КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Огненный скит (fb2)


Настройки текста:



Сочинения

Том 1

Роман ОГНЕННЫЙ СКИТ

Пролог. ВАРЯЖСКОЕ ЗОЛОТО

Мечи их скрестились. Лязгнула сталь. Меч Асвида скользнул по мечу руса и упёрся в широкий крыж, предохраняющий руку от ударов. Он увидел глаза руса. В них горел огонь ярости и упорства. Рус оттолкнул Асвида ногой, ударив в колено, и занёс своё оружие над его головой. Викинг отклонился от звенящей стали, прикрывшись щитом.

«Славный рубака, — подумал Асвид, отступая к воде. — Мне бы таких с десяток в команду и можно идти на любые подвиги».

Не полагал он, что местные жители окажут его отряду такое сопротивление. А этот рус просто взбесившийся какой-то. Машет мечом без устали, как ветряная мельница.

Его люди были уже на корабле. Асвид вскочил на сходни и продолжал отбиваться от наседавшего противника. Тот был упрям и решителен. Доски гнулись под тяжестью сражавшихся.

Викинг был высок и силён. Длинные светлые волосы трепал ветер. На груди поблёскивала лёгкая кольчуга. Сколько таких единоборств пришлось ему выдержать в течение жизни — не сосчитать. Никогда ещё вражеский меч не побеждал его. Но такого напористого и могучего противника он встречал впервые.

Рус был без брони. Ростом пониже Асвида, он превосходил его размером плеч и торса. Его рука уверенно держала тяжелый меч, который, блистая, словно молния, с шумом рассекал воздух. Если бы не умение викинга прикрываться щитом, удары этого воина-кувалды давно бы достигли цели. На нём была белая просторная полотняная рубаха, спускавшаяся чуть ниже колен, на ногах — белые сапоги из тонкой кожи, с высокими голенищами, под коленом подхваченные узким ремешком.

Его подбадривали соплеменники, собравшиеся на берегу, потрясая копьями и ударяя обнажёнными мечами о щиты. Викинг отметил, что этот народ соблюдает негласные заповеди поединков: двое дерутся — третий в стороне. Его команда также не вмешивалась в исход боя, молча наблюдая с борта судна, чем закончится это сражение.

Как только Асвид очутился на палубе своего корабля, сходни — три сбитые поперечинами доски — скинули в море. Вёсла дружно опустились на воду, и судно отошло от берега. На суше раздались оглушающие крики. Люди размахивали мечами, боевыми топорами, короткими копьями, гарпунами, которыми забивали тюленей — это была радость, что пришельцы с позором удалились, и досада, что русы не смогли захватить корабль. Они спешно спускали на воду небольшие лодки, видимо, решаясь броситься в погоню.

Если бы они только знали, какую лёгкую добычу представляла варяжская посудина. При подходе к родным берегам дракар Асвида попал в жесточайший шторм. Его отнесло на восток. В довершение всех несчастий в тумане наскочили на подводные камни, и корабль в носовой части получил пробоину. Подвели пластырь из кожаных мешков, прижав их обрубками весёл в распор. Вода стала поступать медленнее, но судно было обречено без починки на верную гибель. Надо было пристать к берегу и основательно подлатать корабль, чтобы можно было без риска для жизни продолжать обратный путь в фиорды, пополнить оскудевший запас питьевой воды и продовольствия.

Когда погода улучшилась, и волнение прекратилось, викинги, идя вдоль кромки берега, завидели небольшое селение, и Асвид решил пристать, полагая, что здесь они починят судно и поживятся лёгкой добычей. Но просчитался. Как только первые воины вышли на берег, раздались крики: «Мурманы, мурманы!» и на них обрушился град стрел, а потом набросились внезапно появившиеся люди, количество которых во многом превышало отряд викингов. Его воины, потерявшие лучших товарищей в южных морях, измотанные недельной бурей, не оказали достойного сопротивления, и даже появление предводителя не воодушевило их. А когда Асвид, теснимый громадным русом, спешно отступал на корабль, и вовсе пали духом…

Дракар, развернувшись, медленно уходил в открытое море, вспенивая форштевнем воду. А на берегу продолжалось движение: лодки одна за другой спускались на воду, в них садились воины, рассерженные не на шутку иноземными пришельцами и готовые поквитаться за вероломное вторжение.

Асвид стоял на корме и молча взирал на удаляющийся берег.

— Они не рискнут на своих утлых лодьях выйти в открытое море, — предположил подошедший к нему Арне Сюстрём, помощник и друг викинга.

— Русы с такой яростью набросились на нас на суше, — ответил Асвид, — что, поручусь всеми богами, нападут и на море.

— Борта у нас высокие…

Асвид прервал помощника:

— С каждой минутой они становятся ниже и ниже.

Арне не стал продолжать разговор, глядя, как и Асвид, на тёмные пятнышки лодок, преследующих корабль.

А было отчего задуматься и Асвиду, и Арне, и всей команде. Дракар незаметно, всё больше и больше погружался в пучину. Ход его замедлился. Черпальщики не справлялись с прибывающей час от часу забортной водой.

— Надо срочно приставать к берегу, — сказал Торн, ведавший шкиперскими делами. — Иначе мы потонем. Течь усиливается. Пристанем к берегу, укрепим шпангоуты и поменяем несколько досок.

— Легко сказать — пристанем, — ответил начавший раздражаться Асвид. — За нами гонятся по пятам эти русы. Дракар потерял маневренность, команда ослаблена, русы злы, как тысяча чертей. Где мы найдём тихое место?

— Что же русы по всей этой земле?

— Не знаю. Может, и по всей. Надо дождаться сумерек, и будем принимать решение.

Асвид посмотрел на небо. Оно затягивалось тёмной мглой. Море приобретало свинцово-серую мрачную окраску.

— Если будет опять шторм, — сказал Арне, — он разметает эти щепки по сторонам. — Он указал на судёнышки русов.

— Если будет шторм, мы сами пойдём ко дну, — возразил Асвид.

Он говорил правду. Залитое водой судно окончательно потеряет управление и тогда любая маломальская волна захлестнёт его. Единственная возможность спасти корабль — дождаться темноты, пристать на безлюдном берегу и залатать пробоину. Может, Торн и прав — не везде же эти русы живут.

— Держись мористее, — приказал Асвид рулевому, надеясь в душе, что далеко в море русы не пойдут на своих лёгких лодках и добавил: — Но не теряй берега из виду.

Поставили парус. Он наполнился свежим ветром, и корабль ускорил ход.

— Впереди остров, — раздался голос вахтенного с носа корабля.

Асвид обернулся. Как раз по линии хода судна из воды поднимался небольшой клочок суши, поросший лесом.

— Оставить остров по правому борту, — распорядился Асвид, — и продолжать движение прежним курсом. Торн, — обратился он к шкиперу, — сделать замеры глубины. Опять бы не напороться на подводные камни…

Неприятельские судёнышки отстали, но надолго ли? Дракар, набравший в брюхо столько воды, потерявший ход, становится хорошей мишенью для этих вездесущих русов.

Наступали сумерки. Мелькнуло пятно солнца в разрыве плотных облаков и померкло. Море темнело. Волны с шумом обмывали потрёпанные борта дракара.

— Вижу ещё остров! — прозвучал голос вперёдсмотрящего. — Прямо по курсу.

Асвид прошёл на нос. В серых сумерках впереди можно было различить холмистую возвышенность, покрытую хвойным лесом.

— Убрать парус! — распорядился Асвид. — Малым ходом к острову! Будем приставать к земле, — сказал он Торну и Арне. — Другого решения нет.

Лодок русов не было видно. Всего вероятней, предположил Асвид, потеряв возможность догнать дракар, они повернули к берегу. Это его радовало.

С большими предосторожностями — как бы ни сесть на мель — пристали к острову с сильно изрезанной береговой полосой. Казалось, он был безлюден. Во всяком случае, посланные лазутчики так и донесли.

Асвид приказал всем сойти на берег, кроме команды, которая в свете тусклых жирников пыталась латать пробоину.

— Костров до утра не разводить! — скомандовал Асвид. — Может, русы и потеряли нас, — сказал он Арне, — но предосторожность не помешает. Дождёмся восхода солнца. С рассветом вытащим дракар на берег и займёмся починкой.

Ночь была холодна. Асвид почти не спал, ворочаясь на стылой земле под подбитым мехом плащом. Скитаясь почти три года вдали от родных фиордов, побывав во многих землях, команда сколотила грабежами и нападениями на города и селения, весьма весомый в прямом и переносном смыслах капитал: в медном сундуке с большими замками хранилась общая казна — драгоценности из камня и золота, монеты ромейские, фряжские, кельтские и других народов Запада и Востока. И вот уже на подходе к родным берегам, когда каждый предвкушал встречу с родственниками, объятия и возгласы удивления от их богатства, завистливые взгляды, буря отбросила их в сторону чужую, к незнакомому народу. Впрочем, они слышали о русах, большом народе, живущим от Понт Эвксинского, нарекаемого также Русским морем, до морей северных. Да и не только слышали, но и видели их в Константинополе в гвардии императора. Это были воины, коими может похвастаться не каждое королевство. И в сагах часто упоминалась Гардарик — страна городов, тоже русская. Велико и могуче племя, раз живёт на больших просторах от тёплых до студёных морей…

На рассвете Асвид поднялся на холм. И что же предстало перед его глазами: бухта была запружена русскими лодками! Их было очень много. «Нашли-таки вездесущие русы», — подумал он. Заметил также, что узкая горловина бухты, в которой стоял дракар, была перегорожена рыболовецкими сетями. Это особенно не понравилось Асвиду, и он собрал совет.

После совета шестеро рослых викингов выгрузили с корабля большой сундук. Его еле несли четыре воина. Асвид проследовал за ними на мыс и указал на землю:

— Здесь!

Воины стали копать заболоченную землю.

Асвид, уже не боясь, что выдаст своё местоположение, распорядился развести костёр. Когда огонь разгорелся, он приказал разожжёнными факелами со всех сторон обнести сундук, чтобы очистить от скверны, а сам, воздев руки к небу, произнёс заклятие:

— О великий Один! О бог всемогущий! Заклинаю тебя, наложи проклятие на сундук сей, если он попадёт в руки чужеземцу! Пусть не будет рад, кто откроет его. Пусть кары небесные падут на его голову!

Затем, склонившись над сундуком, стал что-то неразборчиво шептать.

Когда воины выкопали яму, Асвид взмахнул рукой:

— Опускайте!

Пока закапывали достояние команды, Асвид определял местонахождение сундука, запомнив скалы и деревья, вымерил расстояние от берега до ямы.

На свеженасыпанную землю накатили огромный валун и вернулись на корабль.

Асвид принял решение — прорвать строй судёнышек русов. Будут живы — вернутся за сундуком. Погибнут — он не достанется никому.

Часть первая ТАЙНА СТАРЦА КИРИЛЛА

Глава первая В ловушке

Изот проснулся от сильного гула. Казалось, мощный ураган обрушился на скит и рвал, и крушил всё вокруг себя. Келья, в которой горела только лампадка перед образом Спасителя, потемневшим от времени и копоти возжигаемых свечей, была освещена неестественно багровым светом, мечущимся по тёсаным бревенчатым стенам.

Как был в исподнем, Изот вскочил с лавки, на которой спал, и бросился к небольшому оконцу, выходившему на площадь. Отсветы рдяного пламени ударили в лицо, озарили окладистую бороду, широкий лоб, волосы, расчёсанные на прямой пробор, глаза, в которых отразились растерянность и беспомощность.

«Пожар!» — пронеслось в мозгу Изота, и сердце забилось неровно и учащённо.

Скит стоял неправильным шестиугольником. Стены келий и соединявших их между собой крытых холодных переходов, или сеней, образовывали замкнутую жилую линию. Теперь эти постройки были охвачены пламенем. Горели балясины крылец, пламя лизало стены, стелилось тугим напором по тесовым крышам. Во дворах, где содержалась общинная живность, блеяли овцы, ржали лошади, мычали коровы. Озверевшие псы выли, лаяли, хрипели, старались разорвать цепи, на которые были посажены. Свечами полыхали вековые ели, росшие на территории скита.

На площади он не увидел ни единой живой души. Хоть бы чья-либо тень мелькнула во дворе. Только треск, гул, космы дыма и обжигающий пламень! Создавалось впечатление, что скит вымер. Но это было не так. Сквозь шум разбушевавшейся стихии Изоту чудилось, что он слышит крик, даже не крик, а крики. Нельзя было разобрать, что кричали: то ли звали на помощь, то ли молились, то ли проклинали кого — всё сливалось в один многоголосый жуткий вой. Так могли кричать только обезумевшие от страха люди в минуты смертельной опасности.

Оцепенение охватило Изота. Несколько мгновений он стоял, оторвавшись от окна, скованный ужасом, не в силах побороть парализовавшего его страха. Когда оторопь прошла, он подбежал к двери, ведшей на галерею, обрамлявшую кельи с внутренней стороны, хотел открыть, но она не поддалась его усилиям. Сколько он не толкал её, она не открывалась, тяжёлая, сколоченная из широких смолистых досок. «Заперт!» — острым ножом полоснуло сердце отчаяние.

Скитник схватил широкую лавку, на которой спал, и что было мочи, стал ею, как тараном, бить в дверь, стараясь сорвать с петель. Но доски только содрогались от ударов. Убедившись, что этим он ничего не добьётся, отбросил лавку в сторону и заметался по келье, не зная, что предпринять, чтобы выбраться из огненной западни.

Почему-то на ум пришла лихая пора времен протопопа Аввакума, когда десятки людей, защитников старой веры, по приказу патриарха Никона, ссылались в остроги, заточались в ямы, а наиболее непокорные заживо сжигались в срубе. Какую же веру они имели, чтобы вынести эту смертную казнь через заживосожжение?! Вот огонь подступает, неся смерть, а он, Изот, стремится спасти живот свой.

— Господи, — прошептал он, — за что же кару посылаешь? В чём мы грешны? За что эта погибель?

А огонь наступал горячей лавиной, пожирая попадавшееся на пути, руша кровли и стены. Замолкли и собаки, и коровы, и ни один человек не подавал голоса, только нарастал гул разбушевавшегося огня. Кроваво-багровый свет заполнил помещение и всё набухал, готовый испепелить и келью, и Изота. Над потолком трещало и гудело, из рассохшихся щелей тёк дым, смрадный и едкий.

«А как же старец Кирилл? — подумалось Изоту в эту минуту. — Он же немощен и болен… Что с ним? Кто поможет ему?»

Девяностодвухлетний старец Кирилл обитал в отдельной келье, к которой также вёл крытый переход. Постами и молитвами готовил себя к уходу в мир иной. Отошедший от дел скита, он не потерял уважения в общине. Слово его всегда воспринималось с большим послушанием и почтением, к его советам прибегали в горестные минуты, его назидания и поучения старались выполнять, проявляя этим нескрываемую любовь к старцу. Он ещё помнил те годы, когда община жила в мире и дружбе, не было стяжательства и откровенного зла, лихоимства, поругания дедовских заповедей, когда все жили вместе, творя общие дела, получая общую заботу и равное отношение к себе. Теперь под наплывом мирской жизни, усугубился отток молодежи из скита за корыстным рублём.

Для Изота Кирилл значил больше, чем для остальных обитателей скита. Когда-то старец теплом души своей пригрел мальчишку-сироту, заботился о нём, хотя в скиту не бросали на произвол судьбы осиротевших детей, но сердцем чувствовал Изот, что Кирилл благоволит к нему больше, нежели к остальным детям, а потом и вообще взял на своё воспитание и содержание. Сам он никогда не имел семьи и всю нерастраченную любовь выплеснул на Изота. Мальчишка тоже привязался к наставнику и другу и эту привязанность сохранил на всю жизнь. Поэтому хуже огня жгла сердце мысль, что старец погиб в своей келье и не смог Изот ему закрыть глаза, отправляя в последний путь.

Изот бросился в переход, откуда можно было пройти к старцу, но отпрянул: потолочные балки были обрушены, их чёрные бока объял пламень — выход был закрыт огнём. А в его келье загорелся подоконник, полыхали ставни, языки пламени облизывали косяки, подбираясь к матице, помещение наполнялось густым дымом, от которого становилось трудно дышать, першило в горле, слезились глаза.

Сорвав со стены висевший на гвозде кафтан, сунув ноги в сапоги, Изот выскочил в сени и открыл дверь в чулан, из которого ходил в погреба и амбары. И здесь с двух сторон бушевал огонь, обугливая карнизы и подстропильные брёвна. Как порох горел иссохший от времени мох в пазах, коробились тесовые ставни — всё трещало, гудело, и огненный вал накатывался, как волна, с рёвом и шумом.

Изот тронул карман кафтана — в нём ли ключи от клетей, каморок, погребов и подвалов? Ключи слабо звякнули. Слава Богу, хоть ключи на месте!

Изоту полсотни лет. Чёрная с проседью борода, белое лицо, крепкие плечи, шея, руки. В молодости по силе не было ему равных в скиту. Один таскал брёвна по настилу на строящиеся кельи, одной рукой вбрасывал на плечи четырехпудовые мешки с зерном, а застрявшую телегу из глубокой колеи выталкивал лёгким усилием. Своим усердием, молитвами, послушанием и тщанием, с которым относился к любому делу, кое ему поручалось, снискал уважение в среде скитников и был поставлен келарем — старшим по хозяйственному чину. Он распоряжался общим имуществом и всеми запасами продовольствия. Но в скиту звали его не иначе как ключником.

Он перекрестился, прошептал: «Господи, помилуй! Спаси и сохрани чада своя от смерти!» Натянул кафтан поглубже на голову, чтобы уберечься от огня и дыма, и вошёл в чулан. Это был единственный путь спасения: через объятые пламенем брёвна вниз, в подземелье.

Жар обступил его. Сквозь рассохшиеся и прогоревшие брёвна на потолке сыпались искры и падали капли расплавленной смолы. Наощупь нашёл и толкнул дверцу, ведшую в погреба, и очутился в узком подземном тамбуре. Здесь было темно, и не ощущался испепеляющий жар огня.

Изот сбросил задымившийся кафтан на пол, затоптал языки горевшей смолы, протёр слезившиеся от дыма глаза. Здесь у него в углу в небольшой нише были сложены свечи. Пошарив рукой, достал несколько штук, сунул за пазуху, нашёл кресало, кремень, коробочку с трутом. Высек огонь, зажёг свечу. Узкий тамбур, скреплённый с боков дубовыми стойками, скудно осветился. Но света было достаточно, чтобы видеть под ногами. Стал спускаться по широким ступенькам, выложенным небольшими круглыми окатышами. Отодвинул засов ещё одной двери и очутился в низком помещении.

Это был один из погребов. У стен стояли кадки и бочки с запасами, что приготовили себе скитники на зиму. Под потолком висели пучки чеснока, лука, разных кореньев, позволяющих отогнать немоготу и хворь в свирепую зимнюю стужу.

В дальнем углу узкая незаметная дверца вела в следующий подземный переход — небольшую штольню с овальным потолком. Его поддерживали крепи — столбы и перекладины, вытесанные из дуба. Наклонный пол уводил вглубь земли. Он был засыпан мелкой речной галькой, хрустевшей под ногами. Здесь было тихо и нельзя было подумать, что наверху бушует пожар.

— Ах, отче, отче, — шептал Изот, пробираясь по штольне. — Скит мы не уберегли, и тебя…

Он представил больного, с трудом передвигающегося старца в охваченной огнём келье. Может, он звал на помощь, но никто не отозвался и не пришёл? Почему Изот не видел на площади ни одного из обитателей скита? Он слышал только стенания и плач. И страшная мысль пришла в голову — люди не могли выйти, потому что двери их келий, как и Изотова, были заперты снаружи. Он даже оступился, насколько эта мысль ошарашила его.

Придя в себя и успокоившись, ключник двинулся дальше, освещая путь слабо горевшей свечой.

Он вышел в квадратное помещение, также обнесённое со всех сторон дубовыми сваями, позеленевшими и оскользнувшими от сырости. Оно было выкопано на глубину в три царских сажени. В него сходились три подземных перехода. По одному пришёл Изот, второй выходил к церковке, где творили общую молитву, третий был прокопан на старое кладбище, заросшее лесом.

Идти к церкви было безрассудно. Она стояла посередине скита на площади и, наверное, уже сгорела. А раз сгорела, там наружу не выбраться. Оставался туннель, ведущий на кладбище. По нему и собрался идти ключник.

Он вошёл в узкий коридор, шириной чуть более двух локтей. Саженей через двадцать коридор должен был разветвляться. Один путь вёл к погосту, другой в полукруглое, обложенное со всех сторон плоскими валунами помещение, образующее тупик. Это была ризница, или, как её называли скитники, хранительница. Там были лари и большой сундук, в котором хранились вещи и предметы, не нужные для повседневного обихода: оклады икон, рукописные книги, церковная утварь.

Подойдя к разветвлению, он заметил, что дверь, закрывающая вход в коридор к хранительнице, распахнута. Это насторожило Изота. Он остановился, соображая, что это могло означать. Он наведывался сюда дня два назад, чтобы взять старую книгу для Кирилла и, помнится, не забыл закрыть за собою дверь. Кто мог её открыть? Может, кто-то из скитников спасся от огня и пробрался сюда? Но почему они не пошли к выходу на погост, а пошли в тупик, откуда была дорога только в обратном направлении? Сомнения закрались в сердце Изота.

