КулЛиб электронная библиотека 

Жаркие ночи в Майами [Пат Бут] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Пат Бут Жаркие ночи в Майами

1

Майами, ноябрь 1991


Великолепное животное. Так Криста выглядела. И такой себя ощущала. Окутанная ритмом тяжелой рок-музыки, она ходила взад и вперед в узком пространстве за кулисами, словно в тесной клетке. Скоро она обретет свободу — свободу вызывать потрясение, восторг, свободу ошеломлять. А сейчас в ней нарастал внутренний трепет, и Криста испытывала только возбуждение, предвкушение и еще сконцентрированную в себе мощную силу. Там, в зале, сидят люди, имеющие огромные деньги… кучи денег. Она намеревалась заставить этих людей отдать ей свои деньги. И хотя было очень жарко, Кристу охватил озноб. Потом она выгнула спину и заставила мускулы живота затрепетать, освобождаясь от напряжения, обычного в эти мгновения перед выходом на сцену, который, она знала, будет ее триумфом.

— Два, — сказал техник, стараясь перекричать музыку, и поднял вверх два пальца.

Криста глубоко вздохнула. Тряхнула львиной гривой волос, проверяя, как они будут развеваться на подмостках. Провела руками по упругим ягодицам и длинным ногам, с удовлетворением ощутила в себе новый прилив сексуальной энергии и посмотрела в зеркало. Оттуда на нее сверкнули зеленые глаза, глаза дикого животного, мечущие молнии, устрашающие и опасные. Криста откинула голову и раскатисто рассмеялась. Руки ее уперлись в литые бока, груди вздернулись, чтобы притягивать взоры мужчин, пробуждая в них желание. Губы раздвинулись в чувственной усмешке, и Криста провела по ним языком, чтобы они еще больше заблестели в свете прожекторов, который поможет ей разжечь пожар страстей в аудитории.

— Один, — сказал ей палец техника.

Криста начала прерывисто дышать, словно львица, изготовившаяся к прыжку. Она намеренно насыщала легкие кислородом, вымывая из крови углекислоту, стремясь усилить ощущение напряжения, которое через несколько секунд будет преобразовано в видимое всем возбуждение. Грудь ее вздымалась и опадала, Криста старалась удержать в себе это состояние волнения. Она полностью сосредоточилась. Она должна и дальше чувствовать себя богиней, мощь струилась по ее телу, которое должно заставить мужчин обезуметь, а женщин позеленеть от зависти. Блистательный образ Кристы Кенвуд расшевелит их скучные души, и все эти люди вознамерятся заполучить ту ее часть, которая выставляется на продажу. И лишь тогда они обнаружат, что у них существуют конкуренты и что пощады на предстоящем после выступления Кристы аукционе не будет.

Рука техника взметнулась вверх. Музыка прекратилась. Неожиданная и потому оглушительная тишина увеличивала напряжение. Криста собрала силы перед решающим броском. Весь вес ее тела давил сейчас на пальцы ног. Кристе передалось нетерпеливое ожидание, охватившее аудиторию. В Звездном зале отеля «Майами Интерконтиненталь» сидели четыреста человек, и никто из них не смел ни шелохнуться, ни кашлянуть, ни даже вздохнуть.

Рука техника резко упала, и Криста рванулась вперед — подобная стреле, нацеленной в общее трепещущее сердце.


Питер Стайн никогда не делал того, что делают все. Это было частью его личного кредо. На сей раз Питер изменил ему.

Когда Криста появилась на сцене, все в зале резко выдохнули. То же самое сделал лауреат Пулитцеровской премии писатель Стайн. Но мозг его уже занимался привычной работой — анализировал, исследовал, обобщал свой опыт, облекая чувства в слова. Стайн откинулся на спинку стула и старался припомнить, видел ли он когда-нибудь столь же интересную женщину. И дело тут было не только в необычном лице: выступающие скулы, подчеркнутые гримом, придававшим ей схожесть с кошкой, белоснежные зубы, яростная зелень глаз. И не в гибкой звериной грации тела, тонкого и упруго-мускулистого, ритмично двигавшегося в такт музыке, не в загорелой медно-красной коже, так резко контрастирующей с черным трико, усыпанным алмазными блестками, и не в том, как вызывающе просматривались сквозь тонкую материю ее соблазнительные груди. Все дело было в ее животном магнетизме. Эта девушка могла загипнотизировать.

Питер Стайн улыбнулся. Он кое-что знал про тщеславие и амбиции, но никогда не видел их столь обнаженными и откровенными. Последние три года Криста Кенвуд считалась моделью номер один. Почти без посторонней помощи она проделала трудный путь наверх на этом супермаркете. Да, были, конечно, и другие выдающиеся модели, но Криста была кошкой, которая гуляла сама по себе. Несколько лет назад она сыграла в фильме, который имел сногсшибательный успех, а после этого привела Голливуд в ярость, отказавшись сниматься в следующем. Теперь она привезла в Майами на книжную ярмарку свое сочинение. Книга, названная просто «Криста», была особенной. Она вобрала в себя все, чему научилась эта девушка, карабкаясь на вершину славы и успеха топ-модели. В ней была философия Кристы Кенвуд, советы, как выглядеть красивой, как одеваться, рецепты, как из шлака добывать золото, как вести себя с модельными агентствами, как использовать свои козыри. Ходили слухи, будто Криста сама выступает здесь в роли собственного агента. Она устроила эту презентацию через нью-йоркскую рекламную фирму, и все известные личности, включая Питера Стайна, знаменитого писателя, явились сюда, находясь под воздействием ее имени и репутации. Криста показала всего понемножку — себя в гриме и без него, написав веселое, захватывающее и неожиданно мудрое исследование — о жизни и о том, как ее прожить. В течение нескольких предстоящих дней книга будет выставлена на аукцион для книгоиздателей, которые собрались на книжную ярмарку в Майами, одну из самых престижных в стране. Ажиотаж Криста вызвала огромный. Питер был уверен, что она уедет отсюда, заключив крупнейшую сделку последнего десятилетия. Первый раз в своей жизни Питер стал свидетелем того, что и добывание денег может быть окружено неким романтическим ореолом. Жаждет ли она именно денег? Являются ли они тем волшебным ключиком, который открывает сердце Кристы Кенвуд? Конечно же, она чего-то добивается. Вся она, от сверкающих пышных волос и до выкрашенных в алый цвет ноготков на босых ногах, представляет собой соблазнительное олицетворение неуемной амбиции. Но о чем она конкретно мечтает? Чего столь явно добивается, когда и без того имеет так много? Он снова улыбнулся, ибо понял, как важно знать это ему, Питеру Стайну, чья заинтересованность в других людях обычно достигала наивысшей точки, когда он крепко спал.

Сделав лихой пируэт, Криста прошла половину сцены, разыскивая глазами среди зрителей лицо, на котором собиралась сконцентрироваться. Это был ее старый трюк. Она выбирала в толпе одного-единственного человека и все представление совершала для него. Она следила по его лицу за реакцией, возбуждая себя и его до предела. Хорошо, если этот человек находился близко к сцене. Вовсе не обязательно, чтобы это был мужчина. Иногда женщины оказывались даже лучше.

А вот и он. Сидит в первом ряду, и его улыбка говорит о том, что Криста его расшевелила. Несмотря на напряжение момента, она успела поразмыслить о нем. У него были большие, глубокие глаза, и Криста в них просто утонула. Она инстинктивно понимала, что мужественная красота — орлиные черты, чувственный рот, уверенный, выдвинутый вперед подбородок — не самое главное в этом мужчине. Главным был ум, светившийся в его взгляде. Как только Криста уяснила это, она принялась обрабатывать его. Проходя мимо, не отводя от него глаз, повернула голову, чтобы не упустить его взгляд. Улыбка застыла у него на лице, указывая, что он утратил над собой контроль. Он несколько подался назад, словно пытаясь скрыться от гипнотического влияния ее интереса к нему, но в то же время все его внимание было невольно приковано к ней. Он, похоже, испытывал раздвоение чувств. Ха!

Криста дошла до края сцены и отвернулась, намеренно теряя его из виду. Она знала, что ее образ, создающий лихорадочное возбуждение, это вовсе не она. Это — маска. Если повезет, если приложить достаточно усилий, этот образ возникал, вот как сейчас. И тогда его можно использовать для достижения своей цели. Никто не хочет знать правду о реальной Кристе Кенвуд. Действительность никого не интересует, хотя в этом не принято признаваться. Они никогда не простят тебе, если ты наскучишь им, если хоть на одно мгновение покажешь, что хоть в чем-то похожа на них. Поэтому Криста изгнала правду со своего пути и создавала на крошечном пространстве сцены иллюзию, подбирая среди зрителей человека, которого хотела бы соблазнить.

Бац! Она выстрелила собой в него с расстояния в двадцать, пятнадцать, а затем и десять футов. Ее личность взрывалась вокруг него, как огненный фейерверк. Приблизившись, Криста остановилась и стояла на эстраде прямо напротив мужчины, наклоняясь все ближе. Она согнула одно колено, глаза ее заглянули в его глаза, в уголках восхитительного рта заиграла откровенно призывная улыбка. Криста тряхнула своей львиной гривой и стала как бы царапать воздух перед его лицом, словно рука ее превратилась в кошачью лапу, а кончики пальцев стали когтями. Ее зеленые глаза не отрывались от него, а тело нависало над ним, угрожая поглотить свою жертву на этом пиршестве вожделения. Но в тот самый момент, когда ему положено было задрожать от смятения и страсти, Питер Стайн прикрыл веки.

Криста потеряла его. Поначалу он вибрировал в одном ритме с ее телом, но потом, словно почуяв опасность в ее привлекательности, спрятался в каком-то убежище своего ума, перекрыв ей дорогу туда. Такое способны были проделать немногие, и Криста осталась на сцене наедине сама с собой, продолжая изливать свое сверкающее обаяние на человека, который словно бы отсутствовал. Она выпрямилась, по-прежнему извиваясь в такт музыке; в глубине души она была и поражена и разочарована одновременно. Она должна была продолжать представление, что она и сделала, но, когда Криста уходила со сцены, она унесла с собой запечатленное в памяти его лицо. Ее провожали аплодисментами, но Криста уже не думала ни о выгодных сделках на книжной ярмарке, ни о триумфе своего выступления, ни о волнующем пути к успеху… Она думала о незнакомце, сидевшем в первом ряду.

2

Криста стояла в сторонке, тщательно оберегая свое инкогнито. На ней были синие джинсы, простенькая белая тенниска и поношенные босоножки. Вот это и была подлинная Криста Кенвуд, а в нескольких шагах от нее, за столиком, заваленным книгами, сидел подлинный Питер Стайн. Кристе не понадобилось много времени, чтобы выяснить имя незнакомца, сидевшего в первом ряду на ее выступлении. Еще меньше времени ушло на то, чтобы узнать, что знаменитый писатель будет надписывать свои книги, а потом выступит с речью в местном колледже Майами, где будут происходить главные события книжной ярмарки. Криста была несколько смущена, выяснив, кто этот человек, потому что уже давно преклонялась перед ним. Она прочитала его роман «Затмение сердца» и получила от него удовольствие, какое получаешь от холодного душа, хорошей прогулки или удачной программы по телевидению. Она тут же решила встретиться с ним лицом к лицу, нисколько не обескураженная тем, что накануне во время своего показа публично чуть ли не отдалась ему. Подобные сомнения были участью мелких людишек. Она даже не позаботилась найти какого-нибудь общего знакомого, который мог бы формально представить их друг другу. Вместо этого Криста решила просто встать в очередь, чтобы он надписал ей книгу. Планируя операцию, Криста Кенвуд всегда предпочитала прямую атаку.

Сейчас она находилась футах в пятнадцати от него. Лицо его навело ее на мысль о Христе, но о Христе, скорее раздраженном, нежели распятом. Было совершенно очевидно, что подписывание собственных книг и короткие беседы с почитателями его таланта отнюдь не относятся к любимым занятиям Питера Стайна. К его столу подошел очередной читатель, вытащил из стопки книг одну и благоговейно положил ее перед автором. Криста уже стояла достаточно близко, чтобы услышать отрывки их разговора.

— Кому я должен надписать эту книгу?

Голос Стайна звучал ровно и сдержанно, но это явно требовало некоторых усилий от лауреата Пулитцеровской премии. Возникало впечатление, будто Питер Стайн предпочел бы швырнуть книгу, а не надписывать ее. Криста вдруг заволновалась. Напряжение словно облаком окутывало Питера Стайна. Это ощущалось даже на расстоянии в десять футов.

— Надпишите Лауре, — сказал мужчина.

Фломастер Стайна побежал по странице.

— Нет… да… я хотел сказать «Джону и Лауре», — передумал мужчина.

— Может быть, «Лауре и Джону»? — Стайн сжал губы.

— Нет, лучше будет «Джону и Лауре». Я человек несколько старомодный. — Мужчина засмеялся извиняющимся смехом.

— Но я уже написал «Лауре…» — В словах Стайна прозвучало раздражение.

Воцарилось молчание.

— Может, вы достаточно старомодны, чтобы купить еще одну книгу? — ледяным тоном осведомился Стайн.

Мужчина нервно поежился. Криста улыбнулась. Для писателя Питер Стайн был в неплохой физической форме. Здоровый или, по крайней мере, загорелый, что в Майами было практически одно и то же. Крепко сбитый торс. Широкие плечи, длинная шея, энергичное умное лицо. Карие глаза поблескивали из-под взлохмаченной вьющейся шевелюры, выражение лица то и дело менялось, отражая внутреннее состояние Стайна.

— Итак? — спросил писатель.

— «Лауре и Джону» будет хорошо, — неуверенно ответил мужчина.

— «Лауре… и Джону», — прочитал свою надпись Стайн. — Дамы идут первыми, — пробормотал он про себя.

Эта краткая реплика, подслушанная Кристой, вдруг помогла ей понять очень многое про Питера Стайна. Для него дамы действительно всегда на первом месте. Он вовсе не дамский угодник, но он любит женщин, их общество, их мягкость, их здравый смысл. Он был поджарым и мускулистым, отнюдь не женоподобным, и все-таки в нем не было ничего от самца. Перед ней сидел человек, для которого общая раздевалка в плавательном бассейне — нечто вроде камеры пыток, субботний бейсбольный матч — невероятная скучища, а дружеская фамильярность волосатых грубых мужчин, хлопающих друг друга по спине, — отвратительный фарс. Отлично! Криста сделала шаг вперед. Перед ней оставались четыре или пять человек.

В ожидании своей очереди Криста наблюдала за писателем. Это было весьма забавно — наблюдать за знаменитым, блестящим человеком, которого ты видишь, но который сам тебя не видит. В тот момент, когда глаза их встретятся, правила игры изменятся. Он, разумеется, сейчас же узнает ее, хотя сегодня Криста выглядит совершенно иначе. Он вспомнит их «встречу» на подмостках, и начнется новая, гораздо более сложная игра.

— Я обнаружил в «Мгновениях одиночества» влияние Джойса, — заявил следующий мужчина, подходя к столу Стайна.

Питер Стайн поморщился. По-видимому, он терпеть не мог претенциозности. Но неожиданно его губы дрогнули в лукавой улыбке.

— А кто это — Джойс? — спросил он.

Криста громко расхохоталась, и глаза его тут же обратились к ней. Он увидел ее, и черты лица его моментально смягчились. Она видела, что это случилось, она почувствовала, что это произошло: ее красота нахлынула на него, как волна на песчаный пляж, смыв его раздражение. И он улыбнулся ей, понимая, что его шутка доставила удовольствие им обоим. Потом писатель вернулся к своему занятию. И Кристе стало ясно: он оценил ее как прекрасную женщину, но понятия не имел, что она — Криста Кенвуд. Криста была ошарашена. Ей и в голову не приходило, что он может ее не узнать. Ведь она-то его узнала. Она попыталась как-то объяснить себе это. В конце концов, она тогда была в сценическом гриме и в сверкающем трико. Она скрывалась за маской своей славы, играла роль, которой от нее ждала публика. Теперь же она была самой собой, и разница оказалась огромной, как она всегда и рассчитывала. И все-таки она не могла подавить чувство разочарования. Она выстрелила по этому парню из всех своих орудий, но, судя по всему, не попала в цель. Криста грустно улыбнулась, получив сразу два урока. Первый: хуже ситуации, когда тебя узнают повсюду, может быть лишь ситуация, когда тебя не замечают вовсе. И второй: Питер Стайн, этот умник, этот шутник-острослов и почитатель женщин, — определенно не из тех слабаков, которые обычно поджидают ее за кулисами.

Криста снова прислушалась к тому, что он говорит.

— Проблема влияния весьма сложна, вы не находите? — уже более мягко заметил он. — Я, конечно, читал Джойса. Он мне никогда особенно не нравился. Но ведь, когда тебе что-то не нравится, это тоже своего рода влияние. Не так ли? Влияние оказывает почти все.

— Прекрасно сформулировано, — отозвался мужчина, весьма польщенный.

— Благодарю вас, — говоря это, Питер позволил себе чуть сыронизировать.

Он поднял глаза и снова перехватил взгляд Кристы. Его карие глаза сверкнули. Ее зеленые глаза сверкнули в ответ.

Криста была уже почти у цели и знала, что Питер Стайн ощущает ее близость. Он может не знать, кто она, но он глубоко тронут ее красотой. В этом Криста была уверена. Он продолжал беседовать со своими читателями, но за этим прекрасным высоким лбом блестящий ум Стайна целиком занят ею. Сердце Кристы забилось сильнее. Женщина, стоявшая перед ней, журчала над Стайном, как римский фонтан:

— О, мистер Стайн, вы не можете себе представить, какая это честь — встретиться с вами. Я просто не могу дождаться вашей речи. Я прочитала все, что вы написали, и моя любимая книга…

Писатель не прерывал ее. Он был с ней более приветлив, чем с мужчинами. Поблагодарил и объяснил, что писатели ведут замкнутый образ жизни, им не хватает обратной связи с читателями и как это любезно с ее стороны — найти время сказать ему, что ей нравятся его произведения. Причем он говорил искренне, в этом Криста была уверена. Приоткрывалась еще одна грань личности Питера Стайна… одинокий художник, одолеваемый сомнениями, между тем как он мечет бисер перед свиньями; тонко чувствующий творец, благодарный за то, что кто-то удосужился поблагодарить его.

Криста подошла к столу. Питер взглянул на нее, и улыбка осветила его лицо.

— Почему у меня такое чувство, словно я вас знаю? — спросил он.

На фоне красно-коричневого загара его зубы белели, как алебастр. Криста разглядела несколько волосков около уха, которые он, видимо, не заметил во время бритья. И еще — один глаз у него был явно больше другого.

— Я читала «Затмение сердца», так что у меня тоже такое ощущение, будто я вас знаю, — сказала Криста, глядя ему прямо в глаза. Он пытался выдержать этот взгляд, но все же именно он сдался первым и отвел глаза. Потом он снова посмотрел на нее, но в глазах его возникло некоторое беспокойство.

— Можно ли узнать писателей по их сочинениям? — проговорил он. Это не походило на вопрос.

— Вам виднее. Мне этот роман понравился.

Криста не хотела оказаться вовлеченной в дискуссию. То, что сейчас происходило, не имело отношения к литературе.

— Вы хотите, чтобы я надписал вам именно его? — потянулся Питер к «Затмению сердца».

— Нет. Я хочу другую. Скажите сами какую.

Криста брала ситуацию под свой контроль. Черт побери! Почему она автоматически ведет себя так с мужчинами? Сильные мужчины не любят этого. Вернее, этого не любят те, которым важно, чтобы их считали сильными. Тут есть разница.

Его рука легла на пачку книг. Он взял одну книгу, другую, потом вернулся к первой.

Он вгляделся в лицо Кристы, чуть склонив голову набок.

— Нелегко догадаться, что понравится другому человеку.

— Не беспокойтесь, — рассмеялась она. — Если книга мне не подойдет, я не стану обращаться в суд.

— Какое облегчение. — Он выбрал роман «Смерть дружбы» и открыл его. — Кому?..

— Кристе Кенвуд.

Она бросила ему свое имя, как перчатку. Это было наказанием за то, что он посмел не узнать ее. Поступая так, она одновременно успела удивиться своим ощущениям. Она едва знакома с этим человеком — и уже хочет наказать его?!

Глаза Стайна сузились. Он всмотрелся в нее внимательнее.

— Боже правый! — вырвалось у него. — Вы — Криста Кенвуд? Вы выглядите…

— Моложе, — поспешно вставила Криста. — Без грима модели всегда выглядят моложе.

На губах Питера мелькнула улыбка. Теперь пришел черед Кристы выжидать. Мячик был на его стороне корта.

— Я был вчера на вашем шоу, — сказал он.

Это был минимальный вариант ответа. Кристе почудилось или он действительно чуть покраснел?

— Знаю. Вы сидели в первом ряду. Я в некотором роде выбрала вас. Надеюсь, вам это не было неприятно. Легче иметь контакт с одним зрителем, чем со всей аудиторией.

Она улыбнулась ему. В полную силу. Это было ему в наказание. Она завораживала его своими чарами и в то же время намеренно уменьшала значение их «встречи» на представлении.

— Счастлив, если оказался вам хоть чем-то полезен, — сухо усмехнувшись, сказал Питер Стайн.

— На самом деле я потом выяснила, кто вы.

— Вот как! — отозвался Питер Стайн; его улыбка несколько потеплела. — И тогда вы прочитали «Затмение».

— Нет. Я читала его в прошлом году. Так что в каком-то смысле я знала, кто вы.

Криста выставила вперед ногу, согнув ее под нужным углом, откинула плечи, чтобы явственнее обозначилась грудь. Прошлась рукой по волосам. Жест был совершенно естественный, но он всегда срабатывал. Сработал и на этот раз.

— По-моему, ваше шоу было потрясающим, — проговорил Питер Стайн, стараясь не смотреть на ее тело. — Уверен, что издатели буквально передерутся из-за вашей книги.

— Благодарю, — Криста рассмеялась и тряхнула головой. Бог мой, до чего же он привлекателен! Вполне владеет собой, и в то же время есть в нем какое-то обаяние беззащитности.

Стайн склонил голову набок, словно не решаясь сказать еще что-то, но потом все же заговорил:

— Никак не ожидал, что Криста Кенвуд будет стоять в очереди за моим автографом, хотя это в некоторой степени уравнивает нас. Я однажды стоял в очереди, чтобы попасть на ваш фильм. Фильм был отличный.

— Одна ласточка не делает весны, — сказала Криста.

— Смотря какая ласточка, — со смехом возразил Питер.

Стоявшая позади Кристы женщина весьма громко прочистила горло, выказывая свое нетерпение. Питер и Криста обменялись взглядами. Продолжать разговор становилось невозможно.

Питер подвинул к себе книгу и принялся быстро писать:

«Кристе Кенвуд, которая способна принести с собой весну в любое время, в любое место. С самыми теплыми пожеланиями. Питер Стайн».

Он протянул книгу через стол Кристе.

— Вы останетесь на мое выступление?

— Разумеется.

Он помолчал. На лице его выразилось сомнение. Потом он все-таки решился:

— Послушайте, после выступления будет нечто вроде приема… Жители Майами устраивают…

— Знаю. Я приглашена. Увидимся там, — прервала его Криста.

Питера ее слова сначала явно удивили, потом обрадовали, а затем смутили. Человек, который жил за счет слов, похоже, растерял все слова.

— Очень хорошо, — наконец пробормотал он.

Криста выдала свою самую ослепительную улыбку, забрала книгу и отошла от стола. Она даже не посмотрела на название книги — ее это не интересовало. Ее интересовало лишь то, что в крови ее бушует адреналин и сама она охвачена ощущением полной нереальности. Что, собственно, происходило? Ладони ее вспотели, сердце колотилось. Черт побери, и во рту пересохло! Она попыталась разобраться в себе. Мужчины никогда не были для нее проблемой. Она была их проблемой! Так повелось с самого начала. И вдруг она словно плывет по воздуху, невзирая на всех этих набившихся в помещение людей. Криста глубоко вздохнула, зная, что он провожает ее взглядом. Если быть до конца честной, то она, конечно, понимала, что с ней. Ее покорил блеск. Интеллектуал-художник — именно то, что нужно Кристе Кенвуд. Ее в свое время приняли в колледж, но в последний момент она отказалась от учебы. Ей представлялось бессмысленным тратить время и деньги на получение образования, когда ей предлагали контракты на сотни тысяч долларов за работу моделью. И она стала продавать книги и кончила тем, что превратилась в сверхумный мозговой центр, у которого нет должной программы. И никакое самообразование не заполнило этот пробел. Отсюда ее восхищение такими мужчинами, как Питер Стайн. Но все это холодные размышления. Важнее было другое — что ей делать дальше? И тут весьма кстати раздался голос из репродуктора:

— Приветствуем вас в кампусе колледжа «Майами-Дейд». Пожалуйста, займите ваши места в аудитории, где будет выступать мистер Питер Стайн. Благодарю вас, леди и джентльмены.

Криста смешалась с толпой. Она чувствовала, что на спине у нее выступили капельки пота, влага скопилась в ложбинке между грудей. Криста возблагодарила Бога за то, что в помещении работал кондиционер, а свет был приглушен. Ей нужно было, чтобы ее никто не узнавал и она могла бы собраться с мыслями. Она устроилась в кресле поудобнее. Аудитория гудела в ожидании появления Питера Стайна: он был звездой, привлекающей всеобщее внимание на этой самой большой книжной ярмарке Майами. Не так уж много писателей могли собрать такое количество людей; самые влиятельные представители издательского мира толклись здесь рядом с теми местными жителями, которым повезло получить приглашение на главное событие ярмарки. На сцену вышел один из организаторов, и зал притих.

— Леди и джентльмены, лишь очень немногие люди не нуждаются ни в каком представлении. Таким человеком является Питер Стайн. Он потрясает нас своим творчеством. Он очаровывает нас блеском своего воображения. Он трогает наши сердца глубиной своего сострадания. Сегодня у многих из нас есть возможность встретиться с ним лично, познакомиться с человеком, который обогатил нашу жизнь. Мы благодарны ему за то, что он позволяет нам прикоснуться к его богатейшему духовному миру, и мы гордимся, что он живет среди нас во Флориде, в Ки-Уэсте, тем самым постоянно напоминая, что великая литература может процветать и процветает здесь, в солнечном штате. Леди и джентльмены… мистер Питер Стайн!

Криста присоединилась к аплодисментам. Человек на сцене посмотрел за кулисы, приветственно поднял руку, и лицо его просияло улыбкой. Аплодисменты превратились в овацию. Однако Питер Стайн не появился. Криста хлопала уже только по инерции. Улыбка на лице ведущего начала увядать, поднятая рука обмякла. Где же писатель? Кое-кто перестал хлопать, в зале нарастала напряженность. Криста ощутила тревогу. В любую минуту в аудитории могла воцариться неприязненная тишина. Ведущему придется как-то заполнять ее, подыскивать какие-то слова. Несколько секунд назад Питер Стайн не нуждался в том, чтобы его представляли. Теперь было похоже, что представлять его придется, причем довольно долго.

— Мистер Питер Стайн! — во второй раз, громко произнес ведущий.

В его голосе уже не слышно было радостного призыва, теперь в нем звучала отчаянная мольба. Глаза всех собравшихся были устремлены на правую кулису. И все ошиблись.

Питер Стайн появился из левой кулисы. Он шел торопливо, опустив голову, словно желая пройти незамеченным мимо знакомого на улице. Дойдя до середины, он встал за спиной ведущего, который понятия не имел, где Стайн, и похлопал ничего не подозревающего конферансье по плечу. Тот круто повернулся, и на его лице отразились шок, смущение и облегчение.

— О, вот вы где! — воскликнул он.

— Да, я здесь, — ответил Питер Стайн.

Криста прижала ладонь ко рту. Настоящий мюзик-холл! Все получилось настолько смешно, что трудно было поверить, что это не было запланировано заранее. Несколько зрителей присоединились к ее смеху, а те, кто не осмелился смеяться открыто, широко улыбались. Однако Питер Стайн не засмеялся, даже не улыбнулся. Он просто положил один-единственный листок бумаги на кафедру и сказал ведущему:

— Благодарю вас.

Криста могла поклясться, что он добавил также «можете идти».

И ведущий испарился. Он заторопился за сцену, явно испытывая облегчение от завершения своей миссии.

— Вероятно, самое важное, что может сделать роман, — начал Питер Стайн громким четким голосом, — это удивить.

Он мгновенно овладел аудиторией. Всей целиком. Он не стал ничего объяснять — в этом не было нужды. Его задержка с выходом была иллюстрацией к его вступительной фразе. Его романы удивили читателей. Теперь их удивил сам писатель. Это было проделано блистательно. Криста с трудом могла в это поверить. Она оглянулась вокруг. Еще не выйдя на сцену, он уже играл всеми этими людьми, словно рыбкой, болтавшейся на крючке. Спокойное предвкушение приятного и интересного препровождения времени сменилось беспокойством. Место беспокойства заняло веселье. И затем, когда веселье едва не превратилось в снисходительную фамильярность, словно повинуясь щелчку бича укротителя тигров, все эти интеллектуалы скопом прыгнули сквозь огненный обруч. Теперь они оказались у Стайна в полном подчинении и с благоговением внимали каждому слову своего повелителя.

— Вот это да! — пробормотала про себя Криста. Она впилась в него взглядом. Питер Стайн стоял выпрямившись и смотрел в глубину зала, уставившись в одну точку, которой, Криста знала это, не было какое-то человеческое лицо. Он был здесь и в то же время отсутствовал в том же смысле, вероятно, как Моисей фактически отсутствовал в тот момент, когда принес с горы скрижали. Питер Стайн казался посланцем Бога, вещающим от имени некоей далекой и более высокой цивилизации. Это придавало его словам огромную силу, озаряло их чудодейственным светом и потому делало незабываемыми.

— Мы боимся удивительного в реальной жизни, но в то же время мы хотим того, чего боимся. Поэтому мы ищем удивительное в книгах.

Криста кивнула. Неважно, справедливо это замечание или нет. Важно то, что она запомнит его. Именно в этом заключалась функция — не его слов, а самой личности человека, который произносил эти слова. Он проник в ее мысли. Он продемонстрировал высшее мастерство учителя. Питер Стайн был обеспокоен. Питер Стайн верил. Он полностью сосредоточился на том, что говорил. Криста вся дрожала от волнения, слушая его.

— Удивительное может принимать разные формы. Неожиданное. Незнакомое. Не укладывающееся в обычные рамки. Удивление может оказаться знакомым, когда вы ожидаете неизвестного. Оно может быть спокойным, когда вы готовы к буре. Удивление приходит в разных масштабах — от шока, подобного ощущению лезвия топора на вашем затылке, до легкого трепета из-за необычного слова.

Он смотрел на нее. Каким-то образом в этом большом зале он нашел ее. Криста была в этом абсолютно уверена, хотя и понимала, что это невозможно. Было слишком темно. И слишком много людей. Но сияние его глаз достало ее. Он говорил об удивлении ей, и никому больше. Не захотел ли он поменяться с ней местами, мстя за то, как она поступила с ним вчера, на своем шоу? Криста огляделась по сторонам. Справа от нее женщина подалась вперед, вся внимание. Точно такой же вид был и у девушки, сидевшей слева. Криста глубоко вздохнула. Было совершенно очевидно — они испытывают те же чувства, что и она. Питер Стайн способен говорить со всеми одновременно. Его притягательную силу наверняка испытывают на себе многие женщины.

— Удивление может быть убогим и глупым, как крик «Пожар!» в битком набитом помещении. Оно может быть возвышенным и значительным, подобно внезапному осознанию собственной ценности и неповторимости.

«Я хочу узнать тебя, — прозвучал голос в мозгу Кристы. — Я хочу узнать тебя и быть с тобой, чтобы ты мог удивлять меня, а я тебя. Я хочу лежать рядом с тобой, хочу утопать в твоих мыслях, твоих идеях, в твоих произведениях».

Она снова глубоко вздохнула, но ее внутренний голос еще не сказал последних слов.

«Будь начеку, Криста, — проговорил он. — Ты готова полюбить этого человека».

3

Звуковая волна обрушилась на Кристу, когда она вышла из коридора на террасу, расположенную на крыше отеля «Парк-Сентрал». Криста стояла под пологом из цветов, образующим вход, и вдыхала теплый воздух, насыщенный запахом распускающегося по ночам жасмина. Похоже, Господь Бог забыл, что сейчас ноябрь. Здесь все было как в преддверии лета, и немыслимые краски туалетов гостей гармонировали с кроваво-оранжевым закатом солнца, опускающегося за мерцающие небоскребы Майами.

Наметанный глаз Кристы разом охватил всю сцену. Девушка жила здесь уже три месяца и привыкла к раскованным нравам флоридских вечеринок, но эта выглядела чем-то особенным. Рок-оркестр, состоявший из довольно скудно одетых девушек, расположившихся на подиуме в центре террасы, издавал громоподобные звуки, которые, сливаясь с волнами жары, взвинчивали температуру. Криста присмотрелась к публике. Здесь мелькали обычные для таких вечеринок лица, но возбужденные до предела. Томные художники слонялись вперемешку с публицистами, у которых волосы были завязаны в конские хвосты. Ошеломленные и возбужденные нью-йоркские издатели таращили глаза на мускулистых мужчин и загорелых, роскошного вида женщин из мира моделей Майами. Полутона здесь были исключены. Правил бал кричащий цвет. Ничто не имело такого успеха, как крайности. Юбки походили на пояски, мужчины были обнажены до пояса, а танцы могли бы конкурировать с аэробикой.

Запах жасмина, жара и острота ощущений витали в воздухе, пропитанном также ароматом еды, от которого текли слюнки. По краям террасы были расставлены маленькие прилавки, предлагавшие огромный выбор местных деликатесов. То было новое направление в кулинарном искусстве. Некоторые называли его «Кухня Нового Света», другие «Флоридская кухня», но как бы ни называли это направление, оно отличалось новизной. Криста подошла к одному из прилавков. Здесь была настоящая маленькая Гавана: те же сладости, какие можно видеть во время знаменитого карнавала, когда миллионы кубинцев едят, пьют и танцуют целую неделю. Здесь подавали бананы и говяжьи языки по-креольски, горячее мясо в булькающем соусе, жареную телятину и свинину, жареных цыплят и пригоршни черной фасоли. Рядом вам предлагали всевозможные причудливые лакомства: меланж из манго, причудливые смеси из фруктов, множество разнообразных цитрусовых. Папайя, гуава, юкка с цыплятами и фазанами под соусом соте. Желудок у Кристы заурчал в предвкушении еды. Однако сначала следовало подумать и о кое-каких других проблемах, и в первую очередь о выпивке.

Официанты были явно наняты на одной из скучнейших вечеринок в «Варшаве», самом шикарном ресторане Майами. На «девушке», возникшей рядом с Кристой, — исполненное в абстрактном стиле экстравагантное платье в духе Кармен Миранды. Волосы высоко взбиты и украшены мелкими монетами и всевозможными безделушками, поблескивавшими в свете прожекторов, освещающих оркестр.

— Можете добыть мне дайкири с бананом? — спросила Криста.

— Я могу добыть тебе лесбиянку с бананом, если хочешь, дорогая, — сообщило видение, выгнув лебединую шею.

Криста засмеялась, погружаясь в абсурдность этого города, который теперь стал ее городом. Выпивка, когда ее принесли, оказалась холодной и шипучей. На ее поверхности плавала сильно пахнущая гордения. Криста огляделась вокруг. Она увидела нескольких знакомых, но они могут и обождать. Ей хотелось побыть в одиночестве еще некоторое время, одной в этой толпе, наблюдателем, который может выбирать. Криста прошлась до края террасы и перегнулась через перила. Перед ней тянулась череда крыш отелей, построенных в стиле арт-деко, с земли их подсвечивали яркие цвета неоновых реклам. Солнце уже село, но отблески его еще мерцали за высокими силуэтами небоскребов Майами, выделяя их на фоне густеющей синевы неба. Машины, как светлячки в темноте, скользили по дороге, их фары бросали яркие блики на борта судов, плывущих по каналу Говермент, освещали дома на острове Стар, где жила теперь Криста, отражались в темных водах залива Бискайн. Она посмотрела в сторону океана, откуда дул теплый бриз. Взошла луна, озарив пальмы фосфорическими лучами. Два светящихся воздушных змея синхронно выделывали фигуры над желтым песком, и Криста разглядела двух мужчин, которые управляли ими. Мужчины стояли рядом, их руки двигались в сложном ритме. Криста увидела, как девушка на красных роликах выкатила на дорожку, огибавшую пляж. Девушка двигалась медленно — гибкая, изящная, ее длинные ноги мягко касались тротуара, словно лаская его. Поглощенная звуками музыки, она скользила вдоль края пляжа, и Криста знала, что девушка эта грезит грезами Майами и что ее красота поможет осуществить эти мечты.

Криста с некоторым усилием оторвалась от созерцания прекрасного города. Почему мир не знает правды о Майами? Почему все видят здесь только кубинцев, преступления, наркотики, смерть, старость? Ведь здесь все изменилось. Майами проснулся и, трепеща в лучах солнца новой, бурной жизни, застенчиво ждет, когда Америка наконец поймет это. Но какая-то часть сознания Кристы желала, чтобы это осталось тайной. Пока переворот совершается скрытно от мира, она может наслаждаться им, как тонкий знаток. Когда же новость распространится, бизнесмены примчатся сюда на самолетах, и очарование Майами начнет таять, ослабевать и в конце концов умрет, задушенное диким избытком собственного процветания. Но это будет потом, а сейчас — это сейчас, и она, Криста, здесь. И где-то в этой толпе, на вечеринке, в ее городе, на ее территории, находится поэт с затравленными глазами, и в некотором сладостном смысле он представляет для нее опасность. Криста подошла к краю танцевальной площадки, зная, что он не может быть здесь, среди этих «ночных бабочек». Как ни парадоксально, пока она не хотела увидеть его. Ей хотелось отодвинуть момент встречи, насладиться его предвкушением. Она не жаждала поскорее снять обертку с подарка. Нет, она мечтала повертеть его в руках, пощупать и в течение нескольких чарующих минут гадать, что именно скрывается под оберткой. Криста улыбнулась. Представить Питера Стайна в качестве подарка было довольно смешно. Если бы он знал, о чем она сейчас думает, то ужаснулся бы. А может быть, и нет? Так мало знаешь о людях… почти так же мало, как и о самой себе.

Пора уже было перекусить, но, когда Криста направилась к столам, взгляд ее задержался на прилавке, который предлагал не закуски, не выпивку, а будущее. «Предсказываю судьбу», — гласила вывеска, а под ней сидела женщина, которая жила по соседству с Кристой. Криста сразу же узнала ее. Она не раз видела эту женщину, когда та занималась подводным плаванием — огромная, как кит, она плавала вдоль песчаных отмелей в поисках рыб, которые здесь не водились. Криста видела ее и разъезжающей на велосипеде; она переваливалась с боку на бок, словно большая баржа; ее широкополая шляпа хлопала на ветру, а открытые пространства необъятной, как степь, груди напоминали вздувшиеся паруса. Кроме того, Криста встречала ее на вечерах караоке, где ее колоссальные легкие раздувались, как у примадонны в «Карнеги-холл». Теперь она выступала в новой роли. Предсказательницы судьбы.

— Привет, — сказала Криста.

— Привет, дорогая. О Боже, сегодня вы подвергаете себя опасности!

— Ну да, — со смехом отозвалась Криста. — Тем, что решаюсь поздороваться с предсказательницей?

— Нет, но я чувствую, что вы будете здороваться с кем-то, гораздо более интересным для вас.

Ее руки были такой же толщины, как бедра Кристы. Нечто похожее на ленты свешивалось с широких полей ее шляпы. Но улыбка была искренней. И она попала в цель, угадав мысли Кристы.

— Вы предрекаете мне встречу с высоким смуглым незнакомцем?

— О, дорогая, теперь, в век СПИДа, мы этим больше не занимаемся. Это осталось в шестидесятых годах, когда два очень красивых человека придумывали вас.

— Спасибо. Тогда предскажите мне мою судьбу. Наверное, вам для этого нужно знать мой знак зодиака?

— О Боже, конечно, нет. Я не занимаюсь астрологией, моя дорогая. Это все чепуха. И вообще, даже идиоту ясно, что вы Телец.

— Неплохо угадано… один шанс из двенадцати, — Кристу вдруг охватило беспокойство. Обычно она скептически относилась ко всему сверхъестественному, но предсказательница дважды поразила цель.

— А, вы не верите в предсказания. Тем веселее, — сказала предсказательница, добродушно рассмеявшись.

— Тогда чем же вы занимаетесь, если не астрологией?

— Я говорю о возможностях, вероятностях, о влияниях. Я верю, что мы можем изменять будущее, для этого нужно только постараться. Мне позволено видеть будущее сквозь мутное стекло. Это мой дар.

— Вот как… — произнесла Криста.

Она нервничала. Конечно, все это глупости. Но и глупости могут влиять на наше сознание. Стоять здесь и разговаривать с кем-то вот так — это уже дань предрассудку. Если тебе скажут о твоем будущем, не становишься ли ты заложником этого будущего?

— Кстати, не видела ли я вас в Ки-Уэсте? — с легкой насмешкой вдруг спросила предсказательница.

— Почему именно в Ки-Уэсте? — излишне поспешно вырвалось у Кристы.

— Просто я жила там, вот и все, дорогая. Хотя подождите минутку, это не все. Совсем не все.

Криста замерла.

— Послушайте, дорогая, я не хочу вас пугать, но я чувствую, что в Ки-Уэсте вам угрожает опасность.

— Опасность? Что вы имеете в виду под опасностью?

Этого Криста никак не ожидала услышать или, скорее, не хотела услышать.

— Вы когда-нибудь там бывали?

— Один, нет, два раза приезжала весной. И еще провела уик-энд в отеле «Пиер-хаус».

— Я когда-то занималась предсказанием судьбы.

— Так что насчет опасности?

— О, не беспокойтесь на этот счет, дорогая. Возможно, это ожог медузы или царапина от краба. В моих предсказаниях опасность имеет очень широкое значение. Просто ведите себя поосторожнее, когда попадете в те места. Боюсь, моя интуиция не очень точно определяет границы города.

Она весело засмеялась, но Криста могла поклясться, что женщина чего-то недоговаривала.

А может, это предупреждение, как у Цезаря перед мартовскими идами? Тревожная улыбка не сходила с лица Кристы. Ей хотелось получить более точную информацию. Но, возможно, именно так предсказатели и завлекают в свои сети добычу. Задавая новые вопросы, она обнаружит свою заинтересованность и тем самым поставит себя в подчиненное положение. Криста решила оборвать этот разговор… о неизвестной опасности, грозящей ей в Ки-Уэсте… где, как она знала, живет Питер Стайн. И она собралась было уже уйти, но тут за ее спиной раздался голос:

— Неужели это Криста Кенвуд?

Она обернулась и обнаружила рядом с собой мужчину, незаметно подошедшего почти вплотную к ней.

— Льюис Хеллер! Какой сюрприз! Вот не думала, что ты собираешься в Майами. Почему ты не приехал на день раньше? Ты пропустил мою презентацию.

— Но не сенсацию, которую она вызвала, дорогая. Все просто с ума посходили. Судя по тому, что я слышал, ты заработаешь уйму денег. Даже слишком много.

— Слишком много денег не бывает, Льюис, — рассмеялась Криста.

Хеллер тоже засмеялся, потирая руки. Он весь был невероятно гладким, начиная от прилизанных волос и кончая лакированными туфлями на шнуровке. В кругах издателей, где он играл роль ненасытного магната-разбойника, Хеллера кто-то однажды назвал маслом на раскаленной сковороде, которое вот-вот начнет шипеть и плеваться. Криста несколько раз встречала его в Нью-Йорке, и он предлагал ей кое-какие нейтральные проекты в качестве дымовой завесы своего главного мотива, который лучше всего можно было бы обозначить как «постель». Он ей никогда особенно не нравился, но он был остроумным, могущественным и потому потенциально полезным. В людях, обладающих всеми этими качествами, Криста Кенвуд всегда умела видеть не только плохое.

— Значит, ты не участвуешь в торгах, Льюис.

— Не хочу, чтобы меня задавили в толчее. Я слыхал, что кое-кто готов предложить тебе бешеные деньги. Семизначные цифры, дорогая. Они сошли с ума, но я счастлив за тебя.

Криста захлопала в ладоши. Она знала, что интерес к ее книге феноменален, но ей было приятно услышать это из уст Льюиса Хеллера: он был надежным источником. А миллион долларов, безусловно, превышал все ее самые смелые ожидания.

— Ладно, все выяснится завтра. Предельный срок — пять часов.

— Готовь шампанское и ожидай больших предложений за пять минут до пяти, — сказал Хеллер. — Ты слышала речь Стайна? — переменил он тему.

— Да, а ты? — Момент был совершенно неподходящий для того, чтобы покраснеть, но Криста ничего не могла с собой поделать. На ее счастье, круглые, как бусинки, глаза издателя ничего не заметили в сверкании разноцветных огней вечеринки.

— О да! Мистер Питер Стайн прекрасно говорит, ты не согласна? Я слушал его однажды. Неглупый человек, но… несколько пугающий, ты не находишь? Я хочу сказать, что от него исходит ощущение беспокойства. Из тех людей, которые способны испортить тебе процесс пищеварения во время ленча.

Льюис Хеллер изобразил гримасу отвращения. Все, что могло помешать ему наслаждаться едой на его знаменитых ленчах, представлялось Хеллеру совершенно чудовищным.

— Я разговаривала с ним, когда он перед выступлением надписывал книги. Мне он показался приятным человеком, — Криста старалась говорить как можно равнодушнее.

— Святой Боже! Приятный человек? Уверен, что Питера Стайна никогда не называли так раньше. Приятный! Это просто невероятно, Криста. Только ты. Только ты.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Криста, выдавая одну из своих особых улыбок.

— Он сложный человек. Трудный человек. Известен этим. Живет ради своего творчества, и все такое. Готов страдать ради своего искусства. Просто влюблен в него. Не отличается чувством юмора. Я однажды сидел рядом с ним на обеде, ну и стал высказываться по поводу одной из его книг… вполне благожелательно, ничего резкого… Так он обернулся ко мне и говорит: «Вы знаете, что сказал Марсель Дюшамп? Он сказал: «Те, кому не дано видеть, не должны мешать размышлениям тех, кому это дано». Вот так и сказал. По-моему, это очень грубо. И тем не менее я не против того, чтобы иметь его в моем списке авторов. Эти болваны, которые его издают, не различат бестселлер, даже если он упадет им на физиономию. Я могу удвоить продажу его книг. Но он не позволит мне… напыщенный грубиян.

— Меня вообще-то привлекают одержимые люди, — заметила Криста.

— Тогда я должен тебе нравиться. Я одержим тобой, — засмеялся Хеллер.

— Конечно, ты мне нравишься, Льюис. Ты всем нравишься. Уверена, что и мистеру Стайну ты нравишься тоже.

Она просто не могла не говорить о нем.

— Слушай, я умираю с голоду. Может, пойдем и поищем какую-нибудь еду?

Глаза Льюиса Хеллера с недоверием остановились на склонившемся перед ним официанте. Льюис не прочь был что-нибудь выпить, но неприязнь одного корыстолюбца к другому оказалась настолько сильной, что он предпочел направиться к ближней стойке с закусками.

Здесь было пиршество ракушек. Гостям предлагали кипящую похлебку из моллюсков со свининой, сухарями и тому подобным, жареных моллюсков, пирожки с начинкой из моллюсков под соусом чили, салат из моллюсков пополам с авокадо, горстки моллюсков на листьях салата, с ломтиками огурцов, с ростками бермудского лука.

— О Боже, я сам превращусь в ракушку! — со смехом сказал Льюис. — Думаю, все это в честь того, что мистер Стайн обитает в Ки-Уэсте.

Криста наложила себе полную тарелку маринованных моллюсков.

— Почему так много писателей живет в Ки-Уэсте? — проговорила она, подавив желание спросить: «Почему Питер Стайн живет в Ки-Уэсте?» Слово «опасность» проворной мышкой пробежало в ее сознании.

— Там конец пространства, за которым начинаются мечты.

— Звучит поэтически, Льюис.

— Я вычитал это у Томаса Санчеса.

— Интересно, у кого это вычитал он.

— Примерно так я представляю себе искусство, Криста: немного заимствованного, немного новенького. Никогда нельзя быть уверенным, вокруг чего шумиха. А в конце концов выясняется, что все уже было сказано раньше.

— На самом деле Санчес сказал: «Ки-Уэст — это конец американского пути, но одновременно также начало американской мечты», — раздался ехидный голос Питера Стайна. — Мне кажется, что вариант Санчеса получше, а вам?

Они резко обернулись. Писатель стоял позади них. Он смотрел на Хеллера, и лицо его выражало презрение. Потом он медленно перевел взгляд на Кристу, и лицо его смягчилось, как раньше, когда он увидел ее в очереди, подписывая книги.

— Ах, мистер Стайн, — произнес Льюис. — Ах, ах… — Он почти потерял дар речи, что для него было совершенно нехарактерно. Вспоминать их последнюю встречу ему было невыгодно. Если иметь в виду форму, не говоря уже о содержании, то этот обмен «любезностями» обещал оказаться повторением их первой, неудачной для Льюиса встречи.

Питер Стайн проигнорировал его.

— Вы должны попробовать севиче. Я сам готовлю такое.

Стайн вдруг закашлялся, прикрыв рот рукой. Невероятно! Когда всего несколько секунд назад он обращался к Хеллеру, то держался вполне уверенно, покровительственно, даже беспощадно. Сейчас, отведя взгляд, он вдруг смешался, в нем проявилась трогательная незащищенность… Словно пытаясь скрыть свое смущение, он взял у Кристы тарелку, прошел к столу, положил изрядную порцию и вернул тарелку Кристе.

— Вот, — сказал он.

Криста улыбнулась и попробовала угощение.

— М-м. Очень вкусно. Лимонный сок, красный перец, соль, черный перец… сахар. Вы к тому же умеете готовить?

— О да. Это занятие стоит у меня на втором месте.

Стайн по-мальчишески улыбнулся, довольный, что ей понравилось севиче, что представилась возможность рассказать ей о своем кулинарном искусстве.

— Поостерегитесь, — сказал Хеллер с мстительной улыбкой. — Помните Пруста? «Все люди кончают тем, что целиком отдают себя делу, которое стояло у них на втором месте». — Он не стал ждать ответного укола шпагой со стороны Стайна. — Слушайте, вы оба. Увидимся позднее. Мне надо поздороваться со Сьюзен Магрино и вообще сориентироваться в здешней обстановке. Увидимся, Криста. До свидания, мистер Стайн. Прекрасная речь. Да-да…

И Льюис Хеллер исчез, избежав возможного конфликта.

— Вы знаете этого человека? — спросил Питер.

— Так, немного. А вы? Он издатель, и весьма преуспевающий.

— Зарабатывает кучу денег.

— Почему у меня такое ощущение, будто вы не очень-то это одобряете?

— А вы? Вы же порвали с Голливудом.

— О да, порвала. Я отвергла американскую мечту, которую Санчес нашел в конце американского пути.

— Не следует путать мечты и прекрасные сны с ночными кошмарами.

— А разве ночные кошмары не являются просто дурными снами?

Стайн улыбнулся этой игре слов. Девушка оказалась не только красивой, но и умной — совсем не такое уж редкое сочетание, как представляют себе люди; но оно всегда восхищает, когда обнаруживаешь его.

— Вы живете здесь, в Майами? — Он переменил тему разговора. Ему хотелось побольше узнать о Кристе Кенвуд.

— Да. Я сняла дом на острове Стар. Я здесь уже около трех месяцев.

— Значит, вы уже абориген. Вы приехали сюда в хорошее время. Майами находится на подъеме.

— Я тоже так считаю. Это место возрождается. Куча возможностей. И здесь весело, хотя, боюсь, я достигла уже того возраста, когда веселье оказывается весьма утомительным занятием.

— Слушать, как кто-то вроде вас говорит нечто подобное, — это все равно что глотнуть свежего воздуха. Я с вами абсолютно согласен. Когда я говорю что-то в этом роде, все думают: «Несчастный дурак». О вас никто так подумать не может.

— Спасибо, — сказала Криста, и опять у нее зарделись щеки. — Во всяком случае, сегодня здесь очень весело. Я получаю от всего огромное удовольствие.

— Я тоже. — Он засмеялся каким-то горловым смехом, и широкая улыбка осветила его загорелое лицо.

Они говорили друг другу какие-то слова, но за этими словами уже стояло нечто большее.

Криста пыталась разобраться в своих мыслях. Она проговорила с этим мужчиной всего лишь пять минут, не более, но уже чувствовала, что может написать о нем целую книгу. Кристу переполняло ощущение, что по своим глубинным человеческим качествам Питер Стайн — родственная ей душа. На поверхности они — полные противоположности, но где-то там, где таится его сущность, река ее жизни сливается с его рекой. Оба они — люди серьезные, поглощенные достижением своих целей, стремящиеся к победе и к тому, чтобы все видели эту победу. Это их объединяет. Она разглядела это в его тревожных глазах и в тайном смысле его слов. И конечно, все это есть в его книгах, которые она читала, в его репутации, во всем, что говорил о нем Льюис Хеллер. Своими откровениями Хеллер хотел унизить Питера Стайна в глазах Кристы, но вместо этого лишь увеличил его привлекательность. Но хотя в сердцах своих они исполняли одну и ту же мелодию, играли они ее в разном темпе и на разных инструментах. В этом был источник сладостного напряжения. Криста чувствовала, что ежесекундно находится на грани яростной стычки с Питером. Ей достаточно обронить одно неточное слово, одну неуместную фразу, высказать одно недостойное суждение, и Питер Стайн не пропустит этого. Выразить свое мнение для него — дело порой и неприятное, но абсолютно необходимое. И, как ни странно, Криста не боялась ни его, ни его острого языка. В действительности какая-то доля ее разума жаждала испытать себя в единоборстве с ним. Некая вздорная часть ее существа с трудом могла дождаться, чтобы вспыхнуло пламя и полетели искры прямо здесь, на этой крыше, пока сверкающее солнце утопает в густой дымке, а рок-музыка разрывает теплый вечерний воздух.

— А, Питер, вот вы где! — воскликнул какой-то весьма нервного вида мужчина без пиджака. Пухлая рука ухватила писателя за локоть, словно пришедший интуитивно предчувствовал, что его жертва попытается спастись бегством. — У меня тут несколько человек из Совета по делам искусств, которые умирают от желания встретиться с вами, и я им обещал, так что вы уж помогите мне, ладно?

Криста видела, как на лице Стайна мелькнул ужас. Трудно было сказать, что вызвало этот ужас — прикосновение ли к нему мужчины, что всегда ненавистно мужчине, любящему женщин, или мысль о членах Совета по делам искусств, дюжинами умирающих от идиотского желания встретиться с ним, или, наконец, понимание того, что его сейчас уведут от нее. Последний вариант понравился Кристе больше всего. Она улыбнулась Стайну. «Надеюсь, вы найдете меня снова, — говорило выражение ее лица. — Я хотела бы закончить то, что начала».

Стайн протянул ей руку, вынудив мужчину отпустить его. В ответ Криста протянула Питеру обе руки. Пришло время узнать, каково его тело на ощупь. Ее сознание словно притормозило. Криста почувствовала, как нарастает в ней волнение. Впервые они дотронутся друг до друга…. Конечно, взгляд может пробудить надежду, но окончательно убеждает лишь прикосновение.

И это случилось. Его рука растворилась в ее руках — не жесткая, но и не мягкая, она уже просто как бы принадлежала Кристе. Его взгляд проникал в глубину ее глаз и был красноречивее всяких слов. И Криста вздрогнула от тайного наслаждения, которое принес ей этот вполне невинный жест прощания. Питер сжал ее руку насколько позволяли приличия. Криста молилась, чтобы он никогда не отпускал ее. Она старалась, чтобы ее рукопожатие было столь же выразительным, как и его, и чтобы оно стало обещанием всего, о чем она пока даже не смела мечтать. Сердце ее колотилось; учащенное дыхание трепетало на губах, раскрытых в прощальной улыбке, которая была также улыбкой будущего. И в глубине души, в самом средоточии своего женского естества, Криста Кенвуд была полна уверенности, что в один прекрасный день они станут любовниками.

4

Палм-Бич, раннее лето 1992 года


— Стив, ты не можешь досчитать до трех и потом снимать? Я не могу держать глаза открытыми так долго.

Криста набрала в легкие побольше воздуха, и ее груди приподнялись над водной гладью. С закрытыми глазами она подставила лицо солнечным лучам, ощущая их жар на своей коже. Под ногами у нее был плотный песок, океан, в котором она стояла, был теплый, как парное молоко. Криста пыталась подавить раздражение, сконцентрировавшись на успокаивающем воздействии водной стихии, которая обволакивала ее тело, подобно материнской утробе. Фотографы часто совершают эту ошибку: они так озабочены композицией кадра, что забывают о проблемах, с которыми сталкиваются модели. Вот как сейчас. Солнце било Кристе прямо в глаза и заставляло ее косить, а это означало испорченный кадр, не говоря уже о неудобстве для самой модели.

— Прости, дорогуша, я все забываю, что ты такое же человеческое существо, как и все мы.

Стив Питтс рассмеялся. Криста была единственной моделью в мире, которая могла говорить ему, что надо делать, и не получала за это по голове. И дело было не только в том, что она супермодель, а скорее в том, что она умна, чертовски хороша собой и обладает пробивной силой; кроме того, она талантлива сверх всякой меры и к тому же нисколько не боится Стива. Почти все в модельном бизнесе боялись Стива Питтса, и его устраивало такое положение.

— Так чего ты хотела? — продолжал Стив. — Пожалуйста — раз, два, три — сейчас птичка вылетит. Господи, вот смех-то! Можно подумать, будто все это так просто — посчитал до трех, и снимай! Интересно, где бы я был сегодня, если бы работал подобным образом!

В его тоне звучал сарказм. Конечно, Криста была его другом, и у Стива Питтса было мало друзей; но и друзьям следовало знать свое место.

— Ты всегда можешь считать по-китайски, дорогой, если хочешь быть менее банальным, — рассмеявшись, парировала Криста.

— К сожалению, на этом языке я не говорю, мой ангел. У меня никогда не было любовника-китайца. Вот разве что на суахили — тут мне есть что вспомнить. Кое-кто считает, что в роли подружки африканского короля я смотрелся сногсшибательно.

Самый знаменитый в мире фотограф уперся рукой в бедро и стал в позу. Все вокруг засмеялись: редакторша отдела мод журнала «Вог», не отличавшаяся чувством юмора; двое ассистентов, которые держали отражатели, фокусирующие утренний свет на потрясающем профиле Кенвуд; а также кучка парикмахеров, гримеров и стилистов, собравшихся на узкой полоске пляжа, где проводились съемки.

Криста улыбнулась. Она сейчас получала удовольствие. Она уже забыла это чувство товарищества, тяжелый труд до ломоты в спине и чисто физическое удовлетворение от хорошего снимка. Ты выкладываешься целиком какое-то время, и радость этой работы заключается в том, что она имеет начало, середину и конец. И ты всегда можешь увидеть результаты своего труда в завершенном снимке. Это не то, что занятие бизнесом, где нет конца и края. С тех пор как Криста перестала работать моделью, вознамерившись создать собственное модельное агентство, она трудилась не покладая рук, и никакого спасения от этого однообразного труда не было. Одна из ее девушек заболела, а найти замену в столь короткое время было невозможно. Поэтому на этот раз, хотя и неохотно, Криста согласилась вернуться из своей добровольной отставки. И теперь была рада, что не отвергла мольбы Стива Питтса.

— Я не слишком глубоко в воде? — спросила она.

Передышка кончилась. Криста опять сосредоточилась на работе, как подобает профессионалу высокого класса, кем она и являлась. Простые модели остаются актрисами немого кино. Криста испрашивала указаний.

— Нет-нет, ты прекрасна именно так. Ты должна выглядеть гордой. Отрешенной. Как фигура на носу корабля. Чуточку подними голову, поймай свет. Вот так. Отлично. Раз. Два. Три.

Стив Питтс скрючился в волнах прибоя, отыскивая нужный ракурс. Солнечное сияние этого волшебного момента было необыкновенным, оно отражалось от лица Кристы. Ее мокрые белокурые волосы сверкали, свет падал на ее скулы, омывал четкую линию подбородка, задерживался на влажных блестящих губах. Женщины не были страстью Стива Питтса, но он близко общался с самыми прекрасными из них — больше, чем любой другой мужчина на земле, — и должен был признать, что Криста Кенвуд превосходила всех. На фоне сверкающей поверхности моря она выглядела как мечта. И дело было не только в ее сильных плечах пловчихи, удивительном контрасте между ее полными упругими грудями и твердокаменными маленькими ягодицами над совершенными по стройности ногами — все заключалось в ее обаянии. Вы понимали, что она обладает всем, что горячее сияние ее улыбки, танцевальная элегантность находящихся в постоянном движении бедер создают облик девушки, мимо фотографии которой нельзя пройти; не случайно журналы с ее изображением на обложке расхватывались в книжных лавках и супермаркетах всего мира. День, когда она прекратила сниматься, стал черным днем для всех любителей красоты, и Стив до сих пор мысленно хвалил себя за то, что сумел убедить ее вернуться к работе, дабы предотвратить крах, грозивший выставке купальных костюмов, устраиваемой журналом «Вог». Это было, все равно как если бы ты умер, а потом Господь Бог позволил тебе вернуться к жизни на один день. Все десять лет работы Кристы Кенвуд в качестве модели должны были сконцентрироваться в этой последней завораживающей серии фотографий.

— Ну, Стив, это уж слишком напоминает «Спортс иллюстрейтед», — раздался сзади тонкий раздраженный голос.

Голос принадлежал редакторше отдела мод самого престижного в мире журнала. Плоское, замученное диетами тело делало Олив Ойл похожей на доску. Произнесенное сквозь зубы замечание редакторши прозвучало как непристойная брань в церкви.

На лице Кристы, наподобие тучи среди ясного синего неба, возникло выражение недовольства. Криста не имела ничего против «Спортс иллюстрейтед»: она сделала для него целых четыре обложки, больше, чем кто-либо другой. Кристу не устраивал подтекст слов редакторши. Она прекрасно знала, что в фотографиях мод существуют разные направления. В своем ежегодном выпуске, посвященном купальным костюмам, «Спортс иллюстрейтед» стремился к откровенной сексуальности, рассчитанной на простых людей, которые составляют большую часть его подписчиков. «Вог», напротив, гордился своим авангардистским подходом к тому, что в этом журнале считали художественной фотографией. «Вог» охотно платил сотни тысяч долларов мастерам высочайшего класса, таким, как Стив, потому что их конечный результат будет на грани допустимого и в то же время весьма далек от демонстрации соблазнительного обнаженного женского тела. Оскорбительный намек сводился к тому, что Криста якобы забыла, на кого она работает. Или, того хуже, что за год, в течение которого она не занималась этим делом, Криста утратила мастерство и не способна теперь подняться до того уровня изысканности, которого «Вог» требует от своих моделей.

Стив Питтс вертелся в воде так, словно его закружило в водовороте. На его лице было написано возмущение. Он был оскорблен. И Криста была оскорблена. Должна была пролиться кровь. И не важно, что эта женщина из «Вог» представляла собой большую силу в рекламном бизнесе. Стив был слишком талантлив и знаменит, чтобы думать о таких вещах.

Но первой отреагировала Криста.

— Вас беспокоят мои груди? — осведомилась она с кротостью гадюки.

Олив Ойл действительно беспокоили груди Кристы, но вовсе не потому, что они выглядели бы неуместно в «Вог». Ее огорчало отсутствие бюста у нее самой. Продавцы в магазине порой принимали ее за мужчину, и это портило ей нервы. Модели сидели у нее в печенках, но в большинстве своем эти девицы были далеки от совершенства. Даже когда они выглядели безупречно — что бывало довольно редко, — они оказывались глупы, безжизненны или бедны, либо стояли на более низкой социальной ступени. Концентрируясь на их недостатках, можно было сдерживать свою зависть. А вот Криста выпускала на волю этого зеленоглазого дракона, и сейчас это чудовище буквально раздирало редакторшу отдела мод. Криста физически была совершенна с головы до ног, включая фирменный знак качества в виде родинки внизу живота. Она была богата. По контракту с фирмой «Ревлон» она имела три миллиона долларов в год, а аванс, полученный ею за ее книгу, составил миллион чистыми. Этого было более чем достаточно, чтобы раскрутить открываемое Кристой собственное агентство моделей, которое скоро будет конкурировать с такими агентствами, как «Форд», «Вильгельмина» и «Элли». Вдобавок Криста принадлежала к высшему свету. Ее родители были давними и влиятельными жителями Палм-Бич, а сейчас снимали дом, который можно было видеть за дюнами в миле от берега. И дело было не только в том, что у Кристы все есть, что она удачлива и красива. В ней столько живости и обаяния, что она воспламеняла все вокруг. Вот это-то и было тяжелее всего стерпеть некрасивой диктаторше мод с ее рыбьим темпераментом.

На пляже вдруг повеяло сибирским холодом. Редакторша отдела мод мгновенно поняла свою ошибку. Раздражение вырвалось наружу прежде, чем разум успел заставить ее сдержаться. Редакторша сделала попытку отступить.

— Нет, конечно, меня не беспокоят твои груди, Криста. Просто с этими купальниками вообще нужно быть предельно осторожными, а ты в такой форме… Я хочу сказать, все так бросается в глаза…

Криста рассмеялась над ее смущением.

— Не беспокойся. Я не обиделась. Я буду делать все как обычно, и мы предоставим доброму старине Стиву подняться над уровнем фотографов «Спортс иллюстрейтед». Как думаешь, Стив, ты сумеешь немножко разбавить мою сексуальность? Тебе это столько лет удавалось со всеми другими девушками.

Криста пожалела редакторшу. Стивом можно управлять, но для этого нужно иметь силу и смелость и надо уметь переключить его внимание, что Криста и делала сейчас.

— Дорогая, чтобы разбавить твою сексуальность, нужно больше влаги, чем во всем этом проклятом океане. Ты, радость моя, одна ответственна за то, что в Западном полушарии распространен грех Онана. Удивительно, как это парни студенческого возраста до сих пор не ослепли или по крайней мере не ослабели настолько, что их пришлось бы водить на поводке. А теперь, бесстыжая соблазнительница, за дело… головку выше… раз… два, три…

Криста хихикнула от удовольствия. Стив снова заработал в полную силу. В отличие от многих других фотографов он любил остроумие и находчивость. Его талант нужно подогревать. Вот сейчас он полон энергии, которая всегда присутствует в его лучших снимках. Он заряжается от нее, а Кристу, в свою очередь, подстегивают исходящие от него флюиды, пока он щелкает затвором фотоаппарата, дирижируя изгибами ее тела. Криста нежилась под солнечными лучами, двигаясь в теплой воде и почти не отдавая себе отчета в том, какую красоту она создает. Годами она отрабатывала выражения лица и различные позы. Теперь она с легкостью могла изобразить искренность и естественность, не очень задумываясь, как это сделать. Мало кто знает, сколько труда потребовалось, чтобы добиться этой легкости. Именно по этой причине вершина модельного Олимпа, где обитала сейчас Криста, оставалась столь малонаселенной.

По мере того как солнце поднималось выше, тени становились более резкими, исчезал таинственный рассеянный свет раннего утра. Стив Питтс не любил резкую реальность дня, предпочитая создавать изображения на рассвете и в сумерках, когда Господь Бог трудится над своим мольбертом и земля и небо мерцают потусторонним светом. Криста знала почти до секунды, когда Стив объявит перерыв.

— Мальчики и девочки, думаю, мы закончили, — сказал он наконец.

Плечи его опустились, тонкая рука упала, и фотоаппарат повис на уровне пояса поношенных синих джинсов, закатанных до колен. Провод не подавал больше энергию творчества, и Стив словно обмяк, улыбаясь Кристе поверх блестящей поверхности моря.

Она улыбнулась в ответ, понимая, что именно он сейчас ощущает, и сама переживая то же самое — эту маленькую смерть искусства после завершения съемки. Она знала, что все прошло хорошо, даже очень, но как получилось это на пленке? Теперь лишь это имело значение, а отпечатки можно будет посмотреть только завтра.

— Думаешь, получилось, Стиви?

— Но ведь делали же мы с тобой! Какие тут могут быть сомнения?

— Никаких.

Криста засмеялась, шагая по воде к нему. Остальные участники съемки оставались еще на своих местах, но для Кристы и Стива уже как бы отсутствовали. У двух старых друзей было что вспомнить. И нынешнее, последнее выступление Кристы в качестве модели тоже вскоре станет воспоминанием. Она поклялась, что больше не будет сниматься. Эта съемка — не «прощальный» бой матадора, не «последний» выход боксера на ринг или «финальное» выступление поп-группы перед будущей толпой поклонников. Это действительно конец пути. И Криста не могла представить себе лучшего финала. Она здесь, в Палм-Бич, где прошло ее детство. И рядом с ней блестящий фотограф, в свое время открывший перед ней огромный мир, который так и не научились понимать чопорные родственники Кристы.

Когда Криста приблизилась, Стив крепко обнял ее. В давние дни, в самом начале, она была его протеже, а он был ее ментором. Но в те дни он тоже копошился на нижних ступеньках своей карьеры. Они росли вместе, учились друг у друга, и теперь трудно было сказать, кто из них главный виновник успеха. Пожалуй, их отношения оказались взаимовыгодными, каждый давал другому нечто существенное, пока все в целом не стало более значительным, чем простая сумма вкладов каждого.

— Как в былые времена, а? — Стив выразил вслух мысли, обуревавшие их обоих.

— Причем ничуть не легче, чем прежде, — криво усмехнулась Криста.

Она была права. Уже в течение многих лет она и Стив сидели в этом деле по уши. Не было такой позы, которую она не испробовала, выражения лица, какого не принимала. А он экспериментировал со всеми возможными установками света и теней, с различными комбинациями линз, пленки, камер. Это была тяжелая работа. Все равно всегда оставались сомнения, удался ли снимок и вся ли красота схвачена и запечатлена на пленке. Это представлялось даже несправедливым. Казалось бы, опыт должен гарантировать, что не нужно слишком уж стараться. Но это была одна из жестких шуток жизни. Едва ты расслабляешься, это сказывается на результате, и, значит, ты достиг вершины, и путь, открывающийся перед тобой, не требует карабканья вверх. Он превращается в крутой обрыв вниз, в забвение на профессиональном поприще.

— Легче только разбазаривать заработанное, — заметил Стив. — Я вспоминаю об этом, когда на ум мне приходят хирурги, делающие пластические операции, педикюрши.

— Стив, ты этого не делаешь! Я имею в виду пластические операции.

— Конечно, делаю, дорогая. Я весь покрыт швами, перевязан крепче, чем почтовый мешок в сан-квентинской тюрьме. А ты как думала?

Стив откинул волосы с висков. Два тоненьких шрама подтверждали, что он не шутит. Криста вгляделась в них. — О Боже! Стив! Но ты ведь совершенно не меняешься!

— Вот ради этого я заложил мой дом, чтобы оплачивать этих проклятых хирургов. Лицо не должно меняться. Я не пытаюсь ускользнуть от смерти и дурачить зрителей «Неразрешенных тайн». Я просто пытаюсь честно бороться со старостью, чтобы не вызывать отвращения среди моих молодых друзей. Это последнее, на что способен старый «обманщик-франт».

— А что это такое?

— Я сам толком не знаю… Это английское выражение для определения парней, которые посылают цветы, от которых слишком хорошо пахнет и которые на ночь от света прикрывают глаза шелковыми масками.

Криста расхохоталась:

— Это больно?

— Не сама операция. А вот счет за нее вызывает ужасные муки.

Они шли по берегу рука об руку, разгоняя бегающих по песку крабов.

— Стив, ты сейчас занят? Как ты относишься к позднему завтраку или раннему ленчу у Грина? Католики должны в это время оттуда уже убраться. Я хотела бы кое о чем с тобой поговорить.

Кристу охватило чувство вины. Согласившись вернуться из своей добровольной отставки ради того, чтобы Питтс мог сделать снимок для «Вог», она действовала не без тайного умысла. Криста хотела смягчить сердце своего старого друга, потому что намеревалась подбросить ему деловое предложение. Беда заключалась в том, что он от этого предложения легко мог отказаться. Чтобы заставить Стива принять предложение, которое она имела в виду, Криста должна была коснуться самых сокровенных глубин их дружбы.

— Только не говори мне, что хочешь, чтобы я использовал этих вышедших из моды старых манекенщиц, которые нанялись в агентство, которое ты затеваешь.

— Стив, не смей так шутить насчет моих девушек!

