это самое отношение проявляется?

Дальше просто. Он может относиться к этому факту положительно, нейтрально или отрицательно.

Начнем с первого случая, о котором больше всего и пишут. Допустим, начальник искренне радуется тому, что ему довелось работать с такими замечательными людьми. Конечно, он может на них сердиться за какие-то конкретные косяки. Он может даже кого-нибудь прогнать, буде этот кто-то вконец достанет своей пакостностью и ленью. Но в целом он доволен: коллектив-то у него хороший, «люди как на подбор».

Конечно, тут есть нюансы. Можно любить подчиненных по-человечески, а можно - тем же способом, каким любят собаку, автомобиль или деньги. «Эти ребята зарабатывают для меня три штуки баксов в день» - такое понимание тоже, конечно, позитивное, но все-таки это как-то не очень хорошо. Во всяком случае, начальник, который искренне рад общению с подчиненными и просто ведет их вперед, называется «лидер», а который попросту их эксплуатирует, называется каким-нибудь нехорошим словом. Но все-таки и то и другое - в плюсе.

Как ведет себя такой начальник? Не факт, что он будет добреньким. Лидер умеет выжимать свою команду, как лимон, а свои симпатии к ней использует для повышения результативности. Но, тем не менее, люди, попавшие в такой коллектив, чувствуют - кожей, что ли, - что к ним относятся хорошо.

Довольно часто такие начальники применяют «мягкий», он же «мотивирующий» стиль управления. Они не ругают за ошибки, а хвалят за правильные действия, сотрудникам они не приказывают, а подают идеи, не требуют от подчиненных сверхурочной неоплачиваемой работы, а увлекают примером. Впрочем, слово «подчиненные» они, как правило, тоже не любят, а пользуют слово «сотрудники» или что-то подобное. И это отнюдь не эвфемизм.

Продолжаем рассуждение. Есть люди, которым другие безразличны. Такие начальники считаются «сухарями и формалистами» - если, конечно, им вообще все пофиг, кроме зарплаты. Но довольно часто им не безразлично дело, которым они занимаются. Они им готовы заниматься «хоть с кем», лишь бы персонал подобрался дельный. Если дельный не подбирается, они пользуются тем, который есть, школя подчиненных по принципу «не умеешь - научим, не хочешь - заставим». Таких начальников часто ненавидят, но всегда уважают. Потому что работать они и в самом деле умеют, и научить могут, и заставить - тоже.

На этом описание отношений начальника с подчиненными обычно и прекращается. Но есть ведь и третий случай, о котором умные книжки говорят глухо.

Я имею в виду ситуацию, когда начальник относится к подчиненным с отвращением. Не любит людей, над которыми его поставили, и даже не равнодушен к ним, а «презирает и ненавидит».

Дабы было понятно, о чем идет речь, приведем три примера: школа, учреждение, тюрьма. Возьмем самые что ни на есть идеализированные образы этих заведений, чтобы не отвлекаться. Идеальная школа, идеальная казарма, идеальная тюрьма.

Вот школьная футбольная команда. У нее есть капитан - вихрастый веснушчатый пацан, лихо лупящий мечом по воротам и к тому же не лишенный кой-каких руководящих качеств. Он набрал в команду самых лучших, выиграл школьный чемпионат и теперь нацеливается на районный. Он учил играть в футбол половину школы и каждому преподал что-то полезное. Он знает всех, и все знают его. И хоть он троечник, в школе его боготворят. Даже несмотря на то, что он при всех наварил в бубен тому идиоту, что пропустил гол на второй минуте. Потому что он свой в доску и самый лучший, вот.

Теперь учреждение. Нет, не какая-нибудь там кафкианская канцелярия, где господин старший столоначальник властвует над младшим столоначальником, который для него не господин, зато для помощника этого самого младшего столоначальника он царь и бог. Просто учреждение. Функционер Х заведует отделом снабжения отдела Y чернильницами установленного образца. У него под началом десять штатных единиц. Функционеру Х эти штатные единицы глубоко, абсолютно безразличны - он даже не помнит, кого как зовут, и каждый раз сверяется по бумажке. Он раздает задания и контролирует их исполнение. Чернильницы в отдел Y прибыли по расписанию? Взысканий не будет. Не прибыли? Найти виновных, наложить взыскания. Опять не прибыли? Кого-то следует уволить. «Ничего личного», нафиг персонал.

И третья ситуация. Тюрьма. В железных клетках сидят люди. Мимо них прогуливается охранник. Он ненавидит свою работу, он ненавидит тюрьму, и особенно он ненавидит заключенных. Во-первых, просто скучно. Во-вторых, надо на ком-то срывать зло, а они ему подчинены. В-третьих, они преступники. В-четвертых, если что, ему за это ничего не будет. В-пятых, они его ненавидят, вон глаза у них какие.

И вот он ходит и смотрит, не просунул ли кто пальцы за решетку. И дубинкой - бдыщ по пальцам, бдыщ. Заключенный с воем падает и трясет своей вонючей клешней, нарушает своим поганым ором режим. Открыть камеру, войти и отмудохать, отмудохать засранца. Чтоб лежал на полу, скрючившись, и орал громче, громче, а потом уже и не орал бы, а только подергивался - о, это подергивание избиваемого, уродуемого тела! как бы носком сапога достать его в пах, в самое скрюченное, достать до яиц, чтоб сучеблыш выл и по полу катался, а мы его в р-р-рыло, бдыщ в хохотальник, в з-з-зубы, шоб в горло вбить, и каблуком по хоботу херак, херак, юшка шоб брызнула… на брюки попало, сукападло, за это ему еще! бдыщ! обана! и вот так, вот так… шо, падло, сипишь, вот ща те будет слатенько, репка тебе, а вот по репке, по ряпушке херак, по ребрам, по р-р-ребрам, хруст, сип, брызг с губ, бдыщ, бдыщ, обана, бдыщ.

Теперь вытрем пот со лба и зададимся вопросом: является ли охранник по отношению к заключенным начальником?

Ответ положительный. Да, является. Типовым, добавим, начальником.

Вы уже, наверное, догадались, к чему я клоню. Обыкновенный российский начальник к подчиненным относится не хорошо и даже не нейтрально. Он их ненавидит и презирает. И обращается с ними как тот охранник с заключенными, если, конечно, позволяют обстоятельства. Чаще не позволяют, так как «обана, бдыщ» - это все же в ситуации полной безнаказанности, когда душа пирует в хорошо изолированном от общества помещении, где все под контролем и некуда бежать. Но мало ли способов унижать, плющить, заколбашивать и всячески измываться над доставшимися тебе людишками, не прибегая к физическому насилию?

* * *

Следующий вопрос. А почему, собственно, российское начальство так обращается с подчиненными? За что оно их так?

Ответ скрыт за систематическим смешением понятий «подчиненный» (в рабочей иерархии) и «низший» (в иерархии социальной).

Это смешение настолько распространено, что о нем придется сказать особо.

Что такое подчиненный? Это человек, который по каким-то причинам выполняет приказы другого человека. Дальше включается ассоциативный ряд: «низший, раб, послушная скотина». Но ведь это не обязательно так. Например, больной терпеливо (хотя и без всякого удовольствия) выполняет указания лечащего врача, но это не значит, что он является рабом этого самого врача. Наоборот, это он врачу платит. А в Древней Греции, где этот пример «нерабского подчинения» и был впервые обнародован в качестве аргумента философом-киником Диогеном Синопским (да-да, тем самым, который жил в бочке и как-то раз попросил Александра Македонского не заслонять ему солнце), врач мог быть рабом больного. И что? Это что-то меняло? Ни чуточки.

Или другой пример из той же серии - командная работа. Двое тащат тяжелый шкаф по лестнице, третий семенит впереди и кричит: «правее», «левее», «заноси». Вроде бы он командует, ведь несущие шкаф выполняют то, что он говорит. Но они не его рабы. Напротив, его отрядили «посматривать», потому что мужичонка слабосильный и на таскание шкафа негодный.

Последний пример, со шкафом, отлично объясняет один хорошо известный специалистам факт: если русскому коллективу доверить выбор начальника, люди выберут не самого лучшего, а самого негодного к работе, «вытолкнут вверх балласт». Типа, с тяжелой настоящей работой человек не справится, а вот с легкой - смотреть, куда нести, да покрикивать - вполне может. «Пустяшное дело» - вот как русский человек в глубине души оценивает «начальский» труд.

Последнее, в свою очередь, объяснимо историческими обстоятельствами. Русские в своем естественном состоянии в высшей степени способны к самоорганизации. И до сих пор думают, что способны, если только их не бить, не давить и не мучить. Так или иначе, в ходе делания какого-нибудь полезного дела они довольно быстро договариваются и начинают действовать слаженно. Все, что им требуется - легкая коррекция курса, это самое «покрикивание». Разумеется, для этого сверхчеловеческих качеств не требуется.

На самом деле это уже во многом самообман. Хотя бы потому, что современная сложная деятельность требует куда больше поглядывания и покрикивания, чем таскание шкафов. Но отношение к работе начальника как к легкой, для инвалидов и калек, осталось.

Начальники, в свою очередь, это чуют. Особенно это касается тех, кто и в самом деле ничего такого не делает, а так, коптит небо. Он чувствует презрение, а главное, в глубине души его разделяет.

Теперь вспомним того же охранника. Ему скучно, вокруг преступники, которые его ненавидят, но дубинка у него, право ее применять - тоже, и ему за это ничего не будет. Дальнейшее см. выше. А вот начальник. Ему скучно, вокруг занятые люди, которые его презирают, но у него есть всякие рычаги и административные инструменты, и за их применение ему тоже ничего не будет.

Что начинается?

А вот то самое.

Во- первых, самодурство. Знаменитое самодурство толстопыжего харчка, сидящего в высоком кресле и не знающего, чем еще себя потешить. «А спляши-ка ты мне, Ваня, на столе камаринского, а я буду тебя по ляжкам плеткой охаживать, чтоб лучше скакал».

Во- вторых, и это серьезнее -порча работы. В России начальник сплошь и рядом вмешивается в работу подчиненных с целью ее затруднить, испортить или пустить псу под хвост под каким-нибудь предлогом. Причина: желание найти - или создать - легальный повод для недовольства подчиненным, а также доказать этим самым подчиненным, что они не способны организоваться сами и нуждаются в нем, в начальнике.

Об этом можно было бы рассказать многое. Например, знаменитая манера заставлять людей переделывать уже сделанное в самый последний момент, когда уже поздно что-либо менять - переделывать под любым предлогом, лишь бы люди гробились, корячились и не успевали, чтобы потом сказать смачное «про полимеры». Или, скажем, манера давать непонятные и противоречивые указания, чтобы подчиненный не догадался, чего от него хотят. Или придирки на пустом месте, или бровехмурение и гневное попукивание вместо внятных указаний. Или, наконец, пресловутое «наказание невиновных и награждение непричастных» как финал любого дела. Не нужно думать, что начальник делает подобное просто по глупости - кстати, мнение о начальственной глупости есть порождение все того же укорененного в культуре представления об управлении как о занятии для инвалидов… Нет, это делается полуосознанно, а то и вполне сознательно. Зачем? «Чтоб место знали, чтоб не зарывались», - ответит любой начальник,

По той же самой причине любой бессмысленный главначпупс обожает подчиненных учить. Эта черта именно российского начальственного дуракования особенно омерзительна - и особенно часто встречается в наших палестинах. Знавал я, к примеру, один журнал, претендующий на нишу «интеллектуального чтения для образованных людей», чей главред умудрялся чуть ли не каждый день проводить многочасовые совещания, сводившиеся в основном к его бесконечным монологам. Впоследствии он был вынужден в интересах дела слегка поужаться в плане самовыражения, зато к тому времени появился интернет, и он перешел на электронную почту, засыпая сотрудников «указивками». Другие делали то же самое на бумаге. Кстати, хорошее слово «указивки» очень точно характеризует отношение подчиненных к начальственной педагогике. Думаю, все понимают, что большая часть подобных указивок - это именно что педагогика, для дела ненужная и даже вредная. «Чтоб людишки не зарывались».

Еще одним способом ставить людишек на место является моральная порча коллектива. Начальник демонстративно заводит любимцев из числа самых никчемушных и за то нелюбимых коллективом людей. Иногда это имеет какой-то практический смысл - ну, скажем, приблизить к себе губастую бабенку с попой и сисями, «которую можно», - но довольно часто фаворит или фаворитка отличается от прочих разве что бессмысленностью и говнистостью. Опять же - «чтоб им, сукам, жисть медом не казалась».

И так далее. Примеры можете вспомнить сами.

* * *

Водятся ли на Руси хорошие начальники? Да, и о них мы споем отдельную песню, ибо они того заслужили.

Во- первых, хорошим начальником считается «классический лидер» -то есть человек, который и в самом деле возглавляет и зажигает. По причинам, описанным выше, лидеры чаще всего встречаются в сложных и брутальных сферах деятельности - скажем, среди геологов, пожарников или физиков-ядерщиков. Тут все понятно: слуга царю, отец солдатам, взвейтесь, соколы, орлами, бла-бла-бла.

Во- вторых, хороший начальник -тот, который прикрывает подчиненных от дури наибольшего начальства. Это не столько начальник, сколько заступник и отмазчик, не дающий верхам лезть в работу низов и мешать этой работе. «Наш отстоял отдел перед руководством», - это высокий комплимент, отвешиваемый начальнику за его бескомпромиссное стояние на страже интересов общества.

В- третьих, хороший начальник -тот, кто работает наравне со всеми. Когда все видят, что он тоже делает работу, причем изрядную ее долю. Тогда за ним молчаливо признается право руководить - право компетенции, скажем так.

И наконец, последнее: хороший начальник - тот, который хотя бы не лезет. В смысле, не лезет в дело, которое худо-бедно делается. Разве что попукивает, и то не так чтобы слишком.

Как ни странно, «формальное» начальство - то самое, где функционер Х заведует отделом снабжения отдела Y чернильницами установленного образца, - у нас как-то не приживается. Точнее, оно довольно быстро сбивается на третий путь - именно потому, что начинаются игры в уважение-неуважение.

Разумеется, все это писалось с точки зрения подчиненного. О том, какие проблемы бывают у начальников с нерадивыми сотрудниками, я упоминал в самом начале.

Честно было бы тем же и закончить.

* * *

Я повстречался с девочкой, которую уволил, на одном мероприятии, которое с большой натяжкой можно было бы назвать светским. Девочка к тому времени устроилась пресс-секретарем к одному большому, как медведица, товарищу-гражданину. Он, соответственно, сделался ее начальником, а планировал стать начальником в большем, так сказать, масштабе. По поводу его планов мероприятие и велось.

Выступление товарища-гражданина мне не очень понравилось: вышло неровно. Зато девочка сияла, несмотря на синеву под глазами и осунувшееся личико. Она смотрела на своего патрона как влюбленная кошка, втрескавшаяся по самые ушки. Он тоже посматривал на нее с этакой смесью гордости и опасения: «как теперь-то», «а ведь чего будет», «я женатый человек». Девочка бесхитростно возвращала ему взглядом - «а жить будем своими трудами, милый, ты у меня солнышко и все сделаешь как нужно».

Мне подумалось, что это тот случай, когда отношения начальника и подчиненного установились в настоящую гармонию, ибо они нащупали то самое - область? сферу? трудовой процесс? - то, короче, самое, в чем оба нуждались.

Пресс- релиз был, впрочем, хреновый.

Дмитрий Быков Думание мира

Как быть и ничего не делать

I.

Русская политика есть пьеса. Она разыгрывается в разных декорациях, но без больших композиционных изменений, - случаются разве что стилистические. В четные века - пожестче, в нечетные, когда память еще свежа, - помягче. Вместо тоталитаризма абсолютизм, и вся разница.

Русский мир есть большой зрительный зал, в котором эту пьесу смотрят. Регулярно проводятся кастинги на вакантные роли, чаще на второстепенные, реже на главные. Список действующих лиц известен: в первом действии - революционер-реформатор, во втором - контрреформатор (иногда это одно и то же лицо, которому предоставили шанс показать актерские возможности, сыграв сначала одно, а потом прямо противоположное). В первом действии - поэты-сентименталисты и романтики, во втором - одинокий поэт-государственник. В третьем - дружный хор оттепельных талантов. В четвертом - недружный хор распутных диссидентов. Во втором действии обязателен соратник-отступник, министр или олигарх, низвергнутый в ходе оледенения и высланный, по удачному выражению Владимира Жириновского, «либо в Читу, либо в Лондон». Бывает персонаж, замаливающий грехи юности: когда-то он общался не с теми людьми, но теперь решил стать святее Папы Римского и всех друзей сдал, да и вообще превратился в цербера. Почти у всех русских охранителей было революционное или, по крайней мере, негосударственническое прошлое.

Это не очень интересная, довольно кровавая и не самая оптимистическая пьеса. Она говорит о человеческой природе достаточно горькие вещи, доказывая, что без христианства ничего хорошего не построишь. Она доказывает, что люди, лишенные нравственного стержня, с поразительной легкостью предают себя и друг друга. Правда, у нее есть ряд преимуществ: первое действие играется в стилистике романтической, второе - в ампирной, третье - в барочной, четвертое - в стиле грубого, грязного реализма. Приключения жанра всегда занятны.

В этой пьесе давно расписаны все реплики: всегда знаешь, когда заговорят о «врагах», а когда - о «конвергенции». В ней есть одинокие монологи на авансцене и шумные массовые сцены, в которые вовлекается весь зал. Случается, что страдает не только массовка, но и значительная - до трети - часть зрителей. К сожалению или к счастью, зрители плохо обучаемы и никак не могут запомнить, что в первую очередь во время массовых сцен страдают те, кто сидит ближе к сцене, в первых рядах. Это не мешает всем ломиться в партер. Никуда не двигается только галерка - она сидит себе там и подсвистывает, зная, что занятие это сравнительно безопасное. Иногда, в первом или третьем действии, она умудряется свалить в цирк или мюзик-холл (во втором, консервативном, театр оцеплен).

Большая часть зрителей не рвется участвовать в кастингах и не очень внимательно смотрит пьесу. Она знает, что в первом действии артисты будут распродавать часть сценического антуража, и можно быстро прихватить комод или портьеру, но во втором артисты чаще всего отбирают реквизит, так что и суетиться не обязательно. Отбирать будут так же грубо и решительно, как раздавали. В первом действии обычно говорят: «Берите, сколько сможете взять». Во втором - «Отдайте все, что сможете отдать». Согласитесь, это совсем другое дело. В третьем извиняются перед пострадавшими, а в четвертом публика сама тырит все, что плохо лежит, потому что на сцене царит маразм, и стащить реквизит нетрудно. Но он уже такой ветхий, что суетиться опять-таки незачем.

Именно неучастие зрителей в ходе пьесы приводит к тому, что театр, как на Бродвее, показывает ее раз за разом без особенных изменений. Актеры быстро устают, им самим уже не хочется репрессировать или отбирать. Но в ремарках написано: отбирает, репрессирует. Приходится соответствовать, хотя и спустя рукава. Пьеса играется в последнее время так халтурно, что никто из исполнителей уже не верит ни одному собственному слову. В антрактах артисты подмигивают залу, в паузах перехихикиваются с ним. Но в зал никто из них не спускается: тот, кто побывал под софитами, никогда не вернется в темноту по доброй воле. Некоторых ссылают обратно в первые ряды (или даже на галерку), но обычно артист, уходя со сцены, исчезает в кулисах навсегда, и тьма смыкается за ним. Впрочем, публику из первых рядов это не останавливает: она по-прежнему рвется на роль Вождя Молодежи или Главного Теоретика.

Конечно, если бы публика приняла участие в представлении, она могла бы проголосовать за другую пьесу. Например, за «Вестсайдскую историю», «Французскую любовь», «Варшавскую мелодию»… Но она смотрит «Русскую трагикомедию», потому что ни выбирать, ни голосовать не любит. Большая часть зрителей, если честно, вообще давно уже занимается своими делами, не обращая на пьесу особого внимания. Шуршат бумажками, обмениваются биноклями, дерутся, пересмеиваются, курят. На сцене тоже не особенно заботятся о зрителе и не снисходят до того, чтобы обеспечивать обратную связь. Иногда - в эпизоде «Голосование» - небрежно считают небрежно поднятые руки в первых рядах, а потом так же небрежно пишут на специальной доске все, что захотят. На галерке посвистят и перестанут.

Такая трактовка русского политического, да и общественного, и литературного, и всякого иного процесса снимает любые вопросы о том, почему одни и те же люди в 1917 или 1991 году дружно требуют свободы, а пятнадцать лет спустя так же дружно лобызают ярмо. Почему они с такой легкостью аплодируют людям, говорящим взаимоисключающие вещи. Почему они немедленно забывают низвергнутых кумиров. А заодно - почему наибольшей популярностью у публики пользуются самые бездарные и наглые фигляры.

Дело в том, что всерьез относиться к актеру нельзя, и сам он к себе так не относится. Когда в Алжире зритель застрелил артиста, игравшего злодея, и был за это казнен, их похоронили рядом, поставив памятник: «Лучшему актеру и лучшему зрителю». В России тоже есть такие зрители, но их мало. Большая часть зрителей отлично понимает, что в гримерке у артиста стоят сосиски и кефир, или не кефир, и когда представление прервется на ночь, он все это выпьет и съест, а зрители перекусят в буфете и уснут прямо на стульях, чтобы завтра смотреть пьесу с начала. У наиболее громогласных артистов есть поклонники и даже фанаты, но и самый яростный фанат отлично понимает, что артист не разделяет чувств своего героя; что у героя-любовника жена и трое детей, а у правдолюбца и семьянина пять малолетних содержанок. Убивают, правда, по-настоящему. Но судя по тому, что поток желающих из первых рядов не иссякает, некоторым это нравится.

Зритель не гонится за правдоподобием. Правдоподобия ему хватает в зрительном зале. Зритель любит, когда громко, шумно и пафосно. Когда в первом действии артист яростно дерет глотку за свободу, а во втором поступает ровно наоборот, никто не упрекает его в лживости, потому что это от него и требуется. Ему, так сказать, за это платят. Иногда кто-то с галерки кричит «Не верю!», но он просто не понимает природы театральной условности. Верить - не надо. Надо смотреть.

Вопрос о том, почему зрителю не хочется посмотреть другую пьесу, неуместен. Ему не хочется смотреть никакую. Но раз уж он родился в театре - в гулком помещении, где есть плохой буфет, холодный темный зал и небольшая освещенная площадка - он хочет, чтобы актеры бегали по сцене и его не трогали. Он занят, потому и не вмешивается в пьесу. Вопрос только в том, чем он занят. Кто ответит на этот вопрос - поймет главную и единственную загадку русской истории, но ответа нет, и вряд ли появится.

II.

А между тем это вопрос не праздный; может быть, единственный.

Любой, кто бывал на приеме у местного врача, знает, что этого врача, как правило, больные только раздражают. Они отвлекают его от чего-то главного, заветного, понятного ему одному. Все эти люди - по большей части старые, уродливые, сырые, со своими зловониями, жалобами и прочими глупостями - заслоняют ему прекрасную перспективу, лишают возможности всецело предаться тому единственному, для чего он родился. Он проклинает работу, выбранную только для заработка, и хочет как можно скорее вернуться к заветному. Между тем, как только вы его оставите в покое, он не будет заниматься ничем, во всяком случае, ничем очевидным. Вероятно, это будет исключительно тонкий процесс, сродни творческому, природы которого он и сам вам не объяснит; но это что-то он будет делать со всей страстью, отчетливо понимая, что это и есть его настоящее дело. Внешне это будет выражаться в том, что он будет лежать на диване перед телевизором и читать газету; но это-то и должно навести вас на мысль, что газета и телевизор существуют только для маскировки. Нельзя же одновременно смотреть и читать, особенно если читать и смотреть абсолютно нечего! Человек, лежащий с газетой перед телевизором, занят чем-то исключительно важным и тайным, но нам с нашими убогими органами восприятия этого не понять. Мы можем это постичь только по аналогии, потому что мы сами такие же. Самый точный анекдот об этом - про пьяницу, который лежит в луже и на просьбу маленького сына: «Папа, сделай мне свисток!» - бурчит: «Да, сейчас брошу все и пойду делать тебе свисток…» Между прочим, все правильно. Человек в луже делает что-то бесконечно более важное, чем свисток, но что это - ответить не сможет: в земном языке нет слов для этого.

Эту превосходную черту русского чиновничества подметил еще Достоевский в «Дневнике писателя»: чиновник общается с вами так, как будто вы Бог весть от чего его оторвали, помешали решать мировые судьбы, хотя на самом деле в ваше отсутствие он так и сидел бы неподвижно, «сосредоточив взгляд свой странный в какой-то непонятной точке» (А. Добрынин). Точно так же смотрит на вас любой, от кого зависит в данный момент ваша судьба: железнодорожный кассир, топ-менеджер, непосредственный начальник; даже милиция бьет вас по почкам словно нехотя, особенно раздражаясь от того, что вот, приходится бить вас по почкам, а можно было бы… Что можно было бы?! Этого не скажет вам никто, в том числе вы сами, хотя постоянно отрываетесь от работы под любым предлогом: либо раскладываете компьютерный пасьянс, либо звоните другу, которого сто лет не видели и еще бы сто лет не видеть, либо просто таращитесь в никуда. Но именно в этих паузах и заключен смысл вашей работы: «Больше всего делаешь, когда ничего не делаешь», - сформулировала Ахматова, самый русский из русских поэтов столетия.

Недеяние - важный жизненный принцип русского человека, хотя это, конечно, не самое точное слово. Недеяние предполагает праздность, а русский человек в моменты кажущегося безделья как раз что-то упорно и сосредоточенно делает, но это что-то не может быть описано грубыми материалистическими терминами. Думаю, это разновидность особенно тонкой связи с миром, которую и сам связывающийся не всегда осознает. В любом случае любое человеческое действие так или иначе разрушает прекрасный, данный нам в пользование, совершенный и гармоничный Божий мир. Вероятно, главная функция русских на Земле как раз и заключается в сохранении ее гомеостазиса, status quo, в незыблемости каких-то коренных установлений. Прочий мир куда-то движется - и это движение почти наверняка приведет к концу; русский мир застыл в своем театре - и это единственное, что удерживает Вселенную от краха. Роль балласта на мировом корабле кому-то покажется унизительной, хотя, на мой взгляд, ничего унизительного в ней нет, но такой читатель может предложить другой термин. Важно одно: для русского человека лучше ничего не делать (и заниматься в это время тонким самоусовершенствованием), нежели делать и тем предавать свою бессмертную душу.

Причины этого суть многи: во-первых, любой результат трудов, в силу устройства нашего театра, в любой момент может быть безвозмездно отчужден. Такое отчуждение случается раз в сто лет, а иногда и чаще. Кулак и батрак уравниваются, купец и грузчик меняются местами, бывший ничем ненадолго становится всем, а потом возвращается в ничто уже окончательно - словом, и так, и сяк лучше выходит не суетиться. Во-вторых, русская конъюнктура меняется так, что все, считающееся сегодня хорошим, завтра автоматически окажется плохим: в результате сегодня вы передовик и ударник, а завтра сатрап и идиот. В-третьих, Россия очень зависима от привходящих обстоятельств: только что ваш труд имел смысл, но вот пришло новое сообщение или распоряжение - и все, что вы делали, надо остановить и забыть. Дело в том, что всякая работа здесь тоже ситуативно обусловлена: нельзя просто делать что-то хорошее, так не бывает. В России нет вещей объективно хороших и объективно плохих: даже вера в Бога может быть вменена вам в преступление, что уж говорить об отношении к конкретному человеку! Раз в сто лет, на протяжении пьесы, обязательно окажешься прав: прав будет и тот, кто ворует, и тот, кто массово репрессирует, и даже тот, кто сидит на галерке, посвистывая (грубо говоря, он прав всегда). Поэтому если вы, допустим, строгаете палку, то с точки зрения одних людей вы коллаборационист, а с точки зрения других - корыстолюбец, ничем не брезгующий ради личного обогащения. Очень трудно найти в зале зрителя, с чьей точки зрения вы просто строгаете палку. Еще труднее найти человека, заинтересованного в том, чтобы палка была выстругана. Все, что в России должно быть сделано, делается само, не благодаря, а вопреки усилиям. Все, что не должно быть сделано, несмотря на любые усилия, сгниет и сгинет, как следы героически проложенной железной дороги за год исчезают в траве.

Большинство действий, которые навязаны местным чиновникам, бюджетникам и простым работягам, совершенно бессмысленны: их можно было произвести с куда меньшим напряжением, но в России все совершенно сознательно устроено так, чтобы результат труда был минимален, а затраты максимальны. Человек, работающий много, обречен всю жизнь оправдываться; человек, двадцать лет снимающий одну картину, пишущий одну книгу или не делающий ровно ничего под предлогом напряженных духовных исканий, становится культовым героем. Если бы Норштейн снял столько, сколько Миядзаки, его считали бы продавшимся масскульту. Если человек умеет чуть больше, чем требует профессия, его дружно осудят за неформат. В сущности, вся российская система устроена так, чтобы жители страны работали как можно меньше. В этом смысле лозунг эффективности, навязываемый нам в последнее время, неорганичен, но понимать его надо специфически: ведь сторонники эффективности первыми стремятся нейтрализовать тех, кто имеет талант к какому-либо делу. Тех же, кто умеет имитировать деятельность, поднимать вихрь и создавать суету, менеджеры используют весьма активно, ибо нуждаются в дымовой завесе для консервации существующего порядка вещей. Любая революция в первую очередь уничтожает тех самых трудящихся, во имя которых делается. Это повторяется с таким постоянством, что требует изучения - если, конечно, мы хотим получать от своей истории эйфорию, а не депрессию.

III.

Возникает естественный вопрос: чем должен зарабатывать правильный русский человек?

Ответ: Россия в этом смысле действительно Божья, потому что правильный русский человек должен доверять Богу. А Бог содержит же птиц небесных, которые не сеют и не пашут: не лучше ли мы птиц небесных? Автор этих строк многажды замечал: чем больше он над чем-нибудь трудится, тем меньше за это получает, а, то, что не стоило ему вовсе никаких усилий, напротив, приносит деньги, вполне достаточные для поддержания жизни.

На одной творческой встрече мне задали вопрос: «А что вы делаете, когда вам категорически не хочется писать?» Я начал было делиться нехитрыми рецептами - типа сочиняю всякий бред, пока инстинкт чисто механически не заставит пальцы напечатать что-нибудь внятное - но вдруг неожиданно для себя честно признался: «Вообще-то, когда очень не хочется, я ничего и не делаю». Этот ответ вызвал бурные аплодисменты - все присутствующие, видимо, поступают так же, ибо человек способен воспринять лишь то, что и сам давно практикует, не отдавая себе в этом отчета. Есть гениальная формула Григория Сковороды: «Благодарение Богу, создавшему все нужное нетрудным, а трудное ненужным». Поскольку в России - в силу климатических и политических условий - трудно почти все, то, стало быть, почти ничто и не нужно. А нужно то, чем русский человек готов заниматься всегда и с радостью: размножение, изменение сознания (при помощи алкоголя, а не разрушительных наркотиков), сочинение бесполезных текстов, дружеское общение, медитация. Это и есть русское дело, плюс то таинственное, что все мы делаем, когда им заняты. Перефразируя Стругацких, я полагаю, что в эти минуты мы думаем мир; что весь остальной мир, собственно, и является плодом воображения русского человека, его тихой и меланхолической задумчивости, от которой нас лишь отвлекает суетливая повседневность.

Прав человек, которому не хочется идти на выборы или митинги. Прав и тот, кому хочется идти на митинг, ибо этот митинг отвлекает его от ненужного труда (но первый более прав, ибо воздерживается и от труда, и от митинга). Прав человек, лежащий на печи: от его лежания на печи для человечества больше пользы, чем от несчастного живого механизма, завинчивающего болты на конвейере. С этого конвейера сойдет машина, которая изгадит мир выхлопами, кого-нибудь задавит или кого-нибудь доставит не туда. «Не туда» - потому что любое место, кроме лежанки, является ложным адресом: нигде больше не будет хорошо. Нельзя называть это русской ленью: русский человек ни в коем случае не ленив. Он страшно трудолюбив, ибо нет ничего трудней сосредоточенности. Но результат его труда неочевиден и тонок, и потому Запад, стремительно летящий в свою бездну, тщетно завидует нашей медлительности. Он движется очень быстро, но к пропасти; мы движемся по кругу, но этот круг переживет всех.

И не нужно отвлекать зрителей от тех странных перешептываний, задумчивого шелеста или просто неподвижной медитации, на которых они сосредоточены на всем протяжении спектаклей. Там, на сцене, гремят витии, идет журнальная война, а в глубине зрительного зала вековая тишина, нарушаемая лишь смешками на галерке. Эти смешки тоже зачем-то нужны: все лучше, чем перестраивать театр.

Перестроить его нельзя. Он рухнет.

Это же относится к мирозданию в целом.

Захар Прилепин Снять черную ржавчинку, вскрыть белую грудочку

Крестьянская война, которая не случилась в старой Руси ни разу

***

 Смешно и грешно говорить об этом, но меня всегда будет мучить одно кромешное желанье: побывать в той станице, где родились Степан Разин и Емельян Пугачев. Они ведь родились на одной краюхе земли, с разницей почти в сто лет, два атамана великих разбойных войн. Что за огненный вихрь возникал там, над местом их зачатья?

…Станица имела прозванье Зимовейская…

Я хочу туда больше, чем в любые столицы мира, в жареные южные города и выбеленные северные.

Мне кажется, что выйдя на донской берег по той земле, по которой ходили они - два буйных бунтаря, угодив ногой им след в след, глотнув зимовейского воздуха, заглянув в ту воду донскую, рассветную или закатную, в которую заглядывали они, я б разгадал, отчего Степан и Емельян были такими, к чему родились, как прожили свою страшную, красивую жизнь.

Не сложится разгадка русского бытия, пока не поймешь, что за бурливая кровь торжественно и злобно пронесла их по пыльным степям, высоким водам, шумным городам и всмятку ударила головами о Лобное место.

Но станица Зимовейская навечно полегла под донскою водой: переустройство мира человеком поглотило ее, как распутинскую Матеру. Нет больше на свете Зимовейской, не увидеть ее.

Где-то там, в непроглядной мути, по вязкому дну бродят черные в темноте и радужные при свете призраки. Никогда не коснуться мне их.

И я печалюсь.

***

 Даже странно, если б люди, носившие такие грозные имена, как Степан Разин и Емельян Пугачев, не устроили бы кровавые свары. Сама судьба их в именах заключена, разве не слышна она?