Он задул свечу и наощупь стал пробираться по низкому лазу вглубь подземелья. Почти каждонедельно проходя по нему в хранительницу, он наизусть запомнил весь путь с многочисленными отростками, ведущими в тупики, к тайным колодцам и другим ухищрениям в толще земли, чтобы запутать, а то и лишить жизни посмевшего посягнуть на хранительницу. Зачем это было сделано, Изот не знал. Так повелось исстари. Это был единственный коридор, снабжённый замысловатыми западнями.

Ощупывая руками стены, где были сделаны затеси, выемки, бугры, кресты, минуя потайные колодцы, для чего приходилось приставлять ступню к ступне, чтобы вымеривать расстояние до гиблого места, Изот заметил, что настил над одним из колодцев нарушен. Что бы это значило? Может, кого-то не миновала смертная участь? Изот остановился, нагнулся над колодцем и прислушался. Но из глубины отвесных стен шестисаженного отверстия не доносилось никаких звуков, лишь изредка слышалось падение капель.

Перешагнув через яму, он направился дальше, ощущая непонятное беспокойство. Не пройдя и шести шагов, остановился как вкопаный. Впереди мелькнул неяркий свет. Изот насторожился, весь превратившись в слух и думая, что ему предпринять дальше. Сердце учащенно билось. Ему казалось, что эти удары отдаются в стенах штольни отчетливым эхом. Затаив дыхание, крадучись, он двинулся вперед, стараясь не производить ни малейшего шума.

Глава вторая Грабители

Чем ближе он подходил к хранительнице, тем ярче становился свет. Изот приблизился к входу в тайное место скитников и замер, прижавшись спиной к стене штольни. Он увидел двух мужчин с зажжёнными смоляными факелами, склонившихся над большим с овальной крышкой, окованным медными пластинами, сундуком. Их тени исковерканными пятнами колыхались по стене и потолку. Свет факелов был мутен и смраден, но достаточен для того, чтобы можно было разглядеть грабителей. А что это грабители, Изот не сомневался.

Когда один из них обернулся, знакомое показалось Изоту в его облике. Вглядевшись, ключник узнал его — это был скитник Филипп, по прозвищу Косой. Второй был незнаком. Лицо безбородое, бритое, одежда городского покроя, баранья шапка на голове. За поясом торчал длинный нож. Этот был нездешний.

Грабители Изота не видели и не слышали, занятые своим делом, и тихо переговаривались. Слова глухо отдавались в подземелье.

— Ну вот, — говорил Филипп, — что я вам врал, что видел этот сундук. Вот он, родной, на месте. — И он похлопал рукой по крышке сундука, словно трепал любимую лошадь.

— На месте-то он на месте, — отвечал ему городской, присаживаясь на колени и трогая замки. — Здесь два замка. Надо ещё открыть их. Может, в нем совсем и не деньги, а какая-нибудь ненужная рухлядь. А может, не надо открывать, барин не велевал?..

— Сам ты рухлядь, — грубо ответил, обидевшись на слова напарника, Филипп. — Стали бы они эту рухлядь, о которой ты говоришь, так глубоко прятать. А что барин не велел, это его дело. Мы сами с усами… Доставай нож, поддень крышку, а я замок сверну.

— Там и золото есть? — с надеждой в голосе спросил городской.

— Конечно, есть. Что они дураки здесь бумажные деньги прятать. А потом, сам посуди, стали бы нас посылать за барахлом. Барин, он всё выведал, прежде чем нас сюда направить. Уж от кого-то он узнал! Он всё меня расспрашивал, а знаю ли я, есть ли в скиту ризница. Есть, отвечаю, хранительницей зовут. А есть ли там сундук? Не видал, отвечаю, но знаю, что есть, но туда доступ только один человек имеет, наш келарь.

— А ты всю жизнь здесь прожил и не знал, что такое богатство у тебя под боком?

— Откуда узнаешь. Люди наши не болтливы, знай себе работают. Знали те, кто выше, но не сказывали. А другим сюда ходу не было. Это я в младенчестве… — Филипп ухмыльнулся, — за провинности накажут, а я убегу сюда, спрячусь, хоть и ругали, чтоб не ходили в подземелья. Но я лазейку сюда потайную нашёл, никто и не знал, что я здесь прячусь…

— Сколько же тогда в этом сундуке золотища? — задыхающимся от волнения голосом проронил городской, берясь за ручку и пытаясь приподнять его. — И это всё придётся отдать?!

— Как бы не так! — захохотал Филипп. — Барин хитрый, и мы тоже не простофили. Зачем мы будем отдавать всё. Хозяин не знает, сколько здесь добра. Можно и себе прихватить…

— А ты парень не промах, — одобрительно рассмеялся напарник. — Только, чур, добычу пополам!

— Конечно, пополам, — согласился Филипп. — Хорошо, что твой приятель в колодец провалился, кости себе поломал, а то бы пришлось делить на три части…

— И то верно, — протянул городской, вздохнув. — Не было бы счастья, да несчастье помогло. Правда, жалко Чугунка…

У Изота забилось сердце, когда он подумал, что грабители разворуют хранительницу. Денег в ней нет, но того, что имеется, достаточно, чтобы обеспечить довольную жизнь двум таким забулдыгам, как эти. Что он мог сделать один с голыми руками против двоих, вооружённых ножами, грабителей? Филипп был мужиком озорным. Не один раз его пытались урезонить и от злого языка и от безудержной руки, да, видно, наставления и беседы впрок не пошли. Все жалели его, сиротинушку, рано лишившегося отца, авось, образумится, перемелется. Вот и образумился, перемололся — добрался до общинных денег. Да не один, а дружков из города привёл.

— Как мы это уволокём? — спросил напарник Филиппа.

— Как, как? Тем же путем, каким сюда шли.

Городской на некоторое время задумался.

— Там же узкий лаз, под церковью-то. Мы ж почти ползком ползли… Как там сундук пролезет?

— Зачем ему пролезать, дурья ты голова! Неужто мы сундук потащим? Мешки-то на что у меня? Пересыплем в них из сундука и вытащим.

— Это ты хорошо придумал — пересыпать. — Но радость напарника тотчас же сменилась беспокойством: — За один раз не унесём. Придётся возвращаться.

— Придётся, — ухмыльнулся Филипп. — Своя ноша не тянет.

— А не накроют нас?

— Некому накрывать. Все сгорели. Никого на стороне не осталось.

— Да уж. Мы такими брёвнами двери припёрли… А выберемся? — опять спросил напарник. Его это очень беспокоило и он хотел получить утвердительный ответ от своего более опытного и матёрого сотоварища. — Чай, и церковь сгорела. Проход завалило.

На это Филипп не сразу нашёлся, что ответить. С минуту он раздумывал. Потом сказал с раздражением:

— Не твоего ума это дело. Я сказал, что выберемся, значит выберемся. — И добавил более спокойным тоном: — Там второй ход наружу есть.

— Ну смотри, — с видимым облегчением произнёс городской. — Тебе виднее. Вот Чугунка жалко. Лежит в яме, как в могиле. Не увидит такого богатства.

— Чего жалеешь! Я ж тебе сказал: нам больше достанется. Вот дурак!

— А Рубанок?

— Рубанку про всё незачем знать.

Слушая разговор, Изот соображал, о каком барине идёт речь. Выходит, здесь орудует целая шайка. Откуда этот городской взялся, что вместе с Филиппом? Не от зароненной случайно искры, не от перекалённой печки занялся в одну минуту скит. Это дело рук разбойничьей ватаги, двое из которой ломали замки сундука. Но размышлять о причинах пожара у Изота не было времени, да и мысли были о том, как обезвредить грабителей.

Изот принял самое простое, мгновенно созревшее в голове решение. При выходе из хранительницы было ещё одно творило. О нём знал только Изот, потому что собственноручно его смастерил и искусно скрыл «про запас», на всякий случай. И вот случай представился. Он никогда тем творилом не пользовался. Сбитое из отёсанного дуба, оно было очень тяжело, весом не менее пятисот фунтов, и каждый раз поднимать его без механизма было не под силу даже такому физически сильному человеку, как Изот.

— Псы смердящие, — бормотал ключник, ища в потёмках клин, который держал творило, не давая ему возможности опуститься. — Оставайтесь здесь до тех пор, пока не сгниёте заживо.

Рука нащупала клин. Но то ли он разбух от сырости, то ли сил не хватило у Изота — никак не подавался на усилия выдернуть его из паза. Несколько комков земли упали к ногам ключника. Это насторожило напарника Косого. Он перестал возиться с замком.

— Чу, — обернулся он. — Филипп, кто-то идёт?!

— Бог с тобой, — ответил Косой. — Всё напасти тебе мерещатся. Кто здесь может быть? Кто не сгорел, тот убежал и теперь хоронится где-либо в лесу. Это земля осыпается. Быстрее сбивай пробой!

— Я тебе говорю, что здесь кто-то есть, — снова проговорил городской. — Не померещилось мне. — Слова Косого не успокоили его. В голосе звучала тревога и неуверенность.

— Ты что дрожишь! — сурово одёрнул его Филипп. — Кто меня на это дело подбил? Ты со своими дружками. Вот мы и добрались до заветного места, а ты дрожишь, ровно девка на первом свидании. Бери богачество, пока оно само в руки дается…

Но сам прислушался, повернув голову в сторону входа. Однако было тихо. Никаких посторонних звуков не доносилось. В это время Изот даже затаил дыхание, боясь, что его обнаружат. Из тёмной штольни слышалось лишь шлёпанье капель, падающих с потолка.

— Это вода сочится, — произнёс Филипп. — Испугался, еловая голова. Давай дело делай!

Они продолжали возиться у сундука, а Изот опять стал раскачивать клин. После резкого рывка большой ком земли соскользнул вниз. Звук падения гулко отозвался в штольне.

В хранительнице затихли. Даже Косой после шума резко отпрянул назад. Отсветы факела метнулись по стене.

— И правда твоя, тут кто-то есть, — сказал Филипп и, высоко держа факел, направился к выходу.

Напарник остался у сундука, держа нож наготове.

Изот замер, спиной прижавшись к стене штольни. Он мог бы убежать по коридору и, подумав, предпринять какие-либо меры противодействия, но его душила такая страшная ярость на грабителей, прежде всего на Косого, что он предпочёл остаться, не страшась за свою жизнь.

Филипп наклонил голову перед низкой притолокой, собираясь выйти в штольню, и в этот момент Изот ударил его кулаком. Он хотел попасть по затылку, но то ли промахнулся, то ли Филипп в это мгновение сместился вправо, так или иначе, но удар пришёлся по плечу. Получился он не сильным. Филипп выпрямился, поднял выше факел и увидел Изота. На долю секунды его глаза выразили удивление. Он оторопел. Но тотчас пришёл в себя.

— Изот, — прохрипел он. Лицо исказилось от ярости. — Это ты?! — И с этими словами схватил ключника свободной рукой за кафтан. — В норе что ли сидел? Откудова взялся?..

Изот поскользнулся, потерял равновесие, и Филипп втолкнул его в хранительницу.

— Смотри, Куделя, какого я упыря откопал! — прохрипел Косой, обращаясь к напарнику.

Изот освободился от цепкой хватки Филиппа, высоко вскинул руки, сжал кулаки и они, как огромные молотки, двигаясь навстречу друг другу, сошлись на висках Косого. Тот пошатнулся, выронил факел и рухнул на пол.

— Это тебе от упыря, — пробормотал Изот, подобрал факел и увидел подкрадывающегося к нему второго грабителя. В одной руке тот держал факел, в другой — нож с длинным лезвием, сверкавшем в смрадном свете. Он ринулся на Изота. Ключник шагнул в сторону, факелом отбил нож и сунул его в лицо грабителю. Тот отпрянул от огня.

Изот, махая факелом перед лицом противника, мешал ему пустить в ход нож и пытался загнать его в угол. Преимущество было на его стороне. Его руки были длиннее и он мог в любое мгновение подпалить бритолицего. Тот отступал, прерывисто дыша. Глаза сверкали при свете факелов, ловя момент, когда можно будет действовать наверняка шестивершковым ножом.

Факел Изота то стремительно приближался к лицу грабителя, заставляя того отступать, то пытался достичь руки или груди. В одну из секунд бритолицый замешкался, боясь оступиться, прижатый к стене, и тут ключник нанёс ему быстрый толчок факелом в подбородок. Грабитель взревел от боли и зажал лицо рукой с ножом. Изот хотел повторить свой прием, но почувствовал опасность сзади. Он оглянулся и увидел приближавшегося Филиппа. Увернуться не успел. Косой со всего маха ударил его кулаком в висок. Изот не удержался на ногах, и если бы ни стена сзади, упал бы, настолько был ошеломляющим удар. Филипп вытащил из голенища нож с узким прямым лезвием. Изот резко повернулся и отпрянул в сторону. Это спасло его от удара ножом. Филипп замахнулся ещё раз. Ключник подставил руку и выбил нож. Но Филипп схватил его за горло двумя руками и стал душить. Факел выпал у Изота. Он увидел перед собой оскаленное лицо Косого, ощутил прерывистое дыхание и ударил головой в подбородок. Филипп упал. В это время, оправившись от боли, на ключника сзади набросился бритолицый, схватив за волосы. Изот локтем ударил напавшего, отчего тот согнулся, отпустил волосы и осел на пол. Изот в три прыжка достиг выхода, полагая, что ему одному с двумя грабителями не справиться.

Он уже выбежал в штольню за дверной проём, когда к творилу подскочил Филипп, изрыгая окровавленным ртом ругательства. Изот, развернувшись кругом, вцепился в брус, подпиравший свод, подтянулся на руках и обеими ногами со всего маху толкнул Филиппа в грудь. Удар был настолько мощным, что Косого отбросило внутрь хранительницы.

Собрав остатки сил, Изот натужился, обхватил клин, державший творило, двумя руками и, раскачивая, вытащил его. Произошло это очень быстро. Творило с гулом опустилось в гнездо, отрезав Изота от грабителей. Только тут ключник перевёл дух и прислонился головой к доскам западни.

Несколько мгновений в хранительнице стояла тишина. Видимо, грабители были ошеломлены происшедшим. Затем в творило застучали ногами и руками, донеслись глухие ругательства.

— Подыхай, сатана, — прошептал Изот, вытирая рукой мокрый лоб. — На погибель себе избрал богомерзкий путь. Умри, как червь земной!

— Открой! — кричал Филипп, стуча кулаками в доски. — Брат Изот, открой!

— Братом называешь! Никакой я тебе не брат!..

— Богом прошу. Не дай душе погибнуть!..

— А ты подумал о душах своих братьев и сестёр, которых загубил? Это ты поджёг скит с дружками своими. Ты вспомнил о братьях и сёстрах, когда творил своё чёрное дело?! Молись, Филипп! Может, и примет Господь твою покаянную душу. А у меня нет тебе прощения, нет сострадания. Сгниёшь в этом склепе заживо вместе с сундуком. Будет он у тебя перед глазами, но с собою не возьмёшь. Не пригодится тебе богатство, которое ты искал. Как был ты нечестивым, так и подохнешь.

— Изот! — кричал Филипп, продолжая стучать кулаками в творило. — Открой! Не бери греха на душу!

— А ты взял грех, тать ночной! Это ты скит поджёг?

— Изот, не возводи напраслину.

— Как змея подколодная извиваешься. Я слышал ваш разговор. Ты скит поджёг?

— Это они постращали меня, заставили… А я… Я… Я всё расскажу, только выпусти меня. Не по своей я воле…

— А по чьей же? Кто науськал тебя? Кому ты служишь? Говори!

— Скажу всё, что знаю, только выпусти меня.

— Говори, пёс смердящий, кто?

— В городе я был… в трактире… Помнишь, в прошлом году в зимнюю стужу барина к нам чёрт прислал? Тогда выходили его, в город я его отвез… Он узнал про хранительницу. Так от него люди были. Его словом меня принудили провести в хранительницу разбойников… Изот, верь мне, дьявол попутал, рюмка подвела. Не хотел я…

— И брёвнами двери припирать не хотел?

— Изо-о-от! Христом…

— Говори всё, что знаешь!

— Больше ничего не знаю, вот те крест.

— Знаешь да молчишь. Как зовут того барина?

— Я его не видел. Только его людей… Ты сам должен помнить его. Это тот, которого мы привезли летось обмороженным. У старца Кирилла в келье он жил… Изот, я всё расскажу. Не губи ты меня, Христа ради. Холопом твоим буду, рабом вечным. Все исполню без ропоту, только открой дверь…

— Она не открывается, Филипп.

— Так сделай что-нибудь. Выпусти нас…

— Бог выпустит.

— У, курвин сын, — хрипло закричал Косой. — Выберусь отсюда — в смоле сварю. Ноги выдеру! Будь ты трижды проклят! Все вы будьте прокляты, доброхоты нужды, голода и холода. Вы зовете к истязанию плоти, а сами живёте в баловстве. Я всё равно поджёг бы ваш вертеп. Вы получили то, к чему звали, чему учили…

— Ты погубил женщин, стариков, невинных детей.

— А зачем плодить стадо, которое будет терпеть лишения, есть траву и опилки, но ждать счастья на том свете? А я хочу сейчас, сию минуту, потому что у меня жизнь одна, а что будет на небесах, никому неизвестно.

И он застучал каблуками сапог по творилу, ругаясь от злости.

Изот пошарил под ногами, нашёл оброненную свечу, высек огонь, зажёг её и пошёл в обратный путь, слыша за собой вопли грабителей. Но скоро они затихли, поглощённые расстоянием и толщью земли.

Филипп, конечно, знал, как звали того барина. Знал и Изот, как, впрочем, и остальные обитатели скита. Такое событие, когда в скиту поселяется посторонний человек, больной он или здоровый, — событие чрезвычайное. Поэтому барин был на слуху. О нём только и говорили. Когда он пришёл в себя, назвался Отроковым Василием Ивановичем. Но была ли это его настоящая фамилия? Никто этим не интересовался, как, впрочем, и остальной его жизнью. Никто не неволил его говорить о себе. Сочтёт необходимым, сам скажет, не сочтёт — его дело. Его выхаживали, стараясь быстрее поставить на ноги, а остальное никого не касалось.

Изот добрался до развилки, свернул влево и протиснулся в узкое отверстие туннеля, ведущего на погост. Главное, не угодить в колодец. Скитники, которые были допущены к тайне подземных переходов, редко пользовались этой штольней — незачем было. Она была выкопана так давно, что никто из скитников даже не помнил когда. Здесь раньше хоронили почитаемых старцев, которые своими духовными подвигами выделялись среди единоверцев, но из-за того, что грунтовые воды часто размывали землю, выбрасывая наружу останки захороненных, в последние сто лет от этой привычки хоронить усопших в подземных галереях отказались.

Туннель то расширялся, образуя небольшие овальные пещеры, выложенные гладкими окатышами, то суживался до ширины двух локтей, и Изоту приходилось протискиваться, передвигаясь иногда боком. От туннеля ответвлялись отростки, вливавшиеся в главную магистраль через некоторое расстояние, или заканчивающиеся тупиками.

Но вот лаз пошёл вверх узкой кротовой норой. Крепи здесь не ставили, и то ли земля осела, то ли ещё что произошло — проход не чистили, — и он стал так тесен, что Изоту приходилось сгибаться в три погибели и чуть ли не ползком продвигаться вперёд.

Когда ему показалось, что он близок к выходу на кладбище, путь преградила осыпь: боковую стену подмыло дождями или паводковыми водами, и она обвалилась. Сколько здесь было свежей земли, много или мало, Изот не знал, но с надеждой на скорое избавление, принялся разгребать завал.

Земля была сырая, но дело на редкость шло быстро, пока он не осознал, что заваливает проход позади себя. Чтобы оставить себе путь назад в случае, если он не выберется на кладбище, Изот стал уминать выгребаемую землю, и работа замедлилась.

Сколько времени он разгребал и уминал землю, Изот не замечал: часа два или три, может, больше, — пока не выбился из сил. И когда он лежал, давая отдых изнурённому работой телу и отчаявшись уже выбраться наружу, почувствовал, как по лицу скользнуло дуновение свежего воздуха. Значит, до выхода было недалеко. И Изот с неукротимым рвением принялся расчищать завал, уже не обращая внимания на то, что забрасывает землею проход позади себя.

Через несколько саженей туннель расширился, стал выше, и можно было стоять во весь рост. Изот выпрямился, сделал несколько наклонов вперед и назад, разминая затёкшее тело. Отдышавшись, пошёл по туннелю, надеясь, что он вскоре закончится. Туннель выходил в обветшавшую часовенку, стоявшую на краю погоста.

Изот прошёл несколько шагов и упёрся в дубовые сваи, подпиравшие нижние венцы часовни. Сквозь щели сквозил ветер. Задуваемый снег образовал небольшие бугорки. Вздох облегчения вырвался из груди ключника. Поставив огарок свечи на землю, он пошарил руками над головой, нащупал штырь, в который было продето с другой стороны доски кольцо, и толкнул половицу лаза от себя. Но она не подалась. Несколько раз, напрягаясь изо всех сил, он пытался приподнять её, но безуспешно.

В отчаянии Изот опустился на землю. Он тяжело дышал. Глаза заливало потом. Доска разбухла от сырости и её заклинило. Не зная, что предпринять, Изот прислонился к нижним венцам сруба. Но через мгновение вновь принялся за работу. Из туннеля он стал в полах кафтана носить землю и высыпать под мостовинами. Когда её набралось достаточное количество для его задумки, он лёг на спину и упёрся ногами в доску. Она подалась с тяжелым скрипом.

Приподняв половицу настолько, чтобы пролезть, Изот выбрался в часовню. Дышать стало легче. Свежий воздух пьянил голову. В рассохшиеся щели тускло бились отсветы пожара — в полверсте отсюда догорал скит.

