КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Ветеран (fb2)


Настройки текста:



Фредерик Форсайт Ветеран (сборник)

Посвящается Сэнди, которая вот уже долгие годы мирится с моим существованием рядом.

Ветеран

День первый — вторник

Видел все это владелец маленького дежурного продовольственного магазина на углу. Во всяком случае, так он утверждал.

Он находился в магазине, но стоял рядом с витриной, перекладывал в ней товары, чтоб смотрелись лучше, и вдруг заметил на той стороне улицы мужчину. Мужчину ничем не примечательного, и, если бы тот ни прихрамывал, хозяин магазина вообще не обратил бы на него внимания. Позже он уверял, что больше никого на улице в тот момент не было.

День выдался жаркий и душный, небо сплошь затягивали серые низко нависшие тучи, просто дышать было нечем. А магазинчик, носивший высокопарное и самонадеянное название «Путь в рай», располагался в самом сердце довольно непрезентабельного, сплошь изрисованного граффити и кишевшего правонарушителями жилого района, только портившего пейзаж между Лейтоном, Эдмонтоном, Долстоном и Тоттнемом.

Когда тридцать лет тому назад состоялась грандиозная церемония его открытия, район Мидоудин Гроув называли перспективным и малобюджетным участком застройки под дома для рабочего класса. Но уже само название выдавало обман. Ибо со средних веков здесь не было и в помине ни луга, ни узкой лесистой долины, ни уж тем более рощицы[1]. Больше всего эти унылые ряды серых домов напоминали ГУЛАГ, отстроенный по заказу районного муниципального совета (не хватало только красного флага мирового коммунизма над зданием ратуши). Спроектирован он был архитекторами, которые сами предпочитали селиться в уютных, увитых плющом коттеджах где-нибудь за городом.

Мидоудин Гроув приходил в упадок, катился вниз с непостижимой скоростью, быстрее, чем участники гонки Тур де Франс спускаются с Пиренеев. Уже к 1996 году лабиринты улочек, переулков и проходов, связывающих между собой мрачные жилые кварталы, покрывал толстый и скользкий от мочи слой грязи. И оживал этот район лишь по ночам, когда на улицы выходили банды местных юнцов, безработных и прочих типов, не подлежащих приему на какую бы то ни было работу. Именно они являлись истинными владельцами здешних мест, именно им толкали наркотики здешние сбытчики запрещенного зелья.

Пенсионеры из рабочего класса из кожи вон лезли, чтоб сохранить презентабельность, отчаянно цеплялись за устаревшие нравственные понятия, за утешительную определенность, сопровождавшую их молодые годы. И жили, забаррикадировавшись за дверьми своих квартир, боялись вечерами и нос высунуть на улицу, туда, где шастали все эти волчьи стаи.

Между домами — каждый являл собой унылую семиэтажку из бетонных блоков, двери квартир выходили в узкий и длинный коридор с загаженной лестницей в конце — виднелось подобие того, что некогда было зеленой травой. Узкие проулки загромождали брошенные и проржавевшие автомобили, «раздетые» до основания, мешающие пройти к площадкам, предназначенным для игр и отдыха, а также к магазину под названием «Путь в рай».

От былой его презентабельности не осталось и следа, зато это был единственный магазин в округе, поскольку все остальные магазинчики и лавки позакрывались. Владельцы их совсем изнемогли в неравной борьбе с мелким воровством, налетами, битьем витрин и всяческими проявлениями расовой нетерпимости. И витрины их теперь были или заколочены досками, или закрыты железными ставнями, и лишь немногие оставшиеся на плаву пытались защититься с помощью металлической сетки и прочих нехитрых приспособлений.

Итак, Виджей Патель был на своем посту, стоял возле витрины в лавке на углу. Еще десятилетним мальчиком приехал он в Англию из Уганды, спасаясь от жестокого режима Айди Амина. Он был страшно благодарен за то, что его приняли. Он все еще любил эту страну, ставшую его новым домом, уважал ее законы, старался быть честным и порядочным гражданином, хотя и его порой просто ставила в тупик столь характерная для девяностых деградация нравственных основ.

Есть в Лондоне районы, которые городская полиция называет северо-восточным квадрантом[2]. Сюда чужакам лучше не соваться. А хромающий мужчина был чужаком.

Он находился ярдах в пятидесяти от угла, когда вдруг из узкого прохода между двумя складскими помещениями вынырнули двое парней. И двинулись прямо на него. Мистер Патель замер и приготовился к худшему. Парни были разные, но от обоих так и веяло угрозой. Оба типа были ему хорошо знакомы. Один — мясистый, с выбритым наголо черепом и свинячьей физиономией. Даже с расстояния тридцати ярдов мистер Патель заметил сверкающую в мочке левого уха серьгу. На парне были мешковатые джинсы и грязная футболка. Над широким кожаным ремнем нависало «пивное» брюшко. Именно он преградил чужаку дорогу, и у того не было другого выбора, кроме как остановиться.

Второй тип выглядел субтильнее, был одет в брюки из светлого тика и серую ветровку на «молнии». Растрепанные сальные волосы чуть ли не до плеч. Он скользнул за спину жертве и изготовился.

Мясистый поднял правую руку, сжатую в кулак, и поднес его к самому носу чужака. Патель заметил блеск металла — то ли кольцо, то ли кастет, он так и не разглядел. Он не слышал того, что говорили грабители жертве, видел лишь, как шевелились у мясистого губы. Все, что требовалось от чужака, — это отдать бумажник, часы и другие ценности, которые могли при нем оказаться. Тогда, если повезет, грабители сгребут добычу и удерут. И жертва может остаться целой и невредимой.

Наверное, этот человек все же совершил глупость. Силы были явно неравными. Судя по седым волосам, он был уже далеко не молод, да к тому же еще хромал. Но он решил сопротивляться.

Точно во сне, увидел мистер Патель его правую руку, взмах ее был неожиданным и молниеносным. К тому же храбрец немного пригнулся, свел плечи и вложил в удар все свои силы. Удар пришелся мясистому по носу. Доселе безмолвное действо огласилось болезненным криком, мистер Патель расслышал его даже через зеркальное стекло витрины.

Мясистый, прижав обе ладони к лицу, пошатнулся и отступил на шаг. И мистер Патель заметил, что между пальцами у него сочится кровь. Как раз на этом месте во время допроса мистер Патель умолк, пытаясь поточнее вспомнить последовательность дальнейших событий. Длинноволосый нанес жертве сильный удар по почкам сзади, затем лягнул старика по здоровой ноге. Этого оказалось достаточно. Жертва рухнула на тротуар.

В Мидоудин Гроув самой популярной обувью были кроссовки (это чтоб сподручней было убегать) и высокие тяжелые ботинки (для нанесения удара ногой). На обоих нападавших были именно ботинки. Мужчина на тротуаре скорчился, лежал в зародышевой позе, чтоб защитить жизненно важные органы. Но и тут силы оказались не равны — целых четыре ноги в высоких тяжелых ботинках. Причем мясистый, продолжая одной рукой зажимать разбитый нос, старался метить в голову.

Он нанес ему, как позже вспомнил мистер Патель, около двадцати ударов, а может, даже и больше. Бил до тех пор, пока жертва не перестала дергаться и извиваться. Тогда длинноволосый наклонился над стариком, расстегнул на нем пиджак и полез во внутренний карман.

Мистер Патель видел, как вынырнула затем его рука с зажатым между пальцами бумажником. Тут оба грабителя выпрямились, развернулись и бросились бежать к проходу между складами, чтоб затеряться затем в лабиринте улочек и проулков, опутывавших этот район. Но перед тем как пуститься наутек, мясистый выдернул подол футболки из джинсов и зажал им разбитый нос — видно, пытался остановить кровь.

Владелец магазина проследил за убегавшими взглядом, затем бросился за прилавок, к телефону. Набрал 999, назвал свое имя и адрес девушке-оператору, которая объяснила, что не примет вызова, пока он не скажет, кто звонит. Когда все эти формальности были завершены, мистер Патель смог наконец вызвать полицию и «Скорую». А затем вернулся к наблюдательному посту у витрины.

Мужчина все еще лежал на тротуаре и не подавал признаков жизни. Никто к нему не подошел. У обитателей этой улицы не было принято вмешиваться. Нет, конечно, сам мистер Патель мог бы перейти на ту сторону и посмотреть, чем можно помочь, но он ни черта не смыслил в медицине и уж тем более в оказании первой помощи. Боялся, прикоснувшись к несчастному, причинить ему вред, боялся оставить свой магазин, боялся, что грабители вдруг могут вернуться. А потому стоял у витрины и просто ждал.

Первым прибыл полицейский наряд. Очень скоро, минуты через четыре. Два констебля по чистой случайности оказались примерно в полумиле, на Аппе Хай Роуд, и приняли вызов. Оба хорошо знали этот район и где находится «Путь в рай». Оба патрулировали улицы, памятуя о расовых беспорядках, происходивших здесь этой весной.

Когда машина резко затормозила и вой ее сирены затих, один из констеблей, тот, что сидел рядом с водителем, вышел и подбежал к лежавшему на тротуаре мужчине. Второй остался за рулем и получил подтверждение по рации, что «Скорая» уже выехала. Мистер Патель видел, как полицейские поглядывают на его лавку, видно, сверяют адрес с данными службы 999, но ни один из них не захотел с ним поговорить. Что ж, это может и подождать. Затем офицеры дружно отвернулись — из-за угла с мигалкой и воем сирены вылетела «Скорая». На улице появилось несколько зевак, однако они пока держались на почтительном расстоянии. Нет, конечно, чуть позже полиция станет расспрашивать их, не видели ли чего или не слышали, но это будет лишь напрасной тратой времени. Здесь, в Мидоудин Гроув, принято замечать только приятные и веселые вещи.

Из кареты «Скорой» выскочили два врача — сразу видно, что люди умелые и опытные. Они, как и полицейские, соблюдали все положенные в данном случае инструкции и процедуры, до последней буковки.

— Похоже на нападение с целью ограбления, — заметил опустившийся на колени рядом с телом констебль. — И что его били ногами. Причем очень сильно.

Врачи закивали и приступили к работе. Открытого кровотечения не наблюдалось, а потому прежде всего надо было зафиксировать шейные позвонки — самое уязвимое место у жертв автокатастроф и жестоких избиений, и если шейные позвонки действительно повреждены, человеку можно нанести еще больший вред неумелым обращением. И вот эти двое быстро приладили пострадавшему некое подобие полутвердого воротника, чтоб голова не моталась из стороны в сторону.

Затем необходимо было уложить пострадавшего на твердое покрытие, чтоб фиксировать таким образом и шею, и спину. Что и было сделано прямо на тротуаре. Лишь теперь пострадавшего можно было поместить на носилки, а затем — в машину «Скорой». Врачи работали споро и ловко. Через пять минут после прибытия на место происшествия пострадавший был готов к отправке.

— Я еду с вами, — заявил один из констеблей. — Возможно, пострадавший сможет дать показания.

Профессионалы, работавшие на «Скорой», прекрасно знали, кто, чем и как должен заниматься. Это экономит время. Врач кивнул. Карета «Скорой» была его территорией, и он отвечал за все, что в ней происходит. Но ведь и полицейским тоже надо делать свою работу. Он уже понял: шансы, что пострадавший когда-нибудь заговорит, практически равны нулю. И пробормотал только: «Особо на него не давите. Он совсем плох».

Констебль забрался в машину и сел впереди, ближе к кабине водителя; водитель захлопнул дверцы и сел за руль. Врач склонился над телом на носилках. Две секунды спустя машина уже мчалась по Пэредайз Уэй, оглашая окрестности пронзительным воем сирены, затем свернула на забитую автомобилями Хай Роуд. Констебль, держась за поручень, наблюдал за работой профессионалов.

Воздух — самое главное. Прежде всего обеспечить доступ воздуха. Стоит крови и слизи заблокировать дыхательную трубку, и пациент почти сразу же задохнется. Врачи использовали подсос — из трубки вылетел комочек слизи, совсем крохотный, не больше, чем при откашливании курильщика, и крови в нем было немного. Так, теперь доступ воздуха обеспечен, и дыхание, пусть частое и неглубокое, поможет поддерживать жизнь в теле пострадавшего. Чтоб подстраховаться, медики надвинули на распухшее лицо кислородную маску со специальным резервуарным мешком. Им не понравилось, как часто разбухает и надувается этот мешок. Скверный признак.

Так, теперь проверить пульс. Не прерывистый, но слишком уж частит — еще один верный признак серьезной травмы позвоночника. Шкала комы «Глазго», позволяющая измерить активность головного мозга, имеет пятнадцать делений. Показания полностью здорового и активного головного мозга соответствуют число «пятнадцать». Тест показал, что у пациента это показание равно одиннадцати и имеет тенденцию к снижению. Цифра «три» соответствует глубокой коме, все остальные, те, что ниже, означают смерть.

— В «Ройял Лондон», — прокричал врач сквозь вой сирены. — Общая травматология плюс нейро.

Водитель кивнул и продолжал ехать по загруженным автомагистралям, пересекая перекрестки на красный свет, затем свернул к Уайтчепел. В Лондонском королевском госпитале, что на Уайтчепел Роуд, имелось прекрасно оборудованное отделение нейрохирургии; правда, это было не совсем по пути, но раз врач сказал, что необходимо нейро, лишние пять минут езды роли не играли.

Водитель связался с диспетчером, назвал точное свое местоположение в южном Тоттнем, а также приблизительное время прибытия в Лондонский королевский госпиталь и попросил подготовиться к приему тяжелого пациента отделениям травматологии и нейрохирургии.

Врач оказался прав. Одним из признаков обширного повреждения головного мозга, особенно полученного в результате нанесения тяжких телесных травм, является опухание и отечность мягких тканей лица, последнее превращается в безобразную и практически неузнаваемую раздутую маску, напоминающую горгулью[3]. Лицо раненого начало распухать сразу же после избиения, ко времени, когда карета «Скорой» подкатила ко входу в отделение травматологии, голова несчастного напоминала футбольный мяч. Двери распахнулись, носилки приняли санитары из реанимационной команды. Имелись в этой команде и три врача, а главным среди них был консультант мистер Карл Бейтмен. Имелись также анестезиолог, два практиканта и три медсестры.

Все эти люди окружили носилки, затем осторожно переложили пациента на каталку (спина его так и оставалась зафиксированной на доске) и повезли в здание.

— Эй, отдайте мой фиксатор! — крикнул им вслед врач «Скорой», но никто его не услышал. Придется забрать доску завтра.

Полицейский выбрался из машины.

— Куда мне идти? — осведомился он.

— Вон туда, — ответил врач. — Только постарайтесь не путаться у них под ногами.

Констебль послушно кивнул и затрусил к дверям, все еще надеясь получить показания. Но услышал лишь распоряжение старшей медсестры.

— Сядьте здесь, — строго сказала она. — И не путайтесь под ногами.

Примерно через полчаса на Пэредайз Уэй закипела бурная деятельность. Здесь всем распоряжался инспектор полиции в униформе, прибывший из участка, что на Доувер-стрит, известного в этих краях, как «каталажка на Доувер». Улицу на въезде и выезде отсекли полосатыми лентами. Примерно с дюжину полицейских прочесывали квартал, основное их внимание было сосредоточено на лавках и шести этажах квартир, располагавшихся над ними. Особый интерес представляли для полиции квартиры через дорогу от места происшествия, поскольку именно из их окон было лучше всего видно место преступления — любому, кто пожелал бы подойти к ним и посмотреть, что творится на улице. Но все это был напрасный труд. Реакция потенциальных свидетелей варьировалась от самых искренних извинений и отрицаний до откровенного хамства и категорического отказа отвечать на какие бы то ни было вопросы. Тем не менее сыщики продолжали ломиться в запертые двери.

Инспектор быстренько послал за знакомым офицером из Департамента уголовного розыска, поскольку было ясно — здесь работа для детективов. Джека Бернса, районного инспектора из пресловутой «каталажки на Доувер», оторвали от чашки чая в столовой. Ему было ведено срочно явиться к старшему детективу Алану Парфитту, а тот, в свою очередь, приказал немедленно ехать на Пэредайз Уэй и заняться этой историей с ограблением. Бернс пытался отвертеться, говорил, что на нем и без того уже висят несколько угонов автомашин, а также дело о наезде, которое будет рассматриваться в суде завтра утром. Бесполезно. У нас и так не хватает сотрудников, сказали ему. «Август, черт бы его побрал! Вот так всегда в августе», — ворчал он, выходя от начальника.

На место преступления он приехал вместе со своим напарником, сержантом полиции Люком Скиннером, и одновременно со спецотрядом из сыскной полиции. Этим ребятам из сыскной не позавидуешь, выполняют самую муторную работу. Одетые в тяжелые комбинезоны и защитные перчатки, они обязаны обыскать всю прилегающую к месту преступления территорию в поисках улик и вещдоков. Причем эти самые вещдоки не всегда очевидны, а потому сыскари гребут все подряд, складывают в пластиковые пакеты, а уже потом разбираются, что к чему. Работа эта весьма грязная, ведь им иногда приходится ползать на четвереньках в самых противных местах. А район Мидоудин Гроув был как раз из разряда мест малоприятных.

— Тут бумажник пропал, Джек, — сказал Бернсу инспектор в униформе, уже успевший переговорить с мистером Пателем. — А у одного из нападавших разбит нос. Когда убегал, зажал его подолом футболки, чтоб остановить кровь. Так что можно поискать пятна крови где-нибудь на земле или на полу.

Бернс кивнул. Пока ребята из сыскной обшаривали вонючие подъезды блочных домов, ползали там на четвереньках, а полицейские в униформе пытались отыскать еще какого-нибудь свидетеля, сам Джек Бернс отправился прямиком в магазин к мистеру Виджею Пателю.

— Детектив-инспектор Бернс, — представился он и показал удостоверение. — А это детектив Скиннер. Я так понял, именно вы позвонили в 999?

Мистер Патель удивил Джека Бернса, который был родом из Девона и вот уже как три года работал в городской полиции, в «каталажке на Доувер». На родине у него граждане охотно помогали полиции, чем могли, но здесь, в северо-восточном Лондоне, явление это было необычным. Мистер Патель живо напомнил ему родной Девон. Он действительно хотел помочь. Излагал свои мысли ясно и четко. В пространных показаниях, записанных с его слов Скиннером, было зафиксировано все, что он видел, даны подробные и четкие описания нападавших. Джек Бернс преисполнился симпатии к этому человеку. О, если бы во всех его делах был свидетель, подобный Виджею Пателю!.. На улице уже начали сгущаться сумерки, когда он наконец подписал показания, записанные Скиннером.

— Вот если бы вы проехали с нами в участок, взглянуть на несколько фотографий, — предложил Бернс. — Может, и опознали бы этих типов. И тогда мы, зная, кого искать, сэкономили бы кучу времени.

Мистер Патель рассыпался в извинениях:

— Только, если можно, не сегодня. Я в лавке один. Закрываюсь в десять. Но завтра возвращается мой брат. Из отпуска. Август, знаете ли. Так что я могу подъехать завтра.

Бернс призадумался. Слушания в суде назначены на десять тридцать. Чистая формальность, дело все равно направят на доследование. Что ж, это можно поручить и Скиннеру.

— Тогда в одиннадцать? Вы знаете, где находится наш участок? На Доувер-стрит. А там подойдете к дежурному и спросите меня.

— Нечасто попадаются такие люди, — заметил Скиннер, когда они направились через улицу к машине.

— Да, он мне тоже понравился, — ответил Бернс. — Глядишь, и повезет, может, изловим этих ублюдков.

По дороге к участку на Доувер детектив Бернс выяснил по рации, куда увезли пострадавшего, а также имя констебля, который поехал с ним. Пять минут спустя он уже говорил с ним.

— Хочу, чтоб все находившиеся при пострадавшем вещи, одежду, мелочи, все, упаковали и привезли ко мне в участок, — распорядился он. — Да, и удостоверение личности тоже. Мы так до сих пор и не знаем, кто он. Когда соберете все это, позвоните, мы пришлем своего человека, он вас сменит.

Мистера Карла Бейтмена мало волновали имя и адрес человека, лежавшего на каталке. Не заботило его и то, кто с ним это сделал. Забота у него была другая — сохранить этому человеку жизнь. Из смотровой пострадавшего повезли прямиком в реанимационную, где им занялась целая команда врачей. Мистер Бейтмен ничуть не сомневался, что речь идет о множественных повреждениях, но правило тут было простое: сперва следует заняться травмами, представляющими угрозу для жизни, а уж все остальное потом. Так, по порядку:

А. Прежде всего — дыхательные пути. Парамедики со «Скорой» сработали правильно. Доступ воздуха обеспечен. Шея иммобилизована.

Б. Теперь само дыхание. Медсестра разрезала пиджак и рубашку, значит, можно прослушать спину и грудь со стетоскопом.

Он обнаружил пару сломанных ребер, но с этим можно и подождать. Как и с разбитыми костяшками пальцев на левой руке, и со сломанными зубами во рту. Эти повреждения не представляют угрозы для жизни. Это все потом.

Несмотря на сломанные ребра, дыхание регулярное. Нет смысла начинать ортопедическую операцию, если пациент вдруг перестанет дышать. Вот пульс, он ему не понравился, почти сто вместо нормальных восьмидесяти. Частит, а это может быть признаком серьезных повреждений внутренних органов.

В. Циркуляция крови. Через минуту были установлены два внутривенных катеттера. Один извлек двадцать миллилитров крови для анализа, его следует провести незамедлительно. Второй должен был подать литр физиологического раствора, пока осмотр идет своим чередом.

Г. Так, теперь собственно травмы. Вот тут ничего хорошего. Лицо и голова изуродованы до неузнаваемости, точно не принадлежат человеческому существу. А показания шкалы «Глазго» так просто угрожающи — шесть вместо пятнадцати — и продолжают падать. Должно быть, имеет место серьезное повреждение позвоночника. И доктор Бейтмен не в первый раз возблагодарил неизвестных ему врачей «Скорой», которые не поленились проехать несколько лишних минут и доставить пострадавшего именно сюда, в Лондонский королевский госпиталь, где есть отделение нейрохирургии.

Он позвонил в рентгенологию и предупредил, что им минут через пять привезут пациента. А затем его ассистент связался с Полом Уиллисом, главным нейрохирургом.

— Кажется, мы имеем дело с обширной внутричерепной гематомой, Пол. «Глазго» показывает уже пять и продолжает падать.

— Везите его ко мне, как только пройдет сканирование, — сказал нейрохирург.

На мужчине, когда он подвергся нападению, были носки и ботинки, трусы, рубашка с расстегнутым воротом, брюки на кожаном ремне, пиджак и легкий плащ. Все, что ниже талии, проблемы не представляло, просто спустили и стащили с него. А вот плащ, пиджак и рубашку пришлось разрезать — голова и шея должны были оставаться неподвижными. Затем все эти вещи вместе с содержимым карманов уложили в большой целлофановый пакет и передали обрадованному констеблю — тот вконец истомился от ожидания. Скоро его сменят, и тогда он может отвезти свои трофеи на Доувер-стрит, Джеку Бернсу. Тот тоже, наверное, совсем заждался.

Сканирование и рентген подтвердили худшие опасения Карла Бейтмена. У мужчины выявили кровоизлияние в мозг. Кровь давила на мозг с такой силой, что процессы могли оказаться необратимыми, а исход — летальным.

Ровно в восемь пятнадцать пациент поступил в операционную отделения нейрохирургии. Мистер Уиллис изучил результаты сканирования, которые помогли определить, где именно расположен источник этого опасного давления. Ему удалось добраться до гематомы. Но прежде в черепе пациента просверлили три маленькие дырочки, затем сделали в кости надрезы так, чтоб получился равносторонний треугольник, — словом, вполне стандартная операция.

Затем этот треугольник кости удалили, открылась гематома. Кровь отсосали специальным насосом, поврежденные артерии, по которым эта кровь поступала в мозг, перевязали. С исчезновением гематомы внутричерепное давление нормализовалось, пластичный мозг заполнил прежнее, предназначенное ему природой пространство.

Треугольник кости вернули на положенное место, прикрыли кожей и зашили. Затем наложили толстую повязку — она должна была удерживать на месте поврежденные ткани до тех пор, пока природа не возьмет свое и все не зарастет. Мистер Уиллис от души надеялся, что не опоздал и что повреждения не успели стать необратимыми.

Все же организм человека — вещь загадочная и удивительная. Он может умереть от одного укуса пчелы и выжить после тяжелых и многочисленных травм и повреждений. После удаления гематомы человек может прийти в сознание и уже через несколько дней обрести полную ясность ума. Но в течение двадцати четырех часов, до тех пор пока не закончится действие анестезии, никому не дано знать, произойдет это или нет. Если на второй день положение останется без изменений, есть повод для тревоги. Мистер Уиллис расписался в журнале, переоделся и отправился домой, в Сент-Джонз Вуд.

— Обчистили, как липку, гады, — пробормотал Джек Бернс, разглядывая одежду и личные веши пострадавшего. В число последних входило: полпачки сигарет, коробок спичек, несколько мелких монет, измятый носовой платок и одинокий ключ на ленточке, очевидно, от дома, который находится неизвестно где. Все это извлекли из карманов брюк. А вот в пиджаке ничего не оказалось. Очевидно, все остальное этот мужчина носил в бумажнике.

— А он аккуратный, — заметил Скиннер, задачей которого было осмотреть одежду. — Туфли хоть и дешевые и чиненые-перечиненные, но начищены до блеска. Брюки тоже дешевые и изрядно поношенные, но отглажены, острая складка на каждой брючине. Воротничок и манжеты рубашки совсем поистерлись, но тоже отглажены и чистые. Человек небогатый, но хотел выглядеть прилично, следил за собой.

— Лучше б он носил в кармане брюк кредитную карту или письмо со своим адресом, — проворчал Бернс, заполняя бесконечный формуляр, самое нужное дело в работе полицейского. — Так что придется пока что зарегистрировать его как МВЛН.

Американцы записали бы его «Джон Доу»[4]. Лондонская полиция предпочитала называть таких «Мужчина, взрослый, личность не установлена». На улице было все еще тепло, но тьма стояла, хоть выколи глаз, когда детективы, закончив с бумажной работой, вышли на улицу и прежде, чем отправиться домой, решили пропустить по кружке пива.

Примерно в миле от них аккуратный мужчина лежал в палате интенсивной терапии Лондонского королевского госпиталя. Дыхание слабое, но регулярное, пульс все еще частит, проверяют все это приборы и заглядывающая в палату дежурная сестра.

Джек Бернс отпил большой глоток пива.

— Кто ж он такой, черт возьми? — осведомился инспектор, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Не переживай, дружище, скоро мы это выясним, — заметил Люк Скиннер. Но он ошибался.

День второй — среда

У инспектора полиции Джека Бернса день выдался страшно занятый. Он принес две победы, два разочарования и целую кучу вопросов, так и не получивших ответа. Впрочем, это было вполне нормально. Ведь на долю детектива крайне редко выпадает благословение господне в виде дела, готового и упакованного, как рождественский подарочек, который только и надо развернуть, чтоб узнать, что же там внутри.

Первый успех был связан с мистером Пателем. Тот явился в участок ровно в одиннадцать и, как и прежде, горел желанием помочь.

— Хочу, чтоб вы взглянули на несколько снимков, — сказал Бернс, когда они уселись за стол перед прибором с экраном, напоминающим телевизионный. Раньше в архивах криминальной полиции снимки хранились в больших альбомах, каждый был вложен в подобие пластикового кармашка. Бернс по-прежнему предпочитал старый способ, поскольку свидетель мог полистать альбом, вернуться к прежде просмотренным снимкам, сравнить и принять решение. Но старые дни канули в Лету, процесс стал электронным, и лица, подобно вспышкам, высвечивались на экране.

Для начала было решено посмотреть их с сотню. Лица, запечатленные на них, подозревались в тяжких преступлениях, зарегистрированных полицией в северо-восточном районе Лондона. Нет, эта сотня вовсе не была пределом, далеко не пределом. Но Бернс начал именно с известных «каталажке на Доувер» личностей. Мистер Виджей Патель был не свидетель, а просто мечта следователя.

На двадцать восьмой вспышке он вдруг сказал: «Вот этот».

Они смотрели на брутальное лицо, в равной мере говорившее о тупости и злобе его владельца. Мясистое, череп выбрит наголо, в ухе серьга.

— Вы уверены? Никогда не видели его прежде? Ну, к примеру, к вам в магазин он ни разу не заходил?

— Нет, не заходил. Но именно ему врезали по носу.

Снимок сопровождался табличкой с именем Марк Прайс, имелся также идентификационный номер. На семьдесят седьмом снимке мистер Патель опознал второго парня, с длинным худым лицом и сальными волосами до плеч, прикрывающими мочки ушей. Гарри Корниш. Он ничуть не сомневался, что это те самые парни, хоть и глядел на каждый из снимков всего секунду-другую. Бернс выключил машину. Теперь надо затребовать досье на каждого их этих типов.

— Когда я найду и арестую этих людей, то попрошу вас участвовать в процедуре опознания, — сказал он Пателю. Владелец магазина кивнул. Он хотел помочь.

Когда он ушел, Люк Скиннер заметил: «Нет, ей-богу, приятель, нам бы еще пару-тройку таких свидетелей, и мы б с тобой горы свернули!»

Пока они ждали, когда придет компьютерная распечатка с данными на Прайса и Корниша, Джек Бернс заглянул в дежурку. Человек, которого он искал, сидел за столом и заполнял очередной формуляр.

— Можно тебя на минутку, Чарли?

Чарли Коутер был детективом в чине сержанта, но старше Бернса и успел отслужить в «каталажке» целых пятнадцать лет. А потому знал всех местных злодеев наперечет.

— Эти двое? — фыркнул он. — Просто тупые животные, Джек. Нелюди. Но они не из местных, переехали сюда года три тому назад. Шустрили в основном по мелочи. Отнимали сумки, кошельки, занимались мелкими кражами. Ну, потом за ними числятся скандалы и уличные драки, хулиганство на стадионах. Плюс нанесение телесных. У обоих по одной ходке. А зачем тебе?

— Просто на сей раз это тяжкие телесные повреждения, — ответил Бернс.

— Не далее как вчера напали на пожилого человека, били ногами. Он в коме. Адреса их у тебя имеются?

— Сразу не скажу, — покачал головой Коутер. — Вроде бы последнее время снимали какую-то дыру неподалеку от Хай Роуд.

— Они члены банды?

— Да нет. Одиночки. В основном так друг друга и держатся.

— «Голубые», что ли?

— На этот счет никаких данных. Вероятней всего, нет. Корниша привлекали за нападение на женщину, сопровождающееся непристойными действиями. Но потом эта дура передумала и забрала заявление. Наверное, Прайс ее припугнул.

— Наркотики?

— Об этом тоже ничего. Нет, скорее, просто пьянь. Только и знают, что ошиваться по пабам.

Тут на столе у Коутера зазвонил телефон, и Бернс оставил сержанта в покое. Пришли распечатки с досье, там значился адрес. Бернс пошел к шефу, суперинтенданту Алану Парфитту, и получил нужное ему разрешение. К двум часам дня в магистрате был подписан ордер на обыск вышеозначенных помещений. В распоряжение группы поступили два дипломированных офицера полиции, которым выдали со склада оружие. Таким образом отряд захвата насчитывал десять человек: Бернс, Скиннер и еще шесть полицейских из того же участка, причем один был вооружен специальной кувалдой для вскрытия дверей.

Операция началась ровно в три. Дом, старый и полусгнивший, был давно предназначен под снос, причем подрядчик приобрел весь участок, и сносу подлежал еще целый ряд домов, а пока шло расселение, свет, водопровод и прочие удобства там отключили.

Ободранная дверь держалась на одном чисто условном замке. Полицейский с кувалдой разнес панель в щепки, и вот они уже бежали вверх по лестнице. Бандиты обитали на втором этаже, занимали там две комнаты, которые и прежде не отличались особым шиком, и уж тем более сейчас — нищета и убожество обстановки просто поражали. Но дома никого не оказалось. Двое вооруженных полицейских извлекли револьверы и начали прочесывать дом.

Тем временем команда детективов принялась за поиски. Обшаривали все подряд. Искали все — бумажник, его содержимое, одежду, обувь… И не слишком церемонились при этом. И если жилище и прежде не поражало аккуратностью обстановки, то уж тем более теперь, после их ухода, по комнатам точно смерч пронесся. Ушли они всего с одним трофеем. Под продавленным старым диваном была обнаружена скомканная грязная футболка в пятнах крови. Ее уложили в пакет и снабдили соответствующей биркой. То же самое проделали и с другими носильными вещами. Если экспертиза обнаружит на них волокна с одежды пострадавшего, это станет доказательством физического контакта с ним, и бандитов можно будет припереть к стенке.

Пока сыскари делали свою работу, Бернс со Скиннером обходили соседей. Большинство из них опознали Прайса и Корниша по фотографиям, ни один не помянул их добрым словом, поскольку являлись они домой в стельку пьяные, шумели и дебоширили по ночам. Однако ни один из соседей и понятия не имел о том, где они могут находиться сейчас.

Вернувшись в участок, Джек Бернс взялся за телефон. Запросил данные по всем пропавшим людям, затем коротко переговорил с мистером Карлом Бейтменом из отделения нейрохирургии Лондонского королевского госпиталя. А потом начал обзванивать другие больницы, где имелись отделения травматологии и оказания срочной помощи. На третий раз, когда он дозвонился в больницу на Сент-Эннз Роуд, ему наконец повезло.

— Есть! — радостно воскликнул он, бросая телефонную трубку. Каждый хороший детектив наделен охотничьим инстинктом, преследование будоражит его, способствует приливу адреналина в кровь. Он обернулся к Скиннеру: — Давай быстренько на Сент-Эннз. Найдешь там доктора Мелроуза из отделения травматологии. Запиши его показания. Возьми с собой снимок Марка Прайса для идентификации. Сними фотокопии с журнала, где у них зарегистрированы все обращения за прошлый день. Ну а потом вали сюда со всеми этими делами.

— А что случилось? — спросил Скиннер, заражаясь настроением босса.

— Вчера вечером к ним обратился мужчина, похожий по описанию на Прайса. У него был разбит нос. Доктор Мелроуз обнаружил переломы в двух местах. Так что когда мы найдем этого типчика, вся рожа у него будет в бинтах. А доктор Мелроуз сможет подтвердить, что это именно он.

— И когда же это было?

— А ты догадайся! Вчера вечером, примерно в пять.

— Стало быть, через три часа после нападения на Пэредайз Уэй. Так что, похоже, это именно наш человек.

— Да, приятель, думаю, он у нас уже на крючке. Ладно, давай, вали по-быстрому.

Скиннер умчался, и тут Бернсу позвонил сержант из спецотряда сыскной полиции. Результаты разочаровывали. До заката ползали они по земле, обыскали и обшарили каждый дюйм в округе. Заглянули в каждый мусорный контейнер, каждую канавку, каждый проход между домами, рылись в пожухлой траве, не побрезговали даже лужами грязи. А уж этих контейнеров перевернули целых пять штук и вручную перебрали весь мусор.

Но уловом было лишь несколько использованных презервативов, грязные шприцы да сальные обертки от продуктов. Ни следов крови, ни бумажника.

Должно быть, этот Корниш сунул бумажник к себе в карман, чтоб уже потом, на досуге, в более спокойной обстановке, изучить его содержимое. Деньги забрал и потратил, все остальное выбросил куда-то, но только не там, не в Мидоудин Гроув. А жил он примерно в полумиле от места преступления. Так что площадь поиска нешуточная — слишком много мусорных контейнеров, разных там проулков и закоулков, горы строительного мусора. Да он мог забросить этот бумажник куда угодно! Или же, о радость и счастье, тот до сих пор мог лежать у него в кармане. Ведь ни этот самый Корниш, ни его дружок Прайс интеллектом явно не блистали.

А что касается Прайса, тот мог вполне объяснить появление пятен крови на футболке, ну, скажем, тем, что просто упал. И, однако же, у них имеется один совершенно потрясающий свидетель, и запись в регистрационном журнале больницы на Сент-Эннз о том, что к ним через несколько часов после происшествия обращался человек со сломанным носом. Не так уж и плохо на сегодняшний день.

Затем Бернсу позвонил мистер Бейтмен. Тут тоже ждало разочарование, но не смертельное. А уж последний звонок оказался просто подарком. Поступил он от сержанта Коутера, у которого в Мидоудин Гроув имелись свои людишки. Так вот, прошел слух, что Корниш и Прайс играют в данный момент в пул в игорном зале, что в Далстоне.

Люк Скиннер только переступил порог участка, а навстречу ему уже сбегал по лестнице Бернс. Скиннер привез исчерпывающие показания доктора Мелроуза, а также копию странички из регистрационного журнала, причем этот болван Прайс назвал врачам свое настоящее имя и фамилию. Мало того, Мелроуз опознал его по фотографии. Бернс велел Скиннеру быстренько запереть все эти бумаги в сейфе и бегом обратно. Он будет ждать его в машине.

Когда прибыла полиция, бандиты продолжали играть в пул. Бернс провел задержание быстро и профессионально. В помощь ему был придан полицейский фургон с шестью сотрудниками в униформе, которые блокировали все входы и выходы. Остальные игроки, находящиеся в зале, с любопытством наблюдали за происходящим.

Прайс злобно уставился на Бернса маленькими свинячьими глазками. На переносице у него красовалась широкая полоска пластыря.

— Марк Прайс, я должен арестовать вас по подозрению в причинении тяжких телесных повреждений мужчине. Взрослый, личность пока не установлена. Нападение имело место вчера, около двух часов дня, на Пэредайз Уэй, Эдмонтон. Можете хранить молчание, но на суде у вашего защитника наверняка возникнут проблемы, если вы не ответите на ряд вопросов во время предварительного следствия. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Прайс вопросительно покосился на Корниша — очевидно, тот был мозговым центром этой маленькой шайки. Корниш еле заметно покачал головой.

— Да пошел ты на хрен, вонючка, — выдавил Прайс. Руки ему завернули за спину, надели наручники и в таком виде вывели на улицу. Две минуты спустя за ним последовал Корниш, тоже в наручниках. Их затолкали в фургон с шестью полицейскими, и маленькая кавалькада тронулась в путь, к участку на Доувер-стрит.

Формальности… Соблюдение всех этих чертовых формальностей, никуда от этого не деться! По дороге в участок Бернс запросил медэксперта. Пусть освидетельствует задержанного прямо по прибытии, чтоб потом не смог обвинить полицию в жестоком обращении. В том, что ему расквасили нос копы. И еще ему нужен анализ крови. Надо будет сравнить с той кровью на футболке. Если там, на этой самой футболке, окажется еще и кровь потерпевшего, что ж, тем лучше.

Ожидая, когда привезут результаты анализа крови пострадавшего, он размышлял о малоутешительном ответе доктора Бейтмена на запрос о состоянии правой руки безымянного пациента в коме.

Ночь предстояла долгая. Арест произошел в семь пятнадцать вечера. Таким образом, в распоряжении у него двадцать четыре часа. Для того чтоб получить еще двенадцать часов, надо запрашивать разрешения у своего непосредственного начальника. А еще сутки можно получить только с санкции магистрата.

Арестовавший подозреваемого офицер полиции должен был заполнить еще один формуляр, подписать его сам и подкрепить подписями свидетелей. Потребуется также письменное свидетельство от медэксперта, тот должен осмотреть задержанных и подтвердить, что с медицинской точки зрения нет никаких противопоказаний к их допросу. К тому же надо тщательно, до последнего шва, осмотреть одежду задержанных, содержимое их карманов, наличие каких-то других кровяных пятен.

Люк Скиннер не сводил с задержанных ястребиного взора — на тот случай, если те вдруг надумают что-то выбросить из карманов по дороге к фургону. Но ничто на свете не могло помешать Корнишу заявить констеблям, что ему нужен адвокат, и срочно. А до того он им ничего не скажет. На деле это самое заявление предназначалось вовсе не полицейским, то был намек его более тупоголовому подельнику. И тот его понял.

Формальности заняли примерно час. На улице сгущались сумерки. Медэксперт ушел, оставив заключение, что никаких противопоказаний к допросу задержанных не имеется, с припиской, что на момент ареста состояние носа Прайса было именно таковым.

Задержанных рассадили по отдельным камерам, велели переодеться в бумажные комбинезоны. Потом им принесли по чашке чая и сандвичу из служебного буфета. Все по инструкции, до последней буковки.

Первым делом Бернс заглянул к Прайсу.

— Мне нужен адвокат, — сказал тот. — Иначе ничего не скажу.

С Корнишем то же самое. Он лишь улыбался и настойчиво требовал адвоката.

Дежурным адвокатом был в тот день мистер Лу Слейд. И хотя его оторвали от ужина, он беспрекословно согласился переговорить с новыми клиентами. И прибыл в «каталажку на Доувер» незадолго до девяти, где получил возможность побеседовать с каждым клиентом примерно около получаса в специально отведенной для этого комнате.

— Если хотите, можете проводить допросы в моем присутствии, инспектор, — сказал он, выйдя оттуда. — Но только должен заранее предупредить: никаких показаний мои клиенты давать не собираются. Они изначально отрицают само обвинение. Говорят, что их просто не было в указанном месте в указанное время.

Адвокатом он был опытным и не раз вел подобные дела. Он знал цену своим клиентам и не верил ни единому их слову. Просто профессионально выполнял свою работу, вот и все.

— Как скажете, — ответил Бернс. — Но дело серьезное и доказательства собраны самые веские. И если они сознаются, я даже готов поверить, что жертва разбила голову, упав и ударившись о тротуар. Тогда, учитывая их послужной список, каждый загремит за решетку в Билль годика, эдак, на два. — «Биллем» сокращенно называли тюрьму в Пентон-вилле.

Бернс прекрасно знал, что на теле пострадавшего обнаружат, как минимум, с десяток отметин от ударов тяжелым ботинком. И знал, что Слейд это тоже знает.

— Дело все равно тухлое, мистер Бернс. Я такой товар не покупаю. Они пойдут в полный отказ. Будут все отрицать. И все ваши так называемые разоблачения должны совершаться по закону.

— Само собой, мистер Слейд. К тому же им понадобится очень крепкое алиби. Впрочем, что это я, вы наши правила и так прекрасно знаете.

— Сколько намереваетесь их держать? — осведомился Слейд.

— До семи пятнадцати вечера завтрашнего дня. Суперинтендант продлит на двенадцать часов, но этого, конечно, недостаточно. А потому завтра поеду получать разрешение в магистрате. Последнее заседание там около пяти вечера.

— Что ж, не возражаю, — сказал Слейд. Он был не из тех, кто привык даром тратить время. Клиентами его были два отпетых бандита, избивших человека до полусмерти. Так что срок предварительного задержания судьи продлят и глазом не моргнув. — А что касается допросов, то, сколько на них ни дави, они будут держать язык за зубами.

— Боюсь, что так.

— Ну а теперь, наверное, нам обоим пора по домам, время уже позднее. Тогда до завтра? В девять утра вас устроит?

Бернса это устраивало. Слейд отправился домой.

Прайс и Корниш остались за решеткой. Бернсу нужно было еще сделать последний звонок по телефону. Он набрал номер Лондонского королевского госпиталя и попросил подозвать дежурную медсестру из палаты интенсивной терапии. Может, пострадавший пришел в себя?

Мистер Пол Уиллис тоже работал допоздна этой ночью. Прооперировал юнца-мотоциклиста, который, видимо, вознамерился побить все скоростные рекорды на спуске с холма Арчуэй. Нейрохирург сделал все, что было в его силах, однако шансов на то, что незадачливый гонщик протянет еще с неделю, было ровно пятьдесят на пятьдесят. Ему передали, что Бернс звонил дежурной сестре. И перед тем, как отправиться домой, он сам пошел в палату проверить больного.

Двадцать четыре часа после введения анестезии прошло. Действие препаратов закончилось, и он надеялся увидеть признаки пробуждения сознания. Все по-прежнему. Мониторы показывали, что пульс регулярный, а вот кровяное давление все еще оставалось очень высоким — один из верных признаков поражения тканей мозга. Согласно показаниям шкалы «Глазго» — около трех, — пациент пребывал в глубокой коме.

— Ладно. Дадим ему еще тридцать шесть часов, — сказал он дежурной медсестре. — Хотел уехать за город на этот уик-энд, но теперь не получится. Загляну в субботу утром. Посмотрим, будут ли признаки улучшения, хотя надежды пока что мало. И знаете что, оставьте записку, попросите, чтоб мне сообщили, если ему вдруг станет лучше. Если к девяти утра в субботу положительных сдвигов не произойдет, проведем повторное сканирование.

Второй день подошел к концу. Прайс и Корниш, нажравшись еды из буфета, громко храпели в своих клетках в каталажке на Доувер. Их жертва лежала на спине в палате интенсивной терапии, подключенная к трем умным машинам с мониторами, в тускло-голубоватом свете ламп. И душа ее витала где-то далеко-далеко, в неизведанном и не доступном никому мире.

Мистер Уиллис отбросил на время мысли о пациентах и, сидя в гостиной своего элегантно обставленного дома на Сент-Джон Вуд Террас, смотрел по телевизору старый вестерн с Клиентом Иствудом. Люк Скиннер успел на свидание с хорошенькой студенткой театрального института, с которой познакомился в баре на концерте Бетховена примерно с месяц тому назад. Такого рода увлечения (Бетховена, разумеется, а не девушек) он в «каталажке на Доувер» привык не обсуждать, все равно не поймут.

Инспектор полиции Джек Бернс вернулся в свой пустой дом в Кемден Таун и ел тосты с консервированной фасолью, от души желая, чтоб Дженни с ребятишками поскорее вернулась из Салкомба в его родном Девоне, где они проводили каникулы. Ему страшно хотелось поехать к ним, но никак не получалось. «Август, — подумал он, — треклятый август!»

День третий — четверг

Допрос Прайса и Корниша ничего не дал. Но то была вовсе не вина Джека Бернса, дознавателем он считался опытным и умелым. Первым он вызвал Прайса в надежде, что тот, как более тупой, дрогнет раньше, а уж дальше видно будет. Лу Слейд молча сидел рядом со своим клиентом, Бернс начал с мягких увещеваний.

— Послушай, Марк, ты ведь влип по уши. У нас есть свидетель, он все видел. Все, от начала до конца. И он согласен дать показания в суде.

Пауза. Гробовое молчание.

— Мой клиент отказывается отвечать на вопросы, — промямлил Слейд. — Это для протокола.

— И он врезал тебе по носу, Марк. Сломал твой рубильник. Неудивительно, что ты вышел из себя. К чему это старому почтенному джентльмену понадобилось так себя вести, а?

Прайс пробормотал что-то вроде «Не знаю» или «Старый козел». Для жюри присяжных это было бы просто подарком. Косвенным признанием того, что этот ублюдок все же был на месте преступления. Тут любое алиби лопнуло бы. Прайс злобно сверкнул свинячьими глазками и умолк.

— В таком случае это твоя кровь, Марк, вытекла из разбитого носа. У нас и результаты анализа имеются, дружище.

Из осторожности Бернс не стал говорить, что то была кровь с футболки Прайса, а не с тротуара на месте происшествия. Но и неправды тоже не сказал. Прайс метнул в сторону Слейда панический взгляд, тот насторожился. Адвокат прекрасно понимал, что, если генетический анализ покажет, что это кровь его клиента, а не чья-то там другая и что следы ее обнаружили на тротуаре рядом с избитым человеком, вся система защиты рассыплется в прах. Впрочем, если понадобится, формулировку иска все еще можно изменить. Согласно правилам расследования, он будет оспаривать все, что есть у Бернса на клиента. А потому он просто покачал головой, и Прайс продолжал молчать.

На каждого из подозреваемых Бернс потратил примерно по часу, старался, как мог, потом сдался.

— Мне надо продлить срок их пребывания под стражей в полицейском участке, — сказал он Слейду, когда Прайса с Корнишем увели. — Давайте в четыре, ладно?

Слейд кивнул. В четыре он будет здесь. Но толку-то?… Никакого.

— А завтра утром я собираюсь провести два опознания на Сент-Эннз Роуд. И если результаты будут положительными, подпишу официальное обвинение и передам в суд, — добавил он. Слейд кивнул и вышел.

По дороге к себе в контору адвокат нимало не сомневался в том, что процедура опознания ничего хорошего его клиентам не принесет. Бернс знал свое дело, работал аккуратно и методично, не допускал глупых ошибок, которые могла бы использовать защита. К тому же Слейд нисколько не сомневался и в том, что его клиенты виновны. Он ознакомился с их «послужными» списками, а сегодня их увидят и в магистратуре. И кем бы там ни был тот таинственный свидетель, но если он окажется гражданином приличным и благонадежным и будет твердо стоять на своем, Прайсу и Корнишу долго не видать свободы.

Прежде полиция проводила процедуры опознания прямо в участке. Теперь для этого были отведены специальные пункты, разбросанные по всему городу. Ближайший к «каталажке Доувер» находился на Сент-Эннз Роуд, прямо через дорогу от той больницы, где работал доктор Мелроуз, занимавшийся носом Прайса. Новая система оказалась эффективнее. Каждый пункт был оборудован специальной платформой, соответствующим освещением и односторонними зеркалами, через которые свидетель мог видеть и опознавать подозреваемого, не опасаясь, что тот его запомнит и потом сможет отомстить или запугать, чтоб молчал в суде. К каждому пункту была также приписана группа мужчин и женщин по вызову, разного роста, возраста и комплекции. Волонтеры получали за каждое появление по пятнадцать фунтов, выстраивались в линию у стены, а потом выходили через специальную дверь. Бернс запросил два опознания, дал подробное описание внешности обоих подозреваемых. Процедуру назначили на одиннадцать утра.

На долю Люка Скиннера выпало общение с прессой, к последней Джек Бернс питал крайнее отвращение. Да и потом, у Люка это всегда получалось лучше. Он вообще был в полиции своего рода феноменом, закончил привилегированную частную школу, над его манерами смеялись в столовой. Но временами такой человек бывает очень полезен.

Все, что можно было говорить прессе, проходило через согласование со Скотленд-Ярдом, там имелось целое бюро по связям с общественностью, и предварительно они запрашивали кратко сформулированное обвинение. Особого интереса дело это не вызывало, но наряду с серьезным ранением тут был еще аспект, связанный с неопознанной личностью. И проблема Скиннера заключалась в том, что у него не только не было фотографии пострадавшего, но и описать он его толком не мог, поскольку несчастный был изуродован до полной неузнаваемости.

А потому Скиннер просто решил обратиться ко всем, кто мог сообщить любые сведения о человеке, пропавшем из дома или с работы и находившемся в районе Тоттнем-Эдмонтон во вторник на этой неделе. Мужчина, сильно прихрамывал, возраст — лет пятьдесят-пятьдесят пять, волосы короткие, седые, среднего роста, нормального телосложения. Август — самое неподходящее время для горячих новостей; средства массовой информации могут упомянуть о происшествии, но слишком муссировать эту тему не станут.

Однако все же была одна газета, которая могла раскрутить подобную тему, и у Скиннера имелись там свои люди. И вот он пригласил на ленч репортера из «Эдмонтон и Тоттнем экспресс», местной желтой газетенки, освещавшей жизнь в том районе, где находилась и «каталажка Доувер». Репортер прилежно записал все, что сообщил ему Скиннер, и обещал постараться.

Летом гражданские суды обычно распускаются на каникулы, но суды криминальные продолжают трудиться, работы им всегда хватает. Свыше девяноста процентов случаев правонарушений рассматриваются судами магистратов, процессы там идут все семь дней в неделю круглый год. Причем львиную долю этой повседневной работы люди выполняют в магистратах бесплатно, как свой гражданский долг. Они занимаются мелкими делами, нарушениями правил дорожного движения, выписывают ордера на аресты и обыски, отбирают у пьяниц права, разбирают также дела, связанные с мелкими кражами и нарушением общественного порядка. А также продляют сроки содержания под стражей и отправляют обвиняемых в тюрьмы до суда. Если в суде магистрата рассматривается более серьезное дело, привлекают платного и квалифицированного адвоката, для него в зале даже отведена отдельная скамья.

И вот в тот день в суде номер 3, что на Хайбери Корнер, как раз и состоялось слушание такого дела в присутствии трех судей из магистрата под председательством мистера Генри Спиллера, директора школы на пенсии. Дело было простое, рассмотрение заняло всего несколько минут.

Когда все закончилось, Прайса с Корнишем увезли обратно в «каталажку Доувер». А Бернс пошел докладывать начальнику, суперинтенданту Парфитту.

— Ну как успехи, Джек? — спросил глава местного отделения Департамента уголовного розыска.

— Сплошное расстройство, сэр. Нет, в начале все шло просто прекрасно, сразу нашли совершенно потрясающего свидетеля, который видел все. С начала до конца. Весьма почтенный джентльмен, владелец магазина, что через дорогу. Добропорядочный гражданин. Запомнил и описал этих типов, готов выступить в суде. Но так и не найден бумажник, отобранный у жертвы. И нет четкой привязки Прайса и Корниша по месту и времени. Все, что у нас есть, — это разбитый нос Прайса и факт его обращения к врачу в Сент-Эннз через три часа после происшествия. Что полностью совпадает с показаниями свидетеля.

— И что тебе мешает?

— Нужен бумажник. Нужна его привязка к подозреваемым. К тому же до сих пор неизвестна личность пострадавшего. Так и числится у нас как МВЛН.

— Так ты собираешься выдвигать против них обвинение?

— Если завтра мистер Патель их опознает, то да, сэр. Тогда им не отвертеться. Оба виноваты, и ослу понятно.

Алан Парфитт кивнул.

— Ладно, Джек. Попробую прощупать судейских. А ты держи меня в курсе.

За окнами Лондонского королевского госпиталя снова сгустились сумерки, но человек, лежавший в палате интенсивной терапии, этого не видел. После операции прошло сорок восемь часов, но он так и не приходил в сознание. Продолжал витать где-то далеко в неведомом мире.

День четвертый — пятница

Газета вышла, репортер не обманул ожиданий Люка Скиннера. История попала на первую страницу, под вторым по значимости заголовком. Репортер правильно понял, чем можно зацепить читателя, и дал ей броское название: «Тайна хромого мужчины. Кто же он? — спрашивает полиция». Далее следовало описание нападения и упоминание о двух подозреваемых из местных, которые «выдали себя полиции своим внешним видом». То была одна из фраз, сравнимая по неуклюжести и абсурдности разве что с расхожим выражением в больничных бюллетенях, когда состояние пребывающих в агонии людей называют «состоянием средней тяжести».

Далее репортер подробно описал пострадавшего: его рост, телосложение, короткие седые волосы и прихрамывающую походку. Статья заканчивалась вопросом, напечатанным крупными буквами: «КТО-НИБУДЬ ИЗ ВАС ВИДЕЛ ЭТОГО ХРОМОГО МУЖЧИНУ?» Скиннер взял один экземпляр газеты и принес его в столовую. Он был доволен статьей и тем, как развиваются события. Суд продлил срок содержания под стражей еще на двадцать четыре часа.

В одиннадцать Прайса с Корнишем повезли в полицейском фургоне на пункт опознания на Сент-Эннз Роуд. Их сопровождала машина, в которой сидели Бернс, Скиннер и мистер Патель. Вернее, предстояло провести две процедуры опознания, в каждой участвовал один из подозреваемых и восемь приблизительно похожих на него мужчин. Учли и состояние носа Прайса — на носах выстроившихся рядом с ним мужчин плотного телосложения красовались полоски пластыря.

Мистер Патель не колебался. Безошибочно выделил обоих подозреваемых и еще раз подтвердил готовность выступить в суде. Бернс был счастлив. Ни один из бандитов не видел свидетеля, ни один из них не был связан с какой-либо шайкой, так что были все основания полагать, что мистера Пателя никто не тронет.

Полицейские отвезли его в магазин. С добровольцами расплатились и отпустили по домам. Прайс и Корниш вернулись в свои камеры, и Бернс, возвратившись в участок, намеревался предъявить им официальное обвинение.

Только они со Скиннером вошли, как его окликнул дежурный сержант:

— Тут тебе звонили, Джек, — он покосился на запись в журнале. — Некая мисс Армитейдж. Из цветочного магазина.

Бернс удивился. Никаких цветов он не заказывал. Впрочем, с другой стороны… Ведь на следующей неделе возвращается Дженни. Букетик цветов придаст встрече романтичности. Недурная идея.

— Насчет какого-то хромого, — добавил сержант.

Бернс взял у него адрес и вновь направился к машине вместе со Скиннером.

Выяснилось, что мисс Армитейдж оказалось целых две. Сестры-близнецы, они владели небольшим цветочным магазином на Аппе Хай Роуд. Половина их товара была выставлена прямо на тротуаре, у входа. Поздние цветы вели отчаянную борьбу за выживание, пытались устоять в клубах вонючих выхлопных газов, которыми обдавали их проезжающие мимо тяжелые грузовики.

— Мне кажется, это мог быть тот самый человек, — сказала мисс Верити Армитейдж. — Подходит под описание. Так вы говорите, это произошло во вторник утром?

Бернс подтвердил, что именно так. Во вторник утром.

— Он купил букетик цветов. Недорогой. Если точней, один из самых дешевых в нашем магазине. Полдюжины маргариток под названием «Бычий глаз». Судя по внешнему виду, человек небогатый, бедняжка. А в газетах написано, что он серьезно ранен.

— Да, сильно пострадал, мэм. До сих пор не пришел в себя и не может говорить. Он в коме. Как он расплатился?

— Наличными.

— Монетами? И достал их из кармана брюк?

— О, нет. Достал пятифунтовую банкноту. Из бумажника. Помню, он еще уронил его, а я подняла. Ведь он хромал.

— Что за бумажник?

— Дешевый. Из кожзаменителя. Черный. Ну а потом я отдала его ему.

— Случайно не заметили, куда он его положил?

— В карман. В карман пиджака. Внутренний.

— Можете показать мне букетик маргариток «Бычий глаз»?

К ленчу детективы вернулись в участок на Доувер и сразу пошли в столовую. Бернс был мрачен и явно разочарован. Кредитная карта оставила бы след: фамилию, по которой можно было бы затем узнать адрес или номер банковского счета. Но наличные…

— Скажи, что бы ты делал днем, в августе, с букетом маргариток? — спросил он Скиннера.

— Подарил бы любимой девушке… Или отнес твоей мамочке…

Мужчины отодвинули пустые тарелки и погрузились в мрачное молчание над кружками с чаем.

— Сэр?…

Голосок был тоненький, робкий, он доносился с соседнего продолговатого стола. И принадлежал практикантке, молоденькой девушке, только что закончившей училище. Джек Бернс вопросительно покосился на нее.

— Гм?…

— Просто у меня одна идея. Вы ведь говорите о хромом мужчине?

— Да. И хорошая идея мне всегда пригодится. Так в чем суть?

Она залилась краской. Мало кто из практикантов решается влезать в разговор опытных инспекторов-детективов.

— Просто если он шел в том направлении, сэр, то, по всей видимости, хотел попасть на Хай Уэй. Это в пятистах ярдах, и там ходят автобусы. А вот позади, там, откуда он шел, и тоже ярдах в пятистах, находится кладбище.

Бернс со стуком опустил кружку на стол.

— Чем вы сейчас занимаетесь? — спросил он девушку.

— Разбираю файлы, сэр.

— Это подождет. Едем на кладбище. Вы с нами.

За рулем, как обычно, был Скиннер. Практикантка оказалась из местных и показывала дорогу. Кладбище было большое, сотни выстроившихся рядами могил. Оно было городским, а потому запущенным. Каждый выбрал себе ряд, и вот они начали прочесывать кладбище. Заняло это примерно час. Девушка оказалась глазастой и увидела первой.

Цветы, конечно, увяли, но, несомненно, это были маргаритки под названием «Бычий глаз». Они безропотно умирали в баночке из-под джема с несвежей водой. Надпись на надгробье гласила о том, что здесь покоятся останки некой Мейвис Джун Холл. Дата рождения, дата смерти и еще три буквы «RIP»[5]. Умерла она двадцать лет тому назад в возрасте семидесяти лет.

— Глянь-ка на дату рождения, приятель. Август 1906-го. Во вторник у нее был день рождения.

— Но кем, черт возьми, она доводилась нашему хромому?

— Скорей всего, мамой.

— Возможно. И тогда, по всей вероятности, фамилия его Холл, — сказал Бернс.

Они захватили увядший букетик и заехали в лавку сестер Армитейдж, где мисс Верити тут же узнала маргаритки. Ее товар, на девяносто девять процентов. Приехав в «каталажку Доувер», Скиннер немедленно связался с Бюро по пропаже людей и назвал фамилию Холл. Холлов в розыске значилось трое, но двое из них были женщины и один — ребенок.

— Но кто-то должен был знать этого несчастного! Почему они его не ищут? — возмущенно воскликнул Бернс. Одно разочарование за другим.

Хорошенькая и умненькая практикантка вернулась к разборке файлов. Бернс со Скиннером отправились в камеры, где по очереди зачитали Прайсу и Корнишу официальное обвинение в умышленном нападении на неопознанного взрослого мужчину с причинением тяжких телесных повреждений. Без четверти четыре они снова сели в машину и поехали на Хайбери Корнер, где старший секретарь суда в виде исключения нашел им щелку в чрезвычайно плотном расписании слушаний. На сей раз эти ублюдки на Доувер уже не вернутся. Бернс твердо вознамерился засадить их в городскую тюрьму, возможно, в Пентон-вилль.

В суде многое переменилось. На сей раз они попали в зал под номером 1, где скамья для заключенных находилась в центре, а не в углу, как обычно. А судьи из магистрата теперь получали жалованье и были представлены в тот день в лице опытного и высококвалифицированного мистера Джонатана Стейна.

Прайса с Корнишем вновь привезли в фургоне. Но рядом со зданием суда дежурил еще один, специальный, с надписью на борту «НМ Prison Service»[6], чтобы затем забрать и прямиком доставить в тюрьму. Мистер Лу Слейд сидел за столом напротив скамьи подсудимых, а в роли жюри от обвинения выступал один-единственный барристер, от которого, собственно, и зависело, оставлять ли подсудимых под стражей.

Прежде именно полиция выступала в качестве обвинительной стороны в судебном процессе в магистратах, и многие считали, что так было лучше. Но теперь на всех процессах, с первого появления в суде и до заключительного заседания, эту функцию брала на себя специальная служба обвинения. И среди прочих задач целью ее было убедиться, что подготовленное полицией дело имеет реальные шансы закончиться обвинительным приговором. Если барристер так не считал, дело закрывали. Немало детективов впадали в отчаяние при виде того, как дело по обвинению какого-то злодея, над которым они работали так долго и упорно, кончалось ничем благодаря усилиям этой самой службы. Так что отношения между полицией и барристерами были, как правило, весьма натянутыми.

Еще одну проблему представлял собой сам штат этой службы. Он был раздут просто до неприличия, зарплаты мизерные, а потому состоял по большей части из людей молодых и неопытных, которые трудились в надежде обзавестись частной практикой и поправить свое положение. Мисс Прабани Сандаран была очень хорошенькой и умненькой девушкой, единственной и обожаемой дочерью пожилых родителей из Шри-Ланка. К тому же это было ее первое серьезное дело.

Решение оставлять подсудимых под стражей должно было стать простой формальностью. О том, чтоб выпустить Прайса и Корниша под залог или на поруки, не могло быть и речи. Судья Стейн никогда бы этого не допустил. Досье с описанием их «подвигов» лежали перед ним и говорили сами за себя. Но продлить пребывание под стражей он имел право только на неделю, так что до окончательного судебного заседания с назначением и подготовкой защиты должно было состояться еще несколько таких вот предварительных слушаний. Только после этого, когда обвинение соберет и представит все необходимые доказательства, судья может назначить суд в коронном суде[7] с тремя полагающимися в таких случаях судьями и жюри присяжных. К этому времени мисс Сандаран будет уже работать где-нибудь в Совете казначейства, а может, даже станет королевским адвокатом. Пока что ей надо пройти через все необходимые этапы в своей карьере. Формальности, опять эти формальности…

Мистер Стейн кивнул. Она поднялась и, сверяясь со своими записями, зачитала краткую формулировку обвинения. Тут поднялся Слейд.

— Мои клиенты полностью отрицают это обвинение и со временем будут, безусловно, оправданы, — заявил он.

— Речь пока что идет лишь о продлении срока задержания на неделю, — заметила ему мисс Сандаран.

— Мистер Слейд, секретарь суда хотел знать, собирается ли адвокат просить суд отпустить Прайса и Корниша под залог или на поруки?

Слейд отрицательно помотал головой. Мистер Стейн холодно улыбнулся.

— Очень разумно с вашей стороны. Оставить под стражей еще на неделю. И мы… — Он, щурясь, оглядел присутствующих сквозь полукружья очков. — Запишите, очередные слушания состоятся в пятницу утром на следующей неделе.

Все прекрасно понимали, что это означает. Судья продлит срок еще на неделю и будет продлевать его, сколько потребуется, до тех пор, пока защита и обвинение не подготовят все материалы, чтобы предстать в королевском суде.

Прайса и Корниша, с которых так и не снимали наручников, передали представителям тюремной администрации и увезли в Билль. Мистер Слейд отправился к себе в контору, зная, что в понедельник утром получит ответ на свою просьбу о временном материальном вспомоществовании. Очевидно, что у его клиентов нет средств для оплаты услуг адвоката, а потому он должен лично обратиться к барристеру одного из четырех «Судебных иннов»[8], чтоб выбить себе хотя бы мизерную оплату.

Джек Бернс вернулся на Доувер-стрит. Письменный стол был завален бумагами. Работы у него скопилось по горло. А что касается дела хромого мужчины, надо было разобраться с несколькими еще нерешенными проблемами.

День пятый — суббота

Мистер Пол Уиллис сдержал свое обещание и приехал в госпиталь в субботу в девять утра. Улучшений в состоянии пациента не наблюдалось, и он уже начал тревожиться не на шутку. Провели повторное сканирование, и нейрохирург занялся изучением его результатов.

Нет, новой гематомы, объясняющей пребывание в коме, не наблюдалось. Сосуды, которые он перевязал во время операции, утечки крови не давали. Так что давить на мозг кровь не могла. Сам мозг вернулся к нормальному объему. Утечек из каких-либо новых источников, ответственных за высокое давление, тоже не было.

И тем не менее внутричерепное давление оставалось слишком высоким, и кровяное давление — тоже. Врача уже начал преследовать типичный для нейрохирургов кошмар. Что, если при избиении пациент получил катастрофические повреждения нейронов головного мозга, не поддававшихся выявлению при сканировании? И если мозговой ствол или кора головного мозга повреждены таким вот необратимым образом, человек навеки останется в коме, будет влачить растительное существование до тех пор, пока не отключат системы жизнеобеспечения или пока его просто не настигнет смерть по каким-либо естественным причинам. Через неделю надо провести тесты, позволяющие оценить состояние ствола головного мозга. А тем временем внизу, в машине, мистера Уиллиса ждала жена. Она с нетерпением предвкушала ленч в Оксфордшире с новыми друзьями, они познакомились с ними во время отпуска на Корфу. Пол Уиллис еще раз взглянул на неподвижного пациента, вздохнул и вышел из палаты.

* * *

Аду выходили из мертвого пространства возле старого каменного форта. Их были десятки, возможно, даже сотни. Он видел их и прежде, во время рейда с эскадроном Б, принимавшим участие в этой жестокой и тайной войне, но тогда они казались лишь тенями на фоне серовато-коричневых холмов и появлялись по одному или по двое. Но теперь они предприняли массированную атаку, эти фанатики, черти! Они так и кишели повсюду.

А его товарищей было всего десять. Плюс еще человек пятьдесят аскарисов с севера, местных жандармов и новобранцев, плохо обученных и привыкших открывать ураганный и бессмысленный огонь по любому поводу. В его команду входили два лейтенанта, два сержанта, один капрал из контрактников и пять рядовых десантников. Он уже насчитал с две сотни аду, а они продолжали наступать со всех сторон.

Распластавшись на крыше дзота, он, щурясь, глянул в прицел своей снайперской винтовки и уложил троих аду прежде, чем те успели понять, откуда ведется огонь. Что, впрочем, было неудивительно — кругом рвались снаряды и гранаты, стоял оглушительный и неумолчный треск автоматных очередей.