Криста засмеялась при этих словах, но на самом деле ей было не до смеха. Она готова была вместе со Стивом посмеиваться над чем угодно. Но только не над своим агентством. Это ее самое драгоценное достояние. В течение нескольких лет она выстраивала свою карьеру супермодели, она даже выдержала на редкость успешную, хотя и глубоко разочаровавшую ее экскурсию в джунгли голливудской кинопромышленности, но вся ее жизнь была посвящена достижению победы, и деньги были средством одерживать победы. Работа моделью давала ей кучу денег, но это не может длиться вечно. Приходят новые девушки, более молодые, с более современными лицами и фигурами, которые могут делать то, на что она не способна. Криста поняла одно: чтобы добиться успеха, нужно использовать свои опыт и мастерство. Поэтому она решила уйти из агентства «Элли» и, к ярости ее владельца Джонни Росетти, затеяла собственное дело. Однако она не хотела создавать агентство, копирующее прочие. Годами она вынашивала свою совершенно оригинальную схему, и Стив Питтс был весьма существенной частью ее будущего успеха.

Стая пеликанов, выстроившись, как эскадрилья атакующих истребителей, врезалась в ярко-синее небо, пока Стив внимательно разглядывал Кристу. Для него эта девушка была вроде дочери или сестры, которых у него никогда не было. Она была замечательна во всех отношениях, но могла быть и жесткой, как старый ботинок. Об этом позаботились ее родители. Криста частенько говорила об их главном принципе: «Или ты поступаешь по-моему — или можешь убираться из этого дома». И надо сказать, что такое воспитание способствовало тому, что девочка ставила на первое место свои желания, а не чувства. Если вы перечили ее желаниям, Криста Кенвуд могла оторвать вам ноги, как обламывают засохшие ветки от дерева, и на глазах у нее не выступило бы ни слезинки. Красивая оболочка ее души — мягкая, нежная и чувственная — лгала насчет ее сущности, ибо в глубине сердца Криста была из породы победительниц, которые никому не позволяли встать у себя на дороге.

— Ладно, — сказал он наконец. — Давай позавтракаем. Мои артерии смогут вынести еще один выброс холестерина. У Грина все еще есть «Обеды счастливых дней»?

— Все еще есть, — рассмеялась Криста. — Они переоборудовали помещение в прошлом году. Закрылись на несколько месяцев, а в результате все осталось в точности как раньше. Это как с твоей пластической хирургией, предполагаю.

— Послушай, дорогая, сознавать, что ты не меняешься в то время, как твои враги стареют, это самая сладкая месть. Знаешь, что говорят? «Надо все делать вовремя».

— Ты помнишь, как мы познакомились, Стив? — Кристе захотелось пошутить, вспомнить прошлое.

— Разве можно забыть, как на тебя наехал паровой каток?

— Ну уж и в самом деле паровой каток! Стив, я не была такой тяжелой!

— Поверь мне, дорогая, ты действительно была тяжелой. Ты представляла собой посыпанный сахаром фруктовый пудинг, вся в ямочках, этакий толстенький щеночек, в жизни своей не видел ничего более убийственного.

— Стив! — Криста стукнула его кулаком, смеясь над тем, какой была; она могла себе позволить смеяться, зная, какой стала.

— Ты налетела на меня, дорогая, как раз в ту минуту, когда я фотографировал, и заявила: «Я могу так». Бедная девушка из агентства Форда, ее чуть удар не хватил! Никогда не забуду ее лицо. Оно было вишневого цвета. Такого цвета я не видел ни раньше, ни потом.

— Не может быть! Я сказала что-то вроде: «Мне хотелось бы делать так».

Стив махнул рукой, отметая подробности.

— Беда в том, милая, что ты была так же похожа на фотомодель, как я на идеал добродетели.

— Ты сказал, что я слишком толста, слишком коротышка и слишком глупа, чтобы стать фотомоделью. — В голосе Кристы звучал шутливый упрек.

— Я еще был слишком добр к тебе, дорогая.

— Ладно, признай, что ты был не прав.

— Нет, я был прав. Когда мы познакомились, все обстояло именно так. Просто до встречи с тобой выражение «кто хочет, тот добьется» казалось мне ловушкой для легковерных глупцов. Если бы мы запатентовали диету, к которой ты тогда прибегала, мы с тобой стали бы богачами, а не потели бы на этом прожаренном пляже.

— Я не сидела на диете. Я просто перестала есть.

— Это я могу понять. Вот чего я никогда не пойму, так это как тебе удалось вырасти.

— Это оптический обман.

— Осуществленный благодаря целеустремленности, а не с помощью зеркал.

— Совершенно верно. — Криста сделала на песке пирует. Она чувствовала себя красоткой. Она и была красоткой. Нет, она не была просто красоткой, она была великолепна. И девять десятых этого было достигнуто благодаря силе воли. — Ты помнишь, как снимал меня только до колен, потому что так я казалась выше?

— И нам приходилось затягивать тебе титьки, когда большая грудь была не в моде.

— Но я все же не решилась выдрать себе коренные зубы, когда все прочие модели делали это.

— Пожалуй, это единственное, на что ты не решилась.

— Вроде того как я заявила, будто умею водить машину, вовсе не умея, и когда стали снимать, машина двинулась задним ходом, и пришлось перекручивать пленку наоборот.

— А когда во Франции снимали рекламу сигарет и ты отказалась закуривать, пришлось строить весь сюжет вокруг какого-то журчащего ручейка.

— Это самая удачная реклама сигарет «Житан», какая у них когда-либо была.

— Ты просто Чингис-хан и Аттила, вождь гуннов, в одном лице.

— Я была милой и пластичной.

— Ты была ракетой «Томагавк», окруженной сиянием и с ангельскими крылышками.

— А ты был Господом Богом с похмелья!

— Должен же был кто-то остановить тебя, чтобы ты не завоевала весь мир.

— Неужто я была настолько плоха?

— Настолько хороша, думаю, могла бы ты сказать. За всю свою жизнь я не знал никого, кто желал бы столь многого. Все это из-за твоих родителей, верно?

Стив перестал подшучивать. В былые дни они обсуждали проблемы вроде этих. Впоследствии пришел успех, и эта привычка постепенно исчезла. Но страдания детства никогда не стираются из памяти. Они таятся в темных уголках сознания, и ни один взрослый не может избавиться от этих страданий, и уж, конечно, не Криста и, разумеется, не Стив.

— Мои родители… Мэри… эта катастрофа… Я потеряла все!

Глаза Кристы вдруг наполнились слезами. Она боролась с собой, чтобы удержать их. В ее детстве слезы были признаком слабости, а слабости в семье не поощряли, они не приносили добра.

— Родители — это довольно странные создания, — задумчиво проговорил Стив. — Ты можешь не любить их, но, когда они умирают, ты испытываешь сожаление.

— Оскар Уайльд был прав. Ты начинаешь с того, что любишь их. Потом судишь их. И редко прощаешь. Да, мне их не хватает. Но больше всего мне не хватает Мэри.

— Какая она была?

— Такая, как и все младшие сестры. Очаровательная, живая, надоедливая, и все время крутилась около меня, но я очень любила ее. Она была необыкновенно живой. Я хочу сказать, что мои родители никогда по-настоящему не жили. Они существовали, не испытывая сильных чувств. А Мэри… О, я не знаю, как это выразить! У нее так много было впереди. Видит Бог, как бы я хотела, чтобы она была сейчас со мной! Просто чтобы рассказать ей, что к чему, и показать ей жизнь…

— И после автомобильной катастрофы катастрофа финансовая, — сказал Стив, не удержавшись от красного словца.

— Да, в нежном возрасте, шестнадцати лет, я осталась одна — и без денег. Мама и папа изо всех сих сохраняли видимость, но, как оказалось, доллары уплыли давным-давно.

Стив горько улыбнулся. Он знал, что она испытала. На первый взгляд ее и его детство были совершенно различными. Он рос в обстановке заброшенности, алкоголизма, драк, ругани. А в ее детстве были дорогие наряды, неусыпный надзор, летние лагеря. Однако Криста не меньше Стива страдала от недостатка тепла, и это сделало их похожими друг на друга. Теперь же их мягкие, ранимые сердца были упакованы в броню самоуверенности, которая позволяла им прокладывать безжалостный путь к осуществлению своей мечты, среди других, менее сильных смертных. В теории оба должны были оказаться неудачниками, однако каждый из них предпочел рассматривать свое несчастливое детство скорее как вызов, а не как препятствие. Возможно, поэтому они так любили друг друга.

— Во всяком случае, дорогая, ты довольно быстро пополнила семейную казну. Однако, полагаю, вряд ли твои родители одобрили бы, что ты отказалась от колледжа и проводишь жизнь, крутясь перед фотоаппаратом.

Криста жестко рассмеялась.

— Они были бы в ужасе. Они были так оторваны от реальности. У них даже не было дома в Новой Англии, который помогал бы им, как их друзьям, «окунуться в суету жизни». Ты можешь себе представить, что они вместе ходили в детский садик? Если бы они познакомились с тобой, для них это было бы настоящим шоком.

— Это ты оказалась бы для них потрясением. Бог ты мой, и это после всех тех денег, которые я истратил на твое обучение! Во всяком случае, дорогая, твои родители не могли быть такими уж плохими, если они произвели на свет столь яркое и прекрасное существо, как ты.

— О Стив! — рассмеялась Криста. — Держу пари, ты говоришь такие слова всем своим мальчикам.

— На самом деле, — Стив притворился обиженным, — только ты и могла бы спасти меня. Если бы попробовала на мне свои чары и подарила мне…

— Ты пришел бы в ужас, Стив Питтс, — закончила за Стива Криста, игриво шлепнув его по руке. — Твое отношение к моему телу всегда было чисто коммерческим.

— Порой мне кажется, что грань между коммерцией и похотью довольно тонка, — заметил Стив.

— Порой я готова с тобой согласиться, — рассмеялась Криста.

Некоторое время они шли молча. Криста оглядывалась вокруг. Ничто здесь не изменилось. Время не оказало никакого влияния на Палм-Бич, обычаи тоже остались теми же. Особняки стоимостью во многие миллионы долларов, как и раньше, стоят под морским ветром, облупленные, с оторванными ставнями, хлопающими под ветром, обломки детских игрушек валяются на лужайках. Каждый десятый дом был исключением, подтверждающим правило: новенький дворец, построенный каким-нибудь лишенным вкуса выскочкой, понятия не имеющим, что такое Палм-Бич, и чей бизнес скорее всего лопнет раньше, чем он что-то поймет. Криста улыбнулась, проходя мимо дома Молли Уилмот. Несколько лет назад Молли, проснувшись, обнаружила в своем плавательном бассейне пароходик, который забросило туда ураганом. «Положение обязывает», и ошеломленные кочегары из Южной Америки были приглашены на шикарный завтрак под картиной Пикассо. Это возможно только в Палм-Бич! Криста глянула на море. Какие-то лодки занимались рыбной ловлей, несколько аквалангистов плавали на мелководье вокруг красного флажка. В миле или двух отсюда виднелись небоскребы Сингер-Айленда, отделенные от Палм-Бич узким заливом Лейк-Уорт, с безопасного расстояния напоминающие о том, как выглядит подлинный мир.

Бетонный мол выдавался в море, и Криста вздрогнула от неожиданно нахлынувших воспоминаний. Мол принадлежал Розе Кеннеди, как и потрепанный милнеровский особняк, который они тогда называли «логово Кеннеди». В этом поместье вечно что-нибудь происходило. Твердыня республиканцев, город белых протестантов англосаксонского происхождения ужаснулся, когда католик и член демократической партии Джон Кеннеди получил разрешение построить площадку для вертолетов в имении, которое он использовал в качестве зимнего Белого дома. Гораздо меньший ужас у жителей Палм-Бич вызвало событие, случившееся за несколько месяцев до этого, — когда одна девица обвинила племянника Тедда Кеннеди в том, что он ее изнасиловал. В Палм-Бич господствовало мнение, что девица, которая в четыре часа утра купается нагишом с пьяным Кеннеди, должна быть готова ко всему. Сейчас дверь, выходящая на пляж, ставшая белой от соленого ветра, была заперта от всего мира. Но Криста помнила тот день, когда она была широко открыта…


— Поторапливайся, Мэри! Или не получишь хот-дог. Не получишь, даю слово!

— Иду, но я занозила ногу, мне очень больно, Криста.

— Вы идете или нет?

Четверо двоюродных братьев Кеннеди стояли на волнорезе, глядя на двух сестер на берегу.

— Идем мы, идем, Бога ради! Вы что, не можете подождать? Мэри поранила ногу.

— У Тедди вообще отрезало ногу, — заявил Патрик с пренебрежением, на которое способен только восьмилетний мальчик.

— Прекрати, Патрик! — оборвал его Тедди: только ему позволено было шутить по поводу его утраченной ноги.

— Мы ведь ждали тебя, когда у тебя случился приступ астмы, — напомнила в отместку Мэри. Она сидела на песке, задрав к лицу свою маленькую ножку. Криста подошла к ней.

— Дай-ка я посмотрю.

— Видишь, там заноза!

— Точно. Обопрись на меня. У них в доме должна найтись иголка.

Они вместе доковыляли до деревянной двери, выходившей на пляж, и поднялись по ступенькам, ведущим на лужайку. По вечерам, во время вечеринок на пляже, там всегда прятался кто-нибудь из Кеннеди, Шрайверов или Смитов — и выскакивал прямо на тебя в лунном свете. Криста поежилась от этих неприятных воспоминаний.

Они поднялись по ступенькам. Наверху стоял Крис Кеннеди с озабоченным выражением на лице.

— Что-нибудь серьезное?

— Нет, заноза, но она засела глубоко. Мне нужна иголка, чтобы вытащить ее.

— В доме должна быть. Макс, принеси иголку и спички. Нужно стерилизовать иголку.

Мэри положили на лужайке, мальчики столпились вокруг.

— Может, лучше позвать маму? — спросил Тедди.

— Не надо, я сама справлюсь, — заявила Криста. — Ты будешь храброй девочкой, Мэри?

Мэри закусила губу.

— Постараюсь.

Появилась иголка — большая, поблескивающая. Стерилизация ее превратилась в настоящую церемонию, иголку двигали взад-вперед в огоньке спички, пока кончик не почернел.

— Она обожжет меня. — В глазах Мэри стояли слезы.

— Нет, не обожжет. Я подую на нее.

Криста так и поступила. Глаза всех четырех мальчиков были прикованы к ней. У нее образовалась аудитория, причем очень внимательная. Может быть, когда вырастет, ей стоит стать хирургом?

Это будет ее первая операция.

— Я не должна была дуть на нее. Могли попасть микробы.

Криста уже вошла в роль врача.

— Ну, давай, Криста. Папа готовит сосиски около бассейна. Они уже сто лет как готовы.

Патрик был голоден.

— Ладно-ладно.

Криста глубоко вздохнула и воткнула иголку в подошву своей маленькой сестры там, где виднелась заноза.

— Ой! — завопила Мэри.

Для семилетней девочки всего этого оказалось слишком много: возбуждение, боль, то, что она оказалась в центре внимания, мысль о том, что ей не достанется хот-дог. Она расплакалась.

— Прекрати! — резко сказала Криста. — Прекрати, Мэри!

— Кеннеди не плачут, — заявил Патрик.

Криста обернулась к нему. Только ей было позволено критиковать свою семью, но больше никому!

— Моя сестра не Кеннеди. Она — Кенвуд, а Кенвудам плакать можно! — отрезала она.

Кенвудам плакать можно… Кенвудам плакать можно… Прошло столько лет, а Криста помнит, как она злилась, говоря это. Потому что, конечно, Кенвуды, как и Кеннеди, не имели права плакать. Таков был закон, установленный родителями, и в нем сконцентрировалось все, что было неправильным в ее детстве. Мать и отец Кристы никогда не признавали истину, которую она с тех пор осознала, а именно — когда подавляешь эмоции, они вовсе не исчезают. Они живут внутри, булькают в глубине и проявляются рябью на поверхности. Эти эмоции болезненны, как заноза в ножке ее маленькой сестры, и они заставляли Кристу быть жестокой, когда она должна была быть доброй и ласковой. Бедная, бедная Мэри! Если бы только Криста могла сейчас обнять ее! Если бы каким-то чудом Мэри оказалась сейчас рядом с Кристой, задавая вопросы, требуя внимания от старшей сестры, которую обожала. Самая милая из маленьких сестер в мире прожила ровно столько, чтобы увидеть еще четыре лета.

Криста пыталась отогнать от себя воспоминания, из этого у нее ничего не получилось.


Полицейская машина завывала на дороге, огибая растущее посередине дерево и выбрасывая из-под колес гравий. Криста услышала ее приближение еще за милю и лениво прикинула, у кого из соседей случился сердечный приступ. Она остановилась в дверях, наблюдая за вспыхивающими синими огнями, приготовившись сказать, что они ошиблись домом. Полицейский выскочил из машины, оставив дверцу открытой, и, пока он шел по направлению к Кристе, она уже поняла, что он приехал по правильному адресу. Он был бледен, и хотя еще не заговорил, по его хмурому лицу было видно, что он нервничает, подыскивая нужные слова.

— Что случилось?

— Мисс Кенвуд?

Он явно тянул время. Полицейский прекрасно знал, кто она. Он всегда завтракал у Грина. Криста почувствовала себя так, словно холодные пальцы дотронулись до ее тела, внутри все оборвалось. Она шагнула навстречу полицейскому.

— Произошел несчастный случай. Ваши родные…

— Они не пострадали? Они живы? — закричала Криста.

Ее мама, отец… Мэри. Они поехали в гости, а Криста осталась дома, потому что у хозяев не было детей ее возраста.

— Случилась беда, — сказал полицейский. — Ваши родители оба погибли. Ваша сестра сидела на заднем сиденье. Она еще жива. И зовет вас. Я отвезу вас туда. Нам надо поторопиться.

— О Боже… О Боже!

Криста бросилась к машине, обхватив голову руками. Потрясение почему-то заглушило всякие чувства к родителям. Но Мэри, маленькая Мэри, которая жива и зовет ее!

Они мчались по бульвару Норт-Оушен, сирена громко завывала.

— Она в порядке? — Кристе казалось, будто ее голос доносился откуда-то издалека.

Полицейский с мрачным лицом смотрел на дорогу.

— «Скорая помощь» уже выехала туда, — только и сказал он.

Солнце спокойно отражалось в гладкой поверхности моря слева от них. Через минуту они будут там.

— Боюсь, что там много крови, — нарушил молчание полицейский.

Тормоза взвизгнули, когда он остановил машину рядом с полицейской машиной, перекрывавшей дорогу. Микроавтобус стоял боком, его перед и одна сторона смяты серебряным «Мерседесом», который вонзился в микроавтобус подобно копью. Две тряпичные куклы сидели на переднем сиденье, как два манекена в телевизионной рекламе ремней безопасности. Разница была только в том, что они были покрыты кровью. Криста прижала руку ко рту. Другой полицейский открыл перед Кристой дверь машины.

— Вылезайте, — сказал он, протягивая руку, чтобы помочь ей.

Криста, шатаясь, выбралась из машины. В голове у нее все помутилось, но она знала, что должна держаться мужественно. Потом она услышала:

— О-о-о! Мне больно!

Это рыдал ребенок. Это кричала Мэри, кричала откуда-то из глубины «Мерседеса», который превратился в гроб. И тогда Криста, оттолкнув протянутую ей руку, метнулась к дыре, которая раньше была окном, и встала на цыпочки.

— Мэри, о Мэри, девочка моя, дорогая, это я! — рыдала Криста, слезы застилали ей глаза, а страх сотрясал все ее существо.

— Криста? Криста! О Криста, мои ноги!

Испуганное личико Мэри виднелось в полутьме сплющенного салона машины. Глаза девочки расширились от боли и ужаса. В лице не было ни кровинки. Одна ее рука была свободна, а вторая погребена вместе с телом под грудой искореженного металла.

— Не волнуйся, дорогая, я здесь! Все будет в порядке. Доверься мне, Мэри. Будь мужественной, как всегда. Это я, дорогая!

— Меня раздавило, — сказала Мэри. — Меня раздавило! Я не могу двигаться!

— Мы вытащим тебя. Они уже едут. — Криста ощутила дикий ужас. Она обернулась и закричала во весь голос: — Помогите! Бога ради, помогите, кто-нибудь! Сделайте что-нибудь!

Она повернулась к сестре.

— О Криста, я люблю тебя! — проговорила Мэри с мудростью, которую обретают дети, чувствуя приближение смерти. — Я так люблю тебя!

— Девочка, дорогая моя, я тоже тебя люблю, так сильно люблю, так сильно!

Крупная слеза появилась в глазу Мэри и стекла, оставив след на ее бескровном лице.

— Я хотела вырасти такой, как ты, — прошептала она и той рукой, которой могла шевелить, дотянулась до Кристы и коснулась ее лица.

Криста позволила литься своим слезам, они как-то смягчали ее потрясение. Она держала ручку сестры в своих руках, прижимала эту влажную и холодную руку к щеке и понимала, что все уже почти кончено. Эти минуты останутся в ее памяти навсегда.

— Помнишь, тогда, у Кеннеди, — прошептала Мэри. — Ты сказала, что нам можно плакать.

— Дорогая моя, тебе не надо разговаривать. Врачи уже едут сюда. Все будет в порядке!

— Поцелуй меня, Криста.

Криста протиснулась сквозь разбитое стекло и припала щекой к щеке сестры. А потом со всей нежностью, на какую была способна, поцеловала Мэри.

— Не покидай меня, Криста, я так боюсь, — прошептала девочка, и Криста почувствовала, как сестра прижалась к ней плечом. — Как когда-то боялась спать в темноте, и ты позволяла мне лечь в свою постель, но не разрешала брать с собой моих кукол.

— Не говори, Мэри, не надо! Дорогая, я так люблю тебя! Ты все, что есть у меня в жизни!

— Если я смогу смотреть на тебя оттуда, сверху, я всегда буду заботиться о тебе, — сказала Мэри, такая маленькая — и в то же время такая великая перед лицом вечности. Это все, о чем она всегда мечтала… быть на равных с Кристой, жить одной с нею жизнью, быть любимой старшею сестрой, которую она обожала.

— Мне холодно, — сказала Мэри, — я себя не чувствую.

— Не сдавайся, Мэри, Бога ради, не сдавайся!

Криста держала ее руку, стараясь перелить свою решимость в разбитое тело сестры. Но глаза Мэри начали закрываться, как они закрывались обычно после третьей сказки, рассказанной на ночь, — чтобы открыться следующим утром. То были такие замечательные моменты, когда от усталости и раздражения не оставалось и следа и начинался новый сверкающий день. Но после этого сна пробуждения не будет.

— О Боже, милостивый Боже, спаси ее! — прошептала Криста. И почувствовала, как щека сестренки, мокрая от слез Кристы, отодвинулась, и жизнь покинула Мэри… и Христос принял ее в свои объятия. Криста выпрямилась, и чувство глубокого горя охватило ее. Вот там, на раскаленном шоссе, под палящим солнцем, она начала постигать, что такое одиночество.


Между тем Стив, не замечая грусти Кристы, был поглощен своими собственными мыслями.

— Должно быть, прекрасно здесь жить, — сказал он, принюхиваясь к солоноватому воздуху и вспоминая гнилостную вонь летнего Манхэттена. — Для детей здесь, наверное, просто рай. Все равно что иметь огромный ящик с песком у себя на заднем дворе.

Криста вздохнула.

— Да, место это замечательное. — Жизнь продолжалась, и Криста вернулась в сегодняшний день. — Мы любили проводить время на берегу, особенно Мэри. Мы постоянно устраивали пикники, были еще подводное плавание, яхты, виндсерфинг… Взрослые никогда не подходили к океану. У них считалось неприличным загорать. Мы околачивались там с грубыми и неотесанными ребятишками из Вест-Палма, которым там бывать не полагалось. Власти Палм-Бич старались не допускать их на остров, не разрешая им здесь парковаться к нам на берег.

Криста со Стивом как раз проходили мимо дома, у которого собралась маленькая группа людей. Они поставили полосатый навес, принесли небольшие белые холодильники и корзинки с едой, которую раскладывали сейчас на столах под навесом. Красивая девушка в крошечном бикини, загорелая до черноты, вдруг воскликнула:

— Криста! Криста! Неужели это ты?

Криста и Стив остановились. Криста хлопнула себя ладонью по лбу.

— Стив, я совершенно забыла, сегодня же День поминовения! Дина? — откликнулась она.

Дина Хаттон, смеясь, подбежала к ним и с разбегу заключила Кристу в объятия.

— Криста! Криста! Как здорово! Я и не знала, что ты в городе! Ну, ты и негодяйка! Почему не позвонила мне? А мы устраиваем пикник. Ты должна к нам присоединиться! Тебя-то нам и не хватает. Только не говори, что ты на работе!

Ее обгорелый на солнце носик сморщился, изображая отвращение.

Криста улыбнулась, как бы извиняясь. Ее макияж выдавал ее. Палм-Бич был единственным местом на земле, где работа считалась чем-то вроде подрывной деятельности.

— Дина, знакомься, это Стив Питтс, мой такой же старый друг, как и ты. Стив, это Дина, она занимается тем, что тратит оставленные ей предками деньги, заработанные в маленькой компании, которая именуется «Е.-Ф. Хаттон». Дина устраивает самые популярные в христианском мире вечеринки по случаю Дня поминовения.

— Великолепно. Незнакомец в нашем городе, новая кровь! Сейчас ты мне сообщишь, что он знаменит и занимается каким-то делом, вроде тебя. Я прямо с ума схожу от восторга! А у нас здесь отличный оркестр, который Дэвид вчера привез с островов на своей яхте. Ни у одного из них нет ни паспорта, ни разрешения работать, вообще ничего в этом роде. Завтра утром они исчезнут, не то мы будем иметь бледный вид, если верить старым алкоголикам, которые притворяются, будто они юристы. — Дина хихикнула при мысли, что законы могут иметь какое-то отношение к таким людям, как она. — А что, оказаться в тюрьме будет просто отдыхом после светского сезона. Мистер Терлицце пригласил Мими расписать единственную в Палм-Бич тюремную камеру. Так что теперь она вполне комфортабельна. Подумай, какой там покой, какое отдохновение!

— Как ты думаешь, Стив? Мы можем потратить на это час или два? — спросила Криста.

— Ром и музыка… Конечно, можем.

— Я уверена, что есть немного рома «Маунт-Гей» где-то там. Нам частенько не хватает еды, но сомнительно, чтобы у нас могло кончиться спиртное.

Дина даже рассмеялась от столь невероятного предположения, и Криста узнала жаргон высшего класса. Палм-Бич и его обитатели ничуть не изменились. «Маунт-Гей», в крайнем случае «Майерс», были единственно «приемлемыми» марками рома. Их пили с тоником или содовой и с ломтиком лимона, и только из бумажных стаканчиков, никогда не были в ходу пластиковые или стеклянные. Этот ром никогда-никогда не смешивался с чем-нибудь хоть отдаленно напоминавшим фруктовый сок или гранадин. Все эти напитки предназначались для плаваний на острова, но ни в коем случае не для дома. Но это было еще не все. В словах Дины «немного рома «Маунт-Гей» где-то там» содержался некий упрек, потому что на пляжных вечеринках в Палм-Бич, как правило, пили только пиво «Миллер-лайт», импортное пиво фирмы «Бек» и дешевое, но очень охлажденное итальянское белое вино. Качество пива не подлежало обсуждению. Вино могло быть любым, но только не калифорнийским, лишь бы оно было дешевым и сильно замороженным. Признанным алкоголикам позволялось приносить собой в задних карманах брюк серебряные фляжки с виски, которым они не должны были ни с кем делиться. Пришельцам трудновато было соблюдать эти правила. Выскочкам можно простить предположение, будто богачи пьют нечто особенное и будто на их вечеринках огромный выбор дорогих и экзотических напитков, которые разносят предупредительные слуги. Чепуха! Самым впечатляющим по части алкоголя на таких закрытых пикниках было его количество, а вовсе не качество. Воздержание рассматривалось как классовый враг; здоровое калифорнийское: «Я не пью слишком много, потому что я всегда занят бизнесом» — считалось враждебной пропагандой; убежденный трезвенник оказывался под сильным подозрением, если только у него не было карточки члена общества «Анонимные алкоголики».

Дымовые сигналы намеков Дины Хаттон не доходили до Стива, но Криста, которая с детства упражнялась в их приеме, прочитывала их без труда. Она громко рассмеялась, вспоминая бессердечный снобизм тех далеких дней. Выскочки, карабкающиеся вверх по социальной лестнице, никогда не могли пробиться через эти минные поля принятых манер. Они просто-напросто никогда не могли понять, что вашим именем должны быть фамилия вашей матери, что «Кримсон», «Старина Нассау» и «Добрый старый Эли» — это просто старейшие университеты, где вы постигали самую главную науку… как пить спиртное.

К ним прогулочным шагом направлялся толстый мужчина. На нем были помятая соломенная шляпа с красно-синей лентой, поношенные мокасины и белая тенниска с надписью: «Миллионеры — тоже исчезающий вид животных». Ниже левого нагрудного кармана инициалы «Дж. Б. Р. III». Шорты цвета хаки завершали картину.

— Атлантик прибыл со льдом, — сообщил толстяк Дине.

— Ага, — заметил Стив, — разносчик льда приехал.

— Что? — переспросил мужчина. Лицо Дины выразило недоумение.

— Юджин О'Нил, — пояснила Криста.

— А что с ним? — спросила Дина слегка раздраженным тоном.

— Он немного опоздает на вечеринку, — съязвил Стив. Он быстро сориентировался. Что касается литературных аллюзий, Палм-Бич оставался нетронутой целиной.

— Данфорт Райтсмен, — грубовато ответил толстяк-миллионер, пытаясь отыграться. Он ткнул рукой в сторону Стива так, словно хотел бы, чтобы она оканчивалась острым лезвием. Его воинственно выдвинутый подбородок говорил о том, что он намеревался вволю позабавиться над незнакомцем, когда тот назовет свое имя. Криста поспешила разрядить взрывоопасную обстановку.

— Привет, Данни, — вмешалась она. — Ты меня помнишь? Я Криста Кенвуд. Я играла ангела в рождественском спектакле, а ты был мудрым волхвом.

— Видимо, кто-то понимал толк в распределении ролей, — саркастически рассмеявшись, сказал Стив.

Было ясно, что он имел в виду скорее явное отсутствие у толстяка мудрости, нежели недостаток у Кристы ангельских черт. К счастью, двусмысленность реплики лишила ее открытой враждебности.

Данфорт Райтсмен хрюкнул в знак того, что он узнал Кристу.

— Конечно, помню, — сказал он. — На тебе были желтые трусики.

Неожиданно он как бы смешался. Посторонние могли убираться, но братья и сестры по классу были на равных. Криста наверняка помнила его во втором классе, когда он включил сигнал пожарной тревоги в школе. Все лицо его тогда было в прыщах.

Криста рассмеялась над его неотесанностью. В аристократических колледжах не учат, как надо обращаться с красивыми женщинами.

— Может, на мне было нечто более романтичное, вроде желтой ленты? — насмешливо спросила Криста.

— Нет, это были именно трусики, — настаивал Райтсмэн с упорством, свойственным людям его породы. — Ты теперь модель или что-то в этом роде?..

Слово «модель» он произнес с оттенком осуждения. Модели — это девицы, с которыми твои друзья, те, что пошустрее, знакомят тебя на холостяцких вечеринках в Нью-Йорке. Девицы, которые способны заговорить с тобой в баре, когда твоя жена в роддоме.

— Данфорт, будь ангелом и принеси мне бокал вина, — пролепетала Дина и закатила глаза к небу, когда он отправился выполнять ее просьбу.

— Спасибо, — засмеялась Криста. — Я забыла, каким может быть Палм-Бич.

— В первый раз в жизни во мне проснулось желание убить представителя исчезающего вида, — заметил Стив.

— О, вы не должны верить надписи на его тенниске, — сказала Дина, занимая круговую оборону против чужака. — Миллионеров полным-полно… по крайней мере здесь! — Она засмеялась, чтобы снять напряженность момента. — Включая тебя, Криста. Это, наверное, так волнующе — быть женщиной, которая сама себя сделала. Понимаешь, все равно как заработав право на самоуважение, а не иметь его с рождения.

— Скорее, как обладать этим качеством, а не делать вид, будто его имеешь, — довольно резко возразил Стив.

— Ну, ладно, рада была увидеть тебя, Криста, и вас, Стив, но мне нужно убедиться, что этот человек знает, куда загружать лед. Иначе все взбунтуются или устроят еще что-нибудь неприятное.

Дина исчезла в толпе.

— Стив! — с шутливым осуждением сказала Криста. — Это уже называется «жестокое обращение с бессловесными тварями»!

— Эта тварь настолько толстокожа, что ничего и не почувствовала.

— Да, вижу, ты уже раскусил, что такое Палм-Бич. На самом деле они не так уж плохи. К ним надо просто привыкнуть… а на это требуется время, минимум лет двадцать.

— Я предпочел бы отсидеть этот срок в тюрьме.

Стив засмеялся, разглядывая собравшихся на вечеринку. Социальная антропология всегда была его сильной стороной. В любом обществе он принимался расшифровывать тайны того или иного класса. Здесь, например, каждый своим костюмом делал определенную заявку. Присутствующие на миллионы миль ушли от классического англицизма 1920-х годов или от синих строгих костюмов Западного побережья. Брюки драные и мешковатые, рубашки броские или, наоборот, блеклые, туфли поношены до того, что у некоторых гостей были заклеены белым лейкопластырем. Почти на всех красовались соломенные шляпы. В нескольких случаях туалеты были несколько иными: двое гостей были одеты для тенниса, трое — для гольфа и по крайней мере полдюжины — для бродяжничества по дорогам. Лишь немногие выглядели загорелыми, и никто не старался казаться сексуальным. Ни один из мужчин, похоже, ничего не знал о спорте, в особенности те, кто был одет для него. Большинство же девушек, наоборот, вроде бы явились на вечеринку в перерыве между занятиями в гимнастическом зале, где они, похоже, вообще обитали. Еда была отнюдь не изысканной и состояла в основном из цыплят и картофельного салата. Не было ни гамбургеров, ни жареных сосисок. Ничего, что требовало бы хоть какой-то затраты сил и времени и могло отвлечь от главного занятия, состоявшего из пьянства и насмешек над людьми, которых видишь каждый день на протяжении всей своей жизни. Никто из мужчин или женщин не собирался купаться в море. И что все это означало? Что эти люди любили фамильярность, любили выказывать презрение, напиваться, любили все старое, предпочитали ничего не делать, быть непочтительными, ничего не добиваться. Ненавидели они посторонних, чужаков, демонстрацию богатства, слабость, тщеславие, людей талантливых, ненавидели всякое возбуждение, всякий энтузиазм. Стив не подходил им ни по каким их меркам. Но и они не подходили ему. Но это касалось только людей. Кроме них, здесь были море, песок, выпивка, оркестр — и здесь была Криста.

— Пойдем, Криста, добудем выпивку и закуску, а потом сядем на песочек, и я послушаю, какое предложение ты собираешься мне сделать.

— Ладно, договорились, — Криста рассмеялась, но внутренне заволновалась. Стив не забыл, что она хочет о чем-то с ним поговорить. И она, конечно, тоже не забыла. От его ответа зависит ее будущее.

И вскоре с несколькими куриными крылышками, горой шинкованной капусты и двумя большими бокалами вина они расположились бок о бок на пляже.

— Выкладывай, дорогая. Давай!

Стив ощущал в Кристе нехарактерное для нее напряжение.

— Понимаешь, Стив, когда я организовывала свое агентство, я выработала план и вовсе не собиралась быть Эйлин Форд для бедных. Я думаю, что смогу улучшить обслуживание, которое предлагают традиционные агентства. И я уверена, что смогу предложить девушкам лучшие условия, нежели такие акулы, как Джонни…

— Наверное, ты имеешь в виду, что они не обязаны будут для начала ложиться с тобой в постель.

Криста скорбно улыбнулась. Ее непреклонная воля и социальное положение дали ей возможность избежать притязаний Джонни Росетти, владельца агентства «Элли». Но сколько девушек из глубинки, откуда-нибудь из Айовы, или красоток из пригородов Сент-Пола и Миннеаполиса попадались в лапы этому мерзавцу! Некоторые шли на это, сжав зубы, ради своих амбиций. Другие поддавались музыке змеиного обаяния и влюблялись в мужчину, который не знал, что значит слово «любовь». Они расплачивались за эту ошибку своими телами, сознанием, душами. Кристу передернуло, когда она подумала об этом.

— Ты прав, но дело далеко не только в этом.

Она осторожно глянула на Стива. Правильно ли она выбрала момент? Криста сделала глубокий вдох. Момент не хуже любого другого.

— Послушай, Стив. Ты знаешь, как в кинобизнесе крупные агентства подбирают большой «пакет» — кинозвезду, режиссера, сценариста — и продают всю эту компанию киностудии. Так вот, я хочу делать то же самое в коммерческой фотографии. Если я буду иметь моделей высшего класса, лучших гримеров, лучших модельеров-стилистов и фотографа номер один…

— Ты сможешь идти напрямик в крупнейшие фирмы, минуя рекламные агентства. Ты можешь устанавливать свою цену за весь этот «пакет» и будешь иметь свой процент в виде комиссионных. Покупателю нужно будет иметь дело только с одним лицом, и все твои клиенты будут задействованы…

Стив вслух закончил фразу Кристы. В его голосе звучало раздумье, словно он взвешивал эту идею. Он уже знал, что идея хороша. Очень хороша! Но ее успешное воплощение в жизнь зависит от нескольких факторов. Чтобы задействовать такой «пакет», Криста должна иметь возможность предложить модель высшего класса, а такой топ-моделью является Лайза Родригес. И что еще важнее, Криста должна предложить самого лучшего фотографа… а самый лучший фотограф — это он.

— Да, именно так, Стив. Я хочу сказать, что это будет революция в рекламном бизнесе. Мы сможем сами планировать рекламную кампанию, а потом поставлять персонал и конечный продукт. Это модернизирует весь процесс, и мы заработаем на этом целое состояние. Нам нужно проделать это только раз или два, а потом все будут обращаться только к нам.

— «Мы»? «К нам»? — лукаво заметил Стив.

— Да, мы, Стив. Ты мне нужен. Ты — ключевая фигура в этом деле.

— Значит, я должен порвать с бедным стариной Питером, который был моим агентом с незапамятных времен, и отплыть в неизвестность с Кристой Кенвуд и ее выводком девиц, полагаясь лишь на парус и молитву.

Этот ответ не означал «нет», не означал он также и «да».

Криста быстро заговорила:

— Ладно, я знаю, что у меня нет никакого опыта нанимать фотографа, тем более такого, как ты. Но ты уже на вершине, Стив. Питеру не нужно выскакивать утром из постели, чтобы достать для тебя работу. Ему достаточно взять телефонную трубку, записать условия контракта и получить деньги. Так что ты платишь пятнадцать процентов человеку, который, по существу, является просто бухгалтером. В начале твоей карьеры, когда ты был мало известен, он отрабатывал свои деньги. Сегодня уже не так: ты для него просто источник ежегодного дохода. Ты ему ничего больше не должен. А я хочу только десять процентов.

— Вот это да! — рассмеялся Стив. — Подманиваешь меня, как осла, морковкой в виде звонкой монеты? Твои друзья пришли бы в ужас!

Он повел рукой, как бы очерчивая огромный круг людей, которые притворяются, будто никогда и слыхом не слыхали о том, что такое деньги.

— Ты мой друг. Разве ты имеешь что-нибудь против денег?

— Ничего. Чем больше их прилипнет к пальцам, тем лучше.

— Подумай, сколько еще раз ты сможешь переделать себя «под щеночка», имея лишнюю сотню тысяч или что-нибудь в этом роде.

— И кого ты предложишь мне снимать? Шутки в сторону, ты заключила контракты с несколькими многообещающими девушками, но это еще не деньги в банке. Конечно, я могу раскрутить пару-другую, протолкнуть еще кое-кого, пользуясь своими связями, но все это потребует времени, а я между тем буду растрачивать свой престиж. Ты хочешь, чтобы я рисковал очень многим.

Криста глубоко вздохнула. Сделка вот-вот состоится, но придется за это раскошелиться.

— О'кей, я обойдусь тебе только в пять процентов. Ты будешь лидером по части моих расходов.

— Я начинаю чувствовать себя жутким хапугой! — запротестовал Стив.

— Ты всегда был только чувствующим человеком, Стив…

Криста понимала, что все висит на волоске. Пришла ли пора показывать свой главный козырь? Как только он скажет «нет», его будет трудно повернуть обратно. С другой стороны, если она сразу раскроет свои карты, в запасе у нее ничего не останется.

— Ты не будешь обязан снимать исключительно моих девушек, Стив. Ты можешь продолжать работать с твоими любимицами из других агентств. Только когда мы будем продавать наш «пакет», все должны быть из одной команды.

Стив некоторое время молчал. Глотнул вина, единственным достоинством которого было то, что оно холодное.

— Послушай, дорогая, мне нравится твоя идея. Я люблю тебя. Я восхищаюсь тобой. Если кто-то может осуществить эту идею, а я считаю ее замечательной, так это только ты. Меня заботит только, кто станет платить большие деньги за твой «пакет», если в нем не будет топ-моделей с именами. Ты не сможешь заполучить звезд, пока не сможешь гарантировать им работу, а работу ты не получишь, пока у тебя не будет звезд. Замкнутый круг.

— Лайза Родригес, — просто сказала Криста.

— При чем тут она?

— Я заполучила ее. Во всяком случае, почти. И знаю, что смогу заполучить.

Стив Питтс присвистнул. Это все меняло. Популярность Лайзы Родригес не укладывалась ни в какие, даже самые широкие, рамки. Стив снимал ее несколько раз и готов был снимать до бесконечности, если бы не то обстоятельство, что все фотографы в мире хотели того же. Лайза была светлой мечтой и предметом вожделения всех сексуально озабоченных мужчин Западного полушария. Чувственность сверкала даже в ее контактных линзах. Ее невозможно было снять плохо, она без всякого усилия заставляла одежду самого последнего бедняги-портного выглядеть произведением первоклассного модельера. Лайза Родригес смотрелась превосходно в любом одеянии, а еще лучше без всякого. Любой «пакет», в котором будет она вместе со Стивом Питтсом, тут же купят за бешеные деньги. Однако каким же это образом Криста договорилась с ней? Каким чудом она нашла подход к Лайзе? Родригес работает на «Элли», старое, зарекомендовавшее себя агентство, на которое работала и Криста. Лайза и Криста приносили Джонни Розетти восемьдесят пять процентов его доходов. Криста ушла от Джонни. Теперь она создает конкурирующее агентство. Увести Лайзу Родригес — это более чем оскорбление. Розетти, этот настоящий волк в человечьем обличье, зарежет телку. Прольется кровь, и будет она той же группы, что у Кристы.

— Ты увела Лайзу от Джонни? — наконец выдавил из себя Стив. Святый Боже! Криста всегда отличалась пробивной силой. Будет просто удивительно, если ей не дадут высшую награду за мужество.

— Я уверена, что смогу заполучить ее. Ты ведь знаешь все про Лайзу, правда? Джонни нашел ее на одном из конкурсов моделей, которые он постоянно устраивает. Она сбежала от родных, которые живут в Майами, и он привез ее в Нью-Йорк. Ей тогда было всего четырнадцать лет, и она не могла отличить акулу-людоеда от мелкой рыбешки. Джонни протащил ее по всем кругам ада — ты знаешь, как это бывает, — групповой секс, порноснимки, она доставляла ему наркотики из поездок в Южную Америку. Она не сломалась вопреки всему этому, потому что вынослива и тверда, как камень; но она всегда ненавидела Джонни за все, что он с ней сделал. Теперь, когда она суперзвезда, сияющая в стратосфере, она хочет использовать все свои возможности, чтобы раздавить его. Джонни находится у нее под прицелом, и, честно говоря, я была бы не прочь оказаться поблизости, когда прогремит выстрел. Я видела, что он делает с людьми. Одна девушка бросилась под поезд, когда он выгнал ее. Двух других схватили, когда они перевозили для него наркотики, и они все еще сидят за решеткой. Они были слишком напуганы, чтобы показать на него. Он — подонок, Стив. Со мной он был всегда обходителен, потому что я не принимала наркотики, потому что я видела его насквозь и я в нем не нуждалась. Это он нуждался во мне. Но я отнюдь не против того, чтобы украсть у него Лайзу, и не против того, чтобы развалить агентство «Элли». Это не просто удовольствие, это — моральный долг.

Стив рассмеялся. Криста Кенвуд не вполне освободилась от родимых пятен своего происхождения. Она жестока, как все представители высшего класса, и, подобно им, считает себя неприкосновенной. Она полагает, будто реальный мир не может причинить ей вреда, ибо в глубине души она знает, что стоит выше всех остальных. Гангстеры, бандиты, хулиганы и воры — просто колоритные фигуры и столь же опасны, как певцы и танцоры из какого-нибудь мюзикла. Они могут вести себя плохо и навлечь на себя наказание, если переступают невидимую черту. Но они не опасны, потому что на самом деле они обитают в призрачном мире, где живут низшие классы. Они не материальны, они живут в мире теней и привидений, и самое большее, на что они способны, — это позвенеть цепями ночью в крыле дома, предназначенном для гостей. Стив знал их лучше. Дикие звери вроде Джонни Росетти могут причинить вред, особенно если на них наступить. Когда их припирают к стенке, они пускают в ход клыки и когти. Их высокооктановое топливо — мщение. После того как Росетти узнает о намерениях Кристы, Стив не порекомендовал бы ни одной платежеспособной страховой компании соглашаться застраховать ее жизнь.

— Так ты говоришь, что Лайза перейдет к тебе, чтобы довести Джонни до белого каления?

— Да, и кроме того, она убеждена, что мы добьемся успеха. Лайза мне доверяет. Она в меня верит. И еще — я сказала ей, что ты согласился подписать контракт с моим агентством. Думаю, это сыграло решающую роль.

Криста хихикнула, признаваясь в своей лжи.

— Понятно, — сказал Стив, вовсе не возмущаясь хитростью Кристы. Для победителей самое важное — это победа. Стив уважал это. — А сейчас, моя сладкая Криста, ты делаешь вид, будто Лайза с тобой в одной лодке, чтобы подцепить и меня?

— Нет! — Криста положила карты на стол, не раскрывая их. — Она обещала подписать со мной контракт в тот же день, когда увидит твою подпись на соглашении. Ты можешь оговорить в своем контракте, что ставишь условием ее согласие. Мы можем все трое подписать контракт одновременно, как это делается при передаче недвижимости. Тогда каждый будет в курсе намерений других.

Стив снова помолчал. Идея была заманчивой. И оригинальной, в ней чувствовался аромат приключения и авантюры, а на другом конце радуги маячила определенная возможность заработать большие деньги. Когда доживаешь до его возраста, жизнь начинает становиться скучноватой. Процесс борьбы был гораздо интереснее, чем ее конечный результат. А оставаться в нынешнем положении совсем уж скучно. Ему предлагают рискнуть всем, что у него есть, вынырнуть из теплой безопасной утробы в беспокойную действительность джунглей конкуренции. Но там была Криста, девушка, которую он любил, как никого на свете. Они станут партнерами в этом смелом новом проекте. А это значит, что цвета снова станут яркими, звуки резкими, все приобретет волнующий вкус, когда они вместе примутся создавать воспоминания для будущего, а не полагаться на память о прошлом.

Криста больно прикусила язык. Бывает время, когда следует молчать, даже если тебе отчаянно хочется высказаться. Сейчас наступил именно такой момент. Любое ее слово будет свидетельствовать о ее нетерпении, а когда заключаешь сделку, нетерпение оборачивается потерей денег. Козыри у нее кончились. Ее мяч завис в горячем воздухе. Теперь все зависело от Стива и от их общего прошлого. Оркестр выбрал именно этот момент, чтобы заиграть «Нет женщины, не плачь», и призрак Боба Марли пролетел над пальмами пляжа. Этого оказалось достаточно. Мысленно Стив повалился на спину, подняв лапки кверху. Сопротивляться Кристе он не мог. Спорить с ней — все равно что спорить с ураганом, который однажды затопит этот остров и добавит недостающее количество адреналина к крови изысканной публики, окружающей Стива. Да, сопротивляться Кристе невозможно! Ей невозможно было сопротивляться даже в то далекое время, когда она прервала его съемку и объявила ему, что он должен сделать из нее звезду. Ей невозможно сопротивляться и сейчас, когда она лежит, прильнув к песку, словно это ее любовник, и смотрит на Стива глазами, исполненными надежды.

— Я согласен, — просто сказал Стив. — Это будет здорово.

— Замечательно, Стив!

Криста вскочила на ноги, и верхняя часть ее бикини натянулась под тяжестью своего великолепного груза. Вся в песке, как длинноногий жеребенок, взметнувшийся с земли сельского кораля, она бросилась к Стиву, сжала его в объятиях и стала целовать. Это был великий момент. Она не была мечтательницей. Она — реалистка. Когда она чем-то зажигалась, то превращала это в явь. Она обеспечила фундамент своего проекта, и построен он не на рыхлом песке, а на скале. Родригес и Питтс. Питтс и Родригес. Она загнала в угол рынок красоты. Она заблокировала сопротивление со стороны товара, без которого никто обойтись не может. Теперь остается определить цену тому, что цены не имеет. Гора денег, которую она выстроила из того, что заработала за свою карьеру модели, и из аванса за книгу, выглядела теперь жалкой. Впереди маячили серьезные деньги, которые сотрут воспоминания претенциозной псевдороскоши ее детства и которые заполнят пустоту ее жизни, дав Кристе то, что ей нужно было больше, чем воздух, — возможность идти своим собственным путем.

— Бога ради, Криста, прекрати! Не то все подумают, будто я нормальный.

Хохоча, Стив опрокинулся на спину, Криста упала на него. Она хихикала, щекоча его. Много лет назад он изменил всю ее жизнь. Теперь обещает повторить это. Что там они говорили о коммерции и похоти? Что бы ни говорили, так оно и есть!

— Бог мой, секс на вечеринке в Палм-Бич? Чего только не придумают люди!

Аристократический голос, в котором звучало наигранное изумление, ворвался в мечты Кристы о замечательном будущем.

Над ними склонился балахон немыслимых цветов — зеленого, розового, желтого. Женщина, возвышавшаяся над ними, выглядела так, словно могла бы дать сто очков вперед любому боксеру-тяжеловесу. Ноги ее напоминали стволы дерева, такие же широкие в лодыжках, как в коленях, с широкими ляжками. Покрытая темным загаром, приобретенным на теннисных кортах, женщина сердито попыхивала небольшой сигарой.

— Интересно, кто это умудрился сохранить свои гормоны до конца сезона? Криста? Неужели это Криста Кенвуд? Боже, так и есть! Что бы ты ни поимела, поделись со мной.

Криста с трудом перевернулась и посмотрела против солнца на амазонку, которая почти заслонила дневное светило.

— Да ведь это Маффи. Как ты? Я думала, ты живешь в Висконсине или где-то еще на Среднем Западе.

— Я и жила там, с изумительным мужчиной, который колотил меня. К сожалению, он упал с лошади, и тогда я стала избивать его, но это оказалось не так интересно, как я предполагала, поэтому я все бросила и вернулась сюда. Палм-Бич — это рай для мазохистов, и я уверена, что джентльмен, которого ты мучаешь на песке, согласится со мной. Ты нас познакомишь?

— Конечно. Стив, это Марта Келлог. Марта, это Стив Питтс.

В Палм-Бич фамилия значила гораздо больше, чем имя.

— Питтс, — повторила вагнеровская Валькирия в юбке. — Питтс. По-моему, в штате Мэн у меня есть кузены Питтсы, — Марта бросила на него грозный взгляд.

Стиву было неясно, ждет его хорошая или дурная карма, если он откажется от родства с этой дамой.

— Я сменил свою фамилию Болл на Питтс, когда мне исполнилось двадцать один год, — обороняясь, сказал он. У Стива возникло ощущение, что в этой Марте Келлог даже он может обрести свое Ватерлоо.

— Как это уместно! — фыркнув, отозвалась она. — Особенно в этом городе!

— Ничего не изменилось в Палм-Бич, — рассмеялась Криста.

Она начала понимать, как сильно она любит это место с его непочтительностью, недоговоренностями, с тщательно скрываемой тайной его необыкновенной прелести. Здешние жители великолепно сумели замаскировать эту прелесть от внешнего мира, чтобы иметь возможность наслаждаться ею, как наслаждались их родители, деды и прадеды до них и как будут наслаждаться их дети и внуки.

— Напротив. Вернувшись сюда из прерий, я обнаружила, что изменились по крайней мере три вещи. К счастью, я забыла, что это за вещи.

Криста засмеялась.

— Послушай, Маффи, мне бы хотелось пообщаться с тобой, пока я здесь. Я позирую для журнала «Вог», но мы сегодня вечером кончим, и я думаю провести здесь еще несколько дней. Как насчет того, чтобы поужинать в воскресенье?

— Не могу, дорогая. Мэри Уитни устраивает большую вечеринку. Я предупредила, что воскресенье плохой день, а она заявила, что ей по воскресеньям скучно и хочется встряхнуться. Вообще-то, наверное, это не имеет значения, потому что жители Палм-Бич по утрам в понедельник тоже не работают. Послушай, почему бы тебе не прийти туда? Все будет на самом высоком уровне — мальчики с золотым загаром, аллигаторы, ламбада и оркестр из ночного клуба, именуемый «Ружья Лос-Анджелеса», который, по-видимому, признан последним писком моды среди гермафродитов. Ты ведь знаешь, как Мэри любит идти в ногу со временем. Она приведет в ужас местных жителей, но у нее полон дом умников из Лос-Анджелеса, которые считают, что это нормально для Палм-Бич. Во всяком случае, все, кого мы знаем, разъедутся к одиннадцати, так что мы сможем порезвиться от души, ничем не рискуя.

Криста задумалась. Мэри Макгрегор Уитни устраивает прием. Мэри Уитни, чье богатство столь древнего происхождения, что успело покрыться сетью глубоких морщин от старости, Мэри Уитни, подруга Кристы по давним временам в Палм-Бич, Мэри Уитни, которая превратила серебряную ложку, которую ей подарили при рождении, в огромное платиновое блюдо. Мэри Утини начала свою карьеру, моделируя одежду, теперь она моделирует жизнь. Она стала лицом американской индустрии моды. Она больше, чем все американские кутюрье, вместе взятые. И вот сейчас Криста получила приглашение на ее вечеринку. Криста сразу же сложила два и два и получила четыре. Кто станет покупать «пакет» Питтс — Родригес для международной рекламной кампании? У кого есть миллионы, чтобы нанять самых лучших? Кто захочет делать бизнес с подругой детства? Ответ на все эти вопросы был только один — Мэри Макгрегор Уитни.

— Та самая Мэри Уитни? — быстро спросил Стив, настроившись на волну Кристы. Он начинал понимать, что такое Палм-Бич.

— Ага, взаправдашняя Мэри Уитни, как говорят в глубинке, — съязвила Маффи. — Подумать только, в какую маленькую проворницу она превратилась. Она не удовлетворилась тем, что могла тратить полученные в наследство деньги. Она еще вдоволь поиздевалась над всеми, нажив сама огромное состояние. Представляешь, Криста, она стала придумывать одежду для простонародья, стремившегося выбиться в люди. Помнишь, как она на пари трахалась под джипом с полицейским на обочине дороги двсти шестьдесят четыре? Она поранила себе спину о выхлопную трубу, потому что настаивала на том, чтобы быть сверху. Даже в юности эта шлюшка любила распоряжаться другими.

— И она соблазнила младшего брата Гарретсона Дюпона, которому было всего четырнадцать; бедняге пришлось обратиться к психиатру, чтобы тот помог ему прийти в себя после этого.

— Могу ли я забыть это? — скрипуче рассмеялась Маффи Келлог. — Старик Трип Дюпон хотел привлечь ее к суду за изнасилование, но Эмерсон Уитни закупил все столики на благотворительном вечере его жены.

— Кажется, этот парень Дюпон стал иезуитом?

— Точно. И отец после этого больше никогда с ним не разговаривал, хотя Трип и Эмерсон расцеловались и помирились. До сих пор каждый день играют вместе в гольф.

— Наверное, есть вещи, которые невозможно простить, — рассмеялась Криста. — Во всяком случае, я была бы рада побывать на этой вечеринке. Мэри не будет возражать?

— Мэри будет в восторге. Она поручила мне приглашать всех жителей Палм-Бич, которые не умерли или не смертельно больны. Поскольку ты не подходишь ни под одну из этих категорий, я включаю тебя в список приглашенных. Ты приведешь с собой мистера Бита, или его зовут — мистер Полл?

— Вообще-то, моя фамилия Питтс, Стаффи, — фыркнул Стив.

— Стив, ты сможешь пойти? — Криста просигналила ему, что это было бы великолепно.

— Не могу, дорогая. Я должен вернуться. В этот уик-энд я делаю обложку для журнала «Космо». Такая жалость, мне бы так хотелось снова увидеться с Паффи.

Криста быстренько соображала. Если хорошенько подумать, то даже лучше, если вспыльчивый Стив побудет в безопасности в Нью-Йорке. Когда она будет стараться поймать самую большую рыбу, Кристу ничто не должно отвлекать. Великолепная репутация Стива будет продаваться лучше, чем его непредсказуемая личность. Конечно, может случиться так, что Мэри Уитни и Стив Питтс составят пару, которую, как говорят, соединяют на небесах. Но с такой же вероятностью это может случиться и в преисподней.

Марта Келлог смотрела на Стива, как разглядывала бы грязь на дороге. Ее умышленное коверкание его имени привело к тому, что она превратилась в Стаффи-Паффи. Это нехорошо. Совсем нехорошо. В этом беда Америки: никто не знает своего места. Низшие классы живут себе, забывая о своем предназначении. Они просто-напросто не знают, что рождены неполноценными. Хуже того — они совершенно не желают оказаться на вашем месте, и в результате ими нельзя манипулировать, нельзя им покровительствовать, опекать их, держать на расстоянии. Насколько иначе складывается жизнь у ее английских кузин Уорбартон-Стенли. Достаточно им открыть свои аристократические рты и процитировать телефонный справочник, как они выигрывают гейм, сет и весь матч — средние классы готовы раболепствовать, кланяться и расшаркиваться. Аристократы одерживают победу благодаря одному только произношению. Во Флориде, когда вы выдаете свое аристократическое бостонское произношение, люди находят, что вы разговариваете «странно», и отказываются принимать у вас чеки, потому что считают вас чужаками. Слава Богу, хоть здесь, в Палм-Бич, высшие классы держатся своей замкнутой территории, как средневековые рыцари жили в своих замках, окруженных рвами с водой. Так безопаснее. Маффи в уме проанализировала ситуацию. Питтс наверняка спит с Кристой. Он возвращается в Нью-Йорк. В отместку за грубость этого выскочки она найдет ему соперника, который будет ухаживать за Кристой на вечеринке.

Глаза Маффи сузились.

— Не огорчайся, Криста, — злорадно сказала она, — мы найдем кого-нибудь, кто присмотрит за тобой на вечеринке у Мэри. Собственно, у меня уже есть для тебя идеальный мужчина. О Боже, это будет замечательно! Мы хорошенько повеселимся!

5

Питер Стайн стоял на слегка качающейся палубе своей яхты «Тиара» и разглядывал аквамаринового цвета океан. Видимость была необыкновенная: он мог различить риф на глубине шестьдесят футов. В начале лета так бывало очень редко, и это доставляло ему удовольствие — если он вообще способен был испытывать удовольствие, когда надо было писать, а ему не писалось. Будь оно все проклято! Опять начинается. Коварное чувство вины. Он хотел изгнать его из своего сознания, сосредоточившись вместо этого на вырисовывавшейся в воде статуе Нептуна. Она напоминала ему другую, более крупную, более красивую статую Христа, погруженную в Средиземное море у Порто-Венери. Все равно это неплохая попытка со стороны его земляков, которые обычно бывают удачливее, когда настраивают свою психику, а не души. Он посмотрел на небо, потом на берег, где виднелся «Брикер-отель», символ старого Палм-Бич, самоуверенно возвышающийся над береговой линией. Питер использовал этот отель как ориентир, чтобы определять расположение рифа — напрямик с милю от четвертого окна и направо к башне. Эхолот фиксировал край рифа. Вскоре он будет в саду, глубоко на дне океана, который он любил больше, чем людей, — почти так же, как любимую работу, почти так же, как жизнь. Там, внизу, царил покой, нарушаемый только медленно плавающими рыбами. Он будет плыть, как в невесомости, в теплой воде, бодрый, безмолвный, вдали от мучительных слов — его креста и его спасения. Там, в полной тишине, он растворится в мире красок, более ярких, чем в действительности, в мире форм, кажущихся иллюзией. Это место, куда он может сбежать. Здесь утихает его раздражение, успокаиваются амбиции, исчезает страх.

— Ты хочешь пойти на погружение один?

Райан ван дер Камп, стоявший у руля «Тиары», обернулся и перевел мотор в нейтральный режим. Он говорил тихо, сквозь сжатые губы, обращаясь к своему боссу и другу. Ответ, однако, он уже знал. Худощавое жилистое тело Питера Стайна говорило само за себя: оно было согнуто, словно после пытки в инквизиции. Мускулистые руки уперлись в мощную грудь, его длинные сильные ноги были неудобно прижаты друг к другу на качающейся палубе. Плечи сгорбились, голова вдавилась в нишу, которую они образовали. Вся поза говорила о том, что он обороняется от внешнего мира, но Райан знал, что эта оборонительная позиция вызвана отнюдь не страхом. Для друга, хорошо знающего Питера, эта стойка означала яснее ясного, что он сам выбрал одиночество. Внешний мир был опробован и найден несовершенным, и в результате, когда Питер искал вдохновения, он глядел внутрь себя, а не вокруг. Глаза его говорили то же самое. Глубоко посаженные, под нависшими бровями, эти умные карие глаза служили окнами в блестящий ум, который когда-нибудь найдет решение проблем, постоянно мучающих его. Черная шевелюра, густая и непослушная, венчала беспокойное лицо, красота которого соперничала с гениальным разумом, скрывающимся за этой прекрасной личиной.

— Собираюсь, — как только мог коротко ответил Питер.

Райан улыбнулся. Он понимал Питера как никто другой. Они чувствовали друг друга, ибо каждый из них знал, что такое пытка. Райан был во Вьетнаме. Его медали свидетельствовали, что он там научился убивать, но шрамы на его душе говорили совсем о другом — о духовном убийстве самого себя. Раны Питера были нанесены им самим, бесконечным самоубийством, каким была его жизнь, посвященная искусству, непрекращающейся борьбой за совершенство, которое поймет мир, но которое для него всегда оставалось вне досягаемости. Сейчас Питер уйдет под воду один, как и обычно. Конечно, это неразумно. Опытные ныряльщики приходили в ужас от его нежелания подчиняться незыблемому правилу спускаться под воду только с напарником. Но Питер пренебрегал этим правилом. Он не признавал «напарников». Если не считать дочери, которую он обожал, хотя и редко видел, Питер не любил людей, предпочитая одиночество, сонное царство артистической изоляции, словно он спал, уйдя от реального мира. Будь он человеком, у которого могут быть друзья, ему не приходилось бы в поисках убежища опускаться на дно океана. Опасность его не пугала. Этим озабочены обычные люди, с их работой с девяти часов утра до пяти дня, закладными и постоянным предвкушением отпуска. Если жизнь Питера почему-либо оборвется, это будет означать только, что борьба окончена. Не будет больше сражений с чистой страницей. Никогда больше он не услышит укоризненного молчания пишущей машинки. Невысказанные слова рассеются среди планктона, будут похоронены в желудках рыб. Подходящий конец для слов, которые он и любил, и проклинал. Питер издал короткий смешок тоски по нормальной жизни, которой он никогда не испытает.

Райан развернул лодку, глаза его не отрывались от эхолота. Он хотел оказаться на несколько футов выше по течению от Нептуна. Тогда Питер сможет проплыть весь риф по течению, и Райан подберет его на другом конце рифа. Делая уступку правилам безопасности, они подняли на мачте красно-белый флаг, означающий, что в воде аквалангисты, однако Питер никогда не привязывал к своему поясу красный надувной шар, который, следуя за ныряльщиком по поверхности, должен был указывать его местоположение под водой. Райан не проявлял неодобрения по этому поводу. Каждый решает сам, как ему поступать, и вмешиваться в это не стоит. В конце концов, речь идет всего лишь о жизни и смерти. За время службы во Вьетнаме Райан понял, что все на свете относительно.

Питер вернулся через подъемную дверь, сел и надел ласты. Он не пользовался прорезиненным облегающим костюмом. Потом взял желтую алюминиевую фляжку, просунул руки в пояс, весящий четырнадцать фунтов, оттащил тяжелый кислородный аппарат на площадку палубы, с которой нырял. Но затем он проделал нечто весьма странное: не стал надевать дыхательный аппарат, а просто бросил его в океанскую глубь. Секунду-другую следил, как тот уходит под воду, потом четыре раза глубоко вздохнул и, придерживая рукой маску, нырнул вниз головой.

Райан покачал головой. Что хочет доказать этим Питер? Что у него хватает храбрости нырнуть без кислородного аппарата на глубину в шестьдесят футов и что у него достанет умения найти этот аппарат на дне океана? Какой-то смысл, конечно, в этом был. С тяжелым аппаратом трудно управиться, но под водой он теряет значительную часть своего веса. Под водой существуют и другие преимущества. Там, на глубине, нет жары и не нужно сохранять равновесие на качающейся палубе. Но есть и риск. Если он не сможет найти на океанском дне свой дыхательный аппарат, ему на одном дыхании придется совершить путешествие в сто двадцать футов.

Питер Стайн вошел в воду и устремился вниз, выдыхая воздух из ноздрей, чтобы уравновесить давление во внутреннем ухе. Он ясно видел на дне желтый баллон со сжатым воздухом: солнечные лучи, проходя сквозь толщу воды, четко высвечивали его. Через несколько секунд жаждущие воздуха легкие Питера получат свою порцию кислорода. Питер осмотрелся вокруг. Риф выглядел безопасным. Раннее утро, поэтому других аквалангистов не видно. Позднее вокруг рифа будет полно ныряльщиков. Не показывались и крупные рыбы, за исключением одинокой барракуды примерно футах в восьмидесяти от него. Проплыли скаровые рыбки цвета индиго, стайка маленьких морских окуней и прямо под ним — рыба-собака с выпученными глазами. Ничего больше. Он находился в шести футах от источника воздуха и замедлил движение. Где же мундштук или регулятор дыхания, который они называли осьминогом? Питеру уже начинало не хватать воздуха. У него в легких оставалось достаточно кислорода на обратный путь, но решение возвращаться надо принимать безотлагательно. Питер подплыл поближе к баллону. Тот лежал вверх дном, его вентиль застрял меж двух скал. Оттуда поднималась тонкая струйка воздуха. Проклятие! Придется высвобождать мундштук, и хорошо, если никакая острозубая мурена не рыскает поблизости от баллона. Сейчас не сезон омаров, так что он не надел перчатки. Физическая опасность не пугала Питера Стайна, но о своих пальцах он беспокоился. Ими он печатал на машинке. Потеря пальцев может ослабить чувство вины за безделье, но никак не будет способствовать завершению произведения, над которым он трудится уже два года…

Питер осторожно подплыл к баллону. Попробовал высвободить его. Не получается. Баллон застрял крепко. Самое разумное — подняться обратно на поверхность. И увидеть удивленные глаза Райана ван дер Кампа, бывшего военного моряка, награжденного тремя орденами? Черта с два! Может быть, удастся высвободить регулятор или какую-нибудь из трубочек. Похоже, все они попали в черную дыру, которую Господь Бог в своей мудрости уготовил на дне океана, чтобы досадить Питеру Стайну. Он еще раз провел пальцами вдоль баллона, надеясь добраться до вентиля. Под руку попалась резиновая трубочка, Питер дернул ее, но безуспешно. Он нащупал другую, но и та не шелохнулась. Бум! Бум! Бум! Питер чувствовал, как адреналин вбрасывается в кровь: мозг заработал яснее, и Питер начал осознавать, что поступает глупо. Причем по причинам, еще более глупым. И тем не менее он не мог отступить. Он никогда не отступал. Не был ли это момент, когда сила оборачивается слабостью… фатальной слабостью здесь, на дне прекрасного океана, который ничего не любит больше, чем быть могилой?

Дерьмо! Теперь Питер Стайн разозлился. Злость вспыхивала в нем легко. Всегда огнепроводный шнур к ней был короток и быстро сгорал. Забудь о страхе! Не поддавайся панике! Питер ненавидел себя за патетическую демонстрацию мужественности, которая привела к столь серьезной опасности. Ладно, он проделывал это сотни раз, однако это только увеличивало возможность того, что произойдет нечто подобное. Питер вспомнил философскую истину, что в бесконечности времени обезьяна, ударяющая без всякого смысла по клавишам пишущей машинки, в конце концов выдаст все произведения Шекспира. Рано или поздно Питер Стайн должен был, опустившись на дно, оказаться отрезанным от источника воздуха. Когда Питер мысленно проигрывал такую ситуацию, он всегда считал, что просто повернется и выплывет на поверхность. Теперь он понял — из всех людей на земле себя он знает меньше, чем кого-либо. И Питер Стайн мрачно улыбнулся под маской, сознавая, что самым опасным фактором в сложившейся ситуации является он сам, его личность. Ничего не поделаешь. Мужчина должен поступать так, как следует поступать мужчине, не важно, есть ли тому свидетели или нет. Легкие разрывались, но Питер твердо встал ногами по обе стороны баллона, нагнулся и взялся за его скользкие бока. Он дернул баллон изо всех оставшихся у него сил. Баллон не сдвинулся с места, а вот Питер Стайн сдвинулся. Его правая нога потеряла упор и соскользнула в расщелину, голая спина ударилась об острую, как бритва, кромку кораллового рифа, и Питер почувствовал боль от содранной кожи. Но, что было гораздо хуже, его старания сдвинуть баллон и потеря опоры на риф исчерпали все остатки воздуха в его организме.

«Проклятие! — подумал Питер Стайн. — Похоже, мне конец».

6

— Итак, Роб Сэнд, что нового в стане молодых и беспокойных?

Криста стояла, выпрямившись за рулевым колесом вельбота, ее белокурые, покрытые кое-где налетом морской соли волосы летели по ветру вслед за ней.

Роб не знал или, скорее, не мог сформулировать, как ответить. Главной новостью была Криста. Она заскочила в школу подводного плавания, куда он совсем недавно нанялся инструктором, и, пока он пытался оправиться от потрясения, которое испытал при виде ее, она заявила, что хочет, чтобы кто-нибудь поучил ее подводному плаванию. Частные уроки. Учитель и ученица. Сначала занятия в бассейне, а потом пару раз спуск под воду в открытом море. Лодку она достанет.

— Новое, пожалуй, это теннис, — наконец проговорил он, искоса бросая взгляд на Кристу.

— Вот как, значит, по утрам ты учишь подводному плаванию, а днем теннису. Довольно тяжелое расписание.

— Я представляю себе, что ваша работа тоже нелегкая.

Он хотел говорить о ней. Она же желала говорить о нем.

— Ты хорошо играешь в теннис? Я думаю, что хорошо, раз берешься учить.

Она откровенно рассматривала его. Роб был привлекателен, но вовсе не прост. Выгоревшие на солнце волосы и мускулатура двадцатилетнего парня не соответствовали его внутреннему миру. Криста выяснила это за два часа занятий в бассейне и во время вчерашней тренировки в открытом море, а также в ходе долгого разговора, который состоялся у них после этого.

— Я играю несколько лучше тех, кого берусь учить, — скромно заметил он.

— Да ладно тебе, Роб, ты в Америке. Продавай себя подороже.

— О'кей. Я выступал на чемпионате Флориды.

— Вот это уже лучше, — рассмеялась Криста и ткнула его в загорелое плечо. Ей нравился этот парень, и не только своей красотой. По темпераменту он был полной противоположностью ей — спокойный, вдумчивый, застенчивый; но, несмотря на свою скромность, некоторую даже неуверенность в себе, он не был человеком слабым. Существуют границы, которые Роб Сэнд ни за что не перешагнет. Было бы любопытно выяснить, где они находятся.

— А кого ты сейчас учишь играть в теннис? Я здесь знаю многих.

— Я начал учить Мэри Уитни. Думаю, что большинство людей слышали о ней.

— Ого! — Криста улыбнулась. Теннисисты — тренеры Мэри Уитни — большую часть своей трудной работы выполняли не на корте. Но, конечно, это не относится к Робу Сэнду с его глубокой религиозностью и жесткими моральными правилами. — И давно ты тренируешь Мэри?

— Пока провел только два урока. А вы ее знаете?

— Я училась с ней в школе. Видела с тех пор несколько раз. Как интересно: ведь в воскресенье я иду к ней на вечеринку.

— Вот здорово! И я иду. Вы со мной потанцуете?

— Обязательно, Роб, если ты не забудешь пригласить меня. Хотя я думаю, что среди здешних дам ты будешь нарасхват.

Роб покраснел, Кристе стало стыдно, что она намеренно вогнала его в краску.