Изот достал из подполья огарок свечи, затушил его и налёг плечом на дверь, выходящую наружу. Она распахнулась легко, и Изот очутился на кладбище, присыпанным мелким снегом. С минуту он стоял, глядя, как вдали лес обдан красным светом, глубоко вдыхая стылый воздух. Рассвет ещё не наступил, но небо на востоке светлело. Поверху гулял ветер, осыпая с вершин елей редкий снег.

Глава третья Спасённые

Надышавшись вдоволь свежего морозного воздуха, с жадностью втягивая его ртом, Изот ходко, минуя деревья и кустарники, прошёл к горевшим кельям. Ветки орешника больно хлестали по лицу, плечам, но он не замечал этого: ему хотелось быстрее узнать, что сталось с остальными обитателями скита.

Стоял конец ноября. Уже ударили первые сильные морозы, сковали землю, побили траву и последние пожухлые листья деревьев, ледяной бронёй покрыли реки и озёра. Обнажённый лес казался редким даже в полусумраке. Снег тонким слоем припорошил поляны и опушки, придав окружающему оттенок неподвижности и суровости.

Когда Изот приблизился на расстояние, на котором можно было находиться без риска для жизни, не боясь огня, его глазам предстала печальная картина. Скит догорал. Все постройки были сметены огнём, и ветер раздувал горы красных углей на месте былых келий. Только кое-где были видны уцелевшие нижние венцы, да остовы почерневших от копоти печей сиротливо вздымали трубы, словно руки, молящие о помощи. Не было слышно ни криков, ни стонов, и никого не было видно. Лишь стреляли время от времени догорающие смолистые брёвна, трескались угли и налетавший порыв ветра закручивал спиралью удушливый дым вместе с серым пеплом, высоко поднимал его и рассеивал над пожарищем и окрестным лесом.

— Эге-ге-гей! — покричал Изот, приложив руку ко рту, полагая, что если кто схоронился в лесу, то отзовётся.

Но ответом было только глухое эхо, прокатившееся по оголённой, припорошённой снегом опушке.

«Неужели все сгорели заживо? — думал он, оглядывая пожарище. — Неужто Бог не дал никому возможности спастись?» В голове роились мысли, опережая одна другую.

Он сел на поваленную лесину и, не в силах смотреть на останки жилья, склонил голову на руки. В оголённых, жалких безлиственных ветвях посвистывал ветерок, и ключник воспринимал этот шум как нечто ранящее его душу. Ему казалось, что ветер творит заупокойную молитву, нашёптывая горькие слова.

Сколько времени просидел в забытьи, он не заметил. Очнулся тогда, когда понял, что продрог. Он поднял голову. Рассвет уже наступил. Скит догорел. От головешек тянуло гарью, едким дымом, языки пламени вспыхивали там и сям, пожирая всё, что не сгорело.

Изот поднялся, запахнул потуже кафтан и пошёл вдоль скита. Надежда, что он увидит кого-то из своих, не покидала его. Чёрная грязь из пепла, смешанная с подтаявшим снегом, хлюпала под ногами. «Хоть бы кто повстречался на пути, хоть бы увидеть не живого, так мертвого», — печально размышлял он. Но пожарище было пустым, как прежде.

Однако в центре скита, где была площадь, он наткнулся на несколько обгоревших трупов, троих мужчин и двух женщин. Они лежали в позах, в которых застала их смерть, со скрюченными руками, вцепившимися в землю, невдалеке друг от друга. Женщин он узнал: Анастасию Фролкину и Пелагею Андрееву. Из мужчин опознал только Семёна Статникова. Лица других двоих были настолько обезображены огнем, что узнать их было невозможно. На них не было никакой одежды, кроме нательного белья.

Изот поднял блеснувший в грязи предмет. Это был золотой потир старинной работы. Он присмотрелся внимательней и рядом обнаружил вдавленный в пепел серебряный крест, кадило, мелкие предметы церковной утвари. Женщины прислуживали в церкви и когда начался пожар, видно, решили забрать из пылающего здания и унести всё ценное, но не сумели. Огонь их настиг. Невдалеке Изот подобрал остатки полуобгоревшего мешка, из которого высыпались увиденные им предметы. Он перенёс трупы на сухое место, положил их рядом и пошёл дальше.

Подойдя к центральным воротам, вернее, к тому, что от них осталось, увидел, что несгоревшая верея с воротиной была наискось подпёрта большим бревном. Он столкнул бревно в сторону. Полусгоревшая створка ворот распахнулась, жалобно скрипнув. Он понял, почему не мог выбраться из своей кельи на улицу — грабители во главе с Филиппом сначала заперли все входы и выходы, а потом запалили скит со всех сторон, а сами во время всеобщей паники проникли в хранительницу.

Из века в век, начиная с патриаршества Никона, когда произошёл раскол церкви, староверы копили богатства — дары бояр, имущество приходов, чудом спасённое от разграбления, — чтобы не угасла древняя вера в нищете и ничтожестве. Когда было туго, узорочье, золото и серебро шло на потребу братии, давая ей возможность выжить в лихую годину то ли от гонений, то ли от голода или моровых поветрий. За многие годы изрядно опустела казна, но занятия торговлей и промыслами пополняли её. Никогда ничья рука не покушалась на достояния скитников.

Обойдя выжженный скит со всех сторон и не найдя больше никого, Изот остановился, прислонился к уцелевшему столбу, державшему ворота, и задумался, глядя на чернеющие руины.

Он остался один! Без тёплой одежды, крова и пропитания. Огонь догорит, и это лесное стынущее пространство скуёт мороз, выдует ветер, и снег с метелью заметут головешки и человеческие кости. Позёмка будет гулять по заснеженной равнине, наметать сугробы на месте жилья, свистеть и выть в остовах печных труб.

От этих страшных мыслей уныние охватило Изота. Его пробрал озноб. Стало холодно, то ли от страха, закравшегося в душу, то ли от стужи — кроме исподнего и кафтана на нем ничего не было.

Он уж было хотел уйти от этого тоскливого места, как его внимание привлёк, как ему показалось, человеческий голос. Даже не голос, нечто наподобие плача, который могло производить только человеческое существо. Ключник прислушался. Стояла тишина, и он подумал, что ему померещилось. Но звук опять наполнил пространство. Это был слабый, приглушённый плач ребёнка. Изот определил место, откуда он доносился, и направился за груду тлеющих бревён.

Невдалеке от кучи золы он увидел тело женщины, распростёртое на земле. Изот подошёл ближе и наклонился. Женщина лежала лицом вниз, в позе человека, накрывшего кого-то своим телом, и не подавала признаков жизни. Изот взял её за плечо, повернул к себе и узнал Дуняшку, молодуху, с год назад вышедшую замуж за Ипата Столбова, горшечника. Овчинная душегрейка распахнулась на груди, из-под неё доносился сдавленный плач.

Изот откинул грязные полы Дуняшкиной одежды. К груди женщины было прижато тельце ребёнка, наспех завёрнутое в пелёнки и обрывки холщёвой материи. Лицо младенца было сизо-синим и одутловатым. Он жадно ловил посиневшими губами свежий воздух. Изот притронулся к голове Дуняшки, отвёл в сторону прядь спутанных, перепачканных сажей обгоревших волос. Лицо было синевато-жёлтого оттенка и уже стало застывать, подёргиваясь восковой бледностью.

Скитник освободил ребенка из мертвых объятий матери, завернул потуже в обрывки холстины, распахнул кафтан и прижал его к груди.

Над обнажённым лесом мелькнуло в тонкой паутине облаков холодное пятно солнца и померкло, затянутое надвигавшейся мглой. Воздух был леденящий, под ногами потрескивал тонкий ледок в схваченных морозом лужицах. Ребёнок сначала спал, пригревшись на груди, а потом заплакал.

«Голоден», — подумал Изот и почувствовал, как у самого засосало под ложечкой. Он только сейчас вспомнил, что не ел со вчерашнего вечера.

Он нашёл несколько несгоревших досок и чурбаков, сделал в затишье, где было тепло от углей, нечто наподобие постели и положил ребенка, укрыв сверху Дуняшкиной душегрейкой.

— Ты спи, — сказал он ему. — Я скоро вернусь.

Надо было что-то предпринимать, и он направился к тому месту, где был вход в погреб, надеясь, что подземелье не выгорело и в нём сохранились продовольственные запасы. Найдя его, обнаружил, что вход завален обгоревшими бревнами его кельи. Под ними тлели угли, раздуваемые порывами ветра. К счастью, один из двух скитских колодцев не пострадал. И цепь с бадьей была опущена в глубину.

Найдя обугленный ушат, он стал таскать в нём воду и заливать тлеющие брёвна. Над землей поплыл горький запах зачадивших углей. Обломком слеги развалил брёвна и доски. Очистив место, перемазавшись в мокрой золе и пепле, Изот спустился вниз к входу в погреб, который был на сажень ниже уровня земли. Ступеней не было видно, настолько сильно их завалило золой. Дверь за тамбуром была цела, утопленная на аршин под землю, — обуглились лишь косяки да притолока. Но она осела или покоробилась от жары и не открывалась, сколько не налегал на неё Изот плечом и не колотил ногами. Поняв, что таким образом её не открыть, ключник принёс обрубок бревна и с силой ударил в дверное полотно. Дверь распахнулась.

Изот вошёл внутрь. Погреб не пострадал. Даже воздух был таким же сырым и затхлым, как всегда. Когда глаза привыкли к сумеречному свету, ключник оглядел помещение и первым делом прошёл в закуток, где было посуше и где в рогожных кулях хранились сухари. Взяв несколько сухарей, он стал искать какую-либо ветошку, а заодно посмотреть запасы. В этой кладовой, кроме сухарей, были два или три жбана с лесным мёдом, солонина в бочке, а в кадушках мочёная брусника и клюква.

Не найдя тряпицы, он оторвал лоскут от своей рубахи и, кинув в рот полсухаря, пошёл к младенцу. Тот раздергался и во всю мочь плакал. Изот снова завернул его, пожевал сухарь, положил в тряпицу и сунул ему в рот. Младенец замолчал. Его губы так втянули соску, что, казалось, вот-вот он её проглотит.

— Ах ты, бедолага, — вслух произнёс Изот. — Голодный-то какой! Ну ничего, не горюй без мамки-то, теперь прокормимся. Господь не оставит нас в беде, раз сохранил животы наши.

Говоря это, сам думал, что ребёнку нужна не такая пища, которая сохранилась в погребе. Однако отогнал эти мысли, полагая, что надо заняться более насущным делом, а не терзать свою душу сомнениями.

Когда ребёнок насытился и заснул, Изот укрыл его и снова спустился в погреб. Не ахти какая, но еда была, теперь надо было подумать о ночлеге и похоронах найденных скитников.

Погреб был добротный. Выкопанный в земле, сверху он имел накат из круглых бревён, присыпанных почти на аршин глиной. Не хватало крыши на случай дождя и печки. Изот пошарил за кадями с квашеной капустой и огурцами, вспомнив, что где-то в углу валялась старая одежда, которую он одевал, боясь испачкаться.

Он нашёл заплатанную рубаху, сшитую из домотканого полотна, и широкие порты, перемазанные землёй, влажные и заплесневевшие на коленях. Не обращая на это внимания, он переоделся. Поискал и нашёл ржавый топор с потрескавшимся березовым топорищем, лопату с коротким черенком — единственные инструменты, которыми он располагал, — и вышел на пепелище.

Печки келий были неповреждёнными. Были они сложены из самодельного кирпича-сырца, а некоторые из небольших окатышей, обмазанных глиной.

Он разобрал одну из печей, наиболее приглянувшуюся, выбрал окатыши побольше, отнёс в погреб, сложив рядом на земляном полу. Вырубив топором яму в земле, набрал глины и обмазал валуны. Из кирпичей сложил нечто наподобие камелька.

Много времени у него ушло на то, чтобы сделать отверстие в стене для выхода дыма. Когда отверстие под потолком было готово, он приспособил к нему широкую доску, чтобы можно было закрывать его, когда камелёк не горел, и этим сохранять тепло.

«Завтра, Бог даст, крышу сделаю на случай непогоды», — подумал Изот, решая принести в новое жильё мальчонку. Крыша нужна и для сохранения тепла, и для того, чтобы весной, после таяния снегов, вода не затопила подземелье.

Из кусков тесин он соорудил подобие люльки, из старых рогож, которых в погребе было достаточное количество, надрал лыка, накрыл холстиной — кровать младенцу была готова. Её можно было передвигать — или ближе к огню или дальше.

Надрав бересты и наколов мелких щепок, разложил огонь. Порадовался, что трут и кремень были в кармане. Что бы он делал без них! Конечно, огонь можно развести и от тлевших бревён скита, но тогда пришлось бы всю зиму заботиться, чтобы огонь не погас в камельке.

Камелек быстро разгорался. Сначала дым заполнил помещение. Изот закашлялся и вытер невольную слезу из глаз, но затем смрад рассеялся, и дым потянулся к отверстию под потолком.

Ключник принёс ребенка и положил в люльку. Тот крепко спал. Щёки его, ещё недавно синюшнего цвета, зарозовели. Во сне он улыбался. Изот накрыл люльку рогожей, оставив свободное место над головой ребенка.

Управившись с этим делом, Изот до наступления сумерек решил ещё раз обойти скит. Огонь угас, и можно было подойти к остаткам построек поближе.

Сделав ребёнку новую соску и покормив его, он вышел на волю и пошёл по территории скита, стараясь заглянуть в те места, где не бывал. У южных ворот он обнаружил тело мужчины. Его придавило упавшим бревном. Ноги по колени были обуглены. Он лежал лицом вниз с раскинутыми руками. Рядом валялся длинный нож с широким блестящим лезвием и палка с накрученным смольём. Поджигатель был без шапки. Спутанные волосы трепал ветер. Изот перевернул его. На него смотрели потускневшие, безжизненные, вылезшие из орбит глаза.

— Скоблёный, — прошептал Изот, глядя на бритый подбородок.

Это был, видимо, тот, про которого говорили грабители, называя его Рубанком. Ещё один со сломанными костями покоился в колодце, двое закрыты в хранительнице. Изот содрогнулся, представив себе, что они там остались на вечные времена. Оставив тело лежать на прежнем месте, подобрав только нож, который мог ему пригодиться, Изот подошёл к печке, которую узнал бы из тысячи, хоть и была она сплошь закоптевшей. Лишь у старца Кирилла в келье стояла печь, обложенная изразцами. Вокруг неё возвышалась куча головешек, которые тлели, источая смрад и дым.

Палкой, безотчетно, Изот стал отгребать угли, вспоминая долгие вечерние беседы со старцем при свете свечи, а чаще — простой берёзовой лучины. Кирилл не был при власти в ските, но, не имея официальных рангов, имел власть моральную, как самый старый и опытнейший, обладавший даром убеждения.

Наткнувшись на что-то круглое, Изот разгрёб золу и отпрянул — пустыми глазницами на него смотрел обугленный череп. Справившись с волнением, ключник стал дальше разгребать золу. Она была горячей, под ней краснели угли. В золе он увидел обгоревший труп. Сверху он был обуглен, и нельзя было узнать в нем того, кто был средоточием и оплотом скита.

Ключник принёс рогожку и стал собирать в нее всё, что ещё вчера днем являло наставника. Что-то звякнуло. Изот нагнулся и подобрал продолговатый треугольный предмет, испачканный в золе.

— Старче Кирилл, — прошептал он. — Все-таки это ты… — Он перекрестился.

Теперь сомнений не оставалось, что останки принадлежат Кириллу. Он на шее носил амулет — оберег из «рыбьего зуба», наверное, на самом деле это и был обломок моржового клыка, обточенный и отполированный мастером. Он был не велик — не более двух вершков. На нем были изображены три круга по окружности, соединенные между собою перемычками, рядом с которыми были вырезаны какие-то знаки. На вершине «зуба» был изображен череп.

Изот потёр оберег о полу кафтана. Отполированный «рыбий зуб» блеснул глянцевой поверхностью, на боках отчётливо проступила чернь рисунка. Он положил амулет в карман. Значит, не спасли старца. Да и кто мог спасти, если грабители заперли все двери? Только Изота, благодаря тому, что он был рядом с подземельем, миновала участь остальных обитателей скита.

Собираясь отнести останки на кладбище, Изот услышал слабый стон. Он напряг слух. Стон повторился. Доносился он из-за кучи сгоревших бревен. Не разбирая дороги, напрямик, Изот бросился туда. Подбежав, увидел страшную картину: из-под чёрных остатков досок, бревён и слег высовывались обгорелые части человеческих тел. Поразила скрюченная рука с обнажённой кистью, с пальцами-костями, готовыми сложиться в двуперстие, но так и замершая на пути к осенению крестом.

Стон доносился изнутри этой кучи обожжённых трупов. Изот принялся отваливать обезображенные огнём тела. Под ними он обнаружил полуживого задыхающегося старца Кирилла. Видимо, это были его келейники, которые пытались спасти наставника, но погибли под страшным натиском огня, телами своими защитив старца.

Кирилл был одет. Он не пострадал от огня, если не считать ожога на правом виске. На голове была шапка, опалённая в нескольких местах. Он дышал, но глаз не открывал.

— Слава Богу, отче, — прошептал Изот, склоняясь над старцем. — Жив…

Он перенёс Кирилла в землянку. Набросал ветоши у камелька, сделав подобие лежанки, положил старика, раздул огонь, подбросил дров. Присел в изголовье, глядя на бледное лицо наставника. Взял его руку в свою. Она была суха и холодна, как лёд. Намочив в воде тряпку, положил на лоб Кириллу, смочил губы. Старец перестал стонать, но глаз не открыл. По лицу скользили тени от разгоравшегося огня, и в какой-то миг Изоту показалось, что Кирилл поднял веки. Скитник уж было обрадовался, но тотчас понял, что ошибся — то был обман зрения.

Стало смеркаться. Изот решил до наступления темноты сделать ещё одно дело. Он взял большую рогожу, и пока совсем не стемнело, отправился на небольшое болотце неподалеку от скита, за кладбищем. Там он надёргал моха, умял его в куль и принёс в землянку. Осталось мох просушить — и будет готова мягкая постель для младенца и старца, да и для себя тоже.

Изот убрал лопату и топор в землянку, плотно прикрыл дверь, сел на обрубок бревна, и только теперь понял, как смертельно устал. Младенец спал, ровно дыша, и ключник подумал: «Хорошо, что он не тревожит его».

Он налил из ушата воды в глиняный горшок из-под меда, поставил на угли. Снял мокрые сапоги, поставил сушиться. Ноги обернул кусками рогожи, перевязав ступни лыком.

Поужинав размоченными в горячей воде с медом сухарями, поглодав вяленой рыбы, связку которой нашёл в закутке, накормив ребенка отжатыми сухарями с подслащённой водой и уложив в постель, Изот подошёл к старцу. Тот лежал в прежнем положении, не открывая глаз, всё также прерывисто дыша. Иногда из груди вырывался стон, чуть вздрагивали губы, но в сознание он не приходил.

Приперев дверь доской, чтобы не распахнул порыв ветра, Изот прилёг на полу невдалеке от огня, подстелив кафтан и, утомлённый трудным днём, мгновенно заснул.

Глава четвёртая В подземелье

Разбудил его плач ребёнка. Открыв глаза, Изот сначала не понял, где находится и что происходит вокруг. Но через мгновение всё встало на свои места: он вспомнил вчерашние события, и тревожная волна замутила душу.

Дрова в камельке прогорели, и холод остро чувствовался в землянке. Истово кричал ребёнок.

— Иду, не кричи! — сказал Изот, скорее себе, чем ребёнку, поднялся с жёсткого ложа, нащупал хворост, приготовленный вчера, бросил в очаг и раздул угли.

Сухие ветки затрещали и занялись. Положив несколько досок сверх хвороста, он подошёл к младенцу. Тот высвободил руки из-под холстины и Дуняшкиной душегрейки и во всю мочь лёгких кричал. Изот наклонился над ним. Ребёнок перестал плакать. Свет от камелька падал на лицо. Изот увидел глаза. Синие, они глядели осмысленно и удивлённо. Высокий лоб морщился — младенец силился понять, что происходит вокруг.

— Хватит реветь, — наставительно сказал Изот ребёнку, хотя знал, что тот его не поймёт. — Это что за рёва такой! Э-э, да мы мокрые, — пробурчал ключник, сунув руку в одежды, которыми был прикрыт младенец. — Не плачь. Сейчас мы поправим это дело. Обсохнешь в чистых простынках, и опять будешь спать. Вот ведь какое горе на меня навалилось… Один бы ништо, а с тобой…

Сменив мокрые тряпицы, он повесил их сушиться и, убедившись, что младенец успокоился и заснул, подошёл к Кириллу. Тот лежал в прежнем положении, с закрытыми глазами и тяжело дышал. Поправив изголовье, Изот перекрестил старца, подкинул дров в очаг и прилёг на старое место.

Он закрыл глаза, и хотя от разгоревшегося камелька веяло теплом и тело размякало в нём, и каждая жилка, сустав расправлялись, блаженно успокаивались, сон не приходил. В голове бродили мысли, которые беспокоили его. Прежде всего о том, что тяжелая ноша досталась ему в лице умирающего старца и недавно рожденного мальчонки. Что делать, имея на руках такую обузу? Ведь помощи ждать неоткуда. Никто не придёт и не позаботится об оставшихся волею судьбы в живых людях. А с другой стороны, сердце радовалось, что он не один, рядом ещё два живых существа, которым нужны забота и попечение и на тебя вся надежда. Ты — опора и милосердие, вера и сострадание, и только ты можешь облегчить их участь: немоготу болезного и беспомощность малого.