И если б не тот единственный выстрел, прогремевший на КПП в Джебель Али час тому назад, когда на него напали повстанцы, им бы уже давно пришел конец. Он услышал предупреждение, поднял своих ребят по тревоге, и у них было несколько минут, чтобы занять позиции перед тем, как налетела первая волна атакующих. Но численное превосходство противника было просто подавляющим, и он понимал, что ситуация отчаянная.

Он глянул вниз и увидел тело аскари. Убитый лежал лицом вниз, прямо в колее, на грязной дороге, которая сходила у них за главную улицу. Капитан Майк все еще пытался прикрывать ближайшие к нему четыреста ярдов, где отчаянно храбрый капрал Лабалаба, выходец с Фиджи, с полуоторванной разрывом снаряда челюстью отстреливался из своего нелепого гранатомета, стараясь закрыть бреши в обороне и не подпускать набегавшие орды дикарей.

Вот справа от него над крепостной стеной показались две головы в тюрбанах, и он тут же прострелил их. Еще три мелькнули слева. Они явно пытались выманить упрямца капитана на открытое пространство. Он выпустил в них все оставшиеся в магазине патроны, уложил одного, отбил охоту наступать у двух других. Затем перекатился на бок и отполз чуть в сторону, перезарядить магазин. Тут над головой у него просвистела огромная ракета, выпущенная из передвижной ракетной установки «Карл Густав». Возьми стрелявший десятью дюймами ниже, и от него осталось бы кровавое месиво. Снизу, из-под настила, доносился голос его радиста, тот просил у базы поддержки с воздуха, и черт с ним, если при этом накроет их всех. Перезарядив винтовку, он уложил еще парочку аду, выскочивших на открытое пространство. Поспел как раз вовремя, иначе бы они достали капитана Майка, но теперь тот успел нырнуть в орудийный окоп вместе с санитаром Тобином, пытался помочь ему вытащить с поля боя двух раненых фиджийцев.

Тогда он не знал, но узнает об этом позже, что бесстрашный Лабалаба был ранен во второй раз. Пуля угодила ему в голову, и он погиб. Не знал он и того, что Тобин, бросившийся спасать солдата-десантника Ти, получил смертельное ранение. Сам же десантник умудрился выжить с тремя пулевыми ранениями. К счастью, он успел заметить повстанца, прильнувшего к прицелу «Карла Густава», — в точности такого же, как только что едва не убивший его. Аду засел в образовавшейся от взрыва воронке, был прикрыт с двух сторон валиками песка и вел огонь по периметру. Он тщательно прицелился, и медная с никелевой оболочкой пуля стандартного натовского калибра 7.62 вонзилась аду прямо в горло. «Карл Густав» умолк, слышались лишь разрывы минометных снарядов да одинокие выстрелы из безоткатного 75-миллиметрового орудия, оставшегося у повстанцев.

Наконец со стороны моря появились штурмовики. Они вырвались из-под туч и летели на бреющем полете на высоте не более ста футов. На головы аду посыпались бомбы. Это отбило у нападавших охоту наступать. Атака захлебнулась. Они бросились бежать, унося с собой раненых и убитых. Позже он узнает, что вместе со своими ребятами противостоял примерно тремстам-четыремстам повстанцам и отправил в рай около сотни.

Он лежал на крыше все того же дзота. Потом перевернулся на спину и стал хохотать. Интересно, что сказала бы про него сейчас тетя Мей?…

Хромой мужчина, лежавший в палате интенсивной терапии Лондонского королевского госпиталя, по-прежнему находился очень, очень далеко.

День шестой — воскресенье

Джек Бернс был приверженцем незатейливых удовольствий и страшно любил понежиться в постели по утрам в выходной. Но сегодня не получилось. Ровно в семь пятнадцать зазвонил телефон. Звонил дежурный сержант из «каталажки Доувер».

— Тут пришел один человек. Говорит, что выводит свою собаку гулять рано по утрам, — сказал сержант.

Бернс сонно прикинул про себя, сколько времени может уйти на то, чтоб придушить этого проклятого сержанта.

— Он принес бумажник, — продолжал тот. — Сказал, что собака нашла где-то на свалке, примерно в полумиле от дома.

Тут Бернс сразу проснулся:

— Бумажник? Такой пластиковый, дешевый, черный?

— Да. А вы что, уже видели?

— Задержите его. Попросите немного подождать. Буду через двадцать минут.

Хозяином собаки оказался пенсионер, мистер Роберт Уиттейкер, подтянутый и аккуратный старикан с прямой спиной. Он сидел в приемной и держал обеими руками кружку горячего чая.

Мистер Уиттейкер дал показания, подписал их и ушел. Бернс вызвал по телефону сыскную группу и попросил ее сердитого и вечно мрачного начальника обыскать свалку дюйм за дюймом. И чтоб доложили о результатах к вечеру. Дождя не было дня четыре, но небо затянули тяжелые плотные облака, и он не хотел, чтоб содержимое, выпавшее или выброшенное из бумажника, промокло.

И вот наконец Бернс приступил к осмотру бумажника. Заметил вмятины, оставшиеся от собачьих зубов, сероватую полоску высохшей слюны. Но что еще он может ему рассказать? Инспектор осторожно взял бумажник пинцетом и опустил в пластиковый пакет. Потом позвонил в отдел криминалистики. Нужно снять отпечатки пальцев. Да, знаю, что воскресенье, но дело не терпит отлагательств.

За день поисковики набрали целых восемь цилиндрических контейнеров мусора, собранного со свалки и прилежащих к ней клочков пожухлой травы, что росла вдоль Мандела Роуд. Разборка его затянулась до поздней ночи.

Однако детективы не нашли ничего, что могло бы лежать в бумажнике пострадавшего. А сам бумажник, как заявил мистер Уиттейкер и подтвердил Бернс, был абсолютно пуст.

День седьмой — понедельник

Он лежал, свернувшись калачиком и снедаемый страхом, в темной комнате. Лишь ночник, слабо и трепетно мерцающий во мраке, отбрасывал причудливые подвижные тени на потолок и дальний от него угол. Он слышал, как другие мальчики, обитатели сиротского приюта, что-то бормочут во сне, а иногда даже тихонько постанывают — видно, им снилось что-то страшное. Он не знал, что ему делать и куда идти теперь, когда мамы с папой не стало. Знал лишь одно: он один, совершенно один, и боялся этого нового места и того, что произойдет с ним дальше.

Должно быть, он все же задремал, но проснулся сразу, как только отворилась дверь. В комнату упал продолговатый луч света из коридора. И вот она уже склоняется над ним, и нежные ее руки плотнее подтыкают одеяло, гладят по лицу, откидывают влажные от пота волосы со лба.

— Ну, тихо, тихо, малыш. Не спится, да? Будь хорошим мальчиком, засыпай поскорей, и во сне за тобой будет приглядывать сам господь бог и все его ангелы, А утром проснешься, и тетя Мей снова придет к тебе.

И он утешился и провалился в долгую теплую темноту бесконечной ночи.

Позвонила дежурная медсестра Лондонского королевского госпиталя. Сперва она попробовала найти Бернса в участке на Доувер. Но там его не оказалось, зато ей продиктовали его домашний номер, который он оставил на тот случай, если будут звонить из реанимационного отделения.

— Детектив Бернс? Говорят из Лондонского королевского. Мне очень жаль, но вынуждена сообщить вам, что пациент, которым вы так интересовались, тот, без имени и фамилии, что лежал у нас в палате интенсивной терапии… так вот, он скончался сегодня в шесть десять утра.

Джек Бернс опустил трубку на рычаг. Начался новый день. Теперь на руках у него дело об убийстве, что автоматически повышало последнее в статусе. Назначат вскрытие, и он должен на нем присутствовать. А двух животных, что содержатся в Вилле, должны снова привезти в Хайбери и ознакомить с новой формулировкой обвинения.

Это, в свою очередь, означало, что следует уведомить секретаря суда в магистрате, а также защитника, мистера Лу Слейда. Формальности, опять эти формальности, но их надо выполнять, и выполнять правильно. Теперь уж Прайсу и Корнишу точно не отвертеться, сколько там ни старайся умные и хитрые адвокаты. Бернс добьется того, чтобы долгие-долгие годы эти твари не видели ничего, кроме серых каменных стен тюрьмы.

В Лондонском королевском госпитале имелся свой маленький морг, а также отделение патолого-анатомии, где в середине дня и должно было состояться вскрытие. Проводил его мистер Лоренс Гамильтон из института судебной медицины.

Странные все же существа, эти патологоанатомы, думал Бернс. Делают работу, от которой лично его просто тошнит. И некоторые еще умудряются улыбаться и отпускать при этом шутки, разрезая и распиливая трупы на мелкие кусочки. Другие же, склонные к научным изысканиям, воспринимают каждое свое открытие с мальчишеским энтузиазмом, точно энтомолог, открывший какую-то удивительную новую бабочку. Третьи же были мрачны и отделывались односложными восклицаниями. Мистер Гамильтон принадлежал к первому разряду. Воспринимал жизнь оптимистично, а свою работу считал просто замечательной.

За годы службы в полиции Джеку Бернсу довелось присутствовать на нескольких вскрытиях, но его по-прежнему тошнило от запаха эфира и формальдегида. Когда дисковая пила с визгом врезалась в череп, он отвернулся и стал разглядывать карты и диаграммы, висевшие на стене.

— Господи ты боже, ну и отметелили же этого бедолагу! — заметил доктор Гамильтон, разглядывая бледное, покрытое синяками тело на столе.

— Забили до смерти. В прошлый вторник, — сказал Бернс. — А через шесть дней умер.

— К сожалению, «забили до смерти» не может быть формулировкой заключения, которое я подпишу, — добродушно заметил Гамильтон. И начал резать, диктуя все свои открытия сестре анатомического театра, а также в микрофон, подсоединенный к портативному магнитофону, который она носила за ним, пока он перемещался вокруг стола.

Заняло это час, если не больше. Повреждений было множество, и мистер Гамильтон обратил отдельное внимание на старую рану — раздробленную кость правого бедра, фрагменты которой соединялись специальными стальными скобами, от чего, собственно, мужчина и остался хромым на всю жизнь.

— Такое впечатление, что его сбил грузовик, — сказал Гамильтон. — Ужасные повреждения. — И он указал на шрамы в тех местах, где кость проколола мышечную ткань, и другие, более аккуратные, оставшиеся после старой операции.

Все остальные повреждения, а их было множество, нанесли пострадавшему в прошлый вторник: вывих левой руки при падении на тротуар, выбитые передние зубы, три сломанных ребра, сломанная скула. Бернс проверил правую руку. Карл Бейтмен был прав. Ни следа каких-либо повреждений. Странно.

— Причина смерти? — спросил он наконец.

— Узнаете о ней из моего официального отчета, мистер Бернс. — Ну, разумеется, доктор Гамильтон должен был стать главным свидетелем обвинения. — Но, строго между нами, обширное повреждение ствола головного мозга. Нейрохирург сделал все, что мог, но этого не заметил. Сканирование не показывает такого рода повреждений. Ну и общее состояние тоже сыграло роль. Множественные травмы, каждая из которых в отдельности не представляла угрозы для жизни, но все вместе они привели к столь печальному исходу. А теперь надо придать покойнику пристойный вид, чтобы передать его родственникам. У него есть родственники?

— Не знаю, — ответил Бернс. — Я даже имени его до сих пор не знаю.

Затем он занялся формальностями, готовясь к завтрашнему дню. Связался с секретарем суда магистрата, затем звонил в Пентонвилль и Лу Слейду. Адвокат сдержанно выразил свои сожаления. Его полномочия на этом заканчивались, и все утро он провел, пытаясь найти барристера, которому можно было бы передать дело. Но тут, как и в случае с Бернсом, сыграл роль августовский синдром — половина людей была в отпуске. Однако ему все же удалось выйти на молодого защитника из бывшего Суда королевской скамьи[9], и тот согласился взять дело. Уговаривая его, Лу Слейд особо напирал на тот факт, что теперь здесь фигурирует убийство, а стало быть, процесс вызовет куда больший интерес. В крайнем случае…

— В крайнем случае я добьюсь права защищать их, — сказал он.

— Смотрите, не перестарайтесь, мистер Слейд, — буркнул Бернс и повесил трубку.

В середине дня пришли плохие новости. Подгоняемые суперинтендантом Парфиттом эксперты-криминалисты выдали результат. На одежде Прайса и Корниша не было обнаружено ни крови, ни волокон ткани с чужой одежды, что указывало бы на физический контакт с убитым. Кровь на футболке принадлежала ее владельцу, Прайсу.

Бернс отнесся к этой новости философски. Если бы мужчины схватились врукопашную, тогда микроскопические волокна ткани могли попасть с одного предмета туалета на другой. Прайс с Корнишем были, разумеется, слишком тупы, чтобы предвидеть это, а также быть в курсе всех последних разработок в области криминалистики. Бернс и сам порой изумлялся, как далеко шагнула наука вперед за последние двадцать лет. Когда он только начинал в полиции, о таких тонкостях и слыхом не слыхивали.

Но хромающего мужчину сбили с ног пинком сзади. А уж когда он оказался на тротуаре, негодяи обрабатывали свою жертву только носками тяжелых ботинок. И через двадцать четыре часа, когда Прайса с Корнишем арестовали и сняли с них эти самые ботинки, те за долгий день успели покрыться толстым слоем пыли и грязи, и никаких улик, которые можно было бы предъявить в суде, экспертиза не выявила.

Однако звонок из отдела по работе с отпечатками пальцев с лихвой возместил Бернсу все эти неприятные новости. На бумажнике была обнаружена собачья слюна и три набора отпечатков пальцев. Один соответствовал отпечаткам пострадавшего, владельца этого самого бумажника. Другие принадлежали мистеру Уиттейкеру, который, как подобает добропорядочному гражданину, согласился, чтоб с него сняли отпечатки в интересах следствия. И наконец, третьи принадлежали не кому иному, как Гарри Корнишу. Услышал эту новость, Бернс так возбудился, что вскочил, продолжая прижимать телефонную трубку к уху.

— Вы уверены? Никакой ошибки?

— Джек, для подтверждения полного соответствия необходимо набрать шестнадцать характеристик сходства. А у меня их ровно двадцать одна. Так что вероятность совпадения на сто процентов с хвостиком.

Что ж, этот криминалист также станет на суде свидетелем обвинения. Бернс поблагодарил его и положил трубку.

— Ну вот я и достал тебя, ублюдок! — воскликнул он, обращаясь к растению в горшке.

Правда, оставалась еще одна проблема, и это его беспокоило. Кем был погибший? Что привело его в Эдмонтон? Неужели он оказался там только для того, чтоб купить букетик дешевых цветов и положить их на могилу давно умершей женщины? Есть ли у него семья, где она? Возможно, отдыхает где-нибудь на побережье, как его Дженни? Была ли у него работа, коллеги? Почему никто не объявил его в розыск? Как мог он нанести столь сильный удар, расквасить нос Прайсу и при этом не повредить костяшек правой руки? Почему вообще он оказал бандитам сопротивление? Ради какого-то несчастного бумажника с несколькими мелкими купюрами?… Но тут Люк Скиннер подкинул идею:

— Констебль, который первым прибыл на место происшествия. Он наклонился над пострадавшим и видел его лицо до того, как оно начало распухать. И врачи «Скорой», которые занимались им, еще когда он лежал на тротуаре, а потом в машине. Что, если пригласить их и вызвать нашего художника?…

Через лондонскую службу «Скорой» Бернс нашел врача, и тот, услышав, что пациент его умер, согласился помочь. Завтра он выходил в утреннюю смену, но где-то после двух должен был освободиться.

Констебль, первым прибывший на место происшествия, работал в участке на Доувер, и Бернсу не составило труда узнать его имя по регистрационному журналу вызовов. Затем он созвонился со Скотленд-Ярдом, и опытный художник-портретист согласился подъехать завтра к двум.

В конце дня у Бернса состоялось длительное совещание с Аланом Парфиттом. Суперинтендант внимательно выслушал и рассмотрел все доказательства, собранные Бернсом, и в конце концов дал согласие.

— Здесь можно получить результат, сэр. У нас есть свидетельские показания мистера Пателя. Акты о двух опознаниях, проведенных тем же Пателем, удар по носу, последствия которого три часа спустя пришлось залечивать доктору Мелроузу, а также бумажник. Можем обеспечить им пожизненное.

— Да, думаю, что можем, — сказал Парфитт. — Я тебя поддержу. Завтра встречаюсь с одним большим начальником из Криминальной полиции. Думаю, что смогу убедить его пойти с нами до конца.

Новые материалы, акты, справки и показания. Папка с делом разбухала и была уже около двух дюймов в толщину. А еще должны были прибавиться подробные результаты вскрытия, официальное заключение о смерти, материалы с отпечатками пальцев из лаборатории. Но оба они пришли к выводу, что делу наконец можно дать «полный ход», и Парфитт был уверен, что убедит в этом вышестоящее начальство.

День восьмой — вторник

На следующий день Прайса с Корнишем вновь привезли в зал номер 1 суда, что на Хайбери Корнер. Председательствовал на нем все тот же мистер Стейн. Мисс Сандаран выступала от обвинения, и ее родители, сидевшие за стеклянной перегородкой, так и сияли от гордости за свою дочь. То было ее первое дело, связанное с убийством. Защитник мистер Слейд выглядел кисло.

Мистер Стейн провел процесс быстро и деловито. Секретарь зачитал новое обвинение, на сей раз — в убийстве. Мистер Слейд поднялся и в очередной раз заявил, что его клиенты полностью отрицают обвинение, и позиция зашиты остается прежней. Мистер Стейн, вопросительно приподняв бровь, взглянул на мисс Сандаран, в ответ на что та заявила, что обвинение просит продлить срок пребывания под стражей еще на неделю.

— Мистер Слейд? — осведомился судья.

— Прошения выпустить под залог не будет, — сказал тот.

— Тогда принято, мисс Сандаран. Слушания назначаются на одиннадцать утра на следующий вторник. Уведите обвиняемых.

Прайс с Корнишем снова отправились в Билль в тюремном фургоне. Мисс Сандаран наконец получила в свое распоряжение папку с делом и была совершенно счастлива. К тому же, вернувшись в офис, она узнала, что именно в таком виде дело поступит в суд и что без ее участия там не обойдется. В течение двадцати четырех часов детективы были обязаны передать папку мистеру Слейду. Только тогда он мог начать полномасштабную подготовку к защите.

— Защита, как же, — проворчал про себя Слейд. — Да мне понадобится настоящий гений в парике, чтоб вытащить их из этого дерьма!

Тем временем составление портрета шло полным ходом. Врач с констеблем кое-как пришли к соглашению в приблизительном описании внешности мужчины, лежавшего на тротуаре, которого оба видели неделю тому назад, и художник приступил к работе. То был наглядный пример коллективного творчества. Художник рисовал, стирал, рисовал снова. Наконец на бумаге проступило лицо. Разрез глаз, коротко подстриженные на висках седые волосы, очертания подбородка. Свидетели видели мужчину только с закрытыми глазами. Художник открыл ему глаза, и теперь на них смотрел человек, тот, каким он когда-то был, а не тем, во что превратился сейчас — кусок разрезанного, а затем сшитого по кусочкам мяса в холодильнике морга.

Затем к делу приступил Люк Скиннер. Связался со своим знакомым из бюро по связям с общественностью Скотленд-Ярда и попросил его распространить в завтрашнем выпуске «Ивнинг стандард» информацию. Затем, уже вечером, оба они встретились с корреспондентом, ведущим в газете раздел криминальной хроники. Все понимали, что август — это мертвый сезон. Что не хватает конкретики. Но корреспондент согласился и был готов сочинить историю. Он уже представлял себе броский заголовок: «ЗАБИТ ДО СМЕРТИ, ВЫ ЗНАЕТЕ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА?» К портрету должно было прилагаться подробное описание внешности погибшего с упором на особую примету, хромоту, вызванную серьезной травмой правого бедра. Скиннер понимал, что это их последний шанс.

День девятый — среда

«Ивнинг стандард» — единственная в Лондоне вечерняя газета, пользующаяся большой популярностью в столице и юго-восточных регионах страны. Скиннеру повезло. Особо интересных новостей в том выпуске не было, а потому редакторы «Стандард» поместили портрет на первую полосу. «ВЫ ЗНАЕТЕ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА?» — гласил заголовок над ней. А чуть ниже была напечатана ссылка на детали и подробности, которые следовало искать внутри номера.

В словесном описании указывался приблизительный возраст, рост, телосложение, цвет волос и глаз, одежда, бывшая на погибшем в момент нападения. В конце высказывалось предположение, что этот мужчина посещал местное кладбище с целью положить букет цветов на могилу некой Мейвис Холл и шел обратно, к автобусной остановке, когда на него напали. В разделе «Особые приметы» подчеркивалось, что мужчина хромал, что у него лет двадцать тому назад была серьезно повреждена правая нога. Приводилось подробное описание полученной им травмы.

Бернс и Скиннер с надеждой прождали весь следующий день, однако ни одного звонка не поступило. И за весь второй, и за третий день — тоже. Надежда начала угасать.

В суде коронера было проведено чисто формальное заседание. Коронер отверг прошение о разрешении похоронить убитого в безымянной могиле. И постановил держать тело в морге до тех пор, пока не отыщется кто-то из родственников или близких.

— Все это очень странно и грустно, приятель, — сказал Скиннер Бернсу на обратном пути в участок. — Живешь в таком огромном городе, как Лондон, вокруг тебя миллионы людей. Но ты всегда одинок, вечно сам по себе. И никому нет до тебя дела. Как нет дела до этого несчастного, который словно и не существовал на этом свете.

— Кто-то должен быть, — ответил Бернс. — Коллеги, соседи. Может, просто в отъезде. Август, черт бы его побрал. Август.

День десятый — четверг

Его честь Джеймс Вэнситарт, королевский адвокат, стоял у широкого окна своего кабинета и смотрел на сады и парки и проблескивающую сквозь листву полоску Темзы. Было ему пятьдесят два, и он считался одним из самых уважаемых и преуспевающих барристеров Лондонской коллегии адвокатов. Он очень рано стал королевским адвокатом, в возрасте сорока трех лет, и, что еще более удивительно, проработал к тому времени в суде всего восемнадцать лет. Но удача всегда улыбалась ему, к тому же талантом он был наделен незаурядным. Десять лет тому назад он работал младшим помощником старого королевского адвоката. Тот внезапно заболел во время процесса, и дело пришлось вести Вэнситарту. И он очень понравился судье, который не хотел прерывать слушаний и начинать все сначала. Мало того, он с блеском защищал обвиняемого и выиграл процесс. Суд единодушно сошелся во мнении, что именно блестящие ораторские данные, а также знания и умение, проявленные Вэнситартом, помогли переубедить жюри присяжных. А позже возникли новые обстоятельства по этому делу, доказывающие, что подсудимый был действительно невиновен.

Заявка Вэнситарта о вступлении в коллегию адвокатов рассматривалась весь следующий год и не встретила особого сопротивления со стороны лорд-канцлера, председателя королевской юридической комиссии, и это несмотря на то, что у власти тогда находились консерваторы. Его отец, граф Эссендонский, был представителем от тори в палате лордов, возможно, назначение обошлось не без его участия. В коллегии адвокатов и в клубах на Сент-Джеймс искренне полагали, что второй сын Джонни Эссендона вполне достоин своего отца. И очень умный парень, но это уже и не столь важно.

Вэнситарт отошел от окна, приблизился к письменному столу и, нажав на кнопку, вызвал главного своего помощника. Вот уже на протяжении двадцати лет Майкл, или Майк, Гриди контролировал тридцать барристеров с точностью и неумолимостью хорошо смазанного механизма. Он заметил молодого Вэнситарта незадолго до того, как тот впервые появился в суде, и убедил руководство пригласить его на работу. И не ошибся: пятнадцать лет спустя младший помощник барристера стал настоящей звездой адвокатуры. Все в жизни Вэнситарта складывалось как нельзя лучше. Очаровательная жена, художница-портретистка, поместье в Беркшире, два сына, ученики частной школы в Харроу, довершали эту идиллическую картину. Дверь бесшумно отворилась, в элегантный, отделанный деревянными панелями кабинет вошел Майк Гриди.

— Надеюсь, тебе известно, Майк, что я крайне редко беру дела по общественной защите?

— Для меня, чем меньше, тем лучше, сэр.

— Но хоть изредка-то можно? Скажем, раз в год? Тем самым я как бы отдаю долг обществу, да и для имиджа вовсе не плохо, верно?

— Ну раз в год еще куда ни шло. Нормальный показатель. К чему совать в пудинг лишние яйца? Но увлекаться этим не стоит, мистер Ви.

Вэнситарт рассмеялся. Гриди отвечал также за финансы, и хотя подведомственное ему подразделение считалось одним из богатейших в коллегии, терпеть не мог, когда его барристеры брались за общественную защиту, получая при этом сущие крохи. Впрочем, причуды и капризы шефа следовало уважать. Но не слишком им попустительствовать.

— И что за дело у вас на уме?

— Есть одно, довольно занятное, проходит в Хайбери. Двое молодых людей обвиняются в ограблении и убийстве случайного прохожего. Оба клянутся, что не делали этого. Может оказаться правдой. Некие Прайс и Корниш. Может, выясните, кто их защитник, и передадите, чтоб он со мной связался?

Час спустя Лу Слейд стоял и смотрел на телефон с таким видом, точно тот вдруг превратился в золотой слиток, усыпанный драгоценностями.

— Вэнситарт? — недоверчиво прошептал он. — Сам Джеймс Вэнситарт собственной персоной?…

Затем он взял себя в руки и набрал номер, который продиктовал ему секретарь Майка Гриди.

— Да, разумеется. О, я очень польщен. И удивлен, следует признаться. Да, конечно, я подожду.

В трубке послышались щелчки, а затем голос королевского адвоката.

— Страшно рад, что вы перезвонили, мистер Слейд.

Голос уверенный, приятный, любезный, с такими красивыми модуляциями. «Итон, — подумал Слейд, — или Харроу, и, о, королевская конная гвардия!..»

Беседа была краткой, но вполне содержательной. Слейд был просто счастлив посвятить мистера Вэнситарта в детали процесса по делу Ее Величество королева против Прайса и Корниша. Да, у него есть материалы обвинения. Пришли как раз сегодня утром. И он будет просто счастлив приехать в Темпл[10] для первых переговоров с новым барристером своих клиентов. Встречу назначили на два часа дня.

Вэнситарт оказался именно таким, каким представлял его себе Слейд: раскованный, уверенный в себе, любезный, весь так и лучится обаянием. Он угощал гостя чаем в чашках из костяного фарфора и, заметив на двух пальцах его правой руки желтоватые пятна, протянул серебряный портсигар, где лежали дорогие балканские сигареты «Собрание». Слейд с благодарностью закурил. Вообще-то он был славным парнем из Ист-Энда, просто все эти мерзавцы и ублюдки испортили ему характер. Вэнситарт покосился на папку с делом, однако открывать ее не стал.

— Скажите мне, мистер Слейд, как вы оцениваете это дело? Просто перескажите его своими словами.

Слейд был польщен, что неудивительно. Вот уж действительно славный выдался день. И принялся пересказывать события прошедшей недели с того самого момента, когда его оторвали от ужина и вызвали в «каталажку Доувер».

— Так, стало быть, этот мистер Патель ключевой и одновременно единственный свидетель, — заметил Вэнситарт, когда он закончил. — А все остальное — чистой воды домыслы? И это все, чем располагает обвинение?

— Да, это все.

В распоряжении Слейда был всего час в конторе и потом еще час в такси, чтоб ознакомиться с содержимым папки. Но этого оказалось вполне достаточно.

— Тем не менее позиции обвинения довольно сильны, это следует признать. А у ваших клиентов нет алиби. Они утверждают, что то ли валялись в постели, то ли шлялись по улицам в компании друг друга, когда все это произошло.

Вэнситарт поднялся, вынудив тем самым Слейда отставить недопитую чашку и загасить окурок в пепельнице перед тем, как последовать его примеру.

— Вы были очень добры, что посетили меня лично, — сказал Вэнситарт, провожая Слейда к двери. — И мне почему-то кажется, что, если мы и дальше будем работать вместе, такие личные встречи — лучший вариант. И еще я страшно благодарен вам за помощь.

А затем он сказал, что изучит материалы сегодня же вечером и позвонит Слейду завтра в офис. Слейд объяснил, что все утро будет в суде, а потому звонок назначили на три часа дня.

День одиннадцатый — пятница

Звонок раздался ровно в три.

— Интересное, доложу вам, дельце, мистер Слейд, вы согласны? И позиции обвинения очень сильные, но не сказал бы, что непоколебимые.

— Да, сильные, особенно если этот Патель выступит со своими показаниями, мистер Вэнситарт.

— Именно, я тоже так считаю. А теперь скажите-ка мне, давали ли наши клиенты какие-либо объяснения по поводу появления отпечатков их пальцев на бумажнике или же обращения к врачу в связи со сломанным носом через три часа после нападения?

— Нет. Они, знай себе, твердят одно: «Не знаю» или «Не помню». Не слишком смышленые ребята.

— Увы, что тут поделаешь! Но лично я считаю, нам понадобится пара приемлемых объяснений. Полагаю, пришла пора с ними встретиться. Навестить их в Вилле.

Слейд был потрясен. Этот Вэнситарт с ходу брал, что называется, быка за рога.

— Боюсь, что в понедельник мне весь день придется проторчать в суде, — сказал он. — А с утра во вторник состоятся слушания по поводу продления срока содержания под стражей. Хотя… знаете что, мы можем поговорить с ними в Хайбери Корнер, до того, как их увезут обратно в тюрьму.

— Да-а-а. Хотя во вторник я надеялся лично посетить это заседание в магистрате. Предпринять, знаете ли, эдакую ознакомительную вылазку. И хотелось бы перед тем знать, на чем мы стоим. Терпеть не могу беспокоить людей по выходным, но как насчет завтра? Вам удобно?

Слейд снова удивился. Вылазку, это надо же! Ему и в голову не приходило, что столь высокопоставленный член королевской коллегии адвокатов захочет посетить чисто формальное заседание суда в магистрате, связанное с продлением срока заключения. И они договорились встретиться в тюрьме Пентонвилль в десять утра. Слейд обещал договориться с тюремным начальством.

День двенадцатый — суббота

Должно быть, произошла какая-то путаница. Мистер Вэнситарт был в тюрьме уже без четверти девять. Офицеру, дежурившему в зале свиданий, этот посетитель показался вежливым, но чересчур настойчивым. Твердил, что свидание назначено на девять, а не на десять и что он очень занятой человек. А официальный защитник подойдет попозже. Посоветовавшись с вышестоящим начальством, офицер подозвал помощника и приказал ему проводить мистера Вэнситарта в комнату для посетителей. В пять минут десятого туда ввели обоих заключенных. Они злобно и недоверчиво уставились на адвоката. Надо сказать, того это нисколько не смутило.

Сопровождавший заключенных охранник вышел из комнаты. Мужчины уселись за стол напротив Вэнситарта. Тот тоже сел и достал папку с делом. Затем подтолкнул через стол пачку сигарет и коробок спичек. Прайс с Корнишем жадно закурили.

— Да, молодые люди, вляпались вы в историю, — заметил адвокат.

И пролистал папку, а заключенные продолжали разглядывать его сквозь пелену дыма.

— Мистер Корниш… — он поднял глаза на длинноволосого Гарри Корниша.

— Одна из наших проблем — бумажник. Его обнаружил в субботу утром некий господин, выгуливающий свою собаку. Нашел на свалке, в траве, за изгородью, прямо у Мандела Роуд. В том, что бумажник принадлежал погибшему, сомнений нет, на нем найдены его отпечатки. И, к сожалению, ваши тоже.

— Ничего не знаю, — буркнул Гарри Корниш.

— Нет, конечно, и это понятно. Память штука ненадежная, особенно когда человек слишком занят. Но следует найти какое-то невинное и приемлемое объяснение. Так что, полагаю, вы собирались сказать мне следующее: утром в среду, на другой день после того нападения, вы оба шли по Мандела Роуд, направлялись в кафешку позавтракать и вдруг увидели — лежит в канаве бумажник. Так?

Корниш не принадлежал к разряду умников или интеллектуалов, но хитростью обделен не был. Вэнситарт заметил, как блеснули его глаза.

— Ага, — кивнул он, — так оно и было.

— Стало быть, именно это вы и собирались мне сказать. И скажете на ближайшем заседании. А я вам поверю. А чтоб придать этой версии достоверности, скажете, что из чистого любопытства решили посмотреть, что там, в бумажнике, нагнулись, подняли его, ну и, разумеется, на нем остались ваши отпечатки.

— Точно! — сказал Корниш. — Поднял и глянул.

— Однако бумажник, увы, оказался пуст, верно? Ни черта, ни единого пенни. Ну и вы, недолго думая, размахнулись и забросили его подальше. За изгородь, где находилась свалка. И где потом его нашла собака. Что-то в этом роде?…

— Ага, — кивнул Корниш. Ему начал нравиться этот незнакомый джентльмен. Умный, чертяка! Вэнситарт достал из кейса пачку разлинованной бумаги. И быстро начал записывать показания, которые только что сам придумал.

— Ну вот, это ваши объяснения. Прочтите, пожалуйста, и, если согласны с тем, что здесь написано, что все произошло именно так, подпишите.

Корниш читал медленно, но в конце концов все же осилил текст и накарябал внизу подпись.

— Теперь вторая проблема. Ваш нос, мистер Прайс.

Пластырь сняли, но нос оставался распухшим и деформированным.

— Есть показания о том, что вы примерно в пять вечера того же дня, когда произошло нападение на этого несчастного человека на Пэредайз Уэй, обратились в госпиталь на Сент-Эннз Роуд. Обратились в отделение травматологии. И там выяснилось, что у вас сломан нос. Так?

— Так больно ж было, просто мочи нет! — сказал Прайс.

— Скажите, друзья мои, вы, наверное, не прочь пропустить иногда по кружечке-другой пива?

Они закивали.

— И наверняка заглянули в какой-нибудь паб в понедельник вечером?

Парни тупо смотрели на него. Затем Корниш кивнул.

— Было дело. В «Кингз», что на Фарроу-стрит.

— Сидели там, пили, и, кроме вас, в «Кингз» были и другие посетители, и бармен тоже вас видел?…

Они снова дружно закивали.

— В понедельник вечером, накануне того дня, когда произошло нападение? Снова кивки.

— Так вот, тогда вы скажете мне, что мистер Прайс перебрал. По пути домой захотел пописать в канаву, но споткнулся в темноте о бордюрный камень, упал и ударился лицом о припаркованную рядом машину. Ну и, естественно, расквасил свой драгоценный нос, так?

Корниш ухватил Прайса за рукав.

— Запомни, Марк, именно так оно и было.

— Итак, что у нас имеется? Разбитый нос, кровь так и хлещет из него. И что вы делаете? Снимаете свою футболку и прижимаете к лицу, чтобы остановить кровотечение. Потом приходите домой. Кровь вроде бы остановилась. И поскольку оба вы пьяны, то крепко засыпаете и просыпаетесь только в полдень следующего дня, а именно во вторник. Так?

Корниш ухмыльнулся.

— Именно. Усек, Марк?

— Но есть временной зазор примерно часов в пять до того как вы обратились в больницу. Так чем вы занимались эти пять часов, позвольте спросить? Уверен, вы скажете мне следующее: вы просто не понимали, что нос сломан, что все настолько серьезно. И не хотели поднимать шум по пустякам. И только благодаря уговорам вашего приятеля согласились наконец обратиться к врачу, потому как боль все не проходила. Ну и вот, примерно около пяти приехали в эту самую больницу, показаться врачу.

Прайс энергично закивал.

— Но все это, разумеется, было уже после ленча. Возможно, вы съели по горячему блюду где-нибудь в кафе для работяг, сидели там, скажем, от часу дня до половины третьего? Нашли на столе экземпляр «Сан», просмотрели страничку, где напечатаны результаты скачек, что-то в этом роде? Кстати, названия кафе не помните?

Бандиты отрицательно замотали головами.

— Ладно, неважно. В том районе их сотни, всех не упомнишь. Но к Мидоудин Гроув в тот день вы и на пушечный выстрел не приближались, верно?

— Не-а, — ответил Корниш. — Просто зашли в одну забегаловку. И жрали там чипсы с яичницей вплоть до половины третьего.

— И обычно вы в эту забегаловку не заходите?

— Не, никогда. Просто шли по улице, увидели, дай, думаем, заскочим чего-нибудь перехватить. А название, нет, не помню.

— Что ж, выглядит довольно убедительно. Присяжные должны поверить. Если, конечно, будете твердо придерживаться этих показаний. И не сметь ничего менять! Излагать коротко и просто. Ясно?

Они закивали. Мистер Вэнситарт написал второе объяснение на специальном бланке с версией Прайса относительно его носа. Прайс почти не умел читать. Но тем не менее подписал. Адвокат вложил листки с записями в дело. Тут вошел растерянный и смущенный Лу Слейд. Вэнситарт поднялся.

— О господи, мистер Слейд! Прошу прощения, но это моя ошибка, я перепутал время. Мне почему-то показалось, что вы сказали в девять. Но ничего страшного. Мы с клиентами как раз только что закончили.

И он дружески улыбнулся Прайсу с Корнишем.

— Что ж, тогда до встречи в суде во вторник. Только не стоит распространяться на эту тему. И смотрите, чтоб соседям по камере — ни гугу! Там всегда полно стукачей.

Затем он любезно предложил вконец сбитому с толку Слейду довезти его до дома в своем «Бентли». По пути Слейд прочел два новых показания.

— Вот так уже лучше, — заметил он. — Куда как лучше. Два прекрасных аргумента в пользу защиты. Просто удивляюсь, почему эти болваны сразу мне не сказали. Таким образом, у нас остается только этот Патель…

— О, да, мистер Виджей Патель. Честный человек. Добропорядочный гражданин. Возможно, даже настолько честный, что признается, что мог и ошибиться.

Мистер Слейд сильно сомневался в этом, но затем вспомнил, что по части умения вести перекрестный допрос Вэнситарт мог сравниться разве что с великим Джорджем Карменом. И начал смотреть на вещи веселей. Этот выдающийся барристер будет присутствовать на заседании суда магистрата во вторник. Появится там без всякого предупреждения. О, это должно спутать все их карты! И Слейд заулыбался.

День пятнадцатый — вторник

Карты были спутаны. Мисс Прабани Сандаран находилась на своем месте, сидела за длинным столом напротив судьи, когда дверь распахнулась и в зал заседаний вошел Джеймс Вэнситарт собственной персоной. И уселся в нескольких футах от нее, там, где обычно сидят защитники. Она недоуменно заморгала. Барристер дружелюбно кивнул ей и улыбнулся.

Меж тем судья Джонатан Стейн делал выписки из предыдущего дела. Лишь сдержанность, выработанная за долгие годы работы в присутственном месте, помогла ему ничем не выказать удивления. Лу Слейд сидел прямо за спиной у Вэнситарта.

— Ввести Прайса и Корниша! — распорядился секретарь суда.

Бандитов ввели в зал в наручниках в сопровождении тюремных офицеров охраны. Вэнситарт поднялся.

— Имею честь представиться суду. Я — Джеймс Вэнситарт, и я представляю интересы обвиняемых при помощи и поддержке моего друга, мистера Луиса Слейда.

Он сел. Судья окинул его задумчивым взглядом.

— Насколько мне известно, мистер Вэнситарт, эти слушания имеют целью лишь продлить срок содержания под стражей обвиняемых еще на неделю.

Он хотел добавить: «И не более того», но сдержался. Вэнситарт коротко кивнул.

— Именно так, сэр.

— Что ж, прекрасно. Мисс Сандаран, можете начинать.

— Благодарю вас, сэр. Обвинение просит продлить срок содержания под стражей обвиняемых Марка Прайса и Гарри Корниша еще на неделю.

Джонатан Стейн опасливо покосился на Вэнситарта. Неужели он сейчас поднимется и заявит…

— Прошения об освобождении под залог не будет, сэр, — сказал барристер.

— Очень хорошо. Ваше прошение удовлетворено, мисс Сандаран.

Стейн недоумевал, что, черт возьми, все это означает? Но тут снова поднялся Вэнситарт:

— Тем не менее защита хотела бы обратиться к суду со следующим заявлением.

— Очень хорошо. Прошу вас.

— Защита хотела бы знать, сэр, намерено ли обвинение провести какие-либо дополнительные расследования по этому делу, или же на данный момент следствие считается завершенным?

Он сел и взглянул на мисс Сандаран. Та пыталась ничем не выдавать волнения, но сердце у нее тревожно заныло. Она привыкла придерживаться заранее предопределенного сценария, вести процедуру, как ее учили в юридическом колледже. И вдруг этот человек смешал все карты.

Сидевший позади детектив Джек Бернс наклонился и что-то зашептал ей на ушко.

— Насколько я поняла, сэр, личность погибшего до сих пор не установлена, и расследование в этом направлении все еще продолжается.

Тут Вэнситарт снова вскочил:

— Должен заявить суду, что защита вовсе не отрицает сам факт трагической гибели этого человека. Увы, несчастный не может восстать из гроба и дать какие-либо показания в пользу той или другой стороны. И суть не в установлении его личности. А потому защита вновь задает все тот же вопрос: готово ли обвинение передать дело на рассмотрение суда высшей инстанции?

В зале наступило гробовое молчание.

— Мисс Сандаран? — осторожно спросил судья.

Она испытывала примерно те же ощущения, какие испытывает пилот во время своего первого самостоятельного тренировочного полета. Мотор только что взорвался, и вот ее спрашивают, что она собирается предпринять по этому поводу.

— Обвинение считает дело завершенным, сэр.

Вэнситарт снова на ногах.

— В таком случае, ваша честь, я просил бы назначить судебное заседание прямо на следующей неделе. Всем нам прекрасно известно изречение: «Отсроченное правосудие — это все равно что отсутствие правосудия». Мои клиенты находятся в заключении вот уже две недели за преступление, которого они, судя по настойчивым их заверениям, не совершали. И вот теперь, когда обвинение и защита заявляют о полной своей готовности, слушания вновь откладываются. Это недопустимо.

Джонатан Стейн призадумался. Этот Вэнситарт выбрал рискованную стратегию. На предварительных слушаниях задача магистрата сводится вовсе не к тому, чтобы определять, виновен обвиняемый или нет. Цель магистрата — определить, имеет ли подобное дело право на существование, достаточно ли собрано улик и доказательств, чтоб можно было отправлять это дело на рассмотрение в суде высшей инстанции и назначать слушания в Центральном криминальном суде, знаменитом Олд Бейли. Как правило, барристеры появляются только там. И если грозный и многоопытный королевский адвокат Вэнситарт счел для себя возможным появиться на предварительных слушаниях в Хайбери, стало быть, он придерживается особой тактики, хочет показать, что «дела как такового» просто не существует.

— Принято, — сказал судья. — Ровно через неделю.

Стало быть, ровно через неделю они вновь собираются здесь, и это будет своего рода генеральной репетицией перед передачей дела в Олд Бейли. И этот барристер будет вести перекрестный допрос, чтобы нащупать слабые стороны в позиции обвинения. И, как правило, в подобных случаях обвинение выкладывает все свои козыри. А защита умалчивает о своих, вплоть до заседания в суде высшей инстанции. Причем защите запрещается лишь одно: выходить с заявлением о внезапно возникшем алиби, проверить которое у полиции просто не было времени.

— Принято. Мисс Сандаран, у вас есть ровно неделя на то, чтоб подготовить ваших свидетелей и вызвать их в суд.

День шестнадцатый — среда

Прабани Сандаран была просто в панике и поделилась своими опасениями с боссом.

— Сэр, во вторник на той неделе мне понадобится опытный барристер. Одной с Вэнситартом мне не справиться.

— Должна справиться, Прабани, просто обязана, — сказал начальник департамента. — Половина моих людей в отпуске, сама понимаешь, август, черт бы его побрал. А все остальные завалены делами просто по горло.

— Но, сэр, этот Вэнситарт… Да он живьем сожрет свидетеля обвинения!

— Не переживай, это всего лишь предварительные слушания! Чистой воды формальность. Он должен понимать, что сильно рискует, я бы на его месте не стал. Да и сам суд целиком на стороне обвинения. Вот и замечательно! Пусть получит по носу, в следующий раз не будет высовываться.

— А что, если мистер Стейн сочтет невозможным передать дело в Олд Бейли?

— Ну это уж ты через край хватила, Прабани! Нервишки у тебя шалят, вот что. Стейн никогда этого не сделает. Он человек опытный, с первого взгляда может определить, крепкое дело или нет. У нас есть опознания, подписанные мистером Пателем. И от своих свидетельских показаний он тоже отказываться не собирается. Если он выступит, Стейн тут же отправит дело в Бейли. Вообще без этого Пателя и самого дела бы не было. Так что дерзай. Ты справишься.

Днем положение осложнилось еще больше. К ней явился главный секретарь суда магистрата. В расписании неожиданно образовалась дыра. Вся пятница свободна. Согласна ли она провести слушания в пятницу? Прабани Сандаран судорожно пыталась сообразить. На ее стороне будут выступать профессионалы, не считая, конечно, главного свидетеля Пателя и собачника мистера Уиттейкера. А раз так, то они вполне могут собраться и успеть. Она сказала, что даст ответ через час, и взялась за телефон. В четыре она позвонила секретарю и заявила, что согласна.

Джеймсу Вэнситарту позвонили в пять. Он тоже согласился. В тюрьму Пентонвилль отправили уведомление. Заключенные Прайс и Корниш должны быть в суде магистрата на Хайбери в зале номер 1 ровно к десяти утра. Председательствует все тот же мистер Джонатан Стейн.

День восемнадцатый — пятница

Со стороны обвинения выступало одиннадцать свидетелей. Начали с констебля, который первым оказался на месте происшествия. Он сообщил, что в тот вторник где-то после двух сидел с напарником в припаркованной патрульной машине, как вдруг из диспетчерской поступил звонок ехать по срочному вызову на Пэредайз Уэй, где произошло нападение на человека. Что они и сделали, и прибыли на место происшествия уже через четыре минуты. На тротуаре лежал избитый мужчина, без сознания. Он пытался оказать ему первую помощь, напарник же меж тем вызвал подкрепление. Еще через пять минут приехала «Скорая» и увезла пострадавшего в больницу. Через пятнадцать минут прибыл инспектор полиции в униформе и взял все дальнейшие действия под свой контроль.

Джеймс Вэнситарт ободряюще улыбнулся молодому человеку.

— Вопросов нет, — сказал он, и констебль с чувством облегчения занял свое место в задних рядах.

Вторым свидетелем был тот самый инспектор в униформе. Ведомый мисс Сандаран, он тоже дал показания. А когда закончил, поднялся Вэнситарт.

— Скажите, инспектор, ко времени вашего появления на улице уже собрались зеваки?

— Да, сэр.

— Вы были один или в сопровождении других полицейских?

— Да, сэр. Наша группа насчитывала десять человек.

— Вы давали им поручение опросить всех присутствующих на тот случай, если среди них вдруг окажется свидетель преступления?

— Так точно, сэр.

— И ваши десять коллег обошли все квартиры в близлежащих домах, окна которых выходили на улицу и обитатели которых могли видеть, что произошло?

— Да, сэр.

— И, продолжая осмотр места происшествия, ваши коллеги не преминули обследовать все возможные пути отступления преступников, весь район все с той же целью — найти возможных свидетелей?

— Так точно, сэр.

— И сколько же времени в целом ушло на эти действия?

— Я дал отбой, когда наступили сумерки. Примерно около восьми вечера.

— Итак, все ваши десять подчиненных опрашивали людей на улице, а также жильцов окрестных домов на протяжении почти шести часов?

— Да, сэр.

— Нашли они за это время хотя бы одного свидетеля, кто видел само происшествие или же заметил двух убегающих мужчин, попадающих под описание моих клиентов?

— Нет, сэр.

— Как же это так получается? Опросив примерно сотню человек, вы не нашли среди них ни одного свидетеля, который мог бы привязать моих клиентов ко времени и месту происшествия?

— Нет, сэр, не нашли.

— Благодарю вас, инспектор. Вопросов больше нет.

Настал черед Джека Бернса. Было зачитано довольно пространное заявление, где описывался весь ход расследования — с самого начала и вплоть до момента составления окончательного обвинения Прайса и Корниша в убийстве. Затем поднялся Вэнситарт.

— Итак, вы провели очень тщательное расследование, верно, мистер Бернс?

— Надеюсь, что да, сэр.

— И ничего не упустили из виду, ни малейшей детали или подробности?

— Хотелось бы думать именно так, сэр.

— Сколько человек входило в команду поисковиков?

— Около дюжины, сэр.

— Однако они не нашли и следа крови мистера Прайса ни непосредственно на месте преступления, ни поблизости?

— Нет, сэр.

— Как же так получается? Нос сломан в двух местах, кровь хлещет фонтаном, и ни единой ее капельки не упало на тротуар?

— Пятен не нашли, сэр.

Бернс был парнем не промах, а потому не позволил барристеру поймать себя на крючок.

— А мой клиент, мистер Бернс, утверждает, что крови его там не нашли просто потому, что он повредил нос в совершенно другом месте. Что на месте преступления его в тот вторник просто не было. А теперь, мистер Бернс…

Но вместо того, чтоб задать очередной вопрос, Вэнситарт разразился пылкой речью. И эта его речь не имела целью произвести впечатление на жюри присяжных, потому как такового в зале просто не было. Нет, она была адресована исключительно судье магистрата, Джонатану Смиту, который не сводил глаз с барристера и делал в блокноте какие-то пометки. Мисс Сандаран тоже нервно строчила что-то.

— Итак, вы утверждаете, что поисковая команда прочесала весь район в поисках предмета или предметов, которые могли бы обронить злодеи?

— Да, сэр.

— И сколько же специальных контейнеров наполнили они найденным материалом?

— Двадцать, сэр.

— И затем это их содержимое прочесывали чуть ли не зубными щетками?

— Да, сэр.

— И было ли найдено в этих двадцати контейнерах хотя бы одно вещественное доказательство причастности моих клиентов к нападению?

— Нет, сэр.

— И тем не менее уже к полудню следующего дня вы занялись активными поисками мистера Прайса и мистера Корниша с целью их ареста. На каком таком основании, позвольте узнать?

— Потому что между одиннадцатью и двенадцатью этого дня на руках у меня были позитивные результаты двух опознаний.

— По фотографиям из вашего архива?

— Да, сэр.

— И опознал их не кто иной, как владелец местного магазина, мистер Виджей Патель?

— Да, сэр.

— Скажите, инспектор, сколько именно снимков просмотрел мистер Патель?

Джек Бернс сверился со своими записями.

— Семьдесят семь.

— Почему именно семьдесят семь?

— Потому что на двадцать восьмой фотографии он со всей определенностью опознал Марка Прайса, а на семьдесят седьмой — Гарри Корниша.

— Вы что же, хотите тем самым сказать, что в этом северо-восточном районе Лондона на заметке у полиции находилось ровно семьдесят семь молодых белых мужчин?

— Нет, сэр.

— Тогда, наверное, гораздо больше?

— Да, сэр.

— Сколько же снимков из архива было в то утро в вашем распоряжении, мистер Бернс?

— Около четырех сотен.

— Около четырехсот. И тем не менее вы остановились на семьдесят седьмом снимке.

— Но свидетель был совершенно уверен, что это они.

— И мистеру Пателю не была предоставлена возможность увидеть остальные триста двадцать три снимка?

Долгая пауза.

— Нет, сэр.

— Детектив инспектор Бернс, мой клиент, мистер Прайс, довольно плотный белый мужчина лет примерно двадцати пяти, с выбритой головой. Вы что же, хотите сказать суду, что в вашей картотеке, где около четырехсот снимков, не могло оказаться еще одного похожего на него мужчины?

— Нет, я не могу этого сказать.

— А я, в свою очередь, могу предположить, что таких снимков наберется с десяток. Сегодня на улицах полным-полно круглолицых молодых людей, которые бреют голову наголо. Они практически неразличимы, все на одно лицо. И, однако же, мистеру Пателю не была представлена возможность хотя бы одним глазком взглянуть на похожее лицо среди этих самых четырехсот снимков?

Молчание.

— Вы должны ответить, мистер Бернс, — осторожно подсказал судья.

— Нет, сэр, не была.

— И среди оставшихся снимков могло оказаться еще одно лицо, похожее на мистера Прайса. Но у мистера Пателя не было возможности сравнить, вернуться к первому снимку, как следует разглядеть их, сопоставить, прежде чем сделать окончательный выбор?

— Может быть, и так, сэр.

— Благодарю вас, мистер Бернс. Вопросов больше нет.

Положение становилось угрожающим. Упоминание о круглолицых молодых людях с бритой наголо головой, которые «все на одно лицо», озадачило мистера Стейна. Он тоже смотрел телевизор и представлял, как выглядят в массе своей бесчинствующие фанаты.

Мистер Карл Бейтмен был сух и лаконичен в своих показаниях. Просто описал, как мужчину в бессознательном состоянии привезли в Лондонский королевский госпиталь, как его осматривали и какие анализы проводили перед тем, как отправить в отделение нейрохирургии. Тем не менее, едва он умолк, Вэнситарт снова поднялся со своего места:

— Хотелось бы услышать одно маленькое уточнение, мистер Бейтмен. Вы осматривали правую руку пациента?

Бейтмен растерянно хмурился.

— Да, осматривал.

— Во время поступления или позже?

— Позже.

— Очевидно, по чьей-то просьбе?

— Да.

— Чьей именно, позвольте узнать?

— Детектива инспектора Бернса.

— И, по всей видимости, мистер Бернс просил вас проверить, не повреждены ли у больного костяшки пальцев правой руки, так?

— Да, сэр.

— И были ли выявлены повреждения такого рода?

— Нет.

— Скажите, как долго вы работаете в отделении срочной помощи?

— Десять лет.

— Так что врач вы, без сомнения, очень опытный. И вам наверняка доводилось видеть следы самых жестоких побоев, нанесенных кулаком по лицу, а также повреждений, которые остаются при этом на костяшках пальцев?

— Да уж, доводилось.

— И когда человек наносит удар кулаком с такой силой, что разбивает обидчику нос, ломает его в двух местах, пусть даже нос этот принадлежит человеку более крупному и сильному, скажите, должны остаться на костяшках пальцев следы?

— Думаю, да.

— И каков же процент возникновения такого рода повреждений? Примерно восемьдесят из ста, да?

— Примерно так.

— Повреждения кожи, синяки на пястных костях? Ведь они такие тонкие и хрупкие, эти пястные косточки?

— Да, скорее всего, синяки на пястных костях.

— Примерно, как бывает у боксеров, да?

— Да.

— Но ничего подобного на пальцах правой руки этого трагически погибшего человека вы не обнаружили?

— Нет.

— Благодарю вас, мистер Бейтмен.

Откуда Карлу Бейтмену было знать, что хромой мужчина нанес Прайсу по лицу куда более искусный и опасный удар. И бил при этом вовсе не крепко сжатым кулаком и наотмашь. Он ударил его нижней изогнутой частью ладони, рука его взлетела от пояса, и удар пришелся по носу снизу вверх. И не обладай Прайс поистине бычьим телосложением и силой, не будь он закален в уличных драках, хромой наверняка сбил бы его с ног, и тот мог даже потерять сознание.

Затем показания начал давать нейрохирург Пол Уиллис, но никаких вопросов к нему у Вэнситарта не возникло. Чего нельзя было сказать о докторе Мелроузе из больницы на Сент-Эннз Роуд.

— Скажите мне, доктор Мелроуз, когда вы осматривали нос мистера Прайса в прошлый вторник, где-то между пятью и пятью тридцатью вечера, кровь в ноздрях у него была?

— Да, разумеется.

— Свернувшаяся или жидкая?

— И та, и другая. У края ноздрей сгустки свернувшейся крови, ну а внутри жидкая, еще не успевшая свернуться.

— Ну а затем вы обнаружили два перелома кости и смещение хрящевых тканей?

— Да.

— Ну и постарались вернуть хрящи на место и вправить кости, придав тем самым носу прежнюю форму, а затем наложили повязку, чтоб заживление шло своим естественным путем, так?

— Да, именно так.

— Ну а если б, допустим, пострадавший проявил легкомыслие и не сразу обратился бы в больницу, а пытался бы самостоятельно и не взирая на боль вправить сломанные кости, это б вызвало новое кровотечение?

— Да, разумеется.

— Не могли бы вы сказать, сколько примерно времени прошло с момента получения вашим пациентом этой травмы и его обращением в больницу?

— Несколько часов, это точно.

— Нельзя ли поконкретней? Через сколько именно часов? Три? Десять? Больше?

— Сложно сказать. Нельзя определить с такой степенью точности.

— Тогда позвольте выдвинуть одно предположение. Молодой человек выходит в понедельник вечером прогуляться, напивается в пабе и по пути домой решает помочиться в придорожную канаву. Но тут он спотыкается о неровный бордюрный камень, падает лицом вперед и ударяется носом об откидной борт припаркованного у обочины грузовика. Может это вызвать увиденные вами повреждения?

— Теоретически это возможно.

— Так да или нет, доктор Мелроуз? Возможно?

— Да.

— Благодарю вас, доктор. Вопросов больше нет.

На самом деле Вэнситарт говорил с Джонатаном Стейном особым, закодированным языком, но смысл сказанного был судье вполне ясен и очевиден. А говорил он ему следующее: вот что произошло с моим клиентом, и если он будет придерживаться этих своих показаний, сами понимаете, никакому обвинению их не опровергнуть.

Сидевший в заднем ряду Джек Бернс отчаянно чертыхался про себя. Почему этот Мелроуз не мог со всей определенностью заявить, что со времени получения его пациентом травмы прошло никак не более четырех часов? Неужели это так трудно определить? Черт бы побрал этих честных, скрупулезных врачишек!

Мистер Пол Финч возглавлял лабораторию судебно-медицинской экспертизы. Полицейского чина не имел, но наряду с другими гражданскими специалистами и учеными работал по контракту на полицию вот уже много лет.

— Вам в лабораторию поступило довольно большое количество предметов туалета, проще говоря, одежды, взятой из квартиры, где проживали обвиняемые? — спросил его Вэнситарт.

— Да.

— И вы просматривали каждый шовчик на вещах, которые были на жертве в день нападения?

— Да.

— И с помощью последних достижений науки и техники осматривали эти вещи на предмет обнаружения микроскопических волокон, которые могли попасть с одежды обвиняемых на вещи пострадавшего и наоборот?

— Да.

— Удалось ли обнаружить хоть какие-то следы?

— Нет.

— Вы также обследовали футболку в пятнах засохшей крови?

— Да.

— И получили для сравнения пробу крови моего клиента мистера Прайса?

— Да.

— И кровь совпадала?

— Да.

— Удалось ли обнаружить на футболке следы чьей-то другой крови?

— Нет.

— Вы получили образчики крови, взятой с тротуара на Пэредайз Уэй или же с каких-либо прилегающих улиц в районе Мидоудин Гроув?

— Нет.

— Вы получили образчики крови, взятой рядом или из-под грузовика, припаркованного на Фарроу Роуд?

— На Фарроу Роуд? Нет.

— Так я и думал. Вопросов больше нет.

Мистер Гамильтон с присущей ему веселой самоуверенностью зачитал заключение о смерти. Причиной смерти, заявил он, были серьезные повреждения ствола головного мозга, вызванные путем нанесения многочисленных и сильных ударов по черепной коробке, по всей видимости, носком тяжелого ботинка.

— Скажите, — спросил его Джеймс Вэнситарт, — вы при вскрытии обследовали каждый дюйм тела жертвы?

— Разумеется.

— В том числе и правую руку?

Мистер Гамильтон зашелестел бумажками.

— О правой руке тут ничего не сказано.

— Наверное, просто потому, что на ней не было повреждений?

— Да, это единственное объяснение.

— Благодарю вас, мистер Гамильтон.

В отличие от выступавших до него профессионалов мистер Уиттейкер, хозяин наблюдательной собаки, слегка нервничал и резко выделялся среди остальных присутствующих в зале своим нарядом. На нем был блейзер с нашивками Королевского артиллерийского полка. Он имел полное право носить такие нашивки — во время Второй мировой войны мистер Уиттейкер был артиллеристом.

В клубе «За шестьдесят», который он посещал, все были приятно удивлены и взволнованы, узнав, что он будет выступать свидетелем по делу об убийстве. А вконец растерявшийся, но благодарный пес Митч был в совершенном смятении от свалившихся на него ласк, похвал и угощений.

Направляемый и поощряемый мисс Сандаран, он рассказал, как вывел Митча на обычную утреннюю прогулку, но тут вдруг начался дождь, и он, заторопившись домой, решил сократить путь и пройти через свалку, куда проник через известную ему лазейку в изгороди. Он объяснил, что Митч бежал без поводка, а потом вдруг метнулся куда-то и принес в зубах хозяину какой-то предмет. Это был бумажник. И вот, вспомнив об обращении в пятничном выпуске газеты, он принес этот самый бумажник в участок на Доувер-стрит.

Не успел он закончить свое повествование, как поднялся высокий мужчина в дорогом костюме. Мистер Уиттейкер знал таких типчиков как облупленных. Сосут из клиентов деньги, защищают всякую шваль. Да в старые добрые времена его бы просто повесили на фонарном столбе, и все бы только радовались, Мужчина был его врагом. Но враг этот улыбался ему так мило и дружелюбно.

— Раннее летнее утро, нет лучше времени для прогулок, верно? Прохладно, тихо, народу почти ни души?

— Да. Поэтому мне и нравится гулять с Митчем по утрам.

— Знаете, мне тоже. Я часто вывожу на раннюю прогулку своего Джека Рассела.

Он снова улыбнулся — сплошное дружелюбие и обаяние. Вроде бы и неплохой парень, этот блондин.

— Так, стало быть, вы шли через свалку, и ваш Митч бегал без поводка?

— Да.

— А потом вдруг подбежал к вам, и вы заметили у него в пасти какой-то предмет?

— Да.

— А вы видели, где именно он его нашел?

— Нет, точно не скажу.

— Но мог найти его, скажем, в десяти ярдах от изгороди?

— Помню, что отошел от нее ярдов на двадцать. А Митч подбежал ко мне сзади.

— Так, стало быть, он мог найти бумажник в десяти ярдах от изгороди?

— Ну, думаю, да.

— Благодарю вас, мистер Уиттейкер.

Пожилой мужчина растерялся. Секретарь делал ему знаки покинуть место для дачи свидетельских показаний. Что все это означает? В конце концов, мистера Уиттейкера проводили в зал, и он нашел свободное место в ряду возле прохода.

Работа с отпечатками пальцев — еще одна серьезная дисциплина, и для этой цели городская полиция также привлекает ученых-контрактников. Одним из таких ученых являлся мистер Клайв Адамс.

Он описал поступивший в его распоряжение бумажник и три набора отпечатков, которые на нем обнаружил. Затем исключил те, что принадлежали мистеру Уиттейкеру, нашедшему этот бумажник, а также отпечатки владельца, ныне покойного. Сравнение выявило, что оставшийся третий набор отпечатков принадлежал Гарри Прайсу. Мистер Вэнситарт поднялся.

— Были ли какие-либо из этих отпечатков смазаны?

— Несколько.

— А почему иногда отпечатки получаются смазанными, мистер Адамс?

— Ну, в том случае, если один отпечаток накладывается на другой и тогда не может служить доказательством. Или если потереть место с отпечатком о какую-то другую поверхность.

— К примеру, о подкладку кармана?

— Да.

— И какие же отпечатки были самыми четкими?

— Отпечатки мистера Уиттейкера и мистера Корниша.

— И находились они на внешней стороне бумажника?

— Да. Но еще два отпечатка Корниша найдены внутри, на внутренних поверхностях.

— В таком случае очевидно, что отпечатки мистера Уиттейкера остались на пластиковой поверхности, когда он держал бумажник в руке, и не были затем смазаны, поскольку он этот бумажник в карман не клал?

— Получается, что так.

— А отпечатки Корниша тоже остались на поверхности и тоже не были смазаны, поскольку и он, видимо, не клал этот бумажник в карман?

— Видимо, да.

— Представьте себе сцену. Человек, совершивший ограбление, убегает с места преступления. Открывает бумажник, выуживает оттуда все содержимое, затем сует бумажник в задний карман брюк. Останутся ли в таком случае на поверхности бумажника четкие его отпечатки?

— Могут остаться.

— Но если брюки эти сшиты из джинсовой ткани, и эти джинсы плотно его облегают, и он к тому же еще бежит и пробегает, скажем, с полмили?

— Ну тогда отпечатки могут оказаться несколько смазанными.

— Итак, наш беглец пробегает полмили, затем вытаскивает бумажник из заднего кармана с помощью указательного и большого пальцев с целью выбросить его… Могут ли в таком случае оказаться на бумажнике отпечатки именно этих пальцев, которые вы и обнаружили?

— Да.

— А тут появляется мистер Уиттейкер, берет этот самый бумажник, оставляет на пластиковой поверхности свои отпечатки. Скажите, разве в таком случае первые отпечатки не могут оказаться смазанными?

— Полагаю, что могут.

— В вашем заключении сказано, что на поверхности бумажника обнаружены смазанные отпечатки, как бы перекрытые более свежими отпечатками другой руки.

— Да, это так. И «нижние» не поддаются точной идентификации. Они могут принадлежать как владельцу, так и мистеру Корнишу.

Сидевший в заднем ряду Джек Бернс почувствовал, как у него тоскливо заныло в желудке. Мисс Вэрити Армитадж. Она поднимала упавший на пол цветочного магазина бумажник.

— Мистер Адамс, бумажник отобрали у покойного две недели тому назад, во вторник, около двух часов дня. В среду, примерно в это же время или чуть позже, мистера Корниша арестовала полиция. Так что он должен был оставить отпечатки на этом бумажнике за предшествующие двадцать четыре часа, вы согласны?

— Согласен.

— Но бумажник был найден только в субботу утром. Стало быть, провалялся в траве примерно от четырех с половиной до пяти с половиной суток. А отпечатки оказались вполне отчетливыми.

— Ну водой их, во всяком случае, не повредило, сэр. В сухих нормальных условиях это вполне возможно.

— В таком случае можете ли вы со всей определенностью и ответственностью утверждать, что мистер Корниш оставил отпечатки на этом бумажнике во вторник днем или в среду утром?

— Нет, сэр.

— Так вот. В среду утром двое молодых людей шли себе по улице под названием Мандела Роуд и вдруг увидели: лежит в канаве бумажник. Движимый вполне естественным любопытством, один из них нагибается и подбирает его. Открывает посмотреть, нет ли чего там внутри. Но бумажник пуст, ни денег, ни документов. Да и сам по себе никакой ценности не представляет. И тогда он размахивается и забрасывает его за сетчатую металлическую изгородь, отделяющую Мандела Роуд от свалки. И бумажник этот приземляется ярдах в десяти от изгороди. И лежит себе в высокой траве до тех пор, пока его в субботу не находит собака. Это возможно?

— Трудно сказать, сэр.

— Так да или нет, мистер Адамс? Соответствуют ли исследованные вами отпечатки такой ситуации?

— Да.

Еще одно тайное послание судье Джонатану Стейну. Вот что будет утверждать Гарри Корниш в своих показаниях, вот полное и подробное объяснение появления его отпечатков на бумажнике. Мистер Джонатан Стейн задумчиво смотрит на Вэнситарта и время от времени что-то записывает.

Остался мистер Виджей Патель. Его свидетельские показания и результаты двух опознаний выглядят непоколебимыми. Мисс Сандаран поэтапно проработала и обговорила с ним каждую деталь. Бернс заметно расслабился. Сейчас он возьмет реванш. Вэнситарт поднялся со своего места:

— Мистер Патель, вы человек, несомненно, честный.

— Надеюсь, что да, сэр.

— Человек, который при малейшем сомнении, что может ошибиться, не станет проявлять самонадеянности и отрицать саму возможность такой ошибки?

— Надеюсь, что нет.

— В своих показаниях вы утверждаете, что видели мистера Прайса со всей отчетливостью, поскольку он стоял лицом к вам, так?

— Да. Я видел его из витрины магазина. Он находился справа, повернув лицо так, что я видел его в три четверти оборота.

— Но ведь он в этот момент смотрел также на жертву. Стало быть, жертва, этот хромой мужчина, стоял отвернувшись от вас. И именно поэтому вы впоследствии не могли описать его лица.

— Да.

— А второй грабитель, мистер Корниш, согласно вашим же утверждениям, находился у жертвы за спиной. Тоже отвернувшись от вас, так?