— И что ты думаешь о Мэри Уитни? — спросила она.

— О, она в порядке. Немного ироничная, мне кажется. Вроде бы ни к чему не проявляет особого интереса.

— О, она еще проявит интерес. Да еще какой!

Роб вопросительно склонил голову набок, явно не понимая, что имеет в виду Криста.

— Ты планируешь всегда заниматься этой работой? Учить теннису и подводному плаванию?

Самое время переменить тему. Если Мэри еще не пыталась захомутать Роба, то это расчетливый тактический ход. Предупредить Роба Криста не может. В конце концов, он — взрослый мужчина. И тем не менее в ней шевельнулось какое-то чувство, в природе которого она предпочла не разбираться.

— Нет, я еще не знаю, что стану делать в будущем. Пока не окончу школу, летом буду работать тренером. А вообще хотел бы делать что-то полезное, такое, чем мог бы гордиться Господь.

Он сказал это без всякой рисовки, абсолютно естественно. Бог был в его сердце и в сознании, поэтому Бог присутствовал и в его словах. Криста не могла бы выдать такую фразу, даже если бы испытывала подобные чувства.

— Ты никогда не думал о том, чтобы работать моделью?

Она сознавала, что эта профессия отнюдь не значится первой в списке занятий, которыми мог бы гордиться Господь Бог.

— Я ничего не знаю об этом.

— Зато я знаю. У тебя есть все данные. У тебя не будет отбоя от предложений. Поверь мне. Это мой бизнес, я все про него знаю.

— Спасибо.

— Нет, Роб, это не просто комплимент. Это бизнес. Ты создан для этого дела. Если ты проработаешь моделью несколько лет, ты сможешь скопить кое-какой капитал, купить себе дом. А потом сможешь уйти из этого бизнеса и заняться чем-нибудь другим. Это просто идея, больше ничего.

Криста знала, что не заинтересовала его своим предложением. Представление Роба о работе мужчины-фотомодели сложилось здесь, в Южной Флориде. Безусловно, это не то занятие, которое угодно Господу. Черт побери, Роб, вероятно, считает, что это вообще не мужское занятие. Пропади все пропадом! А она-то подумывала о создании отдела мужчин-фотомоделей. Контракт с Робом был бы великолепным началом. Стив Питтс пришел бы в восторг от этого парня.

— А как попадают в этот бизнес? — Роб просто проявлял вежливость.

— Я поручила бы кому-нибудь сфотографировать тебя; но в твоем случае это не важно, потому что у меня ведь свое агентство, а я заранее уверена, что ты будешь великолепен. — Криста рассмеялась. — Это вроде того, как если бы тебя на пляже выбрал в герои своего фильма кинорежиссер Спилберг. Но, наверное, такова уж жизнь. То, о чем мечтает один, другому кажется кошмаром.

— А кто выбрал вас, Криста?

В его голосе была теплота. Она ему нравилась. Криста ощущала это, как ощущала солнечное тепло у себя на спине.

— Я сама добилась, чтобы меня выбрали.

— Держу пари, что так оно и было, — засмеялся он.

Они замолчали на некоторое время; моторная лодка подпрыгивала на волнах, обрамленный пальмами берег проплывал мимо.

— А вон мой дом! — неожиданно закричала Криста. — Тот, розовый, среди дюн!

— Ваш собственный?

— Да, я получила его в наследство.

Криста улыбнулась, говоря это. Она действительно получила в наследство дом, но заложенный на полную стоимость, да еще кучу неоплаченных счетов в придачу. Но это было тогда. Сейчас этот отреставрированный роскошный особняк стоил больше пяти миллионов.

— Вы живете в нем?

— Нечасто. Обычно я сдаю его в аренду. Вот и на это лето сдала. Я раньше жила в Нью-Йорке. В Майами переехала недавно.

— В Майами?

Роб родился в округе Палм-Бич. Мало кто из местных жителей способен был увидеть что-то привлекательное в Майами — этом городе, расположенном к югу от Палм-Бич. Криста отчасти понимала, почему Роб удивился. И решила попытаться открыть ему глаза.

— Нью-Йорк в наше время — кошмарное место. Все говорят о том, что хотят уехать оттуда, что там плохо жить, и они правы. Когда Нью-Йорк в начале эпохи Рейгана представлял собой центр мироздания, то можно было мириться с нищими, уличными грабителями, жуткими налогами и кучей прочего дерьма, потому что в этом городе бился пульс жизни. Рынок одежды процветал, и это означало, что фотографы и модели должны были обретаться там. Сейчас все это рухнуло, как было и в семьдесят четвертом году. Тогда спасение пришло благодаря отмене государственного регулирования рынка ценных бумаг и финансовому буму на Уолл-стрит. Ожидать подобного в ближайшее время не приходится. Город переживает тяжелые времена. Центр деятельности перемещается на Запад, Юг, за рубеж. В этом смысле Флорида становится одним из самых перспективных мест. Низкие налоги, замечательный климат. Майами открывает огромные возможности в бизнесе высокой моды. Нельзя же всякий раз таскать в Нью-Йорк фотографов с Южного побережья. Ньюйоркцы сообразили это. Журналы могут отправлять сюда своих людей самолетом, что занимает всего часа два или около этого, и теперь все главные художники жаждут вырваться с Манхэттена и приобрести здесь загар, который не сравним ни с каким гримом, и набрать полные легкие морского воздуха.

— Я могу понять, как вам хочется выбраться из Нью-Йорка и что фотографировать здесь удобнее из-за погоды, и тому подобное, но… Не знаю… Майами смахивает на иностранный город. И дело тут не только в том, что он на шестьдесят процентов испанский, просто такое чувство, будто этот город принадлежит другому миру.

— Ходи по земле, Роб. Это ведь замечательно, что он кажется принадлежащим другому миру. Я была на днях в Бей-сайде и ужинала в ресторане совершенно таком же, какой видела в Севилье. Там все трепещет, впечатления и ощущения совершенно особенные. Ночная жизнь потрясающая: энергия бьет ключом, ламбада, жарища… Я хочу сказать, что в Нью-Йорке молодежь варится в собственном соку, отчаянно пытаясь кого-то шокировать, но все слишком заезженны, чтобы их можно было шокировать. Майами — это будущее, уверяю тебя.

Роб рассмеялся. Девушки, с которыми он был знаком, не могли так разговаривать. Они были словно убого раскрашенные почтовые открытки. А Криста представляла собой огромную, прекрасную картину. Черт возьми, она ведь и снялась в одной картине и имела огромный успех!

— У вас все это звучит очень интересно.

— А это на самом деле интересно. Майами — потрясающий город. И так совпало, что Лайза Родригес живет именно здесь. Я тебе говорила, что она согласилась работать в моем агентстве?

Роб кивнул, а Криста улыбнулась тому, как ее все время тянет упомянуть о Лайзе.

Лайза Родригес выросла в Майами и теперь, как это часто делали королевы-победительницы, вернулась на свою родину. Это был вполне уместный шаг, потому что внешность и повадки Родригес были абсолютно испанскими. От нее исходил жар ночей, пропитанных запахом жасмина; стоило ей изогнуть свою грациозную спину — и вам слышался жалобный стон фламенко, стоило пройтись по комнате — и каблучки ее уже стучали в танцевальном ритме. Да, для переезда Кристы в Майами было множество причин, но наиболее значительной из них была Лайза Родригес.

— Какая она?

— Сущее наказание! Ты бы влюбился в нее. Как все мужчины.

— Вообще-то это странно: самой быть моделью, потом бросить эту профессию и набирать девушек-моделей, которые почти так же красивы, как вы.

Криста улыбнулась столь лестным для себя словам. Они не были справедливыми, но слышать их было приятно. Красота Лайзы была в самом расцвете, а она, Криста, намного старше ее. Криста посмотрела на Роба — тот опять покраснел. На этот раз причиной оказался его собственный комплимент. Роб был застенчив, вел себя как истиный джентльмен и явно не умел флиртовать. На самом деле он относился именно к тому типу мужчин, которые могли понравиться такой девушке, как Криста.

— Тут нет проблем, — сказала Криста, делая вид, будто воспринимает его реплику впрямую. — Модели находятся в миллионах миль от королев красоты. Они хорошо ладят друг с другом. Я прекрасно отношусь к женщинам. Говоря по правде, я люблю их больше, чем мужчин… — Она помолчала. — За редким исключением.

— Как случилось, что вы не замужем? Наверняка многие мужчины делали вам предложения.

Роб произнес эти слова очень серьезно. Чувствовалось, что для него это действительно загадка.

— Однажды я была обручена.

Криста прикусила губу. О нет, только не это! Но слезы уже застилали ей глаза. Будь оно все проклято! Время должно было излечить, притупить боль. Однако этого не произошло. Вчера исполнилось десять лет. Она и сейчас ощущала прикосновение его губ к своим, пожатие его руки. Она и сейчас слышала рев машины, крики возбужденной толпы. Она помнила, какой оживленной была тогда, как боялась за него, гордилась им, наблюдая в восхитительном ужасе, как он мчится на машинах, которые так любил. Джейми Хантингтон должен был стать ее мужем. Свидетельство тому — кольцо, которое она до сих пор носит. Она должна была стать его графиней и всю свою жизнь любить его, рожать ему наследников и управлять его имениями в стране, жалкой тропической имитацией которой являлся Палм-Бич. Скрип тормозов, отлетевшие колеса и гром удара оборвали ее счастье и поставили крест на ее будущем, и даже сейчас у нее все сжалось внутри, как в ту минуту, когда у нее на глазах едкий черный дым и яркое желтое пламя сожгли мужчину, которого она обожала. Да, все оставалось по-прежнему, и так будет всегда. Ничто не излечит эту кровоточащую рану. Никто не способен заполнить собой эту зияющую пустоту. Пробовали многие, но никто не стал избранником. Все оказались недостойными.

— И что же случилось?

— Он умер. Разбился. Он управлял машиной на гонках «Формула-1». — Криста попыталась сказать это без всяких эмоций, но голос выдавал ее.

— Наверное, он был исключительным человеком?

— Его легко было любить.

Слеза все-таки выступила, и Криста тряхнула головой, предоставив ветру унести эту слезу, и отвернулась от Роба, чтобы тот не заметил ее слабости.

«Легко любить…» Эти слова ничего не говорили.

Джейми был веселый, остроумный, единственный человек на земле, с которым она чувствовала себя спокойно. Джейми никогда ни о чем не тревожился, никогда никого не осуждал, никогда не впадал в пессимизм. Жизнь с ним была полна смеха — этакая нескончаемая череда удовольствий, и каждый день обещал быть еще более замечательным и волнующим, чем предыдущий. А потом музыка умерла в облаке черного дыма. О Боже, как ей не хватает его! Криста тосковала по нему, все ее тело изнывало от жажды, которая никогда не будет утолена, и порой ей хотелось умереть, чтобы оказаться с ним, любить его где-нибудь на райских лугах.

Рука Роба сжала ее руку, поддерживая и сочувствуя.

— Все в руках Господа, — сказал Роб.

Она слабо улыбнулась сквозь слезы.

— Да, Господь — это уж твоя епархия, не так ли? Наверное, Господу необходимо было иметь Джейми рядом с собой… как и моих родителей, и мою сестру… Он ненасытный…

Голос ее замер от горечи.

Роб ничего не сказал. Он сталкивался с такими мыслями и раньше. Разумом никогда не понять Божественную тайну. Без веры ничто не имеет смысла, а когда есть вера, то все обретает смысл. Объяснить это кому-то, кто еще не понял, невозможно. В этом вся проблема. А Роб хотел поговорить с Кристой, по-настоящему поговорить. Странно, но она была не похожа на других. Большинство женщин видели в нем только мужчину. Они думали, что его религиозность так же мила, как его мускулы и простодушная улыбка. Они покровительствовали ему, слушали его вполуха, когда он что-то говорил, потому что все время были заняты тем, что смотрели на него, хотели его, строили планы, как соблазнить его. Ладно, это было не так уж плохо. Он использовал это. Это давало ему работу. И он мог выполнять свою работу и манипулировать ими. Но это так изматывало! И теперь, когда он встретил женщину, которую мог уважать, такую, как Криста, Роб жалел, что не может выразить все словами, и ему хотелось, чтобы его глубокая вера в Господа нашла свое выражение в таких же глубоких словах. Потому что он совсем не глуп. Он достаточно умен, и многим интересуется, а в Атлантик-колледже у него хорошие отметки. Но ему всего двадцать, и всю свою жизнь он прожил во Флориде, а Криста лет на восемь или девять старше его, а с точки зрения жизненного опыта, пожалуй, на восемь-девять жизней.

— Это вопрос веры… — произнес он наконец, с грустью ощущая, как неубедительно звучат его слова.

Но Криста верила только в себя. Нельзя упиваться собственным несчастьем. Надо управлять собственной жизнью. Если ты достаточно занята, у тебя нет времени, чтобы быть несчастной. Таков был ее девиз и, как ни странно, стимул ее поступков.

— Вот мы и на месте, — сказала Криста, меняя тему разговора и сбавляя скорость. — Мы бросим якорь в ста футах от той «Тиары».

Криста проделала свой маневр, не отрывая глаз от открытой, чистой воды. Выключив мотор, бросила якорь.

Влезть в костюм для подводного плавания при такой жаре было делом, которое отвлекло Кристу от ее мыслей. Она больше не предавалась воспоминаниям. Она смотрела вперед. Плавание под водой будет интересным развлечением, и прекрасно, что рядом с ней будет такой опытный пловец, как Роб.

Он проверил ее оснащение.

— Все в порядке, Криста, — сказал Роб, принимая на себя командование. — Мы спускаемся на глубину в шестьдесят футов на тридцать минут, или до момента, когда прибор покажет давление в пятьсот фунтов на квадратный дюйм. Не забудьте, что, когда будете подниматься наверх, надо останавливаться каждые пятнадцать футов. Какое самое главное правило подводного плавания?

Криста улыбнулась, довольная тем, что на этот раз она выступает в роли ведомого.

— Все время дышите нормально и никогда не задерживайте дыхание под водой, — ответила она тоном прилежной ученицы.

— Совершенно верно, — серьезно подтвердил Роб. — И запомните: подъем мы осуществляем медленно, чтобы не причинить вреда легким.

— Слушаюсь, сэр, — сказала Криста с шутливой почтительностью.

— Я нырну и проверю, как лег якорь. Держитесь рядом со мной.

Роб сел на борт катера. Криста сделала то же самое.

— Ныряем! Раз… два… три! — скомандовал Роб, и оба они разом спиной вперед упали в воду.


Криста головой вниз шла в глубину. Она немножко нервничала. Это было ее первое подводное плавание за многие годы, но сейчас, оказавшись в теплых водах океана, она почувствовала себя почти как дома. Слева от нее уходил вглубь Роб, чтобы проверить, прочно ли закрепился на дне якорь. То, что он плыл рядом, вселяло чувство безопасности. Он такой серьезный, на него можно положиться — настоящий ребенок периода бума рождаемости, присматривающий за родителями, которые собираются оставаться наивными детьми шестидесятых вечно. Она улыбнулась под маской. Роб красив, и он ей нравится. Но для нее он слишком прямолинеен, живет в одном измерении и, черт бы его побрал, слишком молод!

Криста огляделась по сторонам. У нее было всего полчаса на подводное плавание, и она хотела насладиться каждой минутой. Как всегда, красота подводного рифа поразила ее. Недавно она упрекнула Бога в жестокости, но сомневаться в его существовании не приходилось. Все вокруг свидетельствовало о существовании Создателя. Такая красота не могла быть случайной. Она могла быть только обдуманной, причем обдуманной архитектором, который создавал только совершенные произведения. Краски мелькали в ее подсознании, расплывались благодаря подводному течению. Криста дышала равномерно, пуская облачка сверкающих пузырьков, и наконец достигла дна.

Ее взгляд упал на раковину, лежавшую на куске коралла, обвитую морским папоротником. Криста потянулась к ней. И в тот же момент она почувствовала руку на своей руке. Роб плыл рядом, отрицательно качая головой и указывая сжатым кулаком на раковину, что служило у ныряльщиков сигналом опасности. Криста внимательно осмотрела раковину и то, что было вокруг. В чем ее оплошность? Не мурена ли прячется поблизости? Или скорпена, которую она не заметила? Или скат, зарывшийся в песок, который, если его испугать, может быть весьма опасен? Она раскинула руки. «В чем опасность?» — спрашивала она этим жестом. Роб взялся за табличку, висевшую у него на груди, что-то нацарапал на ней и протянул табличку Кристе.

Надпись гласила: «Ядовитая раковина».

Ну, конечно. Криста совершенно забыла, что раковины могут быть ядовитыми. Она улыбнулась в знак благодарности и, сложив кружком большой и указательный пальцы, показала Робу, что поняла. Потом она поплыла от него влево. Было хорошо иметь телохранителя, он уберег ее от болезненной сыпи, но Криста хотела обрести самостоятельность — в ней сработал обычный рефлекс. Она привыкла быть лидером.

И почти тут же она заметила какое-то отчаянное движение. Футах в двадцати, за гребнем, который она только миновала, происходило нечто необычное. Пловец на глубине более шестидесяти футов сражался с чем-то в коралловом рифе. На глазах Кристы он поскользнулся и упал на спину. Она видела, как его плечо ударилось об острый, как бритва, коралл, и в воде появилась кровь — тонкая пурпурная ленточка на прозрачной голубизне. Одновременно изо рта ныряльщика вырвались пузырьки воздуха. По их количеству было ясно, что он выдохнул весь свой драгоценный запас воздуха. Стало очевидно, что мужчина в опасности. Он ранен. В легких у него на глубине шестьдесят футов кончился воздух. Ноги Кристы забили по воде. Она поплыла к нему, одновременно доставая из левого кармана запасной регулятор кислородного баллона. Она намеревалась вступить в опасную игру — подсоединить незнакомца к своей дыхательной системе. Она молила Бога только о том, чтобы ныряльщик не запаниковал. У нее не было времени предупредить Роба. Но в любом случае он где-то рядом.

Криста была всего в двух футах от одинокого пловца. Однако он ее не видел. Он оказался замкнут в своем собственном, полном отчаяния мирке. Он и понятия не имел, что помощь близка. Его нога, по-видимому, застряла в расщелине. Кристе казалось, что она слышит колокола тревоги, звучащие в его сознании. В этот момент он обернулся в ее сторону, и их взгляды встретились. Она протянула ему мундштук акваланга и дотронулась правой рукой до его левой руки, потянув его к себе. Если он не круглый идиот-любитель, то знает, что делать. Он знал. Его глаза расширились. Он выплюнул воду изо рта и сунул мундштук в рот. Потом стал жадно вдыхать воздух.

А Криста тем временем пыталась разобраться, что случилось. Желтый баллон с кислородом застрял в расщелине коралла у его ног. Как баллон туда попал? Чего ради аквалангист решил снять его на дне океана? И как он сумел засунуть его так глубоко в коралловую щель? Где его напарник? Не может быть, чтобы он был настолько глуп, чтобы нырять в одиночку. Криста вспомнила яхту «Тиара». Это было единственное судно поблизости, и на нем был поднят флажок, означающий, что в воде — аквалангисты. Она не могла припомнить, был ли кто на борту «Тиары», когда они с Робом начали спуск под воду. Криста наклонилась над спасенным ею человеком, пытаясь найти ответы на все эти вопросы в лице под маской. Разглядеть это лицо было довольно трудно: волосы разметались в воде, а маска закрывала верхнюю часть лица. Однако глаза его Криста видела ясно. Они смотрели на нее. В них не было страха. Они поблескивали сквозь слой воды так, словно сердились, и Криста была поражена, прочитав в них гнев. Благодарность, облегчение, унижение, извинение — все это были бы подходящие к случаю эмоции. Гнев казался настолько же неуместным, насколько и возмутительным. Не ошиблась ли она? Она сложила пальцы в знак вопроса: «Все в порядке?» Он не ответил. Вместо этого сделал еще один глубокий вдох из ее баллона и нагнулся, чтобы освободить свою ногу.

Теперь пришел черед Кристы разозлиться. Черт бы побрал этого идиота с его заносчивостью! Помогать аквалангисту, у которого кончился воздух, дело рискованное. Иногда они находятся в таком состоянии, что хватаются за ваш баллон и не отдают его. Кроме всего прочего, он отнял у нее драгоценное время пребывания на дне. Еще две отметки на счетчике, и она отберет у него свою дыхательную трубку и предоставит ему самому выплывать на поверхность. Сопровождаемый своим кровавым следом, он окажется лакомой приманкой для акул. Возможно, зуб рыбы-меч, вонзившись в его ляжку, научит этого нахала кое-чему относительно безопасности, манер и вежливости. Но, даже испытывая такие чувства, Криста ощущала и совсем другие. Глаза, смотревшие в ее глаза, требовали к себе внимания. В них чувствовались неистовство и ярость, в них были боль и страдание, они мучили… и были измучены. Напряженное выражение лица под маской, черные волосы, которыми играло течение, подчеркивали энергию, излучаемую этим человеком. На одно мгновение Криста нарушила основное правило подводного плавания.

Она задержала под водой дыхание.

В этот момент рядом оказался Роб. Он плыл футах в тридцати позади Кристы и все видел. Будучи опытным аквалангистом, он уже оказался у самого дна. Парень, попавший в беду, наверняка какой-то кичащийся своей мужественностью новичок, который ныряет в одиночку. Скорее всего он умышленно бросил в глубину свой акваланг, а потом нырнул, чтобы подобрать его. Роб уже видывал лихачей, проделывавших такие глупые фокусы. Роб редко злился, но действия этого незнакомца поставили под угрозу безопасность Кристы. Это непростительно. Теперь парень дышал нормально. Он уже был в безопасности, но царапину от кораллового рифа вряд ли можно было считать достаточным наказанием за его безрассудное поведение. Когда незнакомец оказался на одном уровне с ними, Роб написал на своей табличке: «Вы в порядке?» Это была вежливая прелюдия к тому взрыву, который должен был последовать.

Незнакомец глянул на табличку и кивнул.

«Где ваш напарник?» — написал Роб и протянул табличку аквалангисту.

Тот соблаговолил взять ее.

Прекрасным округлым почерком, находящимся в вопиющем контрасте с корявым почерком Роба, он написал: «Я не плаваю с напарниками».

Криста прочитала эти слова через плечо Роба. Она не могла поверить такой заносчивости незнакомца и в свою очередь схватила табличку.

«Вам не известно, что такое благодарность? Обычно говорят спасибо, когда человеку спасают жизнь», — написала она сердито.

Он вырвал у нее из рук табличку.

«Вы не спасли мне жизнь».

Он протянул ей табличку, сопровождая этот жест яростным взглядом.

«Вы что, очень глупый человек?» — написала Криста.

Что-то замкнулось в Питере Стайне. За последние двадцать лет у него бывали тяжелые моменты, но такого он припомнить не мог. Всю свою жизнь он знал только одно, и это помогало ему преодолевать трудные времена и пользоваться хорошими. Питер Стайн твердо знал: он — человек блистательный. Он не просто умен. И не просто «не глуп». Он гений. Это подтвердила Пулитцеровская премия. Критики хором утверждали то же. С их мнением соглашались миллионы читателей. И вот теперь на дне океана женщина с фигурой русалки спрашивает его, уж не дурак ли он.

Стайн в ужасе глянул на табличку, потом на свою спасительницу. Она смотрела на него. Она ждала от него ответа. Ей были нужны какие-то слова, но он не мог найти нужных слов. Они затерялись где-то в его смятенном мозгу. Все ужасы прошлых лет сконцентрировались в одно целое, и в чем-то это было даже хуже, ибо из всех людей на свете эта девушка одна имела право на то, что он пишет. В Питере нарастала паника, более сильная, чем тогда, когда он подумал, что скоро умрет. На дне океана гений американской литературы оказался не в силах произнести ни слова.

В конце концов он пошевелил пальцами. Это была не та литература, за которую присуждают Нобелевскую премию. Вряд ли за нее присудили бы даже Пулитцеровскую. Только самый фанатичный поклонник лаконизма мог бы расценить это как «великое произведение». Однако Питер Стайн почувствовал невероятное облегчение, когда смог написать на табличке слово: «Благодарю».

Теперь в его мозгу билось только одно слово: «Скрыться». Он согнул колени и с такой силой оттолкнулся ото дна, словно намеревался допрыгнуть до луны. На языке аквалангистов этот маневр назывался «аварийное всплытие», и Питер Стайн не забыл применить один странный прием, который рекомендовали справочники по подводному плаванию. Когда вы всплываете на поверхность, давление воды уменьшается и воздух в легких расширяется. Если не избавиться от этого воздуха, то ваши легкие могут разорваться. Выход в том, чтобы выдохнуть воздух, и инструкторы наказывают новичкам громко кричать под водой, чтобы инструктор услышал, правильно ли его подопечный выполняет спасательный маневр. Это вполне совпадало с настроением Питера.

Когда он метнулся вверх, Криста явственно расслышала громкий крик, который он издал.

— А-а-а-а-а! — вопил он.

Криста следила за его подъемом, удивленная напряженностью их короткой встречи.

Роб сердито нацарапал на табличке: «Ну и идиот!»

— М-м, — промычала Криста, кивнув головой. Но, как ни странно, в глубине души она не могла с этим согласиться. Если говорить правду, то ее сердце вело себя довольно необычно. Оно сильно билось. Оно толкалось о ее грудную клетку. Глядя на табличку, она видела не раздраженную оценку, данную Робом незнакомцу; все ее внимание сконцентрировалось на слове «благодарю», которое ему так трудно оказалось написать. Она уже забыла о его безответственном поведении. Она помнила только горячий блеск его глаз, его раненое плечо, отчаяние поспешного исчезновения.

Кто он? Кем он может быть? Из какого одиночного ада мог вырваться этот прощальный крик отчаяния? Она хотела знать, но никогда ей не узнать этого. Он — человек, попавший в беду на дне океана. Она спасла его. Но она никогда больше его не увидит.

7

— Маффи, я не хочу выглядеть грубой… и обычно я получаю от этого максимум удовольствия… Но где, черт его возьми, Брюс? Я плачу ему пятьдесят кусков. Я не позволю, чтобы за такие деньги меня отфутболивали закадычной подруге.

Маффи Келлог не нравилось быть в роли закадычной подруги, но она, притворяясь, выдавила из себя кривую улыбку.

— Он появится позже, Мэри. Не паникуй. Ты же знаешь Брюса. Вечером все будет в порядке. Он любит неожиданности. Это оживляет подобные сборища.

Мэри Макгрегор Уитни скривила губы. Она оглядела украшенную цветами веранду с таким видом, будто ожидала увидеть там гроб.

— Маффи, давай уточним одну вещь. Я не паникую. Никогда, дорогая, и ни при каких обстоятельствах. И меня совершенно не волнует эта дерьмовая вечеринка. Все мои вечеринки оказываются неудачными. Я устраиваю их только для того, чтобы насолить моим так называемым друзьям. Что меня беспокоит, золотко, так это напрасно выброшенные деньги. Я заплатила за эту задницу, Брюса Сатку, так что позаботься, чтобы он был на месте вовремя, ясно?

Мэри многозначительно подчеркнула слово «позаботься».

— Я сейчас же разыщу его, — ответила Маффи, выругавшись про себя. Видит Бог, как она ненавидела свое положение бедной родственницы. Зарабатывать таким образом на жизнь так унизительно!

Маффи взяла сотовый телефон так, словно это дохлая мышь, принесенная в дом кошкой. Эти телефоны облегчали жизнь, но они совершенно не вписывались в привычную жизнь Палм-Бич — так же как факсы, «Феррари» и откровенный блуд.

Мэри Уитни вскинула руку, останавливая ее.

— Потом, Маффи. Прежде я хочу осмотреть поле, где потерплю поражение. И я хочу увидеть список, как будут рассаживать гостей. Этим всегда можно позабавиться. Ты не забыла посадить Партриджей рядом с четой Фиппс, чей сын бросил их дочь ради танцовщицы? Им будет о чем поговорить во время исполнения ламбады.

Она рассмеялась горловым смехом, выгнув длинную шею, позволяя ветру, дующему с моря, играть своими остриженными по моде шестидесятых волосами. Мэри Уитни чувствовала себя великолепно. Бизнес процветал, а именно бизнес определял ритм биения ее сердца. Сегодня утром она получила от бухгалтеров из Нью-Йорка итоги за первый квартал. Доходы «Уитни энтерпрайзис» выросли по сравнению с прошлым годом на тридцать процентов, несмотря на общий экономический спад. При сохранении такого уровня за год сумма от продажи дойдет до миллиарда долларов. Если оценивать, как принято в бизнесе, умножая на десять, это значит, что стоимость ее фирмы составляет десять миллиардов долларов. Дело не в том, что она собиралась продавать свою компанию. Уитни не продают то, чем владеют: это было бы признаком дурного вкуса.

— Так что там насчет роз? — спросила она.

— Сто двадцать роз на длинных стеблях на каждый стол, за которым будут сидеть восемь человек. Пятьдесят столов. Это значит семь тысяч роз, считая запасные. Завтра днем они прибудут в Вест-Палм из Нью-Йорка самолетом в упаковках со льдом. Бутоны раскроются как раз ко времени вечеринки.

— А на следующий день станут мусором, — заметила Мэри Уитни.

Маффи могла поклясться, что в голосе Мэри прозвучало удовлетворение по поводу неизбежности этого превращения красоты в тлен. И Маффи уже в который раз подивилась, почему Мэри, с ее длинной родословной, способна получать удовольствие, выбрасывая десять тысяч долларов на эти кроваво-красные розы. Это смахивало на поведение нуворишей. Маффи подавила в себе дрожь отвращения. Если присовокупить к этим десяти тысячам стоимость лилий, орхидей и гардений, то деньги, затраченные на цветы ради этого единственного вечера, могли бы оплатить обучение ее брата в колледже, хотя, по правде говоря, этот бездельник не выказывал ни желания, ни склонности к учению.

Мэри Уитни прошла по террасе к колоннаде, перегнулась через перила, опершись острыми локтями на истершийся камень, и стала смотреть на море. Океан был спокоен, вода приняла аквамариновый оттенок Карибского моря. Внизу на траве мужчины натягивали материю на черный металлический каркас. Мэри придирчиво осмотрела десять акров принадлежащего ей великолепного имения на берегу океана, старый особняк, величественно возвышавшийся на участке, стоившем многие миллионы долларов. Она вздохнула. Деньги, возможно, не могут купить счастья, но уж наверняка позволяют тебе приносить несчастья окружающим. Она обернулась к Маффи.

— Есть среди приглашенных хоть кто-нибудь занимательный? — раздраженно осведомилась она.

— Я полагаю, ты хочешь сказать «знаменитый», — отозвалась Маффи с саркастическим смешком. Как равной Уитни по происхождению, пусть и нищей, ей иногда дозволялись критические высказывания в адрес Мэри.

— Не пренебрегай славой, дорогая. Это просто иной способ набирать очки. Заработать их можно одной маленькой деталью, которая называется «талант». Хотя я понимаю, что здесь, на земле, где известность передается по наследству, это слово звучит как бранное.

Маффи засмеялась, довольная, что ей удалось царапнуть Мэри Уитни.

— Ну, за исключением нью-йоркских светил, живущих с тобой, боюсь, что в списке приглашенных маловато коронованных особ, если ты не считаешь за них героев, дарящих нам листерин, клинекс и кукурузные хлопья. Кто сейчас может оказаться занимательным? Есть ли вообще такие? О, чуть не забыла! Ты помнишь Кристу Кенвуд? Она здесь с каким-то занудным фотографом, который ее снимает. Я наткнулась на нее на берегу и пригласила на вечеринку. Надеюсь, я не ошиблась. Криста занятная и знаменитая, а ты дала мне карт-бланш в отношении жителей Палм-Бич. А она выросла здесь.

— Я знаю Кристу Кенвуд, — фыркнула Мэри Уитни. — Она живет в реальном мире, Маффи. Она могла ходить с нами в школу, но в конце концов сбежала. Сбежала, как и я. Она очень многое сделала для своей фирмы. Она — звезда и душка. — Мэри помолчала. — Ты помнишь ее желтые трусики? — сказала она наконец.

— Данфорт Райтсмен что-то болтал о них на сборище у Дины. Странно, что именно такие мелочи застревают в памяти.

— Я слышала, что она перестала выступать как фотомодель и открывает собственное агентство, — задумчиво проговорила Мэри. — Причем создает его в Майами. Там, на Южном побережье, будет бойкое место. У Кристы весьма разумная идея. Хорошо, я рада, что она приедет. Она украсит вечер мужикам, которые предпочитают женщин… если такие еще остались. Посади ее за мой стол.

— Я уже так и сделала.

— А кого мы поместим рядом с ней? Это должен быть человек, который безнадежно в нее влюбится и в результате совершенно погубит свою жизнь… ну, ты понимаешь, развод, грязное судебное разбирательство, самоубийства.

Мэри Уитни рассмеялась, радуясь такой перспективе.

— Вообще-то, — медленно проговорила Маффи, — я подумала, что будет весьма забавно посадить ее рядом с Питером Стайном.

8

— Править буду я. — Лайза Родригес шагнула вперед и взялась за штурвал моторной лодки. Парень, место которого она заняла, прижался к спинке сиденья, чтобы дать Лайзе пройти.

— Ладно, Лайза, — промямлил он, делая вид, будто сам разрешает ей порулить.

Он судорожно сглотнул, и золотой крест на цепочке подпрыгнул в шелковистых волосах на его груди.

— Где здесь переключатель скоростей? — резко бросила Лайза и, обернувшись, жестко глянула на парня.

На какое-то мгновение тот лишился дара речи. Взгляд Лайзы Родригес лишил его всякой силы воли. Это было слишком. Она вся была «слишком». Уже одна ее задница могла превратить мужчин в рабов. Эта задница опиралась на нежные загорелые бедра, царственное завершение длинных, восхитительных ног, а голые ягодицы Лайзы были отделены друг от друга узкой полоской самой счастливой на свете черной материи.

— Где? — рявкнула Лайза.

Она махнула царственной рукой на панель управления.

— Рычаги с золотыми набалдашниками, — пробормотал Хосе дель Порталь де Арагон.

В животе у него образовалась пустота. И виной тому была не только красота Лайзы Родригес. Он вдобавок опасался того, что может сотворить Лайза с его драгоценной яхтой.

И она продемонстрировала ему это.

Лайза выбросила вперед правую руку и нажала на все четыре акселератора.

Рев сдвоенных моторов «Меркруйзер-450» совпал с резким рывком вперед. Лайзу бросило на белую кожу сиденья, и ее зад удобно приземлился на мягкую обивку. А вот Хосе не так повезло. В тесном пространстве мощной моторной лодки он находился в «ничейном» пространстве между сиденьем водителя и креслом пассажира. И в какой-то момент его подкинуло вверх, он качнулся назад, потерял равновесие и рухнул на корму.

— Дерьмо! — заорал он.

— Держись! — крикнула Лайза.

Она знала, что опоздала со своим предупреждением, но ее это не заботило. Она находилась на вершине своей красоты и славы, так что заботы были уделом прочих.

Лайза ступнями ощущала дрожь моторов. Волны дрожи поднимались по ногам и обвивались вокруг мягких контуров ее ягодиц. От вибрации трепетали бедра, содрогался глубинный центр ее женской плоти. Широко расставив ноги, чтобы сохранять равновесие, она опиралась о подпрыгивающую палубу.

На корме яхты «Сигарета», стоимостью в полмиллиона долларов, Хосе собирался с мыслями. Он был более опытен, чем большинство его сверстников, которым был двадцать один год, но и он сознавал, что происходящее выше его понимания. Лайза Родригес была на два года моложе его, но в чем-то главном она обладала древним знанием. Он беспомощно глядел на проносящуюся мимо воду. Лайза шла на скорости шестьдесят миль в час. Благодарение Богу, океан около Майами-Бич был спокоен. Если бы новичок на такой скорости ударил лодку о волну, конец настал бы немедленно.

— Осторожнее! — крикнул он против ветра.

— Осторожность… это дерьмо! — крикнула в ответ Лайза.

В подтверждение своих слов она выжала рычаги скорости, насколько это было возможно.

— Идем на предельной, — пробормотала она.

«Сигарета» повиновалась. Моторы ревели на максимальных оборотах. Спидометр показывал семьдесят миль в час, и стрелка его двигалась все дальше.

Хосе пытался подползти к кубрику. Обычно в спокойный день он возвращался домой на своей скоростной яхте, заглушив по крайней мере один мотор. Даже если лодка не перевернется и не врежется во что-нибудь, один только счет механика за такую прогулку может составить двадцать тысяч долларов. И тем не менее, несмотря на опасность и финансовую угрозу, Хосе отнюдь не чувствовал себя плохо. Он ощущал легкость, удивительное ликование, ибо, конечно, был влюблен.

Хосе закрепил ремень безопасности на сиденье пассажира и забрался туда, держась за поручни. В полумиле вправо берег при такой скорости сливался в одну линию. Впереди перед ними Ки-Ларго. Прикидывая, причалят ли они там, Хосе украдкой глянул на амазонку, в руках которой была его жизнь. Сила ветра говорила, что скорость отнюдь не уменьшается. Об этом же свидетельствовал рев моторов. Об этом говорили и груди Родригес, выставленные навстречу ветру, вызывающие, дерзкие, готовые смести любого, кто окажется на ее пути.

Но, словно из чувства противоречия, как раз когда Хосе капитулировал, Лайза отвела назад рычаги скорости. Ощущение было такое, будто «Сигарета» натолкнулась на кирпичную стену. Яхта замерла. Волна, поднимаемая ею, рухнула вперед. Стена соленой морской воды окатила корму, моторы с их сложной системой зажигания и дорогие кожаные подушки.

В наступившем молчании Лайза Родригес сказала:

— Ого! Эта крошка способна, оказывается, двигаться.

Хосе сомневался, сможет ли яхта снова когда-нибудь двигаться. Он мысленно подсчитывал, сколько тысяч долларов будет стоить ремонт. Если соленая вода попала в трубки, по которым поступает горючее, не хватит всего его огромного содержания. О Боже! В обмен на денежную инъекцию, которая ему потребуется, придется явиться на ковер в кабинет отца и заключить настоящую сделку с дьяволом. Например, дать обещание вернуться в школу; летом трудиться в мадридском офисе одной из отцовских компаний; и, может, даже благонравно провести пару вечеров с одной сучкой, которая одновременно является дочерью сенатора от штата Флорида.

— Лучше не останавливаться так резко, — выдавил из себя Хосе.

— Резко останавливаться, быстро двигаться, быстро жить, — ответила, смеясь, Лайза.

— И любить быстро?

— Любить еще быстрее, Хосе. — Она облизала языком свои чувственные губы. — Тех, кто может за тобой угнаться.

На тот случай, если будут какие-то сомнения в отношении того, что она имела в виду, Лайза скользнула взглядом вниз по животу Хосе и остановилась на бледно-розовых боксерских трусиках, внутри которых намечалось уже какое-то движение.

— Я рад, что ты вернулась домой, — мягко сказал он.

— Я не вернулась домой. Майами не мой дом. Мой дом — весь мир.

Лайза тряхнула головой, подставляя волосы горячему бризу, словно пытаясь отмахнуться от своего детства, что еще никогда и никому не удавалось.

— Ну, — неожиданно сказала она, — принимай управление.

Хосе поторопился выполнить ее приказ, настраивая одно ухо на ритм мотора, а другое — на непредсказуемые перемены в настроении Лайзы.

Он заложил руль направо. Они не проскочили канал Говернмент… то ли случайно, то ли умышленно. Быть может, бесшабашность Лайзы Родригес более мнимая, чем натуральная. Ленч в Лос-Ранчос представлялся уже реальным.

— Тебе не нравится Майами?

— Какой Майами? Эти живые мертвецы? Южное побережье с его ультрасовременностью? Кубинцы, которые все еще оплакивают поражение в заливе Свиней? — Она презрительно рассмеялась.

Как он может быть таким наивным? Майами не укладывается в два цвета — черный и белый. Между этими двумя цветами так много всего. Это и многоцветье телесериала «Полиция Майами, отдел нравов», и однообразие и серость приходящего в упадок города «третьего мира», расположенного в подбрюшье Америки. Это старая Испания и одновременно буржуазный город, город будущего. Здесь уживаются развлечения и скука. Он грустный и веселый. Это город космополитический и ограниченный. И прежде всего это тот город, где в детстве она вела свою войну, волнующий город, который она теперь собирается завоевать.

Хосе выглядел озадаченным. Семейство Арагон всегда чуяло, откуда ветер дует. Они уехали с Кубы со всеми своими капиталами, когда там правил Батиста, а Кастро еще вел в горах партизанскую войну. Теперь сахарные плантации Арагонов стали во Флориде самым большим бизнесом после туризма и цитрусовых. Поэтому Хосе не мог понять, о чем говорит Лайза. Для него Майами был дворцом в двадцать тысяч квадратных футов на берегу залива, лодки и гидропланы, родители с чековой книжкой и такое количество кузенов и кузин, сколько песчинок на пляже. Это были частные учителя, поездки на андалузское ранчо около Севильи, где выращивают быков, квартира на авеню Фош в Париже, особняк на Саттон-Плейс в «Большом яблоке», как называют Нью-Йорк. Магазины, торгующие фотокамерами, грязные пригороды, дешевая роскошь центра города — все это относилось к хаотичному миру, мелькающему за затененными стеклами лимузинов семейства Арагон.

— Мне кажется, это забавное местечко, — высказался наконец Хосе, надеясь скрыть свою неспособность анализировать мир, который не является его миром. Он украдкой глянул на нее. Что кроется за этим настроением Лайзы? О дьявол, она прекрасна! И знаменита. Ее блеск будет озарять его в Бей-сайде, где, пришвартовав «Сигарету», он проведет с Лайзой вечер. Он будет прогуливаться с ней, и все эти идиоты, которые считаются его друзьями, увидят, что Хосе дель Порталь де Арагон представляет собой нечто большее, чем его сверкающая яхта, платиновая кредитная карточка и его неслыханно богатый отец. Но дело не только в этом. Он весь горел желанием. Проделывает ли она это с такими молодыми ребятами, как он? Где найти такие слова, которые проложили бы ему дорожку к сексуальной славе? Что делать? Чего не делать с такой богиней, как Лайза Родригес? Каждая доля секунды будет испытанием его мужского достоинства, и Хосе охватывали страх и волнение, ибо ничто не имело значения, кроме этого испытания.

— Мы уже однажды встречались, — неожиданно сказала Лайза.

— Что?

Такого поворота Хосе не ожидал. Конечно же, это ошибка. Когда он в первый раз увидел ее на вечеринке, которую устраивал друг отца, он сразу же влюбился в нее. Подогретый отменным шампанским, Хосе нашел подходящие слова и пригласил ее на ленч, и по причине, которую он до сих пор не мог понять, она согласилась.

— Дело было давно. На вечеринке у неких Альмодоваров. Я пригласила тебя на танец.

— Я бы запомнил это, Лайза. Никто не может забыть тебя. Ни я, и никто другой.

Он сглотнул слюну. Вроде он говорил правду, и тем не менее ему стало не по себе. В голосе Лайзы чувствовалась напряженность. Это не обещало ничего хорошего.

— Тогда я не была красива. Я была толстая, безобразная и бедная. Мое платье было сшито из старья, и сшила его я сама.

Хосе промолчал. Подростком он вел себя не слишком добропорядочно. Внутренний голос подсказывал, что прошлое может помешать ему заполучить игрушку, которую он хотел с настойчивостью испорченного ребенка из богатой семьи.

— Я спросила: «Ты потанцуешь со мной?» Мне понадобился целый час, чтобы набраться для этого храбрости. Ты помнишь, как ты мне ответил?

— Я думаю, ты неправильно меня поняла, Лайза. Я никогда…

— Ты сказал… Ты сказал… — Лайза смотрела прямо перед собой. — Ты сказал: «Арагоны не танцуют с крестьянками».

Он снова сглотнул, но она еще не кончила:

— А потом, пока я стояла перед тобой со слезами на глазах, ты обернулся к своим друзьям и сказал: «Если только они не очень хорошенькие». И засмеялся, и они засмеялись, и тогда я убежала.

В наступившей мучительной тишине слышался только стук мотора. Хосе не знал, что сказать.

Он не помнил такого случая. Но в четырнадцать лет он вполне мог так поступить. Тогда все его поведение определялось деньгами и легкомыслием. Впрочем, и сейчас тоже. У него оставалось две возможности — отрицать случившееся или извиниться. В силу особенностей своего характера Хосе решил испробовать обе.

— Послушай, Лайза, я думаю, что ты неправильно меня поняла. Я бы никогда не сказал ничего подобного… тем более тебе, но если такое случилось… если я сказал так, то я очень сожалею. Честное слово, мне очень жаль…

Он смотрел на нее, пытаясь угадать ее реакцию. Похоже, дело обстоит не очень хорошо.

— А мне все равно. Это ерунда. Тогда меня это огорчило, но в то время меня очень многое огорчало. Мне не следовало приглашать тебя на танец. Не следовало быть бедной. И не следовало есть все эти сдобные булочки. Все плохое, что с тобой случается, это твоя вина. И все хорошее, что с тобой происходит, это твое завоевание. Я не верю в случайности. Ведь теперь ты потанцуешь со мной, Хосе?

Лайза положила загорелую ногу на сиденье рядом с ним и поправила узкую полоску трусиков на бедре. Крохотный бюстгалтер поддерживал снизу ее груди, которые вообще-то в такой поддержке не нуждались, и вдруг воздух вокруг нее сгустился от аромата похоти. Она обернулась к Хосе, ее знаменитые губы приоткрыли безупречные зубы, и она подарила улыбку Лайзы Родригес, стоившую миллион долларов, глупому маленькому мальчику, который однажды обидел ее.

Хосе с облегчением улыбнулся в ответ. Он еще ничего не проиграл. По какой-то причине, которой ему никогда не понять, она не прогнала его.

— Мы можем потанцевать сегодня вечером, — ответил он дрожащим от восторга голосом. Он был так поглощен своими желаниями, что не понял подтекста реплики Лайзы.

— Посмотрим, как ты будешь вести себя за ленчем, — сказала Лайза с воркующим смешком. Прекрасная бабочка высвободилась из безобразного кокона, которому однажды нанес обиду этот мальчик. Но это была та же Лайза Родригес, и она по-прежнему умела ненавидеть.

Хосе стоял у штурвала «Сигареты», когда пришло время развернуть яхту к пристани Бей-сайда. Хорошенькие девушки, находившиеся на борту яхт, назывались в Майами палубной мебелью, а рядом с Хосе было настоящее музейное произведение искусства. Гордость за якобы принадлежащую ему собственность распирала его, пока он вел катер под восхищенными взглядами гуляющих. Он нашел на причале свободное место, где было больше всего зевак, заставил моторы взреветь и включил стереосистему на полную громкость. Это означало — смотрите на меня. Смотрите, что я заполучил. И поэтому — смотрите, кто я!

Он бросил конец матросу с надменным указанием: «Не прикасайтесь к катеру» — и поспешил к кранцам, чтобы закрепить швартовы; потом заглушил мощные моторы, являющиеся столь явным свидетельством его мужественности.

Лайза с улыбкой наблюдала за ним. Она похлопывала себя по бедру в такт музыке. Он был довольно привлекателен, с этим загаром, сильными мускулами и упругими ляжками. В другом мире он мог даже понравиться ей — как приятный эпизод, без всяких последствий, под жарким дневным солнцем. Но это был не другой мир. А именно этот. И Хосе де Арагон являлся для Лайзы его символом. Этот мир, возможно, уже признал, что обстоятельства Лайзы изменились, но как она может доказать это себе? Ответ был здесь, рядом, в глазах юноши, которые были полны насмешки и презрения, когда однажды она пригласила этого хорошенького аристократа потанцевать. Сейчас в его глазах светилось нечто совсем иное — страсть и обожание, страх и покорность, восхищение личностью, телом и красотой Лайзы Родригес, созданными ею из психологических руин своего детства. Здесь, рядом с нею, находилось живое доказательство того, что она теперь вовсе не та, кем была раньше.

— Мы должны выпить здесь, на катере, перед тем как отправиться на ленч, — сказал Хосе, копируя голос своего отца. — Я делаю отличный мартини.

— Как все хорошие американские пай-мальчики из частных школ, — заметила Лайза.

— Ты выпьешь?

Он намеренно пропустил мимо ушей слово «американские». Кубинцы всегда остаются кубинцами, как для самих себя, так и для белых протестантов англо-саксонского происхождения, которые никогда до конца не принимали кубинцев. В Новом Свете аристократами считаются только выходцы из Старого Света. «Аристократы» «третьего» мира существовали только в их собственном воображении.

Хосе торопливо спустился в каюту, схватил серебряный шейкер, немного льда и «правильный» джин. Рассчитанным жестом опытного мужчины он наклонил бутылку вермута над шейкером, демонстрируя, что знает, как делать крепкий мартини. Потом потряс шейкером над головой, словно это был талисман, отгоняющий злых духов, налил солидную порцию напитка в стакан и вручил его Лайзе. В мирке Хосе первое, что следовало сделать с женщиной, это напоить ее пьяной. Второе — напиться самому. Это была безошибочная тактика. Частенько она приводила к печальным последствиям, но о них не стоило вспоминать. Действуя таким образом, всегда можно попытаться еще раз.

Лайза взяла коктейль и опрокинула его в себя так, словно это был лимонад. Она еще в школе научилась пить такие крепкие напитки, какие Хосе и не снились. И отметила выражение восхищения на его лице.

— Ты здесь работаешь? — спросил наконец Хосе.

— Собираюсь. Здесь только что открылось агентство. Его владелица — Криста Кенвуд. Наверное, я буду работать у нее.

— Криста Кенвуд, фотомодель?

— Бывшая, — твердо поправила его Лайза.

— Она снялась в этом фильме… «Люди лета». Потрясная картина! И сама она — настоящая секс-бомба.

Лайза подавила насмешливую гримасу. В мире существовало очень мало женщин, которых она считала достойными конкурентками. Криста была одной из них.

— А не рискованно связываться с новым агентством?.. Я хочу сказать, когда имеешь такой успех, как ты. У кого ты работала в Нью-Йорке?

Лайза посмотрела на Хосе так, словно видела его впервые. Из уст самовлюбленного сынка миллионеров это замечание прозвучало весьма практично. Ясно, что этот мальчик прислушивается к разговорам взрослых.

— Агентство «Элли». Роскошный гарем Росетти. Пойми, детка, когда занимаешь такое положение, как я, риска не бывает. Это другие рискуют. А я могу работать с таким агентством, какое даже мог бы открыть ты, и все равно иметь заказов сколько захочу. Сделай мне еще один мартини.

Хосе торопливо подчинился.

— Я однажды встречался с Росетти. Классный парень. Да, работенка у него что надо!

Хосе присвистнул от восхищения. Если бы отец позволил, он с удовольствием стал бы фотографом, снимающим моделей. Столько красоток — только успевай выбирать!

Смех Лайзы смахивал на рычание. Она не знала, что такое раздвоение чувств, пока не встретила Джонни Росетти. Она до сих пор помнит тот зал в Бока, где проходил конкурс фотомоделей. Росетти сидел там среди членов жюри, как хищный сокол, выглядывающий добычу. Ему не было нужды дважды смотреть на Лайзу Родригес. Он шепнул что-то ничего не слушающим местным членам жюри, которые играли роль ширмы для махинаций агентства «Элли», и Лайза победила. Тот момент стал поворотным в ее жизни. До этого у нее не было побед, а после уже не было поражений. Росетти внес ускорение в ее жизнь. За шампанским и черной икрой в дорогом баре последовало столь убедительное: «Я сделаю из тебя звезду», какого еще не достигшая половой зрелости Лайза не слышала даже в кино. На следующий день курьер доставил ей билет в один конец до Нью-Йорка, а квартира над офисом «Элли» на Мэдисон-авеню оказалась уголком рая, о котором Лайза всегда мечтала. Ей потребовался месяц, чтобы понять то, что она в глубине души знала… Что за ленч надо платить. И вскоре она увидела другого Джонни Росетти. Того, которого она теперь собиралась утопить в дерьме.

— И что такого «классного» ты нашел в Росетти?

Хосе ответил не сразу. «Классность» Росетти выражалась в том, что он имел уйму прекрасных женщин и знал, как использовать их и как ими управлять. Но эта формулировка вряд ли понравилась бы вспыльчивой Лайзе Родригес.

— Ну, не знаю… в общем, он мне показался довольно умным, — сказал наконец Хосе, неопределенно взмахнув рукой. — Да мы с ним почти и не говорили.

— Он тупой, как полено, — рявкнула Лайза. — Он из тех мужиков, которые считают, что модный журнал — это книга, а Ширли Маклейн и Джейн Фонда — интеллектуалки. Тебе он кажется классным, потому что без конца трахает баб.

Ответить на это было нечем.

Хосе почувствовал, что пора выпить еще мартини.

— Может, у него комплекс… как у Дон Жуана… или он гомик, но вроде старается доказать обратное. — Хосе помолчал. Это был его интеллектуальный потолок. — Так нам объясняли на уроках психологии, — добавил он в виде пояснения.

— Вполне возможно, дорогой Зигмунд Фрейд, потому что, когда Росетти трахал меня в первый раз, сзади его обрабатывал баскетболист-филиппинец.

Хосе, допивавший свой мартини, поперхнулся.

— Не может быть… — пролепетал он.

— Очень даже может. Мне было тринадцать, но он не был суеверен.

Хосе пытался прояснить ситуацию. Неужели Росетти педераст? Психологи правы? И Лайза Родригес участвовала… в оргиях?

Потом он придумал объяснение:

— Он заставил тебя делать это… Вроде как изнасиловал, да?

Лайза помолчала.

— Нет, это не было изнасилование. Он не заставлял меня. Я не хотела делать этого, но мне нужно было то, что он мог дать мне, и это все решило. Тебе не понять, что значит нуждаться в чем-то.

Хосе подавил улыбку. И Лайза может ошибаться. Например, ему очень нужна машина «Тестаросса». Его друзья уже начинают посмеиваться над его «Порше». А вот сейчас ему нужна Лайза Родригес. И эта потребность становится уже почти болезненной.

Лайза поднялась, словно развернула флаг. Она выставила вперед ногу, откинула плечи и подставила себя под лучи солнца. Она знала, что творят с ней эти лучи. Они делают ее твердой, как алмаз, обволакивают ее стройное тело, подчеркивая ее абсолютную власть над миром, над мужчинами, над мальчиками, такими, как Хосе.

— Пошли, надо поесть. Мне надоело сидеть здесь, в этой твоей дурацкой лодке.

Лайза нырнула в каюту, надела тенниску и белую мини-юбку. Через несколько минут они уже шли по Бей-сайд среди толпы гуляющих, Лайза — впереди, а Хосе старался выглядеть сдержанным, купаясь в лучах ее славы. Испанцы узнавали ее: Лайза была их звездой. Они обращались к нему, не к ней, хватая его за рукав с вопросом: «Это Лайза Родригес?» Некоторые бормотали: «Ну, ты мужик!» — выражая уважение мужчине, который владеет такой женщиной хотя бы на пять минут. Хосе отталкивал их всех, улыбаясь непроницаемой улыбкой обладателя.

В ресторане было еще лучше… или хуже. Обычно холодная, как лед, дама за стойкой даже растерялась, узнав супермодель. Целый отряд официантов провожал их до лучшего столика у окна, а двое из них едва не столкнулись, придвигая стул этой легендарной девушке.

Лайза тяжело опустилась на место. Она оглядела обедающих, которые вытягивали шеи, чтобы увидеть ее.

— Нас посадили поближе к психам, — громко заявила она. — Я припоминаю этот ресторан. Тут неплохо.

Здесь все напоминало о старой Испании, начиная с изразцового пола и кончая потолком из дубовых балок. Стулья были обтянуты коричневой кожей, стены обиты гобеленовой тканью, сияющие белизной скатерти свисали до самого пола. Гитарист наигрывал севильяну.

— Шампанское? — с надеждой спросил Хосе.

— А что же еще?

— Какое шампанское ты предпочитаешь?

— Мокрое, холодное и шипучее.

Лайза Родригес не играла в эти игры с марками вин. Популярные писатели надоели ей этой игрой до смерти.

— Принесите бутылку самого дорогого шампанского, какое у вас есть, — надменно потребовал Арагон. — Спорят о том, какое шампанское лучшее, — добавил он, как бы извиняясь за свою помпезность, — а по поводу того, какое самое дорогое, не может быть спора.

Он слышал, как его отец произносил эту фразу. А у его отца были замечательные любовницы.

Лайза улыбнулась. Неизвестно, что он еще сможет или не сможет, но ресторан этот мальчик выбрал хороший.

— Твой отец очень остроумен, — сказала Лайза, проникая в его подсознание.

— Он так считает.

— Я вижу, откуда ты этого набрался.

Ах, мальчик, мальчик. Кнутом и пряником.

— Спасибо.

Хосе потупил глаза. Она улыбалась ему. Крутые парни, сидевшие за соседним столиком, хотели бы оказаться на его месте. Там все замерли, пища застряла в открытых ртах, глаза похотливо разглядывали девушку, с которой он сидел за столом. Сквозь простенькую белую тенниску ему видны были ее груди без бюстгальтера. Они упирались в ткань, словно искали выход, острые, торчащие вверх, черт побери, как груди девушек племени масаи. Хосе дрожащей рукой взял бутылку шампанского.

— Расскажи мне о своих родителях, — сказал он.

Для Хосе это была просто новая тема разговора. Но не для Лайзы. Она побледнела, руки вцепились в скатерть. Ее чувственные губы сжались в узкую полоску, глаза метали молнии.

— Что ты хочешь знать о них? — прорычала она.

— Да ничего особенного, — сказал Хосе, отступая от бездны, неожиданно разверзшейся у него под ногами. Но Лайза не собиралась уходить от этого разговора. Джинн был выпущен из бутылки.

— Я ненавижу их, — прошипела она.

— Я думаю, что все временами…

— Заткнись!

Молчание грозило взорваться. Потом с непосредственностью ребенка Лайза заговорила:

— Ладно, ты спросил меня о моих родителях. Я тебе расскажу о них все. Мой отец умер, когда мне было шесть лет; он был крестьянин, плотник. Из тех, с дочерьми которых члены твоей семьи не танцуют, не так ли? Он был замечательный человек, и я любила его как никого другого в этом мире. За всю свою жизнь он совершил только одну непоправимую глупость — женился на моей матери.

— Ты не любила свою мать…

— Моя мать — ПОТАСКУХА!

Она выкрикнула это слово так громко, что его услышал весь ресторан, как и звонкий удар кулаком по столу, от которого перевернулся бокал с самым дорогим шампанским. Но на этом тяга Лайзы Родригес к признаниям не иссякла. Ее голос дрожал от злости.

— Мой отец работал, отделывал кабинет какого-то дельца, когда у него случился сердечный приступ и он умер… — Слезы выступили у нее на глазах, но в них было больше ярости, чем горя. — Этот тип приехал на своем мерзком «Кадиллаке», отделанном золотыми пластинами, чтобы вернуть инструменты отца, и увидел мою мать, а моя мать увидела его, и они тут же понравились друг другу, прямо там, на месте. Они понравились друг другу, а со смерти моего отца не прошло и нескольких часов. Моя мать только что вернулась из больницы, где он умер, и вот она уже улыбалась этому типу, а он с вожделением глядел на нее, и я все это видела. Это было так ужасно! Мне было шесть лет, но я все понимала. Я как сейчас вижу их. Он стоял в дверях, а она смотрела мимо его толстого живота на его машину. Он взмахнул своими жирными руками, а на пальцах у него было множество золотых колец и всякой другой дряни, и весь он был какой-то сальный, волосы воняли одеколоном, а моя мать с глазами, как плошки, выставила свои титьки ему на обозрение, и знаешь, что он сказал, знаешь, что он ей сказал?!

Хосе этого не знал.

— Он сказал: «Не хотите ли прокатиться в моей машине?»

— И она отказалась…

— О нет. Она согласилась. Она поехала с ним. И ездит с ним с тех самых пор. Я тогда убежала. Я помню, как я бежала по улице и кричала во весь голос, потому что они, конечно, захотели бы, чтобы я поехала с ними. Но они уехали. Она уехала с ним в этом гребаном автомобиле… И уже всего через две недели мы перебрались к нему. — Лайза замолчала на какое-то мгновение, накапливая внутри жажду мести. — И знаешь, что они сделали? Наняли другого плотника доделывать кабинет.

Хосе проглотил комок в горле. Подобные разговоры не были частью его отгороженного от жизни мирка.

— И ты думаешь, это все? Ты думаешь, этого достаточно? Как бы не так. Впереди будет кое-что еще получше. Он подождал, пока мне исполнится одиннадцать. Может, это был единственный порядочный поступок, который этот тип совершил за всю свою грязную жизнь. Надо отдать ему должное. Но когда мне исполнилось одиннадцать, он решил, что я уже достаточно созрела. Он изнасиловал меня в джакузи, чуть было не убил меня, потому что последнее, что я запомнила, прежде чем потерять сознание, это воздушные пузырьки в воде, окрашенные моей кровью.

Лайзу Родригес трясло. Хосе чувствовал, как дрожит стол под ее руками и сотрясается при соприкосновении с ее бедрами. Она-таки достала его, но не в смысле похоти, где она и так управляла им, как хотела. Нет, совсем в другой области. Его сердце преисполнилось нежности и сочувствия. В ее израненной красоте было нечто прекрасное, гордое. Она знала темные стороны жизни, с которыми он никогда не столкнется. Она способна любить и ненавидеть с таким неистовством, до какого ему никогда не подняться. Он молился о том, чтобы хоть однажды испытать такие чувства, как она.

Когда Лайза снова заговорила, голос ее стал мягче. Буря прошла, после урагана наступило утро. Процесс разрушения уже позади. Теперь задача заключалась в том, чтобы разобрать обломки после бури.

— Они нашли продажного доктора, чтобы привести меня в порядок, и как только я встала на ноги, я ушла от них. Но, ты знаешь, она так и не бросила его. Моя мать знала все, и тем не менее она до сих пор живет с ним. У них уютный домик на берегу, и при нем мощный катер длиной в шестьдесят футов. Я думаю, тот мерзавец по-прежнему балуется наркотиками и насилует детей. Как раз такой тип, какого моя мать хотела бы называть «своим стариком».

— И ты ничего не можешь с этим поделать? Или мы вместе? Мы ведь все-таки в Америке.

Хосе пытался выразить словами свою веру в справедливость существующей в Америке системы. Когда Арагоны говорили, их слушали все — полицейские, судьи, политики, журналисты. Хосе не мог представить, что в лесу бедняков вопль мученика остается неуслышанным.

— Это уже дело прошлое, закрытое, но оно живо здесь и здесь. — Лайза приложила руку к голове и сердцу. — И будет жить всегда.

— Поэтому ты вернулась в Майами?

— Да, поэтому. Теперь я стала знаменитостью, кем-то, кого они захотят узнать. Они увидят меня в телевизионных новостях, в журналах, в колонках сплетен, они услышат, какие деньги я зарабатываю — больше, чем они когда-либо имели. Только это и заботит мою мать. Она понимает только язык денег. На другом языке с ней невозможно разговаривать. Я хочу стать еще богаче и еще знаменитей, пока она не сможет думать ни о чем другом, и только я буду сниться ей в ночных кошмарах. О тех миллионах, которые прошли мимо ее рук. Вот чего я хочу. И от этих мыслей мне становится хорошо.

Но, даже произнося эти слова, Лайза знала, что это не все. Когда она высказывала свои мысли вслух, становилась явной недостаточность такой мести. Жить хорошо — это месть мелкой личности. Это путь для тех, у кого слишком много здравого смысла и слишком мало смелости. Новая идея осенила ее совершенно неожиданно. Возбуждение переполняло ее, и Лайза, в ужасе от задуманного ею, уцепилась за стол.

— Мы можем заказать еще шампанского? — спросила она.

Голос ее совершенно неожиданно прозвучал как голос обычной, нормально чувствующей женщины, которая как птица-феникс возникла из пепла горького озлобления.

Они заказали еду, которой ни один из них уже не хотел, и Лайза снова стала Лайзой Родригес. Она разговаривала о своей работе фотомоделью в таких местах, которые Хосе только мечтал увидеть, упоминала имена девушек, о которых он грезил в своих снах. Она была воплощением Нью-Йорка, и Парижа, и Лондона, и Милана, паря над миром, которым он восхищался, на облаке сексуальной изощренности и зачаровывая его реальностью воплощения своих мечтаний.

Лайза преследовала теперь только одну цель и шла к достижению этой цели со всей своей решительностью. За время ленча ей надо покорить Хосе, взволновать так, как он никогда раньше не возбуждался. Постепенно, но неумолимо она заводила его. Ее рука скользила по столу, чтобы коснуться его руки. Ее пальцы играли с его пальцами до тех пор, пока все видимые Лайзе части его тела не стали красными от возбуждения. Она смеялась, когда Хосе шутил, и сама ласково подшучивала над ним. Когда он замолкал в неуверенности, она поощряла его. Ее решимость щелкала в воздухе, как бич дрессировщика. Она направляла его, подталкивала, пока он не начал говорить с блеском, которого и сам в себе не подозревал. Его глаза сверкали любовью, а Лайза Родригес все приближалась к своей цели. Она перегнулась через стол настолько близко к Хосе, что он ощутил на своем лице ее дыхание. Она нашептывала ему на ухо свои сладкие секреты, подставляя его взору все прелести своего тела, а он корчился и терял дар речи, купаясь в жаркой похоти.

Шампанское обволакивало его мозг, реальность утрачивала свои очертания, и это передавалось Лайзе, укрепляло ее решимость.

Он выглядел смущенным, но хотел что-то сказать. Она кивнула в знак поощрения.

— Лайза… Я еще не очень хорошо тебя знаю, но… но…

Ее нога нащупала под столом его ногу и прижалась к ней. Он с благодарностью ответил тем же.

— Но я люблю тебя.

Она тихо засмеялась, в ее знойных глазах проглядывало обещание. Ее нога теснее прижалась к его ноге. Хосе совсем растерялся. Он сказал Лайзе Родригес, что любит ее, а ее нога по-прежнему прижимается к его ноге. Он был потрясен значимостью этого момента. Ресторан где-то растворился. Существовали только они двое, заключенные в дне сегодняшнем, но мечтающие о будущем, и жизнь Хосе воспарила на ангельских крыльях.

Сквозь туман этого благолепия прорвался голос официанта:

— Могу я вам еще что-нибудь предложить? Десерт?

Лайза посмотрела на человека, вторгшегося в их уединение, и сладко улыбнулась.

— Нам ничего больше не нужно. Оставьте нас одних, пожалуйста.

Этот момент мог бы все нарушить, но Лайза не собиралась отступать. Она наклонилась через столик так, что лицо ее оказалось буквально в нескольких дюймах от лица Хосе, и постаралась выглядеть красивой, как никогда.

— Ты все еще голоден, — прошептала она.

— Я голоден? — удивился он.

— Ешь меня.

— Что?

— Сделай это. Здесь. Прямо сейчас.

На его лице отразились одновременно потрясение и возбуждение. Хосе улыбнулся, пытаясь скрыть свое смущение. Щеки его горели. Он не знал, что дальше делать. Ему надо было показать. Объяснить.

Голос Лайзы стал повелительным:

— Сделай вид, будто что-то уронил. Скатерть прикроет тебя. Действуй быстро.

Он медлил. Оглянулся вокруг. Посмотрел вниз, грудь его бурно вздымалась. Лайза заметила капельки пота на его верхней губе.

— Действуй!

Ее приказ отозвался там, где желание подавило разум. Хосе скрылся под скатертью. Теперь, оказавшись под столом, он был готов во всем подчиняться ей.

Лайза удовлетворенно вздохнула и огляделась вокруг. Колонна частично скрывала их столик от остального ресторана. Люди за соседними столиками были заняты своими разговорами. Никто не обращал на них внимания.

Она опустила руки под стол и нашла его голову. Потом, крепко сжимая, притянула ее к своим ногам, сама же сползла вперед навстречу ему. Юбка ее задралась.

— Сними с меня трусики, — прошептала она.

Лайза ощутила, как его дрожащие пальцы коснулись ее бедер. Она оперлась левой рукой о стул и приподнялась на дюйм или два. Его пальцы добрались до ее бикини, он действовал боязливо, но проворно, борясь с эластичным материалом. От этого прикосновения по ее телу пробежала дрожь, губы пересохли, сердце стучало. Она понимала, что им грозит опасность, что их могут застукать. Но люди вокруг были поглощены едой, не подозревая о страсти, кипящей рядом.

Он стаскивал с нее трусики — с бедер, с колен, со щиколоток. Она сбросила туфельки, освободилась от трусиков. Его руки коснулись ее бедер, раздвинули их, Лайза расставила ноги, открывая ему путь, и откинулась на спинку стула.

— О-о! — тихо простонала она, ощущая прикосновение его рук к своей коже и улыбаясь в предчувствии наслаждения. Лайза закрыла глаза. Под белизной скатерти она чувствовала, как веет жаром от его лица. Она упивалась этим сладостным моментом, ощущая, как у нее между ног становится влажно.

Его губы прижимались к ее коже. Она ощущала его дыхание, жаркое и прерывистое. Он тыкался в нее носом, она сжала бедрами его голову, ощутила, как его жесткие щеки трутся о ее мягкое тело. И тут он в бархатной западне коснулся ее своим языком, и Лайза вздрогнула от наслаждения. Поначалу он вел себя очень деликатно, прокладывая себе путь в ее влажной плоти, исследуя все языком. Он действовал осторожно, с благоговением, погружаясь в эту необыкновенную близость, обостренную опасностью. Но страсть его превозмогала все соображения разума, а нетерпение Лайзы оказалось слишком велико. Ее бедра взяли в плен его голову. Она сунула руки под скатерть и вцепилась в его затылок. Он стал ее пленником. Отступления для него не было. Она владела им. Он существовал лишь ради ее наслаждения.

— Возьми меня ртом, — пробормотала она.

Лайза почувствовала, как его язык проник в глубину ее тела. Он вонзился в нее, как кинжал, длинный и твердый, добираясь до ее сердцевины, разжигая ее пламя. Ресторан по-прежнему существовал вокруг, но лица окружающих людей расплывались от остроты желания. Лайза откинула голову, рот был приоткрыт, и дыхание хрипело в ее горле. Его губы прижимались к губам ее влагалища, бесстыдно впитывая влагу ее желания, язык касался самых сокровенных глубин, нащупывая эпицентр ее наслаждения. Он задерживался там, в этом средоточии любви, уходил и снова вторгался, приникая к треугольнику ее упоения, а она постанывала от удовольствия, сжимая руками его затылок. Он утопал в ней. Сладкая влага изливалась на его лицо, его губы, он старался перевести дыхание в этом чаду ее похоти. Он хотел отодвинуть голову, чтобы вдохнуть воздух, и хватка ее рук на мгновение ослабла, перед тем как вцепиться в его голову еще крепче и привлечь еще глубже, в самое средоточие ее желания. Ее ноги были широко раздвинуты, она находилась на самом краю сиденья, все ее тело было открыто для него.

И наконец она ощутила первый восхитительный трепет внизу своего живота. Он под столом уловил это послание, эту дрожь ее губ любви. Его язык задвигался быстрее, направляя ее к цели, к которой они оба стремились. Она словно скакала на горячем коне, ее ноги сжимали его плечи, она оседлала его в этой бешеной скачке к блистательному финишу.

— О Боже! — громко воскликнула Лайза.

Она не могла больше сдерживаться. Все ее тело словно растаяло, мышцы расслабились, руки и ноги не слушались. Помещение перед глазами затянулось пурпурной дымкой, Лайза вцепилась в сиденье, приподнимая бедра в стремлении сохранить контакт их тел, ведущий к желанному завершению.

— Я кончаю, — хрипло прошептала она.

Это было одновременно и желание, и приказ. Предупреждение и обещание. Под столом его голова двигалась вверх и вниз, из стороны в сторону. Она чувствовала, что все его лицо обладает ею — язык, зубы, глаза, волосы. Он взял обеими руками ее ляжки и раздвинул как можно шире, словно хотел утонуть в ее влажном естестве.

Лайза судорожно вздохнула. Ее голова качнулась в одну сторону, потом в другую. Она старалась продлить удовольствие, одновременно торопя наступление наивысшего восторга. Как можно спокойно пройти через это?! Как ей сдержать крик наслаждения в этом переполненном людьми зале?! Суставы ее пальцев, сжимающие края сиденья, побелели, удерживая все ее тело навесу, помогая ей устремляться навстречу укрытому под столом любовнику.

— О не-е-ет! — простонала она, отзываясь на поглотивший ее целиком безумный экстаз. Ее взметнуло, словно пушинку, подхваченную ураганом, и она взорвалась яростью невероятного оргазма.

9

Лайза Родригес снова была у штурвала «Сигареты» — мускулистые ноги слегка раздвинуты, голова наклонена вперед, навстречу бризу. Хосе стоял рядом — щенок, обожающим взглядом взирающий на любовницу, ставшую его повелительницей.