Сон всё-таки сморил его. Сколько времени он проспал, Изот не представлял. Ему казалось, что много, потому что проснулся он с ясной головой и ощущением лёгкости в теле. Ребёнок мирно посапывал в своей убогой колыбельке. Не стонал и не охал старец Кирилл. Изот сначала подумал, что он преставился, но, подойдя к нему, убедился, что отче жив: по размеренному ровному дыханию можно было понять, что ему стало лучше.

Изот обул высохшие, но задубевшие от близкого огня сапоги, открыл дверь на улицу. Дохнуло свежестью морозного утра, в лицо ударили лёгкие снежинки, сметённые воздушной волной с потолочного настила.

Рассвело. Ночью выпал слабый снег, но его было достаточно, чтобы прикрыть обугленные руины скита, и теперь сожжённое пространство выглядело не таким зловеще чёрным.

Затворив дверь, Изот подбросил в огонь смолистых тесин. Погреб озарился багрово-красным светом, и ключник мог посмотреть, что есть у него из припасов. Однако, не найдя большего, что нашёл вчера, не отчаялся: за узким туннелем были ещё кладовые, в которых хранились вяленое мясо, соленья в бочках, заготовленные скитниками на зиму. Если их не пожрал огонь — пропитание, хоть и скудное, было обеспечено.

Пока старый и малый спали, Изот сходил на уцелевший колодец, принёс воды. Она была мутная, на вкус прогорклая, пропахшая дымом и смолой. Он налил воды в горшок и поставил на огонь. Затем подошёл к старцу. Тот дышал ровно и, казалось, спал. Изот окликнул его, но Кирилл не шевельнулся и не поднял век. Ключник вышел наружу, вернулся с горстью снега, положил на лоб старику. Кирилл пошевелил губами. Изот окунул тряпицу в воду, протёр ему лицо. Веки Кирилла медленно поднялись. Глаза сначала глядели неосмысленно, потом взгляд остановился на ключнике.

— Отче Кирилл, — наклонился к его лицу Изот. — Отче!?

Кирилл вглядывался в ключника, словно пытался осознать или вспомнить, кто перед ним. Слабо дрогнула рука и поползла ко лбу, видимо, он хотел перекреститься.

— Отче, али не узнаешь? Это я, Изот!

— Изо-о-от, — прошептал, а скорее, выдохнул Кирилл бескровными губами. — Это ты, сыне?

— Я, я, — обрадовано откликнулся Изот, ещё ниже наклоняясь к старцу. — Боже праведный! Очнулся!.. Дай я поправлю тебе в головах!.. Какая радость!.. Тебе не холодно, отче? Дай я укрою тебя кафтаном?

— Не надо. Мне покойно и удобно, — тихо ответил старец. — Вот только… подними голову повыше.

Изот принялся выполнять приказание старца, всё время твердя:

— Боже праведный!.. Пришёл в себя. Как я молил Бога, чтобы ты был жив!.. И вот он услышал меня…

— Вот так хорошо, — проговорил Кирилл, когда ключник поднял его голову повыше. — Теперь… дай мне испить, — попросил он.

— Тебе водицы, а может… мёд есть.

— Не надо мёду. Воды, воды. Сухо во рту…

Изот опрометью бросился к камельку, радостный, что старец пришёл в себя. В черепок зачерпнул воды из ушата, поднёс к губам старика. Тот сделал несколько маленьких глотков. Вода пролилась с краешков губ на бороду.

Кирилл был очень слаб. Пока он пил, Изот поддерживал его голову руками.

Выпив воды, Кирилл бессильно опустился на прежнее место.

— Будет, Изот, — прошептал он. — Теперь удобнее положи голову на изголовье.

— Может, накрыть тебя? — суетился Изот. — Здесь холодно.

— Мне не холодно. Я весь горю.

— Как руки, ноги, тело? Не зашибся где?

— Не знаю, — ответил Кирилл. — Болит всё. Как через жернова пропустили… Ты сядь. — Старец хотел сделать знак рукой, но она не повиновалась.

Изот подвинул обрубок бревна, сел на него в головах наставника.

— Где мы? — спросил старец, поводя глазами по сторонам и оглядывая потолок погреба. — Не пойму…

— В скиту, отче. В кладовых.

— В кладовых?!

— Да. Скит сгорел, отче.

— Сгорел? — переспросил Кирилл. — Помню, пожар был… Сгорел, значит?

— Весь, отче, без остатка.

Кирилл несколько мгновений молчал, видимо, приводя мысли в порядок.

— Где остальные?.. Где Серафим, Пётр? — Он назвал имена своих келейников.

— А нет остальных, отче. Всех погубил огонь…

— Весь скит сгорел, — повторил Кирилл, ещё не сознавая всю тяжесть происшедшего. — И никого не осталось?..

Изот вздохнул:

— Никого не осталось, отче. Только ты да я. Да ещё младенец. Совсем махонький, грудной…

— Младенец?

— Дуняшки Столбовой сынок. Сама-то погибла, а младенца сохранила, спасла. Нашёл я её мёртвую… А младенец жив остался.

Старец на мгновение закрыл глаза, потом снова открыл и спросил:

— Как же ты спасся?

— Чудом, отче. Проснулся от гула, треска и, чудилось, криков. Бросился с оконцу, вижу — горим! Хотел выскочить, а дверь не открывается. О тебе подумал: «А как же отче?» Бросился в переход, а он огнём объят. Вот удалось в кладовые пробраться…

— Отчего же пожар? Не одна келья загорелась, а все, говоришь, вспыхнули, все сгорели?

— А слушай, отче! Пробрался я в кладовые, посчитал, что надо мне выбираться к погосту узким лазом. Дойдя до развилки, увидел свет в хранительнице. Кто, думаю, там может быть? Подошёл с опаской — и кого я увидел?

— Кого? — переспросил старец.

— Филиппа Косого.

— Филиппа?!

— Его. Да не одного, а с дружком городским. У ларя они орудовали, открыть хотели…

— На Филиппа никогда надёжи не было. Трухлявый он человек.

— Разговор они вели… И понял я, что пожар — дело их рук. Они вспоминали барина. Помнишь, которого выходили в прошлую зиму? Так, по их разговору, выходит, что барин учинил пожар. По его наущению подожгли они скит, чтобы забрать казну нашу.

Изот замолчал, видя, что Кириллу после его слов стало совсем плохо. Он лежал с закрытыми глазами, и Изот увидел, как из-под век набухали слезы, готовые вот-вот скатиться по щеке.

— Ах, отче! Словами своими разбередил тебе душу… Поправишься, тогда побеседуем.

— Постой, — хотел его остановить Кирилл, видя, что Изот собирается уходить, а потом, видно, передумав, сказал: — Да, потом. А теперь иди, сыне. Ослаб я. Отдохну.

Изот не стал его тревожить разговорами. Сняв вскипевшую воду с огня, он добавил в неё меду и размочил сухари. Съев свой скудный завтрак и покормив ребёнка, стал собираться на улицу.

Первым делом он решил предать земле останки всех погибших от пожара, пока пепелище не занесло снегом. Убедившись, что двое его подопечных крепко спят, Изот взял топор и лопату и пошёл на кладбище, расположенное на плоском бугре недалеко от скита.

Было совсем светло. Снег перестал сыпать, но день обещал быть пасмурным. Солнце не показывалось над горизонтом, скрытое густой пеленой облаков. Облака пластались настолько низко, что казалось столетние ели касаются их своими вершинами.

Выбрав место между двух берёз, Изот очертил лопатой границы могилы и приступил к работе. Снегу было мало, и земля успела промерзнуть, но, к счастью, неглубоко. Мерзлую землю ключник раздробил топором, а потом стал копать.

Когда могила была готова, он наведался в подземелье, покормил младенца, подстелил сухую ветошь, дал питья Кириллу и стал переносить тела погибших на кладбище. Принёс сюда и церковную утварь, кроме потира, который мог сгодиться на кухне. Спасённое женщинами церковное имущество сложил рядом с останками скитниц. Совершив над покойными молитву, засыпал могилу землёй, а на глинистый холм водрузил крест, сделанный из срубленных жердей.

Он уж было собрался идти в скит, как ударил снежный заряд. Он был таким густым и плотным, что в мгновение всё вокруг потемнело, будто неожиданно наступила ночь. Водянистые хлопья, похожие на большие куски ваты, нескончаемым потоком почти отвесно падали на землю, лес и кустарники, облепляли сиротливые трубы печей, заносили остатки несгоревших бревён. По окрестности разлился запах гари, какой бывает всегда, если выгрести из горнушки угли и залить водой. Затем пошёл снег вперемешку с дождём, заливая ещё теплые головни, и над скитом повис удушливый туман, который не рассеивался, а плотной пеленой обволакивал пепелище.

Когда Изот вернулся в землянку, камелек слабо теплился, бросая на стены дрожащие отсветы пламени, придавая окружающей обстановке спокойствие и умиротворенность. Было натоплено, правда, дым не весь выходил наружу, скапливаясь под потолком в углах, но погреб был довольно высок и чад не мешал его обитателям.

— Изот, — услышал он голос Кирилла. — Изот, поди ко мне!

— Иду, иду, отче, — отозвался ключник и подошёл к ложу Кирилла, шаркая по полу самодельными лычницами из рогожи.

— Подай мне воды, — попросил Кирилл.

— Тебе, отче надо поесть, — отозвался Изот. — Я дам тебе размоченного сухарика. Медку налью.

— Сначала воды, — повторил старец.

— Добро, добро, — ответил Изот, отходя к камельку. — Я завтра пошарю ещё по кладовым, небось не сгорели и не обвалились… Мочёной брусники, клюковки найду… А если и не найду — не беда, схожу на болота, там вдоволь ягоды…

— Как на воле? — спросил Кирилл.

— Снег с дождём, отче. Оттепель.

Он напоил старца, потом в медовой воде размочил сухарь. Кирилл нехотя пожевал.

— Вот другое дело, — сказал Изот, радуясь, что наставник подкрепился. — Тебе надо больше есть. Силы восстановятся и здоровье придёт.

— Будет, — отозвался старец, отодвигая руку Изота с очередной порцией еды. — Бог даст, в другой раз. Больше мне ничего не надобно. Сыт я…

— Ты ослаб, отче. Может…

— Благодарствую на добром слове. Ты и так сделал для меня очень много. Дни мои сочтены. Надо готовиться к уходу в мир иной.

— Отче! Такое говоришь!.. Бог даровал тебе вторую жизнь. Ты воскрес из мёртвых… за молитвы твои о нас, забывающих и Бога и всё, чему учили родители наши…

— Не тужи, сыне. Два века никто не живёт… — Кирилл вздохнул и попытался переместиться на ложе. Изот помог ему устроиться удобнее.

— Грех на мне великий, Изот, — продолжал старец.

— Перестань, отче.

— Великий, Изот.

— Ах, отче! Ну, о чём ты говоришь! Все были бы такими грешниками, как ты. Сколько бы тогда праведников прибавилось на земле…

— Выслушай меня, Изот…

Изот, чтобы переменить тему разговора, думая, что старец заговаривается, спросил:

— Как же ты выбрался, отче, из этого адова огненного круга?

— А и не знаю, родимый. Наверно, через окно. Ужом через окно и выбрался. Не помню… Помню, кто-то нёс меня… — Он с минуту помолчал, а потом спросил: — А где ты меня нашёл?

Изот содрогнулся, вспомнив груду обгоревших человеческих тел и под ними полумёртвого, еле дышащего старца Кирилла.

— Далеко от кельи. Почти у северных ворот. Спасли тебя келейники, а сами погибли, царство им небесное.

Кирилл ничего не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, и Изот опять увидел, как под ресницами сверкнула слеза.

Скоро старец задремал, и Изот отошёл к ребёнку, который во всю мочь плакал, прося есть.

Глава пятая Чужие люди

Изот всегда спал чутко. Малейший шум, скрип, яркий свет — всё, что выходило за рамки привычного, заставляло его просыпаться. Но сегодня он проснулся в середине ночи не от шума или яркого света, а от томительного гнетущего чувства, которое охватило его существо. Тоскливое беспокойство проникало в душу, не оставляя там свободного места. Ему чудилось, что снова накатывается огненный вал, пожирая всё, что встречается на пути.

Он лежал с открытыми глазами и смотрел, как тлели угли в камельке. В погребе было бы совсем темно, если бы не камелек. От тепла, исходившего от углей, снег подтаивал на накате и капли изредка падали на горячие камни и шипели. Это шипение, то тихое, то ворчливое не давало Изоту возможности отогнать мрачные мысли. Оно как бы сообщало ему об опасности, которая ещё не пришла, но уже бродит рядом.

Тревога бередила мозг и сердце. «Чего это я? — думал Изот, собирая воедино мысли. — Ничего не произошло, а я начинаю беспокоиться». Но смутный страх, как паутина, опутывал его и не давал покою.

— Что может быть хуже моей доли? — спрашивал он сам себя. — Чего я боюсь? — И не находил, что ответить.

Полежав часа два или три на жёсткой подстилке, то подкладывая под бока полы кафтана, то откидывая их и, поняв, что больше не заснет, он поднялся, подложил хвороста в камелёк, раздул угли. Хворост затрещал, пламя взметнулось ввысь, осветив подземелье. Хотя огонь в течение суток горел почти не переставая, в подземелье было влажно. Стены, выложенные валунами, источали холод и сырость.

Ребёнок спал, выпростав ручонки из тряпья, которым был укутан. Поправив ему постель, Изот зажёг от камелька светец и подошёл к старцу. При колеблющемся свете лицо старца показалось ключнику не таким осунувшимся, как вчера, не так выпирали скулы и острился нос. Но всё равно он был плох. «Не жилец отче Кирилл, — подумалось Изоту, и он затаённо вздохнул. — Сколько он ещё протянет? Неделю? Месяц?»

Может, это ощущение близкой смерти скитника, наставника и друга так взволновало Изота? Сердце предчувствует предстоящее расставание? А что ещё может волновать Изота? Наступающая холодная зима? Как он сумеет пережить её с младенцем на руках? Запасов, не тронутых огнём, едва хватит на зиму. Себе он найдёт еду, а ребёнку? Тому нужно молоко, а где он его возьмёт? В землянке сырость, углы сверху промёрзнут. Как он, мужик, сумеет уберечь дитя от напастей? Что сулит такое житьё?! Нет, не мог избавиться Изот от навалившегося на него тяжёлого и мрачного.

Так и не связав мыслей воедино, он поставил светец на чурбачок и вышел на улицу.

Ещё не начинало светать. Ночью прошёл дождь, слизавший снег. Обугленные деревья острыми пиками протыкали мглистое небо. Запах гари выветрился. Руины скита, омытые дождём, представляли печальное зрелище, сливаясь с туманной неявью близкого рассвета. Большая птица, напуганная появлением человека, сорвалась с высокой ели и шумя крыльями перелетела в более спокойное место. «Ворона, — решил Изот. — Чует поживу».

Всех, кого нашёл, он похоронил, даже поджигателя. Но большинство скитников было погребено под обломками келий, под слоем пепла и золы. Поэтому вороны чуяли поживу.

«А чего я стою? — размышлял дальше Изот. — Пока время есть, схожу-ка на родник».

Вода в колодце, из которого он набирал воду, была не такой, как прежде, чистой и прозрачной. Сруб обгорел до самой земли, в воду попало много пепла, пыли, мелких головешек, и она имела приторно-горьковатый привкус, была мутная и вызывала, если не отвращение, то неохоту употреблять её в пищу.

Изот вернулся в погреб, надел кафтан.

— Далеко собрался? — донёсся до него голос Кирилла. Он приподнялся на локте и глядел в сторону ключника.

Изот подошёл к старцу. Опустился перед постелью на колени:

— Отче!.. Воспрял!

Кирилл коснулся ладонью его головы:

— Господь даёт мне силы… Не знаю, надолго ли?

— Всё сладится по-хорошему, — проговорил Изот, обрадованный, что старец идёт на поправку.

— Приподними-ка меня! — попросил Кирилл.

Изот усадил его в постели. Кирилл оглядел погреб, задержал взгляд на грубо сколоченной колыбели, стоявшей рядом с камельком.

— Хлопотное дело тебе досталось, — проговорил он. — Стар да мал на руках… Дуняшки Столбовой, говоришь, сынок?

— Дуняшкин. Его вынесла из огня, а сама загибла.

Кирилл глубоко вздохнул:

— За грех мой Господь испытания послал, невзгоды эти…

— Ты слаб, отче. Тебе отдыхать надобно, — сказал Изот. — Поправишься, времени много будет на беседы…

— Добро, — ответил Кирилл. — Голова прояснилась, будто из тёмной пелены вырвался. — Да, — спросил он, — у меня оберег был, зуб рыбий…

— В сохранности он, отче, нашёл я его. — Изот поднялся, чтобы показать амулет старцу.

Кирилл остановил его:

— Сохранил и сохранил. Хорошо. Так ты куда собрался?

— По воду. На родник. Колодезная вода плохая для питья.

— Пошто в такую рань?

— Не спится.

Кирилл самостоятельно прилёг на постель.

— Иди, сыне. Я, может, подремлю часок. Ты что простоволосый ходишь? Надень мою шапку. Мне она не нужна теперь. — Он протянул ему шапку, лежавшую сбоку постели.

Изот взял ушат, уцелевший в пожаре, продел в проёмы супротивных клёпок обрывок просмолённой верёвки — получилось нечто подобное ведёрной дужки, — и пошёл на родник, полагая, что его отсутствие будет недолгим.

Родник был в полутора верстах от скита, под оврагом, невдалеке от неширокого ручья, огибавшего болото, а затем растворявшегося в нём. И в лютую зиму он не замерзал, давая скитникам прозрачную вкусную воду.

Знакомая тропинка, набитая за долгие годы скитским людом, увела его в ельник. Здесь снегу было больше, чем на открытых местах, — он тонким слоем прикрывал жухлую траву и коричневую хвою. Земля не отошла от мороза, который превратил кочки и прочие неровности в каменные глыбы.

Ельник кончился, и Изот вышел на поляну, за которой начинался молодой осинник, выросший на месте вырубки. Дальше местность полого сходила вниз к ручью, за которым расстилалось непроходимое болото. Непроходимым оно было только в летнее время, зимой же замерзало, скрывая под стылой коркой мох-зыбун, глубокие окна и трясины. Лишь скитники знали извилистый узкий путь, ужом петлявший по болоту, по которому в летнее время с осторожностью можно было выбраться к реке Язовке, а оттуда добраться до первой деревни, которыми не изобиловала здешняя земля.

Уже спускаясь с обрыва к роднику, Изот почувствовал неладное, чужое, внезапно взбередившее сердце. Он остановился, втянув носом запах дыма, смоляного и крепкого — кто-то палил костер. Сердце ключника забилось учащенно, и он не стал спускаться к роднику, а принял вправо, поднявшись на бугор. Здесь дым не ощущался так явственно, он пластался по низине, но в воздухе чувствовался настой смолы и бересты. Костёр был где-то рядом, возможно, саженях в пятидесяти, видимо, под бугром, у родника.

Бросив ушат, Изот осторожно стал пробираться сквозь густые заросли бузины и черемухи к тому месту, откуда, по его мнению, тянуло дымом, стараясь не производить шума. Конец пути ему пришлось преодолевать чуть ли не ползком.

Опустившись на живот, он нависнул над обрывом и посмотрел вниз. Там мелькнул огонёк. Изот замер от неожиданности, выпустил ветку черёмухи, за которую держался, и чуть было от потери равновесия не покатился вниз по склону. Люди! Как они сюда попали? Через замёрзшие болота? Кто они? Заблудившиеся или злоумышленники? Его спасители или погубители?

От нахлынувших мыслей Изоту стало жарко. Он снял шапку и вытер вспотевшее лицо. Вот отчего он сегодня ощущал смутное беспокойство! Сердце предчувствовало приход незваных гостей.

Людей он не видел, но знал, что они там, у костра. Переползя левее, он увидел их и даже смог услышать их разговор. Сухие обломки ёлок, брошенные в костер, освещали троих мужчин, расположившихся полукругом возле огня на гнилых колодах. Лиц нельзя было различить. Сидели они, не шевелясь, поправляя палками головешки, изредка нехотя переговариваясь. Судя по вялости, они ещё не отошли от ночной дремоты. Протяжно зевали, поёживались от пробиравшего тело холода. Слова Изот различал чётко.

— Надо было заночевать в избушке, — говорил один сильно простуженным голосом, громче всех зевая и похлопывая себя по рту ладонью. — А то попёрлись… Там хоть и жёстко, но можно было поспать в тепле возле печки. Если сегодня не выйдем к скиту, дальше не пойду. Ради чего тащиться в такую глухомань! Кругом болота, мхи да трясины… Такого чёрного места сроду не видывал.

— Брось ты, Кучер! — ответил ему сосед, отрывисто и едко. — Так и не знаешь ради чего. Мелешь пустое. Будто бы и в трактире не был, и с Пестуном не торговался, не пил, не жрал и крест свой нательный не целовал, присягал на нём, что не отступишься от даденного слова, а теперь на попятный! Ты больше всех спьяну орал и куролесил, а теперь ходу назад? Нет, брат, так дело не пойдет! Если все вместе решились на это, так дойдём до конца.

— Что клялся — не спорю. Хмель ударил в голову… Разве знал я, что так мытариться придётся. Я думал мы обстряпаем всё быстро.