— Ну, в общем, да.

— Тогда как же в таком случае вам удалось разглядеть его лицо?

Мистер Патель занервничал:

— Ну, в таком случае, наверное, тогда я его толком не рассмотрел. Разглядел лишь, когда они начали кружить вокруг этого несчастного, пинать его ногами.

— Скажите, мистер Патель, куда бы вы смотрели, если б сами пинали ногами лежащего на земле человека?

— Ну, на этого человека.

— Это, надо понимать, вниз, на землю, так?

— Да.

— Могу ли я с разрешения суда попросить мистера Корниша встать?

Гарри Корниш поднялся вместе с тюремным офицером-охранником, к которому был прикован наручниками. Судья Стейн взирал на эту сцену с недоумением, а Вэнситарт неумолимо гнул свое:

— Мистер Корниш, посмотрите, пожалуйста, вниз. Представьте, что вы разглядываете лежащий у ваших ног предмет.

Корниш повиновался. Длинные жирные патлы свалились на лоб и закрыли лицо. В зале повисло напряженное молчание.

— Можете сесть, мистер Корниш, — сказал Вэнситарт. А затем вновь обратился к хозяину магазина: — Насколько я понимаю, мистер Патель, вы в тот момент видели худощавого мужчину с узким лицом и длинными волосами и видели его с расстояния в тридцать ярдов. На следующий день, когда вам показали снимок худого узколицего мужчины с волосами до плеч, вы решили, что это тот самый человек. Могло так случиться или нет?

— Наверное, — пробормотал Виджей Патель. Бернс напрасно пытался встретиться с ним взглядом. Тот отводил глаза. «На него надавили, — с отчаянием подумал Бернс. — Кто-то позвонил среди ночи, тихий, но убедительный голос в трубке, упомянул о его жене и дочери. О господи, только не это!»

— Теперь что касается мистера Прайса. Вы когда-нибудь посещали матчи с участием «Арсенала» в Хайбери, мистер Патель?

— Нет, сэр.

— Вы утверждаете, что в тот ужасный день выглянули из витрины и увидели на противоположной стороне улицы плотного молодого человека с наголо стриженной головой, так?

— Да.

— Но если б вы хоть раз посетили Хайбери в день матча, то увидели бы там сотни молодых людей, подходящих под это описание. А если б хоть раз внимательно всмотрелись через ветровые стекла белых фургонов, что разъезжают по улицам северного Лондона каждый день, то в пятидесяти случаях из ста увидели бы за рулем с целую сотню в точности таких же молодых людей. И знаете, как обычно одеты эти ребята, мистер Патель? Синие джинсы, как правило, грязноватые, широкие кожаные ремни и не слишком чистые футболки. Почти что униформа. Вам доводилось видеть похожих людей прежде?

— Да.

— На всех улицах Лондона?

— Да.

— А также на экране телевизора, когда мы все со стыдом становимся свидетелями зрелища, как какая-нибудь иностранная полиция пытается справиться с распоясавшимися английскими болельщиками?

— Да.

— Мистер Патель, жертва никак не могла нанести нападавшему удар такой силы, как вы описываете. Тогда бы костяшки пальцев правой руки были бы разбиты в кровь, или на них остались бы синяки. Вы видели, как он приподнял правую руку и взмахнул ею. Но вам не приходило в голову, что сделал он это просто с целью отвести от себя удар? Могло так случиться или нет?

— Да, думаю, что могло.

— Но если вы могли ошибиться в этом, то, наверное, ошибаетесь и в другом. И не разглядели как следует лица человека с расстояния тридцати ярдов?

Бернс обхватил голову руками. Тот, кто обрабатывал и запугивал Пателя, знал свое дело. И Патель не забрал свои показания, не стал отказываться от сотрудничества с полицией лишь потому, что его могли обвинить в злонамеренном оговоре. Просто заменил «абсолютно» на «вероятно», «определенно» — на «может быть». Но «может быть» недостаточно для того, чтоб суд вынес обвинительный приговор.

Когда презренный мистер Патель покинул трибуну свидетеля, мисс Сандаран сказала судье Стейну:

— Это дело подлежит рассмотрению в высшей инстанции. И мы собираемся передать его в коронный суд с формулировкой «обвинение в убийстве».

Судья приподнял бровь и взглянул на мистера Вэнситарта. Оба понимали, что за этим последует. Тишина стояла — можно было слышать, как пролетит муха.

— Ваша честь, мы с вами, как никто другой, понимаем, в чем состоит дух и буква закона. Вы не имеете на данный момент достаточно свидетельств, руководствуясь которыми… — Тут Вэнситарт выдержал долгую и эффектную паузу, как бы желая особо подчеркнуть маловероятность следующего своего высказывания: — Мало-мальски разумное жюри присяжных вынесет обвинительный приговор.

— Вы не совсем правы, сэр. В распоряжении обвинения три веских доказательства. Это свидетельства мистера Пателя, сломанный нос и бумажник. Мистер Патель, совершенно очевидно, честнейший и порядочнейший человек, пришел к заключению, что мог указать на двух похожих людей. Но указал именно на наших обвиняемых, выделил их из всех, кого мог в тот день видеть на улице, и это не случайность.

— Однако остаются еще сломанный нос мистера Прайса и отпечатки мистера Корниша на пустом выброшенном бумажнике. И ваше присутствие, сэр, вовсе не означает, что все сказанное здесь сегодня не повторится на суде высшей инстанции в другое время и в другом месте. Кроме того, вы не можете доподлинно знать, какую линию выберет там защита. Но вы, опираясь на свой огромный опыт, должны понимать, что голословные утверждения относительно носа и бумажника будут подвергнуты сильному сомнению и в конце концов опровергнуты.

— Да, объяснения по поводу сломанного носа и бумажника абсолютно логичны. Думаю, мы оба понимаем, что жюри присяжных не может вынести обвинительный приговор. Вынужден объявить о прекращении дела.

«Да, — подумал про себя Джонатан Стейн, — жюри увидит твоих принарядившихся и чистеньких клиентов, в белых рубашках, пиджаках и галстуках; жюри никогда не увидит досье о похождениях этих ублюдков и убийц. Тебе, безусловно, удастся добиться их оправдания, и время, и государственные деньги будут выброшены на ветер».

— Я, хоть и с огромной неохотой, но вынужден согласиться с мистером Вэнситартом. Дело закрыто. Освободить обвиняемых из-под стражи.

— Всем встать! — прокричал клерк, но с некоторым опозданием, потому как большинство присутствующих в зале уже дружно устремились к дверям. Корниш с Прайсом, освобожденные от наручников, тянулись через перегородку пожать руку Вэнситарту. Но тот, увернувшись от этих рукопожатий, быстро вышел в коридор.

Чтоб спуститься на нижний этаж, нужно время — лифты в этом здании вечно перегружены. По чистой случайности Джек Бернс оказался внизу первым и стоял в холле, мрачный и разозленный сверх всякой меры.

Прайс и Корниш, отныне свободные граждане, чертыхаясь, скаля зубы и одаривая друг друга дружескими пинками, выкатились из лифта в холл. Бернс не сводил с них глаз. Их разделяло ярдов двадцать.

Не сговариваясь, оба бандита подняли полусогнутые средние пальцы и показали детективу неприличный жест.

— Ну что, слопал, тварь? — взвизгнул Прайс. И оба они выкатились на Хайбери Роуд и отправились в свою берлогу.

— Неприятно, — произнес чей-то тихий голос у него за спиной. Бернс обернулся. Одним взглядом вобрал гладкие светлые волосы, насмешливые голубые глаза, вальяжную, самоуверенную манеру держаться и почувствовал, как его захлестывает волна ненависти к Вэнситарту и всем ему подобным.

— Полагаю, вы гордитесь собой, Вэнситарт. Они убили ни в чем не повинного старого человека, убили, не моргнув глазом. И теперь благодаря вам снова на свободе. До следующего раза. — Гнев так и кипел в нем, — Господи, неужели вы мало зарабатываете, защищая разных там богатеев со Стрэнда? Зачем вам понадобилось соваться сюда и за какую-то мизерную, чисто символическую плату добиваться освобождения этих животных?

В голубых глазах Вэнситарта светилась не насмешка, нет. Скорее, сострадание. А потом он сделал нечто очень странное. Наклонился и шепнул на ухо Бернсу несколько слов. Детектив уловил запах дорогих, но ненавязчивых мужских духов.

— Пусть не покажется вам странным, мистер Бернс, — прошептал он. — Но это имеет прямое отношение к торжеству правосудия.

А затем развернулся и вышел через вращающиеся двери. К обочине тротуара тут же подкатил «Бентли» с водителем за рулем. Вэнситарт бросил кейс на заднее сиденье и устроился рядом. «Бентли» моментально набрал скорость и скрылся из вида.

— К торжеству моей задницы, — проворчал вслед ему Бернс.

Было время ленча. До участка мили две, и он решил пройтись пешком. Но не одолел и половины пути, как запищал пейджер. Его просили срочно позвонить в дежурную часть. Он взял мобильник, набрал номер. Ответил дежурный офицер:

— Тут пришел какой-то старикан, спрашивает вас. Говорит, что знал покойного.

Старик оказался пенсионером и типичным лондонцем с головы до пят. Бернс нашел его в комнате для допросов, посетитель сидел и тихонько покуривал сигаретку прямо под табличкой с надписью «Не курить». Старик сразу понравился Бернсу. Звали его Альберт Кларк, «но все зовут меня просто Нобби».

И вот Бернс и Нобби Кларк уселись друг против друга за стол. Детектив придвинул к себе блокнот.

— Назовите ваше полное имя и адрес.

И принялся записывать, но, когда дело дошло до района, где проживал Нобби, остановился.

— Уиллесден? Но это же страшно далеко отсюда.

— Я знаю, где это, — ответил пенсионер. — Там живу.

— А покойный?

— Ясное дело, тоже. Где ж еще мы могли познакомиться?

Он принадлежал к тем кокни, которые предпочитают превращать любое утверждение в вопрос.

— И вы проделали весь этот путь, чтоб рассказать мне о нем?

— А как же иначе, раз он помер и все такое прочее, — сказал Нобби. — Вы взяли этих ублюдков, которые это над ним сотворили. Прищучьте этих гадов.

— Взять-то я взял, — побормотал Бернс. — А вот суд их отпустил.

Кларк был в шоке. Бернс нашел в ящике письменного стола пепельницу, и старик загасил окурок.

— Но это ж ни в какие ворота не лезет! Не понимаю, куда катится эта чертова страна!

— Не вы один этого не понимаете. Ладно, давайте лучше о покойном. Его имя?

— Питер.

Бернс записал.

— Питер, а дальше?…

— Не знаю. Никогда не спрашивал.

Бернс начал медленно и про себя считать до десяти.

— У нас есть версия, что он проделал весь этот долгий путь в тот день, чтоб возложить цветы на могилу на местном кладбище. Там похоронена его мать?

— Нет. Родителей у него не было. Сирота, потерял их еще ребенком. Рос в сиротском приюте Барнардос. Там, наверное, лежит его тетя Мей. Была ему вроде приемной матери.

Бернс представил себе маленького мальчика, растерянного, оглушенного свалившимся на него непомерным горем, и добрую женщину, пытавшуюся собрать воедино его разбитую на мелкие кусочки жизнь. Через двадцать лет после смерти этой женщины он продолжал посещать ее могилу. Приносил цветы в день ее рождения. Восемнадцать дней тому назад этот поступок стоил ему жизни.

— И где же вы познакомились с Питером?

— В клубе.

— Клубе?

— В районном отделении МСО. Просиживали там в очередях бок о бок целыми неделями. Инвалидам там выделяют кресла. Мне полагалось, поскольку у меня артрит. А ему — из-за больной ноги.

Бернс представил, как два старика сидят в коридоре министерства социального обеспечения, ждут, когда наконец подойдет их очередь.

— Так вы сидели там, ждали и разговаривали, да?

— Ага. Чесали языками от нечего делать.

— Но вы так и не спросили его фамилию?

— Нет. А он и моей не спрашивал. На кой это нам?

— И наверное, там же вам начисляли пенсию? За что?

— По инвалидности. Ему полагалось тридцать процентов прибавки.

— Из-за ноги, да? А он когда-нибудь рассказывал, как получил эту травму?

— Конечно! Он служил в армии. В парашютно-десантных войсках. Совершал ночной прыжок. И тут его понесло ветром и шмяк о скалу! Этот чертов парашют протащил его по камням с полмили! Ну и когда товарищи подоспели на помощь, нога была раздроблена всмятку.

— Он был безработным?

Лицо Нобби Кларка изобразило крайнее презрение.

— Питер? Да ни в жизнь! Он бы задарма и пенни не взял. Работал ночным сторожем.

Ну конечно. Жил один, работал в полном одиночестве. Наверное, поэтому его никто и не искал. А компания, где он служил ночным сторожем, наверняка закрылась в августе на каникулы. Август, чертов август!..

— Как вы узнали, что он погиб?

— В газете. Напечатано было, в «Ивнинг стандард».

— Но это было девять дней тому назад. Чего вы ждали, почему не пришли сразу?

— Август. Всегда еду в августе к дочери, на остров Уайт, погостить недельку-другую. Только вчера вечером вернулся. Приятно было вернуться в городской смог. Там вечно этот ветер с моря. Едва не помер, прямо обдышался этим морским воздухом.

Он кашлянул и закурил снова.

— И где же вы наткнулись на газету почти десятидневной давности?

— Картошка.

— Не понял?

— Картошка, — терпеливо повторил Нобби Кларк.

— Я знаю, что такое картошка, Нобби. Но какое отношение имеет это к умершему человеку?

Вместо ответа Нобби Кларк полез в карман пиджака и извлек оттуда измятый и изорванный газетный листок. Это была первая страница «Ивнинг стандард» девятидневной давности.

— Сегодня утром спустился вниз, к зеленщику, купить на обед картошки. Ну он свесил и завернул в кулек. Дома разворачиваю — а там Питер, смотрит на меня.

Какой-то старомодный зеленщик. Заворачивает картошку в газету. С первой ее страницы, перепачканной в земле, смотрел хромой мужчина. На обратной странице был напечатан весь остальной материал и содержалась убедительная просьба всем, кто узнал этого мужчину, обращаться к детективу инспектору Бернсу из участка на Доувер-стрит.

— Ну и я прямиком потопал к вам.

— Вас подвезти домой, Нобби?

Старик просиял.

— Лет сорок как не ездил в полицейской машине. Мы в молодые годы, — добавил он, — тоже были те еще фрукты!

Бернс вызвал Люка Скиннера, велел ему принести одинокий ключ на ленточке, изъятый из кармана покойного, и подогнать машину к дверям участка.

Они высадили Нобби Кларка возле его дома, предварительно узнав у него, где находится местный отдел соцобеспечения, и поехали туда. Едва успели, контора уже закрывалась, ее служащие собирались домой. Бернс помахал своим удостоверением и попросил проводить его к начальнику.

— Я разыскиваю человека. Имя Питер, фамилия неизвестна. Среднего роста, нормального телосложения, волосы седые, возраст от пятидесяти до пятидесяти пяти. Сильно хромал, получал тридцатипроцентную надбавку к пенсии по инвалидности. Сидел у вас в коридоре… — Он огляделся. У стены выстроились в ряд несколько стульев. — Где-то здесь, рядом с Нобби Кларком. Есть идеи. Кто бы это мог быть?

Работники системы соцобеспечения, как правило, народ не слишком наблюдательный и не болтливый. Сидят себе по своим каморкам, отделенные от посетителей решетками и перегородками. И все же нашлась одна женщина. Сказала, что вроде бы помнит такого человека. Питер Бенсон?…

Всю остальную работу сделал компьютер. Начальник нашел файл на Питера Бенсона. Фотография старенькая, размером с паспортную, но ее оказалось достаточно.

— Адрес? — спросил Бернс, и Люк Скиннер записал адрес.

— Он уже недели три как не заходил, — сказал служащий. — Небось уехал куда-нибудь отдохнуть.

— Нет. Он умер, — сказал Бернс. — Так что можете закрыть его файл. Он больше не придет.

— Вы уверены? — спросил начальник, явно обеспокоенный этим вторжением и новостями. — Нам нужно официальное подтверждение. Никто нас об этом не информировал.

— Ну сам он сделать этого никак не мог, — ответил Бернс. — Сколь ни покажется это невежливым с его стороны.

Детективы определили улицу по лондонскому справочнику «A-Z», нашли ее и опросили нескольких соседей. Еще один серый блочный дом, маленькая однокомнатная квартира на четвертом этаже. Подниматься пришлось пешком, лифт был сломан. Они отперли дверь и вошли.

Обстановка бедная, даже убогая, но аккуратная. За три недели все пропылилось, на подоконнике валялось несколько мертвых мух, но испорченной или прокисшей еды не оказалось. Тарелки и чашки были вымыты и лежали в сушилке у раковины.

В ящике тумбочки, что у кровати, лежали армейские сувениры и пять медалей. Одна из них — «Военная медаль», ею награждались солдаты за храбрость в бою. На полках книги, по большей части затрепанные дешевые издания в бумажных обложках, и несколько альбомов по искусству с цветными репродукциями. Бернс остановился возле висевшего на стене снимка в рамочке.

На нем красовались четыре молодых человека. Все они дружно глядели в камеру и улыбались. На заднем плане вырисовывалась пустыня, был виден край старинного каменного форта. Под снимком была подпись: «Мирбат, 1972».

— Что за Мирбат такой? — спросил подошедший к Бернсу Люк Скиннер.

— Так называется одно место. Маленькая деревня в восточной провинции Омана, на самом краю Саудовского полуострова.

На молодых людях была камуфляжная форма. На голове одного из них красовалась повязка из клетчатой ткани, вроде тех, что носят арабы. Она удерживалась на голове с помощью двух колец с продетым в них черным шнурком. Остальные трое были в беретах песочного цвета с блестящими значками в центре. Бернс знал, что если б под рукой у него было увеличительное стекло, он бы разглядел на эмблеме кинжал с крыльями, три буквы наверху и три коротких слова внизу.

— Откуда ты знаешь? — спросил Скиннер.

— Как-то в Девон приехала королева. Нас поставили охранять Ее Величество. И придали нам в помощь двух ребят из того полка. Ну сам знаешь, что такое служба телохранителя: проводишь время в сплошном ожидании. Ну и эти ребята ударились в воспоминания. И рассказали нам о Мирбате.

— Что там произошло?

— Сражение. Битва. Шла война. Тайная война. Террористы, коммунисты из Йемена, перешли границу и угрожали свергнуть султана. Наши вмешались, послали туда ребят из спецназа. И вот однажды гарнизон в деревне Мирбат, где они стояли, атаковали триста или четыреста террористов. А наших была какая-то горстка. Человек десять из отряда да еще небольшая группа из местных.

— И кто же победил?

Бернс ткнул в фотографию пальцем.

— Они. Потеряли двух своих и задали этим собакам перцу. Перебили человек сто, потом те дрогнули и побежали.

Трое из мужчин на снимке стояли, четвертый опустился на одно колено. Двадцать четыре года тому назад, в забытой богом деревне в пустыне. Стоявший на одном колене парень был солдатом парашютно-десантных войск, за спиной у него улыбались сержант, капрал и молодой офицер.

Скиннер подался вперед и указал на солдата.

— Это он. Питер Бенсон. Вот бедняга! Пройти через весь этот ад и кончить свои дни на тротуаре в Эдмонтоне от рук каких-то подонков!

Бернс тоже узнал солдата. Но внимание его привлекал офицер. Из-под берета выбиваются прямые белокурые волосы, надменные голубые глаза сощурены от солнца. Этот молодой офицер вернулся домой, уволился из армии, закончил юридический колледж и четверть века спустя стал одним из самых знаменитых адвокатов в стране. Скиннер тоже узнал его, тихонько присвистнул от изумления у самого уха Бернса.

— Нет, это просто в голове не укладывается! — воскликнул он. — Они забили до смерти его товарища, а он просто из шкуры вон лез, чтоб их отпустили!

Казалось, Бернс слышит тихий и вкрадчивый голос с красивыми модуляциями, нашептывающий ему на ухо… «Пусть не покажется вам странным, мистер Бернс…»

Глядя на лица четырех молодых воинов, Джек Бернс вдруг с запозданием понял, что, говоря о торжестве правосудия, этот самоуверенный адвокат имел в виду вовсе не суд в Олд Бейли, но торжество правосудия по Ветхому Завету.

— А знаешь, приятель, — сказал ему Люк Скиннер, — представляешь, что было бы, если бы Прайс с Корнишем вышли на улицу и повстречались там с этим сержантом и этим капралом?

— Ой, лучше не спрашивай!..

День двадцать четвертый — четверг

Похороны состоялись на кладбище для ветеранов, расположенном неподалеку от базы Специального военно-воздушного полка. Тело старого солдата было предано земле. Играл оркестр, прогремели залпы прощального салюта. Народу на похоронах было немного, человек двенадцать, и среди них — знаменитый барристер.

Тем же вечером из озера близ Уэнстед Машиз, в восточной части Лондона, были извлечены два тела. Их идентифицировали, выяснилось, что принадлежали они мистеру Марку Прайсу и мистеру Гарри Корнишу. Согласно заключению патологоанатома, смерть в обоих случаях наступила в результате удушения, а орудием убийства служил весьма необычный предмет — струна от пианино. Завели дело, но оно так и осталось нераскрытым.

Произведение искусства

Ноябрь

В городе шел дождь. Стоял плотной серой стеной над Гайд-парком, затем порывы западного ветра начали смещать его в сторону Парк-Лейн, над которой он завис серой занавеской, а потом принялся моросить над узеньким парком из платанов, разделявшим улицы, ведущие в северном и южном направлении. Насквозь промокший мрачный мужчина стоял под деревьями с облетевшей листвой и ждал.

Вход в зал приемов отеля «Гросвенор Хаус» был ярко освещен несколькими фонарями и нескончаемыми вспышками фотокамер. Внутри был тепло, уютно и сухо. Под козырьком двери маячили два швейцара в униформе. Время от времени они услужливо бросались с раскрытыми зонтиками навстречу гостям, которые выходили из подкатывающих к подъезду лимузинов.

Дождь барабанил по крышам авто. Вот распахивается дверца, и швейцар выскакивает из-под козырька и спешит навстречу очередной выходящей из машины знаменитости или кинозвезде, чтоб помочь преодолеть два ярда до входа. Голова звезды опущена, над ней плывет черный зонт. Но вот и спасительный козырек. Здесь можно выпрямиться, изобразить ослепительную улыбку и предстать перед камерами.

Папарацци толпятся по обе стороны от входа, они промокли и продрогли до костей, но изо всех сил защищают от дождя свое драгоценное оборудование. Крики их слышны даже на той стороне дороги, там, где мокнет под платанами мрачный мужчина.

— Привет, Майкл! Добро пожаловать, Роджер! Улыбочку, Шакира! Спасибо, дорогая, просто прелестно!

Сливки киноиндустрии благожелательно кивают в ответ на приветствия, улыбаются в камеры и стоящим поодаль фанам, старательно игнорируют укутанных в плащи охотников за автографами, этих странных и настырных типов с умоляющими глазами, и входят в отель. Там их проведут к столикам, там они будут все так же старательно улыбаться и приветствовать друг друга. Там состоится сегодня ежегодная церемония вручения премий Британской академии кино и телевидения.

Маленький человечек под деревьями наблюдал за всем этим с нескрываемой тоской в глазах. Некогда он тоже мечтал стать кинозвездой, ну или на худой конец просто получить признание в своем ремесле. Если б это случилось, то он входил бы сейчас в ярко освещенный вестибюль гостиницы вместе с этими людьми. Но этого не случилось и не случится уже никогда. Слишком поздно.

Тридцать пять лет он был актером, преимущественно снимался в кино. Переиграл свыше сотни ролей, но то были маленькие эпизодические роли, по большей части даже без слов. А настоящей большой роли так и не удалось получить.

Он играл портье в гостинице и появился на экране всего на несколько секунд, когда мимо него проходил Питер Селлерс. Он был водителем армейского грузовика, который подвозил Питера О'Тула в Каир. Он изображал римского легионера с копьем, стоял навытяжку всего в нескольких футах от Майкла Пейлина. Он был механиком, помогавшим Кристоферу Пламмеру забраться в кабину истребителя.

Он играл официантов, портье, солдат всех на свете армий, начиная с библейских времен и заканчивая операцией «Буря в пустыне». Он играл таксистов, полицейских, посетителей баров и ресторанов, человека, переходившего через улицу, уличных зазывал и торговцев. Кого он только не играл!

Но происходило всегда одно и то же: несколько дней съемок, десять секунд на экране, и прощай, друг, ты больше не нужен. На целлулоидных пленках он красовался всего в нескольких футах от каждой мало-мальски известной звезды, перевидал среди них немало истинных джентльменов и отъявленных мерзавцев, добрых и талантливых актрис и капризных примадонн. Он знал, что способен убедительно и правдиво сыграть любую роль, знал, что по сути своей является хамелеоном в обличье человека. Но никто никогда не увидел в нем таланта.

И вот, стоя под дождем, он наблюдал за тем, как его идолы проскальзывают мимо, торопятся навстречу блеску и торжеству церемонии. А позже те же лимузины развезут их по роскошным домам и апартаментам. Когда последний из них скрылся за дверью, маленький человечек затрусил под дождем к автобусной остановке у Мраморной арки. И долго стоял там, и вода ручьями сбегала с его плаща, пока наконец не пришел автобус и не отвез его в район между Уайт Сити и Шепард Буш, где находилась его дешевая холостяцкая квартирка.

Он снял насквозь промокшую одежду, укутался в старый махровый халат, украденный из гостиницы в Испании (фильм «Человек из Ламанчи» с Питером О'Тулом в главной роли, а сам он держал там лошадь под уздцы) и включил одноконфорочную плитку. Развесил над ней мокрую одежду, и всю ночь от нее шел пар, а утром оказалось, что она все равно влажная. Положение его было отчаянным, просто беспросветным. Вот уже несколько недель никакой работы; конкуренция просто страшная, даже среди актеров его типажа, небольшого роста и среднего возраста. И никаких перспектив. Телефон отключили за неуплату, и если он захочет в очередной раз переговорить со своим агентом, придется навещать его лично. Но это, решил он, можно отложить и на завтра.

Он сидел и ждал. Он всю жизнь только и знал, что сидеть и ждать. Постоянное его состояние. И вот дверь в кабинет отворилась, и оттуда вышел знакомый ему человек. Он вскочил.

— Привет, Роберт, помнишь меня? Трампи.

Роберт Пауэлл удивленно вскинул брови. Глядел и никак не мог вспомнить.

— «Итальянская работа». Турин. Я играл водителя такси, а ты тогда был на заднем сиденье.

Лишь добродушие, присущее Роберту Пауэллу, помогло спасти ситуацию.

— Ну да, конечно, Турин! Давненько то было. Как поживаешь, Трампи? Как дела?

— Отлично. Очень даже неплохо, не могу пожаловаться. Просто проходил мимо, вот и решил заскочить. Спросить, нет ли у него чего для меня?

Пауэлл оглядел протертый чуть ли не до дыр воротничок рубашки, поношенный макинтош.

— А что, очень даже может быть, что и найдется. Рад был повидать. Удачи тебе, Трампи!

— Тебе тоже, старина. Держи хвост пистолетом!

Они обменялись рукопожатием и расстались. Агент был с ним любезен, но работы не предложил. В Шеппертоне должны были начаться съемки какого-то костюмного исторического фильма, но там труппа уже набрана. И вообще, конкуренция на этом рынке страшная, держаться на плаву помогает лишь оголтелый оптимизм и несбыточная надежда прямо завтра, с утра, получить большую роль.

Вернувшись домой, Трампи погрузился в печальные размышления. По карточке соцобеспечения ему еженедельно выплачивали несколько фунтов, но Лондон город дорогой. Только что состоялась очередная малоприятная беседа с мистером Кутзакисом, домовладельцем, который в очередной раз повторил, что долг растет и терпение его не вечно и не безгранично в отличие от солнца на Кипре, родине домовладельца.

Плохи были его дела. Вернее, хуже просто некуда. Вот бледное водянистое солнце закатилось за крыши и башенки соседних домов, что напротив, через двор. И тогда пожилой актер подошел к буфету и достал с нижней полки некий предмет, завернутый в кусок дерюги. На протяжении многих лет он часто задавал себе вопрос, что он так цепляется за эту дурацкую вещицу?… Она совершенно не в его вкусе. Очевидно, сентиментальные воспоминания. Тридцать пять лет тому назад, когда ему было двадцать, когда он был молодым, ярким, подающим надежды актером провинциального театра, эту вещицу завещала ему двоюродная бабушка Милли. Он развернул грубую ткань.

Картина, небольшая, размером примерно двенадцать на двенадцать дюймов, в тусклой позолоченной раме. Все эти годы он держал ее завернутой, но даже когда только получил ее, она уже была вся какая-то грязная, покрытая то ли сажей, то ли жирной копотью, и изображенные на ней фигуры вырисовывались неясно и походили на какие-то тени. Что, впрочем, не мешало тетушке Милли еще при жизни клясться и божиться, что картина ценная, что за нее можно запросто выручить несколько фунтов, но, наверное, то говорил в ней романтизм, присущий всем пожилым женщинам. И как попала картина к тетушке Милли, он понятия не имел. На самом деле это была целая история.

В 1870 году один англичанин тридцати лет отроду решил попытать счастья в Италии, заодно выучиться там звучному итальянскому языку и эмигрировал из Англии во Флоренцию. Денег у него было немного, осталось небольшое наследство от отца. То был пик и расцвет Викторианской эпохи, и золотой соверен Ее Величества королевы мог открыть немало дверей. По контрасту с Англией Италия в то время пребывала в полном упадке и хаосе.

И вот в течение пяти лет предприимчивый мистер Брайан Фробишер добился четырех очень важных вещей. Во-первых, открыл на холмах Кьянти совершенно изумительные вина и начал бочками экспортировать их в родную Англию, что очень скоро позволило ему сколотить вполне приличное состояние.

Затем он приобрел совершенно прелестный городской дом и обзавелся собственным кучером и лакеем. Женился на дочери небогатого, но титулованного итальянца из местных. И, занимаясь уже с супругой обустройством и украшением семейного гнездышка, приобрел среди прочих предметов маленькую писанную маслом картину. Купил он ее в антикварной лавке неподалеку от Понте Веккио.

И купил вовсе не потому, что то была картина какого-то известного мастера или просто полотно в хорошем состоянии. Нет, она была вся покрыта пылью и завалялась где-то в самом дальнем и темном углу лавки. Он купил ее лишь потому, что она ему понравилась.

Прошло тридцать лет. Он стал британским вице-консулом во Флоренции, сэром Брайаном, рыцарем-бакалавром[11], и все эти тридцать лет картина провисела у него в кабинете, и каждый вечер он выкуривал под ней послеобеденную сигару.

В 1900 году во Флоренции разразилась эпидемия холеры. Страшная болезнь отняла у него леди Фробишер, и после похорон шестидесятилетний бизнесмен решил вернуться на родину предков. Распродал имущество и вернулся в Англию, где обосновался в Суррее, в красивом особняке, и нанял целый штат слуг из девяти человек. Самой младшей служанкой была местная деревенская девчонка, некая Миллисент Гор. Ее наняли горничной.

Сэр Брайан так никогда снова и не женился и скончался в 1930 году в возрасте девяноста лет. Из Италии он привез почти сотню ящиков с разным добром, часть из них так и осталась нераспакованными. В одном из распакованных находилась маленькая потемневшая картина в позолоченной раме.

Она была его первым подарком леди Люсии и всегда нравилась ей. А потому он снова повесил ее в библиотеке, где сигарный дым и каминная копоть продолжали делать свое черное дело. И еще больше затемнили некогда яркие краски, отчего изображенные на полотне фигуры стали уже почти неразличимыми.

Затем началась и закончилась Первая мировая война, все кругом менялось с непостижимой быстротой. Состояние сэра Брайана изрядно приуменьшилось, поскольку он имел неосторожность вложить деньги в акции Императорских российских железных дорог, которые в 1917 году обесценились и не стоили уже ни гроша. Да и в Британии после 1918 года многое изменилось.

Слуги разбежались, а Миллисент Гор осталась. Превратилась из горничной в экономку и с 1921 года единолично управляла всем хозяйством и вела всю работу по дому. Последние семь лет сэр Брайан совсем сдал, и она ухаживала за ним, как верная сиделка. И только в 1930 году, сразу после его смерти, узнала, что труды ее были вознаграждены.

Он завещал ей пожизненное право пользоваться коттеджем, а также кругленькую сумму в банке, на проценты от которой можно было жить хоть и скромно, но вполне сносно. Остальная часть его имения и имущества пошла с молотка, и лишь один предмет не подлежал продаже с аукциона: маленькая картина маслом. Миллисент страшно гордилась ею; картина явилась из загадочного места под названием Заграница. И повесила ее в крохотной гостиной своего маленького и чистенького коттеджа, в опасной близости от камина, который топился дровами. И картина становилась все грязней и темней.

Мисс Гор так и не вышла замуж. Жила в деревне, помогала приходскому священнику и умерла в 1965 году в возрасте пятидесяти восьми лет. Брат ее был женат и произвел на свет сына, а тот, в свою очередь, стал отцом мальчика, единственного внучатого племянника мисс Гор.

Когда она умерла, оставлять племяннику было особенно нечего. Коттедж и все капиталы были завещаны ее благодетелем церкви. Но она оставила Трампи картину. И вот прошло еще тридцать пять лет, и картина, завернутая в кусок мешковины, вновь увидела свет в маленькой бедной квартирке на задворках Шепард Буш.

На следующий день ее владелец предстал перед столом в вестибюле престижного «Дома Дарси», агентства по проведению аукционов и оценке предметов изящных искусств. К груди он прижимал сверток из мешковины.

— Я так понимаю, здесь у вас проводится оценка предметов искусства, возможно, заслуживающих внимания, — обратился он к юной леди, сидевшей за столиком. Она тоже заметила протертый воротничок рубашки и поношенный макинтош. И указала на дверь с табличкой «Оценка». Обстановка там была куда более скромная, нежели в вестибюле. Стол, за ним еще одна девушка. Актер повторил свою просьбу. Она потянулась за бланком.

— Ваше имя, сэр?

— Мистер Трампингтон Гор. Так вот, эта картина…

— Адрес?

Он продиктовал ей адрес.

— Номер телефона?

— Э-э, у меня нет телефона.

Она окинула его изумленным взором. Можно было подумать, он сказал, что у него нет головы.

— Что за предмет искусства, сэр?

— Картина. Маслом.

Она принялась расспрашивать его, и постепенно на лице ее все отчетливей проступало выражение презрения и скуки. Период написания неизвестен, школа — тоже, художник неизвестен, страна — по всей вероятности, Италия.

Девушка за столиком питала пылкое пристрастие к молодым сухим винам и знала, что близится час ленча, который можно очень приятно провести в итальянском кафе «Уно», что за углом. И если этот утомительный маленький человечек со своей ужасающей мазней наконец уйдет, можно пойти туда с приятельницей и успеть занять столик рядом со статуей Адониса.

— Ну и, наконец, сэр, во сколько вы ее оцениваете?

— Не знаю. Поэтому сюда и принес.

— Любой наш клиент должен указать хотя бы приблизительную стоимость. Для определения суммы страховки. Ну, допустим, сто фунтов?

— Хорошо, согласен. И когда можно ожидать ответа?

— Придется набраться терпения, сэр. Хранилище у нас буквально забито вещами, ожидающими экспертизы. Нужно время для изучения.

Рассчитывать тебе особенно не на что, говорил ее выразительный взгляд. Господи, какой же хлам тащат сюда люди, воображая, что обнаружили у себя в туалете на антресолях блюдо династии Мин.

Пять минут спустя мистер Трампингтон Гор расписался в квитанции, взял себе копию, оставил сверток с картиной и вышел на улицы Найтсбридж. Денег по-прежнему ни шиша. И он побрел домой.

Завернутую в мешковину картину отнесли в хранилище в подвале и снабдили идентификационной биркой: «D 1601».

Декабрь

Прошло двадцать дней, а картина под номером «D 1601» так и стояла прислоненной к стене в подвале хранилища, а Трампинггон Гор все ждал ответа. Объяснение простое: затоваривание.

Подобно большинству других аукционных фирм, свыше девяноста процентов выставляемых на продажу картин, изделий из фарфора, ювелирных украшений, редких вин, спортивных ружей и мебели «Дом Дарси» приобретал из хорошо известных и надежных источников, и оценка их особого труда не представляла. Намек на источник, или «происхождение», как правило, публиковался в каталогах. «Собственность такого-то» — такая подпись тоже часто значилась под снимком выставляемого на аукцион предмета. «Предоставлен наследниками покойного…» — также нередкая приписка.

Находилось немало специалистов, не одобряющих практику выставления на открытые торги произведений искусства, прошедших предварительную оценку — на том основании, что это требует слишком много хлопот и времени и что в результате «Дарси» выставляет на аукцион не так уж и много предметов. Но эта практика была введена еще основателем дома, почтенным сэром Джорджем Дарси, и фирма старалась придерживаться традиций. И лишь изредка какому-нибудь возникшему из ниоткуда счастливчику удавалось узнать, что старая серебряная табакерка дедушки является настоящим сокровищем Георгианской эпохи. Такое здесь случалось нечасто.

Что же касалось оценки произведений старых мастеров, то с этой целью раз в две недели собиралась специальная комиссия, возглавляемая нынешним директором фирмы, утонченным Себастьяном Мортлейком, в неизменном галстуке-бабочке, и двумя его помощниками-консультантами. За десять дней до Рождества он решил расчистить все завалы.

Разбор, осмотр и оценка картин длились пять дней кряду почти без перерыва, и все его коллеги изрядно подустали.

Мистер Мортлейк постоянно сверялся с толстой пачкой бланков, заполненных при поступлении картин на комиссию. И отдавал предпочтение тем, где художник был идентифицирован с достаточной степенью точности. Тогда по крайней мере в каталоге можно указать имя автора, приблизительную дату и, исходя из всего этого, определить начальную стоимость лота.

Картины, отобранные им для продажи, отставлялись в сторону. Секретарша должна была в письменной форме уведомить их владельцев о результате предварительной оценки и запросить разрешение на продажу. Если клиент говорил «да», тогда на специальном бланке составлялся договор, где клиент поручал все права по продаже фирме и уже не мог передать их третьему лицу.

Если же ответом было «нет», владельца просили незамедлительно забрать картину. Хранение стоит денег. Затем, после отбора и заключения договора с клиентом, мистер Мортлейк подтверждал включение картины в аукцион, и начинали готовить каталог.

Незначительные работы малоизвестных авторов так и мелькали перед усталыми водянистыми глазками Себастьяна Мортлейка, и он отделывался односложными характеристиками. К примеру, «очаровательно» означало: «Если, конечно, вам такое нравится», а «оригинально» — «Он, должно быть, писал ее на сытый желудок».

Пересмотрев примерно с три сотни полотен, Мортлейк и два его верных помощника перешли к разбору поступлений «с улицы». Из них было отобрано всего лишь десять полотен. Одно оказалось настоящим сюрпризом — картина кисти голландской школы Ван Остада, но, увы, не самого мастера. Ученика, но вполне приемлемая.

Себастьян Мортлейк никогда не любил отбирать для аукциона «Дома Дарси» предметы стоимостью ниже пяти тысяч фунтов. Содержание просторных помещений в Найтсбридж обходилось недешево, кроме того, следовало еще учитывать комиссионные аукциониста. Менее крупные и солидные дома могут, конечно, выставлять на торги картины стартовой стоимостью в тысячу фунтов, но только не «Дом Дарси». К тому же предстоящий в конце января аукцион должен был стать одним из самых крупных и презентабельных.

На пятый день, когда уже близился час ленча, Себастьян Мортлейк устало потянулся и протер глаза. Он осмотрел и оценил двести девяносто полотен, представляющих собой малоинтересную мазню, напрасно пытался отыскать в этих залежах хотя бы крупинку золота. По-видимому, десять «приемлемых» полотен в таких случаях предел. Как он говорил своим подчиненным: «Мы обязаны любить свою работу, наслаждаться ею, но мы не благотворительная организация».

— Сколько там еще, Бенни? — бросил он через плечо молодому оценщику.

— Всего сорок четыре, Себ, — ответил молодой человек. Ему не возбранялось использовать столь фамильярное сокращение от имени Себастьян, потому как на том настаивал сам мистер Мортлейк, считая, что это создает дружественную атмосферу в «команде». Даже секретарши называли его по имени; и только портье, к которым тоже обращались исключительно по имени, называли его «босс».

— Есть что-нибудь любопытное?

— Да нет. Ни одна не атрибутирована, ни периода, ни даты, ни школы, ни происхождения.

— Иными словами, сплошная любительщина. Ты завтра придешь?

— Да, думаю, да, Себ. Здесь не мешало б навести порядок.

— Вот и молодец, Бенни. Ладно. Я на ленч, а потом еду к себе в деревню. Ты как, обойдешься без меня? Ты ведь все знаешь. И не забудь: вежливое письмо клиенту, какая-нибудь чисто символическая сумма, и пусть они забирают и катятся с этим барахлом к чертовой матери. И не забудь напомнить Дьердь выкинуть их из компьютера.

И вот с веселым возгласом: «Счастливого Рождества, мальчики и девочки!» — он испарился. Несколько минут спустя оба помощника последовали его примеру. Но прежде Бенни удостоверился в том, чтоб все оставшиеся картины, бегло просмотренные (и отвергнутые), отправили вниз, в хранилище. А оставшиеся сорок четыре перенесли в другой, более ярко освещенный зал. Сегодня днем, чуть попозже, ну, в крайнем случае, еще и завтра, он взглянет на них. А там можно со спокойной душой и чистой совестью ехать к родственникам на Рождество. Он порылся в карманах, нашел талончики на обед и отправился в служебную столовую.

С тридцатью полотнами «с улицы» он управился в тот же день и поехал домой на север Лондона, где в одном из дешевых домов в районе Лэдброук Гроув находилась его квартира.

Само присутствие Бенни Эванса, двадцатипятилетнего молодого человека, в «Доме Дарси» являло собой пример торжества упорства и стойкости над предрассудками. Штат главного офиса, в задачу которого входило непосредственное общение с публикой в офисах и выставочных залах, был подобран из привлекательных внешне, элегантно одетых людей с приятными голосами и манерами. Секретарши набирались из молоденьких и очень хорошеньких женщин той же породы.

Среди них мельтешили служащие рангом помельче — смотрители, швейцары, посыльные и рабочие в униформе, — которые поднимали и опускали предметы, переносили их, развешивали картины, следили за порядком в залах, распахивали двери перед посетителями.

Себастьян Мортлейк и несколько его помощников-искусствоведов входили в высшую иерархию, и из уважения к их знаниям, накопленным за тридцать лет в этом бизнесе, им даже дозволялись некоторые проявления эксцентричности. Бенни Эванс был совсем другим, но хитрый и проницательный Мортлейк заметно выделял его среди прочих. И точно знал, за что именно. Этим и объяснялось присутствие Бенни в штате «Дома Дарси».

Внешне он ничуть не соответствовал этому миру, а все попытки притворства, стремления выдать себя за своего в лондонском мире искусств тут же безжалостно разоблачались. У него не было ни диплома, ни соответствующих манер. Волосы торчали на голове беспорядочными клочьями; ни один стилист с Джермин-стрит не взялся бы привести в порядок его прическу, даже если бы Бенни к нему обратился.

Он появился в Найтсбридж в очках в дешевой пластиковой оправе, скрепленной на переносице скотчем. У него не было ни одного приличного костюма. Он говорил с сильным ланкаширским акцентом. Вызвавший его на собеседование Себастьян Мортлейк смотрел на это чудовище, словно завороженный. И, лишь проверив молодого человека на знание искусства эпохи Ренессанса, решился взять его в штат, невзирая на внешность и подшучивания коллег.

Бенни Эванс вырос в маленьком домике на задворках Бутла, в семье фабричного рабочего. В школе особыми способностями не блистал, получил аттестат с весьма скромными оценками и не помышлял о продолжении образования. Но все это не имело значения, потому как еще в возрасте семи лет с ним случилось чудо. Учитель рисования показал ему книгу.

В ней были цветные иллюстрации, и ребенок смотрел на них с восторгом и изумлением. Там были картинки с изображением молодых женщин, у каждой на руках младенец, а над головами парят маленькие крылатые ангелы. Так маленький мальчик из Бутла впервые увидел мадонну и ее дитя в изображении флорентийских мастеров. И с тех пор стал ненасытен.

Дни напролет он просиживал в публичной библиотеке, рассматривая работы Джотто, Рафаэля, Тициана, Боттичелли, Тинторетто. Работы таких гигантов, как Микеланджело и Леонардо да Винчи он пожирал глазами с тем же аппетитом, с каким его сверстники поедали дешевые гамбургеры.

Подростком он мыл машины, разносил газеты и выгуливал чужих собак, а все вырученные деньги откладывал для того, чтоб проехать автостопом по Европе и увидеть Уффици и Питти. После итальянцев принялся изучать испанцев, добрался до Толедо, два дня проторчал в Кафедральном соборе и в церкви Святого Фомы, где любовался Эль Греко. Затем с головой погрузился в изучение германской, фламандской и голландской школ. К двадцати двум годам он все еще был нищ и гол как сокол, зато превратился в ходячую энциклопедию классического изобразительного искусства. Именно это и угадал в нем Себастьян Мортлейк, нанимавший молодого претендента на работу. Но даже умный и проницательный Мортлейк кое-что проглядел. Бенни был наделен природным чутьем, оно или есть у человека, или нет. У этого нищего неряшливого парнишки с задворок Бутла оно было. Но об этом никто не подозревал, даже он сам.

Бенни осталось просмотреть четырнадцать полотен, чем он и занялся на следующий день в почти опустевшем здании. Официально салон был открыт, но швейцар, стоявший на входе, пропустил всего несколько человек.

Бенни Эванс сидел в зале и просматривал поступления «с улицы». Самых разных размеров и в самых невообразимых обертках. Предпоследней была небольшая картина, завернутая в мешковину. Он мельком отметил про себя идентификационный номер: «D 1601». Развернув ткань, он был потрясен плачевным ее состоянием. Картину покрывали слои грязи, изображенных на ней фигур почти не было видно. Просто даже трудно представить, что было здесь нарисовано.

Он перевернул картину. Дерево. Странно. Еще более странным показался тот факт, что это явно не дуб. Северные европейцы, писавшие маслом по дереву, обычно использовали дуб. В Италии дубов почти нет. Может быть, тополь?…

Он поднес небольшую картину к лампе на кронштейне и повернул ее так, чтоб яркий свет падал прямо на нее. И начал всматриваться сквозь образовавшуюся за века патину копоти и сигарного дымы. Женщина. Сидит. Но младенца нет. Над женщиной склонился мужчина, а она, подняв и слегка повернув голову, смотрит на него. Маленький, даже крошечный бутон рта, а у мужчины круглый выпуклый лоб.

Глаза Бенни болели и слезились от яркого света. Он повернул лампу так, чтоб свет падал под углом, и принялся изучать фигуру мужчины. И тут что-то смутно забрезжило в памяти. Где-то он видел нечто похожее: поза, язык тела… Мужчина что-то говорил женщине, жестикулировал руками. А та так и застыла, внимательно слушала.

И еще пальцы. Где он видел вот так же мягко и округло согнутые пальцы? Но главное лицо. Еще один маленький рот, сложенные бутоном губы, три тонкие вертикальные морщинки над глазами. Где прежде видел он на лбу такие вот вертикальные, а не горизонтальные морщины? Он был просто уверен, что видел где-то, но никак не мог вспомнить, где именно и когда. Взглянул на квитанцию. Некий мистер Т. Гор. Номер телефона не указан. Черт!.. Он бегло осмотрел две оставшиеся картины — ничего не стоящая мазня. Взял папку с квитанциями и пошел искать Дьердь, единственную оставшуюся в офисе секретаршу. Надиктовал ей общий текст для писем с изъявлением сожаления и просьбой забрать отвергнутые работы и отдал ей квитанции и формуляры. На каждом были проставлены оценочная сумма отвергнутой картины, а также имя и адрес владельца.

Девушка взялась за компьютер. Варьировались лишь суммы, имена и адреса владельцев, остальной текст был общим для всех. Какое-то время Бенни восхищенно наблюдал за ее работой. О работе компьютеров он имел самое приблизительное представление. Мог лишь включить машину да тыкать наугад по клавишам, но все остальное было выше его понимания. Через десять минут секретарша уже сделала распечатку, и принялась вкладывать листки в конверты — пальцы так и порхали. Бенни пожелал ей счастливого Рождества и ушел. Сел, как обычно, на автобус, и поехал в Лэдброук Гроув. В воздухе пахло дождем со снегом.


Он резко и разом проснулся — часы на тумбочке показывали два ночи. Под боком ощущалась приятная теплота Сьюзи. Перед сном они занимались любовью, обычно это гарантировало здоровый и крепкий сон без сновидений. А он вдруг почему-то проснулся. Он чувствовал странное возбуждение, мысли путались. Он пытался вспомнить, о чем думал три часа тому назад, перед сном, кроме Сьюзи, разумеется. И перед глазами всплыло видение: обернутая мешковиной загадочная картина.

Он резко приподнял голову с подушки. Сьюзи что-то раздраженно проворчала в полусне. Он сел, свесил ноги с постели и бросил три коротких слова в обступившую его тьму:

— Бога душу мать!..


Наутро 23 декабря он поехал в «Дом Дарси», но на этот раз «Дом» был закрыт. Пришлось воспользоваться запасным входом.

Библиотека работ старых мастеров, вот что ему сейчас нужно. Доступом служил набор цифр на электронном табло замка, он помнил их. Просидел в библиотеке примерно час и вышел оттуда с тремя толстыми справочниками. И пошел в зал. Завернутая в мешковину картина лежала на полке, там, где он ее вчера оставил.

Он вновь включил мощную лампу на подвижном кронштейне, достал из ящика стола Себастьяна Мортлейка увеличительное стекло. Обложившись справочниками и поднеся к глазу стекло, начал сравнивать лицо склонившегося мужчины с изображениями фигур в справочнике, стараясь уловить сходство. И вот наконец нашел: монах или святой, коричневая сутана, тонзура на голове, круглый выпуклый лоб и три крохотные вертикальные морщинки над и между глазами, выражающие озабоченность или глубокую задумчивость.

Он сидел, целиком погрузившись в свой мир, с таким видом, точно споткнулся о камень и неожиданно обнаружил копи царя Соломона. Мозг сверлила одна навязчивая мысль: что же теперь делать? Ничего еще не доказано. Он может и ошибаться. Эта грязь на картине просто отвратительна! Зато удалось сделать первый шаг, приблизиться к сути.

Он завернул картину в ткань и оставил на столе у Мортлейка. Затем пошел в секретариат, включил компьютер и долго сидел, пытаясь разобраться, как эта машина работает. И вот через час, тыкая пальцем в клавиатуру, начал печатать письмо.

Закончив, он очень вежливо попросил компьютер распечатать две копии этого письма. Умная машина повиновалась. Бенни порылся в ящике стола, нашел конверты и вывел на одном адрес Себастьяна Мортлейка, а другой адресовал вице-президенту и главному управляющему фирмой достопочтенному Перегрину Слейду. Первый оставил на столе шефа, второй подсунул под запертую дверь офиса мистера Слейда. А затем отправился домой.

Перегрин Слейд наверняка заглянет в офис в канун Рождества. Что было несколько странно, но вполне объяснимо. Жил он совсем рядом, буквально за углом. А его супруга леди Элеонор почти постоянно проживала в их фамильном особняке в Гэмпшире, в обществе своих совершенно инфернальных родственничков. И он уже предупредил ее, чтоб раньше кануна Рождества она его не ждала, надеясь свести к минимуму срок своего пребывания в этом аду.

Но, помимо этого, у мистера Слейда была еще одна веская причина заглянуть в «Дом Дарси» в отсутствие вечно подглядывающих и подслушивающих коллег. Надо было закончить одно дельце, требующее уединения и сосредоточенности. И он воспользовался тем же служебным входом, откуда час тому назад вышел Бенни Эванс.

Его охватила приятная теплота — о том, чтоб выключать отопление на выходные, и речи не могло быть. Часть помещений, в том числе и его кабинет, охранялись сложной системой электронной сигнализации. Он отключил сигнализацию в своем офисе, прошел через приемную, где обычно дежурила за столом ныне отсутствующая мисс Присцилла Бейтс, и распахнул дверь в свою священную обитель.

Снял пиджак, достал из кейса ноутбук и подключил к сети. Увидел, что ему пришли два письма по электронной почте, но решил заняться ими позже. А сейчас неплохо было бы выпить чашечку чая.

Обычно чай готовила для него мисс Бейтс, но, поскольку ее не было, пришлось заняться этим самому. Он открыл шкафчик в приемной, нашел там электрический чайник, пачку «Эрл Грей», чашечку костяного фарфора и ломтик лимона. Всего один ломтик на тарелке, и рядом с ним — ножик. Оглядел помещение в поисках розетки и только тут заметил у двери на полу письмо. Пока вода в чайнике закипала, поднял письмо и отнес к себе на стол.

Затем уже с чашкой горячего чая вернулся к себе в кабинет и прочел два письма, поступившие электронной почтой. Ни одно из них не показалось важным, не содержало ничего такого, что не могло бы подождать до нового года. Используя целую серию кодов доступа, он влез в базу данных, где содержались файлы руководства и членов совета директоров.

Почерпнув в этих данных немало для себя интересного, он вернулся мыслями к своей частной проблеме. Несмотря на вполне приличную зарплату, Перегрин Слейд был человеком небогатым. Младший сын графа, он, кроме титула, не унаследовал больше ничего.

Женился он на дочери герцога, но она оказалась избалованной и вздорной особой, убежденной, что по праву является владелицей большого особняка в Гэмпшире, окружающих его земель и угодий, а также конюшни с очень дорогими лошадьми. Леди Элеонор знала себе цену. Именно благодаря ей он получил доступ к сливкам общества, что часто бывало очень полезно для бизнеса.

Его долей в этом семейном состоянии была очень милая квартирка в Найтсбридж, и он уверял жену, что это жилище просто необходимо ему для работы в «Дарси». Отец его был человеком со связями и помог ему получить место в «Доме Дарси» через герцога Гейтсхеда, надменного типа с вечно кислой физиономией, входившего в совет директоров.

Удачные инвестиции могли бы помочь Слейду разбогатеть, но он не желал слушать ничьих советов, и это было худшее, что можно предпринять в подобной ситуации. Не понимая, что рынки обмена валют есть настоящее золотое дно для разных мошенников и проходимцев, умеющих ориентироваться в этих мутных водах, он вкладывал немалые деньги в евровалюту, а она за два последних года обесценилась больше, чем на тридцать процентов. Хуже того, он занимал для этого деньги, и его кредиторы при встрече с ним все чаше произносили деликатное и мудреное выражение: «Лишение права выкупа заложенного имущества». Иначе говоря, он был в долгу, как в шелку.

И наконец, его лондонская любовница, его тайная и позорная слабость, его навязчивая привычка, от которой он был не в силах избавиться. Она обходилась ему страшно дорого. Взгляд его упал на письмо. Фирменный конверт «Дарси», отправлено не по почте, его имя выведено чьей-то незнакомой рукой. Неужели этот кретин не мог использовать компьютер или попросить секретаршу? Должно быть, подбросили сегодня с утра, иначе бы послание не укрылось от внимания мисс Бейтс. Его охватило любопытство. Что же там такое может быть? И он вскрыл конверт.

Сочинитель письма не слишком умел обращаться с компьютером. Все абзацы смещены. Обращение «Дорогой мистер Слейд» было выведено от руки, в конце стояла подпись: Бенджамин Эванс. Человек с таким именем был ему незнаком. Он взглянул на шапку фирменного бланка. «Отдел старых мастеров».

Наверняка этот тип настрочил жалобу на кого-то из коллег. Он начал читать. И вот наконец дошел до третьего абзаца:

«Не думаю, что этот фрагмент является частью какой-то более крупной алтарной росписи, поскольку сама форма и отсутствие характерных следов по краям деревянной панели говорят об обратном.

Это вполне может быть отдельным произведением, возможно, написанным по заказу какого-то богатого купца для его дома. И, несмотря на накопившийся веками слой грязи и копоти, имею смелость утверждать, что это очень похоже на известные работы…»

Увидев имя, Перегрин Слейд почувствовал, как у него перехватило горло. А рука задрожала, и он разлил весь оставшийся в чашке «Эрл Грей» на свой дорогой шелковый галстук.

«Считаю, что, соблюдая все положенные меры предосторожности, картину следует почистить и отреставрировать, и, если сходство станет еще более очевидным, попросить профессора Коленсо изучить ее с целью идентификации».

Слейд перечитывал письмо раза три. На улице давно уже стемнело, светилось лишь одно его окно в здании «Дома Дарси». Он открыл файл, где были зарегистрированы все поступления, посмотреть, кто же является владельцем. Некий Т. Гор. Человек без телефона, факса, реквизитов электронной почты. Правда, имелся адрес, жил этот Гор в бедном и отдаленном от центра районе новостроек. А стало быть, нищий и уж определенно — невежа. Но оставался еще Бенджамин Эванс. Гм… Внизу, под подписью, красовалась приписка: «Копия оставлена Себастьяну Мортлейку». Перегрин Слейд поднялся из-за стола.

Через десять минут он уже выходил из отдела старых мастеров, держа в руках сверток в мешковине и второе письмо. Последнее можно сжечь, чуть позже. А вот картина… В этот момент у него вдруг зазвонил мобильник.

— Перри?

Он тут же узнал этот голос. Жеманный и в то же время волнующе низкий. Во рту у него мгновенно пересохло.

— Да.

— Ты ведь узнал, кто это, а?

— Да, Марина.

— Что ты сказал?

— Прости. Я хотел сказать, да, мисс Марина.

— Вот так уже лучше, Перри. Сам знаешь, не люблю, когда опускают мой титул. Ты за это заплатишь, негодник!

— Нет, мне правда страшно жаль, мисс Марина.

— Мы вот уже как неделю не виделись. М-м-м…

— Да вся эта предрождественская суета…

— И всю эту неделю ты был очень плохим мальчиком, верно, Перри?

— Да, мисс Марина.

В горле тоже пересохло, а вот ладони стали влажными.

— В таком случае мы должны что-то предпринять по этому поводу, да, Перри?

— Как скажете, мисс Марина.

— Да так прямо и скажу, Перри. Ровно в семь, мальчик мой. И чтоб не смел опаздывать! Ты ведь знаешь, как я ненавижу ждать, особенно когда настроилась на игривый лад!

В трубке раздались гудки. Руки у него дрожали. Она всегда пугала его чуть ли не до смерти, даже голос по телефону пугал. Но дело не в этом, а в том, что произойдет позже.

Январь

— Перри, дорогой, я совершенно потрясен и заинтригован. Что означает этот роскошный ленч в самом начале года? Нет, я, конечно, не жалуюсь, я страшно доволен и все такое, но…

Они сидели в клубе Перегрина Слейда, что находился неподалеку от Сент-Джеймс-стрит. Было 4 января, рождественские праздники кончились, народ возвращался к работе. Слейд угощал, а гостем его был Реджи Фэншо, владелец галереи «Фэншо» на Понт-стрит, с одобрением следивший за тем, как официант ставит на стол заказанные Слейдом блюда. Слейд улыбнулся, покачал головой и заметил, что им и прежде случалось делить ленчи, требующие особо интимной обстановки. Фэншо намек понял.

— Теперь я еще больше заинтригован. И что же, ждать, сгорая от нетерпения, пока нам не подадут кофе?

Кофе они пили наверху, в библиотеке, где, кроме них, никого не было. Слейд вкратце поведал о том, что недель шесть тому назад к ним прямо с улицы зашел какой-то совершенно неизвестный человек с невероятно грязной картиной, написанной маслом, в надежде выручить за нее толику денег. Из-за предпраздничной суеты и огромного количества работ, скопившихся в отделе старых мастеров, картина эта попала пока что в поле зрения всего одного человека, молодого, но, судя по всему, весьма неглупого и наблюдательного оценщика.

И он передал галерейщику отчет, составленный Эвансом. Фэншо прочел, поставил на стол бокал с дорогим портвейном из «особых запасов», чтобы, не дай бог, не расплескать, и тихо пробормотал: «Господи боже!» И на тот случай, если вдруг всемогущий не расслышал его, повторил свое восклицание.

— И ты, по всей видимости, должен следовать его рекомендациям?

— Не совсем, — ответил Слейд. И в самых осторожных выражениях объяснил, что у него на уме. Кофе у Фэншо остыл, а портвейн так и остался нетронутым.

— Но у этого письма наверняка имеется копия. Что скажет Себ Мортлейк?

— Копию я уничтожил. А сам Мортлейк вчера уехал к себе в загородное имение.

— Но в компьютере должна остаться запись.

— Уже нет. Эта часть базы данных перестала существовать.

— Где сейчас картина?

— В сейфе, у меня в офисе. Под замком.

— А ну-ка, напомни мне, когда у вас запланирована распродажа старых мастеров?

— На двадцать четвертое.

— Но этот молодой человек. Он ведь заметит. Он все расскажет Мортлейку! И тот вполне может ему поверить.

— Нет, если мы пошлем его на север Шотландии. Есть у меня там один знакомый, я с ним договорюсь.

— Но если картина не была отвергнута и возвращена владельцу, у вас должна быть опись с указанием оценки.

— Имеется.

И Слейд достал из кармана и протянул Фэншо еще один листок бумаги. Тот впился глазами в текст. Описание работы: по-видимому, ранняя флорентийская школа, художник неизвестен, название неизвестно, происхождение — тоже. Оценка: от шести до восьми тысяч фунтов. «А знаешь, я не напрасно лупил тебя в школе почем зря, Перри. Уроки не прошли даром. Сориентировался правильно. Ладно, действуй».

Два дня спустя Трампингтон Гор получил письмо. Из «Дома Дарси», на фирменном бланке. Подписи под ним не было, но внизу стояла печать отдела старых мастеров. В письме его просили подписать вложенную в конверт копию договора, дающего аукционистам право выставить его картину на продажу по предварительной цене в шесть-восемь тысяч фунтов. Прилагался также конверт с обратным адресом и маркой. Впрочем, откуда он мог знать, что отправленный по этому адресу конверт попадет прямиком на стол Перегрину Слейду.

Он чуть с ума не сошел от радости. Даже на шесть тысяч фунтов можно вполне протянуть еще полгода. А там и лето. А лето — самое благоприятное время для съемок на натуре. И уж какая-нибудь работенка обязательно подвернется. Он подписал копию договора и отправил письмо.


20 января Перегрин Слейд позвонил в отдел старых мастеров.

— У меня тут возникла одна маленькая проблема, Себ. Можешь сделать мне одолжение?

— Конечно! Помогу, чем смогу, Перри. В чем, собственно, дело?

— Есть у меня один старинный друг, живет в Шотландии. Он немного рассеян и напрочь забыл об истечении срока страховки по его картинам. В конце месяца срок надобно продлить. Но некий свинтус, засевший в страховочной компании, и слышать ничего не желает. Отказывается перестраховать без переоценки.

Оценка в целях страхования известных и малоизвестных коллекций произведений искусства была еще одной формой деятельности, регулярно практикуемой всеми крупными «домами» и аукционами Лондона. И разумеется, бесплатной она не была. Просто о желании оценить коллекцию следовало сообщать заблаговременно.

— Вот педераст, этот твой дружок, Перри! Сам знаешь, у нас через четыре дня аукцион, и мы тут совсем с ног сбились. Неужто нельзя капельку подождать?

— Да нет, не получается. Слушай, а как насчет того молодого парня, которого ты взял пару лет тому назад?

— Бенни? А он тут при чем?

— Как считаешь, он мог бы справиться? Коллекция небольшая. В основном портреты старых якобинцев. Может, взять материалы по старой оценке, чуть-чуть прибавить, и дело сделано. Это ведь только для страховки.

— Ну ладно, так и быть.


22 января Бенни Эванс сошел с ночного поезда на маленькой станции на севере Шотландии. Отсутствовал он в Лондоне целую неделю.

Утром в день открытия аукциона, который должен был проводить сам Слейд, последний как бы невзначай заметил Мортлейку, что неожиданно выплыл еще один дополнительный лот, не попавший в каталог. Мортлейк растерялся:

— Какой еще лот?

— Да так, ничего особенного, очередная флорентийская мазня. Была среди поступлений «с улицы», которыми занимался твой юный друг мистер Эванс. Ну помнишь, ты оставил ему десятка четыре работ, просмотреть перед Рождеством?

— А он мне ничего не говорил. Я-то думал, все они возвращены владельцам.

— Моя вина, Себ. Просто вылетело из головы. И он, должно быть, тоже забыл. Просто накануне Рождества я заскочил сюда доделать кое-какую работу. Ну и столкнулся с ним в коридоре. И спросил, чего это он здесь делает? А он сказал, что ты попросил его разобраться с оставшимися поступлениями «с улицы».

— Да, верно. Вспоминаю, попросил, — кивнул Мортлейк.

— Так вот, была там одна картина, которая, по его мнению, могла иметь какую-то ценность. И я забрал у него посмотреть. Оставил у себя в офисе, а потом закрутился и совсем забыл.

И он протянул Мортлейку оценочный отчет Бенни Эванса, где стояла подпись последнего, дал Мортлейку прочесть, а потом забрал.

— А разрешение у нас есть?

— О, да, конечно! Не далее как вчера позвонил владельцу. Когда вдруг обнаружил картину у себя в кабинете. Тот был просто вне себя от радости. И вчера вечером отправил факсом разрешение.

В то утро у Себа Мортлейка было слишком много дел, чтоб зацикливаться на какой-то анонимной картине без должной атрибуции, чья стартовая цена не могла, по его мнению, превышать пять тысяч фунтов. Звездой аукциона должно было стать полотно Веронезе, звездами второй величины — картины кисти Микеле ди Родольфо и Сано ди Пьетро. И он пробормотал, что согласен, и поспешил в зал для проведения аукциона, последить за тем, как идет подготовка. Ровно в десять утра Перегрин Слейд поднялся на трибуну, взял в руку молоток, и аукцион начался.

Слейд просто обожал проводить большие аукционы. Возвышаясь над залом, он чувствовал себя полным его властелином, кивал и игриво подмигивал известным дилерам, покупателям и знакомым из узкого круга лондонского мира искусств. Молча отмечал про себя присутствие агентов, которые, как он знал, представляли здесь по-настоящему крупных игроков. Последние происходили из кругов, куда он даже не мечтал попасть.

День выдался на редкость удачный. Цены взлетали до небес. Веронезе ушел в крупную американскую галерею по цене, вдвое превышающей изначальную. Микеле ди Родольфо был продан за сумму вчетверо больше стартовой, что вызвало в зале приглушенные ахи и вздохи.

Прошло по меньшей мере минут двадцать, прежде чем он заметил в зале Регги Фэншо. Тот проскользнул на сиденье в заднем ряду, возле прохода, как и было договорено заранее. И вот наконец последний обозначенный в каталоге лот ушел под стук молотка. Публика начала подниматься с мест, и тут Слейд объявил: «Есть еще один лот, в каталоге он не значится. Просто поздно поступил, не успели внести».

Появился мрачный рассыльный и водрузил на подставку маленькую и темную от грязи картину в облупленной позолоченной раме. Присутствовавшие тянули шеи, пытаясь разглядеть, что же изображено под этим слоем копоти.

— Немного загадочное произведение, верно? Предположительно флорентийская роспись темперой по дереву, религиозная сцена. Художник неизвестен. Как насчет тысячи фунтов?…

В зале царила тишина. Фэншо пожал плечами и кивнул.

— Тысяча фунтов! Кто больше?

Он обежал глазами зал и увидел сигнал, посланный с противоположной стороны от того места, где сидел Фэншо. Никто больше, кроме него, не заметил этого сигнала, точно его и не было вовсе. Но даже еле заметное подмигивание глазом принималось здесь во внимание, а потому никто и не удивился.

— Одна тысяча пятьсот, от господина в левом ряду!..

Фэншо снова кивнул.

— Две тысячи фунтов! Кто больше?… Так, две пятьсот… и три тысячи.