Да и два иных смутьяна, хоть статью пониже и дурью пожиже, тоже носили славные прозвания: Иван Болотников и Кондратий Булавин.

У русской истории хороший вкус, тонкий слух. При Разине, к примеру, был славный сотоварищ, на первых порах - равный ему, звали - Сергей Кривой. Но не мог Серега Кривой стать предводителем бунта, не мог и все. А у Пугачева, - всякий, кто читал великую драму Есенина, знает, - был Хлопуша. Славным, бурным, с рваными ноздрями - таким запомнился Хлопуша, но с его прозванием можно было стать лишь забубенным разбойником. А истинную смуту раздуть мог лишь Емельян свет Иванович.

Как поэму читаешь русские исторические хроники: где Долгоруким, Боротянским и Трубецким противостоят Разины, Булавины и Пугачевы. Две России - державная и окраинная, окаянная, мозолистая - сходились лоб в лоб: Шекспира на них нет.

У русской истории хороший вкус, говорю. Хотя горчит, горчит.

***

 Разин в истории смут - фигура самая любопытная; тому и народная память доказательство: ни о ком больше на Руси не сложено такого неперечетного множества песен и сказаний.

Объяснения просты: народ, может, и наивен, но никак не дурковат, память его хоть и плывет порой как в дурманном сне, но все же не расплывается до полной потери очертаний.

Первый в сем списке - Иван Болотников. Идеальная фигура для авантюрного романа. Холоп князя Телятевского-Хрипуна. Юным, взгальным парнем бежал он на Дон, что сразу выдает фигуру лихую и склонную к приключениям. В очередной казачьей схватке захвачен татарами в плен, продан туркам, турками посажен на галеры. В морском бою турок бьют итальянцы, - таким образом Иван, заметьте, Исаевич попадает в Венецию. Колобродит там некоторое время, затем добредает до Польши, где знакомится с одним из мимолетных Лжедмитриев - то был дворянин Молчанов, который позже стал помогать куда более маститому самозванцу, оставшемуся в истории под кодовым именем Лжедмитрий II.

На дворе стоит 1606 год, только что убит Лжедмитрий I, он же Гришка (а кому и Юрий Богданович) Отрепьев.

Лжедмитрий II оказался Болотниковым очарован, и, судя по всему, очаровал и самого Ивана Исаевича. В итоге Лжедмитрий II отправляет Болотникова в Путивль, к своему сообщнику князю Шаховскому. Того, кто сносил уже холопью шкуру, разномастную одежку казацкой голытьбы, рубище татарского пленника, ничтожного раба на турской галере и венецианского, прости Господи, бомжа, - того теперь князь встречает как царского посланника.

И ведь не прогадали, подлецы, поставив на Болотникова!

После первого пораженья в противостоянии с воинством Шуйского Болотников одерживает блестящие победы: бьет, к примеру, с полуторатысячным своим наполовину сбродом пятитысячную армию князя Трубецкого.

Долго после этого бросала судьба Ивана Исаевича из стороны в сторону, но надо понять, что учинил он все же не крестьянскую войну, но служил (скорей всего, искренне) подлому самозванцу, и за спиной его была жадная до русского простора Польша. Крестьяне ж просто к делу пришлись, если и были они.

Все закончилось, когда царь Василий Шуйский в кровавых муках загнал, наконец, Болотникова сотоварищи в Тульский Кремль и, перекрыв плотину, Кремль тот затопил - так что подмоченному Ивану Исаевичу пришлось пойти на переговоры.

В смурной октябрьский день Иван Болотников прибыл в царский стан и стал перед Василием Шуйским на колени. Положив себе на шею саблю, сказал: «Я служил верно тому, кто называл себя Димитрием в Польше - справедливо или нет, не знаю, потому что сам я прежде никогда не видывал царя. Я не изменил своей клятве ему, но он выдал меня. Теперь я в твоей власти, если хочешь головы моей, то вот отсеки ее этой саблей; но если оставишь мне жизнь, то буду служить тебе так же верно, как тому, кто не поддержал меня».

Надо сказать, что Шуйский обещал Болотникову оставить жизнь, но слова не сдержал: в итоге Ивану Болотникову выкололи глаза и утопили его в проруби. Было то в 1608 году.

Может, если бы не загнали бесстрашного вояку и гуляку под лед, история развернулась бы иначе, и прости Господи, и Шуйского бы не свергли, и Минин Козьма с князем Пожарским не понадобились бы в русской истории.

Но это я все так, так, впустую дуркую: историю не поменять.

***

 Кондратий Булавин объявился ровно сто лет спустя - он был казаком племенным, породистым; говорят, что дед его хранил булаву войскового атамана, хотя тут, скорей, имеет место поздняя придумка, зато отец точно был станичным атаманом.

В 1705-м Кондратий Афанасьевич начал колобродить на Дону, побил карательный отряд князя Долгорукого, стал войсковым атаманом, умертвив атамана предыдущего, государю не перечившего. Отправил своих есаулов взять Азов, который был тогда под турками, но не взял.

Булавинская буча тоже так и не стала войной крестьянской, за пределы Донской земли она вовсе не вышла; к тому же подлая молва связывала имя Булавина с Мазепой. То, скорей всего, ложь, но в ней, надо понимать, намек.

Совсем некрасиво, что булавинское буйство пришлось на разгар войны со шведом: представляю, как был раздосадован государь Петр Алексеевич нежданной дуростью казачьей.

3 июля 1708 Карл XII одержал победу в битве при Головчине над русскими войсками под командованием генерала Репнина - это было крупное пораженье России, а тут Булавин еще… но спустя четыре дня, 7 июля Булавина застрелили свои же.

Без малого семьдесят лет спустя громко объявился донской, зимовейский, многое повидавший казак Емельян Пугачев, отвоевавший свое в двух войнах, поскитавшийся вдосталь, выдававший себя черт знает за кого - от богатого купца, приехавшего из Царьграда, до Петра III.

Как самозванный император Петр Ш он учудил самую большую смуту в России, хотя и ее русской народной назвать трудно: проходила она сначала на Урале, где русские люди были наперечет, а потом на Нижней Волге - никаких пахотных, почвенных, нутряных русаков во множестве там не наблюдалось. Воинство Пугача составляли инородцы, шальные казаки и прочая веселая сволочь, мало способная к войне: в итоге под Царицыном немец Михельсон с трехтысячным отрядом разбил наголову десятитысячное войско Емельян Иваныча.

10 января 1775 Пугачева казнили в Москве: «Экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать его; сорвали белый бараний тулуп; стали раздирать рукава шелкового малинового полукафтанья. Тогда он сплеснул руками, опрокинулся навзничь, и вмиг окровавленная голова уже висела в воздухе».

Пугачева, пожалуй, помнили бы не меньше Разина, но он запутал следы со своим самозванством, народу разобраться было непросто, «казак или царь».

***

 Разин - иное дело. Его самый памятный народу бунт произошел шесть десятилетий спустя после болотниковских баталий и за три десятилетия до булавинской блажи. Так что иные разинские работнички еще успели почудить при дядьке Кондратии.

Знаменательно, что зачинщик едва ли не самого кровавого разброда на Руси в молодости дважды ходил на богомолье в Соловецкий монастырь, пересекая огромную землю от Азовского до Белого моря - почти две тысячи километров пути. Впервые Разин добрался до Соловков осенью 1652 года, будучи юношей лет двадцати трех, после неоднократного участия в походах к турецким берегам. И второй раз - снова осенью, уже 1661 года - сразу после того, как представлял Войско Донское в переговорах с калмыками, которые провел успешно.

Он был дипломат и знал восемь языков: татарский, калмыкский, персидский и прочие восточные, хотя, возможно, еще и польский - в Польше он тоже в юности повоевал; там, к слову сказать, очередной князь Долгорукий повесил брата Разина Ивана Тимофеевича за самовольную отлучку с позиций.

…Не надо бы у русского человека брата вешать - каждый раз это кончается нехорошо…

Брата Степану пришлось простить, но, видно, злоба затаилась навсегда.

Спустя два года после богомолья, с ведома войскового старшины, Разин во главе казачьего отряда совершает военный поход на крымцев. В бою под Молочными Водами отряд Разина одерживает победу, о чем было отписано государю Алексею Михайловичу.

Но, видно, не того хотелось уже Разину, тесно ему становилось и муторно.

Есть песня такая: «…Стенька Разин разъезжал, себе что ни лучшего казака шельму-разбойничка выбирал: „Кто бы во синем море достал ты желтого песочку, да чисто-начисто вычистил мой вострый булатик, снял бы с него черную ржавчинку, да навострил бы его востро-навостро, да и вскрыл бы мою белу грудочку, да и посмотрел бы в мое ретиво сердце, отчего оно больно болит…“»

Отчего болело? Ведь болело же, если он то молиться шел за тридевять земель, то во своей донской земле казачьей вдруг почувствовал себя чужаком, дикарем, изгоем. А он ведь был крестник атамана всего войска Донского! Крестник!

Но пошел поперек казакам.

Другая песня есть об этом: «У нас то было, братцы, на тихом Дону, на тихом Дону, во Черкасском городу, породился удалой добрый молодец, по имени Степан Разин Тимофеевич. В казачий круг Степанушка не хаживал, он с нами, казаками, думу не думывал, ходил, гулял Степанушка во царев кабак, он думал крепку думушку с голытьбою: „Судари мои, братцы, голь кабацкая…“»

Так все и было. Не найдя пониманья в отяжелевшем казачестве, Разин отправился в верховые донские городки, где осело недавнее беглое мужичье - ну, наподобие помянутого Болотникова: которым прежняя жизнь не дорога стала, а новой не было никакой. Сколотив себе ловкую банду весной 1667 года, сорокалетний Разин самовольно, без разрешенья атамана Войска Донского, идет на Азов, но не решается на штурм и вертается обратно. Слабовата пока его вольница: он-то это понимал, злой и умный вояка.

Жрать, впрочем, чего-то надо было всем им, и Разин начал беспредельничать. Поднимаясь вверх по Дону, его работнички «многие казачьи городки разоряют, проезжих торговых людей и казаков грабят и до смерти побивают», «многих хозяев и работников бьют и вешают беспрестанно».

Так Разин из удачливого дипломата, профессионального военачальника (царю о нем писали!) превратился в шельму, в негодяя и убийцу. Сам захотел такой судьбы, осмысленно, земной свой путь пройдя за середину.

Перебравшись с Дона на Волгу, работнички его грабанули богатый караван, изрубили начальных людей, целовальников, с патриаршего струга трех «повесили на шоглу за ноги, а иных за голову». Тут, кстати, переметнулся к Разину весьма характерный тип - приемный боярский сын Лазунка Жидовин - ну, или, если хотите, жид Лазарь. Так и остался он с атаманом и был вполне в чести. Любопытно-с.

Смутьяны спустились вниз по Волге, перебрались на Яик и подлым обманом взяли Яицкий городок, где зазимовали.

Когда оттаяли зимние льды, отогревшиеся стенькины работнички двинули по Еврейскому, - оно же Хазарское, оно же Каспийское - морю. К персидским берегам.

Иные думают, что Разин отправился персов жизни лишать и жилища их грабить, но все не так было, а наоборот: Степан свет Тимофеевич, уставший от русского житья, предложил шаху принять его в подданство, чтоб бить узбеков, хотя можно и кого иного, тут не важно.

Шах тянул и тянул время, никак ни на что не умея решиться, и, скорей всего, захотел в итоге казачков надурить и перерезать, но дипломат Разин оказался и умнее, и коварнее.

Поняв, что шах затягивает переговоры, чтобы войско собрать, Разин опережает супротивника и начинает резать персов сам, и с непотребной наглостью грабить прибрежные персидские города.

Так казачки атаковали Астрабад, порезали всех мужчин, зачистили жилища и увезли восемьсот женщин на остров в двух днях пути от города. Разинский казак, взятый позже в плен, рассказывал, что оргии на острове были такие, что иные разбойнички не выдерживали и умирали. Хотя, конечно, и морская водичка, и морская погодка, и иные, новые излишества от куренья неведомых трав до принятия неведомых напитков губили вчерашних черноземных мужиков.

Ну да зато это счастьем было все равно: вырваться однажды из рязанской своей, в четыре избы, деревни, забыть про подати и оброки да очутиться вдруг посреди Еврейского моря меж черномазых баб полуголых, дурных напитков и веселящего дыма. А? Каково?

Разин был нашим, русским, вполне удачливым пиратом. То было время золотого века пиратства. Ровесником Разина был Генри Морган, перебравшийся из Англии к берегам Испанской Америки, создавший свою пиратскую флотилию; головокружительная судьба его закончилась тем, что он стал первым вице-губернатором Ямайки. И много иных, ему подобных, куролесило тогда по морям и океанам.

В качестве курьеза заметим, что в том же 1667 году д?Артаньян был повышен в чине до капитан-лейтенанта, фактически став командиром первой мушкетерской роты - выше его был лишь король, номинальный капитан мушкетеров.

Море тем временем (Еврейское море) сделалось бурным, и раскаявшиеся стенькины разбойники сочли это наказаньем за их оргии и дебоши. Говорят, что часть женщин они принесли морю в жертву, чтоб успокоить стихии, но, возможно, это ложь. Разве что больных дурными болезнями утопили. В любом случае море успокоилось. Казаки еще погуляли по волнам, пограбили любых встречных и отправились поближе к дому, напоследок разбив четырехкратно превосходившее их в численности персидское воинство и взяв в плен сына Менеды-хана - сам хан едва унес ноги.

Несметно богатый Разин вернулся на Дон. Отныне слава его ширилась неустанно: первые песни о Степане Тимофеевиче сочинялись уже в те дни, и два столетья подряд создавались все новые и новые. Всю зиму 1669 года Разин шлет гонцов к гетману Правобережной Украины Петру Дорошенко и атаману Войска Запорожского Ивану Серко - подбивает товарищей для задуманного. Чуть позже отправляет он гонцов к опальному патриарху Никону. Только Генри Моргану не написал, а тот бы вдруг и откликнулся.

И Серко, и Дорошенко, и Никон будут мучаться, раздумывать, тянуть время, но Разина не поддержат. А если бы поддержали - лопнула бы Русь как арбуз, и вывалилась наружу совсем иная русская история. Как все-таки часто проходили мы по этим огненным рубежам: опасаясь оступиться то ли в русский рай заповедный, то ли в рыжее, смертельное пламя и черную золу.

В мае 1670 года начался поход втрое увеличившегося воинства. Разин совершил ту же ошибку, что и Пугачев позже, - не пошел в черноземье, по воронежам и рязаням, а вновь закосил налево, на волжское малолюдье. Казаки вообще привыкли либо к воде, либо к седлу.

На Волге - к пришедшим к нему - обратил Степан Разин свое гордое и заветное: «Я пришел дать вам волю!»

Но сам снова увильнул от мужика и спустился по Волге вниз, к неприступной Астрахани, которую, впрочем, захватил легко и завис там на два пьяных месяца, потеряв самое дорогое в любой борьбе - время.

Видно, вновь раздумывал: может, на хер ее, эту Русь - и снова в Еврейское море уплыть, и сапоги помыть у персидских берегов.

Но не пошел-таки в Каспий - а поплыл вверх по Волге. Взял Самару, Саратов и выплыл под Симбирском, красивый, потный, удачливый.

На Руси, надо сказать, казачки вели себя не столь дурно, как в Персии. Бояр, да, резали - но решение о казни почти всегда принимал городской круг: и если горожане просили оставить воеводу в живых - оставляли.

После взятия очередной крепости и следовавшего за сим событием праздника Разин запрещал пьянство. Сам, может, и пил, а казачкам не велел. За кражу попавшийся разбойничек убивался на месте. Блуд являлся непрощаемым преступленьем в среде разинцев: за насилие наказывали больно, а то и смертельно. А в Астрахани Разин вообще запретил не то что непотребство, но и произношение на улицах матерных слов. От ведь как, а вы говорите: русский бунт, русский бунт.

Разномастных жителей захваченных волжских городов Разин «приводил к кресту» - они принимали присягу, обещая «за великого государя стоять» и «Степану Тимофеевичу служить». И чтоб ни у кого не возникло сомнений в верности атамана государю и церкви, усадил он на свои струги лжецаревича Алексея Алексеевича и лжепатриарха Никона.

Как всякий великий смутьян, Разин понимал суть русского человека, который даже бунтовать против своего хозяина хочет заедино с царем и с патриархом.

Рижская газета «Северный Меркурий» в номере от 5 сентября 1670 года сообщала то ли в ужасе, то ли в радости: «…все приезжающие из Москвы подтверждают вести о мятеже. Глава его велит себя титуловать „князь Степан Разин, атаман“. Он, можно сказать, держит в своих руках оба больших царства - Астраханское и Казанское и берет один город за другим».

В рижской газете писали почти правду: под Разиным находилась вся низовая Волга - крупнейшие города: Астрахань, Черный Яр, Царицын, Саратов, Самара. Окруженный Симбирск сидел без воды. Полдороги до Москвы было пройдено, остались Казань, Нижний Новгород, где Разин намеревался зазимовать, Муром и Рязань.

Но под Симбирском удача отвернулась от Разина. Подошедшее воинство князя Боротянского поломало хребет разинским разбойничкам. (Как же после этого в Симбирске было не родиться одному раскосому мальчику!)

Побросав мужиков, которым Разин не верил никогда, на немногих стругах позорно сбежал он на Дон. Дурная слава обгоняла его: городские ворота в Саратове и в Самаре Разину уже не открывали.

Несколько месяцев метался несчастный атаман по донским станицам, зазывал казаков погулять по разбуженным русским просторам, но казаки не шли за ним.

Прошла зима, и пока Разин клял и резал несогласных с ним казаков, бунт в черноземной Руси все разгорался и разгорался, и имя разинское несли из уст в уста, как золотой цветок.

А он ведь предал, предал русского мужика, только что разлепившего глаза. Пнул и оставил одного под Воронежем и Рязанью, под Тамбовом и Нижним…

Мужика этого резали и били нещадно: только в Арзамасе воевода Долгорукий казнил одиннадцать тысяч смутьянов. Напомним, что самое жуткое проявленье бессмысленного и беспощадного бунта случилось в Астрахани, где при Разине было убито… 66 человек.

Весной Степан свет закатный Тимофеевич собирался снова вернуться вверх по Волге, но в сырой день 13 апреля его пленили сытые да домовитые казаки и повезли в Москву.

И апрель везли, и пол-мая везли - словно на новое богомолье отправился Разин сквозь расцветающую русскую природу.

В Москву въезжал он в клетке, стоял привязанный, с раскинутыми, как на распятье, руками, а брат его, Фролка, тоже побузивший свое, бежал, словно собака, за телегой, прикрепленный цепью за шею.

Разина пытали две недели, но он ничего не сказал.

6 июня 1670-го четвертовали на Красной Площади, принародно. Он поклонился на три стороны - минуя Кремль и присутствовавшего при казни государя Алексея Михайловича и его бородатую свиту. В народных песнях Степана Тимофеевича Разина казнит не Алексей Тишайший, а Петр Первый: несколько мелковат в народном понимании оказался Алексей Михайлович для народного заступника. Великана должен великан казнить, как иначе…

Когда Разину отрубили уже руку и ногу, брат его Фрол смалодушничал и закричал, чтобы избежать казни, что откроет государю тайну… Разин - два недели беспрестанно пытаемый - с отрубленной рукой и ногой, крикнул брату:

- Молчи, собака!

Видите этот огрызок человечий? - паленый, горелый, с безумными глазами, с животом, изуродованным каленым железом, но кричащий истово: «Собака, молчи!» - видите, нет? Этим криком снял он с себя не один грех, а многие. Так надо уметь умирать.

***

 Подверстывая самозванные итоги великих смут, можно сказать лишь одно: хоть и не дошли толком буяны до черной, буйной, грязной Руси, но тут их как ждали тогда, так и ждут до сих пор.

И не знали смутьяны мужика, и не жалели, и предавали его: а мужик все тянулся и тянулся кровавыми пальцами к своим стенькам и емелькам - подальше от долгоруких и трубецких.

Казачьи бунтари были пассионариями в чистом виде: людьми, которым всюду невыносимо тесно. Но ведь и русскому мужику тесно тоже, особенно когда у него сидят на шее и бьют пятками по бокам: н-но! пошел, мужик! вези, мужик!

Мужик везет, везет, а потом нет-нет да обернется: может, нагрелось зарево где-нибудь у Царицына, может, пора уже, а? Может, дойдет хоть раз от станицы Зимовейской до его проклятой улицы праздник…

…Праздник сладкий, а потом соленый. Но сначала сладкий…

Лидия Маслова Матрешки

Наша красавица: особые приметы


При попытке визуализировать перед мысленным взором понятие «русская красавица» первым делом проступают стереотипные лубочные детали: кокошник, сарафан, коса до пояса толщиной с руку. Лицо типичной обладательницы всех этих сувенирных атрибутов, точнее, ее собирательный фоторобот, составляется в голове как-то неохотно и без особого эстетического наслаждения: память подсовывает то жирных кустодиевских купчих у самовара, то фотомоделей с рекламы валютного магазина Beryozka, то иллюстрации к русским народным сказкам, и по этим фрагментам опознать русскую красавицу, идентифицировать ее как конкретную личность трудно - это скорее обобщенный символ нашего гостеприимства, благосостояния и процветания. В этом смысле трудно назвать десять различий между цветущей русской девушкой и не менее цветущей немецкой.

Популярное изобразительное искусство дает мало полезной информации об исторически сложившемся эталоне нашей национальной красоты, который в целом вырисовывается довольно грубым и неизящным: это крупная, статная деваха с круглым лицом, широкими скулами, ровным румянцем и соболиными бровями. То есть это какая-то физиологичная простонародная красота, которая синонимична здоровью и вселяет в окружающих самцов репродуктивный энтузиазм, однако особой художественной ценности не представляет. Словесные описания исконно русской красавицы, которые можно раскопать в сказках, довольно расплывчаты: вот, казалось бы, женщина, у которой в паспорте значится «Василиса Прекрасная», но к этому паспорту не прилагается никакой фотокарточки, которая могла бы разъяснить суть Василисиной прекрасности и намекнуть хоть приблизительно, за что именно в нее влюбляются цари и каким статям так завидуют мачеха и сестры. Доподлинно известно только, что у главной нашей сказочной красавицы белые руки, несмотря на то, что она вкалывает, их не покладая.

Сказочную мораль о том, что прилежный труд делает не только человека из обезьяны, но и из женщины красавицу, с воодушевлением подхватил поэт Некрасов: если почитать его поэмы внимательно, то выходит, что сельскохозяйственные работы на свежем воздухе - основная причина того, что в русских селеньях водятся выдающиеся женские экземпляры. Возможно, когда женщина останавливает на скаку коня - это действительно красиво, однако при попытке определить русскую народную красоту каким-то менее физкультурным способом, Некрасов смог выдавить из себя только сакраментальное «посмотрит - рублем подарит», и это, если вдуматься, довольно сомнительный комплимент: получается, красива та женщина, при взгляде на которую мужчине начинает казаться, что у него в бумажнике прибавилось денег. Тут, наверное, в Некрасове подсознательно говорила неизбывная мужская печаль насчет того, что красавица - это чаще всего никакая не прибавка к бюджету, а наоборот, черная дыра в нем. Русская красавица в этом смысле - особенно опасная бездна, потому что еще почти не испорчена иностранными феминистскими представлениями, что жить лучше за свой счет, а не за мужской, в ресторане платить за себя самостоятельно и даже от собственного мужа быть финансово независимой. Русская красавица выше, благороднее, аристократичнее этих мелочных буржуазных принципов. Она принимает мужские деньги как должное и распоряжается ими с присущей ей широтой натуры, не находя в этой ситуации ничего для себя унизительного, а то и не без гордости ощущая себя этакой Настасьей Филипповной, получающей законную компенсацию за свои страдания и искренне уверенной, что это не она пьет кровь у мужиков, а они у нее. Ведет она себя так чаще всего на автомате, инстинктивно, без лишних рефлексий, в том числе и потому, что в подкорке у нее, как и у всех нас, прочно сидит русская литературная традиция, в которой красивой женщине дается гораздо больше воли, чем в английской или даже французской литературе. Что касается внешности, наши классики писаную красоту никогда особенно не любили - в их понимании настоящей «русской красавице» совсем не обязательно быть красивой, как итальянские мадонны. То у кого-то из тургеневских или толстовских барышень нос толстоват, то рот великоват, и вообще подспудная тяга русских к красоте деревенского типа постоянно вылезает наружу: у Иннокентия Анненского есть эссе, где насчет представлений Достоевского о неотразимой женщине верно подмечено, что «наружность Грушеньки напоминает скорее паспорт ярославской крестьянки». Гораздо важнее экстерьера в русской красавице постоянная самоуверенная готовность войти в пресловутую горящую избу - в широком смысле слова, то есть выкинуть какую-нибудь неожиданную и безумную штуку так, чтобы все только крякнули: ну, если дамочка все что угодно себе позволяет, значит, действительно красавица попалась, хотя так с виду и не сразу догадаешься. При этом вздорность и порывистость ошибочно ассоциируются с бескорыстием и непрактичностью: по мужской логике, если женщина склонна к необъяснимым иррациональным поступкам, значит, она руководствуется настоящими, неподдельными эмоциями, а не холодным расчетом. Однако в случае с русской красавицей одно другому не мешает, а парадоксальным образом помогает: голый меркантильный расчет слишком заметен и настораживает, а завуалированный романтической кисеей воспринимается и не как расчет вовсе, а как спонтанный крик души, на который невозможно ответить отказом. По поводу этого женского артистизма и экзальтированной манеры, за которой скрывается железная решимость добиться своего, иронизирует Тэффи в рассказе «Демоническая женщина», героиня которого никогда не скажет просто: «Дайте мне до понедельника 25 рублей», а преподнесет свою просьбу как монолог из греческой трагедии: «Я хочу! Чтобы именно вы! Именно сейчас! Дали мне 25 рублей! Слышите! Я хочу этого!», - а потом предложит поехать в церковь: «молиться и рыдать».

Все это до сих пор актуально в отношении и наших замечательных современниц, способных олицетворять собой понятие «русская красавица», пусть даже внешне они и не принадлежат к тому классическому «кокошечному» типу, который, наверное, частенько представляется иностранным женихам в грезах о красивой, покладистой и неприхотливой русской жене. Миф этот, похоже, подразвеялся, поскольку кажущаяся неприхотливость и скромность русской красавицы - это всего лишь умение терпеливо выжидать оптимальный момент для решающего прыжка, коротая время за выстраиванием имиджа прекраснодушной возвышенной натуры. Впрочем, артистизмом природа наделила русских красавиц так щедро, что, наверное, многим из них уже трудно разделить, где истинное нутро, а где имидж. Чуть ли не слезы стояли в глазах Анастасии Волочковой, когда она рассказывала по телевизору, как ее затравили в Большом театре, и невозможно было понять, как поворачиваются злые языки в бульварной прессе дразнить эту униженную и оскорбленную красавицу кличкой «Настя-пылесос» - за умение высасывать из своих поклонников деньги и подарки. В этом, наверное, даже нет никакого притворства - и слезы настоящие, и пылесос: такая натура многогранная. Точно так же нельзя считать притворством тщательно срежиссированную, отшлифованную до виртуозного искусства манеру Ренаты Литвиновой изображать красавицу слегка не в себе и не от мира сего, что тем не менее великолепно сочетается с нормально развитой способностью брать от этого мира все, что нужно девушке. А нужно-то среднестатистической русской красавице на самом деле совсем немного - так, брильянтовый кокошник, соболий зипун да лапти от Маноло Бланика.

* ОБРАЗЫ *
Аркадий Ипполитов Очередь к Мессии

К 200-летию со дня рождения Александра Иванова


Русская утопия - как она многообразна и обширна. Она расстилается на запад и восток, чего только в себя не втягивая: мечты о панславянском единении, вселенской церкви, новом царствии Божием, духовном обновлении человечества, единении пролетариата, бесклассовом обществе. И много еще чего другого, и все ширится, и будет продуцировать все новые и новые варианты. Утопия - как по-русски звучит это слово, сразу же образуя что-то вязкое, хлипкое, топкое, засасывающее - что-то возникающее из тьмы лесов, из топи блат.

В русской культуре картина «Явление Мессии» Александра Андреевича Иванова занимает примерно то же место, какое финал Девятой симфонии Бетховена занимает в культуре европейской. Эта картина должна примирить всех, так как по мысли самого художника изображает тот момент, когда «…начался день человечества, день нравственного совершенствования». А что может примирить человечество, как не нравственное совершенство? Далее это нравственное совершенство можно толковать по-разному. Девятую, например, Гитлер выбрал для исполнения на свой день рождения, а теперь Евросоюз сделал ее своим гимном. Что ж, и Иванов был разнообразен: он в своей мастерской императора Николая принимал, но и к Герцену в Лондон ездил, и даже с Чернышевским познакомился. Западники и славянофилы, либералы и реакционеры, демократы и монархисты, коммунисты и православные, - все слились в едином ожидании Мессии или Явления Христа народу. И, в общем-то, продолжают сливаться. С самого начала своей истории картина взволновала воображение всей России, пусть даже отдельные персонажи, вроде Ф. И. Тютчева, назвавшего ее групповым портретом семейства Ротшильда, и были ею недовольны.

Как ни крути, но это произведение А. А. Иванова занимает положение центра во всей истории русского искусства. Конечно, есть у нас и «Троица» Рублева, и «Тройка» Перова, и «Черный квадрат» Малевича, и новгородское «Чудо святого Георгия о змие», и «Заседание Государственного Совета» Репина, и шишкинское «Утро в сосновом лесу», и брюлловский «Последний день Помпеи», и «Девятый вал» Айвазовского - все великие мифологемы, вошедшие в плоть и кровь России, - но все же именно ивановское «Явление» оказалось центром, к которому стекается и от которого растекается русская духовность. В нем сконцентрировалась чистота иконописного православия, прошедшего сквозь горнило культурной революции петровских реформ, и вдумчивое овладение языком всемирной культуры, помноженное на чаадаевско-гоголевскую тоску о русской избранности. От «Явления Христа народу» идет путь к соловьевской Всемирной Софии, к откровениям русского символизма, революционной мистике, державному шагу «Двенадцати», «Жертвоприношению» Тарковского, к «Исповеди» Толстого, его уходу от мира, подвигу Сахарова, эмиграции Солженицына и его возвращению в Россию на Транссибирском экспрессе.

Величие картины Иванова заявлено во всем: и в размерах, и в замысле, и в количестве фигур. В теме, совершенно уникальной в истории мировой живописи. Во множестве эскизов и этюдов, обрисовывающих колоссальность внутренней работы. В сроке, потраченном художником на исполнение картины. В ожидании этого произведения, простершегося над всей мыслящей Россией. В том впечатлении, что оно на мыслящую Россию произвело: в течение ста пятидесяти лет после смерти художника все о нем пишущие прямо-таки обречены на восклицательные знаки и многоточия. В том уникальном положении, которое «Явление Мессии» занимает не только в русском искусстве, не только в русской культуре, но и во всей истории России. В том, что пишут о юбилее Иванова сейчас: «…«великий», «гениальный», «своеобразный», «уникальный»… Все эти эпитеты - и многие другие - столь же справедливы, сколь и бедны по отношению к Александру Иванову. Их повторение вызывает даже некоторую неловкость, настолько они скудны и нелепы, обыденны и неравнозначно бесцветны в соотнесении с феноменом творца «Явления Мессии»… К Александру Иванову нельзя подходить с мерками и критериями, применяемыми к любым другим явлениям русской да и большинству европейской художественной культуры! Александр Иванов адекватен только Александру Иванову!» Немного отдает кликушеством, но как же еще говорить о создателе полотна, претендовавшего на титул величайшей картины всех времен и народов? Кому он еще может быть адекватен?

Русский шедевр был написан в Европе. В той Европе, чье развитие неизбежно вело от «Оды к радости» к «Манифесту коммунистической партии». Александр Андреевич Иванов очень жаловался на нее, на эту Европу. Измельчавшая, суетная и тщеславная, она раздражала великого русского живописца отсутствием больших движений души и мысли. Ох, уж эта Европа периода борьбы всевозможных Реставраций за выживание! Не сыскать в ней ни гордой смелости, ни духовного величия. Сплошное ничтожество. Европа кажется блестяще образованной, но, по сути, она - невежественна. В словах выражает возвышенность чувств, но даже и не пытается эти слова осмыслить. Много говорит о религии, но давно уже свела религиозность к внешней обрядовости. Душевное благородство подменила соблюдением светских приличий, упрямство поставила выше силы характера, поверхностную восторженность выдает за героическое воодушевление, рассудочность - за разум и духовность. Корысть, трусость и лицемерие воцарились в сердцах, так что Европа оказалась совершенно неспособной к продуцированию больших идей. Противная буржуазка, корчащая из себя аристократку.

Александр Андреевич Иванов был прав. Европа второй четверти девятнадцатого века как-то совсем повернулась на благополучии и приличии. Желание примирить воспоминания об аристократизме, ушедшем в прошлое вместе с наполеоновской Империей, с буржуазной добропорядочностью, привело к воцарению культа уютной золотой середины, точно выраженного немецким словечком Gemutlichkeit, столь же применимым к Франции и Англии, как и к Германии. Как у Гофмана все фантазии успокаиваются в радостях Gemutlichkeit, так у Бальзака и Диккенса в конце действия все оставшиеся в живых собираются и подсчитывают имеющиеся у них франки и фунты.

Die Gemutlichkeit - какое замечательное слово! Как чудно и полно немецкий язык выразил в нем стремление человечества к высшей духовности, не исключающей душевность, к миру, доброте и ко всеобщему счастью. Как восхитительно на гребне пафоса финального хора Девятой симфонии, после призыва «Обнимитесь, миллионы! Слейтесь в радости одной!» вырисовывается утопическое всеобщее благоденствие, вечная, высшая Gemutlichkeit, доступная всем и каждому, и всеми и каждым разделенная. Бетховен рисует Gemutlichkeit духовно, утопически, но «Оду к радости» можно воспринимать и как руководство к действию. Как возможность разглядеть в человечестве человечность. Ведь если в реальности миллионы обнимутся, пусть даже и не без принуждения, наступит сущий рай.

После первого исполнения Девятой симфонии в 1824 году в Европе на некоторое время воцарилась всеобщая Gemutlichkeit, этакий рай под полицейским надзором. Не то чтобы все слились в радости одной, но, по крайней мере, утихомирились. Спокойствие скорее оттенялось, чем нарушалось, легкой рябью французских переворотов и царило вплоть до «весны народов» 1848-го. С весной блюстители Gemutlichkeit разобрались, хотя она им и попортила кровь. Все было почти хорошо, но от Gemutlichkeit было очень тошно всем приличным людям, в том числе и Иванову.