— Знал, не знал. Обстряпаем… Лёгкой поживы хочешь! А без труда не вынешь и рыбку из пруда. — Говоривший громко рассмеялся.

Его собеседник опять зевнул и заметил:

— Но и околевать мне не с руки в этих дебрях. Армяк рваный, ноги мокрые, желудок пустой. Шатайся в глухомани! Того гляди провалишься в трясину и поминай как звали. — Он длинно и громко зевнул и передёрнул плечами: — Бр-р, всё тело окоченело.

— Распустил сопли. В тебе столько жиру — две недели не будешь есть и не помрёшь. Это мне каждый день нужен харч — я худой, как гвоздь.

— Я к чему это говорю, — продолжал толстый мужик с простуженным голосом, которого назвали Кучером. — Почему их нету? Где хоронятся? Надули они нас. Как пить дать — надули!

— Не надули. Вот выберемся — узнаем.

— А если не выберемся?

— Не каркай, что ворона. Накаркаешь на свою голову. Выберемся! Вон Одноглазый не в таких переделках бывал, а ничего — живой и невредимый… Правда, Глаз?

— То Одноглазый. Он заговорённый.

— Если бы здесь было что-то не то, они бы задаток хороший не дали. Знали, что овчинка стоит выделки, поэтому и не скупились. А потом вспомни, что Филипп говорил: «Как болота кончатся, будет сухое место с подъёмом в гору, лес пойдёт густой, а на бугре, в ельнике и будет скит». Так что болота, слава Богу, позади. День займётся, и мы у места.

— Обманул нас Филипп, — продолжал твердить своё толстяк. — Помянете моё слово. Он обещал вчера вернуться, ан нету его. Где он пропадает? И Чугунок с Рубанком сгинули с ним, и Куделя… Как тут не думать о плохом?

В разговор вступил третий человек, доселе молчавший. Голос был грубым, с хрипотцой, властным. Обладателем его был по всем статьям мужчина сильный и жёсткий.

— Что вы растрепались, как бабы! — одёрнул он товарищей. — Ещё не пришли, а уже судите и рядите. Всё может случиться в этом чёртовом месте. Но я знаю одно — Филипп Косой не подведёт.

«Филипп Косой, — пронеслось в мозгу ошарашенного Изота. — Это ж наш скитник. Тот, которого он с подельником закрыл в хранительнице. Так вот кто они! Разбойники. Из одной шайки». Теперь ему стало ясно, кто эти пришлые чужаки. Подождав своих товарищей, которые не вернулись в назначенный час, они теперь разыскивают их. Но как они нашли дорогу через болота? Косой!? Он навёл лихих людей на скит, он же и показал дорогу.

Изот с большим вниманием стал прислушиваться к разговору разбойников.

— Взяли они золотишко и поминай как звали, — продолжал ворчать простуженный Кучер. — Сидят себе сейчас где-нибудь в тепле, кутят, а нас бросили. Надо было всем вместе идти, а то доверили — послали Косого. Пустили лису в курятник. Он и умыкнул золото. И Чугунка с Рубанком и Куделей подбил.

— Хватит языком чесать, Кучер, — прогремел голос. — Выберемся и сами узнаем в чём дело.

— Если выберемся, — не сдавался Кучер.

— Другой дороги обратно нету.

— Так уж и нету! По мёрзлой земле, где захочешь пройдёшь. Может, они обошли нас?

— Какой ты занозистый, Кучер!

— Будешь занозистый. У меня от сухарей все зубы искрошились.

— А ты не грызи их, а помачивай, — с еле заметной издёвкой проговорил его собеседник.

Кучер махнул рукой, давая понять, что продолжать разговор он не намерен.

Человек с властным голосом встал. Был он высок и костист.

— Вот рассветёт — и в дорогу! — сказал он, прохаживаясь вокруг костра, разминая ноги. Уцелевший под склоном оврага снег хрустел под грузным телом. — Ты, Кучер, чем плакаться, зачерпни водицы в котелок да вскипяти. Попьём кипятка с сухарями и пойдём дальше.

Кучер без слов выполнил приказание. Набрал в роднике воды, повесил над костром на жёрдочку котелок. Но, видно, его занимали мысли, которые он высказывал перед этим, так сильно, что, несмотря на суровую отповедь высокого разбойника, судя по всему, главаря шайки, опять начал:

— А вдруг у них ничего не получилось? Что если их поймали? И сидят они сейчас в подвале запертые. — Он взглянул на товарищей, ожидая увидеть реакцию на свои слова.

Но те молчали.

— Что если их поймали? — не унимался толстяк, видя, что ему не возразили. — Может, такое быть? Поэтому и не пришли в урочное время.

— Ну что ты гадаешь! — рассердился не на шутку высокий. — Абы да кабы… Поймали — сидят! Обманули — удрали! Для этого и идём, чтобы узнать. А то заладил одно и то же, как баба сварливая. Тебя послушаешь, так помирать пора.

— Ему везде мерещатся подвохи, — сказал третий разбойник с ехидным голосом. Говорил он отрывисто, резко, с напором. Чувствовалось, что он чересчур живой, бахвалистый и бесшабашный.

— Ничего мне не мерещится. Вспомните мои слова.

Изот рассудил, что толстяк в прошлом, видно, работал в мелкой лавке или имел такую. Все его повадки говорили за это: притеснения в молодые годы заставляли его быть хитрым и изворотливым, подобострастным, в нужную минуту и заискивающим, а служба в лавчонке богатого купца придала ему некую самоуверенность и занозистый нрав. И эти черты соседствовали вместе, проявляясь попеременно в зависимости от обстоятельств.

— Чего разинул рот, — сказал ему главарь. — Вода вскипела, вишь, выплёскивается… Кнута тебе надо, чтоб язык не распускал.

Кучер подошёл к костру, снял котелок, поставил на землю, взял валявшийся рядом тощий мешок и стал развязывать его.

Тёмная пелена замутила глаза ключника. Жди не прошенных гостей. Что теперь будет с ним, с Кириллом, с младенцем? Из еды у разбойников, кроме сухарей, ничего нет. Обнаружат скит, начнут шастать — несдобровать никому.

Позабыв про ушат, Изот выбрался из ельника и, не оглядываясь, что было ног, помчался к скиту.

Глава шестая Кучер, Колесо и Одноглазый

Уже рассветало, когда Изот прибежал к скиту. День занимался пасмурный и тоскливый. Первым делом он ворвался в своё убежище. Младенец и старец не просыпались. Ключник лихорадочно заметался по углам, не зная, что предпринять в ожидании скорого прихода разбойников. Они могли быть здесь с минуты на минуту. Какая участь могла ожидать обитателей подземелья? Если их и оставят в живых, то разграбят всё то, что не пожрал огонь, что с таким трудом Изот наскрёб в кладовых, чтобы обеспечить зимнее полуголодное существование себе и подопечным. Если это случится, тогда неминуемая смерть от голода и стужи. Был бы он один, он бы не переживал так. Он бы схоронился в лесу. Но не покидать, не бросать на произвол судьбы старого и малого? Можно пробраться глубже в подземелье, переждать смертное время. Но сколько ждать? Час, два? Может, сутки, двое? Что взбредёт на ум разбойникам? Подземелья сырые. Сидеть в кромешной тьме, в сырости, без огня, питья и еды?! Притом разбойники наверняка обнаружат его обиталище, взломают дверь, думая, что найдут хранительницу, раз они знают о её существовании и тогда не станут с ними церемониться.

И Изот принял решение, по его мнению, самое правильное в сложившихся обстоятельствах. Он вынес на волю полмешка сухарей и прикрыл их досками. Сделал это в другом конце скита, подальше от землянки. Делал это затем, чтобы разбойники не узнали, что кроме Изота здесь есть и другие живые люди. Наверняка они его спросят, когда увидят: «А чем ты кормишься, такой-сякой?» А он им ответит, показав сухари, что, кроме этого пропитания, у него больше ничего нету.

Вернувшись в подземелье, он увидел, что Кирилл сидит на своей постели, свесив босые ноги. Вид у него был болезненный, нос заострился, волосы спутались, но глаза блестели, в них теплился живой огонёк.

— Отче Кирилл, — подошёл к нему Изот, — ты пошто встал? Лежал бы, отдыхал.

— Мне лучше, Изот. Голова не кружится и на душе легче стало.

— Слава Богу. Поправишься. Помяни мое слово.

— Бог даёт, Бог и отнимает, — проговорил Кирилл. — Уже утро? — спросил он, взглянув на Изота.

— Солнышко всходит, — машинально ответил ключник, раздумывая, что ещё предпринять, чтобы отвлечь разбойников от жилья.

— Я бы и поел немного, — сказал Кирилл.

— Вот это тебе пойдёт на пользу, — ответил Изот, подавая ему в осколке кринки разварной мед с водой и несколько сухарей. — Помочи сухариков, испей сыты. Запасов у нас немного, но зиму прокормимся.

Кирилл обмакнул сухарь в сыту.

Изот всё делал быстро. Он торопился — разбойники вот-вот нагрянут.

— Чего ты суетишься, Изот? — спросил его старец. — Собрался куда?

— Собрался, отче. Разбойники окрест объявились. Я на родник давеча ходил, видел их. Из Филипповой шайки. Видать Косого ищут. Скоро придут сюда. Мне отвлечь их надо от вас. Что у них на уме, один Бог ведает.

— Много их? — Кирилл перестал макать сухарь в сыту, обеспокоенный словами Изота.

— Трое.

— Откуда знаешь, что разбойники?

— Разговор их слышал. Лихие люди.

— Чего ж ты хочешь делать?

— Отвлеку их от жилья нашего. Тебе полегчало, стало быть, Бог услышал меня. Здесь всё есть, чтобы переждать это время. Отсидите с дитятей, сколько я буду отсутствовать. А я сделаю всё, чтобы разбойники не нашли нашу землянку. А то нам не сдобровать. Они злые, что Косого нету… Огонь, отче, не разводи, здесь тепло, мальчонку покормишь, соску хлебную дашь, а уж я…

— Бог тебе в помощь, — проговорил Кирилл, вздыхая. — Вот ведь невзгода какая… Не сомневайся, всё улажу, как ты наказываешь.

Изот сгрёб угли в камельке на середину камней, чтобы не спалить последнее пристанище, если уголь стрекнёт, и обрадовался, что дым не идёт. Вышел наружу, плотно прикрыв дверь, и стал забрасывать вход и крышу обледенелыми досками и полусгоревшими бревнами. Сверху накидал снегу, чтобы создать видимость, что они лежат здесь давно.

Что разбойники придут сюда, он не сомневался. Хоть снегу и немного, но следы его кое-где наверняка остались. По ним они быстро отыщут дорогу в скит. «Господи, — шептал Изот, — прости, что оставил старого и малого без присмотру и уходу. Претерпят они, но будут жить».

Ожидая появления разбойников, он раза два прошёл по территории скита, стараясь в местах, где лежал снег, оставить как можно больше следов, и остановился в самом отдаленном от подземелья углу.

Действительно, разбойники не заставили долго себя ждать. Все трое вышли из леса. Впереди шёл саженного роста детина в тёплом кафтане, в овчинной шапке, опираясь на толстую дубину с корневищем на конце. Из-за плеча торчало дуло ружья. За ним почти вплотную, след в след, брёл второй в допотопном засаленном кожухе, в войлочной, порыжевшей от непогоды и подпалённой шапке, с худым, испитым лицом, на котором росли редкие волосы цвета пожухлой соломы. За поясом торчал топор на длинном топорище. Поодаль, отстав от товарищей, ковылял на кривых ногах добродушный с виду толстый мужичонко, в драном зипуне и разбитых сапогах. На поясе болтался нож в деревянных ножнах, напоминающий те, которыми приканчивают свиней. У всех были тощие и грязные заплечные мешки.

Изот, увидев разбойников, повернулся к ним спиной, опустился на колени и стал истово креститься и класть поклоны.

— Эй, дядя! — услышал он за спиной грубый голос атамана разбойников. — Хватит поклоны бить. Так лоб прошибёшь. Оборотись к нам!

Изот обернулся, но с колен не поднялся. Простоволосую голову трепал холодный ветер. Голос действительно принадлежал высокому детине. Был он худ, но костист и, видимо, обладал недюженной силой. Широкие ладони уверенно лапили отполированную до блеска рукоять тяжелой дубины. Изот заметил, что на правой руке не хватало мизинца. На ключника глядел единственный зрячий глаз, другой заплыл бельмом и бело отражал дневной свет.

— Не мешайте, люди, творить молитву по усопшим, — как можно смиреннее ответил Изот, усердно крестясь.

— Эк складно молится, — произнёс простуженным голосом толстый кривоногий разбойник, положив обе руки на свой нож. Это был Кучер.

— Вставай, человек, — прозвучал властный голос, и конец дубины ткнул Изота под лопатку.

— Чего надобно? — спросил ключник и поднялся с колен, надевая шапку на голову.

Он увидел разбойников очень близко. Они стояли угрюмые с заросшими лицами, вперив зрачки в Изота. Саженный детина и толстяк были примерно одинакового возраста, сорока — пятидесяти лет, третьему разбойнику на вид можно было дать не больше тридцати.

— Чего надобно? — переспросил толстяк. Губы у него замёрзли и еле шевелились, лицо посинело от холода. — А надобно нам знать, куда это мы забрели.

— На пепелище, — как можно спокойнее ответил Изот, хотя внутри у него клокотало: вот они, ироды, по чьему умыслу был подожжён скит.

Он бы так и разорвал их, если бы мог. Но силы были не равны. Он оглядел всех троих и сделал вид, что их не знает, хотя оно так и было — у родника в темноте они были лишь тенями с человеческими голосами.

— Сами видим, что на пепелище, — сказал атаман, перекладывая дубину в другую руку. — А где здесь скит?

— Перед вами, — ответил Изот. — И чтобы скрыть запальчивость, с которой он ответил разбойнику, добавил: — Это всё, что от него осталось.

— Мы так и подумали, — проронил молодой разбойник и залился визгливым смехом, показывая острые жёлтые зубы.

— Чему ржёшь, Колесо?! — сурово поглядел на него атаман.

— Рад, что добрались до места, Глаз. Я хоть этого остолопа и одёргивал, — он толкнул Кучера в плечо, — но в душе был с ним согласен, что Чугунок, Рубанок и Косой надули нас. Спалили они скит, как теперь выходит, дочиста, а сами золотишко забрали и утекли. Ха-ха-ха! Проворные ребята, нечего сказать!

Одноглазый так посмотрел на товарища, что тот враз прикусил язык и стал с безразличным видом ногой катать льдышку.

— Когда же сгорел скит? — спросил Одноглазый, пронизывая Изота своим взглядом насквозь.

— Три дня назад, ночью. Вспыхнул, как береста.

— Отчего же пожару быть?

Изот помедлил с ответом: сказать правду или утаить?

— Не знаю, — ответил ключник. — До вас думал, что по недосмотру кого-либо из наших, а после его слов, — он кивнул на Колесо, — выходит, что кто-то поджёг его.

— А где люди?

Изот склонил голову и тяжело вздохнул:

— А погорели все.

— Так уж и все?

— Все. Один я остался.

— А ты кто?

— Скитник. Такой же, как и погоревшие.

Одноглазый обвёл взглядом окружающее пространство. Сгоревший скит представлял печальное зрелище: остовы печей, торчащие концы чёрных бревен, угли и серая зола.

— А ты не видел тут кого со стороны? — снова спросил атаман.

— Мы чужих не пускаем.

— Знаем мы ваши порядки, — снова хихикнул Колесо, но осекся под тяжелым взглядом вожака.

— А вы кто, добрые люди? — в свою очередь спросил Изот, обводя глазами разбойников. — И как вы попали в такую глухомань? Сюда и ворон костей не занашивал.

— Ворон не занашивал, а мы сами пришли, — осклабился Колесо.

Одноглазый усмехнулся, и, не обращая внимания на слова своего товарища, сказал:

— По своим делам шли, да заблудились. Портные мы. — Единственный зрячий глаз детины закатился к переносице.

«Он еще и косит», — подумал Изот.

У него не было страха перед разбойниками. Да и лютая ненависть отхлынула от сердца. Больше всего ему хотелось, чтобы они поскорее убрались подобру поздорову.

— Портные мы, — захохотал Колесо, повторяя слова атамана. — Игла дубовая, а нить вязовая. Слыхал о таких, кто не сеет и не пашет, а пропитание имеет. — Он приблизил глаза к лицу Изота.

Изот чуть было не пнул разбойника. Из всех троих он ему показался самым паскуднейшим. То ли он был полудурком, то ли очень взбалмошным и невоздержанным.

— В вашем скиту, — продолжал Одноглазый, — был у меня знакомец один, частенько с ним засиживались в придорожном трактире. Он хоть и вашего брата, но на стороне не прочь был и выпить, и посудачить, и к женщинам тягу имел. Звали его Филиппом. Ты ненароком не знаешь такого?

— У нас не один Филипп был, — усмехнулся Изот, поняв, куда клонит разбойник. — Филипп Лузов, Филипп кадушник, Филипп Косой… О каком Филиппе речь ведёшь?

— О том, кто Косым прозывается.

— Был такой.

— Почему был? — переспросил Одноглазый и пытливо воззрился на ключника, словно пытался прочитать его мысли.

— Так сгорели все, — как можно простодушнее ответил Изот, стараясь не выдать себя, так как говорил неправду. — Ни единой живой души не осталось. Одному мне суждено дожить до этого дня… Вишь, что от скита осталось, — он обвел рукой безжизненное пространство. На глаза непроизвольно навернулись слезы. Он смахнул их рукавом. — Одни головешки да зола…

— Что с ним балясы точить, — ввязался в разговор Колесо. — Пусть сказывает, где у них казна. А то мелет Емеля, будто его неделя.

— Постой, — детина легонько толкнул Колесо концом дубины. — Не лезь поперёк меня. — И снова обратился к Изоту. — Не врёшь, что один остался?

— А какой резон мне врать!

— А что здесь делаешь?

— А куда мне идти? Да и покойников надо похоронить по христианскому обычаю.

— Может, в лесу ещё кто хоронится?

— Некому хорониться… Все здесь лежат. А кого я отыскал, те на погосте.

— Воля твоя на твоё слово, — сверкнул бельмом предводитель шайки. — Мы тебя отпустим на все четыре стороны, — продолжал он, — если ты укажешь, где хранится ваша казна.

— О чём ты говоришь! — поднял на него глаза Изот. — Какая казна?

— Знаю о казне вашей всё, — насупился Одноглазый. — Так что хвостом не верти, а сказывай…

— Мы люди малые, страдаем за веру отцову, где нам казну иметь.

— Не лукавь, человек. Есть у вас казна, и немалая. В ней и золото, и серебро, и жемчуга разные. Мне знакомец мой, ваш брат скитник Филипп сказывал. Так чего тебе отпираться?!

— Если Филипп сказывал, спроси у него, где казна та.

— А ну говори, если атаман спрашивает, — толкнул Изота в грудь Колесо. — Говори, где золото зарыто? Ещё фордыбачится здесь.

— Да какое у нас золото! Мы люди нищие, живём своим трудом. Что добудем, то и наше. Земля — она и поит, и кормит. Да вот огонь все труды и старых и малых пожёг…

— И поделом вам! — воскликнул Колесо. Его злые глаза, словно пиявки, впивались в Изота.

— Скажи по-доброму, где ваша казна, — вновь заговорил Одноглазый, — и мы тебя отпустим по здорову.

— Не знаю. Может, и был у кого крестик золотой или колечко какое с камешком, но всё огонь унес.

— Что с ним цацкаться, — визгливо заорал Колесо. — Поджарить его. Быстро всё вспомнит. Не оставляй его так, Глаз. Он не зря здесь отирается. Сторожем он здесь поставлен. Стережёт золото. У-у, — он потряс кулаком перед лицом Изота. — Знаем мы вас, беспоповцев. Чую, атаман, что так оно и есть.

Атаман обвёл развалины скита своим единственным зрячим глазом, и, опёршись на дубину, сказал Изоту:

— Слушай, человек, в последний раз спрашиваю по-доброму: скажи нам правду, где ваше золото?

— Я же сказал: нету у нас золота.

— Врёшь ты, стервец, — разозлился Одноглазый. — По глазам вижу — врёшь! Снимите с него кафтан, — обратился он к товарищам, — и всыпьте ему по первое число, чтоб разговорился.

— Сделаем, Глаз, сделаем в наилучшем-с виде-с, — снова хихикнул Колесо. — Чего, чего, а это мы можем-с.

Он достал из мешка кусок кручёного сыромятного ремня аршин четырех длиной, сложил пополам, взял в горсть снегу, пропустил ремень через кулак, чтобы был помягче.

— Сейчас тебе, старик, тепло будет. Язык-то развяжется. Разговоришься. У меня не такие удалые правду матку сказывали.

Колесо подскочил к Изоту и схватил за воротник:

— Сымай кафтан!

Изот повёл плечом, освобождаясь из цепких рук разбойника, и ладонью ударил Колесо в подбородок, скорее, не ударил, а оттолкнул. От толчка Колесо отскочил в сторону, ноги у него подкосились и он упал на спину, выпустив из рук ремень.

Кучер простуженно рассмеялся, увидев кулём падающего товарища, потом резко замолчал, прикрыв рукой рот. Одноглазый поднял бровь, но в драку не ввязался.

Злой и обескураженный Колесо тотчас же поднялся на ноги и вцепился двумя руками в горло ключника. Изот схватил его под мышки и бросил, словно мешок, на снег.

— Я тебе сейчас, — заорал Колесо, поднимаясь.