Фэншо повышал ставки, борясь с фиктивным своим соперником до тех пор, пока сумма не достигла шести тысячи фунтов. Он пользовался репутацией весьма уважаемого галерейщика и забрал картину с собой. Три дня спустя, быстрее, чем положено в таких случаях, мистер Трампингтон Гор получил чек на сумму пять тысяч с небольшим — стоимость картины минус комиссионные и налог на добавленную стоимость. Он был вне себя от радости. Бенни Эванс вернулся в Лондон в конце месяца и был счастлив тем, что избавился наконец от удручающей промозглости, царившей в январе в стенах старинного шотландского замка. Он так и не упомянул о своей находке мистеру Мортлейку. А по его молчанию решил, что босс счел его доводы вздорными и что картина была возвращена владельцу.

Апрель

В начале месяца в лондонском мире искусств произошла сенсация. Витрина галереи Фэншо была декорирована черным бархатом. И там, за стеклом, на изящной подставке, красовалась небольшая квадратная картина, ярко, но искусно освещенная двумя лампами и денно и нощно охраняемая двумя высокими и мускулистыми охранниками, специально нанятыми для такого случая. Правда, картина лишилась облупленной позолоченной рамы.

Сама картина, темпера на тополе, выглядела так, словно художник только что закончил писать ее. Так и сверкала свежими красками, хотя нанесены они были пять веков тому назад.

Дева Мария сидела и смотрела чуть вбок и вверх. Точно завороженная, не сводила глаз с архангела Гавриила, принесшего ей радостную весть, что скоро в чреве своем она будет носить сына божьего.

Вызванный через десять дней после аукциона профессор Гвидо Коленсо, виднейший в мире специалист по сиенской школе живописи, без колебаний атрибутировал ее, а никто и никогда не подвергал сомнениям суждения Коленсо.

Маленькая табличка внизу гласила коротко и ясно: «САССЕТА, 1400–1450. Стефано ди Джованни ди Консоло, известный больше как Сассета, был первым величайшим живописцем эпохи раннего итальянского Ренессанса. Он основал сиенскую школу, оказал влияние на два последующих поколения сиенских и флорентийских мастеров».

Работ его сохранилось всего несколько, и все они представляли собой фрагменты более крупных алтарных росписей. И ценились они дороже бриллиантов. Знатоков как молнией поразило: в коллекции галереи Фэншо появилось первое отдельное произведение кисти великого мастера под названием «Благовещение».

За десять дней до этого Регги Фэншо договорился о частной сделке, сумма которой превышала два миллиона фунтов. Переговоры состоялись в Цюрихе, после чего личное финансовое положение обеих сторон значительно изменилось.

Художественный мир был просто потрясен этим открытием. И Бенни Эванс не был исключением, Сунулся в каталог от 24 января, но не нашел ни следа. Ни единого упоминания о картине. Спросил, что произошло, и ему объяснили, что лот поступил на аукцион в последнюю минуту. «Дом Дарси» был тот еще гадюшник, и все расспросы Бенни встречали подозрительными и осуждающими взглядами. Поползли сплетни.

— Ты должен был принести ее мне! — злобно прошипел обозленный Себастьян Мортлейк. — Какое еще письмо? Не было никакого письма! Ничего ты мне не передавал. Всего-то и видел, что твое описание и приблизительную оценку.

Вице-президент показал.

— Тогда вы должны были видеть, что я предлагал пригласить профессора Коленсо.

— Коленсо? Даже имени его при мне не упоминай! Это поганцу Фэншо пришла мысль о Коленсо. Вот что, парень, ты ее просто упустил. Ясно как божий день. А Фэншо сразу смекнул, что почем, и увел ее у нас из-под носа!

Наверху проходило внеочередное заседание совета директоров. Председательствовал язвительный герцог Гейтсхед, но по-настоящему всем заправлял Перегрин Слейд. Еще восемь директоров сидели вокруг стола и смущенно и сосредоточенно изучали свои ногти. Ни у кого не вызывал сомнения тот прискорбный факт, что могущественный «Дом Дарси» только что потерял полмиллиона комиссионных. А также тот неоспоримый факт, что сотрудники его держали в руках подлинник самого великого Сассеты и не моргнув глазом, отдали его за какие-то жалкие шесть тысяч фунтов.

— Я стою у штурвала этого корабля, а стало быть, вина моя, — тихо произнес Перегрин Слейд.

— Мы все понимаем это, Перри. Но, прежде чем сделать какие-то выводы, позволь все же узнать, как такое могло случиться.

Перегрин глубоко вздохнул. Он знал: от того, что он сейчас скажет, зависит вся его будущая профессиональная жизнь. Им нужен козел отпущения. Но он вовсе не собирался становиться этим козлом. Он также прекрасно понимал, что увиливания и увертки ни к чему хорошему не приведут.

— Вы все, конечно, знаете, что мы предоставляем гражданам услуги по оценке. Так было всегда. Это традиция «Дома Дарси». У нее есть сторонники, но есть и противники. Но что правда, то правда — это отнимает страшно много времени. Изредка какой-нибудь никому не известный человек приносит нам настоящее сокровище. Мы идентифицируем этот предмет искусства, подтверждаем его аутентичность и продаем за внушительную сумму, от которой, как вы прекрасно понимаете, зависит наше благосостояние. Но большинство так называемых поступлений «с улицы» есть не что иное, как никому не нужный хлам. Загруженность, огромный объем работ, особенно в предрождественские дни, приводят к тому, что работу эту мы вынуждены поручать младшему персоналу, тем оценщикам, которые в отличие от прочих наших сотрудников еще не имеют достаточного опыта. В данном случае мы столкнулись именно с этим. Картину, о которой идет речь, принес какой-то совершенно неизвестный нам персонаж. Он и понятия не имел, чем владеет, иначе бы ее просто не принес. Картина была в совершенно удручающем состоянии, покрыта грязью, под которой ничего не было видно. Однако младший оценщик все же увидел. Вот его отчет.

И с этими словами Перегрин Слейд раздал присутствующим копии оценочного заключения на шесть-восемь тысяч фунтов, изготовленного им самим с помощью компьютера в тихие ночные часы. И все девять членов совета директоров начали читать их в мрачном молчании.

— Как вы только что убедились, мистер Бенни Эванс подумал, что это флорентийская работа, датируется приблизительно 1550 годом, художник неизвестен. И цену проставил умеренную. Но, увы, он ошибался. Это оказалась работа сиенской школы, датируется 1450 годом и принадлежит кисти великого мастера. Впрочем, под слоем грязи увидеть это было сложно. Но отнесся он к осмотру пренебрежительно, спустя рукава. Что, впрочем, не умаляет моей вины. И я считаю, вы вправе поставить вопрос о возможности моего дальнейшего пребывания в совете директоров.

Двое из членов совета демонстративно смотрели в потолок, шестеро отрицательно замотали головами.

— Не пройдет, Перри. Что же касается этого молодого человека, допустившего непростительную небрежность, сам решай, что с ним дальше делать.


Тем же днем Перегрин Слейд вызвал к себе в кабинет Бенни Эванса. Он даже не предложил ему сесть. И заговорил презрительным и сухим тоном:

— Не считаю необходимым объяснять природу, а также степень урона, который был нанесен вами «Дому Дарси».

Уволить, и немедленно. Таково было единодушное решение совета директоров.

— Но я не понимаю, за что! — воскликнул Бенни Эванс. — Вы должны были получить мой отчет. Я подсунул конверт вам под дверь. И там черным по белому было написано, что это вполне мог быть Сассета. А также рекомендовано почистить и отреставрировать картину. И о необходимости вызвать профессора Коленсо для консультации. Все это там было!

Слейд холодно протянул ему листок фирменного бланка. Эванс прочел, и на лице его отразилось недоумение.

— Но это не мое. Я этого не писал!

Слейд побелел от ярости.

— Легкомыслие и небрежность — черты в нашем деле непростительные! Но вот чего я категорически не переношу, так это лжи! Ни один человек и никогда не смел так беззастенчиво лгать мне в стенах этого почтенного дома! Ступайте к мисс Бейтс. У нее ваши карточки. Извольте освободить свой стол, и чтоб через час и духу вашего здесь не было! Я все сказал.

Бенни пытался поговорить с Себастьяном Мортлейком. Сердобольный директор слушал его минуту-другую, затем вышел в секретарскую.

— Прошу, поднимите отчеты и оценочные файлы за 22 и 23 декабря, — сказал он Дьердь.

Машина послушно выплюнула несколько листков. Один из них значился под номером «D 1601». Но все, что было написано там, Бенни Эванс только что видел в офисе Слейда.

— Компьютеры не лгут, — поучительно заметил Мортлейк. — Так что прошу на выход, молодой человек.

Бенни Эванс никогда не был отличником в школе и почти ничего не смыслил в компьютерах, но дураком его никак нельзя было назвать. И, едва оказавшись на улице, он понял, как все произошло и почему. Он также понимал, что все против него и что ему уже больше никогда не суждено работать в мире искусств.

И все же у него оставался один, но преданный друг. Сьюзи Дей была кокни, и ее панковская прическа и намазанные зеленым лаком ногти никак не могли вызвать одобрения в тех кругах, где работал ее Бенни. Зато самому Бенни все это очень нравилось, а он нравился ей. И она внимательно выслушала его рассказ о том, что произошло.

Ее знания об изобразительном искусстве, выраженные в письменном виде, могли бы уместиться на почтовой марке, зато она обладала другим талантом и в этом являла полную противоположность Бенни. Она была ярким представителем компьютерного поколения. Если бросить только что вылупившегося утенка в воду, он поплывет. Так и Сьюзи, впервые запустившая пальчик в киберпространство еще в школе, где она увлекалась компьютерными играми, обрела истинную свою стихию. Было ей двадцать два, и она могла проделывать с компьютером примерно то же, что проделывал Йегуди Менухин со своей «Страдивари».

Работала она на маленькой фирме под началом некогда злостного, а затем исправившегося хакера. Они разрабатывали системы защиты компьютерных данных от нелегального вторжения. Лучший способ справиться с заклинившим замком — это призвать на помощь слесаря. Лучший способ влезть в чужой компьютер — это прибегнуть к услугам тех, кто разрабатывает системы защиты. А Сьюзи Дей как раз и изобретала такие системы.

— Ну и что будешь теперь делать, Бенни? — спросила она, когда ее друг закончил печальное свое повествование.

Он был родом с задворок Бутла, но его прадед был одним из тех простых рабочих парней, которые в 1914 году вызвались идти добровольцами на войну. Во Фландрии они дрались как черти и умирали как герои. Из двухсот добровольцев с войны вернулись только шестеро, в том числе и прадед Бенни Эванса. А старые гены, как известно, живучи.

— Я достану эту задницу, Слейда. Я его живьем сожру! — сказал он.


Ночью, уже в постели, Сьюзи, что называется, осенило:

— А знаешь, должен быть еще один человек, которому ой как не понравится эта история.

— Кто же?

— Прежний владелец.

Бенни резко сел.

— Ты права, девочка. Его кинули на два миллиона фунтов. А он об этом, скорее всего, и не подозревает.

— Кто он?

Бенни пытался вспомнить.

— Да, я видел квитанцию. Некий Т. Гор.

— Телефон?

— Не был указан.

— Адрес?

— Не помню.

— Где хранятся сведения о поступлениях?

— В базе данных. Есть специальный файл под названием «Вендор рекордc».

— Доступ у тебя к нему есть? Пароль знаешь?

— Не-а.

— А кто знает?

— Ну, наверное, начальство.

— Мортлейк?

— Конечно. Себ имеет право запросить любые нужные ему данные.

— Тогда вставай, Бенни, рыбка моя! Придется нам с тобой немного поработать.

Через десять минут она подобралась к базе данных «Дарси». База данных запросила идентификацию пользователя. Рядом со Сьюзи лежал листок бумаги. Как же идентифицирует себя Себастьян Мортлейк? Просто «С», «Себ» или вводит полное имя, «Себастьян»? Набирает заглавными буквами, маленькими или же использует и те и другие? Стоит ли между именем и фамилией точка, тире, или же ничего не стоит?

Всякий раз Сьюзи использовала новый формат, и раз за разом ошибалась — база данных «Дарси» отвергала все ее поползновения. Она молилась лишь об одном: только бы не перешагнуть предела допустимости ошибочных форматов, иначе сработает система безопасности, используемая в компьютерах «Дома Дарси», и все контакты станут невозможны. Но, к счастью, специалист, устанавливавший эту систему, считал всех искусствоведов полными чайниками и не от мира сего и вполне допускал, что они могут позабыть собственные коды доступа. А потому связь не оборвалась.

И вот на пятнадцатой попытке ей это удалось. Директор отдела старых мастеров обозначался, как «себ-морт»: все буквы маленькие, имя сокращено, дальше дефис, от фамилии осталась лишь половинка. База данных «Дарси» приняла этот код и попросила назвать код доступа.

— Большинство людей используют что-то близкое и дорогое их сердцу, — сказала Сьюзи. — Имя жены, любимой собачки, название места, где родились или живут, цифру, которая им нравится.

— Себ холостяк. Живет один, никаких домашних животных у него нет. Живет лишь ради картин.

Они начали с итальянского Ренессанса, потом перешли к мастерам голландской и фламандской школ, потом — к испанским мастерам. И вот весенней ночью, где-то в начале пятого, Сьюзи наконец получила заветный код. Мортлейк был не только «себ-морт», но и «ГОЙЯ». База данных спросила, что именно хочет она узнать. И она запросила имя и адрес владельца поступления под номером «D 1601».

Компьютер в Найтсбридж порылся в памяти и выдал ей следующее:

«Мистер Т. Гор, 32 Чесхант Гарденс, Уайт Сити, W. 12».

Она стерла все следы своего вторжения и выключила компьютер. Им еще удалось часа три поспать.


До дома, где проживал владелец картины, было примерно с милю, и они проделали этот путь по начавшему просыпаться городу на мотороллере Бенни. Перед ними предстал квартал унылых панельных домов. Мистер Т. Гор проживал на первом этаже, подошел к двери в старом испанском халате.

— Мистер Гор?

— Он самый, сэр.

— Позвольте представиться, я Бенни Эванс. А это моя подруга Сьюзи Дей. Я из… я работал в «Доме Дарси». Вы тот самый джентльмен, который принес и сдал им в ноябре на продажу маленькую старую картину в позолоченной раме?

Трампингтон Гор заволновался.

— Да, приносил. А что случилось? Ее продали в январе, с аукциона. Надеюсь, она не оказалась подделкой?

— О, нет, мистер Гор, ни в коем случае. Никакая не подделка, скорее, обратное. Знаете, на улице как-то прохладно. Нельзя ли нам войти? Я должен вам кое-что показать.

Гостеприимный Трампи не только впустил их, но и предложил по чашечке чая. Получив три месяца тому назад пять тысяч фунтов, он уже мог позволить себе не заваривать один пакетик дважды. И вот пока молодые люди пили чай, он читал статью на целую полосу в «Санди тайме», которую принес ему Бенни. Челюсть у него отвалилась.

— Так это она? — И он ткнул пальцем в цветной снимок с изображением картины.

— Она, мистер Гор. Ваша старая картина, которую вы хранили завернутой в мешковину. Почищенная, отреставрированная и идентифицированная, как очень редкий подлинник самого великого Сассеты. Сиенская школа, приблизительная дата написания 1425 год.

— Два миллиона фунтов!.. — выдохнул актер. — О боже мой, господи! Если б я только знал! Если бы в «Дарси» знали!..

— Все они знали, — сказал Бенни. — По крайней мере, подозревали. Я был оценщиком. Я их предупредил. Вас обвели вокруг пальца, а меня вышвырнули на улицу. И все это дело рук человека, заключившего тайную сделку с владельцем другой галереи.

И он рассказал ему все с самого начала, с того дня, когда осталось провести оценку последней части поступлений, а директор страшно торопился уехать на рождественские каникулы. Закончил, и в комнате воцарилась тишина. Актер не сводил глаз со снимка «Благовещения» в газете.

— Два миллиона фунтов, — тихо пробормотал он. — Да на эти деньги я бы смог жить безбедно и счастливо до конца своих дней. Нет, определенно, существуют какие-то законы и…

— Дерьмо все эти ваши законы! — вставила Сьюзи. — Записи свидетельствуют лишь об одном. В «Дарси» ошиблись с определением и оценкой картины, а Фэншо приобрел ее совершенно законным путем и вышел победителем. Такое случается. И никакие законы тут не помогут.

— Скажите-ка мне вот что, — начал Бенни. — В бланке, который вы заполняли, в графе «Профессия» значится: актер. Это правда? Вы действительно актер?

— Вот уже тридцать пять лет, молодой человек. Снялся более чем в сотне фильмов.

Он не удосужился упомянуть о том, что все его появления на экране длились самое большее десять секунд.

— То есть вы можете свободно сойти за совсем другого человека?

Трампингтон Гор торжественно поднялся из кресла. Сама поза воплощала сдержанное достоинство, насколько позволял рваный махровый халат.

— Я, сэр, могу сойти за кого угодно, в любой компании. Меня везде примут за своего. Это мое ремесло. Если точней, это единственное, что я умею делать по-настоящему.

— Дело вот в чем, — сказал Бенни. — У меня тут возникла одна идейка…

Минут двадцать он излагал им свою идею. А когда закончил, сразу стало ясно, что актеру она понравилась.

— Месть, — пробормотал он. — Блюдо, которое лучше есть холодным. Да, след уже успел остыть. Слейд не ждет от нас ничего подобного. Думаю, мой юный друг Бенни, мы с вами только что стали партнерами.

Он протянул Бенни руку. Они обменялись рукопожатием. Сьюзи положила свою руку с зелеными ногтями сверху.

— Один за всех, и все за одного!

— Неплохо сказано, — кивнул Бенни.

— Это Д'Артаньян, — пояснил Трампи.

Бенни удрученно покачал головой:

— Никогда не был силен во французских импрессионистах.

Весь остаток апреля они трудились не покладая рук.

Скинулись и провели необходимые расследования. Бенни нужно было получить доступ к файлу с частной корреспонденцией Перегрина Слейда, к его личной электронной почте.

Сьюзи поручили войти в систему «Дома Дарси» через личную секретаршу Слейда, мисс Присциллу Бейтс. Определить код ее электронной почты особого труда не составляло. Ключом к базе ее данных служило: «П-Бейтс». Проблема заключалась в коде доступа.

Май

Трампингтон Гор следовал за мисс Бейтс точно тень день за днем, всякий раз в совершенно новом образе, чтобы она не заподозрила слежки. Наконец он выяснил ее домашний адрес, в районе Чим, и тут за дело взялся уже Бенни. Совершил ночной налет на мусорный бак возле ее дома и унес с собой целый пакет с мусором. Однако это мало что дало.

Жизнь мисс Бейтс вела уединенную и самую высоконравственную. В расходах была экономна. Ее маленькая квартирка блистала чистотой. Ездила на работу поездом, а потом — подземкой, до станции Найтсбридж, последние пятьсот ярдов шла пешком. Покупала газету «Гардиан» — они попробовали слово «Гардиан», но не сработало. Отпуск проводила в семье замужней сестры во Фринтоне.

Выяснилось это из письма, обнаруженного в мусорном баке, но и слово «Фринтон» тоже не сработало. Там также обнаружили шесть пустых банок из-под «Вискас».

— У нее есть кошка, — сказала Сьюзи. — Интересно, как же зовут эту тварь?

Трампи вздохнул. Это означало еще одну поездку в Чим. Он появился там в субботу, зная, что она дома, и стал изображать торговца принадлежностями для домашних животных. И вот удача и счастье — она заинтересовалась специальной подставкой для заточки когтей, которая не раз выручала хозяев котов и кошек, иначе бы их любимцы ободрали все обои и мебель в доме.

Он стоял в дверях в массивных темных очках, щеря в улыбке фальшивые пластиковые зубы, и тут из гостиной вальяжной походкой вышел огромный разноцветный кот и подозрительно уставился на пришельца. Он стал восхищаться красотой животного, ласково называя его «кисочкой».

— Иди сюда, Аламейн, иди к мамочке! — позвала кота мисс Бейтс. Эль-Аламейн, Северная Африка. Там в 1942 году состоялось сражение, в котором погиб ее отец, когда ей самой был всего годик. Сьюзи тут же проверила, и оказалось, что это слово и есть код доступа. Итак, чтоб войти в базу данных «Дарси», мисс Присцилла Бейтс, личная и преданная секретарша Перегрина Слейда, использовала следующий набор: «П-Бейтс АЛАМЕЙН». И с его помощью могла проникнуть во все тайны частной переписки босса по электронной почте. Прикинувшись мисс Бейтс, Сьюзи выкачала примерно с сотню частных писем.

Целую неделю Бенни занимался их анализом.

— У него есть друг, ведет колонку новостей из мира искусств в «Обсервер». Вот три письма от одного и того же человека, звать Чарли Доусон. Человек весьма осведомленный. Время от времени сообщает Слейду, о чем говорят в «Кристис» и «Сотбис». Полагаю, что далеко не бесплатно. Что ж, этот подойдет.

И вот Сьюзи сочинила на компьютере письмо Перегрину Слейду от Чарлза Доусона. Но отправлять его пока не стали. Бенни же меж тем изучал каталог, составленный «Домом Дарси» для следующего аукциона, который должен был состояться 20 мая. Посвящен он был почти исключительно голландским и фламандским мастерам старой школы. И вот наконец указал на цветную иллюстрацию, где изображалась маленькая картина маслом на холсте.

— Вот эта, — сказал он.

Трампи и Сьюзи подошли и уставились в каталог. То был натюрморт: бело-синяя дельфтская ваза с малиной стояла на самом краю старинного стола, рядом лежали несколько раковин.

— Кто, черт возьми, этот Корте? — спросил Трампингтон Гор. — Лично я о нем никогда не слышал.

— О нем вообще немногие слышали, Трампи. Не такой уж выдающийся художник. Мидлбургская школа, Голландия, середина семнадцатого века. Его кисти принадлежат около шестидесяти подобных натюрмортов, разбросанных по всему миру. Так что тоже своего рода раритет. Он всегда писал примерно одно и то же. Клубника, малина, спаржа, иногда рядом раковины. Довольно скучный, на мой взгляд, художник, но и у него имеются свои поклонники. Так, теперь посмотрим, во сколько они там его оценили.

В каталоге была указана приблизительная стоимость — от 120 до 150 тысяч фунтов.

— Но почему именно Корте? — спросила Сьюзи.

— Да потому, что есть в Голландии один мультимиллионер, он просто помешан на Корте. На протяжении многих лет собирает картины своего соотечественника. Сюда он, конечно, не приедет, но обязательно пришлет своего представителя. С незаполненным банковским чеком в зубах.


Утром 20 мая «Дом Дарси» при большом стечении народа начал аукцион. Его снова проводил лично Перегрин Слейд. Он спустился вниз, в зал, проследить за подготовкой, когда его секретарша приняла поступившее электронной почтой письмо. Было девять утра. Аукцион начинался в десять. Она прочла письмо и, сочтя, что это может быть важным, сделала копию с помощью лазерного принтера. Взяла копию, заперла кабинет и пошла искать своего начальника.

Слейд проверял, как работает установленный на трибуне микрофон. Поблагодарил секретаршу и пробежал послание глазами. Было оно от Чарли Доусона и действительно оказалось важным.

«Перри, дорогой, вчера случайно услышал за обедом, что наш город посетил небезызвестный Мартин Гетти. Поселился у друзей, желает остаться инкогнито.

Тебе, вероятно, известно, что у него в Кентукки крупнейший в мире конный завод, где разводят самых породистых лошадей. Имеется у него и частная коллекция живописи, которой никто никогда не видел. И вот я подумал, что он прибыл в Лондон, имея какой-то свой особый интерес.

Удачи! Чарли».

Слейд сунул письмо в карман и вышел в вестибюль, где сидевшие за столиком девушки выписывали карточки потенциальным покупателям. Если покупатель не был хорошо известным в «Доме» лицом и частым участником аукционов, ему полагалось заполнить специальный бланк, а затем девушки выдавали ему пластиковую карточку участника с номером.

Тем самым как бы подтверждалось намерение активно участвовать в торгах, к тому же, что куда важней, это помогало окончательно определить сделавшего большую ставку покупателя — по номеру. В бланках указывались имя, адрес и банк.

Было еще рано, четверть десятого. И к этому времени девушки успели заполнить всего лишь десять бланков. Ни в одном их них Мартин Гетти не значился. Но Слейд прекрасно понимал, что мультимиллионер вряд ли будет выступать под собственным именем. Перемолвившись с хорошенькими девушками парой слов, он вернулся назад, в зал.

Без четверти десять к столику приблизился небольшого роста скромно одетый мужчина.

— Желаете принять участие в торгах, сэр? — осведомилась одна из них.

— Само собой, молодая леди.

Типично южный, ленивый и гнусавый акцент.

— Ваше имя, сэр?

— Мартин Гетти.

— Адрес?

— Здесь или дома?

— Постоянный адрес, будьте так добры.

— Бичем Стад, Луисвилль, штат Кентукки.

И вот американец взял свою карточку и пошел в зал. В этот момент Перегрин Слейд уже собирался подняться на трибуну. И только ступил на первую ступеньку, как кто-то робко потянул его за рукав пиджака. Он глянул вниз. Глаза девушки радостно сияли.

— Мартин Гетти. Коротышка, волосы седые, козлиная бородка, потрепанный пиджак, — она огляделась по сторонам. — Занял место в третьем ряду с конца, возле центрального прохода, сэр.

Слейд расцвел в улыбке и продолжил подъем на свой Олимп. Аукцион начался. Лот под номером 18, полотно Класа Молинера, ушел за весьма кругленькую сумму, и сидевший внизу клерк прилежно строчил что-то в журнал. Рабочие вносили все новые шедевры, большие и маленькие, устанавливали на подставки рядом и чуть ниже трибуны. Торги шли своим чередом. Американец в них пока не участвовал.

Два Томаса Хермана ушли с молотка, за ними настал черед Корнелиса де Хема, вокруг которого развернулась нешуточная борьба, в результате чего он ушел по цене, вдвое превышающей стартовую, а американец по-прежнему не называл ставок. Слейд знал в лицо по меньшей мере две трети присутствующих и разглядел в зале молодого дилера из Амстердама по имени Ян де Хофт. Но для чего сюда явился этот американский богатей? Ну и пиджачок на нем, вот уж действительно замаскировался. Неужели вообразил, что может обвести вокруг пальца такую стреляную птицу, как он, великий и неподражаемый Перегрин Слейд?… Лотом под номером 102 шел натюрморт Адриана Корте. Появился он на сцене ровно в четверть двенадцатого.

Борьба разгорелась между семью участниками. Пятеро отступили после того, как с трибуны прозвучала сумма в сто тысяч фунтов. Тут поднял руку голландец. Слейд прекрасно знал, кого представляет этот дилер. Состояние в триста миллионов, сколоченное на производстве пенистого пива «Ларджер». На ста десяти тысячах фунтов возник новый участник, но тут же сломался на ста двадцати. Оставшийся, лондонский агент, сражался теперь с невозмутимым голландцем. Но де Хофт его поборол. Чековая книжка у него была толще.

— Итак, сто пятьдесят тысяч фунтов! Кто больше? Сто пятьдесят?…

Американец поднял голову и карточку. Слейд не сводил с него глаз.

Стало быть, хочет Корте для своей коллекции в Кентукки. О, радость! О, неиссякаемая жажда наживы! Он обернулся к голландцу:

— Вам вызов, сэр. Сто шестьдесят тысяч фунтов, от джентльмена вон в том ряду, возле прохода.

Де Хофт и бровью не повел. Язык его жестов и телодвижений был очень выразителен. Покосился на мужчину, сидящего у прохода, и кивнул. Слейд прямо похолодел от восторга, но вида не показывал. «Маленький мой простак, — думал он про себя. — Ты и понятия не имеешь, с кем связался».

— Сто семьдесят тысяч, сэр. И если вы желаете…

Американец взмахнул карточкой и кивнул. Цены продолжали ползти вверх. Де Хофт утратил обычно присущую ему невозмутимость. Нахмурился и весь напрягся. Он помнил слова патрона: «Постарайся приобрести», но ведь всему есть пределы. Когда цена взлетела до полумиллиона, он выдернул из кармана мобильник, набрал двенадцать цифр и что-то тихо заговорил в трубку по-голландски. Слейд терпеливо ждал. Ему ни к чему вмешиваться в чужие горести. Де Хофт кивнул.

Когда прозвучала сумма в восемьсот тысяч фунтов, в зале воцарилась тишина, как в церкви. Слейд намекнул, что неплохо бы прибавить еще двадцать тысяч. Де Хофт, и без того не слишком румяный, побелел как полотно. Время от времени что-то говорил в мобильник и продолжал торговаться. На миллионе фунтов в нем возобладал присущий голландцам здравый смысл. Американец поднял голову и еле заметно кивнул. Голландец отрицательно помотал головой.

— Продано! За один миллион фунтов, джентльмену с карточкой под номером двадцать восемь! — провозгласил Слейд.

По залу прошелестел дружный вздох облегчения. Де Хофт выключил мобильник, окинул злобным взглядом американца и вышел.

— Лот 103, — с делано невозмутимым видом объявил Слейд. — Пейзаж кисти Антонио Паламедеса.

Американец, к которому были прикованы взгляды всех присутствующих, поднялся из кресла и вышел. Его сопровождала бойкая молоденькая красотка.

— Поздравляю, сэр! Вы ее получили! — восклицала она.

— Да, славное выдалось утречко, — прогнусавил кентуккиец. — Не подскажете, где тут мужчине можно руки помыть?

— В смысле туалет? Прямо по коридору, вторая дверь справа.

Она видела, как он скрылся за дверью туалета вместе с объемистой дорожной сумкой, с которой не расставался все утро. Девица осталась ждать в коридоре. Когда он выйдет, она проводит его в специальный отдел для улаживания всех утомительных формальностей.

Оказавшись в туалете, Трампингтон Гор достал из сумки портфель телячьей кожи и черные оксфордские полуботинки на шнурках и высоких каблуках. Через пять минут от козлиной бородки и седого парика не осталось и следа. То же самое случилось и с коричневыми слаксами, и поношенным пиджаком. Все эти предметы отправились в дорожную сумку, а саму сумку он выбросил через окно во двор, где внизу поджидал Бенни. Тот подхватил ее и ушел.

Две минуты спустя из туалета вышел типично английский лощеный джентльмен с гладко прилизанными черными волосами и в очках в золотой оправе. Он был дюйма на два выше американца и одет в прекрасного покроя костюм в тонкую полоску, правда, взятый напрокат. Развернулся на каблуках и прошел совсем рядом с хорошенькой девицей.

— Чертовски интересный был сегодня аукцион! — Трампи просто не вынес искушения. — Видели, как этот американский парень урвал свое?

Он кивком указал на дверь туалета и удалился неспешной походкой. Девушка продолжала ждать.


Прошла неделя, прежде чем разразился грандиозный скандал. Но когда он разразился, все только об этом и говорили.

Многочисленные запросы и проверки выявили, что, хотя династия Гетти и насчитывала немало членов, среди них не было ни одного Мартина. Мало того, ни один из Гетти никогда не жил в Кентукки и не разводил жеребцов. «Дом Дарси» и Перегрин Слейд стали постоянным объектом самых злых насмешек.

Впавший в отчаяние вице-президент пытался уговорить Яна де Хофта, представителя солидной фирмы «Ван Ден Босх», сойтись на миллионе. Тот и слышать не желал.

— Я мог получить натюрморт за сто пятьдесят тысяч, если б не эта ваша подставка, — сказал он ему по телефону. — Так что предлагаю остановиться на этой цене.

— Я свяжусь с владельцем, — обещал ему Слейд.

Владельцами оказались наследники недавно почившего в бозе немецкого аристократа, который, как выяснилось, был офицером танкового корпуса СС, действовавшего на территории Голландии во время войны. Несчастливое совпадение — это бросало тень на репутацию «Дома Дарси». Ибо сразу же возникал вопрос, каким образом во владении этого немца оказалась целая коллекция голландской живописи? Но старик еще при жизни клялся и божился, что начал собирать голландских мастеров задолго до войны, причем на каждую работу у него сохранились бумаги. Мир искусств вечно полон разных тайн и загадок.

Интересы наследников представляла адвокатская фирма из Штутгарта, с ней и пришлось иметь дело Перегрину Слейду. Любой разъяренный немецкий законник — зрелище не для слабонервных, а уж Бернд Шлиманн, глава фирмы, будучи шести футов и пяти дюймов росту, являл собой поистине устрашающую фигуру, даже когда пребывал в умиротворенном состоянии духа. В деталях узнав о том, что произошло с собственностью его клиента в Лондоне и о стартовой цене в сто пятьдесят тысяч фунтов, он впал в неописуемую ярость.

— Nein! — громовым голосом вопил он в телефонную трубку. — Nein! Völlig ausgeschlossen! Мы ее отзываем!

И Перегрин Слейд выглядел полным дураком. Особую злость почему-то вызывала у него эта история с туалетом. Через полчаса девушка заподозрила неладное и попросила коллегу мужчину зайти туда. В туалете не оказалось ни души. Девушка подробно описала выходившего оттуда мужчину. Но он ничуть не походил на самозванца Гетти.

Слейд взялся за Чарли Доусона. Тот был удивлен и раздосадован сверх всякой меры. Никакого письма он не посылал, о Мартине Гетти сроду не слыхивал. Тогда ему показали его же письмо, полученное по электронной почте. Согласно всем признакам, оно было отправлено из его процессора, однако установщик всей базовой системы «Дарси» признавал, что любой мало-мальски грамотный хакер мог ее взломать. Только тут до Слейда по-настоящему дошло, что его крупно подставили. Но кто и почему?…

Едва он успел отдать распоряжение инженеру-компьютерщику превратить систему «Дарси» в подобие Форт-Нокс[12], как его вызвали в офис герцога Гейтсхеда.

Его светлость, может, и не так шумно выражал свое негодование, как герр Шлиманн, но гнев его был столь же неукротим. Он стоял спиной к двери, когда Слейд, услышав команду «Войдите», повиновался. Председатель стоял у окна и смотрел на крышу «Харродз»[13], что находился в пятистах метрах от их здания.

— Ничего хорошего, мой дорогой Перри, — не оборачиваясь, произнес он. — Ровным счетом ничего. Есть в этой жизни несколько вещей, которые противны природе человека. И одна из них — это когда над тобой смеются.

Он отвернулся от окна, направился к столу красного дерева в георгианском стиле и, опершись о него, поднял на Слейда сердитые голубые глаза.

— Человек идет к себе в клуб, и там над ним смеются. Смеются, причем в открытую, дорогой мой старина, вот так.

Столь ласковое обращение показалось подозрительным.

— Ну а ты, конечно, делаешь вид, что ничего не знаешь и не понимаешь, — заметил Слейд.

— А что мне еще остается?

— Это был самый настоящий саботаж. — И Слейд протянул председателю несколько листков бумаги.

Герцог даже немного отпрянул, но потом взял себя в руки, выудил из нагрудного кармана очки и стал читать.

Первым документом было поддельное письмо от Чарли Доусона. Вторым — письменное показание под присягой, что он никогда не посылал этого письма. Третий являл собой показания крупнейшего специалиста в области компьютерной техники, общий смысл которых сводился к тому, что лишь гений в области компьютерных технологий мог создать это письмо и запустить его в личную электронную почту Слейда.

Имелись также показания двух девушек, работавших в тот день на аукционе. Одна в деталях описывала зарегистрировавшегося у нее американца, вторая рассказала историю его исчезновения.

— Есть соображения на тему того, кем мог быть этот мошенник? — спросил герцог.

— Пока нет. Но я твердо вознамерился выяснить.

— О, прошу тебя, займись этим, Перри. И безотлагательно. А когда найдешь его, постарайся упечь за решетку. А если не получится упечь, чтоб и на милю к нам не приближался. В любом случае надо оградить наш «Дом» от посягательств такого рода. Я же тем временем попытаюсь успокоить совет директоров. В очередной раз.

Слейд уже собрался было удалиться, но тут герцог задумчиво добавил:

— После той истории с Сассетой, а теперь еще и этой нам необходимо предпринять нечто экстраординарное, чтобы спасти нашу репутацию. Держи глаза и уши открытыми, выискивай такую возможность. В противном случае совет директоров может счесть твою персону… нежелательной в таком сложном бизнесе. Вот, собственно, и все, мой дорогой Перри.

Слейд вышел из кабинета, чувствуя, как дергается веко правого глаза. Этот нервный тик случался у него всякий раз, когда он испытывал стресс или сильное волнение.

Июнь

Нельзя сказать, чтоб у Слейда не было совсем уж никаких соображений по поводу случившегося. Некто нанес большой ущерб «Дому Дарси». Следует искать мотив. Того, кому это выгодно. Но выгоды никакой, если не считать того, что натюрморт Корте уйдет теперь к другим аукционистам. Возможно, это дело рук их конкурентов?

Если не выгода, то месть. Кто мог держать на него такую злобу, кто мог знать, что на аукционе будет присутствовать представитель «Ван Ден Босх», готовый сражаться за Корте с помощью толстой чековой книжки?

Обоим этим требованиям отвечал Бенни Эванс. Но так называемый Мартин Гетти вовсе не был похож на Бенни Эванса, даже отдаленно не напоминал. Однако достаточно вспомнить, как он себя вел. Сидел себе тихо, не высовывался, пока с молотка не пошел Корте. Стало быть, это его сообщник. Интересно, были ли у этого сообщника свои мотивы, или же Эванс просто нанял его?…

2 июня он отправился в «Линкольн Инн», одну из виднейших адвокатских контор Лондона. Сэр Сидни Эйвери отложил бумаги и потер переносицу.

— Итак, вы хотите знать, усматривается ли в действиях этого человека преступное нарушение закона?

— Именно.

— Он выдавал себя за несуществующее лицо, так?

— Да.

— Увы, но нарушения закона здесь не усматривается. За исключением тех случаев, если он делал это с целью извлечь выгоду обманным путем.

— Но всему этому маскараду предшествовало фальшивое письмо.

— Но оно могло служить и предупреждением.

Про себя сэр Сидни уже решил, что все это не более чем злой розыгрыш. Такого рода байки хорошо идут за обедом где-нибудь в судебном присутствии. Но мыслей своих он не выдавал и смотрел серьезно и мрачно, точно столкнулся с массовым убийством.

— Скажите, он хоть раз упомянул или намекнул на то, что принадлежит к могущественному и знаменитому клану Гетти?

— Ну если и да, то косвенно.

— И вы решили, что принадлежит?

— Полагаю, что так.

— Пытался ли он забрать с собой картину этого голландца или какую-либо другую картину?

— Нет.

— У вас имеются соображения, кто бы это мог быть?

— Нет.

— Допускаете ли, что это было делом рук какого-либо обиженного и уволенного сотрудника вашей фирмы?

— Лишь одного, но его в зале не было.

— Вы уволили этого сотрудника?

— Да.

— На каких основаниях?

Слейду вовсе не хотелось пускаться в подробности и описывать историю с картиной Сассета.

— За некомпетентность.

— Он мог быть компьютерным гением?

— О, нет. Он почти совсем не умел пользоваться компьютером. Зато был ходячей энциклопедией по части старых мастеров.

Сэр Сидни вздохнул:

— Не хотелось бы вас разочаровывать, но не думаю, что ребят в синей униформе заинтересует это дело. И прокурорскую службу — тоже. Из-за отсутствия доказательной базы. Этот ваш артист, который сперва изображал из себя седовласого кентуккийца в старом пиджаке с козлиной бородкой и американским акцентом, мог в любую минуту превратиться в почтенного английского джентльмена в полосатом костюме с иголочки. И даже если бы его выследили, как доказать, что это был именно он? Он оставил отпечатки? Сколько-нибудь разборчивую подпись?

— Да нет. Нацарапал что-то неразборчивое.

— Ну вот, видите. Он будет все отрицать. И полиции просто не за что зацепиться. А ваша уволенная за некомпетентность «энциклопедия» будет твердить, что просто не понимает, о чем это вы говорите. С ним та же проблема. Отсутствие доказательств. К тому же за ними стоит некий анонимный компьютерный гений. Нет, мне очень жаль, но ничего не получится. — Он поднялся и протянул руку. — На вашем месте я бы все это оставил.

Но Перегрин Слейд вовсе не имел такого намерения. Выйдя в мощенный булыжником двор одного из четырех лондонских судебных иннов[14], он вспомнил слово, которое в разговоре с ним употребил сэр Сидни Эйвери. А именно — артист. Где же он слышал или видел это слово, отчего оно ему так запомнилось?

Вернувшись в офис, он запросил все данные по прежнему владельцу Сассеты. Ну, вот, так оно и есть! В графе «Профессия» значилось: актер. Тогда он связался с одним из самых засекреченных частных детективных агентств в Лондоне. Команда состояла всего из двух человек, оба были бывшими детективами-инспекторами, работали некогда в муниципальной полиции и славились тем, что добивались нужных результатов вдвое быстрей, чем все аналогичные государственные службы. Ответили они ему через неделю, но новостей было мало.

— Мы ровно пять дней следили за подозреваемым Эвансом, ходили за ним буквально по пятам, но не заметили ничего необычного. Жизнь ведет тихую. Ищет работу, связанную с интеллектуальной деятельностью. Один из наших молодых агентов разговорился с ним в пабе. Похоже, он понятия не имеет об этой истории с голландским натюрмортом. Живет по старому адресу, с девицей-панком. У нее столько металла на лице, что может потопить лайнер. Волосы выкрашены пергидролем и торчат клочьями. Словом, мало напоминает компьютерного гения. А что касается актера, так тот, похоже, испарился.

— Но на дворе у нас двухтысячный год! — возмутился Слейд. — Человек не может бесследно исчезнуть!

— Мы тоже так думали, — сказал сыщик. — Мы можем проследить любой банковский счет, любую кредитную карту, документы на машину, водительские права, страховку, найти человека по номеру карточки социального обеспечения. Только назовите — и мы тут же установим адрес владельца. Но только не в этом случае. Он беден, как церковная крыса, у него ничего этого просто нет.

— Ничего?

— Он получает пособие по безработице. Вернее, получал, а теперь перестал. И адрес, который нам дали в отделе соцобеспечения, тот же, что назвали вы. У него есть членский билет «Эквити», профсоюза британских актеров, с тем же адресом. Что же касается остального, то у нас сегодня все внесены в компьютер, кроме мистера Трампингтона Гора. Вот он и ускользнул в какую-то щелку в этой системе — и пропал.

— Но тот адрес, что я вам дал. Вы там были?

— Конечно, сэр. Первым делом наведались. Под видом сотрудников местного городского совета, проверяющих, идут ли в казну отчисления от сдачи квартир внаем. Его там нет. Расплатился и уехал. Сейчас в его квартирке проживает какой-то пакистанец, водитель мини-грузовика.

На этом и оборвался след. И Слейд решил, что, имея в кармане пять тысяч фунтов, актер-невидимка наверняка махнул куда-нибудь за границу. Во всяком случае, об этом свидетельствовали все факты и детали, представленные ему частными сыщиками, что, кстати, обошлось Слейду далеко не дешево.

Сам же Трампингтон Гор находился в тот момент всего в двух милях от него, в кафе на Порто-белло Роуд, в компании Сьюзи и Бенни. И все они выглядели обеспокоенными.

— Должно быть, Слейд все же вышел на нас, — сказал Бенни, когда они заказали по бокалу дешевого сухого вина. — Несколько дней тому назад ко мне в баре привязался какой-то тип. Вовлек в беседу. Примерно моего возраста. Пытался завести разговор о том, что случилось на аукционе в «Дарси». Я притворился, что ни черта не знаю и не понимаю. Похоже, сработало.

— А двое каких-то типов ходили за мной по пятам, — пожаловалась Сьюзи. — По очереди. Пришлось отпроситься с работы на два дня. Теперь вроде бы отстали.

— И как же тебе удалось сбросить этот «хвост»? — поинтересовался Трампи.

— Шла по улице, а за мной топал один из них, тот, что помоложе. Тут я обернулась и говорю ему: «Хочешь отсосу за двадцать монет?» Он бросился прочь сломя голову, только его и видели. Думаю, ему удалось убедить своих, что никакой я не компьютерщик. Компьютерщики такими делами не занимаются.

— Боюсь, что и со мной происходило то же самое, — пробормотал Трампингтон Гор. — Два топтуна (слово это прозвучало несколько странно, поскольку было произнесено голосом сэра Джона Гилгуда) заглянули в мое убогое жилище. Притворились сотрудниками муниципалитета. По счастливой случайности, я как раз в тот момент вживался в свою новую роль, водителя-пакистанца. И все же, думаю, мне надо переехать.

— К тому же у нас кончаются деньги, Трампи. Мои сбережения иссякли, пора платить за квартиру, а брать у тебя больше неудобно.

— О господи, мальчик, о чем это ты! Не надо жалеть. Мы вволю повеселились, вкусили сладость мести. Теперь можно и успокоиться.

— Да, — кивнул Бенни. — Но только этот вонючка Слейд остался на своем месте. Изгадил мне карьеру, сидит на мешке с твоим миллионом. Послушайте, у меня тут возникла одна идейка…

Июль

1 июля директор отдела британской современной и викторианской живописи «Дома Дарси» получил очень вежливое письмо, написанное, судя по всему, школьником лет четырнадцати. Юноша объяснил, что изучает изобразительное искусство с целью получения аттестата об общем среднем образовании и что его особенно интересуют прерафаэлиты. Он спрашивал, где можно посмотреть лучшие работы Россети, Милле и Холмана Ханта.

Мистер Алан Лью-Трейвес был человеком воспитанным и отзывчивым и тут же надиктовал пространное письмо, где подробно объяснял охочему до знаний юноше, что, где и как. А когда письмо было напечатано, собственноручно вывел внизу: «Искренне ваш, Алан Лью-Трейвес».

Самым престижным заведением Лондона по изучению и идентификации произведений изобразительного искусства считался, несомненно, Институт Колберта. И в его подвалах находилась лаборатория, оснащенная по последнему слову науки и техники. Заведовал ею профессор Стивен Карпентер. Он тоже получил письмо. Отправлено оно было студенткой последнего курса, готовящей диссертацию.

Девушка писала, что выбрала своей темой весьма занимательный предмет — самые нашумевшие в двадцатом веке случаи подделок живописных полотен, а также благородную роль науки в деле разоблачения мошенников.

Профессор Карпентер был счастлив ответить ей и предложил прочесть работу собственного сочинения на ту же тему. Книга эта продавалась в киоске, в фойе института. И он тоже подписался под письмом лично.

Седьмого числа того же месяца Бенни Эванс стал обладателем двух подписей и двух образцов почерка.

Сьюзи Дей было известно, что шеф ее некогда являлся одним из самых талантливых хакеров в стране и даже успел отсидеть за это срок. А потом исправился и возглавил фирму, занимающуюся созданием систем безопасности в компьютерной технологии, предотвращающих или блокирующих все попытки хакеров влезть в системы его клиентов.

И вот как-то за ленчем она спросила его, не сталкивался ли он в тюрьме с мошенниками другого рода? Теми, кто занимался подделками почерка. Босс пожал плечами и сделал вид, что никого не знает. Но человек этот был наделен особым мстительным чувством юмора и прекрасной памятью.

Три дня спустя Сьюзи Дей пришла в офис и обнаружила листок бумаги, подсунутый под клавишную доску своего персонального компьютера. Всего два слова: «Питер Каллиграф». А ниже — номер телефона. И больше ничего.


10 июля мистер Трампингтон Гор вошел в «Дом Дарси» через заднюю дверь, которая выходила во двор, где разгружались машины. Дверь запиралась на кодовый замок, но, к счастью, Бенни до сих пор помнил цифры. Слишком часто доводилось ему входить и выходить через эту дверь, торопясь на ленч в дешевое кафе неподалеку.

На актере был темно-желтый халат с логотипом «Дома Дарси» на нагрудном кармане. В точности такие же красовались на всех рабочих и посыльных. А в руках он нес картину, написанную маслом. Было как раз время обеденного перерыва.

Посыльный в фирменном халате с картиной в руках, не вызывая никаких подозрений, прошел по коридорам аукционного дома, и на него обратили не больше внимания, чем на каплю дождя во время грозы.

Десять минут, несколько извинений, и вот Трампи нашел пустующий кабинет. Вошел, запер за собой дверь и принялся шарить в ящиках письменного стола. А когда вышел — тем же путем, что и вошел, — в руках у него, помимо картины, было два фирменных бланка для писем «Дома Дарси» и два чистых конверта с логотипом того же заведения.

Четыре дня спустя, предварительно наведавшись в Институт Колберта в качестве туриста, он снова посетил его, только на этот раз облаченный в фирменный халат тамошних разнорабочих и посыльных. И проделал тот же самый трюк. И снова остался незамеченным.

К концу июля Питер Каллиграф за умеренное вознаграждение в сто фунтов сотворил два письма и лабораторный отчет.

Бенни же большую часть месяца провел в слежке за человеком, о котором слышал и знал давно, чье имя в мире искусств всегда произносилось испуганным и благоговейным шепотом. К великому своему облегчению, он обнаружил, что этот легендарный старик все еще жив и влачит почти нищенское существование в Голдерс Грин. Колли Бернсайд вошел в анналы как величайший мастер подделки знаменитых полотен.

Много лет тому назад он был чрезвычайно одаренным молодым художником, принадлежал к кругу лондонской богемы послевоенных времен, был постоянным посетителем клуба «Колони» и студий в Бейсуотер, непременным участником артистических тусовок в районе Квинзуэй.

С кем он только не был знаком в те незабвенные годы молодости! С Фрейдом, Бэконом, Спенсером, даже с малышом Хокни. Они стали знаменитостями, он — нет. А затем вдруг обнаружил в себе совсем особый и выдающийся талант. Пусть он не мог создавать оригинальные работы, которые охотно раскупали бы любители живописи. Зато он способен создавать шедевры, написанные другими.

Он изучил старинную технику живописи, состав красок, которыми пользовались несколько веков назад. Знал, что в темперу надо непременно подбавлять яичный желток, умел искусно состарить любую работу с помощью чая и вина. Но, к сожалению, сам вскоре охладел к чаю и всем напиткам стал предпочитать именно вино.

Он успел создать свыше сотни полотен, писал и маслом по дереву, копировал самых разных мастеров от Веронезе до Ван Дейка. Буквально накануне того дня, когда его схватили, похвалялся тем, что до обеда может состряпать вполне приличного Матисса.

Творить после обеда стало теперь проблематично. И виной тому, как он сам выражался, был его «маленький друг». Этот приятель и возлюбленный Колли был рубинового цвета, жидкий и произрастал на холмах Бордо. Наверное, и попался Бернсайд только потому, что пытался продать что-то нарисованное после обеда.

Весь возмущенный и униженный мир искусств требовал наказать мошенника по всей строгости закона. И Колли увезли в огромное серое здание с решетками на окнах, где тюремщики и прочие нехорошие и злые дяденьки приняли его с распростертыми объятиями.

Понадобилось немало лет, чтоб распознать, сколько именно творений Бернсайда украшают стены галерей и домов любителей изобразительного искусства. А самому Колли обещали изрядно скостить срок, если он скажет им все. Отсидев положенное, он вышел из тюрьмы и оказался в полном забвении. Единственным источником скудного заработка были наброски и скетчи, которые он рисовал на улице и продавал туристам.

На встречу со стариком Бернсайдом Бенни захватил Трампи, считая, что эти двое скорее найдут общий язык. И они его нашли, два отвергнутых таланта. Колли Бернсайд внимательно слушал и смаковал настоящее французское «От Медок», которое принес ему Бенни. Оно разительно отличалось от дешевого чилийского «Мерло», что он привык покупать в магазинах системы «Теско»[15].

— Чудовищно, просто чудовищно, мой дорогой мальчик, — заметил он, когда Бенни закончил свое повествование, а Трампи подтвердил, что у него украли целых два миллиона. — И они еще смеют называть меня мошенником! Мне с этими акулами не по пути! А что касается дней давно минувших, так я от этих дел давно отошел. Да и годы уже не те.

— Ваши услуги будут оплачены, — сказал Трампи.

— Оплачены?

— Пять процентов, — сказал Бенни.

— Пять процентов от чего?

Бенни подался вперед и зашептал ему на ухо. Красные ревматические глазки Колли Бернсайда оживились и повеселели. И перед ними возникло волшебное видение — бутылка «Шато Лафит» с жидкостью темно-гранатового цвета, мерцающей и переливающейся в отблесках каминного пламени.

— Да за такие деньги, мой дорогой мальчик, я выдам вам настоящий шедевр. Не один, целых два шедевра! То будет лебединой песней Колли. И пошли все к дьяволу!

Попадались знатокам картины, такие древние и писанные маслом на таких старых досках, что на них с трудом можно было обнаружить хотя бы фрагмент оригинальной краски, а потому они ничего не стоили. А вот доска, на которой их некогда писали, определенную ценность представляла. Именно такую доску и удалось приобрести Бенни за время долгих блужданий по бесчисленным лавкам, претендующим на звание антикварных, хотя никакого антиквариата там не было и в помине, а торговали они просто всяким старым хламом.

В аналогичном заведении он приобрел за десять фунтов совершенно безобразный натюрморт маслом в викторианском стиле. На нем были изображены две дохлые куропатки, свисающие с крючка, и прислоненная к стене охотничья двустволка. Картина называлась «Дичь». Скопировать ее для Колли Бернсайда особого труда не составляло, но при этом он должен был создать полотно, достойное его дарования.

В последний день июля в дочернюю фирму «Дома Дарси», что находилась в Бёри Сент-Эд-мундс, Суффолк, и охватывала своей деятельностью три графства в Восточной Англии, явился некий шотландец с рыжими бакенбардами и совершенно невразумительным акцентом.

— Девушка, у меня тут, — сказал он девице, восседавшей за стойкой, — работа огромной ценности. Создана триста лет тому назад моим родным дедушкой.

И он торжественно выложил перед ней натюрморт под названием «Дичь». Девица, даже не будучи экспертом, успела заметить, что куропатки выглядят так, точно их переехал грузовик.

— Хотите оценить ее, сэр?

— Ага. За тем и пришел.

Условий и оборудования для оценки в дочерней фирме не было, а потому все поступления обычно отправляли в Лондон. Девушка приняла картину и прилежно записала все положенные данные о владельце. Посетитель назвал свое имя: мистер Хэмиш Макфи, и адрес в Садбери, и у нее не было никаких оснований ему не верить. Вообще-то по этому адресу находилась редакция местной газеты, и ее владелец любезно согласился принимать и хранить всю поступавшую на имя мистера Макфи почту за весьма скромную плату в десять фунтов в месяц, которая целиком шла ему в карман. И вот первой же оказией викторианский натюрморт был отправлен в Лондон.

Покидая любезную приемщицу, мистер Макфи не преминул заметить, что к шедевру его дедушки прикрепили бирку с инвентарным номером: «F 608».

Август

Месяц август опустошил улицы центрального и западного Лондона, точно по ним пронесся смерч. Туристический бум утих, а люди, жившие и работавшие в городе, разъехались в отпуска и на каникулы. Великое переселение народов. Выбор в этом смысле у высшего эшелона «Дома Дарси» был весьма соблазнителен и разнообразен: виллы в Тоскании, особняки в Дордогне, шале в Швейцарии, яхты в Карибском море.

Мистер Алан Лью-Трейвес был начинающим, но страстным яхтсменом и держал свой кеч[16] на Британских Виргинских островах, где в мертвый сезон судно стояло в доках острова Биф. Три недели отпуска он намеревался провести с пользой и предпринять круиз на юг.

Перегрин Слейд был уверен, что теперь компьютер «Дома Дарси» защищен не хуже, чем Форт-Нокс, но он глубоко заблуждался. Вызванный им техник использовал систему защиты, изобретенную и разработанную не кем иным, как шефом Сьюзи. Кстати, она лично помогала усовершенствовать наиболее уязвимые ее детали. Но кто, как не человек, создавший систему, мог ее перехитрить? Да ему сам бог велел. Что она успешно и сделала. Бенни понадобились данные по местонахождению сотрудников «Дома» в августе, со всеми подробностями и контактными адресами на случай срочной связи. Что он и получил благодаря Сьюзи.

Бенни было известно, что мистер Лью-Трейвес собирается в морское путешествие и оставил два контактных номера, по которым с ним можно было связаться в случае срочной необходимости. Первым был номер мобильного телефона, вторым — частота, на которую он мог настроить свое радио на яхте. Сьюзи изменила каждый из этих номеров всего на одну цифру. В результате мистера Лью-Трейвеса ожидали самые спокойные в его жизни каникулы, никто теперь не мог потревожить его, хотя сам он об этом и не подозревал.

6 августа рыжеволосый шотландец вошел в лондонский офис «Дома Дарси» и потребовал свою картину назад. Никаких возражений это не вызвало. Он подсказал служащему ее инвентарный номер, и через десять минут тот вынес ее из хранилища и передал владельцу.

К вечеру того же дня Сьюзи обнаружила, что в базе компьютерных данных картина исправно зарегистрирована под тем же номером, что поступила она в отделение Бёри Сент-Джеймс на оценку 31 июля и что востребована владельцем назад 6 августа.

Она внесла изменения в последнюю часть этих записей. Теперь получалось, что картину по предварительной договоренности увезли в Институт Колберта. 10 августа мистер Лью-Трейвес, никогда не слышавший о «Дичи» и уж тем более сроду не видевший этого «шедевра», вылетел из Хитроу на Майями. Там его ждал новый рейс — на Сент-Томас и остров Биф, где его поджидала яхта.

Достопочтенный Перегрин Слейд принадлежал к числу тех горожан, что предпочитают не пускаться в августе в путешествия. Ибо в разгар сезона все эти дороги, аэропорты и курорты являют, по его мнению, сущий кошмар. Но и в Лондоне он не остался, поехал в свое загородное имение в Гэмпшире. Леди Элеонор отправилась на виллу к друзьям в Порто Эрколе, а потому он мог побыть один, сполна насладиться купанием в бассейне с подогретой водой, долгими прогулками по живописным окрестностям и вниманием со стороны небольшого, но вышколенного штата прислуги. Его контактные телефоны также имелись в базе данных, но Бенни они и без того были известны.

Слейд отправился в Гэмпшир восьмого. А уже 11 августа он получил письмо, написанное от руки и отправленное из Хитроу. Почерк и подпись были ему знакомы: писал ему мистер Алан Лью-Трейвес.

«Мой дорогой Перри, в спешке отправляю тебе это послание перед самым отлетом. Во всей этой суете, связанной со сборами и подготовкой к сентябрьской распродаже, совсем забыл сообщить тебе следующее.

Десять дней тому назад некий незнакомец принес в отделение Бёри картину на оценку. Ее отправили в Лондон, и я ее видел. Честно говоря, это совершенно чудовищный поздневикторианский натюрморт маслом, где изображены две мертвые куропатки и ружье. Абсолютно бездарный и заслуживающий того, чтоб его без промедления вернули владельцу. Но что-то в нем показалось мне странным. Заинтриговало и насторожило.

Тебе должно быть известно, что поздние викторианцы писали и на дереве, и на полотне. Эта была написана маслом по дереву, но сама доска выглядела очень старой, точно насчитывала несколько веков, когда о викторианцах еще и слыхом не слыхивали.

Я видел такие доски и прежде, чаше всего в отделе Себа. Но это точно не дуб — именно это и показалось мне особенно странным. Скорее, похоже на тополь. И вот я подумал: возможно, какой-то викторианский вандал написал картину поверх некой более ранней работы.

Понимаю, что мог и ошибиться и что вся эта возня лишь напрасная трата времени. Но тем не менее счел необходимым отправить картину в Колберт. И попросить Стивена Карпентера взглянуть на нее и проверить с помощью рентгена. Поскольку меня не будет, а Стив в скором времени тоже собирается уехать в отпуск, я попросил его отправить отчет прямиком тебе, в Гэмпшир.

Увидимся в конце месяца. Искренне твой Алан».

Перегрин Слейд лежал у бассейна в шезлонге и попивал розовый джин. Он перечитал письмо дважды. И его оно тоже заинтриговало. Насчитывающие века доски из тополя никогда не использовались британскими художниками, даже теми, которые писали по дереву. Вообще вся Северная Европа использовала только дуб. На тополе писали итальянцы, и, как правило, чем толще была доска, тем больше веков она насчитывала, поскольку древняя техника распиливания не позволяла резать дерево тонко.

Да и тот факт, что поверх старой картины была написана новая, не являлся чем-то из ряда вон выходящим. История искусств знает немало случаев, когда какой-нибудь бездарный идиот записывал своей мазней работу истинного гения.

Однако благодаря развитию науки и технологии стало возможным определить возраст и даже точную дату создания такой картины по мельчайшим фрагментам дерева, полотна и краски. И идентифицировать не только страну, но иногда даже и школу. А рентгеновский анализ позволял видеть, что изображено под слоем нанесенной поверх краски.

Лью-Трейвес поступил совершенно правильно. Как раз завтра Перегрин Слейд собирался в Лондон, нанести очередной визит Марине. «Можно заодно заскочить и в офис, — подумал он, — проверить последние записи».

Записи подтверждали все, что было написано в письме, отправленном из Хитроу. Некий мистер Хемиш Макфи заходил в дочернее агентство в Бёри и оставил викторианский натюрморт под названием «Дичь». Значился и присвоенный поступлению номер: «F 608».

Записи также показали, что картина прибыла в Лондон 1 августа и отправлена в Институт Колберта 6-го числа того же месяца. На том Слейд и успокоился. Закрыл компьютер и решил, что будет с интересом и нетерпением ждать ответа от легендарного Стивена Карпентера, с которым не имел чести быть знакомым лично.

Взглянув на часы, он отметил, что в Лондоне сейчас шесть вечера. Стало быть, на Карибах уже час ночи. Целый час он пытался дозвониться на мобильный Лью-Трейвесу, а также связаться с ним по радио, но все время попадал куда-то не туда. И вот наконец он оставил эти бесплодные попытки. И отправился на свидание с Мариной.


18 августа в приемную «Дома Дарси» вошел коротышка-посыльный в фирменном халате Института Колберта. В руках он нес небольшую картину в защитной пластиковой упаковке.

— С добрым утречком, красотка, — приветствовал он сидевшую за стойкой девушку. — Велели передать из Колберта, как договорено.

Девушка взирала на него с недоумением. Тогда посыльный выудил из кармана квитанцию и зачитал ей:

— Хранилище «Дарси», инвентарный номер «F 608».

Лицо девушки тут же просветлело. Номер оказался внесенным в компьютер, стоявший на столе рядом с ней.

— Секундочку, — сказала она и вошла в базу данных этого источника мудрости. Тут все и объяснилось. Она увидела, что единицу хранения под этим номером отправляли в Институт Колберта с целью осмотра с распоряжения отсутствующего ныне директора, мистера Лью-Трейвеса. И вот теперь картину возвращают. И она вызвала своего посыльного.

Бланк о приемке, который протянул ей человек из Колберта, был подписан, завернутую картину унесли в хранилище. Все это заняло несколько минут.

— Прямо не вылезаю из этого здания, — проворчал Трампингтон Гор, выходя на раскаленный солнцем тротуар. — Еще один визит — и придется платить им ренту за свое пребывание.


20 августа в особняк Перегрина Слейда в Гэмпшире был доставлен отчет Стивена Карпентера. Он получил его за поздним завтраком, после приятного и бодрящего плавания в бассейне. И пока читал, яйца всмятку остыли, а на кофе образовалась тонкая пленочка. В письме говорилось следующее:

«Дорогой мистер Слейд, уверен, вы уже знаете о том, что перед тем, как отправиться в отпуск, Алан Лью-Трейвес попросил меня взглянуть на маленькую картину маслом, которая приписывалась к позднему Викторианскому периоду и автором которой считался наш соотечественник.

Должен признаться, я не ожидал столь поразительных результатов. На первый взгляд натюрморт под названием «Дичь» показался совершенно бездарным и не заслуживающим какого-либо внимания. Жалкая мазня бесталанного любителя, созданная примерно лет сто тому назад. Но написана она была на деревянной доске, что и привлекло внимание Алана. А потому я прежде всего сосредоточился именно на ней. Вынул доску из деревянной рамы и тщательно ее изучил. Тополь, это несомненно, причем очень старый. По краям я обнаружил следы какой-то старинной мастики или клея, это указывает на то, что, возможно, мы имеем дело лишь с фрагментом какой-то более крупной работы, к примеру запрестольного образа, из которого затем изъяли эту часть.

Я отделил от панели крошечный фрагмент дерева и подверг его анализам и тестам с целью определения возраста и места происхождения. Вы, наверное, знаете, что дендрохронология к тополю, как правило, неприменима, поскольку у этого дерева в отличие от дуба нет годовых колец. Однако современной науке известны теперь другие, более совершенные способы и методы. И мне со всей определенностью удалось установить, что этот кусок дерева совместим с теми материалами, что использовались итальянскими живописцами в пятнадцатом и шестнадцатом веках. Дальнейшее обследование под спектромикроскопом позволило обнаружить мельчайшие зарубки и надрезы, которые могла оставить пила для поперечной резки, используемая в те древние времена. Подобные характерные отметины идентичны тем, что в свое время были обнаружены на других досках того же периода, и еще с большей определенностью позволили отнести предмет нашего исследования к пятнадцатому или шестнадцатому веку и работе кисти итальянского мастера.

Несомненно, что викторианский натюрморт, изображающий двух подстреленных уток и ружье, был написан поверх какой-то более ранней работы. Я отделил микроскопический фрагмент краски, такой крохотный, что невооруженным глазом его и не увидишь. И установил, что это вовсе не масляная краска, а темпера. Затем, взяв еще один мельчайший образчик темперы, я подверг его спектральному анализу. Выяснилось, что он представляет собой комбинацию ингредиентов, использовавшихся мастерами означенного периода. И наконец, я обследовал картину с помощью рентгена.

Под викторианским натюрмортом оказалась картина, писанная темперой, и лишь толстый слой масляной краски, нанесенной поверх безымянным викторианским вандалом, помешал рассмотреть ее во всех подробностях и деталях.

На заднем плане сельский пейзаж, характерный для вышеупомянутого периода, — несколько холмов с пологими склонами и отдельно стоящая колокольня. На среднем плане — дорога, ведущая из долины. На переднем плане одинокая фигурка человека в библейских одеяниях, он смотрит прямо на созерцающего эту картину. Не рискнул бы утверждать со всей определенностью, но мне кажется, этот ранее неизвестный шедевр мог бы принадлежать мастеру, творившему во времена великих Чимабью, Дуккио и Джотто.

Искренне ваш, Стивен Карпентер».

Перегрин Слейд сидел точно громом пораженный. Письмо лежало перед ним на столе. Чимабью… О господи! Дуккио… Боже ты мой милостивый! Джотто… дьявол его раздери!..

Левый глаз задергался в нервном тике. Он приложил к веку палец — унять противную дрожь. Что же теперь делать, как лучше поступить?

На память пришли два недавних открытия, сделанных, к его зависти и раздражению, «Домом Сотбис». Один из их оценщиков обнаружил в старинном особняке на побережье в Суффолке как раз такую деревянную доску и сразу угадал руку мастера. Выяснилось, что это Чимабью, ценнейший раритет, и продан он был за несколько миллионов.

А относительно недавно еще один сотрудник «Сотбис» был вызван для оценки коллекции замка Говарда. И вот в заброшенной папке с рисунками и гравюрами он обнаружил изображение скорбящей женщины, обхватившей голову руками. Вызвали эксперта, и тот определил возраст этого рисунка — триста лет и автора — Микеланджело. Попробуйте догадаться, какова была стартовая цена? Восемь миллионов фунтов! А вот теперь и у него, похоже, оказалась в руках бесценная находка, замаскированная под двух дохлых куропаток.

Еще одна операция с участием Регги Фэншо теперь не пройдет, это и ослу понятно. Избавиться от щенка, Бенни Эванса, это одно. А вот с Аланом Лью-Трейвесом такой номер слишком опасен. Совет директоров поверит Алану даже в том случае, если на руках у него не окажется копии отправленного из аэропорта письма. Так что Фэншо никак не подходит. Люди мира искусств не настолько легковерны.

Однако вполне в его силах поднять пошатнувшуюся репутацию «Дома Дарси», вознести ее на прежнюю, почти недосягаемую высоту, а заодно вернуть себе доброе имя. И если ему не светит подарочек, измеряемый шестизначной цифрой, как тогда, к Рождеству, значит, он в своем деле ничего не стоит. И вот Перегрин Слейд быстренько принял душ, побрился, оделся и, усевшись за руль своего «Бентли», помчался в Лондон.