Искусство этих десятилетий дало адекватное изображение Gemutlichkeit. Когда в больших количествах смотришь на произведения живописи, снискавшие славу на выставках и в салонах Европы тридцатых-сороковых годов XIX века, то рождается ощущение остановки движения, какого-то безветрия, подобного штилю в поэме Кольриджа «Старый мореход», написанной гораздо раньше, в 1798 году, но поразительно предугадавшей состояние именно этого времени. Торжествующий салон, тяжеловесный, душный, самодовольный. Гладкая живопись, прилично приглушенная светлость колорита, громоздкая правильность композиций, все достойно, трудоемко и как-то безвыходно. Множество голых красавиц, похожих на манекены, зализанные многофигурные сцены из истории, мифологии и религии, трактуемые с механистичной повторяемостью, пейзажи, все по большей части южные и все по большей части одинаковые, как одинаковы рекламные буклеты турбюро. И бесконечные портреты, портреты дам и господ, очень прилично одетых, с приличным выражением довольных собой и окружающим миром лиц, иногда разбавляемые какой-нибудь красоткой в национальном костюме, испанском или итальянском по преимуществу. Скука. Живопись в ожидании дагерротипа.

Виной ли тому равновесие после Венского конгресса, торжество ли Тройственного союза после 1830-го, Луи Филипп с королевой Викторией - но по Европе разливается поток ханжеской благопристойности, сглаживающий все в унылую ровность общего места, общего мнения, общего вкуса. Конечно, и в это время внутри, в мастерских художников, кипит и булькает, но на поверхность мало что вырывается. Энгр с Делакруа стали ходячими памятниками самим себе, замечательный Коро мало кому известен, Домье знают только как карикатуриста, Тернер замыкается в себе и в своей велеречивости, итальянцы бултыхаются в мельчающем классицизме, немцы - в мельчающем романтизме, русские же никак не могут выбрать, кому подражать, то ли любимому императором Николаем художнику Крюгеру, то ли Рафаэлю, тоже императором любимому. Картин становится все больше и больше, цены на них растут и растут, выставки становятся все более и более популярными, художникам оказывают все большее уважение, но при этом между 1830-м, между «Свободой на баррикадах» Делакруа, и 1855-м, годом появления «Ателье» Курбе, образуется пауза стилистического и творческого штиля. Об искусстве говорят очень много, и все так величаво, возвышенно, но в велеречивых рассуждениях как-то безысходно фонит тупое благодушие Готтлиба Бидермейера, старшего немецкого соратника и единомышленника нашего Козьмы Пруткова. Что же делать тонкому, духовному русскому человеку? Остается только ждать, обратив свои взоры к России, к обширным возможностям, таящимся в этой огромной стране.

Эти два десятилетия - какое-то стилистическое безвременье. Классицизм, столь эффектно и стильно заморозившийся в ампире, превратился совсем уж в набор ремесленных приемов, позволяющий конструировать бессчетные вариации одного и того же образца; романтизм протух, превратившись в вязкую массу из лат, одалисок, трубадуров и бледных дев под луной; реализм воспринимается как средство передачи приятного подобия. Разница между ними практически стерлась, подготавливая почву для воцарения тяжелого и душного историзма с его доходными домами, тяжеловесными буфетами, кринолинами, корсетами, множеством нижних юбок и уверенностью в том, что именно он, историзм, является верхом совершенства со всех точек зрения. Два десятилетия набирающего силу самодовольства девятнадцатого века, в Германии и Австрии удачно прозванных стилем цветущего бидермейера.

В эти два десятилетия создавалась великая русская картина «Явление Христа народу», задуманная где-то около 1832 года и законченная только к 1857-му, и она, казалось бы, - лучший контраргумент в спорах о русском бидермейере. Все в этой картине восстает против мелкой европейской меркантильности. Во многом благодаря Иванову в России эти два десятилетия бидермейером никто не решится назвать, только упомянут о легком влиянии немцев и австрийцев на русскую мебель, а самые смелые - на их же влияние на Тропинина. Однако если присмотреться, то многие формальные признаки картины: тщательность отделки каждой детали «Явления», тончайшая прорисовка каждой травинки и волосинки, глянцевитая объемность при общем тяготении к плоскости, подчеркнутая ирреальностью высветленного колорита, сквозящее во внешнем правдоподобии стремление к идеализированной красоте каждой фигуры, каждого лица, каждой драпировки, - роднят шедевр Иванова с произведениями великого мастера австрийского бидермейера Фердинанда Георга Вальдмюллера. Но - где Россия и где бидермейер! Европа маленькая и мелкая.

У нас же величие, размах, крепостное право, рассуждения об избранности России, салоны, кавалергарды и балы, дворянская культура, славянофилы и западники. И огромное пространство - леса, поля, реки, так что «садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего. Вон небо клубится передо мною, звездочка сверкает вдали, лес несется с темными деревьями и месяцем, сизый туман стелется под ногами, струна звенит в тумане; с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские избы виднеются». Известно же, что русские любят быструю езду. Какой же тут бидермейер. И все же…

Размер, конечно, имеет значение. Однако когда оказываешься в петергофском Коттедже императора Николая I, в этом уютнейшем местечке, где сентиментальный романтизм легко ложится на ампирную структуру, сглаживая бесчеловечность его героической геометрии, и превращает жилище императора в такую милую, такую уютную, такую комфортную дачку, то на сердце становится тепло, размах империи утихает, и все парады, балы, кавалергарды, салоны и самодержавные пространства превращаются лишь в смутный фон для физиономии Готтлиба Бидермейера, воплощающей в себе высшую человечность Gemutlichkeit. Империя сужается, и именно к нему, к этому немецкому идеалу, стремится император, а за ним и вся Россия. Ведь на самом деле насаждение формулы «православие, самодержавие, народность» есть ни что иное, как орудие насаждения всеобщего Gemutlichkeit, чтобы, обнявшись, раб с господином блаженно растворились в упоении обоюдного восторга. Из русского стремления к Gemutlichkeit, правда, все время Крымская война вырастает, но что же делать…

Россия столь велика, что только ожидание может ее объединить. Ведь русские любят быструю езду, а передвигаются медленно. Вся любовь утыкается в пробки, да и дороги были и остаются плохими. Ведь в России само пространство к медлительности располагает. Широта, простор, безбрежность. Леса, поля, долины ровныя, все стелется ровнем-гладнем на полсвета, верста мелькает за верстой, одна неотличимо похожая на другую. То поломка, то завязнешь. И бесконечное ожидание на станциях.

То, что картина Иванова представила формулу Ожидания, и поместило ее в центр русской культуры. То ли беспредельность, то ли ровный рельеф, то ли климат, предполагающий полугодовую спячку, но в России Ожидание заняло столь же почетное место, как и три главные христианские добродетели - Вера, Надежда и Любовь. Недаром на долгие годы символом российской жизни стала очередь. Тише едешь - дальше будешь, поспешишь - людей насмешишь, ждать весны, милостей от природы, реформ, конца, хлеба, нормы, всеобщего благоденствия… Раскинулась и ждет лениво.

Есть в ивановском «Явлении Мессии» странность. Перст Иоанна Крестителя указует не столько на фигуру Христа, сколь на двух всадников в правом верхнем углу картины. Головы легионеров - высшая точка композиции, они находятся даже выше головы Иисуса Христа. Что здесь делают представители власти? Пришли ли они ждать и обратиться вместе с богоизбранным народом, собираются ли они контролировать толпу, разогнать ли, следить ли за порядком на разрешенном властями митинге, или, наоборот, они сгоняют ее, в том числе и лохматого Сомневающегося в коричневом хитоне, к священным водам реки? И что же народ?

Народ безмолвствует.

Дмитрий Данилов  Два дня полярной ночи

Что видно в мурманских сумерках


Решил съездить в Абрам-мыс. Вернее, даже не съездить, а сплавать туда, на другой берег залива, на крошечном пассажирском суденышке. Крошечное пассажирское суденышко плавает в Абрам-мыс и обратно пять или шесть раз в день, по расписанию.

Если смотреть в сторону Северного Ледовитого океана, то Мурманск находится на правом берегу Кольского залива, а Абрам-мыс - на левом.

Кольский залив очень длинный и довольно узкий, на глазок - немного шире Невы. При этом дико глубокий - в районе Мурманска, говорят, до ста метров. Поэтому в него спокойно заплывают циклопических размеров ледоколы, танкеры и другие гигантские плавучие железные предметы.

Заплывают, конечно, неправильное слово. Правильно говорить - заходят. Плавают только фекалии в проруби, а корабли ходят. Как и суда. Не плавают, а ходят. Не самолет, а воздушное судно. Не можно, а разрешите. Не страница, а полоса. В Кольский залив заходят гигантские суда.

Залив не замерзает круглый год. Сказывается близость Гольфстрима.

Спрашиваю одного мурманчанина: а что там, в Абрам-мысе? Да ничего, говорит мурманчанин. Просто поселок, несколько домов. Раньше был небольшой рыболовецкий колхоз, ловили и в Баренцевом море, и прямо тут, в заливе. А сейчас просто поселок. Люди живут. А почему называется Абрам-мыс? Да кто его знает. Наверное, был там какой-то Абрам.

Абрам- мыс назвали в честь какого-то Абрама. Логично.

В Мурманске как раз началась полярная ночь. Это когда солнце не появляется над горизонтом больше 24 часов подряд. На полярном круге полярная ночь длится одни сутки. На полюсе - полгода. Таковы особенности движения небесных тел. В Мурманске полярная ночь длится около месяца, с середины декабря до середины января.

Ночью темно, утром темно. Часам к одиннадцати утра наступают темноватые сумерки, в два начинает ощутимо темнеть, в три уже темно, и дальше весь оставшийся день, вечер и всю ночь темно, до следующих темноватых сумерек.

По случаю полярной ночи Мурманск очень ярко освещен. Из окна гостиницы, расположенной на высоченной сопке, город выглядит как широкая волнистая полоса почти сплошного разноцветного переливающегося света.

Стоял у окна ночью полчаса, час. Даже не хотелось это фотографировать, процесс фотографирования казался каким-то пошловатым по отношению к этой красоте. Все-таки не удержался, пофотографировал. Зря. Снимки получились никудышными, естественно.

Накануне, в первый день, было пасмурно и тепло - около нуля. Из-за сплошных облаков полуденные сумерки получились довольно мрачными и совсем короткими. И день получился какой-то обычный, почти как в Москве. Москва, в конце концов, тоже северный город, и в пасмурные зимние дни здесь сумеречно и серо, и рано темнеет, только вроде недавно утро было, а глядишь, уже темень. Обычный серый зимний день. Много ездил по городу, туда-сюда.

Ездил на базу атомных ледоколов. На КПП спросил охранника: можно пройти, он говорит, можно, только не далеко, там еще КПП будет, туда уже нельзя, прошел по дороге среди унылых скал вдоль берега. Ледоколы стоят могучей плотной кучкой у причала, борт к борту, издалека даже не очень понятно, сколько их, то ли четыре, то ли три. Борта у ледоколов черные, а надстройки красные. Очень внушительные ледоколы, хотя в их облике есть что-то трудолюбиво-смиренное. Трудяги.

Ездил на Гору Дураков. Это крупный жилой массив, построенный на излете советской власти. Множество серых девятиэтажных домов карабкается по скалистым склонам высокой сопки. Вроде обычные дома, а получилось в результате красиво - и снизу (серые дома на кажущихся отвесными серых скалах), и сверху (с Горы Дураков открываются головокружительные виды на город и залив). Свое неофициальное название район получил из-за труднопостижимой планировки извивающихся улиц и еще более трудноусваиваемой нумерации домов. Например, на улице Кильдинской дом десять стоит вплотную к дому один, а рядом с домом двенадцать стоят два дома - четырнадцать и восемнадцать. А на Верхне-Ростинском шоссе стоит дом девять по Кильдинской улице, сама же Кильдинская улица петляет где-то далеко внизу. Первые жители района долго путались в этих петляющих улицах, частенько не могли найти в темноте свои дома. При этом они весьма экспрессивно обсуждали умственные способности градостроителей, что в сильно смягченном виде отразилось в неофициальном названии района.

Ездил в поселок Дровяное. Это на противоположном берегу залива, недалеко от поселка Абрам-мыс. Но, в отличие от Абрам-мыса, в Дровяное не ходит крошечное пассажирское суденышко по расписанию, и туда можно добраться только автомобильным транспортом. Попросил таксиста отвезти меня в Дровяное. Там ничего нет, сказал таксист. В смысле - ничего нет? Ну, поселок, пристань. И все. Все-таки, давайте съездим. Да конечно съездим, нет проблем, ваше дело платить, мое - баранку крутить, хе-хе, поехали. Через недавно построенный длинный мост, по дороге вдоль берега, вот и Дровяное, ехать всего ничего. Уже совсем темно, дело к вечеру. Три пятиэтажных жилых дома. Что-то вроде клуба. Еще какое-то здание. У маленькой пристани - маленькое судно, кажется, рыболовецкое. Около подъезда одного из домов курят и пьют пиво два молодых парня в кожаных куртках. Дверь другого подъезда открыта, за ней виднеется прилавок, продавщица, полки с консервами и бутылками. Никакой надписи - ни магазин, ни продукты, ни мини-маркет, ни 24. Просто - открытая дверь, войдя в которую, можно купить консервы и бутылки. И сигареты. И чипсы. На открытой двери - большой постер с рекламой пива «Карлсберг».

И больше ничего нет.

Развернулись и поехали обратно в Мурманск.

Навалилась тупая усталость, как в Москве после суетливого зимнего темного дня, усталость не от физической работы, а от мелкой суеты, отрывочных вялых полудействий. Немного побродил по центру, в районе вокзала, и поехал в гостиницу.

До отправления крошечного пассажирского суденышка на Абрам-мыс еще минут сорок, можно погулять вокруг центральных кварталов сталинской постройки, постоять на пешеходном мостике над железнодорожными путями. Сегодня на небе ни облачка, чистое голубое небо, солнца нет, но довольно-таки светло, странное сочетание. Свет ниоткуда. Небо наполнено светом, а источника его не видно. Цвет неба тоже необычный, поразительный, голубой и какой-то светящийся. Стоял на мостике над железной дорогой, смотрел то на юг, туда, где из-за горизонта невидимо светило солнце, то на север, где Гора Дураков и памятник Алеше, солдату-освободителю. С ума можно сойти от такого неба и света.

Тем не менее Абрам-мыс зовет. Крошечное пассажирское суденышко отправляется в 14.15. В вестибюле старого здания Морского вокзала сидят будущие пассажиры крошечного пассажирского суденышка - человек пятнадцать, примерно половина из них - люди пожилые. Наверное, все они живут в поселке Абрам-мыс. Наверное, они все приехали утром по каким-то делам в Мурманск, и теперь возвращаются в свой Абрам-мыс. Хотя, может быть, кто-то из них, наоборот, едет по каким-то делам в Абрам-мыс, а вечером вернется в Мурманск.

Трудно представить себе человека, у которого есть какие-то дела в поселке Абрам-мыс.

Морской служивый мужичок в бушлате гаркнул: на посадку! И все пошли на посадку. Причал, будочка кассы. 17 рублей в одну сторону. Крошечное пассажирское суденышко имеет закрытую кабину с лавками для пассажиров и открытую корму. Пассажиры рассаживаются по лавкам под крышей, я остаюсь на открытой корме. Им-то что, они каждый день тут «ходят», чтобы не сказать «плавают», они тут все видели уже сто или тысячу раз, а мне надо посмотреть.

У соседнего причала стоит белый пассажирский лайнер «Клавдия Еланская». Он круглый год совершает регулярные рейсы вдоль берега Баренцева моря. Можно купить в кассе билет, взойти на палубу лайнера «Клавдия Еланская», в 19.00 отправиться в путь, а в 10.00 на следующий день прибыть в населенный пункт Йоканьга. А вечером отправиться в обратном направлении. Жаль, что нет времени для совершения этого, должно быть, захватывающего путешествия.

На небе начинают проступать первые звезды, хотя оно продолжает оставаться лазурно-светящимся.

Крошечное пассажирское суденышко отчаливает, разворачивается и берет курс на Абрам-мыс. Проплываем (проходим) совсем близко от атомного ледокола, стоящего в плавучем доке. Ледокол красной горой возвышается над Кольским заливом. У ледокола три огромных гребных винта. Этот ледокол способен преодолевать лед толщиной два метра восемьдесят сантиметров.

Через десять минут крошечное пассажирское суденышко достигло Абрам-мыса. Длинный и широкий причал, загроможденный какими-то контейнерами. На высокой сопке - монумент в виде военного самолета, закрепленного на изогнутой опоре. Пассажиры вышли, другие пассажиры вошли. Сзади и сбоку голос: что, интересно плавать? Обернулся - полуинтеллигентно-помятый дядька лет пятидесяти, в длинной кожаной куртке, шарфе и шерстяной шапочке, надвинутой на глаза. Ну да, интересно. А вы просто так поехали? В общем-то, да, из чистого любопытства. Вот, я тоже из любопытства. Интересно же, правда. А вы кем работаете. Журналистом. По работе приехали? Да, в командировку. Я тоже по работе. Проводником в багажном вагоне. На почтово-багажном из Питера приехал. А вы из Москвы, наверное. Да, из Москвы. А я из Питера. На почтово-багажном. Сорок два часа из Питера идет. Я уже двадцать пять лет на почтово-багажных езжу туда-сюда. Раньше в почтовом вагоне работал, теперь в багажном, а, какая разница. Всю страну объездил. Я знаете, как считаю, я считаю, что самое интересное в жизни - это путешествия. Я везде был - и в Средней Азии, и в Воркуте, в общем, везде.

Тем временем морские служители отвязали от береговых тумб свои толстые канаты, и крошечное пассажирское суденышко отправилось в обратный путь.

Хорошо тут, на воде, правда, вот, только тут и можно почувствовать север, а там, в городе - фигня, что там, ну, проспект Ленина, ерунда это все, а тут вода, волны, океан практически, а вы журналист, да, журналист, а я вот на почтово-багажном, работа у меня такая, а что, мне нравится, я все время путешествую, я даже в Душанбе был, туда неделю ехать, путешествия, я считаю, это самое интересное, что может быть в жизни человека.

Да, да, да, да. Да, журналистом. Да, в командировку. Да, путешествия - это интересно. Да, Душанбе - это очень круто. Да.

Наступил такой промежуток времени, когда небо уже ощутимо потемнело, но все еще сохраняло свою призрачную прозрачную светимость. Гора Дураков вдруг засияла закатным светом (хотя никакого заката, как и восхода, не было), окна домов со странной нумерацией стали золотыми. Господи, какая же красота, вроде бы, полярная ночь - это должен быть мрак, темень, а тут такие игры света, о которых в нашей средней полосе можно только мечтать… А вы, значит, журналист, да, понятно, а я вот на почтово-багажном. Хорошая, знаете, работа, все время в пути, постоянные путешествия, проходим мимо ледокола в доке, мимо его громадных гребных винтов, я даже в Ереване был, и в Баку, там знаете как интересно, вот уже совсем рядом лайнер «Клавдия Еланская», а вот и пристань, крошечное пассажирское суденышко швартуется, наш морской поход окончен. Не то чтобы он был как-то особенно интересен и познавателен - нет, просто очень красиво светилось небо и красиво сияли окна домов на Горе Дураков, сентиментальный человек от такого вида мог бы даже, пожалуй, прослезиться, и еще была какая-то странная радость от этого маленького плавания, как в детстве, когда даже самая короткая поездка на автобусе или электричке выглядит увлекательным путешествием.

Ну, до свидания, рад познакомиться, да, до свидания, пойду я в свой почтово-багажный, надо отдохнуть перед рейсом, все время в пути, все время на колесах, да, такая уж у меня работа, а мне нравится, ведь путешествие, если так подумать, это ведь самое интересное в жизни человека.

Я потом еще долго, несколько часов гулял по городу, прошел довольно большое расстояние. Странно, вчера была вялая усталость, а сегодня, после поездки в Абрам-мыс и тупо-закольцованных бесед с проводником почтово-багажного поезда - какая-то необыкновенная бодрость. Я прошел по улице Челюскинцев до подъема на Гору Дураков, потом свернул на Папанина, на этой улице, как и на Челюскинцев, то и дело попадались старые деревянные двухэтажки, такие очень специфические северные дома, их сейчас постепенно сносят, они ветхие, жить в них, судя по всему, ужасно, но они хранят в себе, в своем облике, в своих дощатых щелях и покосившихся окошках дух освоения севера, и когда их окончательно уничтожат, это, наверное, послужит городскому благоустройству, но что-то очень важное из облика города пропадет… Пока еще эти дома стоят, и в них еще живут люди. Долго шел по длинной улице Папанина, дошел аж до Полярных Зорь (это тоже такая улица), километров десять, не меньше, прошел, и еще гулял бы и гулял, необыкновенная бодрость, но уже поздно, завтра самолет в восемь утра, вставать вообще в пять… Пора возвращаться в гостиницу, на верхушку огромной сопки, туда, откуда открывается вид на этот прекрасный город, сияющий переливающимся, почти сплошным светом.

Гуляя, я иногда останавливался и подолгу глядел на черное звездное небо - вдруг там обнаружится северное сияние. Должно быть, в эти моменты у меня был чрезвычайно глупый вид. Все напрасно: наверное, для северного сияния в Мурманске в эти дни было слишком тепло.

Наталья Толстая  Вакхическая песнь

Чтобы главное не потерять


Тридцать лет назад, после унижений, слез и взяток мы купили, наконец, кооперативную квартиру на окраине Ленинграда (сейчас это почти центр). Помню, как первый раз, дрожа от радости, вошла в свою новую, блочную, трехкомнатную. Голубой (вырви глаз) линолеум во всех комнатах - ничего, сменим! В ванне - насрано, и не один раз (в школе учили: гордое имя - строитель!). Вымоем. На стене в большой комнате написано огромными буквами: «Магадан». Закрасим.

Скоро возбуждение улеглось - лифт не подключен, газа пока нет, с потолка капает прямо в тарелку с супом. Помните, что получали в ответ? «Строители обещали устранить выявленные недостатки». Пока не устранили. Жду.

Я играла сама с собой в такую игру: представляла, какие соседи мне попадутся. Пусть бы в квартире напротив жила старая интеллигентная дама, бывшая актриса или библиотекарь. Чтобы было с кем поговорить о высоком. В квартире справа хочу тоже пожилую, но крепкую, простую женщину. Без склеротических бляшек и честную, чтобы посидела с детьми, пока я на службе. А если повезет, то может и квартиру возьмется убрать и суп сварить… Вдруг она любит печь пироги с яблоками соседям по лестничной площадке. В квартире слева был необходим молодой мужчина, мастер на все руки: починить проводку, врезать замок. Кто же мне прибьет полки? В семье одни филологи.

Туда, куда я поселила актрису, въехала семья шофера Феди. Федя водил грузовик, а когда не водил, то пил. Он повадился приходить к нам по пятницам и занимать полтинник. Поначалу я давала ради добрососедских отношений, но потом он начал приходить через день, и я попросила оставить меня в покое. Но он упорствовал. Колотил в дверь: «Соседка, купи картошку! Не надо? Сало купи, с Украины прислали. Да открой же ты дверь, бля!»

Я попросила жену Федора Лену, чтобы она его урезонила. Лена ответила с классовой ненавистью: «Нечего было ему деньги давать!»

Вместо честной и здоровой бабушки въехал татарин с русской женой и тремя мальчиками. Татарин пил, не просыхая, и бил жену смертным боем. Мальчики росли сами по себе. Их мама часто отсиживалась у нас, когда татарин буйствовал, презрев Коран.

Однажды я возвращалась домой из магазина и на нашей площадке увидела человека, лежащего в крови, лицом вниз. Я перепугалась и вызвала милицию. Милиция (я видела из окна) ездила по двору туда-сюда полчаса: подъезд не могла найти… Наконец я услышала возню на площадке и крики жены, вернувшейся с работы. Потом все стихло. Вечером к нам пришла Валя, которая столько раз спасалась у нас от своего татарина, и стала орать: «Зачем вы вызвали милицию?! Ну, выпил человек с получки, споткнулся на ступеньке, поцарапал голову. Проспался бы! А милиция всю зарплату вытащила, часы сняли. Чего вы лезете не в свое дело?» И тут дружба врозь…

Третьим соседом оказался, как мечталось, парень на все руки. Руки, правда, были крюки. Брался Георгий за все, и все делал плохо. У него была двухкомнатная квартира. В одной комнате жила его тихая, больная мать. В другую он водил девиц, с ними и пил. У нас за стеной грохот и звон разбитых стекол не утихал всю ночь. Георгий тоже просил денег в долг, а отдавать норовил вещами. Приносил рабочую одежду с неснятыми ценниками, брезентовые рукавицы, резиновые сапоги: крал с какого-то склада. Мы краденого не брали, так что и с этим соседом дружбы не получилось.

И ведь все мои соседи-пьяницы каким-то образом нашли деньги на кооперативные квартиры… Экономическое чудо.

Сейчас нет уже ни шофера Феди, ни татарина, ни Георгия с руками, растущими не из того места. Все умерли: спились. Но никогда и никому это не служит уроком.

Подруга- художница жила с родителями и мужем в ленинградской коммуналке. Потом дела пошли в гору, картины стали покупать, и они уехали в новую квартиру, а мастерская осталась на прежнем месте. В старых коммуналках по-своему даже уютно: из окон видна Фонтанка, мосты, крыши. Хорошо. Если, конечно, тебе здесь не приходится жить. Я посидела у художницы в мастерской и собралась уходить. «Иди сюда, чего покажу», -сказала подруга. На одной двери в конце коридора замок был врезан на высоте десяти сантиметров от пола. «Догадалась? Иван Палыч, хозяин, смастерил. Он с работы всегда приползает, ему на ноги не встать, дверь не открыть. А тут, не спеша, из положения лежа, не сразу, но попадает ключом в замок. Утром сходит за пивом и опять - молодец. На заводе его ценят, потому что на работе капли в рот не берет».

Вспоминаю середину шестидесятых. Нарастал вал иностранных туристов, и стало не хватать переводчиков. Особенно с редкими языками. Пригласили и меня, студентку, поехать с делегацией шведских лесопромышленников в Сибирь. Братск, Иркутск, Шелехов.Я до этого никогда не работала с иностранцами и не ведала, что меня ждет… Попробуйте, переведите без подготовки: лес крепежный, окоренный, мачтовый. Лесопроводный желоб, наконец. Но самое страшное было не это.

В каждом сибирском городе нас принимало советское и партийное начальство. Делегацию закармливали черной и красной икрой, омулем, осетриной на вертеле. В леспромхозах сгоняли народ из окрестных деревень - приветствовать зарубежных гостей. Молодежь кричала: «Мир! Дружба!» Старики с посохами кланялись в пояс. Нас заваливали подарками: неподъемными альбомами «Сибирь советская», кедровыми шишками, поделками из корня. Водку наливали и в обед, и в ужин. Пить надо было до дна - «У нас так принято».

Апофеоз наступил в Братске. В полдень мы на вездеходе поехали на обед, как оказалось, в тайгу. Кроме нас, шестерых шведских бизнесменов и меня, загрузили еще ящик коньяка, ящик водки, теплую одежду, корзинки с посудой и семь кресел. Через два часа мы очутились в лесной чаще. На гостей надели валенки, ушанки, и мы гуськом пошли на поляну. Там горел костер и кипел чан с ухой: челядь с вечера наловила рыбу. Кресла поставили в глубокий снег. Лесопромышленники смотрели затравленно, но не сопротивлялись: бесполезно. Картина незабываема. Секретарь горкома зачерпывал деревянной ложкой уху, подносил шведам и вливал в рот. Военком, держа в одной руке кусок хлеба, в другой стопку водки, смотрел, чтобы никто из иностранцев не манкировал: после каждой ложки ухи - незамедлительно выпить. Деваться некуда: кругом тайга. Лесопромышленники сидят в креслах, греют руки в рукавах, по команде открывают рты и глотают. Один заплакал и попросил отвести его в гостиницу. Кошмар продолжался два часа. Мои просьбы пожалеть нас успеха не имели. Кто я такая? Никто.

Наконец настал день отъезда. После завтрака - самолет в Москву. Смотрю, официантка опять ставит перед каждым фужер. Водка на завтрак. Я накрыла свой фужер ладонью: нет! Из-за спины вырос председатель горисполкома и нагнулся к моему уху: «Русское теряешь…»

Неделю назад я видела перед собой веселых спортивных джентльменов, а назад я везла зеленых несчастных стариков. Одному в самолете стало плохо, он все стряхивал с рукава пауков. В Домодедове нам вызвали «Скорую помощь».

Зачем все это было? Что они про нас дома рассказывали? А как сами-то горком с обкомом выдерживали эту дикую жизнь?

Я рассказывала про свои сибирские приключения и дома, и на работе. Прошло много лет, и я забыла про тех, первых иностранцев, но мне напомнили. Недавно собрались в тридцатый раз одноклассники. Фима Либерман, золотой медалист, быстро напился, но требовал продолжения и рвался в магазин за добавкой.

«Фима, - спросила я, - зачем так много пьешь?» - «А ты не знаешь? Чтобы русское не потерять».

* ЛИЦА *
Папин золотой портсигар

Воспоминания Тамары Адриановны Шурыгиной


Меня зовут Тамара Адриановна. Я коренная ленинградка. Мой отец Адриан Шурыгин родился в крестьянской семье, в Смоленской губернии. Родители его умерли от сыпного тифа, когда он был еще подростком; в то время сыпной тиф поразил Россию. Осталось у них семь человек детей. Главным в семье стал старший брат, Федор. Он держал всех в строгости, требовал послушания. А мой отец был этим недоволен. Он самостоятельный был, инициативный. Так что он взял и сбежал из дому. Подался на Донбасс. Работал на шахте, в забое, шахтером. Восемь лет проработал, получил туберкулез костей. Его из забоя перевели на подъемник.

Поработав на подьемнике какое-то время, он поехал в гости к сестре, в город Рославль. Там он увидел мою маму и решил на ней жениться. Мама моя, Евдокия Ивановна, считалась первой красавицей Рославля. Ей делали восемнадцать предложений! А она всем отказывала. Ее отцу это в конце концов надоело, и в один прекрасный день он ей сказал: «Хватит! Вот за этого ты пойдешь!» А «этим» оказался Адриан. Раньше же так было - родителей слушались, сами не решали. Тем более что у нее и приданого никакого не было, была только красота. Пришлось выходить замуж. Но жили они с отцом дружно, по-моему, брак оказался удачный.

Сначала папа увез маму на Донбасс, а потом, уже когда у них родился старший сын, решил перебраться в Петербург. Там он организовал бригаду электриков - проводили электричество в богатых домах, в учреждениях разных. Забавно: уже много лет спустя, после родов, меня положили в клинику Отто в Ленинграде. И вот я лежала на больничной кровати и рассматривала проводку, которую делал еще мой папа! Это было интересно.

Папа вообще увлекался техникой. Он постоянно пытался изобретать что-то, вечно у него были какие-то проекты. Сначала он открыл кофейню, потом решил открыть кинотеатр - тогда говорили «синематограф». Сам собрал проектор. Помещение арендовал на углу Гатчинской и Большого проспекта, на Петроградской стороне. Поставил племянника Герасима киномехаником. Тетя Мотя, мамина сестра, сидела в кассе. У папы вообще все только свои работали, родственники.

Назвали кинотеатр «Ниагара». Фильмы папа арендовал у французской фирмы «Пате». Мне их смотреть вообще-то запрещалось, но у меня была гувернантка, Тезочка, молоденькая девушка из обрусевших немцев. Ей, понятно, хотелось иной раз сходить в кино, так что она и меня за собой потихоньку тащила. Это были такие яркие впечатления, что я до сих пор помню наизусть тексты титров этих старых фильмов. «Ты будешь проклят, и проклятье не спадет с тебя до тех пор, пока женщина, из-за любви к которой ты стал братоубийцей, не простит тебя и из глаз твоих окаменелых прольются слезы». Это из фильма «Любовь монаха». Или был еще страшный фильм про мумию, у которой отрезали руку, и она за ней охотилась: «Отдай мою руку!» Все это помню, все это видела. И классическую музыку я тоже полюбила благодаря кино - у нас был прекрасный тапер, Соломон Наумович Баграт. Он играл только серьезную музыку: Баха, Шопена, Грига…

«Ниагара» быстро стала популярной, и вскоре папа открыл второй кинотеатр. В «Ниагаре» у него была конторка, куда приходили знакомые, друзья. Даже Блок к нему приходил. Я сама-то его не видела, но читала потом в его дневнике запись о моем отце. Эта конторка была чем-то вроде светского салона, папа там всех знакомых коньячком угощал, общались они. И вот мама сказала: «Ты так пустишь все по ветру, а мне нечем будет детей кормить. Давай откроем второй кинотеатр, мой». И открыли они кинотеатр «Вулкан», неподалеку, на Большом проспекте. Мама в нем была директором. Теперь там скверик, этот дом развалился.

Вообще у нас и в доме всегда было много гостей. Помню, на Пасху накрывался огромный стол, чего там только не было: пасхи, куличи, окорока, целые поросята… Приглашали всех родственников и друзей. Жили мы в шикарном доме Колобова на Матвеевской улице, он стоит до сих пор.

Один раз мы видели царскую семью. Они иногда на острова ездили кататься по нашей улице и как-то мы во время прогулки их встретили. Никакой охраны, просто в коляске. Мне нравилась Анастасия. Ольга и Татьяна некрасивые были, Мария ничего. Но мне больше всех нравились Анастасия и наследник. Вот эти двое. Их я запомнила навсегда.

Папа не только кино хотел заниматься, у него было много планов. Он скупил почти всю Новую Деревню. Там была очень болотистая земля, а папа хотел все осушить и превратить эти места в образцовое хозяйство. Изобрел специально для этого большой электрический плуг. Он как раз Блока просил порекомендовать ему хорошего чертежника, чтобы этот плуг сделать. Но Блок никого не прислал, а тут уже началась революция, и папу арестовали. Выручили его сотрудники нашего оркестра, которые в «Ниагаре» играли. Поручились, что он не эксплуататор. Так что его выпустили все-таки.