— Куда мы идем? — крикнул он, пытаясь перекрыть рев моторов.

В его голосе звучала готовность плыть хоть в ад и обратно. Где ему было знать, что путешествие в Аид бывает только в одну сторону, и обратного пути нет.

Лайза не ответила, только засмеялась и потянулась, чтобы потрепать его по волосам. Этот жест выглядел сначала как ласка, но на полпути Лайза передумала и оттолкнула его голову, едва он ткнулся носом ей в плечо.

Лицо Хосе вспыхнуло от огорчения, но он держал в памяти все, что было.

— Я никогда не делал такого, — сказал он со смешком, испытывая желание поговорить о ресторане, возродить то ощущение близости.

— И никогда больше не будешь.

Хосе озадаченно посмотрел на нее. Что она имеет в виду? Что у нее вообще на уме? Но лицо Лайзы оставалось непреклонным, как стремительное движение яхты. Лодка летела по воде, как стрела, касаясь поверхности воды только ревущими моторами, взлетая на волнах залива Майами. В глазах Лайзы светилось нечто ужасное. В них горела ненависть. У Хосе что-то оборвалось внутри. Конечно, не он является ее мишенью. Он все еще ощущал вкус ее тела на своих губах. Он был ее любовником. Слишком мало времени прошло, чтобы он оказался ее врагом. Хосе подавил в себе желание спросить у нее, в чем дело. Куда они плывут? Лайза выглядела такой сосредоточенной, какой он никогда еще не видел ее. Вряд ли эта поездка была бесцельной. Сама поза Лайзы говорила об устремленности к какой-то цели. Лайза склонилась над штурвалом, ее яростные глаза осматривали берег, груди торчали, как орудия, направленные против кого-то или против чего-то.

Лайза обернулась, чтобы взглянуть на него, и глаза их встретились. Ее улыбка была жестокой, в ней смешались поощрение и угроза.

— Хосе! — обратилась она к нему.

— Да, Лайза.

— Иди сюда и сядь рядом.

Она похлопала рукой по сиденью рядом с собой, отодвинув свое почти обнаженное тело, чтобы пропустить его. Он сел, и ее бронзовое плечо коснулось его плеча.

Надежда вновь вспыхнула в Хосе, но в то же время он не мог освободиться от дурного предчувствия. Лайза Родригес способна была приносить как добро, так и зло. За добром всегда следовало зло, за злом — добро.

Однако сейчас, по всей видимости, ее настроение резко изменилось. Она свернулась клубочком на своем сиденье, одна загорелая рука держала руль, девушка вытянула ногу и коснулась ею цепочки с распятием, которое он носил, ее накрашенные пальчики зарылись в мягкие волосы на его груди, которыми он так гордился.

— Мне понравилось… как было в ресторане, — сказала она хриплым голосом.

— Правда? Мне тоже. Лайза, я хочу сказать…

Что он хотел сказать? Что он любит ее? Что хочет жениться на ней? Что он хочет всегда быть рядом с этой самой прекрасной девушкой в мире? Но Хосе так и не успел разобраться в том, чего же он хочет. Чего бы он ни хотел, его желания совершенно не совпадали с желаниями Лайзы Родригес.

Она согнула ногу в колене, словно прицеливаясь, потом резко выпрямила ногу, ударив ею в грудь Хосе. Тот опрокинулся на спину, и на лице у него отразилась полная растерянность. Хосе даже не успел удивиться, как ноги его взметнулись вверх, и он пулей вылетел из несущейся с бешеной скоростью «Сигареты». Всплеск от его падения поглотила волна, а Лайза даже не потрудилась обернуться, чтобы посмотреть, как он барахтается в воде в сотне ярдов позади моторки.

— Спасайся как можешь, Хосе, — пробормотала она, вычеркивая его из своей жизни.

У нее был свой собственный мир. Она складывала этот мир из осколков своего детства, а это было совсем нелегко. Впрочем, вероятно, так оно и должно быть. Однако осколки эти больно ранили, а горькие воспоминания не отпускали. Но сейчас она сотрет их из памяти начисто.

Лайза взяла бинокль и принялась осматривать береговую линию, пока не обнаружила то, что искала. Дом стоял у самой воды, но выглядел не очень уж большим: его нельзя было сравнить с дворцами богачей. Выстроен он был так, чтобы открывался вид на океан, и черная моторная лодка «Ароноу» качалась на волнах у причала. Лайза вздохнула с облегчением. Его моторка на месте. Эта моторка составляла его гордость, его радость, его мужское достоинство, и она была пришвартована у самого его дома. Даже с этого расстояния Лайза могла определить, что моторка совершенно новая. Она походила на катамаран, длина — шестьдесят футов, на корме четыре мощных мотора. Такая моторка стоила не меньше двухсот тысяч долларов, и Лайза ощутила дрожь и приступ ярости, когда осознала, что видит в бинокль все достояние своей матери и отчима. Катер и дом вместе стоили не меньше миллиона долларов. Ее покойный отец и представить себе не мог такие деньги, но именно мечта о них заставила ее мать лечь в постель с этим мерзавцем прежде, чем тело ее мужа остыло в морге.

Потом она заметила какое-то движение. Такого везения она не ожидала. Да, кто-то стоял у трапа. Лайза сфокусировала бинокль и напрягла зрение. Да, это был он. Растолстел. Волосы на затылке стали длиннее, а спереди облысели и были по-прежнему какие-то сальные. На шее висел медальон, тот же, который тогда, в джакузи, бился о ее груди, и красные пузырьки, которые булькали тогда в ванне, теперь булькали в сердце Лайзы. Она до предела выжала рычаги скорости моторной яхты Хосе, и лодка рванулась вперед. Глядя поверх острого, как лезвие бритвы, носа моторки, Лайза видела ненавистного ей человека, как в прицеле ружья.

Что он собирался делать на корме своей скоростной моторки? Пить пиво или звонить по сотовому телефону своему поверенному, или просто лежать на солнышке и наслаждаться жизнью этим летним днем? Лайза мрачно ухмыльнулась. Ее мать, должно быть, внутри дома, надраивает свое имущество, ради которого продала свою душу. Напевает, наверное, в своей кухне, уставленной всевозможными техническими приспособлениями, или вытирает пыль с многоканального телевизора, слишком большого для маленькой гостиной, не подозревая об опасности, грядущей с моря, вид на которое она купила. И уж конечно, мать не думает о своей дочери. Лайза для нее — ненужная часть прошлого, которую она выбросила из своей жизни навсегда. Лайза расхохоталась, ощущая ступнями дрожь моторов, ибо она вернулась. Она вернулась!

— Я вернулась, мама! — выкрикнула она навстречу ветру. — Твоя маленькая девочка вернулась!

Она уже была достаточно близко, чтобы невооруженным глазом видеть своего отчима. И он увидел «Сигарету». В его злобных глазках должен был вспыхнуть профессиональный интерес. Он должен сравнивать моторную лодку Хосе со своей, прикидывать, сколько она может стоить, удивляться, почему она на такой скорости мчится к берегу.

Лайза крутанула штурвал. В этот момент она ощутила всю сладость мести. Теперь, когда «Сигарета» сделала крутой поворот, он должен был видеть профиль Лайзы. Она могла поклясться, что разглядела, как он улыбнулся, могла представить себе, какие мысли проносятся в его мозгу. Привет, богатенькая красивая шлюха, в большой лодке и в крохотном бикини, дай мне только время, загляни на выпивку, приоткройся мне. Дотронься до моей обшивки, погладь хромированные части моей лодки, почувствуй силу моих моторов. Он помахал ей рукой. Он действительно помахал ей рукой, и, хотя адский огонь сжигал ее израненное сердце, Лайза помахала ему в ответ. Одного этот кусок дерьма не знает, но это будет стоить ему всего. Он не знает, кто она. Не знает этого и маленькая женщина, выглянувшая в окно гостиной, чтобы поглядеть на происходящее. У нее в руках была тряпка для вытирания пыли, а на лице — привычная покорная зависимость женщины, наблюдающей, как у нее на глазах ее муж пытается в очередной раз флиртовать с другой.

Моторка, как и жизнь Лайзы, совершила полный круг. Теперь лодка вновь была направлена в цель. Лайза находилась в ста пятидесяти ярдах от дома, который никогда не был ее домом, в ста пятидесяти ярдах от двух людей, которых ненавидела. Она глянула на указатель уровня топлива. Баки вмещали, наверное, триста галлонов горючего, и сейчас были полны на три четверти. Сколько галлонов может быть в баках «Ароноу»? Вероятно, столько же.

Лайза сбросила скорость, делая поворот, и едва не остановила яхту, чтобы продлить долгожданный момент, когда должна сгинуть ее былая жизнь и начаться новая. Нет, Лайза ничуть не колебалась. Она испытывала только жгучее желание совершить то, что она наметила. В сердце у нее не было ничего, кроме заледенелого куска ненависти.

Лайза нацелила нос моторки и нажала на рычаги, которые выстрелили ракетой, в которую превратилась яхта. Все происходило очень быстро. Цель мчалась навстречу, увеличиваясь в размере, пока Лайза не смогла рассмотреть все детали. Она встала на сиденье, чтобы показать им, кто она, и увидела на их лицах узнавание и ужас, когда они поняли, что означает ее появление. Его лицо перекорежило страхом, едва его мозг вычислил, каким курсом мчится моторка. Он смотрел ей в глаза, онемев от ужаса. «Сигарета» была бомбой, а лодка, на которой он стоял, бочонком с порохом. Он будет убит в одно мгновение, но куски его тела изжарятся раньше, чем долетят до воды. Вся его жизнь, как это и положено, промелькнула у него перед глазами, и главной в ней была музыкальная тема, которой являлась Лайза Родригес. Он успел заметить, какой она стала красивой, лучше, чем на обложках журналов, более обольстительной, чем в коммерческих телерекламах, намного крупнее, чем она была тогда, в джакузи, когда он определил свою судьбу. Он открыл рот, чтобы закричать, но, закричав, уже знал, что у него не будет времени закончить этот крик.

Лайза увидела его разинутый рот, нутром своим услышала его вопль. Это был бальзам для ее раны, отпущение грехов за то, что она столько лет позволяла ему оставаться ненаказанным. Однако пора было уходить. Чтобы насладиться их смертью, она должна жить. Лайза сильно оттолкнулась и прыгнула за борт. Когда топливный бак «Сигареты» столкнулся с полным бензина баком «Ароноу» и в небо взвился оранжевый вихрь пламени, Лайза Родригес спокойно плыла прочь на глубине десяти футов.

10

— Это все невероятно скучно, — сказала Мэри Макгрегор Уитни. Лица сидевших у нее за столом в комнате для совещаний побледнели. Слова Мэри слышало слишком много ушей. Вокруг толпились сотрудники — специалисты по аудио- и видеорекламе, ассистенты, готовые исполнить любое поручение, девушки-фотомодели, старающиеся выглядеть изысканными в этой атмосфере придирок и страха. Уайт, Уэлдинг и Бланкхарт из кожи лезли вон, выдавая предложения по рекламе парфюмерной продукции под маркой «Индия» концерна «Уитни энтерпрайзис», и вот теперь Мэри Уитни поставила на всем крест.

Глава рекламного агентства очень осторожно подбирал слова.

— Конечно, это пока что только идея, Мэри. Я хочу сказать, что совершенно необязательно идти этим путем. — Он взмахнул рукой, отбрасывая замысел презентации, над которым он и целая дюжина главных его помощников работали последние шесть месяцев и на который истратили миллион долларов. — Может быть, вы подскажете, в чем, по вашему мнению, мы неправы? — добавил он подобострастно.

Мэри Уитни постучала пальцами по столу.

— Значит, вы хотите, чтобы я же и выдавала идеи, за которые я вам плачу, — заметила она.

— Нет, конечно, нет, мы можем удалиться и продумать все заново. Просто мы хотим сделать как лучше. Знаете, у вас такой блистательный ум, и мы так ценим…

Мэри знаком приказала ему замолчать.

— Сама идея марки «Индия», — она говорила медленно, словно обращаясь к ничего не понимающему иностранцу, — была связана с романтикой и изысканностью далекой страны древней цивилизации и глубокого понимания прекрасного. Индия времен правления англичан была роскошной, таинственной, недосягаемой, но и реальной. Фокус заключается в том, чтобы использовать эту ее сущность, разлить во флакончики, запаковать их и продавать множеству людей, которые покупают мою продукцию. В вашей Индии, мистер Бланкхарт, примерно столько же романтизма и увлекательности, сколько в ресторане в Бронксе. Ваша Индия, дорогой сэр, — это даже не Мадрас, не говоря уже о Виндалу. А ее пикантность и аромат напоминают приправу карри, которую продают в каком-нибудь диетическом магазине на Мэдисон-авеню. Если бы ваша Индия была презервативом, дорогой мой, ваша любовница послала бы вас подальше.

Бланкхарт побледнел. На что напрашивался, то и получил. И должен делать вид, будто ему нравится. Он нервно рассмеялся. Была ли ее реплика о любовнице выстрелом наугад? Бланкхарт надеялся, что это именно так.

— Может быть, использование индийских моделей кажется вам несколько упрощенным приемом? — сделал Бланкхарт жалкую попытку.

— Я не имею ничего против простоты, — фыркнула Мэри. — Но то, что просто для меня, по-видимому, не просто для вас. Например, вам оказалось непросто понять, что эта рекламная кампания требует не стада незрелых, подавленных, анемичных девиц, единственное достоинство которых — национальная принадлежность, которую они получили при рождении. Эта кампания требует суперзвезды.

— Такой, как… — Бланкхарт, совершенно смешавшись, рыскал глазами вокруг, надеясь, что ему подскажут какие-то имена.

— Как Лайза Родригес! — среди всеобщего молчания рявкнула Мэри Уитни. — О Боже, надеюсь, вы хотя бы слышали о ней? — Голос ее был полон презрения.

— Но она… вроде бы… испанка, — заикаясь, выговорил Бланкхарт. Эти слова вырвались у него раньше, чем он успел подумать.

— Значит, отныне только неграм позволено играть Отелло? Ну и ну, совсем я поглупела! Видно, я мало что знаю.

Мэри Уитни откинулась на спинку кресла. Конечно, ее развлекало, когда взрослые мужчины терпели от нее унижения и покорно исполняли все ее капризы. Но в глубине души она задумалась, что именно подсказывает ей эта бесцветная презентация «Индии». Если Бланкхарт и вся его свора не смогли придумать для этой рекламной кампании ничего возбуждающего, не является ли это недостатком самой идеи, а не рекламного агентства? Знает ли Америка, где будет продаваться парфюмерия Мэри Уитни, что-нибудь об Индии и интересно ли ей знать что-либо об Индии? Только десять процентов соотечественников Мэри обращаются за загранпаспортами, а она не винит их. От калифорнийских лесов до Нью-Йорка и вод Гольфстрима каждый может найти для себя что-нибудь интересное. Зачем таскаться по странам «третьего мира», когда можно увидеть весь первый, и при этом не пропустить сериал «Колесо фортуны»?

Кроме того, существует проблема запахов Индии. Когда Мэри Уитни несколько дней жила в отеле «Тадж» в Бомбее, источники этих запахов выглядели совсем не таинственными и недосягаемыми, а откровенно физиологическими. И главное заключалось в том, чтобы не наступить на них на улице, одновременно отбиваясь от мух и попрошаек.

Мэри пронзительно хохотнула при этой мысли. О чем она думала? Об аромате, называемом «Индия»? Это же смешно! У нее просто начинается старческий маразм. Уж лучше тогда назвать новую коллекцию «Ираком» и сделать ставку по части доходов на энтузиазм по поводу «Бури в пустыне», как поступают лос-анджелесские музыканты и звезды, спекулирующие на патриотических песнях. Почему эти болваны, сидящие здесь за столом, не сказали ей это? Почему они выбросили миллион принадлежащих ей долларов на запах, который с таким же успехом может называться «Бейрут»? Конечно, она все это знала, и здесь опять же ее вина. Она — оркестр, состоящий из нее одной. Так Мэри действовала и будет действовать всегда. Она любит, когда вокруг нее вьются льстецы, но не советники, и обычно это срабатывало, потому что она редко ошибалась. Сейчас она столкнулась с одной из таких ошибок. Но, даже понимая, что напортачила, Мэри Уитни умела видеть в этом положительную сторону. Миллион долларов — это мелочь по сравнению со стоимостью главной рекламной кампании, которая обернется настоящей бомбой. В зыбком мире моды провалы оборачиваются цепной реакцией. Если «Индия» оказалась холостым выстрелом, то сейчас самое время признать ошибку и отказаться от этой затеи.

— Вы знаете, о чем я думаю? — спросила Мэри Уитни.

Они этого не знали, но вытянули шеи, желая узнать.

— Я думаю, что «Индия» — обреченное на провал название для запаха.

— О! — выдохнул Бланкхарт.

Смятение усиливалось. Может быть, она шутит? Почти наверняка нет. Когда Мэри Уитни шутила — вы это чувствовали, примерно так же, как чувствовали, что вас высекли.

Первым опомнился Бланкхарт.

— Я должен сказать, что у меня были сомнения… — осторожно начал он.

Бланкхарт хотел попасть в струю со своей самой ценной клиенткой, но понимал, что подставляет себя, поскольку она может наехать на него за то, что он не высказал своих возражений раньше.

— Чепуха! — рявкнула Мэри. — Так или иначе, беда уже случилась. «Индия» сдохла. Я должна придумать что-нибудь другое.

— Может быть, что-нибудь испанское… если мы хотим использовать такую топ-модель, как Лайза Родригес? — с хитрецой спросил Бланкхарт.

Мэри Уитни внимательно посмотрела на него. Он съежился, ожидая какой-нибудь ядовитой реплики. Но ничего не произошло. Мэри продолжала смотреть на него, постукивая своей пишущей ручкой от Картье по столу черного дерева из Гондураса. Она глянула в потолок, потом на абстрактную картину Райшенберга, стоившую четыре миллиона долларов, затем за окно на Центральный парк. Молчание становилось угнетающим. В голове законодательницы мод вызревала какая-то мысль. Попал ли Бланкхарт в точку?

— Возможно, это не такая плохая мысль — подойти ко всей идее целиком с другой стороны, — медленно сказала она. — Наверное, следует начинать не с запаха, не с его названия, а с суперзвезды. Если у нас будет Лайза Родригес, все остальное — детали. Она может продать дамское белье марсианам, которым вообще не на что его надевать. Это называется факторам сексуальности. Значит, вот что мы сделаем. Заполучаем Родригес. Подписываем с ней контракт, по которому она год, а может быть два, работает только на нас. Связываем ее таким контрактом. Мы должны иметь на нее эксклюзивное право. Все остальное придет потом, когда Лайза станет той фигурой, на которой будет держаться вся рекламная кампания.

Мэри Уитни поднялась из-за стола.

— Значит, решено. В конце концов, все очень просто. Все, что вы, ребята, должны сделать, — это подписать контракт с Родригес, а после этого можете уматывать и отправляться играть в гольф… в общем, делать все то, чем вы увлекаетесь в свободное время. А теперь, я надеюсь, вы меня извините. Поскольку я прилетела в такую даль лишь для того, чтобы посмотреть ваше… «шоу», мне предстоит такой же путь обратно. Очень хотелось бы, чтобы я могла сказать, что все это доставило мне удовольствие.

Она прошествовала к дверям, сопровождаемая своими помощниками. Один из них открыл дверь, остальные вышли вслед за ней. Мэри Уитни удалилась.

— Дерьмо! — сказал Бланкхарт в пустоту, которую она оставила позади себя. — Какого дьявола, как мы сможем убедить такую модель, как Родригес, подписать с нами эксклюзивный контракт?

— Она работает в агентстве Росетти, — сказал кто-то. — Он, конечно, пройдоха, но с ним можно сторговаться. Мы должны что-нибудь придумать.

— Проблемы могут возникнуть из-за самой Родригес, — ввернул кто-то из административного аппарата. — За пару минут до начала совещания я видел новости Си-эн-эн. Лайза Родригес — в тюрьме в Майами. Врезалась на скоростной моторке в дом своих родителей на берегу. Отправила их обоих в царствие небесное.

11

Джонни Росетти был слишком хладнокровен, чтобы бежать, но и слишком взволнован, чтобы идти нормально. Поэтому он трусил вприпрыжку, как волк на амфетамин. Аэропорт Майами оказался позади. У женщины, которая двигалась за ним следом, не было таких длинных ног, и, чтобы не потерять Джонни в толпе, где все разговаривали по-испански, ей приходилось прилагать максимум усилий.

— Не могу поверить, что они пожадничали и не прислали за нами лимузин. Просто не могу поверить, — бормотал про себя Джонни, поправляя солнечные очки и галстук, словно аккуратность могла стать защитой от тревоги.

— Я думаю, что ваш секретарь просто не понимает по-испански и что-то напутала, — согласилась с ним женщина, презрительно оглядываясь по сторонам: для многих ньюйоркцев Майами был Южной Америкой.

Он не ответил. Лимузин был не слишком большой проблемой. Зато Лайза Родригес была. Наконец Джонни и его спутница оказались на раскаленной площади и поймали такси.

— Адрес? — пролаял Росетти.

— Черт побери, он у меня где-то на дне сумки. Таксист не знает, где полицейский участок? Выглядит он так, словно должен был бы знать.

— Полицейский участок? Нет проблем, — отозвался таксист, обнажая черные зубы. По всей видимости, он хорошо знал дорогу туда.

Они втиснулись в машину. Слава Богу, она была с кондиционером.

— Ну, вот твои пальмы, — сказал Росетти.

Он имел в виду, что они в нужном городе. Джонни вздохнул. В бизнесе моды дни могут быть трудноватыми, но таких «американских горок» он припомнить не мог. День начался как прекрасный сон, как лучший день в его жизни, а потом совершенно неожиданно обернулся трагедией. В это утро Джонни сидел в своем почти пустом офисе, когда позвонил Бланкхарт. Это само по себе выглядело странно: была суббота.

— Что, Лайзу Родригес можно заполучить? — спросил Бланкхарт. Звонок шел по частному номеру, как и положено, когда два больших босса обсуждали свои дела.

— Что у тебя, Дон? — отозвался Росетти.

То, что Бланкхарт звонил лично, означало серьезное предложение. Пара недель для организации большой кампании. Контракт на какую-то большую рекламную обойму.

Бланкхарт сразу же приступил к делу:

— Слушай, Джонни, я вчера встречался с Мэри Уитни. Она приступает к созданию совершенно новой серии ароматов для духов, эссенций для ванн, мыла, всякого такого. Дело задумано с большим размахом, поверь мне, даже у Мэри такого еще не бывало.

— И ты хочешь, чтобы Лайза снялась в рекламе и в коммерческих роликах.

Джонни стремился перехватить инициативу у Бланкхарта. Он придал своему голосу скучающую интонацию, чтобы скрыть свое волнение. Волнение при заключении сделки всегда оборачивается убытками.

Однако у Бланкхарта было гораздо более выгодное предложение. Гораздо более крупное.

— Дело не такое рядовое, Джонии! — вскричал он. — Совсем нет! Мэри хочет, чтобы Лайза стала «девушкой Уитни», душой всей кампании. Хочет подписать с Лайзой контракт на двухлетний эксклюзив. Никаких других работ, вопросы этики — словом, контракт по всей форме. Так как, Родригес в форме и ее можно заполучить?

— Конечно, она в форме. А что ты имел в виду, говоря «можно ли ее заполучить»? Не знаю, Дон. Эксклюзивное право на Родригес будет невероятно дорогим. Ты представляешь себе, сколько она зарабатывает? Я хочу сказать, речь идет о целом бюджете какой-нибудь банановой республики. Кроме того, тут есть момент влияния такого контракта на карьеру модели. Работа моделью не приносит ежегодного дохода. Через год появятся новые девушки. У меня тут есть четырнадцатилетние девочки, от которых у тебя сгорят яйца. Я знаю, Уитни большая шишка, но, парень, у тебя есть такие средства?

— Послушай, Джонни, с тобой говорит Дон Бланкхарт. Я работаю в том же бизнесе, что и ты, припоминаешь? Если ты не готов играть в эту игру, скажи сразу. У меня такого крупного дела еще не было.

— Нет-нет, Дон, я просто хотел уточнить. Конечно, я переговорю с Лайзой. Наверное, я сумею ее убедить. Ты ведь знаешь, какие мы с ней близкие друзья. Лайза — мое открытие. Она мне как дочь.

— Ха-ха-ха, — засмеялся Бланкхарт, намекая, что он в курсе дела. Отцы, которые ведут себя со своими дочерьми так, как, по слухам, Росетти вел себя по отношению к Лайзе, тянут на пожизненное заключение.

Росетти проигнорировал намек. Он производил в голове математические подсчеты, и они оборачивались невиданным оргазмом. Если речь идет о двух годах, можно будет запросить пять миллионов. А может быть, и больше. Как всегда, фокус заключался в том, насколько заинтересован в Лайзе Бланкхарт. Мозги у Джонни Росетти работали как калькулятор. Наверное, пять миллионов — это самая низкая цена, а он берет с Лайзы пятнадцать процентов. Таким образом, он получит три четверти миллиона минимум, а возможно, и целый миллион, если сумеет их накрутить. Для агента это самые лучшие деньги. Как только контракт будет подписан, ему не придется делать ничего, кроме как считать деньги. В течение двух лет не нужно будет суетиться насчет контрактов и устраивать довольно сложную карьеру Родригес.

— Дон, я имел в виду, что Лайза прислушивается к моим советам. Так что, если ты сумеешь убедить меня, что деньги в наличии, фотограф кошерный и вся кампания будет идти как надо… а я знаю, как ты работаешь, так что нет проблем… я уверен, что мы с тобой сможем хорошо заработать на этом.

— Где сейчас Лайза?

— В Майами. У нее там семья. Ты ведь знаешь, я нашел ее именно там.

— Да, кто-то мне говорил, что она в Майами. Но она в порядке?

Именно в этот момент по спине Джонни поползли какие-то мурашки.

— О чем ты говоришь, Дон? Что, она вытворяет там что-то необычное? Отдыхает? Связалась с каким-нибудь неудачником? Нет, она в полном порядке. Просто отлучилась на день или на два. Она имеет на это право, ведь она самая большая профессионалка, согласно моим бухгалтерским книгам. Затею Уитни она может воплотить даже во сне. Она сейчас девушка номер один… мы все знаем это.

— Верно. С тех пор как Криста Кенвуд вылетела из гнезда.

Эта реплика несколько остудила быстро прогрессирующую эйфорию Джонни. Когда имеешь агентство, всегда есть опасность потерять девушку, которую тебе не хотелось бы терять. Джонни словно глотнул отравы, когда лишился такого источника доходов, как Криста Кенвуд. Он до сих пор не мог смириться с этой потерей.

— Уже знаешь? Ты должен был слышать. Наверное, она сказала тебе.

— О чем она должна была сказать, Дон?

— Ладно, забудь об этом, Джонни. Я понимаю, что Криста — большая потеря. Мне нравилось работать с ней. В ней, как в старушке Грейс Келли, сексапильность высшего класса.

— О чем она должна была сказать мне, Дон? О том, что продала свою книгу за большие деньги?

Наступила пауза.

— Что она открыла собственное модельное агентство.

— Она этого не сделала! Я хочу сказать… она не может сделать такое.

— Тем не менее она это сделала. Мы вчера получили ее рекламу. Агентство располагается в Майами. Не так много девушек, и не очень хорошо они выглядят, но все же «Агентство Кристы Кенвуд» в Арт-Деко, что в нескольких милях от Фонтенбло, где ты обычно проводил конкурсы фотомоделей. Помнишь?

Джонни изо всех сил старался сохранить спокойствие. С одной стороны, пять миллионов Родригес. А с другой — агентство Кристы Кенвуд? У него скрутило желудок. В голове все перепуталось. Джонни посмотрел на свою синюю рубашку и обнаружил на ней мокрое пятнышко. Боже правый, он даже вспотел!

Джонни глубоко вздохнул. Он хотел обрести ясную голову, но воображение рисовало ему Кристу Кенвуд, истекающую кровью. Агентство. Конкурент. Она не просто ушла от Джонни. Она наезжает на него. Через какое-то время она начнет сманивать его девушек или, что еще хуже, клиентов. Криста, которую все любили. Криста, которая написала прекрасную книгу о красоте и получила за нее миллион долларов аванса. Криста, которая ближе к Стиву Питтсу, чем Господь Бог к святости. Питтс для рекламы Кристы сумеет снять ее хромых старых лошадок, даже если они не способны двигаться из-за артрита. Она сможет какое-то время просуществовать благодаря своим старым связям. Во всяком случае, достаточное время, чтобы свести его с ума. Джонни отстукивал пальцами по столу какой-то ритм. С этого момента Криста становится его врагом, более того, теперь она возглавляет список его врагов. С этой секунды она может ожидать к себе такого же отношения, как и другие в этом списке. В отличие от списка людей, ненавидимых Никсоном, присутствие в котором многие считали за честь, реестр Росетти был весьма неуютным местом. Он лично гарантировал это.

— Теперь, когда ты сказал об этом, я припоминаю, что она действительно говорила что-то о своих намерениях заняться нашим бизнесом. Я сказал ей, чтобы она начинала действовать, но не рисковала собственными деньгами. — Джонни, солгав, рассмеялся гаденьким смешком. — Я так полагаю, что ты не станешь иметь с ней дел, хотя бы из любезности по отношению ко мне. Особенно теперь, когда мы начинаем эту операцию с Лайзой, — добавил Росетти.

— Нет, Джонни, во всяком случае, до тех пор, пока она не захочет сниматься сама. Но тогда, я полагаю, она не будет брать сама у себя проценты. Однако вернемся к Родригес. Как ты догадываешься, я должен был знать все уже вчера. Уитни не кусается только на теннисном корте. Я хочу сообщить ей хорошие новости. Другие она не любит.

— Я перезвоню тебе, Дон, еще до полудня. Думаю, что мы провернем это дельце. Всегда приятно иметь с тобой дело.

Джонни вскочил и выбежал из офиса на открытую площадку, где сидела секретарша, работавшая по субботам. В его улыбке светились пятнадцать процентов от пяти миллионов долларов, но, когда он увидел лицо своей служащей, эта улыбка быстро увяла. Лицо секретарши можно было бы с легкой душой выдвигать на премию «Оскар» в номинации «Беспредельная мрачность».

— Я не хотела прерывать ваш разговор с мистером Бланкхартом, потому что я слышала, как он сделал вам предложение, но… — начала она.

— Что «но»?

— Лайза Родригес арестована в Майами. Она врезалась на скоростной моторке в дом своих родителей, расположенный на берегу. Произошел взрыв, и оба они мертвы. Наш автоответчик раскалился от звонков журналистов.


Джонни Росетти поерзал задом по потертому сиденью такси, которое везло его по улицам Майами. У него ушло полчаса на то, чтобы связаться с адвокатом, занимавшимся криминальными делами, и полчаса на то, чтобы добраться до аэропорта Кеннеди и нанять там частный самолет для полета на Юг. В промежутках он говорил по сотовому телефону.

— Я хочу повторить для себя все обстоятельства, — сказал он женщине-адвокату. — Версия Лайзы такова: она каталась на моторном катере с этим богатым мальчишкой-кубинцем и предложила ему: «Давай заедем к моим родителям, устроим им сюрприз», потом он упал за борт, а она, взяв управление на себя, перепутала рычаги и выпрыгнула за борт, потом взрыв — и прощайте, мама и папа.

— Мама и отчим. Отчим, судя по всему, был дилером, а причина взрыва в том, что катер Родригес врезался в моторку дилера, прежде чем врубился в дом. Оба бензобака взорвались. Счастье еще, что весь квартал не взлетел на воздух.

— Дерьмовая версия.

Росетти сорвал с шеи влажный воротничок. В любой другой день это было бы равносильно крупной неприятности. Но сегодня, когда предложение контракта с Уитни все еще звучало в его ушах, это была уже эпическая трагедия.

— На самом деле не такая уж плохая версия, поскольку кубинец ее подтверждает, а он богач, по словам его адвоката. Семья владеет сахарными плантациями и обладает большой властью в «Большом апельсине», как называют Флориду. Полицейские ходят перед ними на цырлах. Дилер не такая уж большая потеря. На него имеется пухлое досье в полиции. Так что полицейские хотят верить кубинцу, а воротилы туристического бизнеса хотят верить Лайзе Родригес. Она здесь является местной достопримечательностью. Все радиокомментаторы твердят, что она невиновна, а выборы на носу.

— А этот кубинский парень просто упал с лодки? Он что, перебрал?

— Да, отведал за ленчем. Полагаю, если ты избалованный богатый наследник двадцати одного года от роду, то уж, конечно, не пьешь холодный чай, имея дело с Лайзой Родригес.

— На каком расстоянии они были друг от друга, когда их выловили из воды?

— М-м, в этом-то и проблема. Две мили. Но Лайза утверждает, что, когда он упал с лодки, она попросту запаниковала. Она не знала, как управлять моторкой, испугалась, что может поранить его винтами, если будет пытаться подобрать его. Так что она отправилась за помощью к дому своих родителей. Потом приняла сцепление за регулятор скорости, или наоборот, и катер рванул вперед, как ракета, но она успела выпрыгнуть.

— Понятно. И если бы она хотела убить их, то, надо полагать, у нее должна была бы быть причина, а о таковой никому не известно, верно?

Росетти начал припоминать. Он вспомнил крепкое, как камень, тело Лайзы и как оно застыло, когда он в первый раз взобрался на нее. Позднее, расслабившись под влиянием наркотиков, Лайза рассказала ему историю о джакузи и дилере, который стал жить с ее матерью. Вот и причина, да еще какая. Но до сих пор, слава Богу, она оставалась тайной.

— В том-то и дело, — сказала адвокат. — Нет причины. Она виделась с родными редко, однако ничто не говорит о том, что между ними могла быть ссора. На парня из отдела убийств это обстоятельство произвело довольно сильное впечатление. Есть и еще одна сторона дела. Если это было предумышленное убийство, то следует предположить, что кубинский парень участвовал в заговоре, если же нет, то выходит, что она вышвырнула его из моторки, а потом расправилась со своими родителями. Весьма маловероятно, что он мог быть ее сообщником. По всей видимости, он ее не так уж хорошо знал. И если бы она спихнула его с лодки, то он был бы первым, кто заявил бы об этом. Я имею в виду, что лодка-то принадлежала ему, а она взорвала ее.

— Конечно, ни один парень не станет врать, чтобы спасти шкуру Лайзы. Это уж точно, — сказал Джонни и рассмеялся, потому что знал, что может сотворить с мужчиной Лайза Родригес — с любым мужчиной!

Видит Бог, если бы Джонни не был тогда уже закован в броню, Лайза и с ним сделала бы что угодно. После десяти минут общения с Лайзой Родригес этот богатенький кубинский щенок будет готов ползти пять миль по битому стеклу, чтобы только поцеловать накрашенный пальчик ее ноги. А уж про лжесвидетельство и говорить нечего. А этот парень по фамилии Арагон провел с ней немало времени в течение последних двадцати четырех часов. Единственная загадка заключается в том, почему он вообще не заявил, будто вел моторку сам.

— Я думаю, все обойдется. И так же настроен адвокат Арагонов. Он очень самоуверен. Повторяет все время: «Это мой город, сеньора, это вам не «Большое яблоко». Когда приедете сюда, вам нужно только подать заявление и предоставить разговаривать мне. Здешняя полиция, береговая охрана — они все мои большие друзья.

— И, кроме того, если ей не предъявят обвинение, это будет расценено прессой как победа, — сказал Джонни Росетти.

Он чувствовал себя теперь гораздо лучше. Ему нравились женщины-адвокаты. Какого черта, он вообще любит женщин! А эта баба-адвокат с каждой минутой нравилась ему все больше. Какое-то время Джонни молчал. Один момент беспокоил его, потому что он не мог найти ему объяснения. Когда Бланкхарт звонил ему сегодня утром, он, конечно же, знал, что Лайза подозревается в убийстве. Какого же дьявола он предложил ей эксклюзивную работу для Мэри Уитни? Подписывать контракт с моделью, у которой дурная репутация, равносильно самоубийству. Бланкхарт даже упомянул пункт об этике поведения, который будет включен в контракт. Однако теперь Джонни начинал догадываться о причинах, двигавших Бланкхартом. Он, конечно, подключил своих людей в Майами к этому делу. Если они уверены в том, что Лайзу освободят и с нее будет снято подозрение в противоправных действиях, то она немедленно окажется в центре внимания средств массовой информации. Она станет трагической героиней, которая не по своей вине убила родителей, которых любила. Нищая девушка уехала в свое время отсюда в поисках славы и денег и вернулась, желая продемонстрировать родителям, чего она достигла, — и вдруг такая катастрофа. Отличная реклама для начала принесет им колоссальные барыши. Все тогда будут слишком заняты подсчетом денег, чтобы хохотать над этой историей по пути в банк.

— Вот мы и на месте, — сообщила его спутница.

На месте были не только они, но и вся пресса Майами. Они протолкались сквозь толпу вверх по лестнице и представились полицейскому, который вел безуспешную борьбу, стараясь не допустить журналистов в здание.

— Поднимитесь на пятый этаж. Увидите дверь с табличкой «Отдел убийств». Детективы и все остальные ожидают вас.

Джонни и адвокат поднялись в старинном лифте. Оптимизм, который они испытывали в такси, улетучился. Джонни разглядывал свои начищенные туфли. Дама-адвокат смотрела на него. Лифт остановился. Дверь с табличкой «Отдел убийств» захлопнулась за ними, и полицейский сержант показал им, как пройти в большой офис. Ему следовало бы быть побольше — такое количество народа набилось туда.

В центре этой толпы сидела Лайза Родригес. Она тихо плакала, но Джонни напомнил себе, что знает ее достаточно хорошо. По его мнению, она способна на любое преступление, включая убийство матери и отца. Слезы соответствовали роли сиротки, которую она играла. Рядом с ней стоял капитан из отдела убийств, явно довольный тем, что оказался в центре внимания. Он хмурился, желая показать, насколько это серьезное дело, но улыбка то и дело прорывалась сквозь его напускную серьезность. По правую руку от капитана располагалась вся команда семьи Арагон. Парень выглядел очень красивым в своем итальянском костюме. Он самодовольно ухмылялся, но только не тогда, когда отец смотрел на него. В такие моменты он рассматривал пол, и лицо у него принимало такое выражение, какое бывает у ханжей в церкви. Его отец, суровый и величественный, был единственным, кто выглядел расстроенным, но даже он, похоже, получал удовольствие… от ощущения своей власти, наверное. Ради таких вот моментов стоило потратить жизнь на то, чтобы заработать сотни миллионов долларов. Деньги существуют как раз для такой вот мощной демонстрации того, что труды его не пропали даром. Квартет адвокатов семейства Арагон, все словно только что из парикмахерской, вертелись вокруг своего хозяина, и самый коротенький и самый суетливый приветствовал прибывший из Нью-Йорка дуэт.

— Ах, мистер Росетти, как хорошо с вашей стороны, что вы приехали сюда, вдобавок так быстро, и мы приветствуем также сеньору Файнштейн, которая представляет фирму господ Фогделя, Сильверберга и еще сотни других, упомянутых в вашем факсе… — Он хохотнул, чтобы показать, насколько свободно он чувствует себя в столь сложной ситуации, — весь тщательно прилизанный, в дорогом костюме, седоватые усики аккуратно подбриты, зубы слегка пожелтели от гаванской сигары, которую он не выпускал изо рта.

— Да-да, такой грустный день для всех нас и, конечно, особенно для сеньориты Родригес… такая ужасная трагедия… — нараспев произнес адвокат.

При этих словах Лайза всхлипнула и спрятала лицо в ладони. Она выглядела совершенно несчастной. В глубине души Лайза пребывала в смятении. Она и сама не знала, притворяется ли, проливая слезы. Свое дело она сделала. Она вскрыла гнойную рану своей ненависти, однако сейчас обнаружила, что облегчение смешалось с непривычной болью. Она думала о своей матери. Как-то так произошло, что чудовищное предательство, которое мать совершила по отношению к отцу Лайзы и к своей дочери, оказалось смыто убийством, совершенным Лайзой. Осталось только ощущение родной крови, более сильное, чем слезы. Лайза была зачата в чреве своей матери. Она была ее частью, и, хотя Лайза ненавидела мать, бывали в те далекие времена и счастливые моменты — на пляже, на Рождество, в Диснейленде. Существовали и другие вещи, о которых Лайза не могла забыть теперь, когда матери нет. Половину своей красоты Лайза унаследовала от матери. Отец, которого Лайза обожала, любил свою жену, хотел, чтобы она чувствовала себя счастливой, жила в радости и достатке… и жила долго. Как он себя чувствует сейчас там, на райских холмах, глядя вниз и видя, что сотворила его дочь?

При этих мыслях слезы полились у нее из глаз с новой силой. Если быть точным, она не чувствовала вины. И даже сожаления. Лайзу мучило какое-то незнакомое ей прежде ощущение — смутное осознание того, что добро и зло перемешались в ее порушенной, но тем не менее победоносной жизни и что, возможно, существует нечто гораздо важнее, чем победа, борьба и достижение поставленной цели.

Лайза сморгнула слезы и оглянулась вокруг — по-прежнему расчетливая, даже в эти минуты душевного смятения. Она не должна позволить этим прекрасным чувствам повредить ей. Ей угрожает смертельная опасность. Пока все идет так, как она задумала, но всякая отсрочка со снятием с нее обвинения — передача дела в Большое жюри, решение полиции продолжить расследование — принесет огромный вред ее карьере. Ей нужно полное оправдание, все иное будет катастрофой. Поэтому Лайза использовала слезы и грусть, которые были не совсем поддельными, с максимальной выгодой для себя. Похоже, это самое разумное, что она могла сделать.


Говорил полицейский:

— Полагаю, я могу объявить, что мой отдел закончил расследование по этому делу; в том числе мы изучили возможность того, что это не был несчастный случай.

Он сделал паузу.

Рыдания Лайзы стали еще громче. Хосе смотрел на нее так, словно перед ним был лик Девы Марии. Даже папаша Арагон, который все-таки имел те же гены, что и его сын, явно был тронут ее горем.

— Однако мы не обнаружили никакого мотива. Кроме того, у нас есть показания единственного свидетеля, мистера Хосе де Арагона, человека, чья семья является столпом добропорядочности в нашем округе. Мы учитываем также личные качества самой мисс Родригес, которой Майами всегда гордится…

Он снова замолчал, оглядывая комнату, чтобы убедиться в том, какое впечатление производят его слова. Все согласно кивали. Выражение лица сахарного барона также говорило о том, что он не забудет оказанной ему маленькой услуги. Адвокат семейства Арагон сиял. Лайза выглядела подавленной масштабом своей личной трагедии.

— Так что позвольте мне сообщить вам, что, по согласованию с отделом медицинской экспертизы и прокурором округа, решено квалифицировать происшествие как несчастный случай, в котором никто не виноват, и мне остается только добавить, что я глубоко сожалею о том, что этот ужасный случай произошел.

Джонни Росетти подумал, что самое время бы откупорить шампанское. Все были счастливы и разве что не поздравляли друг друга. Одна только Лайза казалась отключенной от этих проявлений радости. Джонни восхищался ее искусным притворством — а в том, что это игра, он не сомневался. Он никогда не видел ее такой прекрасной. Перед его мысленным взором предстал контракт с Мэри Уитни, а внутренний голос явственно произнес: «Пять миллионов долларов».

Лайза встала, глубоко вздохнула, по ее телу пробежала дрожь. Сквозь слезы проглянула улыбка, как теплое солнышко сквозь тучи. Она обернулась к капитану из отдела убийств. Лайза знала, чего от нее ожидают. Теперь пришло ее время сыграть свою роль в не выраженной словами и нигде не записанной сделке, которая была только что заключена.

— Позвольте мне просто поблагодарить вас от всего сердца, поблагодарить замечательную полицию Майами и особенно капитана Эрнандеса, который так напряженно и вдумчиво работал, расследуя это дело, и тем не менее всегда был настоящим рыцарем, добрым и внимательным в эти ужасные для меня часы. Я вернулась в Майами потому, что всегда любила это место, а люблю я его потому, что здесь живут такие замечательные люди, как вы, капитан…

Капитан Эрнандес сиял. Позднее его показали по двум местным телевизионным программам новостей. Газета «Геральд» собиралась дать о нем очерк, репортеры кружили вокруг него, как голодные акулы, был уже телефонный звонок от программы «Ночные новости Эн-би-си». Капитан Эрнандес действительно вел себя с Лайзой Родригес как рыцарь, добрый и внимательный, потому что с самого начала этого расследования видел в нем возможность продвижения по службе. Хуан Эрнандес, человек, умеющий держаться, оказавшись в центре внимания, мужчина, знающий, как вести себя с дамой, которую обожает вся испаноязычная Америка. Избиратели не забудут этот случай. Конечно, в настоящем правовом государстве расследования не заканчиваются так быстро. Но дилер всего лишь дилер, а жена дилера всегда считалась его сообщницей. В служебном журнале Эрнандеса в графе «Несчастный случай» — а, вполне вероятно, это действительно был несчастный случай — он хотел бы видеть такие дела почаще.

— И еще я хотела бы сказать, — продолжала Лайза, — как я сожалею, что этот милый юноша по воле случая оказался замешан во все это, и… Хосе, спасибо.

Лайза улыбнулась ему. Хосе ответил ей взглядом рабского восхищения. Лайза почувствовала себя лучше. Раскаяние, если оно имело место, растаяло. К черту их всех! Это ее бенефис! Конечно, остальные участники спектакля подыгрывали ей, как всегда, но все прошло отлично. Это единственный способ увериться, что ты победитель, а победа оправдывает борьбу, тяжелый труд, боль. Толстяк полицейский заработает на ее славе повышение по службе. Балованный богатый мальчишка получил возможность рассказывать своим внукам, как он однажды имел в любовницах супермодель, и все это ценой паршивой моторки. И даже его отец, бросающий на нее исподтишка похотливые взгляды, попытается получить свое. Лайза готова держать пари на месячный доход, что не пройдет и недели, как этот слизняк-мультимиллионер позвонит ей и будет предлагать прогулку на яхте, на самолете, продолжительный уик-энд на курорте. Но Лайза еще не отыграла свой спектакль до конца. Она должна отомстить еще кое-кому.

Потому что здесь, в этой комнате, находился ее старый дорогой друг Джонни. Джонни никогда не насиловал ее в джакузи, но он приучил ее к кокаину, когда ей было четырнадцать, а когда она вошла во вкус, то стал подсовывать ей героин. Он держал ее за руку и показывал, как колоться, а когда она была на пределе, фотографировал ее в таких позах, что их нельзя было бы включить даже в пособие по сексуальным извращениям, которое она однажды прочитала. Она выкарабкалась из этой выгребной ямы вопреки его гипнотическому влиянию и, укладывая кирпич за кирпичом, выстроила свою карьеру, пока не оказалась недосягаемой ни для кого, в безопасности своей крепости из денег и славы.

Всю свою жизнь она извлекала уроки. Люди всегда пакостят тебе, даже те, кого любишь. И если ты позволишь, мир будет творить с тобой невообразимые гадости. Единственное спасение — стать сильной. Тогда тебя не только оставят в покое, но и будут кланяться и лизать твои ноги, а ты будешь ходить между ними, как богиня, и пить из чаши мести. Ее отчим заплатил за то, что изнасиловал ее. Ее мать отправилась в ад за то, что вышла за него замуж. Хосе стал сообщником убийцы и потерял свою лодку за то, что назвал ее крестьянкой. Теперь пришел черед Джонни. О да, так оно и есть, теперь его черед!

Лайза подошла к нему.

— Спасибо, что приехал, — сказала она.

Непохоже, чтобы она на самом деле была так уж благодарна, подумал Джонни. Росетти снова почувствовал, как какие-то насекомые ползут по его спине. Он с подозрением посмотрел на Лайзу.

— Я рад, что все кончилось благополучно. Видит Бог, девочка, ты заставила нас поволноваться. Ужасное событие, ужасное… — добавил он.

— Да, — отозвалась она. — Кое-кому крупно не повезло, верно?

Лайза знала, что он знает. Она знала также, что он знает, что она знает, что он знает.

И она знала, что он ничего не сможет доказать.

— Послушай, Лайза, мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз. Ты не поверишь, когда услышишь, что случилось.

— Хорошие новости?

— Самые лучшие.

— Нет, — сказала она, — лучшие уже позади.

Улыбка приоткрыла ее безукоризненные зубы. Росетти эти зубы показались могильными памятниками ее родителям.

Капитан полиции направлялся к ним. За ним следовал адвокат Арагонов. Росетти не мог далее терпеть.

— Мне позвонил Дон Бланкхарт и предложил тебе контракт на два года с «Уитни энтерпрайзис». Точно не знаю, но он может принести пять миллионов или даже больше. — Джонни отступил на шаг, чтобы посмотреть, как она воспримет такую бомбу.

Лайза склонила голову набок и улыбнулась.

— Пять миллионов долларов, — сказала она наконец, потом повернулась и сделала пируэт на каблуках, прищелкивая пальцами. — Ха! Пять миллионов долларов!

— Разве это не замечательно?

— Это замечательно, замечательно… для меня.

— Для нас, — поправил ее Росетти. Семьдесят пять процентов лучше, чем пятнадцать, но и пятнадцать процентов — это не какая-нибудь мелочь, особенно если учитывать, что работать-то будет Лайза.

— Нет-нет, Джонни, это замечательно для меня, но совсем не замечательно для тебя.

— О чем ты говоришь?

— Я ждала подходящего момента, чтобы сообщить тебе, Джонни, и, знаешь, я думаю, что сейчас именно такой момент.

— Что сообщить? Что за бред?

— Сообщить, что ты больше не мой агент. Я ухожу. Теперь я для тебя в прошлом. Я больше не работаю на «Элли».

Джонни раскрыл рот, но слова застряли у него в глотке.

— Ты нашла другого агента? — наконец выдавил он из себя, захлебываясь слюной.

— Да, — ответила Лайза Родригес. — Я буду работать с Кристой Кенвуд.

12

Ки-Уэст


— Ты работаешь, папа?

Дочь стояла на пороге и с шаловливой улыбкой толкала дверь взад-вперед. На девочке была соломенная шляпка с черной лентой, розовая кофточка с надписью «Рождена, чтобы быть красоткой», черные поношенные шорты и грязноватые теннисные туфли. В свои пять лет она уже наряжалась так, чтобы поразить отца.

Питер Стайн откинулся на спинку кресла и улыбнулся.

— А, Камилла! — сказал он. — Нет, на самом деле я не работаю.

Разве, когда просто сидишь перед пишущей машинкой, ты работаешь? Разве ты пишешь, когда просто обдумываешь, что написать? Кто знает? Когда день идет к концу, кому какое дело? Никто не просит писателя писать, и у плотников, наверное, тоже свои проблемы, хотя сейчас Питер Стайн не мог вообразить, что это за проблемы.

— Замечательно, — сказала дочь, — тогда я вхожу.

Она подбежала к нему, Питер развернулся в кресле и обнял ее, когда Камилла прильнула к нему, положив голову ему на колено. Какое-то время они не двигались, целиком поглощенные любовью друг к другу, но он знал, что это ненадолго: Камилла никогда не оставалась спокойной, всегда о чем-то спрашивала, чего-то хотела… Этим она была немного похожа на него, но в ребенке все это выглядело так привлекательно!

— Ты пишешь книгу, — сказала она.

Для Питера это утверждение прозвучало как обвинение.

— Да, пишу, и это очень трудно.

— Я мешаю тебе работать?

— Нет, дорогая. Я сам себе мешаю.

Она хихикнула.

— Нельзя мешать самому себе. Это обман.

— Да, это обман. Ты права. Я обманываю самого себя.

— Ты мой глупый папочка, — сказала она, но при этом ткнулась в него носом, показывая, что вовсе не считает его глупым, что в действительности он — самый замечательный папочка на свете.

— Луиза разрешила тебе пойти ко мне? — коварно спросил Питер.

Большая толстая няня всегда пыталась выкроить себе время на дневные «мыльные оперы». Она знала, что если Камилле удастся просочиться в его рабочий кабинет, запретную для нее территорию, то девочка благодаря своему обаянию сумеет пробыть у отца все время, пока идет «Санта-Барбара» и значительная часть «Дней нашей жизни».

— Нет, она смотрит телевизор, а мне скучно, вот я и пришла сюда. Папа, можно мне поиграть с твоей пишущей машинкой?

Могу я попиликать на твоем «Страдивари»? Могу я поплясать на твоем «Стейнвее»?

— Да, дорогая, только будь осторожна. Твой папа очень любит свою пишущую машинку.

— Так же, как меня? — В голосе обвинительные нотки.

— Нет, дорогая. Папа любит тебя больше всего на свете.

Это была правда, но не совсем вся. Потому что в голове у него была книга, которая никак не получалась, книга, которая зрела в нем уже два несчастных года. Он любил эту книгу и ненавидел за ту боль, которую она ему причиняет и будет причинять, пока какая-то будущая книга не сотрет ее из памяти.

Камилла села к нему на колено и принялась стучать по клавишам: ттобпряткисюжзщтанцылаут.

— Смотри. Это я тебе написала.

Она вынула лист бумаги из машинки и с горделивой улыбкой вручила отцу.

Тот внимательно посмотрел на буквы.

— Что там написано, папа? Прочитай.

— Ты очень хорошо написала, дорогая. Я могу различить два слова, почти три. Это на два с хвостиком слова больше, чем я сочинил за весь день, и мне кажется, что это хорошие слова. «Прятки» и «танцы». Главное, о чем сейчас пишут в книгах, — как получше спрятаться от мира и поразвлечься.

— Что?

Камилла склонила головку набок, шляпка съехала и чуть не упала. Он просто не мог не поцеловать девочку. О Боже, как она прелестна!

Она стерла след поцелуя тыльной стороной ладони, но выглядела довольной.

— А ты тоже играешь в прятки и развлекаешься, папа?

— Да. Я годами прячусь здесь, а потом отправляюсь в такие места, как Майами, и тогда все устраивают вокруг меня большой шум, я езжу в длинных лимузинах, пью шампанское, и все говорят мне, какой я умный.

— Ты почитаешь мне свою книжку, когда я буду ложиться спать? Там есть про разных зверушек?

Дочь взялась за ворот его распахнутой рубашки и заглянула ему в глаза, и сердце его растаяло.

— Дорогая, я был бы рад почитать тебе, но думаю, что тебе это покажется скучным.

— Как Луизин телевизор?

— Нет, не так, как Луизин телевизор, по-другому. Эта книга скучна для маленьких девочек, но не для взрослых.

Боже, как опасно разговаривать с детьми! Дети многое проясняют. Может быть, его книга будет скучна для взрослых и интересна детям. Это зависит от взрослого. Зависит от ребенка. Черт побери, а есть ли какая-то разница между теми и другими, не считая жизненного опыта — названия, которое люди дают своим ошибкам.

— Как она называется?

— Она называется «Мечта, которая мне снилась».

— Почему?

— Потому что я однажды прочитал фразу в романе одного писателя, которого звали Виктор Гюго. Там было сказано: «Жизнь убила мечту, которая мне снилась». Вот об этом моя книга. Это трудно объяснить, но мечты вдохновляют нас, и нужно притворяться, будто они реальны, иначе жизнь потеряет всякий смысл. Но на самом деле мечты оказываются нереальными, реальность убивает их, и, когда они умирают, нам очень грустно.

— И мы плачем?

— Да, если можем, то плачем.

— Потому что наши мечты умерли?

— Да, и потому что действительность разрушает нашу душу.

— О-ох! Я не хочу, чтобы меня разрушили. Особенно перед ужином.

Стайн рассмеялся. Дочка вытащила его из меланхолии, которая окутывала его подобно темному облаку.

— Что у нас на ужин?

— Рыбные палочки, приготовленные в микроволновой печке.

Питер поморщился, взвешивая все в уме. Он сидел за письменным столом уже три часа и не выдавил из себя ни одного слова, не говоря уже о фразе. Надо сделать перерыв. Мысленно он уже подыскивал себе оправдание, но ведь никогда не знаешь, когда слова вдруг начнут изливаться, как дождь. Когда он сидит за пишущей машинкой, то постоянно готов к словесному ливню, если тот прольется. Если же он где-нибудь в другом месте, то драгоценный момент может быть упущен.

Решение, как всегда, пришло само собой.

— Вот что, Камилла, твой папа приготовит тебе ужин, ладно? Мы устроим один из наших любимых ужинов на двоих. При свечах.

Дочь запрыгала от радости.

— Тогда я пойду надену платье.

— Сначала давай приготовим ужин. Надо глянуть, что у нас есть.

Они вместе спустились по дубовой лестнице старого дома.

— Ты готовишь лучше, чем мама, — сказала девочка, беря отца за руку.

— Я просто больше стараюсь, когда готовлю. А мама старается, когда делает другие вещи. И они у нее лучше получаются.

— Что получается лучше?

Питер Стайн подавил желание начать перечисление.

Наряжаться.

Тратить деньги.

Быть неверной.

Быть источником многих радостей.

Быть такой живой.

Быть счастливой.

— Мама добрее и внимательнее, чем я, она для тебя лучшая мама, чем я папа.

— Мне кажется, что вы оба хорошо ко мне относитесь, — высказалась Камилла с той потребностью восстановить справедливость, которая свойственна только маленьким детям. — Я хотела бы, чтобы вы жили вместе. Мама говорит, что вы больше не живете вместе потому, что ты холодный человек. — Она сжала его руку. — Но я чувствую, что ты теплый. Я думаю, мама не права.

— Я полагаю, мама говорила не о температуре моего тела. Она имела в виду мой характер.

— Но у тебя неплохой характер.

Питер рассмеялся.

— Кое-кто с тобой не согласится.

Кухня выглядела пустой и подготовленной к началу работы, как листы чистой бумаги, лежащие рядом с пишущей машинкой Стайна. Приготовление пищи, как и сочинение книг, дело серьезное. Его надо делать как следует. Питер открыл холодильник, вытащил креветки, которые купил нынче на рынке в семь часов утра. Из морозилки достал пакет с надписью «Рыба-меч», на котором стояла вчерашняя дата. Это он купил поздно вечером, возвращаясь домой. Потом вымыл руки, вытер их тщательно, как священник перед мессой, и стал выкладывать все, что ему нужно, на отскобленный до блеска деревянный стол. Камилла следила за отцом, завороженная этим ритуалом. Она по опыту знала, что помогать папе готовить — значит только наблюдать за ним. — Можно я накрою стол? — Вот этот процесс никогда не интересовал отца, зато мама обожала это дело. Камилла принесла ножи и вилки. — Это нетрудно, когда я у тебя, потому что у тебя нет никаких друзей, — сказала она, с важным видом проходя в столовую.

Питер улыбнулся. Да, он одинок. И это не потому, что он выбрал эту участь. Просто так сложилось. Действительно, у него было мало друзей, потому что друзья требовали отдачи, они были ненадежны и большей частью глупы, а глупость он переносил с трудом. Друзья отнимали время и хотели от тебя многого, но почти ничего, по его мнению, не могли дать взамен. А самое главное, они были частью реальности, которая враг фантазии, и поэтому оказывались врагами творчества. Друзья радовались, стараясь удушить мечты, которые вам снятся.

Питер действовал быстро, как хирург, спасающий жизнь пациенту. Оливковое масло, уксус, дижонская горчица, перец, каменная соль, аккуратно порезанный лук для винегрета. Листья салата, редиска, тонкие ломтики помидоров, придающие совершенную красоту блюду с креветками. Куски меч-рыбы, слегка подмасленные и подсоленные, лежали рядышком в печке-гриль. Салат выглядел необыкновенно зеленым. Французский хлеб, купленный только сегодня утром на рынке, подогретый в печке. Картофелины, тверденькие, но не влажные, натертые маслом и мятой с огорода. В холодильнике стояла баночка майонеза его собственного приготовления, в морозилке бутылка «Монтраше». Под конец он сделал для Камиллы ее любимый напиток «Ширли Темпл».

В кухню заглянула Луиза, глаза ее покраснели от «мыльных» терзаний и страстей, которые она переживала вместе с героями сериалов.

— Вы готовите ужин для Камиллы?

— Нет, я готовлю завтрак для Папы Римского.

— Я же не знала, что вы делаете.

Разве не ясно, чем именно он занимается? Но, учитывая умственный уровень Луизы, ни в чем никогда нельзя было быть уверенным.

— Папа, — хихикнула Камилла, — ты же действительно готовишь ужин!

— Я пытался пошутить с Луизой, но, видимо, она все еще не вернулась из «Санты-Барбары», — язвительно заметил Питер. Он с трудом переносил эту гору плоти, которая присматривала за Камиллой, но грубить няне не рекомендовалось, не то она могла увести ребенка на прогулку.

— Послушайте, Луиза, поскольку самую тяжелую работу я уже сделал, то, может, вы пойдете и соберете все к завтрашнему дню? Я сам уложу Камиллу в постель после ужина.

— Папа, я не хочу завтра уезжать. Можно мне остаться с тобой в Ки-Уэсте? — Она подбежала к нему и обвилась вокруг его ноги.

Питер почувствовал, как у него защемило сердце. Дочка была единственным существом на свете, которое трогало или когда-нибудь затронет его сердце. До нее он никого не любил. Все очень просто. Женился он с энтузиазмом социолога, который проверял на практике теоретические выкладки, а когда пришло время разводиться, то они расстались так же дружески, как расстаются студенты, жившие в одной комнате общежития, когда после окончания учебы они разъезжаются в разные стороны. Питер Стайн не держал зла на свою жену за то, что она изменяла ему. Поскольку все силы его души были устремлены на работу, а жизнь дана нам только раз, то эта ситуация казалась ему естественной. Боль ему причинило только то, что жена бросила его ради психиатра. Ему это показалось оскорбительным, особенно потому, что человек этот занимался психоанализом, иначе говоря, наживался на несчастных, которые обращались к нему в напрасной надежде обрести более глубокое понимание своих несчастий. Слава Богу, Камилла пока слишком мала, чтобы посвящать ее в тайны зависти к фаллосу и «комплекса Электры». Но если когда-нибудь Питер услышит от дочери подобную тарабарщину, ему придется серьезно поговорить с этим торговцем словами из Пасадены, с которым теперь живет его жена.

— Пойдем, дорогая, не забывай о нашем ужине. Ты теперь уже такая большая девочка. Давай зажигать свечи.

Во время ужина Камилла изо всех сил пыталась сидеть смирно, но это ей слабо удавалось. Она мало ела, однако попробовала все блюда и старалась быть серьезной, как отец. То и дело она залезала к нему на колени, чтобы он кормил ее, и шептала ему на ухо, что любит его, и удивлялась, почему от этих ее слов у него затуманивались глаза.

— Ты в порядке, папа? — неожиданно спросила она.

Питер рассмеялся, хотя в глазах у него стояли слезы. Как может такое юное существо задавать такие вопросы?!

— Конечно, в порядке. Я просто счастлив, вот и все.

— Что ты будешь делать, когда я уеду?

— Поеду в Палм-Бич повидать одну свою приятельницу. У меня все-таки есть несколько друзей.

— Кто это?

Камилла с подозрением глянула на отца. Она хотела, чтобы он принадлежал только ей.

— Очень давняя моя приятельница, зовут ее Мэри Уитни. Она устраивает вечеринку, и я собираюсь отправиться туда на моей яхте.

— Ты ее любишь?

— Нет, конечно, нет. Она просто моя приятельница, какие есть и у тебя в школе. Она очень забавная и умеет меня рассмешить.

— Наверное, на этой вечеринке будут красивые леди в красивых платьях.

— Наверное, пришло время мне рассказать тебе на сон грядущий сказку о прекрасной маленькой девочке, которая нашла волшебную палочку и могла с ее помощью оживлять хорошенькие игрушки.

Это сработало. Папа был крепким орешком. Он знал, как переключить внимание дочери. Постель и прекрасная длинная сказка — это звучало восхитительно. Отец отвел Камиллу наверх, подоткнул ей одеяло и, поглаживая спинку дочери, принялся вслух сочинять сказку. В отличие от романа это получалось у него легко, потому что никто не судил — ни он сам, ни весь мир. Наверное, и писать нужно вот так, ради забавы; не ради славы и денег, а только для того, чтобы люди засыпали счастливыми и им снились хорошие сны.

Дочь заснула. Не стала дожидаться конца сказки с хитро придуманной развязкой. Бесстрашные герои и прекрасная героиня остались парить в воздухе, Камилла покинула их, погрузившись в сон. Ее маленькая грудь тихо вздымалась и опадала, и сладкое дыхание вырывалось из ее чуть раскрытых губ.

Питер Стайн нагнулся и поцеловал дочку в лоб.

— Я люблю тебя, Камилла, — прошептал он. — Если бы не ты, я так и не узнал бы, что такое любовь.

13

Криста торопливо шла по холлу отеля «Интерконтиненталь», все время стараясь не забывать, что это Майами, а не какой-то город в тропиках. Вокруг лениво слонялась и бездельничала настоящая Южная Америка. Мужчины с отливающим блеском волосами нежно склонялись над наманикюренными пальцами похожих на танцовщиц фламенко дам, одетых в туалеты от Нины Риччи. Шаловливые дети благовоспитанно резвились у материнских ног. Отовсюду слышалась испанская речь, музыка звучала тоже испанская, и озадаченные официантки-американки разносили шерри, которое обычно вливают в суп. Однако Кристу мало интересовало это смешение культур. Она думала только об одном — о решающем свидании, которое должно сейчас состояться. Она думала только о Лайзе Родригес.

Только по неудачному стечению обстоятельств Криста отсутствовала в Майами, когда произошла драма, которая приковала к себе внимание всей Америки на рекордные тридцать шесть часов. Она намеревалась пробыть в Майами до дня после вечеринки у Мэри Уитни, но Норин Роуз, давняя подруга, уговорила ее отправиться вместе поплавать на риф Мемори-Рок в Абакосе. Криста не устояла перед соблазном, и в результате, когда история с Лайзой гремела по всем радиоволнам, Криста оказалась отрезанной от всего мира на Багамах.

Беда заключалась в том, что Криста, будущий агент, обязанная по идее держать руку на пульсе событий, последней узнала, что Лайза Родригес с помощью скоростной моторки сделала себя сиротой. Как только Криста вернулась в Майами и услышала всю историю, она потратила два нервных часа, пытаясь найти Лайзу. Когда же в конце концов она до нее добралась, супермодель разговаривала с ней весьма сдержанно.

По телефону голос Лайзы звучал отнюдь не как у девушки, которая случайно сожгла свою семью и провела ночь в камере, подозреваемая в убийстве. Напротив, она казалась, как всегда, самоуверенной. Похоже было, что ее главным образом волнует, как может эта история отразиться на ее карьере, причем волнует настолько, что у Кристы невольно возникло впечатление, будто все происшедшее имеет странный привкус рекламной кампании. Разговаривая, они пришли к выводу, что все это не будет иметь серьезных последствий, если не считать нервного потрясения, от которого страдает Лайза, и тогда Криста осторожно произвела разведку с целью узнать, приняла ли Лайза окончательное решение о переходе в ее агентство.

— Я хочу переговорить с тобой на эту тему, — ответила Лайза. — Ты можешь приехать сегодня днем в Майами?

— Конечно. Я могу встретиться с тобой часа через два.

— Прекрасно. Да, кстати, Джонни тебе что-нибудь сообщил?

— Нет. А почему он должен был мне что-то сообщать?

— Я просто интересуюсь, не звонил ли он тебе.

В воздухе повис вопрос «насчет чего?».

У Кристы все сжалось внутри. Неужели Лайза изменила свое решение? Наверное, она решила остаться с Росетти и рассказала Джонни о попытке Кристы переманить ее, отчего тот пришел в ярость. Был, правда, и более оптимистический вариант. Лайза решила оставить агентство «Элли» и уже известила об этом Росетти. В любом варианте Росетти теперь будет ракетой, нацеленной в голову Кристы.

— Ты в последнее время разговаривала с Джонни? — решила выяснить наконец она.

— Да, он явился со своей адвокатшей в полицейский участок, когда все уже кончилось. Надулся, как индюк, рассыпался в поздравлениях и пытался сделать вид, будто это он вытащил меня.

— Мне очень жаль, что меня там не оказалось, Лайза. Я была на Багамах, и эта новость не дошла туда.

Криста была твердо уверена, что очки она на этом потеряла. Хороший агент должен быть в курсе событий всегда, не говоря уже о моменте, когда будущий главный клиент выстреливает скоростным катером в своих родителей.

— Послушай, Криста, я ни в ком не нуждалась. Я всегда могу постоять за себя. Мне никто не был нужен, и меньше всех Джонни. Кроме того, ты ведь еще не мой агент.

Наступило молчание. Нечеловеческим усилием воли Криста заставила себя ничего не сказать по этому поводу.

— Хорошо, Лайза, еду. Через пару часов я буду у тебя.

Кристе потребовалось девяносто минут, чтобы добраться до «Интерконтиненталя». Потом была довольно длинная пауза между тем, когда Криста постучала в дверь фешенебельного номера на крыше отеля, и моментом, когда дверь открылась. Лайза выглядела чем-то озабоченной, скорее отрешенной, нежели огорченной. На ней была рубашка с надписью: «Я не занимаюсь этим по утрам» — и ничего больше.

Криста крепко обняла Лайзу и отступила на шаг, чтобы рассмотреть ее как следует.

— Мне так жаль… — начала она.

В самолете Криста заготовила длинную речь, но почему-то предчувствовала, что это лишнее. Так оно и оказалось.

— Все позади, — сказала Лайза, взмахом руки отметая дальнейшие соболезнования.

Ее поджарившиеся родственники еще лежали в морге, ожидая, когда их уложат в гробы, но, похоже, для Лайзы они уже стали древней историей. Криста, сама хорошо знакомая с жестокостью в семье, сочла это крайним проявлением бесчувственности.

— Я собираюсь выпить бренди, — добавила Лайза. — Налить тебе чего-нибудь?

— А вина нет?

— Кажется, есть в маленьком баре. Посмотри сама.

Криста направилась к холодильнику. Комната выглядела разгромленной. Сама Лайза, однако, выглядела великолепно.

— Ты храбрая женщина, — заметила Криста.

— Судьба любит храбрых, — отозвалась Лайза с загадочной улыбкой.

Ответить на это было нечего. Криста откупорила маленькую бутылку вина.

Лайза подняла стакан с коньяком и опрокинула в себя его содержимое, как это делают ковбои в фильмах о Диком Западе. Причмокнула роскошными губами, выдохнула.

— Вот так-то лучше. — И утонула в кресле.

Ее следующая фраза оказалась совершенно неожиданной.

— Ты знаешь Мэри Уитни? — вдруг спросила она.

— Конечно, знаю. Она живет в Палм-Бич. Сегодня вечером я еду к ней на вечеринку.

— Ты едешь? — На Лайзу этот ответ явно произвел впечатление, что для нее было необычно.

— А в чем дело?

— Я буду работать на нее.

— Ну да?

События развивались со стремительной скоростью.

— Мэри Уитни собирается запустить в производство совершенно новую линию парфюмерии. Будет большая рекламная кампания, и они хотят иметь меня с контрактом на эксклюзивное использование. На два года. Большие, очень большие деньги.

— Это замечательно, Лайза.

«Но замечательно, только если ты будешь в моем агентстве».

Криста стояла на краю пропасти. Она решила, что через эту пропасть надо перешагнуть.

— Полагаю, это предложение поступило через Джонни.

— Да, через него, но я велела ему катиться куда подальше. Он чуть не взорвался. Тогда я сказала ему, что буду работать с тобой, и с ним произошло вообще нечто неописуемое.

— Ты сказала ему, что будешь работать со мной?! Ты действительно будешь работать со мной? На самом деле? Это точно?

Криста испытала истинный восторг. Лайза стояла на одном уровне со Стивом Питтсом. Две звезды — это уже звездное агентство, и Криста — его владелица. Одним махом она добилась своего, выиграла все, что хотела выиграть, доказала все!

— Я сказала, что работаю с тобой. Как только я подпишу с тобой контракт, ты можешь вести переговоры с «Уитни энтерпрайзис» и с Доном Бланкхартом. От Джонни следует ждать всяческих неприятностей. Ты ведь знаешь это?

— Если ты будешь со мной, я сумею справиться с Джонни. Забудь его. Он уже история.

— О нет, я никогда его не забуду, — ответила Лайза, и ее полные губы вдруг сжались в узкую линию. — Вид его физиономии, когда он потерял свою долю от меня, — это было второе из наивысших удовольствий в моей жизни.

Кристе не хотелось знать про первое.

— Какие деньги мы можем запросить, Криста? — сменила тему разговора Лайза.

— Надо выяснить, насколько они нуждаются в нас. Это ключ. Исходя из принципа «заработки и премиальные», думаю, им придется выложить пять миллионов, а может, и больше. Но если они уже начали рекламировать тебя, то потолок даже трудно установить. Может быть, я сумею выяснить это у Мэри.

— Сегодня на вечеринке?