В хранилище не было ни души, и он мог спокойно рыться на полках до тех пор, пока не обнаружил поступление под инвентарным номером «F 608».

Через пузырчатую пластиковую пленку просвечивали две куропатки на крючке. Он отнес картину к себе в кабинет, где собирался осмотреть более тщательно.

Господи, думал он, глядя на натюрморт, какая же безвкусица и безобразие! И, однако, под всем этим… Нет, о том, чтобы выставить ее на аукционе в нынешнем виде, не могло быть и речи. Следует принести в «Дом», а потом обнаружить, как бы случайно.

Но была одна проблема, и весьма серьезная. Профессор Карпентер. Человек с просто кристальной, незапятнанной репутацией. Человек, который наверняка сохранил копию своего письма к нему. Человек, который поднимет шум на весь мир, если Перегрин Слейд посмеет обмануть какого-то несчастного жалкого плебея, владельца этой чудовищной возни.

С другой стороны, Карпентер ведь не утверждал, что скрытая за слоем более поздней краски картина является шедевром, только предполагал. И никто никогда не запрещал аукционным домам спекульнуть. Да, любая спекуляция предполагает риск, и часто он не оправдывается. Что, если он предложит владельцу приличную сумму с учетом того, что выводы Карпентера могут оказаться ошибочными?…

Он поднял записи о поступлениях и отыскал мистера Хэмиша Макфи из Садбери, графство Суффолк. Имелся и адрес. И вот Слейд написал этот адрес на конверте, наклеил марку и вложил письмо, где предлагал незадачливому мистеру Макфи сумму в пятьдесят тысяч фунтов за «весьма любопытную композицию» его дедушки. И чтоб все оставалось шито-крыто, дал ему номер своего мобильного телефона. Он был совершенно уверен, что этот болван купится. А что касается денег, так он сам вышлет ему чек в Садбери.

Два дня спустя зазвонил телефон. Мужской голос с сильным шотландским акцентом и страшно рассерженный.

— Мой дед был великим художником, мистер Слейд! При жизни его оценить не успели, но ведь то же самое было и с Ван Гогом. Теперь мир, увидев его работу, наконец поймет, что есть истинный талант. Так что не могу принять ваше предложение, но делаю вам встречное. Работа моего деда должна появиться на ближайшем аукционе в начале следующего месяца, иначе я вообще заберу ее и передам в «Кристис».

Слейд опустил трубку и почувствовал, что весь дрожит. Ван Гог? Он что, ненормальный, этот шотландец? Однако выбора у него не было. Распродажа полотен мастеров Викторианской эпохи была назначена на 8 сентября. Уже не успеть включить картину в каталог, он отправлен в печать и выходит через два дня. Так что несчастным куропаткам предстоит появиться незаявленными, что не столь уж и редкий случай. Но у него осталась копия письма к Макфи, и он записал на диктофон свою с ним беседу. Предложение в пятьдесят тысяч фунтов поможет успокоить профессора Карпентера, а совет директоров «Дарси» прикроет от огня своего сотрудника.

Он должен купить этот натюрморт для «Дома», а это, в свою очередь, означало, что в зале во время аукциона должна присутствовать «подставка», человек, четко и не глядя на аукциониста выполняющий все его распоряжения. Он возьмет Бертрама, старшего рассыльного. Старик на пороге пенсии, прослужил в «Доме Дарси» лет сорок с хвостиком, немного туповатый, но исполнительный, преданный и лояльный, на него вполне можно положиться. Трампингтон Гор повесил трубку и обернулся к Бенни:

— Ты соображаешь, что делаешь, приятель? Он предложил пятьдесят кусков! Это же целая куча денег!

— Доверься мне, — ответил Бенни. Он был, как никогда, уверен в себе. Оставалось лишь молиться всем богам старых мастеров, чтоб алчность в Слейде возобладала и чтоб он не проболтался о том, что собирается сделать, безупречно честному профессору Карпентеру.

К концу месяца все руководство «Дома Дарси» вернулось из отпусков, и полным ходом началась подготовка к первому большому осеннему аукциону, назначенному на 8 сентября.

Сентябрь

Перегрин Слейд о своих намерениях умалчивал. И страшно радовался тому, что и Алан Лью-Трейвес являл собой образчик сдержанности и ни словом не упомянул о пресловутом натюрморте. Правда, всякий раз сталкиваясь с ним в коридоре, Слейд игриво и многозначительно подмигивал ему.

Лью-Трейвеса даже начало это беспокоить. Он всегда считал вице-президента несколько легкомысленным и развязным для работы в таком серьезном заведении, к тому же был наслышан, что мужчинам среднего возраста, тем более состоящим в неудачном браке, часто ударяет бес в ребро. И они не прочь завести интрижку на стороне. И, будучи примерным мужем и отцом четырех детей, он уже начал опасаться, что Слейд с этими его дурацкими подмигиваниями заигрывает с ним.

Утром 8 сентября в «Доме Дарси» царили суета и возбуждение. Прилив адреналина в предвкушении захватывающих торгов с лихвой заменял людям из мира искусств все существующие на свете наркотики.

Слейд попросил почтенного Бертрама прийти пораньше и четко и подробно проинструктировал его. За долгие годы работы в «Доме Дарси» Бертрам пережил пять смен руководства. Еще молодым человеком, вернувшись с военной службы, он пошел по стопам отца — тот служил посыльным у самого основателя фирмы, старого мистера Дарси. Старик знал, как вести дело. Эти нынешние выскочки ему и в подметки не годились. Настоящий джентльмен с головы до пят; и все служащие, и рабочие знали при нем свое место. Совсем не то, что теперь.

Бертрам был последним служащим, носившим на работе котелок; за долгие годы довелось ему перетаскать по коридорам и залам немало шедевров общей стоимостью в миллиарды фунтов. И никогда, ни разу, он не покусился и на пенни из этих денег.

Он сидел в своей крохотной каморке и пропускал через отвислые, словно у моржа, усы вот уже, наверное, пятую чашку чая. Задача его была несложной. Он должен сидеть в заднем ряду в синем саржевом костюме, вооруженный специальной карточкой участника аукциона, и принимать участие в торгах только по одной картине. Чтоб избежать ошибки, ему заранее продемонстрировали натюрморт с двумя куропатками, висящими на крючке. Ему также велели хорошенько запомнить название картины, «Дичь», которое мистер Слейд громко и четко произнесет с трибуны.

И наконец, мистер Слейд велел ему внимательно следить за его лицом. Когда настанет черед Бертрама вступить в торги, мистер Слейд должен подмигнуть ему левым глазом. Это сигнал к поднятию карточки. Бертрам сказал, что все понял, и в очередной раз потянулся к чашечке чая, а затем, уже, наверное, в четвертый раз, отправился в туалет, опорожнить мочевой пузырь. «Только этого нам и не хватало, — раздраженно подумал Слейд, — чтоб этот старый болван застрял в сортире в самый критический момент».

Подбор Алана Лью-Трейвеса был впечатляющим. Звездами аукциона должны были стать два полотна прерафаэлитов, изумительный Милле из коллекции недавно умершего ценителя живописи, а также Холман Хант, работы которого не выставлялись вот уже многие годы. Следом за ними шли две замечательные гравюры Джона Фредерика Херринга, изображающие лошадей, и парусное судно в штормовую погоду кисти Джеймса Кармишеля.

Торги начались ровно в десять. Зал был полон, некоторым посетителям даже не хватило мест, и они стояли у стены. У Слейда было три натюрморта маслом с изображением дичи и охотничьих ружей, и он решил выставить картину шотландца четвертой в этом ряду. Это никого не удивит, пусть даже она и не заявлена в каталоге, просто надо провернуть ее через продажу как можно быстрей.

И вот он поднялся на трибуну и, тепло поприветствовав публику, взялся за молоток.

Все шло гладко, как по маслу. В заднем ряду сидел Бертрам, зажав в руке карточку, и не сводил со Слейда глаз.

Перегрин так и сыпал шутками и становился тем веселей, чем выше взлетали цены. Большинство принимавших участие в торгах он знал в лицо, но заметил в зале и с дюжину незнакомых лиц. К примеру, вот тот джентльмен в темном костюме, сидящий в предпоследнем ряду. Время от времени он поднимал голову, и в его круглых очках вспыхивали блики от ярких ламп. Кто он такой?…

Во время краткого перерыва, когда одну картину уносили, а другую ставили на подрамник, Слейд подозвал к себе одну из девушек. И, наклонившись, прошептал ей на ухо: «Кто тот япошка, что сидит в предпоследнем ряду, слева от прохода? Ступай узнай». Девушка кивнула и удалилась.

Во время следующей перемены она подошла к трибуне и сунула в руку Слейда записку. Тот поблагодарил ее кивком. Развернул записку и прочел:

«Мистер Ёсиро Ямамото, галерея «Осака», Токио. Представил кредитное письмо от токийского банка на сумму в один миллиард иен».

Слейд расцвел в улыбке. Стало быть, узкоглазый готов потратить два миллиона фунтов. Не проблема! Он был уверен, что ему уже попадалось где-то это имя, Ямамото. Да, точно. Так звали адмирала, бомбившего Пёрл-Харбор. Откуда ему было знать, что однофамилец японского флотоводца явился в Найтсбридж с аналогичной миссией и что письмо из токийского банка было создано Сьюзи Дей на компьютере.

В самом начале торгов мистер Ямамото время от времени вскидывал руку с карточкой, но особой настойчивости не проявлял и уступал другим претендентам до того, как была названа окончательная цена. И все же за непроницаемыми линзами круглых очков угадывался взгляд истинного и азартного игрока.

Появился первый из четырех натюрмортов. И он, и другие два, внесенные в каталог, принадлежали кисти не слишком выдающихся художников и ушли за суммы от пяти до десяти тысяч фунтов. И вот когда третий натюрморт унесли, мистер Слейд с лукавой улыбкой объявил:

— Имеется еще и четвертый натюрморт, он в ваши каталоги не внесен. Просто не успели, последнее поступление. Совершенно очаровательное полотно шотландского художника Коллама Макфи.

Колли Бернсайд не вынес искушения и поделился своим именем с художником. Правда, это было единственное, что их объединяло.

— Называется «Дичь», — громко и отчетливо произнес Слейд. — Итак, какова же стартовая цена? Предлагаю начать с тысячи.

Бертрам тут же поднял карточку.

— Тысяча фунтов сзади. Кто больше?

Поднялась еще одна карточка. Человек, которому она принадлежала, должно быть, был близорук. Все остальные потенциальные покупатели, дилеры, коллекционеры, агенты и владельцы галерей, взирали на картину с недоумением.

— Вам вызов, сэр, две тысячи фунтов! — провозгласил Слейд и многозначительно уставился на Бертрама. И еле заметно подмигнул левым глазом. Бертрам поднял карточку.

— Три тысячи фунтов! — сказал Слейд. — Услышу ли я четыре?…

В зале царила тишина. Затем японец кивнул. Слейд смутился. Со своего подиума он видел густые черные волосы с проблесками седины, но миндалевидные глаза были почти скрыты за толстыми линзами.

— Желаете поднять ставку, сэр? — осведомился он.

— Хай[17], — ответил мистер Ямамото голосом Тосиро Мифунэ[18] из фильма «Сегун» и снова кивнул.

— В таком случае будьте добры, поднимите свою карточку, сэр, — сказал Слейд.

Покупатель из Токио пробормотал нечто нечленораздельное в знак согласия и поднял карточку.

— Четыре тысячи фунтов, — объявил Слейд. Он оставался невозмутим, хотя и не предполагал, что найдется желающий перебить цену у Бертрама. А тот, по сигналу Слейда, снова вскинул руку с карточкой.

Недоумение, даже смятение, царившие в зале, не шли ни в какое сравнение с тем, что испытывал стоявший у стены Алан Лью-Трейвес. Он никогда не слышал о картине под названием «Дичь», не видел ее; и если б ему привезли это так называемое произведение, тут же отправил бы ее назад, в Суффолк, той же машиной. Если Слейд в последний момент захотел выставить на торги не зарегистрированную в каталоге картину, то почему он об этом никому не сказал? И потом, кто такой этот Макфи? Сроду о нем не слыхивал. Возможно, родственник какого-то приятеля Слейда, с которым тот ходит на охоту. А цена между тем поднялась до пяти тысяч. Вполне нормальная цена за работу, стоящую внимания, но за эту мазню… Нет, просто непостижимо! Да на одни только комиссионные от этой суммы совет директоров может наслаждаться любимым своим кларетом не одну неделю.

Еще через полчаса Лью-Трейвес окончательно потерял всякое самообладание. Японский галерейщик — он видел только его затылок — продолжал кивать и говорить «хай», а некий человек, сидевший в заднем ряду, которого заслоняла колонна, тоже не сдавался и повышал ставку. Что, черт возьми, здесь происходит? Ведь мазня этого Макфи не стоит и выеденного яйца. В зале царила напряженная тишина. Цена поднялась до пятидесяти тысяч фунтов.

Лью-Трейвес пожал плечами и стал пробираться вдоль стены к месту, откуда можно было разглядеть соперника японца. Его едва удар не хватил. Это оказался Бертрам! Что, в свою очередь, могло означать только одно: Перегрин Слейд вознамерился приобрести этот натюрморт для «Дома Дарси».

Побелевший как полотно Лью-Трейвес поймал на себе брошенный через зал взгляд Слейда. Тот усмехался и снова игриво подмигнул ему. Итак, никаких сомнений не оставалось. Вице-председатель просто тронулся умом. Лью-Трейвес выбежал из зала в коридор, где сидели девушки, раздающие карточки, и позвонил по внутреннему телефону в офис председателя. И попросил секретаршу по имени Филлис немедленно связать его с герцогом Гейтсхедом по делу, не терпящему отлагательств.

Пока он отсутствовал, цена подскочила до 100 тысяч фунтов, и мистер Ямамото не выказывал намерения отступать. Теперь Слейд не мелочился и накидывал сразу по десять тысяч. И уже начал не на шутку беспокоиться.

Ему одному было известно, что под двумя куропатками прячутся миллионы фунтов. Так почему же японец не отступает? Может, ему тоже что-то известно? Да нет, это просто невозможно, ведь картина поступила прямиком из Бёри Сент-Эдмундз. Может, профессор Карпентер где-то проболтался? Нет, тоже невозможно! Может, японцу просто понравилась эта картина? Случается же такое, что у человека просто напрочь отсутствует вкус. Может, он думает, что магнаты из Токио и Осаки толпами побегут в его галерею и передерутся между собой, чтоб купить эту дрянь?…

Нет, тут явно что-то не так, но что? Он не мог не принимать ставок от Ямамото и в то же время, зная, что таится за куропатками, не мог дать Бертраму знак остановиться, иначе картину получит японец.

Публика в зале понимала, что на аукционе происходит что-то странное. Никогда прежде этим людям не доводилось видеть ничего подобного. Во-первых, настораживал сам факт появления подобной мазни на торгах, приличный «Дом» просто не мог позволить себе выставить такую картину. Во-вторых, два покупателя сошлись из-за этой дешевки в смертельной схватке, и цена взлетела до небес. Один из них — какой-то эксцентричный старикашка с отвислыми моржовыми усами, другой — загадочный самурай с непроницаемым лицом. И единственное, что могло в такой ситуации прийти на ум, — это подозрение, что хотя бы один из них что-то «унюхал».

Всем им было хорошо известно, что мир искусств не для брезгливых, что здесь люди порой способны на поступки, в сравнении с которыми какой-нибудь корсиканский разбойник может показаться викарием. Всем «ветеранам», собравшимся в этом зале, была памятна история двух дилеров, посетивших жалкую распродажу в старом полуразвалившемся особняке, где один из них углядел натюрморт с убитым зайцем, висевший у лестницы в холле. Его даже на распродажу не выставили. Но интуиция не подвела, и они его купили по дешевке. «Заяц» оказался последней из картин кисти Рембрандта. Так почему старый шотландец, лежавший в параличе и бреду на смертном одре, не мог приписать то же самое своим куропаткам? И оказаться правым? И они до рези в глазах всматривались в картину в надежде уловить проблеск таланта, но не находили ничего. А торги меж тем продолжались.

Когда прозвучала сумма в 200 тысяч фунтов, у дверей началась толкотня, люди расступились и пропустили в зал высокого и представительного мужчину. То был не кто иной, как герцог Гейтсхед собственной персоной. Он вошел и застыл у стены, точно кондор, высматривающий добычу и готовый нанести ей смертоносный удар.

После 240 тысяч Слейд начал терять над собой контроль. На лбу проступили крупные капли пота, в них отражался свет ламп. Голос поднялся на несколько октав. Чутье подсказывало ему, что пора положить конец этому фарсу, но он уже не мог остановиться. Столь тщательно и тонко разработанный им сценарий вышел из-под контроля.

Четверть миллиона фунтов — и левое его веко бешено задергалось. Сидевший в заднем ряду Бертрам видел лишь непрерывное подмигивание и продолжал повышать ставки. Слейд изо всей силы старался дать ему понять, что пора остановиться, но старик четко запомнил приказание; одно подмигивание, одна ставка.

— Что скажете, сэр? — беспомощно и визгливо прокрякал Слейд в адрес очкастого японца. Настала томительная пауза. Слейд про себя молился, чтоб все это наконец кончилось. Но японец громко и отчетливо произнес: «Хай». Левое веко Слейда дергалось, как бешеное, и Бертрам послушно поднял карточку.

Когда прозвучало 300 тысяч фунтов, Лью-Трейвес что-то яростно зашептал на ухо герцогу. И «кондор» двинулся вдоль стены, приближаясь к тому месту, где сидел его служащий Бертрам. Глаза всех присутствующих были устремлены на японца. И тот вдруг поднялся, бросил карточку на сиденье, отвесил вежливый и сдержанный поклон Перегрину Слейду и двинулся к двери. Толпа расступалась перед ним, как Красное море перед пророком Моисеем.

— Триста тысяч раз, — еле слышно просипел Слейд, — триста тысяч два…

Стук молотка — и зал словно взорвался. Так всегда бывает после почти невыносимого напряжения, каждому хотелось поделиться своими чувствами и впечатлениями с соседом. Слейд оттер пот со лба, объявил, что дальше торги будет вести мистер Лью-Трейвес, и сошел с трибуны.

Бертрам, испустив вздох облегчения, поспешил к себе в каморку выпить чашечку крепкого горячего чая.

Герцог наклонился и яростно прошипел на ухо Слейду: «Ко мне в кабинет. Через пять минут, будьте так любезны!»

— Перегрин, — начал он, когда они остались одни в кабинете председателя. Заметьте, никаких там «Перри» или «старина, дорогой». — Перегрин, могу ли я узнать, что за дьявол в вас вселился и что вы там вытворяли, а?

— Проводил аукцион, — тупо ответил Слейд.

— Шутки здесь неуместны, сэр! Что за куропатки, что за жалкая, мерзкая мазня?

— Это только на первый взгляд.

— Ты покупал ее для «Дома Дарси»? Почему?

Слейд достал из нагрудного кармана письмо и отчет профессора Карпентера из Института Колберта.

— Надеюсь, это объяснит, почему. Правда, я предполагал приобрести ее максимум за пять тысяч. Но тут вмешался этот придурок-японец.

Герцог, стоя у окна, внимательно прочитал отчет Карпентера, и выражение его лица изменилось. Его предки сражались и через трупы прокладывали себе путь к богатству и славе, и старые гены давали о себе знать, как и у Бенни Эванса.

— Но это же совсем другое дело, старина, совсем другой коленкор, — протянул он. — Кто еще знает об этом?

— Никто. Доклад пришел ко мне на дом в прошлом месяце, и я никому показывал. Только Стивен Карпентер и я. Ну еще теперь и вы. В таких делах, чем меньше народу будет знать, тем лучше.

— А владелец?

— Какой-то шотландец, сущий болван. Я предложил ему пятьдесят тысяч, чтобы потом не возникал. Но этот дурак отказался. У меня есть и копия письма, и запись нашего с ним разговора. Теперь, конечно, я жалею, что он не принял наших денег. Но кто мог предвидеть, что на торгах появится этот безумный японец? Черт, да он нас как липку ободрал!

Какое-то время герцог задумчиво молчал. Об оконную раму билась муха, жужжала назойливо и громко в полной тишине.

— Чимабью, — пробормотал герцог. — Дуккио. Бог ты мой, да у нас вот уже многие годы не появлялось ничего подобного! Сколько же это может стоить? Семь, восемь миллионов?… Послушай, утряси все вопросы с владельцем, и побыстрей. Я санкционирую. Так, теперь кого пригласим для реставрации? Людей из Колберта?

— Слишком большая организация. Много людей. А люди болтают. Лично я пригласил бы Эдварда Харгривза. Он один из лучших в мире, работает самостоятельно и держит язык за зубами.

— Неплохая идея. Займись. Поручаю это тебе. Дашь знать, когда реставрация будет завершена.


Эдвард Харгривз, неразговорчивый и мрачный человек, действительно работал один, в своей мастерской в Хэммерсмите. Восстанавливая поврежденные или закрашенные работы старых мастеров, он творил настоящие чудеса.

Он прочитал отчет Карпентера и подумал, что неплохо бы прежде проконсультироваться с профессором. Но затем решил, что главный реставратор Института Колберта будет оскорблен и возмущен тем, что столь почетное дело поручили кому-то другому. И Харгривз, что было вполне в его характере, решил промолчать. При этом он знал высокую репутацию института и цену подписи под документом самого профессора Карпентера, а потому намеревался использовать в своей работе сделанные в докладе выводы. Слейд, вице-председатель совета директоров «Дома Дарси», лично привез ему натюрморт в мастерскую, и Харгривз сказал, что ему потребуется две недели.

Он поставил картину на подрамник, в студии, где окна выходили на север, и на протяжении двух дней просто смотрел на нее. Толстый слой масляной краски следовало снимать с величайшей осторожностью, чтобы не повредить находящийся под ней шедевр. И вот на третий день он приступил к работе.

Две недели спустя в кабинете Слейда раздался звонок.

— Ну-с, мой дорогой Эдвард? — Голос его дрожал от нетерпения.

— Работа закончена. Все слои краски сняты, и то, что было под натюрмортом, видно со всей ясностью и четкостью.

— А цвета? Наверное, столь же ярки и свежи, как в пору создания картины?

— О, да, не сомневайтесь, — ответил голос в трубке.

— Я выезжаю, — сказал Слейд.

— Думаю, мне лучше самому привезти эту картину, — осторожно заметил Харгривз.

— Отлично! — расплылся в улыбке Слейд. — Тогда мой «Бентли» будет к вашим услугам ровно через полчаса.

И он тут же позвонил герцогу Гейтсхеду.

— Отличная работа, — одобрительно процедил председатель. — Давайте взглянем на нее вместе. В моем офисе, ровно в двенадцать ноль-ноль.

Некогда он служил в Колдстримском гвардейском полку[19] и в разговорах с подчиненными любил уснащать речь чисто военными оборотами.

Без пяти двенадцать в кабинете председателя появился посыльный, установил подрамник и вышел. Ровно в двенадцать в кабинет в сопровождении Перегрина Слейда вошел Эдвард Харгривз. В руках он нес бережно завернутую в мягкую ткань картину. Сэр Гейтсхед благожелательно кивнул, и реставратор поставил ее на подрамник.

Затем герцог с громким хлопком открыл бутылку дорогого французского шампанского «Дом Периньон». Разлил его по бокалам и предложил гостям. Слейд принял, Харгривз вежливо отказался.

— Итак, — сияя улыбкой, произнес герцог, — что мы имеем? Дуккио?

— Э-э, на сей раз нет, — сказал Харгривз.

— Ну, удивите же меня! — воскликнул Слейд. — Неужели сам Чимабью?

— Не совсем.

— Просто сгораю от нетерпения, — сказал герцог. — Ну же, чего вы ждете? Срывайте покрывало!

Харгривз повиновался. Картина отвечала описаниям Карпентера из Института Колберта. Прекрасное письмо, в точности соответствующее стилю раннего Ренессанса Флоренции и Сиены.

На заднем плане средневековый пейзаж, мягкие пологие холмы, одинокая колокольня. На переднем плане фигурка. Но не человека, а библейского осла, с грустью взирающего прямо на зрителей. И с огромным половым органом чуть ли не до самой земли, точно его растянули. На среднем плане действительно красовалась неглубокая лощина с дорогой в центре. На дороге, у выхода из долины, виднелся крохотный, но вполне различимый «Мерседес-Бенц».

Харгривз сделал неопределенный жест рукой. Слейду показалось, что у него сейчас случится сердечный приступ. На секунду он даже возжаждал, чтоб его прямо здесь, на месте, хватил инфаркт, но потом подумал, что лучше все же не надо.

По лицу герцога Гейтсхеда было видно, какая тяжелая внутренняя борьба происходит в его душе. В конце концов благородное происхождение взяло верх над гневом, и он, не говоря ни слова, вышел из комнаты.

Час спустя достопочтенный Перегрин Слейд покинул «Дом Дарси» раз и навсегда.

Эпилог

До конца сентября успело произойти немало примечательных событий.

В ответ на ежедневные настойчивые звонки сотрудник агентства новостей из Садбери наконец-то сообщил, что на имя мистера Макфи поступило письмо. Переодевшись рыжеволосым шотландцем, Трампи отправился туда поездом. В конверте лежал чек из «Дома Дарси» на сумму в 265 тысяч фунтов.

Используя безупречные документы, созданные все той же Сьюзи на компьютере, он открыл счет в банке «Барклай», в городке под названием Сент-Питер Порт, что на Нормандских островах, в этом свободном от налогов британском раю. Когда его чек там проверили, приняли, превратили в деньги и положили на счет, он, не мудрствуя лукаво, перешел через улицу и открыл еще один счет, уже на свое имя, в канадском банке «Ройал». Затем вернулся в «Барклай» и перевел деньги от мистера Хэмиша Макфи на счет мистера Трампингтона Гора. Управляющий банком был немного удивлен тем, с какой скоростью этот рыжеволосый шотландец открывает и закрывает счета, но промолчал, ибо не его это было дело.

Затем в канадском банке, плевать хотевшем на британское налоговое законодательство, Трампи взял два банковских чека. Один на сумму в 13 259 фунтов был отправлен Колли Бернсайду, который мог теперь хоть до конца жизни плавать в море своего любимого кларета. Для себя Трампи снял со счета 1750 фунтов наличными — так, на мелкие расходы. Второй чек предназначался Бенни Эвансу и Сьюзи Дей, и сумма там была проставлена весьма внушительная — 150 тысяч фунтов. Оставалось еще сто тысяч, и совершенно счастливые канадцы получили возможность подписать долгосрочное соглашение с мистером Трампингтоном Гором, согласно которому они должны были выплачивать ему ежемесячно по тысяче фунтов в месяц до конца его дней.

Бенни и Сьюзи поженились и переехали в Ланкашир, где Бенни открыл маленькую картинную галерею, а Сьюзи стала компьютерным программистом на вольных хлебах. Через год крашеные перья у нее на голове отросли и превратились в нормальные волосы, она сняла с лица все металлические побрякушки и родила мужу мальчиков-близнецов.

Вернувшись с Нормандских островов, Трампи обнаружил письмо со студии «Зон Продакшнз». Там сообщалось, что Питер Броснан, с которым он имел честь сниматься в «Золотом глазе», правда, в эпизодической роли, хотел бы продолжить сотрудничество. И предлагал уже более значительную роль в новом фильме о Джеймсе Бонде.

Кто-то подкупил Чарли Доусона, и тот, не без помощи профессора Карпентера, написал целую серию скандальных материалов о нравах, царящих в мире изобразительного искусства.

Полиция продолжала искать Хэмиша Макфи и мистера Ямамото, но, как признавались в самом Скотланд-Ярде, надежды на их поимку были невелики.

Марина продала свои мемуары издательству «Ньюс оф уорлд». Как только их опубликовали, леди Элеонор Слейд встретилась с Фионой Шэклтон, этой звездой в мире лондонских адвокатов, специализирующихся исключительно на разводах. И результат не заставил себя ждать. Из всего имущества достопочтенному Перегрину Слейду достались лишь запонки, которые были на нем в день развода.

Он уехал из Лондона. Поговаривали, будто его нанял какой-то сомнительный бар на острове Антигуа. Герцог Гейтсхед продолжает покупать себе выпивку в «Уайте»[20].

Чудо

Сиена, 1975

Солнце на небе превратилось в подобие раскаленного молота. Безжалостные его лучи били по крышам домов маленького тосканского городка, по его средневековым черепичным крышам, некогда розовым, но теперь точно запекшимся от жара и приобретшим темно-коричневый и пепельно-серый оттенок.

К вечеру между узкими верхними окнами с нависающими над ними водосточными желобами залегали темные тени; но там, куда достигали лучи солнца, стены из старого кирпича отсвечивали желто-розовым, а деревянные подоконники тихонько потрескивали, и краска на них шелушилась. В узких и глубоких мощенных булыжником улочках старого квартала тени залегали еще гуще, там искали прибежища разморенные жарой сонные кошки. Но никого из местных обитателей здесь не было видно. Поскольку сегодня был день Палио.

Как раз по одному из таких лабиринтов, совершенно заплутав в паутине проулков, шириной чуть больше ширины плеч, спешил американский турист с красным, как свекла, лицом. Хлопковая рубашка с короткими рукавами насквозь пропиталась потом, с плеча свисал светлый пиджак. За ним в босоножках на чудовищно высокой платформе едва поспевала жена. Сезон был в разгаре, а потому им не удалось поселиться в отеле в центре города. Пришлось удовольствоваться комнатой в Касоле д'Эльса. Взятая напрокат машина перегрелась, пришлось оставить ее на стоянке за городскими стенами. И вот теперь они были вынуждены спешить к своей цели от самого Порта Оливе.

И вполне естественно, что вскоре они заблудились в лабиринте улиц, возникших пятьсот лет тому назад. Бежали, спотыкаясь и оскальзываясь на раскаленных булыжниках, жар, казалось, проникал сквозь подошвы. Время от времени скотовод из Канзаса слегка склонял голову набок и прислушивался, в надежде уловить гул толпы, чтоб было ясно, в каком направлении следует двигаться дальше. В такие моменты его полная супруга догоняла его и стояла, обмахиваясь путеводителем.

— Подожди же меня! — жалобно восклицала она, снова пускаясь вдогонку за мужем между кирпичными домами, видевшими самих Медичи.

— Давай поживей, дорогая, — бросал он через плечо. — Иначе мы пропустим парад.

Он был прав. В четверти мили отсюда Пьяцца дель Кампо уже окружали плотные толпы в надежде увидеть начало парада в средневековых костюмах, где будут представлены все семнадцать гильдий Сиены, некогда правивших этим городком. Согласно традиции, десять из семнадцати представителей контраде должны были проскакать на лошадях и доставить в здание ратуши пестрое знамя, то есть Палио. Но сначала — парад.

Американец вычитал все это из путеводителя в гостинице накануне вечером.

— «Контраде, или районы Сиены, были созданы в конце двенадцатого, начале тринадцатого века», — прочитал он вслух жене.

— Это было еще до Колумба? — недоверчиво возразила она, словно до путешествия великого Христофора, устремившегося на запад в поисках забвения или вечной славы, на земле вообще ничего не существовало.

— Именно. Это было в 1192-м. За три века до Колумба. Здесь говорится, что начали они с сорока двух контраде, триста лет спустя их стало уже меньше, двадцать три. А в 1675-м — ровно семнадцать. Вот их-то мы и увидим завтра.

На площади показались первые участники пышной процессии — ярко разодетые барабанщики, музыканты и люди со штандартами, из задних рядов их не было видно, и зрители тянули шеи. Шестнадцать дворцов, окружавшие площадь, были увешаны флагами и знаменами, у окон и на балконах толпились десятки счастливчиков. Сорокатысячное население городка приветствовало начало шествия радостным ревом.

— Прибавь шагу, дорогая! — крикнул американец жене, услышав, как взревела толпа. — Мы проделали дальний путь, чтоб увидеть все это. Вот уже показалась эта чертова башня.

И действительно, впереди, над крышами домов, виднелся шпиль башни Манджиа. И тут вдруг жена споткнулась и упала, подвернув ногу в нелепой босоножке на платформе. Вскрикнула и рухнула на булыжную мостовую. Муж обернулся, увидел и подбежал к ней.

— Что ж ты наделала, милая? — озабоченно хмурясь, он склонился над ней. Она впилась пальцами в лодыжку.

— Кажется, ногу подвернула, — сказала она и заплакала. — Все начиналось так хорошо — и вот, пожалуйста, такая неприятность.

Муж осмотрелся по сторонам, но все старинные деревянные двери были наглухо заперты. В нескольких ярдах виднелась арка в высокой стене, там, по всей видимости, начиналась новая улица. В арку врывались яркие лучи солнца, впечатление создавалось такое, словно она открывается в небо.

— Давай попробуем дойти туда, найдем местечко, где можно тебя усадить, — сказал он.

Поднял жену с мостовой, и она, хромая и опираясь о его руку, побрела к арке. Арка выходила в вымощенный плитами двор с кустами роз и — о, благословение господне! — мраморной скамьей в тени у стены. Американец подвел свою половину к прохладной скамье, на которую она и опустилась со вздохом облегчения.

В полумиле от них последние ряды демонстрантов покидали Пьяцца дель Дуомо, а головная часть колонны появилась на Пьяцца дель Кампо. Придирчивые судьи из местных внимательно следили за каждым шагом, всеми жестами и поворотами, что проделывали знаменосцы. Самый лучший из них будет награжден «масгалано» — серебряным подносом с искусной резьбой. Самая важная часть церемонии, и все это прекрасно знали. Турист наклонился и стал обследовать лодыжку жены.

— Могу я чем-то помочь? — прозвучал у него за спиной негромкий голос.

Американец обернулся. Рядом стоял незнакомец, освещенный со спины солнцем. Американец поднялся со скамьи. Незнакомец оказался высоким и стройным мужчиной со спокойным морщинистым лицом. Они были примерно одного возраста, лет за пятьдесят, и волосы мужчины посеребрила седина. В линялых хлопковых штанах и джинсовой рубахе он выглядел бродягой, хиппи, только давно уже не молодым. Английский правильный, с еле уловимым акцентом, по всей видимости — итальянским.

— Не знаю, — ответил американец, продолжая подозрительно коситься на незнакомца.

— Ваша жена упала, повредила лодыжку?

— Ага.

Незнакомец опустился на колени перед скамьей, снял с женщины босоножку и принялся медленно массировать лодыжку. Пальцы у него оказались на удивление умелыми и нежными. Канзасец молча наблюдал за его действиями, готовый в случае чего встать на защиту супруги.

— Перелома нет. Боюсь, что растяжение, — сказал мужчина.

— А вы откуда знаете? — спросил муж.

— Знаю, — просто ответил мужчина.

— Вот как? И кто же вы такой, а?

— Садовник.

— Садовник? Где, здесь, что ли?

— Да. Ухаживаю за розами, подметаю двор, слежу, чтоб все было в порядке.

— Но сегодня день Палио. Разве вы не слышали?

— Слышал. Ногу надо перебинтовать. У меня есть чистая рубашка, можно разорвать ее и сделать бинты. И еще холодная вода, она поможет предотвратить распухание.

— Но что вы делаете здесь в день Палио?

— Я никогда не видел Палио.

— Почему? Люди специально приезжают сюда, чтоб повидать этот праздник.

— Да потому. Потому, что сегодня второе июля.

— И что с того?

— Тоже праздник. День освобождения.

— Чего?

— Тридцать один год тому назад, 2 июля 1944 года, Сиена была освобождена от немецких оккупантов. Ну и здесь, в этом самом дворе, произошла тогда одна очень важная вещь. Лично мне кажется, то было чудо. Ладно, я пошел за водой.

Американец удивленно таращил глаза. Этот странный тип наверняка католик. Ходит на всякие там мессы и исповеди, верит в чудеса. Словом, проделывает все то, что они видели в Риме. Риму была посвящена большая часть их тура по Италии. Лишь в последний момент они решили заехать в Сиену. Американец оглядел пустой двор.

Небольшой, прямоугольной формы, площадью примерно двадцать на тридцать ярдов. С двух сторон обнесен стеной высотой минимум футов двенадцать, с одной аркой и распахнутыми воротами, через которые они и вошли. Две других стены были еще выше, футов пятнадцати, если не больше. И сплошные, не считая нескольких бойниц, увенчанных маленькими крышами. Толстые крепостные стены, такие возводили несколько веков тому назад. В дальнем конце двора, в одной из этих массивных стен, виднелась дверь. Сделана она была не из досок, а из дубовых балок, скрепленных железными скобами, — такая может долго противостоять любой атаке и запирается накрепко. Дерево древнее, как и сам город, выгоревшее под солнцем, за исключением нескольких темных пятен под скобами и возле дверной ручки. Вдоль одной из сторон двора тянулась колоннада или галерея, наклонную крышу поддерживал ряд каменных колонн, отбрасывавших глубокие темные тени. Но вот вернулся садовник с полосками ткани и жестяной миской с водой.

Вновь опустился на колени и плотно забинтовал поврежденную лодыжку. Затем смочил повязку водой, теперь она приятно холодила кожу. Американка испустила вздох облегчения.

— Ну что, до площади теперь дойдешь? — спросил ее муж.

Женщина встала, ощупала лодыжку, слегка поморщилась от боли.

— А вы как думаете? — спросил турист садовника. Тот пожал плечами.

— Мостовые здесь булыжные, неровные, народу толпы. Без лестницы все равно ничего не увидишь. Но праздник обычно продолжается до глубокой ночи. Так что вам будет что посмотреть. А в августе состоится новый Палио. Вы сможете остаться до августа?

— Нет. Дома дел полно. Надо приглядывать за скотом. Поэтому мы вылетаем обратно уже на следующей неделе.

— Вон оно что… Идти ваша жена может, но только очень осторожно.

— Давай посидим еще немножко, хорошо, милый? — спросила жена.

Турист кивнул. И снова оглядел двор.

— Вы говорили, чудо? Какое еще чудо? Да и священной гробницы здесь что-то не видать.

— Гробницы нет. И святого — тоже. Пока. Но я надеюсь, настанет день, и она здесь появится.

— Так что же тут случилось ровно тридцать один год тому назад?

История садовника

— Вы участвовали во Второй мировой войне? — спросил американца садовник.

— Само собой. Флот США. Тихоокеанский театр военных действий.

— Но не здесь, не в Италии?

— Нет. Мой младший брат воевал в Италии. Под командованием Марка Кларка[21].

Садовник кивнул. Глаза смотрели задумчиво, словно были устремлены в прошлое.

— Весь 1944 год союзники сражались на Итальянском перешейке, пробивались от Сицилии на север Италии, а затем — к австрийской границе. Весь этот год немецкая армия то наступала, то отступала. Отступление было долгим. Сначала они были союзниками итальянцев, затем, после капитуляции Италии, превратились в оккупантов.

Особенно яростные и упорные бои разгорелись здесь, в Тоскане. Командовал немецкой группировкой маршал Кессельринг. Противником его были американские войска под командованием генерала Кларка, британцы под командованием генерала Александера, а также участники французского Сопротивления под командованием генерала Жуина. К началу июня линия фронта подступала уже к северным границам Умбрии и юго-западным Тосканы. К югу отсюда местность сильно пересеченная, горные хребты, холмы, долины, где протекают сотни рек и ручьев. Дороги вьются по горным склонам. Другого проезда для транспорта просто не существует. Такие дороги ничего не стоит заминировать, к тому же они простреливаются из долин и со склонов. В горах полно укромных мест, где можно разместить артиллерийские установки и снайперов, и противник попадает под огонь, укрыться от которого просто негде. А потому обе стороны несли большие потери.

Сиена превратилась в сплошной лазарет. Медицинские службы вермахта открыли здесь несколько военных госпиталей, свободных коек в них почти никогда не было. К концу операции все они были переполнены, и тогда под госпитали реквизировали несколько монастырей. А союзники все продолжали наступать. Кессельринг приказал отправить всех относительно легко раненных на север. День и ночь двигались по дорогам колонны машин медицинской службы. Но тяжелораненым, тем, кто совсем не мог передвигаться, пришлось остаться. Многие умирали, их хоронили прямо за стенами города. В лазаретах стало немного посвободнее. Но ненадолго. Бои вспыхнули с новой силой, линия фронта приближалась. За десять дней до сдачи Сиены сюда привезли немецкого хирурга, совсем молодого, только что из колледжа. Никакого опыта у него не было. Пришлось учиться оперировать прямо на ходу. Он почти не спал, запасы провианта и медикаментов иссякали…


Издалека раскатами в синем летнем небе прозвучал рев — это последние участники парада входили на Пьяцца дель Кампо. Каждый из представителей соперничающих контраде должен был сделать круг по песчаной дорожке, насыпанной прямо поверх булыжника. Еще более громкий крик приветствовал появление карроччо, телеги, запряженной быком, в которой и везли вожделенное знамя, главный символ всего этого торжества.

— Германские силы в этом секторе были представлены Четырнадцатой армией под командованием генерала Лемельсена. Звучит впечатляюще, но на деле ряды ее изрядно поредели, солдаты и офицеры были истощены месяцами жестоких непрерывных сражений. Основную ударную силу представлял у них Первый парашютный полк под командованием генерала Шлемма. И все подкрепление, что удавалось получить с моря, Шлемм тут же перебрасывал в горы, к югу от Сиены. Там находился его правый фланг. На левом фланге, в глубине континента, держала оборону изрядно пощипанная противником 90-я гренадерская дивизия Панзера, пытаясь сдержать наступление Первого бронетанкового полка США под командованием генерала Хармона. Прямо в центре стояла Пятая армия генерала Марка Кларка. А отряды французского Сопротивления генерала Жуина вышли непосредственно к Сиене. И были подкреплены с флангов Третьим алжирским пехотным полком и Вторым марокканским пехотным. Вот какие силы противостояли солдатам вермахта на протяжении пяти дней яростных сражений, с 21-го по 26 июня. Затем американские танки прорвали укрепления, и Сиена оказалась окруженной с двух сторон, с востока и уже чуть позже — с запада, французами. Немцы начали отступать, унося с собой раненых. Среди них были пехотинцы, танкисты, бойцы из дивизии люфтваффе. 29 июня к югу от города состоялась последняя и решающая схватка с силами союзников. Она была яростной, борьба шла по большей части врукопашную. Под покровом ночи на поле брани вышли немецкие санитары и стали выносить раненых. Их были сотни, и всех их, и немцев, и союзников, переправляли в Сиену. Генерал Лемельсен, видя, как его окружают с обоих флангов, и рискуя оказаться блокированным в Сиене вместе со всем своим Первым парашютным полком, вымаливал у Кессельринга разрешение выпрямить линию фронта. Разрешение было получено, и его войска отошли в город. Сиена просто кишела солдатами. Раненых было так много, что весь двор под стенами старого женского монастыря превратился во временное убежище и полевой госпиталь для сотен новоприбывших солдат. Ими пришлось заниматься молодому немецкому хирургу. Было это 30 июня 1944 года.

— Здесь? — спросил американец. — Это и был полевой госпиталь?

— Да.

— Но здесь же никаких удобств. Ни водопровода, ни электричества. Должно быть, приходилось нелегко.

— Да уж.

— А сам я в это время возвращался на авианосце домой. У нас там не то что больница, для раненых был оборудован целый санаторий.

— Вам повезло. Здесь же люди лежали прямо на земле, там, где их оставили санитары. Все вперемешку. Американцы, алжирцы, марокканцы, англичане, французы и с сотню тяжелораненых немцев. Их просто бросили здесь умирать.

— А что же хирург?

Мужчина слегка пожал плечами:

— Что хирург… Он принялся за работу. Делал все, что мог. При операциях ему ассистировали трое санитаров. Другие добровольные помощники врывались в окрестные дома, забирали оттуда матрасы, ковры, одеяла, все, на чем можно лежать. Забирали простыни и скатерти. Простыни можно было рвать на бинты. Никакой реки, если вы успели заметить, через Сиену не протекает, но несколько столетий тому назад местные жители прорыли в водоносном слое сложную систему подземных каналов, что позволяло получать воду из горных источников и ручьев, она текла прямо под улицами. Ну и, разумеется, были прорыты колодцы. И вот санитары бегали за водой с ведром на цепи к ближайшему отсюда.

Из одного дома принесли большой кухонный стол и поставили прямо здесь, в центре, между розовыми кустами. На нем и проводили операции. Медикаменты заканчивались, и о соблюдении хотя бы примитивной гигиены уже не могло быть и речи. Хирург оперировал с рассвета до наступления темноты. А когда наступала ночь, бежал в ближайший военный госпиталь и вымаливал дать ему керосиновые лампы. И в свете этих ламп продолжал оперировать. Но это было безнадежное занятие. Он знал, что все эти люди все равно умрут.

Раны попадались просто ужасные. Были люди, изорванные осколками в клочья. Обезболивающие кончились. Были солдаты, пострадавшие от мин, разорвавшихся всего в нескольких ярдах. В телах других глубоко застряли осколки. Попадались раненые, чьи конечности были раздроблены пулями. И вот, вскоре после наступления темноты, во дворе появилась девушка.

— Какая девушка?

— Просто девушка. Из местных, итальянка. Или молоденькая женщина лет двадцати с небольшим. Немного странная. Хирург заметил, что она стоит и не сводит с него глаз. Он кивнул, она улыбнулась, и он продолжил оперировать.

— И чем же она была странная?

— Бледное овальное лицо. Такое ясное и безмятежное, точно безоблачное небо. Волосы короткие, но не завитые, как было принято носить в те дни, а прямые, чуть выше плеч. Кажется, такая стрижка называется «Паж». Словом, очень аккуратная, совсем не кокетливая прическа. И еще на ней было нечто роде хлопковой накидки бледно-серого цвета.

— И она помогала?

— Нет. Постояла и отошла. И принялась бродить среди раненых. Хирург видел, как она взяла клочок ткани, обмакнула его в ведро с водой и стала оттирать с лиц раненых пот и кровь. Он же продолжал работать, ему несли все новых и новых раненых. Он продолжал делать свое дело, хоть и понимал, что все это лишь напрасная трата времени. Было ему всего двадцать четыре, почти мальчишка, пытающийся делать взрослую мужскую работу. Устал он сверх всякой меры и еще страшно боялся ошибиться. Ампутировал конечности хирургической пилой, стерилизованной в граппе, зашивал раны обычной ниткой, натертой пчелиным воском. Морфий давным-давно кончился. И еще они кричали, о боже, как же они кричали!..

Американец не сводил с него глаз.

— Господи, — прошептал он. — Так это вы были тем хирургом? Вы не итальянец. Вы были тем немецким хирургом.

Мужчина кивнул.

— Да. Тем хирургом был я.

— Милый, мне кажется, нога уже лучше. Может, пойдем, успеем увидеть хотя бы конец шоу?

— Погоди, дорогая. И что же произошло дальше?

Участники парада уходили с Пьяцца дель Кампо, выстраивались шеренгами перед дворцами. На песчаной дорожке оставалось лишь по одному барабанщику и одному знаменосцу от каждой контрады. Им предстояло продемонстрировать свое мастерство, вычерчивая знаменами сложные фигуры в воздухе под ритмичную дробь тамбуринов. Тем самым они отдавали прощальный салют толпе, то был последний их шанс выиграть для своей геральдической гильдии ценный приз — серебряный поднос.

История хирурга

— Я оперировал всю ночь до рассвета. Санитары тоже буквально валились с ног от усталости, что не мешало им приносить на операционный стол все новых и новых раненых. И я старался, как мог. Незадолго до рассвета девушка ушла. Я не заметил, когда она пришла, и не видел, когда ушла. С восходом солнца наступило временное затишье. Поток носилок, проносимых через арку, начал иссякать, а потом прекратился вовсе. И я смог наконец вымыть руки, пройти вдоль рядов лежавших на земле раненых, посмотреть, сколько из них умерло ночью, чтоб затем распорядиться убрать тела.

— И сколько же умерло?

— Ни одного. Никто.

— Никто?

— Ни один человек не умер. Во всяком случае, в ту ночь, с тридцатого июня на первое июля. В углу лежали три алжирца. Тяжелые ранения груди и живота, у одного были раздроблены ноги. Я прооперировал их ночью. Все трое переносили страдания просто стоически. Теперь же они лежали молча и смотрели в небо. Наверное, вспоминали выжженные солнцем холмы Магриба, откуда они пришли сражаться и умереть за Францию. Они понимали, что умирают, ждали, когда Аллах заберет их к себе. Но ни один из них не умер.

А вон там, где сидит сейчас ваша жена, был американский парнишка из Остина, штат Техас. Когда его положили на стол, он крепко прижимал обе руки к животу. Я раздвинул руки. Он пытался удержать вываливающиеся из живота внутренности. Ну что я мог сделать? Просто запихнул эти его внутренности туда, где им положено находиться, а потом зашил рану. Он потерял много крови. А ни донорской крови, ни плазмы у меня не было. На рассвете я слышал, как он кричал, звал мать. Я решил, что дольше полудня ему не протянуть, но он не умер. После восхода солнца жара усиливалась с каждой минутой, хотя солнце пока что не проникало на плиты двора. Но я знал, что, когда проникнет, здесь будет сущий ад. Мы передвинули операционный стол из центра в тень и продолжали работу, но у раненых, оставшихся на открытом месте, надежды было мало. Если потеря крови и раны еще не сделали свое дело, то солнце вскоре должно было сделать это за них.

Повезло тем, кто оказался под крышей галереи. Там лежали трое британских солдат, все из Ноттингема. Один попросил у меня сигарету. Мой тогдашний английский никуда не годился, но я понял, что он просит, слово-то международное. Я пытался объяснить, что легкие у него порваны шрапнелью, какие тут могут быть сигареты, но он лишь отмахнулся. А потом засмеялся и сказал, что, когда сюда войдут войска генерала Александера, тот уж наверняка даст ему посмолить. Безумный английский юмор. Но парень был храбрый, в этом ему не откажешь. Он знал, что никогда не возвратится домой, но продолжал шутить.

Когда санитары с носилками вернулись из зоны боев, я попросил моих помощников сменить их. Бедняги валились с ног, но, слава богу, немецкая дисциплина возобладала. Они покорно взялись за носилки, а три санитара присели у стенки в тени и тут же вырубились.

— И так прошел весь день? — спросил турист.

— Да, так и прошел этот день. Я послал своих людей по соседним домам, велел принести веревки, бечевки, шнуры и постельное белье, как можно больше постельного белья. Мы натянули шнуры через двор, развесили на них простыни и подперли колышками, чтоб создать хоть какую-то тень. А тем временем становилось все жарче. Вода — вот что было теперь главное. Люди стонали и просили пить, и мои помощники бегали с ведром на цепи к колодцу и обратно, а потом разливали воду по кружкам и разносили раненым. Немцы благодарили коротким словом «danke», французы шептали: «Merci», а бравые вояки-британцы, их было человек двенадцать, говорили: «Спасибо, друг».

Я молился о том, чтоб подул прохладный ветер или чтоб солнце затянуло облаками. В середине дня к нам во двор случайно заглянул молодой капитан из штаба Лемельсена. Остановился как вкопанный, в ужасе оглядел всю эту картину, а потом перекрестился и пробормотал: «Du Liebe Gott». И кинулся вон со двора. Я устремился следом, крича, что нам нужна помощь. Он обернулся и бросил через плечо: «Сделаю все, что смогу». Больше я его никогда не видел.

Но, возможно, он все же что-то сделал, потому как час спустя от главврача Четырнадцатой армии нам прислали ручную тележку с лекарствами. Свежие бинты, морфий, сульфамидные препараты. Пригодилось. После захода солнца привезли новую партию раненых — на сей раз то были одни немцы. Количество пострадавших во дворе давно перевалило за двести. А когда совсем стемнело, она вернулась.

— Девушка? Та странная девушка?

— Да. Появилась так же незаметно и неожиданно, как прошлой ночью. Грохот артиллерии за стенами города к тому времени стих. Я догадался, что союзники готовятся к последнему, решающему, марш-броску в направлении Сиены. И молился о том, чтоб нас пощадили, но не слишком надеялся на это. И вот во дворе настала тишина, лишь изредка раздавались крики и стоны раненых.

Я услышал, как прошуршало мимо меня платье. Сам я в это время делал операцию танкисту из Штутгарта, которому снесло половину челюсти. Обернулся и увидел: это она, вчерашняя девушка, смачивает полотенце в ведерке со свежей водой. Она улыбнулась мне, а потом стала ходить вдоль рядов лежавших на земле раненых, опускаться на колени, вытирать им лбы, нежно прикасаться к ранам. Я крикнул ей, чтоб не трогала повязки, но она словно не слышала, молча продолжала свое дело.

— Это была та самая девушка? — спросил американец.

— Да, та самая. Только на этот раз мне удалось заметить то, чего не заметил прошлой ночью. На ней была не накидка, а некое подобие монашеского облачения. И тут я понял, что пришла она из одного из монастырей, находившихся в Сиене. А на груди, на бледно-сером фоне, был вышит более темной нитью какой-то знак. Приглядевшись, я увидел, что это христианский крест, но только немного необычный. Одна из перекладин креста была сломана и свисала под углом в сорок пять градусов…


С огромной площади вновь донесся рев толпы, воспарил над черепичными крышами. Знаменосцы закончили свое выступление, и теперь по площади, по песчаному кругу, вели под уздцы десять лошадей. С уздечками, но без седел, участникам скачек предстояло проскакать на их ничем не покрытых спинах. Перед судейской трибуной возвышался флагшток с Палио, тем самым, за обладание которым им предстояло бороться под громкие крики толпы. Жена туриста поднялась со скамьи и пощупала забинтованную лодыжку.

— Думаю, что смогу идти, правда, медленно, — проговорила она.

— Еще несколько минут, дорогая, — сказал ей муж. — И обещаю, мы пойдем на площадь и присоединимся к веселью. Как прошла вторая ночь? — обернулся он к хирургу.

— Я прооперировал остающихся двадцать человек, последних раненых немцев. Потом взял новые медикаменты и бинты и вернулся к тем, кем занимался вчера, пытался облегчить их положение. Ведь теперь у меня был морфий. Антибиотики. И я мог хоть немного облегчить страдания тем, кому все равно предстояло умереть.

— И кто-то из них умер?

— Никто. Они побывали на грани смерти, заглянули ей прямо в глаза, но ни один из них не умер. В ту ночь. И всю эту ночь напролет между ними расхаживала молодая монахиня, молчала, не произносила ни слова, лишь улыбалась, смачивала им лица свежей колодезной водой, бережно прикасалась к ранам. Они благодарили ее, некоторые тянули руки и пытались прикоснуться хотя бы к краю ее платья. Но она лишь улыбалась, уворачивалась и двигалась дальше.

На протяжении целых суток я жевал таблетки бензедрина, чтоб не заснуть. Но к утру, когда увидел, что сделал все, что мог, а запасы медикаментов снова иссякли, увидел, как санитары спят вповалку, привалившись к стене, а халат, руки и лицо у меня забрызганы кровью, я уселся за операционный стол. Тот самый стол, за которым некогда ела итальянская семья; уселся, обхватил голову руками и отключился. Разбудил меня один из санитаров — тряс за плечо. Солнце уже взошло. Он где-то раздобыл походный котелок, полный настоящего итальянского кофе, и подогрел его на костре. То была самая потрясающая чашка кофе, которую мне довелось выпить в жизни.

— А девушка? Монахиня?

— Ушла.

— Ну а раненые?

— Я обошел двор. Проверил каждого. Все были живы.

— Вы, наверное, были довольны?

— Слабо сказано. Я был просто счастлив. Чувствовал себя едва ли не богом. Ведь мне удалось невозможное. Такие жуткие условия, такие невероятно тяжелые ранения, так мало подручных средств, да и опыта у меня не было практически никакого.

— И было это второго июля, верно? День освобождения?

— Да, правильно.

— И союзники пошли в последнюю и решающую атаку?

— А вот тут вы ошиблись. Никакого штурма Сиены не было. Вы вообще когда-нибудь слышали о фельдмаршале Кессельринге?

— По-моему, он был одним из самых выдающихся и недооцененных военачальников времен Второй мировой войны. Получил маршальские нашивки в 1940-м, но в те первые годы войны многие немецкие генералы одерживали на западном фронте впечатляющие победы. Но терпеть поражение куда как неприятнее и труднее, особенно когда тебе противостоят превосходящие силы противника.

Генералов можно условно подразделить на два основных типа. Одни превосходно показывают себя в наступлении и купаются при этом в лучах славы; другие умеют планировать и осуществлять отступление с большими потерями для противника. Роммель принадлежал к первому разряду, Кессельринг — ко второму. Ему пришлось отступать от Сицилии до Австрии. К 1944 году союзники имели над немцами огромное преимущество. У них было все: лыжи, лучшие танки, прекрасно налаженные поставки провианта и горючего, поддержка местного населения. И к лету их наступление на Италию развернулось во всю мощь. Но Кессельринг заставил их сражаться за каждый дюйм.

К тому же, в отличие от многих гитлеровцев, он вовсе не был варваром. Он был образованным и культурным человеком и страстно любил Италию. Гитлер приказал ему взорвать все мосты Рима через Тибр. Но они бесценны, эти мосты, они являют собой уникальные архитектурные сооружения древности. И Кессельринг отказался, что способствовало продвижению союзников к своей цели.

И вот, пока я сидел здесь во дворе и пил кофе, Кессельринг приказал генералу Шлемму вывести Первый парашютный полк из Сиены без единого выстрела. И чтоб никаких разрушений, ничего не ломать и не грабить. Не знал я и того, что папа Пий XII связался с Шарлем де Голлем, отряды Сопротивления которого тоже должны были участвовать в операции, и попросил не разрушать город. Было ли тогда заключено некое секретное соглашение между Лемельсеном и французами, мы так никогда не узнаем. Ни один из них ни разу не упомянул об этом и словом, а теперь оба они уже мертвы. Но каждый получил один и тот же приказ: спасти Сиену.

— Так ни единого выстрела? Ни снаряда? Ни бомбы?

— Ничего. Наши начали покидать город с утра. Вывод войск продолжался весь день. В середине дня мы слышали лишь громкий топот сапог по булыжной мостовой, а потом к нам во двор пожаловал главврач Четырнадцатой армии. Генерал-майор фон Стеглиц, до войны он был знаменитым ортопедом. Здесь он тоже оперировал дни и ночи напролет, только в главном госпитале. Он едва держался на ногах от усталости. Он так и застыл в арке и изумленно озирался по сторонам. Со мной было шестеро санитаров, двое отправились за водой. Он смотрел на мой залитый кровью халат, на кухонный стол, выдвинутый на середину двора. В углу высилась смердящая куча ампутированных конечностей; ладони, руки, ноги, некоторые даже в сапогах.

«Что за склеп, — морщась, пробормотал он. — Вы здесь одни, капитан?»

«Так точно, сэр».

«Сколько раненых?»

«Около двухсот двадцати, mein General».

«Национальности?»

«Примерно сто двадцать наших ребят, а остальные самые разные. Из союзников».

«Сколько умерло?»

«Пока что ни один, сэр».

Он долго глядел на меня, потом рявкнул: «Unmöglich!»

— Что значит это слово? — спросил американец.

— «Невозможно, невероятно». Затем он начал обходить ряды раненых. Вопросов он не задавал, с первого взгляда мог определить серьезность ранения, шансы на выживание. С ним был падре, прямо посреди двора он опустился на колени и начал молиться за упокой душ тех, кому предстояло умереть еще до захода солнца. Фон Стеглиц закончил обход и вернулся ко мне. Пристально и долго всматривался в мое лицо. Я стеснялся его взгляда, понимал, что выгляжу просто чудовищно: полумертвый от усталости, весь забрызган кровью, воняет от меня, как от уличного кота, двое суток во рту не было ни крошки.

«Вы замечательный молодой человек, — сказал он наконец. — Вы совершили невозможное. Кстати, вам известно, что мы отступаем?» Я сказал, что уже понял это. Такие слухи в армии, терпящей поражение, распространяются быстро.

Затем он отдал приказ своим людям. Двор заполнили санитары с носилками. Забирайте только немцев, сказал им он. А союзники пусть сами позаботятся о своих. Он ходил вдоль рядов раненых немцев и лично отбирал тех, кто мог бы перенести долгий тяжкий путь по горным дорогам до Милана, где все они наконец смогли бы получить надлежащий уход в стационарном госпитале. Тех же немцев, которые, по его мнению, были обречены и совершенно безнадежны, он велел санитарам не трогать. И вот он провел этот отбор, и со двора увезли человек семьдесят. Пятьдесят оставили, и еще остались раненые союзники. Затем он снова подошел ко мне. Солнце зашло за дома, освещало теперь лишь вершины гор. В воздухе запахло долгожданной прохладой. Фон Стеглиц утратил присущие ему деловитость и живость. Теперь он выглядел усталым и постаревшим.

«Кто-то должен остаться с ними. Может быть, вы?»

«Я останусь».

«Но это означает, что вас могут взять в плен».

«Знаю, сэр, — ответил я. — Я это понимаю».

«Что ж, тогда для вас эта война будет недолгой. Надеюсь, когда-нибудь встретимся снова, уже на родине».

На том и закончился наш разговор. Он прошел в арку, развернулся и отдал мне честь. Можете себе представить? Генерал отдает честь капитану. Фуражки на мне не было, а потому я не мог ответить ему тем же. Так и стоял, и смотрел на него, а потом он ушел. Больше я никогда не видел этого человека. Он погиб полгода спустя, в бомбардировке. А я остался здесь, и на руках у меня было сто пятьдесят раненых, обреченных на верную смерть. Солнце зашло, на город спустилась тьма, керосин в лампах кончился. Но тут взошла луна. И вот в свете луны я начал обносить раненых водой. Обернулся и увидел: она появилась снова.


С Пьяцца дель Кампо доносился теперь непрерывный рев. Десять жокеев, все маленькие, жилистые и ловкие, как обезьяны, все профессионалы, вскочили на лошадей. У каждого в руке был арапник, сделанный из высушенного бычьего хвоста, и они принялись нахлестывать этими арапниками не только своих лошадей, но всех и всякого, кто встречался на их пути, а также лошадей и соперников, оказавшихся в опасной близости. Тоже непременная часть ритуала, и предназначена она была не для слабонервных. На наездников делали ставки, жажда победы была неутолима, и здесь, на песчаном круге, все средства были хороши.

Толпы людей бросились туда, где был натянут толстый канат, отмечавший место старта. Каждый из жокеев был одет в цвета своей контрады, на каждом красовался круглый стальной шлем, в руке каждого был наготове арапник, а пальцы другой руки крепко-накрепко впивались в поводья и туго натягивали их. Судья вопросительно взглянул на градоначальника, ожидая от него кивка, чтоб опустить канат — это служило сигналом к старту. Рев толпы напоминал львиный рык.

— Так она вернулась? На третью ночь тоже?

— Да, то была третья ночь и последняя. И мы стали работать вместе. Изредка я заговаривал с ней, по-немецки, разумеется, но она не понимала ни слова. Лишь улыбалась, но ничего не говорила, даже по-итальянски. Продолжала ухаживать за ранеными. Я принес еще воды и сменил несколько повязок. Фон Стеглиц оставил мне немного бинтов и медикаментов. Он был не слишком щедр, полагая, что этим людям все равно долго не протянуть. К рассвету все умрут.

И вот именно на третью ночь я заметил то, чего не замечал прежде. Она была довольно хорошенькой девушкой, но в свете луны я разглядел у нее по большому черному пятну на тыльной стороне каждой ладони, размером примерно с долларовую монету. Лишь много позже, через несколько лет, я догадался, что это такое. А незадолго до наступления рассвета она снова незаметно исчезла.

— И вы никогда ее больше не видели?

— Нет. Никогда. Зато сразу после восхода солнца увидел вывешенные в окнах флаги. И никакого орла рейха на них не было. Сиенцы нарезали ткань на куски, а затем сшили вместе флаги союзников, особенной популярностью пользовался у них почему-то французский триколор. И вот весь город оказался увешан пестрыми флагами. А примерно в семь вечера на улице послышался топот шагов, он приближался. Я испугался. Впрочем, и понятно. Ведь мне никогда прежде не доводилось видеть ни одного солдата союзнической армии с ружьем в руках. А гитлеровская пропаганда уже успела внушить, что все они убийцы и чудовища.

Через несколько минут в арку вошли пятеро солдат. Смуглые, почти черные, лица, а форма так забрызгана грязью, что мне стоило труда определить, какую страну они представляют. Но затем я разглядел на нашивках Лорранский крест. Французы. Только алжирские французы. Они прокричали несколько слов, но я их не понял. То ли по-французски, то ли по-арабски. Просто улыбнулся и пожал плечами. Поверх немецкой формы на мне был залитый кровью медицинский халат, но из-под него торчали сапоги. Они меня выдавали, такие сапоги носят только офицеры армии вермахта. А эти люди только что выстояли в тяжелейшем сражении под Сиеной, понесли немало потерь и вот видели теперь перед собой врага. Они вошли во двор, стали что-то кричать и махать ружьями у меня перед носом. Казалось, что они меня сейчас расстреляют. Но тут их окликнул один из раненых алжирцев. Солдаты подбежали к нему, и он тихо зашептал им что-то. И когда солдаты вернулись, я заметил, что их настроение изменилось. Один извлек из железного портсигара какую-то совершенно чудовищную вонючую сигарету и заставил меня ее выкурить — в знак дружбы.

К девяти утра весь город уже был занят французами. Их восторженно и шумно приветствовали высыпавшие на улицы толпы итальянцев, девушки посылали воздушные поцелуи. Я же оставался здесь, во дворе, под присмотром моих дружелюбных тюремщиков.

Затем появился майор французской армии. Он немного говорил по-английски; я — тоже, так что мы могли объясниться. Я сказал, что являюсь немецким хирургом, что исполнял здесь свои обязанности, что среди моих пациентов были и союзники, в том числе французы. Он походил среди лежавших на земле раненых, нашел среди них человек двадцать своих соотечественников, а также солдат британской и американской союзнических армий и выбежал со двора, взывая о помощи. Через час всех раненых забрали и поместили в почти опустевший к тому времени главный госпиталь. Осталось лишь несколько совсем нетранспортабельных немцев. Я пошел с ними.

Меня держали в комнате старшей медсестры под прицелом, пока французский военный хирург в звании полковника осматривал моих раненых, всех, по очереди. К этому времени все они уже лежали на чистых простынях, а целые отряды медсестер-итальянок обмывали им лица губкой и кормили с ложечек бульоном и другой легкой пищей.

Днем хирург вошел ко мне в комнату. Его сопровождал французский генерал по фамилии Де Монсабер, прекрасно говоривший по-английски. «Коллеги сообщили мне, что половина этих раненых должна была умереть, сказал он. — Что вы с ними сделали? Как вам это удалось?» Я объяснил, что не делал ничего такого особенного, просто старался, как мог, вот только бинтов и медикаментов не хватало. Они заговорили о чем-то по-французски. Затем генерал сказал: «Мы должны составить списки погибших. Имелись ли у них, солдат всех национальностей, жетоны, какие-либо другие опознавательные знаки?» Я объяснил, что никаких жетонов не было и что ни один раненый, поступивший ко мне, не умер.

Они снова переговорили между собой, причем хирург то и дело недоуменно пожимал плечами. Потом генерал снова обратился ко мне: «Хотите остаться здесь и продолжать работу с моими коллегами? Работы, как видите, на всех хватит». И я, разумеется, согласился. Ведь у меня просто не было другого выхода. Бежать, но куда? Немецкая армия отступала так быстро, что мне ее ни за что не догнать. Если вернуться в тот двор, могут убить партизаны. К тому же я совершенно обессилел. Сказывался недостаток сна и еды. Голова закружилась, я потерял сознание и упал на пол.

Проспал я, наверное, часов двадцать, а потом, приняв ванну и подкрепившись, почувствовал, что могу вернуться к работе. Всех французов, чьи раны затянулись и не вызывали беспокойства, постепенно, на протяжении десяти дней, отправляли на юг — в Перуджиа, Ассизы, даже в Рим. Большинство пациентов сиенского госпиталя составляли раненые с моего двора.

Им надо было вправлять кости и гипсовать конечности, вскрывать нарывы, повторно оперировать, в случае серьезных внутренних повреждений. Но вот что удивительно: обычно в таких случаях раны воспаляются и больные погибают от заражения крови. Здесь же ничего подобного не наблюдалось. Раны были чистые, разорванные артерии срастались сами по себе, внутренние кровоизлияния рассасывались. Французский полковник был родом из Лиона и оказался настоящим мастером своего дела; я ассистировал ему во время операций. Работа продолжалась сутки напролет, и ни один из наших пациентов не умер.