В революцию вообще было страшно. Мама все время боялась за нас. На крышах домов тогда стояли пулеметы, в том числе и на нашей. Стреляли. Мама боялась, что снаряд попадет в окно и убьет кого-нибудь. Поэтому из комнат она нас выселила. Я спала в корыте в коридоре, а сестра моя Муся спала в ванной на грязном белье. Сколько это продолжалось, я не помню, но какое-то время мы так жили. Один раз к нам в разгар боев пришел знакомый околоточный, не помню, как его звали. За ним гнались. Он говорит: «Спрячьте меня!» Но мама испугалась, ведь дети в доме: «Я не могу вас спрятать, но могу провести вас через квартиру на черный ход». А те, кто за ним гнался, через несколько минут врываются: «Мы видели, что он к вам зашел, выдавайте его!». И начали квартиру обыскивать. Тут нет, там нет. А в маминой комнате, в эркере, стояла большая банка варенья, прикрытая шторой. Они обрадовались: «Вот он!» Мама спокойно отвечает: «Это варенье, посмотрите сами». Так они и ушли ни с чем. А околоточный спасся, мама его выручила.

Потом в Петрограде начались перебои с продовольствием. Белые булочки выдавали только детям в праздничные дни, на Дворцовой пощади. Мой брат, Миша, ездил за этими булочками. Сахар мы стали колоть щипчиками на маленькие кусочки, чтобы пить вприкуску.

Наконец, мама сказали: «Все! Надоело мне так жить, поедем на Украину. Там посытнее будет». Билеты было очень трудно достать, но как-то брат Миша их достал, он на флоте служил, по военной линии можно было. Поезд штурмовали - меня просто через окно засунули в вагон, на столик. И я так и ехала на этом столике. Пересесть уже некуда было, вагон был забит битком. И вот станция Бахмач. Ночь. Команда: «Кто с детьми, выгружайтесь на вокзал, будет нападение». Какие-то бандиты собрались поезд захватить. Я уже не помню, кто именно, тогда этих банд много было. Потом поехали дальше. В итоге остановились на станции Нежин Черниговской губернии. Выгружаемся. Было нас пятеро: мама, Тезочка, брат Николай, Мария и я. Что делать дальше, непонятно. Кто-то посоветовал маме идти на базар и найти там крестьянина с подводой, чтобы он нас довез до какой-нибудь деревни. Мама так и сделала. Нашла там женщину, очень милую и добрую, из деревни Филевка, которая в восьми километрах от станции Нежин. Мы погрузились к ней в подводу и поехали в Филевку. Она говорит: «Вы видите, что у нас одна хата. Я вас могу только на время взять, пока вы найдете что-то еще». Нас, детей, оставили у нее, а мама с Тезочкой пошли по соседним деревням, искать, где нам жить. Нашли в нескольких километрах село Талалаевка. Огромное, с церковью, с имением. Там мы и остановились.

Сначала мы поселились в богатом доме, с огромным садом. Хозяин, правда, сразу сказал: «В сад ни ногой. Когда я захочу, я сам вас угощу. Это вы нам революцию сделали, босота петроградская». Мы у него долго не прожили, конечно. Очень тяжелый человек был. Мама потом нашла на краю села помещение, у кузнеца. А этот богач иногда в праздник все-таки приносил нам фрукты в подарок.

Жилось нелегко. Деревенские на керенки ничего не продавали. Пришлось искать подспорье. В «Ниагаре» помимо фильмов показывали спектакли-миниатюры. Аренда костюмов стоила дорого, и папа, чтобы сэкономить, открыл свою костюмерную мастерскую. Я туда очень любила ходить, чего там только не было. Польские костюмы с меховой опушкой, боярские костюмы, атлас, бархат… Изумительные ткани! А теперь папа набивал этими костюмами мешки и посылал нам на Украину. Мы с сестрой их распарывали, а мама шила из них очипки - шапочки, которые носят замужние женщины. Этими очипками мы и кормились, меняли их на продукты. Кто топленого молока крынку принесет, кто сала кусок, кто овощей каких-то. А керенки у них не шли. Один раз только удалось нам что-то купить на керенки, когда мама заболела сыпным тифом. Есть было нечего, я надела валенки и пошла по деревне: «Пожалуйста, продайте кусочек сала, у меня мама тяжело больна, нечем заправить борщ!» - «Керенки? Нет-нет-нет!». Один дом - нет, другой - нет… Только один старичок в конце концов вынес немножечко сала, пожалел ребенка. Но керенку взял. А потом мама поправилась, стали мы опять костюмами жить.

Потихоньку стала жизнь налаживаться. Коля устроился работать в волости писарем - он учился в Петрограде в коммерческом училище, и у него был изумительно красивый почерк. Тезочка тоже там была каким-то делопроизводителем. Ну и мама шила. А потом еще и папа приехал. На последнюю золотую десятку купил нам поросенка, я его пасла все лето.

Мы с Марией пошли в школу. Программа школьная менялась в зависимости от того, кому принадлежала деревня. Пришел Деникин - у нас Закон Божий. Проходит сколько-то времени, Деникина сменяют националисты. Закона Божьего больше нет, зато все преподают на украинском языке. И так далее. Потом пришли красные. К нам на постой определили трех питерцев - мы были так рады говорить на русском языке, с земляками.

А на следующий день я иду из школы, смотрю: телеги едут. Что-то на них нагружено, до земли. Следующая, еще одна… И тут я вижу - руки, ноги висят. Трупы везут. Махновцы всех красноармейцев побили. Представляете? Еще вчера мы с ними пили чай, вспоминали Питер, а теперь они мертвые, на телеге…

Махновцы тоже долго не продержались, и их из деревни выгнали.

А потом приехал Михаил Адрианович. Как я кинулась к нему на шею: «Мишенька, Мишенька!» - а сама рыдаю. Миша был мой любимый брат, мы были очень похожи. Я так по нему соскучилась, да и надоела уже эта жизнь, конечно. А он говорит: «Хватит плакать, я приехал за вами». Он же был военный, их откуда-то перевозили в теплушках. И вот Миша договорился со своей «братвой», как они говорили, что они нас в теплушку возьмут. Мы быстренько собрались, пока состав стоял на станции, и поехали. Тезочка только осталась на Украине, она к тому времени вышла замуж за какого-то красного командира, у нее уже дочка родилась.

В Чернигове наш состав досматривали, проверяли, чтобы не было мешочников. Правило было такое: позволяли провезти с собой столько добра, сколько сам можешь унести. И вот даже на меня повесили мешок с пшеном - до самого пола. Я иду, он меня бьет по ногам, тяжело ужасно. Но что делать? Надо суметь. Мама говорит: «Тамарочка, ради бога, пройди контроль!» И я снесла. Справилась. Вот так мы ехали в Питер.

Проблем было много. Из нашей квартиры нас выселили. Пришлось хлопотать насчет жилья, это было сложно - ведь нас буржуями считали. В школе мне пришлось заново учить русский.

Потом начался НЭП, и папа решил снова заняться делом. Продавали царских лошадей, и папа там по случаю купил пару. Одну из них, я помню, звали Пелендрик. Во дворе нашей школы была конюшня, папа ее арендовал. Нанял двух кучеров. Сначала вроде дело пошло, но потом мальчишки все испортили, братья мои. Они стали катать своих знакомых девочек, и дело лопнуло.

Единственное, что у нас оставалось от прежнего богатства - это папин золотой портсигар. Мама его все время носила при себе, в лифчике, как самую большую ценность. А папа решил завести еще одно дело - открыть ресторан. В конце концов, он умолил ее продать этот портсигар. Но ничего хорошего не вышло, папе попался недобросовестный компаньон, он его обманул. Ресторан прогорел, очень быстро.

Папа с горя запил. У него же еще туберкулез был, он обострился… В общем, в 1923 году папа скончался.

Наступили для нас тяжелейшие дни. Жили на то, что продавали вещи. Я ходила на рынок, приводила старьевщика-татарина. Еще было у нас столовое серебро, мы его сдавали в ломбард. Вот так и перебивались. Это так все живо для меня!

Потом и я стала зарабатывать, когда закончила школу. У меня была подруга Муся Олехнович, она жила этажом ниже. Ей удалось устроиться трамвайным кондуктором. А в то время попробуйте устроиться на работу! Я на биржу труда ходила каждый день - есть же нечего! Вещи все уже проедены… Так что Муське все завидовали. Но она и меня выручила. Когда были снежные дни, нанимали людей чистить рельсы от снега. И она мне по блату помогала получить эту работу. Помню, стою с лопатой: тоненькая, маленькая. Мимо солдаты в баню идут: «Барышня, вы не за свою работу взялись!» А барышня дальше снег чистит. Но тем не менее: 1 рубль 67 копеек в день. Положу на блюдечко и несу маме. Я была гордая от этого. Кормилица!

Однако надо было приобретать профессию. О вузе я и мечтать не могла из-за своего происхождения, так Миша мне помог попасть на бухгалтерские курсы. Я их окончила, и он меня пристроил к себе на работу в Ленэнерго. Но долго я там не выдержала. «Миша!» - говорю, - «Умираю, не могу заниматься этим!» Мне творческую работу хотелось, я с ума сошла от этих цифр. И тогда мне двоюродный брат подсказал, что на Васильевском острове при техникуме, в котором он учился, открыли курсы чертежников-конструкторов. И по окончании этих курсов гарантируют трудоустройство. Правда, курсы платные, но Миша мне дал денег на обучение.

Окончив курсы, я стала работать в Радиострое. Ударником была, перевыполняла промфинплан. Мне зарплату положили 130 рублей - это было очень и очень хорошо. Ну, потом так и пошло, постепенно я - без высшего образования - доросла до старшего архитектора. Вот так вот.

Всю войну я провела на Урале. Получилось это так. Моего мужа перед самой войной отправили в командировку на Урал, строить там завод. На два года. Все нас жалели: как же так, из Ленинграда уезжать.

Я с мужем договорилась, что он поедет, обустроится, а летом, когда Наташа, наша дочь, закончит первый класс, мы к нему приедем. А осенью опять уедем, потому что я хотела, чтобы мои дети учились только в Ленинграде.

Ну и все. Он уехал, Наташа кончила первый класс. Собрались покупать билеты на Урал - а их нет. Один день нет, другой день нет, третий… Не продают билеты, и все тут. Никаких билетов нет вообще. То есть за семь дней до начала войны уже перестали продавать железнодорожные билеты. Что мне делать? Я на вокзале пошла в военную кассу, схватила какого-то полковника за грудки и умолила его купить мне билеты по военной брони. Так мы и уехали, в последний момент.

И вот уже мы приехали, только заселились в гостиницу, как вдруг выступает Молотов. Началась война. Представляете, как мы приехали? А те, кто нас жалел в Ленинграде, стали нам завидовать.

Квартиры у нас поначалу не было, жили в гостинице. Это было в поселке Динес, неподалеку от Первоуральска, на реке Чусовой. Молока не продавали, а у меня дети, старшей восемь лет, младшей год и семь месяцев.

Я решила купить корову. Там некоторые рабочие держали коров, и я тоже загорелась. С мужем чуть не развелись из-за коровы. Он говорит: «Куда тебе корову, нам жить негде!» А я ему отвечаю: «Ну и пусть. Сейчас война, надо брать корову, пока можно». В итоге все сделала без него. Он уехал в Свердловск по делам, а я пошла в отдел кадров, выписывать участок на покос. А тут как раз такой здоровенный дядя нанимается на завод. Я ему говорю: «Вам, наверное, нужны деньги?» Он говорит: «Да, конечно». - «Так может, вы мне сначала покосите мой участок? Я вам и денег дам, и хлеба. А потом уже пойдете на завод». И водку даже пообещала ему. Он согласился. И вот у меня уже участок, я повезла туда косаря, развела костер ему суп варить. Боялась до смерти, с незнакомым здоровым мужиком, одна. Муж еще в Свердловске. Страшно!

Но все обошлось, сено он скосил, правда, не высушил. Дожди все время шли, я ревела. Тут уже муж пошел мне навстречу, привел хорошего сушильщика, он нам все сено высушил. А корову мне выбирали три опытных старика, я их специально пригласила. Они и выбрали нашу Бельку. Она не очень молочная была, всего семь литров в день давала - зато такое густое, сладкое.

Корову купила, стала искать сарайчик. Ничего не продают хорошего. В итоге уговорила мужа его построить. Он принципиальный был, не хотел на себя казенные стройматериалы тратить. Но я его убедила: «Мы же уедем отсюда, его с собой не заберем, послужит еще и другим».

Ну вот, стали жить с коровой. Нянька меня стала учить доить. Я же не знала, с какой стороны к корове подходить. Но научилась, конечно, куда деваться. Правда, двумя руками одновременно так и не смогла, по очереди каждую долю выдаивала.

Потом к нам приехали наши ленинградцы: мама, сестра и племянник. По Ладожскому озеру их вывезли. Какие они приехали! Я рыдала на вокзале, когда маму увидела. Распухшая, сидеть не могла, зубы вот так вот вынимались… Племянник Дима, Мишин сын, как маленький старичок был, весь в морщинах. Спасибо Бельке, она их спасла. Я их отпоила молоком.

Ну, потом много всего было. Я еще огородом увлеклась, даже тыквы выращивала - на Урале, представляете? А потом война закончилась, и мы стали бороться за возвращение в Ленинград. Только в 1948 году смогли вернуться. Но это уже другая история, долго это все рассказывать, всю жизнь. Мне ведь сейчас девяносто девятый год. Хочу до ста дожить.


Записала Мария Бахарева

Олег Кашин Человек, который не хотел быть генералом

Вспоминает единственный демократический начальник московского ГУВД



I.

В рамке - цветная фотография: вокруг нелепой конструкции с надписью «День Победы» собрались угрюмые пожилые мужчины в милицейских плащах, такой же мрачный ветеран в штатском костюме с красной ленточкой через плечо, а с краю, второй слева - жизнерадостный молодой мужчина в модной красной куртке, джинсах и белых кроссовках. Снимок сделан 9 мая 1992 года на каком-то официальном торжестве по случаю Дня Победы, а мужчина в кроссовках - это начальник Главного управления внутренних дел Москвы Аркадий Мурашев. Здесь ему 34 года, московской милицией он руководит восемь месяцев и впереди у него - еще полгода в главном кабинете знаменитого здания на Петровке, 38.

- Последние полгода были вынужденными, - говорит Мурашев. - Я бы ушел сразу же вместе с Гавриилом Поповым, который подал в отставку с должности мэра Москвы в конце мая девяносто второго года, но я полгода не мог найти себе сменщика. Строго говоря, моя отставка была следствием стилистических разногласий с Юрием Михайловичем Лужковым. Принципиальных разногласий у нас с ним тогда не было, это мы потом поссорились (хотя я с ним не ссорился, это он на меня обиделся из-за чего-то). А тогда у Лужкова было просто свое видение того, каким должен быть начальник ГУВД. Ему виделся убеленный сединами генерал, а я в свои тридцать с небольшим в глазах Юрия Михайловича выглядел несолидно и генералом, конечно, не был. У меня вообще никакого звания не было, я не хотел быть генералом. Нас с Женей (Евгений Савостьянов - начальник управления госбезопасности по Москве в 1991-1994 годах, инженер-теплофизик. - О.К.) называли комиссарами. Ну да, комиссарство такое, не спорю.

II.

Идея направить в московские силовые ведомства демократических комиссаров принадлежала Гавриилу Попову. Мурашев говорит, что к лету 1991 года он и Савостьянов были наиболее близкими Попову людьми, и, назначив их начальниками управлений милиции и безопасности, он показал, насколько важным для него было именно это направление.

- Попов был безумно зол на московскую милицию из-за того, что она никак не проявила себя во время путча, - вспоминает Мурашев, - так что других вариантов смены руководства в ГУВД даже не рассматривал - только свой человек, ни в коем случае не милиционер. К тому же еще до путча в силовых структурах был серьезный кризис. С 1990 года существовало две параллельные структуры МВД - союзная во главе с министром Пуго и российская во главе с Баранниковым, которому удалось перевести себе в подчинение всю милицию на территории России, кроме внутренних войск, спецназа и московского ГУВД. А ГУВД, в свою очередь, формально подчинялось Моссовету, реально - союзному министерству, при этом начальник управления генерал Мыриков Николай Степанович старался не ссориться ни с Пуго, ни с Поповым, думая только о том, как бы поскорее уйти на пенсию.

На пенсию Мырикова отправил уже новый министр внутренних дел СССР: Виктор Баранников сменил на этой должности Бориса Пуго, покончившего с собой в день падения ГКЧП. Баранников, будучи соратником Бориса Ельцина, оставался при этом советским консерватором и к идее назначить Мурашева (а формальный приказ о назначении начальника ГУВД всегда подписывал именно министр) относился скептически. К тому же выбор у Баранникова был - Гавриил Попов, став мэром, ушел из Моссовета, а у депутатов был собственный кандидат на должность главного милиционера - генерал Комиссаров, ранее возглавлявший одну из московских школ милиции. За Комиссарова проголосовал Моссовет, но в кабинет генерал так и не въехал - через две недели Баранников все-таки утвердил на должности Мурашева.

- Сторонниками моего назначения, кроме Гаврилы, были Горбачев и Ельцин, противниками - Баранников и Лужков, но так как эти двое были фигурами второстепенными, их мнение ни на что не повлияло. Я приступил к работе, а депутаты Моссовета, которые голосовали за Комиссарова, потом даже голодовку объявили, но решение уже было принято.

Сразу после назначения в МВД пошел поток писем и телеграмм от московских милиционеров, которые были недовольны тем, что ими будет руководить молодой физик без милицейских погон и опыта. Погасить конфликт, впрочем, быстро удалось Гавриилу Попову.

- Он собрал всех начальников районных управлений у себя в мэрии, сказал им, что сейчас наступило такое время, когда на руководящих постах должны быть новые люди, потом представил им меня, никто против не высказался, и жалобы прекратились.

III.

23 февраля 1992 года на площади Маяковского прокоммунистический «Союз офицеров» устроил митинг в честь Дня Советской армии. Лидер «Союза» Станислав Терехов предложил своим сторонникам пройти по Тверской в Александровский сад и возложить венки к могиле Неизвестного солдата. На следующий день оппозиционные газеты вышли с заголовком «Кровавое воскресенье»: демократическая власть впервые в своей истории применила силу против мирной демонстрации, есть раненые и один погибший, ветеран войны генерал Песков. Разумеется, начальника ГУВД иначе как кровавым палачом «День» и «Советская Россия» не называли - до октября-93 оставалось еще более полутора лет, и палаческие стандарты были совсем вегетарианскими.

Я спросил Мурашева об этом эпизоде, предложив сравнить «демократический» разгон демонстрации с нынешними разгонами «маршей несогласных». Мурашеву сравнение показалось некорректным:

- «Марши несогласных» - это когда каким-то студентам платят по пятьсот рублей за то, что они дерутся с милицией. В 1992 году о таком и думать никто не мог, люди выходили сами и на митингах были готовы сдавать деньги на какие-нибудь нужды. Это началась с наших митингов, когда достаточно было один раз выступить по телевизору, и собрался бы миллион человек, или 600-800 тысяч. Коммуняцкие митинги были на этой же волне, поэтому я сравнивал бы их именно с митингами демократов, а не с «маршами несогласных». О том, что демонстранты подрались с милицией, я узнал даже не по службе. Мне позвонил кто-то из знакомых и говорит: ОМОН какого-то старика убил. А я с самого начала был против того, чтобы как-то мешать демонстрантам, потому что понимал, что народ привык к тому, что никто ничего не запрещает и можно митинговать, где придется, и поэтому любое применение силы будет по определению неадекватным. Но Гавриил Попов - человек упрямый и пожилой. Ему хотелось как можно скорее изменить страну, он хотел, чтобы все было как в Европе - полиция, водометы, резиновые пули. Он думал, что так и должна выглядеть настоящая демократия.

Мэр настаивал на запрете митинга, начальник ГУВД возражал. Сошлись на том, чтобы разрешить коммунистам собраться на Маяковской, но при этом перегородить Тверскую грузовиками и омоновцами.

- А потом они решили идти к Александровскому саду и прорвали оцепление, перевернули один грузовик, подрались с омоновцами. Тут еще этот слух про убитого старика - то ли генерала, то ли просто ветерана. Попов был в ярости. Он требовал, чтобы я их репрессировал, а я никого репрессировать не хотел. В тот же день я положил Гавриле на стол заявление об отставке, но к вечеру выяснилось, что и старик умер не на демонстрации, а в метро, и вообще все успокоились. Мэр мою отставку не принял.

IV.

Вторым и последним конфликтом мурашевской милиции с оппозиционными демонстрантами стало десятидневное противостояние с «Трудовой Россией» у телецентра «Останкино».

12 июня на улице Академика Королева начался бессрочный пикет под лозунгом «Долой империю лжи!» Сторонники Виктора Анпилова требовали предоставить прямой эфир своему лидеру. Эфира Анпилову никто не дал, рядом с телецентром образовался палаточный лагерь.

- У меня уже был опыт зачистки палаточного городка - осенью девяносто первого у гостиницы «Россия». Там еще с весны стали собираться какие-то люди со всей страны, у них были требования к Съезду народных депутатов. Кто-то хотел царя реабилитировать, кто-то - Ленина похоронить, кто-то просто требовал себе квартиру или пенсию. Они никому не мешали, но в какой-то момент этот городок стал просто представлять угрозу здоровью москвичей - там началась эпидемия кожных заболеваний. И я приказал эти палатки ликвидировать. Все прошло спокойно, никто даже не обратил внимания. А в Останкине все было шумно - много народу, лето, по ночам костры, песни поют, водку пьют. Я бы их не трогал, но Егор Яковлев, который тогда возглавлял Гостелерадио, попросил меня навести порядок, потому что сотрудники телевидения жаловались на то, что уже невозможно работать в атмосфере морального террора. Идет какой-нибудь оператор на работу, и он должен проходить сквозь строй пикетчиков, которые что-то кричат, бросаются бутылками, избить могут. Действительно неприятно.

- Егора, - продолжает Мурашев, - поддержали Руцкой и Лужков, а я как-то спокойно ко всему этому относился. Я тогда был президентом Шахматной федерации России, и мы с Каспаровым должны были лететь на Филиппины на шахматную Олимпиаду, где впервые Россию представляла собственная команда. Это было очень важное мероприятие, а у телецентра эти оглоеды митингуют. Я понял, что не смогу спокойно уехать, оставив их вот так там стоять.

Мурашев к тому моменту уже знал, что должен уйти в отставку, более того - уже был известен его преемник на должности начальника ГУВД. Кандидатура начальника милиции общественной безопасности, заместителя начальника ГУВД Москвы генерала Леонида Никитина уже была одобрена Юрием Лужковым, и именно ему Мурашев поручил ликвидировать палаточный лагерь на улице Академика Королева.

- Хотел, чтобы Леонид Васильевич показал и мне, и Лужкову, на что он способен, - объясняет Мурашев. - А он вместо этого начал саботировать мое распоряжение. Боялся ответственности. Знаете, нет на свете более трусливого человека, чем советский генерал. Если видишь на погонах генеральские звезды, знай: этот человек всю жизнь всего боялся и теперь вообще ни на что не годен. В принципе, именно по этой причине сейчас в Москву во время маршей стягивают столько ОМОНа - все боятся ответственности и пытаются распространить ее на как можно большее число начальников из разных регионов. И вот Никитин приходит ко мне с планом разгона пикета, согласно ему нужно 5 тысяч бойцов Софринской бригады внутренних войск и еще 5 тысяч московских омоновцев. Я говорю: что за бред, давайте новый план. Приносит новый: 4 тысячи бойцов. Это было на заседании оперативного штаба в кабинете Егора Яковлева (а я в этом кабинете даже ночевал, смотрел в окно на пикетчиков, выбирал время для начала операции). В общем, уволил я Никитина прямо на этом заседании штаба. Так и не стал он моим преемником.

Руководить операцией Мурашеву пришлось лично. Помогали ему в этом два заместителя командира московского ОМОНа - Козлов и Фекличев (последний после этого получил от Мурашева прозвище «Фекличев-Останкинский», по аналогии с Суворовым-Рымникским и Потемкиным-Таврическим) с 50 бойцами.

- В пять часов утра, когда вся водка уже выпита, все речи произнесены, и пикетчики уже или спят, или собираются спать, наши бойцы их погрузили в автобусы, отвези в другой конец улицы Королева - на углу с Новоостанкинской была автостоянка, и на этой стоянке их выгрузили и блокировали. Никаких задержаний, никаких протоколов, просто перетащили их на пару километров от телецентра. Потом привезли им их палатки и сказали: стойте тут, а к телецентру больше не ходите. И я спокойно улетел в Манилу.

V.

После отставки в ноябре 1992 года Аркадий Мурашев, занимавший множество постов в тогдашних организациях вроде «Демократической России», занялся партстроительством: вместе с Сергеем Юшенковым и другими демократами работал над созданием партии, которая позднее станет называться «Демократический выбор России».

- По конституции выборы нового Съезда народных депутатов должны были пройти в 1995 году, и мы уже тогда начали подготовку к этим выборам. Предположить, что Ельцин все-таки разгонит Верховный совет и поменяет конституцию, мы тогда не могли. Я до сих пор уверен, что даже в той конфликтной обстановке можно было нормально дотянуть до новых выборов. Когда в августе 1993 года Ельцин снова назначил Гайдара первым вице-премьером, мы думали, что это делается с прицелом на выборы 1995 года, - это уже потом Ельцин будет говорить, что назначение Гайдара было первым шагом к Указу номер 1400. До сих пор не понимаю, что Ельцина подвигло на разгон парламента. Скорее всего, какие-то спецслужбистские штучки, то есть что-то вроде докладов ЦРУ об оружии массового уничтожения в Ираке. Ельцина могли напугать как-нибудь. Сказать ему, например, что Хасбулатов готовит на него покушение. Сейчас уже никто этого узнать не может. А может быть, все это было цепочкой случайностей. В отношениях Ельцина с парламентом вообще было очень много случайного. С чего, например, начался конфликт с Верховным советом? В 1991 году, в феврале, шестеро заместителей Ельцина выступили против него, Светлана Горячева с трибуны обращение зачитывала. Чем они были недовольны? Тем, что все они были заместителями Ельцина, но почему-то все решал Бурбулис. Мне кажется, многих конфликтов можно было избежать, кто-то обижался на Ельцина из-за того, что одному депутату дали хорошую машину, а другому плохую, кто-то еще из-за чего-то настолько же ерундового. А Ельцин просто не хотел идти ни на какой диалог.

Были и совсем анекдотические случаи. На каком-то из съездов Ельцин призвал тех депутатов, которые его поддерживают, собраться в перерыве в Георгиевском зале. Читал заявление по бумажке и пропустил слова «в перерыве». Когда собираться - непонятно. Кто-то пошел в Георгиевский зал сразу, кто-то не пошел вообще, в итоге к Ельцину пришло что-то около двухсот депутатов, а он ждал минимум пятьсот и с тех пор был уверен, что с депутатами ему разговаривать не о чем.

Возражая Мурашеву, говорю ему, что не верю в то, что президент и парламент могли доработать вместе до 1995 года. В августе-сентябре девяносто третьего неизбежность силового разрешения сквозила отовсюду. Накануне Указа 1400 Руслан Хасбулатов, выступая с трибуны совещания местных советов, прокомментировал одно из заявлений Ельцина словами: «под этим, очередным» - и характерным жестом щелкнув себя пальцами по кадыку. Разве могли сосуществовать политики, у которых были такие отношения?

- Ну, щелкнул и щелкнул, - пожимает Мурашев плечами. - Все знали, что Ельцин пьет, но ведь и Хасбулатов в открытую курил свою трубочку. Вообще, конечно, один - наркоман, другой - алкоголик, замечательно, да?

Выдвижение Руслана Хасбулатова на спикерскую должность в парламенте Аркадий Мурашев относит к ключевым ошибкам Бориса Ельцина. Говорит, что кандидатуру Хасбулатова предложил тот же Гавриил Попов, который был знаком с Русланом Имрановичем еще со времен научной деятельности: мол, нужен восточный человек, потому что восточные люди уважают старших и потому неспособны предать.

- И еще у Гаврилы была ужасная ошибка - он был уверен, что советских партийно-хозяйственных людей можно поставить себе на службу, оставив демократам только политическое руководство. Интересно, кстати, сравнить двух мэров-демократов - Попова и Собчака. У Попова был Лужков, который оставил практически всю команду Зайкова и Сайкина (первый секретарь МГК КПСС и председатель Мосгорисполкома соответственно - О.К.), и она управляет Москвой до сих пор, уже в формате реванша крепких хозяйственников. А Собчак сразу всех разогнал к чертовой матери. Взял в председатели исполкома такого Щелканова - морского офицера, больше похожего на диссидента, набрал в команду каких-то никому не известных молодых людей. Вначале в Москве было гораздо лучше - коммунальное хозяйство, транспорт, строительство - все в относительном порядке. А в Питере даже городского бюджета не было, полная разруха и беспредел. Но если смотреть в исторической перспективе, Москва - сейчас с этим уже никто не спорит - находится в кризисе, а Петербург более-менее нормально развивается. И самое главное, вы можете вспомнить хотя бы одного выходца из московского правительства или мэрии, сумевшего выйти на федеральный уровень? Нет таких. А у Собчака вся мэрия - что ни человек, то история успеха. Начиная с Чубайса, ну и так далее: Путин, Медведев, Козак, Сечин, даже Чуров сумел вырасти. И все это заслуга Собчака. Собчак показал, что нужно быть смелее. Что нельзя жить без власти - это миф. Сейчас, например, мы фактически живем без милиции и без спецслужб (ну, в самом деле, кто из граждан на них всерьез полагается?) - и ничего, живем же. А если бы не побоялись реформировать всю эту систему, еще когда она не разложилась окончательно, то сейчас бы у нас были нормальные силовые министерства. Но это уже претензия к Борису Николаевичу. Он и МИД побоялся реформировать, думая, что это неважно. И партийную систему отказывался строить, потому что из-за КПСС ненавидел все партии как таковые. Да много ошибок у него было.

Спрашиваю, считает ли Мурашев ошибкой Ельцина выдвижение Владимира Путина: - Нет, - отвечает Аркадий Николаевич, - это было одно из проявлений гениальности Ельцина.

VI.

Мурашев - воплощенные девяностые, плоть от плоти и кровь от крови. Девяностые сегодня - что-то вроде ругательства. Дмитрий Медведев даже ввел в обращение выражение «застой девяностых».

- Ну, про застой - это просто абсурд. Девяностые были чем угодно, только не застоем, и я с горечью воспринимаю то, как к ним у нас сегодня принято относиться. Это можно было бы объяснить рационально: ни одна избирательная кампания не может обойтись без образа врага, даже если никакого врага нет. Мы ведь то же самое проделали в 1996 году, когда раздували угрозу возвращения коммунистов, которой тогда уже не было. Я говорю «мы», имея в виду демократов, хотя сам в девяносто шестом входил в общественный комитет в поддержку Явлинского. Мы консультировались с Явлинским, Лебедем, Горбачевым и Святославом Федоровым по вопросу о едином демократическом кандидате, который, я и сейчас так считаю, мог бы выйти вместе с Ельциным во второй тур, обойдя Зюганова. Но ничего не получилось, Федорова просто запугали, пригрозив отобрать бизнес, Лебедь с самого начала работал на штаб Ельцина, Горбачев к тому времени не мог адекватно оценивать обстановку. А Ельцин предпочел раздувать коммунистическую угрозу. То же самое происходило сейчас, во время этих выборов, и я хотел бы надеяться, что борьба с девяностыми - это просто предвыборный трюк, но мне неприятно, что об этом говорят серьезно. Уже сейчас выборы прошли, а, допустим, сериал «Лихие девяностые» по телевизору так и идет, а в нем вообще ни слова правды нет. Зачем это? Я не понимаю.

Я, в общем, тоже не понимаю. Не столько самого Мурашева, сколько тот политический класс, одиноким осколком которого он, президент двух консалтинговых компаний (одна из которых, между прочим, входит в систему «Альфа-банка») и какой-то политологической структуры, останется уже навсегда. Бороться за власть на площадях и в парламентах, захватить кабинеты в результате - да чего уж там - революции и без сопротивления сдать все завоеванное просто так, безо всякого повода. Почему? Зачем? Сейчас Мурашеву 49 - идеальный возраст для пика успешной политической карьеры. Вместо нее - только воспоминания о прошлых победах и прошлых ошибках. И еще - попытки убедить себя, что никакого поражения не было, что все в порядке, все так и должно было случиться.

Грустное зрелище.

* ГРАЖДАНСТВО *
Евгения Долгинова Жизнь была вот такой

Вышла книга Антона Борисова «Кандидат на выбраковку»



I.

Антон быстро говорит, быстро думает. У него немного резкий голос.

- Жалость - нормальное чувство, - спокойно так говорит. - Но люди не умеют жалеть. Помните, как Иов терпел-терпел, но когда его начали жалеть, не выдержал и закричал: «Господи! За что это мне?»

Он прерывается, чтобы отчитать Рокки, укравшего печенье. Рокки - белый пудель большого ума и многих талантов, подарок семьи профессора, лечившего его здесь, - явно скучает: в Портленде, штат Орегон, сейчас дожди, и Антон редко выходит на улицу. Десять лет назад он не мог представить, что именно дождь - причина сидеть дома. Просто плохая погода - и ничего более. Невероятно.

Мне давно хотелось поговорить с Борисовым, с тех пор как он завел блог, и я, обратив внимание на какую-то из его реплик, прошла по ссылке, потом по другой, и вышла на сайт, где Антон публиковал главы своей будущей книги. Тогда у всех на устах был букеровский лауреат Рубен Гонсалес Гальего с его книгой «Белым по черному». Но то, что я прочитала у Антона, было гораздо страшнее и острее, чем у Гальего, и я просто не нашла правильных слов (впрочем, уверена, что у меня их нет и сейчас), подумала: ну что скажу человеку с таким опытом? Человеку метрового роста - с головой взрослого и телом пятилетнего ребенка, человеку, который не может сидеть (в раннем детстве мог), а живет только лежа на жесткой поверхности. Человеку, которому случалось быть экспонатом для студентов-медиков, и его вывозили на сцену, и рассматривали как кунсткамерную достопримечательность. Бывшему жителю дома престарелых, который только в 25 лет смог впервые потрогать дерево. Должно быть, нет такой журналистской пошлости, которую он уже не слышал бы. «Держись, парень!» Или: «Антон, ты реально крут». Или про стоицизм. Про мужество жить. Про Маресьева. Про Николая Островского.

Но вот вышла книжка «Кандидат на выбраковку», коллега принес сигнальный экземпляр, я прочитала - и все-таки позвонила. Антон заговорил легко и весело, как будто мы были давно знакомы.

II.