— Может быть.

Неожиданно в голову Кристе пришла идея.

— Слушай, а почему бы тебе не поехать со мной на эту вечеринку? Понимаешь, ты будешь смотреться как вернувшаяся с того света и будешь возбуждать всех. Хотя, нет… Конечно, ты не можешь… Я хочу сказать, после всего, что случилось…

— Чепуха, мне очень идет черное, — заявила Лайза. — У меня есть туалет от фирмы «Алайя», в котором я выгляжу совершенно непристойно.

— Ты уверена, что хочешь поехать на вечеринку?

— Ты можешь устроить мне приглашение?

— Нет проблем. — Криста помолчала. Второго такого момента не будет. — Послушай, Лайза, поедем со мной в Палм-Бич и останься там на ночь. Контракт лежит у меня в отеле. Ты можешь подписать его, и он станет узаконенным, а мы поедем на вечеринку, и я смогу прямо там начинать обговаривать сделку с Мэри Уитни.

— Вот и прекрасно! Звучит замечательно. И вообще, мне ужасно хочется на вечеринку. Только тебе придется быть рядом и говорить мне, с кем нужно трахнуться.

Криста рассмеялась.

— На вечеринках в Палм-Бич в меню есть все, кроме секса. Если увидишь кого-нибудь, кто кажется тебе подходящим, значит, ты попала на маскарад.

Вдруг настроение у нее упало. Интересно, какой зануда окажется ее соседом по столу за ужином?

14

— Можешь мне еще раз показать эту западную хватку, Роб? Я, похоже, забыла, как это делается.

Мэри Уитни лукаво улыбалась, стоя на залитой солнцем площадке, пока он шел к ней. Он не первый теннисный тренер, который заставляет ее пульс учащаться, и не последний. Но в Робе Сэнде было нечто большее, чем его мастерство, умение правильно поставить удар и синие глаза. Он убийственно привлекателен — именно тот тип мужчины, который может стать одним из редчайших приобретений в ее коллекции.

Стоя позади нее, Роб взял ее правую руку, а Мэри намеренно прижалась к нему, ощущая его мускулистое тело, пока он показывал ей, как держать ракетку. Он взмок от пота, и ей это нравилось. Это была одна из причин, почему она предпочитала играть в теннис в такое время дня, когда на улице можно встретить только бешеных собак и англичан.

— Вот так, — сказал он. — Но я не уверен, подходит ли этот способ для вас, миссис Уитни.

— Мне нравится именно так, Роб, — отозвалась она.

Он отпустил ее — словно выронил горячую картофелину. Лицо его вспыхнуло, но не от жары. В двадцать лет гормоны у Роба Сэнда явно срабатывали безотказно, пусть даже она была в том возрасте, что могла бы быть его матерью, а возможно, именно поэтому. Сорок лет — опасный возраст. Но и двадцать тоже опасный возраст. Вот тридцать лет — это безопасно и скучно.

— Вы хотите сделать несколько подач, прежде чем мы начнем?

— Да, конечно, — ответила Мэри.

Она зазывно смотрела на него. Невероятно красив. Такого парня среди выпускников «Атлантик-колледж» в Палм-Бич еще не было. Настоящий бриллиант. Мэри пошла к задней линии корта, демонстрируя свое гибкое тело, словно на показе костюма для тенниса, придуманного ею для себя. Конечно, призы она не завоевывает, но груди у нее большие и торчат по-прежнему, а мальчишкам, едва достигшим половой зрелости, это очень нравится.

Роб стоял на задней линии по другую сторону корта, отделенный от ее похоти сеткой. Пока отделенный.

Мэри подкинула мяч и, закинув ракетку за голову, как это делают профессионалы, ударила. Закрученный мяч чуть было не коснулся сетки. Роб принял мяч и сильным ударом вернул его на ее половину. Гм, он неплохо играет. По крайней мере на уровне юношеского Уимблдона. Загорелый, весь золотистый, прямо слюнки текут. Научится ли он любить ее, как любит Господа Бога? В этом есть дурная сторона, а может, именно она-то и хорошая? В борьбе за привязанность этого юноши Мэри имела вполне достойного ее соперника. Самого всемогущего Бога.

— Когда ты бьешь по мячу, ты делаешь это во имя Иисуса? — крикнула она ему поверх сетки.

И улыбнулась про себя. Удар!

— Я верю в то, что все делается во имя Иисуса.

Удар! Ужасно он серьезен! Искренне верит в Бога. В эти дни в Палм-Бич это стало опасным явлением. Юные щеголи собираются в Первой баптистской церкви, а студенты первых курсов увлекаются наркотиками, как это делали их родители в шестидесятых годах. В споре поколений это была месть детей старшим.

Мэри загнала мяч далеко за пределы корта и согнулась, притворяясь усталой. Мозг ее напряженно работал. Этого парня нельзя купить. Придется ей пробираться через трясину моральных запретов, прежде чем он снимет свою оборону и сдастся ей, как и все другие.

Удар!

— Хватит, Роб, пожалей меня. У меня уже голова кружится.

Роб перепрыгнул через сетку — мелькнули длинные загорелые ноги, хорошо скоординированные мускулы. На нем не было ни малейшего жирка, чувствовалось, что он питается здоровой пищей с низким содержанием холестерина; очень чистый и здоровый мужчина, который может доставить тебе огромное удовольствие. Мэри облизала сухие губы, когда он, обеспокоенный, склонился над ней.

— Я говорил вам, что сейчас слишком жарко играть. Нам следовало подождать и выйти на корт попозже. Вам нужно выпить воды.

Мэри позволила ему отвести себя к фонтанчику с водой, тяжело опираясь на его руку. О небеса, он не хитрее какого-нибудь сельского паренька из Айовы. Его чистая натура не допускает и мысли, что он представляет собой цель сексуальных домогательств. А может, догадывается? Одна из самых приятных черт Роба Сэнда — это способность удивлять ее.

Мэри Уитни опустилась в кресло и жестом показала ему, чтобы он сел рядом.

— Спасибо Господу Богу за воду.

— Аминь, — ответил он очень серьезно.

Мэри посмотрела на него, стараясь воздержаться от болтовни. Словесное недержание в ее возрасте — это никуда не годится.

— Вы христианка, миссис Уитни? — спросил он наконец, глядя на нее своими синими глазами, но тут же быстро отвел взгляд.

Мэри Уитни поняла смысл вопроса. Он спрашивал ее не о том, является ли она христианкой, а не мусульманкой, иудейкой или буддисткой. Вопрос заключался в другом: чувствует ли она себя христианкой с утра и до вечера и с вечера до утра? Учитывая все, что мир знал о Мэри Уитни, это был довольно наивный вопрос. Ответ на него мог быть только один… если она намеревалась вести игру до конца.

— Хотела бы быть христианкой, — солгала Мэри.

Похоже, он испытал облегчение, услышав ее ответ.

— Это изменило всю мою жизнь, — просто сказал Роб. — Я знаю, нелепо говорить такие слова… кому-то вроде вас, я хочу сказать… но это может изменить и вашу жизнь.

Мэри взяла его за руку. Он позволил ей. Если бы речь шла не о христианстве, ей бы никогда этого не добиться. Она с искренним чувством пожала его руку. Погладила ее. Потом положила его руку на свое обнаженное бедро и вздохнула, давая понять, как она нуждается в нем.

— Быть может, ты сумеешь научить меня, — сказала она.

В расстегнутом вороте его рубашки ей были видны мягкие светлые волосики. А внизу, под его шортами, есть и другие такие же волосики. Ох! Мэри почувствовала, что готова упасть в обморок.

— Я не учитель… Я хочу сказать, что не преподаю в воскресной школе…

— Я знаю, Роб. Я знаю, что ты не подготовлен… но ты можешь научить меня своим примером, своим энтузиазмом, своей убежденностью. Именно так учатся люди вроде меня.

— Я был бы рад. — Чувствовалось, что он совсем в этом не уверен. — У вас есть Библия?

Для него это была твердая почва под ногами.

— В библиотеке должна быть одна или две.

Мэри Уитни не удалось полностью вытравить сарказм из своего ответа. Трудный разговор, да еще по такой жаре. Гораздо легче было бы выписать чек. И вообще ей следовало бы поспать немного перед этой проклятой вечеринкой.

— Вы не хотите еще перекинуться мячом?

— Нет, думаю, на сегодня мы уже достаточно погоняли шары.

Ее друзья по клубу расценили бы эту реплику как неплохую шутку после третьего бокала мартини.

Роб встал.

— Хорошо, миссис Уитни, я надеюсь, вы довольны сегодняшней тренировкой. Увидимся вечером. Вы уверены, что будет правильно, если я приду в вечернем костюме?

— Приходи в чем угодно, если только обещаешь пригласить меня на танец, — выдохнула Мэри Макгрегор Уитни.

15

Мэри Уитни, не в силах уснуть, лежала в постели под балдахином. В открытое окно доносился шум приготовлений к вечеринке. Зазвонил телефон.

— Миссис Уитни, вас спрашивает Криста Кенвуд.

Возбуждающий образ Роба Сэнда, распростертого на ее личном алтаре похоти, исчез. Звонит Криста Кенвуд, ее давняя подружка, та, в желтых трусиках. Что ей нужно? Мэри хотела это знать, хотя бы потому, что прошел слух, будто Лайза Родригес, супермодель, которую Мэри намеревалась нанять, переходит в едва вылупившееся из яйца агентство Кристы Кенвуд. Если Лайза Родригес и раньше была сенсацией, то теперь она привлекает еще больше внимания публики после своего жуткого путешествия на моторке.

Мэри взяла трубку.

— Криста, дорогая, это Мэри. Как ты? Ужасно приятно слышать твой голос. Я в восторге, что ты будешь у меня на вечеринке!

— Привет, Мэри. Ну, не удивительно ли? Я приехала в Палм-Бич и налетела на Маффи и еще кучу знакомых. Как будто вернулись школьные времена.

— Маффи говорила, что ты снималась здесь как фотомодель.

— Да, но у меня есть и еще кое-какие дела. К примеру, я только что подписала контракт с Лайзой Родригес, она переходит в мое новое агентство. Разве это не замечательно? Я считаю, что она лучше всех, ты согласна со мной?

Это было классическое преуменьшение, причем явно преднамеренное.

— А она здесь, в Палм-Бич? — осторожно осведомилась Мэри. — Она в порядке после всей этой ужасной истории в Майами?

— Ну, она потрясающая! Такая храбрая. Такая крепкая. Она из тех, кто выживает в любых ситуациях. Просто не верится, что она перенесла все это. Послушай, Мэри, я звоню тебе вот по какому поводу. Могу я привезти с собой на твою вечеринку Лайзу? Она остановилась со мной в «Бразилиан-Корт», и мне не хочется оставлять ее одну в отеле, пока я буду на вечеринке. Могу я ее привезти? Думаю, для нее это будет полезно.

— Конечно, привози. Ты говорила ей, какая тут будет скука? Приезжие имеют весьма преувеличенное представление о вечеринках в Палм-Бич.

Криста рассмеялась.

— Не беспокойся. Ей просто не хочется оставаться одной. Она, наверное, будет в черном, если не возражаешь.

— Абсолютно не возражаю. Все мои вечеринки напоминают поминки. Она будет единственной, одетой соответственно.

— Прекрасно, Мэри! Огромное тебе спасибо. Буду очень рада повидаться. До встречи!

— Дорогая, — задержала ее Мэри. — Послушай, ты не могла бы приехать на полчасика раньше? Хорошо бы нам поболтать с тобой до того, как соберется вся эта кошмарная публика. Ты ведь знаешь, каково разговаривать, когда начинает играть эта жуткая музыка.

— Хорошо, дорогая, я приеду. Приготовь все свои новости, которые я не успела услышать от Лиз Смит и Билли Норвича.

— Да-да, еще бы! Всю грязь. И вот еще что, дорогая. Ты когда-нибудь читаешь книги? Я посажу тебя за ужином рядом с моим старым приятелем, который получает призы за бумагомарание. Ты когда-нибудь слышала о Питере Стайне? — спросила Мэри Уитни.

В телефонной трубке воцарилось молчание.

— Криста? — спросила Мэри. — Ты еще на проводе?

— О да, извини, я здесь.

Да, Криста была там, но мир, похоже, теперь кружился без нее. На какой-то момент она задохнулась. Слышала ли она о Питере Стайне? Она не могла ответить на этот вопрос, поскольку в настоящий момент пыталась осознать тот факт, что будет сидеть рядом с ним за ужином. Шесть месяцев прошло с того дня, как они встретились в Майами. Она бесчисленное количество раз молилась, чтобы он позвонил ей, и так же часто придумывала поводы позвонить ему. Но он не делал первый шаг, а она не могла заставить себя сделать его. Гордость была сильнее. Время шло, память стиралась, и Криста все реже стала брать в руки его книгу и читать посвященную ей надпись. Однако он никогда не уходил из ее жизни. Таинственная связь, возникшая между ними в тот вечер, по-прежнему существовала, подобная легкому запаху цветов, она подспудно влияла на всю ее жизнь и обещала подарить ей еще больше в будущем. Судя по всему, это будущее уже на пороге.

— Ты случайно не ссорилась с Питером Стайном, дорогая? — с надеждой в голосе спросила Мэри Уитни. — Большинство людей с ним ссорятся. Не могу обещать тебе приятного вечера, дорогуша, но уж острые ощущения я тебе гарантирую. — Мэри удовлетворенно хихикнула при этой мысли. — Во всяком случае, ты не заснешь, чего нельзя будет сказать об остальных беднягах, которые придут ко мне сегодня.

— О да, — медленно проговорила Криста. — Думаю, что мне не удастся заснуть рядом с мистером Питером Стайном.

16

— Входи, дорогая. Это моя библиотека. Забавно, правда? Только вообрази — библиотека в Палм-Бич, где годами никто не читает книги. Мой дед на метры купил эти книги у одного дилера в Лондоне. Я просматривала некоторые из них. Невероятно скучные, но почти наверняка стоят миллионы. Ладно, скажи, как ты? Бог мой, да ты выглядишь моложе, чем когда училась в школе. А какое замечательное платье. Я вижу сквозь него все. Ты по-прежнему носишь желтые трусики?

Мэри хихикнула от удовольствия, проводя Кристу в темную комнату, стены которой были обиты темным деревом.

Криста улыбнулась. Мэри Уитни заставляла окружающую действительность как бы уменьшаться в масштабах. Безжалостная хищница, чьим оправданием были могучий талант и жадный аппетит к жизни. Если вы обладали такой же силой, как и она, вы могли ей противостоять. Но если ваша энергия хоть на секунду испарялась, вы пропали. Сейчас Криста знала, что Мэри попытается обработать ее перед предстоящей сделкой. Поэтому она приготовилась быть крепкой, как сталь.

— Как твоя подача на корте, Мэри? Я помню, у тебя была необыкновенная подача.

— Ха-ха! Как мило, что ты помнишь. Да, я продолжаю учиться. У меня замечательный учитель. Полномочный представитель воинства Господня, но ягодицы — просто мечта! Ты должна попробовать его. Хороший кусок мяса к твоему столу.

Криста опустилась на мягкий диванчик. В данный момент не стоило рассказывать Мэри, что она знакома с Робом. Еще в школе Мэри славилась тем, что не любила ничем делиться.

— Давай выпьем шампанского или еще чего-нибудь, что принято пить в этом городе, вроде абсента или мятного ликера… что-нибудь для поднятия настроения. Ты когда-нибудь пробовала «Куантро» и «Пепто-бисмоль»? Это совсем неплохо, если смешать в миксере.

— Хорошо бы что-нибудь вроде «Беллини» или шипучего.

Мэри сняла телефонную трубку.

— Принесите в библиотеку «Беллини». — Она села напротив Кристы. — Чем поддерживаешь грудь?

— Ничем, это все мое.

— Завидую. А я жертва скальпеля. Я дошла до такой стадии, когда, если мне не подтянут кожу на лице, я не уверена, что жива. Кроме того, еще и лечение лимфатических узлов. Я избавила от обезьян целые районы в джунглях Амазонки и все равно чувствую себя хреново. Должна тебе сказать, что в наши дни очень трудно быть миллиардершей.

— Ладно тебе, Мэри, ты выглядишь отлично. Сама знаешь, что так оно и есть. Ты единственный человек из всех, кого я знаю, кто так же преуспевает в развлечениях, как и в бизнесе.

— Да, развлечения — это очень важно, правда? Это гораздо лучшая месть, чем успех. И, если мы уж начали говорить о развлечениях, расскажи, как это вам удалось объединиться в единую команду, тебе и прелестной Лайзе Родригес. Для нового агентства это очень ловкий ход. Держу пари, что Джонни Росетти отнюдь не рад этому обстоятельству. Господи, он, должно быть, просто уписался. — Мэри хлопнула в ладоши от удовольствия. — Ну и дерьмо же он!

— Я с ним не говорила об этом, но он, вероятно, уже не в клубе моих поклонников. Он был очень раздосадован тем, что я ушла. Я плюс Лайза — это половина его доходов.

— Пусть он лишится и всего остального. Росетти этого заслуживает. Ты помнишь ту малышку, которую он приучил к героину, — она с ума по нему сходила. Покончила с собой. Хейден Бист описала всю эту историю в журнале «Нью-Йорк». Не очень-то красивая история. Ага, вот и наш «Беллини». Давай, Криста, напьемся.

— До вечеринки?

— Во время вечеринки нам это не удастся. Гости слишком отрезвляющие.

Они посмотрели друг на друга поверх высоких бокалов.

— Очень вкусно, — сказала Криста, выигрывая время. Тот, кто делает первый ход, обнаруживает слабость. При заключении сделки это обходится большими потерями в деньгах.

— Где-то в недрах этого дома у меня есть маленький человечек, который весь день ничего не делает, кроме как выжимает фрукты.

«А ты целый день щелкаешь орешки, ты, бесстыжая гуляка», — подумала Криста.

— Твоя фирма, похоже, процветает, — заметила Криста, осторожно подбираясь к предмету серьезного разговора.

— Да, дела идут ничего, — ответила Мэри, зевая и поддерживая тем самым древнюю игру. — У меня есть неплохой план продать новую серию парфюма Мэри Уитни. Это будет большая кампания, быть может, года на два. В отношении этого у меня есть интересная идея.

— Это «Индия»?

Мэри вздрогнула, но быстренько оправилась.

— Как сказал неопытный молодожен своей жене… нет, да, в общем, это была «Индия», но теперь уже нет. От кого ты услышала?

— Слухом земля полнится, — Криста небрежно махнула рукой.

— Значит, ты могла услышать и о том, что я отчасти заинтересована в подписании с Лайзой контракта, на эксклюзивной основе, для рекламирования этого проекта.

— Отчасти заинтересована?

— Ну, идея принадлежала Бланкхарту. Я не занимаюсь такими мелочами, — солгала Мэри.

— Похоже, это будет большая кампания.

— Не маленькая. — Мэри, прищурившись, наблюдала за Кристой.

— Тебе потребуется настоящая звезда для такой кампании. Здесь нужна только первоклассная лошадка. Хорошо, что ты не настроилась на Лайзу, потому что, по правде говоря, она не готова работать на эксклюзивных началах. Ей хочется покрасоваться в самых разных рекламах. Не желает связывать себя. Она очень свободолюбива. И весьма упряма, когда ее подталкивают к чему-то, чего ей не хочется. Может стать настоящей шаровой молнией.

— Я уверена, — сказала Мэри ледяным голосом, — что, если бы ее родители все еще могли говорить, они бы согласились с этим утверждением.

— Мэри!

На самом деле Криста вовсе не была так уж шокирована. Разговор ведь был сугубо деловым.

— Ну что ж, — произнесла Мэри, притворяясь, будто вопрос исчерпан, — если великая Лайза Родригес не хочет иметь дела с «Уитни энтерпрайзис», то и «Уитни энтерпрайзис» не хочет иметь дела с ней. Жаль. Тут пахнет большими деньгами. Для нее и для тебя.

— Конечно, ты всегда можешь назвать цифру. Если эта цифра окажется достаточно велика, кто знает, может, это заставит Лайзу переменить мнение. В конце концов, мы здесь обсуждаем не бессмертные души, мы говорим о красивых лицах и фигурах. Талант Лайзы можно купить… за подходящую цену.

— Послушай, дорогая, душа Лайзы Родригес, если таковая у нее имеется, ценится не больше, чем вирус. Ее тело и мордочка — вот в чем заинтересована моя фирма… была заинтересована отчасти.

Мэри прикусила язык. Вот дерьмо! Криста — сильный противник. Очень сильный. Это несправедливо, что она и так выглядит, и обладает такой деловой хваткой. Но ведь никто и не обещал, что в жизни всегда будет торжествовать справедливость.

— Между прочим, где она сейчас? Она приехала с тобой? Надеюсь, ты не оставила ее внизу. Она может устроить пожар.

— Не беспокойся, Мэри, она в хороших руках. Я оставила ее с Робом Сэндом. Он, как и мы, приехал раньше времени. Не рассчитал. Он знакомит ее с обстановкой.

— Он — мой тренер по теннису, — сквозь сжатые зубы процедила Мэри Уитни. — Ты его знаешь?

— Он мой инструктор по подводному плаванию. Он учит меня утром, а тебя днем. И я вполне согласна с тобой насчет его ягодиц.

— Гм-м. Я не знала, что его может нанять кто угодно. Однако, наверное, не следует быть чересчур жадной, а в здешнем округе есть еще несколько тысяч таких, как Роб Сэнд.


Мэри Уитни старалась сохранить спокойствие, но внутри у нее все кипело. Будь он проклят! Почему этот Роб Сэнд оказался так для нее важен? Почему этот молодой человек обрел над ней такую власть? Впрочем, она, конечно, знала. Все началось с ее отказа принимать пищу, и началось это много лет назад. В ее детстве, в этом денежном сиропе, не было абсолютно никаких причин добиваться чего-то. Все автоматически были победителями. Все захватывали призы. До четырнадцати лет Мэри вела обычную жизнь в клане сверхбогатых людей и потом открыла для себя диетическое питание. Она даже может припомнить тот момент, когда решила худеть. Ее отец сказал ей за завтраком, что она толстеет, и сказал это при всех. Мэри села на диету и тут же обнаружила, что у нее это отлично получается. Она начала сбрасывать вес, месячные ее приостановились, кости начали выпирать, а она все делала гимнастику, сидела на диете, крала слабительное и мочегонное из медицинского кабинета и отказывалась есть хоть что-то, что может остаться в организме. Чем худее становилась Мэри, тем больше хотела похудеть, и с ужасом вспоминала, какой толстухой она была. Вся ее жизнь стала крутиться вокруг похудения. Со всей свойственной ей яростной энергией Мэри добивалась своей цели. Когда в конце концов ее встревоженные родители показали ее врачам, Мэри положили в клинику и стали кормить принудительно. А она сражалась с прибавкой в весе с настойчивостью, поражавшей даже психиатров, которых трудно чем-либо удивить. Мэри вызывала у себя рвоту, пила воду перед ежедневным взвешиванием, чтобы создавать видимость прибавления в весе, а однажды даже глотала рыболовные грузила, чтобы сделать вид, будто следует советам врачей. Когда грузила вышли из нее и она опять стала меньше весить, психиатры не в силах были это объяснить. Через какое-то время ею занялся психотерапевт, который и раскрыл причины ее мании. Ей растолковали, что на самом деле она боится не потолстеть, а повзрослеть. В глубине души она хотела остаться ребенком, свободным от всякой ответственности, от требований, налагаемых возрастом, от секса, от сложных взаимоотношений взрослых людей. Это было вполне правдоподобно. Мэри Уитни всегда думала о себе как о ребенке, упрямом, своевольном ребенке, который умеет заставить мир взрослых подчиняться ей. Прошли годы, но психологические цепи ранней поры ее жизни все еще сковывали ее. Ее всегда притягивала к себе юность. Она хотела, чтобы ее окружали молодые парни, юноши, которые могли бы быть ее детьми. Они не казались ей опасными, и они никогда не узнают ее тайны… что, несмотря на свой возраст, она хочет быть ребенком и будет добиваться своей цели с решимостью и целеустремленностью, граничащими с помешательством.

Но Криста ничего не знала о психологических проблемах Уитни. Она знала только, что сейчас берет верх в сделке. И решила еще поднажать.

— О, я не думаю, что таких, как Роб, много. Мне он кажется особенным. Кстати, он сказал, что хочет показать Лайзе Родригес теннисный корт. Они, по-моему, прелестная пара.

— Что ж, если она его изнасилует, я буду считать лично тебя ответственной за это, — сказала Мэри, по мере сил стараясь казаться веселой.

Они посмотрели друг на друга, и раздражение Мэри Уитни стало очевидным для Кристы. Сейчас ради заключения сделки все должно быть пущено в ход. Мэри в какой-то мере вышла из себя. Это давало Кристе определенные преимущества, но и означало, что надо готовиться к открытой схватке.

— Между прочим, Криста, ты действительно подписала контракт с Лайзой? Я хочу сказать, что предложение Бланкхарта шло через Джонни. Если в момент, когда предложение было сделано, еще действовал контракт Джонни с Лайзой, то он может потребовать свою долю, если сделка состоится. Ты можешь оказаться в трудном положении. В конце концов, ты вряд ли можешь ожидать от Джонни джентльменского поведения, если сама вела себя, скажем так, не совсем как леди.

— У Лайзы с Джонни было соглашение на год. Этот срок уже истек, когда Дон Бланкхарт сделал свое предложение. Лайза не возобновила соглашение с Джонни, а подписала контракт со мной. Так что Джонни — это уже история. Но все это чисто теоретические рассуждения, поскольку в настоящее время Лайза не работает на тебя. — Криста удержалась от того, чтобы продолжить фразу: «Зато работает сейчас с твоим тренером».

— М-м, все получилось у тебя как по нотам, — пробормотала Мэри. Обычно она могла запугать людей и заставить их подчиниться себе, но Кристу нельзя выбить из седла впечатлением, которое производят деньги Уитни, их социальное положение и теннисные мячи из тефлона. И это вызывает сожаление, ибо Мэри Уитни, конечно, все равно должна была настоять на своем, то есть в данном случае заполучить для своей рекламной кампании лучшую в мире фотомодель. В этом контексте деньги не были столь существенным обстоятельством. Беда заключалась в том, что Криста знала ее секрет. Криста знала, что для Мэри ноль — всего лишь кружочек с дырочкой, который ты проставляешь в конце чека.

— Ну, и кого ты думаешь взять для этой работы? — спросила Криста, нежно улыбаясь в предвкушении победы.

— О, еще не знаю… например, ту девицу из Заира.

— Я слышала, что она скорее существо неопределенного пола.

Мэри Уитни готова была отступить. Лучшее — оно и есть лучшее. Мэри решила сделать последнюю попытку.

— Вообще-то я считаю, что модель не является решающим фактором. Главное — это фотограф. Я хочу привлечь Стива Питтса. Он может из кого хочешь сделать мечту. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой. Он станет тем человеком, на котором будет держаться все предприятие. Так что, по мне — пусть Лайза Родригес отправляется искать еще одну семью, чтобы взорвать ее.

— Но ты еще не наняла Стива, Мэри.

Мэри взмахом руки отмела подобные мелочи.

— Стив — не проблема. Между прочим, откуда ты знаешь, что я еще не наняла его?

Пришло время нанести последний удар.

— Потому что его агент — я.

— Что?

— Да, я представляю его интересы. Он подписал контракт с моим агентством.

Мэри Уитни встала, подошла к бару и достала оттуда бутылку бренди. Потом вернулась к столику, за которым они сидели, и плеснула бренди в бокал с остатками «Беллини». Ладно, теперь это будет коктейль с шампанским.

— Значит, Стив Питтс и Лайза Родригес… — сказала она, садясь.

— Да, — отозвалась Криста.

Мэри Уитни подняла руки в знак того, что сдается.

— Ладно, маленькая хитрушка, — сладким голосом проговорила она. — Ты выиграла. В конце концов, речь идет всего лишь о деньгах. Сколько из моих доходов ты хочешь иметь? Считается, что деньги нельзя унести с собой на тот свет, но, строго между нами, я все-таки намерена была попробовать!

17

— Хотите посмотреть теннисные корты?

Роб отвел глаза, задавая этот вопрос. Он старался напомнить себе, что она всего лишь его ровесница. В глазах Господа Бога он с ней на равных. Она не должна его так ошеломлять. Но это тело, это лицо, эта ее слава… Это уж слишком! У него пересохло в горле. Он вынужден был сглотнуть и постарался скрыть это, глубоко вздохнув.

— Это там, где ты командуешь?

Лайза рассмеялась, поддразнивая его, не сильно, но и не так уж слабо.

— Вроде да.

— Тогда ладно. Я хочу посмотреть.

Роб чувствовал, как она его провоцирует всем своим существом. Она облизнула губы, и без того влажные.

— Сюда, пожалуйста.

Роб шагал впереди, полагая, что так безопаснее, но при этом ощущал ее взгляд на своих ягодицах.

— Каково это — учить Мэри Уитни играть в теннис?

— Нетрудно. Она хорошая ученица.

— Я слышала, что она любит играть с мячиками молодых людей.

Лайза догнала его и пошла рядом. Склонив голову набок и обольстительно улыбаясь, она наблюдала, как он реагирует на разговор о сексе.

Роб невольно улыбнулся. В конце концов, он только человек. В том, чтобы возжелать, нет ничего плохого, просто трудно думать о Боге, когда с тобой происходит такое.

— Она ко мне не приставала, — сказал он. — И давно ты с ней работаешь?

— Три дня.

— А… — отозвалась Лайза Родригес, и губы ее стали соблазнительными почти до неприличия.

Роб обернулся к ней, внезапно испытав приступ раздражения. Эта девушка с громким именем и прекрасным телом слишком долго купалась в грешной атмосфере города. Ей не понять устремлений Роба. Она не знает о его церкви, о его друзьях, о жизни, которую он хочет посвятить Богу.

— Послушайте, я учу играть в теннис. Точка. Никто меня не использует. Я служу одному только Господу Богу.

— Ого! — произнесла Лайза. — Я и забыла, что нахожусь на Юге.

Она рассмеялась, но в смехе ее прозвучала нотка удивления. Этот парень с великолепной мускулатурой обретал новое измерение. Ей это нравилось.

— Значит, ты поклоняешься Иисусу…

— Вы говорите так, словно речь идет о какой-то ультрамодной секте.

— А разве это не так?

— Вам нравится насмехаться, верно? Высмеивают все обычно люди, которые много страдали. У вас именно так было?

Лайза ничего не ответила. Она больше не владела инициативой. Этот смазливый провинциал перехватил у нее рычаги управления. Лайза почувствовала, что краснеет.

— Ты к тому же еще читаешь книги по психиатрии? Я думала, что Бог и психоанализ — враги.

Это было лучшее, что она могла придумать, но ей хотелось большего. Обычно молодые люди являлись для нее безопасными игрушками. Но этот парень задел ее.

— Если любишь Бога, не нужно знать. Ты просто чувствуешь. У вас красивое платье, — добавил он вдруг.

В нем поднялась волна нежности к ней. В конце концов, и эта супермодель, оказывается, тоже человеческое существо: только что он видел, как она смутилась.

— Спасибо, — сердито сказала Лайза, шагая рядом с ним. — Я в трауре.

И искоса глянула на него. Вот теперь она ему отплатила. Если он помешан на Иисусе, то смерть и траур станут ключевыми словами, которые вызовут у него сострадание и потребность позаботиться о ней. В особенности, если речь идет о родителях. Да, сейчас ему придется потрудиться.

Роб остановился. Они шли по аллее, обсаженной фикусами. Лайза тоже остановилась. Она почувствовала укол совести. К черту! Роб Сэнд с каждой минутой нравился ей все больше. Она никогда не сталкивалась с такими людьми. Кроме того, на войне и в похоти все оправдано.

— Мне очень жаль, — проговорил он. Было ясно, что чтение газет — это не его любимое занятие. — Может, вам не следовало идти на вечеринку? — добавил он, прежде чем успел сообразить, что это, собственно, не его дело. — Меня это, конечно, не касается…

Лайза рассмеялась нервным смехом. Все фотомодели — актрисы. А вот актрисы недостаточно красивы, чтобы быть моделями.

— Мои родители погибли в результате несчастного случая. По моей вине. Я до сих пор не могу прийти в себя и просто не могу оставаться одна.

Глаза у Роба расширились. Эта информация потрясла его. Потрясла по всем параметрам. Погибшие родители. Оба сразу… Несчастный случай… Всего несколько минут назад эта девушка лишила его способности говорить. Потом он был недобр к ней и почувствовал некоторую жалость. И вдруг — такой удар! Для него, как для христианина, это испытание. Дальше он действовал под влиянием рефлекса.

— Вы помолитесь со мной? — спросил Роб.

В его голосе звучала убежденность. Что еще приличествует делать в такой момент?

Лайза посмотрела на него в совершенном изумлении, словно ее ударили пыльным мешком по голове. Роб понял, что со своим предложением угодил на совершенно девственную территорию в душе девушки, которая вряд ли помнит, что такое девственность. Он взял ее за руки, и она позволила ему это сделать, но на лице у нее появилось странное выражение. Роб опустился на колени в траву, и она опустилась рядом с ним, ее черное коротенькое платье задралось, обнажив загорелые ноги.

— На самом деле я не…

Он закрыл глаза и перестал ее видеть. Он держал ее руки крепко, стараясь перелить в нее силу своей веры, поддержать ее, помочь ей преодолеть этот момент, укрепить ее.

— О Боже, чью безграничную мудрость не дано постичь умом, будь милосерден к Лайзе. Помоги ей увидеть, что ее трагедия — это часть твоего Божественного замысла, и внуши ей желание научиться любить тебя. Сделай ее сильной, о Боже, в испытании, которое выпало сейчас на ее долю, и помоги ей осознать, что те, кого она любит, обрели вечный покой и спасение в руках Иисусовых.

Лайза почувствовала комок в горле. Ну и ну! Невероятно! Этот парень достал ее своей неподдельной искренностью.

Она не отняла свои руки, когда он закончил молиться.

— Замечательно! — сказала она, глядя в его широко открытые глаза. — Я хочу сказать, откуда ты берешь такие слова?

Теперь он смутился.

— Они просто приходят, — ответил Роб.

Это было правдой. Слова эти приходили сами собой. От Бога. Неизвестно откуда. Он чувствовал, как сердце стучит у него в груди. Бог разговаривал с ним, и он говорил с Богом. Он был благодарен Всемогущему и девушке за то, что она дала ему стать ближе к Создателю. Роб начал вставать, но она придержала его. Его руки, которые завладели ее руками, теперь сами оказались в плену. Религиозный момент кончился, приходил черед другому моменту. Как-то так получилось, что эмоции, пронизавшие их обоих ощущением благочестия, перелились в звенящее чувство человеческой близости.

В ее глазах стояли слезы. В его сердце была любовь. Он обожал Бога, а здесь, перед ним, прекраснее, чем сама природа, было страдающее создание Божие. Она — его творение. Любя Бога, он должен любить и ее.

— Иди сюда, ближе, — прошептала она.

Он как во сне склонился над ней, привлекаемый ее руками, зачарованный магнетизмом ее полураскрывшихся губ, ее нежным приказом.

Их лица в слабеющем вечернем свете приблизились друг к другу. У нее за спиной закат зажег кроваво-красным небо, пальмы стояли как ноты в некоей симфонии прекрасного. Его взгляд блуждал по ее лицу, впитывая ее красоту. Роб вдыхал ее сладкий запах, чувствовал на своей щеке ее теплое дыхание, и он отодвинулся, чтобы продлить этот момент, который был уже близок к таинству.

Лайза поднесла его руки к их лицам, словно для молитвы, и поверх них прикоснулась губами к его губам. Она обдала его своим дыханием, ее рот трепетал, приближаясь к его губам.

— Поцелуй меня, — шепнула она.

Вздох вырвался из легких Роба, и он сдался. Сердце его было полно сомнений, зато тело их не ощущало. Ее губы были как святое причастие. Отказаться от их прикосновения было бы преступлением против естества. Роб потянулся к ней. Ее лицо оказалось так близко, ее красота словно насмехалась над ним на самом краю бездны. Он мог ощущать ее запах. Этот запах заполнял его сознание — сладкий, обольстительный, высвобождающий его чувства и подталкивающий к опасному, удивительному миру, где ничто не поддается контролю, где все зыбко. Он пытался осознать это, прежде чем будет поздно. Все это неправильно! Это безумие! Это неприлично! Он не знает эту девушку. Она для него чужая. Кругом люди, и в любую минуту кто-нибудь может подойти и обнаружить их здесь… Но голова его склонялась все ниже, а сердце остановилось…

Лайза улыбалась ему, и на какую-то секунду Роб увидел в ее глазах свое отражение и всю сложность стоящего перед ним выбора. Они встретились всего несколько минут назад, а она уже проникла в его душу. Она смеялась над бездной угрызений совести, которую видела там. Она понимала все о его подавленных чувствах, о том, как он боится собственного вожделения, она знала о его всепоглощающей любви к Богу, которая смущала его, даже когда приносила ему покой. Для этой красавицы, которая знала изнанку его жизни, Роб Сэнд был открытой книгой, и он понимал это, испытывая одновременно возбуждение и ужас. А ее губы рассеивали его сомнения на пути к еще более сильному экстазу. Он закрыл глаза, словно темнота могла скрыть его грех. От этого аромат, исходящий от нее, стал только острее.

Его лицо было совсем рядом с ее губами, и он почувствовал вечерний ветерок на своем плече — ее легкое дыхание у своего рта. Он позволит ей делать то, что она хочет. Он был пассивен. Она контролировала положение. Если она возьмет в свои руки инициативу, он не будет виноват. Но сердце стучало у него в груди, когда Роб твердил эту ложь, которой она не верит. Теперь, во тьме, Роб ощутил некоторую панику. Он хотел этого поцелуя. Неужели она дразнит его сейчас, на грани близости? Он открыл глаза, увидел ее улыбку и, повинуясь безмолвному зову, придвинулся к ней на те миллиметры, которые еще их разделяли.

Ее губы пересохли, его тоже. Они прикасались друг к другу застенчиво, нервно, притворяясь, будто все это может кончиться вполне невинно. Их рты встретились, как бы спокойно изучая друг друга, но в телах уже звенело возбуждение. Ее язык раздвинул его дрожащие губы, коснулся его зубов, твердый, изучающий, и Роб застонал, ощутив его своим языком. Потом прижался к ней, и их пальцы нежно сплелись в этой прелюдии предстоящего шторма. Они еще крепче прильнули друг к другу, пытаясь утолить свою жажду, желая утонуть в водовороте чувственности. Все мысли Роба куда-то улетучились, и он испытывал одно только блаженство. Тело его брало верх над рассудком. Но душа оказалась в простом мире, преисполненном наслаждения. Наконец-то он ощутил свободу чувств, его губы научились этому у девушки, которая освободила его, и кровь в его венах пульсировала и стучала. Лайза застонала, когда ее язык проник в его рот, и Роб ответил на ее поцелуй, прижав ее к себе изо всей силы, контратакуя своим языком в беспощадном порыве страсти. Она отпрянула при этом нападении, а он навис над ней, пылая от вожделения. Их зубы сталкивались, языки переплетались, стараясь проникнуть глубже, полнее насладиться этой близостью. Не было ни стыда, ни осторожности. Мир куда-то исчез. Остался только их поцелуй.

Лайза оторвалась от Роба, упершись руками ему в грудь и выгнув шею. В слабеющем свете на ее лбу поблескивала испарина, а влажные губы, припухшие от желания, приоткрылись. Ее груди, также в искрящихся капельках пота, мучительно вздымались под черной тканью платья.

— Не здесь, — прошептала она.

На какой-то краткий миг они вернулись к реальности, и действительность, как кинжал, вонзилась в бархатную магию страсти.

Они по-прежнему стояли на коленях, по-прежнему не разжимали объятий, их все так же сжигало всепоглощающее желание, но теперь надо было принимать решение.

Позади них в надвигающихся сумерках сверкал огнями огромный особняк. Слева фосфоресцирующее море мягко накатывало на пляж. Но впереди была темнота. Теннисный павильон находился вне территории, отведенной под вечеринку Мэри Уитни. Роб встал, потянул за собой Лайзу, и она понимающе улыбнулась ему, словно вступая с ним в заговор во имя любви. Роб торопливо двинулся вперед, показывая ей дорогу и молясь про себя какому-то неведомому языческому божеству, чтобы этот момент не кончился. Впереди вырисовывалось здание с каменными колоннами, толстыми, как стволы деревьев. Он повел ее по ступенькам на веранду, мимо шезлонгов и столиков, где обычно зрители попивали ледяной чай. Двери не были заперты. Роб обернулся, чтобы посмотреть на нее. Лайза стояла в лунном сиянии, лицо ее в мерцающем свете было прекрасно. Она откинула голову назад и замерла так, как это умела делать только Лайза Родригес. И она добилась своего — у Роба перехватило дыхание, и Лайза сжала его руку, обещая ему себя.

Рука его дрожала, когда он открывал задвижку двери. Ему не хватало воздуха. Горло пересохло. Внутри все скрутило, словно кто-то держал его мертвой хваткой. Он никогда не испытывал такого. Сияние Божьей любви было тихим, нежным, а сейчас он ощущал огонь, яростное желание вкусить наслаждение, причем немедленно, а не в последующей жизни. Роб попытался проглотить вставший в горле комок. Попытался удержаться на поверхности ревущей реки адреналина, струящейся в нем. Он старался не думать о том, что, пульсируя и напрягаясь, рвалось из тесноты его брюк.

Она стояла позади него, совсем близко, ее запах заполнял его ноздри, а рука тихо поглаживала его ягодицы. Роб наконец нашел защелку, дверь распахнулась, и они оказались в роскоши теннисного павильона Мэри Макгрегор Уитни. Огромный диван, обитый ситцем, доминировал над всем остальным в этом помещении. Слева были душевые кабины и сауна. Справа — мраморная, выложенная мозаикой ванна-джакузи и парилка. В глубине павильона, под высокими окнами с двумя пальмами по бокам, на мраморном постаменте стоял мраморный массажный стол, выглядевший так, словно прибыл сюда, пропутешествовав сквозь века, из древнеримского сената.

Роб повернулся к Лайзе. Это была не его игра, а ее. Она смотрела на него, оглядывая с головы до ног, и улыбалась. Его грудь вздымалась, ноздри раздувались. Он все еще держал ее за руку, и его рука была горячей, он сжимал ее руку то слишком сильно, то еле-еле, выдавая отчаяние неопытного любовника. Но, бросив взгляд на его брюки, она увидела в них необузданность его вожделения. Он стремился к ней, горячий, огромный, способный на гораздо большее, чем могло представить себе его юное воображение. Лайза выдохнула, смакуя этот момент. Он стоял перед ней, неожиданный, не заслуженный ею, но такой желанный. Костюм Роба, конечно, никуда не годился. Слишком узкий, слишком новый, слишком дешевый, но это даже лучше. Этот костюм говорил о том, что Роб Сэнд не много знает о вещах, о которых ей все известно, что он не нуждается почти ни в чем, в чем нуждается она, за исключением самого главного. Лайза придвинулась к нему, прижалась грудью к его груди, положила обе руки на его тонкую талию и обещающе прошептала ему на ухо:

— Я намерена показать тебе небеса здесь, на земле.

Роб передернулся от вожделения в ее руках. Она почувствовала, как после ее слов задрожало все его тело. И тотчас ощутила мощное свидетельство его эмоций. Это свидетельство, твердое, как сталь, упиралось в низ ее живота, и, хотя она стояла неподвижно и Роб тоже не двигался, его неугомонное естество бурно проявляло нетерпеливость, сдерживаемое лишь материей его брюк и хлопчатобумажной тканью ее платья.

Лайза опустилась на колени. Она не выпускала из рук его тело, скользя вдоль него, как вода. Ее губы ласкали его рубашку, пряжку ремня, оказались в нескольких миллиметрах от той части его тела, которую она хотела заполучить. В течение нескольких долгих секунд Лайза оставалась в таком положении, прижимая его к себе, обнимая его бедра. Ее щека прижималась к его брюкам. Материя была горячей, сквозь нее изнутри струился жар. Она подняла к нему лицо и задохнулась, когда он прижался к ней. Уже сейчас она знала тайну Роба. Ей было ясно, что он оказался огромным, больше, чем она когда-нибудь видела. Неожиданно в ее сладостные чувства ворвался страх. Справится ли она? Может ли все произойти? Ох! Стон вырвался у нее из горла, а руки начали лихорадочно искать застежку-«молнию» на его брюках. Она дернула ее вниз, ужасаясь тому, что обнаружит. Боксерские трусы из синего материала натянулись до предела. Казалось, они не выдержат и лопнут, выпуская пленника навстречу ее лицу. И она захотела его — больше жизни, больше дыхания.

Роб не мог больше терпеть. Он протянул руку и высвободился сам. Лайза откинулась назад, когда он ткнулся в нее, и внутри у нее все опустилось, когда она его увидела. Он был длинный, длиннее расстояния от ее лба до основания шеи. При этом он был толстый — ох, такой толстый, Лайза дотронулась до него, и огонь обжег ее пальцы. Она ощутила, как пульсирует в нем кровь, блестящая кожа натянулась, как на барабане. Ее пальцы скользнули ниже, к основанию этой башни, почувствовали влажные от пота волосики, потом спустились еще ниже, к джунглям между его ногами. Она вдыхала запах его мужественности, упиваясь диким ароматом нетронутой юности, и сердце ее воспарило в вышину.

— О Роб! — пробормотала она, вряд ли понимая, что хочет выразить, но ей захотелось услышать свой собственный голос, чтобы убедиться — это реальность, а не какой-то лихорадочный сон. Ее пальцы ощупывали всю его огромность, ласкали упругость вен, восторгались его стальной крепостью, напряженностью самого кончика. Она дотронулась до него губами, а Роб обхватил ее затылок, молча умоляя проделать то, чего ей самой хотелось больше всего. Лайза глубоко вздохнула и взяла в рот его вершину. Из горла у нее вырвался хрип, и она почувствовала, как его руки крепче сжали ее затылок, призывая ее продолжать, но при этом он был очень нежен, не применяя силу. Она взглянула на него, в то время как ее язык услаждал его. Голова Роба откинулась назад. Он все еще был одет в этот ужасный костюм, но теперь сердцевина его души была открыта для нее. Вскоре он войдет в нее, заполнит собой самые недоступные уголки ее тела, а она раскроется под ним, и боль увенчает ее экстаз.

— Нет! — Его полузадушенный шепот остановил ее на краю пропасти. Он посмотрел на нее, и его лицо исказилось от боли. — Я не могу.

Мощный прилив ее вожделения разбился о волнорез этих неожиданных слов. Лайза недоверчиво улыбнулась. Он не мог ей отказать. У самого ее лица его тело кричало «да».

Роб отодвинулся, и она ощутила боль от того, что он оторвался от нее.

— В чем дело? — успокаивающе прошептала она, стараясь, чтобы паника в ее голосе не была так очевидна. Она должна завладеть им. Сейчас. Ничто и никогда в жизни не было для нее столь важно.

— Это неправильно, — сказал он и отвернулся. Как она может понять его? Они говорят на одном и том же языке, но, чтобы понять друг друга, у них должен быть общий опыт. — Я хочу сказать… это грех. Должна быть любовь. Должны быть взаимные обязательства. — Он заикался, произнося эти слова.

— Должно быть только это! — Лайза была так же уверена в своей правоте, как и он. Она обхватила пальцами ту часть его тела, которая изоблачала во лжи его язык. Она сжала его, заставив Роба застонать, но он и не пытался остановить ее. Роб ощущал себя в каком-то подвешенном состоянии, перед ним стояла дилемма, столь глубокая и ужасная, что ее невозможно было разрешить. Отсрочка — единственная надежда, но, казалось, не было способа остановить то, что уже началось.

— Пожалуйста… В глазах Роба была мольба о пощаде. Она могла помочь ему сделать правильный выбор. Она — его единственный шанс, Лайза знала это и успокаивающе сказала:

— Все в порядке.

Потом отодвинулась от него, улыбаясь, — губы приоткрыты, дыхание прерывисто вырывается сквозь них. Лайза повернула свое лицо так, чтобы на него падал лунный свет, льющийся из высоких окон в конце павильона, положила руки себе на груди и принялась массировать их. Она зажала соски между большими и указательными пальцами, и они выпирали сквозь черную ткань ее платья. При этом она не спускала с него глаз. Да, она поможет ему. В этот момент, когда он так нуждается в помощи, она будет рядом с этим парнем. Лайза Родригес — такая девушка, на которую можно положиться. Ее губы источают милосердие, доброта переполняет ее сердце. Она сунула руки под платье, высвободила одну грудь и показала ее Робу.

— О Боже…

То была молитва. И то было богохульство. Он смотрел на ее грудь, как смотрят на палача. В лунном свете, в ее руках грудь ее выглядела неописуемо прекрасной. Сосок, набухший от вожделения, рвался из тугой загорелой кожи, и совершенство этой груди отозвалось в той части его тела, которой Лайза завладела. Девушка медленно встала, подчеркивая решительность своих движений. Она раскручивала себя, как невероятно красивая змея. Левой рукой она поддерживала грудь, а правой приподняла подол платья на те несколько миллиметров, которые решали все. Роб как загипнотизированный следил за ее руками. Взгляд его уперся в треугольник белых трусиков, подчеркивающий скульптурность бедер. Он проглотил сухость во рту, сердце его судорожно билось о ребра. За всю свою жизнь он не видел ничего более прекрасного.

Лайза знала это. Это было все, что она знала, все, что она когда-нибудь знала. Ни одно тело не может противостоять ее телу. Такого не случалось никогда. И никогда не случится. Этот мальчик рухнет, как все остальные, но было трогательно, что он пытается ей сопротивляться. И даже больше, чем трогательно. Это восхитительно! Лайза усмехнулась при этой мысли, ибо впервые в жизни она была благодарна Господу Богу. Потрясенные глаза Роба вернулись к ее груди. Он снова сделал глотательное движение, потом его взгляд опустился опять к трусикам — сверкающему белому треугольнику, выделяющемуся на фоне загорелых бедер. На трусиках проступала широкая влажная полоса. Ее вожделение было очевидным. О Господи, дай мне силы…

Она шагнула к нему ближе. Он отступил на шаг. Она с кошачьей грацией сбросила трусики и переступила через них. Они остались лежать на деревянном полу, и Робу они представлялись белым флагом, знаменующим его капитуляцию. Лайза еще выше приподняла подол своего платья, и он теперь мог видеть центр ее любви, поблескивающий в мерцающем свете. И она по-прежнему поддерживала грудь ладонью левой руки. Это сочетание нежной красоты и сладострастного вожделения оказалось слишком мощным для его самообороны. За спиной Роба был твердый край мраморного массажного стола. А перед ним было тело самой прекрасной девушки на свете.

Лайза просунула ногу между его ног, наступая на него, ее дыхание согревало его лицо. Роб оперся обеими руками о холодную плиту. Этот мрамор он ощущал как надгробный памятник на могиле, где похоронены его благие намерения, как алтарь, на котором его приносят в жертву дьяволу. Лайза прижалась к нему. Ее бедра прильнули к его бедрам. Его жар сладко смешивался с ее влажным огнем. Она опустила руки и, взяв его за бедра, прижала их к своему уже скользкому от испарины телу. Она направила его движением своего крепкого живота вниз, к шелковым волоскам, к бархатным губам любви. И все это время неотступно смотрела в его глаза, чтобы он никогда не мог забыть, как она прекрасна, как сильна, как невозможно ей сопротивляться.

— Ты будешь заниматься со мной любовью, — прошептала она. — Ты будешь делать это сейчас.

С этими словами она привстала на цыпочки и обеими руками направила его к тому месту, о котором он мечтал, которого страшился. Несколько долгих секунд он стоял неподвижно, трепеща под жаром, исходящим оттуда, прижимаясь к мягким губам, прикрывающим ее влагалище. Он знал, что слишком поздно. Он понимал, что это случится, но даже в этот момент он предвидел угрызения совести, которые ощутил. Но то будет потом. А это происходит сейчас. Роб закрыл глаза и рванулся вперед, к небесам, которые станут и его адом.

Он откинул голову, отдавшись всепоглощающему стремлению, и из горла его вырвался рык, в котором слились страсть и признание в поражении. Его мощные бедра напряглись. Он вонзился, как копье, в ее глубины, приподнял ее на воздух; ноги ее беспомощно болтались по бокам его напрягшихся бедер. Он открыл глаза, чтобы видеть триумф и изумление в ее глазах. Они расширились и округлились, потрясенные мощью его страсти. Лайза открыла рот, и из ее легких с протяжным свистом вырвался воздух, когда она ощутила силу этого вторжения. Все лицо ее озарилось осознанием того, что она больше не является лидером. В глазах был лихорадочный блеск, губы боязливо трепетали, она вздрагивала от сладкой боли, готовя свое тело к предстоящему испытанию.

Он повернулся и положил Лайзу на холодный мрамор массажного стола, оставаясь по-прежнему в глубине ее тела. Она смотрела на него, выражение ее лица умоляло его быть нежным, но ее сознание призывало его быть грубым. Она широко раздвинула ноги, стараясь предоставить ему больше простора, она постанывала от того, как он заполнил ее собой, поражаясь его напряженности, гадая, сможет ли вместить его целиком. Платье ее задралось до талии, голые груди упирались в ткань его пиджака.

Каблучки ее туфелек скользили по мрамору в попытке найти опору под этим натиском. Над собой она видела его глаза, полуприкрытые от вожделения. Он превратился в животное. Он не был больше человеческим существом, личностью. Все его высокие чувства, сомнения, все мысли исчезли. Теперь, как Лайза и рассчитывала, она будет пожинать плоды урагана его страсти. Под ней все было мокро, ее горячий зад скользил по холодному мрамору, она выгибалась всем телом навстречу ему, когда он вторгался в нее.

— Роб! Роб!!!

Она сама не знала, что хочет выразить этим криком. Она знала только одно — что хочет слиться с ним воедино. Ее тело пылало от наслаждения, какого она никогда еще не испытывала, а она хотела еще большего. Ей нужно было знать, что он там, внутри ее, что это великолепное чудовище, которое она разбудила, не причинит ей вреда и, может быть, даже научится любить ее и после того, как уляжется страсть, владеющая их телами.

Он не мог ответить ей. Он затерялся в мире, который так долго отрицал. Его молодое тело раньше походило на сжатую пружину. В эти блаженные мгновения он освободился от всех уз, которые так долго связывали его. Под ним Лайза Родригес. Она обвивалась вокруг него. Он существовал внутри ее, стал пленником ее тела, которым это короткое время также владел. Больше ничего он сейчас не знал. Только это имело значение. Расплата наступит потом. Но будущее само позаботится о себе.

Он редко двигался в ней: юноша еще не нащупал ритм. Он чувствовал себя человеком, вторгшимся в незнакомую страну; потрясенный, он исследовал ее, грабил, искал свой собственный путь. Он достигал самых ее глубин, распиная ее между силой своего желания и жесткой поверхностью, на которой она лежала. Потом он почти высвободился, задержавшись у самого края обрыва, угрожая, шантажируя ее, заставляя сделать выбор между страхом перед его новым вторжением и боязнью, что он уйдет. И все это время он набухал в ней, пульсирующая кровь его вожделения дергала ее, пока она уже не была способна ни на что, кроме как излиться ему навстречу. Он наказывал ее за все, что она с ним сделала, но она олицетворяла собой всех женщин, все соблазны, мучившие его в течение многих лет своими обольстительными голосами, заставляя долгими ночами ворочаться в постели. Она воевала с Господом Богом, но она была и творением Божьим, в ее красоте явственно чувствовалась рука Создателя. Вот поэтому он и казнил ее оружием Господнего мщения, а она стонала от наслаждения, содрогаясь от божественного возмездия.

Он чувствовал ее руки на своих ягодицах, удерживающие его, когда он уходил, отталкивающих, когда он вторгался в нее. Его пальцы тоже должны были оставлять следы на ее ягодицах, поскольку он сжимал их мертвой хваткой. Его живот стал скользким от изливающейся из нее влаги страсти, хлюпая, когда Роб яростно вторгался в нее, поворачивался в ней из стороны в сторону, упиваясь этой полнотой обладания. Потом они наконец нашли общий ритм и двигались одновременно; они более не были врагами, они стали союзниками в погоне за наслаждением. Она выгибалась навстречу ему, когда он вонзался в нее. Пот заливал ее лоб, выступил на руках, губах, она позволяла ему расчленять ее тело на части, которые, казалось, никогда не воссоединятся. Она старалась расслабиться, открыться ему, давая ему место, и в то же время сжимала его, испытывая потрясающее влажное трение, раскрывая глубины своего тела молодому любовнику, который ничего не понимал в науке любви. И среди этого вихря Лайза все же успела подумать о следующем разе. Роба нельзя отпускать. Он должен быть рядом, прикованный к ней узами похоти или любви, пока она не научит его всему, использует его до дна, а затем сломает ему жизнь. Только тогда его можно будет выбросить, как нечто бесполезное и ненужное, разорванное в клочья, которые предстоит собирать Господу Богу, которого она на время заменила.

— О-о!

Мысли ее утонули в этом крике. Лайза испытывала хорошо знакомое ощущение. Оно зародилось в одной точке, сверкающее сладкое мгновение, когда все вокруг меняется и конец начала становится началом конца. Ее чувства обострились до предела. Она знала, что теперь должна быть исключительно внимательной. Из этих моментов надо извлечь весь экстаз до последней капли. Она сжала кулаки и стала прислушиваться к музыке собственного тела. В ушах ее звучала барабанная дробь, соски напряглись и набухли. Наступил миг, придающий смысл всему. Звуки, издаваемые ими обоими, сливались, подчиняясь безжалостному жезлу ее любовника. Она чувствовала, как бесстыдно струится пот у нее между грудей, буйный запах ее влаги заполнял помещение и туманил ей голову. Теперь нужно уловить мгновение, ощутить сполна, когда он выстрелит в нее свою сперму. Ее ищущие пальцы ощупывали изумительные контуры его тела, и ее руки стали мокрыми от изливающихся из нее соков страсти.

— Роб!!!

Она опять выкрикнула только одно его имя, но сейчас оно было полно значения. Это был ее сигнал ему — его имя, ее затуманившиеся глаза и настойчивые пальцы. Казалось, он услышал ее, даже летя в космическом корабле своего наслаждения. Они должны слиться — извергающийся рев истребителя и посадочная палуба авианосца. И в этот момент контролируемой посадки, в оргазме, они оба будут победителями. Он откидывался назад, когда она рвалась вперед, он ускорял свои движения, когда она замедляла их, и оба продвигались к общей цели.

Лайза попыталась опереться. Ее пальцы сжали скользкий камень, ноги обхватили его напряженное тело. Голова ее моталась из стороны в сторону. Она приоткрыла рот и застонала в агонии своего оргазма, и этот крик-стон становился все громче, по мере того как приближался момент экстаза. Этого было достаточно. Роб приподнялся в последний раз и излился в нее яростной, ничем не сдерживаемой рекой. Его тело сначала окаменело, словно вырвавшись из потока страсти, бушующего в ней, а потом он начал содрогаться. Началось это как легкая дрожь, отзвук далекого землетрясения, но потом он постепенно стал терять координацию. Он трепетал рядом с ней, его ноги били по ее ногам, по мраморному столу. Казалось, он распадался на части, словно был неким устройством, созданным ради того единственного момента, которого наконец-то дождался. Осталось одно — мощный фонтан внутри Лайзы, гасивший ее огонь и освобождавший самого Роба от ужасного наслаждения его собственным пламенем.

Наконец он утих, и она улыбнулась ему, вытирая с глаз капли пота.

— Ну как, это было лучше, чем воскресная служба в церкви, верно? — спросила она.

18

Мэри Уитни спускалась по лестнице. Внизу, в огромном холле, ее гости, как и положено, смотрели на нее. Это называлось «устраивать выход», и Мэри устраивала его весьма умело. Вечеринками надо руководить. Направлять это стадо овец в нужном вам направлении, сгонять их вместе, разгонять, набивать им живот едой, стричь их и иногда перерезать им глотки, чтобы посмотреть, какого цвета у них кровь. В настоящий момент они с жадностью поглощали в зале шампанское и мартини, так что могли наблюдать, как она спускается со своих высот для общения с ними. Будут объятия, словесные поединки, обмен информацией, манипуляции, достойные Макиавелли, и только после этого пастухи в обличье официантов выгонят их на балкон для первой смены блюд.

Шум разговоров стих, и гости слегка затуманенными глазами уставились на хозяйку. Это был Палм-Бич, и потомки протестантов англосаксонского происхождения уже парили высоко на волшебных крыльях первоклассной выпивки.

Маффи и Брюс Сатка, отвечавшие за вечеринку, стояли у подножия лестницы.

— Все выглядит превосходно, — сказала Мэри, поравнявшись с ними. — Жаль только, пришлось испортить такой замечательный интерьер, приглашая этих свиней.

— Они как-то быстро напились, — заметила Маффи. — Думаю, это наша ошибка, что мы не распорядились подать тосты с какой-нибудь закуской.

— Чепуха! — ответила Мэри. — Тогда они не стали бы есть акульи языки и соте из ресничек верблюдов или еще какую-нибудь ерунду, которую вы приготовили им на ужин. Послушай, Брюс, я, конечно, немножко глупа, но не можешь ли ты напомнить мне, по какому поводу устраиваются эти похороны? Пока мне это не совсем ясно.

Брюс хихикнул от удовольствия, вовсе не обескураженный язвительностью Мэри Уитни.

— Ламбада, дорогая. Прислушайтесь к музыке. Гляньте на этих статистов, которые изображают испанцев и завлекают толпу. Подождите, пока они начнут совокупляться во время представления.

Мэри оглядела зал. С дюжину латиноамериканцев крутились среди ошеломленных жителей Палм-Бич, принимая различные позы и вращаясь под музыку.

— Силы небесные! — воскликнула Мэри. — Они здесь для этого? Надеюсь, врачи наготове? Тут наверняка будут случаи со смертельным исходом. — Она покачала головой и улыбнулась. Мысль о смерти была приятна. Есть ли хоть что-нибудь отвратительнее вечной жизни?

— Ты не хочешь немного потолкаться там, прежде чем мы поведем их ужинать?

— Дайте охотничьей собаке увидеть кролика, — заметил Брюс.

— Это моя вечеринка. Я развлекаюсь, — сказала Мэри Уитни, — а вы обеспечиваете оформление. Да еще позволяете себе острить, — злобно добавила она и вдруг ринулась в толпу, увидев кого-то, с кем хотела поговорить. — Питер, дорогой, это замечательно! Как странно, что ты все же приехал ко мне на вечеринку. Впрочем, знаю я вас, писателей. Вы скорее предпочтете глазеть на несчастный случай на улице, чем сидеть перед чистым листом бумаги.

Питер Стайн улыбнулся ей в ответ. Мэри Уитни была единственным в мире человеком, который мог вызвать у него улыбку шуткой насчет писательских дел. Разумеется, она права. Вечеринки для него были мучением, особенно вечеринки в Палм-Бич, где интеллектуалы подвергались особой опасности. Но все лучше, чем одинокие терзания в поисках нужных слов.

— Глупости, Мэри, для меня это — исследовательская работа. За один вечер ты даешь мне уйму материала. Ты одна обеспечиваешь мне доступ в тайный мир женщин.

Он нагнулся, чтобы поцеловать ее в щеку, и она ответила ему тем же, как это принято в Европе. Глаза у нее при этом сверкнули.

— Не болтай чепуху! Я не распознаю женщину, даже если она сядет мне на голову. Вот про мужчин я кое-что знаю, дорогой. И скажу тебе одну вещь совершенно бесплатно. Теперь самое время уложить тебя с кем-нибудь.

Питер снова рассмеялся, запрокинув свое грубовато-красивое лицо. Господи, как хорошо смеяться! Дурачки правы: это лучшее лекарство.

— Кого-нибудь имеешь в виду конкретно?

Мэри оглядела его с головы до ног. Питер Стайн был очень привлекателен, но дело далеко не только в этом. Он интересный мужчина. Загорелое крепкое тело в древнем смокинге, слабые проблески седины во взъерошенных волосах — все это лишь начало. Стоит ему заговорить, и вы будете зачарованы игрой тонких морщинок вокруг рта, блеском сверкающих карих глаз, тем, как его руки подчеркивают произносимые им слова, усиливают их звучание до крещендо.

— Думаю, лучше, если это буду я, — сказала Мэри Уитни.

Это была только шутка.

— Но я слишком стар для тебя… и не играю в теннис.

— Грубиян, ты знаешь мои секреты!

Кстати, Питер затронул хорошую тему. Где этот чудак из Христова воинства? Он показывал этой девке Родригес дом. И лучше бы им не оказаться где-нибудь в кустиках. Мэри Уитни вытянула свою аристократическую шею. Нет, парня нигде не видно. Дрожь раздражения коснулась ледяной поверхности сердца Мэри Уитни. Дьявол его побери! Может, ей следует сделать перед ужином быстренький обход территории и пресечь в корне всякое безобразие?

Она обернулась к Питеру.

— Как продвигается «Мечта»?

Это была компенсация за выпад по поводу тенниса.

Питер поморщился.

— Бывали книги, которые писались быстрее.

— Послушай, дорогой, искусство похоже на секс. Чем дольше, тем лучше. Кстати, о сексе, я приготовила тебе на ужин совершенную красавицу. Кристу Кенвуд. Как тебе это понравится? Если это не благотворительность, то уж и не знаю что.

Питер Стайн не умел владеть собой настолько, чтобы на щеках у него не вспыхнул румянец. Он поспешно заговорил, желая скрыть смущение:

— Криста Кенвуд… да-да, я встречал ее однажды. Фотомодель. Актриса.

— Она все бросила ради агентства фотомоделей. Начинает довольно успешно. Пока что, — сказала Мэри.

Ей представился чек, который она только что подписала Кристе за участие Стива Питтса и Лайзы Родригес в ее рекламной кампании, и ощутила, что у нее может начаться головная боль.

Питера Стайна было трудно удивить, и тем более удивить столь приятно. Ему казалось, будто книжная ярмарка происходила только вчера, и он вовсе не забыл девушку, которая произвела на него такое сильное впечатление. Он собирался встретить ее там позже, но его не отпускали в тот вечер поклонники и поклонницы, а когда он начал ее искать, выяснилось, что Криста Кенвуд уже уехала. В Ки-Уэсте, вздернутый на дыбе своего романа, Питер частенько думал о ней и о том, чтобы увидеть ее вновь. Но он забыл, как играют в игру с назначением свиданий, и все потенциальные телефонные разговоры с ней, которые он прокручивал у себя в мозгу, представлялись ему ужасными. Теперь судьба подкидывала ему еще один шанс. Он будет сидеть рядом с ней по крайней мере часа два. Если за то время он не сумеет выстроить какую-то перспективу на будущее, значит, пришло время уходить в монастырь.

— Агентство фотомоделей? — переспросил он наконец. — Никогда не думал, что она занимается этим бизнесом.

Это было правдой. Она казалась такой яркой. Агентство фотомоделей, даже процветающее, несколько разочаровывало.

— Ты не должен недооценивать Кристу Кенвуд, милый, — отозвалась Мэри Уитни. Она заметила его скептическое отношение к роду деятельности, избранному Кристой Кенвуд, но совершенно упустила волнение, скрывавшееся теперь за его наружной холодной сдержанностью. — У меня недавно родилось новое «Правило Уитни»: никогда нельзя недооценивать того, кто носил желтые трусики. Послушай, дорогой, мне надо бежать. Потом я найду тебя, и поужинаем вместе. Ты сидишь за моим столом. Я решила, что лучше собрать все нейроны в одном месте, чем раскидывать их порознь.

Питер Стайн смотрел ей вслед. «Желтые трусики»! Мэри становится все эксцентричней с каждым днем.

Но, беря у проходившего мимо официанта бокал с шампанским, он ощутил, что находится в каком-то странном состоянии. Может быть, именно оно и называется счастьем?

19

Криста Кенвуд сбросила туфельки и понадеялась, что телефон Мэри Уитни не прослушивается. Ну же, Стив, окажись на месте! Включился автоответчик:

— Привет, это Стив. Может быть, я здесь. А может, и нет. Скажите что-нибудь после того, как услышите бибиканье. Если вы мне понравитесь, я возьму трубку. Если не понравитесь — не возьму. Но если у вас комплекс неполноценности, утешайтесь мыслью, что меня все-таки здесь нет, но взял бы трубку, если бы знал, что это вы. Би-и!

Он явно воспроизвел это бибиканье собственным голосом.

— Это Криста, ты, задница! — сказала Криста. — Уже вернулся из Саутгемптона?

— Криста, дорогая, что случилось? — тут же отозвался Стив.

— У меня совершенно невероятные новости, Стив. Я только что продала наш «пакет» Мэри Уитни. Двухгодичная кампания по рекламе духов и шампуня для ванн. Мы заработаем кучу денег! Безумные деньги!!! Три месяца будешь снимать Лайзу. Ты можешь в это поверить?

— Серьезные деньги?

— Тебе достанется миллион долларов.

— Ничего себе! Это же дом на Шелтер-Айленде.

— И это только начало, Стив. Это наша первая сделка и настоящее золотое дно. Мы сможем черпать из него годами.

— Пока я не постарею и не стану уродом, — засмеялся Стив.

— С такими деньгами ты никогда не постареешь. К каждому Рождеству сможешь делать себе новое лицо.

— Как тебе это удалось, Криста?

— Я обеспечила заключение этой сделки, когда объединила тебя с Лайзой. Лучшие и должны иметь лучшее. Цена при этом не имеет значения. Помнишь, я говорила тебе это на пляже? Послушай, Стив, я хочу сказать тебе еще одну вещь: ты должен быть очень милым с Мэри, ладно? Поцелуй ее в зад, если потребуется.

— Я готов на все, сладкая моя. Могу стать кем угодно. Я даже позволю Лайзе снять меня крупным планом. Как она, между прочим? Я так представляю, что она не очень-то бедная.

— О Боже! Ты мне напомнил. Она прихватила Роба Сэнда, теннисного тренера Мэри, для прогулки по имению. Надеюсь только на Господа Бога, что она не стала охмурять его.

— Он мужчина?

— Несомненно. Но я надеюсь, что все обойдется. Он очень религиозен.

— Ну да, а Лайза такая простушка!

— Перестань, Стив. Я позвонила только для того, чтобы сообщить тебе хорошую новость. А Роб тебе понравится. Он необыкновенно хорош собой. Из него может получиться замечательная фотомодель. Я пыталась уговорить его подписать со мной контракт, но мне кажется, он считает меня эксплуататором белых рабов или чем-то в этом роде. Я все время забываю, что Флорида — это не Нью-Йорк.

— М-м-м. Звучит очень складно. Когда-то у меня был хороший удар с подачи. Возможно, я сумею восстановить его. Кстати, где ты сейчас? Кажется, я слышу музыку?

— Да. Мэри устраивает прием. Я приехала пораньше и обговорила с ней сделку. Я просто порхаю на крыльях на высоте шестидесяти тысяч футов. До сих пор не могу поверить!

— Ну, эти жители Палм-Бич скоро собьют тебя с высоты.

— Я буду сидеть за столом рядом с писателем Питером Стайном. Ты когда-нибудь встречал его?

Сердце в груди у Кристы билось с необычайной силой. Случается же такой счастливый день!

— Господи, а он-то что делает в Палм-Бич? Я слышал, он из тех мужиков, что живут вдали от мира и посыпают себе голову пеплом. Его книги невероятно угнетают, но, после того как прочитаешь их, кажется, будто знаешь ответы на все вопросы. Я слышал, он работает над романом, который называется «Мечта, которая мне снилась». Можешь подбросить ему эту тему, если захочешь извлечь его нос из ложбинки меж твоих грудей.

Криста рассмеялась.

— У меня нет ложбинки меж грудей.

— Послушай, дорогая, при таких титьках, как у тебя, всегда найдется какая-то ложбинка. И это не свойство тела. Это состояние души.

— Ты когда-нибудь читал его книгу о том, каково быть ребенком?

Кристе хотелось и дальше говорить о Питере Стайне.

— Да, довольно умное сочинение. На одной странице излагается, что делает и говорит ребенок. А на следующей — что он думает, его простые мысли, но изложенные сложным языком взрослых. Это нечто вроде интеллектуальной версии фильмов Траволты о разговаривающих младенцах. Он получил за эту книгу Пулитцеровскую премию. Называлась она «Детская игра». Книга неплохая, если тебя хотя бы отдаленно интересуют дети.

— На клапане суперобложки было сказано, что он женат и имеет одного ребенка, — сказала Криста.

— Ого! На самом деле он разведен, если верить журналу «Пипл».

— Стив, неужели ты читаешь «Пипл»? — поддела его Криста.

— Читаю иногда после работы. Не забывай, что я уже не так молод, как был раньше.

— Глупости, ты сейчас гораздо моложе! Того и гляди, окажешься снова в детской коляске. После чего сможешь написать продолжение книги мистера Стайна.