Вал войны катился на север. Мне разрешили жить с французскими офицерами. Их главнокомандующий посетил госпиталь и выразил мне личную благодарность за то, что я сделал для Франции. Пятьдесят раненых немцев поступили целиком под мою ответственность. Примерно через месяц всех нас эвакуировали в Рим. Ни один из этих немцев уже не смог бы принимать участия в боевых действиях, а потому всех их при содействии Красного Креста отпустили.

— И они поехали домой? — спросил американец.

— Да, все они отправились домой, — сказал хирург.

Медицинские службы американской армии забрали своих ребят и переправили пароходом в Штаты. Тот паренек из Остина, который в предсмертном бреду звал мать, отправился к себе, в родной Техас. Внутренности у него были на месте, желудок зашит и функционировал совершенно нормально.

После освобождения Франции французы тоже забрали своих и вернули их домой. Британцы явились за своими, а заодно захватили и меня. Генерал Александер посетил госпиталь в Риме и был наслышан о том дворе в Сиене. И сказал, что если я желаю продлить контракт, то смогу спокойно долечивать немцев в Британском военном госпитале. Я согласился. Ведь Германия терпела поражение. К осени сорок четвертого все это понимали. Потом капитуляция в мае 1945-го, и с ней в Европу пришел мир. И мне разрешили вернуться в мой родной и изрядно пострадавший от бомбежек Гамбург.


— Тогда что вы делаете здесь тридцать лет спустя? — спросил американский турист.

С Пьяцца дель Кампо донеслись громкие крики. Одна из лошадей упала, сломала ногу, жокей потерял сознание и выбыл из соревнований. Но скачки продолжались. Песок разметало в разные стороны, под копытами лошадей обнажилась булыжная мостовая, лошадям в таких условиях было трудно удержаться на ногах, и представление приобретало все более опасный характер.

Рассказчик слегка пожал плечами. И огляделся.

— То, что происходило здесь, в этом дворе, на протяжении трех дней, лично я склонен считать чудом. Но сам я был тут ни при чем. Я был молодым неопытным хирургом, старался, как мог, но от меня мало что зависело. Все дело в девушке.

— Не последний Палио в нашей жизни, — заметил турист. — Расскажите об этой девушке.

— Что ж, хорошо. В Германию я попал осенью 1945-го. Гамбург находился под британской оккупацией. К 1949-му Германия вновь стала свободной республикой, а я начал работать в частной клинике. Она процветала, вскоре я стал одним из партнеров. Женился на местной девушке, у нас было двое детей. Жизнь становилась все лучше, Германия быстро восстанавливалась и развивалась. Мне удалось открыть собственную небольшую клинику. Платную, разумеется, и лечил я только богатых, а потому сам вскоре разбогател. Но я так и не забыл двор в маленьком городке Сиена, не забыл и девушку в монашеском одеянии.

С женой мы прожили пятнадцать лет, но в 1965-м наш брак распался. Дети были тогда еще подростками, они страшно переживали, но все понимали. Я был богат и свободен. И вот в 1968 году решил вернуться сюда и найти ее. Просто для того, чтобы поблагодарить.

— И вы ее нашли?

— В каком-то смысле да… Прошло двадцать четыре года. По моим подсчетам, ей должно было быть уже под пятьдесят, как и мне. Она могла остаться монахиней или же, если по какой-то причине покинула монастырь, превратиться в пожилую замужнюю женщину с детьми. И вот летом 1968 года я приехал в Сиену, поселился в отеле «Вилла Патризиа» и принялся за поиски.

Первым делом обошел все монастыри. Их оказалось три, каждый принадлежал отдельному религиозному ордену. Я нанял переводчика и обошел все три. Говорил с настоятельницами. Два монастыря были здесь во время войны, третий появился позже. Но все настоятельницы лишь качали головами, когда я описывал им монахиню, которую ищу. Вызывали сестер постарше, но и они ничего не знали и не слышали об этой женщине. Особенно тщательно описывал я одежду, которая тогда была на ней: бледно-серое одеяние с вышитым на груди более темными нитками символом. Никто не знал, что означает этот сломанный крест. Ни в одном из монастырей никогда не носили бледно-серых одеяний. Тогда я решил расширить круг поиска; возможно, она пришла из монастыря, находившегося вне стен города. Допустим, решила навестить родственников, оставшихся в оккупированной немцами Сиене в 1944 году. Я разъезжал по всей Тоскане, заглядывал в каждый монастырь. Безуспешно. Мой переводчик уже начал терять терпение, а я продолжал выяснять, какие монашеские ордена существовали здесь прежде. Выяснилось, что в нескольких из них послушницы носили бледно-серые одеяния, но креста со сломанной перекладиной на них никто не видел.

Недель через шесть я понял, что дело это безнадежное. Никто никогда не слышал о моей девушке, и уж тем более — не видел ее. Она приходила в этот двор три ночи подряд двадцать четыре года тому назад. Она вытирала лица умирающих солдат, утешала и успокаивала их. Она прикасалась к их ранам, и все они выжили, все до одного. Возможно, она была наделена редчайшим даром излечивать человека одним прикосновением. А потом исчезла столь же таинственно, как появилась, и никогда уже не появится больше. Я от души желал ей добра и счастья, кем бы там она ни была, но знал, чувствовал, что мне ее никогда не найти.

— Но вы же сказали, что нашли, — заметил американец.

— Я сказал «в каком-то смысле», — поправил его хирург. — Я уже собирался уезжать, но вдруг решил последний раз попытать счастья. В городе выходили две газеты: «Курьер ди Сиена» и «Ла Газетта ди Сиена». В каждой из них я напечатал объявление на четверть странички. Прилагался даже рисунок. Я изобразил крест, что был на ее одеянии, внизу прилагался текст с описанием девушки. В нем также предлагалось вознаграждение за любую информацию относительно этого странного рисунка. Газеты вышли в то утро, когда я уже собирался уезжать.

Я находился в номере и складывал вещи, как вдруг мне позвонили снизу, из холла, и сообщили, что меня хочет видеть какой-то человек. Я спустился вниз с чемоданами. Такси должно было приехать через час. Но я так и не воспользовался этой машиной и опоздал на свой рейс. Внизу меня ждал маленький сухонький старичок с серебристым пушком волос на голове и в монашеском одеянии. На нем была темно-серая ряса, перехваченная в талии веревкой, на ногах сандалии. В руке он держал газету, открытую на странице с моим объявлением. Мы прошли с ним в кафе при гостинице и сели за столик. Он говорил по-английски.

Он спросил, кто я такой и почему поместил это объявление? Я сказал, что ищу женщину из Сиены, что первая наша встреча состоялась четверть века тому назад, что эта женщина мне очень помогла. И тут он сообщил мне, что имя его Фра Доменико и что пришел он в Сиену из монастыря, где послушники проводят дни в постах, молитвах и учении. Оказалось, что сам он посвятил всю свою жизнь изучению истории Сиены и ее разнообразных религиозных орденов.

И еще мне показалось, что он страшно взволнован. Старик попросил меня подробно рассказать о том, где и как я впервые увидел этот знак на одежде молодой женщины. О, это очень долгая история, ответил я ему. Ничего, время у нас есть, заметил старик. Пожалуйста, расскажите мне все, это очень важно. И я рассказал уже известную вам историю…


Огромная площадь взорвалась дружным криком — первая лошадь пересекла финишную прямую на полголовы раньше бегущей следом. Члены девяти контраде издали стон разочарования, в то время как сторонники десятой, контраде под названием «Истрис», или «Дикобраз», разразились радостными криками. На вечерних собраниях проигравших вино будет литься рекой, под печальные вздохи, качание головами и нравоучительные разговоры о том, как надо было действовать. Собрание «дикобразов» грозило вылиться в буйную праздничную гулянку.

— Продолжайте, — попросил американец. — Что вы ему сказали?

— Я рассказал ему все. Он настаивал на этом. Поведал всю историю с начала до конца. Все, вплоть до мельчайших подробностей. Приехало такси. Я отпустил машину. Но я забыл упомянуть в своем рассказе одну важную деталь. И вспомнил о ней лишь в самом конце. Руки, руки этой девушки. И в самом конце сказал монаху, что видел в лунном свете темные пятна на тыльных сторонах каждой из ее ладоней. Монах побелел как полотно, пальцы его судорожно перебирали четки, глаза были закрыты, губы беззвучно шевелились. Сам я в ту пору был лютеранином, перешел в католичество позже. И вот я спросил его, что он делает.

«Молюсь, сын мой», — ответил он. «За что, брат?» — спросил я его. «За свою бессмертную душу и твою тоже. Потому что мне кажется, ты стал свидетелем исполнения воли божьей», — ответил он и снова умолк. И тогда я стал умолять его, чтоб он рассказал мне все, что знает. И монах поведал мне следующее.

Рассказ Фра Доменико

— Что вам известно об истории Сиены? — спросил он меня.

— О, — ответил я, — почти ничего.

— Она очень долгая, эта история, — сказал он. — Насчитывает много веков и еще продолжается. Знал этот город мир и процветание, но видел и войны, кровопролитие, диктаторов, феодалов, голод и чуму. Худшие для Сиены времена длились два столетия, с 1355 по 1559 год.

То были столетия бесконечных, бессмысленных и разорительных войн. Внутренних междоусобиц и борьбы с иноземными захватчиками. Город подвергался непрестанным нападениям мародерствующих торговых компаний, так называемых кондотьери, а правительство было слабое и не могло защитить своих граждан.

Вы, должно быть, знаете, что никакой Италии в нынешнем понимании этого слова тогда просто не было. Была земля, поделенная на княжества, герцогства, мини-республики и отдельные города, присваивавшие себе статус государства. И все эти образования пребывали в состоянии почти непрерывной войны. Сиена была городом-республикой и находилась под тайным покровительством герцога Флоренции, что впоследствии привело к печальным последствиям. Флорентийцы сдали нас, и мы попали под власть Косимо Первого из клана Медичи.

Но этому событию предшествовал самый страшный период в истории города, с 1520 по 1550 год. О нем и пойдет речь. Правительство города Сиены находилось в состоянии растерянности и хаоса, им управляли пять кланов Монти, которые в конце концов окончательно передрались между собой, это и погубило город. Вплоть до 1512 года здесь доминировал один представитель этого рода, Рандолфо Петруччи. Он был настоящим тираном и правил железной рукой, зато сохранялся хоть какой-то порядок и стабильность. Но после его смерти в городе восторжествовала анархия. Предполагалось, что управление городом должен осуществлять постоянный совет магистрата Бальи, умным и безжалостным председателем которого был Петруччи. Но каждый член Бальи являлся одновременно членом одного из соперничавших кланов Монти. И вместо того чтобы объединиться и успешно и мудро править городом, они только и знали, что боролись друг с другом. И в Сиене наступил полный развал.

В 1520 году в семье одного из отпрысков дома Петруччи родилась дочь. Хотя самого Рандолфо уже не было в живых, представители этого клана входили в магистрат. Но когда девочке исполнилось четыре годика, дом Петруччи потерял всякую власть в городе. И борьбу продолжили представители четырех кланов Монти.

Девочка меж тем росла и превратилась в красивую и набожную девушку гордость семьи. Жили они в большом палаццо, неподалеку отсюда, защищенные от нищеты и хаоса, царивших в городе. Другие богатые и знатные девушки становились упрямыми и вздорными особами, а иногда и просто распущенными девицами. Но про Катерину ди Петруччи этого никак нельзя было сказать, она была скромницей и решила посвятить свою жизнь церкви.

И если и были у нее споры с отцом, то касались они только брака. В те дни девушек было принято выдавать замуж рано — в возрасте шестнадцати, даже пятнадцати лет. Но шли годы, и Катерина отвергала всех женихов, предложенных отцом, одного за другим.

К 1540 году Сиена и ее окрестности являли собой воплощение ада на земле. Повсюду голод, чума, бунты, крестьянские волнения, раздоры и разорение. Катерина была защищена от всего этого стенами палаццо и стражей отца. И проводила время в занятиях вышиванием, много читала, посещала мессы в домашней часовне. Но в тот год с ней случилось нечто, чего никогда не случалось прежде. Она поехала на бал…

Мы знаем, что с ней произошло дальше, ибо на этот счет имеется документ, написанный по-латыни рукой духовника ее отца, старого священника, который всегда был самым доверенным лицом семьи Петруччи. Девушка выехала из дома в карете со своей фрейлиной и шестью телохранителями, поскольку ездить в те дни по улицам города было небезопасно.

Внезапно ее карете преградила путь другая, встала прямо поперек улицы. Она услышала крики, какой-то мужчина кричал от боли. И, вопреки увещеваниям своей дуэньи, приподняла шторку в окне и выглянула. Вторая карета принадлежала одному из соперничающих кланов Монти. И похоже, она сбила старого нищего, переходившего через улицу. Испуганные лошади встали на дыбы, карету развернуло. Молодой человек, ехавший в карете, пришел в ярость. Выскочил, выхватил из рук своего стража дубинку и начал жестоко избивать валявшегося на земле несчастного. Не колеблясь ни единой секунды, Катерина тоже выскочила из кареты, оскальзываясь на грязной мостовой, подбежала в своих шелковых бальных туфельках к месту происшествия. И закричала молодому человеку, чтоб тот немедленно прекратил. Он поднял голову: только тут она узнала в нем одного из высокородных женихов, которого сватал ей отец. Тот же, глянув на фамильный герб на дверце кареты, понял, что перед ним представительница семейства Петруччи, перестал избивать нищего и вернулся к своей карете.

Девушка подошла к лежавшему в грязи старому нищему, тот был сильно избит и умирал. Не проявляя ни малейшей брезгливости, зная, что на теле этого несчастного кишмя кишат паразиты, чувствуя, как пахнет от него мочой и экскрементами, она обхватила старика обеими руками, прижала к себе и держала до тех пор, пока он не умер. Легенда гласит, что когда она всматривалась в искаженное болью, испачканное кровью и грязью лицо нечастного, то видела перед собой лик умирающего в страданиях Христа. И наш историк, священник, записавший эту легенду, упоминает о том, что якобы перед смертью старик прошептал девушке: «Позаботься о моих людях». Мы так никогда и не узнаем, что в действительности произошло в тот день, не осталось свидетелей того происшествия. У нас есть лишь рукопись старого священника, повествовавшего о тех давних событиях годы спустя в своей одинокой монастырской келье. На бал девушка не поехала, вернулась домой и прямо во дворе палаццо сожгла не только испачканное платье, но и весь свой гардероб. А потом заявила отцу, что не желает больше жить в миру и уходит в монастырь. Отец и слышать не хотел о подобном и строго-настрого запретил ей это.

Но она, вопреки его воле, что было в те дни делом просто неслыханным, принялась обходить все монастыри ее города и просить, чтобы ее приняли послушницей. Отец же меж тем предпринял меры: разослал по всему городу своих людей, и в каждом монастыре Катерина получала отказ. Даже в монастырях знали, какой властью обладает Петруччи, и боялись разгневать его.

Но если отец думал, что тем остановит ее, то он глубоко заблуждался. Из всех семейных сокровищ она забрала лишь свое приданое и после тайных переговоров с кланом соперников отца приобрела в аренду двор в городе. Он был невелик и некогда составлял часть монастыря Святой Сесилии, примыкал к его стенам. Монахам он был не нужен. Какая им польза от двора площадью двадцать на тридцать метров, с небольшой крытой галереей по одну сторону стены и залегшими по углам тенями. Чтоб уж окончательно отделиться от внешнего мира, отец-настоятель монастыря установил в единственной арке, ведущей из здания монастыря во двор, высокую дверь из дубовых балок с железными скобами и тяжелыми болтами.

В этом дворе молодая женщина устроила некое подобие пристанища или приюта для бедняков и бездомных. Сейчас подобное явление не редкость, но в те давние времена люди еще не знали ничего подобного. Она отрезала свои длинные роскошные волосы, ходила босая по грязи в накидке из серой грубой ткани, которую смастерила сама.

В этом дворе находили приют беднейшие из бедных, отбросы общества, сирые и убогие, калеки и хромые, нищие и ограбленные, изгнанные с позором беременные служанки, слепые, больные и умирающие, никому не было отказа.

Они лежали в грязи, среди экскрементов и крыс, ибо не знали другой жизни и обстановки. И она мыла их, лечила их болячки и раны, пустила остатки средств, вырученных от продажи приданого, на покупку еды и даже иногда попрошайничала на улицах, чтоб прокормить своих подопечных. Семья, разумеется, от нее отказалась.

Но примерно через год отношение к ней в городе изменилось. Люди стали звать ее Катерина делла Мизерикордиа, Катерина Милосердная. От богатых и провинившихся в чем-то людей начали поступать пожертвования. Вскоре молва о ней распространилась и за стенами города. И несколько женщин из хороших семей отказались от богатства и добровольно присоединились к ней. Их становилось все больше и больше. На третий год о ней знала уже вся Тоскана. И тут впервые на нее обратила внимание церковь.

Вы должны понять, синьор, что то были тяжкие, просто ужасные времена для Римской католической церкви. Даже я, священник, вынужден признать это. Подкуп, коррупция, борьба за власть, богатство и привилегии — вот что двигало в те времена священнослужителями. Многие их представители высшего ранга — епископы, архиепископы и кардиналы — жили в роскоши, как принцы, проводили время в праздности и наслаждениях, прибегали к насилию, потворствовали всем искушениям плоти.

Народ видел все это и не скрывал недовольства, тогда и началось движение под названием Реформация. В Северной Европе дела обстояли еще хуже. Лютер выступил с тезисами против индульгенций, английский король порвал с Римом. Италия кипела и бурлила, как огромный котел. Всего в нескольких милях от Флоренции был сожжен на костре после чудовищных пыток монах и проповедник Савонарола. Церковники хотели, чтоб он отрекся от своих взглядов, но он выстоял, и даже после его смерти волнения не стихали.

Церковь нуждалась в реформации, но не расколе, однако далеко не все ее иерархи разделяли эти взгляды. Среди них был епископ Сиены Людовико. Ему было что терять и чего бояться: он давным-давно превратил свой дворец в рассадник скандалов и разврата, коррупции, стяжательства и воинствующей злобы. Он налево и направо продавал индульгенции богатеям, отпускал им все самые страшные смертные грехи в обмен на богатство. И здесь, в его собственном городе, прямо под его стенами, жила молодая женщина, заставлявшая своим примером его устыдиться. И все люди знали и понимали это. Она не молилась, не читала проповедей в отличие от Савонаролы, но епископ начал не на шутку побаиваться ее…


С судейской трибуны на Пьяцца дель Кампо представителю победившей контрады было торжественно передано драгоценное Палио, барабанщики выбивали мелкую дробь, знаменосцы весело размахивали флажками, и вся эта праздничная процессия готовилась отправиться на банкет в честь победителя.

— Мы все пропустили, дорогой, — сказала жена американцу, снова наклонилась, пощупала лодыжку и сочла, что ей гораздо лучше. — Теперь нам и смотреть-то нечего.

— Ну потерпи еще чуток. Обещаю, мы увидим праздничные гулянья. Торжества продлятся до рассвета. Так что с ней случилось? Что произошло с Катериной Милосердной?

— Через год епископу представился шанс. Лето выдалось чудовищно жаркое. Земля трескалась, ручьи и реки высохли, улицы покрывал толстый слой человеческих экскрементов, крысы плодились в несметных количествах.

А потом пришла чума. Разразилась очередная эпидемия этой страшной болезни, которую тогда называли «черной смертью», а мы называем бубонной, или легочной, чумой. Люди умирали тысячами. Сегодня мы знаем, что распространителями этой болезни являются крысы и живущие на них блохи. Но тогда люди думали, что эту болезнь насылает на них бог в наказание за их грехи. Бог разгневан, а потому усмирить его гнев можно только жертвоприношением. К тому времени, чтоб как-то отличаться от других сестер в городе, Катерина придумала для себя и трех своих помощниц особый знак отличия, которым все четверо украсили свои одеяния. Это был крест, на котором распяли Иисуса, но одна перекладина была у него сломана — чтоб выразить тем самым, как он скорбит по своему народу, показать, как скверно члены его паствы обращаются друг с другом. Мы узнали об этом из записей все того же старого священника.

Епископ объявил знак с крестом ересью и начал подстрекать шайку убийц и насильников, многим из которых платил из своего кармана. Чума, заявил он, пришла к нам с этого проклятого двора, ее распространили нищие и бродяги, спавшие там по ночам, а днем слоняющиеся по городу. Отчаявшимся людям хотелось найти козла опущения. Того, на кого можно было бы взвалить всю вину за их страдания и болезнь. И вот шайка приспешников епископа ворвалась во двор.

Старого священника-летописца во дворе не было, но он был наслышан о том, что там творилось. Узнав о приближении разбойников, три помощницы Катерины накинули поверх платьев рваные одеяла, скрыв таким образом знак, и убежали. Катерина осталась. Разбойники ворвались и стали избивать всех подряд — мужчин, женщин, стариков и детей, а затем вытолкали их за пределы города, чтоб уже никогда не пустить обратно. Тем самым они обрекали многих на верную смерть.

Но с особой жестокостью поступили они с Катериной. Они догадывались, что она девственница, а потому грубо повалили на землю и зверски изнасиловали всей толпой. Среди насильников были и солдаты из личной гвардии епископа. Сделав свое черное дело, она распяли женщину на дубовой двери в конце двора, где она и умерла в мучениях.

— Вот такая история, — вздохнул хирург. — И поведал мне ее Фра Доменико в маленьком кафе при гостинице семь лет тому назад.

— И это все? — спросил американец. — И он вам больше ничего не сказал?

— Сказал… еще кое-что, — нехотя признался хирург.

— Ну говорите же, говорите, не томите! — взмолился турист.

— Вот как старый монах описал то, что произошло дальше. В день убийства над городом разразилась страшная гроза. От раскатов грома содрогались горы, стало так темно, что ни солнца, ни затем луны и звезд не было видно. А потом хлынул дождь. Такого дождя еще никто никогда не видел. Он хлестал с такой силой и яростью, что улицы Сиены превратились в бурные реки. И продолжался он всю ночь и все утро. А потом небо расчистилось, и из-за туч снова выглянуло солнце.

И Сиена очистилась. Всю скопившуюся грязь вымыло из каждой щелки, каждого углубления и унесло водой. Потоки ее бежали по улицам, а из бойниц в крепостных стенах хлестали водопады. Заодно смыло и унесло всех крыс, так смывают грехи скверного человека слезы отца нашего и спасителя, Иисуса Христа.

Через несколько дней эпидемия начала отступать, а вскоре и совсем прекратилась. И кое-кому из банды стало стыдно за то, что они натворили. И они вернулись во двор. Он был пуст. Они сняли истерзанное тело Катерины с двери и хотели похоронить ее по христианскому обычаю. Но все городские священники страшно боялись епископа, боялись, что он объявит их еретиками. И тогда несколько храбрых и честных душ вынесли тело на носилках за пределы города. Сожгли его, а пепел бросили в горный ручей. Духовник из дома Петруччи, записавший все это по-латыни, не указывает точной даты. Не только месяца и дня, даже года не упоминает. Но существует еще один источник — летопись, в которой упоминается день «Великого дождя». «Случился он в 1544 году, в июле месяце, и начался в ночь второго дня».

Заключение

— День Палио, — сказал американец. — И День освобождения.

Немец улыбнулся:

— День Палио стали отмечать гораздо позже, а то, что армия вермахта покинула город именно второго июля, — простое совпадение.

— Но ведь она вернулась! Вернулась через четыреста лет!..

— Хотелось бы думать именно так, — тихо заметил хирург.

— Спасать солдат. И это, несмотря на то, что те, другие солдаты, ее тогда изнасиловали.

— Да.

— А отметины на ее руках? Это ведь от распятия?

— Да.

Турист уставился на дубовую дверь.

— А эти темные пятна… Это, наверное, ее кровь?…

— Да.

— О, мой бог!.. — воскликнул турист. А потом, после паузы, спросил: — И вы ухаживаете за садом? Ради нее, да?

— Приезжаю сюда каждый год, летом. Подметаю плиточный пол, подрезаю розовые кусты. Просто чтоб как-то выразить свою благодарность. Может, она каким-то образом знает об этом. А может — и нет.

— На второй день июля… А как вы думаете, она придет еще?

— Возможно. Но может, и нет. Одно я могу заявить вам со всей ответственностью: в этот день, второго июля, в Сиене еще никогда, ни разу не умирал ни один человек. Никто, ни женщина, ни мужчина, ни ребенок.

— Но это требует определенных расходов, — пробормотал турист. — Я имею в виду, приезжать сюда, поддерживать все в таком идеальном порядке. Если я могу чем-то…

Хирург пожал плечами:

— Да, в общем, необязательно. Там, над скамьей у стены, висит ящик для пожертвований. Деньги собираются для сирот Сиены. Просто я подумал, ей бы это понравилось.

Американец был щедр, как и большинство представителей этой великой страны. Сунул руку в карман и достал толстый бумажник. Потом подошел к ящику для пожертвований, отсчитал с дюжину купюр и сунул в него.

— Сэр, — сказал он немцу, помогая жене подняться со скамьи, — скоро я улетаю из Италии, возвращаюсь в родной Канзас. Там у меня ранчо, развожу крупный рогатый скот. Но я никогда не забуду, всю свою жизнь буду помнить этот двор, где она погибла. И буду рассказывать своим детям и внукам историю Катерины делла Мизерикордиа, до самой своей смерти. Идем, дорогая, посмотрим на гулянья.

И вот туристы вышли со двора и двинулись по узкой улочке на звуки музыки и радостные возгласы. Через несколько секунд из тени в глубине галереи вышла женщина, остававшаяся все это время незамеченной. На ней был джинсовый костюм-варенка, волосы заплетены в мелкие косички и украшены дешевыми бусами. С плеча свисала гитара на широком ремне. В правой руке она держала тяжелый рюкзак, в левой — маленькую матерчатую сумочку.

Она подошла к мужчине, выудила из нагрудного кармана рубашки сигаретку с марихуаной, щелкнула зажигалкой, глубоко затянулась и передала сигаретку хирургу.

— Сколько он оставил? — спросила она.

— Пятьсот баксов, — ответил мужчина. Куда только делся его немецкий акцент! Он говорил в типичной манере завсегдатаев Вудстока[22]. Вытряхнул из деревянной коробки долларовые купюры и сунул в нагрудный карман рубашки.

— Потрясающая история, — заметила его приятельница. — И рассказываешь ты ее просто классно, мне нравится.

— Мне и самому нравится, — скромно согласился с ней хиппи, затем подхватил рюкзак, и оба они двинулись к арке на выход. — И знаешь, что удивительно? Они все и всегда на нее покупаются! Все, как один!

Гражданин

Он всегда больше всего любил дорогу домой. За тридцать с лишним лет пилотирования гигантских стальных птиц компании «Бритиш Эруэйз» ему довелось повидать свыше семидесяти крупных городов. По большей части то были столицы, и жажда новых впечатлений давно притупилась.

Тридцать лет тому назад он, задорный и ясноглазый офицер с двумя сверкающими на рукавах кителя лейтенантскими нашивками, мечтал повидать дальние страны. Во время длительных стоянок он открывал для себя ночную жизнь европейских и американских городов, участвовал во всех экскурсиях по храмам и пагодам Востока. Теперь же больше всего на свете ему хотелось поскорей оказаться дома, в Доркинге.

В прошлом остались короткие, но бурные романы с хорошенькими стюардессами. Продолжались они до тех пор, пока одна из них, Сьюзан, не женила его на себе, положив таким образом конец всему этому безобразию. Пять тысяч ночей, проведенных в гостиничных номерах, лишь усиливали желание оказаться наконец в собственной постели, вдыхать нежный запах лаванды, исходивший от Сьюзан.

Мальчик и девочка. Чарльзу, плоду любви их медового месяца, стукнуло двадцать три, и он работал компьютерным программистом. Дженнифер в восемнадцать поступила в Йоркский университет, на отделение истории искусств. Дети придавали семье стабильность и являлись еще одной причиной, заставлявшей торопиться домой. Два года до пенсии и перспектива свернуть в своей двухдверной малолитражке на Уотермилл Лейн и увидеть у дверей дома поджидающую его Сьюзан затмевали все прелести и радости дальних стран.

Через проход от него сидел в автобусе для экипажа его первый помощник, смотрел в спину водителю. Слева — один из первых офицеров. Разинув рот, он с ненасытным любопытством вглядывался в проплывающую мимо реку неоновых огней Бангкока.

В задней части автобуса, где стояла приятная прохлада, потому что кондиционеры работали исправно и защищали от царившей снаружи липкой удушливой жары, разместился обслуживающий персонал лайнера: директор салона, четверо стюардов и одиннадцать стюардесс. Капитан корабля вылетел вместе с ними из Хитроу два дня тому назад и знал, что директор позаботится обо всем. Сфера его деятельности распространялась на все пространство от двери в кабину пилотов и кончая хвостовым отсеком самолета. Он знал свое дело и тоже был ветераном.

Задача капитана Адриана Фэллона была проста: довести «Боинг 747–400 — «Джамбо»[23] с четырьмя сотнями пассажиров на борту от Бангкока до лондонского аэропорта в Хитроу. Или, как он вскоре запишет в своем бортовом журнале, — от БГК до ЛХР.

За два часа до отлета автобус с экипажем «Боинга» подъехал к территории аэропорта. Стоявшие у ворот охранники кивнули и пропустили его, и он подкатил к офису бангкокских авиалиний. Времени до отлета было предостаточно, но капитан Фэллон был пунктуален во всем и хотел убедиться, что борт «один-ноль», вылетевший из Сиднея в 3:15 (по местному времени), приземлится в Бангкоке ровно в 9:45, тоже по местному времени. Вообще-то лайнер уже был на подлете.


Примерно в миле от того места, где остановился автобус экипажа, стоял черный лимузин. В нем был всего один пассажир, разместившийся на мягком сиденье прямо за спиной водителя в униформе. И машина, и водитель были предоставлены администрацией роскошного отеля «Ориентел», где безупречно экипированный бизнесмен прожил три дня. В багажнике лежал его единственный чемодан из натуральной кожи с солидными медными замками — чемодан человека, который путешествует налегке, но в расходах не стеснен. Рядом, на сиденье, лежал атташе-кейс из крокодиловой кожи, тоже натуральной.

В нагрудном кармане его шелкового кремового костюма безупречного кроя лежал британский паспорт на имя Хьюго Сеймура и обратный билет на рейс Бангкок-Лондон, первым классом, разумеется. Борт под номером «один-ноль» съехал с центральной посадочной полосы и начал медленно и плавно подкатывать к терминалу. Лимузин, мурлыкая мотором, столь же плавно подкатил к дверям зала отлетов и регистрации.

Мистер Сеймур не стал класть свой багаж на тележку. Просто приподнял руку с наманикюренными ногтями, и к нему подскочил низкорослый тайский носильщик. Наделив водителя щедрыми чаевыми, бизнесмен кивком указал на чемодан в открытом багажнике, а затем двинулся неспешным шагом за мелко семенящим носильщиком по направлению к стойке «Бритиш Эруэйз», где проходила регистрация пассажиров первого класса. Потерпеть еще тридцать секунд — и влажная тропическая жара перестанет его донимать.

Регистрацию пассажиров первого класса совсем необязательно начинать за час сорок пять минут до отлета. У молодого клерка, сидевшего за стойкой, не было пока что ни одного пассажира. Через десять минут чемодан с медными застежками отправился в багажную секцию, где на него тут же налепили ярлычки, ясно и четко указывающие на то, что направляется этот чемодан в Лондон, рейсом «Бритиш Эруэйз». Мистеру Сеймуру вручили посадочный талон и объяснили, как пройти в зал ожидания первого класса, расположенный прямо за пунктом паспортного контроля.

Таец в униформе, офицер этого самого паспортного контроля, взглянул на паспорт в корочке цвета бургундского, затем на штамп въезда и, наконец, на лицо стоявшего за стеклянной перегородкой владельца паспорта. Средних лет джентльмен, слегка загорелый, свежевыбритый, серо-стальные волосы подстрижены и уложены феном. Свежая белая шелковая рубашка, галстук из бутика «Джим Томпсон». Офицеру был виден также верх шелкового костюма кремового цвета от одного из лучших в Бангкоке портных, чьи изделия практически ничем не отличаются от костюмов и смокингов, сшитых на Сейвиль Роу в Лондоне, разве что создаются в тринадцати часах полета оттуда. И он вернул обладателю этот удостоверяющий личность документ, сунув его в щелку под стеклом.

— Sawat-di, krab, — пробормотал англичанин.

Тайский офицер расцвел в улыбке — всегда приятно, когда благодарят на твоем родном языке, иностранцы делают это крайне редко.

Пассажиры, прилетевшие рейсом Сидней-Бангкок, начали выходить из «Боинга» и потянулись длинными коридорами к залу регистрации. За ними следовали транзитные пассажиры. И вот вскоре самолет опустел, и целая команда уборщиков взялась за дело. Им предстояло обойти все пятьдесят три ряда сидений, мусор, собранный в результате, занял четырнадцать пластиковых контейнеров. Мистер Сеймур, не расстающийся со своим кейсом крокодиловой кожи, проследовал в зал ожидания первого класса, где его приветствовали две потрясающе хорошенькие тайские девушки, усадили в кресло и принесли бокал сухого белого вина. Он развернул журнал «Форбс» и погрузился в чтение какой-то статьи. Вместе с ним в этом прохладном, просторном и роскошном зале находилось еще человек двадцать пассажиров.

Проходя регистрацию для пассажиров первого класса, Мистер Сеймур не заметил, вернее, не удосужился заметить, что всего в нескольких ярдах находится стойка регистрации для пассажиров бизнес-класса. В салоне первого класса у «Боинга 747–400» имеется четырнадцать мест, четыре из них были уже заняты пассажирами из Сиднея, десять должны были занять позже. Мистер Сеймур оказался первым из шести пассажиров, вылетающих из Бангкока первым классом. Все двадцать три места бизнес-класса будут заняты, восемнадцать человек садились только здесь, в столице Таиланда. Именно они и выстроились в очередь у стойки регистрации в нескольких ярдах от него.

Но, помимо всего прочего, имелся в «Джамбо» и салон эконом-класса, который из деликатности предпочитали называть туристическим. И у стоек регистрации этого класса возбужденно бурлила целая толпа пассажиров победнее. Сидевшим за десятью стойками клеркам предстояло обслужить около четырех сотен человек. Среди них была и семья Хиггинс. Багаж они держали при себе. И приехали в аэропорт междугородным автобусом, в котором царили такая духота и давка от спрессованных потных тел, что система кондиционеров вышла из строя, это только усугубило ситуацию. Вид у пассажиров эконом-класса был самый жалкий — помятые, растерзанные, потные. На то, чтоб добраться до зала отлета, Хиггинсам понадобился почти час; правда, они успели заглянуть в дьюти-фри, а уже затем расположились в зале для некурящих. До посадки оставалось тридцать минут. Капитан Фэллон и его команда уже давно находились на борту, но их тем не менее успел опередить обслуживающий персонал салонов.


Минут пятнадцать капитан с помощниками провели, как обычно, в офисе, занимаясь бумажной работой. Им следовало изучить план полета, где говорилось, сколько времени должен занять полет, указывался минимальный объем горючего, которым можно было заправиться. А далее несколько страниц текста занимало перечисление всех деталей маршрута. Вся эта информация поступала из центров по контролю и управлению воздушными перелетами, расположенных на всем пути следования от Бангкока до Лондона. Особенно тщательно изучали пилоты данные по погодным условиям; в Соединенном Королевстве им обещали тихую безветренную ночь. Фэллон быстро опытным глазом просмотрел эти документы под названием «ПААВ» («Памятка авиатору»), запомнил несколько интересных для себя моментов, а все остальное оставил без внимания, как несущественное.

Подписав и возвратив все бумаги, пилоты начали готовиться к отлету. Они поднялись на борт раньше всех пассажиров, те, кто прилетел из Сиднея, давно покинули свои места. Команда уборщиков все еще оставалась на борту. Но то была проблема обслуживающего персонала, и мистер Гарри Полфри, как обычно, вступил с ними в перебранку, упрекая тайцев в нерадивости.

Впрочем, это было не единственной его заботой. Следовало вымыть и проветрить все туалеты, проверить, нормально ли они работают. Следовало принять на борт продукты и напитки, чтоб было чем кормить и поить четыреста человек. Мистер Полфри даже умудрился раздобыть самые свежие газеты из Лондона, взял их с борта, вылетевшего из Хитроу и только что приземлившегося здесь, в Бангкоке. Гарри Полфри и половины своих дел не успел переделать, когда команда пилотов поднялась на борт.

В летнее время капитана Феллона обычно сопровождали два помощника, но, поскольку стоял конец января и зимние встречные ветры тормозили движение на определенных участках, растягивая тем самым время перелета до тринадцати часов, ему в помощь был передан еще один капитан.

Лично Адриан Феллон вовсе не считал его присутствие столь уж необходимым. В хвостовой части «Боинга», по левую сторону, находился маленький отсек с двумя койками, и капитану вовсе не возбранялось поставить машину на автопилот и, оставив в кабине двух своих помощников, пойти и вздремнуть часа четыре-пять. Но правила есть правила, и сейчас ему полагалось три помощника вместо двух.

Пока четверка дружно вышагивала по длинному коридору к почти пустому самолету, Фэллон обернулся к самому молодому из первых помощников.

— Извини, Джим. Придется тебе прошвырнуться.

Молодой человек, только что восхищавшийся красотами Бангкока из окна автобуса, покорно кивнул. Затем отворил дверцу в самом конце коридора и выскользнул в душную жаркую ночь. То была обязанность, которую не нравилось выполнять никому. Но выполнять ее тем не менее следовало, и обычно эта тяжкая доля падала на младшего из команды. Если «Джамбо» от кончика носа до кончика хвоста и от кончика одного крыла до кончика другого поместить в коробку, площадь этой коробки займет больше акра. Совершающий обход летчик должен сделать следующее: обойти авиалайнер по всему периметру и убедиться, что все на месте, все, как положено, и ничего лишнего рядом нет. Какая-либо панель может оказаться сдвинутой, небольшая лужица под брюхом может указать на утечку, незамеченную наземной службой. Ибо служба службе рознь; и, как правило, экипаж предпочитает, чтоб окончательную проверку и обход проводили свои.

И погода за бортом бывает самая разная — то мороз, то тропическое пекло. Так что занятие это малоприятное. В нашем случае молодой человек с тремя нашивками вернулся минут через пятнадцать, весь мокрый от пота и искусанный какими-то настырными тварями, но в остальном — целый и невредимый. И вполне способный функционировать дальше.

Капитан Фэллон вошел в свои владения, поднявшись по лесенке с первого входного уровня на второй, где располагалась кабина управления. Едва оказавшись в ней, три его помощника сняли кители, повесили их в шкафчик за дверью в комнату отдыха и заняли свои кресла. Фэллон уселся в то, что по левую руку, первый его помощник расположился справа. Штурман, чтобы пока не путаться у них под ногами, прошел в комнату отдыха и стал изучать курс биржевых акций.

Окончивший академию в Белфасте и только начинающий свою карьеру пилота, Фэллон знавал дни, когда в помощниках у него были и штурман, и бортовой инженер. Но те времена давно кончились. Инженера заменял банк технологий, расположившийся у него над головой и занимающий все пространство от одной переборки до другой: бесконечные диски, циферблаты, уровнемеры и кнопки могли делать все, что некогда делал штурман, и даже больше. Штурманские функции исполняли три инерционные навигационные системы, причем гораздо быстрее и точнее, чем любой самый опытный специалист.

Пока главный помощник проводил проверку пяти первых бортовых предстартовых систем, сам Фэллон занялся изучением списка загрузки борта, который следовало подписать, как только подтвердится, что весь багаж уже на борту, а также предварительного списка пассажиров, составленного помощником мистера Полфри, который затем будет пересчитывать их по головам. Кошмар каждого командира корабля — это не пассажир, оказавшийся на борту без багажа. Это пассажир, оставивший свой багаж и пустившийся в бега. При обнаружении бесхозных предметов следовало разгрузить весь багажный отсек, заново пересчитать и проверить все сумки и чемоданы. Поскольку в бесхозном багаже можно обнаружить нечто совсем нежелательное.

Электроэнергию в лайнер подавала специальная вспомогательная энергетическая установка, сокращенно «ВЭУ». По сути, то был пятый реактивный двигатель, о наличии которого большинство пассажиров просто не подозревало. Энергии «ВЭУ» на гигантском самолете типа «Боинга» достаточно, чтобы обеспечить полет небольшого истребителя. Она позволяет всем системам лайнера функционировать независимо от любого внешнего источника, обеспечивает освещение, подачу воздуха, включение двигателей и массу других вещей.


Мистер и миссис Хиггинс, а также их дочь Джули, находившиеся в зале ожидания туристического класса, страшно устали и истомились, а ребенок их раскапризничался. Они выехали из двухзвездного отеля четыре часа тому назад, и поездка до аэропорта превратилась в сущее мучение. Сначала надо было загрузить багаж в автобус, убедиться, что ничего не забыли, потом стоять в очереди и ждать, когда им наконец откроют двери. Потом трястись на маленьком жестком сиденье, терпеть все эти пробки на улице, все время нервничать, что они опоздают. Затем снова пробки, выгрузка багажа в аэропорту, поиски своих чемоданов, ребенка и тележки — причем все это одновременно. А уже затем снова долгое стояние в очереди к окошку регистрации, еще одна очередь и ожидание перед проходом через рентгеновскую арку, затем личный досмотр, поскольку зазвенела пряжка на брючном ремне. Девочка отчаянно заверещала — у нее вырвали из рук любимую куклу, чтоб тоже просветить рентгеном. После этого можно было заскочить в дьюти-фри, выбрать несколько вещиц, снова стоять в очереди в кассу и ждать… и вот наконец жесткие пластиковые сиденья в зале вылета туристического класса.

Джули, обеими руками вцепившаяся в свою куколку местного производства, устала ждать и принялась бродить по залу. Отошла на несколько ярдов, и тут ее окликнул какой-то мужчина:

— Привет, малышка! Какая славная у тебя куколка!

Девочка остановилась и уставилась на незнакомца. Совсем не похож на папу. На нем были ковбойские сапожки на высоких каблуках, поношенные и не слишком чистые джинсы, джинсовая рубашка и пестрые бусы. Рядом с ним стоял на полу небольшой рюкзак. Волосы растрепанные и давно не мытые, подбородок украшает узкая бородка.

В свои восемь лет Джули Хиггинс не знала, да и не могла знать, что Восток влечет к себе среди прочих и самых бедных туристов с Запада, что здесь таких «рюкзачников» полным-полно. И мужчина принадлежал как раз к этому разряду путешественников. Восток, точно магнитом, притягивал этих людей, потому что жизнь здесь относительно дешева и беспечна, да и доступ к наркотикам во многих случаях облегчен.

— Она совсем новая, — сказала Джули. — Я назвала ее Пуки.

— Занятное имя. Почему? — гнусаво осведомился бородатый хиппи.

— Потому что папа купил мне ее в Пу-Кет.

— Знаю это местечко. Отпадные пляжи. Вы там отдыхали?

— Да. Я плавала с папой и видела таких хорошеньких рыбок!

В этот момент миссис Хиггинс тронула ногу мужа носком туфли и кивком указала на дочь.

— Иди сюда, Джули, дорогая! — позвал мистер Хиггинс дочь. В голосе его звучали хорошо знакомые ей нотки неодобрения. И девочка покорно затрусила к родителям.

Хиггинс подозрительно разглядывал хиппи. Он терпеть не мог эту породу людей: разболтанный, грязный и наверняка употребляет наркотики. И его дочери совершенно незачем общаться с таким типом. Хиппи все понял. Пожал плечами, вытащил пачку сигарет, затем увидел над головой знак «Не курить» и, держа зажигалку наготове, поплелся в зону для курящих. Миссис Хиггинс насторожилась. По радио объявили, что началась посадка, свои места могли занять люди с билетами от тридцать четвертого до пятьдесят седьмого ряда.

Мистер Хиггинс сверился с посадочным талоном. Ряд тридцать четвертый, места D, Е и F. И вот вместе с семьей он присоединился к последней очереди, уже на посадку.


11:45 вечера, объявленное заранее время отлета, было чистой условностью, даже больше того — фикцией. Капитана Фэллона куда больше интересовало, получит ли он от бангкокских авиадиспетчеров разрешение на вылет в пять минут первого, и он хотел в этом убедиться. Самое главное в современном мире гражданской авиации — это получить временной зазор между взлетом и посадкой других лайнеров. Стоит пропустить этот зазор где-нибудь в Западной Европе или Северной Америке, и можно простоять целый час, если не больше, дожидаясь следующего.

А потому задержка на двадцать минут не имела значения. Он знал, что нагонит в полете. Из-за сильных встречных ветров над Пакистаном и южными районами Афганистана продолжительность полета по плану должна была составлять тринадцать часов и двадцать минут. Разница с Лондоном во времени составляла семь часов. А потому он приземлится в Хитроу в двадцать минут седьмого, холодным январским утром, и температура за бортом будет составлять там около нуля. Привет вам из Бангкока, где столбик термометра даже ночью не опускался ниже двадцати шести градусов по Цельсию, а влажность составляла около девяноста процентов.

В дверь пилотской кабины постучали. Вошел Полфри со списком пассажиров. Их, как и положено, пересчитали по головам.

— Ровно четыреста пять, командир.

Все сходилось. Фэллон расписался под списком и отдал его обратно Полфри, который поспешил через все салоны к последней открытой двери, чтобы оставить список наземным службам Бангкокских авиалиний. За бортом шли последние приготовления к отлету гигантской крылатой машины. Багажный отсек был уже закрыт, все шланги отсоединены, автомашины и тележки отъезжали на почтительное расстояние. Сейчас заведутся все четыре огромных мотора производства «Роллс-Ройс», и гигант тронется с места и вскоре вырулит к взлетной полосе.

Сидевший в салоне первого класса мистер Сеймур позволил себе расстаться с красивым шелковым пиджаком, который стюардесса повесила в специальный шкафчик. Галстук он оставил, только немного ослабил узел. На маленьком столике у его локтя стоял бокал с пузырящимся шампанским, стюард подал ему свежий выпуск «Файнэншл таймс» и «Дейли телеграф». Мистер Полфри, будучи снобом до кончиков ногтей, во всем любил «качество». И даже если летящие у тебя в салоне голливудские звезды больше походят на уличных девок, все равно, какое это счастье и радость — позаботиться о качестве.

Тем временем сидевший в пилотской кабине Фэллон проводил последнюю предстартовую проверку. Глянув вниз через стекло, он увидел трактор-тягач. В просторечии пилоты называли его «Трактор Джой». Без него борту «один-ноль» не обойтись, потому как нос лайнера указывал прямиком на здание терминала, и развернуться без дополнительной помощи он не мог.

От бангкогской службы наземного контроля поступило разрешение включить моторы. Одновременно с этим компактный, но чрезвычайно мощный «Трактор Джой» начал слегка отталкивать «Боинг 747–400» назад. Тут же ожили и все четыре мотора «Роллс-Ройс». Для того чтобы привести их в действие, Фэллону не требовалось никакого внешнего источника энергии, вполне хватало бортового «ВЭУ».

По команде Фэллона его первый помощник потянулся к панели над головой, нажал стартовую кнопку мотора под номером четыре, а другой рукой одновременно повернул рукоятку контрольного клапана горючего под тем же номером. Те же действия он повторил еще три раза для третьего, второго и первого моторов. Тем временем устройство автоматического контроля медленно перевело моторы на систему работы вхолостую.

«Трактор Джой» развернул борт «один-ноль» на девяносто градусов, теперь нос стальной птицы смотрел на взлетную полосу. Проделав этот маневр, оператор Джон, работавший в специальном шлеме с наушниками, связался по радио с пилотской кабиной и запросил разрешения на отсоединение. Гибкий, но чрезвычайно прочный шланг-канат связывал его с носовой частью «Боинга», у переднего колеса.

Таец, управлявший трактором, поступил совершенно правильно, потому как хотел дожить до старости. Для того чтобы отсоединиться, он должен был выйти из кабины, подойти к носовой части «Джамбо» и выдернуть шланг из гнезда. И если бы лайнер не перестал двигаться, он мог попасть под его переднее колесо, и получился бы не водитель «Трактора Джон», а фарш для гамбургера. Фэллон поставил машину на тормоза и сообщил об этом водителю. Где-то в пятидесяти футах под ним таец отсоединил шланг, отошел в сторону и поднял флажок, извлеченный им из патрона, давая тем самым понять, что процедура завершена. Фэллон приветственно помахал ему рукой, и трактор отъехал. Служба наземного контроля дала разрешение на выезд на взлетную полосу и передала «Боинг» на попечение авиадиспетчеров.


Хиггинсы наконец устроились в своем 34-м ряду. Им повезло. Место G оставалось свободным, и они могли занять весь ряд, все четыре кресла. Джон занял кресло D, что возле прохода, его супруга — G, в конце ряда и возле другого прохода. Джули разместилась между ними, потом захлопотала, пристраивая свою куколку Пуки, спрашивая, удобно ли ей, согласна ли она спать в кресле с ней рядом.


Борт «один-ноль» катил по направлению к взлетной полосе, всей огромной его тушей Фэллон управлял с помощью носового штурвала в виде рукоятки, расположенной под левой его рукой. Капитан Фэллон находился в непрерывном контакте с диспетчерской. Достигнув начала главной взлетной полосы, он попросил разрешение на взлет и немедленно получил его. Это означало, что теперь он может начинать разбег.

Самолет, высоко задрав нос, мчался по гудронированному полотну, а капитан слегка отпустил и отвел от себя рычаги управления, затем надавил согнутыми пальцами на переключатель «взлет-разворот». Все четыре мотора послушно заработали на полную мощность.

Пассажиры почувствовали, как тряска усилилась — «Джамбо» набирал скорость. Ни они, ни бригада обслуживания салонов не слышали ужасающего шума, что издавали четыре реактивных двигателя, но в полной мере ощущали заключенную в них мощь. Вдалеке промелькнули огоньки главного терминала. Еще одно прикосновение к кнопкам — и носовое колесо поднялось над гудроновой дорожкой. Пассажиры первого класса услышали под ногами глухой стук, но это просто распрямилась стойка первого шасси, поскольку вес самолета на нее больше не давил. Десять секунд спустя шасси втянулось под брюхо, и стальная птица оказалась в воздухе.

Как только она оторвалась от земли, первый помощник Фэллона убрал по его команде все остальные шасси; последовала серия глухих стуков, а затем все шумы и вибрация прекратились. Набор высоты составлял от 1300 до 1500 футов в минуту, затем стал более плавным. По мере увеличения скорости Фэллон последовательно убирал закрылки, но не сразу, сначала от двадцати до десяти градусов, потом до пяти, до одного, до нуля, и вот наконец «Джамбо» был «чист».


Джон Хиггинс, сидевший в тридцать четвертом ряду, отстегнул плотно обхватывающие его тело ремни безопасности. Он не слишком любил летать и больше всего боялся момента взлета, но пытался не показывать этого семье. Оглядев салон, он заметил хиппи, тот сидел впереди, в четырех рядах от них, в кресле 3C, через проход. Этот длинный проход упирался в переборку, отделяющую туристический класс от бизнес-класса. На их стыке находился камбуз и четыре туалета. Он даже издали видел, как там уже хлопочут четыре или пять стюардесс, готовятся подавать поздний ужин. Со времени, когда они последний раз перекусили в гостинице, прошло уже часов шесть, и Джон сильно проголодался. Он развернулся к Джули и помог ей найти телевизионный канал, по которому показывали мультики.

Вылет из Бангкока обычно производится в направлении к северу. Фэллон плавно уменьшил набор высоты и бросил взгляд из кабины наружу. Ночь ясная, звездная. Позади остался Таиландский залив, на берегах которого раскинулся Бангкок; где-то впереди, за бескрайними горными и лесными массивами, лежало Андаманское море. Между морем и проливом и располагался Таиланд, в свете луны поблескивали бесчисленные рисовые поля, затопленные водой. Казалось, вся территория этой страны состоит из сплошной водной глади. Борт «один-ноль» достиг высоты в тридцать одну тысячу футов и лег на курс в направлении Лондона. Ему предстояло пролететь над Калькуттой, Дели, Кабулом, Тегераном, восточной Турцией, Балканами и Германией — то был один из возможных маршрутов. Фэллон, поставив лайнер на автопилот, сладко потянулся, и тут, словно по сигналу, отворилась дверь, и одна из стюардесс с верхней палубы внесла кофе.

Хиппи, сидевший на 3C, взглянул на маленькую карту, где перечислялись блюда сегодняшнего позднего ужина. Аппетита у него не было, единственное, чего страшно хотелось, так это выкурить сигаретку. Но придется терпеть целых тринадцать часов, а потом начнется вся эта карусель в Хитроу вокруг его большого рюкзака, и только затем он сможет наконец вырваться на волю и подымить всласть. Но лишь через два часа после этого сможет позволить себе сигаретку с марихуаной.

— Мясо, — коротко бросил он застывшей рядом и улыбающейся стюардессе. Акцент у него был американский, хотя паспорт был выписан на имя канадского гражданина по фамилии Донован.


В офисе, расположенном в западном Лондоне, адрес которого являлся строжайшим секретом, зазвонил телефон. Мужчина за письменным столом взглянул на часы. Половина шестого, а на улице уже темно.

— Да?

— Босс, борт «ноль-один-ноль» вылетел из Бангкока и находится в воздухе.

— Понял, спасибо.

И он тут же опустил трубку. Уильям, он же Билл, Батлер не любил долго разговаривать по телефону. Он вообще не любил много разговаривать. Тем и был известен. Он также был известен как справедливый начальник, ценил хороших работников и не терпел нерадивых. Но мало кто из его подчиненных знал, что некогда у него была любимая дочь, гордость и смысл его жизни. Девушка поступила в университет и вскоре погибла от передозировки героина. Билл Батлер просто ненавидел героин. Но еще больше он ненавидел людей, занимавшихся его распространением. Он стал врагом этих людей, причем очень грозным и могущественным, учитывая пост, который занимал. Его департамент при таможенном и акцизном управлении Ее Величества королевы вел нескончаемую войну против так называемых тяжелых наркоманов. Департамент этот был известен под незамысловатым названием «Удар», и Билл Батлер сделал целью своей жизни наносить самые тяжелые и сокрушительные удары по мерзавцам-распространителям.


Прошло пять часов. Были розданы сотни упаковок с подогретой едой, которая или исчезла с пластиковых тарелок, или же осталась нетронутой, затем пластиковые подносы и стаканчики были убраны. Были опустошены квартовые бутылки дешевого сухого вина, часть из них, что были нетронуты или недопиты, попали в кармашки на спинках впереди стоящих кресел. И вся эта беспокойная, говорливая и шевелящаяся масса пассажиров туристического класса, расположившаяся в кормовом отсеке, мало-помалу утихомирилась.

В специальном отсеке под салоном первого класса два компьютера по управлению полетом вели между собой оживленную болтовню на электронном языке. Поглощали и переваривали информацию из трех инерционных навигационных систем, принимали данные с маяков и спутников, определяли координаты самолета и управляли автопилотом, помогавшим борту «один-ноль» придерживаться строго определенного и заранее запланированного курса.

Далеко внизу, под брюхом «Джамбо», раскинулась гористая местность между Кабулом и Кандагаром. К северу высились хребты Панджшера, где фанатики-талибаны вели войну против шаха Масуда, последнего из военачальников, способного оказать им сопротивление. Но пассажиры, летящие над Афганистаном в этом стальном коконе, были надежно защищены от всепоглощающей тьмы, убийственного холода, рева моторов, мрачных диких гор и войны.

Все шторки на иллюминаторах были опущены, свет в светильниках приглушен, всем были розданы тонкие одеяла. Большинство пассажиров пытались уснуть. Несколько из них смотрели по телевизору какой-то фильм, другие, надев наушники, слушали музыку.


Миссис Хиггинс, занимавшая кресло 34G, спала как убитая — одеяло натянуто до подбородка, рот полуоткрыт, дыхание тихое, ровное. Два кресла, Е и F, превратили в одно спальное место, удалив разделявший их подлокотник. И Джули раскинулась там во весь рост и спала, согретая одеялом, прижимая любимую куклу к груди.

Джон Хиггинс не мог уснуть. Он никогда не спал в самолетах. Сидел, устало закрыв глаза, и возвращался мыслями к каникулам, проведенным на Востоке. Отпуск, безусловно, удался. Ему, скромному служащему страховой компании, возможно, и не следовало забираться так далеко, пришлось экономить буквально во всем, копить деньги. Но дело того стоило.

Остановились они в отеле «Панси» на острове Фукет, вдали от шумной и кичащейся дешевой роскошью Паттайи — он специально согласовал все это с агентством, подчеркивая, что едет не один, а с семьей. И, о чудо, сотрудники агентства согласились на все его условия. Семейство Хиггинс взяло велосипеды напрокат и исколесило все окрестные плантации и тайские деревни, располагающиеся в срединной части острова. Они останавливались и любовались красными с позолоченными крышами буддистскими храмами, видели монахов в оранжевых робах, исполняющих таинства службы.

В отеле также удалось взять напрокат маски и ласты для подводного плавания, нашлись и совсем маленькие, для Джули. Миссис Хиггинс плавать почти не умела, могла плескаться только в бассейне. Зато он с дочерью доплывал до кораллового рифа. Там они занимались исследованием подводного царства. Господи, сколько же рыбок, какое разнообразие и великолепие форм и красок! Одни походили на бабочек, другие маскировались под куски каменной породы, попадались и странные четырехглазые создания, и важные, точно генерал-майоры, крупные полосатые рыбины.

Джули приходила в такое возбуждение, что все время поднимала голову и принималась кричать. Боялась, что отец не видит того, что видит она. Но он, разумеется, видел и жестом показывал ей, чтоб вставила загубник обратно в рот, иначе можно наглотаться воды. Слишком поздно, она глотала соленую воду, и приходилось тащить ее, кашляющую и отплевывающуюся, к берегу.

Поступали предложения научить его плавать с настоящим дыхательным аппаратом для глубинного погружения, уроки можно было брать прямо в бассейне при отеле, но он отказался. Он где-то вычитал, что местные прибрежные воды кишат акулами, а при слове «акула» миссис Хиггинс всякий раз в ужасе вскрикивала. Его семья любила приключения, но не экстремальные.

В лавке при отеле Джули увидела куколку в национальной тайской одежде, и он купил ее дочке. Пробыв десять дней в Панси, они совершили трехдневную экскурсию в Бангкок. Там в сопровождении гидов они повидали многие чудеса: знаменитую статую Будды из жадеита и огромного Спящего Будду; морщив носы, гуляли по набережным реки Чао Прайя, от ее вод исходила чудовищная вонь, задыхались от выхлопных газов. Но все равно поездка того стоила, один раз в жизни можно себе позволить.

На задней спинке переднего сиденья находился маленький экранчик, где постоянно менялись цифры и данные, отражающие ход полета. От нечего делать мистер Хиггинс уставился на них. Цифры бежали бесконечной чередой: время вылета из Бангкока, расстояние, которое успели преодолеть, расстояние, оставшееся до пункта назначения, оставшееся время полета, температура за бортом (просто чудовищная, 76 градусов ниже нуля!), скорость встречного ветра.

Между цифрами регулярно вспыхивало и гасло изображение: то была карта этой части света и маленький белый аэропланчик, медленно ползущий по ней в северо-западном направлении, то есть к Европе, к дому. И Джон Хиггинс подумал, что, может, наблюдение за этим самолетиком возымеет усыпляющее действие, поможет ему заснуть, как помогает счет. Но в этот момент «Джамбо» попал в зону турбулентности, и Хиггинс проснулся уже окончательно и ухватился за подлокотники.

Только тут он и заметил, что хиппи, сидевший впереди в четырех рядах от него, тоже не спит. Вот он взглянул на часы и стащил с себя одеяло. А затем поднялся из кресла.

Огляделся по сторонам, словно для того, чтоб проверить, наблюдает ли кто за ним или нет, затем двинулся вперед по проходу. Отсеки разделяла шторка, но она была задернута лишь наполовину, и свет из камбуза падал на коврик и две двери в туалет. Хиппи подошел к этим дверям, посмотрел на каждую, но не стал открывать. «Наверное, там занято», — подумал Хиггинс. Правда, он не заметил, чтоб кто-то туда заходил. Хиппи привалился к одной из дверей и стал ждать.

Полминуты спустя к нему присоединился еще один человек. Хиггинс был явно заинтригован. Слишком уж разительно отличался этот мужчина от хиппи. Одет с небрежной элегантностью, по всему видно, что человек состоятельный. Он пришел откуда-то из носовой части, из бизнес-класса, а может, даже из первого. Но зачем?

В свете, падающем из камбуза, было отчетливо видно, что на нем брюки кремового шелка, шелковая белая рубашка, галстук повязан небрежным узлом, тоже шелковый и очень шикарный. Нет, такие пассажиры летают только первым классом. Но зачем он забрел так далеко, ведь в первом классе есть свои туалеты?…

И тут они заговорили, мистер Элегантность и хиппи. Говорили на пониженных тонах. Вернее, в основном говорил нарядный мужчина, всем телом подавшись вперед, к хиппи, а тот только кивал, словно в знак согласия. Язык тел и жестов свидетельствовал о том, что элегантный господин дает хиппи какие-то инструкции, а тот выражает полную готовность исполнить их.

Джон Хиггинс принадлежал к разряду людей, которым небезразлично, что происходит у соседей, ему было страшно любопытно. Если мистеру Элегантность понадобилось в туалет, то в первом или бизнес-классе их пять или шесть. И просто не может быть, чтоб все они оказались вдруг заняты в такой поздний час. Нет, эти двое явно договорились встретиться здесь и именно в это время. И беседа их явно не походила на пустую болтовню двух случайно встретившихся у туалета людей.

Но вот они наконец расстались. Мужчина в шелковом костюме скрылся из виду, направился к себе, в носовой отсек. Хиппи, не сделав попытки зайти в туалет, вернулся на свое место. Голова у Джона Хиггинса шла кругом. Он понимал, что стал свидетелем чего-то необычного и важного, вот только никак не мог сообразить, чего именно. Тут хиппи начал озираться по сторонам, видно, проверял, не следит ли кто за ним, и Хиггинс, закрыв глаза, притворился спящим.

Десять минут спустя Джон Хиггинс решил, что ответ найден. Эти двое встретились здесь, заранее договорившись о времени и месте. Но где и когда они могли договориться? Он был совершенно уверен в том, что не видел элегантного господина в шелковом кремовом костюме в зале отлета туристического класса. Он бы сразу его заметил на фоне всей остальной публики. А хиппи как занял свое место, так ни разу с него и не сходил. Возможно, стюардесса передала ему записку, но Хиггинс не заметил и этого.

Так что существовало всего одно объяснение. Договориться о месте и времени встречи они могли только заранее, еще в Таиланде. Но зачем им встречаться? Чтоб что-то обсудить? Обменяться данными о продвижении какого-то дела? Чтоб мистер Элегантность мог отдать какие-то последние деловые распоряжения? Но разве похож хиппи на доверенное лицо этого важного бизнесмена? Вовсе нет. Сходства между ними не больше, чем между мелом и сыром. И Хиггинс забеспокоился. Более того, у него возникло страшное подозрение.


В Лондоне в это время было уже одиннадцать вечера. Билл Батлер покосился на спящую рядом жену, вздохнул и выключил настольную лампу. Будильник был поставлен на четыре тридцать. Времени у него будет предостаточно: целый час на то, чтоб помыться, побриться, одеться и сесть в машину. В Хитроу он будет в пять пятнадцать, за час до приземления самолета. А после этого остается надеяться лишь на удачу.

День выдался такой долгий и трудный. Но разве бывали у него другие дни? Он устал, но заснуть никак не получалось. В голове крутились все те же мысли, он постоянно задавал себе один и тот же вопрос. Все ли он сделал, все ли предусмотрел?

Наводку он получил от одного из заокеанских коллег, из грозной организации под названием Администрация по контролю за соблюдением законов о наркотиках, сокращенно АКЗН. Собственно, американцы и начали эту охоту.

Девяносто процентов героина, потребляемого на Британских островах и в большей части Западной Европы, поставляется из Турции. Этот героин коричневого цвета. Торговлю им контролировала безжалостная и хитрая турецкая мафия, считавшаяся одной из самых жестоких и опасных в мире. При этом турки были прекрасно законспирированы, не лезли в дела других мафий и были малоизвестны британским службам.

Героин поступал с маковых плантаций в Анталье, с виду напоминал мелко перемолотый сахарный тростник, и наркоманы его курили или же вдыхали пары, предварительно поместив щепотку порошка на клочок фольги и держа его над горящей свечой. Британские наркоманы не любили колоться, этим предпочитали заниматься их американские собратья.

«Золотой треугольник» не поставлял героина, сопоставимого с турецким. У них имелся свой, под названием «таиландский белый». Он был похож на пшеничную муку, и обычно, чтоб разбавить, его смешивали с другими белыми порошками в пропорции двадцать к одному. Именно он пользовался особым успехом у американцев.

«Коза ностра» была очень заинтересована в том, чтоб английская мафия наладила поставки этого зелья на регулярной основе и в приемлемых количествах. И не с целью его приобретения, но для обмена. Самый лучший и качественный колумбийский кокаин обменивался в соотношении три к одному: шесть килограммов коки на два тайского белого.

Наводка от АКЗН поступила из их подразделения в Майами. Один из агентов, внедренных в мафию, сообщил, что три раза за последние шесть месяцев семья Трэффиканте посылала курьера, или «мула», в Британию с шестью килограммами колумбийского чистого и что всякий раз возвращался он с двумя килограммами тайского белого.

Не слишком крупный, но стабильный оборот, и прибыль с каждого такого путешествия у британского организатора поставок составляла около двухсот тысяч фунтов. Именно количество героина навело Билла Батлера на мысль, что тут использовался не корабль и не грузовик. Самолетом. Воздушным путем. В багажном отсеке. Он еще долго ворочался с боку на бок в постели, стараясь хоть ненадолго уснуть.


Джон Хиггинс тоже не спал. Об этой стороне жизни, то есть о наркотиках и том якобы райском наслаждении, что они приносят, он имел самое смутное представление. Вспомнил, что читал однажды статью о некоем загадочном месте под названием «Золотой Треугольник»: холм за холмом, и на этих холмах произрастает Papaver somnifemm, опийный мак. В статье говорилось также о подпольных лабораториях по очистке, скрытых в глубине джунглей и расположенных вдоль границы; даже у тайской армии не было никакой возможности проникнуть туда, где из макового сырья извлекали морфий, а уже затем изготавливали на его основе порошкообразный героин.

Пассажиры спали, а Джона Хиггинса терзали сомнения. Он пытался найти хотя бы одно невинное объяснение этой загадочной ночной встрече у дверей туалетов, но не находил.

Маленький белый самолетик на экране рывками продвигался к Анталье в восточной Турции, когда вдруг Джон Хиггинс тихонько расстегнул ремни, поднялся из кресла и достал с полки над головой атташе-кейс. Никто их пассажиров не шевельнулся, даже хиппи.

Усевшись обратно, он начал рыться в кейсе в поисках листка чистой белой бумаги и ручки. Ручка нашлась сразу; с бумагой же возникли затруднения, он нашел четыре листка писчей бумаги с фирменным знаком и адресом отеля в Панси. Осторожно оторвав верхнюю часть листка, он получил требуемое, чистый лист белой бумаги. Положил его на кейс и начал писать письмо крупными печатными буквами. Это заняло у него полчаса.

К этому времени маленький белый самолетик уже подползал к Анкаре. Он сложил листок на манер конверта, какие рассылаются благотворительной организацией ЮНИСЕФ, и вывел адрес: «КАПИТАНУ, СРОЧНО».

Затем встал, тихонько подошел к дверям туалетов и заглянул в камбуз. Молодой паренек-стюард стоял к нему спиной и готовил подносы с завтраком. Хиггинс отпрянул за занавеску, так и оставшись незамеченным. В это время прозвенел звонок. Стюард вышел из камбуза и направился в носовую часть самолета. Как только он скрылся из вида, Хиггинс проскользнул за занавеску, положил послание между двумя кофейными чашками и вернулся на свое место.