Антону Борисову 42 года, и он живет против медицинской логики, и в каком-то смысле против природы, которая зачем-то, за что-то наградила его osteogenesis imperfecta - несовершенным остеогенезом, редким генетическим заболеванием. У остеогенеза есть красивые псевдонимы: «хрустальная болезнь», «стеклянная болезнь», «болезнь голубых склер», но сама болезнь чудовищно, садистически подлая, она одновременно уродует человека, заставляет его переживать бесконечную острую боль и почти полностью обездвиживает. Потому что кости, из которых вымывается кальций, по хрупкости равны куриному хрящику, пальцы ломаются, если чуть-чуть сжать карандаш, бедра - если неловко повернуться во сне, и может случиться по нескольку переломов в день.

При этом - полная умственная сохранность, и даже более того: происходит своего рода компенсация волей («люди несгибаемой воли», читаю я на одном из сайтов про остеогенезников), и холодным умом (потому что надо математически просчитывать и планировать каждый миллиметр жеста), и обостренной рефлексией, заставляющей относиться к себе особенно трезво и безжалостно.

Мальчик родился во Владивостоке при обстоятельствах самых брутальных: отец бороздил океанские, как говорится, просторы на китобойном судне и бурно радовался рождению наследника (потом отец станет директором рыбзавода в Астрахани, потом осужденным на 9 лет по громкому «астраханскому делу» за махинации с икрой. Он отсидит шесть, выйдет и в 52 года умрет). Одна из самых пронзительных нот в книге Антона - стыд ребенка за позор отца, за то, что родные стесняются выносить его на улицу, пока у подъезда сидят соседки-сплетницы, так что его передают с подоконника через заднее окно. Родители пройдут с мальчиком все круги ада, все больницы, народных целителей и шарлатанов, но однажды все-таки выдохнутся и сосредоточатся на новорожденной дочери, и мальчик, заброшенный в санаторий, не будет видеть их - живущих в двух остановках от казенного дома - месяцами, потом - годами, и обижаться, и стыдиться опять-таки себя. Его роман с родителями, кажется, до сих пор не закончен: книга начинается с обращения к матери и сестре, с благодарности за терпение, за честно выполненный родительский и родственный долг.

Эта книга, среди прочего, важна междустрочиями: она очень много рассказывает о СССР - стране, которую Антон почти не видел, которая была дана ему в ощущениях вокзала, казенного запаха мочи и борща, краски больничных стен, черно-белого телевизора. В этой стране неверно и невовремя ставили диагнозы, и даже поставив правильные, не знали, как лечить. Но там же и выживали, и в 1986 году Борисов мог лечиться в ЦИТОдва года с неразменными 75 рублями, не получая извне ни копейки, ни крошки хлеба, и бесплатно же ему были сделаны три сложнейших операции - сейчас это представляется решительно невозможным. В этой стране молодой инвалид, не способный пересечь порог квартиры, получал бесплатное высшее образование, а потом и бесплатную муниципальную квартиру (но на третьем этаже и совершенно не приспособленную для него). В этой стране не было инвалидных колясок для таких, как Борисов (первую, в которой он смог самостоятельно передвигаться, для него изготовили в Америке), зато всего-навсего одна публикация в местной газете могла перевернуть жизнь одинокого юноши, привести к нему вереницу друзей, найти работу, помочь с освоением компьютера, посадить на телефон доверия, где он, Борисов, помогал отчаявшимся молодым астраханцам. Эту противоречивость, эти силлогизмы системы Борисов добросовестно констатирует, до оценок и приговоров попросту не снисходя.

III.

Он остался в Портленде, куда с помощью друзей приехал в 1999 году за коляской, когда узнал, что именно здесь ведутся наиболее активные исследования по остеогенезу. И в самом деле: ему дали лекарства, и переломов стало намного меньше. Боли, впрочем, остались, а самочувствие сейчас, признается Антон, даже хуже, чем в юности. Но с этим уже ничего не поделаешь. В Портленде он стал человеком движения. Здесь много общественного транспорта, на нем можно добраться куда угодно: и в трамваях, в автобусах есть подъемники. Он живет в многоквартирном доме и в любой момент может вызвать одного из живущих в этом же доме социальных работников для разных бытовых нужд. С ним Рокки, которого могут пустить даже в госпиталь.

Американской идиллии, однако, не вышло. В августе у Антона отняли пособие, оставили только медицинскую страховку. Нет, Америка его не обижает, она просто выполняет свои законы. Случился вот такой казус: иммиграционные службы слишком долго проверяли его личное дело, и грин-карту он получил только в 2004 году. А пособие он получал с 2000 года. Но платить пособие негражданину могут только семь лет: предполагается, что за это время человек решит проблему с гражданством. Однако подать прошение о гражданстве Антон сможет только в 2009 году, по истечении пяти лет с момента получения грин-карты. В ноябре у него закончился последний рабочий контракт. Антон писал сенаторам, писал в Белый дом, ему вежливо отвечали: очень сочувствуем, но чтобы помочь вам, нужно изменить закон. Позвонил в кризисный центр. Там спросили: «Есть ли у вас суицидальные настроения?» - «Нет», - честно сказал Антон. - «До свидания», - сказал кризисный центр.

Он давно получил сертификат MCSE (Microsoft Certified System Engineer). Но кому нужны такие работники, спрашивает он, у которых проблемы со здоровьем?

- Никаких, в общем-то, проблем. Я вот только никогда не мог себе даже и представить, что мне когда-нибудь будет грозить жизнь на улице. Сейчас у меня есть средств на два месяца. А потом, если ничего не будет, - улица. Конечно, мои друзья знают об этой проблеме, они сказали мне, что помогут и что все будет нормально. Но я знаю, что они совсем небогаты. Лишнего у них нет, и садиться им на шею я не хочу.

Он не знает, куда еще можно обратиться, и просит об одном: помогите с работой.

- Работал я здесь полтора года в PGE (Portland General Electric), в группе, которая занималась поддержкой, программированием веб-сайтов. Перед тем, как на ту работу попасть, мне пришлось полтора года доказывать, что я что-то могу. Я же сюда без резюме приехал, в смысле, оно было, но кому оно российское нужно? Так вот, полтора года я работал в нескольких местах просто без денег. За все брался, что только мог делать. Но это мне тоже не помогло. Стало хуже со здоровьем - и все…

Зато у него есть семья. Там, в Астрахани.

- С мамой и с сестрой СЕЙЧАС у меня очень хорошие отношения. Это не просто слова, это действительно так. Мы перезваниваемся, не часто, все-таки для меня это дорого, но перезваниваемся. Отношения у нас наладились. Я очень не хочу, чтобы эта книга каким-то образом нанесла им вред. Я не обвиняю мать. Никого не обвиняю. Я не имею права это делать. В той ситуации она сделала правильный выбор - всю любовь она отдала моей сестренке. Я ведь не из-за мести писал все это. Просто я писал о своей жизни, о том, какая она была.

IV.

«Жизнь - это не выбор, жизнь - это шанс», - формулирует Борисов. «Кандидат на выбраковку» - куда более жестокая книга, чем «Белым по черному»: это жестокость бесстрастия, это голос всепонимающего человека, находящего для всех оправдания, ничего не требующего для себя, ни о чем не сожалеющего, простившего всех. Борисов не обличает и уж тем более не жалуется, он равномерно, иногда даже монотонно, рассказывает про непроглядный ужас жизни - и рассказывает так, что рассеивается любой твой личный ужас.

…«Инвалидов надо вешать!» - с такими словами Гальего зашел в его icq. Так они познакомились, согласились друг с другом - и продолжили жить.

Евгения Пищикова  Дед Мороз Егоров

«Хороший» начальник: изобретение деревенской идеологии



I.

Сельский священник отец Григорий Королев уже более трех лет председательствует в колхозе «Колос» Даниловского района Ярославской области. По его мнению, стоять на страже деревенского добра самое естественное занятие для священнослужителя. В Белгородской области отец Михаил Патола энергично руководит сельскохозяйственным предприятием ООО «Благодатное» (название-то какое духоподъемное). Оба клирика оказались успешнейшими кризис-менеджерами.

В нынешнем году зам. главы сельской администрации в селе Балахта Красноярского края был избран Иван Андрухович, милиционер, признанный в 2005-м голу «Лучшим участковым инспектором МВД». Александр Егоров, бывший повар вагона-ресторана поезда «Россия», ныне директор молокозавода «Нетребский», прославился на всю область нетривиальным решением проблемы сельского пьянства: он бесплатно раздает «воздержавшимся» колхозникам телевизоры и холодильники.

Председателем колхоза «Путиловка» Ибресинского района Чувашии в 2001 году была избрана Людмила Павлова - сельский библиотекарь. Также взялись за руководство колхозами (по настойчивым просьбам селян) актриса Татьяна Агафонова и музыкант Роман Суслов (группа «Вежливый отказ»). В последних трех случаях, впрочем, ничего толком не получилось - никакого благорастворения воздухов, а именно что суета, празднословие и желчная радость районного начальства.

Их становится все больше и больше - пришлых, несельских людей, которых сами деревни зовут «на царство».

Безусловно, сколько-нибудь известный человек в руководстве - символический капитал, последний ресурс разоряющегося сельскохозяйственного предприятия. Но не это главное. Главное - неосознанная мечта о розановском «гражданине по найму», который, обладая отличным от деревенского жизненным опытом, придумает, зачем и чем можно жить в деревне.

II.

Александр Владимирович Егоров - владелец и директор молокозавода «Нетребский» (молоко, кефир, ряженка, сыр «Домашний»), двадцать лет служил, как уже было сказано, поваром в вагоне-ресторане поезда «Россия». Это знаменитый поезд. Девять тысяч километров идет он по подбрюшью страны из Москвы во Владивосток, и нет, пожалуй, больших знатоков человеческих слабостей, чем поездные бригады «России».

Пока Егоров варил в бидонах (чтобы по ходу поезда не расплескивалась) фирменную русскую уху с исконно славянским названием «Загадка Посейдона», его родные - и дочка, и сын, и супруга, и матушка - благополучнейшим образом проживали в селе Нетребское, откуда и сам Александр Владимирович родом. Видеться удавалось неделю в месяц, что немало мучило Егорова.

Наконец, семь лет тому назад его «позвала деревня».

Беседовать с Егоровым - редкое удовольствие. Он дружественный, светский человек, щедрый рассказчик, привыкший находить интерес во всякой случайной беседе. Профессионал дороги.

Спрашивает меня «для затравки»:

- А ты знаешь, что такое станция Сковородино?

- Знаю.

- Тогда поймешь. Там местные, знаешь, как говорят? «Бог создал Ялту и Сочи, а черт - Сковородино и Могочу». Только минуешь станцию - и на много часов пути вокруг один снег, темнота и тишина. И эти огромные черные заснеженные елки. Открываешь дверь в тамбуре - такая тишина, что даже стук поездных колес не может ее нарушить. Тайга съедает этот стук, и если долго стоишь, то становится так страшно, так страшно. Некоторые проводники не выдерживали, в воздух начинали палить.

- Из чего?

- Из рогатки. Ну, не могу я рассказывать все, что перевидал: железная дорога организация, мне не чужая. Хотя все уже, кажется, понимают, что в девяностые годы много чего было. Ну, бывало, отнимешь у психованного пассажира какой-нибудь там пугач - значит, из него. Помню, приехал я как-то в деревню на побывку, сел свои байки рассказывать и говорю матери: «Я видел эту жизнь без прикрас!» А она мне отвечает: «Что ты, сынок, ты так интересно живешь! Это мы тут видим жизнь без прикрас». И я понял - она ведь права. В деревне жизнь голая, не украшенная ничем. Такова, какова она есть, и больше никакова. Утро - вечер. Работа - домашняя работа. Завтра все сначала. Ничего никогда не меняется. Людям скучно друг с другом - не перед кем фасон держать. Тем более что в деревне уверены - они никому не нужны, никому не интересны.

Какие- то сиротские настроения -а, все равно никто не придет и не похвалит. Зачем тогда быть хорошим? Новый человек встряхивает село, возбуждает его - перед ним деревенские начинают фигурять, как-то обнажаются механизмы жизнеустройства (во всей, между прочим, своей бедности); все смотрят друг на друга как бы свежим взглядом, глазами чужака, и думают: ничего себе, какие мы красавчики! Вот этот разговор с матерью - это был первый толчок к возвращению. А второй случился под Новый год. Чтобы не соврать, под 1999, потому что в 2000 я уж деревенским жителем стал. В общем, первый раз за несколько лет выпала мне пересменка на Новый год. И приехал я к своим в Нетребку. Привез с собой костюм Деда Мороза - у нас в вагоне-ресторане всегда устраивался праздник в новогоднюю ночь, ну а я, значит, Дедом Морозом. Все для чужих скоморошничал, а нынче, думаю, сына порадую. Дочка уже взрослая была, а Ване было пять лет.

И вот тридцать первого, как стемнело, зову Ваню и специальным таким голосом говорю:

- А сегодня вечером к тебе придет особенный гость!

Он аж на табуретку присел, весь дрожит от счастья:

- Кто, папа?

- Угадай! - говорю. - Он одет в длинный голубой заснеженный халат, с длинной бородой. И у него мешок за плечами. С чем, как ты думаешь?

А Ваня мой нахмурился, засопел носом и отвечает:

- С чем, с чем… С комбикормом. Это же дядя Фролов! Только зачем он нам, папа?

Я, признаться, опешил:

- Почему Фролов, какой Фролов? Ты чего, Ваня?

А жена смеется и объясняет:

- Да зоотехник же, ты забыл? Он каждый день, как стемнеет, нашим огородом домой идет. В голубом халате, между прочим, и с бородой. И всякий раз несет мешок ворованного комбикорма.

То есть вы понимаете, деревенская жизнь сызмальства так строит людей, что ничего чудесного вокруг нет и быть не может. Что даже в новогоднюю ночь только зоотехник с мешком огородами бродит!

А когда уже я навсегда в Нетребское перебрался, решил Дедом Морозом к младшеклассникам на елку прийти. Предупредил: учите, детишки, стишки и песенки, ждите - явится к вам волшебный гость.

Так там тоже девочки спрашивают: «А как же он доберется? Он из райцентра машину возьмет?» Ведь и телевизор смотрят, все эти новогодние чудеса, а не верят, что и к ним, деревенским, этот серпантин может иметь какое-то отношение.

В общем, после этой истории с Ваней я понял: все. Надо возвращаться. Так дело не пойдет. К тому же от колхоза уже ничего не осталось. Деревня на глазах начала превращаться черт знает во что. Мальчишки-старшекласники корову колхозную голодную убили, маленькие это видели. Хлебом ее заманили. А сил зарезать как следует не хватило, в общем, не хочу рассказывать.

Тем более что все это прошло уже. Кануло.

…За окном егоровского дома - густая деревенская темень; фонарей в селе нет. Если, конечно, не считать центральной площади, где полукругом стоят правление, магазин и еще один магазин. Клуба не имеется - Нетребское село небольшое, дом культуры и в самые расточительные советские времена не был положен по чину.

- И в гости друг к другу не ходят, - говорит с неожиданной силой Егоров, глядя в окно, - только к родственникам на именины. Ну вот что сидят, что сейчас делают?

- Телевизор смотрят.

- Они еще не знают, что такое телевизор смотреть, - загадочно высказался Егоров, - я им такой телевизор в самом скором времени покажу!

Председателем колхоза Александр Владимирович не стал (хотя шли о том разговоры), тем более что председательствовать было решительно не над чем. Зато он купил и привез в деревню молокоприемный модуль, потом линию по разливу молока и кефира, потом сыроваренный цех. За семь лет превратился в хозяина вполне процветающего молочного заводика. Взял в аренду колхозные фермы, потом покосы; комбикорм покупает хороший, белгородский - так что коровы у него никак не голодают. Работой обеспечил сто двадцать односельчан - и, наконец, решил заняться главным, ради чего вернулся. Идеологией деревенской жизни. Тем более что и возможности появились - в этом году егоровского зятя выбрали главой сельской администрации. Прекрасное, плодотворное кумовство!

То есть идеологическую работу Александр Владимирович проводил и раньше, но, как он сам утверждает, бессистемно.

Работа была такая - он начал привозить в Нетребское новые вещи. Потому что считает само понятие обновки важным инструментом в борьбе за нравственное оживление деревни.

Телевизоры, холодильники и видеомагнитофоны он раздавал бесплатно семьям своих работников, но с условием. Условие - не пить. Если рабочий запивал - вещи у него отнимались. Если же условие было соблюдено, по истечении года чудесные предметы оказывались в полной собственности трудолюбивого односельчанина.

Деятельность эту Егоров называет отложенной премией.

- Ну а сейчас, - говорит Александр Владимирович, - я должен создать систему и - для начала - провести несколько заветнейших своих идей. Тут очень важно, что благодаря молокозаводу мы меньше ограничены в деньгах, чем главы соседних поселков и деревень. Во-первых, я хочу поставить памятник своей первой учительнице.

- Возле правления?

- Около школы. Но памятник чтоб был настоящий, красивый, не из гипса. Между прочим, ничего нелепого тут нет - учительницей Мария Сергеевна Проклова была прекрасной, выпускники нашей деревенской школы в Воронежский университет играючи поступали. Есть среди нас, ее выучеников, и капитан рыболовного сейнера, он в Мурманскую мореходку поступил, и журналисты, кстати, есть. Она умерла в 1993 году, а по ее конспектам до сих пор детишек в нашей школе литературе учат. Светлый человек, много сделавший для села, для колхоза, для всего района, - почему она не заслуживает памятника? В деревне должны быть свои герои. Следующий шаг - я должен сформулировать образ врага.

- Господи, Александр Владимирович, - вскричала я, - какого врага?

- Врага нашей деревни, - четко сказал Егоров. - И я не настолько прост, чтобы назначить врагами перекупщиков, или московских чиновников, или неведомых нам олигархов. Тут надо тоньше работать. Но без врага ведь нет общности, правда? Эх, жаль у нас не картофелеводческое хозяйство! Я б из колорадского жука такого монстра сделал - народ бы от ненависти дрожал. Скорей всего, придется обойтись образом соперника - договориться с успешным хозяйством неподалеку (тут имеются несколько приличных акционерных обществ) и совместно устроить какие-то конкурсы, соревнования, что ли. Чтоб молодежь говорила: «Эк мы этих сделали!» Или: «А почему такие-то лучше нас живут?» И последнее: хочу свое сельское телевидение! Под Воронежем есть деревня Малая Верейка - у них собственная телестудия. Зарегистрированная, между прочим, в Москве как электронное средство массовой информации. У них такая же лицензия, как и у ОРТ. Это они затем сделали, что у них однажды областная власть телевидение-то закрывало. Люди в Верейке живут в живейшем интересе друг к другу и делам колхоза. Весной выпишу сам себе командировку и поеду туда перенимать опыт.

III.

Телестудия в Малой Верейке (Семилукский район Воронежской области) и в самом деле работает изумительно. Вещание - ежедневное… До недавнего времени каналом руководил Виктор Степанович Фоменко, учитель английского языка в верейской школе. По понедельникам телевидение поздравляет именинников; затем выступает председатель верейского колхоза имени Карла Маркса Олег Григорьевич Лепендин. Лепендин молод, однако председательствует с 1989 года; до этого тридцать лет колхозом управлял его батюшка, руководитель известный в свое время, даже знаменитый. Сам Олег Григорьевич человек просвещенный, кандидат экономических наук, и нужно сказать, изо всех сил он старался сохранить хозяйство в приличном состоянии. Живота не жалел - в этом году под следствие попал. Между прочим, не корысти ради совершил он «бестактную банковскую операцию», а чтобы колхоз остался колхозом. Один чрезмерно урожайный год (цены на зерно упали вдвое) и один совсем не урожайный в пыль стерли полувековой труд Лепендина-старшего и Лепендина-младшего. Нелегко пережить такой удар. И гордость колхоза - единственная в России сельская телестудия с центральной лицензией - ничем тут не может помочь. Но что делать, жить-то надо. Работать-то надо - и по вторникам телеканал поздравляет именинников. Потом зачитываются рекламные объявления. Следом идет новостной блок, потом острокритическая рубрика «Сегодня у нас в запое…», а после нее библиотекарь Нина Ивановна Лепендина делает обзор центральной и региональной прессы. В среду опять поздравляются именинники, читаются объявления, далее идет острокритическая рубрика «Сегодня у нас в запое…» - и эфир предоставляется заведующей сельским медпунктом. Познавательный рассказ о том или ином заболевании. Полезные советы. Но заканчивается передача всегда одинаково - в очень жесткой форме селянам напоминают о вреде пьянства. В четверг (после поздравления именинников и острокритической рубрики «Сегодня у нас в запое…») транслируется самая популярная передача телестудии: «Герой дня». Запись передачи проходит в колхозном баре. Это симпатичное помещение с несколько брутальным дизайном. Бар открыт сравнительно недавно; выступая на открытии, Олег Григорьевич Лепендин говорил, что желал бы утвердить в колхозе традиции культурного пития. Героем всякий раз избирается колхозник, отличившийся трудовым энтузиазмом в последнюю неделю. Беседа ведется непринужденно, так как колхоз выделяет герою и его интервьюеру бутылку водки с закуской. Высокий градус откровенности придает разговору остроту и интригу. В пятницу телеведущий поздравляет именинников, транслирует острокритическую рубрику «Сегодня у нас в запое…», и в эфир выходит передача «События и судьбы». Передача эта - вторая по популярности после «Героя дня», это рассказ «о судьбах и сегодняшнем дне» заслуженных жителей села. Телевизионщики приходят к своим героям домой; помимо всего прочего, они говорят о доходах и расходах, о хозяйстве, о новых покупках. Фантастическая по своей увлекательности программа!

Ну а в субботу и воскресенье сельское телевидение поздравляет именинников.

Ну и как такое вещание может не быть популярным? Затаив дыхание, смотрят передачи в Малой Верейке и еще в четырех населенных пунктах, куда, благодаря возвышенному положению антенны, доходит сигнал. Прав, прав Егоров: умело работающее маленькое телевидение мощный инструмент самопознания деревни.

IV.

- Александр Владимирович, - спрашиваю я, - а церковь вы не хотите в деревне построить?

- Тут уж надо выбирать, - отвечает мне Егоров, - либо церковь, либо телевизор. Нет, мне бы еще тротуары и фонари. Я недавно прочел про участкового Андруховича, который стал поселковым главой. Представь: Красноярский край, тайга, а они в свое село 320 фонарей привезли. Контейнеры для мусора расставили. А теперь собираются возле поселка парк разбить. Со скамейками, с лимонадом и мороженым, с оркестром! Знаешь, что он говорит? «Тротуары могут изменить жизнь!»

Я читала про Андруховича. И много чего о нем знаю - например, то, что он искоренил в своем районе преступность самым заманчивым для Егорова способом: начал снимать на видеокамеру сельскую криминальную хронику и транслировать ее по местному телевидению.

Они, надо полагать, похожи - Андрухович и Егоров. Уж точно один тип - социальные изобретатели.

Работа эта государственной идеологической машиной безнадежно запущена. Нет образа праведника и маленького героя, не понятно, с кого брать пример, какую именно модель жизни следует считать эталонной; к какой из форм благополучия следует стремиться самому простому, самому тихому русскому человеку, живущему в сердце России, и какие практики следует использовать, чтобы достичь желаемого. Много работать? Но в деревне все много работают. Научиться довольствоваться малым в стране, которая изнемогает от страстного желания довольства?

А Егоров, глядя в темное окно, мечтательно бормочет:

- Отделиться! Замкнуться на себе! Свое телевидение даже лучше, чем свободная экономическая зона - это свободная идеологическая зона! Научиться завидовать друг другу, а не кобыле с ОРТ. Да заинтересоваться друг другом, наконец!

Павел Пряников Люди в проруби

Теория добрых дел Порфирия Иванова



Два берега - им сойтись

Пасмурным декабрьским утром шестеро человек - четверо бородачей, женщина и ребенок лет 10 - в купальных костюмах, распевая псалом, спускаются из леса к Битцевскому пруду, покрытому льдом. «Доброго здравия!» - прерывая пение, хором приветствуют они упитанного мужчину, вынимающего из джипа мангал. «И вам не кашлять!» - видно, что обменивающиеся здравицами не просто хорошо знакомы, но и симпатичны друг другу. И верно: в разговоре выясняется, что упитанный мужчина, Сергей Тихонович, подполковник ФСБ запаса, хоть и ест мясо, и вообще явно пришел в этот мир владеть им, очень тепло относится к этой шестерке полуголых и босых людей, изготовившихся к погружению в прорубь. «Чудаки, побольше бы таких, тогда вот этого всего не было бы вокруг», - Сергей Тихонович указывает обеими руками на раскиданный вокруг мусор и какие-то ржавые железные будки, исписанные скабрезными надписями.

Сергей Тихонович и его соратники-отставники из спецподразделения «Альфа» несколько лет назад взяли под присмотр Битцевский пруд и его окрестности. Но босые, полуголые люди пришли сюда раньше ветеранов спецслужб, еще в семидесятые годы. Вполне возможно, что Сергей Тихонович в звании лейтенанта светил кому-нибудь из них в глаза лампой в подвале районного отдела УКГБ. Но сегодня они вполне друг с другом примирились - у них теперь общее дело: спасать мир. Ветераны спецслужб и последователи Порфирия Корнеевича Иванова, «паршеки», как они сами себя называют, теперь на одном берегу (а может, уже и в одной проруби).

«Не плюй в колодец»

Впрочем, нельзя утверждать, что раньше паршеки мир не спасали - просто лет двадцать назад врагов было меньше, и маскировались они тщательнее. Возможно, не было и никакого подвала - паршеки умели во все времена договариваться и не раздражать власти. Причем власти любые, не только коммунистов - Порфирий Корнеевич, например, благополучно нашел общий язык и с фашистами. В общем-то, именно с фашистов и пошли его слава и авторитет.

Легенда, а так же, по утверждению недоброжелателей, записи в истории болезни Иванова (он провел несколько лет в психушках) гласят, что во время войны Порфирий Корнеевич был схвачен фашистами и доставлен к командующему армией генералу (будущему фельдмаршалу) фон Паулюсу, который после беседы распорядился отправить его в Берлин. Однако вместо столицы Германии фашисты почему-то доставили Порфирия Корнеевича в днепропетровское гестапо, где принялись пытать холодом.

В 36- градусный мороз его, обнаженного, обливали ледяной водой, закапывали в снег и, наконец, в течение 14 часов возили раздетого же в коляске мотоцикла по улицам Днепропетровска. Но Иванову было все нипочем. Изумленные фашисты выпустили его из гестапо и, более того, даже разрешили свободно передвигаться по оккупированной территории.

После войны Порфирий Иванов, которому тогда уже было под пятьдесят, засел за изложение своей теории. Благо она не слишком обстоятельна, сводится всего к двенадцати постулатам. «Библия от Иванова» была названа кратко - «Детка». Записанные в ней правила жизни совсем несложны для исполнения. «Два раза в день купайся в холодной природной воде, чтобы тебе было хорошо. Купайся, в чем можешь: в озере, речке, ванной, принимай душ или обливайся». Или так: «Люби окружающую тебя природу! Не плюйся вокруг и не выплевывай из себя ничего». Как ни странно, «Детка» очень полюбилась советской власти постсталинского времени, поскольку призывала: «Помогай людям, чем можешь, особенно бедному, больному, обиженному, нуждающемуся. Делай это с радостью. Отзовись на его нужду душой и сердцем. Ты приобретешь в нем друга и поможешь делу Мира! Победи в себе жадность, лень, самодовольство, стяжательство, страх, лицемерие, гордость».

На излете советской власти даже часть верхушки КПСС ухватилась за культ Порфирия Иванова. В конце 70-х - начале 80-х в «Новом мире», «Огоньке», «Науке и религии» и других центральных журналах появились хвалебные статьи о старце и его деяниях. В 1984 году были изданы несколько брошюр с изложением учения старца. Последователи Иванова утверждают, что советская власть всегда благоволила ему. Якобы уже в начале тридцатых за медицинской помощью к нему обращалась Надежда Крупская, приобщившаяся тогда к движению нудистов, в сороковые - Михаил Калинин. Причем легенда гласит, что Калинин выдал старцу специальную бумагу, по которой профсоюзы были обязаны оказывать его деятельности всяческое содействие. С 1961 года сотрудничество «группы Иванова» с советской властью уже документировано - именно тогда министр здравоохранения и президент Академии медицинских наук Виноградов после официального освидетельствования старца вынес вердикт, что у того действительно имеются «способности». Дело завертелось, попало в идеологический отдел ЦК КПСС, Иванову даже предложили выступить с докладом на XXII съезде КПСС о своей системе оздоровления. Но Иванов отказался и выразил уверенность, что «не он должен идти к людям, а они к нему».

В 1983 году в возрасте 85 лет старец «ушел к Отцу»: к тому времени его паства уже утвердились в вере, что Порфирий Корнеевич Иванов - русский Сын Божий (слово «русский» тут не случайно - все теории старца пропитаны гордостью за свой народ). За несколько месяцев до смерти Иванов, в полном соответствии с христианской эсхатологией, выбрал из круга своих последователей двенадцать «апостолов», среди которых были распределены 60 тетрадок («евангелий»), в которых старец от руки изложил комментарии к своему учению.

«Код Иванова»

На кухне в «хрущевке» мы с трудом помещаемся вдвоем: я и Татьяна Андреевна, ее подруга Наталья Сергеевна участвует в нашем разговоре из коридора. В середине беседы я понимаю, что, возможно, в такой расстановке фигур есть нечто оправданное: Татьяна Андреевна застала старца еще живым, входила в ближний круг его последователей, и в итоге в середине девяностых от одного умершего «апостола» унаследовала две тетрадки с записями Порфирия Иванова. А Наталья Сергеевна стала паршеком только лет пять назад, и принимать гостей, гордо сидя в кухне, возможно, ей будет дозволено только тогда, когда к ней перейдут рукописи старца.

Татьяна Андреевна категорически запретила обнародовать ее фамилию - выясняется, что по мотивам борьбы между последователями Порфирия Корнеевича за первенство в «Детке» можно написать триллер не хуже и даже авантюрнее, чем «Код да Винчи».

- После смерти Порфирия Ивановича борьба за лидерство в общине развернулась между двумя «апостолами» - однофамильцем учителя Юрием Ивановым и Валентиной Сухаревской. В итоге Иванов обосновался со своими сторонниками на родине Порфирия Корнеевича - в селе Ореховка Луганской области, а Сухаревская с последователями - на хуторе Верхний Кондрючий в той же Луганской области. В нешуточной борьбе победил Иванов. Не только потому, что Сухаревская умерла в 1990 году - у Иванова оказались высокие покровители, - повествует Татьяна Андреевна.

В конце восьмидесятых, по рассказам Татьяны Андреевны, Иванов извратил учение Порфирия Корнеевича, внедрив в «Детку» «научную базу» и переименовав его в «валеологию». Движение стало превращаться в секту. Именно в виде «валеологии» оно было подхвачено последними советскими функционерами (сам Юрий Иванов в конце 80-х работал заведующим идеологического сектора райкома КПСС на Украине), а в начале и середине девяностых - вписавшимися в рынок «красными директорами». В частности, факультеты «валеологии» стали открываться в провинциальных вузах, среди которых выделялся Самарский педагогический университет - там одна за другой проходили «научные конференции». Тогда же, в конце девяностых, по словам Татьяны Андреевны, покровительствовать валеологам принялись супруги президента Киргизии Майрам Акаева и Казахстана Сара Назарбаева. Дошло до того, что валеологию начали официально преподавать в школах Киргизии.

Началась борьба между адептами учения за обладание «евангелиями». В итоге 24 тетрадки из 60 были у некоторых «апостолов» украдены. Произошла череда загадочных самоубийств в среде активистов общины. Коммерциализация и прозелитизм стали разрушать «Детку». Ведь учение старца было обращено внутрь, а не вовне - в его общину люди приходили по рекомендациям, никогда не приветствовали агитацию и вообще занимали отстраненную от официоза позицию. Молчавшая до поры Наталья Сергеевна, оказавшаяся историком по образованию, очень верно подметила, что настоящие паршеки в этом смысле напоминают квакеров, штундистов или амишей - протестантские учения, считающие, что бороться со «Зверем» на его территории и по его правилам бесполезно. «Надо строить Град Божий на свободной земле, как в свое время в США», - уверена она.

Я спрашиваю Татьяну Андреевну и о ее отношении к власти - не к личностям, а к самой идее взять власть в свои руки и ускорить процесс построения Рая. Может, даже и в тетрадях Иванова что-то об этом есть? Она открывает 18-страничное «евангелие» и, не выпуская его из рук, показывает мне: «Вот тут Учитель, видите, о чем пишет?» Я вглядываюсь, но не вижу - уж слишком почерк мелок и вообще похож на каракули ребенка, только что научившегося писать. «Живи с постоянным желанием сделать людям добро, и уж коли сделал его, никогда не вспоминай об этом и не возгордись. Пусть каждый покумекает, что ему важнее - доброе дело или малые радости», - зачитывает она Учителя. «Важна ведь власть над самим собой, а не над другими людьми, - разъясняет Татьяна Андреевна. - Россия потому и опустилась на дно, что никто не хочет творить малые дела, всем только подавай полет на Луну, или завод-гигант, навес-надой. Цифры, цифры, одни только цифры, все кругом только и делают, что считают. Только самих себя сосчитать не могут».

В своей проруби

Если в конце восьмидесятых община последователей Порфирия Иванова в Москве насчитывала не менее двадцати тысяч человек, то сейчас сократилась до нескольких сотен. Кто-то из «апостолов», вокруг которых группировались мини-общины, умер, кто-то увидел, что пришедший на смену советской власти рынок не позволяет развивать учение. Но главным образом численность столичных адептов «Детки» сократилась за счет переезда целого их отряда в Луганскую область, в села и хутора вокруг родной деревни Порфирия Корнеевича. Эти люди ожидают там прихода «последних времен» и сошествия нового пророка. «Это Юрий Иванов, который в конце девяностых принял украинское гражданство и стал видным функционером Коммунистической партии Украины, придумал, что спасение будет только тем, кто сгруппировался вокруг Чивилкина бугра в Луганской области. Такой у него аналог израильской Храмовой горы», - говорит Татьяна Андреевна.