Она снова вернулась к теме Питера Стайна.

— Криста, я понимаю, что Стайн — это очень интересная тема, и я буду рад оказаться мухой на стене, когда он влюбится в тебя, но не думаешь ли ты, что мы могли бы потратить чуть больше времени на обсуждение моего миллиона… как я его буду зарабатывать и тратить, и что я должен сделать, чтобы выразить мою благодарность.

— Конечно, дорогой, но понимаешь, сейчас я не могу долго разговаривать. Я сижу в библиотеке Мэри Уитни и пора уже отправляться на ужин. Первое, что я сделаю утром, это позвоню тебе, ладно? Не празднуй слишком бурно. И подумай о том, где будем снимать. Помнишь, как мы снимали на плавучем доме в Кашмире? Я подхватила конъюнктивит, и тебе пришлось обходиться остальным моим телом. Это было гениально!

— Это, дорогая, был акт отчаяния.

— Шлю тебе мою любовь, Стив. Теперь мы богаты.

Криста положила трубку. В голове у нее крутились три проблемы. Мэри Уитни, местонахождение Лайзы и Роба… и мистер Питер Стайн.

20

Мэри Уитни торопливо шла по аллее: лоб нахмурен, руки покачиваются по бокам, как дубинки, голова наклонена наподобие тарана у ворот средневекового замка. Она не злилась, нет, но была настороже, готовая к битве. Конечно, она может ошибаться, но, когда дело касается чувств, ошибаешься редко. В делах сердечных дурные новости неизменно оказываются верными.

Она даже вычислила место, где может твориться «измена». Теннисный павильон, хотя и совершенно неприспособленный для этого, может оказаться любовным гнездышком. Да, если они занимаются любовью, то, конечно, только там, добавляя оскорбление к обиде, которую изменники так любят наносить. Неожиданно Мэри остановилась. О чем, собственно говоря, идет речь? Роб — ее теннисный тренер. В настоящее время он только тренер, не больше и не меньше, несмотря на ее прошлые дела и далеко идущие намерения. Предположим, она заподозрила, что он слаб на передок. Ну и что? Ведь их контракт не касается сексуальных отношений. Теоретически он может заниматься любовью с кем захочет. Но теория не интересовала Мэри. Всегда было так. И всегда будет. Для Мэри имело значение только то, что она чувствовала, как бы нелогично и неправильно это ни выглядело. Ее империя строилась на интуиции и на способности предугадывать, как люди будут себя вести в будущем, прежде чем они сами решались на какой-то поступок. Она и Роб станут любовниками. Это предопределено, хотя пока не случилось. И случится обязательно. Какое имеет значение, что это откладывается на некоторое время? Неприятно было то, что ее сексуальная мишень изменяет ей с самой красивой девушкой в мире.

Мэри пружинистым шагом зашагала дальше. Павильон, окутанный темнотой, виднелся впереди. Что она там обнаружит? Лежат ли они, усталые после совокупления, или находятся в каком-нибудь ужасном положении, к которому прибегают нынче для полового возбуждения? Почему все подходящие для этого названия существуют только в испанском или французском языках? Потому что англичане не умеют как следует трахаться. Вот почему. Дерьмо! Мэри шагнула к двери.

Ее встретила тьма. Мэри положила руку на дверную ручку и снова остановилась. Только что она согласилась подписать с этой испанской потаскухой контракт на колоссальную сумму. Подходящий ли сейчас момент для встречи со звездой ее крупнейшей рекламной кампании? Или осмотрительность — лучшая добродетель? Мэри улыбнулась в темноте. Женщина должна поступать так, как должна поступать женщина. Но пока Мэри колебалась, открывать дверь или нет, деловые соображения тревожно закопошились под зеленым покровом ревности, который окутал ее сознание.

Она вошла в павильон. Там никого не было. Глаза ее привыкли к темноте. О да, они здесь. Неподвижные, как трупы, эти двое лежали на столе для массажа. Мэри шагнула к стене и включила свет. Да! О Боже, какой ужасный момент, но как замечательно, что она оказалась права!

Любовники моргали от яркого света. Собственно, это единственное, что они делали, но не все, что уже сотворили. Лайза Родригес в черном платье лежала под ним. «Траур», — успела подумать Мэри. Лайза была в довольно интересном туалете из новой коллекции «Алайя». Большие пуговицы на поясе смотрятся хорошо. Мэри украдет эту идею для весенней коллекции, только сделает их немножко больше и немножко ярче и пришьет их не две, а три. Две пуговицы — это прошлый год. В следующем будет три. Платье Лайзы было задрано до пояса, а трусики валялись у ног Мэри. Одна из потрясающих титек Родригес поблескивала в свете 200-ваттной лампы. Парень отнял от нее руки, и Мэри не могла решить, хороший это признак или плохой.

Костюм его был измят. Лицо Роба горело, но не от смущения, а от напряжения, а волосы выглядели так, словно ими мыли посуду.

Он лежал на супермодели, словно позировал скульптору Родену в мастерской, где по какой-то странной причине обнаженное тело было под запретом. Мэри Уитни никогда не видела его более прекрасным.

Она стояла, агрессивно выдвинув вперед ногу. Только эта воинственная поза помогла ей удержаться от того, чтобы не вскинуть вверх левую руку, ибо лишь одно было неизбежнее, чем смерть и налоги: Мэри Уитни всегда наносила удар первой.

Губы ее скривились перед тем, как она сделала выпад.

— Мне так жаль, Лайза, — сказала Мэри. — Я имею в виду то, что услышала о твоих родителях.

Лайза Родригес улыбнулась. Подобные ситуации не расстраивали ее. Наоборот, они ее развлекали. Таким фокусам была посвящена вся ее жизнь. Создавать хаос, возбуждать, мстить порочному, радостно ржущему миру, который сломал ее детство. Она знала счет и ставки в этой игре. Она совратила теннисного тренера, а теннисные мальчики были собственностью Мэри Уитни. Эта шлюха-бизнесменша, имеющая миллиарды долларов, сейчас в ярости, потому что красота Лайзы сокрушила религиозную оборону раньше, чем это успели сделать доллары Уитни. Только и всего. Никто здесь не имел права делать вид, будто проблема касается нарушения норм нравственности. Речь шла о власти, об оскорбленном самолюбии и о том, кому что может сойти с рук без неприятных последствий. Что больше волнует эту Уитни? Ее бизнес или трахание? Ставкой в этой партии в покер является контракт с Кристой Кенвуд.

— А вы, я полагаю, Мэри Уитни, — сказала Лайза.

Мэри проигнорировала ее. Она повернулась к Робу. Ей хотелось сделать ему больно, но он, похоже, и так уже был уязвлен, смущен, потрясен до глубины души и при этом выглядел восхитительно.

Мэри решила смягчить свой обвинительный пафос.

— Бог постоянно рекомендует людям любить друг друга. Наверное, ты понял его слишком буквально, — сказала она.

Лайза Родригес заправила свою грудь обратно в корсаж платья. Продолжая улыбаться, она высвободилась из-под ног Роба и слезла с массажного стола. Одернув юбку, шагнула к Мэри Уитни, нагнулась и подняла с пола свои трусики. Потом выпрямилась и протянула ей руку.

— Очень рада познакомиться, — сказала Лайза. — И с нетерпением жду, когда начну работать в вашей рекламной кампании.

Мэри Уитни, сама образец наглости, не могла не восхититься ею. Она никогда раньше не видела Лайзу Родригес вблизи и должна была признать, что она настоящее произведение искусства. Бурные любовные упражнения сделали ее еще прекраснее. Она буквально излучала сияние, светилась обаянием и гипнотической сексуальностью. Конечно, придется ее выгнать. Такое неуважение стерпеть нельзя… Или можно? На какую-то долю секунды перед мысленным взором Мэри предстало видение. Она увидела сверкающую чувственность Родригес, глядящую на нее с рекламных щитов и со страниц журналов, рекламирующих парфюмерию. Она увидела, как духи Мэри Уитни рекламируются на дисплеях элитарных супермаркетов и фармацевтических магазинов, она услышала, как стрекочут кассы по всей Америке. Существует только одна гарантия того, что ее рекламная кампания будет иметь бешеный успех, и эта гарантия стояла сейчас перед ней.

Мэри сглотнула. Может ли она простить это неприятное дело, если не забыть? Способна ли она, сжав зубы, проглотить обиду? Она колебалась лишь мгновение. Мэри Уитни знала, что есть только один путь к успеху. Нужно собрать воедино всю свою энергию. Все устремления должны быть нацелены в одном, ясном направлении. У тебя могут быть другие интересы, но они не должны иметь никакого значения. Мэри глубоко вздохнула.

— Я рада познакомиться с вами, — проговорила она наконец. — А теперь, если не возражаете, пришло время садиться за стол, так что нам следует поторопиться. Держу пари, что вы оба наработали хороший аппетит.

И выдала холодную улыбку, решив испить чашу смирения до конца. Возможно, позже у нее еще появится возможность устроить кровавую разборку. В конце концов, за ужином они оба будут сидеть за ее столом.

21

— Привет, вот мы и встретились снова.

Он подошел к столу пораньше, надеясь, что и она уже будет там. Он не хотел, чтобы их вторая встреча проходила в присутствии незнакомых людей.

— Питер Стайн! Привет. Какое замечательное стечение обстоятельств! Из всех людей на белом свете меньше всего ожидала я увидеть в Палм-Бич именно вас.

Они стояли по разные стороны стола, глядя друг на друга.

Он упивался ею. Когда начнутся разговоры за столом, на это у него уже не будет времени. Почему-то он знал, что ему потребуется вся его сосредоточенность. Она была еще прекраснее, чем он ее запомнил. Он пытался определить для себя причину этого. Дело было не только в совершенстве черт лица. Скорее в энергии, которую она излучала. Она невольно создавала вокруг себя атмосферу легкого возбуждения. В голове у Питера возникло слово «сияние», но оно ассоциировалось с чем-то недоступным, а до нее можно было дотронуться. Если вам очень повезет, она может оказаться девушкой из соседнего дома. Ее просто нельзя игнорировать. Встречаются же такие! Может, это невидимая аура? Сексуальная привлекательность? Или же его притягивало к ней просто гармоничное сочетание сигналов, подаваемых телом, одежды и жестов, которое на подсознательном уровне выражало ее уверенность в себе, целеустремленность и уравновешенность? Вот она стоит, положив руки на спинку стула, и улыбается ему. Она рада видеть его. Это очевидно. И она открыта для всего, что может произойти. Все в ней говорит об этом: улыбка, вырез на черном вечернем платье, камелия, приколотая на груди.

— Палм-Бич — одно из моих излюбленных мест. — Его застенчивая полуулыбка свидетельствовала о том, что он только отчасти саркастичен.

Криста залюбовалась им. Бог мой, как он хорош! И дело не в одной красоте, а во всей его стати. Он стоял, наклонившись под таким странным углом, словно специально выбрал неудобную позицию. Беспокойные, глубоко посаженные глаза выдавали его нервную натуру, а курчавые волосы, явно плохо поддающиеся расческе и взъерошенные, усиливали впечатление опасной непредсказуемости. Это ощущение возникло в ней подсознательно. Откуда оно взялось? Может быть, причина в его репутации, в ее воспоминаниях о его речи на книжной ярмарке в Майами, в Пулитцеровской премии, которая, как невидимый попугай, сидела у него на плече. Трудно было определить, но она хотела знать. Вскоре она это выяснит. О Боже, какие поразительные у него глаза! Минутку! Глаза его ей кого-то напоминали. Но кого?

Питер Стайн наклонился и взял карточку, указывающую чье-то место за столом, взял двумя пальцами, словно она могла оказаться заразной.

— Вы сидите между мной и каким-то человеком по имели Стэнфорд Вандербильт.

Голос его звучал ровно, но, когда он произносил фамилию Вандербильт, в нем был намек на насмешку. Он давал понять, что посмеивается над миром, над людьми, собравшимися на эту вечеринку, и над человеком, у которого могут быть такие имя и фамилия, как Стэнфорд Вандербильт.

— Я училась в школе со Стэнфордом, — сказала Криста. — Он весьма важная персона. — Она рассмеялась, желая показать, что на нее не производит впечатление величие Вандербильта и что ее гораздо больше интересует литература, представителем которой является Питер Стайн. «Не беспокойтесь, я буду разговаривать с вами» — таков был подтекст.

— Да, его фамилия звучит весьма внушительно, не так ли? — заметил Питер.

«Нет ли в этом намека на опасность?» — подумала Криста. Вандербильты не сходятся со Стайнами. Так же, как и те, кто учился вместе с Вандербильтом в школе, даже если они и готовы посмеяться над важностью Вандербильта. На планете существует не так уж много людей, на которых не производят никакого впечатления даже самые прекрасные интеллектуальные репутации. Потомки протестантов англосаксонского происхождения относятся именно к таким людям.

Криста обошла вокруг стола и тоже взяла карточку.

— О Боже, вы сидите рядом с Лайзой Родригес.

— С самой Лайзой Родригес?

— Да, с самой настоящей Лайзой Родригес.

Криста засмеялась, поддразнивая его. Он не будет чувствовать себя уютно в окружении таких звезд. Ее реплика весьма деликатно подчеркнула это.

Питер отреагировал сразу: глаза его сверкнули. О Боже, какой он, оказывается, чувствительный! Но ведь она не имела намерения издеваться над ним. Просто такова была ее манера разговаривать — легкое поддразнивание, принятое высшим обществом на подобных вечеринках. Но этот обмен репликами подчеркнул то, что она и так уже знала. Разговор с Питером Стайном будет делом трудным. Более того, сейчас Криста почувствовала, что это может оказаться весьма опасным развлечением.

— Меня просто окружили моделями, — сказал он.

Прозвучал ли в последнем слове намек на неодобрение?

— А что, большая разница по сравнению с академическими кругами?

— На самом деле большинство моих друзей рыбаки, — отозвался Питер.

Он смотрел на нее, все еще улыбаясь, но уже сдержанно. Упоминание о рыбаках преследовало цель противопоставить что-то Вандербильтам и топ-моделям.

— С рыбаками, наверное, очень интересно, — сказала Криста, поддерживая разговор.

Они оба отдавали себе отчет, что разговор идет сам собой. Никто его не направлял. Оба полагались на естественный ход событий, и тем не менее и он и она нервничали. Им обоим хотелось понравиться друг другу. Возможно ли такое?

Криста ходила вокруг стола, рассматривая карточки гостей, которые будут сидеть с ними за одним столом.

— Анна Винтур, издатель журнала «Вог». Это для меня. Ее муж, профессор Шеффер. Он занимается в Колумбийском университете детской психиатрией. Это для вас. Мэри Уитни. Надо полагать, что она для меня. И Роб Сэнд. Это ваш собеседник. Он аквалангист и теннисный профессионал, что, я полагаю, не так уж далеко от рыбака.

— Значит, мы с вами будем в разных лагерях, не так ли?

Питер Стайн улыбнулся представлению, которое она устраивала. Значит, она его не боится. Очень хорошо! И она очень, очень хороша — веселая, деятельная и чуть лукавая.

— Только если вы этого захотите. — Криста улыбнулась, глядя на него в упор. Он встретил ее взгляд и не отвел глаз. Большинство людей не выдерживали ее взгляда. Где она раньше видела эти глаза?

— Замечательно! — ворвалась в их разговор Мэри Уитни. Стэнфорд Вандербильт шел за ней следом. — Итак, вы встретились. Двое моих самых любимых друзей. Теперь, Криста, ты должна научить Питера развлекаться. А ты, Питер, должен показать Кристе, как быть немного более мягкой. Она только что заключила со мной такую сделку, что совершенно обчистила меня.

Мэри уселась за стол, взяла льняную салфетку и взмахнула ею.

— Где все? — спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

— По-моему, Лайза с Робом осматривают дом, — сказала Криста.

— О да, я нашла их. Они приводят себя в порядок.

— И что ты думаешь об этой новой девушке, работающей на фирму Уитни? — спросила Криста, гадая, что может иметь в виду Мэри под словами «приводят себя в порядок». Ей стало немного не по себе.

— Думаю, ей предстоит необыкновенное будущее на теннисном корте.

О Боже! Не может быть! Неужели контракт под угрозой?

Мэри угадала мысли Кристы.

— Не беспокойся, дорогая. У нас с тобой дело сделано. Но ты ведь не станешь возражать, если я буду настаивать на моральных обязательствах страничек эдак на тридцать? А, вот и Шефферы. Анна Винтур, холодная, с лицом эльфа, редактор «Вог» и большая шишка в мире моды, вместе с мужем бочком подошла к столу. Питер Шеффер читал «Детскую игру». Он сразу направился к Питеру Стайну.

— А вот наконец и детки, — заметила Мэри Уитни.

Появились Лайза и Роб. Криста устремилась к ним на помощь.

— Лайза, ты, оказывается, уже познакомилась с Мэри. Замечательно. А ты, Роб, приглядывал за моей главной клиенткой?

Она говорила торопливо, ощущая эмоциональные вихри, закручивающиеся вокруг стола. Напротив она видела Питера Стайна, который наблюдал за ней.

— Давайте рассаживаться, и за еду, — предложила Мэри Уитни.

Она произнесла эти слова твердо, и все ей подчинились. Официанты бросились разливать шампанское.

— Смешно! — сказала Мэри Уитни и издала такой ядовитый смешок, какого никто из сидящих за столом наверняка в жизни не слышал.

— Я ощущаю дурные флюиды, — сказал Питер, обращаясь к Кристе. Он даже не счел нужным понизить голос.

— Ни в коем случае, — отозвалась Криста, чувствуя, что краска на щеках выдает ее ложь. — Лайза — новый клиент агентства моделей, которым я теперь владею, и мы с ней собираемся работать на Мэри Уитни. Очень интересный проект.

А вот это было правдой.

Питер посмотрел на нее, приподняв бровь.

— Звучит ужасающе, — отозвался он с легким намеком на улыбку.

— Да уж, так оно и есть, — тоже улыбнулась Криста. Писатель казался острым, как нож. Ничто не оставалось не замеченным им. Интересно, это свойство всех писателей или только его?

— Что звучит ужасающе? — рявкнула Мэри Уитни.

— Я представил себе, каково это — работать на тебя, — сказал Питер, совершенно не обращая внимания на агрессивность, прозвучавшую в голосе хозяйки.

Криста снова глянула на него. Он не из боязливых. Он сам привык пугать других. М-м! А она предпочитала мужчин более мягких. Но ведь нет такого закона, который запрещал бы менять свои вкусы.

— Что ты об этом знаешь, Питер? Ты никогда за всю свою жизнь ни на кого не работал.

Спокойствие, с которым он воспринял реплику Мэри Уитни, заставило ее несколько смягчить тон.

— Так же, как и ты, Мэри, — ответил Питер Стайн.

— Да уж, слава Богу, — согласилась Мэри. — Работа — это проклятие мыслящих людей. И слишком высоко ценится, чтобы тратить ее на кого-то еще.

Она засмеялась, желая показать, что они вовсе не ссорятся.

— Я и не думаю работать на кого бы то ни было, — произнесла Лайза Родригес.

— Однако, когда вы снимаетесь для обложки «Вог», то вы работаете на Анну, — раздался вкрадчивый голос Стэнфорда Вандербильта.

Анна Винтур, демонстрируя обычную свою независимость, доведенную до крайности, смотрела в пространство.

— Это вопрос точки зрения, — заявила Лайза. — Я все делаю только для себя.

— Вы не правы, — неожиданно вмешался в разговор Роб. — Вы должны все делать для Бога.

За столом воцарилось неловкое молчание.

— Да уж, было большое удовольствие наблюдать, как ты трудился для него сегодня вечером, — язвительным тоном произнесла Мэри.

— Бог создал человеческую природу, — широко улыбаясь, сказала в свою очередь Лайза. Она вытянула ноги под столом. Отзвук Роба жил в ней, гнездился глубоко в тайниках ее тела.

— И дьявола, чтобы искушать людей, — сказал Роб Сэнд. На его лице было написано отчаяние, а вся его фигура выражала безысходность.

Кристе захотелось встать, приласкать его и сказать, что все в порядке. Просто здесь его никто не способен понять. Среди пресыщенных остроумцев он был голосом простой порядочности, и, сколько бы он ни молился, в этой компании никто с ним вместе молиться не станет. Роб заставил Кристу почувствовать себя матерью, которая хочет защитить сына. Что бы ни случилось ранее этим вечером, сейчас его наказывают за это. Но Криста готова была держать пари на что угодно, что вина лежит не на нем.

— Ага, манихейская ересь, — заметил Питер Стайн. — Как редко можно услышать нечто подобное в наши дни, когда дьявол вышел из моды, а его место заняли умственные и душевные расстройства.

— Но манихеи считали, что Бог и дьявол — не связанные и не зависящие друг от друга силы, — сказала Криста. — Манихеи не согласились бы с утверждением Роба, что Бог создал дьявола, чтобы искушать людей.

— Что? — Питер едва не открыл рот от изумления.

— Вы абсолютно правы, Криста, — сказал профессор Шеффер. — Манихеи исповедуют идеи Зороастра — Заратустры. Их дьявол равен Господу, а не Его создание.

— Как вы умны, если знаете такое, — сказал Питер, обращаясь к Кристе.

Он действительно хотел этими словами выразить Кристе свое восхищение. Питер был поражен, что столь красивая женщина к тому же еще и знает подобные вещи. К сожалению, в тон его вкралась некая покровительственная нотка, и Криста не могла удержаться.

— Я научилась читать еще в детстве, — сказала она. — Теперь я даже могу это делать, не шевеля губами.

У нее это вырвалось непроизвольно. Он обнаружил ее слабое место. Сделал он это неумышленно, но это не имело значения. Она остро ощущала, что в интеллектуальном плане стоит ниже его. Теперь он нечаянно дал ей понять, что тоже ощущает это. Ход его рассуждений был теперь ей ясен: как это — безмозглая блондинка и вдруг разбирается в религиозной философии? Его замечание открыло Кристе его мысли. Ладно, пусть она на самом деле не училась в колледже, но это вовсе не означает, что ей не позволено знать кое-что. Сарказм ее ответного выпада повис в воздухе, как отзвук землетрясения.

Укол попал в цель. Реакция Питера Стайна была мгновенной. Нет, он неправильно представлял себе Кристу Кенвуд. На самом деле она совершенно иная. Это просто коварное, легкомысленное создание, которое скользит по жизни, пользуясь своей сексуальной привлекательностью, и стоит кому-нибудь перестать сюсюкать над нею, как она тут же превращается в обычную стерву. Ну ладно, он позволил себе реплику, которую можно расценить как покровительственную, но он этого не имел в виду. Напротив, он хотел сказать ей комплимент. Знать основные догмы манихейской ереси — это, конечно, говорит о ее уме. Насколько подсказывал ему его ограниченный опыт, люди, владеющие агентствами топ-моделей, сами бывшие модели, бывшие актрисы, не очень-то осведомлены в подобных материях. Отсюда и его реплика. Но если он повел себя свысока нечаянно, то она нагрубила умышленно. Откуда он мог знать, что напористая дама, поставляющая красивых шлюх для обложек иллюстрированных журналов, окажется знакомой с проблемами богословия? Конечно, Эйнштейном она от этого не стала. На самом деле она скорее всего почерпнула эти познания в журнале «Ридерс дайджест», сидя в уборной. Наверняка это единственное время, когда она не старается выглядеть не такой, какая она есть.

— Умение читать должно быть большим преимуществом, когда вы занимаетесь тривиальной игрой под названием «погоня за деньгами», — проговорил он.

Криста даже вся вскинулась. Она намеревалась лишь слегка дать ему по рукам. Питер должен был смущенно замолчать и через некоторое время обнаружить, что прощен. Вместо этого он пошел в контратаку, требующую язвительного отпора.

— О, для меня погоня за деньгами — просто детская игра. Кстати, вы, кажется, однажды написали какую-то детскую книжку?

Брови Питера Стайна сошлись у переносицы, лоб грозно нахмурился.

— Эта «детская книжка» получила Пулитцеровскую премию, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Вы ее читали?

— Нет, но я думаю, что Джон Траволта и Кирсти Аллей наверняка читали. И теперь делают эти свои забавные фильмы.

Питер Стайн улыбнулся сатанинской улыбкой. Это уже война, и победит в ней он. Он всегда побеждал, особенно когда выступал против женщин, особенно когда оружием оказывались слова. Его гнев растворился в злорадном предвкушении победы. Слезы будут символом ее поражения. Он заставит ее заплакать на глазах у всех, и тем самым ужасное оскорбление, нанесенное его драгоценному произведению, будет отомщено.

— Как я понимаю, — сказал он с усмешкой, — мир ваших интересов ограничивается фильмами и журналами.

— И манихеями, — выстрелила она в ответ.

Это уравнивало положение. Всего минуту назад он выразил восхищение ее умом. Теперь утверждает, будто она тупица. Своей репликой она подчеркнула эту непоследовательность.

Он посмотрел на нее с опаской. У этой девушки есть зубки. Умеет дать сдачи: должно быть, закалилась, всю жизнь расталкивая других на пути к успеху. Но, видит Бог, очень хороша собой, а теперь еще и обрела большую реальность. Ее личность становилась все объемнее прямо у него на глазах. М-м. Неужто он получает от этой перепалки удовольствие?

— Если вы читали «Детскую игру», то должны были понять, что это довольно полное и, мне хотелось бы считать, весьма оригинальное исследование на тему о том, каково на самом деле быть ребенком. Детям не хватает слов, и потому они не в силах многое объяснить. Взрослые многого не помнят и также не могут этого сделать. И мыслить и запоминать мысли трудно, если у тебя нет приличного запаса слов. Эту закономерность обнаружил Витгенштейн.

Питер изменил тактику. Сейчас он вел себя как медлительный, терпеливый учитель с туповатым учеником. Он откинулся на спинку стула, и его сердитый взгляд смягчился. Он спускал конфликт на тормозах. Вместо того чтобы нанести ей нокаутирующий удар, он тянул время. Его оружием будут подшучивание и сарказм. В конце концов он измотает Кристу силой своего интеллекта. Так будет даже интереснее — поиграть с ней, как кошка с мышкой. Во всяком случае, эта девушка проявила недюжинные способности по части словесной пикировки.

— Представить вас ребенком довольно трудно, — заметила она. — Ваше детство было несчастливым?

Этот переход на личности означал ожесточение битвы. Огонь с обеих сторон стал еще сосредоточеннее. Теперь они постигали сущность друг друга с невиданной быстротой.

— Я вообще-то давно отказался от таких определений, как «счастливый» и «несчастливый», — сказал он, находясь где-то на грани между снисходительностью и удивлением в связи с тем, как повернулся их разговор.

Питер помолчал. Да, его детство было несчастливым, тут Криста права. Выступая в общественных местах, он обычно избегал говорить на эту тему. Так что, выстрелив наугад, она попала в цель. Или она настолько проницательна? Несчастливые дети, как правило, вырастают в несчастливых взрослых, и агрессивность становится у них излюбленной формой прикрытия. Может ли она знать о таких вещах?

— Думаю, мое детство было не из самых радостных, — проговорил он.

Питер Стайн мрачно улыбнулся. Обычно он не любил прибегать к преуменьшениям, но на этот раз поступил именно так. Внешне его детство выглядело безупречным, но только писатели знают, насколько внешность обманчива. Страдания Питера имели один источник — его отца. Даже теперь сама мысль о нем вызывала у Питера разлитие желчи. Юлиус Стайн всегда поступал очень мудро, и самым мудрым его поступком явилось бегство из варшавского гетто до того, как там вспыхнуло славное, но безнадежное восстание. Питер, которому тогда не было еще и года, ничего не помнил о том ужасе, но отец носил на себе его шрамы и, как казалось Питеру, потратил остаток своей жизни на то, чтобы передать их сыну в наследство. Его отец был одним из самых уважаемых европейских психиатров, психоаналитиком и другом Фрейда, но он никогда не изучал английский язык, и, когда переехал в Америку, прошло много долгих и горьких лет, прежде чем он смог заняться делом, которому посвятил всю свою жизнь. Холодный, расчетливый интеллектуал, исследователь человеческого сознания, верящий в то, что поведение взрослого человека запрограммировано в его детстве, Юлиус Стайн не знал, что такое любовь. К сыну он относился как к раздражающему эксперименту с непредсказуемыми последствиями, который не удался и не подтвердил данных, ожидаемых отцом. Еще ребенком Питер научился приводить в смущение отца, который считал себя слишком умным, чтобы его можно было смутить. В результате Питеру был поставлен диагноз: упрямый, самовлюбленный неврастеник. Когда отец относится к тебе как к пациенту, это не лучшая база для укрепления душевной связи между отцом и сыном, и, по мере того как Питер взрослел, положение становилось все хуже. Потом по какой-то странной причине его отец, интеллектуальный сноб с классическим европейским образованием, придумал себе легенду, будто его сын попросту глуп.

Чем больше проявлялся ум Питера, тем тверже становилась уверенность отца в интеллектуальной неполноценности сына. Никакие успехи в школе, похвалы учителей, никакие свидетельства блестящих способностей Питера не могли разубедить Юлиуса Стайна в том, что он произвел на свет Божий идиота. Это убеждение оказалось той палкой, которой он наказывал сына. А отрицание этого ложного убеждения стало оружием, с помощью которого Питер мучил своего отца. Взаимная ненависть все усиливалась, пока в жизни у них ничего, кроме нее, не осталось. Мать Питера оказалась заложницей в этой беспощадной мужской игре. Юлиус Стайн смотрел свысока на свою красивую, но не очень умную жену, а Питер Стайн водрузил мать на пьедестал и любовь к ней распространил на всех женщин. Естественно, что мужчины, вне зависимости от их положения, возраста и всего прочего, стали его врагами. И через всю жизнь Питера Стайна несвязным и неизбежным лейтмотивом проходила отчаянная жажда быть блистательным, добиваться всеобщего признания этой блистательности — потребность, которую никогда невозможно удовлетворить. Теперь отец его умер, но наследство, оставленное им, жило. «Мое детство было не из самых радостных». Ха! О да, уж это точно. Он никогда не голодал, получил превосходное образование, никогда не мучился от холода, никогда не бывал грязным, не испытывал недостатка в развлечениях, у него в кармане всегда были деньги. Но он не помнил, чтобы его когда-либо любили. А это единственное, что вообще стоит хранить в памяти.

Питер вернулся из прошлого в настоящее. Перед его глазами снова предстала красота Кристы. Девушка что-то говорила ему. О чем это она?

— Писательство представляется мне чем-то вроде изгнания нечистой силы. Призраки пугают вас. Вот вы и зажигаете свечу, пишете книгу и добиваетесь успеха в публичных выступлениях, и вот тут срабатывает магия: призраки исчезают.

Питер невольно рассмеялся. Опять она удивила его. Она не только многое знает, но она еще и размышляет о многом. И поскольку она способна думать о писательстве — над этой тайной, которая всегда занимала мысли Питера, — значит, у них гораздо больше общего, чем он мог себе представить. Но простить ей нанесенное ему оскорбление Питер не мог… хотя было бы приятно найти удобный предлог для прощения.

— Люди обычно говорят, что писательство является формой самоанализа, психотерапии. Вы избавляетесь от своих конфликтов, излагая их на бумаге, приводя их в определенный порядок, опрыскивая их холодной водой разума. Но психиатры — это только служители светской религии, так что, я думаю, ваша аналогия совпадает с обычной житейской мудростью.

Он рассмеялся, как показалось Кристе, смехом превосходства. Она не стала задаваться вопросом, не слишком ли болезненно она реагирует на каждое слово Стайна. Она продолжала свой внутренний монолог: «Спасибо вам большое, мистер Стайн. Конечно, я всего лишь повторяю то, о чем непрерывно болтают другие. В этом все дело? Вы действительно так обо мне думаете? Какой отвратительный мелкий шовинист скрывается в глубине этой блестящей, широко мыслящей и опасно обаятельной личности. Вам нравится издеваться над женщинами, не так ли, мистер Стайн? Почему? Наследство от мамочки? Она играла роль Девы Марии для вашего Бога в вашем «безрадостном» детстве? Похоже, вы никогда не отдавали себя ни одной женщине — пусть хотя бы в благодарность за то, что именно из женской утробы появились на свет эти ваши милые кудрявые волосики! Погодите же! Сейчас размажу вас по зернистой каспийской икре».

— Один мой друг сказал как-то, что ваши книги невероятно угнетают, но у читателя возникает ощущение, будто в них содержатся ответы на все вопросы. Вот такое же у меня впечатление от встречи с вами. Угнетающее, но я получила ответ на все вопросы.

Питер не мог не отреагировать.

— И каков же ответ?

— Что вы самый заносчивый, самовлюбленный и бесчувственный человек, какого я когда-либо имела несчастье встретить.

Ее глаза, когда она произносила эти слова, метали молнии. Она раскусила Питера Стайна. Он достойный последователь Макиавелли. Скрывает свою отвратительную суть под словесным покровом. Теперь она все про него знает. Она не имеет дела со словами. Она имеет дело с эмоциями. Если она чувствует себя сейчас униженной, оскорбленной — значит, именно этого он добивался, сколько бы этот торговец словами ни отрицал своих намерений. Он может без конца твердить, будто она преувеличивает, или неправильно его поняла, или вообще психически ненормальна — это будет пустое сотрясение воздуха. Она видит его насквозь.

— Вы считаете меня заносчивым, так как я утверждаю, что ваши мысли не совсем оригинальны? Вы назвали меня самовлюбленным и равнодушным только потому, что я не падаю ниц, когда знаменитая фотомодель и актриса дарит мне свое внимание? Ради Бога! В этом мире есть еще люди, которые относятся к процессу мышления серьезно. Моя голова занята мыслями об искусстве и литературе и о предназначении человека. Ваша — задницами и титьками и деньгами, за которые их можно продать. Именно в этом и разница между вами и мной. Пожалуйста, проявите хоть капельку здравого смысла и признайте это.

Вот так! Ну уж теперь-то он ее достал! Эта девица вообразила, будто за ее красотой есть еще и мозги. Теперь он проткнул этот мыльный пузырь. Она снова оказалась в своем будуаре, где ей и место, этой пробивной буржуазной греховоднице, которая наконец-то стукнулась лбом о кирпичную стену.

Он навис над ней, как дерево в штормовую погоду, и глаза его сверкали ей прямо в глаза. Его слова эхом отдавались у Кристы в ушах. Его глаза прожигали отверстия в ее мозгу. И вдруг, совершенно неожиданно, она узнала его. Он был тем аквалангистом на дне океана. Он был тем человеком, который испустил вопль, когда стал всплывать. Он — тот мужчина, которого она спасла. Глаза, которые она тогда видела сквозь очки маски, смотрели на нее теперь. Да, та же ярость, та же злость. У Кристы не оставалось и тени сомнения.

Ее улыбка зародилась в уголках рта и расплылась по всему лицу. Это гораздо больше, чем выиграть в лотерею. Мистер Питер Стайн, этот вредный кусака, будет сейчас укушен так, как его не кусали еще никогда в жизни.

— Вы занимались последнее время подводным плаванием, мистер Стайн? — осведомилась она.

— Что? — Он заморгал, и Криста лукаво ему подмигнула. — О чем вы говорите? — добавил он, но уверенность уже исчезла из его взгляда. Он непроизвольно запустил пальцы в свою черную непослушную шевелюру.

Криста захлопала в ладоши, изображая детскую непосредственность.

— Слушайте все! — защебетала она. — Это та-а-к интересно! Слушайте же, вы все должны услышать!

Она не успокоилась, пока не добилась внимания всех сидевших за столом.

Вот они, ее слушатели! Мэри Уитни, насмешливая, всегда готовая поразвлечься. Томно улыбающийся Вандербильт, Шеффер, в самом деле заинтересованный. Роб Сэнд, с восхищением ловивший каждое слово Кристы. Лайза Родригес, неохотно уступившая авансцену другой женщине. Даже Анна Винтур на миг вернулась из личного космоса, в котором она обреталась. Питер Стайн оказался единственным, кто не был готов выслушать ее речь. Он покраснел от смущения и злости. Маленький компьютер, прятавшийся у него в мозгу, мгновенно все вычислил. Криста Кенвуд, которую он в настоящий момент ненавидел, как никого другого, была той прелестной русалкой, которая спасла ему жизнь.

— Я только что вспомнила, где я раньше видела мистера Стайна. Мы с Робом нашли его на дне моря, и я спасла ему жизнь.

Питер проглотил слюну. Отвечать было нечем. Лицо его из красного стало белым. Второй раз за столь короткое время эта чертовка из преисподней намерена унизить его. Питер сжал под столом кулаки, огляделся вокруг. Можно ли спастись бегством? Нет, на этот раз не удастся.

— Ты спасла ему жизнь? — Мэри Уитни в полном восхищении рассмеялась.

— Как это тебе удалось? — спросила Лайза Родригес.

Обе женщины своими внутренними антеннами почуяли надвигающийся скандал. Они теперь просто не могли его дождаться.

— Расскажите лучше вы, мистер Стайн, — попросила Криста.

Питер прокашлялся. Сунул палец за внезапно ставший тесным воротник. По груди его струился пот, а этого никто не должен заметить.

— Ну, я не знаю насчет «спасения моей жизни», но я действительно по глупости нырял в одиночку…

Красноречие его иссякло, и он обернулся к Кристе:

— Понятия не имел, что это были вы.

— Рассказывай, Питер, расскажи нам все! Какая прелестная история! — сказала Мэри Уитни, хрустя кусочком поджаренного хлеба, как ящерица, закусывающая тараканом. — Значит, ты нырнул и… — торопила она его.

— Я по глупости нырял в одиночку… — снова начал Питер. Собственные слова эхом отдавались у него в голове. Сколько раз можно повторять одно и то же? Можно ли как-то сгладить ужас этого момента? Нет, он сидит на мели. — И попал ногой в расщелину. В общем, застрял.

— И у вас кончился воздух? — высказал предположение Стэнфорд Вандербильт.

— Нет, я нырял вообще без дыхательного аппарата.

— Причем нырнул на глубину в шестьдесят футов, — вставил Роб Сэнд.

Он искренне удивился, узнав, кем был тот неизвестный идиот, нарушивший все правила подводного плавания. Роб перегнулся через стол, и на лице у него было написано праведное возмущение; он вложил в свои слова весь сарказм, на который был способен.

— Разве это не слишком глубоко для подводного плавания без акваланга? — спросила Лайза Родригес, почуяв обвинительные нотки в словах Роба.

Она отчетливо понимала, что писака этот сейчас на дыбе, а Криста блаженствует на небесах. Лайза засекла, как они ссорились. Из этой истории Питер Стайн выйдет бледной тенью того, кем он был раньше. Лайза обожала подобные ситуации и свою задачу видела в том, чтобы раздувать их.

— Иногда… время от времени, ради забавы… я бросаю кислородный баллон в воду и ныряю, чтобы подобрать его. Наверное, это глупо…

Питер оглядел стол. Все кивали, покровительственно улыбались, сознавая свое превосходство над неразумным Питером Стайном, потому что уже уловили суть дела. Этот умник напортачил, красавица спасла его, и сейчас это светило литературы находится перед судом, где они и судьи, и присяжные, и палачи. Наконец-то они вдоволь посмеются.

— В общем, чтобы не слишком распространяться…

— О нет, — запротестовала Мэри. — Мы все хотим услышать из уст писателя длинную историю. Со всеми мотивациями и психологическими портретами. Ну же, Питер, доставь нам удовольствие.

Она откинулась на спинку стула. Это ее вечеринка. Она может позволить себе поозорничать.

— Появилась Криста… к счастью… и дала мне немного кислорода, и я получил возможность всплыть на поверхность, ничуть не пострадав.

Вот так. Получайте вашу «длинную историю»!

— Одного не могу понять, — сказал Вандербильт. — Как могло случиться, что вы не узнали Кристу? Я еще могу представить, что вы не распознали ее под водой, когда она была в маске, но потом-то, когда вы оба оказались на поверхности и вы благодарили ее, и все такое прочее… Уж после этого вы не могли ее забыть, ведь она незабываема!

Питер посмотрел на Кристу. Проявит ли она милосердие? Нет, не проявит.

— К тому времени, когда я выплыла на поверхность, мистер Стайн уже умчался на своей моторке.

— Но вы же дали ему воздух! — твердил свое Стэнфорд Вандербильт. Представителей высшего класса ничто не волнует, кроме манер, которые, по их мнению, делают человека порядочным. Они с радостью перережут вам глотку, если вы перейдете им дорогу, но будут при этом безукоризненно вежливы.

— Наверняка нет, — сказала Мэри Уитни.

— Он так толком и не поблагодарил ее, — с горечью заметил Роб.

Одно дело — когда вам спасли жизнь. Но если вам спасла жизнь такая потрясающая женщина, как Криста, это уже нечто совершенно иное. То, что Стайн не поблагодарил Кристу, возмущало Роба.

— Вы не поблагодарили ее за то, что она спасла вас? — спросила Лайза, склонив голову набок. Она в жизни не сказала слова благодарности ни одной женщине и никогда не скажет, но лицемерие было ее второй натурой.

— Уверен, что у мистера Стайна были на то свои причины, — сказал профессор, проявляя солидарность интеллектуалов.

— Мне не терпится услышать их, — заявила его жена.

— Момент был неприятный, — промолвил наконец Питер, — но, конечно, не угрожающий жизни. Не надо драматизировать. Тем не менее я поблагодарил Кристу.

Питер заерзал на стуле. Он никогда ни перед кем не оправдывался. Вся его жизнь была построена так, чтобы всячески избегать этого. Однако сейчас он испытывал то, что испытывает человек при допросе третьей степени, когда его вот-вот признают виновным. Это невыносимо! Нужно положить этому конец! Но Питер понимал, что его последние слова вовсе не положат конец пытке. Он сказал две вещи, которые противоречат одна другой. Если она не спасла ему жизнь, то какого черта ему нужно благодарить ее? Адвокат мог бы примирить такие противоречия, но за этим столом не было адвокатов. Здесь сидели только люди, выигрывающие все дела, причем по большому счету.

— После некоторых колебаний он написал «спасибо» на моей табличке. А после этого уплыл, — объяснила Криста с веселым смехом. — Конечно, знай я, что это мистер Стайн, я ожидала бы от него чего-нибудь еще, ведь его книги такие многоречивые.

— Я считаю, что вам следует сейчас поблагодарить Кристу должным образом, — произнес Роб Сэнд. В его голосе прозвучало нечто, смахивающее на ультиматум.

Воцарилось молчание. Никто не вымолвил ни слова. Все смотрели на Питера Стайна.

Питер встал, положил салфетку на стол. Это была его Голгофа. Его загнали в угол, поэтому голос его дрожал от ярости.

— Подите вы все, поодиночке и коллективно, на… — сказал он, отшвырнул стул, повернулся и пошел прочь.

Он с необыкновенной быстротой пробирался между столиками, лавируя, словно слаломист на дистанции. Кто-то пытался схватить его за рукав, видимо, желая представиться. Стайн оттолкнул руку этого человека. Больше его никто не пытался остановить.

— Ну и Криста! — выдохнула Лайза. — Ты уж точно подожгла ему запал!

Она явно завидовала, что кто-то отнял у нее роль главной зачинщицы скандалов.

— Никто не оскорблял меня так за всю мою жизнь, — пыхтел Стэнфорд Вандербильт.

Со свойственной его классу бесцеремонностью он тут же забыл, что Стайн адресовался не только к нему, но и ко всем сидевшим за столом.

— Он нуждается в нашем прощении, — мягко сказал Роб.

— Во всяком случае, я могу сказать только одно: если ненависть часто оборачивается любовью, то мне уже слышится звон колоколов, — рассмеялась Мэри Уитни, отнюдь не расстроенная поспешным исчезновением одного из своих главных гостей.

Криста не сказала ничего. Она была в состоянии шока, но не от слов Питера Стайна или того, что вызвало эти слова. Ее потрясла собственная внутренняя реакция на происшедшее. Она определенно хотела еще раз увидеть этого мерзавца.

22

— Полагаю, Мэри, — говорила Криста, — нам бы очень помогло, если бы мы хоть что-нибудь знали об аромате, хотя бы его название. То есть, к примеру, если это была бы «Индия», а, насколько я понимаю, «Индия» отпала, то мы должны были для съемок ехать в Кашмир или еще куда-нибудь в этом роде.

— Только не Кашмир, Криста, — застонал Стив Питтс. — Глазные инфекции, расстройство желудка, мухи… и это только в самолете!

Мэри Уитни внимательно рассматривала фотографа. Миллион баксов — цена немалая, но он таки самый лучший фотограф. Конечно, не без странностей. Особенно утром, после бурно проведенной ночи.

— Нет, — сказала Мэри, беря чашку кофе. — Индию мы стерли с наших карт. И на ее месте осталась зияющая пустота. Но это детали. Все запахи одинаковы. А то, что мы продаем, — это возбуждение, романтика и секс… иными словами, разочарование.

— Перестань, Мэри, ты самый большой романтик, которого я только знаю. Когда в последний раз тебя разочаровал секс?

— Вчера вечером, дорогая. В теннисном павильоне.

— Прости, что задала этот вопрос, — сказала Криста.

— Как я уже говорила, — игриво продолжала Мэри, — к несчастью, ароматы связаны с любовниками. А любовники обожают пляжи, обнаженные тела и девчонок, которые выглядят как Лайза Родригес, когда она строит глазки какому-нибудь несчастному простофиле. Поэтому начнем с этого, ладно? На наше счастье, Флорида находится прямо у нашего порога, так что недостатка в песке не будет. Кстати, — она добавила в голос немного энтузиазма, — у меня есть вроде бы неплохая идея для этого аромата.

Все внимательно слушали. Мэри Макгрегор Уитни никого не могла обмануть своим крайним пессимизмом, своими заниженными оценками, своими постоянными сетованиями, что жизнь — это скука, ниспосланная лично ей. Ее послужной список свидетельствовал, что все это сплошная ложь. Это был фасад, не более того. Истина заключалась в том, что Мэри блистательно вела дела фирмы и была крепким орешком. Об этом говорили ее многомиллионные доходы. Стив, который только что прилетел из Нью-Йорка, наклонился вперед, чтобы услышать «неплохую» идею, которая будет больше чем хорошей.

— Флакончики для духов такие бесполезные, такие уродливые, и в наши дни никто не хочет тратить деньги на этот хлам, если не считать психопатов, которые платят за них как за модерновое искусство. Я вообразила себе флакончик, который по форме будет напоминать раковину, по-настоящему прекрасную, опаловую, с потрясающе обработанной поверхностью. Ее можно будет носить на шее, как драгоценность, на простом ярком шнурке. Где бы вы ни были, ваши духи с вами. Вы можете носить их на пляже, в море, в постели… Везде, где вам захочется возбудить мужчину, который с вами рядом.

— Мне это нравится, — сказала Криста. — В моде сейчас будет купальник и тренировочный костюм, в котором можно пойти на пляж и в спортивный зал, а потом и на вечеринку. Духи на шнурке на шее будут великолепно сочетаться с таким костюмом.

— Ты, Криста, попала в точку. Это именно для молодых и легкомысленных, которые ненавидят сумочки и никогда не знают, в какую минуту им захочется приятно пахнуть.

— Отлично, значит, мы можем снимать здесь, в псевдоцивилизации. Мне это сильно облегчит работу. Любовные сцены на песке, молодые крепкие тела, пламенные очи… Это будет здорово. Есть какие-нибудь идеи в отношении конкретного места? — высказался Стив.

— М-м-м, — рассеянно промычала Мэри. — Криста знает Южную Флориду как никто. Я тоже знаю эти места. Есть отличные дикие бухточки. Драй-Тортугас, например, неподалеку от Ки-Уэста. Криста смогла бы там подобрать то, что осталось от нашего милого друга Питера Стайна. Если когда-нибудь «Мечта, которая мне снилась» будет закончена, нам придется благодарить тебя, Криста, за то, что ты спасла ему жизнь.

Мэри весело рассмеялась, заметив, как покраснела Криста.

— Как ты поладила с ним? — поинтересовался Стив.

— Не слишком успешно.

— Криста свела его с ума. Нам всем было предложено пойти кое-куда, после чего Питер покинул мою вечеринку. По крайней мере, тут он проявил вкус, надо отдать ему должное. Вечеринка была ужасная!

— О Мэри, зачем так говорить! Это была замечательная вечеринка.

— Может быть, для тебя, дорогая. Тебе не пришлось получить на закуску теннисный павильон. Как только все это отойдет в прошлое, я сделаю из этой суки Родригес бифштекс по-татарски.

Криста рассмеялась над выражением трансцендентальной грусти, которое Мэри, отчасти шутливо, напустила на себя. Что бы она ни увидела в теннисном павильоне, это не изменило ее решения использовать Лайзу в рекламной кампании. Остальное не имело значения.

— Все это ставит перед нами еще одну проблему, — заявила Криста. — Нам нужен мальчик.

— Да, я знаю, но нужны ли мы мальчикам? — откликнулась Мэри.

— Для снимков, — возразил ей Стив.

Шутки Мэри были слишком похожи на его собственные, чтобы ему нравиться. Стив прилетел в Палм-Бич утренним рейсом и успел обсудить с Кристой по телефону план действий. Для начала нужно было выяснить кое-какие подробности о духах, решить зрительный образ кампании и выбрать место для съемок. Потом подобрать мужчину — партнера Лайзы.

— А почему, собственно говоря, я должна беспокоиться, кого вы используете? У нас есть самая лучшая девушка и, как мне говорили, лучший фотограф. Мальчик — дело десятое.

— Мы хотим пригласить Роба, — сказала Криста.

— Роба? Мы?

Мэри Уитни редко удивлялась. На этот раз она действительно удивилась.

Криста глубоко вздохнула.

— Послушай, Мэри, если отбросить все личное, то я уверена, что он прекрасно подойдет для нашей рекламной кампании. У нас есть Лайза, у которой профиль самого высокого класса. Если рядом с ней будет парень, которого никто не знает, — это как раз то, что надо. Говорю тебе, с точки зрения фотокамеры, он абсолютно подходит. Я сегодня утром пригласила его и показала Стиву. Стив согласен со мной. Он даже больше полон энтузиазма, чем я. А Лайза просто на седьмом небе. У нее случаются взбрыки. Будет замечательно, если мы сумеем создать хороший эмоциональный контакт между нею и парнем. Во всяком случае, в этом есть смысл.

— А теперь, полагаю, ты собираешься сообщить мне, что минуту назад подписала контракт с моим тренером по теннису и требуешь с меня на это миллиард долларов. Не забывай, дорогая, что мы отлично с ним ладили за пятьдесят долларов в час, пока здесь не появилась твоя бродячая труппа.

— Роб даже не уверен, хочет ли сниматься. Не знает, сможет ли. Я подкинула идею, только и всего. Конечно, перво-наперво ее надо было обкатать с тобой.

Мэри Уитни молчала. Она оценивала сложившуюся ситуацию. Вдруг все захотели Роба. Лайза. Криста. Стив Питтс. Черт побери, она и сама хотела его! Интерес Кристы к Робу, надо полагать, чисто платонический. Мэри подозревала, что интерес фотографа не столь уж платонический.

— А что вы думаете о нашем Робе, мистер Питтс? Полагаю, нам следует это знать.

— Он естественен. Криста права. У него лицо, какие войдут в моду завтра, а тело — писк сегодняшней моды. В нем есть невинность, которая компенсирует безмерную сексуальность Лайзы. Я думаю, это даст волшебную комбинацию.

Стив Питтс подумал, не зашел ли он слишком далеко. Но он говорил искренно. Парень включил его мотор, как профессиональный, так и другой. Это облегчает работу. Это означает, что при фотографировании его физическое вожделение сольется с творческим началом и даст бурный художественный всплеск.

Глаза-бусинки Мэри Уитни заглянули в глубину его души.

— Та-а-к, — протянула она. — Похоже, мое маленькое открытие — этот мальчик — завоевало сердца всех. Будем надеяться, что он станет способствовать распродаже моей парфюмерии с таким же успехом, как возбуждает гормоны.

— Понимать это как согласие? — спросила Криста.

— Послушай, дорогая, здесь дирижируешь ты. Вот и валяй, играй. Но имейте в виду одно, мальчики и девочки. Не приходите ко мне жаловаться, если все это кончится слезами.

Мэри стучала пальцами по столу, хмурилась и смотрела в сторону моря поверх лужаек, выглядевших так, словно над ними потрудилась маникюрша Жоржетт Клинджер. «И какого черта я вдруг так разозлилась?» — спросила себя Мэри Уитни.

23

«Бильбоке» был одним из самых модных ресторанов в Нью-Йорке. Мало кто знал о нем, и постоянных посетителей это вполне устраивало. Для его малой известности было несколько причин. Снаружи, на улице, не имелось никакой рекламы. Заказать столик заранее вы не могли. Ресторанчик был меньше, но освещен гораздо лучше, чем гауптвахта в Калькутте. Заправлял рестораном Жак — прекрасный человек, но француз, эксцентричный, с которым трудно было иметь дело, если, конечно, он не знал вас и не любил. В течение длительного времени в «Бильбоке» подавали только холодные закуски, поскольку в нем практически отсутствовала кухня. Теперь она появилась, и отпала необходимость приносить горячие блюда из заведения через дорогу. Публика здесь была смешанная, но не мусор. Члены бывших балканских королевских семей, девушки, работающие на аукционе Сотби, студенты, топ-модели в буквальном смысле тесно общались со звездами кино из Нью-Йорка и Голливуда. Столики стояли почти вплотную друг к другу, поэтому в часы ленча все посетители как бы превращались в одну большую компанию. Если вы заходили туда без четверти час и выглядели членом этой компании, то вам подыскивали местечко. Если же нет, вам приходилось гулять по тротуару до тех пор, пока клиенты не разойдутся. Это труднопереносимо летом, а уж зимой на это способны только стоики и мазохисты.

Однако Джонни Росетти — исключение, подтверждающее правило, — в «Бильбоке» имел зарезервированный столик на четверых. И только в том случае, если он не появлялся до половины второго, столик разрешали занять другим гостям.

Сегодня Джонни восседал за ним, будучи раздражен больше обычного. Утром он прочитал в газетах сообщение о Кристе, о ее агентстве, о Лайзе Родригес, Стиве Питтсе и о рекламной кампании Мэри Уитни. Джонни злобно рассматривал публику, заполнившую «Бильбоке», и мечтал о мести.

Девушка, сидевшая напротив него, спиной к залу, заставила бы взбодриться любого посетителя ресторана. Ростом в сто восемьдесят пять сантиметров, эта чернокожая красавица обладала мечтательными глазами, роскошным бюстом и такими губами, которые по виду могли осчастливить всякого до конца жизни. Мона была девушкой агентства «Элли» во всех смыслах этого слова, но к тому же она была девушкой Джонни, занимающей особое место… счастливой и довольной своей ролью «главной жены», как это называют в исламском мире. Девушка, сидевшая сбоку от Джонни, была ее соперницей, белокожей, или, вернее, загорелой до медового цвета, после съемок на Сейшельских островах. Ее светлые волосы были острижены в стиле паж. Синие глаза, решительный подбородок и припухлый ротик — это все, что вы могли увидеть из ее прелестей, поскольку лучшая ее часть была скрыта. Уютно устроившаяся на банкетке мальчишеская задница представляла собой то, чем Джонни не мог пресытиться. Звали ее Сисси. Они с Моной были подругами-соперницами. Сейчас они обе старались вывести Джонни из его дурного расположения духа.

— Вот уж никогда не думала, что Лайза уйдет от тебя, — говорила Мона. — Я хочу сказать, ведь это ты ее создал.

Джонни склонился над салатом из сельдерея и проигнорировал эту демонстрацию солидарности. Он помахал через весь зал Говарду Штейну, волшебнику из ночного клуба. В его «О-баре» Джонни по вечерам надирался коньяком.

— Да, и Криста оказалась такой пройдохой, — заметила Сисси, откидываясь назад, чтобы встретиться взглядом с югославским принцем, сидевшим в другом конце ресторана. — Она никогда никому не говорила, что подумывает открыть собственное агентство.

— Угу, — буркнул Джонни, не проявляя никакого интереса к разговору.

Фотомодели никогда не располагали серьезной информацией. Они специализировались на сплетнях, к которым Джонни испытывал предрасположение в последние годы. Но не сегодня. Сегодня все было иначе.

Он посмотрел на своих девушек. Они для него представляли собой деньги, но не только деньги. Это были игры, разные штучки, развлечения для парней. Они играли роль прекрасных пешек на шахматной доске его жизни, дорогостоящих, полезных, которые порой в один прекрасный момент превращались в королев. Криста стала королевой. Лайза тоже. А теперь обе они предали его. Джонни допил свой бокал и жестом показал официанту, чтобы тот принес еще. Состояние похмелья отступало под натиском водки «Абсолют». Но настроение у Джонни не улучшалось.

— Что сейчас представляет собой Саут-Бич? — спросил он наконец.

Могут же эти девушки сообщить ему хоть что-нибудь. Саут-Бич был новым горячим местом в Майами, где суждено было процветать фотомоделям. Джонни упустил его три года назад, не сумев разглядеть его будущего. Теперь, по всей видимости, это будущее наступило. Компания «Форд» открыла там свое отделение, то же самое сделали «Клик» и многие другие модельные агентства. В буме принимали участие все журналы начиная с «Вог». Прошел слух, будто Южная Флорида оттесняет Лос-Анджелес на третье место по количеству агентств, занимающихся фотомоделями. Плохо, что «Элли» не в их числе. Еще хуже то, что начинающее агентство Кристы Кенвуд обосновалось именно там.

— Замечательное место, — заявила Мона. — Мы всегда останавливаемся в «Парк-Сентрал», это шикарный отель. Там есть прекрасные рестораны «Одджи» и «Мезотинто», мы там обедаем.

— «Мезанотта», — поправила ее Сисси, раздраженная тем, что Мона опередила ее. — Оттуда мы отправляемся в «Семпер», бар с пианино, а позднее, когда мы уже набираемся, идем танцевать в «Варшаву».

— А музыка там играет так громко, что прямо сердце прыгает в груди. Я хочу сказать, что вот там и есть настоящее буйство, а все твои помощнички, сидя в Нью-Йорке, только придумывают такие сцены, считая, будто Флорида просто дыра. На самом деле как раз там все крутится.

Мона замолчала, чтобы проверить, как действуют ее подбадривающие слова. Росетти взглянул на нее, лицо его не выражало ничего.

— Хотите нюхнуть? — спросил он.

Глазки девиц заблестели. Конечно, хотят.

Джонни полез в карман и вытащил оттуда пакетик. Обе девушки встали. Все разговоры в «Бильбоке» смолкли. Когда встают две топ-модели, то есть на что посмотреть. Какими высокими они могут оказаться? До неба? Белая и черная, четыре потрясающих ноги, две туго обтянутые попки, едва прикрытые одинаковыми черными юбочками. Вперед, Джонни! Если бы только секс был так же хорош, как эти девки!

Болтовня за столиками возобновилась, когда девушки проследовали прямиком в туалет. Мужчины вернулись к своим стаканам, расправляя плечи, чувствуя, как взыграли в них гормоны.

Джонни откинулся на спинку стула. Криста обвела его вокруг пальца. Она украла его доход, утащила из-под носа самую выгодную рекламную кампанию за всю историю высокой моды, изъяла из употребления лучшего фотографа. Она открыла конкурирующее агентство в новой и самой горячей точке, а ее годовой доход уже превышает его прибыль. Это даже не конкуренция. Это война! Страны сражаются за нефть, за жизненное пространство, за выход к морю. Это проблема выживания. Но здесь фигурировало нечто большее. Личное!

Джонни оглядел ресторан. Вокруг царила легкая, веселая атмосфера, богатые и беззаботные люди обменивались шутками, флиртовали. Но в том углу, где сидел он, готовилось иное блюдо — месть, огромный, свинцовой тяжести пудинг, начиненный ненавистью и угрозой. Росетти уже представлял себе, как он наподобие бомбы обрушится на голову Кристы Кенвуд.

Девушки, возбужденные, вернулись за столик.

— Слышишь, Джонни, эта твоя подружка не давала мне нюхнуть, пока я не поцелую ее. Представляешь? Кого ты теперь нанимаешь, лесбиянок? Ну-ну, детка, где это ты научилась так целоваться?

Мона говорила и смеялась так громко, что ее могли слышать все вокруг, и Сисси тоже смеялась, поддерживая товарку в надежде поднять у Джонни настроение. Он любил такие шутливые разговоры, они его веселили, он размягчался и становился щедрее с наркотиками и мог переговорить с дельцами, чтобы девушки получили больше заказов, заработали бы больше денег и урвали бы немножко славы, которой им так хотелось.

— Не слушай ее, Джонни. Мона пристает ко мне с тех пор, как мы были в Перу. Она просто изматывает меня. Эй, Мона, ты видишь того вон чудика-туриста?

Джонни снисходительно улыбнулся. Он понимал, что они делают, и ему это нравилось. Они старались угодить ему. И после ленча, после еще нескольких стаканов он даст им возможность ублажить его как следует. М-м-м! Это будет приятно. Иногда он думал, что любовь слишком хорошая штука, чтобы люди занимались ею.

Джонни посмотрел на Мону. Посмотрел на Сисси. Которая из них станет орудием его мести? Которая более послушна, кому можно больше доверять, кого из них безболезненнее потерять? Мона была главной в течение шести месяцев. Ее время кончается, и она знает это. Поэтому боится и отчаянно старается удержаться. Она захочет поверить в ложь, которой будут его обещания. И вдобавок это оставит Сисси рядом с ним и освободит место для новой девушки, которой может оказаться англичанка или лучше — бразильянка, та, с необыкновенными ногами и титьками, смахивающими на торпеды.

— Мона, — сказал он.

Она обернулась, губы и глаза ее блестели, сердце стучало. Она улыбнулась ему. Она по-прежнему его девушка номер один. Он по-прежнему занимается ее карьерой, ее делами, он ее бог и хозяин. Ничто не изменилось. Ничто и не должно измениться.

— Мона, я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня.

— Для тебя, Джонни, все что угодно!

Ее слова прозвучали очень искренне.

— Я хочу, чтобы ты пошла работать в агентство Кристы Кенвуд, — сказал он.

24

Криста проскользнула в книжную лавку. Здесь было тихо и прохладно — настоящее убежище от бьющей в глаза вульгарности Дюваль-стрит. Эта лавка напоминала ей Лондон или Гринвич-Вилледж в Нью-Йорке — места, где к чтению относятся серьезно. Здесь не бывало ни безвкусных реклам бестселлеров, ни флагов, ни гор книг, отпугивающих уже одним своим количеством. Тут хватало места, чтобы побродить между книжными полками, стояла пара кресел для посетителей, которые хотели просмотреть какую-нибудь книгу. Здесь царила атмосфера диккенсовских времен, напоминавшая вам, что книги — это пища для ума, а не закуска для воображения, которую можно проглотить между двумя станциями метро.

Криста знала, что ищет, и опять ее охватило непонятное чувство вины.

— У вас есть какие-нибудь книги Питера Стайна? — спросила она девушку за прилавком.

— Вон та стена, — последовал серьезный ответ.

Криста прошла в направлении, которое указывал палец. Продавщица слегка преувеличила: на полках стояли книги не одного только Стайна. Он находился там в хорошей компании побывавших в Майами писателей. Хемингуэй, Макгуане, Теннесси Уильямс — все они наслаждались тропическим одиночеством этого города на самой окраине Америки, в том числе и этот невозможный мужчина, чью жизнь она спасла. Криста обнаружила на полке десять экземпляров «Детской игры». Взяла в руки один из них и посмотрела на последнюю сторону обложки, с которой на нее обвиняюще уставилась его физиономия. Фотографу удалось уловить агрессивность этого лица, беспокойство и, конечно же, обаяние. Она улыбнулась. Он отвечал ей сердитым взглядом. Криста положила книгу на прилавок. Она решила купить ее. Потом стала просматривать другие заголовки. «Здесь нельзя приземляться», судя по аннотации, был страстным антивоенным гимном, рассказывающим о смелости человека, который отказывается убивать, и противопоставляющим его тем, кто, не рассуждая, подчиняется приказам, не задает никаких вопросов и ни о чем не мечтает. Криста положила эту книгу поверх «Детской игры». Следующая книга, попавшаяся ей на глаза, называлась «Мужчина, который любил мужчин». «Восхитительный полет воображения гетеросексуала в мир геев», — было напечатано на клапане обложки.

Три книги. Три совершенно разных предмета исследования. Но Криста уже могла определить их общую тему. Герои Питера Стайна — одиночки, стоящие вне общества. Они бросают вызов условностям. Они отказываются от легкой жизни и ищут трудностей, и когда наконец умирают, то оказываются живы в призрачном мире. Интеллектуальные диссиденты, гомосексуалисты, дети — все они со стороны смотрят на этот уютный, взрослый, нормальный мир.

— Я получаю по три бакса с книги, — раздался голос у нее за спиной.

Криста резко обернулась. О Боже, нет! О Боже, нет! Он склонил голову набок, вопросительно глядя на нее. Его лицо было темнее, чем ей помнилось, зубы белее, необыкновенные глаза еще неотразимее. На нем были мешковатые шорты цвета хаки, простенькая белая тенниска, а волосы представляли настоящий гимн анархии.

— О Боже, как вы меня напугали! Застукали в тот момент, когда я покупала ваши книги.

— Совершенно верно, застукал, — сказал Питер Стайн, блеснув глазами. — Надеюсь, вам удастся выжить после депрессии, которую они вызывают.

Криста вспыхнула при этом напоминании о вечеринке. Каждое слово из той их перебранки отпечаталось в ее мозгу.

— На самом деле, ваши книги по-своему увлекательны. Вы разозлили меня тогда. Наверное, я хотела причинить вам боль.

Теперь она улыбалась, глядя ему прямо в глаза, оправившись от первоначального шока. Криста не извинялась за тогдашние свои слова, так как говорила то, что чувствовала. Он тоже, по всей видимости, не намеревался приносить извинений.

— Что привело вас в Ки-Уэст? — Вопрос был задан с глубокой заинтересованностью, а не просто ради поддержания светской беседы.

— Я подыскиваю место съемок для рекламной кампании Мэри Уитни.

— Подыскиваете в книжной лавке?

— Я хотела спрятаться тут от жары. — Солгав, Криста покраснела.

— А я прихожу сюда иногда, чтобы спрятаться от мира.

— Я думала, что писателям хотелось бы сбежать от книг.

— Писатели хотят сбежать от самих себя. Книги служат спасательным люком, только если они написаны кем-то другим.

Питер рассмеялся коротким невеселым смешком, который только подчеркнул серьезность его слов. Он выглядел абсолютно трагически, стоя с опущенными плечами, словно нес на них всю тяжесть своего искусства.

— У вас это звучит как кровь, тяжелый труд, пот и слезы.

— Но делать-то надо, — сказал он просто.

— Предполагаю, рекламные фото делать не обязательно.

Его молчание говорило о том, что он с этим согласен, но теперь это выглядело иначе. Он не хотел принижать ее. Вероятно, помнил, чем это грозит.

— Какую из книг мне следует прочитать в первую очередь?

— Я думаю, книгу про детей.

Питер Стайн улыбнулся, на этот раз тепло, напоминая ей, что она говорила по поводу «Детской игры», но промолчал. Не хотел развивать эту тему.

— Это ваша любимая книга?

— Во всяком случае, не самая нелюбимая. Трудно быть довольным собой. Всегда есть лучший способ сказать что-то.

Питер махнул рукой, словно отбрасывая эту проблему и в то же время подчеркивая ее важность. Критические оценки качества и количества его произведений явно значили для него не больше, чем отдаленный звук в лесу. Судья был внутри, и судья этот был беспощаден.

Криста испытывала странное возбуждение. Она была здесь раньше, на книжной ярмарке в Майами, и память рисовала ее душе прекрасные образы и играла удивительную музыку.

— Что вы сейчас собираетесь делать? — неожиданно и почти гневно спросила она и вскинула руку, на которой были часы, словно хотела этим что-то сказать. — Вы не хотите пригласить меня на ленч?

Похоже, писатель искренне удивился. Он пристально посмотрел на нее, оценивая ее как личность, которую стоит или не стоит приглашать на ленч. Видно было, что ему «и хочется, и колется». В нем происходило просто какое-то раздвоение личности.

— Да! — выпалил вдруг Питер, не давая себе времени передумать.

— Отлично! Замечательно! Где? — не могла удержаться Криста. Она всегда отличалась напористостью. Облегчение охватило ее. Она хотела еще хоть какое-то время побыть с этим мужчиной. Ни о чем большем она пока не задумывалась.

— Бог ты мой! — выговорил он. — У меня ведь с собой нет ни денег, ни кредитной карточки.

— У меня есть. Я угощаю. Кроме всего прочего, вы позволили мне спасти вашу жизнь.

Криста просто не в силах была справиться с собой. Она испытывала слишком сильное желание пробиться сквозь его серьезность. Когда у нее вырвались эти слова, она мысленно замерла. Но он только засмеялся и снова посмотрел на нее, как смотрят и смотрели на нее все мужчины, но на этот раз она знала, что для нее это очень важно. Он разглядывал ее фигуру, ее груди, ее губы и волосы. Криста чувствовала, как согревает его ее теплота, как очаровывает его ее очарование, и Криста благодарила Господа Бога за все то, чем он одарил ее… А впереди предстоял ленч.

Она заплатила за его книги, и они вместе вышли на улицу. Летняя жара приняла их в свои влажные объятия.

— Вы знаете здесь подходящее место?

— Знаю кое-какие заведения.

Он зашагал быстро, ловко обходя туристов, и Криста поняла, что у него существует некое неписаное правило, запрещающее при ходьбе разговаривать. Потом они сели на мопед, но тоже в полном молчании. Вскоре они уже маневрировали между скоплениями машин, катили мимо рыбацких шхун и нарядных яхт в старой части Ки-Уэста. Полагающихся мотоциклистам шлемов у них, конечно, не было, и соленый бриз трепал волосы Кристы, напоминая о нереальности всего происходящего. Поначалу она старалась не держаться за него и пыталась усидеть на мотоцикле, как на брыкливой лошади, вцепившись руками в седло. Потом расслабилась и положила руки ему на бедра. И вот тут что-то произошло. Ее пальцы стали странным образом сверхчувствительны. Она ощутила упругость его поясницы. Его запах смешивался с запахами моря. Криста никогда прежде не испытывала такого прилива энергии. Эту энергию излучала его спина, обволакивая молодую женщину атмосферой напряженности. Он склонился над рулем мопеда, сосредоточившись на дороге. Но это был только мимолетный, проходной момент в его жизни. Вскоре этот момент останется позади, вместе с Кристой, и эта мысль рождала сожаление, столь же болезненное, как и другие, которые пережила Криста.

Неожиданно он свернул налево. Мопед пошел юзом и, взвизгнув шинами, остановился, оставив следы торможения у самой кромки воды. Питер обернулся, и на лице его была улыбка непослушного школьника.

«Ну вот! Я напугал вас! Разве не весело?» — говорила эта улыбка. Она не вызывала раздражения, а была очаровательна, поскольку исходила от него. Криста не чувствовала себя строгой родительницей. Она ощущала себя таким же ребенком. Теперь для нее не было загадкой, как он мог сочинить книгу вроде «Детской игры».

— Вот здесь мы и поедим.

Это был вовсе не ресторан, как она ожидала. Столики стояли под открытым небом, они выгорели под солнцем и были изрезаны ножами. Стулья выглядели так, словно ими били по головам. На них сидели люди, которые выглядели так, словно их били этими стульями. За полуразрушенной стойкой стояла сильно помятая жизнью барменша. Черная доска позади нее сообщала, что сегодняшний улов — морской окунь. Истрепанные непогодой веревки ограждали «ресторан». Лежали обломки бакенов, парочка старых якорей, висели рыбацкие сети — все это смахивало на декорации какой-то бродвейской постановки из жизни рыбаков. Но на самом деле все здесь было настоящим. Если бы постоянных клиентов бара алкоголь не лишил памяти, они могли бы поклясться в этом.

— Привет, Донна. Поздно легла вчера?

— Привет, Пит. Скорее рано. Во всяком случае, солнце уже взошло.

Пит? Такое сокращение его имени шокировало Кристу.

— Как окунь?

— Он чувствовал себя гораздо лучше в воде Гольфстрима в шесть часов утра.

— Выдави на него сок лайма и скажи Сету, чтобы не жалел чеснока. Нам две порции и две миски рыбной похлебки для начала. Бутылка охлажденного «Шардоне» — и мы приступим к делу.

Он обернулся к Кристе.

— Вы не возражаете, что я заказал и для вас?

— Великолепно. Это ведь ваш город.

Действительно, в некотором роде так оно и есть. Почему писатели так любят Ки-Уэст? Почему Питер Стайн, восьмой лауреат Пулитцеровской премии, живет здесь? Люди задумывались над этим. Здесь край света, место, окруженное водой, — фрейдистский символ подсознания. Может быть, здесь, в этой жаре, попахивающей сероводородом, легче рождаются идеи, подпитываемые атмосферой анархии, изолированностью этого места, где ближайший большой город — Гавана? Конечно, Питер Стайн живет здесь не из подражания. Не потому, что здесь жил Хемингуэй. Вокруг сидели люди, которые выглядели так, словно не умели читать. А в центре находился писатель, который подвинул ей стул с таким видом, словно это золотой трон. Над их головами носились чайки и пеликаны, в узком проливе, всего в нескольких футах от того места, где они сидели, маневрировало судно, и Криста Кенвуд не могла припомнить, когда она испытывала большее волнение.