Прошло еще полчаса, прежде чем стюард заметил белый конвертик. Сперва он подумал, что кто-то из пассажиров решил сделать взнос в фонд ЮНИСЕФ, затем увидел надпись и нахмурился. А потом, немного поразмыслив, пошел искать своего начальника.

— Это лежало между двумя кофейными чашками, Гарри. И я решил сперва показать его вам, прежде чем беспокоить экипаж.

Гарри Полфри растерянно заморгал, затем одобрительно кивнул:

— Правильно сделал, Саймон. Молодец. Мало ли на свете сумасшедших. Я этим займусь. А теперь что касается подносов для завтраков…

Он проводил взглядом молодого человека, мельком отметив, как плотно обтягивают форменные брюки его ладный округлый зад. Он работал со многими стюардами, со многими из них успел переспать, но этот молодой парнишка просто супер!.. Возможно, в Хитроу… Тут он взглянул на конверт, снова нахмурился, решил, что надо его вскрыть, затем передумал, поднялся по лестнице и постучал в дверь пилотской кабины.

Стук был чистой формальностью. Шеф обслуживающего персонала имеет право заходить в кабину летчиков когда угодно. И Полфри вошел. Первый помощник командира корабля сидел в кресле слева и всматривался в огоньки побережья, к которому они подлетали. Капитана Фэллона видно не было. Полфри постучал в дверь кубрика.

Тридцать секунд спустя Адриан Фэллон отворил ее и пригладил взлохмаченные седеющие волосы.

— Гарри?…

— Тут что-то странное, шеф. Кто-то оставил вот этот конвертик на камбузе в средней секции, сунул между двумя чашками кофе. Никто не заметил, кто это был. Анонимное письмо, так я полагаю.

И он протянул конверт.

В животе у Адриана Фэллона похолодело. За тридцать лет работы на компанию он ни разу не сталкивался ни со случаем угона, ни с сообщением о том, что на борт подложена бомба. Бог миловал. Но нескольким его коллегам довелось испытать это. Кошмарная ситуация! Похоже, что настал и его черед. Он вскрыл конверт и, присев на краешек койки, начал читать.

«Капитан, извините, что не могу подписаться под этим посланием, но ни в коем случае не хочу быть вовлеченным в эту историю. Тем не менее, будучи добропорядочным и сознательным гражданином, считаю своим долгом сообщить вам о том, чему стал свидетелем. Двое пассажиров вели себя подозрительно и странно, и никакого логического объяснения я такому поведению найти не мог».

Далее в письме в деталях описывалось, что именно видел его автор и почему это показалось ему странным и подозрительным. Завершал письмо следующий пассаж:

«Ни в коем случае не хочу показаться паникером и навлечь на вас излишние хлопоты и неприятности, но эти двое явно договаривались о чем-то предосудительном. О чем, как мне кажется, следует уведомить власти на самом высоком уровне».

«Вот самонадеянный осел, — подумал Фэллон. — Какие еще власти?… Ну разве что таможенное и акцизное управление Ее Величества королевы…» Однако Фэллону претило шпионить за пассажирами своего корабля. И он передал письмо Гарри Полфри. Тот прочитал его и многозначительно поджал губы.

— Полуночное свидание двух любовников? — предположил он.

Фэллон знал о Гарри Полфри, и тот знал, что он знает. Так что слова капитан подбирал с особым тщанием.

— Ничто не указывает на то, что они любовники. К тому же, где, как не в Бангкоке, они могли познакомиться? Так почему бы не назначить свидание прямо в Хитроу, по прилете? К чему встречаться ночью у двери туалета, в который ни один из них даже не пытался зайти? Черт побери, Гарри! Тащи сюда список пассажиров, и быстро!

Полфри кинулся выполнять распоряжение, а Фэллон причесался перед зеркалом, разгладил ладонями измятую сорочку и спросил у своего помощника:

— Где мы сейчас?

— Приближаемся к берегу Греции. Что-то случилось, Адриан?

— Надеюсь, что нет.

Полфри вернулся со списком. Место 3C принадлежало некоему Кевину Доновану.

— Ну а тот, другой? Элегантный?

— Кажется, я его видел, — сказал Полфри. — Первый класс, место под номером 2К, — он зашелестел списком. — Зарегистрирован под именем Хьюго Сеймур.

— Давай все же убедимся, прежде чем что-то предпринимать, — сказал капитан. — Ступай и проверь незаметно оба класса, и первый, и туристический. Погляди, не торчат ли из-под одеяла ноги в кремовых шелковых брюках. Погляди в гардеробной, не висит ли там такой же пиджак.

Полфри кивнул и отправился выполнять новое задание. Фэллон позвонил и заказал себе чашку крепкого черного кофе, а потом стал проверять новые данные по полету.

Система автоматизированного управления полетом, приведенная в действие девять часов тому назад, заверила его, что борт «один-ноль» ни на йоту не отклонился от заданного курса, что летят они пока по расписанию, что уже пролетают над Грецией, а следовательно, до времени приземления в Хитроу осталось четыре часа. Сейчас по лондонскому 2:20 ночи, а по греческому — 3:20, но за бортом тьма, как в колодце. Внизу, через разрывы в облаках, мерцают редкие огоньки, зато звезды на небе сверкают ярко.

Адриан Фэллон был наделен не меньшей гражданской совестливостью, чем незнакомый ему пассажир-анонимщик из туристического класса. Но на нем лежала ответственность, и он не знал, как лучше поступить. Ничто в записке не указывало, что его команда в опасности, а раз так, то первой естественной реакцией было проигнорировать это послание вовсе.

Проблема в том, что при Ассоциации британских авиапилотов, сокращенно АБАП, существовал комитет безопасности, и он был его вице-председателем. И если в Хитроу действительно что-то обнаружат, если кто-то из этих пассажиров, Сеймур или Донован, будет заподозрен полицией или таможней в каком-либо серьезном нарушении, а потом в ассоциации узнают о том, что его предупреждали о подозрительном поведении этих пассажиров, а он ничего не предпринял, то объяснить подобное поведение будет сложно. Куда ни кинь, везде клин. И вот, когда самолет пересек границу Греции, он принял решение. Гарри Полфри видел записку, не говоря уже о ее авторе, «сознательном гражданине», а стало быть, если хотя бы один из них проболтается в Хитроу, распустит слух, кто тогда прикроет его задницу? Так что лучше уж перестраховаться. И он решил передать по радио предупреждение. Ни в коем случае не паникерское, и не в таможенно-акцизный комитет, но в свою компанию, дежурному офицеру, который, зевая и борясь со сном, несет сейчас ночную службу в Хитроу.

Сообщение, направленное по открытому каналу, услышит половина пилотов, летящих сейчас в Лондон, а таковых могло набраться с добрую дюжину. С тем же успехом можно дать объявление в «Таймс». Но у самолетов Британских авиалиний существовал свой закрытый канал под названием СКИВС.

Система коммуникаций, связи и информации для воздушных судов позволяла ему передать это сообщение в Хитроу с соблюдением конфиденциальности. Главное, сбагрить с рук эту проблему, а там будь что будет.

Вернулся Гарри Полфри. «Хьюго Сеймур, — подтвердил он, — ни малейших сомнений». — «Что ж, прекрасно», — сказал Фэллон и отправил краткое сообщение. В этот момент они пролетали над Белградом.


Биллу Батлеру так и не понадобился будильник, поставленный на четыре тридцать. Ровно без десяти четыре зазвонил телефон. Это был его дежурный из терминала под номером четыре в Хитроу. Выслушав сообщение, он скинул одеяло и почувствовал, что окончательно проснулся. Десять минут спустя он был уже в машине, ехал по направлению к аэропорту и размышлял.

Все эти анонимные штучки были ему хорошо известны. Трюк, старый, как мир. Не раз и не два откуда-нибудь с городского телефона-автомата звонил неизвестный с сообщением, что на борту прилетающего самолета находится наркокурьер.

Само собой разумеется, что таможня не могла проигнорировать такой звонок, пусть даже они были на девяносто процентов уверены, что описанный анонимом турист невинен и чист как стеклышко. Что мафия выбрала его наугад еще перед отлетом, чтоб отвести подозрения от своего человека. А звонивший на все сто процентов оказывался членом наркомафии, обосновавшейся в Лондоне.

И пока этого несчастного туриста будут обыскивать, раздевать чуть ли не догола, потрошить его багаж, настоящий курьер ускользнет незамеченным. И с виду будет сама чистота и невинность.

Но чтоб предупреждение исходило от капитана корабля? Это что-то новенькое. Записка от какого-то пассажира?… Два других пассажира вели себя подозрительно? Нет, тут явно не все так просто, как кажется, и задача Батлера — разгадать истинные намерения преступника и разоблачить его.

Он припарковался возле терминала под номером 4 и вошел в почти пустое здание. Было четыре тридцать утра, и примерно с дюжину огромных реактивных лайнеров Британских авиалиний направлялись сюда из Африки, Северной и Южной Америки и с Востока. Часа через два здесь будет царить сущий бедлам.

Вылетевшие в шесть вечера из Нью-Йорка, Вашингтона, Бостона и Майами авиалайнеры будут лететь до Лондона часов семь, учитывая попутный ветер. К этому времени надо прибавить пять часов — и можно встречать рейсы с Востока. Время их полета в среднем тринадцать часов. Чтоб вычислить время прибытия по лондонскому, надо отнять семь. Так что между шестью и без двадцати семь утра пойдет первая волна прибывших пассажиров.

Десять членов команды «Стук» тоже направлялись к четвертому терминалу, ехали по погруженным во тьму узким загородным дорогам. Батлеру надо было расставить своих людей везде — в том числе на паспортном и таможенном контроле. Но главное здесь — действовать разумно и не переусердствовать, иначе можно вытянуть пустышку.

Он уже сталкивался с такими случаями. У курьера, знающего, что находится у него в главном чемодане, порой сдавали нервы, и он просто его не забирал. За лентой в зале получения багажа были приставлены следить таможенники, и они не раз видели, как бесконечно ездит по кругу никем не востребованный чемодан. Как потом курьер будет разбираться со своим рассерженным боссом — это его проблемы, наверняка некоторым довелось поплатиться за свою осторожность жизнью. Но Батлеру нужно было нечто большее, чем брошенный чемодан. Ему, как минимум, нужен был курьер и вся партия его товара.


Адриан Фэллон вернулся в кресло по левую руку и выслушивал инструкции из Вест Дрейтона по курсу и расписанию полета. «Боинг 747» снизился до 15 тысяч футов, и Фэллон уже видел приближающиеся огоньки Ипсвича.

Один из помощников принес ему послание, полученное по СКСИВС. В нем вежливо просили передать анонимное письмо через службу сервиса сразу по прилете, как только откроется дверь. Фэллон тихо чертыхнулся, достал из кармана два плотно сложенных листка бумаги и попросил первого помощника отнести их Гарри Полфри и проинструктировать его насчет передачи. Они пересекли береговую линию. Шесть ноль пять утра.


Во всех трех салонах царила возбужденно-приподнятая атмосфера, как всегда бывает перед посадкой. Свет зажгли, подносы из-под завтрака убрали, видео выключили. Команда Полфри уже надела спасательные жилеты и раздавала такие же пассажирам первого и бизнес-классов. Сидевшие у иллюминаторов люди вглядывались в цепочку бегущих мимо огней.

Мистер Хьюго Сеймур вышел из туалета-душевой первого класса чистенький, побритый, причесанный и пахнущий дорогим одеколоном «Личфилд». Вернувшись к своему креслу, он затянул узел галстука, застегнул жилет на все пуговки и, приняв из рук стюардессы шелковый кремовый пиджак, положил его на колени. Кейс крокодиловой кожи стоял наготове, у ног.

Летевший туристическим классом канадский хиппи устало повел плечами и автоматически потянулся к карману за сигаретой. Сидя у прохода, он не мог разглядеть того, что творится за стеклом иллюминатора, да и не очень-то стремился к этому.

Семья Хиггинс уже давно проснулась и готовилась к посадке. Джули, разместившаяся между родителями, терпеливо рассказывала кукле Пуки обо всех чудесах, которые предстоит той увидеть на своей новой родине. Миссис Хиггинс запихивала разные мелочи в дамскую сумку. Мистер Хиггинс сидел в позе прилежного ученика — пластиковый атташе-кейс покоится на коленях, поверх него аккуратно сложены руки. Он исполнил свой долг и потому чувствовал себя значительно лучше.


Белый самолетик, слегка дергаясь, описал на экране полукруг, теперь нос его указывал на Хитроу. Цифры говорили о том, что до приземления осталось двадцать миль. Лондонское время — шесть двенадцать.

Экипаж уже видел из окон кабины темные поля Беркшира, проплывающие внизу, и огоньки, освещающие Виндзорский замок. Шасси были выпущены, закрылки по очереди и постепенно поднимались до положенных двадцати пяти градусов. Тем, кто с земли наблюдал за приземлением борта «один-ноль», он последние несколько миль казался почти неподвижным, зависшим в воздухе. На самом же деле скорость его составляла 170 узлов, но постепенно уменьшалась.

Адриан Фэллон снова проверил все приборы и их показатели и подтвердил получение инструкций из диспетчерской Хитроу, где ему давали разрешение на посадку. Как раз перед ним только что освободил полосу прилетевший из Майами «Боинг», а в десяти милях позади находился на подлете борт из Бостона. Но их пассажиры пройдут через терминал под номером три. Служба Британских авиалиний предоставила четвертый терминал в полное распоряжение Фэллона. Если верить их заявлениям, сегодня он будет там первым. Когда под крылом промелькнул резервуар «Уэлш Харп», он опустился до высоты в тысячу футов и сбросил скорость до 138 узлов — собственно, это и составляло скорость при приземлении. Ровно в шесть восемнадцать утра борт «один-ноль» коснулся земли.

Десять минут спустя Адриан Фэллон подвел свою огромную крылатую машину к передвижному туннелю для пассажиров, где и остановился. Автоматизированная система тут же отключила все четыре двигателя, отчего лампочки на панели управления на секунду мелко замигали, а потом вновь вспыхнули ровным и ярким светом. Внизу, в носовой части, команда обслуживания наблюдала за тем, как приближается к ним распахнутая пасть передвижного туннеля, и, как только он присосался к борту, открыла дверь.

И тут же возле нее возник молодой человек в форменном комбинезоне технического обслуживания. Выискал взглядом Гарри Полфри и приподнял бровь.

— Вы начальник службы сервиса?

— Записку?…

Молодой человек кивнул. Полфри протянул ему два мелко сложенных листка бумаги, и он исчез. Полфри обернулся и, лучась отработанной за долгие годы практики улыбкой, обратился к застывшим в ожидании пассажирам первого класса:

— Всего доброго, леди и джентльмены! Надеюсь, вы получили удовольствие от полета.

И вот пассажиры начали по одному проходить мимо него. Восьмым шел безупречный мистер Хьюго Сеймур, резко выделяясь на общем фоне своим нарядным и легким, не по сезону, костюмом. Гарри Полфри от души надеялся, что некий не слишком умный мужчина из туристического класса не причинил этому почтенному господину неудобств.

Как только салон первого класса опустел, настал черед пассажиров бизнес-класса. Некоторые из них предпочитали выходить через заднюю дверь, другие, спотыкаясь на ступеньках, выходили через дверь первого класса. Путешественники, летевшие туристическим, составляли большинство и столпились в центральной и хвостовой частях самолета. Почти все они уже повставали со своих мест, толкались и теснились в проходе, не в силах потерпеть еще каких-то десять минут, сгорая от желания поскорее вырваться из этой клетки, как стадо овец из загона.


Зал иммиграционной службы напоминал в этот час мрачную пещеру. За выстроившимися в линию стойками уже сидели офицеры паспортного контроля, смиренно ожидавшие наплыва пассажиров.

Потолок и одна из стен этого помещения были зеркальными. Пассажиры видели лишь свое отражение, но за стеной находилась специальная комната, из которой через зеркало можно было наблюдать за всем, что происходит в зале. Билл Батлер расположился как раз в этой комнате, стоял у зеркальной стены и внимательно следил за проходящими контроль.

Стоек паспортного контроля было десять, две предназначались для проверки документов граждан Великобритании и Европейского союза, восемь — для прибывших из других стран света. Между иммиграционной и таможенной службами всегда существовала хорошо отлаженная связь, к тому же незадолго до приземления борта «один-ноль» все они получили еще и дополнительные инструкции.

Из пассажиров первого класса только четверо оказались британцами, остальные были тайцами и австралийцами. У британцев ушло всего несколько секунд на формальности, но, как только третий из них получил назад свой паспорт, офицер, сидевший за стойкой, слегка приподнял голову и кивнул в сторону зеркала. Билл Батлер сжимал в руке записку. Да, все сходится. Шелковый кремовый костюм, только один мужчина был в таком костюме. Хьюго Сеймур. И он быстро заговорил в портативный радиопередатчик:

— Сейчас выходит. Шелковый кремовый костюм. Атташе-кейс из крокодиловой кожи.

Ранжит Гал Синх был сикхом, а также магистром искусств из Манчестерского университета, офицером таможенной и акцизной служб и был придан команде Батлера для усиления. Но в то утро любой сторонний наблюдатель никогда бы не признал за ним всех этих должностей и званий, ну разве что за исключением первого. Синх стоял в проходе прямо за паспортным контролем, вооруженный совком для мусора на длинной ручке и щеткой. А также вставленным в правое ухо крохотным и совершенно незаметным микрофоном, через который и услышал описание Батлера. Секунду спустя мимо него, стоявшего с низко опущенной головой, быстрым шагом прошел мужчина в кремовом костюме.

Офицер Синх проследил взглядом за бизнесменом и заметил, как тот скрылся за дверью одного из расположенных примерно в середине коридора туалетов. Поднеся левую руку к губам, он тихо забормотал:

— Отправился прямиком в мужской туалет.

— Ступай за ним, посмотри, что делает.

Сикх вошел в туалет, начал сметать мусор в совок. Мужчина в кремовом костюме в кабинку заходить не стал. Стоял у умывальника и мыл руки. Гал Синх достал тряпку и начал протирать раковины и краны. Мужчина не обращал на него внимания. Сикх не спеша занимался своим делом, но время от времени косился в сторону кабинок, стараясь понять, не прячется ли там кто-нибудь. Может, именно здесь назначено свидание, передача товара? Он все еще тер и драил, когда бизнесмен высушил руки под сушилкой, взял свой атташе-кейс и вышел. Никакого контакта не состоялось. Так он и передал Биллу Батлеру.

В этот момент один из офицеров паспортной службы, сидевший за стойкой не для британцев, вернул документы какому-то оборванцу-хиппи и выразительно поднял глаза к зеркальной стене. Батлер принял сигнал и вновь взялся за радиопередатчик. В коридоре, ведущем к залу таможенного досмотра, появилась молодая женщина. Она делала вид, что недавно сошла с самолета, что на самом деле было вовсе не так. И еще притворялась, что поправляет туфлю. Стояла, согнувшись, затем выпрямилась, заметила промелькнувшие впереди джинсы и линялую голубую рубашку и двинулась следом.

Хьюго Сеймур тоже вошел в этот коридор и тут же смешался с целым потоком пассажиров из экономического класса. «Убивает время, — подумал Билл Батлер, — хочет затеряться в толпе. Но зачем тогда напялил такой броский костюм?» В этот момент и раздался анонимный звонок. Батлеру сообщили о нем по радиотелефону из коммутатора.

— Голос с американским акцентом, — сказал оператор. — Указал на канадского хиппи в джинсах и голубой рубашке. Волосы длинные встрепанные, маленькая бородка, товар в рюкзаке. А потом сразу повесил трубку.

— Мы его уже ведем, — сказал Батлер.

— Вижу, зря время не теряете, босс, — радостно произнес оператор и отключился.

Батлер двинулся по проходам и коридорам, неизвестным обычной публике, с тем чтобы занять позицию за еще одной зеркальной стенкой, на этот раз в зоне зала таможенного досмотра. Особо пристальное внимание он собирался уделить тем, кто проходит «зеленым коридором». Если кто-то из подозреваемых направится через «красный коридор», это будет настоящим сюрпризом.

Батлер был доволен тем, что анонимный звонок все же поступил. Он соответствовал схеме. Хиппи был прикрытием, отвлекающим маневром, слишком уж бросался в глаза. Совсем другое дело — респектабельный джентльмен. В целом неплохо придумано, но на этот раз благодаря бдительному гражданину, его бессоннице, наблюдательности, а также настойчивости, которую он проявил, этот трюк не сработает.


Багаж из Бангкока поступал на конвейер под номером шесть. Вокруг него уже толпились сотни две пассажиров. Большинство из них запаслись тележками. Здесь же стоял мистер Сеймур. Его дорогой кожаный чемодан появился одним из первых, но самого Сеймура в зале тогда еще не было. Все остальные пассажиры первого класса уже разошлись. Кожаный чемодан проехал по кругу раз двадцать, но мистер Сеймур, казалось, не замечал его вовсе и не сводил глаз с темного окошка в стене, откуда на ленту выезжали все новые чемоданы и сумки.

Ярдах в десяти от него стоял хиппи по фамилии Донован, видно, дожидался своего большого черного рюкзака. К конвейеру, толкая перед собой не одну, а сразу две тележки, приближался мистер Хиггинс с женой и дочерью. Джули, впервые в жизни совершившая заграничное путешествие, настояла на том, чтобы ей для ее маленького чемоданчика и куклы Пуки взяли отдельную тележку.

Владельцы постепенно разбирали едущие по кругу сумки, снимали их с ленты конвейера одну за другой и перекладывали на свои тележки. Многие из них направлялись к «зеленому коридору», где сливались с пассажирами, прибывшими двумя другими рейсами. В основном это были американцы и несколько англичан, возвращавшихся через Майами после отпуска, проведенного на Карибских островах.

За всей этой суетой и круговертью с откровенно скучающим видом наблюдали человек десять-двенадцать таможенников в униформах.

— Вон он, пап! — радостно взвизгнула Джули.

Несколько пассажиров обернулись и понимающе заулыбались. Девочка еще издали узнала свой багаж. То был средних размеров пластиковый чемоданчик, украшенный пестрыми наклейками с изображением героев ее любимых мультфильмов — тут были и Скуби-Ду, и Шэгги, и Уайл, и Койот, и Попрыгунчик. Почти одновременно с ним на ленту выплыли две объемистые дорожные сумки ее родителей, и аккуратист Джон Хиггинс устроил их на тележке так, чтобы не свалились.

Хиппи увидел свой рюкзак, снял с ленты и, презрев тележку, продел руки в лямки и взвалил на спину. И двинулся к «зеленому коридору». Мистер Сеймур наконец-то опознал свой кожаный чемодан, поставил на тележку и направился следом. Билл Батлер стоял за зеркальной стеной в «зеленом коридоре» и наблюдал за тем, как мимо него проползает усталый поток путешественников.

Находившийся возле конвейера мужчина в форме носильщика зашептал в рукав:

— Хиппи первый, уже на подходе. Шелковый костюм следом, в десяти ярдах.

Хиппи далеко не ушел. Он находился примерно на полпути к арке металлоискателя, за которой виднелся спасительный выход на волю, когда дорогу ему преградили два таможенника в униформе. И разумеется, были вежливы. Страшно вежливы.

— Прошу прощения, сэр, не изволите ли отойти в сторонку?

Канадец взорвался от ярости:

— Чего надо, парень? Что за чертовщина?

— Просто пройдемте с нами, сэр.

Канадец орал уже во весь голос:

— Какого хрена, вы что, совсем оборзели? Тринадцать долбанных часов перелета, и я еще должен торчать тут с вами неизвестно зачем?

Люди, толпившиеся за ним, остановились и выстроились в очередь. Затем, что было весьма характерно для британцев, ставших свидетелями скандальной сцены, все они отвернулись и начали смотреть в другую сторону, делая вид, что ничего особенного не происходит. И продолжали потихоньку продвигаться вперед. Среди них был и Хьюго Сеймур.

Канадец, у которого отобрали оба рюкзака, и большой, и маленький, продолжал кричать и протестовать, но его оттащили в сторону, и вот он вместе с двумя таможенниками скрылся за дверцей в стене. Там находилась комната досмотра. Пассажиры двинулись дальше. Бизнесмен в кремовом костюме уже прошел через арку, когда и его тоже остановили. Два офицера в униформе преградили путь, еще двое подошли сзади.

Сперва он делал вид, будто не понимает, что происходит. Затем загорелое лицо стало пепельно-серым.

— Я не понимаю… В чем проблема?

— Будьте добры, пройдите с нами, сэр.

И его тоже увели. Стоявший за зеркальной стеной Билл Батлер облегченно вздохнул. Ну вот она и попалась, крупная рыба. Конец погоне. Теперь чемоданы и их содержимое.


Досмотр производился в двух отдельных комнатах и занял почти три часа. Батлер метался из одной в другую, приходя во все большую ярость. Таможенники свое дело знают и обязательно найдут. Если есть, что находить. Оба рюкзака опустошили, смотрели под подкладкой, прощупали все швы. Но, не считая нескольких пачек «Лаки страйк», ничего интересного обнаружено там не было. Что нисколько не удивило Билла Батлера. Он знал, что у «отвлекалки» и не должно ничего быть.

Ситуация с Хьюго Сеймуром, вот что приводило его в тупик. Дорогой кожаный чемодан просветили рентгеном раз десять. Искали потайные отделения и не нашли. То же самое проделали и с атташе-кейсом из крокодиловой кожи. Нашли лишь тюбик с антацидным препаратом «Бисодол» в таблетках. Две из них тут же превратили в порошок и подвергли химическому анализу. Проверка подтвердила, что это всего лишь антацидный препарат. Мистера Сеймура раздели донага, каждый предмет туалета просветили рентгеновскими лучами. Затем, по-прежнему голого, тоже проверили под рентгеном, на тот случай, если подозреваемый заглотал капсулы или пакетики с порошком. Ничего.

И вот около десяти утра каждого из подозреваемых пришлось отпустить, с интервалом в пятнадцать минут. Сеймур к тому времени совсем разошелся и угрожал привлечь таможенников к ответственности в суде. Что, надо сказать, не произвело на Билла Батлера ни малейшего впечатления. Все они так говорят. А все потому, что им неведомы реальная сила и власть таможенно-акцизного управления.

— Ну что? Послать за ними «хвост», босс? — мрачно осведомился его помощник. Батлер призадумался, потом отрицательно покачал головой.

— Пустая трата времени. Если они невинные ангелочки, слежка ничего не даст. А если рыльце у них в пушку, то сильно сомневаюсь, что стоящие за всем этим люди из Бангкока войдут с ними в контакт, обнаружив «хвост». Так что оставим их в покое. До следующего раза.

Канадец, которого отпустили первым, сел на автобус, идущий из аэропорта в Лондон, и снял номер в маленьком обшарпанном отеле возле Паддингтона. Мистер Хьюго Сеймур взял такси и поселился в гостинице с куда более роскошной обстановкой.

Вскоре после двух часов дня четверым мужчинам, находившимся в разных концах Лондона, поступили телефонные звонки. Каждый стоял, как было заранее обговорено, в определенной телефонной будке. Каждому было велено явиться по известному им адресу. Один из них позвонил сам из того же автомата, затем отправился на назначенную ему встречу.


В четыре дня Билл Батлер сидел один в машине, припаркованной невдалеке от доходного дома, где квартиру можно было снять на неделю, даже на день.

В пять минут пятого к нему сзади подъехал фургон с транзитными номерными знаками, и из него высыпали члены его команды в количестве десяти человек. Пришлось обойтись без инструкций. Бандиты, должно быть, наблюдали за улицей, хотя, разглядывая дом на протяжении получаса, Батлер не заметил, чтоб хотя бы в одном из окон шевельнулась занавеска. Он просто кивнул и повел своих людей к двери. В холле стоял столик консьержа, но никого за ним не было. Он оставил двоих своих сотрудников наблюдать за входом и повел остальных восьмерых вверх по лестнице. Квартира находилась на третьем этаже.

Члены команды «Удар» не имели привычки церемониться со своими клиентами. Сшибли трамбовкой дверной замок, и вот они уже внутри: молодые, энергичные, прекрасно подготовленные, адреналин так и бушует в крови. Но без оружия.

Пятеро мужчин, что находились в квартире, не оказали никакого сопротивления. Просто сидели, ошеломленные внезапностью и неожиданностью этого вторжения. Батлер с важным начальственным видом вошел в квартиру последним. Члены его команды уже обшаривали внутренние карманы задержанных в поисках документов, удостоверяющих личность. Батлер решил заняться американцем, активно выражавшим свое возмущение.

Позже анализ записей показал, что именно он звонил по телефону по горячей линии таможенной службы Хитроу и дал наводку на канадского хиппи. В стоявшей рядом с ним сумке обнаружили шесть килограммов порошка, который оказался чистейшим колумбийским кокаином.

— Мистер Сальваторе Боно, вынужден арестовать вас по подозрению в тайном сговоре и в ввозе в страну запрещенного вещества…

Когда с формальностями было закончено, на господина из Майами надели наручники и увели. Затем Батлер занялся хиппи. Когда и на канадца надели наручники и приготовились вывести, Батлер сказал своим помощникам:

— В мою машину. Хочу потолковать с ним наедине.


Мистер Хьюго Сеймур успел переодеться. И теперь на нем вместо шелкового кремового костюма красовался твидовый пиджак и слаксы, что больше соответствовало английской погоде в конце января. Вот он, человек, игравший роль второй «отвлекалки». У него нашли плотную пачку пятидесятифунтовых купюр на общую сумму в десять тысяч фунтов — плата за роль в операции, которая, как ему казалось, прошла как по маслу. Сеймура увели. Батлер занялся оставшимися двумя.

Товар все еще лежал на столе, в том же виде и упаковке, в какой прошел через таможню в Хитроу. Фальшивое дно чемодана вскрыли, там были обнаружены пластиковые пакетики с веществом, которое после проверки оказалось не чем иным, как чистейшим тайским героином общим количеством два килограмма. На изрядно растерзанном чемоданчике виднелись изображения Скуби-ду и Шэгги.

— Мистер Джон Хиггинс, вынужден арестовать вас по подозрению в тайном сговоре и в ввозе в страну…

Добропорядочного гражданина пришлось проводить в ванную, там его вырвало, наверное, перенервничал. Когда и его увели, Батлер занялся последним участником сделки, организатором перевозки наркотиков из Бангкока. Он сидел у окна и рассеянно разглядывал небо над Лондоном. Точно хотел налюбоваться им напоследок, зная, что в ближайшем будущем созерцание его будет ограничено тюремными решетками.

— Пришлось погоняться за тобой, приятель.

Ответа не последовало.

— Недурная придумка. Не одна отвлекалка, а сразу две. И трусящий следом «зеленым коридором» вместе со своей коротышкой-женой и славной маленькой дочуркой мистер Хиггинс. Сама невинность и добропорядочность.

— Ладно, кончай трепаться! — рявкнул пожилой мужчина.

— Как скажете, мистер Гарри Полфри. Вы арестованы по подозрению…

Батлер поручил двум своим людям обыскать квартиру на предмет обнаружения каких-либо улик, от которых преступники могли избавиться за секунду до того, как дверь была взломана, и вышел на улицу. Его ждала еще одна бессонная ночь, много дел предстояло провернуть, но он любил свою работу. За рулем автомобиля сидел первый его помощник, а потому Билл Батлер расположился на заднем сиденье рядом с канадцем.

Когда машина отъехала от обочины, он сказал:

— Давай уточним кое-какие обстоятельства. Когда ты впервые узнал, что Сеймур является твоим партнером по двойному блефу?

— Только здесь, на квартире, — ответил хиппи.

Батлер изумился:

— А как же тот ночной разговор у дверей туалета?

— Какой разговор? Какой еще туалет? Да я его прежде и в глаза не видывал!

Батлер рассмеялся, что делал крайне редко.

— Ах, ну да, конечно! Ты уж прости за то, что с тобой вытворяли в Хитроу, но сам знаешь, таковы правила. Не хотел, чтоб ты засветился, даже там. И спасибо за телефонный звонок. Отличная работа, Шин! Пиво за мной.

Шепот ветра

Легенда гласит, что в кровавом сражении на реке Литл-Бигхорн под командованием генерала Кастера[24] не выжил ни один белый. Это не совсем верно, один выживший все же был. Колонист-скаут по имени Бен Крейг в возрасте двадцати четырех лет. Вот его история.

Только благодаря острому обонянию скаут уловил его первым: слабый запах дыма от костра, который принес ветер прерий.

Он скакал во главе отряда, ярдов на двадцать опережая группу дозора из десяти кавалеристов. Следом за ними вдоль западного берега ручья Розбад двигалась основная колонна.

Даже не обернувшись, скаут вскинул правую руку и резко натянул поводья. Скакавшие позади сержант и девять солдат сделали то же самое. Скаут спешился, оставил лошадь мирно щипать свежую травку и побежал к низкому берегу между дорогой и ручьем. Потом распластался на земле и прополз оставшиеся до обрыва несколько ярдов. А затем, скрытый в высокой густой траве, осторожно приподнял голову и стал осматриваться.

Ну да, так и есть. Они устроили лагерь между склоном горы и берегом ручья. Лагерь маленький, не больше пяти жилищ, рассчитан на одну большую семью. Форма типи[25] указывала на принадлежность к северным шайеннам. Скаут хорошо в них разбирался. У сиу типи более высокие и узкие; шайенны предпочитают строить широкие в основании, приземистые, почти квадратной формы. Шкуры расписаны изображениями сцен удачной охоты, тоже весьма характерно для шайеннов.

Скаут прикинул и решил, что такой лагерь может вмещать от двадцати до двадцати пяти человек. Но половина мужчин сейчас отсутствует, ушли на охоту. Об этом можно судить по низкорослым индейским лошадкам: их всего семь, пасутся возле типи. Чтоб такой лагерь мог переехать с места на место, нужно, как минимум, двадцать лошадей, учитывая, что мужчины, женщины и дети не идут пешком, да еще перевозятся притороченные к седлам сборные типи, домашняя утварь, припасы, оружие и прочее.

Он услышал, как к нему, шурша травой, крадется сержант, и жестом дал понять, чтоб все остальные члены отряда оставались на месте. И вот рядом возник синий рукав униформы с тремя шевронами.

— Ну что там? — хриплым шепотом спросил сержант.

Было девять утра, но солнце уже палило немилосердно. Они проскакали без передышки часа три. Генералу Кастеру хотелось разбить свой лагерь как можно раньше. Но, несмотря на раннее время, скаут улавливал запах виски изо рта лежавшего рядом мужчины. Скверный виски военных времен, и запах у него был просто отвратительный, он перебивал аромат цветущей дикой сливы, вишни и мелкой вьющейся розы, которая в таком изобилии росла вдоль берегов ручья, что, собственно, и дало ему название[26].

— Пять типи. Шайенны. В лагере только женщины и дети. А храбрецы отправились на охоту, по ту сторону ручья.

Сержант Брэддок не стал спрашивать, откуда скаут знает все это. Просто принял как должное. Харкнул, выплюнул струю коричневатой от табака слюны и оскалил в улыбке пожелтевшие зубы. Скаут отполз от обрыва и поднялся.

— Давайте оставим их в покое. Они не то, что мы ищем.

Но Брэддок не за тем провел долгие три года на Великих равнинах в составе 7-го кавалерийского полка. Редкие вылазки, мучительно долгая и скучная зима в форте Линкольн, где единственным развлечением были шашни с прачкой да случки с время от времени появляющимися там шлюхами. Он приехал сюда убивать индейцев и вовсе не хотел, чтоб ему отказывали в этом праве.

Бойня длилась минут пять, не больше. Десять всадников галопом слетели с обрыва и ворвались в лагерь. Скаут остался в седле и с высокого берега с отвращением наблюдал за тем, что там происходит.

Один из солдат, совсем еще молодой рекрут, так плохо держался в седле, что свалился с лошади. Зато остальные учинили жестокое и кровавое побоище. Они оставили кавалерийские шашки в форте Линкольн, а потому орудовали револьверами «кольт» и недавно полученным новым оружием — винтовками «Спрингфилд» 73-го калибра.

Заслышав топот копыт, несчастные скво побросали свои горшки и котелки и бросились за детьми, в надежде, что сумеют спастись вместе с ними. Но было уже слишком поздно, добежать до реки им не удалось. Всадники настигли их у самой кромки воды, потом вернулись в лагерь, где открыли стрельбу по всему, что движется. Когда все старики, женщины и дети были мертвы, солдаты спешились и обошли типи в поисках занимательных сувениров, которые можно было бы послать домой. Раздалось еще несколько выстрелов — видимо, в жилищах были обнаружены все еще живые дети.

Скаут проскакал отделявшие его от лагеря четыреста ярдов. Похоже, в нем не осталось ни единой живой души. Солдаты, посвечивая фонариками, продолжали обходить жилища индейцев. Один из них, совсем еще мальчик, новичок, выблевывал, свесившись с седла, свой завтрак из жесткой лепешки и бобов. Сержант Брэддок был доволен собой. Он одержал победу. Нашел где-то головной убор из перьев и приторочил его к седлу рядом с флягой, где по уставу полагалось держать только питьевую воду. Скаут насчитал четырнадцать трупов. Валялись, как сломанные куклы, там, где настигла их смерть. Кто-то из солдат предложил ему трофей, но он отрицательно помотал головой и повел лошадь к берегу ручья напоить чистой свежей водой.

Она лежала полускрытая тростниковыми зарослями, струйка ярко-красной крови стекала по обнаженной ноге. Пуля, выпущенная из ружья, попала в бедро, когда она бежала к реке. Он мог бы отвернуться, сделать вид, что не заметил ее, и поскакать обратно, к пылающим типи, но не успел. Брэддок проследил за направлением его взгляда и тут же примчался.

— Чего нашел, парень? Ты смотри-ка, еще одна гадючка, и все еще жива!

Он вытащил из кобуры «кольт» и прицелился. Девушка смотрела на них пустым от ужаса взглядом. Но тут скаут перехватил руку ирландца, теперь дуло револьвера смотрело вверх. Грубая, красная от виски физиономия Брэддока потемнела от ярости.

— Оставь ее в живых, она может что-то знать, — сказал скаут.

Это был единственный выход. Брэддок призадумался, потом кинул:

— Дело говоришь, парень. Отвезем ее генералу, вот будет для него подарочек.

Он сунул револьвер в кобуру и вернулся к своим, посмотреть, чем они там занимаются. Скаут соскочил с лошади и шагнул в заросли, оказать помощь девушке. К счастью для нее, рана оказалась не опасной, чистой. Пуля, выпущенная с близкого расстояния, настигла ее на бегу и насквозь прошила мышечную ткань бедра. Он увидел входное и выходное отверстия, оба маленькие, круглые. Скаут снял шейный платок, намочил его в ручье, промыл рану чистой холодной водой и сделал плотную повязку, чтобы остановить кровотечение.

Только покончив со всем этим, он смог как следует разглядеть девушку. Та тоже не сводила с него глаз. На шею и спину спадает грива волос, блестящих и черных, как вороново крыло. Широко расставленные темные глаза затуманены страхом и болью. Далеко не все индейские скво красивы, на взгляд белого мужчины, но среди всех племен самыми красивыми считаются женщины шайеннов. И эта девушка, беспомощно лежавшая в тростниковых зарослях, совсем еще молоденькая, лет шестнадцати, отличалась поразительной, почти неземной красотой. Скауту было двадцать четыре, воспитанный на Библии, он еще не познал женщины в том смысле, как об этом сказано в Ветхом Завете. Он вдруг почувствовал, как быстро и глухо забилось у него сердце, и смущенно отвел взгляд. Потом поднял девушку, перекинул через плечо и понес в разоренный лагерь.

— Давай ее на лошадь! — крикнул ему сержант. И отпил очередной глоток из фляги. Но скаут покачал головой.

— Волокуша, — сказал он, — иначе она умрет.

На земле, возле превращенных в дымящийся пепел типи, лежало несколько волокуш. Каждая состояла из двух длинных упругих шестов, перекрещивающихся под острым углом, и поперечины. Верхний конец крепился к луке седла, а свободные концы волочились по земле; посреди, между шестами, была натянута буйволиная шкура, на которой и перевозилась кладь. Везти раненого или больного человека на волокуше намного удобнее, чем на телеге или в повозке, которыми пользовались белые, в них немилосердно трясло.

Скаут заарканил одну из низкорослых индейских лошадок. В лагере их осталось всего две. Четыре, как только началась стрельба, умчались неведомо куда. Лошадка отчаянно брыкалась. Она учуяла запах белого человека, а этот запах всегда приводил индейских пони в состояние близкое к бешенству. Кстати, наблюдалось и обратное: лошади, входившие в кавалерию США, становились практически неуправляемыми, стоило им зачуять запах индейцев с Великих равнин.

Скаут, крепко обняв лошадку за шею, нежно подул ей в ноздри, и постепенно животное успокоилось. Десять минут спустя волокуша была закреплена на луке седла, завернутую в одеяло индейскую девушку уложили на буйволиную шкуру. И дозорный отряд вновь двинулся в путь искать генерала Кастора и свой 7-й кавалерийский полк. Случилось все это 24 июня памятного 1876 года.


Летние кампании, связанные с покорением и завоеванием Великих равнин южной Монтаны, начались несколько лет тому назад. И вот наконец в Южной Дакоте, в священных горах Блэк-Хиллз, нашли золото, и туда потоком устремились старатели. Но к тому времени земли в районе Блэк-Хиллз уже были отданы в бессрочное пользование индейцам племени сиу. Индейцы восприняли это как предательство и ответили вылазками и жестокими нападениями на старателей и караваны белых.

Белые реагировали с не меньшей яростью; гнева подбавляли слухи о чудовищной жестокости и варварстве индейцев, зачастую ложные или изрядно преувеличенные; и вот чаша терпения переполнилась, и белые общины начали засыпать Вашингтон жалобами. Правительство ответило временной приостановкой действия договора Ларами и издало распоряжение, согласно которому равнинные индейцы загонялись в резервации, то есть небольшой участок земли все же отдали в их распоряжение. Но то был жалкий клочок, а условия существования в резервациях — просто невыносимыми. Резервации рас полагались на территориях Северной и Южной Дакоты.

Но Вашингтон подумывал также о создании блока так называемых территорий без уступки прав. То были места традиционной охоты сиу, все еще очень богатые дичью, где во множестве паслись стада бизонов и оленей. Восточную границу блока отмечала вертикальная линия вдоль западных периметров Северной и Южной Дакоты. Западной ее границей стала чисто условная линия, проведенная с севера на юг и далее на 145 миль к западу. Линия, которой индейцы никогда не видели и не могли себе вообразить. На севере эти территории были ограничены рекой Йелоустон, протекающей через земли Монтаны и далее — в обе Дакоты; на юге — рекой Норт-Платт в штате Вайоминг. Именно там сначала и разрешили охотиться индейцам. Но продвижение белых на запад продолжалось.

В 1875 году сиу начали убегать из резерваций Дакоты и тоже направлялись к западу, туда, где была разрешена охота. Позже, в тот же год, Бюро по делам индейцев определило им срок: все они должны были вернуться в резервации к 1 января 1876 года.

Но сиу и их союзники не приняли этого ультиматума, попросту проигнорировали его. Надо сказать, что большинство из них вообще о нем не слышали. И они продолжали охотиться. И когда на смену зиме пришла весна, занялись главным своим промыслом, добычей бизонов, оленей и антилоп, водившихся здесь во множестве. В начале весны бюро передало управление этим стихийным процессом армии. Военным была поставлена четкая задача; искать индейцев, брать их в окружение и отправлять в резервации в Дакоте. Но армия не знала двух вещей: сколько именно индейцев сбежало из резерваций и где они находятся? А по первому вопросу вообще была введена в заблуждение. Резервации управлялись специальными агентами, которые все до одного были белыми, и среди них попадалось много нечистых на руку людей.

Из Вашингтона они получали гуманитарную помощь: скот, зерно, муку, одеяла и деньги. Все это следовало распределять среди подопечных. Но они обманывали и грабили индейцев, женщины и дети начали голодать. Это еще больше подстегивало сиу к возвращению на равнины, где можно было охотиться.

У агентов была еще одна причина лгать. Стоило им заявить, что резервация заполнена на все сто процентов, и они получали соответственную гуманитарную помощь, тоже на все сто процентов. А потому они занимались приписками и извлекали для себя немалую материальную выгоду. Весной 1876 года агенты сообщили военным, что в резервациях недостает лишь жалкой горстки сбежавших индейских воинов. Они лгали. Сбежавших были многие тысячи, и все они направлялись на запад, через границу, охотиться на территориях без уступки прав.

А что касается того, где именно они находились, то найти их можно было лишь одним способом. На поиски в южную Монтану отправили войска. Всего три колонны, смешанные, состоявшие из пехоты и кавалерии.

Из форта Линкольн в северную Дакоту отправился генерал Алфред Терри, ему предстояло двигаться на запад, вдоль реки Йелоустон, к северным границам охотничьих территорий. Из форта Шо в Монтане вывел свои отряды генерал Джон Гиббон, он направился на юг, к форту Эллис. Затем должен был свернуть к востоку и тоже двигаться вдоль реки Йелоустон до тех пор, пока не встретится с колонной Терри.

И наконец, из форта Феттермен, что находился к югу от Вайоминга, выдвинулся генерал Джордж Крук со своими людьми. Они двигались на север, затем должны были переправиться через ручей Крейзи-Вумен, потом — через реку Танг и держать направление на долину Бигхорн, где предполагалась встреча с двумя другими колоннами. По расчетам военных, одна из этих колонн и должна была обнаружить основные скопления сиу. Все они отправились в поход в марте.

В начале июня Гиббон и Терри встретились в том месте, где река Танг впадает в Йелоустон. Ни единого воина в головном уборе из перьев им обнаружить не удалось. Единственное, что они знали, так это то, что индейцы находятся где-то к югу от них. И вот генералы договорились, что Терри двинется отсюда к западу, а Гиббон будет идти следом. Так они и сделали.

20 июня эта объединенная колонна достигла места, где Розбад впадает в Йелоустон. Здесь было решено, что если индейцы находятся где-то выше по течению, то приданный Терри 7-й кавалерийский полк, сопровождавший его на всем пути от форта Линкольн, должен отделиться и направиться к истоку Розбад. Кастер может найти индейцев там. И там же встретиться с генералом Круком.

Однако никто из них не знал, что 17 июня Крук наткнулся на крупные силы индейцев, состоявшие из сиу и шайеннов, и его колонну изрядно потрепали. И ему оставалось лишь развернуться и отправиться назад, к югу. Никаких гонцов на север, чтоб предупредить своих, он не посылал, а потому Терри с Гиббоном не знали и не ведали, что теперь поддержки с юга ждать нечего. И продолжали свой путь.

На четвертый день форсированного марша через долину Розбад один из дозорных отрядов вернулся с сообщением об одержанной ими победе над маленьким лагерем шайеннов и с одной пленной скво.


Генерал Джордж Армстронг Кастер гордо скакал во главе своей колонны. Он торопился. Ему вовсе не хотелось останавливать продвижение ради какой-то пленницы. Он кивком поблагодарил сержанта Брэддока и приказал ему доложить начальнику своего подразделения. Информация, если таковую вообще удастся получить от этой скво, может подождать и до вечера, пока они не разобьют лагерь.

Весь остаток дня пленная девушка оставалась на волокушах. Скаут привязал индейскую лошадку к одному из фургонов, что двигался в составе колонны. И вот она, туго натягивая поводья, послушно трусила следом, таща за собой волокуши. А скаут на всякий случай оставался поблизости. Он не слишком долго пробыл в составе 7-го кавалерийского, но этого времени вполне хватило на то, чтоб составить о солдатах свое мнение. Ему крайне не нравилось то, чем они занимались. Не нравился и командир, грубый пьяница-сержант, а что касалось генерала Кастора, так его он прозвал про себя хвастливым ослом. Впрочем, он держал это мнение при себе. Звали скаута Бен Крейг.

Отец его, Джон Нокс Крейг, был иммигрантом из Шотландии, лишившимся собственной маленькой фермы из-за алчности лендлорда. В начале 1840-х трудолюбивому и честному фермеру пришлось уехать в Соединенные Штаты, другого выхода он просто не видел. Там, на востоке, он повстречался с девушкой из шотландской пресвитерианской семьи и вскоре женился на ней. И пара в поисках работы и пристанища двинулась на запад. К 1850 году они достигли южной Монтаны, там Джон Крейг решил попытать счастья и стал золотоискателем. Прииски находились у подножия Прайор-Рэндж.

В те дни он был одним из первых. Жизнь была трудной и нищей, зимы выдавались суровые, холод в их маленькой хижине возле лесного ручья стоял порой просто невыносимый. Зато летом их окружала почти идиллическая красота. Девственные леса кишели дичью, серебристая форель выпрыгивала из ручьев и рек, прерии покрывал ковер диких цветов. В 1852-м Дженни Крейг родила ему первого и единственного сына. Два года спустя у них родилась дочь, но малышка умерла еще в младенчестве.

Бену Крейгу было десять, когда обоих его родителей убили напавшие на поселок воинственные индейцы племени крау[27]. Десять дней спустя траппер по фамилии Дональдсон, охотившийся в горах, случайно наткнулся на мальчика, голодного и горюющего возле пепелища, оставшегося на месте сгоревшей хижины. Они вместе похоронили Джона и Дженни Крейг на берегу ручья и поставили над могилами два деревянных креста. Удалось ли Крейгу-старшему накопить за все время хотя бы небольшой мешочек золотых крупинок, так и осталось неизвестным. Но если жестокие «вороны» и нашли в хижине порошок желтого цвета, то наверняка выбросили, приняв его за речной песок.

Дональдсон был опытным старым охотником, долгие годы провел в горах. Ставил ловушки и добывал волка, бобра, охотился также на медведей и лис. И каждый год сдавал шкурки в ближайшей фактории. Из жалости к сироте старый холостяк взял мальчика с собой и воспитывал как родного сына.

Образованием Бена занималась мать, и под ее руководством он успел ознакомиться всего лишь с одной книгой. Это была Библия, и мама читала Бену длинные отрывки из нее. И хотя сам он так и не научился толком писать и читать, мысли, высказанные в этой великой книге, запомнились и глубоко запали в душу. Отец учил его искать и промывать золото в лотке, но именно Дональдсон обучил всем премудростям жизни в дикой природе. Теперь Бен различал птиц по пению, знал, как называется каждая из них, умел выследить зверя по следу, научился держаться в седле и стрелять без промаха.

На охоте он познакомился с другими трапперами, индейцами из племени шайеннов, они, как и Дональдсон, тоже сдавали шкурки в факторию. И он узнал обычаи индейцев и их язык.

За два года до начала летней кампании 1876 года старик-охотник ушел в мир иной. Промахнулся, целясь в матерого бурого медведя, и обезумевший от ярости зверь задрал его до смерти. Бен похоронил своего приемного отца возле хижины в лесу, затем взял из нее все самое необходимое, а хижину сжег.

Старик Дональдсон всегда говорил: «Когда я уйду, малыш, бери все что хочешь. Все здесь твое». И он взял острый, как бритва, нож в кожаных ножнах, расписанных в шайеннской манере, охотничье ружье «шарпс» 1852 года выпуска в кожаном чехле. Взял также двух лошадей, седла, одеяла, запас вяленого мяса и муки. Больше ему и не нужно было. А потом спустился с гор в долину и поскакал на север, к форту Эллис.

Там он какое-то время охотился, объезжал диких лошадей, когда в апреле 1876 года в форт прибыл генерал Гиббон. Генерал набирал скаутов, знавших земли к югу от Йелоустона. Оплата была вполне приличной, и Бен Крейг согласился.

Вместе с колонной добрался он до истоков реки Танг, где состоялась встреча с генералом Терри; вместе с остальными поскакал уже в объединенной колонне назад, пока они вновь не вернулись к истокам реки Розбад. Здесь 7-му кавалерийскому полку под командованием генерала Кастера было приказано идти к югу, вверх по течению, и еще — найти людей, которые могли бы объясняться по-шайеннски.

У Кастера уже было два толмача из скаутов, владевших языком сиу. Один из них был чернокожим кавалеристом по имени Исайя Дормен, ему довелось жить в племени сиу. Другой, командир скаутов Митч Бойер, был полукровкой, полуфранцузом, полуиндейцем сиу. Но хотя шайенны всегда считались ближайшими родственниками и традиционными союзниками сиу, говорили они на совершенно разных языках. Крейг поднял руку, его тут же отвели к генералу Кастеру, который приказал ему присоединиться к 7-му кавалерийскому.

Гиббон также предложил Кастеру три дополнительных кавалерийских отряда под командованием майора Брисбина, но тот отказался. Терри предложил ему пулеметы Гэтлинга[28], но он отказался и от них. В состав выступившего от Розбад 7-го кавалерийского полка входили двенадцать рот, шесть белых скаутов, свыше тридцати скаутов индейцев, караван из фургонов и трое гражданских — в общей сложности 675 человек. В колонну входили также коновалы, кузнецы и погонщики мулов.

Кастер оставил свой полковой оркестр с Терри, а потому выступила колонна не под звуки его любимого военного марша, но под звонкое бряцание чайников, котелков, кастрюль и прочей утвари, гроздьями свисавшей с бортов фургонов. И Крейг то и дело задавался вопросом: каких таких индейцев генерал надеялся захватить врасплох? Шум, который поднимала колонна, пыль, взлетавшая из-под трех тысяч копыт, — все это можно было заслышать и завидеть за многие мили.

На протяжении тех двух недель, что они шли от Танг до ручья Розбад, Крейг имел возможность вдоволь наглядеться на знаменитый 7-й кавалерийский и его командира. И чем больше он видел и замечал, тем тоскливей становилось у него на сердце. Оставалось лишь надеяться, что они не столкнутся лицом к лицу с большим отрядом сиу и шайеннов, готовых драться не на жизнь, а на смерть. Но он опасался, что такое вполне может случиться.

Весь день колонна двигалась к югу, вдоль ручья Розбад, но ни одного индейца на этом пути они не видели. Однако время от времени ветер, дующий с востока, от прерий, заставлял лошадей нервничать, брыкаться, даже вставать на дыбы, и Крейг был уверен, что они зачуяли в этом ветре запах опасности. Сожженный лагерь не может долго оставаться незамеченным. Столб дыма, поднимающийся над прериями, виден за многие мили. Так что застать кого-либо врасплох не получится.

Ближе к вечеру, около четырех, генерал Кастер приказал колонне остановиться и разбить лагерь. Солнце уже начало клониться к далеким и невидным отсюда Скалистым горам. Палатки для офицеров поставили быстро. Кастер со своими приближенными предпочитал палатку-лазарет, самую просторную и удобную. Расставили складные столы и стулья, лошадей повели к ручью напиться, начали разводить костры и готовить еду.

Шайеннская девушка молча лежала на волокуше и смотрела в темнеющее небо. Она готовилась умереть. Крейг наполнил котелок свежей водой из ручья и принес ей. Она смотрела на него огромными темными глазами.

— Пей, — сказал он по-шайеннски. И поднес котелок с прохладной водой к губам. Губы разомкнулись. Она отпила глоток. Он поставил котелок рядом.

Когда сумерки сгустились, из второй роты прискакал гонец, он искал Бена Крейга.

Нашел и тут же умчался назад, докладывать. Минут десять спустя появился капитан Эктон. Его сопровождали сержант Брэддок, капрал и два солдата. Все они спешились и столпились вокруг волокуши.

Все скауты, приписанные к 7-му кавалерийскому полку, среди которых было шестеро белых, несколько крау и человек тридцать или около того арикара, образовывали довольно дружную и сплоченную группу с общими интересами. О местной жизни и обычаях они знали не понаслышке.

Вечерами, собравшись вокруг костров, они вели долгие беседы. Обсуждали офицеров, начиная с генерала Кастера и кончая командирами рот. Крейг был удивлен, насколько непопулярен генерал среди своих подчиненных. Его младшего брата, Тома Кастера, командующего третьей ротой, любили куда как больше, но самым ненавистным среди всех был капитан Эктон. Крейг разделял эти антипатии. Эктон был выходцем из богатой семьи, что жила на востоке, и стал военным уже после Гражданской войны. Типичный карьерист, он вот уже на протяжении десяти лет был тенью генерала Кастера. Тощий, с узким жестоким лицом и злобно поджатыми губами, он производил самое неприятное впечатление.

— Так, стало быть, сержант, — сказал Эктон, — это и есть ваша пленница? Давайте выясним, что она знает. Кажется, это вы говорите на языке этих дикарей? — обратился он к Крейгу. Скаут кивнул. — Пусть скажет, кто она такая, к какой группе принадлежит. И где находятся основные силы сиу. Валяйте, спрашивайте прямо сейчас!

Крейг склонился над девушкой. И заговорил на шайеннском, используя не только слова, но и жесты, ибо у равнинных индейцев словарный запас был ограниченным, и, чтоб смысл сказанного стал ясным, надо было подкреплять фразы жестикулированием.

— Скажи мне свое имя, девушка. Тебе не причинят вреда.

— Я зовусь Ветер, Который Говорит Тихо, — ответила она.

Военные стояли вокруг и слушали. Они не понимали ни слова, следили лишь за жестами девушки и скаута. Наконец Крейг поднялся:

— Она сказала, что звать ее Шепот Ветра, капитан. Она из северных шайеннов. Семья ее принадлежит к роду Высокого Лося. Именно их хижины сержант приказал стереть с лица земли сегодня утром. В деревне было десять мужчин, и все они, в том числе и ее отец, отправились охотиться на оленей и антилоп к востоку от Розбад.

— Ну а где сконцентрированы племена сиу?

— Она говорит, что не видела никаких сиу. Ее семья пришла с юга, из-за реки Танг. С ними были и другие шайенны, но неделю тому назад они расстались. Каждый пошел своей дорогой. Высокий Лось предпочитает охотиться один.

Капитан Эктон взглянул на перебинтованное бедро девушки, потом наклонился и сильно сдавил ее ногу пальцами. Девушка скрипнула зубами от боли, но не проронила ни стона.

— Это ее маленько взбодрит, — сказал Эктон. Сержант заржал. Крейг взял капитана за запястье и отвел его руку.

— Не поможет, капитан, — заметил он. — Она рассказала мне все, что знает. И если сиу нет на севере, откуда мы пришли, и нет на юге и на востоке, они могут быть только на западе. Так и передайте генералу.

Капитан Эктон выдернул руку с таким брезгливым видом, точно скаут был заразным. Затем выпрямился, достал из кармашка серебряные часы и глянул на циферблат.

— Генерал сейчас ужинает, — сказал он. — Я должен идти. — Похоже, он потерял всякий интерес к плененной девушке. — Сержант, когда совсем стемнеет, отведете ее в прерии и прикончите там.

— А вы не будете против, если мы прежде маленько позабавимся с этой шлюхой? — спросил сержант Брэддок. Мужчины одобрительно рассмеялись. Капитан Эктон взлетел в седло.

— Если честно, сержант, мне плевать, чем вы там будете с ней заниматься.

И с этими словами он ускакал к палатке генерала Кастера, расположенной в самом начале лагеря. Остальные последовали его примеру. Сержант Брэддок наклонился к Крейгу и заметил с грязным смешком:

— Береги ее, парень. Мы еще вернемся.

Крейг побрел к ближайшему фургону полевой кухни, взял тарелку с солониной, кукурузными лепешками и бобами, нашел короб из-под амуниции, уселся на него и стал есть. И тут ему вспомнилась мать, как пятнадцать лет тому назад она сидела и читала ему из Библии в сумеречном свете одинокой свечи. Вспомнил он и об отце, терпеливо промывающем лоток за лотком в надежде отыскать хотя бы крупинку золота. А потом он подумал о старике Дональдсоне, который всего лишь раз наказал его. Снял ремень и выпорол как следует за то что он, Крейг, жестоко обращался с попавшим в ловушку зверем.

Незадолго до восьми, когда над лагерем сгустилась тьма, он поднялся, вернул тарелку и ложку в фургон и подошел к волокуше. Девушке он ничего не сказал. Просто отвязал два шеста от луки седла и опустил их на землю.

А потом поднял девушку с земли и взвалил на спину лошади. И, сунув в руки поводья, указал в сторону прерий.

— Скачи! — сказал он.

Секунду-другую она молча смотрела на него. Тогда он сильно шлепнул лошадь по крупу, и та рванула вперед. Еще несколько секунд спустя они растворились во тьме, и лошадь, и девушка. Он знал, что эта выносливая низкорослая лошадка не подведет, найдет дорогу в просторах прерий и вывезет ее к своим, еще издалека учуяв знакомый запах. За всем происходящим наблюдали с расстояния футов пятидесяти несколько скаутов арикара.

Солдаты явились за ней в девять и были просто вне себя от ярости. Крейга держали двое солдат, а сержант Брэддок нещадно избивал его. Когда скаут потерял сознание и осел на землю, они подхватили его и поволокли в лагерь к генералу Кастеру. Тот сидел за столом перед палаткой, в свете нескольких масляных ламп и окружении самых близких офицеров.

Джордж Армстронг Кастер всегда был загадкой. В этом человеке самым непостижимым образом соединялись добро и зло, светлые и темные стороны души.

К светлым сторонам относились веселость, готовность посмеяться над самой незамысловатой шуткой, общительность, умение быть приятным в любой компании. К тому же он обладал неисчерпаемой энергией и выносливостью, жаждой знаний и стремлением участвовать в самых невообразимых проектах. Так даже во время военной кампании он отдал приказ отлавливать в прериях диких животных и отправлял их на восток, в зоопарки, всерьез увлекался также таксидермией. И, несмотря на частые походы, был всегда верен своей жене Элизабет, которую просто боготворил.

В молодости он много пил, но теперь превратился в трезвенника, отказывался даже от бокала вина за обедом. Сам никогда не ругался и не терпел, чтобы в его присутствии произносились бранные слова или непристойности.

Четырнадцать лет тому назад, еще во время Гражданской войны, он проявил такие отчаянные мужество и отвагу, продемонстрировав полное отсутствие страха, что очень быстро прошел путь от лейтенанта до генерал-майора. А потом, сколь ни покажется это парадоксальным, попросил понизить его до звания подполковника, лишь бы остаться командовать маленькой армией уже в послевоенное время. Он вел своих людей в самую гущу огня, но его ни разу не задела ни одна вражеская пуля. Он был героем для миллионов гражданских, но при этом не пользовался любовью и доверием со стороны даже самых приближенных к нему военных.

А все потому, что он был злопамятен и мстителен и никому никогда не прощал ни малейшей обиды или промаха. Сам ни разу не получив даже царапины, он в этой войне умудрился потерять больше солдат и офицеров убитыми и ранеными, чем любой другой командующий кавалерийским полком. Он не жалел своих людей и проявлял в боях безрассудство. Солдаты, как известно, не очень-то жалуют командиров, которые посылают их на верную смерть.

Во время войны с индейцами он ввел в полку телесные наказания, а потому и дезертиров у него было намного больше, чем у других командиров. 7-й кавалерийский таял просто на глазах, так как по ночам дезертиры, их еще называли «дроздами», бежали из полка чуть ли не толпами. И полк нуждался в постоянном пополнении рекрутами, но генерал проявлял мало интереса к их обучению и тренировкам, а потому умелых и опытных кавалеристов из них не получалось. Несмотря на долгие осень и зиму, проведенные в форте Линкольн, в июне 1876 года 7-й кавалерийский представлял собой довольно жалкое зрелище.

Кастеру также было свойственно огромное личное тщеславие, он обожал читать газеты с восхваляющими его статьями, если таковые удавалось раздобыть. Неординарная внешность тоже добавляла ему популярности: он носил желто-коричневый костюм из бычьей кожи и прическу из длинных темно-рыжих кудрей — так, во всяком случае, описывал генерала Марк Келлог, журналист, сопровождавший полк в походе.

И еще ему, как командиру, были присущи два весьма существенных недостатка, которые могли в любое время привести к гибели как его самого, так и его солдат. Во-первых, он постоянно недооценивал противника. Он пользовался репутацией великого борца с индейцами и верил в это заблуждение. Но истина состояла в том, что восемь лет тому назад, на реке Вашита в Канзасе, он стер с лица земли деревню шайеннов вместе с вождем по прозвищу Черный Котелок. Просто окружил спящих индейцев ночью и перерезал почти всех поголовно — и мужчин, и женщин, и детей. Недавно шайенны подписали новый мирный договор с белыми, и генералу казалось, что он теперь в безопасности.

Позже ему довелось участвовать в четырех мелких схватках с индейцами. Причем потери во всех он понес немалые. По сравнению с кровопролитными сражениями Гражданской войны эти стычки вряд ли заслуживали упоминания. Однако читателям на востоке страшно хотелось чего-нибудь героического. И уж тут на славу постарались журналисты: расписывали жестокость индейских воинов, называли их дикарями и сущими демонами. Был даже издан сборник газетных статей, превозносивших генерала до небес, а чуть позже — и его собственная книга под названием «Моя жизнь на Великих равнинах», что опять же немало посодействовало росту его популярности.

Второй недостаток заключался в том, что генерал Кастер никогда никого не слушал. В отряде на марше с ним шли опытные скауты, но он игнорировал одно их предупреждение за другим. Вот каков был человек, перед которым избитый Бен Крейг предстал вечером 24 июня.

Сержант Брэддок объяснил, что случилось, добавив, что предательству скаута были свидетели. Кастер, окруженный шестью офицерами, не сводил глаз с представшего перед ним мужчины. Он видел молодого человека, лет на двенадцать моложе его самого, высокого, почти шести футов росту, в костюме из бычьей кожи, с вьющимися каштановыми волосами на груди и пронзительно-синими глазами. Белый, даже не полукровка, как большинство здешних скаутов, но при этом на ногах мягкие кожаные мокасины, а не кавалерийские сапоги. А в косичку, свисающую с затылка, воткнуто бело-серое орлиное перо.

— Это очень серьезное обвинение, — заметил Кастер, когда Брэддок закончил. — Это правда?

— Да, генерал.

— И почему же вы так поступили?

Крейг рассказал о допросе, которому подверглась девушка, и о том, что собирались сделать с ней солдаты ночью. Кастер нахмурился и смотрел неодобрительно.

— Я такого в своем полку не потерплю, пусть даже речь идет о скво! — грозно рявкнул он. — Это правда, сержант?

Тут вмешался капитан Эктон, до этого стоявший за спиной у генерала. Говорил он очень гладко и убедительно. Сказал, что лично допрашивал пленницу. Что допрос был чисто словесным и велся через переводчика. Что никакого вреда или боли девушке причинено не было. И что, уходя, он будто бы распорядился не трогать ее, даже приставить к пленной охрану, чтобы наутро ее мог лично допросить сам генерал. А уж потом принять решение, что делать с ней дальше.

— Думаю, мой сержант может это подтвердить, — сказал он в конце.

— Да, сэр! В точности так оно и было, — рявкнул Брэддок.

— Что ж, — кивнул Кастер, — обвинение можно считать доказанным. Арестовать его и держать под стражей до суда. Пошлите за офицером военной полиции. Вы, Крейг, обвиняетесь в том, что дали девчонке убежать, и теперь она может предупредить наших врагов. Это предательство, и трибунал может приговорить вас к смертной казни.

— Она отправилась не на запад, — сказал Крейг. — Она поскакала на восток, чтоб найти свою семью, если, конечно, кто-то из них остался в живых.

— И все равно, это ничуть не помешает ей предупредить наших врагов, — сердито возразил генерал.

— Им и без того известно, где мы находимся, генерал.

— С чего это вы взяли?

— Да с того, что они шли за нами весь день.

Минут десять у палатки царила напряженная тишина. Явился офицер военной полиции, крупный, грубовато-добродушный ветеран по фамилии Льюис.

— Займитесь этим человеком, сержант. Поместите его под арест. И чтоб глаз с него не сводить! Завтра на рассвете состоится трибунал. Приговор будет вынесен и приведен в исполнение прямо на месте. Все!

— Но завтра воскресенье, день господень, — сказал Крейг.

Кастер призадумался.

— Вы правы. Грех вешать человека в воскресенье. Отложим казнь до понедельника.

Рядом с генералом стоял его адъютант, капитан Уильям Кук, канадец по происхождению, и добросовестно записывал каждое слово Кастера. Он уже начал даже прикидывать примерный план судебной процедуры. Позже эти бумаги будут найдены в его седельной сумке.