Нижняя губа его заметно тряслась, глаза налились кровью, лицо перекосилось, являя собой высшую степень неистовства. Он подобрал выпавший ремень и хотел полоснуть скитника по лицу. Но цели не достиг. Изот перехватил ремень, выдернул из рук разбойника и накинул ему на шею, как удавку. Колесо замахал руками, пытаясь освободиться от пут.

Видя, что дело принимает серьёзный оборот, на помощь Колесу пришли разбойники: Кучер сзади бросился ключнику под ноги, а Одноглазый дубиной толкнул Изота в грудь. Тот потерял равновесие и выпустил сыромятину. В следующий момент Колесо с Кучером набросились на скитника, сбили наземь, сдёрнули кафтан и связали руки. Изот не сопротивлялся, в душе сожалея, что не сдержался и теперь неизвестно, какой оборот примет дело. Всё могло закончиться для него печально, а значит, для Кирилла и младенца.

Колесо несколько раз пнул лежащего Изота ногами и продолжал бы бить, если бы не Одноглазый, который разделил противников своей дубиной.

— Дай я ему морду раскровяню, — вопил распалённый Колесо. — Сучий выблядок! — И пытался оттолкнуть дубину атамана.

— Утихни, Колесо! — прикрикнул Одноглазый, приподнимая дубину, — а то кола получишь.

Только после угроз предводителя, Колесо успокоился, отошёл в сторону, изрыгая проклятия и с ненавистью поглядывая на ключника, лежащего на снегу.

«Не приведи Господь изведать дубины атамана», — подумал Изот, испробовавший её силу, радуясь, что Колесо — этот сумасшедший разбойник — перестал его бить. Остервенившись, он мог искалечить связанного ключника.

В это время толстяк напяливал кафтан Изота на свои плечи. Он был ему впору, только длинноват. Но Кучера это нисколько не смущало. Он, довольный своей обновой, расхаживал в наряде вокруг распростёртого Изота, поглаживая себя по животу и бокам, всем видом показывая, что доволен приобретением.

— Привяжите старика вон к той верее, — распорядился атаман, указывая на стоящее торчком бревно от ворот.

Колесо с Кучером привели ключника к обгоревшему столбу и привязали.

— Погрейся здесь, — оскалился Колесо, потирая ушибленный бок. — Мордохлыст…

Глава седьмая Оставленный на погибель

Разбойники отошли в сторону на расстояние, с которого Изот не мог услышать их разговор, и стали совещаться. Ему не слышно было о чём они беседовали, но судя по тому, как Одноглазый размахивал дубиной, а Колесо бегал вокруг него, вскидывая руки, пытаясь что-то доказать, он понял, что они спорили. Наконец, видимо, спор утих, и все трое вернулись к Изоту.

Они разложили возле пленника костёр, собрав обломки досок и бревён, и хмурые грелись возле огня, не донимая ключника расспросами. А Изот думал, как их спровадить отсюда.

Погревшись, разбойники подошли к нему и Одноглазый спросил:

— Ну не надумал сказать, где казна ваша?

Изот молчал, не зная, что ему ответить.

— Ведь околеешь на сквозном ветру, — участливо добавил атаман.

Ключник поднял на него глаза: его осенило, что надо сказать.

— Казна была, — проговорил он непослушными от холода губами. — Собирали деньги миром. Мельницу хотели поставить новую, маслобойню построить…

— Куда ж она подевалась? — сдвинув брови, спросил Одноглазый и приблизился вплотную к Изоту.

— Говори, а то отведаешь атамановой дубины, — встрепенулся Колесо.

Разбойники заметно оживились после слов Изота, сгрудились вокруг него, ожидая дальнейших признаний. Даже лицо Колеса приобрело совсем иное выражение: звериный оскал померк и губы расплывались в лёгкой ухмылке.

— А Филипп Косой похитил её, — глядя на Одноглазого в упор, проговорил Изот.

Из всех разбойников ему легче было говорить с атаманом, и не потому что тот был старшим. Хотя вид его и был свиреп, под сердцем, как понял ключник, был у него нетронутый закоулок, куда не проникла безудержная жестокость, и в который он не пускал никого, наглухо заколотив его, и только сам заглядывал туда, но не надолго.

— Косой? — переспросил Одноглазый.

— Он у нас выродком родился. Всё было не по нему. Озверелый мужик и вороватый. Я видел, как он с сундуком за плечами, в котором держали казну, в лес уходил. С ним был ещё один человек, мне незнакомый, с ножом за поясом, в бараньей шапке. — Изот назвал приметы сподручника Филиппа, который был с ним в хранительнице.

— По-моему, это Трофим Куделя, — сипло проговорил Кучер, пытаясь отогреть руки, засунув их в рукава кафтана, навстречу друг дружке. — И нож у него был и… шапка баранья. Наверно, он.

— Такой чернявый, лицо длинное, на скопца похож, — уточнил Изот.

— Точно он, — изрёк Колесо. — Всегда не мог терпеть его дурацкой морды.

— Утекли, — сплюнул Одноглазый. — Обманули и утекли с добычей. Вот стервецы.

— Я говорил, что нельзя доверять Косому, — зло проговорил Колесо. Дёргаясь всем телом, он ходил вокруг костра, своим поведением высказывая высшую степень негодования. — Говорил, что обманет. Ненадёжный он человек. По глазам бегающим видел…

— Не скули, — оборвал его Одноглазый. Хотя он сохранял спокойствие, подобающее вожаку, Изот заметил, что и у него на душе кошки скребли. Еще бы! Из рук ушла вожделённая добыча. — Не иголка в сене — сыщем и на дне моря… А когда ж это было? — обратился он к Изоту.

— А как раз после пожара, — ответил ключник. — Дня два как будет. Филиппа-то я сразу узнал. Ещё крикнул ему: «Филипп, оставь казну, Бог тебя накажет!» Куда там! Обернулся, показал зубы и был таков…

— А второй, про которого ты сказывал, в бараньей шапке?

— В шапке?.. Тот вприпрыжку бежал за ним и всё время оглядывался.

— И куда же они пошли?

— Отсюда одна дорога. Если до города, то тем путем, каким вы шли, видно, Филипп вам её показал. Есть и вторая… на тот свет.

Одноглазый сделал вид, что не обратил внимания на конец фразы ключника. Он спросил:

— А больше дорог в город нет?

— Вот зима придёт, можно пешему на все четыре стороны идти — закуёт мороз болота. А в другое время пути нету. Кругом топи да трясины, мох-зыбун. Не пройдёшь…

— И то правда, — пробурчал Одноглазый, оглядел хмурых товарищей и прижёг ключника взглядом.

— Глаз, — воскликнул Колесо. — А с ними Рубанок, Чугунок были. Куда ж они подевались? Пули льёт старик…

Одноглазый ему не ответил, а спросил Изота:

— А двух других ты не видел?

— Других? Нет, не видал… Только…

— Говори, — впился своим зрячим глазом в Изота атаман.

— Был ещё один… Не наш. Мёртвый. Обгорел весь. Вот здесь возле вереи и лежал. Я похоронил его.

— Рубанок или Чугунок, — выдохнул атаман.

Разбойники опять стали совещаться, громко разговаривая, не обращая внимания на то, что Изот слышит их перебранку. Они размахивали руками, топтались возле костра, обвиняя друг друга в том, что доверились Филиппу Косому. Изот уже понадеялся, что они отпустят его, не причинив вреда.

— Если старик не врёт, — сказал Одноглазый, — с сундуком они далеко не уйдут. Надо их настичь во что бы то ни стало. Я знаю место, где Куделя краденое прячет. Туда надо идти. На болоте мы их уже не догоним.

— А мы их, дураки, ждём, — в сердцах сплюнул Колесо. Столько время упустили, не жрамши, не пимши…

Разбойники заскучали. Добыча, которая, казалось, уже была в руках, ускользнула и неизвестно доберутся они до нее или беззвозвратно упустят. Это стоило потери настроения.

— Чем кормишься? — спросил Одноглазый Изота, сверкая бельмом.

— Чем Бог послал, — ответил Изот. — Припасы, что были заготовлены на зиму, сгорели.

— Так ничего и не осталось?

— Наскрёб немножко сухарей, а больше ничего нет, — проговорил Изот, радуясь в душе, что Господь надоумил его припрятать полмешка сухарей. Хоть этим он сможет умилостивить разбойников, и они уйдут, отпустив его.

— Показывай, где они у тебя припрятаны, — приказал Одноглазый.

Изот указал место, где лежали припасы.

— Вон труба без верха. Открой заслонку в печи — найдёшь сухари.

Колесо, очень смахивавший на промотавшегося писаря, принёс мешок из рогожи, наполовину набитый сухарями и уже запустил руку, чтобы достать содержимое, но его остановил суровый окрик предводителя:

— Не оголодали! — Зыркнув на товарища, добавил: — Сухари возьмём с собой, пригодятся в дороге.

Колесо бросил мешок на снег и, разозлённый окриком атамана, отошёл в сторону с перекосившимся от недовольства лицом. Кучер же, наоборот, обрадованный свалившимся с неба пропитанием, развязал свой мешок и пересыпал туда сухари. Делая это, он шептал:

— Путь обратный долог. Сухарики нам пригодятся.

Одноглазый никаких действий не предпринимал. Он раздумывал, крутя огромную дубину с корневищем на конце вокруг своей оси. Кучер и Колесо придвинулись ближе к костру, глядя на пляшущее пламя.

— Отвяжите его, — распорядился атаман, кивнув в сторону Изота.

— Зачем, Глаз? — запротестовал Колесо.

— Отвяжите, — повторил разбойник и гневно посмотрел на младшего сотоварища.

Колесо отвязал Изота от столба, но рук ему не распутывал.

— Покажешь, — обратился к ключнику атаман, — куда Филипп с Куделей ушли.

— Отчего не показать. Покажу.

Изот подвёл их к месту невдалеке от разрушенного колодца и сказал:

— Здесь я их увидел. Они пошли к кладбищу.

— Давай веди!

Изот пошёл вперёд. Колесо держал его за свободный конец ремня, как собаку на привязи.

— Вот здесь я их окликнул. — Изот остановился. — Но они дали дёру и вон на той опушке скрылись в лесу.

— А что же следов не видно? — осведомился Колесо, вытаращив глаза на Изота.

— Так ведь дождь шёл после. Какие следы!

— На снегу только его отметины, — проронил Кучер, кивая на ключника. Он давно примеривался к сапогам Изота, измеряя ступней его следы, полагая, что при удобном случае стащит обувку с ног пленника.

Всё это время, пока они бродили вокруг скита, Изот в страхе, от которого сжималось сердце, и которого он не ожидал от себя, думал: «Пронеси, Господи, эту напасть! Только бы не заметили они, что тут есть подземелье. Что если ребенок будет реветь от голода, и разбойники услышат его крик? — Изот содрогнулся не от холода, который пробирал его до костей, а от горьких мыслей. — Отче Кирилл хоть и немощен, но, наверно, сумеет дать проголодавшемуся ребенку соску», — утешал он сам себя.

Он даже боялся взглянуть в сторону землянки. Одноглазый и толстяк, который напялил его кафтан и теперь ходит, как Петрушка в балагане, ещё ничего. А Колесо сущий дьявол. Действительно, Колесо. Идёт к нему кличка. Всё крутит, всё шныряет своими погаными глазами. До чего же вьедлив и бешен. К Колесу Изот относился с большой неприязнью и долей страха: был он непредсказуем и от него можно было ожидать любого подвоха и пакости.

— Дороги, говоришь, в ту сторону нету? — спросил Одноглазый, показывая дубиной за кладбище.

— Нету. Там и зимой трудно пройти: опасные ключи да трясины.

— Зачем же они в ту сторону подались? — вперил свой зрячий глаз атаман в Изота.

Изот не успел ответить, как в разговор ввязался Кучер.

— Дак они могут зайти с одного конца, а потом повернуть на другой, — проронил он, довольный, что теперь может посрамить товарищей, которые не верили ему, когда он говорил, что Косой обманул их. — Филипп здесь все места знает.

Одноглазый уставился на Кучера, словно только сейчас его увидел.

— Твоя правда, — заметил он. — Они могли обогнуть скит и уйти той же дорогой, по которой шли сюда.

— Пока мы сидели в избушке и ждали их, — добавил Кучер.

Побродив по опушке, разбойники с Изотом вернулись к костру. Он прогорел, и угли чадили, издавая горький запах.

Кучер подбросил дров, все ещё ёжась от холода, не согревшись в Изотовом кафтане.

— Более, чем нашли, мы здесь не сыщем, — сказал Одноглазый, усмехаясь. — Надобно уносить ноги отсюда. — Он мотнул головой в сторону родника. — К вечеру до избушки дойти, где отсиживались, переночевать и дальше. Поторопимся. Найду я Косого с Куделей, если они в городе.

— Надо найти, — подтвердил Кучер. — Зря мы что ли дрогли и голодали.

— А если они не в городе? — спросил Колесо. — Они же знают, что мы вернемся. А что барину они скажут? У барина руки длинные. Нет, в городе мы их не найдём… Они подадутся в другую сторону, где мы их днём с огнём не сыщем. Косой не дурак, да и Куделя не глуп.

— Сыщем, где бы они не были, — изрёк Одноглазый, собираясь уходить.

— А с этим что будем делать? — спросил Колесо, дёргая сыромятину с привязанным Изотом.

Одноглазый ответил не сразу. Он подумал, а потом произнёс:

— Пусть остается. На кой шут он нам нужен.

— Привязать его?

— А тебе что — ремня жалко, — рассмеялся Одноглазый. — Может, их здесь ещё в лесу с десяток прячется, не дадут единоверца в обиду.

— Никого здесь больше нету, — ответил Колесо. — Я хорошо смотрел. Одни его следы.

— Дай Бог ноги, — просипел Кучер, радуясь, что раздобыл себе тёплый кафтан.

— Ремень жалко, — вздохнул Колесо, обкручивая сыромятиной Изота вместе со столбом. — Такой ремень хороший.

— В путь, — махнул дубиной атаман.

— Басурмане, что вы делаете?! — взмолился Изот. — На погибель оставляете, нехристи. Ведь околею…

С одной стороны он был рад, что разбойники уходят, но перспектива погибнуть от холода на пронизывающем ветру заставляла его сердце тревожно замирать.

— Не околеешь, — осклабился Колесо, подходя к Изоту. — У тебя костёр рядом. Согреешься. А если и околеешь, туда тебе дорога, встретишься со своими.

Он захохотал, больно лягнул ключника и побежал догонять товарищей.

Глава восьмая Лесная сторожка

Когда разбойники скрылись в лесу, Изот воочию ощутил всю неприятность и опасность своего положения. Ветер переменился, подул с юга, значит, придёт снегопад, возможно оттепель, но это его совершенно не обрадовало. В одной рубахе на плечах да привязанным к столбу долго не продержишься. Он чувствовал, как деревенели руки и ноги. За несколько часов такого стояния он мог превратиться в труп.

Изот попытался освободиться от пут, но Колесо привязал его крепко. Сыромятина была сухая, и это не позволяло надеяться, что её можно будет растянуть. Но всё же ключник несколько минут напрягал мышцы, пытаясь ослабить натяжение ремня, однако это не привело к успеху, и он, обессиленный, оставил эти попытки, поняв, что таким образом своего положения не исправит.

Костёр, разведённый разбойниками недалеко от столба, к которому был привязан Изот, прогорал. Ещё полчаса и огонь совсем погаснет. Глядя на затухающие языки пламени, ключник решил сделать ещё одну попытку освободиться от пут. Верея была наполовину обгоревшая, и он стал раскачивать её из стороны в сторону, пытаясь сломать. Он израсходовал остатки сил и уже намеревался прекратить свои потуги высвободиться, как услышал лёгкий хруст. Бревно треснуло внизу. Это обстоятельство вернуло Изоту силы. Напрягаясь, он продолжал раскачивать верею, стараясь надломить в треснувшем месте. Ему это удалось. Столб сломался чуть выше уровня земли. Изот облегчённо вздохнул и сделал шаг в сторону, но упал — бревно потянуло вниз. Он неуклюже, ползком вместе с бревном, стал продвигаться к костру, рассчитывая, добравшись до огня, перевернуться на спину и пережечь ремни.

Опираясь на локти, он медленно подтаскивал тело с остатками вереи к костру.

— Ишь, что удумал старик, — услышал он над собой голос, когда до костра оставалось шага два. — Решил ремни пережечь! Погляди на него, Кучер, до чего ж хитёр. Ай, да хитёр!

— Не только хитёр, — ответил Кучер, — но и силищи в нём ужасть как много. Это ж надо такой столб своротить.

Изот перевернулся на спину, насколько это позволяло сделать бревно, и увидел ухмыляющееся лицо Колеса. Тот наклонился и разглядывал ключника, словно незнакомое ему животное или насекомое. На безволосом лице сверкали маленькие злые глаза. Спутанные волосы выбились из-под шапки. Рядом с ним стоял Кучер с ружьем в руках.

«Порешить пришли», — подумал Изот и напрягся изо всех сил, пытаясь разорвать узы. Но ремни только глубже впились в тело, а усилиям не поддались.

— Не тужься, дядя, — рассмеялся Колесо. — Если я затяну узел, никто, кроме меня, его не развяжет. Лежи спокойно.

Колесо ногой перевернул Изота вместе с вереей на живот и стал распутывать ремень. Однако узел усилиями Изота затянулся ещё сильнее, чем был затянут разбойником, и тому никак не удавалось его развязать.

— Переруби ты его, — посоветовал Кучер товарищу, видя, как тот мучается с ремнём. — Чего канителишься с ним. Вжик ножом и вся недолга.

— Ремень жалко.

— Опять про своё. На кой ляд тебе ремень?

— Может, пригодится… Был случай один. Промышляли мы с ватагой в тёплых краях. Застигло нас наводнение. Все пути отрезало. Так вот жрали ремни. Варили и ели. Тем и спаслись. Вот почему жалко мне ремня. Думаю, вдруг такая бескормица наступит.

— Будто по амбарам не наскребёшь.

— А если в амбарах ничего не будет?

— Такого не бывает. У одного нет, у другого есть.

— Много ты знаешь.

Кучер на это ничего не возразил и, опираясь на ружьё, стал терпеливо ждать, когда с узлом будет покончено.

Развязав узел, Колесо ногой толкнул Изота и проронил:

— Подымайся, чего разлёгся!

Изот медленно поднялся. Растёр руки. Ждал, что разбойники будут делать дальше.

— Пойдёшь с нами. Тебя Глаз кличет, — сказал Колесо, засовывая сыромятину в карман кафтана.

— Пошто я ему понадобился?

— Не твоё дело. Там узнаешь.

Кучер толкнул ключника дулом ружья в спину:

— Давай поторопись. Забери мою одёжу, вон валяется, — он указал на свой изодранный зипун, лежавший невдалеке от костра. — Дарю со своего плеча. — Он громко и весело расхохотался.

Изот напялил одежонку Кучера на широкие плечи. Как не был кургуз чужой кафтан и маловат, в нём стало теплее.

— Шагай, — простуженно выдавил Кучер.

— Куда шагать-то?

— У тебя что — бельма залило? — отозвался Колесо. — Иди за мной. Вперёд!

— За тобой, так за тобой, — равнодушно ответил Изот, а сам подумал: «Чего они ещё решили? Зачем я Одноглазому понадобился? Не убивать же ведут? Если бы хотели порешить, давно бы это сделали».

Повинуясь разбойникам, он зашагал за Колесом. Сзади шёл Кучер, держа ключника на мушке.

— Не моги бечь, — предупредил он пленника. — А то стрельну.

«Куда здесь бежать, — мелькнула в голове ключника тоскливая мысль. — Да и зачем? Будут тогда искать его, рыскать везде, нечаянно и подземелье отыщут».

Они пересекли пепелище и углубились в лес дорогой, ведшей к роднику. На небольшой поляне, окружённой молодым ельником, остановились. Посередине её Изот увидел Одноглазого. Тот восседал на полусгнившем пне с задумчивым видом, держа огромную свою дубину между колен. Брови были насуплены, и весь вид говорил, что он чем-то недоволен. К нему подтолкнули Изота.

Разбойник, вперив зрячий глаз в ключника, оглядел его замызганный зипун, сидевший мешковато, и проговорил:

— Мы тебя не тронем и отпустим, если выведешь нас на большак.

Он замолчал, уставившись глазом на Изота, ожидая ответа.

Изот передернул плечами от пробиравшего тело холода, хотя в кучерской одежонке немного согрелся, оглядел разбойников, задержал взгляд на толстяке, скорее, на своём кафтане, который был на нём.

— Пусть отдаст кафтан, — сказал он, повернувшись к Кучеру.

Тот отступил на шаг, вскинул ружьё:

— Кафтан мой, — и вызывающе посмотрел на Изота.

— Не балуй, Кучер, — миролюбиво произнёс Одноглазый. — Отдай человеку одёжу.

— Слушай, Глаз… — хотел воспротивиться Кучер.

— Я кому сказал: «отдай!» — перебил его атаман. — Хочешь, чтоб я повторил? Уши что ли заложило? Если так, я их прочищу. — И он сделал вид, что поднимается с пня.

Кучер, отдав ружье Колесу, прерывисто дыша от негодования, с красным лицом стал стягивать кафтан с округлых плеч.

— Вы посмотрите, — бормотал он. — Какому-то чертопхаю я должен отдать одёжу, такую тёплую… А сам мёрзни. На лови!

Поймав на лету брошенный кафтан, Изот снял кучеров и облачился в свой. Теперь он согреется, а то зуб на зуб не попадает от пронявшего тело холода.