— Требуются некоторые пояснения, — сказал он, угадав ее мысли. — Это место выглядит забытым, тихим, спокойным, но в действительности это прочная твердь. Надо обладать мужеством, чтобы жить здесь. Но если вы способны чувствовать себя умиротворенным в Ки-Уэсте, то это волшебный сад.

— «Чувствовать себя умиротворенным в Ки-Уэсте». Звучит как название хорошей книги. Вы чувствуете себя здесь умиротворенным, Питер Стайн?

Она улыбнулась ему, когда им принесли вино, и Питер ответил ей улыбкой, сознавая, что эта случайная встреча уже подарила им радость, быть может, даже чреватую опасностью радость. Он много думал о Кристе после того катастрофического вечера в Палм-Бич и жуткого случая на океанском дне. Особенно запомнилась ему ее улыбка. Ее открытость. Полное отсутствие коварства. Эта улыбка согревала, как в холод солнечный луч. Он вспоминал ее живой ум, ее умение не сдаваться в море и выбираться из всех углов, куда он хотел загнать ее. Он вспоминал ее как равную себе личность. В этом было главное — если не считать ее тела, груди, ее осанки столь совершенной, что язык ее тела нес в себе больший соблазн, нежели все, что мог написать Питер — или даже мечтать написать. И вот теперь она сидит рядом с ним, в его любимом месте, эта девушка, которая купила его книги и оскорбила его и которая — никуда не денешься — более или менее спасла ему жизнь.

Он уклонился от ответа на ее вопрос: Питер Стайн представлял собой слишком опасную тему для разговора.

— Вы знаете, ведь Хемингуэй чувствовал себя здесь умиротворенным. Несмотря на все легенды, он здесь пил немного. Вставал вместе с солнцем и писал. Он никогда так хорошо не работал ни до того, как приехал сюда, ни после того, как уехал.

— Вы, как и остальные писатели, живете здесь, но почему-то не пишете об этом месте.

— Кое-кто пишет. Хемингуэй, например, описал Ки-Уэст в своем романе «Иметь и не иметь». Но вы правы. Не знаю почему. «Почему» — это вообще вопрос очень сложный, правда ведь? Поскольку мы американцы и потому неизлечимые оптимисты, предполагается, что ответ существует. Я предпочитаю вопросы типа «когда», «что» и «где». На них можно отвечать прямо.

— Вероятно, это потому, что, где бы вы ни находились, там всегда слишком много реальности. Реальность рождает презрение. Фантазия разгорается на расстоянии. Память — это лучший исследователь.

Питер не сумел сдержаться.

— Ну да, страдать лучше на морях. Счастье — только иллюзия. Разлука укрепляет любовь.

Он улыбнулся, желая смягчить укол. Глаза ее вспыхнули.

— То, что я сказала, вовсе не банальности.

— Нет, конечно, это не банальности. Мне очень жаль, Криста, я просто циник и не очень гожусь для беседы. Я как ребенок, который отрывает бабочкам крылья.

Питер сам себе изумился. Его слова весьма походили на извинение. Ее лицо тут же смягчилось.

— Все в порядке. Это моя вина. Я не должна была говорить о вашем писательском деле. Я в этом совсем не разбираюсь, а вы хотите отойти от работы и отдохнуть. Я это прекрасно понимаю. Мне просто приятно разговаривать с таким человеком, как вы, я хочу сказать, с человеком, который зарабатывает на жизнь тем, что мыслит. Понимаете, вы производите сильное впечатление. Может быть, даже слегка пугающее. Но ведь вы сами об этом знаете. Это же ваша торговая марка, не так ли? Питер Стайн — бич тупиц, страдающий из-за дураков.

Питер осторожно потягивал вино, наблюдая за ней поверх бокала. Криста выдерживала все испытания.

Это она производила сильное впечатление. Она раз за разом брала верную ноту. Она более чем нравилась ему. Она завладела его воображением. Да, так оно и есть. Ему хотелось коснуться ее тела. Он хотел дотронуться до ее руки, лежащей на столе. Он посмотрел на эту руку. Длинные тонкие пальцы ждали его.

Питер откашлялся.

— Я рад, что встретил вас в книжной лавке, — сказал вдруг он.

Это прозвучало как предложение выйти замуж.

— Правда? — спросила Криста. — Я рада, что вы это сказали. А то я уже начала сомневаться.

Она склонила голову набок. Сердце ее колотилось. Это как у Павлова с его собаками… От этого мужчины веет то жаром, то холодом, а у нее от его колокольчика выделяется слюна.

— К счастью, я довольно неплохо умею выражать себя на пишущей машинке. Вероятно, писателям нельзя разрешать выходить из своего кабинета. Нормальная жизнь кажется им враждебной. Они всегда стремятся убежать от нее… Выпивка, наркотики, Ки-Уэст… Я не хочу сказать, что вы нормальны… Я хочу сказать, что вы… Но я на самом деле нахожу вас очень интересным человеком… То есть…

Не было никакого способа высказать это. Абсолютно никакого.

Она рассмеялась над его косноязычием. Он жил словами, но найти нужные слова было для него очень трудно. Возможно, потому, что слова для него слишком много значили. Они должны были быть совершенны.

— Не паникуйте! Я знаю, что вы хотите сказать. Это почти то же, что говорила я, когда вы обвинили меня в повторении банальностей. Художники постоянно вынуждены спасаться от беспощадной хватки реальности. Им, как и неврастеникам, приходится строить свои башни из слоновой кости. Фокус заключается в том, чтобы избежать судьбы неврастеников. И не жить в этих башнях.

— Очень хорошо сказано.

— Благодарю вас, Питер Стайн. На самом деле это было сказано раньше. Я только перефразировала эту мысль.

— Я знаю, но вы перефразировали ее весьма удачно. Действительно, все уже было сказано раньше. Писатели на самом деле — нечто вроде докторов-шарлатанов.

Официантка швырнула на стол миску с рыбной похлебкой так, словно это была бомба. Суп частично выплеснулся на стол, но в основном все же остался в мисках. Можно было приступать к еде. Тонко нарезанные кусочки рыбы плавали в кипящем томате. Питер Стайн вылил туда немного «Шардоне».

— Это лучше, чем добавлять шерри.

— На чьей стороне вы в великом споре между выпивкой и искусством? — спросила Криста.

Легкое прощупывание. В чем его слабости? Являются ли они обычными слабостями или носят более экзотический характер?

— Они нейтрализуют друг друга. Выпивка подстегивает ваше воображение, но потом лишает способности описать родившиеся идеи. Писательство — дело странное, и касается оно странностей. Иначе это была бы сплошная скука. Перепады настроения помогают творчеству, причем и депрессия, и состояние подъема чреваты тяготением к алкоголю. Я думаю, большинство писателей генетически запрограммированы на то, чтобы испытать эмоциональные крайности, поэтому они и пьют. Поэтому они и пишут.

Они помолчали, думая об одном и том же. Не о выпивке и писательстве. Совсем о другом.

— Разговор — ведь совсем не то же, что диалог в книге, правда? — спросила Криста.

Питер рассмеялся. Он понимал, что она имеет в виду, но не был уверен, готов ли принять это.

— Наверное, беседа — это диалог, который имеет три измерения.

— Интонация, язык тела, выражение лица — все это, конечно, бывает только в реальной жизни, однако подлинное отличие заключается в том, что разговор никогда не идет о том, о чем он как бы идет.

— А о чем наш разговор?

Хотел бы он знать, как далеко и как быстро намерена она идти. Она настойчивая девушка, яркая, великолепная ракета, которая врывается в сердце и разрывает его на части. Даже, вполне вероятно, холодное и сильное сердце.

— Мы хотим узнать друг друга.

— Вы торопитесь?

— Да. — Она помолчала. — Я тороплюсь. — И посмотрела на него с обезоруживающей честностью.

— Некоторые вещи невозможно ускорить. А иногда их и не нужно торопить.

— Некоторые вещи можно ускорить. А иногда их даже нужно поторопить.

— Полагаю, это тоже правильно.

Питер улыбнулся и выловил из миски кусок рыбы. Криста отыграла мяч к его задней линии. Она права: слова служат дымовой завесой для чувств. Лучшее, что они делали, — устраивали дымовую завесу, прикрывая чувства. Его ум был быстрее и яснее, чем в те магические моменты, когда пишущая машинка брала власть и диктовала ему его собственную книгу. Это была словесная перестрелка, где ставкой были тела и ум.

Кусочек рыбы соскользнул с его ложки. Плюх! Он шлепнулся обратно в томатную гущу. Большая капля вылетела и попала ему на рубашку.

Криста среагировала быстрее его. В руке у нее оказалась кипа бумажных салфеток, с помощью которых она принялась вытирать ему рубашку и грудь.

— А, проклятье! — выпалил он, размахивая руками, как чересчур усердный дирижер провинциального оркестра. Его не волновала судьба рубашки. Его волновала собственная неуклюжесть или, скорее, то, что эта неуклюжесть проявилась перед этой отнюдь не неуклюжей девушкой. Это происшествие было полно значения, которое потерялось бы при пересказе, — жест матери по отношению к своему ребенку, желание взять все под свой контроль, сокращение пути к близости.

— Спасибо большое.

— Не за что. — Это было больше, чем она получила за спасение его жизни.

— Мы никогда не говорили о том, чем занимаетесь вы, — сказал он, дистанцируясь от данной ситуации, но точно зная, какое значение для него имеет ее прикосновение. Питер Стайн всегда был неприступен. Это была его форма существования. Он упивался своим статусом недотроги. А сейчас ее рука дотрагивалась до него, и эта девушка проникла в его сознание, куда не было доступа никому. Она свободно путешествовала по этой запретной зоне, перевешивая занавески, передвигая мебель, включая свет в самых темных закоулках его разума.

— Рассматривайте меня как деловую женщину, — улыбаясь, ответила она. — Мои приходно-расходные книги открыты. Исследуйте их.

— На самом деле я довольно много о вас знаю. Я смотрел ваш фильм. Я видел ваше выступление в утреннем шоу об этом фильме. Вы были в нем очень хороши. Почему вы больше не снимались в кино?

— Вы когда-нибудь что-либо делали для Голливуда?

Это был ответ.

— Иногда они просят меня написать им сценарий, когда, к своему огорчению, узнают, что до Достоевского им уже не добраться.

— Очень точно сказано.

— Но деньги там неплохие, я полагаю, — добавил Питер без всякой уверенности.

— Это не те деньги, которые я хочу иметь, — рассмеялась Криста. — И я предпочитаю не узнавать в супермаркете, что у меня есть тайные близнецы от зеленого инопланетянина. Вчера я была в библиотеке. Заголовок в «Уикли уорлд ньюс» извещал, что украдено тело принцессы Грейс. Эксклюзивное сообщение в «Сан» утверждало, что она была жива.

— По всей видимости, она украла собственное тело.

— Да, это будет в новостях на следующей неделе. «Принцесса Грейс арестована за ограбление могилы. Адвокат шоу-бизнеса намекает, что защита будет строиться на утверждении об ее умопомешательстве».

Питер смеялся, смеялся от всего сердца. Боже, это было так странно — и так хорошо!

— Очень смешно, — сказал он, снова удивляясь ей, удивляясь самому себе и своей реакции на нее.

Их смех постепенно утих. Все шло прекрасно. Солнце согревало их. Суп унесли, на его месте появились тарелки с окунем.

— Джеймс Мерилл очень хорошо изобразил Ки-Уэст, — заметил Питер. — Небесные краски, отличная рыба.

— Очаровательные люди, — добавила Криста. Она наблюдала за ним, опираясь подбородком на кончики пальцев, поставив локти на стол.

Он улыбнулся ей, как сообщник. Их прошлое отступило или подверглось переоценке. Плохие времена на самом деле оказались хорошими. Смешно вспомнить, что однажды они ссорились. Это было удивительное недоразумение. Оскорбления и жажда крови уступили место честности, самоуважению, силе.

— Сколько времени вы здесь пробудете?

— Не знаю. Это зависит от фотографа Стива Питтса. На нем лежит главная работа: подыскивает места для съемок. Он подключает меня, если не может принять решение, что случается очень редко.

— Значит, вы вольная птица, — невысказанное «и не влюблены» унес легкий бриз.

— Да, это для меня довольно необычно, но в столь приятном месте хорошо побездельничать.

Питер смотрел в свою тарелку. Он хотел о чем-то спросить Кристу. Судя по всему, ему это было нелегко.

— Вы знаете, сейчас здесь проходит нечто вроде литературной конференции. Меня попросили выступить с речью, и я согласился. Это будет завтра вечером. А потом будет свободная дискуссия. Вы не хотели бы присутствовать… в качестве моей гостьи? Скорее всего это будет невероятно скучно…

— Я с удовольствием приеду.

— Понимаете… все не было подходящего времени, сказать вам то, что я должен сказать… насчет того случая, когда я нырял. Спасибо вам, Криста. Я был в ужасном положении.

Она не отводила взгляд от его глубоких глаз, в которых можно было прочесть даже нежность.

— Будет лучше, если вы съедите этого окуня, чем если он съест вас, — проговорила она, разряжая обстановку.

— Я говорю это от всей души. Спасибо вам, Криста, — повторил он очень серьезным голосом. И, словно желая подчеркнуть свою искренность, положил ладонь на ее руку.

— Все в порядке, Питер.

Так ли это? Его прикосновение пронзило ее как электрический ток, смутив силой своего воздействия. Но он не сжимал ее руку. Его пальцы лежали на ее руке, нежные, как шелковая простыня в жаркую ночь. Просто она слишком бурно на него реагировала. Резкое увеличение адреналина в ее крови было результатом ее волнения, не его. Однако это было такое приятное ощущение, что она не хотела с ним расставаться. Она перевернула свою руку ладонью кверху, и их пальцы переплелись в таком нежном объятии, какого она не испытывала за всю свою жизнь. Их руки общались друг с другом, а сами они сидели неподвижно, оберегая этот момент близости, их души плясали вокруг эмоционального костра, который разгорался в каждом из них.

— После ленча… — начал он хриплым от обуревавших его чувств голосом, — вам не хотелось бы поехать посмотреть, где я живу?

— Да, хотелось бы, — ответила Криста.

25

Это был дом писателя. Снаружи здание выглядело типично для здешних мест — прянично-красиво, но внутри сразу же открывался совершенно пустой коридор — без картин, без мебели, вообще без каких-либо признаков того, что здесь кто-то живет.

Питер отступил в сторонку, пропуская ее. При этом он вдохнул аромат, исходивший от Кристы. Он словно вновь вернулся в молодость и почувствовал себя провинившимся юнцом, совершившим нечто не совсем приличное. Он изучал ее. Она не знала, что за ней следят. Он подсматривал из-за кустов, впитывая флюиды, источаемые ее телом. Потом, когда эти мысли пронеслись у него в мозгу, Питер поймал себя на том, что делает то, что делал обычно, оказываясь в новой и волнующей ситуации. Он стал думать о том, как бы описал все это в книге. Будь оно все проклято! Он не мог избавиться от сидящего внутри его писаки. Как бы он ни старался, он не мог привыкнуть к мысли, что жизнь существует для жизни, а не для того, чтобы читать и писать о ней. Что это не исследовательский проект. Что это и есть искусство.

— М-м-м. Пахнет здесь хорошо, пахнет домом, — сказала Криста.

Ее подсознание вибрировало, откликаясь на запахи, крадущиеся по коридору. Пахло старым деревом и новой полировкой, а сейчас еще и духами фирмы «Келвин Кляйн», которыми она пользовалась. Криста обернулась, чтобы рассмотреть в сумеречном свете его лицо. Куда идти? Это его дом. Он должен сделать первый шаг.

Криста старалась унять волнение. Это какое-то сумасшествие. Они посидели за столиком — это было замечательно, великолепно, — он пригласил ее к себе домой, и она согласилась. Такое было не в ее правилах. На него это тоже было не похоже. Но они держали друг друга за руки, сплетали пальцы, а прикосновения не могут лгать. Не такие прикосновения. Не такие ощущения. Будущее мерцало перед ее глазами. Как это произойдет? Произойдет ли вообще? Она пыталась привести свои мысли в порядок и определить, чего же она на самом деле хочет, но мысли ее путались. Оставалось только волнующее предчувствие, одурманивающее ощущение, острая грань опасного возбуждения.

— Не хотите ли посмотреть, где я работаю?

Он выпустил стрелу в самую сердцевину проблемы и сам удивился своему предложению. Камилла была единственным существом женского пола, которому разрешалось входить в его рабочий кабинет. Это было его тайное убежище, где он мучился в молчаливом одиночестве, поднимаясь порой до горных высот воображения. Здесь ему являлись мечты, от которых, если бы они стали достоянием публики, мир содрогнулся бы в беспомощном ужасе. Здесь он разрабатывал идеи, которым позавидовал бы сам Господь Бог. А в промежутках были мирские заботы, непрерывные поиски, листы бумаги, карандашные наброски, ненужный кофе и все прочие уловки — услужливые союзники пустой страницы.

Криста с трудом подавила в себе желание сказать: «Я хотела бы посмотреть, где вы спите». Эти слова застыли у нее на губах, как проклятие в церкви. Она прикусила губы, не давая словам вырваться.

— М-м-м, — пробормотала она второй раз за последнюю минуту. Удастся ли ей справиться? Она не вполне подходила для данной ситуации. Это все равно что игра в кошки-мышки в джунглях. Один неверный шаг — и все может кончиться вспышкой раздражения и унижения. Здесь нужно вести хитрую партизанскую войну. Обычным для Кристы методом наступления был штурм, и план обороны тоже сводился к атаке. Беда заключалась в том, что у Питера Стайна была та же тактика. Один из них должен перебороть себя, иначе провал неминуем.

Питер повел ее вверх по узкой лестнице, их шаги звонко цокали по натертому дереву ступеней. По одну сторону длинной лестничной площадки были большие стеклянные двери, выходившие на балкон. Переход соединял балкон с отдельным зданием, полускрытым густой листвой. Ветки бананового дерева окутывали его, райские птицы мелькали как язычки пламени, кокосовая пальма нависала над крышей, касаясь ее своими листьями, словно щекоча спину возлюбленного. Питер вел Кристу именно туда. Он растворил одну из дверей, и вместе с Кристой вышел в полуденный зной.

Криста думала о детях. Этот дом казался деревом, на котором живут дети, миром Тарзана, далеким от цивилизации, миром, где дети пытаются переделать сложный мир взрослых в простой мир детства. Деревянные доски поскрипывали под ногами Кристы. Листва шуршала вокруг, как накрахмаленные одежды няни. Конь-качалка, чья краска поблекла под дождем и солнцем, усиливал впечатление детской игры. Не в этом ли секрет писателей и их мастерства? Не заключается ли он в отрицании мира взрослых? Не является ли писательство бегством бунтаря, твердо решившим зарабатывать себе на жизнь в стороне от мелких придирок и дел смертных и их странных установлений? И тем не менее он пригласил ее в свое святая святых, гораздо более интимное, чем спальня. Эта комната населена призраками. Криста чувствовала их угрожающее присутствие даже здесь, на террасе, где стояла.

Кабинет был заперт. Ключ, который Питер выудил из глубокого кармана, оказался большим, как от средневекового замка. Он отпер дверь и шагнул внутрь, украдкой оглядываясь вокруг, словно не был уверен, можно ли показывать помещение посторонним людям. Не оставил ли он здесь свои носки? Закрыты ли шкафы? Не рассердится ли посетитель, когда наступит на детские игрушки, разбросанные по полу?

— Вот, это здесь.

Он отступил в сторону, словно обнажая свою душу. Осмотрел комнату. Посмотрел на Кристу. Видит ли она то невидимое, что видит он? Разглядит ли все сумятицы и все тупики, все триумфы и трагедии, которые залежались по углам? Способна ли она принять все это? Способна ли понять его самого?

Криста обратила внимание на тонкую стопку бумаги рядом с пишущей машинкой. Она шагнула к письменному столу. Листы лежали напечатанным текстом вниз.

— Что это? Ваша новая книга?

— Да.

— У нее есть название? — поинтересовалась Криста, подумав, не это ли знаменитая незаконченная «Мечта».

— Да, есть. — Вопрос ее звучал лучше, чем «как она называется?». Не так хорош, как «о чем эта книга?». Питер сглотнул. Он должен разговаривать не только односложными словами. — Она называется «Мечта, которая мне снилась». Гюго. — Он помолчал, потом добавил: — Виктор Гюго.

— А, это тот, который сочиняет мюзиклы для Бродвея, — с улыбкой сказала Криста.

Пожалуй, теперь они могут и посмеяться над этим. Питер улыбнулся. Да, могут.

— Это довольно тяжелая книга. О том, как действительность разгадывает иллюзию снов.

— Но в конце приходит полное понимание, — рассмеялась Криста.

— Надеюсь. — Он тоже засмеялся. — Во всяком случае, понимание того, что понятно мне.

Криста пошла к нему, как манекенщица по подиуму — медленно, но раскованно, спокойно и уверенно. Она улыбнулась улыбкой, на которую вообще-то следовало получить лицензию, и остановилась в футе от него.

— А что вы, собственно, понимаете, Питер Стайн?

Он снова сглотнул. Она видела, как дернулся его кадык. Она не ждала ответа на свой вопрос. Да это и не был вопрос. Это было приглашение. Она заняла позицию, призывая его наступать. Он стоял неподвижно. Она оказалась в его пространстве. Ее вторжение он не мог игнорировать. Она действовала как агрессор. Он мог отступать или… Ее красота издевалась над его нерешительностью. Она стояла перед ним, и ее красота казалась более реальной, чем имела право быть, — близкая, доступная, но он понимал, что эта доступность не может длиться долго. Он хотел привести свои мысли в порядок, но все его чувства смешались. Готов ли он к этому… обязательству… по отношению к этой девушке, явившейся к нему с противоположной стороны мироздания? У него за спиной лежала рукопись, его любовница, с ужасом взиравшая на него, на его возможное предательство. Кому будут сниться мечты для этой книги, если действительность наносит такой сокрушительный удар по иллюзиям? Бумага взывала, протестуя. Чистые страницы корчились в агонии у него в сознании. Совершенное девичье лицо выступало живым соперником созданий его воображения и плотных белых листов, на которых он должен писать. Сейчас или никогда. Время уходило.

— Посмотрите, какой вид открывается отсюда, — сказал Питер неуверенным голосом.

Он вырвался из ее силового поля и прошел мимо нее к письменному столу. Поправил стопку бумаги — рукопись «Мечты», словно прося прощения за свое едва не состоявшееся предательство, и показал на окно.

Криста последовала за ним. Сердце у нее колотилось. Все было так близко. Глубоко в его глазах она увидела, что он хочет ее. Шла война. Он сопротивлялся, но силы его иссякали. Теперь его истерзают сожаления. Она посмотрела из окна на пейзаж, который он хотел, чтобы она увидела. Маленький, сверкающе-чистый бассейн поблескивал среди пышной зелени. Между двумя королевскими пальмами висел гамак. Позади верхушек деревьев виднелись разбросанные, как камни на плохо ухоженной лужайке, белые крыши примерно полудюжины домов. Пейзаж этот представлялся метафорой Ки-Уэста. Цивилизация на грани примитива, беспокойное равновесие между порядком и хаосом, между неопределенностью и напряжением, между свободой воображения и дисциплиной, необходимой для того, чтобы описать ее.

— Можно мне посидеть за вашим столом? — спросила Криста.

Она села, не дожидаясь его разрешения. Вот здесь все и происходит. Она сидела тихо, стараясь представить, как он чувствует себя здесь, одиноким утром над манящим к себе бассейном. Он стоял рядом с ней, но вне ее поля зрения, стоял как психиатр у постели больного или как священник на исповеди. Она потрогала клавиши пишущей машинки, пытаясь вообразить себе, как из ничего рождаются слова и ложатся на бумагу. Единственное, что объединяло ее книгу с его, — это слово, выделяющее ее из мира других понятий — «книга». Ее книгу раскупали, наверное, лучше, чем будут раскупать его «Мечту», но ей было бы стыдно увидеть их на одной полке. Ее книга об уходе за собой служила восхвалением культа Кристы Кенвуд и способствовала продаже тех вещей, которые она хотела продать. Его же книги были голосом его души. Разница между их личностями была огромна. Криста являла собой действие. Питер — мысль. Он должен был вылавливать рыбу в глубинах огромного каньона. Ее путь был простым. Она ставила перед собой цель и пробивалась к ней всеми средствами. Много пота, но никаких проблем. Он же боролся с мотивировками, определял, каковы цели и почему к ним надо стремиться, и он знал, когда находил вопрос и ответ на него, что существует триллион других важных вопросов и еще большее количество других, даже лучших ответов, как и бесконечное множество способов закрепить их в словах.

— Это нелегкий труд? — спросила она.

— В наших молитвах мы должны просить не о легкости.

— Но о мужестве.

— Если это не звучит слишком претенциозно.

— Сколько вы зарабатываете на своих книгах? Сколько вы получаете в качестве аванса, я имела в виду. За большую книгу. Как оплачивается эта чепуха?

Она круто сменила тему, сама не зная почему. Была ли ее резкость формой самозащиты, атакой, к которой она прибегала, когда ей что-то угрожало? В глубине души она задавалась вопросом, не является ли Питер Стайн высшим по сравнению с ней существом, а подобное направление мыслей было неприемлено для Кристы Кенвуд. Поэтому она так резко перевела разговор с темы творчества на тему гонораров, и ее не беспокоило, что такой перепад болезнен. Все в порядке. Возможно, художники и страдают, но тем из них, кто добивается успеха, платят, и платят хорошо. Добывать уголь на глубине в милю под землей труднее, чем бренчать на лире, обретаясь на седьмом небе. Стучать на машинке, просиживая задницу в этом доме с бассейном, и выставлять свой ум на продажу за деньги — что в этом особенного? Такая работа устроила бы большинство человечества, которое борется за выживание. Да, возможно, молитва Стайна о мужестве действительно претенциозна. Может быть, и он сам претенциозен. Криста повернулась вместе с креслом, чтобы глянуть на него, и увидела, что он улыбается ей. Он опередил ее.

И похоже, он испытывал облегчение. Богиня все же совершила ошибку. Неуверенность подняла голову над гладкой поверхностью ее моря.

— Я не беру авансы. Получаю гонорар потом. Мне так больше нравится: снимает часть напряжения.

— Вы шутите.

— Отнюдь нет. Это необычная система, но некоторые ею пользуются, например Апдайк.

Атака, предпринятая Кристой в целях самообороны, захлебнулась. Ею завладели другие чувства. Недоверие. Замешательство. Стайн, конечно, крупный писатель, но она — искушенная в бизнесе дама. Не брать аванс — это лишает бизнес всякого смысла. Это звучало оскорблением естественного хода вещей, как она себе его представляла, как оскорбило бы его невежественное суждение о его творчестве.

— Но послушайте, Питер, ваши книги — бестселлеры. Вы наверняка приносите издателям доходы, во много раз превышающие то, что вы получаете в виде процентов от продажи ваших книг. И вообще вы серьезный писатель. Я хочу сказать, что ваши книги — не какая-нибудь ерунда. Для любого издателя престижно иметь вас своим автором. Другие писатели захотят иметь дело с издательством, которое издает вас. Литературные агенты, обнаружив что-нибудь горяченькое, будут прежде всего думать о вашем издателе. Вы должны знать это.

Питер отмахнулся жестом, который словно сводил на нет ее жизнь и все ее ценности.

— Меня это как-то не интересует, — со смехом сказал он.

— А что говорит ваш агент?

«Если такой некомпетентный делец может что-либо вообще говорить», — подумала Криста.

— У меня нет агента.

Она тряхнула головой. О'кей, вот где его ахиллесова пята. Человек, способный создавать произведения искусства, не может вести дела. В этом нет ничего нового. Когда у тебя мозги витают в облаках, это не слишком удобная позиция, чтобы видеть, что творится в сточных канавах. Какого дьявола… почему сточная канава? Бизнес — не канализация. Это улица, на которой живут реальные люди. Такие, как она. Люди, которые покупают книги фальшивых людей, претенциозных людей, надутых людей. Криста сделала глубокий вдох. Она снова обрела самообладание. Но зачем? Чтобы избежать мысленных ловушек, в которые она позволила себе попасться? Питер почти ничего не говорил. Весь этот разговор вела она сама.

— Вы считаете, что это разумно?

Каким-то образом ей удалось не вложить ехидство в свой вопрос. К концу дня она станет агентом. Больно, когда в тебе не нуждаются, но нельзя же оставаться равнодушной.

— Вероятно, нет, но я так работаю. — Он помолчал, не собираясь облегчать ее задачу. Но он не хотел отстранять ее. — У меня замечательный редактор, который понимает меня и мою работу, насколько это возможно. А «Уорлд» исключительно доброжелательный издатель. Мне не нужен посредник. И мне не нужно больше денег. Это означало бы начать заниматься скучнейшими делами, о которых все знают банкиры и бухгалтеры.

— Слуга, который зарабатывает на таланте, не обязательно блистает вместе со своим хозяином, — заметила Криста.

— У меня нет хозяина… или хозяйки.

Снова она попалась. В его голосе не было больше льда. Он опять получал удовольствие. Он играл с ней и был победителем. Криста почувствовала, как у нее на щеках вспыхнули красные пятна.

— Я лично вижу это следующим образом. В любой финансовой сделке есть тот, кто выигрывает, и тот, кто теряет. Кто-то делает это лучше других. Если вы не получаете высшую ставку гонорара за ваши книги, то ваши издатели становятся богаче, а вы беднее. Вы обязаны перед самим собой заключать самую выгодную сделку. Кого беспокоят деньги? Вы можете отдать их, если вам так хочется. Черт возьми, в конце концов, вы можете вернуть эти деньги издателям. Я просто не могу вынести мысли, что кто-то смеется надо мной и считает себя умнее меня.

— Ах вот чего вы не можете вынести, Криста Кенвуд! Я как раз ждал, когда наконец вы ясно это выскажете.

— А вы разве так не думаете?

— Может быть, это ошибка — представлять, что другие люди в точности такие же, как вы.

— Но они такие же.

Криста сказала это так серьезно, что Питер рассмеялся. Она повернула к нему лицо, выставила подбородок. Питер всегда воображал, что монополизировал рынок по части эгоизма. По всей видимости, это не так. Мир Кристы Кенвуд начинался и кончался ею самой. Все остальные существовали постольку, поскольку отражали ее мысли и мнения. Являлось ли это самоуважением или грехом гордыни? Ответ был ясен: это было самоуважение, а причиной его являлось обаяние. Она просто излучала обаяние. Оно брызгало из ее глаз. Оно струилось с ее губ. Обаяние насыщало воздух вокруг нее — волшебный туман привлекательности, делавший слова ее несущественными, а тело ошеломительно прекрасным. Он дотянулся до ее плеча и прикоснулся к нему.

— Разве не так? — продолжала настаивать Криста, но улыбка уже тронула уголки ее губ.

— Если вы так утверждаете, — отозвался Питер осевшим голосом. Он больше не будет воевать с ней. Он будет любить ее.

Криста взяла его руку в свои и позволила себе улыбнуться еще шире. Они снова были вместе. Эти маленькие войны сближали их и одновременно отталкивали друг от друга. Она знала, что с ними все так и будет происходить. Они были похожими людьми, жившими в разных мирах и занимающимися непохожими делами. Но оба они были сильными и яростными. Оба были задирами, оба легко выходили из себя, но оба они были глубоко порядочны и ничего не стыдились, оба гордились своей честностью и независимостью. Они будут не соглашаться друг с другом. Они не будут страшиться боли. Будут колотить друг друга, пока могут. Но в конце концов они станут равными, и прочной основой их фатального влечения друг к другу будет неизменное взаимное восхищение.

Криста запрокинула голову, чтобы видеть его лицо — как будет смотреть на него всегда, — и в сердце у нее возникла сладкая медленная мелодия, ибо она знала, что они будут сейчас делать, кем они станут.

Криста придвинулась к нему, и Питер обнял ее за талию. Дыхание его стало прерывистым. Она прижалась грудью к его груди, и это прикосновение было прекрасно. Ее губы, как во сне, оказались перед ним. Он жадно прильнул к этим губам, не в силах быть нежным, потому что временно забыл, как надо любить. Она стояла перед ним, пылающая в этом его сокровенном убежище. Он почувствовал, как жажда обладания зародилась во всем его теле. Сейчас он овладеет этой девушкой, которая очаровала его и привела в ярость, заинтриговала его и спасла ему жизнь. Они преодолели настоящие «американские горки» на пути к близости. Теперь пришло время награды, наказания, страстного экстаза сражения двух тел. Он протянул руку к затылку Кристы, чтобы удержать ее за голову, если она попытается отодвинуться от него. Другая его рука лежала у нее на шее, зарывшись в гущу ее волос. Он впился губами в ее губы, приоткрыл рот и просунул язык между ее зубов, откинув ей голову назад, чтобы вдоволь насытиться. Криста не сопротивлялась. Она сражалась за то, чтобы отдаться ему. Ее рот широко раскрылся, их языки переплелись и погрузились в любовную влагу.

Руки Кристы коснулись его талии, ощутили твердый живот. Потом они поползли ниже, она привстала на цыпочки, чтобы утонуть в его поцелуе. Его тело было жестким… везде… живот, бедра, мускулистые руки, которые сжимали ее в страстном томлении. Криста ощущала его своими ногами. Разгоряченный, бесстыдный, он терся о нее сквозь разделявшую их ткань одежд. Он пил из ее рта и излучал жар своего желания на ее трепещущее тело. Их поцелуй был ареной сражения, они оба хотели проникнуть в тело другого в поисках блаженного единения, когда каждый растворяется в партнере. Они испытывали сладостные муки, издавали страстные стоны, они перешагнули через смущение, растворились в похоти, ощущая друг друга в этом первом объятии. Ими владело нетерпение. Их контракт должен быть подписан теплой кровью любви. Они должны слиться, связать друг друга, узнать все самые сокровенные тайны, чтобы уже никогда не чувствовать себя чужими. После того как они будут любить друг друга, может возникнуть ненависть, все, что угодно, но вычеркнуть этот момент из своей жизни они никогда не смогут. Он будет жить в их сознании, незабываемый, возможно даже непростительный, но отрицать его будет невозможно, как нельзя отрицать день и ночь и красоту святости.

Сквозь туман страсти Криста пыталась понять, что происходит. Кто сделал это? Питер? Или она? Ответ заключался в том, что это сделали они оба. Они шли навстречу друг другу, влекомые звездным притяжением, и остановить их было невозможно. Их тяга друг к другу была непреодолимой. Криста пылала страстью, она хотела одного — утонуть в сладости желания этого мужчины. Он должен обладать каждым ее дюймом и использовать ее для своего наслаждения, которое удвоится вместе с ее желанием. Сладостное отречение от самой себя струилось в ее крови. Он мог бы разломить ее пополам своими сильными руками. Его рот может разорвать ее на части. Она превратилась просто в тело, сознания больше не существовало, она стала мягкой, стремясь к его твердости, в предвкушении соития, которое вот-вот произойдет. Откровенная в своем сладострастии, Криста постанывала от наслаждения. Ее руки прикоснулись к нему, отчаянно желая близости. Ее юбка поползла вверх оттого, что их тела терлись друг о друга. Ее трусики прилипли к источнику жара, который хотел его. Питер, испытывая блаженство, прижимал ее к себе, дотянувшись до ее напрягшихся ягодиц, ощущая низ ее живота той частью себя, которая так нуждалась в ней. Он задрал ее юбку до талии, сокрушая ее губы своим ртом. Его руки блуждали по ее шелковым трусикам, восхищаясь упругостью ее мускулов, гладкой горячей кожей бедер. Его пальцы пробрались внутрь трусиков, исследуя контуры ее ягодиц. Они касались краев ложбинки, уже мокрой от влаги ее вожделения. Он притискивал ее все крепче. Отвердевший, он толкался в ее трусики, угрожая и обещая то, что должно вот-вот произойти.

Криста не могла больше терпеть. Она нащупала ширинку на его брюках и рванула «молнию». Там она нашла то, что искала, — горячее, твердое, огромное. Она сжала этот источник мощи, напряженную, пульсирующую плоть, которую так желала. Питер застонал, не противясь ей, закрыв глаза, чтобы ощущать только ее прикосновение. Она освободила его от брюк, и теперь он прижимался к ее бедрам, плоть к плоти, кровь стучала рядом с другой кровью. Криста потянулась рукой вниз, другая ее рука сжимала его ягодицы, словно она хотела пленить его навсегда. Потом она направила его в свою влажность. Криста нежно поглаживала его шелковой тканью своих трусиков, успокаивала его горячность, смачивая его огонь влагой своего вожделения. Она задохнулась, ощущая запах своего желания, оторвала от Питера свою грудь, свои губы. Она хотела видеть его в этот момент. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде горело желание, голод. Его рот был приоткрыт, весь мокрый от ее губ, дыхание с шумом вырывалось сквозь зубы. Грудь вздымалась.

Руки Питера обнимали ее за талию, а Криста откинулась назад, припав в то же время к нему нижней частью тела, так что разделенность их вверху компенсировалась близостью внизу. Теперь Криста руководила им как хотела. Она выступала дирижером оркестра его вожделения. Она терлась о него ароматной кожей своих бедер, скользких от похоти, взяла его в плен ногами, обвившись вокруг его ног. Потом ослабила эту хватку, дав ему возможность чуть высвободиться, но только для того, чтобы тут же снова завладеть им.

Его ноги согнулись от напряжения, когда он еще теснее прижался к ней. Довольная улыбка на ее лице успокоила его. Скоро этот экстаз кончится, и начнется нечто более замечательное. Он никогда не хотел женщину с такой страстью, как сейчас. Он хотел видеть тело Кристы. Хотел познать каждый его дюйм, каждую деталь, обнаружить восхитительные изъяны, которые придадут ее красоте новое совершенство. Он хотел видеть ее груди, обнаженные, откровенные, беззащитные под его испытующим взглядом. Он хотел дотронуться до ее сосков, сжать их, взять их, горячие и тугие, в свой рот, ласкать их языком и чувствовать, как они увеличиваются. Он хотел прижаться щекой к животу Кристы и погрузить свой язык в сладкую тайну ее пупка. Он хотел быть во всех потаенных местах, чувствовать себя там как в собственном доме, пока ее тело до последней частицы не будет принадлежать ему. Для этого найдется время потом. Потом, в сонной неторопливости, они сумеют познать друг друга, и каждое желание исполнится, когда на место вожделения придет любовь. Но то, что сейчас, было необходимостью. Он должен овладеть ею. Овладеть немедленно, чтобы она вскрикнула, сдаваясь на его милость, когда он войдет в нее и освятит ее своей страстью, знаменующей новый сверкающий день. Питер шагнул вперед, вынуждая Кристу отступать в глубь кабинета. Он все еще обнимал ее, когда она почувствовала спиной край письменного стола. Ее глаза расширились: она хотела, чтобы он сделал то, что должен сделать.

— Да-да, — пробормотала она.

Это было стонущее, почти безмолвное согласие. Сейчас этот мужчина овладеет ей. Теперь же не было ни желания нежной любви, ни времени на нее. Криста хотела его немедленно. Пока не окажется поздно. Она не хотела, чтобы он уложил ее в постель. Она не хотела тихой музыки, нежных слов и планов на будущее. Она хотела, чтобы он овладел ею такой, как она есть, одетой, опирающейся спиной о стол, на котором он пишет свои романы. Криста хотела этого сейчас, немедленно, чтобы утолить свою жажду и чтобы память о моменте, когда он войдет в нее, осталась жить в этой комнате. Потом Питер уже не сможет быть здесь и не думать о ней, не сможет уйти отсюда, не сожалея о том, что ее здесь не было. Криста оставит отпечаток своего наслаждения на молекулах комнаты Питера. Отныне его одинокий рабский труд будет сопровождаться мучительными воспоминаниями о ней. Криста схватилась за свои трусики, спустила их с дрожащих ног до колен. Потом отвела руки за спину и в ожидании оперлась о край стола. Капельки пота выступили у нее на лбу и верхней губе. Пот струился у нее под мышками и по животу. Он сливался с соком ее вожделения, проступившим меж ног.

Он в удивлении смотрел на ее обнаженные губы любви, поблескивающие розовые лепестки под холмиком светлых волос. Потом приблизился и замер в предвкушении наслаждения, более полного, чем он когда-либо испытывал. Это было слишком хорошо. Он не имел на это права! Войти в нее означало потерять этот момент. И он ждал долгие секунды, упиваясь волшебным ощущением. Он был сосредоточен как никогда, но испытывал смущение в преддверии наслаждения, которое вот-вот вырвется на свободу.

— Пожалуйста! — прошептала Криста.

— Да! — резко отозвался Питер и вторгся в нее, притиснув ее спину к краю стола, проник глубоко в пропасть, которая отныне принадлежала ему. Он буквально вонзился в нее до самой глубины ее естества, оторвав Кристу от пола яростной силой своего вторжения. Руки ее вцепились в крышку стола, суставы пальцев побелели, она расширила глаза, изумленная испытываемым ею ощущением. Он вошел в ее тело, и оно уже больше не принадлежало ей. Оно существовало только для того, чтобы сдаться захватчику. Криста чувствовала несказанное напряжение, она наконец-то обрела себя. Она касалась пола только кончиками ног, путешественница к звездам, которые уже взрывались у нее в мозгу.

Оргазм у нее наступил моментально. Он пробился сквозь туман наслаждения вспышкой молнии и ударом грома, которые потрясли ее душу. Ноги ее задрожали от мощи этого ощущения, рот открылся, и она выкрикнула его имя, сообщая ему, что произошло, выражая сожаление, что это произошло так быстро.

— О-о-о!

Ошеломляющие эмоции бурлили в Кристе, проникая до кончиков пальцев рук и ног. Кровь кипела в жилах, слезы страсти катились по щекам. Невероятное наслаждение било фонтаном вокруг сосредоточения ее удовольствия.

И едва это кончилось, как началось вновь. Раньше Питер почти не двигался. Одно могучее вторжение — и Криста провалилась в звенящий восторг. Но теперь она почувствовала, как он шевельнулся в ней, плавая в пенящемся море любовной влаги. Он двигался назад, вперед, все еще без ритма, но исследуя ее шелковистые глубины, скользя по волнам ее вожделения в поисках новых ощущений. Криста тоже попробовала двигаться, отступая, когда он вторгался глубоко, приподнимаясь навстречу, когда он отступал. Но, сладостным образом зажатая между его твердостью и жестким краем стола, она чувствовала себя рабыней. Она попыталась подать ему сигнал отчаянным взглядом: ей хотелось соскользнуть на пол, чтобы он взял ее там. Она жаждала стать участницей этой любовной битвы. Хотела отдавать столько же, сколько получала.

И Питер стал опускать ее на пол. Его сильные руки придерживали взмокшее тело Кристы, а сам он оставался в ней. Правой рукой Криста начала шарить по столу, стараясь сохранить равновесие, и задела стопку исписанной бумаги. Рукопись «Мечты, которая мне снилась» упала и с шорохом разлетелась по всему полу.

На мгновение Кристу охватила паника. Ничто не могло помешать их любви, кроме этого.

Но Питер не колебался. Он знал, что делает, и не собирался останавливаться. Медленно и нежно он опустил возлюбленную на пол, усеянный листами его драгоценного романа. Она чувствовала под собой эти листы, ощутила, как один из них, увлажнившийся от ее пота, прилип к ее ягодицам. О нет! О да! В его глазах сверкала решимость, сумасшедшее осознание того, что должно произойти. Он уложил Кристу на подстилку из своего произведения и уперся руками в покрытый слоем бумаги пол по обе стороны ее тела. Криста подняла ноги и обхватила его ими, еще шире открывая себя. Она попыталась понять смысл поведения Питера, и мгновенно ее осенило. Здесь, в данную минуту, она для него значила больше, чем его работа. Вчера, завтра этого не было и могло не быть. Но сейчас это было. Значение символического акта Питера было кристально ясным. Их любовь возлежала на страницах, которые раньше он любил больше всего на свете.

— О Питер! — простонала она.

В ответ он снова нежно проник в нее.

— Все в порядке, Криста, — прошептал он. — Все в порядке…

26

— Я не знаю.

Лунным вечером, сидя за столиком на тротуаре в кафе «Ньюз», этом средоточии светской жизни Саут-Бич, Роб Сэнд выглядел так, словно он действительно ничего не знал. Но это не имело значения. Знания не были его главным достоинством. Во всяком случае, именно так считала Лайза Родригес. Никогда еще Роб не выглядел таким красивым. Лайза перегнулась через стол так, чтобы он мог видеть соски ее загорелых грудей, и улыбнулась ему своей дьявольской улыбкой.

— Роб, поверь мне. Поверь Стиву Питтсу. Поверь, наконец, черт возьми, Кристе! Она действительно желает тебе добра. Ладно, ты нравишься Стиву. Мне ты тоже нравишься. Мы не обманываем тебя, но ты, конечно, можешь сомневаться в наших мотивах. Но Криста! Ты ведь доверяешь ее суждению, не так ли?

Лайзе было очень трудно выговорить имя другой женщины, особенно в сопровождении пары комплиментов. Но плетью обуха не перешибешь. Во всяком случае, Криста ей не соперница. Криста витала где-то в облаках своего честолюбия, у нее не было времени на развлечения, которые составляли смысл жизни Лайзы. Криста была второй по красоте девушкой во вселенной, но эмоционально она принадлежала к какой-то вымирающей породе. Лайзу это вполне устраивало.

— Да, я верю Кристе. Я хочу сказать, я верю и тебе, и мистеру Питтсу, но Криста… Она, как бы это сказать, она — сама честность.

— А я, значит, нечестная, — промурлыкала Лайза.

Роб выглядел удивленным; он не сразу осознал, что сказал.

— Нет, Лайза, я уверен, что ты бескорыстный человек, но Криста — она все понимает. Когда она уговаривает меня стать фотомоделью, она искренне сочувствует всем моим проблемам. И мы с ней часами разговариваем обо всем на свете. О моем прошлом, о моих устремлениях, о Боге.

— Вот как?

Лайза пожалела о добрых словах, которые сказала о Кристе. «Никогда не говори хорошо ни об одной женщине» — таков был ее всегдашний девиз. Сейчас она нарушила свою главную заповедь, и это ей тут же аукнулось.

— О чем еще вы говорили? — быстро спросила она.

— Что ты имеешь в виду? — Роб посасывал свою кока-колу.

— А как по-твоему, что я имею в виду? — Губы Лайзы Родригес, которые минуту назад приглашали к развлечению, сейчас были не более приветливы, чем счет в ресторане.

— Не знаю, о чем ты, — рассмеялся Роб. — Я часто не понимаю, что ты имеешь в виду. Ты говоришь загадками.

— Я имею в виду, не хочешь ли ты залезть в трусики к Кристе?

Лайза старалась, чтобы в ее голосе прорвалось рычание, но вряд ли ей это удалось. Она не очень-то хорошо умела скрывать свои чувства.

— Какие ужасные вещи ты говоришь. — Роб был потрясен, это было написано на его лице.

— Я ничего не сказала. Это всего лишь вопрос, Роб. Ты хочешь трахнуть ее? Мечтаешь иметь возможность стянуть с нее трусики?

— Я не обязан сидеть здесь и слушать это, — ответил он и встал из-за стола. Он выглядел ошеломленным.

Люди, сидевшие за соседним столиком, застыли в изумлении. Они знали, кто такая Лайза Родригес. Этот парень, тоже фотомодель, явно собирается сбежать от нее, и она ревнует. Святый Боже! Это же материал для шестой страницы. Сколько заплатят за такую информацию? Может ли быть, что Криста, о которой они говорили, — это Криста Кенвуд?

Лайза взяла Роба за руку.

— Извини, Роб. Мне очень жаль. Не уходи. Прости меня.

Она мысленно прикинула в голове, не прибегнуть ли к какому-нибудь стандартному изречению обожателей Христа типа «будь милосерден», но решила оставить это про запас.

Роб позволил ей усадить себя снова за столик, но пребывал в смущении. Лайза оставалась Лайзой. Она была как бомба с сюрпризом и со взрывателем ускоренного действия. Все время говорит ужасные вещи и потом забывает, что она их произносила, или не придает им никакого значения, или и то и другое вместе. В глубине души Лайза неплохая девушка, она просто шалит, как скучающий, но полный энергии ребенок. Господь простит Лайзу, потому что она не желает никому зла. Во всяком случае, она занятная девушка, а с его гормонами она творит такое, о чем он никогда и не подозревал. Но насчет Кристы она его достала. Почему? Потому что частично Лайза была права. Криста — особенная. Она как ангел, живое воплощение той доброй и мягкой Америки, которую все напрасно жаждут обрести. Криста умна, блестяща, правда, быть может, чуточку безжалостна, но вы этого почему-то не замечаете. Но, самое главное, это не то, что она заставляет вас чувствовать. И оставь это «вы». Роб думал о самом себе. Да, ему нравилась Криста больше, чем он сам догадывался. Лайза открыла ящичек его личности ключиком своей грубости. Робу нравилось, как слушает его Криста, нравились ее спокойствие, ее умиротворенность. Ему нравилось, что она может говорить о Боге без всякого смущения, но и без насмешки. Мораль для нее понятие реальное, а не то, что изучают на занятиях этики в колледже. Криста существовала на его волне, и, когда она попросила его попробовать себя в качестве фотомодели, она его убедила. И, конечно, Роб все время чувствовал, как она красива. Он все знал про невозмутимость ее прекрасного лица, про улыбку, которой ее одарил Бог, единственную из всех, про ее русалочье тело, которое двигалось с изящной грацией зме́я-искусителя в садах Эдема. Нет, Роб не хотел трахать ее, срывать с нее трусики. Но, быть может, он хотел лежать рядом с ней на берегу журчащего ручья и разговаривать, греясь под солнцем, и чтобы их пальцы дотрагивались друг до друга, тела были бы рядом и чтобы он чувствовал ее дыхание на своем лице, а ее голос ласкал его слух. И он очень хотел привести ее в свою церковь. Он хотел стоять рядом с ней в Первой баптистской церкви у озера и смотреть, как солнце садится за Эверглейд, и видеть, как мерцают огни Палм- Бич, а яхты в сумерках медленно скользят по каналу. Он хотел молиться вместе с ней, о ней и быть с ней.

Роб сидел за столиком, а в мозгу у него вихрем проносились эти мысли. Его жизнь в одночасье переменилась. Все, что было простым, стало очень сложным. Будущее выглядело опасным, но, безусловно, гораздо более интересным.

Ему предстояло иметь дело с новыми людьми. Невозможно было понять мотивы, движущие Лайзой, Мэри Уитни и Кристой. Они жили словно преследуемые демонами, в жуткой спешке гоняясь за лунными лучами. Его жизнь никогда не была похожа на их жизнь. В его родном Окичоби жизнь означала спокойствие, определенность и достойную бедность семьи, которая существовала во имя Божие. Роб глубоко почитал своего отца, плотника, который никогда в жизни не сказал грубого слова и не подумал о чем-нибудь дурном; Роб обожал свою мать, добрую, мягкую женщину, которая никогда ни о чем не просила и ни о чем не сожалела. Все, чего хотел Роб, — это быть похожим на своих родителей и быть ближе к Богу, которого они любили. У них никогда не возникала даже мысль взбунтоваться. Против чего и во имя чего? Роб никогда не ощущал необходимости отстаивать свою индивидуальность, свое «я». Он не испытывал нужды в деньгах, в успехе, в материальных благах. Бог всегда обеспечит тебя. Это вопрос доверия.

Но здесь, рядом с этой странной и необузданной женщиной, воля Господня и его собственная воля, похоже, слабели. Рассуждая здраво, это должно было бы вызвать тревогу и, наверное, вызывает, но как же это замечательно!

Лайза внимательно наблюдала за Робом. Ревность вывела ее из себя. Удалось ли ей исправить свою ошибку, спасти положение? Она надеялась на это, ибо намеревалась превратить нынешнюю ночь в фиесту и «праздник, который всегда с тобой» одновременно. Хемингуэй не смог бы придумать такой ночи. А она собирается проделать это. Фиеста, которая всегда с тобой! Роб будет представлен Саут-Бич — самым фешенебельным прожигателям жизни Америки и будущей «горячей точке», а выведет его за руку девушка, которую обожает весь Майами. Лайза молилась, чтобы не провалиться на этой презентации.

— Все в порядке, Лайза. Просто дело в том, как ты говоришь некоторые вещи. Думаю, я привыкну к этому. Но мои старики умерли бы, если бы я сказал нечто подобное.

— Тебе повезло. Мои старики просто не стали бы слушать.

Лайза прикусила губу. Ее отец услышал бы. Но она тогда была совсем еще ребенком. Воспоминания о нем стирались, и, как бы она ни старалась освежить их, ничего у нее не получалось. Ужас оказывался гораздо сильнее тепла. Он умер, а недостойные остались жить. Это был единственный аргумент против Господа Бога, который она знала. Но, поскольку кара Господня медлила, Криста взяла на себя функцию Господа, и теперь табличка с записями судеб была чиста, осталась только боль в сердце маленькой девочки, боль, которая не желала исчезать.

— Бог всегда слушает, — мягко сказал Роб.

— В этой жизни нужно быть самому себе Господом Богом, — заявила Лайза, закрывая тему.

Ей не хотелось продолжать разговор о Боге. Этот разговор ведет только к осложнениям, а она хотела того, чего хотят все девушки. Лайза хотела развлекаться. Немедленно! И пусть оно все катится к чертям собачьим — все прошлое и все будущее! А позднее, когда ночь перейдет в день и Саут-Бич устанет, она хочет затрахать этого парня на песке у моря. Те постояльцы отеля «Арт-Деко», которые просыпаются рано, могут поглазеть с балконов.

— Какие дальнейшие планы на вечер? — спросил Роб. Он тоже не хотел разговоров о Боге. Когда-нибудь он объяснит Лайзе, как любить Бога. Но это время еще не пришло.

Она просияла.

— Сегодняшний вечер нужно провести как можно лучше. Мы здесь еще немного выпьем и будем смотреть на гуляющих по набережной. Потом, часиков в девять, отправимся ужинать в «Мезанотту» и выпьем там вина. После этого поиграем на бильярде и еще погуляем, а потом посидим в «Семпер» и послушаем, как поет Лола, встретим там каких-нибудь друзей и повеселимся с ними, а потом поедем танцевать в «Варшаву». А потом уже по желанию. В таких ситуациях решения приходят сами собой.

— Я никогда не видел ничего похожего на это место. Когда я был здесь семь лет назад, тут было как в запретной зоне. Что произошло? — спросил Роб.

— Разве это не замечательно? Ребята из Филадельфии перевернули здесь все вверх дном. Они купили несколько отелей, вложили кое-какие деньги, реставрировали старинные здания, и все мелкие дельцы и уличная мразь смылись отсюда. Я все удивляюсь почему: это выглядит довольно странно, потому что парни из Филадельфии всегда имели репутацию мошенников. Во всяком случае, весь этот проект висел на волоске примерно до восемьдесят девятого года, и потом — бах! — критическая масса сдвинулась, и вот теперь мы имеем то, что имеем.

Лайза махнула рукой в сторону толпы людей, фланирующих мимо их столика. Это была красивая публика, а если они не выглядели красивыми, то обещали стать ими. В толпе легко было выделить фотомоделей. Они шли, высокие и горделивые, демонстрируя свою красоту, окруженные мощной аурой собственного физического самоуважения. Все знали, что надо одеваться в черное, даже немцы и скандинавы. Парни носили круглые очки в металлической оправе, прическу «конский хвост», кольца в ушах. Все они двигались медленно, без всякой цели; в этом ленивом шествии чувствовалось влияние Испании, пришедшее сюда через Южную Америку. Американцы, уроженцы здешних мест, переняли эту манеру, но она все-таки оставалась иностранной, и все это придавало Майами специфический аромат, который висел в воздухе, подобно тому, как запах кубинских сигар висит в воздухе пустой комнаты.

— Я никогда не видел такого количества фотомоделей в одном месте.

— Я слышала, что здесь сейчас десять разных команд. Нью-Йорк, конечно, больше, но фотомодели там теряются в толпе, а здесь, в Майами, как будто всего десять кварталов. Выходишь из своего номера в отеле — и вот ты уже в какой-нибудь компании. Глянь-ка, это Мона.

В толпе появилась Мона. Она двигалась как пантера, ведя за собой смуглого араба, смахивающего на ручную обезьянку.

Мона заметила Лайзу в тот же момент, когда Лайза увидела ее.

— Лайза, детка, как я рада видеть тебя, дорогая! Ты выглядишь просто замечательно!

Мона остановилась у их столика — высокая, ноги как сваи, груди как «маркизы», нависли над их головами. Ее запах струился, словно дождь с небес.

У Лайзы брови поползли на лоб. Мона была главной девицей Джонни Росетти. Во всяком случае, была еще на прошлой неделе. Но Лайза теперь враг Росетти, так почему Мона почти что бросается к ней с объятиями? Может, чтобы произвести впечатление на араба? Да, вполне возможно. Ясно одно: все эти «рада видеть — выглядишь замечательно» — пустой треп. В нормальной обстановке Мона не стала бы даже пи́сать на огонь, если бы горела Лайза. Впрочем, Лайза поступила бы так же. Но сегодня Лайза хотела веселья, а на вечеринке всегда нужны люди, даже если ты их терпеть не можешь.

— Это Роб, — отрывисто сказала Лайза. — А это Мона. Она работает в том агентстве, где раньше работала я. Наверное, Мона там главная фотомодель, верно… во всяком случае теперь?

Мона рассмеялась, давая понять, что заметила насмешку, но не обращает на нее внимания. Она протянула руку Робу, и из ее глаз вылетели искры. Роб встал.

— Приятно познакомиться, — проговорил он так, как если бы действительно имел это в виду.

— Ты можешь сесть, Роб, — сказала Лайза.

— Ох, а это Абдул. Я не могу справиться с его фамилией. Она звучит так, словно вы прочищаете горло. У него яхта в Лодердейле. Яхта со спальнями.

Лайза оглядела Абдула с головы до ног. Позднее он обязательно попросит ее украсить собой его яхту со спальнями. Арабы всегда так ведут себя. Кто знает? За кольцо в пятьдесят тысяч долларов она, может, и согласится. Абдул хитро улыбнулся ей, отнюдь не обескураженный тем, как его представили.

— Привет, Абдул, — только и сказала Лайза.

— Для меня это большая честь, — прошепелявил он.

Лайза улыбнулась: тут он попал в точку. Она обернулась к Моне.

— Как Джонни?

Лайза всегда любила сразу переходить к сути дела.

— Сейчас, дорогая, он не очень счастлив, — ответила Мона. — Ты ведь знаешь список врагов, который он ведет. Вы с Кристой проходите в нем под первыми номерами. Но тебе, наверное, плевать на это с высокого места, а?

Мона весело рассмеялась, показывая, что ее список врагов не совпадает со списком Росетти.

— Не хочешь посидеть с нами, Мона?

— Конечно, дорогая. Давайте объединимся.

Было совершенно ясно, что платит за все Абдул, при этом не имея права голоса. Но, судя по всему, он был рад возможности оказаться рядом с Лайзой Родригес. Он придвинул стул для Моны, одновременно не сводя глаз с Лайзы. Роб посмотрел на Мону. Мона посмотрела на него. Лайза глянула на них обоих.

— Мона буддистка, — ко всеобщему изумлению, неожиданно сообщила она.

— Что касается меня, то я последователь пророка Мухаммеда, юный Роб, если я не ошибаюсь, христианин, а Лайза, возможно, католичка. Так что мы здесь, в Майами, представляем целый вселенский собор, — сказал Абдул, проливая тем самым масло на воды, которые могли разбушеваться.

Наступило напряженное молчание. Мона больше не смотрела на Роба. Роб больше не смотрел на Мону. Лайза в своей неподражаемой манере приказала им обоим перестать переглядываться.

— Давайте выпьем, — сказала Лайза, подписывая мирный договор.

Абдул щелкнул пальцами. Сногсшибательная официантка в очень коротенькой юбочке тут же оказалась у их столика.

— Как насчет шампанского? — спросил Абдул.

Согласились все религиозные конфессии.

— Так что поделывает Джонни? — спросила Лайза.

— Ну ты же знаешь старину Росетти. Выпивает и обдумывает. Планирует и строит козни. Я больше не в его команде. Болтовня этого «плохого белого мальчика» больше не срабатывает с нами, простыми черными девчонками.

— Брось, Мона. Разве твой отец не был врачом?

— Как бы то ни было, Джонни писает кипятком, и быть рядом с ним не очень-то приятно. Это уж точно!

— Ты порвала с Джонни? — В голосе Лайзы прозвучало уважение.

— Уж можешь поверить.

— И ушла из его агентства?

— Да, ушла, — ответила Мона; в ее голосе был вызов.

Официантка принесла шампанское.

— Ты будешь работать у Форда? В «Элите»?

— Бери выше, дорогая. Я хочу, чтобы Абдул отвез меня в Абакос. Я намерена слушать его глупости в течение недели или двух, пока меня не начнет тошнить.

Абдул присоединился к общему смеху, явно наслаждаясь столь непочтительным к себе отношением. В Аравии такого из-под чадры не услышишь.

Роб перегнулся через стол, готовый прийти на помощь незнакомой девушке в трудную для нее минуту.

— Вы должны присоединиться к агентству Кристы, — сказал он. — Она только начинает, и я знаю, что ей нужно много фотомоделей.

— Правда? — переспросила Мона и взглянула на Лайзу. Неужели этому парню разрешено говорить такие вещи? Стоит ли его слушать?

— Может быть. Я думаю, Криста действительно набирает девушек. Попробуй, спроси у нее. Она сейчас со Стивом Питтсом ищет в Ки-Уэсте места для съемок рекламной кампании Мэри Уитни. Вернется сюда завтра, — безо всякого энтузиазма ответила Лайза.

Это была холодная вода, но не ледяная. Лайза — номер один, это ясно. Но она была в достаточной мере реалисткой и понимала, что не может оставаться в агентстве Кристы единственной. Во всяком случае, будучи негритянкой, Мона не станет ее прямой конкуренткой. И это будет еще один плевок в лицо Джонни. Его собственная подстилка уходит к Кристе и связывается с этим верблюжьим наездником, с его миллиардами и яхтой со спальнями. Не самая лучшая шутка в мире, но она соответствовала ее чувству юмора.

— А где она обретается? — спросила Мона, стараясь не казаться слишком заинтересованной.

— Агентство помещается на Сентрал. Криста сняла дом на острове Стар. Если успеешь, можешь заехать утром. Она вернется сегодня поздно ночью.

— Разве это не прекрасно? — сказал Абдул, поднимая бокал с шампанским. — За всех нас! За карьеру Моны, за ваше агентство, и долой мистера Росетти, потому что он не настоящий джентльмен.

Абдул взмахнул бокалом, словно дирижерской палочкой, по мановению которой Росетти исчезнет и будет утверждено блестящее будущее всех сидящих за этим столом.

— Да, — ответила Лайза, — за это я выпью.

Она ощутила, что она действительно веселится, а впереди было еще много развлечений. Просто полным-полно.

Роб, который обычно не пил, разве что иногда кружку пива, присоединился к тосту. Пузырьки шампанского булькали у него внутри, лунный свет упал на профиль Лайзы, и он почувствовал, как в нем закипает желание.

Он вдыхал пьянящую атмосферу Саут-Бич и удивлялся, почему Абдул улыбается, глядя на него. Роб посмотрел на Мону, которая извивалась, как змея, пощелкивая пальцами в ритме буги-вуги, и нашел это очаровательным и совершенно не похожим ни на что во Флориде, и Роб тоже осознал, что ему хорошо, а будет еще лучше.

— Во всем виновата эта босанова, — сказала Мона, покачиваясь в такт с музыкой и думая про себя о том, как блестяще она достигла своей цели и как будет доволен Джонни. Завтра она внедрится в агентство Кристы Кенвуд. И тогда, как гадюке, пригретой на груди, ей не надо будет ничего делать, кроме как ждать, когда поступит команда ужалить.

— Босанова, — напевала она, — танец любви.

27

Лайза Родригес была во главе компании, когда они оказались у дверей «Мезанотты»: это была единственная возможность проникнуть в ресторан. Получение столика в ресторане, где все они уже заняты, являлось высшим подтверждением ее славы. Парень у входа завел было обычную речь насчет того, что столик нужно заказывать заранее, а теперь придется ждать в баре. Но слова застряли у него в глотке, когда вперед вышла супермодель. Покачивая задницей, Лайза направилась к метрдотелю. Все вокруг замерли, узнав Лайзу Родригес. Разговоры в ресторане разом смолкли.

— Мисс Родригес, — сказал метрдотель, потирая руки так, словно счищал с них грязь. — Видеть вас — истинная радость!

Лайза соблаговолила узнать его и подставила ему свою шелковистую щеку. Метрдотель почувствовал себя на седьмом небе. Он склонился, чтобы поцеловать ее руку, так, будто принимал святое причастие. Она ничего не сказала при физическом соприкосновении с этим подхалимом, но посмотрела вверх, на потолок, с таким видом, словно она страдает во имя высшей цели. Метрдотель отступил назад, лицо его пылало от прикосновения к знаменитой девушке, и вот тут начались осложнения. Лайза Родригес приехала в сопровождении троих знакомых. Им надлежало предоставить очень хороший столик, а свободные столики отсутствовали. Бар был битком забит пьяными головорезами, в животах у них бурчало, а гордость играла. Каждый, кто занимал столик в этом самом модном ресторане в Америке, после лос-анджелесского «У Мортона», любимого ресторана голливудских кинозвезд, держался за свое место, как за самое дорогое в жизни. Завсегдатаи пили столько кофе, что рисковали заполучить кофеиновый психоз. Ни один из них теперь не заснет по крайней мере неделю. Но все они заказывали выпивку и еще кофе, громко смеялись и кричали, крутили головами и глазели по сторонам, радуясь, что веселятся в нужном месте и в нужное время. На лице метрдотеля появилось выражение железной решимости. У кого-то из неудачников необходимо отнять столик. Все очень просто. Но уступят ли они без сопротивления? Кто знает? Но, черт побери, кого это интересует!

Метрдотель оглядел заполненный ресторан. Людей достойных трогать нельзя, тем более из местных жителей; нельзя беспокоить и наркодельцов, которые швыряют деньги, как мусор, и очень легко теряют терпение. Нужны какие-нибудь туристы, которые случайно забрели сюда, когда ресторан еще не был полон, и пересидели свое время. Глаза его вспыхнули, когда он наткнулся взглядом на мужчину и женщину средних лет, лишенных каких-либо признаков загара. Среди жителей Саут-Бич таких быть не могло, разве только они ночные пташки из Нью-Йорка — «Большого яблока», где выглядеть наподобие привидения позволительно.

— Мисс Родригес, я буду весьма польщен, если вы посидите здесь и выпьете что-нибудь, пока я организую вам столик, — сказал он.

— О'кей, — отозвалась она без всякой улыбки. — Распорядитесь, чтобы принесли шампанское. Французское.

Метрдотель тут же бросился выполнять ее распоряжение. Она посмотрела на Роба, который стоял рядом с ней, красивый, как бог. Половина ресторана делала то же, что и она… женская половина. Но Лайза ничего против не имела. Он принадлежит ей. Он просто еще не знает об этом.

— Ты заказывала столик? — спросил Роб. От него полностью ускользнула суть происходящего.

— Для меня все всегда заранее заказано, — усмехнулась в ответ Лайза. — Держись меня, дорогой, и ты никогда не будешь голодать.

— Или страдать от жажды, — добавил Абдул, весьма довольный всем ходом событий. Посещая различные столицы мира, он держался тех ресторанов, где знали его и то, что он богат. В других местах он был просто грязным никем. Теперь же Абдул грелся в лучах чужой славы. Цена Лайзы в его глазах резко подскочила. Неделя на яхте обойдется ему посещением ювелирного магазина Картье. Дешевле не получится. Ни в коем случае.

— Итак, мисс Родригес, — пропела Мона, — здесь вы котируетесь просто как королева.

Она не могла удержаться от намека, что это только в Майами Лайза пользуется такой славой, а за его пределами она — ничто.

— Нам повезло, что мы не в Палм-Бич, — ответила Лайза. — Там мы бы столкнулись с расовыми проблемами.

— Ха-ха! — рассмеялся Абдул.

— Там недолюбливают и арабов тоже, — заметила Лайза и улыбнулась приветливой улыбкой психа с острым топором в руках. В безопасности был только Роб. Принесли шампанское. Она положила руку на ладонь Роба.

Абдул оказался непробиваемым. Он смеялся.

— Между прочим, у моего короля есть дом в Палм-Бич, — заметил он.

Никому и в голову не пришло поинтересоваться, кто его король.

Разговоры в ресторане возобновились, но тема их изменилась. Теперь все говорили только о Лайзе. Мужчины и красивые женщины утверждали, что в «реальной жизни» она выглядит лучше. Когда обладаешь красотой, нет необходимости при любом случае обнажать клыки. Девушки менее красивые заявляли, что она их разочаровала, а некрасивые вообще считали всякие разговоры о фотомоделях скучными, и нельзя ли говорить о чем-нибудь более интересном? Никто не оставался безразличным, все следили за Лайзой, болтали о сгоревших родителях, о миллионных сделках, гадали, что это за парень рядом с ней, с которого она публично разве что не стягивает штаны.

Туристов удалось выпроводить. Столик был сервирован за рекордное время.

Компания прошествовала среди ужинающих, как свадебная процессия среди почтительных прихожан в церкви. Официанты суетились у столика. Все расселись. Лайза и Роб сели так, чтобы видеть зал, заняв самое выгодное положение.

— О чем ты думаешь, Роб?

Она под столом положила руку ему на колено.

— Я думаю, что это замечательный ресторан.

За соседним столиком сидели трое мужчин, сильно загоревших во время поездок на острова на своих скоростных моторках; с ними были четыре блондинки, которые хотели бы стать моделями, не будь они слишком низенькими, слишком мускулистыми, слишком старыми и слишком тупыми. Одна из девиц сидела на коленях у одного из мужчин, который что-то жевал. По громкости ее речи можно было судить, что девица пьяна. Вдруг девица упала и сильно ударилась об пол. Она лежала, не двигаясь. Никто за их столиком и пальцем не пошевелил, чтобы ей помочь.

Роб вскочил, но Лайза успела перехватить его и посадить на место.

— Сиди, — прошептала она.

Она прекрасно знала, в чем дело. Можно не сомневаться, что через минуту-другую девушка встанет. Так и произошло. Ее попытка привлечь к себе внимание провалилась. Она вскарабкалась обратно на колени к своему мужику, улыбаясь так, словно покорила Эверест. Его единственной реакцией на ее возвращение было то, что он взял вилку в другую руку.

— Пожалуй, я не привык к таким местам, — сказал Роб с грустной улыбкой.

— Это самое приятное, что в тебе есть, — отозвалась Лайза, и в ее голосе прозвучали первые отдаленные раскаты грома вожделения.

— Давно работаешь фотомоделью? — спросила Роба Мона.

— Нет. На самом деле я еще не фотомодель. Все говорят, что у меня это получится. Я собираюсь участвовать в рекламной кампании Уитни, — ответил он.

— Этому нужно учиться? — спросил Абдул. — Или достаточно быть просто красивым?

Он сумел дать понять, что уверен во втором. Лайза метнула на него короткий взгляд. Да, арабы умеют засунуть и спереди и сзади, но ты лучше поберегись, песчаный червь! Не пытайся изображать из себя Саддама Хусейна перед моим парнем, или я сотру тебя в порошок, уж поверь мне.

— Это меня и беспокоит. Но Криста говорит, что все будет хорошо. Но я не знаю.

— Ты должен только двигаться и трясти своими причиндалами, детка, а камера все сделает за тебя, будет любить тебя. Нельзя быть слишком застенчивым. — Мона рассмеялась, желая смягчить свои обескураживающие слова.

— Криста… — снова начал Роб.

Мона оборвала его:

— Дорогой, Криста была хороша в свое время, но ей уже далеко не семнадцать. Теперь она стала деловой стервой.

— Не говорите при мне так о Кристе, — сказал Роб, и лицо его вспыхнуло.

— Ого! — сказала Мона. — Я не собиралась оскорблять ее. Просто у меня такая манера разговаривать.

Она улыбнулась, как рудокоп, наткнувшийся на золотую жилу. Потом посмотрела на Лайзу. Посмотрела на Абдула. Знает ли супермодель, что ее пупсик неравнодушен к Кристе Кенвуд? Если нет, то узнала теперь.