Тут вдруг к палатке подскакал один из скаутов, Боб Джексон. Вместе с ним были три скаута индейца из племени арикара и один крау. Они вышли в дозор на закате и только что вернулись. Джексон был наполовину белым, наполовину индейцем. Его сообщение заставило Кастера возбужденно вскочить на ноги.

Незадолго до захода солнца скаутам Джексона удалось обнаружить следы большого лагеря в прериях. О том, что он там находился, свидетельствовали округлые вмятины в земле, в местах, где стояли типи. Судя по следам, индейцы направились на запад, подальше от долины Розбад.

Кастер возбудился по двум причинам. Генерал Терри приказал идти вдоль русла ручья Розбад и одновременно предоставлял право действовать по собственному усмотрению, если вдруг поступит свежая информация. И она поступила. Теперь Кастер должен был самостоятельно выбрать стратегию и тактику, а если придется, то и план боя, не следуя чьим-либо приказам. Но еще сильней возбуждала вторая причина: похоже, им наконец удалось напасть на след основных сил сиу. В двадцати милях к западу, в соседней долине, протекала другая река, под названием Литл-Бигхорн. Она впадала в Бигхорн, а затем — в реку Йелоустон.

Через два-три дня объединенные силы под командованием Гиббона и Терри должны были достичь этого места и повернуть к югу, вниз по течению Бигхорн. И тогда сиу окажутся в западне, и они их просто раздавят.

— Свернуть лагерь! — прокричал Кастер, и его офицеры разбежались по вверенным им соединениям. — Выступаем сегодня, будем идти всю ночь. — Он обернулся к сержанту военной полиции: — Глаз с арестованного не спускать, сержант Льюис! Привяжите его лошадь к своей. И следуйте прямо за мной. Пусть сам увидит, что произойдет теперь с его друзьями.


Они шли всю ночь. Продвижение затрудняла пересеченная местность, особенно на выходе из долины, там дорога почти все время поднималась в гору. Люди и лошади начали уставать. У водораздела, в высшей точке между двумя долинами, они оказались перед самым рассветом в воскресенье 25 июня. Тьма стояла, хоть выколи глаз, зато над головой ярко сверкали звезды. Миновав водораздел, они наткнулись на маленький ручеек. Митч Бойер узнал в нем истоки ручья Денс-Эшвуд. Воды его стремились на запад, вниз по склону горы, чтобы уже позже, в долине, соединиться с водами Бигхорна. Колонна двинулась вдоль ручья.

Незадолго до рассвета Кастер приказал всем остановиться, но распоряжения разбить лагерь не давал. Усталые люди повалились на землю в надежде прихватить хоть пару часов сна.

Крейг и охраняющий его сержант Льюис скакали примерно ярдах в пятидесяти позади Кастера, составляя тем самым как бы часть авангарда. Крейг сидел верхом на своей лошади, но ружье «шарпс» и нож у него отобрал сержант Льюис. Ноги Крейга были связаны ремнями из сыромятной кожи и привязаны к подпруге седла. Руки связаны за спиной.

Перед рассветом Льюис, будучи человеком хоть и грубоватым, но не лишенным сострадания, развязал Крейгу ноги и позволил спешиться. Руки арестованного оставались связанными, но Льюис сам напоил его водой из фляги. Наступающий день снова обещал быть жарким.

Именно в этот момент Кастер принял первое свое ошибочное решение в тот день. Призвал своего заместителя капитана Фредерика Бентина и приказал ему, взяв три роты, немедленно отправиться к югу и проверить, нет ли там индейцев. Находясь на расстоянии всего нескольких ярдов, Крейг отчетливо слышал, как возражал командиру Бентин, самый опытный и профессиональный вояка в полку. Если впереди, на берегах ручья Бигхорн, их поджидают большие силы противника, то какой же смысл распылять свои силы?

— Приказ ясен? Выполняйте! — гаркнул генерал Кастер и отвернулся.

Бентин пожал плечами, ему ничего не оставалось, как повиноваться. И вот из шестисот бойцов, входивших в колонну Кастера, сто пятьдесят ускакали прочь и затерялись где-то между бесконечных холмов и долин этой дикой местности. То была совершенно сумасбродная затея.

Крейгу и сержанту Льюису так и не довелось узнать о том, что после нескольких часов бесплодных скитаний Бентин со своими вконец измотанными людьми и лошадьми вернулся в долину, но было уже слишком поздно, и никому помочь они уже не могли. Впрочем, это опоздание спасло им жизнь. Отдав приказ Бентину, Кастер распорядился снова свернуть лагерь, и 7-й полк двинулся вдоль ручья к реке.

Когда небо над горизонтом озарили первые лучи солнца, в колонну вернулись посланные в разведку скауты крау и арикара. В точке слияния ручья Денс-Эшвуд и реки им удалось обнаружить холм. Местность была им хорошо знакома. На холме росли высокие сосны, и вот один из индейцев взобрался на дерево и смог наконец обозреть всю долину.

Еще двое индейцев из племени арикара вскарабкались на то же дерево и увидели то же самое. Узнав, как собирается действовать дальше Кастер, они уселись на землю и затянули песню смерти.

Солнце поднялось и тут же стало сильно припекать. День обещал быть жарким. Ехавший впереди Крейга Кастер снял кожаный мундир, свернул его и закрепил сзади, на седле. И остался в синей хлопковой рубашке и широкополой кремовой шляпе, чтобы солнце не слепило глаза. Колонна приблизилась к холму, поросшему соснами.

Кастер въехал на него и поднес к глазам бинокль, посмотреть, что там впереди. Они находились на берегу ручья, примерно в трех милях от места слияния его с рекой. Затем он спустился с холма и начал совещаться с оставшимися офицерами, а по колонне поползли тревожные слухи. Генерал видел часть большой деревни сиу, над крышами типи поднимался дымок. Утро было в разгаре.

Через ручей, к востоку от реки, тянулись низкие горные хребты, они не позволяли рассмотреть всю долину. И однако же, Кастер нашел своих сиу. Сколько именно их там, он не знал и отказывался слушать предупреждения скаутов. И принял решение атаковать врага — то был единственный маневр в его лексиконе.

План битвы сводился к тому, что противника надо брать в клещи. Вместо того чтобы дождаться Терри и Гиббона, которые могли отрезать северный фланг противника, а самому заняться южным флангом, он решил разделить свои отряды пополам и нанести удар силами 7-го кавалерийского, вернее, того, что от него осталось.

Бен Крейг был по-прежнему привязан к лошади и ждал трибунала, который должен был состояться после битвы. И слышал, как генерал выкрикивает команды. Майору Маркусу Рено предстояло вести три роты и двигаться на запад. Там они должны были переправиться через реку, повернуть вправо и отрезать деревню с юга.

Одну роту Кастер оставил охранять караван с продуктами и боеприпасами. А с оставшимися пятью намеревался продвинуться к северу, перебраться через горный хребет и выйти к северным подступам, к деревне. Там он должен был продвинуться вдоль реки, переправиться через нее и атаковать сиу. Он был твердо уверен, что тремя ротами Рено и пятью под собственным руководством он вполне может взять индейцев в клещи и разгромить их.

Крейг не знал, что скрывалось там, за пологими хребтами, зато он достаточно хорошо изучил поведение скаутов-индейцев из племен крау и арикара. Те знали и поэтому готовились умереть. А видели они несметные силы сиу и шайеннов, собравшиеся в одном месте, такого скопления индейцев прежде не доводилось видеть никому из них. Шесть огромных племен объединились для совместной охоты и разбили лагерь у западного берега реки Литл-Биг-хорн. Там было от десяти до пятнадцати тысяч индейцев, стекшихся на эту равнину из разных мест и племен.

Крейг знал, что у равнинных индейцев мужчина в возрасте от пятнадцати до сорока лет обязан быть воином. Стало быть, одна шестая этого огромного поселения состоит из воинов. Их там никак не меньше двух тысяч, и они не из тех, кто безропотно позволит увести себя в резервацию. Тем более что настроились на охоту, зная, что эти края так и кишат дичью, оленями и антилопами.

Но что гораздо хуже — и никто пока что не знал об этом, — неделю тому назад индейцы повстречались с отрядом генерала Крука и наголову разбили его. И совсем перестали бояться солдат в синей униформе. И не разошлись на охоту, как поступил накануне Высокий Лось со своими людьми. Весь вечер 24 июня они праздновали победу над Круком.

Причина недельной отсрочки празднования была проста. Согласно традиции, неделю полагалось скорбеть по погибшим в битве с Круком, которая произошла 17 июня, так что праздник мог состояться только вчера. И вот утром 25 июня индейцы отходили от плясок и возлияний, сопровождавших весь вчерашний вечер. На охоту не пошли, боевую раскраску с тел смыть не успели.

Но, даже не зная всего этого, Крейг подозревал, что столкновение будет нешуточным. Это вам не спящая деревенька возле Вашита. Лишь в начале первого генерал Кастер наконец разделил свои силы в последний раз.

Скаут видел, как майор Рено со своими людьми ускакал к переправе. Командир второй роты капитан Эктон покосился на скаута, которого, в сущности, приговорил к смерти. На тонких губах его заиграла насмешливая улыбка, и он ускакал прочь. Ехавший следом за ним сержант Брэддок злорадно оскалился, глядя на Крейга, и последовал за своим командиром. Через два часа оба они будут мертвы, а остатки трех разбитых наголову рот майора Рено закрепятся на холме и станут оказывать отчаянное сопротивление в надежде продержаться до прибытия Кастера. Но Кастер так и не придет им на подмогу, два дня спустя их спасет генерал Терри.

Крейг наблюдал за тем, как еще сто пятьдесят солдат отправились вниз по ручью, силы таяли прямо на глазах. Сам он хоть и не был солдатом, но не слишком верил в этих вояк. Полк Кастера на тридцать процентов состоял из новобранцев, толком обучиться чему-либо они просто не успели. Кое-кто вообще еле держался в седле, а что будет, когда начнется бой и лошади станут шарахаться из стороны в сторону? Да и с ружьями они управлялись плохо.

Другие сорок процентов, прослужившие дольше, ни разу не сделали ни единого выстрела по индейцу, ни разу не сталкивались с ними в бою, а многие так вообще не видели ни одного представителя этой расы — ну разве что смирными и загнанными в резервацию. «Любопытно знать, — подумал Крейг, — как же они прореагируют, увидев, что на них накатывает целая орда испускающих грозный вой раскрашенных индейцев, которым нечего терять и которые будут до последней капли крови защищать своих детей и женщин?» На этот счет у него были самые мрачные предчувствия, и они вскоре оправдались.

И наконец, был еще один, последний фактор, и он знал, что Кастер всегда отказывался прислушаться к нему. Вопреки расхожим легендам равнинные индейцы считали жизнь священной и ценили ее недешево. Даже на тропе войны всячески старались избежать тяжелых потерь, а потеряв двух-трех своих лучших воинов, предпочитали оторваться от противника и уйти. Но ведь Кастер собирался напасть на их родителей, жен и детей. В таких случаях само понятие о чести запрещает мужчинам отступать. Индейцы будут сражаться до последнего, пока не перебьют всех белых. Пощады от них не жди.

Когда пыль, поднятая копытами лошадей из отряда Рено, растаяла вдали, Кастер приказал фургонам стоять на месте, придав им в охрану одну из шести оставшихся у него рот. И вот вместе с пятью ротами двинулся к северу, к долине, скрытой за грядами холмов, где были сосредоточены главные силы индейцев, чего он тогда еще не знал. Уже трогая лошадь с места, он крикнул сержанту военной полиции:

— Бери арестованного и вперед, за нами! Пусть посмотрит, как мы расправляемся с его дружками!

А затем развернулся и поскакал. За ним последовал остаток 7-го кавалерийского в составе пяти рот обшей численностью двести пятьдесят человек. Крейг понял, что Кастер просто не осознает опасности — мало того, что распылил силы, так еще тащит за собой троих гражданских, полюбоваться представлением. Среди них был тощий очкарик-журналист Марк Келлог. Мало того, Кастер взял с собой двух родственников, за судьбы и жизнь которых нес ответственность. Одним был его младший брат, девятнадцатилетний Бостон Кастер, другим — шестнадцатилетний племянник по имени Оти Рид.

Тропа была узкой, и мужчины скакали по двое, таким образом процессия растянулась на добрые полмили. Вслед за Кастером ехал его личный адъютант, капитан Кук, за ним — дневальный генерала, рядовой Джон Мартин, являвшийся одновременно полковым горнистом. Настоящее имя его было Джузеппе Мартино; выходец из Италии, он некогда служил старшим лакеем у самого Гарибальди и до сих пор еще слабо владел английским. Сержант Льюис и привязанный к лошади Крейг держались примерно в тридцати футах от Кастера.

Въехав в горы, но еще не достигнув вершин, они, повернувшись в седлах, могли видеть, как майор Рено со своими людьми переправляется через реку Литл-Бигхор. В этот момент, заметив мрачные лица скаутов крау и арикара, Кастер предложил им повернуть обратно. Второго приглашения они ждать не стали. Тут же развернули лошадей и ускакали прочь. Это спасло им жизнь.

Так отряд проскакал примерно три мили, и вот они уже достигли вершины, откуда наконец можно было увидеть всю долину. Сержант Льюис придержал лошадь, и Крейг услышал, как он тихо ахнул, а потом пробормотал: «Святый боже!..» Внизу по берегу реки раскинулся целый океан типи. Даже с этого расстояния Крейг отчетливо различал форму жилищ и раскраску, говорившую о принадлежности к разным племенам. Всего он насчитал шесть отдельных деревень.

Путешествуя, равнинные индейцы двигались обычно колоннами, одно племя за другим. А останавливаясь лагерем, возводили отдельные деревни исходя из племенного принципа. Лагерь протянулся вдоль берега длинной узкой полосой, шесть деревень были расположены кругообразно, и к отдельным типи подступала вода.

Индейцы шли на север, но несколько дней тому назад им пришлось остановиться. Честь разбить лагерь первыми была предоставлена северным шайеннам, а потому их деревня располагалась ближе к северному окончанию этого громадного поселения. Рядом с ними остановились их ближайшие союзники, сиу оглала. Вслед за оглала шли сиу сан-арк, а уже затем — племя «черноногих». Предпоследними к югу разбили свой лагерь миниконжу, а на самом южном краю, где и собирался атаковать индейцев майор Рено, стояла деревня хункапа, вождем и шаманом которых являлся прославленный сиу Сидящий Бык.

Были там и другие, более мелкие племена, примостившиеся рядом с ближайшими родственниками: санти, брюле, ассинибойн сиу. И теперь солдаты 7-го кавалерийского видели то, чего не могли видеть прежде из-за гор. А именно, что атака майора Рено на южный фланг, где обосновались хункапа во главе с Сидящим Быком, будет просто самоубийством. Индейские воины толпами выбегали из типи, многие тут же вскакивали на лошадей и находились при полном вооружении и в самом воинственном состоянии духа.

Было уже почти два часа дня. Отряд Рено быстро и умело окружили с левого фланга конные воины и, не входя с ним в прямое столкновение, начали оттеснять от прерий назад, к берегу реки, через которую солдаты только что переправились.

Многие из солдат спешились и побежали в лес, другие не могли справиться с обезумевшими от страха лошадьми, и те их просто-напросто сбросили. Новобранцы теряли ружья, которые хункапа тут же с радостью подбирали. Через несколько минут остаткам отряда пришлось переправляться обратно через ту же реку и искать убежища на вершине высокого холма, где они затем в течение полутора суток держали осаду.

Генерал Кастер оглядел раскинувшуюся перед ним долину, и находившийся всего в нескольких ярдах Крейг внимательно следил за выражением лица этого «великого победителя» индейцев. Теперь в лагере остались лишь женщины и дети, воинов видно не было. И этот факт приятно удивил Кастера. Крейг слышал, как он отдал приказ столпившимся вокруг него командирам: «Сейчас спускаемся, переправляемся через реку, и лагерь наш!»

Затем он подозвал к себе капитана Кука и продиктовал послание. Адресовалось оно капитану Бентину, который с самого утра ускакал в прерии. В записке говорилось: «Возвращайтесь. Немедленно. Большая деревня. Прихватите пакеты». Под пакетами имелись в виду запасы амуниции. И он отдал записку горнисту Мартино, которому тоже посчастливилось выжить и поведать затем всю эту историю.

Итальянец, по счастливой случайности, так и не нашел Бентина, видно, этот хитрый офицер предпочел затеряться в прериях. А потому ему пришлось вернуться обратно, к ручью, и в конце концов он оказался на холме, где держали осаду люди Рено. Теперь сообщить о своей неудаче обреченному Кастеру он просто не мог. Мартино ускакал выполнять задание, и Крейг, развернувшись в седле, долго провожал его взглядом. И заметил еще кое-что интересное: человек двадцать пять солдат из роты капитана Йетса развернулись и пустились наутек без всякого на то приказа. И никто не пытался их остановить. Крейг снова покосился на Кастера. Неужели этот напыщенный павлин так до сих пор ничего и не понял?

Генерал привстал в стременах, приподнял над головой красивую кремовую шляпу и крикнул: «Ура, ребята, вперед! Считай они уже у нас в руках!»

То были последние слова командира, которые услышал скачущий прочь итальянец, позже он доложил об этом комиссии по расследованию. Крейг впервые заметил, что, как это бывает у многих мужчин с тонкими рыжими волосами, у Кастера в его тридцать шесть уже наметилась на макушке лысина. У индейцев он носил прозвище Длинные Волосы, но перед началом летней кампании коротко остриг их. Возможно, именно по этой причине скво из племени оглала позже не признают в нем погибшего военачальника белых, а их воины сочтут, что с него не стоит снимать скальп.

Выкрикнув эту команду, Кастер пришпорил коня и помчался вперед, за ним последовали оставшиеся под его началом 210 человек. Дорога полого шла под уклон, к берегу реки, и спуск не представлял особых трудностей. Примерно через полмили колонна начала сворачивать влево, рота за ротой, продолжая спускаться к реке, чтоб тут же атаковать. И в этот момент деревня шайеннов вдруг словно взорвалась.

Казалось, кто-то потревожил осиное гнездо, и индейские воины слетались тучами. Голые до пояса, в боевой раскраске, выкрикивающие на высоких пронзительных нотах свой боевой клич «Йип, йип, йип!», мчались они к реке, с плеском бросались в нее и тут же оказывались на противоположном, восточном берегу, куда подходили силы белых. Всадники в синих униформах застыли в растерянности и ужасе.

Скакавший рядом в Крейгом сержант Льюис резко послал лошадь вперед, и скаут услышал, как он снова пробормотал: «Боже святый!» Оказавшись примерно на середине реки, они увидели, как шайенны спешиваются и бегут к воде, ныряют в густые травяные заросли, становясь невидимками, пробегают там несколько ярдов и выныривают снова, но уже в другом месте. Вокруг кавалеристов начали падать первые стрелы. Один их них зарылся лицом в лошадиную гриву, пытаясь укрыться от стрел, но обезумевшее от страха животное с пронзительным ржаньем встало на дыбы и сбросило своего всадника.

— Спешиться! Лошадей назад!

Команда последовала от Кастера, и повторять ее не было нужды. Мужчины попрыгали с седел, из каждой роты было выделено по нескольку человек, которые брали лошадей под уздцы и пытались увести назад, спрятать за гребнем холма. Но вскоре к ним присоединились всадники, которых перестали слушаться лошади, уже давно почуявшие ненавистный запах индейцев. И вся эта конная масса постепенно отступила. Крейг с Льюисом продолжали наблюдать, не слезая со своих лошадей. Первая атака захлебнулась, настало затишье. Но впечатление было обманчиво. Индейцы и не думали отступать, просто рассредоточились в попытке окружить противника.

Позже говорили, что сиу полностью разгромили Кастера в тот же день. Но это не совсем так. Шайенны пошли в лобовую атаку. Их ближайшие родственники, сиу оглала, предоставили шайеннам честь первыми защитить свою деревню, на которую и намеревался прежде всего напасть Кастер. Но при этом они активно помогали им и постепенно окружали противника с флангов, стараясь отрезать им всякую возможность к отступлению. Крейг видел, как оглала подползают в высокой траве слева и справа. И вот через двадцать минут люди Кастера были полностью окружены. Пули и свистящие стрелы стали падать все ближе. Одному из всадников стрела вонзилась прямо в горло, и он рухнул на землю, хрипя и захлебываясь кровью.

У индейцев имелись ружья, среди которых попадались даже совсем старые, еще кремниевые, но в целом огнестрельного оружия у них было не так уж много. Зато к концу дня они стали обладателями целого арсенала из новеньких «спрингфилдов» и «кольтов». Индейцы предпочитали луки со стрелами, у этого вида оружия были свои преимущества. Во-первых, стреляли они бесшумно, а потому не выдавали местонахождения индейца. Многие кавалеристы погибли в тот день от вонзившейся в грудь стрелы, так и не успев заметить, откуда к ним пришла смерть. Во-вторых, индейцы выпускали в воздух почти вертикально целые тучи стрел, которые затем обрушивались на противника и страшно пугали лошадей. За первый же час примерно дюжина всадников погибла от этих падающих стрел. А лошади так просто взбесились. Рвали поводья, сбрасывали всадников и мчались куда глаза глядят. Другие, не задетые стрелами, следовали их примеру. Далеко не все люди Кастера были перебиты, лошадей у них не осталось, и вместе с ними улетучилась и последняя надежда на спасение. И тут солдат охватила паника, распространявшаяся со скоростью лесного пожара. Несколько ветеранов-офицеров пытались как-то образумить своих подчиненных, но контроль над ними был уже полностью потерян.

Вождем шайеннской деревни был Маленький Волк, но его в момент атаки там не оказалось. И когда он вернулся в лагерь, битва вот уже час как закончилась, и его стали упрекать в том, что он в ней не участвовал, не вел своих воинов вперед. Упреки эти были не совсем справедливы. Именно Маленький Волк возглавлял отряд скаутов, следующий по пятам за колонной Кастера до реки Розбад и затем — к берегам Литл-Бигхорн.

В его отсутствие лидерство перешло к первому заместителю, воину из племени южных шайеннов по имени Хромой Белый. Было ему где-то под тридцать, и ни хромым, ни белым этот индеец вовсе не был. Когда группа из тридцати солдат под командованием офицера пыталась прорваться к реке, он вышел на них один, сломил их моральный дух и погиб в этой неравной схватке, как настоящий герой. Ни одному из тридцати солдат так и не удалось прорваться к реке и спастись. Видя все это, их товарищи потеряли последнюю надежду остаться в живых.

Находившиеся на вершине холма, Крейг и Льюис слышали, как молились и плакали солдаты, прощаясь с жизнью. Какой-то солдатик, совсем еще мальчишка, не выдержал напряжения и, ревя во весь голос, точно младенец, прорвался через окружение. Взбежал вверх по холму в надежде захватить одну из оставшихся лошадей. Но через секунду в спину ему вонзились сразу четыре стрелы, и он, скорчившись, рухнул на землю и больше не поднимался.

Противник приближался, и мимо Крейга и Льюиса просвистело несколько стрел. Чуть ниже, на склоне холма, все еще оставалось от пятидесяти до ста солдат, но больше половины из них были ранены стрелой или пулей. Изредка какой-нибудь индейский воин взлетал в седло и мчался среди беспомощных и не оказывающих никакого сопротивления солдат, стрелял наугад в самую гущу и уходил целым и невредимым, но покрытым славой. И еще отовсюду доносились пронзительные крики индейцев.

Солдатам казалось, что это воинственный клич. Но Крейг знал, что это не так. Этим угрожающим кличем индейцы приветствовали собственную смерть. Как бы доверяли тем самым свои души вездесущим духам.

Но что окончательно добило в тот день 7-й кавалерийский полк, так это страх попасть в плен и подвергнуться пыткам. Солдаты наслышались самых невероятных историй о том, в каких муках умирают взятые индейцами пленные. В большинстве своем то был чистой воды вымысел.

У равнинных индейцев вообще не было принято брать пленных. Но противник мог сдаться с честью, потеряв половину своих людей. Через час с небольшим как раз столько и потерял Кастер. Но по индейским законам, если в этом случае враг продолжает сопротивляться, его следует добить, уничтожить до последнего человека.

А если враг все же попадал в плен, то подвергнуть пыткам его могли лишь в двух случаях: признав в нем человека, некогда давшего клятву не идти против индейцев этого племени и нарушившего ее, или же если он проявил в битве трусость. Считалось, что у такого воина отсутствует честь.

Восстановить утраченную честь, по понятиям сиу и шайеннов, можно было, лишь пройдя через муки и проявив храбрость и стоицизм. Лжецу или трусу предоставлялся такой шанс, их ждало испытание болью. Кастер некогда поклялся шайеннам, что никогда больше не будет с ними воевать. Две скво из этого племени в конце концов опознали Кастера среди павших и проткнули ему, уже мертвому, барабанные перепонки железным шилом — чтоб в следующий раз лучше слышал, что сам говорит.

И вот сиу и шайенны сомкнули кольцо, и среди оставшихся в живых солдат началась паника. Бездымного оружия в те дни еще не изобрели, и весь холм затягивала плотная пелена серого порохового дыма, а в ней метались раскрашенные фигурки индейцев. Воображение подскажет вам остальное. Многие годы спустя один английский поэт напишет:

Ты ранен и брошен на афганском плато,
Добить тебя враг подползает за то,
Что ты просто солдат.
Так жми на курок, и стреляй в висок,
И уйди к богу в рай, как солдат!

Ни одному из оставшихся на холме не было суждено услышать эти стихи Киплинга, но они поступили именно так, как он написал. Крейг услышал, как раздались первые выстрелы — это раненые солдаты решили избавить себя от плена и пыток. Он обернулся к Льюису.

Сержант с побелевшим как мел лицом по-прежнему находился в седле, лошади их стояли рядом. Путь к бегству был отрезан: внизу, у подножия холма, так и кишели оглала.

— Сержант, вы же не допустите, чтоб меня прикончили, как связанную свинью! — взмолился скаут.

Секунду-другую Льюис колебался, затем соскочил с лошади, достал нож и перерезал веревки на ногах Крейга.

А уже в следующую секунду произошли сразу три вещи. Две стрелы, выпущенные с расстояния не более сотни футов, вонзились в грудь сержанта. Зажав в руке нож, он изумленно смотрел на них, потом колени у него подогнулись, и он рухнул на землю лицом вниз.

Из высокой травы вдруг вынырнул сиу, прицелился в Крейга из старинного кремниевого мушкета и выстрелил. Но, видно, он заложил слишком много пороха. Мало того, он совершил еще более фатальную ошибку: забыл вынуть шомпол. Казенная часть мушкета с грохотом взорвалась, правая рука индейца превратилась в кровавое месиво. Если б он стрелял с плеча, ему наверняка бы снесло голову, но он стрелял с бедра.

Казенная часть отлетела от ствола, точно гарпун. Крейг находился лицом к индейцу. Кусок металла вонзился его лошади прямо в грудь, проник до самого сердца. Несчастное животное повалилось на землю. Крейг, руки у которого до сих пор оставались связанными, извернулся всем телом, чтоб она не придавила его. Он упал на спину, ударился затылком о камень и потерял сознание.

Через десять минут погиб последний белый солдат Кастера. Скаут не видел, как это произошло, но развязка наступила быстро. За одну минуту сиу перебили последнюю дюжину оказывающих сопротивление белых, и Вездесущий Дух тут же унес их прочь. На деле же большинство из солдат прибегли к помощи ружей и «кольтов». Некоторые добивали раненых товарищей, а потом кончали жизнь самоубийством.


Крейг пришел в себя и почувствовал, что голова у него раскалывается от боли, а перед глазами все плывет. Затем он понял, что лежит на боку, прижавшись щекой к земле, и что руки у него связаны за спиной. Перед глазами двоились и раскачивались высокие зеленые травинки. Затем в голове немного прояснилось, и он услышал чью-то мягкую поступь, возбужденные голоса вокруг, изредка раздавался торжествующий крик. В глазах тоже прояснилось.

По склону холма мелькали ноги, обутые в мягкие мокасины, воины сиу искали и собирали трофеи. Один из них, должно быть, уловил на себе взгляд Крейга. Радостный возглас — и чьи-то сильные руки подхватили его под мышки и рывком поставили на ноги.

Его окружили четыре индейских воина — лица раскрашены и искажены яростью. Вот один из них вскинул палку с привязанным к ней камнем, явно намереваясь размозжить ему череп. В ту долю секунды, что Крейг ждал смерти, перед ним успела пронестись вся его недолгая жизнь. И еще он подумал: что же ждет его там, по ту сторону земного существования? Но удара так и не последовало. Он услышал голос: «Стой!»

Поднял глаза. Мужчина, остановивший индейца, сидел верхом на лошади и находился футах в десяти. Заходящее солнце освещало его со спины, и Крейг видел лишь силуэт.

Голова непокрыта, волосы темным плащом падают на спину и плечи. У всадника не было ни копья, ни томагавка. Значит, не шайенн.

Лошадка, на которой сидел мужчина, сместилась на фут в сторону, теперь солнце освещало его сбоку. Тень всадника надвинулась на Крейга, и тот смог разглядеть его уже более отчетливо.

Лошадка не была пегой в отличие от большинства индейских пони. Нет, шкура у нее отливала медно-рыжим блеском, такую масть тут называли золотой оленьей. Крейг был немало наслышан об этих лошадях.

Мужчина, сидевший на ней, был гол, если не считать набедренной повязки и мягких мокасин на ногах. Одет, как простой воин, но осанка и манеры выдавали в нем вождя. И еще Крейг заметил, что к левой его руке не был привязан щит, это означало, что воин пренебрегает опасностью. Зато в той же руке он сжимал каменную пращу. Стало быть, сиу.

Боевая праща индейцев была грозным оружием. Палка восемнадцати дюймов в длину заканчивалась рогатиной. В эту рогатину вставлялся гладкий камень размером с крупное гусиное яйцо. Крепился он там с помощью ремней из сыромятной кожи, которые предварительно замачивали в воде. Затем на солнце кожа высыхала, сжималась и крепко держала камень. Удар таким орудием мог размозжить руку, плечо, сломать ребра, раскроить человеческий череп, будто орех. Но применять его можно было только с близкого расстояния, что делало еще больше чести воину.

Мужчина заговорил снова, и Крейг понял, что говорит он на наречии оглала, родственном сиу языке, который был неплохо знаком скауту.

— Зачем связали этого белого?

— Мы этого не делали, Великий Вождь. Нашли его уже связанным. Это сделали его люди.

Взгляд темных глаз упал на обрывки веревок, которые все еще находились на лодыжках Крейга. Сиу заметил их, но промолчал. А потом сел на землю и впал в задумчивость. Грудь и руки его были разрисованы белыми кружками, символизирующими градины, от уха к подбородку в шрамах от пуль тянулась черная зигзагообразная линия, изображавшая молнию. Никаких других рисунков на теле у него не было, но Крейг уже понял, кто перед ним. Легендарный вождь оглала по имени Неистовый Конь. Он правил этим племенем вот уже двенадцать лет и был известен своим бесстрашием, бескорыстием и почти мистической силой.

С реки потянуло прохладным ветерком, вечерело. Ветер растрепал волосы вождя, высокие травы зашелестели, белое орлиное перо, украшавшее прическу скаута, опустилось ему на плечо. Неистовый Конь заметил и это. Перо было знаком особой чести у шайеннов.

— Он будет жить, — приказал вождь. — Отведите его к Сидящему Быку, пусть сам с ним разберется.

Воины были разочарованы, но повиновались. Крейга снова поставили на ноги и повели вниз, к реке. Только теперь смог он по-настоящему оценить масштабы кровопролития.

Склон холма был покрыт телами убитых, лежали они в тех позах, в каких застигла их смерть. Двести десять бойцов из пяти рот, не считая скаутов и дезертиров. Индейцы отобрали у них все, что могло представлять хоть какую-то ценность, а затем изувечили тела умерших. Шайенны обычно отрезали ноги, чтоб покойный не смог преследовать их на том свете. Сиу разбивали лица и черепа камнями. Индейцы других племен отрубали руки, ноги и головы.

Ярдов через пятьдесят скаут увидел тело Джорджа Армстронга Кастера. Генерал лежал абсолютно голый, не считая белых хлопковых носков, тело отливало под солнцем мраморной белизной. Он остался неизувеченным, если не считать проколотых барабанных перепонок; таким позже и найдут тело генерала люди Терри.

Из карманов и седельных сумок извлекалось все подчистую. Прежде всего забирали оружие и боеприпасы. А уже затем — табак, кошельки, часы в стальных корпусах, очки, фляги, портмоне с семейными фотографиями, любой из этих предметов, даже совсем ненужный и незначительный, считался трофеем. Затем шли головные уборы, обувь, ремни и униформа. Склон холма кишел воинами и подоспевшими на помощь скво.

На берегу реки стояли индейские пони. Крейга заставили сесть на одного из них, и вот он в сопровождении эскорта из четырех индейцев поскакал через Литл-Бигхорн к западному ее берегу. Затем они ехали через деревню шайеннов, и из типи выскакивали женщины и выкрикивали оскорбительные слова в адрес оставшегося в живых белого, но, завидев орлиное перо, тут же замолкали. И недоумевали: кто же он, друг или предатель?

Группа проскакала через лагеря сан-арков, затем миниконджи и вот, наконец, достигла деревни хункпапа. Тут царило небывалое возбуждение.

Этим индейцам не довелось сразиться с Кастером на холме; они встретили и оттеснили отряд майора Рено, остатки которого успели перебраться через реку и держали теперь оборону на вершине горы, где к ним присоединился Бентин. И солдаты недоумевали, отчего это Кастер не спешит им на выручку?

«Черноногие», миниконджи и хункпапа носились по лагерю, похваляясь трофеями, отобранными у убитых солдат Рено. То там, то здесь видел Крейг белокурый или рыжий скальп, которыми размахивали индейские воины. И вот в окружении крикливых скво достигли они типи, где обитал великий вождь, шаман и лекарь Сидящий Бык.

Эскорт из оглала объяснил вождю, что приказал Неистовый Конь, передал ему пленника и ускакал прочь, чтобы продолжить поиски трофеев на холме. Крейга, грубо подтолкнув в спину, заставили войти в типи, где оставили на попечении двух престарелых скво, вооруженных огромными ножами.

На улице уже давно стемнело, когда наконец за ним послали. В типи ворвались не меньше дюжины вооруженных воинов и вывели его. Кругом по всему лагерю пылали костры, и в красноватых отблесках пламени воины выглядели особенно грозно. Но в целом воинственное настроение уже улетучилось, несмотря на то, что примерно за милю, из-за реки, доносились одиночные выстрелы. Это означало, что сиу не оставили своих попыток штурмовать высоту, на которой укрепились остатки отряда Рено.

В целом в этой битве сиу приняли участие в тридцати с лишним схватках. В них было задействовано около тысячи восьмисот индейцев, враг был разгромлен, и теперь началось оплакивание павших. Вдовы и матери опускались на колени перед телами убитых мужей и сыновей и готовили их к Великому Путешествию.

В центре деревни хункпапа горел один огромный костер, вокруг него собрались вожди, ближайшие советники Сидящего Быка. Самому Быку в ту пору едва исполнилось сорок, но выглядел он значительно старше. А лицо оттенка красного дерева казалось еще темней в отблесках пламени и было прорезано глубокими морщинами. Говорили, будто бы его, как и Неистового Коня, однажды посетило пророческое видение, и теперь он знал не только будущее своего народа, но и судьбу буйволов, пасущихся на Великих равнинах. Видение было безрадостным: все индейцы и все быки были стерты с лица земли одним белым человеком, после чего вождь возненавидел всех представителей этого племени.

Крейг стоял слева, футах в двадцати от него. Вожди долго разглядывали его. Затем Сидящий Бык отдал какой-то приказ, которого скаут не понял.

Один из воинов достал из ножен нож и зашел к нему за спину. Крейг приготовился распрощаться с жизнью.

Но нож один махом рассек веревки, стягивающие его запястья. Впервые за сутки он мог пошевелить кистями и пальцами и обнаружил, что они не слушаются его вовсе — затекли. Но кровообращение начало восстанавливаться, и вскоре скаут почувствовал боль. Лицо его при этом оставалось неподвижным.

Сидящий Бык заговорил снова, на этот раз с ним. Крейг не понял, но отвечал по-шайеннски. Вокруг послышался удивленный ропот. Один из вождей, по имени Две Луны, заговорил с ним по-шайеннски.

— Великий вождь спрашивает, за что белые привязали тебя к лошади и связали руки за спиной.

— Я их оскорбил, — ответил скаут.

— Сильна ли была их обида? — Весь остальной допрос переводил Две Луны.

— Вождь синих мундиров хотел меня повесить. Завтра.

— Что ты им сделал?

Крейг задумался. Брэддок разрушил лагерь Великого Лося, неужели это было только вчера? И он подробно рассказал о том, что там случилось, и закончил тем, что его приговорили к повешению. От внимания его не укрылось, как Две Луны кивнул при упоминании о типи Высокого Лося. Они уже знали. Две Луны исправно перевел все сказанное им на сиу. Когда с этим было покончено, вожди начали совещаться. Затем Две Луны обратился к одному из своих людей.

— Скачи в нашу деревню. И приведи сюда Высокого Лося и его дочь.

Индеец вскочил на лошадь и отправился выполнять поручение. Сидящий Бык возобновил допрос:

— Как получилось, что ты пошел войной на Красных Людей?

— Мне сказали, что во всем виноваты сиу, сбежавшие из резерваций в Дакоте. И солдаты вовсе не собирались убивать их. До тех пор, пока генерал Длинные Волосы не взбесился.

Вожди снова принялись шумно обсуждать услышанное.

— Так Длинные Волосы был здесь? — спросил Две Луны. Только сейчас Крейг понял, что индейцы даже не знали, с кем сражались.

— Да, он был на том холме, за рекой. Он убит.

Вожди снова зашептались, затем воцарилась тишина. Совет вождей — дело серьезное, и излишняя спешка тут совершенно ни к чему. Примерно через полчаса Две Луны спросил:

— Почему ты носишь это белое орлиное перо?

Крейг объяснил. Десять лет тому назад, когда ему было четырнадцать, он присоединился к группе молодых шайеннов, и они отправились на охоту в горы. Индейцы были вооружены луками и стрелами, Крейгу же Дональдсон разрешил взять охотничье ружье «шарпс». И тут неожиданно на них напал старый медведь гризли. Зубов в пасти этого «ветерана» почти не осталось, но в когтистых лапах сохранилась сокрушительная сила — одним ее взмахом он мог убить человека. Медведь выскочил на них из чащи с грозным рыком.

В этот момент один из индейцев, сидевший за спиной у толмача, перебил рассказчика:

— Помню эту историю. Это случилось в деревне моего двоюродного брата.

Нет ничего лучше, чем, сидя у ночного костра, рассказывать страшные и поучительные истории.

Крейга попросили продолжить, и сиу, вытягивая шеи и стараясь не пропустить ни слова, слушали его повествование в переводе индейца по имени Две Луны.

— Медведь надвигался на нас, как гора, причем на удивление быстро. Шайенны разбежались и попрятались за деревьями. Но маленький белый охотник тщательно прицелился и выстрелил. Пуля просвистела совсем рядом с мордой зверя и вонзилась ему в грудь. Тогда гризли поднялся за задние лапы и стал казаться высоким, как сосна. Он умирал, но не желал сдаваться и шел прямиком на своего обидчика. Тогда белый охотник вставил новый патрон. И выстрелил еще раз. Вторая пуля угодила прямо в широко раскрытую пасть, прошла в голову и вышибла зверю мозги. Медведь сделал еще шаг и ткнулся носом в землю. Кровь и слюна забрызгала колени юного охотника. Но тот не шевельнулся.

Юноши послали гонца в деревню, и вскоре им на подмогу явились воины с волокушей. И стали разделывать монстра, чтоб сделать затем из его шкуры одеяло для отца моего двоюродного брата. А потом устроили большой пир и дали белому новое имя: Убивает Медведей Без Страха. И еще подарили орлиное перо, отличительный знак настоящего охотника. Так рассказывали в моей деревне сотни лун тому назад, когда индейцы еще не переселились в резервации…

Вожди закивали. То была хорошая история. В это время к костру подъехали всадники. К седлу одной из лошадей была привязана волокуша. Двух индейцев Крейг никогда не видел прежде. Но, судя по одежде и заплетенным в косички волосам, то были шайенны.

Один их них звался Маленьким Волком. Он рассказал, что, охотясь к востоку от реки, вдруг увидел клубы дыма, поднимающиеся над Розбад. Помчался туда и обнаружил на месте лагеря убитых женщин и детей. И, находясь там, вдруг услышал, как возвращаются солдаты в синих мундирах. Маленький Волк спрятался, и они его не заметили, а потом он преследовал этот отряд день и ночь, пока тот не вошел в долину, где был разбит лагерь белых.

Второго индейца звали Высокий Лось. Он возвращался с охоты, когда основная колонна уже прошла. И все еще скорбел по своим убитым женщинам и детям, когда вернулась его дочь. Раненая, но живая. И вот вместе с девятью воинами он пустился в путь и тоже скакал день и ночь, пока не нашел лагерь шайеннов. Прибыли они незадолго до битвы и приняли в ней самое активное участие. Сам он искал смерти на холме Кастера и лично убил пятерых белых солдат, но Вездесущий Дух отказался забрать его к себе.

Последней выслушали девушку, лежавшую на волокуше. Она была бледна и страдала от раны и тяжелого пути от Розбад, но говорила громко и отчетливо.

Рассказала о побоище, которое учинили белые в ее лагере, и о большом белом мужчине с нашивками на рукаве. Она не понимала их языка, но прекрасно поняла, что они собирались с ней сделать перед тем, как убить. Она рассказала, что мужчина в кожаной куртке дал ей напиться, потом поделился с ней едой. А после посадил на лошадь и отпустил к своим.

Вожди начали совещаться. Вердикт был озвучен Сидящим Быком, хотя решение было принято сообща. Белый будет жить, но возвращаться к своим не должен. По двум причинам: они или убьют его, или же он может рассказать им о местонахождении сиу. Белого передадут на попечение Высокому Лосю. Тот волен обращаться с ним как с пленником или гостем. Весной он может уйти. Или, если захочет, остаться с шайеннами.

Собравшиеся вокруг костра воины одобрительно закивали. Решение казалось им справедливым. Крейг поскакал в лагерь Высокого Лося, где его поместили в отдельный типи и приставили охрану из двух индейцев. Утром весь огромный лагерь зашевелился, точно муравейник, индейцы готовились в путь. Но еще на рассвете прискакали скауты и сообщили, что на севере замечены большие скопления синих мундиров. А потому было решено двигаться к югу, к горам Бигхорн, и посмотреть, будут ли преследовать их белые.

Приняв Крейга в свой клан, Высокий Лось проявил щедрость и благородство. Были найдены четыре уцелевшие лошади из 7-го кавалерийского. И Крейгу позволили выбрать себе одну. Равнинные индейцы не очень-то ценили лошадей белых, предпочитая им своих низкорослых пони. Последние были очень выносливы и прекрасно адаптированы к суровым зимам в прериях. К тому же лошадей белых надо было кормить сеном, которое индейцы не заготавливали, и вряд ли эти лошади могли продержаться зиму, питаясь, подобно пони, лишайником, мхом и корой ивовых деревьев. Крейг выбрал крепкую гнедую лошадку и назвал ее Розбад, в честь того места, где повстречался с девушкой по имени Шепот Ветра.

Хорошее седло тоже подобрали без труда, ибо индейцы никогда не пользовались седлами. А чуть позже они нашли и вернули Крейгу, хоть и с неохотой, охотничий нож и ружье «шарпс». Патроны к нему он нашел в седельных сумках, остававшихся на холме. Ничего ценного там больше обнаружить не удалось. Индейцы забрали все, что им понравилось. Лишь бумаги и документы не представляли для них ни малейшего интереса, и по всему холму летали и застревали в высокой траве белые листки. Среди них были и заметки капитана Уильяма Кука о первом допросе Крейга.

Сборы продолжались все утро. Сворачивали типи, складывали утварь в узлы, женщин, детей и пожитки грузили на волокуши. И вскоре после полудня лагерь тронулся с места.

Мертвых оставили. Они лежали в типи, раскрашенные подобающим образом, в лучших своих нарядах, в головных уборах из перьев. Согласно традиции, все их личные вещи были разбросаны вокруг по земле.

Когда на следующий день в долину вошли с севера люди Терри, у них создалось впечатление, что сиу и шайенны покидали свой лагерь в страшной спешке. Но это было неверное впечатление, обычай предписывал индейцам разбрасывать вещи погибших. Ведь на том свете они им все равно не понадобятся.

Несмотря на многократные заявления равнинных индейцев о том, что они хотят только охотиться, но не сражаться, Крейг знал, что армия вскоре оправится от потерь и будет искать случая отомстить. Возможно, не сейчас, не сразу, но позже. Совет племени Сидящего Быка тоже это понимал. И вот через несколько дней было решено, что племя должно разбиться на маленькие группы и разойтись в разные стороны. Так синим мундирам будет трудней их обнаружить, к тому же это давало индейцам шанс перезимовать на свободе, а не в резервациях Дакоты, где они просто голодали бы.


Крейг отправился в путь вместе с остатками клана Высокого Лося. Из десяти охотников, потерявших своих жен и детей у реки Розбад, двое погибли в сражении при Литл-Бигхорн, двое были ранены. У одного была колотая рана в боку, не слишком опасная, и он мог скакать на лошади. Второму пуля угодила в плечо с близкого расстояния, и его было решено везти на волокуше. Высокому Лосю и еще пяти его соплеменникам предстояло найти себе новых жен. А потому они решили объединиться с другими двумя большими семейными кланами, насчитывающими в общей сложности шестьдесят человек, включая детей и женщин.

Узнав о решении вождей расколоться на мелкие группы, они собрали совет и стали думать, как же им лучше поступить и куда направиться. Большинство стояли за то, чтоб двигаться на юг, по направлению к Вайомингу, а затем укрыться в горах Бигхорн. Спросили мнения и у Крейга.

— Синие мундиры туда точно придут, — сказал он. И вывел палкой в песке очертания реки Бигхорн. — Будут искать вас вот здесь, на юге, и здесь, на востоке. Но я знаю одно местечко на западе. Называется Прайор Рэндж. Я там вырос.

И он рассказал индейцам о тех местах.

— Склоны гор так и кишат дичью. Лес густой, деревья высоченные, так что прикроют дым от костров. В ручьях и реках полно рыбы, а выше, в горах, есть озера, тоже очень богатые рыбой. Белые туда никогда не сунутся.

Вожди согласились. И вот 1 июля они отделились от основного отряда шайеннов и, ведомые Крейгом, направились на северо-запад, в южную Монтану, стараясь избегать встреч с патрульными отрядами генерала Терри, которые постоянно делали вылазки от Бигхорна, но слишком далеко на запад не заходили. В середине июля они добрались до Прайор Рэндж. И там все было именно так, как рассказывал Крейг.

Типи установили среди деревьев, и с расстояния полумили они были практически незаметны. На вершине горы, носящей сегодня название Краун Батте, устроили наблюдательный пост, с него открывался вид на многие мили вокруг. Охотники добывали оленя и антилопу, коих тут оказалось во множестве, а ребятишки вылавливали из ручьев крупную жирную форель. Шепот Ветра так и лучилась молодостью и здоровьем.

Рана ее давно затянулась, и в скорости бега она могла посоперничать с оленем. Иногда Крейг ловил на себе взгляд ее темных глаз, и всякий раз при этом сердце у него замирало, а потом начинало биться, как бешеное. Но девушка ничем не выказывала своих чувств и, поймав на себе его взгляд, всегда опускала глаза. Откуда было знать Крейгу, что всякий раз при этом, стоило девушке заметить на себе взгляд его темно-синих глаз, сердце ее начинало трепыхаться, как птичка в клетке, а к груди приливало приятное тепло. Той осенью эти двое просто полюбили друг друга.

Первыми, разумеется, заметили это женщины. Подав пищу мужчинам, девушка выбегала из типи раскрасневшаяся, и кожаная туника на ее груди бурно вздымалась. Женщины постарше понимающе покачивали головами и многозначительно усмехались. Мать ее погибла, даже ни одной тети не осталось в живых, и все эти скво были из других семей. Но у них имелись сыновья, неженатые и считавшиеся завидными женихами. Интересно, гадали они, кто же из парней завоюет сердце этой красивой девушки? И они поддразнивали Шепот Ветра, пугали тем, что скоро лучших женихов разберут другие девушки, но та лишь отмахивалась и просила, чтоб не говорили ерунды.

К концу сентября листва на деревьях облетела, и лагерь переместили повыше в горы, под защиту хвойных деревьев. С октябрем пришли ночные холода. Но охота всегда была удачной, и пони могли вдоволь наесться последней травы, прежде чем перейти на мох, лишайники и кору. Лошадка Крейга Розбад быстро освоилась, и изредка Крейг спускался вниз, в прерии, и возвращался с целым мешком свежей травы, которую срезал с кочек своим острым ножом.

Если б у девушки была мать, она могла бы переговорить с Высоким Лосем, но, поскольку тот овдовел, ей пришлось самой рассказать все отцу. Он впал в неописуемую ярость.

Да как смеет она даже думать об этом? Проклятые белые перебили всю ее семью. К тому же этот мужчина рано или поздно вернется к своим, а там ей не место. Кроме того, воин, раненный в плечо в битве у Литл-Бигхорн, уже почти поправился. Раздробленные кости срослись. Звали его Бродячая Сова, и он считался одним из самых опытных и храбрых воинов. Вот кто годится ей в мужья. И он, Высокий Лось, объявит об этом завтра же. Это его последнее слово.

Возмущению и беспокойству Высокого Лося не было предела. За этим белым глаз да глаз. Его следует охранять днем и ночью. Теперь он не должен вернуться к своим людям, ведь он наверняка расскажет им, где находится лагерь. Пусть перезимует здесь, и глаз с него не спускать. На том и порешили.

И вот Крейга неожиданно и без объяснения причин подселили к другой семье. Теперь он делил типи с тремя одинокими воинами, которым было велено тщательно следить за ним, особенно ночью.

В конце октября она пришла за Крейгом. Он лежал без сна и думал о ней, когда вдруг лезвие ножа бесшумно прорезало одну из шкур, покрывающих типи. И он тихо поднялся и выскользнул в эту щель. И увидел в свете луны ее. Шепот Ветра стояла и молча смотрела на него. И они обнялись впервые в жизни.

Затем она высвободилась из его жарких объятий и поманила за собой. Они шли среди деревьев, удаляясь от лагеря. В кустах стояла оседланная Розбад с перекинутой через седло буйволиной шкурой. Тут же лежало его ружье. Седельные сумки были полны припасов и амуниции. Рядом нетерпеливо перебирал мохнатыми ногами пегий пони. Скаут обернулся, и они поцеловались в этой холодной темной ночи. И она шепнула ему на ухо:

— Увези меня подальше в горы, Крейг, и сделай своей женщиной.

— Так тому и быть, Шепот Ветра. Ты моя, отныне и навсегда.

И они сели на лошадей и тихо двинулись среди деревьев. Вскоре впереди показался просвет, они пересекли ручей и направились к равнине. Но на восходе опять пришлось спрятаться в лесу, у подножия гор. Там они просидели до сумерек, а чуть позже их заметил небольшой отряд крау, правда, издали. Индейцы видели, что они направлялись к северу, к форту Эллис, на Бозмен Трейл.

Шайенны послали за ними погоню. Всадников было шестеро, и передвигались они быстро, поскольку пустились в путь налегке: ружья за спиной, томагавки за поясом, вместо седел подстелены одеяла. У них был приказ от Бродячей Совы. Девушку вернуть живой, белый должен умереть.

Отряд крау мчался к северу, они страшно спешили. Один из них был скаутом в армии этим летом и знал, что синие мундиры назначили большую награду за белого предателя. На эти деньги можно было накупить много лошадей и всякого другого товара.

Крау так и не удалось добраться до Бозмен Трейл. Примерно в двадцати милях к югу от реки Йелоустон они наткнулись на небольшой дозорный отряд — десять кавалеристов под командованием лейтенанта. Бывший скаут объяснил, что они видели, используя язык жестов, и лейтенант его понял. И двинулся со своим отрядом на юг, к горам, а крау служили ему проводниками, в надежде получить награду.

Известие о полном разгроме и уничтожении полка Кастера поразило Америку, точно громом. 4 июля 1876 года на востоке страны самые могущественные и высокопоставленные представители нации собрались в Филадельфии, этом городе братской любви, отметить столетие независимости. Новости с западных границ показались им просто невероятными. Немедленно распорядились провести расследование.

После боя солдаты генерала Терри, державшие осаду на холме, начали придумывать оправдания этому несчастью. Сиу и шайенны ушли сутки назад, и у Терри не было ни малейшего желания их преследовать. Уцелевшие бойцы отряда Рено, разумеется, радовались тому, что остались в живых, но так толком и не могли рассказать, что же произошло. Только и видели, как Кастер со своими людьми скрылся из виду за холмами.

Был обследован и тот злополучный холм у берега реки, собраны все предметы, могущие пролить свет на происшедшее, разложившиеся тела солдат были преданы земле. Среди прочего в траве нашли листки бумаги, в том числе и записи, сделанные капитаном Куком.

Ни одного свидетеля допроса Бена Крейга Кастером не осталось в живых, но записи адъютанта говорили о многом. Армии важно было знать, кто стал причиной и виновником несчастья. И вот он нашелся. Дикари были предупреждены заранее и успели хорошо подготовиться. Ничего не подозревающий Кастер попал в засаду. Козел отпущения был найден. Ни о какой некомпетентности не могло быть и речи, все дело в предательстве. Скаута следовало взять живым или мертвым, вознаграждение за его поимку составляло тысячу долларов.

Но упорные поиски долго ничего не давали. До тех пор, пока в конце октября отряд крау не обнаружил беглеца с какой-то индейской девушкой. Направлялись они к горам Прайор.

Лошади у лейтенанта были свежие, резвые, хорошо откормленные. И он гнал их во всю мочь, на карту была поставлена его карьера.

Вскоре после восхода солнца Крейг и Шепот Ветра достигли ущелья Прайор, глубокой расселины между главным хребтом и одинокой вершиной Вест Прайор. Переправились чрез нее и оказались у подножия гор, в так называемых бесплодных землях. Впереди, миль на пятьдесят, тянулись поросшие травой каменные уступы и глубокие овраги.

Их цель отчетливо виднелась вдалеке, поблескивала и манила к себе в лучах утреннего солнца, застывшего в холодном синем небе. Он держал путь к Абсароке, диким местам, где еще мальчиком охотился с Дональдсоном. Редко ступала сюда нога человека — непролазные чащи чередовались со скалистыми плато, и простиралась эта пустошь до хребта под названием Бэртус, что в переводе означало Медвежий Зуб.

Даже с дальнего расстояния Крейг видел застывшие, точно часовые в сверкающих снежных шапках, вершины этих гор: Гром, Священная гора, затем Шаманка, а вон и Медвежий Зуб. Там человек с хорошим ружьем может выдержать осаду целой армии. У ручья он остановился, дал вспотевшим лошадям напиться, затем снова пустился в путь, держа направление на вершины, точно пригвоздившие землю к небу.

Позади, милях в двадцати от него, двигался отряд из шести воинов шайеннов. Глаза так и обшаривали землю в поисках следов от копыт с подковами. Двигались их пони быстро, но не галопом, а рысью, такая скорость позволяла лошадям долго сохранять силы.

А в тридцати милях к северу кавалерийский патруль держал направление на юг, пытаясь напасть на след беглеца. Обнаружили они его в полдень, к западу от пика Прайор. Скауты из племени крау резко натянули поводья и начали кружить на одном месте, разглядывая клочок высохшей под солнцем земли. Потом указали на отпечатки подков и след неподкованного пони. А неподалеку от этого места им удалось обнаружить следы от пяти-шести других пони.

— Стало быть, — пробормотал лейтенант, — у нас имеются конкуренты. Впрочем, неважно.

И он отдал приказ двигаться дальше, на запад, хотя, лошади уже начали уставать. Через полчаса, оказавшись на равнине, он поднялся на небольшой холм и поднес к глазам бинокль. Беглецов видно не было, зато он заметил облачко пыли, а затем различил и шесть крохотных фигурок. Всадники на пегих пони направлялись к горам.

Пони шайеннов устали, но индейцы прекрасно понимали, что то же самое происходит и с лошадьми беглецов. У ручья Бриджер индейцы дали своим пони напиться, а потом устроили получасовой привал. Затем один из шайеннов, прижав ухо к земле, различил приближающийся сзади топот копыт. И они тут же оседлали своих пони и поскакали дальше. Примерно через милю их предводитель велел всем спрятаться за скалу, а сам поднялся на вершину и стал осматриваться.

В трех милях к востоку он увидел кавалерийский отряд. Шайенны ничего не знали ни о бумагах, разбросанных на холме, ни о том, что за голову белого беглеца обещано вознаграждение. Они решили, что синие мундиры преследуют их, хотят отправить в резервацию. Индейцы затаились и ждали.

Достигнув развилки, кавалерийский отряд остановился, скауты спешились и начали изучать следы на земле. Шайенны увидели, что скауты указывают на запад; вскоре кавалерийский отряд проследовал именно в этом направлении.

Шайенны двинулись за ними следом, но параллельно, выслеживая синие мундиры, как некогда Маленький Волк шел тенью за полком Кастера до самой реки Розбад. Но где-то к середине дня крау их заметили.

— Шайенны, — сказал один из скаутов.

Лейтенант пожал плечами:

— Ну и что с того? Пусть себе охотятся. Нам сейчас не до них.

Оба отряда продолжали преследование вплоть до наступления темноты. Крау шли по следу беглецов, а шайенны двигались по пятам за патрулем. Когда солнце зашло за вершины гор, обе группы поняли, что лошадям надо дать отдохнуть. Иначе они просто падут. Кроме того, земля становилась все более твердой и каменистой, и отыскивать на ней след было все трудней. А в темноте, без фонарей, они вообще ничего не увидят, так что продолжать преследование и дальше невозможно.

Бен Крейг, находившийся в десяти милях впереди, думал то же самое. Розбад, конечно, кобыла крупная и сильная, но она уже преодолела пятьдесят миль с всадником на спине и солидным грузом, причем по сильно пересеченной местности. А Шепот Ветра не была столь уж опытной наездницей и тоже выбилась из сил. И вот они решили разбить лагерь у Медвежьего ручья, к востоку от современного поселка под названием Ред Лодж, однако костер разводить не стали.

С наступлением темноты сильно похолодало. Они завернулись в бизонью шкуру, и через несколько секунд девушка уже крепко спала. Крейг не мог уснуть. Ничего страшного, потом отоспится. Он выполз из-под шкуры, завернулся в красное шерстяное одеяло и сторожил свою возлюбленную.

Никто их не потревожил, но поднялся он еще до рассвета. Крейг разбудил Шепот Ветра, и они наскоро перекусили вяленым мясом антилопы и лепешками из кукурузной муки, запивая все это холодной водой из ручья. Преследователи их тоже были на ногах уже при первых проблесках рассвета. Расстояние между ними составляло девять миль и неумолимо сокращалось. Крейг знал, что шайенны непременно будут преследовать его, что нет ему теперь прощения. Но о кавалерийском отряде он и не догадывался.

Земля становилась все более каменистой, продвижение вперед замедлилось. Он понимал, что преследователи скоро настигнут их, и решил сбить их со следа. Через два часа беглецы приблизились к тому месту, где сливались два ручья. Слева, с гор, бежал шумливый и бурный ручей Рок, перебраться через него практически невозможно. Впереди протекал ручей под названием Вест, менее каменистый и более мелкий. Крейг спешился, привязал поводья от пони к седлу своей лошади и повел Розбад под уздцы.

Они сошли с берега под углом к ручью Рок, вошли в воду, немного пропетляли и, выбравшись на берег, направились к другому ручью. Ноги Крейга занемели от холодной воды, он прошагал по каменистому руслу мили две. А затем свернул влево, к горам, и вот, выбравшись на берег, они поскакали к густому лесу.

Пологие склоны поросли деревьями, вершины их не пропускали солнца, и в лесу было очень холодно. Шепот Ветра поплотней завернулась в одеяло и медленно ехала следом за Крейгом.

В трех милях позади кавалерия достигла ручья и остановилась. Крау указывали на след, оборвавшийся у берега ручья Рок, и вверх по течению. После недолгого совещания лейтенант приказал отряду двигаться вдоль русла этого ручья. Они взяли ложный след. Как только отряд скрылся из вида, к ручьям вышли шайенны. Они не стали входить в воду, чтоб запутать свои следы. Но разгадали уловку Крейга и двинулись вдоль русла ручья Вест, все время осматривая противоположную его сторону в надежде увидеть двух всадников, выходящих из воды и направляющихся в горы.

Мили через две им удалось обнаружить на берегу участок мягкой и влажной земли. Они переправились через ручей и углубились в лес.

К середине дня Крейг выбрался на знакомое ему еще с детства место — большое и открытое всем ветрам каменистое плато под названием Силвер Ран, отсюда открывалась прямая дорога в горы. Они находились на высоте одиннадцати тысяч футов, хоть и не знали об этом.

Отсюда открывался вид на ручей, по руслу которого они шли. И тут справа от себя, в том месте, где сливались ручьи, Крейг заметил крохотные человеческие фигурки. Бинокля у него не было, но видимость была отличная благодаря хрустально-чистому горному воздуху. И он разглядел, что это вовсе не шайенны, нет. Десять синих мундиров, и с ними еще четыре скаута. Армейский патруль, он возвращался вниз вдоль русла ручья, видимо осознав свою ошибку. Только теперь Крейг понял, что и армейские будут преследовать его за то, что отпустил девушку.

Он достал ружье «шарпс», вставил один патрон, нашел камень, на который удобно было опереться, и прицелился.

«Первым делом всегда снимай лошадь, — учил его старик Дональдсон. — В этой стране человеку без лошади никуда».

И он прицелился в голову лошади, на которой скакал офицер. Грянул выстрел, эхо его многократно повторили горы, раскаты гремели, как гром. Пуля попала лошади в голову, у левого плеча. Животное рухнуло на землю, увлекая за собой офицера. Лейтенант при падении сломал ногу.

Вояки тут же рассредоточились и побежали к лесу. Все, за исключением сержанта, который пытался вытащить своего командира из-под лошади. Лошадь была еще жива. Сержант пристрелил ее, чтобы избавить от мучений. А потом потащил офицера к деревьям. Ни одного выстрела больше не последовало.

Шайенны, находившиеся в лесу на склоне горы, быстро спешились, улеглись на подстилку из сухих игл и затаились. У четверых из них имелись «спрингфилды», трофеи, добытые в сражении с 7-м кавалерийским, но они, как и все равнинные индейцы, не слишком мастерски обращались с огнестрельным оружием. К тому же они прекрасно понимали, что может натворить со своим «шарпсом» молодой белый, тем более с такого близкого расстояния. И вот они потихоньку начали отползать назад, в глубину леса. Один из шайеннов, оставленный при лошадях, вел их за собой.

Крейг разрезал одеяло на четыре части и обвязал этими кусками ткани копыта Розбад. Ткань, конечно, непрочная, долго ей не продержаться, хватит разве что на полмили, зато стука подков не будет слышно, да и характерных царапин на камнях не останется. И вот беглецы двинулись через плато на юго-запад, к вершинам.

Пройти предстояло пять миль, и никакого укрытия. Мили через две Крейг обернулся и заметил подвижные точки, перевалившие через хребет и начавшие движение по каменному шельфу. Он продолжал скакать дальше. Ни застрелить с такого расстояния, ни догнать его они уже не могут. Через несколько минут появилось еще несколько точек: это отряд кавалеристов продрался наконец через лесную чащу и тоже вышел на плато, но примерно в миле к востоку от шайеннов. И тут вдруг Крейг увидел впереди пропасть. Прежде он никогда не забирался так высоко и не знал о ее существовании.

Узкая и глубокая, с отвесными краями, поросшими сосной, по дну бежит ручей с ледяной водой. Крейг двигался вдоль ее края и озирался в поисках места, где края были бы более пологими, чтоб спуститься вниз и переправиться. И такое место нашлось, в тени горы под названием Гром. Правда, при этом он потерял полчаса.

Изнемогая сам и подстегивая вконец обессилевших лошадей, он вел их по дну ущелья. Потом они медленно поднялись по отвесному склону и увидели, что перед ними раскинулось последнее на пути плато под названием Хеллроринг. Едва он вышел на него, как над головой просвистела пуля. Засевшие по ту сторону пропасти солдаты заметили какое-то движение среди сосен. Потерянные полчаса дорого обошлись Крейгу, он не только позволил преследователям догнать себя, но и указал им путь.

Впереди на три мили простиралось ровное и плоское плато. За ним вставали спасительные нагромождения гор, в пещерах и скалах которых так легко скрываться, где беглецов уже никому не достать. Дышать на такой высоте было трудно, люди и лошади жадно глотали разреженный воздух, но кислорода не хватало. Скоро стемнеет, и тогда ему уже ничего не стоит затеряться среди лесов и скал между вершинами гор. Сюда не добраться ни одному человеку. За Священной горой начинался водораздел, уже более пологие холмы и горы тянулись дальше до самого Вайоминга. Здесь они смогут отгородиться от всего враждебного мира. Поженятся и проживут в этих диких местах всю жизнь. Сгущались сумерки. Бен Крейг и Шепот Ветра оставили своих преследователей далеко позади.

Уже в почти полной темноте они забрались так высоко в горы, что увидели на земле полоски ледников, отмечавших подступы к вершинам, на которых снег не таял никогда. Здесь они обнаружили плоский уступ размером примерно двадцать на пятьдесят ярдов, а под ним — глубокую пещеру. Вход прикрывали несколько сосен.

Крейг стреножил лошадей и отпустил пастись, оголодавшие животные стали поедать сосновые иглы. Холод стоял страшный, но у беглецов имелась буйволиная шкура.

Скаут отнес седло и одно оставшееся одеяло в пещеру, достал ружье и положил рядом с собой, потом расстелил на земле у входа буйволиную шкуру. И вот они улеглись рядом, прижались друг к другу, укрылись одеялом и свободным краем шкуры. И лежали, грея друг друга, и вскоре в этом уютном коконе им стало тепло. Девушка прижалась к Крейгу еще крепче.

— Бен, — прошептала она. — Я хочу стать твоей женщиной. Прямо сейчас.

И Крейг начал стягивать кожаную тунику с ее разгоряченного желанием тела.

— То, чем вы занимаетесь, неправильно. Нехорошо.

В горах стояла полная тишина, а потому эти слова, произнесенные тихим старческим голосом на шайеннском, были отчетливо слышны.

Крейг одним движением вынырнул из-под шкуры и через долю секунды оказался у входа в пещеру с ружьем в руках.

Он никак не мог понять, почему не заметил этого человека прежде. Тот сидел, скрестив ноги, под соснами, на самом краю плоского уступа. На голую грудь свисают длинные пряди серо-стальных волос, лицо морщинистое, темное и напоминает поджаренный в огне каштан. Он был очень стар и набожен, этот шаман, незваный гость, забравшийся в глухие и дикие края, чтобы попоститься, помедитировать, получить наставления от всевышнего.

— Это ты говорил, священный? — почтительно обратился к старику скаут.

Так называли индейцы людей преклонного возраста, наделенных даром ясновидения и мудростью. Откуда этот старец явился, он понятия не имел. Как он мог подняться так высоко в горы, даже представить невозможно. Как мог выжить при таком холоде без одежды и одеял — просто уму непостижимо. Крейг знал одно: встречаются на земле пророки и ясновидящие, само существование которых отрицает все известные законы.

Тут он почувствовал, как к нему подошла Шепот Ветра и встала рядом, у входа в пещеру.

— Это неправильно в глазах Человека и Мейяха, Вездесущего Духа, — сказал старик.

Луна еще не взошла, но звезды в чистом и темном небе сияли так ярко, что уступ скалы купался в бледном голубоватом свете. И Крейг видел, как сверкают глаза старца, сидящего под деревом.

— Но почему, священный?

— Она обещана другому. Ее суженый храбро сражался с белыми. Он человек чести. Он не заслуживает такого предательства.

— Но теперь она моя женщина.

— Она будет твоей женщиной, человек гор. Но не сейчас. Еще не время. Так говорит Вездесущий Дух. Она должна вернуться к своим людям и суженому. Если вернется, настанет день, и вы снова соедини