— Так выведешь нас на дорогу? — снова спросил атаман, вскинув на Изота глаз.

— Отчего не вывести, — ответил ключник. — Что мне здесь околевать без еды, что вы меня пристрелите.

Одноглазый рассмеялся.

— Верно сказано, — проговорил он. — Так и так тебе не сдобровать. Но ты не трусь, — миролюбиво продолжил Одноглазый, поглаживая спутанную русую бороду. — Какой нам резон убивать тебя. Выведешь на дорогу и отпустим. Разойдёмся в разные стороны: ты нас не знаешь, мы — тебя. Какая от тебя польза… Давайте, ребятушки, сниматься со стоянки, — обратился он к товарищам. Обернувшись к Изоту, добавил: — Дойдём до избушки, ты её, видно, знаешь, там переночуем, а утром дальше… И не балуй, а то… — он погладил свою дубину. — Шесть глаз будут за тобой следить. — Поняв, что ошибся насчет шести глаз, поправился: — Пять, но мой один сойдет за два.

Перекинув мешки за спину, разбойники тронулись в путь. Впереди шёл Одноглазый, за ним Изот, замыкали шествие Колесо и Кучер с ружьём.

Кучер, ковыляя на кривых ногах, не переставал вслух ворчать на то, что с ним несправедливо обошёлся атаман, отдав кафтан Изоту. Одноглазый, может быть, и слышал брань Кучера в свой адрес, но виду не подавал. Шёл прямой, как столб, высоко поднимая ноги, раздвигая кусты тяжёлой дубиной.

Как понял Изот, они пытались использовать его как проводника в той части болота, которая простиралась на десятки вёрст от избушки до большой дороги, связывавшей несколько городов, самыми большими из них были Верхние Ужи и Суземь. А сегодня он им был не нужен — они шли к избушке по своим следам. Сюда их привёл Филипп Косой, который знал тайную дорогу, а обратно они не решились идти самостоятельно, хоть и подмёрзло болото, поэтому взяли с собой Изота.

Минут через двадцать, ступив на подмёрзшее болото, Изот окликнул Одноглазого:

— Эй, дядя с палкой, остановись!

— Что стряслось? — недовольно спросил атаман, но остановился, обратив обветренное лицо в сторону ключника.

— Так дело не пойдёт, — сказал Изот, поровнявшись с Одноглазым. — Зачем кругаля давать, идя по вашим следам. Вы ж петляете, как зайцы, скрываясь от погони. Так и до темноты не доберёмся до избушки.

— А ты знаешь дорогу короче? — осведомился Одноглазый.

— А чего мне не знать. Всю жизнь по ней хожу.

— Говори.

— От скита до избушки напрямую вёрст пять. А мы бродим уже полчаса, и совсем не подошли к ней. По вашим следам плутать по болоту придётся часами.

— И то правда, — согласился Одноглазый.

— Как быть?

— Воля твоя. Знаешь короче путь — веди! Но смотри, обманешь — получишь свинца…

— Это уж непременно-с, — засмеялся Кучер, вскидывая ружье.

Изот усмехнулся:

— Не бойтесь, приведу, куда надобно.

— Так мы тебя и испугались, — вставил слово Колесо, с издёвкой поглядев на ключника.

Теперь скитник шёл первым, за ним, след в след, остальные.

Болото подстыло настолько, что по нему можно было идти, не боясь угодить в трясину. Трясина, скованная морозом, прогибалась под тяжестью идущих, но выдерживала их вес. Однако чувствовалось, что под застывшей пружинистой коркой, хлюпала болотная жижа, готовая поглотить всякого, кто окажется в ней. Изот сломал крепкую ореховую палку и, тыкая ею в землю, иногда проверял тропинку, по которой шёл.

Из отдельных слов и фраз, оброненных разбойниками во время пути, Изот составил картину сожжения скита, узнал, кто был главным вдохновителем и зачинщиком этого события, а кто исполнителями. Подтвердились слова Косого, сказанные им в хранительнице, когда он пытался улестить Изота своими признаниями, чтобы тот поднял творило и освободил злоумышленников.

С год назад, зимой, в скит привезли полуживого человека. Летом скит, затерянный среди непроходимых болот, речушек, озёр и лесов, как одинокий парусник среди океана, жил, оторванный от внешнего мира. Зато зимой, когда болота замерзали настолько, что могли выдержать лошадь и воз с поклажей, скитская жизнь заметно оживлялась и становилась не столь монотонной и безрадостной: возобновлялись связи с внешним миром. Скитники налаживали санную дорогу до большака и ездили в город и деревни продавать излишки своего кропотливого труда: рожь, ячмень, неплохо родившийся в здешних местах, мёд, пушнину, а из города привозили ткани, посуду, свечи и другие товары, которые были необходимы для их жизни и которые они не могли сами сделать в скиту.

Вот тогда-то и нашли пьяного и обмороженного барина. Возница, или кучер, который его вёз, пропал, лошадь была предоставлена сама себе и плелась по дороге среди болот. Видимо, ночью на путников напали волки. Правда, барин ничего не помнил и не мог ничего рассказать. Потом нашли и обезображенный труп возницы, вернее, то, что оставили от него хищники.

Барина подлечили в скиту, поставили на ноги, а он вместо благодарности, прослышав про хранительницу в скиту и якобы несметные богатства, хранимые в ней, решил разбойным образом поправить свое шаткое финансовое положение и привлек для осуществления своего гнусного дела Филиппа Косого да бродяжих людей, которые и подпалили скит. При помощи Филиппа разбойники отважились пробраться к скиту. Не каждый мог это сделать, потому что эти места слыли среди местных жителей гиблыми, и ходило много устных рассказов о топких трясинах, где смерть подстерегала на каждом шагу.

Примерно через час Одноглазый разрешил всем отдохнуть. Нашли место поровнее, позатишистее, где не так продувал ветер, наломали сучьев в редком мелколесье, присели, привалясь к корявым деревьям, которым не давала полноценной жизни болотная почва, насыщенная веществами, неудобными для роста растений, которые летом испарялись, наполняя окрестности тухлым запахом.

Кучер развязал мешок и по приказу атамана раздал всем по три сухаря — скудный обед. Не обделил и Изота, но выбрал сухари поменьше, видно, не мог простить ему возвращения кафтана, который так понравился разбойнику.

— Пожуём, и в дорогу, — распоряжался Одноглазый. — Ветер поменялся, небо заволокло, позёмка начинается. Спешить надо.

— Глаз, у тебя, помнится, оставалось малость, — просительно проговорил Кучер. — Согреться бы, а то лихоманка меня заберёт. Кафтан отдал, ноги мокрые, налил бы?

Атаман неодобрительно посмотрел на Кучера:

— Придём на ночёвку, налью. А сейчас не время.

— Как знаешь, — не стал упрашивать Кучер и с кислой миной отвернулся от старшего.

Колесо с хрустом грыз сухарь крепкими зубами и, посмеиваясь, смотрел на обиженного Кучера, который был готов заплакать от того, что ему отказали.

— Какой ты, Кучер, нетерпеливый, — прищурился Колесо.

— Ты терпеливый, когда тебя не касается, — отозвался толстяк и поглубже нахлобучил шапку на голову.

Исподлобья взглянув на Изота, Одноглазый спросил:

— Далеко ещё до избушки?

— Недалече, — ответил ключник. — Обойдём трясину, выйдем на твёрдое место — там избушка и будет.

— Быть тому, — изрёк Одноглазый и, опираясь на дубину, встал. — Давай поспешать, — обратился он к спутникам. — В избушке и отогреемся, и отоспимся. Под крышей лучше сидеть, чем по голью шастать. — Он усмехнулся в бороду.

Изот снова пошёл первым. За ним Кучер с ружьём. Замыкал вереницу Одноглазый.

Погода и вправду портилась. Небо потемнело и понизло. Раньше оно было серым, а теперь стало сизо-чёрным. Поднялся резкий ветер. Он переметал снег на открытых местах, шевелил остатки сухой болотной растительности, шелестел редкими, скрученными морозом листьями на кустарнике. Темнело, словно приближался вечер.

Обойдя топь, прихваченную тонким ледком, с редкими бугорками кочек, Изот вывел отряд на твёрдую землю. Вместо корявых и чахлых деревьев на ней росли прямые ели, берёзы. Лес перемежался полянами и ровными луговинами.

Разбойники повеселели в предвкушении предстоящего отдыха, а когда из-под ног бросился наутёк заяц, а Кучер, медлительный на вид, но, видимо, опытный в сноровке охоты на зверя, вскинул ружьё и подстрелил его — ликованию лихой ватаги не было предела.

— Вот так удача! — громко вскричал Колесо, подбрасывая в воздух шапку. — Неожиданно ужин с неба свалился…

— Не с неба, а с моей лёгкой руки, — обиделся Кучер.

— С твоей руки, — согласился Колесо. — С твоей лёгкой руки и твоего зоркого глаза. За это получишь самый жирный кусок.

— И чарку, — весело залился Кучер, глядя на молчащего атамана.

Вскоре они вышли на собственные следы, оставленные прошлым днём и, обойдя поваленные деревья, увидели приземистую избушку, стоявшую на возвышенности. Сбоку от неё, невдалеке от низкого крылечка, алели гроздья рябины, не склёванные дроздами.

Глава девятая Огонь на болоте

Оглядевшись, разбойники вошли в избушку: Одноглазый первым, за ним втолкнули Изота, последним вошёл Колесо, ухмыляясь во весь рот чему-то втайне желаемому. В избушке было стыло и темно. Одноглазый отодвинул доску, закрывавшую оконце, прорубленное у самого потолка. Ворвался свежий ветер, но стало светлее.

Избушка была квадратной. Посередине из красного плохо обожжённого самодельного кирпича была сложена приземистая широкая печь. Между нею и одной из стен настланы полати, внизу них — двухъярусные нары. Стоял стол, сколоченный из отёсанного кругляка с крепкой дубовой столешницей, две лавки. Были сени, где летом сушили травы, и примыкающий к ним небольшой тёмный чулан с крепкой дверью.

Посреди болот, кольцом опоясывавших скит, невдалеке от него возвышалась твёрдая земля сажен в пятьсот длиною и двести-триста шириною. Расположенный близко к скиту, этот своеобразный остров служил хорошим подспорьем в хозяйственных делах.

Ещё в молодости Изота на нём срубили новую избушку взамен сгнившей, которая служила приютом скитникам во время непогоды. В ней располагались для отдыха скитские охотники, промышлявшие добычей дичи и зверя для нужд общины, останавливались сборщики клюквы и брусники, в изобилии родившихся в здешних местах, заготовщики мха, дёргавшие и сушившие его здесь же на открытых, хорошо проветриваемых лужайках, а потом перевозившие в скит для построек.

Избушка была прочная, выдержавшая не одну непогоду, дождь, снег и ветер, устоявшая под напором ураганов и грозовых разрядов. Крытая болотной осокой в несколько слоев, она могла ещё простоять не один десяток лет.

Войдя в избушку, Одноглазый, как старший, распорядился:

— Колесо, в лес… с ним, — он указал на Изота, — по дрова. Да присматривай за ним, как бы не убёг.

— От меня не убежит, — самодовольно осклабился Колесо, поглаживая рукоять ножа, заткнутого за пояс.

— Кучер! — крикнул Одноглазый толстяку, застрявшему в сенях.

— Я здесь, — подошёл к нему Кучер.

— Свежуй зайца! А то совсем застынет.

— Я только собрался ободрать его.

Обязанности были распределены. Одноглазый отдавал распоряжения, как генерал своим полковникам, чётко, с сознанием своего старшинства, которого никто не оспаривал. Сам занялся растопкой печи.

В лесу, окружавшем избушку, было много сушняку, в основном ольхи. Не надо было иметь топора, чтобы набрать целый воз дров. Подгнившую сушину валили от руки и ломали на дрова нужного размера, ударяя по стволу крепкого дерева. Собирая сушняк, Изот наблюдал за Колесом, а тот, в свою, очередь, не спускал глаз с пленника.

Они натаскали в сторожку большую гору дров, которых должно было хватить на всю ночь. В завершение работы Колесо срубил несколько берёзок и разрубил на поленья, приказав Изоту отнести их в сени.

Кучер за это время освежевал зайца, выпотрошил его и повесил на сучок.

— Ужин готов, — весело сказал он, глядя на висевшую тушку зверька и вытирая нож о штанину. — Знатная еда будет.

Он довольно потирал руки, предвкушая сытный ужин. Мало-помалу и обида на атамана за то, что он отобрал тёплую одежду у собрата заглохла, а то, что старший обещал распорядиться вечером и согревающим, совсем обдало его сердце елеем.

Тех припасов, что они захватили с собой, идя к скиту, видимо, было недостаточно, и они кончились, поэтому разбойники были голодны. Изот видел, какими глазами смотрел на зайца Колесо, как глотал слюни Кучер. Да у него самого подводило живот при мысли о еде.

Когда они возвратились в избушку, в печи весело пылал огонь. Одноглазый восседал за столом в позе человека, завершившего дневную работу и теперь отдыхающего. Он разделся, оставшись в одной посконной рубахе, подпоясанной узким ремешком.

Разбойники хотели сварить похлёбку, но посуды в сторожке не нашлось, и они решили зажарить зайца прямо на угольях. Можно было использовать для варки зайца котелок, но он был мал, и в него Колесо набил снегу, чтобы вскипятить воды.

Пока жарилась зайчатина, Одноглазый достал из котомки плоскую бутыль в футляре из бересты. Разбойники невесть откуда вытащили туески. Атаман взболтнул содержимое фляжки. В ней громко булькнуло.

— Кучер, — обратился он к толстяку, подсевшему к столу, — ты заслужил — подставляй посуду. А то ждёшь и думаешь, как бы мимо не пронесли.

— Это мы завсегда. — Кучер подставил туесок. — Горько пить вино, а обнесут горчее того.

— Да ты не пьешь, — рассмеялся Колесо, — а только за ворот льешь.

— Он закаялся пить, — сказал Одноглазый, — от Вознесенья до поднесенья.

— Будто сами без греха, — отозвался ничуть не обескураженный и не обиженный Кучер, поднося туесок к губам и боясь пролить хотя бы каплю.

Зайчатина поджарилась, и разбойники с жадностью набросились на неё. Зубами разрывали сухожилия, обсасывали косточки. Изот прилёг на нары и отвернулся.

— Иди пожуй! — услышал он голос Одноглазого и сначала не понял, что тот зовёт его. — Иди, чего отвернулся? Без еды, пожалуй, не дотянешь и до большака.

В другое время Изот отказался бы от пищи, принятой из рук ночных татей, но он не ел со вчерашнего вечера, если не считать трёх обломанных сухарей, которые ему дал Кучер, и он принял кусок зайчатины, поданный ему Одноглазым на конце ножа.

— Я б ему и полсухаря не дал, — пробурчал Колесо, наблюдая эту сцену. — Кормить чужака, когда у самих запасов нету…

— Не гладь коня рукою, а гладь мешком, — нравоучительно проронил атаман и так пронзил сотоварища взглядом своего страшного глаза, что тот поперхнулся, прикусил язык и больше не произнёс во время еды ни слова, размеренно двигая челюстями, прожёвывая очередной кусок.

В печи жарко пылал огонь, и в сторожке потеплело. В трубе подвывал ветер — метель все-таки началась. Углы тонули во мраке, свет исходил только от ярко горевшей печи, прорываясь в помещение через незакрытое заслонкой устье.

Разбойники, насытившись и попив с сухарями кипятку, молчали, погрузившись в сладкую истому. Колесо прилёг на лавку и смотрел в потолок, Кучер хотел было чинить дырявый сапог, но отложил его в сторону и тоже задумался. Одноглазый сидел мрачный во власти тайной думы.

Изот в тепле тоже разомлел. Его потянуло в дремоту. Он привалился на нары и закрыл глаза, думая об оставленных старце и младенце.

Он уже проваливался в глубокий сон, как голос разбудил его. Сильный, с хрипотцой, он заполнил избушку:

Как из города,

Из Камышина

Плывёт лодочка

Двухвесельная.

А в той лодочке

Молодец сидит.

Молодец сидит,

Думу думает.

Голосу не хватало места в тесной избушке, он просился на волю, в простор, но не мог выбраться. Он бился о стены и замирал под матицей.

Про житьё своё

Бесталанное,

Про милу красу

Красну девицу.

В голосе было столько тоски, неизбывной грусти, что Изот сразу скинул дремоту и открыл глаза, соображая, кто же это поет. Избушка была освещена скудно, углы потонули во мраке, лишь на стол падали отсветы от печки. Пел Одноглазый. Одной рукой он подпирал голову, другая была сжата в кулак и покоилась на столешнице.

А была у них

Любовь сердечная.

Век хотели жить

В добром счастии.

Да пришёл лихой

Да богат купец,

И милу красу

Он с собой увёз.

Что же делать мне,

Горемычному?

Как с тоскою той

Мне на свете жить?

— Хватит душу рвать, — перебил песню Колесо. — Заладил одно и то же.

— Молчи, Колесо, не порть песню, — не обидевшись, ответил атаман. — Многого ты не понимаешь по неглубокому твоему характеру и скудости ума.

И с новой силой продолжил песню. Голос уже не ломался тоской, а поднялся, казалось, над избушкой, над лесом и с поднебесья соколом летел под облаками:

Наточу я нож

Я вострым востро

И дождуся я

Тёмной ноченьки…

Никто не проронил ни слова, когда Одноглазый замолчал и уронил голову на руки. Трещали дрова, осыпая пепел, заунывно подвывала метель в трубе…

Через минуту атаман пришёл в себя, поднял голову, оглядел всех поочередно и обратился к Изоту:

— А скажи мне, мил человек…

— Меня Изотом кличут.

Одноглазый кашлянул:

— А ты чести своей не роняешь. Блюдёшь достоинство. — Он помолчал, покачивая головой вслед своим мыслям. Потом спросил: — А ответь мне, Изот, ты правду сказал про сундук? Не таи. Моя заповедь крепка. Отпущу, как сказал. Так правду ты нам поведал?

— Как было, так и ответил. Мне врать нет резону.

— Неправду ты говоришь. Чует моё сердце — солгал ты. Может, не во всём, но солгал. — Разбойник сдавил пустую баклажку широкой пятернёй. — Ну да ладно. Бог рассудит. Будет день, будет пища.

Опять наступила тишина. Кучер сел возле печки на сложенные поленья, разулся и повесил сушиться портянки на бечёвку, протянутую вдоль кирпичей.

— Сегодня хоть ночь поспим в тепле, — мечтательно проронил он, вытягивая ноги и прислоняя ступни к тёплым кирпичам. — А то всё на стуже да на стуже.

— Убери портянки, — прозвучал голос атамана. — Развесил тряпьё, всю избу провонял. Сунь их в печурку, может, не так дух пойдёт.

Кучер что-то ответил, но что Изот не расслышал.

— Пора укладываться, — снова проговорил Одноглазый. — Завтра чуть свет в дорогу. Если старовер не солгал, Косой с Куделей не должны далеко уйти.

— С сундуком много не нашастаешь, — подтвердил Колесо. — Может, только они разделили добычу?

Атаман ничего не ответил, устраиваясь на полатях. Колесо выбрал себе место на нарах поближе к печке.

— А может, старик соврал, что видел Косого? — ввязался в разговор Кучер. Его тешила мысль, что он оказался провидцем в отношении действий Косого.

— Шут его знает, — отозвался Одноглазый. — Чужая душа потёмки. Может, он врёт, может, правду говорит.

— Врёт, конечно, — проговорил Колесо. — На лице написано, что врёт.

Кучер уже хотел ложиться на верхние нары, где было теплее, как вдруг, спохватившись, спросил:

— А чего с ним делать?

Разбойники поняли, что речь идет об Изоте, молча сидевшем в уголке нар.

— Свяжи ему руки и пусть спит, — раздался голос Одноглазого.

Он лежал на полатях, положив рядом свою огромную дубину. Голос был спросонья, и через секунду разбойник уже храпел на всю избушку, забыв и про Изота, и про истекший день, и про сокровища, за которыми они шли.

— Он жилистый, путы развяжет и порешит нас сонных, — проговорил Кучер, вспомнив, как Изот переломил верею у костра.

Роль старшего взял на себя Колесо. Он важно, напыжившись, сказал:

— Голова ты еловая! Не знаешь, что делать! Отведи его в чулан и закрой там. И вся недолга. Ночь переживёт… вместе с мышами. — Он ухмыльнулся, представляя, как ключник будет дрожать от холода в чулане.

— Это другое дело, — обрадовался Кучер новому предложению и сказал Изоту: — Слыхал? Иди, дядя!

Изоту ничего не оставалось делать, как пройти в чулан. Кучер захлопнул за ним дверь, задвинув дубовый брус в проушины.

— Веди себя смирно, — предупредил толстяк. — Иначе… — Он не нашёлся, что сказать дальше и удалился.

Изот остался один в кромешной темноте, слыша, как Кучер, неразборчиво ворча, запирал на засов наружную дверь. Затем прошёл в избушку.

Чулан был небольшим — кладовая для разных запасов. Окон не было. Закрывался тяжелой сосновой дверью.

Изот глубже надвинул шапку на лоб и сел на короткую лавку, прибитую торцом к стене. Мысли одна чернее другой лезли в голову. Хорошо бы уйти отсюда! Но как? Стены крепкие, дверь прочная…

Не зная, что предпринять, Изот просидел на лавке с полчаса, до тех пор, пока его не пробрал холод. Брёвна чулана не были гнилыми, но мох кое-где истлел в пазах и из них дуло, когда налетал ветер. Он встал и стал шагать по чулану из угла в угол, стараясь согреться и что-нибудь придумать для своего спасения.