Бородачи, собравшиеся для омовения вокруг Битцевского пруда, жалуются, что жизнь превратилась в каждодневную борьбу. Самый старший из них, Андрей Семенович Козловский, клянет на чем свет стоит Город, забирающий последние человеческие силы. «Вот мне по паспорту шестьдесят семь, а душевно и телесно не больше, чем тридцать пять. Из этих тридцати пяти, пять годков я прибавил лет за семь» - Андрей Семенович углубляется в сложную систему подсчета. - Босиком по городу ходить нельзя - я пробовал, соль даже ногти разъедает, - вот тебе плюс год. Воды для обливания хорошей нет - только тут, в Битце, за МКАДом, да и то она, если разобраться, дрянь - еще прибавляй годик«. Раньше паршеки ходили в лес, километрах в двух от Битцевского пруда, на родник: там вроде вода почище. Оттуда они шли, полуголые и босиком, и в тот день, когда я их встретил. Но каждый выход на обливание в роднике теперь дается им с большим трудом. «Года три назад попы родник освятили, и все Северное Бутово пошло за якобы святой водой. Нас оттуда стали гонять - не нравится им, что ногами в чашу забирались. Потом мы стали набирать воду в ведра и обливаться в стороне, так и это людей злило - родник-то теперь святой, а мы, нехристи, по их словам, силу от воды уводим», - Андрей Семенович заканчивает рассказ, уже погрузившись в полынью, рядом с плотиной, сбрасывающей воду с двухметровой высоты, даже в лютые морозы не замерзающую благодаря мощному течению.

Только вокруг Битцевских прудов последователи Порфирия Иванова и могут сегодня чувствовать себя в своей тарелке. Удивительнейшим образом они достигли тут симфонии с новыми хозяевами местности - уже упоминавшимся Сергеем Тихоновичем и прочими отставными защитниками государственной безопасности. Несколько лет назад вокруг Битцевского пруда возродилась лыжная база под названием «Альфа», на которой теперь проводятся соревнования, действует лыжная секция для детей. Потихоньку вывозится мусор, облагораживается пляж, да и присмотр за территорией не лишний. Сергей Тихонович вот только переживает, что ему не попался знаменитый битцевский маньяк Пичушкин. «Таким надо сразу, на месте головы отрывать - чтобы другим лютовать неповадно было».

Паршек Андрей Семенович проблему Пичушкина трактует на свой манер: «Учитель ведь все в своих записях предусмотрел, и появление таких предвестников скорого Апокалипсиса. Он ведь как учил: вы совершайте правильные поступки, и тогда святость к вам придет, Природа не будет по отношению к вам агрессивной», - паршек прерывает свой монолог глубокими вдохами и выдохами, как и учил Порфирий Корнеевич. Остальные пятеро адептов тоже с энтузиазмом выгоняют из легких застоявшийся воздух.

Но набрасывающаяся на людей Природа - не единственная проблема, стоящая перед человечеством. «Я очень внимательно следил за „татарским делом“, - оживленно начинает свой рассказ еще один бородач, Юрий Иванович Тарасюк. От него после купания в проруби идет пар, и кажется, что „татарское дело“ заставляет его волноваться, еще усиленнее избавлять организм от лишней влаги. - Женщинам ведь там разрешили фотографироваться на паспорт в головных уборах, признали их традицию. А нашу традицию - ходить полуобнаженными - никто признавать нехочет. А вклеили бы в паспорт мою фотографию с голым торсом, и каждый милиционер, завидев меня такого, ни одного упрека высказать не смог бы - вот оно, документальное доказательство, что я паршек».

Когда- то Юрий Иванович работал во ВНИИНефтемаше, а потом, в 1993 году, вдруг понял, что ни его работа, ни знания не приносят счастья -ни ему самому, ни окружающим. «Учитель ведь правильно говорил - „Не превращай голову в библиотеку, библиотека не думает“. Ну и где та нефть, до которой с помощью моих буровых установок добирались? Краше, здоровее ли стала жизнь от добычи нефти? Самое главное - воздух, он же живой. Воздух - это неумирающий азот, вечно он так живет с нами, азот, кислород - живые движущие бациллы, имеющие тепло. Это тоже слова Учителя», - Юрий Иванович произносит это все как заученный текст, который уже раз сто приходилось декламировать.

Бородачи, женщина и ребенок, насладившись «воздушными бациллами» и водой, одеваются и уходят на МКАД, ждать автобус. «Хорошие люди, - говорит им вслед Сергей Тихонович. - Вот для них и бревнышко поставили». На бревне крупными буквами, стилизованными под старославянскую вязь, стих:

Когда к тебе иду я, Мать Природа,
То все слова, живущие во мне,
Вдруг умолкают. Красота, свобода
Напоминают мне о Божестве.

Чувствуется, что ветеран спецслужб гордится своей работой.

* ВОИНСТВО *
Александр Храмчихин Как Россия освободила Европу

Всенародная война 1812 года и катастрофа Наполеона


Гроза двенадцатого года
Настала - кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?

А действительно, кто помог-то? Кто помог в войне с противником, который был на тот момент сильнейшим в мире?

Война России против Франции началась еще в 1799 году. Александр Васильевич Суворов был отправлен в Европу с целью захвата Парижа и удушения французской республиканской заразы. Суворову надо было воевать с лучшей европейской армией в совершенно незнакомых природных условиях - в горах, а не на равнине. Театром военных действий стали Северо-Западная Италия и Швейцария.

Суворов начал совершенно по-суворовски, последовательно нанеся французам поражения у Адды, Треббии и Нови.

Однако командовал Суворовым, к сожалению, австрийский император. Поэтому вместо Французской Ривьеры, откуда предполагалось идти на Париж, русские войска из Италии были двинуты в Швейцарию, чтобы предотвратить поход французов на Австрию.

В Швейцарии русские и австрийцы имели в целом около 75 тысяч человек, французы - чуть более 60 тысяч. Войска союзников были разбросаны на большом пространстве, и Суворов предполагал одновременными ударами с разных направлений разгромить французов. Вышло иначе. Французы, которыми командовал генерал Массена, разбили всех по частям. В частности, они нанесли у Цюриха тяжелое поражение русскому корпусу Римского-Корсакова. В результате Суворов, в непосредственном распоряжении которого находилась 21 тысяча человек, оказался в ловушке. Потеряв треть этих сил, Суворов из нее вырвался путем своего знаменитого перехода через Альпы. В арьергардном бою в Муттенской долине русский гренадер Махотин чуть было не взял в плен Массену. Однако вместо марша на Париж русские отправились домой. Тот факт, что Суворов совершил прорыв в условиях, в которых это было сделать невозможно, скрасил для нас очевидное поражение в кампании в целом. Более того, он позволил представить это поражение как невероятную, триумфальную победу. Это сделали еще русские историки, советские просто повторили оценку.

А величайший полководец Суворов умер сразу по возвращении из Швейцарии в Петербург. Он же все прекрасно понимал.

«Вторая серия» началась в 1805 г. Русские снова пошли спасать Австрию. В распоряжении Кутузова было 56 тыс. чел. Дойдя до Австрии, он узнал, что французы, коими теперь командовал Наполеон, уничтожили австрийскую армию и теперь он в одиночку противостоит двухсоттысячной армии противника.

И снова нам предстояло «блестящее бегство». Оно вошло в историю под названием «Ульмского маневра». Кутузов вырвался из очередной ловушки, не позволив Наполеону отрезать себе путь в Россию. Менее чем за месяц русские войска прошли более 400 км, дав ряд успешных арьергардных боев.

Кутузов соединился с подошедшими из России подкреплениями и остатками австрийской армии. Прибывшие в армию российский и австрийский императоры решили дать генеральное сражение, хотя Кутузов предполагал отступать дальше. В результате случился Аустерлиц, ставший крупнейшим поражение русских за полуторавековой период между Нарвой и Крымской войной. Австрия вышла из войны. Россия ее продолжила. Теперь ее союзницей стала Пруссия. В начале кампании 1806 г. прусская армия в 1,5 раза превосходила по численности французскую. Это не помешало Наполеону разгромить противника и за 3 недели захватить всю страну. Русские снова остались одни, только уже гораздо ближе к собственной территории, - в Восточной Пруссии. И опять все повторилось: русские отступали, давая исключительные по героизму арьергардные бои против превосходящих сил противника.

В январе 1807 г. командующий русской армией Беннигсен дал Наполеону генеральное сражение у Прейсиш-Эйлау. Стороны имели практически одинаковые силы, понесли практически одинаковые потери, упустили возможности одержать победу, в итоге провозгласив себя победителями. В реальности сражение можно считать окончившимся вничью. Однако в июне случилось сражение у Фридланда, которое русские проиграли. Наши войска отошли на свою территорию, после чего был подписан Тильзитский мир на французских условиях (ныне Тильзит называется Советском, поэтому и мир можно теперь называть «Советским»). Россия стала как бы союзником Франции в войне с Англией, хотя никаких практических последствий этот союз не имел. Кроме того, что через 5 лет война пришла на нашу собственную землю.

Вся русская армия к началу вторжения Наполеона в июне 1812 года насчитывала 480 тысяч человек, при этом непосредственно на западной границе было лишь 210 тысяч, разделенных на Первую (Барклая де Толли), Вторую (Багратиона) и Третью (Тормасова) армии. Последняя, прикрывавшая южное направление, участвовала в войне весьма ограниченно. Наполеон, контролировавший всю континентальную Европу, имел армию численностью 1,2 млн. чел., из которых непосредственно в Россию двинулись 380 тыс. с 1400 орудиями.

И вновь повторился традиционный сценарий - русское отступление с арьергардными боями. Главной целью русских было не дать Наполеону реализовать план разгрома Первой и Второй армий по отдельности. В конце июля армии соединились у Смоленска, план противника был сорван. Отступление продолжалось. На левом фланге Тормасов у Кобрина нанес поражение силам противника, состоявшим в основном из австрийцев. После чего на этом участке фронта по взаимному молчаливому согласию наступило затишье до конца войны. На правом фланге 1-й корпус Витгенштейна нанес поражение французам у Клястиц, блокировав их движение на Петербург. Точнее, сражение закончилось вничью. Здесь также установилось затишье. Северное и южное направления Наполеона не очень интересовали. Он шел на Москву. И дошел до Бородина.

К этому времени русской армией уже командовал Кутузов. Он был поставлен на эту должность по требованию армии и страны, поскольку бесконечное отступление казалось совершенно нетерпимым. Общество требовало сражения.

Бородинское сражение (113 тыс. русских против 145 тыс. французов) по странному недоразумению принято считать нашей победой. Вообще-то, после побед столиц не сдают. И не бывает так, чтобы поле боя, которое до начала сражения принадлежало нашим войскам, после нашей победы перешло в руки противника. И потери русских оказались примерно вдвое выше, чем у французов. С точки зрения оценки историков, здесь в точности повторился феномен «перехода Суворова через Альпы». Итоговая победа позволила трактовать в качестве побед все отдельные поражения, включая и Бородино.

Бородинское сражение, вылившееся в «тупую» лобовую бойню, отличалось крайним ожесточением и исключительным героизмом обеих армий. Лучше всего его охарактеризовал сам Наполеон: «Из всех моих сражений самое ужасное то, что я дал под Москвой. Французы показали себя в нем достойными одержать победу, а русские - называться непобедимыми».

Москву, разумеется, пришлось сдать, русские не имели ресурсов для ее защиты (в армии осталось чуть более 50 тыс. чел.). И этот триумф погубил Наполеона. Ведь совершенно непонятно, что делать, если все сражения выиграны, столица захвачена, а противник не собирается капитулировать. К тому же, классическая война закончилась и началась Отечественная война.

Кутузов совершил свой знаменитый Тарутинский маневр (из Москвы отошел на Рязань, затем повернул на запад и стал лагерем у села Тарутино Калужской губернии). Он закрыл Наполеону путь к южным хлебным областям и поставил его под угрозу удара в тыл, если Наполеон пойдет на Петербург. В Тарутино к Кутузову пошло ополчение, увеличившее его армию в разы. Однако главной проблемой Наполеона стало массовое партизанское движение. Имеются в виду не столько отряды Давыдова, Фигнера, Сеславина, Дорохова, Кнорринга и т. д., которые, по сути, были «спецназом», действовавшим партизанскими методами в тылу врага. Главным было массовое народное партизанское движение.

В результате Наполеон пробыл в Москве всего месяц - со 2 сентября по 6 октября. Его армия голодала и морально разлагалась. Великий французский полководец выбрал единственно возможный вариант - пошел навстречу русским, чтобы сразу решить обе задачи: разгромить, наконец, врага и прорваться к его запасам продовольствия. Получилось сражение за Малоярославец. Русские и его не выиграли - город 8 раз переходил из рук в руки, в конце концов оставшись за французами. Силы сторон в этом сражении были равны, потери тоже. После этого Наполеон понял, что война проиграна и надо уходить. Единственным путем для ухода оставалась Смоленская дорога, по которой он в Москву пришел. Полностью разоренная самими французами, а теперь еще и «оседланная» партизанами.

Кутузов шел на запад параллельно французам к югу от них. Проснулись группировки на флангах - Витгенштейн на севере и адмирал Чичагов, сменивший Тормасова, на юге. Они должны были блокировать французов на Березине.

В начале ноября Кутузов дал французам единственный за время их отступления бой - у Красного Смоленской губернии. И только его можно считать безусловной крупной победой русских за всю кампанию 1812 года. Под Красным русские потеряли 3 тысячи человек, французы - 28 тысяч и 228 орудий.

Через 10 дней произошло сражение у Березины, которое Чичагов и Витгенштейн провели на редкость неудачно. Наполеон ушел. И еще 20 тысяч французов ушли. И 9 пушек увезли. Русская армия к этому моменту насчитывала 90 тысяч человек. Впервые за всю войну она была больше армии противника. Кстати, и наши безвозвратные потери за эту кампанию, видимо, составили те же 90 тысяч человек.

Война 1812 г., безусловно, уникальна. За всю эту кампанию французы, как уже было сказано, потерпели единственное серьезное поражение, причем в бою, который ничего не решал. Они дошли до столицы противника и взяли ее. После чего добровольно ее сдали и ушли. И понесли при этом потери, составившие почти 95 % личного состава и более 99 % артиллерии. Все это за рекордно короткий срок - 5 месяцев. Ничего подобного в истории военного искусства не было.

Первой причиной катастрофы Наполеона было то, что русская армия была единственной в мире, способной воевать с французами практически на равных. Это еще была армия Петра I и Екатерины - Суворова. Она обладала исключительно высокими боевыми и морально-психологическими качествами, которые компенсировали недостатки, казалось бы, непреодолимой силы. И это при том, что рядовой состав армии составляли рекруты, которых забривали насильно. Однако за годы службы они становились настоящими профессионалами. Офицерский состав отличался огромным опытом, мужеством, сплоченностью и замечательными традициями. Поэтому русские в войнах с французами, постоянно отступая и крайне редко выигрывая, никогда по-настоящему не проигрывали. Пользуясь боксерской терминологией, они ни разу не побывали в нокауте, и лишь дважды в нокдауне (Цюрих и Аустерлиц). Они проигрывали по очкам с минимальным счетом или, еще реже, с таким же минимальным счетом выигрывали (большинство сражений заканчивались с почти равными потерями сторон). Для России в принципе немыслима была ситуация, подобная сдаче лучшей крепости Пруссии Магдебург осенью 1806 г. Эта крепость имела гарнизон в 23 тысячи человек при 450 орудиях. И сдалась двум эскадронам французских гусар. В России было мыслимо поведение 10-тысячного гарнизона крепости Бобруйск, который все 5 месяцев кампании 1812 г. просидел в тылу у французов, так и не сдавшись. Но высоких качеств армии для победы было недостаточно, что и показали кампании 1799 и 1805-1807 годов.

Второй причиной поражения Наполеона в 1812 г. стали русские просторы, которые захватить нельзя. Третьей - поведение императора Александра I, заявившего, что не признает поражения ни при каких обстоятельствах.

Четвертой и главной причиной стало то, что война приняла всенародный характер. В данном случае советский пропагандистский штамп отражает действительность. Победу над Наполеоном обеспечили партизаны и ополченцы, т. е. «остервенение народа», которое, видимо, и было русским богом.

Из- за этого война с Россией получилась принципиально отличной от той, что вел Наполеон в Европе. Там было все понятно -армия против армии. Поражение армии есть поражение государства. Так было всегда и везде. У наполеоновских войн было, правда, некоторое отличие - амбиции корсиканца распространялись на всю Европу. Поэтому ему было мало просто победы. Побежденная страна становилась его трофеем и должна была теперь воевать на его стороне. И в целом эта логика работала: разгромленные Наполеоном австрийцы и пруссаки послушно пошли воевать под французскими знаменами. После «Советского мира» она формально сработала и применительно к России, но в реальности воевать за Наполеона так и не начала.

Не согласилась с этой логикой Испания. Потерпев, как и все остальные, поражение от Наполеона, будучи почти полностью оккупированной, она начала широкомасштабную партизанскую войну. Испанцам помогали английские войска, высадившиеся в Португалии. Война в Испании была неприятна для Франции, тем более что шла на ее южных границах. В английской исторической литературе до сих пор доминирует версия о том, что главную роль в окончательной победе над Францией сыграла испанская кампания: ведь в ней участвовали англичане. Однако по своим масштабам и результатам она была в принципе не сопоставима с русской кампанией. Никаким образом война в Испании не могла привести к общему поражению Наполеона и крушению его империи. Оно стало следствием исключительно поражения в России. Против Наполеона воевало множество стран и армий, а победили русские. Только русские создавали Наполеону настоящие проблемы, только они отправили его на Святую Елену.

Интересно, а на что рассчитывал Наполеон, когда вторгался в Россию? На то же, что и везде? А почему ему было на это не рассчитывать? Россия ведь считалась нормальной европейской страной. Он совершенно серьезно ждал Москвы коленопреклоненной с ключами старого Кремля. А вот когда не пошла Москва моя к нему с повинной головою, начались главные проблемы. Это ведь действительно ужасно, когда встречаешься с принципиально другой логикой, с полным несогласием играть по твоим правилам. Видимо, никогда за всю историю не было такой чистой победы русской логики над европейской. В Великую Отечественную было не так - там, в конечном счете, немцы проиграли на полях сражений в упорнейшей борьбе. И, кстати, сдай мы Москву в 41-м, не факт, что все закончилось бы в Берлине. Кроме того, и Германия, и СССР были носителями совершенно особых идеологий, претендовавших на универсальность, при этом не разделявшихся больше никем (по крайней мере, на государственном уровне). В 1812 г. никаких специальных идеологий ни у Наполеона, ни у Александра не было. Наполеон привел объединенную им Европу воевать с Россией. И напоролся на местную логику, коей и проиграл выигранную войну.

Да, мы сдали Москву, ну и что? Мы воюем дальше. Не сдается император. Не сдается армия. А народ только теперь-то и начинает воевать по-настоящему. Он по-настоящему почувствовал себя обиженным. Попробуй захвати всю Россию, заканчивающуюся на Тихом океане, и уничтожь нас всех.

И здесь очень напрашивается сравнение с сегодняшним днем. В последние 15 лет в наш повседневный оборот введена редкостная по идиотизму, но, увы, остающаяся до сих пор весьма популярной фраза: «А за что должна воевать нынешняя российская армия - за олигархов, что ли?» Хоть бы кто-нибудь задал встречный вопрос - а в 1941-1945 за что воевали? За палачей из НКВД, за голодомор и раскулачивание?

А за что воевали мужики в 1812? За дворян и помещиков? За право быть выпоротым на конюшне? Причем их не давила официозная пропаганда по ТВ. Они как-то сами пошли воевать. В силу душевного порыва. За Родину, а не за порку на конюшне. Они каким-то образом поняли, что Родина важнее ее недостатков, даже если это очень большие недостатки.

Потом эти русские мужики вошли в Париж. В 1814 году они сделали то, что не удалось войскам великого Суворова. Видимо, необходимым условием взятия Парижа была предварительная сдача Москвы. Во имя интересов Вены взять Париж не получилось. Получилось только после того, как Наполеон обидел всю Россию. За это мы и дошли до Парижа, подняв Россию на такую высоту в мировой политике, на какой она не была больше никогда. Ни до, ни после. Убогая тоталитарная Россия освободила свободную просвещенную прогрессивную Европу. Через 130 лет она это повторила. Свободная просвещенная прогрессивная Европа, традиционно ложившаяся под всех агрессоров, старательно это забыла.

* СЕМЕЙСТВО *
Анна Левина Жизнь в обувной коробке

Русские как цыгане


С семейством С-вых я познакомилась в 2000 году - мы переехали тогда в съемную квартиру в сталинский дом в двух шагах от метро «Сокол».

Квартира была забавная, с причудливой планировкой: на первом этаже и отчасти полуподвальная, в нее нужно было спускаться по лестнице.

У меня были годовалый ребенок и собака. Я ходила с ними гулять, а еще иногда ездила в институт; а остальное время сидела дома: занималась с ребенком, печатала на компьютере и пила чай на кухне, поглядывая в окошко.

За окошком февраль сменился мартом. За окошком было неуютно. Валил снег, дул ветер, было промозгло и холодно - и где-то там, в промозглости и холодне, мелькали дети. Сначала я не обращала на них внимания, а потом заинтересовалась. Это были какие-то необычные дети.

Во- первых, они всегда гуляли одни. А какой родитель выпустит своего ребенка гулять одного, в наши дни, в двух шагах от суетливой улицы? Во-вторых, они были полуодеты -носились друг за другом в дырявых штанах, распахнутых курточках, расшнурованных башмаках. В-третьих, их было много и все были похожи. В-четвертых, они всегда смеялись.

Я смотрела на них в окошко. Как-то раз они заметили меня, а потом уже ловили мой взгляд и, поймав, радостно подпрыгивая, махали мне руками. Мы вроде как познакомились, хотя на улице поначалу не общались: завидев меня с коляской, детки разбегались во все стороны и прятались за углами дома, хитро поблескивая глазками. Их было то четверо, то пятеро, то шестеро; им было от трех до девяти лет.

Когда я долго не появлялась в окошке, детки карабкались по стене, стучались в окно, корчили рожи, вопили что-то восторженное. Сначала это было весело, потом я притомилась и стала занавешивать окна: детки заглядывали в них и не в самые подходящие моменты.

Спросила у соседки на лестнице - что за малыши играют одни во дворе? Родители не боятся за них?

- Малыши? - удивилась соседка. Потом недовольно поджала губы: - А! Это, наверное, С-вы. Да чего за них бояться, в воде не тонут, в огне не горят.

- Почему? - спросила я.

- Иначе бы разве выжили, - ответила соседка.

Я нашла ребенку няню и вышла на работу.

Наша няня невзлюбила С-вых. Так сердито хмурилась, когда они стучали нам в окно, что они перестали.

- И не думайте с ними общаться! - говорила мне няня. - У них даже запах заразный! Страшно представить себе, какие инфекции они могут в себе носить.

- Но они же здоровы: бегают, прыгают, смеются, - отвечала я.

- Это их никакая зараза не берет, а мы все сразу заболеем. От грязи микробы дохнут, а в чистоте размножаются в геометрической прогрессии!

Няня была интеллигентная.

Но я общалась и взяла за правило покупать соседским деткам то мандарины, то конфеты, то баранки. Детки жевали мандарины с баранками быстро и жадно.

Поначалу они сразу же удирали, но постепенно осмелели, научились рассказывать мне обо всем подряд. Через какое-то время я разобралась, кого зовут Настей, кого Андреем, кого Соней, кого Костей, кого Ниной, кого Аленой. Были еще старшие, о них говорили с уважительным трепетом - как о высших, непостижимых существах.

Чуть позже я познакомилась с одной из старших девочек, Аней. Ей было тогда одиннадцать, и она часто сидела на трубе, приспособленной под ограду, качая ногой коляску с младенцем Мишей. Другие дети бегали вокруг, а Аня сидела себе, качала коляску и время от времени кричала:

- Костя, не пихай ее! Соня, отстань от Кости! Алена, разберись там с ними!

Однажды я подошла к ней и сказала:

- Привет, я Аня.

- И я Аня, - ответила девочка.

Мы разговорились, выяснилось, что братьев и сестер у Ани десять: трое старших, семеро младших, самому маленькому годик. Папа сторож, мама домохозяйка, живут все в трехкомнатной квартире и ждут, пока им дадут жилье побольше. Потому что здесь «тесно и негде гулять».

Когда Аня представила меня своей маме Кате, та тоже первым делом сказала:

- Какой у нас неблагополучный район! Детям негде гулять. Сколько говорю: поставили бы во дворе качели, лесенки, чтоб детям было где полазить - нет, только все новые заборы городят. Рисовать на асфальте нельзя. Играть в мячик об стену нельзя - штукатурка, видите ли, сыпется. Понасажали клумб - не дай бог наступишь, скандал и трагедия. И до рынка далеко ходить, неудобно - а в здешних магазинах все так дорого.

- Тяжело вам, наверное, умещаться в трех комнатах, - сказала я.

- Еще бы. По головам друг у друга ходят. Уже года три как встали в очередь на квартиру - и ни ответа, ни привета.

- Но вам как-то помогают?

- Кто, государство? Дождешься от них. Пособия копеечные. Спасибо, что хоть летние лагеря бесплатные.

Мама Катя была грустной и измученной.

- Когда я была маленькой, я мечтала, что у меня будет много-много детей, - говорила мама Катя. Она росла без братьев и сестер, тихой девочкой в интеллигентской семье. С подружками у Кати не складывалось - она была замкнутой, необщительной, пугливой. Из тех девочек, что живут в воображаемом мире, - то ли потому, что не хотят, то ли потому, что не могут вписаться в реальность.

- Я мечтала, что у меня будет много-много детей, и я никогда не буду плакать от одиночества. Я не боюсь ни крика, ни шума - я боюсь тишины. Это не страшно, когда тесно, - страшно, когда пусто. И вообще, помните ту историю о прутиках? Легко сломать один, а когда прутиков много - не сломаешь.

Детки С- вы шли в школу лет эдак с девяти-десяти, а в садик не ходили вовсе. Потому что водить их в садик было бы слишком сложно и хлопотно. Ведь каждого надо одеть и обуть. И чтоб чувствовал себя не хуже других. Последнее точно возможно только дома; возятся вместе, играют, бегают -и ладно. Ведь не голодные и смеются? Не голодные и смеются. Еду мама Катя готовила в огромных кастрюлях. Когда детки начинали разводить руками, показывая величину этих кастрюль - «воооот такие!» - то хохотали уже до упада.

- Как старшие учатся-то, ничего? - спрашивала я маму Катю.

- Да учатся, - неопределенно отвечала мама Катя. Получение теоретических знаний о мире С-вых не увлекало, давалось с трудом.

Пришло лето, мы стали ходить вместе в парк, большой и веселой компанией. Шокировали общественность. Детки были грязные, шумные, плохо одетые и катастрофически не воспитанные. Они вызывали беспокойство. К нам подходили сердобольные бабушки и ответственные мамы, спрашивали, не нужны ли детками вещи. Но вещи не были нужны. Вещами была завалена вся квартира С-вых: вещи от дарителей и благотворителей лежали прямо на полу горами до потолка. Одеваясь, дети вытягивали что-то из этих гор без особого разбора. Желания разгребать завалы ни у кого не было. Как и желания чаще мыться и вести себя приличнее.

- Вот когда нам дадут квартиру, мы наконец разберемся, - говорила мама Катя. - А пока чего разбираться. Все равно некуда все это девать.

Одежный шкаф был, кажется, всего один - он стоял в комнате родителей.

В очередь на квартиру мама Катя встала в 97 году, перед рождением десятого ребенка - дочки Нины. Она бы не собралась сама, но кто-то из благотворителей позвонил и надоумил - предупредил, что потом получить квартиру будет сложнее, а пока возможность все же есть, и грех ею не воспользоваться. Существовала отдельная, льготная очередь, стояние в ней измерялось не десятилетиями, но годами, и первые квартирные предложения С-вы получили вскоре после нашего знакомства, в 2000-м. Однако предложения не нравились. Потому что С-вым нужна была не одна квартира, но несколько квартир, и они должны были располагаться на одной лестничной площадке, чтобы их можно было объединить в одну большую. А им предлагали квартиры в разных концах общего коридора или даже на разных этажах. С-вы возмущенно отказывались: идея организовывать семейный быт в таких условиях представлялась им даже оскорбительной. Иногда предлагали две квартиры рядом - но тогда недоставало положенных метров, а поступиться метрами С-вы тоже не могли.

- Должны давать восемнадцать метров на человека. За вычетом той площади, что у нас уже есть, - говорила мама Катя. - А предлагают меньше. Предлагают сто двадцать пять, сто тридцать пять метров, я посчитала, мы остаемся в убытке. Хоть десять метров - а урежут. А ведь десять метров - это прилично. Почему мы должны их терять? Или предлагают вариант, где квартиры рядом - и метров достаточно - но кухня восемь метров. Что такое кухня восемь метров? Я это сразу отметаю: нам нужна большая кухня, у нас большая семья, и у нас вся жизнь на кухне.

Я начинала думать: разве это страшно - маленькая кухня, ведь можно объединить ее с комнатой, и получится большая. Но это были неправильные мысли. Потому что С-вы не справились бы с такой непосильной задачей. Ведь грустная и измученная мама Катя не стала бы долбить стену. А на помощь позвать почему-то и некого. На папу-сторожа тоже не было надежд.

Как- то мы гуляли вместе в парке, веселой и шумной компанией, а он, невысокий помятый мужичок, шел нам навстречу. Детки запихали друг друга локтями и зашептали:

- Смотри, это папа, папа!

Я уже открыла рот, чтобы поздороваться, но папа вдруг отвернулся и, даже не кивнув, прошагал мимо.

- А однажды и кухня была ничего, но кривой пол! И я поняла, что исправить такое мы не сумеем.

Выбор затянулся на несколько лет. Квартиры все отметались и отметались. Тот вариант, на который С-вы наконец согласились, предложили в 2003-м. Две четырехкомнатные, одна над другой. В Бутово, напротив только открывшейся станции метро «Бунинская аллея». Предполагалось прорубить между квартирами ход и сделать лесенку с этажа на этаж.

- Не то что нас все устроило, но мы решили: хватит ждать! - говорила мама Катя, удивляясь своей решимости. - Хватит жить в невыносимых условиях! Вот мы и согласились.

В 2004- м родилась Ксюша, двенадцатый ребенок С-вых. К тому моменту мы уже не были соседями, но продолжали общаться: Аня заглядывала, брала почитать книжки, предпочитая нежно-девичье, про светлую дружбу и юную любовь.

- Вечером никакого ребенка еще не было, а утром мы проснулись - у мамы в постели новая девочка, - с изумлением рассказывала Аня. - Она такая маленькая, что живет пока в обувной коробке, мы положили туда одеяльце. Надо только придумать, чем ее кормить, у мамы нет молока, наверное, будем разводить манку, мы так уже делали раньше.

- Может, брать питание на детской кухне? - спросила я.

- Ну, нам же не дадут его без справки из поликлиники. А в поликлинику мы не ходим.

С- вы относились к детским врачам с настороженным недоверием, те отвечали им полной взаимностью.

Собственно, точно так же С-вы относились почти ко всем окружающим. Мир был враждебен, а зачастую еще и брезглив.

Однако две четырехкомнатные в Бутово С-вы у мира взяли - благо, мир не потребовал ничего взамен. Единственное - пришлось потратить целый день на оформление документов.

- Целый день, вы представляете? - горестно говорила мама Катя. - У меня дети - а надо было ехать за какими-то ордерами, потом менять их на договор найма. На это ушел целый день!

На переезд ушло еще три года. Потому что в одной из новых квартир отклеивались обои на потолке и надо было их подклеить. А еще надо было найти грузовик, чтобы перевести вещи, - задача практически невыполнимая. Две четырехкомнатные бутовские квартиры пустовали в послушном ожидании, пока обои подклеются, а грузовик найдется. Вдобавок был план раздобыть где-нибудь хоть немного мебели. Мебели не было, совсем, и это казалось большой проблемой. Мебель из прежней квартиры за годы эксплуатации совсем развалилась и никакой перевозке не подлежала.

В условиях полной нищеты, ведь можно было бы, думалось, сдать те квартиры, например на год, а на вырученные деньги решить много разных, даже и невероятных задач.

- Но мы же собираемся переезжать, - недоуменно отвечала на мои прагматичные соображения мама Катя. - Зачем же нам сдавать квартиры, если мы совсем скоро в них переедем?

- Может, вы хотя бы сдадите квартиру на Соколе, когда съедете? Вам бы очень пригодились эти деньги.

- Да, деньги пригодились бы, - задумчиво соглашалась мама Катя. - Но если сдавать, нужно сначала сделать ремонт, а откуда же взять деньги на ремонт?

В августе 2006-го С-вы все-таки переехали.

Никакой ход между этажами прорубать не стали, уж слишком это оказалось хлопотно. Благотворители подвезли искомую мебель, подарили стиральную машину. Подклеились ли обои - не знаю. Решающим обстоятельством в деле переезда оказался найденный грузовик: детки перетаскали в него свое имущество и отправились в новую, прекрасную жизнь, в которой каждый получил чуть больший уголок, чем раньше.

Мы приехали глянуть на нынешнее житье-бытье С-вых с фотографом - подросшие детки носились вокруг, истерически лаяли собаки, метался перепуганный кот. Папа злился. Мама смущалась. Девочки отнеслись к идее сниматься с энтузиазмом: все приоделись, причесались. Мальчики застеснялись и попрятались, сестринским уговорам поддался только самый младший, Миша, которого семь лет назад возила в колясочке одиннадцатилетняя Аня, ныне студентка педучилища.

- Жизнь улучшилась? - спрашивала я у мамы Кати. Горы вещей на полу остались, но и пространства прибавилось, ощутимо.

- Ну, конечно. У нас теперь есть гостиная, где дети могут смотреть телевизор, - отвечала мама Катя. - И праздники есть где отмечать, на Соколе совсем было не развернуться. И Бутово мне нравится. Людей меньше - идешь по улице, никто тебя не толкает. Недорогие магазины у нас рядом. В старом доме, если вдруг что-то ломалось, надо было месяц ждать мастера. А тут день. И подъезд чище. И люди приятнее. Дети бегают на улице, кричат, топчут травку, рисуют мелками, никто ничего не говорит. Там бы сразу развопились. Вот только с вещами и продуктами здесь меньше помогают. Предлагают бесплатные продовольственные заказы - но за ними надо ехать в управу, а она далеко, и это так хлопотно, так сложно.

Напротив нового бутовского дома С-вых - школа, тоже новая, яркая, опрятная. Но детки каждое утро вшестером ездят в старую, на Сокол. На метро, полтора часа в один конец с двумя пересадками, в час пик.

- А почему не перевести всех в ближайшую школу? - спросила я. Уже зная ответ: хлопотно же, сложно.

- Говорят, еще и денег в этой школе собирают слишком много, - добавила мама Катя. - Даже туалетную бумагу надо покупать самим. Нам это не по средствам.

- Но ездить на Сокол так неудобно.

- Да ладно. Уже привыкли.

- А что в вашей старой квартире? Не сдаете?

- Нет. Нужен ведь ремонт, и жильцов искать непросто. Кто будет всем этим заниматься… А в той квартире теперь пусто, свободно, - добавила мама Катя почти с отвращением.