Лайза действительно теперь знала. Она покраснела, но ничего не сказала. Мысли ее лихорадочно метались. Криста не могла поощрять его. Черт побери, вероятно, даже сам Роб не сознает, что чувствует. Все это ерунда, а воспоминания его тела принадлежат ей. Никакой конкуренции нет. Вот дерьмо! Лайза почувствовала, как капельки пота собираются в ложбинке меж ее грудей. Не произошло ли что-нибудь во время знаменитого разговора между Кристой и Робом, когда они обсуждали такие бессмысленные проблемы, как Бог, что такое «хорошо» и что такое «плохо» и в чем заключается смысл жизни? Не вырвалась ли из подсознания умственная мастурбация? Как бороться с подсознанием? Прорывается ли оно в реальное сознание? Трудно сказать, но это требует проверки. Криста на грани того, чтобы стать соперницей Лайзы Родригес, и это сделает жизнь весьма интересной для оперяющегося агентства Кенвуд, для фотографий Стива Питтса и для всей рекламной кампании Мэри Уитни.

— Где вино, Абдул? — рассеянно спросила Лайза.

Ей захотелось выпить. Вечер еще только начинался. М-м-м… Она чувствовала себя прекрасно. Ей нужны были раздражители, соперничество. Легкая победа — это слишком легко, а ей нравилось преодолевать трудности. Они делают одержанную победу еще более сладостной. Настроение Лайзы улучшилось. Мэри Уитни, мультимиллионерша, законодательница мод, хочет затащить в постель ее мальчика. Криста Кенвуд, легендарная фотомодель, а теперь большая шишка с ее новым агентством, которое обещает миллионы долларов дохода, тоже, возможно, подумывает о Робе. Кроме того, есть еще Стив Питтс, который один только может сделать из него звезду. Стив явно исходит слюной, когда смотрит своими глазами-буравчиками на Роба Сэнда. Не следует также забывать и маленького Абдула, чья яхта наверняка отделана золотом и прочей гадостью, маленького Абдула, чьи ночные забавы, без сомнения, включают и наслаждение женским телом, и развлечения с юношами. Да, ставки на Роба Сэнда растут, но только она сорвет этот куш. Когда скачки начинаются, именно она, Лайза Родригес, кобыла чистых кровей, стартует первой и, когда упадет флажок, финиширует первой — и к дьяволу всех остальных участников заезда.

— Думаю, нужно заказать еще шампанского, — заявил Абдул, — и «Шардоне» тоже не помешает. Потом надо еще заказать «Джордана». И много «Перье».

Говоря это, он смотрел на Лайзу, стараясь подольститься к ней.

— Как угодно, — ответила она.

— Знаете, это место напоминает мне Челси шестидесятых годов, — сказал Абдул. — Такая же энергия, самоуверенность, развлечения. Там было такое место, оно называлось «У Альваро», и еще одно — «Аретуза». В них всегда было полно итальянцев, шумных, красивых.

В его голосе прозвучали мечтательные нотки, вызванные воспоминаниями.

— Ты уже функционировал в шестидесятых, — фыркнула Мона.

— Кто-то ведь должен был функционировать, — отозвался Абдул с философским спокойствием.

Он начинал сожалеть о своей связи с Моной. Об этом говорило выражение его лица. Команда Родригес — Кенвуд выглядела гораздо привлекательнее, да еще с таким красивым парнем, который носил свою чистоту, как белоснежное одеяние.

— Знаете, — сказал Абдул, — я всегда восхищался Кристой Кенвуд. Мне бы очень хотелось познакомиться с ней. Кажется, кто-то из вас говорил, что она сегодня приедет в Майами?

— Да, — подтвердил Роб, — из Ки-Уэста. В своем офисе она будет завтра утром.

— Роб просто эксперт по части Кристы, — лукаво заметила Мона.

— Я хотела бы как-нибудь посмотреть вашу яхту, — в отместку сказала Лайза.

Она перегнулась через стол к Абдулу, словно заметила его впервые. Он расцвел, как майская роза. Лайза улыбнулась Моне. «Распрощайся со своей поездкой в Абакос, шлюха, — говорила ее улыбка. — Мне стоит только моргнуть, как этот источник денег иссякнет для тебя навсегда».

— Для меня это будет большая честь, — ответил Абдул. — Я могу распорядиться, чтобы завтра утром ее перегнали в Майами. Или можно добраться до нее на вертолете. Кое-кто считает мои картины довольно хорошими.

— Ты еще и рисуешь? — спросила Мона, разъяренная вторжением Лайзы на ее территорию.

— Я уверен, что Абдул имеет в виду картины, которые он покупает, — со смехом пояснил Роб.

— Ладно, извини меня, — огрызнулась Мона.

Она оглядела стол. В ней клокотало желание мести. Ей хотелось уничтожить их всех немедленно. Первой Лайзу. И этого белого парня, который никогда не поймет, что такое сточная канава, — даже если упадет в нее. И этот мерзкий денежный мешок, который она подцепила в «О-баре». Они все пытались унизить ее, каждый по-своему, и все они заплатят за это. Джонни об этом позаботится. Джонни — ее мужчина. Он — ее мужчина номер один. Что бы он ни планировал в отношении Кристы и Лайзы, на долю всех остальных тоже останется достаточно неприятностей. А она, Мона, будет инструментом его мести. Но она должна действовать осторожно и помнить о плане игры. Она должна поступить в агентство Кристы. Этого хочет Джонни. Значит, она не должна взрываться. Должна быть веселой, легкой и блестящей. А для этого необходимо нюхнуть кокаина. У нее в сумочке есть кокаин. Она не любила пользоваться собственным кокаином, но сейчас был особый случай. Мона отодвинула стул.

— Пойду в туалет, — сказала она, выдавила из себя улыбку и удалилась.

— Здесь очередь в туалет, должно быть, длиннее, чем за спасательными лодками на «Титанике», — заметила Лайза.

Роб не понял, что она имела в виду. Абдул ухмыльнулся.

— Хотите заказать что-нибудь особенное? — спросил официант.

Его никто не слушал. «Мезанотта» славилась своей кухней, но не это было здесь главное. Заказы приходилось вытягивать из клиентов, как тайны в застенках испанской инквизиции.

— Значит, вот это и есть светское общество Майами? — спросил Абдул, обводя взглядом зал и словно пытаясь выяснить для себя что-то главное.

— Да, довольно странное общество, — подвела за него итог Лайза. — Более дикое, чем в Нью-Йорке, менее изысканное, более веселое, более энергичное. Испанский налет придает здешней публике европейский стиль, но разрешается обладать также кое-чем чисто американским, вроде мускулов и загара. Когда встречаешься с парнем, то первым делом надо выяснить, какая у него моторка. Забудь о его машине, забудь о его мыслях, о том, чем он занимается. Здесь все на поверхности, и это и есть рейгановский материализм, и пусть затрахаются все прекрасные чувства и прочие пустые бредни. Здесь мы на границе с «третьим миром». Единственное, чего хотят здесь игроки, — это выудить друг у друга как можно больше денег, но так, чтобы не сесть при этом в тюрьму.

— Вот как! — отозвался Абдул. — Я здесь придусь ко двору. У меня есть множество материальных вещей, вот только чувства у меня, возможно, чуть более изысканные.

— Не стала бы я держать пари на этот счет, — сказала Лайза.

Роб прихлебывал свою кока-колу. В голове у него стоял какой-то туман после выпитого в кафе «Ньюз» шампанского, и это усугубляло ощущение нереальности всего окружающего. Он не мог прийти к выводу, выиграл ли он в лотерею, или проигрался в пух и прах. Невозможно было определить, хорошо или плохо то, что с ним происходило. Он знал лишь одно: в этот вечер он потерял все свои якоря и теперь его несет по течению. Разум, который обычно служил Робу безупречным компасом, сейчас отказывал, и четкая грань между тем, что правильно и что неправильно, оказалась размытой. Он не мог точно определить, когда это случилось. Знал только, что случилось. Было ли это в тот день, когда он согласился стать тренером Мэри Уитни по теннису? Или в тот момент, когда Криста зашла в магазин «Все для подводного плавания»? Или это произошло в тот вечер, когда Лайза и он занимались любовью в теннисном павильоне? Может быть, именно все это, вместе взятое, ввергает его в пропасть огромного успеха или поднимает на вершину возможной славы? Он изо всех сил пытался мысленно лицезреть Господа Бога, но Господь исчезал среди миазмов открывающихся возможностей, немыслимого богатства и бурной чувственности. Криста олицетворяла собой безопасность, доброту… Но так ли это? Может быть, она хуже всех, может быть, маскируясь под друга, она использует его для своих целей? Нет! Криста чиста! Криста почти божественна в своей красоте и уверенности в себе. Ей он мог доверять. Более того, он мог полюбить ее. Эта мысль пронзила сознание Роба, вызвав целую бурю чувств. Перед ним возникло ее лицо — спокойное, ясное, улыбающееся ему, а не насмешливое; ее длинное загорелое тело в облегающем костюме для подводного плавания, ее мускулы, играющие под загорелой кожей, мягкие светлые волосы. Он слышал ее речь с легким акцентом, свойственным людям из высшего общества, обонял ее чистый аромат, чувствовал легкое прикосновение ее пальцев к своей руке, когда она в разговоре хотела подчеркнуть что-то, и на ее губах играла ленивая улыбка, а его сердце начинало учащенно биться. Криста… Она в Ки-Уэсте, но сегодня ночью она вернется.

Однако рука на его бедре принадлежала не Кристе. Это была рука Лайзы. Криста была иллюзией, мечтой, мечтой о запретном и недоступном, а Лайза Родригес была здесь, сейчас, живая, из плоти и крови. Она была опасно и сладко реальной, воплощавшей свой собственный образ жизни; тело и лицо, не имеющие права быть столь совершенными, когда в них заключена столь несовершенная душа. Лайза вожделела его. Каждое ее движение было приглашением к любовному заговору. Она обдавала его запахом своей сексуальности, и все могли это видеть. Все понимали, что он ее цель, именно он, неизвестный парень, которого возжелала суперзвезда и которым она владела. Это было удивительно. Это ему льстило. Ребята в колледже не поверят. Прихожане в церкви не одобрят. Сопротивляться этому невозможно. Бог дал ему сладострастие и возраст, когда вожделение оборачивается болью, бушующей в теле. Потом Бог показал ему Лайзу и заставил ее желать его, и научил ее всем уловкам змея-искусителя в раю, пока плод с дерева не пролил свой сок на Роба и не свел его с ума своим сладким ароматом. Он уже пал, уже лишился благодати, и теперь ему грозила та же опасность, что и Адаму.

— Тебе нравится? — шептала Лайза, поглаживая его бедро под столом.

Роб кивнул, не будучи уверен, так ли это, но всецело отдаваясь этим прикосновениям. Перед его глазами груди ее вздымались и снова опадали. Они шевелились под платьем, смуглые и упругие, не сдерживаемые бюстгальтером, налитые и безупречные. Он видел ее сосок и знал, что она желает, чтобы он его видел. Он помнил его облитым лунным светом. Сосок прижимался к его языку, заполнял его рот и его сознание. Мокрый от его слюны, он поблескивал, когда он вошел в нее, и сейчас он обещал то же самое. Роб слышал, как он зовет его. О Боже, как она прекрасна! Роб проглотил слюну. Он чувствовал, как пот скапливается у него под мышками. Он ощутил, что начинает твердеть. Он заерзал на стуле, не зная, куда деть глаза. Через столик ему улыбался Абдул. Роб слышал, как Лайза засмеялась, потому что знала, что она может сделать, что́́́ она уже сделала. Ее рука твердо покоилась на его бедре, ее нога прижималась к его ноге.

— Вы уже покончили с едой, — спросил официант, — или еще поработаете?

— Убирайся! — рявкнула Лайза.

Но момент был упущен, он рассыпался, как кристалл, ударившийся о скалу банальности.

— Болван! — выпалила Лайза, когда смущенный официант исчез.

— Просто он оксиморон, — сказал Абдул.

— Что?

— Оксиморон. Соединение противоречий в терминах. В вашей стране так боятся проявлений рабской психологии, что плохое обслуживание у вас доведено до уровня искусства. Официанты равняются на рабочих бензоколонок. Они существуют только для того, чтобы подталкивать заправочный процесс у людей, который рассматривается не как удовольствие, а как отнимающая время необходимость. Есть надо быстро и с максимальной опрятностью. Вы «работаете» над своей пищей, и вас поздравляют, когда вы «покончили» и торопитесь получить углеводы, — единственное, чем американцы интересуются по-настоящему. Если вы расслабляетесь на минуту, разговариваете и даете организму возможность переварить пищу, то вашу тарелку немедленно выхватывают у вас из-под носа, словно она угрожает вашему здоровью. — Абдул высокомерно рассмеялся, излагая свои социальные комментарии.

Лайза обернулась к Робу. Может быть, можно еще спасти что-нибудь? Но уже вернулась из туалета Мона, сразу же начавшая трещать, как пулемет:

— Вы не поверите, что один подонок сказал мне там. Спросил, могу ли я устроить ему хорошее времяпрепровождение, если он кинет мне несколько долларов. Дерьмо несчастное! Он просто вывел меня из себя. — Она плюхнулась на стул и в ярости набросилась на Абдула: — Если бы ты был настоящим джентльменом, а не притворялся, то стер бы этого сукина сына с лица земли. Понимаешь, о чем я говорю? Ты меня слышишь? Что за вонючее здесь место! Эти гады выползли прямо из болота. Вынул свои мерзкие деньги… задница, поганый наркоман. Вот он. Вот он!

Вскочив, Мона указала на огромного мужчину, сидящего за столиком с несколькими девицами. Тот ухмыльнулся через весь зал, чувствуя себя вполне в безопасности на своей территории.

Абдулу стало явно не по себе, его космополитическая самоуверенность мгновенно поблекла. Теперь Мона определенно казалась ему совершенно неподходящей для него девицей.

— Он, наверное, пьян. Забудь об этом, Мона. Везде можно нарваться на идиота, — попытался он успокоить ее.

— Мне кажется, он вел себя весьма оскорбительно, — провоцируя, заметила Лайза.

Чувственный рот Моны неожиданно округлился.

— Эй, ты, затраханная задница! — заорала она через весь зал мужчине, с которым столкнулась возле туалета. — Раздолбанный кусок собачьего дерьма! Иди трахай свою мать, ты!

Она вся посинела, выстреливая оскорбления, как дротики.

Все разговоры прекратились. В «Мезанотте» воцарилась гробовая тишина. Абдул сидел бледный, как полотно. Роб наклонился вперед. Лайза широко улыбалась.

Метрдотель, совершенно парализованный, стоял за своей стойкой, пытаясь представить себе размеры убытков. Девушка, сидящая за столиком вместе с Лайзой Родригес, орала на дельца, который каждую неделю оставлял в ресторане по тысяче долларов. Это очень плохо, но дальше будет еще хуже. Метрдотель вытянул шею в сторону дельца. Может, девица просто шутит. И парень воспримет это именно как шутку? Как бы не так! Тот развернулся на своем стуле, подстегиваемый взглядами своих девок.

— Иди трахни свою мать! У тебя есть мать, засранец? — орала Мона.

Мужчина встал. Кто-то уронил вилку. Ее удар об пол прозвучал оглушительно.

— Заткнись, — шептал Абдул. — Заткнись же!

— Успокойся, Мона, — вставил Роб. — Парень, наверное, пошутил.

Но Мона не собиралась успокаиваться. Она вошла в раж. Мозги у нее кипели, кровь бурлила, она заварила кашу, расхлебывать которую будут другие.

Человек медленно двинулся к ним через зал. Это был крупный мужчина, настолько крупный, что ему приходилось протискиваться между столиками. Руки его были оттопырены, так как бицепсы не давали им прижаться к бокам. На нем был легкий костюм неестественно синего цвета, начищенные остроносые туфли, на запястье огромного размера часы «Ролекс». Он на ходу постукивал суставами пальцев по ладони другой руки.

Тишина в «Мезанотте» достигла поистине космических масштабов. Эту тишину можно было слушать. Роб следил за приближением мужчины. Абдул все глубже и глубже вжимался в кресло.

Наконец мужчина подошел. Остановился позади Роба, глядя на Мону и Абдула.

— Что ты мне только что сказала? — спросил он.

Мона наконец утихла. Она отвернулась и уставилась в потолок. Абдул перевел дыхание. Можно ли найти арабский выход из этой ситуации… такой, чтобы от мордобоя можно было бы откупиться? Ах эти американцы! У Абдула живот свело от страха. Аллах, будь милостив! Пусть эта ужасная Мона проглотит обиду и промолчит!

— Она сказала, — произнесла Лайза, — что если у вас есть мать, то вы должны проделать это с ней.

Парень обернулся к Лайзе, и на лице у него отразилось смятение. Он знал, кто она такая. Ему очень хотелось быть представленным ей. Он мечтал бы с ней подружиться. Даже в этот момент, когда он защищал свою честь, какая-то часть его сознания жаждала наладить с ней хорошие отношения. Однако теперь это оказалось невозможным, и добилась этого Лайза. У него за спиной были девицы, с которыми ему предстояло сосуществовать. Они отправлялись с ним в плавание на его яхте. Они восхищались его мужской силой. Это был его звездный час. Эта черномазая шлюха оскорбила его на глазах всего города. Должна пролиться кровь, но чья? Во Флориде не принято бить женщину. Это бывает в более изысканных местах. Значит, он должен найти ей замену. Этого маленького чернявого? Возможно. Юнца? Это уже чуть лучше. Ему нужен тот, кто встанет на защиту этой черномазой скандалистки, кем бы он ни был.

— Слушай, ты, сучий потрох, — сделал он попытку. — Убирайся со своей грязной глоткой на Север, где тебе место, и забери с собой своих друзей-педерастов. Я не хочу, чтобы они были здесь, когда я кушаю.

Все произошло очень быстро. Делец стоял вплотную за стулом Роба. Роб не просто встал, он взлетел, как ракета, отшвырнув при этом стул влево. Его взрывная энергия была яростной. Мужчина был дюймов на шесть ниже Роба, и голова Роба ударила его прямо в челюсть, которую тот выставил вперед, произнося свои оскорбления. Роб действовал наверняка. У него была могучая шея, он представлял собой живой таран, сто семьдесят фунтов мускулов и костей. Удар пришелся по челюсти, мозги у мужчины поплыли. Он рухнул назад, прямо на колени к девице, которая все еще восседала на коленях у своего кавалера, не обращавшего на нее никакого внимания. Потом проехался по столу. Все, что было на столе, оказалось на полу, и фонтан разбитого стекла, креветок, столовых приборов и крови смешался с вибрирующей атмосферой «Мезанотты». Левая нога мужчины еще секунд пять дергалась в воздухе, потом затихла. Как говорят, все кончилось раньше, чем началось.

Роб сел на свое место. Лайза, Мона и Абдул смотрели на него, раскрыв рты.

— Мне ничего другого не оставалось, — сказал Роб. — Так мне кажется.

У них за спиной ресторан гудел он возбужденных голосов. Посетители оказались свидетелями драки в лучших традициях Хемингуэя. Это было великолепно!

Жеребец суперзвезды продемонстрировал свои яйца. Честь женщины была защищена. Мужская честь ограждена. Давид в реальной жизни нанес поражение Голиафу — прекрасное зрелище, причем без дополнительной платы.

— Роб, это было невероятно! — выдохнула Лайза. Она откровенно любовалась им. — Твоя голова в порядке? О Роб!

— Чертовски хороший спектакль, — заявил Абдул и вытер с верхней губы капельки пота шелковым носовым платком.

— Уходим, — заявила Мона.

Все были согласны с ней, особенно Абдул. Он бросил на стол пятнадцать стодолларовых бумажек, чтобы никто не имел повода остановить их на выходе. Лайза возглавляла их шествие. Она удалялась с тем же царственным видом, с каким и появилась. Метрдотель размахивал руками, его жесты были двойственного характера: он и хотел, чтобы Лайза ушла, и не хотел, чтобы она никогда больше не приходила. Трое женщин и один мужчина сказали Робу «браво», когда он проходил мимо них. Пьяный в углу демонстративно зааплодировал. Потом все сидевшие в ресторане решили, что такое дело требует еще выпивки. Инцидент уже становился частью фольклора Саут-Бич.

28

«Семпер» по-латыни означает «всегда» — довольно оптимистичное название для ночного клуба. Вход в него преграждали красная веревка и трое мужчин, выглядевшие слишком крупными для своей работы, которая заключалась в том, чтобы не допускать в клуб нежелательных посетителей. «Нежелательными» оказывались не обязательно чокнутые наркоманы или грязные бродяги, дергающиеся от паранойи и размахивающие ножами. В эту категорию входили люди в костюмах из полистирола, туристы, люди пожилые, некрасивые, слабонервные и вообще все, кто по той или иной причине не нравился горам мускулов, стоящим за красной веревкой. «Нежелательным» с терпеливой вежливостью объясняли, что «Семпер» — маленький частный клуб, куда вхожи только его члены. И это было правдой. При этом умалчивалось, что вышеуказанное правило не распространяется на посетителей «желательных». Определить, кто входит в категорию людей, которых всегда приветствуют в «Семпер», было труднее. Достаточно сказать, что Лайза была олицетворением этой категории. Когда Луи и Ян Каналесы открывали свой клуб, возможно, перед их мысленным взором стоял сияющий образ Лайзы. И теперь, при появлении Лайзы, медведи, охраняющие вход, бросились убирать красную веревку, их бесстрастная грубая сила моментально превратилась в липкую подобострастность.

— Добрый вечер, мисс Родригес, — громко приветствовали они ее, низко кланяясь и растопырив руки, чтобы оградить звезду от любопытных прохожих.

— А вы члены клуба? — поинтересовался грубоватый студент колледжа, расхрабрившийся после нескольких банок пива. Его только что не впустили, и у него хватило сообразительности понять, что это проявление неприятия ими его как личности.

Роб оглянулся, пожал плечами и улыбнулся этому парню, который вполне мог оказаться на его месте. Никто, кроме Роба, даже глазом не моргнул. Они стали спускаться по винтовой лестнице, как штопор в бутылку. За конторкой метрдотеля поднялась суматоха, когда там узнали Лайзу, после чего их провели между столиками к потрясающе удобному дивану и креслам, расположенным прямо перед выступавшей на сцене девушкой.

Абдул заказал еще шампанского и кофе, который они не успели выпить в «Мезанотте».

— Вам не нужно приложить к голове лед? — заботливо шепнул он Робу.

Роб отмахнулся. На самом деле челюсть у парня оказалась на редкость мягкой, а голова у Роба — твердой. Наконец, полностью захваченный настроением этого вечера, Роб чувствовал себя прекрасно.

— Можно мне кока-колы или чего-нибудь в этом роде? — спросил он, и Абдул отдал соответствующее распоряжение.

— Это место смахивает на блошиный рынок, — заметила Мона.

Она была не права. «Семпер» выглядел весьма старомодно. Клуб был отделан под чью-то гостиную, вопрос только — чью? Здесь все было ослепительно оригинальным. На стенах, как марки на почтовых конвертах, пестрели картины в облезлых позолоченных рамах, лампы с кистями не без опасности для посетителей нависали над деревянными столиками. Садясь на диван, вы проваливались в него, ваши ноги утопали в персидских коврах. Там были стеклянные пепельницы, серебряные подносы, канделябры, ворсистые обои, и все это тонуло в теплом полумраке, поблескивая сладостным декадансом, который просачивался в ваше сознание, как аромат и вкус коллекционного шампанского.

— Берлин, — решительно сказал Абдул, ни к кому конкретно не обращаясь.

Он смотрел на певицу. Она вскружила бы голову даже Гитлеру. Голубоглазая арийка извивалась в такт своей сентиментальной песенки так, что ей позавидовала бы сама Марлен Дитрих. Девица крутила бедрами, как червяк на крючке, выдавая бисексуальную чувственность, которая предназначалась для посетителей любых оттенков сексуальной ориентации. Так и следовало. В «Семпер» были представлены почти все эти оттенки.

— Ты заводишь меня, — пела она, обращаясь к пианисту с прической «конский хвост», улыбавшемуся ей сквозь дым сигареты улыбкой Бельмондо. На рояле «Стейнвей», клавиши которого перебирал пианист, стоял бокал шампанского.

— Кто-то здесь смотрел слишком много кинофильмов, — заметила Лайза.

Луи Каналес, владелец клуба, склонился над их столиком. Это он смотрел много фильмов.

— Все ли в порядке? К сожалению, сегодня у нас многовато посетителей.

— Спасибо, нас прекрасно обслуживают, — ответил Абдул, наливая изрядную порцию бренди в тонкий бокал.

Лайза мило улыбнулась молча. За ее слова требовалась добавочная плата.

Дух Саут-Бич — Каналес — удалился, но его взор продолжал следить за ними, несмотря на полумрак зала. Все посетители уже были оповещены. Рядом с ними находилась сама Лайза Родригес. Возможно, в другом углу сидит Линда Евангелиста, а то и Жан-Поль Готье собственной персоной.

Обаяние певицы обволакивало гостей. Она вкладывала страсть в каждое слово, слетавшее с ее клубничных губ, и держала микрофон так, словно собиралась заняться с ним любовью. Она ловила в зале чей-нибудь взгляд и обольщала его владельца до тех пор, пока тот совершенно не расплывался в истоме. Тогда она смеялась над смущением, в которое повергла беднягу, и переходила к следующей жертве. Иногда спускалась в зал, кончиками пальцев касалась воротничков рубашек и трепала волосы избранных мужчин, поглаживая плечи особо выделенных ею женщин.

— Меня не заводит шампанское, — выдохнула певичка, взяла с рояля бокал и поднесла его к губам, изобразив гримаску отвращения и загадочно нахмурив бровки.

Абдул сполз уже на самый край дивана, Мона, улыбаясь, откинулась на спинку, Лайза наблюдала за Робом. Он тоже смотрел на певицу. Официант разлил розовое шампанское, которое заводило всех, кроме певицы.

На этот раз светловолосая певица, обладавшая роскошным голосом и соответственным телом, выбрала их компанию. Она была физиономисткой. Ее привлекали сильные и красивые люди. Опасность возбуждала ее. Певичка подошла к ним, остановилась у столика перед диваном, ее ноги оказались между их ног. Ее красивое колено коснулось колена Моны. Обе женщины не двигались. Певица пела, глядя прямо в глаза Моны. Мона и глазом не моргнула. Глаза Абдула сверкали, как огоньки в темном лесу. Лайза внимательно наблюдала за всем. Она всегда оказывалась на шаг впереди событий. На два шага. Роб улыбался. Певица посмотрела на Лайзу, оценивая ее. В ней она углядела возможные осложнения и рассмеялась, продолжая петь, потому что ее это не беспокоило. Зал принадлежал ей. Она чувствовала, как коллективное сердце аудитории стучит в ее ладонях. Никто не смеет коснуться ее, пока она держит микрофон. Он был хлыстом, дубинкой, оружием, которое давало ей полную власть над залом.

Глаза ее переместились на Роба.

— «Меня заводишь только ты», — пропела она.

Она подчеркнула слово «ты», и все ее тело устремилось к новой жертве. Она выбросила вперед руку, и кроваво-красный ноготь ее указательного пальца нацелился, как дуло пистолета, прямо в переносицу Роба.

— Ого, — пробормотала Мона.

Абдул взглянул на Лайзу. Та сидела неподвижно, лицо ее было непроницаемо, как у сфинкса.

Эта часть песни принадлежала пианисту. Его пальцы метались по клавишам, обволакивая основную музыкальную тему импровизацией. Он улыбался, глядя в потолок. Улыбался самому себе. Звуки, извлекаемые им, заполняли прокуренный зал. Певица следовала музыкальному ритму. Она ускоряла движения. Согнула колени и усиленно крутила задом. Откинула голову и хохотала, хохотала и наконец шагнула между вытянутых ног Роба Сэнда так, словно ее туда пригласили. Он не стал убирать ноги. Он продолжал сидеть, и на его лице играла смущенная и довольная улыбка. Пианист достиг вершины ритма. Как и певица. Она повернулась и продемонстрировала Робу обнаженную до самого зада спину. Взору открывалось даже начало ложбинки меж ягодиц. Вертя задом, певица показала Робу, что трусиков на ней нет. Прожектор нашел и осветил ее. И тут она уселась на колени к Робу и приблизила свое лицо к его лицу так, что микрофон касался ее и его губ.

— «Меня не заводит кокаин», — выдохнула она.

Лайза Родригес не вымолвила ни слова. Она все еще улыбалась, но уже не сидела неподвижно. Она потянулась к откупоренной бутылке шампанского и вытащила ее из ведерка со льдом. Официант рванулся вперед, чтобы налить ей бокал, но он ее неправильно понял. Лайза взяла бутылку за основание и не торопясь, используя преимущество неожиданности, осторожно перевернула ее и вонзила горлышко бутылки, как кинжал, в ложбинку меж грудей певицы. Луч прожектора застыл, фиксируя момент. Два блистающих возвышения плоти оказались разделены покрытым изморозью зеленым ободком дна бутылки. Бутылка выпирала из сверкающего облегающего платья. Горлышко бутылки разделило торс певички, оказавшись на уровне пупка, и шампанское стало вырываться из бутылки, как гейзер из подземного источника. Весело булькая, вино вытекало из-под тонкого материала платья и скапливалось на коленях певицы. Оттуда оно струилось между ее ног на колени Роба, где она угнездилась. Пианист продолжал бить по клавишам, но песня застряла в горле у певицы.

— О, че-ерт! — взвыла она.

— Молодец, Лайза, — восхитилась Мона.

— Пошла вон с колен моего парня, — прошипела Лайза Родригес.

— Вот это да, — заметил Абдул.

— Вот дерьмо! — вырвалось у Роба Сэнда.

Как и в ресторане, их никто не выставлял, но, похоже, самым разумным с их стороны было удалиться. На улице дул теплый бриз. Роб принялся вытирать брюки.

— Черт побери, Лайза, я ведь не просил ее садиться ко мне на колени!

Он разозлился.

— Я тоже, — отозвалась Лайза.

Для нее с этим эпизодом было уже покончено. В этом и есть преимущество бесстрашного, взрывного темперамента. Ты проделала это — и дело с концом. Певица подверглась стремительной атаке. Лайза победила. Это только улучшило ее настроение.

— Теперь-то эту крошку шампанское наверняка завело, — хихикнула Мона.

— Я бы хотел выпить еще бренди, — сказал Абдул.

Куда бы они теперь ни зашли, он намеревался пить там в ускоренном темпе.

— Я мокрый, — сказал Роб.

— Ничего, дорогой, высохнешь, — ответила Лайза, взяла его руку обеими руками и прижалась к нему. — Мне очень жаль, милый, но я приревновала. Просто приревновала.

— Но… Я хочу сказать, что с тобой я все время как на войне, — сказал Роб, пытаясь извлечь хоть какой-нибудь смысл из столь необычного вечера.

— Но ты всегда будешь на стороне победительницы, — отозвалась Лайза, шутливо подтолкнув его.

Губы его дрогнули, и он, как ни сдерживался, расплылся в широкой улыбке.

— Господи! Я и не знаю, что сказать, Лайза. Ты сумасшедшая!

— Я схожу с ума от тебя.

— Вам здорово повезло, мистер Сэнд, — с завистью сказал Абдул.

— Тебе тоже, толстячок, — вмешалась Мона, ткнув его ногой в колено.

— Ха-ха, Мона, — процедил сквозь сжатые зубы Абдул.

— Куда теперь? — спросила Мона. — Могу я предложить какое-нибудь не столь роскошное заведение? — спросил Абдул. — Что-нибудь попроще, более соответствующее духу этого вечера? — Он научился сдержанности давно, еще в Харроу.

— «Айленд-Клаб», — предложила Лайза.

— Звучит так, словно там собираются одни братья и сестры, — сказала Мона.

— Да уж, там никто не обратит внимания на то, что Роб намочил свои штаны, — засмеялась Лайза.

— Я их не мочил. Это ты их намочила.

— Я намочила, я же с ними и займусь, позже.

Роб отпрянул, когда она шутливо бросилась на него, и, смеясь, отошел на несколько шагов.

— Мы любим тебя, Лайза Родригес! — крикнул парень с другой стороны улицы.

Она помахала в ответ. Похоже, скоро ее именем здесь назовут какую-нибудь улицу. Это была приятная мысль. И вечер выдался приятный. Маленький Абдул охотно тратит содержимое своего большого бумажника. Мона — заводная. А Роб — вообще ее вожделенная цель.

— Поехали, — сказала она.

У входа в «Айленд-Клаб» не было красной веревки. Имелась только черная дыра, из которой доносились шум и запахи, которые с таким же успехом могли вырываться из чрева дьявола.

Абдул посмотрел на этот вход с некоторым сомнением.

— Вы уверены, что это именно то место? — спросил он, поскольку никаких опознавательных знаков вокруг не наблюдалось.

— Это мой город, — ответила Лайза.

И они шагнули в темноту. На подмостках играл маленький оркестр, весь окутанный клубами табачного дыма. Посетители цеплялись за длинную стойку бара так, словно боялись рухнуть в какую-то пропасть. Вдоль стены стояли несколько столиков, за которыми люди поглощали то, что смахивало на так называемую «негритянскую» еду. Танцевальная площадка была набита битком. В воздухе висел густой запах пота и рома. В конце зальчика виднелся свободный столик. Они направились туда; Абдул зажимал уши, чтобы не оглохнуть от музыки. Они сели, над ними склонилась официантка. Здесь было не то место, где заказывают шампанское. Абдул явно растерялся. Лайза заказала бутылку рома «Маунт-Гей» и графин апельсинового сока.

— Вот здесь мы и приземлимся, — сказала она.

— Эй, ты, арабский шейх, пойдем танцевать, — заявила Мона.

Она встала и зазывно завихляла бедрами перед носом Абдула. Похоть повлекла его в темноту. Лайза и Роб остались наедине.

— Ты доволен? — спросила она.

Он, улыбаясь, повернулся к ней.

— Да, здесь очень забавно. — Он помолчал. — Ты тоже очень забавная, Лайза, — добавил он.

— Вот как? — рассмеялась она.

— Я никогда не умел как следует веселиться, — заметил Роб.

— Ну и хорошо. Человек и должен быть серьезным. Мне это нравится. А веселиться может каждый.

— Но не я. Я всегда размышляю, всегда о чем-то беспокоюсь. Вечно думаю о чем-то большем… понимаешь, о будущем, о смысле вещей, об их предназначении. Ты же свободна от этого. Ты даешь волю своим чувствам.

— Ты тоже умеешь это делать.

Лайза потянулась и взяла его руку в свою, упиваясь его красотой, его серьезностью, его беспокойством. Она придала своему голосу побольше теплоты и сексуальности, призывая его вспомнить ее тело и то, что он творил с этим телом.

Роб нервно сглотнул.

— Да, но мы с тобой, Лайза, полные противоположности.

— Ты знаешь, что бывает с противоположностями. Они притягивают друг друга.

Лайза поймала под столом обе его ноги своими ногами, желая подчеркнуть значение своих слов. Роб даже слегка задохнулся. Она наблюдала за ним, лицо ее стало серьезным. Музыка гремела у них над головами. Лайза отпустила его руку и налила ему сока, и каждое ее движение было исполнено глубокого смысла. «Выпей, — говорила она. — Будь моим. Не сопротивляйся. Почувствуй меня». «Присоединяйся к празднику», — гремел оркестр.

— Вот так, — сказала Лайза.

Роб перегнулся через столик, и в глазах его вспыхнуло вожделение. Он качнулся ей навстречу. Ее губы раскрыты — его плотно сжаты. Они сближались.

— Роб? — раздался голос. — Лайза?

Голос был дружелюбный, взволнованный и хорошо знакомый. Его обладательница стояла рядом со столиком, высокая и гибкая, освещенная случайно пробившимся сквозь полумрак лучом света.

— Криста! — вырвалось у Роба.

Лайза подняла голову.

— Привет, — сказала она без улыбки.

Лайза не любила сюрпризов. Значит, Криста вернулась из Ки-Уэста, и первой ее остановкой оказался «Айленд-Клаб». В тихом омуте… Под внешне спокойной поверхностью булькает возбуждение. Момент был очень деликатный, а Криста, почти соперница, спугнула его. На какую-то долю секунды Лайза заподозрила заговор. Но нет, этого не может быть. Поехать в «Айленд-Клаб» предложила она сама. Однако Саут-Бич — место маленькое, а их компания везде наделала шума. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы выследить их.

— Так вот, значит, где ты бываешь, Криста? — сказала Лайза.

— Не очень часто. Бывала здесь раньше пару раз. Стив хотел увидеть изнанку жизни Майами, прежде чем мы начнем съемки. Я решила, что это самое подходящее место.

Криста засмеялась, взглянув на Роба, но тут же отвела глаза, поскольку в его взгляде вспыхнула странная напряженность.

— А где Стив?

— Я здесь, дорогая. С выпивкой и в боевой стойке. Мы будем вчетвером, или где-то есть еще подкрепление? — Он посмотрел на четыре бокала, стоявшие на столике. — Привет, Роб, какая прелестная у нас получается компания!

— Привет, Стив, — ответил Роб, не сводя глаз с Кристы.

— Ты, наверное, помнишь Мону из «Элли»? — сказала Лайза. — Чернокожая девушка со здоровыми титьками, которая ублажала Джонни. С нами здесь она и еще один песчаный человечек, владелец яхты.

— Господи, почему это девушка Джонни сидит с вами? — спросила Криста, притворяясь встревоженной.

— Бывшая девушка Джонни. Она порвала с ним. Ушла из его агентства. Интересуется, не захочешь ли ты взять ее.

Криста села. Она заинтересовалась. Весьма заинтересовалась. Мона была работающей фотомоделью. Для журнала «Вог» она не подходила, но снималась довольно часто.

— Где она?

— Соблазняет нефтяную скважину. — Лайза указала пальцем на танцевальную площадку.

Высокая Мона покачивалась над Абдулом, словно пытаясь зачаровать его. Вполовину ниже ее, он, казалось, старался заглянуть ей за юбку.

— Я снимал ее однажды, — фыркнул Стив. — Насколько я помню, от нее одни неприятности. Увлекается боливийским бодрящим порошком. Начинала болтать как раз в тот момент, когда я снимал, пока я не сказал ей, что у нее изо рта дурно пахнет.

— Она снималась для «Эсте Лаудер» в коммерческой рекламе с кошками. Помнишь? А Гельмут использовал ее для большого разворота в «Штерн». Она будет полезна агентству. Я с ней справлюсь, — сказала Криста.

— Она устроила в «Мезанотте» драку с каким-то дельцом, — вставила Лайза, поддерживая диагноз Стива насчет «неприятностей». — Бедняге Робу пришлось вырубить того парня.

— Что?! — воскликнула Криста. — Роб, этого не может быть!

— Была драка? — спросил Стив, на которого это сообщение произвело сильное впечатление.

— Очень даже может, — горделиво ответила Лайза. — Он боднул его головой так, что тот пролетел через весь ресторан и уже не встал.

— Это был очень неприятный момент. Парень прямо с ума сошел. Мне повезло, что я ударил его, когда он этого не ожидал, — скромно заметил Роб.

— Ты хочешь сказать, что нокаутировал его? Роб, это так на тебя не похоже! Я просто не могу поверить! — Криста смотрела на него так, словно видела его в первый раз.

— Слава Богу, что Робу это удалось, — сказала Лайза. — Мы попали в очень серьезную переделку. Мужик был здоровенный и настроен весьма решительно. Назвал мужчин педиками, а Мону шлюхой или чем-то в этом роде.

— Похоже, что наполовину он прав, — заметил Стив Питтс.

— Ты в порядке? Ничего себе не повредил? — спросила Криста.

— Нет, все в порядке, но спасибо, что вы беспокоитесь.

Роб улыбнулся ей; Криста взъерошила ему волосы.

— Он в полном порядке, — резко сказала Лайза.

— А вот и черный смерч, — возвестил Стив.

Мона скользила через зал, вспотевший Абдул следовал в ее фарватере.

— Привет, Мона, — приветствовала ее Криста.

— Криста! Детка! Вот это сюрприз… Ты вернулась из Ки-Уэста?

— Нет, она послала вперед свое привидение, — проворчал Стив.

— Привет, Стив… не видела тебя со времен Арубы… Век буду помнить твою доброту! — Мона снова обернулась к Кристе: — Дорогая, вот это маленький Абдул, у него яхта…

— Со спальнями, — театрально зевнув, закончила за нее Лайза.

Абдул был весьма польщен. Криста сказала, что тоже польщена.

— Ты ушла от Джонни? — напрямик спросила Криста.

Более подходящего времени у нее не будет.

— Точно. Он совсем рехнулся. Вы с Лайзой доконали его. Сейчас жить с ним все равно что с психически больным.

— Будешь искать себе агента?

— Я подумала, что, может, ты заинтересуешься.

— Конечно, заинтересуюсь.

— Правда? Это же замечательно! У меня есть несколько ребят, которые меня много снимают. У Джонни я все время работала.

— Знаю. Ты великолепная фотомодель, Мона. Будет отлично, если ты станешь работать с нами. Я устрою тебе все, что ты имела в «Элли».

Мона завопила от восторга, обняла Кристу, пыталась обнять Лайзу. Погладила Роба по плечу. Стива Питтса она проигнорировала.

— Давайте, девочки, я чувствую, что просто должна напиться. — Она потянулась к рому. — До завтра я в загуле, дорогая.

— Интересно, что думает по этому поводу Росетти, — заметил Стив.

— Не надо! — воскликнула Криста, прижимая ладонь ко рту в шутливом ужасе. — Может, мне следует позвонить ему, извиниться, сказать, что я ничего не имею против него лично, это просто бизнес?

— Бизнес и есть дело личное, дорогая. Иногда я думаю, что только он и является личным делом.

— Ладно, этот подонок сам напрашивался на неприятности, — заявила Криста, которая совершенно не собиралась идти к Джонни с оливковой ветвью.

— Правильно, детка, — поддержала ее Мона.

Она пила ром, как воду, заливая свою жажду. Сегодня она будет праздновать, а завтра именно она позвонит Джонни. Да-да, позвонит. Завтра, во второй половине дня, когда у нее уже пройдет головная боль. «Я уже в их бизнесе, — будет заливаться она соловьем. — Как бы ты хотел, чтобы я расправилась с ними?»

Она огляделась вокруг. Как же они довольны собой! Богатые, белые и чувствуют себя настолько выше ее, но она умнее их всех. Когда они очухаются, будет слишком поздно.

— Как в Ки-Уэсте? Нашли хорошие места для съемок?

— Криста нашла замечательное место, — сообщил Стив. — Помнишь писателя на вечеринке у Мэри? Так вот, дорогуша, произошло сближение…

— Заткнись, Стив! — Лицо Кристы вспыхнуло и стало свекольного цвета.

— Ты покраснела, — заметила Лайза, не упустив случая уколоть ее.

— Вовсе я не покраснела, — заявила Криста, становясь уже пунцовой.

— Это тот парень, который нырял в одиночку? — спросил Роб, и в голосе его прозвучало недоверие.

— Пора уже назвать его имя, — сказал Стив. — Это Питер Стайн. Пулитцеровский лауреат. А в будущем — Нобелевский.

— Он все объяснил насчет того случая, — обратилась Криста к Робу, понимая, что ее слова звучат весьма неубедительно.

Лицо ее пылало. Но была в этом смущении какая-то своя прелесть. Все в ее теле звенело, напоминая о его прикосновениях. Его имя повисло в вонючем воздухе «Айленд-Клаб», покачиваясь в такт музыке оркестра. Питер Стайн сломал ее замки. Она стала открыта для него, как была открыта на полу в его кабинете, лежа на листах его романа и впуская в свое сердце всю сложность его личности.

— Во всяком случае, Питер Стайн, писатель, указал нам подходящее место на Драй-Тортугас и оказался совершенно прав. Мы осмотрели там все с вертолета. Волшебные места. Полная уединенность. Это на полпути между Ки-Уэстом и Кубой.

— Но ведь там ничего нет, — заметил Абдул. — Ни питьевой воды, ни электричества, ни еды.

На самом деле он имел в виду, что там нет ночных клубов, магазинов и шампанского.

— Да, сущий кошмар, но дело того стоит. Не думаю, чтобы кто-нибудь снимал там раньше, а это очень существенно. Совершенно девственная территория. В это время года там никого нет, так что мы сможем делать все, что захотим, не повергая туристов в ужас видом Лайзиной груди. Это настоящий рай, поверьте мне! Мечта влюбленных!

Последние слова были восприняты всеми довольно равнодушно.

— Полагаю, Питер Стайн вполне сможет добраться туда на своей моторке, — со смехом заметил Стив.

— Он на самом деле предложил это место, — сказала Криста, тоже засмеявшись, и снова покраснела.

Роб оглянулся через плечо, рассматривая зал.

Лайза под столом нашла его ногу. Он не сопротивлялся. Не отодвинулся. В его ушах звенели слова: «Мечта влюбленных». Стив Питтс приподнял бровь. В этом парне что-то есть. Он будет интересно смотреться на снимках при своей некоторой раздвоенности. Красота составляет только половину обаяния Роба Сэнда, вторая половина — это его внутренний конфликт. Вожделение и Бог будут сражаться в его взгляде, и Стив запечатлеет это на пленке. Все это послужит прославлению моды. Лайза Родригес не умеет выглядеть плохо, а сам он и не припомнит, когда в последний раз делал посредственный снимок. Это его секрет. Снимок будет совершенным, если только объект не пойдет вразнос. Стив заметил, как Роб украдкой бросил взгляд на Кристу, видел, как она ответила на этот взгляд, мимо его внимания не прошло и то, что Лайза все видела. В голове у него сразу же забил колокол тревоги. Нет, не может быть! Неужели Роб проявляет интерес к Кристе?

Впрочем, это вполне закономерно. Она сильная и умная, в расцвете красоты. Парню, вырванному из привычной обстановки, она должна казаться идеальной матерью-покровительницей. А сильных женщин всегда тянет к легко ранимым юнцам. О'кей, пусть она не ответит ему взаимностью, но ей это может польстить, она может неумышленно раздуть пламя, и тогда Лайза… Стив спрятал лицо в ладонях. Он уже бывал в таких ситуациях. «Съемки на природе способны вытянуть из тебя все жилы, особенно в тех случаях, когда похоть поднимает свою отвратительную голову. И любовь… Ладно, забудем об этом. Слава Богу, хоть Мэри Уитни с ее половыми амбициями не участвует в этом уравнении. Оно и без того выглядит достаточно сложным».

— Хочешь потанцевать, Роб? — предложила Лайза.

— Конечно, — откликнулся Роб.

Вставая, он хотел поймать взгляд Кристы, но та отвела глаза. Лайза встала. Даже в мерцающей полутьме это было великолепно.

— Ты выглядишь потрясающе, Лайза, — сказала Криста, причем явно совершенно искренне.

Лайза подняла руки и покачалась из стороны в сторону.

— Спасибо, — ответила она.

Она знала, что это правда, но тем не менее была благодарна за высказанные от души слова восхищения.

— Никогда не думал, что когда-нибудь увижу, как Лайза потеряет голову из-за парня, — заметил Стив, когда Лайза и Роб отошли.

— Робу повезло, — откликнулась Криста.

— Не похоже, чтобы он ощущал себя счастливчиком, — сказал Стив.

Направляясь к танцевальной площадке, Роб оглянулся на них через плечо.

— У него скорее такой вид, будто его ведут на расстрел, — проговорил Стив.

— Ладно, Стив, — сказала Криста. Она имела в виду: «Перестань».

— Я был бы не против иметь такую девушку, когда был в его возрасте, — задумчиво сказал Абдул.

— По-моему, он неравнодушен к тебе, Криста, — ввернула Мона.

— Глупости, — отозвалась Криста, хотя и слишком поспешно.

— Он все время так печально поглядывает на тебя.

Улыбка Стива говорила, что он согласен с Моной.

— Он просто смущен. Весь этот мир слишком стремителен для него. Я для него — просто знакомое лицо. Вот и все.

— Вы не хотите потанцевать? — спросил Абдул.

— Нет, — ответила Криста.

— А я хотел бы. Какой длины ваша яхта? — вмешался Стив.

— Ха-ха! — хохотнул Абдул.

— Ты ведь хочешь танцевать? — заявила Мона, подхватывая Абдула.

Стив и Криста остались одни.

— Ну и шлюха! — сказала, смеясь, Криста.

— На этот раз Мона права.

— Это просто увлечение.

— Которое тебе нравится.

— А тебе бы это не понравилось?

— Очень даже понравилось бы.

— Как, по-твоему, Лайза знает?

— Да, знает, но пока относится к этому спокойно, потому что ты его не поощряешь, — ответил Стив. — Но если он будет и дальше вести себя так или еще хуже, у нас во время съемок будут осложнения.

— А что мне делать? Если я буду резка с ним, это, наверное, возбудит его еще сильнее.

— Дай ему почитать книги Питера Стайна.

— Стив!!!

— Они ввергнут его в такую депрессию, что он забудет о своей щенячьей влюбленности.

— Книги Питера вовсе не вызывают депрессии.

— На прошлой неделе вызывали.

— А на этой неделе не вызывают. — Голос у Кристы стал насмешливо-вызывающим. — Честно говоря, не понимаю, как я вообще могу шутить на эту тему. Думаю, у меня это очень серьезно.

— Я и без твоих признаний вижу, насколько это серьезно. Ты вся буквально таешь. Просто светишься в темноте. Он на самом деле довольно красив.

— Довольно?

— Но не в моем вкусе. Слишком угрюм. Слишком углублен в себя.

Стив выглядел опечаленным, соответственно случаю.

— Не то что Роб.

— Ага, теперь ты начала. Хотя по-своему Роб тоже угрюм и углублен в себя. Но, пожалуй, его фан-клуб несколько переполнен. Так что я предпочитаю держаться на расстоянии.

— Верное решение. Иначе Лайза поджарит твои яйца на пляже.

— После того, как поджарит твои.

— Перестань болтать, Стив, у женщины их не бывает.

— Если поверишь в это — поверишь во все на свете.

Они рассмеялись, как могут смеяться только старые друзья. Они знали силу и слабости друг друга. Как команда они были непобедимы.

— У нас все будет в порядке с этими съемками, Стив?

— Больше чем в порядке. Нам даже не нужна удача.

Он взял стакан с ромом и вылил его себе в глотку, предварительно прополоскав спиртным рот.

— Похоже, что мы празднуем, — сказал он и поднял стакан. — За любовь, шлюха.

— За любовь, подонок, — отозвалась она.

Послышалась заливистая трель.

— Это что за чертовщина? — спросил Стив.

— Мой телефон. Прости, я знаю, что это дурной тон.

Криста вытащила из сумочки сотовый телефон. Посмотрела на часы: полночь.

— Криста, это Мэри. Я не разбудила тебя? Понимаешь, я не могу заснуть и не хочу, чтобы другие спали. Что у тебя там за ужасный шум?

— Неважно, Мэри! Я на телефоне. Я в одном клубе. Что у тебя? Чем ты дышишь?

— Ничем, и в этом вся проблема. Что за ужасное выражение! «Чем ты дышишь!» — вот ужас-то. Как дела с Ки-Уэстом?

Криста губами беззвучно изобразила Стиву, что это Мэри Уитни.

— Замечательно. Мы со Стивом летали на Драй-Тортугас. Он в восторге. Говорит, что это просто мечта!

— Но там ничего нет!

— Именно это ему и нравится.

— Однажды я плавала туда на каком-то скучнейшем рыболовном судне. Довольно красивое место. Есть форт, который построил Джефферсон, насколько я помню. Ты не можешь отключить этот ужасный шум?

— Нет, не могу. Это оркестр, какие-то музыканты с островов.

— Хорошие?

— Кто?

— Музыканты, глупая. Хорошие?

— Да. Лучше, чем те, которые играли у тебя на вечеринке.

— Ну, это еще ни о чем не говорит. А кто с тобой?

— Целая компания. Стив, Лайза, Роб. Фотомодель по имени Мона. И какой-то араб Абдул, у которого есть яхта.

— Это не Абдул бен Азиз?

— Может быть. Маленький и смуглый. С английским акцентом. Весьма приятный.

— Ну, они все такие, только не все приятные. Если это Азиз, то он богат почти как я. Не совсем, конечно. Спроси у него, не его ли отцу девица, исполнявшая танец живота, отстрелила яйца в Осло?

— В Осло?

— Кажется, это было в Осло. Во всяком случае, в каком-то месте, где холодно и редко попадаются девушки, исполняющие танец живота. Я помню, что именно в этом заключалась вся соль истории.

— Я спрошу его. Сейчас он танцует.

— Похоже, что вы там недурно развлекаетесь.

В голосе Мэри прозвучали обвинительные нотки. Криста неожиданно ясно представила себе, что будет дальше.

— На самом деле это отвратительное место. Полагаю, мы выпьем еще по паре рюмок и разъедемся.

— Который сейчас час? — спросила Мэри.

— Двенадцать.

— Пожалуй, я к вам подъеду. Если прикажу шоферу поторопиться, то смогу быть с вами через час с небольшим. Я не могу заснуть.

— Ты убеждена, что стоит это делать? — спросила Криста.

— Убеждаюсь все более с каждой секундой. Вы, надо полагать, пьете ром?

— Да.

— Ладно, считай, что я там. Дай мне полтора часа. Как называется ваша дыра?

Криста все объяснила и отключила телефон.

— Черт побери! — сказала она. — Сюда едет Мэри Уитни.

— Роб и Лайза будут в восторге, — отозвался Стив.

— Теперь придется ждать, пока она приедет, — сказала Криста, — а потом, я полагаю, мы должны будем поддерживать в ней хорошее настроение в течение часа или двух. Мэри не отвергает идею насчет Драй-Тортугас. Это уже большое облегчение.

— С ней все в порядке. Достаточно профессиональна, чтобы нанимать профессионалов и предоставлять им свободу действий. Это только когда кто-то не соответствует, она начинает рвать и метать. Она — язва, но мне она нравится.

— То же самое она говорит о тебе, Стив.

— Рыбак рыбака видит издалека.

Криста рассмеялась, наливая себе в стакан ром. Абдул и Мона вернулись к столику.

Абдул сел, театрально уронив голову на грудь, изображая изнеможение. Мона потянулась за бутылкой «Маунт-Гей».

— Ваш отец бывал в Осло? — спросил Стив со злорадной усмешкой.

Абдул тут же насторожился.

— В Осло? — переспросил он.

— Да, в Осло. Была там одна неприятная история, — уточнил Стив, отбрасывая всякую дипломатию.

— Какое-то недоразумение действительно было, в Хельсинки, — осторожно заметил Абдул, криво улыбнувшись.

— Значит, ваша фамилия Азиз, — заключил Стив, входя в роль грубоватого Шерлока Холмса.

— Мэри Уитни едет сюда из Палм-Бич, хочет присоединиться к нам, — поспешно вмешалась Криста, уводя разговор из чреватого обострением русла.

— Она богата почти как я, — засмеялся Абдул, довольный переменой темы. — Но не совсем.

Появились наконец Роб и Лайза. Все за столом обливались потом. Бутылка «Маунт-Гей» была наполовину пуста. Или, правильнее сказать, наполовину полна?

— Сюда едет Мэри Уитни, — объявил Стив.

— Черт, зачем это? — вырвалось у Лайзы.

— Хочет развлечься, — ответила Криста с принужденным смешком. — Все должны вести себя попристойнее.

— Ну это не проблема. До сих пор все вели себя безупречно, — саркастически заметил Абдул, раздосадованный тем, что в их компании появится еще один мультимиллионер.

— Она, кажется, любит трахаться с молодыми ребятами? — поинтересовалась Мона заплетающимся от выпитого рома языком.

В непрерывном шуме «Айленд-Клаб» вдруг выдалось мгновение тишины. За столиком все уставились на Роба Сэнда.

— Это только сплетни, — сказала Криста.

Лайза жестом собственницы обхватила рукой плечи Роба. Тот смотрел куда-то в пространство.

— Я не собираюсь сидеть в этой дыре всю ночь, ожидая Мэри Уитни, — заявила Лайза.

Криста глубоко вздохнула. Одно дело жонглировать балансовыми отчетами, и совсем другое — жонглировать людьми, особенно людьми капризными, знаменитыми, блистательными. Мэри Уитни — это будущее Кристы в бизнесе. Нравится это или нет, но причудам Мэри следует потакать. Если она за шестьдесят миль едет в какую-то компанию, то этой компании лучше оставаться на месте. Не нужно быть Фрейдом, чтобы определить, кто ее интересует. Роб. Даже если компания не разбежится до приезда Мэри Уитни, все равно остаток ночи обещает быть кошмарным. Где-то здесь, среди бухточек Саут-Бич, эти сильные личности обязательно войдут в конфликт. Нужно быть дирижером высочайшего мастерства, чтобы сохранить гармонию этого оркестра. У Кристы упало сердце. Сумеет ли она?

— Мы вовсе не обязаны оставаться здесь, — с показной беззаботностью проговорила Криста. — Давайте переместимся куда-нибудь. Мэри всегда сможет найти нас по сотовой связи.

— Кто нам сейчас нужен, так это Питер Стайн, — неожиданно изрек Стив.

Роб поднял голову. Лайза наблюдала за ним. Мона прикрыла глаза. Абдул оживился при мысли, что в их компанию вольется свежая кровь. Стив хихикнул.

— Спасибо тебе, Стив, — с укором сказала Криста.

Но даже с ходу отбросив эту идею, она вдруг подумала: «А почему бы и нет?» Криста хотела видеть его как никого другого на этом свете. Она украдкой бросила взгляд на свои часы: половина первого.

Криста встала.

— Извините меня, — сказала она, — я пройдусь в туалет.

Но, уходя, она прихватила с собой сотовый телефон.

Она протиснулась мимо динамиков, стоявших на краю танцевальной площадки, и грудь ее завибрировала от ударов звуковых волн. Женский туалет в «Айленд-Клаб» можно было найти по запаху, идущему от расположенного рядом мужского туалета. Криста зажала нос и побежала по шаткой лестнице в подвальный этаж, по дороге прижавшись к стене, чтобы пропустить пьяного. Мысль о Питере воодушевила ее. Конечно, он не приедет, но она хоть поговорит с ним. Она услышит его сонный голос, и не важно, если он будет недоволен тем, что она разбудила его. И дело вовсе не в словах, которые она ему скажет. Важно другое, гораздо более серьезное. Услышать голос Питера — значит оживить память о нем, и ее лихорадочные дневные мечты обретут плоть. Черт побери, ей будет достаточно даже услышать автоответчик Питера, если у него таковой имеется.

Неожиданно все дела оказались за миллион миль отсюда. Кампания по рекламе парфюмерии Мэри Уитни потеряла всякое значение. Лайза и Стив, Мона и этот араб могут драться между собой сколько влезет. Мэри и все прочие могут рвать друг другу сердца на части из-за бедняги Роба. Кристе это совершенно безразлично. Ее волнует только один-единственный человек. И через несколько секунд она услышит его голос. Криста вошла в кабинку и закрыла дверь. Уселась на крышку унитаза и постаралась не обращать внимания на надписи на стенах. Набрала номер. Рот у нее пересох, и она облизала губы. Что это — игра воображения, или она действительно ощущает вкус его губ? Она услышала звонок.

— Слушаю.

— Питер?

— Криста?

— Что ты делаешь?

— Где ты?

— В ночном клубе в Майами.

В ответ — молчание. Их разделяет много миль. У Кристы упало сердце. Бог мой, это оказалась вовсе не такая уж блестящая идея. Питер Стайн не мальчишка, чтобы по первому зову срываться с места. Да и она уже не в том возрасте. И тем не менее звонит ему среди ночи из туалета в клубе. Взрослые люди так не поступают.

— Я не разбудила тебя?

— Нет, я только подумывал о том, чтобы лечь спать.

Питер засмеялся. В его смехе звучало смущение. И что-то еще.

Кристу захлестнула волна желания, которая смела все сомнения и придала ей храбрости.

— Я хочу лежать с тобой в постели. Я хочу теперь делать это с тобой в постели.

— О Криста! — Голос его дрогнул. — Я скучаю по тебе.

— Хотя прошло всего четыре часа?

— Начал скучать уже через четыре секунды.

Пауза.

— Я тоже по тебе скучаю, — тихо сказала Криста. — Насколько сильно ты скучаешь? — добавила она.

Нервный смешок.

— Не знаю, могу ли я определить меру этого.

— Попробуй.

— Ты опять показываешь мне, что мне не хватает слов. Я люблю тебя, Криста. — Голос его снова дрогнул. — Где именно ты находишься? — Питер снова попытался вернуться на твердую почву.

— Опять этот вопрос «где»? Я в ночном клубе в Саут-Бич. Хочу, чтобы ты был здесь, и тебе не разрешается задавать вопрос «зачем». Помнишь?

Питер рассмеялся, видимо, как-то успокоившись. Это ее взбодрило.

— Я натолкнулась на Лайзу и Роба и еще кучу людей, а сейчас сюда из Палм-Бич едет Мэри. Это будет кошмар, и тут я подумала о тебе и о том, что это может в конце оказаться второй самый лучший вечер в моей жизни.

— Криста, это четыре часа езды на машине.

— Мы можем позавтракать вместе, потом устроить ленч и ужин и заняться тем, чем занимаются до завтрака.

— Я должен работать.

Сердце у нее екнуло. У меня есть жена. У меня есть любовница. Всегда кто-то оказывается на первом месте.

— Ты можешь работать на острове Стар. Я буду оберегать тебя. Я буду отвлекать тебя. Я буду твоим подопытным кроликом.

И тут он спросил:

— Где я могу найти тебя через четыре часа?

Криста ощутила, что на нее накатывает мощная волна возбуждения. Она никак не ожидала этого, но Питер сдался. Она победила.

— Позвони мне, и я укажу тебе дорогу ко мне. — Голос ее звучал хрипло.

— Через четыре часа ты будешь хотеть только спать.

— С тобой. Я хочу тебя, Питер.

— Ты сумасшедшая! Восхитительная, но сумасшедшая!

— Ты приедешь?

— Думаю, да.

Криста подавила рвущийся из груди боевой победный клич.

— Поторопись!

— Так я буду звонить тебе?

— Да, всю дорогу, если тебе захочется.

— Криста?

— Да.

— Это нечто совершенно необычное — то, что случилось. Ты это знаешь. Понимаешь, о чем говорю?

— Ты скажешь мне это, когда увидимся. Покажешь мне.

— Тогда до встречи. Пока.

Пробормотав прощальные слова, она нажала на кнопку окончания разговора. А потом подумала, как, черт побери, она сможет продержаться эти четыре часа — самые долгие четыре часа в ее жизни.

29

Криста поспешила обратно к столику, переполненная ярким — единственным — ощущением. Это случилось вновь, а она думала, что никогда не повторится. Все казалось преувеличенно реальным. В ее сердце вспыхнула любовь, и ее могло хватить на всех. Она любила потных танцоров, толпившихся вокруг нее. Любила «Айленд-Клаб», и Саут-Бич, и свою удивительную жизнь. Сейчас она снова окажется среди своих дорогих друзей: Стива, и прекрасной Лайзы, и дорогого, милого Роба, который воспылал к ней юношеской страстью. Ее любви хватало даже на этого араба, у которого кастрировали отца, и на Мону, ее новую фотомодель. Певец, прикрыв глаза и покачиваясь в такт музыке, пел именно о ее чувствах: «Не беспокойся ни о чем, потому что все будет в порядке».

— Это точно, — пробормотала Криста, пробираясь к столику.

Их компания увеличилась. Двое молодых людей придвинули к ним свои стулья. Криста видела их со спины.

— Привет, дорогая, — приветствовал ее Стив. — Мы обнаружили этих двух божественных друзей Лайзы, которые разъезжали по городу. Не забавно ли это? Ты только посмотри на этого парня. Ну разве такие бывают на самом деле?

Криста посмотрела. Парень был и впрямь очень привлекателен. Латиноамериканец, явно из хорошей семьи, надменный молодой красавец, уже изрядно выпивший. Второй был точно такой же, только чуть поплоше. Оба они не слушали, что говорил Стив. Они прилипли к Лайзе, как ракеты, сопровождающие реактивный истребитель. Лайза наслаждалась этим дополнительным вниманием, но она использовала этих парней, чтобы взвинтить Роба. Криста это ясно видела. Каждый раз, когда Лайза заставляла их смеяться и тянуться к ней, она проверяла, как на это реагирует Роб. Но Роб, как и подобает настоящему молодому джентльмену, встал, когда Криста подошла к столику. На какую-то секунду ослепительная улыбка исчезла с лица Лайзы, потом она снова заулыбалась. «Не беспокойся ни о чем», — пел певец, но Криста неожиданно для себя засомневалась, все ли будет хорошо.

— Это Хосе, — сказал Стив, ткнув пальцем в сторону молодого красавца и возводя глаза к потолку в театральном восхищении его внешностью.

— Хосе дель Порталь де Арагон, — высокомерно изрек Хосе. И тут он увидел Кристу. Он вскочил на ноги, тут же потеряв всю свою надменность. Он знал, кто она.

Криста безразлично протянула ему руку. Ее прекрасное настроение все еще оставалось при ней.

— Почему мне знакомо ваше имя? — любезно осведомилась она.

— Вероятно, вы знаете моего отца, — напыщенно ответил Хосе. Он изо всех сил старался выглядеть взрослым, хотя на лбу у него выступили капельки пота от выпивки, а его автоматическое предположение, что все должны знать его отца, тут же выдавало в нем профессионального сынка именитых родителей.

— Тебе знакомо его имя, потому что это его моторка взорвала моих родителей, — сказала Лайза.

На эти слова нечего было ответить. Приятель Хосе захихикал, а сам Хосе побледнел. Все молчали, даже Мона притихла. Все пытались припомнить подробности того инцидента.

— Как это ужасно! — произнес наконец Абдул.

— Мои родители согласились бы с вами, — сказала Лайза, как всегда начеку. Она вздернула подбородок, лицо стало мрачным. Какая-то часть ее сознания съеживалась при этом воспоминании, но это была слабая часть, о существовании которой никто не должен знать, иначе они используют это против Лайзы.

— В этом нет ничего смешного, Лайза, — заметил Роб.

— А я и не говорила, что это смешно, — заявила Лайза. — Это была очень дорогая яхта.

— Ого! — вырвалось у Моны.

— Лайза! — воскликнул Хосе.

В его глазах была рабская покорность. Лайза загипнотизировала его. В этом не было сомнения. Что бы ни случилось тогда в заливе, этот парень не был главным действующим лицом, им манипулировали. Криста осознала это с абсолютной уверенностью.

— Папочка ведь купит тебе новую яхту, Хосе? — спросила Лайза.

Он не ответил, глядя в пол.

— Какого типа была моторка? — спросил Абдул, не в силах преодолеть искушение перевести все в деньги.

— «Сигарета». Сорок восемь футов длиной. Сделана на заказ.

— О, — отозвался Абдул. — Это маленькая лодка.

— Для маленького милого мальчика, — проговорила Лайза, смягчая оскорбление сияющей улыбкой и коснувшись рукой колена Арагона.

Он посмотрел на нее так, словно она только что призналась ему в вечной любви. Всем своим видом он пытался передать ей свои чувства; потом взглянул на Роба Сэнда, и в его больших карих глазах сверкнула ненависть.

— Что вы пьете, ребята? — спросил Стив. Они принесли с собой за стол свои бокалы.

— Ром и коку, — ответил приятель Хосе.

— Свободная Куба, — шутливо заметил Роб.

— Что ты сказал? — спросил Хосе.

Роб был явно удивлен резкостью тона Хосе. Он, собственно, ничего такого не сказал. Может, что-нибудь не так понял насчет Кубы? Он так не думал.

— Свободная Куба, — повторил Роб.

— Возьми свои слова обратно! — выпалил Хосе.

Он выпятил подбородок и расправил грудь, его пылающие гневом глаза буравили Роба.

— Что я должен брать назад? — спросил, смеясь, Роб, разводя руками и оглядываясь в недоумении по сторонам.

— Ты оскорбил честь моей страны, — объявил, вставая, Хосе. — Куба — не свободная страна. Куба — в цепях. Из-за того, что ее предала Америка и такие дураки, как ты, мои соотечественники стали рабами.

— Ничего себе! — сказал Стив, широко улыбаясь.

— Правильно, братец, так их! — врезалась в разговор Мона.

Она понятия не имела, о чем идет речь, но обожала ввязываться в свары, и всегда на стороне ущемленных, несмотря на свою нейлоновую душу и заработок в полмиллиона долларов в год.

— Роб никого не оскорблял, — резко сказала Криста. — И, кроме того, вы сидите на моем стуле. Не будете ли вы так добры освободить его?

Поскольку Хосе и так уже стоял, Криста оттерла его локтем и уселась на свое место.

Хосе продолжал хмуриться в надежде, что выглядит угрожающе. Его гнев был направлен только на Роба. На Кубу Хосе было абсолютно наплевать.

— Не могу понять, что происходит, — заметил Абдул и потянулся к своему стакану с выпивкой. Интуиция подсказывала ему, что это заведение окажется третьим, которое им придется покидать в большой спешке. Прирожденный плейбой, он вообще-то обожал подобное времяпрепровождение, но ему начинало казаться, что на этот раз он откусил больше, чем в состоянии прожевать, связавшись с Лайзой Родригес и ее прыткими друзьями.

— Он хочет сыграть кубинскую карту, — пояснила Лайза. — Ну, знаешь, залив Свиней, борьба и тому подобная чепуха. А на самом деле он ревнует к Робу, потому что понял, что мы с Робом вместе.

— Это неправда! — вскричал Хосе, став на секунду просто мальчишкой.

— И этот тоже, — пробормотал Стив.

— Мы не вместе, Лайза, — сказал Роб. Он совершил ошибку, взглянув в этот момент на Кристу.

— Ах мы не вместе? — угрожающе произнесла Лайза.

Она тоже смотрела на Кристу. Ничего хорошего ее взгляд не обещал.

— Возьми свои слова обратно! — кричал Хосе Робу.

— Убирайся отсюда! — с раздражением ответил Роб.

— Оставьте нас, Хосе, — сказала Криста.

— Он сказал, чтобы ты убирался, — подлила масла в огонь Лайза. — Почему бы тебе не послушаться его?

Приятель Хосе потянул его за рукав.

— Пойдем отсюда, — сказал он.

Хосе стряхнул его руку.

— Ты хочешь, чтобы я ушел, Лайза? — спросил Хосе.

Его чуть покачивало. В его голосе была мольба.

Лайза откинулась на спинку стула, улыбнулась и пожала плечами.

— Мужчина должен делать то, что должен делать мужчина, — ответила она.

Вот это должно было подействовать. Так и случилось. Хосе хотел на этом свете только одного: быть мужчиной. И вот теперь она предлагала ему либо доказать, что он мужчина, либо признать свое поражение.

Он рванулся к Робу, схватил его за плечи и тряхнул изо всех сил. Роба отбросило назад, его стул зашатался. Роб хотел схватиться за край стола, чтобы удержать равновесие. Но сумел дотянуться только до скатерти и, зажав ее в руке, падая, потянул за собой. Бутылка с остатками рома и шесть бокалов посыпались на пол. Один из бокалов попал Робу в губу и рассек ее. Роб барахтался на полу, пытаясь подняться, из его губы текла кровь.

Лайза, которая спровоцировала этот инцидент, была первой, кто попытался его погасить. Хосе, выступавший всего лишь ее орудием, был вторым.

Лайза склонилась над осколками стекла и схватила ошеломленного Роба в свои объятия.

— Ах ты, подонок! — взвизгнула она в лицо Хосе, который опустился рядом с ней на колени.

— Прости, прости меня, пожалуйста, — лепетал тот.

Он готов был расплакаться. Жизнь его рушилась. Нападение на соперника окончилось бесславно.

Лайза прижала палец к губе Роба, но это не помогло остановить кровь.

— Ты — маленький негодяй! — крикнула она Хосе.

— Может быть, вызвать врача? — спросил Абдул.

Все в «Айленд-Клаб» были заняты своими делами. Люди за соседними столиками уже перестали глазеть в их сторону.

— Дайте мне встать, — сказал Роб.

Криста и Стив переглянулись. Оба быстро разобрались, что к чему. Ничего серьезного не произошло, и это было ясно. Всего лишь царапина, и губы быстро заживают. Роб практически не пострадал. Что называется, хоть плачь, хоть смейся. Но Лайза Родригес — поистине смертельное оружие. А Мона — по меньшей мере тупой инструмент. Эти две девицы сеют смуту везде, где бы ни появились.

— Пойдем, Хосе, — сказал Стив, — тебе надо выбираться отсюда.

Он встал и повел потрясенного Хосе прочь от стола. Приятель держал Хосе за другую руку.

— Простите, простите меня, — тянул свое Хосе, оглядываясь через плечо.

— Возвращайся на свою Кубу! — фыркнула Лайза.

Хосе начал всхлипывать. Стив увел плачущего юношу к дальнему концу бара и заказал ему выпивку.

— Ничего страшного не случилось, — по-доброму сказал он. — Но ты лучше держись подальше от Лайзы, понял?

Хосе мрачно кивнул. Стив облегченно