Жизнь, она в Бутово: в гаме, в крике, в детских страстях и обидах, - а на Сокол выезжают как на работу. Там дела, которые зачем-то надо делать, школы всякие. Там стоят пустые свободные квартиры. Там живут одинокие злые люди. Вокруг них тишина. Есть повинность такая: пустота и свобода. И мама Катя давно это поняла.

* МЕЩАНСТВО *
Евгения Пищикова Бархат, серебро, огонь

Шуба: история желания

I.

В середине 80-х годов в Москве было мало шуб. Попадались в продаже - и тотчас, конечно, расхватывались - афганские дубленки: жесткие, сухие, с буйными нечесаными воротниками, с обильнейшей вышивкой. Дамы старшего возраста по старой привычке называли их «трофейными» - и печальные то были трофеи. От дубленок несло пустыней и злобой, вышивка маскировала обязательные изъяны: кривые строчки, заштопанные потертости, расползшиеся швы. Казалось, их и шили-то в маленьких угрюмых афганских деревнях только для контрибуции, для покражи, для врага - чтобы чужие люди поскорее отобрали эти ненужные, нелюбимые вещи и подальше с ними убежали. За дубленками стояли очереди.

А о шубах мы читали книжки, иной раз и в тех самых очередях. Правда же, русская словесность замечает шубу, видит ее, не ленится окинуть благосклонным поощрительным взглядом. Вот самый что ни на есть скромный, на скорую руку составленный список литературных шуб.

Заячий тулупчик. Бекеша Ивана Ивановича: «А какие смушки! Фу ты, пропасть, какие смушки! сизые с морозом! Взгляните, ради Бога, на них… сбоку: что это за объедение! Описать нельзя: бархат! серебро! огонь!» Аж мороз по позвоночнику, как писано: бархат, серебро, огонь.

Морозная пыль на бессмертном бобровом воротнике. На воротнике барском, фланерском. А ведь есть еще чиновные шинельные бобры (положенные офицерству и чиновникам высших четырех классов) - и если сначала шел Акакий Акакиевич по улицам с тощим освещением, то ничего величественного и не видел, «а как улицы становились сильнее освещены, то и пешеходы стали мелькать чаще, начали попадаться дамы, красиво одетые, на мужчинах попадались бобровые воротники». Красавица Натали Львова в белой собачьей ротонде нетерпеливо ждет Левина ехать в концерт, а ведь еще совсем недавно молоденьких сестер Щербацких водили на прогулку на Петровский бульвар - причем Долли была одета в длинную атласную шубку, Натали в полудлинную, а Кити в совершенно короткую. Так что ее статные ножки в туго натянутых красных чулках оказывались на полном виду. Как бы не замерзнуть! «Власть и мороз. Тысячелетний возраст государства. Зябнет и злится писатель-разночинец в не по чину барственной шубе…И нечего здесь стыдиться. Нельзя зверю стыдиться пушной своей шкуры. Ночь его опушила. Зима его одела. Литература - зверь. Скорняк - ночь и зима… Я пью за военные астры, за все, чем корили меня, за барскую шубу, за астму, за желчь петербургского дня». Запихай меня лучше, как шапку, в рукав. Но это потом - в рукав.

Да, и есть же еще пленительнейшая история любви, в которой экстатический миг озарения подчеркнут «сменою шуб» - это, конечно, бунинская «Ида».

«Как вам описать эту Иду? Расположение господин чувствовал к ней большое, но внимания на нее обращал, собственно говоря, ноль. Придет она - он к ней: „А-а, Ида, дорогая, здравствуйте, здравствуйте, душевно рад вас видеть!“ А она в ответ только улыбается, прячет носовой платочек в беличью муфту, глядит на него ясно, по-девичьи (и немножко бессмысленно): „Маша дома?“»

И - после метаморфозы: «А господин наш вполне опешил еще и оттого, что и во всем прочем совершенно неузнаваема стала Ида: как-то удивительно расцвела вся, как расцветает какой-нибудь великолепнейший цветок в чистейшей воде, в каком-нибудь этаком хрустальном бокале, а соответственно с этим и одета: большой скромности, большого кокетства и дьявольских денег зимняя шляпка, на плечах тысячная соболья накидка…»

Только умилишься, представив драгоценную зимнюю шляпку, как тут же на память придет другая литературная дама, другой вечер. Годика этак всего через три после встречи «нашего господина» с Идой на станции, где «уже с неделю несло вьюгой», а «оказалось весьма людно и приятно, уютно, тепло». Вечер, повторюсь, совсем, совсем другой - и неприятный, и неуютный: «Вон барыня в каракуле к другой подвернулась: „Уж мы плакали, плакали…“ Поскользнулась, и - бац - растянулась! Ай! ай! Тяни, подымай!» Александр Блок. Поэма «Двенадцать».

Ну, что ж. Поплакала, встала, отряхнулась. Что там впереди? Впереди долгая жизнь. Возможно, все и наладится. Советская барыня в каракуле - исполинская фигура. Именно она более полувека будет царить, определяя философию советской шубы.

II.

То были годы, когда нарядные слова «стильный», «гламурный», «культовый» и «топовый» еще не успели вылупиться из глянцевого яичка, и в ходу были определения поосновательней: «богатый», «эффектный», «благородный», «солидный». Богатый сак. Эффектная чернобурка. «И главное, голубушка, крой такой благородный! Так все просто и вместе с тем солидно!»

Благополучные матроны носили каракулевые манто, жакеты, пальто и полупальто. Актрисы носили горжетки и палантины из чернобурки. Девицы на выданье из чиновных семей носили котиковые или кроличьи полуперденчики. Часовые носили тулупы. Лейтенанты - бекеши. Доха выдавалась сторожам в комплекте с берданкой. О дубленых «романовских» полушубках в деревнях все еще говорили с извинительной интонацией: «Шуба овечья, да душа человечья». Дешевые саки из «крота и суслика», отрада пишбарышень, пропали к началу шестидесятых - сусликов истребили пионеры в рамках общенародной компании «по борьбе с грызунами на полях».

В комиссионке на Большой Никитской девушка с невозможным для сегодняшнего времени именем Елка Сперанская однажды видела ценник «Шуба из морзверя». Искусствовед, историк моды Ирина Сумина писала: «Сколько лет выручала меня мамина коротенькая кроличья шубка силуэта „трапеция“! Тогда (середина шестидесятых годов - Е. П.) носить меховую шубу полагалось при полном отсутствии головного убора, с нарядными туфельками на шпильке - несмотря на лютый мороз. И обязательно глубоко запахнув полы и спустив воротник низко за спину. Точь-в-точь, как это делали героини западных фильмов - Мишель Морган, Дани Робен, Сильвана Пампанини. О, по нашему потребительскому рынку можно изучать историю поколений!»

Это правда - вещи наплывали волнами, и всякий из нас помнит чередование зим, каждая из которых была отмечена Главной вещью сезона, массовым объектом желания. Чешские дубленки с воротниками-стойками и «гусарской» застежкой на шелковых шнурах. ГДРэшные дубленки (рыжие с белой овчиной), чрезвычайно модные после кинокартины «Мужчина и женщина», но дошедшие до Москвы лет через десять после фильмовой премьеры. Венгерские пальто с меховыми воротниками, крашенными «в тон» пальтовой ткани. «Аляски» - синие куртки с оранжевым изнутри капюшоном, отороченным мехом молодого шакала - униформа младших научных сотрудников и начинающих комсомольских активистов. Незабвенный период китайских пуховиков и кожаных курток. Рыжие собачьи шубы в пол, и одновременно первые песцовые жакетики из лапок и хвостиков («с Рижского рынка»). И (опять же одновременно) на Тверской появились первые настоящие ШУБЫ.

Все, время пошло. Товар попер. Счетчик заработал. Я запомнила день, когда последний раз видела красивую, бедно одетую девушку. Это было поздним летом 1992 года. С тех пор таких красивых девиц я видела только в собольих шубах (летом они мне вообще больше на глаза не попадаются: у нас миграционные пути разные).

Тут нужно, конечно, объясниться, что я имею в виду, употребляя жалостливое выражение «бедно одетая».

Сейчас - это когда молодуха носит недорогие вещи вызывающего вида, вещи-имитанты. А тогда - это когда на девице, например, откровенно старые, стоптанные туфли. Девушку я приметила в полупустом троллейбусе, и была она так хороша, что троллейбусные пассажиры как-то подобрались, заговорили громче обычного, этак, знаете, заиграли «на публику». Есть такие молчаливые отроковицы, в присутствии которых хочется говорить умно и долго.

- А ведь сегодня, помните ли, Яблочный Спас, - мечтательно сказал господин средних годов (душеспасительные темы в то время были в чрезвычайной моде).

- Неужто такой большой урожай? Что ж, дело хорошее. Яблоки и впрямь спасать надо! - бодро откликнулся его спутник, публично проваливаясь в бездну откровеннейшего конфуза.

III.

Чудесные названия у нынешних меховых магазинов! «Шубкин дом», «Встреча с шубой», «Любимая женщина», «Венера», «Мехград», «Меха от Мэри».

И реклама у них чудесная: «В России лучшие друзья девушек - меха»; «Шуба - это не только ценный мех, это витрина вашего благополучия»; «Мы рассчитываем на разные классы общества, поэтому Вы найдете то, что ищете. Будет ли это норковая шуба „на каждый день“ или парадная соболья - решать только Вам»; «Надоело испытывать дискомфорт от того, что деньги есть, машина есть, квартира с евроремонтом есть, а шубы у жены нет?» С начала девяностых минуло каких-нибудь пятнадцать лет, а сколь многого отечественная буржуазка достигла за это время! Если верить хищным рекламщикам, «средний класс уже наелся недорогими норковыми шубами ценовой категории до трех тысяч долларов», шуб-туры в Грецию не только не в моде, но уже и дурной тон, «наконец-то покупательницы поняли, что настоящая стильная шубка покупается не на всю жизнь, а максимум на два года», «настоящие модницы носят шубы от Fendi за четыpеста тысяч доллаpов из дикого соболя - именно из дикого, потому что уникальные свойства этого меха во многом теряются, если животное разводят в неволе».

Ну, нас- то то разводят не в неволе, а в большом городе под названием Москва, но разводят умеючи.

И если не верить рекламщикам, этим мифологам и мистагогам, а оглядеться окрест самостоятельно, что мы увидим собственными-то глазами? Увы, мы увидим, что представляем собою лакомую и легкую добычу.

Мы увидим, что шуба имеет чрезвычайную важность для всякой русской женщины. Это желанная вещь, и ее «принято» хотеть. При этом «ценовая категория» не так и важна - важна сила желания. Пускай одна девица вожделеет шубу из новомодной свакары (Swakara - фирма в Южной Африке, выделывающая специальную каракульчу с рельефным хребтовым рисунком), а другая согласна на позорную греческую норку - велика ли разница? Эти девушки не встретятся в одном магазине, разминутся на улице, буде познакомлены, разойдутся с улыбкой на устах и убийством в глазах - но они сестры по духу, и близость их бесконечна.

IV.

«Вопрос не в том, куда я буду в ней ходить, - взволнованно пишет в своем живеньком журнале молодая супруга, объясняя подружкам причину ссоры с мужем (ссорились из-за шубы), - я просто хочу, чтобы она была. Чтобы я могла ее трогать, гладить руками. Я говорю ему - ты будешь меня в ней фотографировать. А уж куда в ней пойти - найду, можешь не сомневаться».

И фонтан сочувственных комментариев: «Нет, им не понять этого никогда - они не гладят рукав и не разговаривают с ней. Они не закапывают щеки в теплый мех и не начинают чувствовать себя от этого защищенными! Им вообще ничего не нужно, кроме того, чтобы спать в трусах…» «О, шуба - великое дело, так же, как и каблуки».

«Объясни своему мужу, что шуба для тетки - это то же самое, что „Мерседес“ для дядьки».

Что ж, девушки правы. Они «нащупали» главную дихотомию нового времени - машина и шуба суть одно и то же. И вовсе не потому, что и то, и другое - инструменты тщеславия. Нет: и то и другое - защита, броня. Это внешние границы «социального тела», и границы эти должны быть укреплены. «Шуба выгодно подчеркнет Ваши достоинства», - пишет глупый креативщик. Разве же в этом главное? Главное, что она скроет недостатки! В мире, где достаток - бог, недостаток чего бы то ни было страшен.

Шуба - это покров. Что говорит человек, признающий свое поражение, не знающий, что делать? Он говорит: «Нечем крыть…» Стыдно, когда видно - а что видно? Что не все сложилось, как хотелось, что жизнь уже почти прожита, что у соседей щи погуще и бриллианты покрупнее. Мы скорее спрячем, укроем от посторонних глаз не сокровище, а то обстоятельство, что никакого сокровища у нас нет.

Скорее, скорее накинуть на себя спасительный покров, пахнущий мездрой и покоем! «Когда я в шубе, - говорила мне актриса Вера Могилевская, - меня меньше толкают в автобусе…»

V.

Недавно я наткнулась на интереснейшую книжку - сборник городских, посадских, мещанских пословиц. Одна из них несет в себе заряд такой эпической силы, что впору ежиться, как от сквозняка: «Не дай Бог владети смердьему сыну собольею шубой». Но вообще-то ничего нет нового даже в самых новых временах! Некоторые пословицы удивительно подходят к теме: «Поживем, шубу наживем, а не наживем, хоть скажем, что нажили!»; «Зимой без шубы не стыдно, а обидно».

Одна из моих собеседниц, благополучнейшая молодая женщина, супруга веселого удачливого клерка, говорила мне:

- И однажды я почувствовала - меня прет на шубу. Вот если в этом году не куплю, буду всю зиму на улице чувствовать себя неудобно, неловко.

- Но у тебя же удобный дорогой пуховик…

- Вот я в удобном пуховике буду чувствовать себя неудобно. Не в своей тарелке. Перестану любить себя. Буду ходить и чесаться от неловкости. Неужели это непонятно?

Не менее благополучная тележурналистка (я старалась собрать как можно больше свидетельств) пришла к выводу, что шуба - это род паранджи. Скафандр. Кокон.

- Если на мне шуба, - говорила она, - я могу выйти из дома ненакрашенной. С шестнадцати лет такого себе не позволяла. Но тут, чувствую - шуба все спишет! Никто меня в такой шубе не осудит.

- Лена, - спрашивала я ее, - а вот существует такое тривиальное размышление, что если женщина хочет шубу, значит, ей недостает тепла. Это высказывание такое - «Мне холодно. Меня ничего не греет».

- Шуба - не батарея, - строго сказала Лена, - она не греет, она сберегает то, что есть.

Ну что ж - женщины большой, равнодушной холодной страны мечтают о шубах не потому, что им холодно, а потому, что им страшно. Они боятся растерять то, что у них уже есть. Они натягивают греческую норковую шубейку и идут на работу. Маловата кольчужка, но все ж какая-никакая защита. Следом от подъезда отъезжает муж на боевом «Ниссане» - внешние границы его социального тела защищены. И только ребенок бежит в школу в курточке на рыбьем меху, оскалившись от холода и ветра. Ему страшно. У него все впереди - строить и строить ему еще свою маленькую крепость.

* ХУДОЖЕСТВО *
Денис Горелов Экзорцизм сегодня

«Преступление и наказание» Дмитрия Светозарова


Отрадная весть: как и во всякой взрослой киноиндустрии, качество экранизаций и у нас теперь заведомо определяется кастингом. Печорин - Игорь Петренко. Свидание окончено, прощаемся. Мелехов - Руперт Эверетт. Спасибо, Сергей Федорович, приходите через годик. Соловьев пробовал Абдулова на Каренина и забраковал. Да где ж глаза-то ваши были, Сергей Александрович? Такого стопроцентного попадания в роль вы днем с фонарем не сыщете, никогда, слово.

Весть, что Порфирия Петровича будет играть Панин, наперед определила золотое достоинство постановки. Ибо сегодня в России Андрей Владимирович Панин есть артист № 1 - такой, каким для 80-х был Олег Иванович Борисов, а десятилетием ранее - Евгений Александрович Евстигнеев (оба, между прочим, инженера Гарина играли; а хорош был бы панинский Гарин - гениальное мегаломанское чудовище). Хватало у нас артистов равно штучных и фактуристых, но и Баталову, и Янковскому, и Меньшикову сама гарная внешность резко сужала разлет ролей. Были ж и в Голливуде Ньюман, да Хофман, да Гибсон - а равного гнусавому, половинчатому, опасному чертушке Николсону нет и не будет, хе-хе. Не зря их равняли с Паниным - злым огнем, оскалом, прижмуром, вечной бесоватой ухмылкой при несмеющихся глазах. Такой и дьявола сыграет, и святого, но почему-то вечно играет дьяволов - на святых-то кого поконфетней ищут. А уж для Достоевского с его давно подмеченной фобией на одноцветных, одномастных героев - лучших исполнителей нет. Таких вот: смутной внешности, как выразился о себе Панин. Кирилл Серебреников давно говорил, что из Панина выйдет отменный Порфирий Петрович (см. журнал «Сеанс» трехлетней давности). «Сеансовцы» в тот год бросили по городам и весям клич: кто-кто в теремочке главный выразитель русской ментальности, кто собирательное лицо нулевых. Результат вышел прелюбопытный: карикатура - Михаил Ефремов, честная станковая графика - Панин; занятно, что они во МХАТе в очередь одну роль играли. А жаль, что не сделал Порфирия Борисов. Видно ж, как во всех ролях судейских - от Версилова до «Остановился поезд» - копил он эти ужимки, вдруг вспрыгнувшие брови, рожицу кривую: «ржете, сударь? - а у вас молоко убежало» - для главной роли, той самой, которой так на его кон и не выпало. Золотой борисовский век 80-х совпал с твердым ответом на вопрос о право имеющих и массовым зарубом старушек - до Порфирия ли?

А вот Панину пофартило - и выбор его несказанно обострил старую оппозицию классических постановок: тонкий, нервический, одухотворенный принц-убивец - гадкий, желчный, отталкивающий Нравственный Закон. Страдающий инфант против вселенского спроса. Тараторкин против Смоктуновского. Порфира против раскола, если совсем попросту. Слегка отошел от канона в спектакле Таганки лишь Юрий Любимов, у которого Трофимов-Раскольников вчистую переиграл Порфирия-Желдина. А и немудрено: в декларировано молодежной Таганке на фоне звездного среднего звена СмеховЗолотухин-Высоцкий-Филатов-Дыховичный явно недоставало могучих стариков. Да и метания, борения и, в конечном счете, преступление молодого человека интересовали худрука и его паству куда более, чем каток морального императива: в тогдашней России за ним все равно стояло враждебное театру мятежного индивида государство. Неизбежное при доминировании Раскольникова провисание нравственных начал режиссер компенсировал бесчеловечной постановочной атакой на нервную систему: все первое действие на авансцене впотьмах лежали со свечками трупы убиенных сестер, Настасья-недотыкомка выплескивала таз крови на белую дверь - одну в пространстве без стен, в которую так колотился Родион свет Романович. Убийство было убийством, без понарошек; не нагулявшая подлого телеиммунитета к визуальному шокингу публика расходилась со спектакля буквально раздавленной; говорили, Трофимов всякий раз ходил домой на другой конец Москвы пешком, чтоб не рехнуться.

Ясно, что сегодня так ставить Достоевского недосуг. Шоком зрителя не проймешь, у него на месте эмоциональной вестибулярки сплошная мозоль лет с двенадцати - тут нужен Артист, да свойский, со шлейфом уважаемых в народе ролей, тут и кумир университетов Смоктуновский не сгодился бы.

Вторым определяющим компонентом была среда.

Вся проза Достоевского - о бесогонстве; самому прямолинейному в этом смысле роману предпослан фрагмент из Писания о свиньях, принимающих бесов в себя и летящих с обрыва. Таки ж дьявол не улетучивается в пространство диснеевским вихорьком; есть свиньи и есть обрыв. Достоевский первым из великих познал и прочувствовал Дно - недаром все дальнейшие хроники нужды вроде гамсуновского «Голода» кажутся списанными с него и меряются его золотым эталоном. Не диккенсовское или твеновское дно, где вдалеке светлым призраком всегда брезжит опрятная вдова-усыновительница с сопутствующим назиданием: «Не водись с кем попало и ходи по каким надо улицам - и будешь здоровеньким и богатеньким». Дно беспросветное, мглистое, петербургски мутное. Одушевленное. Хрестоматийные дворы-колодцы (по таким Данила-брат убегал, ведь и правда жуть). Яичная скорлупа, аптечного стекла штофики, шушуны, бледные недоедающие дети, ноги в полуподвальном оконце, семечная шелуха. Грошовый извозчичий гонор. Трактир, в котором обязательны огурцы на блюдечке - не пупырчатые рекламные, в окруженье морозца, графинчика и куражливых лярюсских виньеток, а склизкие размяклые тушки со дна бочки, с болотного цвета боками и полостью внутри. И блюдце с щербинкой, треснутое. И трагический рыбий скелет.

Вот это и будет тот, страшно вымолвить, поганый Петербург Достоевского, о котором спрашивают во вступительных сочинениях и которого никак не могут опознать московские режиссеры. Постановщик первого «Преступления» Кулиджанов искренне посвятил предыдущую жизнь простому и скромному коммунальному счастью; автор «Отчего дома» и «Дома, в котором я живу» просто не мог вдребезги расколотить свой раек, явив душную мерзость человечьего жилья. Нехороший квартал выглядел у него наскоро состаренным фанерным задником: не суть. Для иностранных интерпретаторов тема сплошной бедности вообще экзотична - они старались сосредоточиться на внутренней аскезе душегуба-теоретика. Из фильма в фильм перепархивал демонический, ломкий, какой-то весь дирижерский Раскольников в заговорщицкой шляпе Овода. Истый петербуржец Светозаров, напротив, пошел за текстом, явив редкой привлекательности юношу, одетого, как огородное пугало, - не выделенного, а растворенного в окружающей среде Сенного рынка. Мире дворников, монополек, свечных огарков и вдовьего визга.

В пятилетней давности многотомной энциклопедии современного российского кино о постановщике жанровых скетчей Светозарове сказано: «Литературоцентричен. Ему б Достоевского ставить».

Ну и.

Дебютант Владимир Кошевой достойно держит удар. Сниженный, выворотный русский Гамлет в его самоедском исполнении оживляет новым смыслом незаслуженно забытый, а на деле самый вечный, самый неизбывный, актуальнейший из актуальных русский вопрос: тварь я дрожащая или право имею? Третьего пути Россия не дает, хотя и трезвонит о нем чаще других.

А за вечным и беспросветным маячит рядовой и обиходный «неужель». Господи. Неужто этот выдающийся, зрелый, дельный во всех отношениях фильм сочиняли продюсеры ОРТ Эрнст и Максимов? Создатели «Спецназа», «Есенина» и новогодних капустников? Мыслимо ли так ошибаться в людях?

Отбой. Все путем, православные. Произвел «Преступление и наказание» Андрей Сигле, продюсер последних фильмов Сокурова, а Эрнст с Максимовым только предоставили эфир. Да и здесь не могли не подгадить. В момент наивысшей кульминации, когда Родион Романович восходит по лестнице на дело и долго и мерзко звонит в колокольчик, снизу экран подрезают голубеньким титром «Далее - Ночные новости».

А прав же был Петр Петрович Лужин: невесту-бесприданницу следует брать из низов, чтоб навек чувствовала себя обязанной.

Максим Семеляк  И в уголках бобы свистят

Новый альбом Леонида Федорова и Владимира Волкова «Романсы»


В конце 80-х к вокалисту группы «АукцЫон» Леониду Федорову, жившему в те годы в питерской коммуналке, упал кот. Черного цвета. Ночью. Соскочив с окна соседей, которые жили бог весть где наверху, он пролетел энное количество этажей, вписался в федоровскую форточку и застрял между оконными рамами. Федоров проснулся от визга и скрипа. Встал, подошел к окну, долго не мог понять, что (а главное - где) происходит. Потом, по осознании произошедшего, пришлось развинчивать рамы (окна в питерских коммуналках отличаются своими размерами и конструктивными особенностями). Какое все это имеет отношение к новому альбому Федорова, записанному на пару с Владимиром Волковым? Да никакого.

«Романсы» - умный чистый диск. Это наиболее доходчивая и мелодически заманчивая из работ дуэта: по внятности и выпуклости песен «Романсы» легко выдерживают сравнение с давним федоровским сольником «Лиловый день». Подобный поворот к мелодической заманчивости (после перенасыщенной и перезагруженной «Красоты»), безусловно, в радость. Все действующие сегодня русские музыкальные критики - сплошь лицемеры, никто из них оказался не в силах артикулировать элементарную просьбу: верните нам Федорова-мелодиста. А что до приглашенных на запись недавнего альбома «Девушки поют» нью-йоркских джазменов - да плюньте вы им в их соленые рыжики. Они даже свой клуб Tonic не сумели отстоять. Мы как-то болтали по поводу «Девушек» с питерским музыкантом Игорем Вдовиным, он правильно сказал: «У Федорова такой мелодический дар, что глупо разменивать его на все эти в высшей степени сомнительные импровизации».

Я тоже так думаю. Я не люблю сочетание Леонида Федорова с Марком Рибо, Джоном Медески и Недом Ротенбергом, я люблю его смычку с Волковым. Во-первых, так получается оригинальнее и музыкального смысла гораздо больше; во-вторых - послушайте альбом «Романсы».

Альбом строится на трех фундаментальных ценностях. С одной стороны, есть слово «романсы», оно неизбежно сигнализирует о манерности, певучести и известной пронзительности всего сыгранного; с другой - небрежная поэзия Введенского и Хвостенко с ее лексическими круговоротами; с третьей - наработанные авант-джазовые приемы Владимира и Леонида.

В результате такого смешения получилось складное полотно, оно легко и счастливо распадается на отдельные мутировавшие частички. Подавляющее большинство этих частичек суть внятные первоклассные песни, какие у Федорова случаются раз в несколько лет: «Сонет», «Романс», «Рождество», «Свеча» и особенно «Галушка» (ударение на первом слоге, иначе смешно). Романсы как жанр так или иначе подразумевают некоторый диалог - я встретил вас, etc. Альбом и строится по принципу диалога, правда, внутреннего - Федоров с Волковым перекидываются не репликами, но целыми звуковыми абзацами. Томная темень федоровского вокала судачит с беготней волковских пальцев. Звезда с звездою говорит.

На примере «Романсов» становится, наконец, ясен метод этих двоих. Они смотрят на музыку, как хирурги на человека. Их эксперименты - не от избыточного мастерства и не от мелкой свободы самовыражения (как это происходит в девяноста из ста случаев всей мировой экспериментальной музыки), но от гнета знания. Они учли, что мелодия - это верхний слой музыки. И они ни на минуту не дают забыть, что скрывается под ним. Три или четыре песни с этого альбома легко могли бы звучать по радио, если бы не прозекторская скрупулезность создателей. Они-то знают: из-под самого блядского танго по науке потечет зубовный индустриальный скрежет, вальс - лишь прикрытие для танца скелетов, а романс - только всплеск физиологии. Хит - это гладкая бархатистая кожа, а музыка - это мышцы, сухожилия, кишки, это медицинские факты и термины. Это хрящ волковского контрабаса и лимфа федоровского нытья.

Федоров и Волков не расчленяют красоту, не занимаются чертовой деконструкцией, они как бы идут вглубь, внутрь. Они как пара естествоиспытателей, постигающих природу странного явления под названием «музыка», стремящихся ответить на вечный вопрос - откуда здесь взяться загадочному взгляду? Если хоть на минуту поверить их опытам, то подобное явление точнее всего будет описать строчкой из Александра Введенского, вынесенной в заглавие этого текста.

Татьяна Толстая, Александр Тимофеевский  Блаженная страна

О скуке и тишине


Александр Тимофеевский. Давайте сегодня поговорим о скуке. Правда, непонятно, с какой стороны приступать. Это как - давайте выпьем море. Скука ведь так же необъятна. Скука - хандра (сплин), скука - тоска (ностальгия), скука - сон (тишина). Я бы начал с конца, со скуки-сна-тишины, но и эта тема широка - надо бы сузить. Возьмем сюжет, в котором скуки вроде бы нет.

У Языкова есть строчки пленительные, таинственные, совершенно загадочные, тем более что окружены они сплошным барабанным боем:

Там, за далью непогоды,

Есть блаженная страна.

Вы их, конечно, помните. Они из самого знаменитого его стихотворения «Пловец» («Нелюдимо наше море»). Оттуда - «смело, братья, ветром полный парус мой направил я». И - «облака бегут над морем, крепнет ветер, зыбь черней, будет буря: мы поспорим и помужествуем с ней». И снова - «смело, братья!» - рефреном, как в песне, - «туча грянет, закипит громада вод, выше вал сердитый встанет, глубже бездна упадет!» И вот посреди всего этого красочного, почти эстрадного громокипения рождается бесшумное, неизъяснимое:

Там, за далью непогоды,
Есть блаженная страна:
Не темнеют неба своды,
Не проходит тишина.

Придется сейчас неизъяснимое - изъяснить, поэзию - разъять. Дело это не только неблагодарное, но еще и трудоемкое. С нетемнеющими сводами разобраться проще: тучек нету, солнышко светит. А «не проходит тишина» - это как? Не заголосит баба, не закричит ребенок, не чертыхнется старик. Лежи - не кашляй. Лес не шумит, филин не ухает, не шелестит трава. Ветер? Нет ветра. Воздух? Без воздуха. Никто тяжело, прерывисто не задышит и уж точно не заговорит. Мысль изреченная есть ложь. Не будет ни стихов, ни молитв, ни песен. Даже плеск волны не раздастся, ласковый, примирительный. Только зеркало зеркалу снится, тишина тишину сторожит. Полная статика и вечное сияние: сонное жаркое недвижное безмолвие. Скука как экзистенция. Скука как космос. Скука как блаженство. Это ли не предчувствие Обломовки?

Но туда выносят волны
Только сильного душой!…
Смело, братья, бурей полный
Прям и крепок парус мой.

Так призывно заканчиваются языковские стихи. Был ли этот призыв вотще или кого-то все-таки вынесло в тишину - Бог весть. И так нехорошо, и эдак плохо. Либо бурей полный парус по-прежнему носится в громаде вод, либо сгинул он, пропал в Обломовке-мороке, в Обломовке-наваждении. Истаяла блаженная страна за далью непогоды.

Но тоска осталась. Тоска по скуке.

Хорошо помню, как в детстве старики при встрече здоровались: «Как живете? - Слава Богу, без изменений». То есть, без допросов и даже без лишних вопросов, без судьбоносных постановлений партии и правительства, без ночных звонков в дверь и даже без дневных по телефону, как прежде, живем - хорошо, скучно.

Спаси, Господи, и помилуй правителей наших и глаголи мирная и благая в сердце их о Церкви Твоей Святой и о всех людех Твоих; да и мы, в тишине их, тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте.

Мы - в тишине их.

Спустя много лет я столкнулся с этим как с манифестом, шутливым, и все же. Майя Туровская рассказала про свою заграничную приятельницу, которая напутствовала ее в аэропорту словами: I wish you a boring flight. Пустое, - подумала в ответ Туровская. - Лучше б ты пожелала мне boring life.

Воспроизвожу это, как слышал, по-английски, не только правды ради, но больше потому, что по-русски не получается - скучного вам полета, нет, скучной мне жизни - чушь какая-то выходит: непереводимость здесь от непереводимости сознания, пальма в снегу не растет.

Но вдруг взяла и выросла.

Туровский рассказ - десяти-пятнадцатилетней давности - не случайно принадлежит тому времени, когда, согласно нынешней повальной убежденности, кругом бычились шеи в золотых цепях и рыдали обворованные Гайдаром старушки. Ничего больше склочная память не сохранила, а зря: у нас была великая эпоха, взять хоть ту же мечту о boring life.

Не то чтобы нельзя было так вздохнуть раньше или позже, да хоть и сейчас, но хорошее яичко всегда ко Христову дню, а именно в девяностые, повсеместно нынче проклинаемые, скука сделалась почти благословенной. Частному лицу тогда вышла индульгенция. Веками униженное и при любом правлении заставленное шкафом, оно тогда нагло вылезло наружу. Нет, оно не заполонило собой проезжую часть: смотрите, завидуйте, я - частное лицо, я скучаю, но с пушкинским «щей горшок, да сам большой» все вдруг охотно согласились. Не академик, не герой, не мореплаватель, не плотник, а Евгений бедный, пусть даже богатый. Не вечный бой, покой нам только снится, а дом, сад, палисадник, Параше препоручу семейство наше и воспитание ребят - череда однообразно меняющихся дней: вожделенная boring life. Блаженная страна. Это, собственно, главное, что случилось в девяностые годы - даже не свободы всякие политические, без которых в конце концов можно обойтись, и уж, конечно, не гусинско-березовский телевизор, без которого обойтись всегда хотелось, а то, что государство забыло о человеке - о ужас! о несчастье! Или - о счастие! о радость! - оно оставило человека в покое.

Частное лицо приободрилось, приосанилось и решило, что это навсегда.

Всякого говна и в то время хватало, жизнь была вовсе не идиллически скучной, а истерически бодрой - все для фронта, все для победы, последний бой, он трудный самый, голосуй или проиграешь. Но там, за далью непогоды, есть блаженная страна: boring life. Была. Потому что сгинула она так же молниеносно, как наметилась. Пришла ниоткуда, и ушла в никуда.

Что немцу здорово, то русскому - смерть. От аккуратно расчерченной, вымытой шампунем Швейцарии, даже мысленной, даже вымечтанной, нас с души воротит. К чему это? - здесь простор, здесь столкновение миров, и неба своды непременно темнеют. Здесь площади, как степи, и ветер свищет не в уши, в души, и сосна до звезды достает, и звезда с звездою говорит. Здесь буря мглою небо кроет, здесь упоение в бою, блажен, кто посетил, а он мятежный, пускай я умру под забором, как пес, и полной гибели всерьез.

Только у одного Пушкина нет этой катастрофической тотальности, только у него одного уживается имение с наводнением: и щей горшок, и тот таит неизъяснимы наслажденья, бессмертья, может быть, залог; другие любители наводнений легко приносили имение в жертву, со всем своим пиитическим восторгом: хорошо горит библиотека в Шахматове, мировым пожаром объята! Русские стихи, самые любимые, как сговорившись, восстают на boring life, им тесно, тяжко в блаженной стране, им бесприютно в уюте, и даже Кузмин, который демонстративно упивается блаженством (любимое его слово), отлично знает, что это понарошку:

Наверно, нежный Ходовецкий
Гравировал мои мечты,
И этот сад полунемецкий,
И сельский дом, немного детский,
И барбарисные кусты.

Какие такие барбарисные кусты - порастут они крапивой на нашем ленивом, хищном Севере. Поэтому и сад у него полунемецкий, и полунемецкий Ходовецкий, и пастораль какая-то драматическая, с вызовом, который истинной boring life совершенно противопоказан. Не выходит в России плодотворной скуки. Неплодотворная - всегда в ассортименте. Обломовка - тут как тут. Другая у нас песня.

Почему?

Расхожее соображение, что любой художник в любой стране противостоит буржую, что поэзия ломает порядок вещей, отбросим как неточное. И противостоит, конечно, и спокойно стоит поодаль. Поэзия - часть порядка вещей, без нее он неполный. Есть благополучный Майер со своим буфетом, и есть Ван Гог с отрезанным ухом, и они чудесно уживаются друг с другом, разведенные по разным углам. Что хорошо в политике, плохо в искусстве, и наоборот. Все зыбкое, обтекаемое, двусмысленное, туманы разные и обманы - удел художественности. Здравый смысл здесь так же неуместен, как метафизика в партийной программе. У нас это принципиально перемешано. Русский человек не умеет разделять, цельность - наш бог, мы поэтичны во всем, даже в удвоении ВВП. Неизъяснимые национальные проекты - такой венок сонетов, неизъяснимый национальный лидер - его магистрал. И глупо вопрошать, что это значит: слушайте, слушайте музыку революции. Все на этом свете стихи, овеществление метафоры - буквальная политическая задача. И борьба идет с метафорами - отечество который год в опасности, англичанка сто лет как гадит. Или: опять над полем Куликовым взошла и расточилась мгла.

Все- таки Пушкин, который умел чудесным образом разделять, был давно, и вообще это неправда. А так мы, люди русские, привыкли синкретически мыслить. Поэзия и политика, метафизика и логика для нас совершенно одно и то же. Мы исполнены органики и всегда стремимся к цельности. Скука затягивает, мы уходим в нее с концами, безнадежно, бессмысленно, распадаясь на части, а вовсе не как в животворную boring life. Больше всего мы боимся противоречий, а они неотступны, и пугливо выбираем одну из цельностей: или Обломовку, или бурей полный парус. Какие частные лица, какой «сам большой», когда над вражьим станом, как бывало, и плеск и трубы лебедей. Англичанка ведь гадит прямо в трубу. Спать хочется.


Татьяна Толстая. Да мы уже спим, если верить буддистам… Смотрите - стандартный западный менталитет держится на том представлении, что вот, есть «реальность», и вот, есть сон временный, Морфей. Есть и сон вечный, Танатос. От него не просыпаются и назад не приходят. И там, по ту сторону, расположен расчетный стол, где вы получаете воздаяние за все, что тут, в «реальности» понаделали. Подробности - в зависимости от вашей конфессиональной принадлежности, но, условно говоря, праведники отправляются на Рублево-Успенское шоссе - «место светлое, место злачное, иде же нет ни печали ни воздыхания», грешники - на Каширское, где скрежет зубовный. Высшей, конечной наградой является воскресение во плоти и жизнь вечная.

Буддистское учение, напротив, состоит в том, что жизнь есть иллюзия, майя, сон, и причем пренеприятнейший - сплошные тяготы и страдания. Умрешь - начнешь опять сначала. И Каширка - пытка, и Рублевка - муки. Все плохо, а потому задача - выключить какое бы то ни было сознание и восприятие, вырваться из круга перерождений, из сансары и впасть в нирвану - «прибежище, где нет ни земли, ни воды, ни света, ни воздуха; где нет ни бесконечности пространства, ни бесконечности разума, где нет ни представлений, ни отсутствия их; где нет ни этого мира, ни другого мира, ни солнца, ни луны. Это не проявление, не уничтожение и не постоянство, это не умирание и не рождение». Казалось бы, вот где ад! - но зато нет страдания. Поди пойми.

Обе картины мира вполне себе целостные, а вот наша, она какая? С одной стороны - мы пусть плохие, но христиане. Сквозь наше христианство пятнами проступает язычество различных племен, но оно точно не буддистское. В XIX веке буддизма у нас и в заводе-то не было, это сейчас стараниями Гребенщикова и Пелевина мы несколько просветились. Но - вот я какой хочу выдвинуть тезис - мы стихийные буддисты. Наш русский мир защемлен между условным Западом и условным Востоком, не принадлежа в полной мере ни тому ни другому. Нельзя сказать, что он своей структуры не выработал, своей системы не имеет; но она, система эта, плохо понята, аршином общим не измерена; не измерена она также весами, микроскопом, лакмусовой бумажкой, пробным камнем и всякими приборами, изобретенными «блядиными детьми Аристотелем и Пифагором». Единственный измерительный инструмент, великолепно работающий в этом мире - русская литература. Потому что Господь милостив, и на всякий хитрый замок найдется ключ с винтом. Разве Гоголь не адекватен русскому миру? А Лев Толстой (причем не только в сиянии своей гениальности, но и со всей, так и не вышедшей из него, дурью)? А Чехов? - раз уж вы помянули «Спать хочется». Вот, кстати, прекрасно, что вы назвали этот рассказ; разберем его.

Напоминаю содержание: девочка Варька, тринадцати лет, в услужении у сапожника. Она в няньках, но она должна: топить печку, мыть лестницу, колоть лучину, ставить самовар, чистить хозяину калоши, чистить картошку, прислуживать за обедом, стирать, шить, ставить вечерний самовар для приема гостей, бегать в лавку за пивом, снова бегать за водкой, подавать на стол, чистить селедку и - на фоне всего этого (а это сопровождается криками, тычками и поношениями) качать хозяйского ребенка. А ребенок непрерывно кричит. Варьке все время хочется спать, она без конца клюет носом, погружаясь в сон, но из этого состояния ее выводит крик то хозяев, то самого ребенка. (Содержание Варькиного сна составляет почти половину пятистраничного рассказа). Наконец, в ее затуманенном мозгу возникает понимание того, что ее враг, источник ее мук - ребенок. Она убивает его (душит) и «смеется от радости, что ей можно спать, и через минуту спит уже крепко, как мертвая…»

Когда Варьке в течение дня что-то «снится», сознание ее затуманивается и она проживает другую жизнь - ту, что была ее жизнью до сапожника. Там страдает и умирает ее отец, страдает мать, страдает Варька, бредя с матерью и какими-то еще людьми с котомками по дороге, покрытой жидкой грязью, где «носятся взад и вперед какие-то тени; по обе стороны сквозь холодный, суровый туман видны леса. Вдруг люди с котомками и тени падают на землю в жидкую грязь. - „Зачем это?“ - спрашивает Варька. - „Спать, спать!“ - отвечают ей».

Варька постоянно перетекает из одной реальности в другую реальность, столь же зыбкую, нет ей спасения, нет выхода: отец умер, и «Варька идет в лес и плачет там, но вдруг кто-то бьет ее по затылку с такой силой, что она стукается лбом о березу. Она поднимает глаза и видит перед собой хозяина-сапожника.

- Ты что же это, паршивая? - говорит он. - Дите плачет, а ты спишь?«

Это вот все и есть «сансара», бесконечный дурной сон во сне, исполненный страданий. А в конце рассказа Варька переходит в «нирвану» - спит как мертвая, то есть избавляется от жизни и всего, что с ней связано, разом. И душераздирающе здесь то, что эта короткая, до утра нирвана дается ей не за праведную жизнь, а ценой смерти невинного младенца.

«Странствование (сансара) существ, ученики, имеет свое начало в вечности. Нельзя узнать того времени, начиная с которого блуждают и странствуют существа, погруженные в незнание, охваченные жаждою существования, - это слова Будды, обращенные к ученикам, и кажется, что и Варька затесалась среди этой неясной толпы, „погруженная в незнание“. - Как вы думаете, ученики, что больше, вода ли, заключенная в четырех великих морях, или слезы, которые протекли и были пролиты вами, когда вы блуждали на этом широком пути и странствовали, и рыдали, и плакали, потому что давалось вам в удел то, что вы ненавидели, и не давалось то, что вы любили?… Смерть матери, смерть отца, смерть брата, смерть сестры, смерть сына, смерть дочери, потерю родных, потерю имущества - все испытали вы за это долгое время».

Прошу понять меня правильно: я не считаю, что у Чехова тут прослеживаются буддистские мотивы. Вот если бы я работала в американском университете и должна была выступать с докладом на ежегодной конференции славистов, уж я бы постаралась: наваляла бы докладец о буддистских мотивах в творчестве того или другого русского писателя как нехрен делать. Потому что вот же они, мотивы-то эти! Вон тут и вон тут!…

Но, я думаю, нет, тут другое, тут поглубже: это внутри русского мира, на мутном глубоководье бродят, плохо различимые и неясные, смысловые и эмоциональные сгустки: сон… страдания… не вырваться… к чему все… Эти экзистенциальные комки тяготеют к буддизму, но не выносят бритвенной точности и полуденной ясности этого прекрасного индийского учения, а потому снова уходят вглубь, на дно, и бродят там. Хинди, руси бхай-бхай, как говорили в моем детстве по поводу дружбы наших стран, но на том взаимопроникновение философий и остановилось.

Мы, что называется, ни тпру ни ну. Что мешает нам обрести западное сознание - отдельный разговор, а вот что нам мешает впасть в буддизм, бхай-бхай? А вот смотрите, вот пишут, что центральным элементом учения Будды являются «четыре благородные истины»:

1) вся человеческая жизнь есть страдание (русский человек с радостью с этим согласится);

2) причиной страдания является желание (а вот и не обязательно. Потому что бывает страдание от скуки, оттого, что ничего не желается);

3) возможно прекращение страдания (согласимся);

4) есть путь, ведущий к прекращению страдания («благородный восьмеричный путь», определяемый как «срединный», - разумно избегающий крайностей как низменного стремления к наслаждению, так и бесполезного аскетического самоистязания). А вот это нам, русским людям, ни с какой стороны не подходит! Коль любить, так без рассудку! Коль грозить, так не на шутку! Есть и ситец и парча! Поцелуй меня, кума-душечка! Калинка, калинка, калинка моя! В саду ягода малинка, малинка моя! Эх, эх, эх, эх!

Вообще, чередование буйства и засыпания - наиболее характерная русская черта; я вот, озираясь окрест себя, не вижу европейского народа, равного нам в этом плане. Можно думать - как это делают многие - что тут соединились, но не смешались варяжский буйный дух с монгольской сонной одурью; что тут скажешь? - возможно.

Вот тот же Обломов, помянутый вами: «Он как встанет утром с постели, после чая ляжет тотчас на диван, подопрет голову рукой и обдумывает, не щадя сил, до тех пор, пока, наконец, голова утомится от тяжелой работы и когда совесть скажет: довольно сделано сегодня для общего блага.

Тогда только решается он отдохнуть от трудов и переменить заботливую позу на другую, менее деловую и строгую, более удобную для мечтаний и неги. Освободясь от деловых забот, Обломов любил уходить в себя и жить в созданном им мире…«

Когда Обломов спит, он видит сон про блаженное время - свое детство, тоже погруженное в лень и дремоту: спят родители в разваливающемся доме, сонно шевелятся слуги, само время остановилось и не движется.

«Ничто не нарушало однообразия этой жизни, и сами обломовцы не тяготились ею, потому что и не представляли себе другого житья-бытья; а если б и смогли представить, то с ужасом отвернулись бы от него. Другой жизни и не хотели и не любили бы они. Им бы жаль было, если б обстоятельства внесли перемены в их быт, какие бы то ни были. Они продолжали целые десятки лет сопеть, дремать и зевать или заливаться добродушным смехом от деревенского юмора, или, собираясь в кружок, рассказывали, что кто видел ночью во сне».

Обломовка находится далеко-далеко, «чуть ли не в Азии». Это «чудный край», где никогда не было «ни грабежей, ни убийств, никаких страшных случайностей», да и вообще никто никогда не умирал. Это место вне времени и пространства, куда мы так и не попадаем в романе, а видим его только глазами спящего - а он, в свою очередь, видит других спящих, или же проснувшихся и рассказывающих свои сны. То есть опять: сон во сне. И не случайно ведь на спящем надет «настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу»? Или вот: «Обломов тихо погрузился в молчание и задумчивость. Эта задумчивость была не сон и не бдение: он беспечно пустил мысли бродить по воле, не сосредоточивая их ни на чем, покойно слушал мерное биение сердца и изредка ровно мигал, как человек, ни на что не устремляющий глаз. Он впал в неопределенное, загадочное состояние, род галлюцинации». Что это, как не медитация?

В общем, Гончаров так и не дает ясного ответа на то, почему его герой скорее спит, чем бодрствует. Он обозначил явление, но отступился и не указал на причину, - сам не знал, я полагаю. В конце концов, дело настоящего художника - не анализировать, а изображать.

«- Однако… любопытно бы знать… отчего я… такой?… - сказал он опять шепотом. Веки у него закрылись совсем. - Да, отчего?… Должно быть… это… оттого… - силился выговорить он и не выговорил.

Так он и не додумался до причины; язык и губы мгновенно замерли на полуслове и остались, как были, полуоткрыты. Вместо слова послышался еще вздох, и вслед за тем начало раздаваться ровное храпенье безмятежно спящего человека«.

То, что Обломову далось так легко и естественно, у других не получается. Лермонтов хотел бы заснуть, но «не тем холодным сном могилы» - не Танатоса ищет поэт, но одну из модификаций сансары, удобную, приятную - чтобы и в теньке полежать (под дубом), и песни про любовь слушать; а кто бы не хотел? Та же «Калинка» - «Ах! Под сосною под зеленою спать положите вы меня»; про то же и современный поэт Нил Гилевич (он белорус, но туда же): «Ой, я лягу, прилягу» (он хочет под березой) и т. д. Вообразите себе душу французскую, - если галл и выразит желание прилечь, то в женской компании, n'est ce pas?


Александр Тимофеевский. Скорее, в компании с фесталом. Француз приляжет, чтобы получше переварить ланч и встать во всеоружии перед обедом. Это мы, начитавшись Мопассана, думаем, что Париж - столица любви, а французы последние сто лет только и делают, что крепко кушают, и об этом все сердечные их помыслы и муки, весь жар души, вся нежность девственных мечтаний. Волнующая, согласитесь, тема, но о ней в другой раз.

А сейчас вернемся к нашей тишине, хотя вы уже все о ней сказали. Беда. С вами невозможно ничего планировать, а я так хорошо придумал: заманиваю разговором о социальном, об устройстве русского мира, вы подхватываете эту тему и - тыр-пыр - уходите в нее с концами, как Обломов в сон. И тут я победоносно вылезаю с блаженной страной по второму кругу. Прочь, социальное, говорю я вам, мимо, читатель; не будем уподобляться народникам, певшим романс Вильбоа «Нелюдимо наше море». Вдохновенные, с пылающими сердцами, они верили в то, что стоит только одолеть кровавый режим, как за далью непогоды сразу заколосится всеобщее равенство и братство. Но колосится ли край, где не проходит тишина? Или - зайдем с другой стороны - можно ли плыть в борьбу всех народов за лучший мир, за святую свободу? Вот Анахарсис на вопрос, кого больше - живых или мертвых, ответил вопросом: а к кому причислить плывущих? И в самом деле, к кому? Блаженная страна ни к социалистическим грезам народников, ни к буржуазной мечте о boring life одинаково не относится. Это Элизиум, куда ж еще люди плавают. Он между сном и смертью располагается, промеж Морфея и Танатоса. Все это думал сказать я вам, а сказали вы - мне. Так что удел мой - плестись в хвосте вашего текста, что я проделаю с большой охотою. И на то есть специальная причина.

По Элизиуму главным экспертом в мире был Гете («Не пылит дорога, не дрожат листы… Подожди немного, отдохнешь и ты». Или - «Ты знаешь край? Туда, туда с тобой, уйдем скорей, уйдем, родитель мой»), а у нас Баратынский. Он лучше других знал про тишину, которая вослед торжественно повсюду воцарилась. И «Елисейские поля», и «Запустение», и, конечно же, «Последняя смерть», все это обширнейшие трактаты про несрочную весну, про бытие… ни сон оно, ни бденье. Залезать в них - значит увязнуть во множестве ветвистых тем, что для нас последней смерти подобно и к тому же без надобности. Чередование буйства и засыпания - пишете вы - наиболее характерная русская черта. Чистая ваша правда, об этом мы и говорим. Но с таким чередованием ни гетевское строительство космоса, ни баратынское его разрушение никак не связаны; нас задевает лишь маленький краешек необъятной блаженной страны, и то по касательной, но вы точно нащупали разлом, который там проходит. Странным образом прозаический Чехов здесь лучший помощник, чем во всех отношениях поэтический Баратынский.

О чем рассказ «Спать хочется»? Об обретении блаженства. Варька про страну за далью непогоды понимает лучше народников. Она ее страстно жаждет, безошибочно чувствует и рушится в нее, как мертвая, рядом с мертвым ребенком. Вот это «как мертвая» рядом с мертвым без всяких «как» и есть разлом, о котором давайте говорить. Без Гете, впрочем, не обойтись:

Ко мне, мой младенец, в дуброве моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей:
При месяце будут играть и летать,
Играя, летая, тебя усыплять.

В «Лесном царе» блаженная страна наступает со всех сторон. И эта как бы смерть, при месяце, летучая, оборачивается смертью самой каменной:

Ездок оробелый не скачет, летит;
Младенец тоскует, младенец кричит;
Ездок подгоняет, ездок доскакал…
В руках его мертвый младенец лежал.

Жуковский перевел «Лесного царя» в 1818 году, когда блаженная страна в русской поэзии только зачиналась, да и сама поэзия вместе с ней. Но цена блаженства была установлена сразу. Спустя век после этого, когда русская поэзия благополучно завершалась (или, скажем аккуратнее, завершался ее петербургский период) цена оставалась неизменной. У позднего Кузмина это совсем наглядно. Воспетая еще до революции и с помощью Ходовецкого уютнейшая boring life, где все сверкает и дышит свежестью, и блещет мокрый палисадник, и ловит на лугу лошадник отбившегося жеребца, - превращается в настоящий Элизиум, где небытие и золотая кровь и золотые колосья колются. Поэма, откуда последняя цитата, называется «Лазарь», и написана она в 1928 году.

Сюжет ее вкратце таков. Не вполне обычный треугольник - Молодой человек Вилли (Лазарь), его Девушка и Друг молодого человека - разламывается, Девушка чувствует себя лишней и кончает с собой. Подозрение в убийстве падает на Молодого человека, который, дабы отвести его от Друга, не спорит с обвинением. Уже после суда обнаруживается предсмертная записка Девушки, которая оправдывает Молодого человека, и тот выходит на волю. Но еще в тюрьме он с помощью некоего Учителя причащается вином и хлебом и потом, весь позолотевший, попадает в инобытие, в невинность дома-сада-палисадника, в блаженную страну за далью непогоды. Весь этот полукриминальный, полумистический сюжет рассказан с четкостью и занимательностью бульварной хроники. Но есть там еще один важнейший мотив.

У Вилли- Лазаря, как и положено, имеется две сестры -Марта, которая все хлопочет, и Мицци (понятное дело, Мария) - «та не хозяйка: только бы ей наряжаться, только бы книги читать, только бы бегать в саду». Эта Мицци и становится главным антагонистом Друга, а потом и собственного брата. Она на стороне погибшей Девушки, и никакое воскрешение Лазаря не искупает для нее принесенной жертвы. В руках ее мертвый младенец лежал, и она бунтует против блаженной страны с тихим убежденным сумасшествием:

Смешной нам выдался удел.
Ты, братец, весь позолотел:
Учитель, верно, дал покушать?…
Его по-детски надо слушать:
Он сделал все, что он умел.
Взгляни с балкона прямо вниз:
Растет малютка кипарис,
Все выше траурная крошка!
Но погоди еще немножко, -
И станет сад как парадиз!…
Как золотится небосклон!
Какой далекий, тихий звон!
Ты, Вилли, заиграл на скрипке?
Кругом светло, кругом улыбки…
Что это? сон? знакомый сон?… -
А брат стоит, преображен,
Как будто выше ростом он…
Не видит он, как друг хлопочет,
Вернуть сознанье Мицци хочет
И как желтеет небосклон…

Бунт Мицци никак не умаляет того, что небосклон желтеет, но и блаженная страна, неуклонно наливающаяся золотом, ни в малой степени не отменяет бунта. Спа ‘ сенье с любовью Спасу милее, - говорил Кузмин. Но в любви у него погрязли все. Какая любовь главнее? Это лишь один из связки вопросов. Кто такой Учитель? Краснобай и лжепророк или Тот Который? Причащение Вилли - языческое или христианское, он - Лазарь воскресший или приободрившаяся по весне Деметра? И самое главное - он попадает в Элизиум или в Эдем?

При этом с постмодернистской относительностью кузминская поэма не имеет ничего общего. Она ей прямо противоположна. Там не множество правд, там одна правда, со всей убежденностью высказанная, просто она - неприкаянная. Цветики милые братца Франциска, так Кузминым любимые, они какие - языческие или христианские? Или тоже - неприкаянные? Несмотря на ассирийскую внешность и весь европеизм, несмотря на кошмарных Мицци и Вилли (ужас, а не имена) и немецких экспрессионистов, которыми пропитана поэма, несмотря на всю свою экстравагантность и почти вызывающее одиночество, Кузмин очень национальный, очень русский поэт - неприкаянный. Недоносок, как сказал бы Баратынский.

Видите, без него мы тоже не обошлись, как и без Гете. «Недоносок», конечно, самое главное стихотворение о неприкаянности. Помните его?

Я из племени духов,
Но не житель Эмпирея,
И, едва до облаков
Возлетев, паду, слабея
Как мне быть? Я мал и плох;
Знаю: рай за их волнами,
И ношусь, крылатый вздох,
Меж землей и небесами.

Неприкаянность вообще важнейшее слово. Ведь «чередование буйства и засыпания - наиболее характерная русская черта», о которой говорите вы, она от неприкаянности. И непременное стремление к цельности, о котором говорил я, оно ведь тоже от неприкаянности. Страсть сваливать в одну кучу поэзию и политику, метафизику и логику, а еще (глядя на Кузмина) христианство и язычество, бульвар и экзистенцию, и так далее и тому подобное, страсть эта, отвратная в социальной жизни, - прекрасна в поэзии. И, конечно, она от неприкаянности. А куда от нее деться? Изнывающий тоской, я мечусь в полях небесных, надо мной и подо мной беспредельных - скорби тесных!… Там, за далью непогоды, есть блаженная страна. Говорят, что есть. Ну, есть себе и есть. Бог с ней совсем. В тягость роскошь мне твоя, о бессмысленная вечность.


Татьяна Толстая. А давайте вернемся к истокам - ну, почти. Все мы вышли не только из шинели, но и из морской тины, облепившей голого, выброшенного на остров Одиссея. Вот кто, без дураков, знал, что есть «рай за их волнами», вот кто боролся с пучиной не метафорической, а реальной, мокрой, смертельной, горько-соленой; тринадцатый век до Рождества Христова, между прочим! Греки моря боялись - а что делать, плавали. Даже Гермес, прилетевший на остров, где нимфа Калипсо держит в плену Одиссея, говорит ей: «Зевс приказал мне явиться сюда, хоть сам не желал я.// Кто ж добровольно помчится по этакой шири бескрайной// Моря соленого, где не увидишь жилищ человека!» Действительно, добровольно кто же сунется? Нормальный человек бури не ищет, буря сама за ним гоняется. Он хочет домой. Возделывать, пасти, водить хороводы, целовать милых детей. Во всяком случае Одиссей, самый большой жулик и самый человечный персонаж древнегреческого эпоса, хочет домой, к постаревшей жене и выросшему сыну, а красавицы нимфы и молоденькие царские дочери - хороши, да не родные. А ведь он, по воле песнопевца, побывал в той «блаженной стране», откуда, видимо, и все наши романтические о ней представления. Это не Элизиум, но вроде того, это страна феаков - особого народа, любимого богами и очень на богов похожего. Живут эти феаки превосходно:

Будь то зима или лето,
всегда там плоды на деревьях;
Нету им порчи и нету конца;
постоянно там веет
Теплый Зефир, зарождая одни,
наливая другие.

Царь феаков докладывает Одиссею:

Любим всем сердцем пиры,
хороводные пляски, кифару,
Ванны горячие, смену одежды
и мягкое ложе.

И никакой борьбы за права человека или там равенство пролетариата, или симпатии к понаехавшим тут. Напротив:

Очень не любят у нас иноземных
людей и враждебно,
Холодно их принимают,
кто прибыл из стран чужедальных.

Но самое главное - корабли феаков; на них нет кормчих, нет руля, они управляются силой мысли и

…не боятся нисколько
Вред на волнах претерпеть
или в море от бури погибнуть.

На этих кораблях феаки депортируют иноземцев; доставляют они на родину и Одиссея, причем во сне:

И наклонились гребцы
и ударили веслами море.
Сон освежающий тут упал
Одиссею на веки,
Сладкий сон, непробудный,
ближайше со смертию сходный.

Вот вам и блаженная страна, и особый сон - ни смерть ни явь, между Морфеем и Танатосом. Но только лирический герой, что у Лермонтова, что у Гилевича, что у автора «Калинки», о таком сне мечтающий, не желает просыпаться, а жаждет полного бездействия, кайфа, отключки, прострации, чтобы на него веяло и ласкало, чтоб ни птицы на него не какали, ни шишки не падали! Эвона как! Наш русский экстрим: туда, туда, на печь, к Емеле, Ивану-дураку, Илье Муромцу, который, если бы не калики перехожие, и сейчас бы лежал. Отеки; мягкие, как у тряпичной куклы, мышцы, опухшая от печного тепла и перьевой подушки рожа - родное! Унылое!…

А Одиссей, очнувшись на берегу Итаки, сначала рыдает в страхе, не узнав родной земли - куда ж меня завезли-то? - а это Афина, чтобы помочь ему и выгадать время, укутала мглой и тропинки, и скалы, и «глади спокойных заливов», и «темные главы деревьев густых», - «вот потому и другим показалося все Одиссею», - а потом, как живой, жадный, жизнелюбивый человек, вообще-то говоря, царь, кидается пересчитывать тазы и треножники, золото и платье - феакские подарки. Не обокрали ли спасители? А все может быть! «Дай-ка, однако, взгляну на богатства свои, подсчитаю, - Не увезли ли чего в своем корабле они полом? - В целости все оказалось», - перебирает струны лиры Гомер. Не сперли. Слушатели шумно переводят дух.

Ах, как это живо, точно, по-человечески понятно! Ведь и сейчас это ровно так же: в предрассветной мгле, грохоча чемоданами, выгружаешься из парома на пристань греческого острова, еще слипаются от сна глаза, но уже так остро пахнет жизнью, морем, корабельным топливом, водорослями, дымами очагов - топят оливковым деревом, варят кофе, пекут хлеб; сейчас начнут привычно обманывать дурака-туриста, но еще есть часок для себя, для кофе, для сладкой утренней сигареты, - жизнь уже начинает кипеть и заворачиваться пенкой, и тебя несильно толкает и теснит толпа, и несытый таксист вертит на пальце ключ, отщелкивает бусины четок, хватает твои узлы и кутули и волочит куда-то, - ой, сейчас ограбят, и я ни слова не понимаю! - ничего, обошлось, в целости все оказалось. А уже светло, еще миг - и солнце взойдет. И хочется, право, благодарить кого-то и поцеловать землю, как Одиссей, потому что плыл и приплыл, погибал и не погиб.

К кому причислить плывущих? Выезжают живыми; еще доберутся ли?

В России моря нет. Во всяком случае, исторически мы - не морская страна, а степная. Море - оборкой по краям, и то - только с петровского времени. «Нелюдимо наше море» - это про которое? А, метафора… Ну вот поэтому на нем и не торгуют, и не ловят рыбу, не путешествуют, нет ни курортов, ни потаенных побережий, ни белого песка. Только «роковой его простор», придуманный, из пальца высосанный. Степь - другое дело. В той степи глухой умирает ямщик, и колокольчик однозвучный утомительно гремит, и «ну спасибо, ямщик, разогнал ты мою неотвязную скуку», и «какая на сердце кручина», и «далеко по пыльному полю», и весь этот бесконечный, унылый, усыпляющий путь. Не буря, а «буран, барин», и не получится «помужествовать» с бураном, глупо это, надо лечь, накрыться, переждать… А когда погибаешь в степи, то это смерть-сон: занесет снегом, и человеку становится тепло, сонно, вяло, и он уходит без борьбы. Нет, конечно, если он очень хочет жить, если он осознает сонную опасность, если ему есть к кому спешить, если он молодой-горячий, то он побарахтается, пока не выбьется из сил. «Летит, летит степная кобылица и мнет ковыль». А потом все равно - «сожжена моя степь, трава свалена - ни огня, ни звезды, ни пути». Чередование буйства и засыпания - это жизнь в степи, это путь через степь, колокольчик динь-динь-динь, при том, что станция назначения неизвестна. В пути - спать и видеть сны, на остановках - буйствовать для разминки затекших ног. И снова мять ковыль - ковылять. Без классического русского «долготерпения» и «удали» такой путь не проделать.

Когда я была в Японии, поразившей меня тем, что там все застроено и пространства совсем нет, ко мне на какой-то университетской славистской тусовке подсела монголка. Говорила она по-русски - закончила МГУ. Она сразу, как это бывает с людьми, истосковавшимися по соотечественникам, начала жаловаться на свою жизнь: муж ее - японец, сын, соответственно, по отцу тоже японец, но в душе - монгол, и ему, сыну, как и ей, тут тесно и тошно, дома давят, улицы душат. И вот этот сын берет отпуск, едет в Монголию, там лошадей берет, юрту - и кочует, кочует… Тут она заплакала, взяла меня за руки и продолжала: «Ведь у нас в Монголии сейчас модернизация… иностранный капитал пришел… Макдональдсы строят… Я боюсь, вдруг они все застроят, а я так хочу кочевать… Скажите! Скажите, как вы думаете: мы еще будем кочевать? А? Будем кочевать?…»

Что бы вы ответили? Я не нашлась что ответить! В моем, оседлом мире есть понятие «гнать с насиженного места», - понятие, которое в этой монгольской душе, видимо, напрочь отсутствует. Для меня «ехать» - наказание, для нее - счастье. Разыскивать свой дом каждый раз в новом месте - какой, должно быть, странный опыт… Но ведь «странствование (сансара) существ имеет свое начало в вечности. Нельзя узнать того времени, начиная с которого блуждают и странствуют существа, погруженные в незнание, охваченные жаждою существования».


Александр Тимофеевский. Монголка ваша прелесть. Но Будда про дом больше понимает. «Странствование… имеет свое начало в вечности». Значит, там наш дом, в начале. Не на Итаке, где каждая вещь на своем месте и осела под пылью, где все до отвращения знакомо, где терпеливо ждет родная ненавистная Пенелопа. Иначе зачем нам дана скука, зачем нам тоска, зачем все метания куда-то рвущейся души, зачем вообще море и то, что за далью непогоды? К чему этот сон и любой вообще сон? Нет без блаженной страны никакой жизни. И никогда не было. Брось отца своего, мать свою и иди за Мной. Куда? Конечно, домой. Но где мой дом и где рассудок мой?


Татьяна Толстая. На земле хорошо, а на небе лучше, - это вы хотите сказать? Все пути ведут туда? И земная тоска, и земные странствия, и «звуки небес заменить не могли ей скучные песни земли» - все это про небесный, предвечный дом? Я убеждена, что это так и есть. Но вот каким этот дом перед нами предстанет? Кибиткой монгола? Серой избой? Домиком на сваях? Хаткой с мальвами? Шестью сотками дачно-огородного кооператива? А вы вспомните, что нам всем обещано - что в самом-самом конце, уже когда все-все выяснится, мы воскреснем во плоти; уже не в раю - ну его, - а тут, у малой шоссейки, у знакомого поворота, у калитки с синим почтовым ящиком.

И Одиссей - про это. Он как бы умер и был на том свете; он спасался от чудовищ, его соблазняли сирены,он спускался в ад, как вы помните; он жил в раю, у нимф, у богоподобных феаков, а потом его положили в волшебный корабль, и он уснул волшебным сном, «непробудным, ближайше со смертию сходным», и наконец он воскрес во плоти, с подарками, дома. Они уже знали; еще тринадцать веков оставалось до прихода Христа, но люди знали.

И мы веруем такоже: что умрем, и воскреснем, и придем домой - а они все там, живые. И как мы могли хоть на секунду в этом усомниться?


This file was created
with BookDesigner program
bookdesigner@the-ebook.org
13.01.2012

Оглавление

  • Русская жизнь №17, декабрь 2007 Русский бог * НАСУЩНОЕ * Драмы Флот
  • Взрыв
  • Жуковский
  • Шохин
  • Застройка
  • Церетели
  • Червочкин
  • Депортация
  • Лирика ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • Анекдоты Экспериментаторы
  • Непонятное преступление девушки
  • Убийство из-за картошки
  • Деревенская эвтаназия
  • Короткая жизнь человека-2
  • Обучение в носках
  • Привлек внимание
  • * БЫЛОЕ * Иван Толстой Ненужный Пушкин
  • Александр Можаев Элемент чудесного
  • Дядя, подари мне на елочку собачку!
  • * ДУМЫ * Дмитрий Ольшанский Похвала свинству
  • Михаил Харитонов Трактат о том, кто сверху
  • * * *
  • * * *
  • * * *
  • * * *
  • Дмитрий Быков Думание мира
  • I.
  • II.
  • III.
  • Захар Прилепин Снять черную ржавчинку, вскрыть белую грудочку
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • Лидия Маслова Матрешки
  • * ОБРАЗЫ * Аркадий Ипполитов Очередь к Мессии
  • Дмитрий Данилов  Два дня полярной ночи
  • Наталья Толстая  Вакхическая песнь
  • * ЛИЦА * Папин золотой портсигар
  • Олег Кашин Человек, который не хотел быть генералом
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • V.
  • VI.
  • * ГРАЖДАНСТВО * Евгения Долгинова Жизнь была вот такой
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • Евгения Пищикова  Дед Мороз Егоров
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • Павел Пряников Люди в проруби
  • Два берега - им сойтись
  • «Не плюй в колодец»
  • «Код Иванова»
  • В своей проруби
  • * ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Как Россия освободила Европу
  • * СЕМЕЙСТВО * Анна Левина Жизнь в обувной коробке
  • * МЕЩАНСТВО * Евгения Пищикова Бархат, серебро, огонь
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • V.
  • * ХУДОЖЕСТВО * Денис Горелов Экзорцизм сегодня
  • Максим Семеляк  И в уголках бобы свистят
  • Татьяна Толстая, Александр Тимофеевский  Блаженная страна