Сначала в сторожке было тихо. Потом раздался шум и приглушённые голоса — приоткрылась дверь в сени. Голоса стали явственнее — разбойники вышли на крыльцо, видимо, но нужде. Это были Кучер и Колесо. Изот прижал ухо к дверной доске, стараясь услышать, о чём говорят разбойники.

— Ты крепко запер его? — спросил Колесо у Кучера.

Тот несколько мгновений медлил с ответом, соображая, потом ответил сипло:

— Крепко. Никуда не денется. Засов прочный. — И зевнул во весь рот.

— Во дурак, — проговорил Колесо. — Надеется, что его Глаз отпустит.

— А если отпустит, — проронил Кучер, опять зевая.

— Не должен. Я знаю его.

— Знаешь, не знаешь! Он к нему, вишь, благоволит. Кафтан с меня содрал… зайчатины дал. Во как скитник в нему в душу влез. Слово, наверное, такое знает, наговорное.

— Если отпустит, я сам его порешу. Возьму грех на душу.

— Какой по счету? — с усмешкой спросил Кучер.

— Я их не считал.

— Надо бы считать, чтоб потом отмолить.

Колесо, как бы не слыша слов собеседника, продолжал:

— Он выдаст нас, если не порешить. Вот выведет на дорогу и порешу.

— А если Глаз узнает?

— Так сделаю, что не узнает. Ты мне поможешь?

Кучер молча переминался с ноги на ногу.

— Кафтана ведь жаль? — спросил Колесо.

— Жаль, — ответил Кучер, поёживаясь от холода, а потом спросил: — А если всё-таки узнает. Он хоть и с одним буркалом, а глазаст. Его не проведёшь на мякине.

— Хватит ныть — узнает, не узнает. Сделаем так, что не узнает…

— Глаз самовольства не любит.

— Его сам чёрт не поймёт. То крови не боится, хоть рекой лейся, а то возьмёт да и отпустит из-под ножа какого-нибудь бродягу. А этого? Порешу, как пить дать, порешу. Не люблю заносчивых.

— Чего гадать, — опять зевнул Кучер. — Может, его сам Одноглазый порешит… Пошли спать! Зябко.

Хлопнула дверь, и всё затихло.

Изот оторвал ухо от доски. Сердце билось учащённо. Вот что у разбойников на уме: разделаться с ним, как только он выведет их на дорогу. Такая судьба, предрешённая Колесом, его не устраивала. Если раньше и были какие-то надежды на благополучный исход, то теперь они рухнули.

Изот стал думать, как быть дальше. Ждать, покуда они его убьют? Или завтра, как только выпустят из чулана, попытаться бежать? Но свинец быстро его догонит… Он не доверял им с самого начала. А чего было ожидать от лихих людей, чьё ремесло — разбой и грабёж, кровь и смерть.

Поднявшись на лавку, Изот руками ощупал потолочные бревна. Они были вытесаны из осинового кругляка и плотно прилегали друг к другу. Как он не силился, не смог поднять их концы, крепко сидевшие в пазах. Отчаявшись выбраться через чердак, он вспомнил про подпол. В полу чулана была выпилена широкая половица, в которую было вделано кольцо. Через этот лаз спускались в подполье, где в летнее время в выкопанной яме хранили скоропортящиеся продукты, которые захватывали с собой, когда отправлялись сюда: мясо, творог, молоко.

Изот опустился на колени в углу, где должен быть лаз, и вершок за вершком стал ощупывать половицы, надеясь найти кольцо. Но его не было. Остался лишь штырь с отверстием для кольца. Ключник подёргал за штырь, но сил поднять разбухшую половицу не хватило — слишком мал был его остаток, чтобы можно было за него крепко ухватиться. Под рукой не было никакого твёрдого предмета, который можно было продеть в отверстие штыря и приподнять доску. Он стал вспоминать о предметах, находившихся в чулане, которые могли бы ему пригодиться для дела.

Он подошёл к лавке и оторвал её от стены, благо она с концов уже трухлявила. Раздался треск. Но разбойники, сильно уставшие за время дневного перехода, отделённые от чулана стеной и сенями, разморённые теплом, крепко спали и шума не слышали. В стене остались два больших кованных гвоздя. Изот выбрал самый длинный и принялся раскачивать, стараясь выдернуть из бревна. Когда это ему удалось, он продел его в отверстие штыря и потянул половицу на себя. Она довольно легко открылась. Прислонив её к стене, ключник спустился вниз. На него пахнуло сыростью и затхлостью.

Избушка, как знал Изот, стояла на шести или восьми дубовых столбах. Промежутки между ними — подбор — заполняли осиновые чурбаки, вкопанные неглубоко в землю и обмазанные снаружи глиной. Изот сел на землю и ногами попытался выдавить один из чурбаков наружу. Но оттого ли, что избушка осела, или вкопаны они были глубже, чем он думал, — чурбаки не поддавались его усилиям. Он проползал по подполу из конца в конец, ища слабое звено, но так и не расшатал осинового подбора.

Тогда он попытался подкопать чурбаки. Земля внутри не промерзла, но голыми руками копать было трудно, Изот поранил палец, обломал ногти. Он пошарил по земле в надежде найти гвоздь, который обронил, спускаясь в подвал. Но вместо гвоздя нашёл осколок от глиняного горшка и этим черепком стал разгребать землю.

Сколько времени подкапывал чурбаки, он не помнил. Спешил изо всех сил, иногда прислушиваясь — не проснулись ли разбойники. Если бы это произошло, прощай надежда на избавление. Но к счастью, разбойники не просыпались и не выходили из сторожки.

Изоту стало жарко и пот градом катился с разгорячённого лица. Наконец ему удалось подкопать столбушок настолько, что тот вывалился наружу. Пахнуло стылым воздухом. В лицо ударило снегом — мела позёмка. Образовавшегося отверстия было недостаточно, чтобы выбраться на волю, и ключник с новым рвением стал разгребать землю.

Вытащив второй столбушок, он облегчённо вздохнул и вытер мокрый лоб. Прислушался. В избушке по-прежнему было тихо — разбойники продолжали спать, не подозревая, что их пленник нашёл способ выбраться на свободу.

Подобрав кафтан, Изот стал протискиваться в отверстие. Его ширины оказалось достаточно, чтобы выбраться наружу. С минуту Изот стоял неподвижно, подставляя разгорячённое лицо порывам ветра. Метель разыгралась не на шутку. Ветер свистел в оголённых кронах осин, тяжело и упруго качались ветви елей, пригибались к земле высохшие стебли трав. Сердце ключника жгла обида за себя, за скитников, заживо сгоревших в кельях, за старца Кирилла, немощного, уходившего по произволу разбойников раньше уготованного срока в мир иной, за младенца, оставшегося без матери, за себя, иссеченного ремнями, привязанного к столбу, оставленного на голодную смерть, а теперь должного надеяться на милость татей — оставят они его в живых или предадут смерти.

Обида ломала душу… Что ему предпринять в его положении? Уйти в скит? А вдруг они озлобятся и бросятся вдогонку? Надеяться на то, что они заблудятся и не выйдут к скиту, или роковая трясина поглотит их? А если доберутся до скита? Какая участь тогда ждёт обитателей подземелья? Наверняка они его в живых не оставят. А если Изота не будет, то и Кириллу с младенцем не выжить.

Раздумывал он недолго. Приняв решение, выбрал из припасённых дров толстую, срубленную Колесом, слегу, принёс её к избушке и прислонил к двери, уперев нижний конец в балясину крыльца, точно так же, как это сделал Филипп Косой с дверьми келий скита. Делал это споро, но не спеша, вынеся свой приговор разбойникам, который в эту минуту не казался ему безрассудным и богопротивным.

Закончив работу, вспомнил, что неподалеку в кучах лежит мох, надерганный и высушенный летом, но так и не увезённый в скит. Сбросив верхнюю смёрзшуюся корку, принёс несколько охапок и разложил вокруг избушки. Потрогал крышу, крытую в несколько слоев осокой, выдернул изнутри несколько сухих пучков. Огниво и трут лежали в кармане — Кучер не потерял их.

Встав на колени, Изот перекрестился и прошептал:

— Прости меня, Боже, за дело окаянное… Но они поступили неправедно, загубив скит и божьи души. Нет им прощения, и аз воздам…

Он высек огонь, запалил трут, поджёг пучок сухой осоки, подсунул под мох. Тот сначала задымил, а потом ярко занялся, пламя взметнулось вверх.

Второй пучок ключник сунул под стреху и когда крыша загорелась отошёл в сторону. Огонь заполыхал, багрово освещая поляну и Изота.

Из сторожки не доносилось ни звука. Изот не уходил, словно прикованный к земле. Огонь охватил сруб, ярко запылала крыша. В дверь сильно ударили. Это, видно, Одноглазый колотил своей дубиной. Донеслись приглушённые крики. Выделялся голос Колеса, визгливый и пронзительный…

Не в силах слышать крики, Изот отошёл на край поляны и оглянулся. Огонь объял всю сторожку: крыша пылала свечой, пламя лизало стены, дым, раздуваемый ветром, чёрными космами пластался над деревьями.

Ключник потуже запахнул кафтан и пошёл прочь от сторожки, не оглядываясь. Но ещё долго в ушах стоял треск бревён, лопавшихся под напором огня, шум пламени, уходивший ввысь к небу. В отблесках огня метались лёгкие снежинки, а потом таяли и испарялись. Он не видел, как загорелись росшие вокруг избушки деревья и рухнули с тяжелым стоном на оснеженную землю.

Глава десятая Пурга

Обратный путь до скита показался Изоту очень долгим. Так оно и было. Сначала ноги сами несли его по замёрзшей равнине — хотелось быстрее уйти от страшного места. Свистела метель, было темно, раза два Изот чуть было не угодил в яму, заплывшую тонким ледком. Спасла случайность и выработанная с годами осторожность, с которой скитники ходили по окружающему их жильё болоту.

Шёл он не оглядываясь, не страшась погони — знал: дверь была приперта крепко, а другого выхода из сторожки не было. Весь путь ему мерещилось искажённое отчаянием и страхом лицо самого злого из разбойников — Колеса, мечущегося в объятой пламенем избушке. Вспоминает ли он свои слова: «Я сам его порешу». Вот и порешил. Теперь, как загнанный в ловушку зверь, рычит, огрызается, зубами рвёт западню, но выбраться не может. Господь суров: не рой другому яму, сам в неё угодишь…

Приблизительно в середине пути, когда он вышел на открытое место с редкими голыми деревьями, ветер усилился. Он мёл позёмку, и крупинистый снег шуршал в остатках сухой растительности, в кустах, сгибающихся до земли под его натиском, обжигал лицо. Он дул навстречу, и Изот передвигался с трудом. У него деревенело лицо, от холода без рукавиц, ломило пальцы, и он ежеминутно отогревал их своим дыханием. А пурга усиливалась. В довершение всего повалил обильный снег. Перекрученный ветром, он полосовал ключника, словно дробью стегал по кафтану.

Совершенно выбившись из сил и боясь заблудиться, Изот нашёл пристанище на опушке небольшой берёзовой рощицы, решив переждать пургу под защитой деревьев. Здесь хоть и посвистывало вверху и снег шёл, но было тише, благодаря сугробам, наметённым за вечер, под склонами которых можно было спрятаться от ветра.

Надо было развести костер и согреться, иначе без движения холод мог пробрать до костей. Однако разжечь костёр ему не пришлось — он не нашёл ни сучка, ни ветки, которые могли бы сгодиться для костра — всё было погребено под снегом.

Усталый, он примял снег под чахлой берёзой, под навесом сугроба, надвинул шапку поглубже на лоб и втянул голову в плечи. Скоро его всего облепило, и он стал похож на большую глыбу снега.

Пурга не утихала. Ветер сильнее раскачивал оголённые вершины берез, бросая наземь новые и новые горсти снега, будто кто-то кидал их беспрестанно.

Как там старец с младенцем? Если Кириллу худо, то и ребёнку плохо. Старцу он наказывал не разжигать камелька, чтобы не привлечь дымом разбойников, поэтому в подземелье сейчас холодно. Сумеет ли старец покормить ребенка? Изот старался уйти от невеселых мыслей, не думать о плохом, но они прочно засели в мозгу и бередили сердце.

Под свист метели он забывался, но ненадолго: какая-то струна в голове всегда была в напряжении. Если он погружался в сон, она натягивалась сильнее, и он просыпался.

Сломленный усталостью, под утро он всё же задремал. Ему стало тепло, приятная истома растекалась по телу, тяжелила голову и ноги… Ему чудилось, что сидит он в бане на полке, охаживает себя берёзовым веником, обливается студёной водой из липовой шайки. Шипит вода, выплеснутая на горячие камни, пар фонтаном устремляется вверх, растекаясь под низким потолком. Плещется в кадушке вода… Да это не вода. Это горячий пламень вырывается из неё и охватывает баню. И не пар идёт от каменки, а дым. Объятый ужасом Изот ищет выход наружу и не может выйти — дверь крепко приперта. Огонь подбирается к нему. Он хочет кричать и кричит, но сам не слышит своего крика. Вдруг стена бани начинает колебаться, словно в мареве, и исчезает. В огненном сиянии появляется женщина в белых одеждах, высокая и стройная. Глаза под плавными дугами чёрных бровей глядят строго и с укоризной, а лицо ласковое и родное. «Матушка!» — кричит Изот и протягивает к ней руки, но не может дотянуться, прикоснуться к ней, потому что их разделяет невидимая стена. «Не спи, Изот, — говорит женщина в белом одеянии. — Не спи, сынок!»

Изот ревёт, как в детстве, и просыпается в холодном поту, с сильно колотящимся сердцем. Где он? Он стряхивает с головы, с плеч снег и только теперь понимает, где находится.

Как только серый рассвет выбелил небо и стали различимы кусты и деревья, Изот поднялся. Пурга утихла, забросав снегом окрестность. Изот попытался определить, куда он вышел, но местность ещё была погружена в предутреннюю мглу, и он мог лишь догадываться, где находится. Однако догадки не обманули его. Когда окончательно рассвело, он понял, что шёл по правильному пути. До скита было версты три.

К скиту он подошёл совсем обессиленный. Снегу намело много, был он рыхлый, идти было трудно. На пепелище гулял ветер. Он залепил снегом кучи обгоревших бревён, стонал в остовах келий, в высоких сиротливых трубах печей.

Ключник стал раскидывать доски и брёвна, которыми забросал вход в убежище. Освободив дверь, открыл её и, затая дыхание, вошёл в землянку. Было тихо. Угли в камельке давно потухли, превратившись в серую золу. Камни очага остыли. Подземелье было погружено во мрак. Изот притворил дверь. На своем ложе шевельнулся старец и снова затих.

Ключник в углу землянки нашел растопку, высек огонь и запалил её. Жилище осветилось бледным пламенем. Подбросив сухих дров, Изот подошёл к младенцу. Тот безмятежно спал, закутанный до глаз в старую ветошь.

«Слава Богу, — подумал Изот, — отче поухаживал за ребёнком. Он сыт и сух».

Он направился к старцу, дотронулся до лба рукой. Лоб был не такой горячий, как вчера. Кирилл лежал неподвижно, положив одну руку на грудь, другую протянув вдоль туловища.

— Это ты, сыне? — услышал он голос наставника.

— Я, отче.

— Вернулся?

— Вернулся.

— Добро. Я уже беспокоиться стал… Долго тебя нету. О плохом думал…

— Обошлось, отче.

Кирилл что-то хотел сказать, но только пошевелил губами.

— Тебе плохо, отче? — Изот наклонился к нему.

— Нет, нет. Полегче стало. Тебя не было, я подымался, и не один раз… попоить ребенка, самому испить. Сначала-то голова кружилась и звон в ней был, словно к заутрени звонили, а теперь полегче.

— Слава Богу, может, дело к поправке пойдёт.

— Нет, Изот. — Кирилл обратил к нему серое лицо с глубоко запавшими глазами. — Сил у меня немного осталось. Только дух живёт…

Он хотел приподняться, но Изот движением руки заставил его остаться в прежнем положении.

— Лежи, отче, набирайся сил. Я, смотрю, ты не ел совсем?

— Как не ел! Ел и пил.

Изот не стал возражать, хотя видел, всё то, что он оставил ему уходя, в целости стоит рядом в головах.

— Отдыхай! Разбойники нам теперь не страшны. Их постигла та же участь, что и братьев наших. Спалил я их в сторожке… Вдругорядь узнал я, кто навёл разбойников на скит.

Кирилл не ответил, но открыл глаза, давая понять, что он слушает.

— Разбойники говорили про барина, как и Филипп… тогда. Помнишь барина? Фёдор со Стратилатом нашли его на безлюдной дороге, на болоте. Он у тебя в келье обитал…

— Как не помнить, — прошептал Кирилл.

— Его рук дело. Это он прознал про хранительницу. Косого подбил.

— Я виноват, — проговорил Кирилл. — Моя вина здесь.

— Зачем ты себя винишь! Какая твоя вина. Давеча про грех свой говорил. Это твоя болезнь… Вот я, отче, совершил тяжелый грех. И знаю, что праведный, но душу гложет. Поднял руку я на жизни людские, хотя и окаянны они. Душегубец я….

Изот рассказал наставнику, как спалил сторожку вместе с разбойниками.

— Всякого греха не обережёшься, Изот, — ответил Кирилл и движением руки показал ключнику на место в ногах.

Изот присел.

— Как ты иначе мог поступить, сыне? Или ты их, или они тебя… Сколько погубили они невинных душ ради корысти и сребролюбия, а ты — ради защиты своей, ради воздаяния за кровь христиан, невинно загубленных братьев и сестёр наших. Брось эти мысли! Думай о дне завтрашнем, раз Бог помиловал тебя.

— Хочу, отче, не бередить сердце своё, а не в силах.

Кирилл ничего не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, видно, опять впал в забытье. Изот не стал тревожить его.

«Может, отче и прав, — подумал он. — Отмолю я свой грех».

Усталый и опустошённый событиями прошедшего дня и ночи, он прилёг в углу на рогожке, но от навязчивых мыслей не мог отрешиться. Перед глазами стояла сторожка, объятая пламенем, слышались крики и глухие удары Одноглазого в дверь.

Глава одиннадцатая Тайна старца Кирилла

На следующий день, отдохнувший и отоспавшийся, Изот стал думать о том, как сделать крышу или навес над землянкой, чтобы от тепла камелька не таял снег на потолке, иначе будет в помещении сырость, а сырость — источник болезней. Раз уж судьба удосужилась оставить ему жизнь, дать пропитание и убежище от непогоды, надо сделать это убежище приспособленным для житья. Зима долгая. На первое время уцелевших припасов всем обитателям должно хватить, а там, смотришь, по снегу и силки можно будет расставить на птиц, западни на зверей, самострелы, авось, что-нибудь и попадётся, прокормятся, благо живности в лесу много. С такими мыслями Изот принялся за работу, стараясь не думать о совершённом им поступке.

Во второй половине дня небо заголубело, проглянуло солнце, засеребрились снежинки. Изот распахнул кафтан, вдохнул полную грудь морозного воздуха и оглядел окрестности. Вокруг скита припорошённые снегом высились несгоревшие ели. Ветра не было, и они стояли не шелохнувшись, словно в забытьи. Мелькнула меж деревьев белка, сменившая летний наряд на зимний. «Боже, — подумал Изот, — как же хорошо на белом свете, когда каждый живёт своим делом, без пакостей и вредительства».

Солнце ещё стояло над лесом, когда он закончил работу. Отойдя на несколько шагов, долго оглядывал еловый навес и пришёл к мысли, что он сделал его добротно. Какая бы ни была снежная зима, он выдержит тяжесть сугробов.

Войдя в землянку, он ощутил что-то неладное. Нехорошее предчувствие коснулось его. Спал ребенок, причмокивая во сне губами, на своём ложе лежал Кирилл… Старцу было худо. Сильный озноб сотрясал высохшее тело.

— Тебе холодно, отче? — спросил Изот, подойдя к наставнику.

Тот ничего не ответил. Тело его продолжало содрогаться. Изот наклонился к нему. Старец был в забытьи.

Ключник укрыл его своим кафтаном, развёл огонь жарче. Как он ни окликал старца, не смачивал сухие губы влажной тряпицей, Кирилл не приходил в себя.

Всю ночь просидел Изот в изголовье старца, отходя от него лишь затем, чтобы подбросить дров в камелёк да покормить ребёнка.

Лишь перед рассветом озноб прошёл, и Кирилл открыл глаза.

— Отче, — Изот склонился над наставником.

Лицо старца было пергаментно-жёлтым, нос больше заострился, щёки провалились.]Вчера тело и дух были полны энергии, а сегодня силы оставили его.

— Изо-от, — позвал старец. Голос был очень тих, скорее по губам, чем на слух, ключник различил своё имя. — Изо-от, — повторил Кирилл, — затепли какую лучину передо мной. Легче мне будет уйти…

— Отче, о чём ты говоришь!

— Сделай милость…

— У меня есть свечи. Я мигом.

Он бросился в угол, к полке, где лежало около дюжины свечей, которые он нашёл в кладовой. Зажёг одну от камелька, прилепил на глиняный черепок, поставил в изголовье старца.

— Светлее стало, — проронил Кирилл. — А то всё в темноте да темноте.

— Бог даст…

— Не тужи, Изот. — Кирилл не дал ему договорить. — Я давно готовил себя к этому. Только не полагал, что это произойдёт так. Думал, что перед лицом смерти попрощаюсь со всеми, благословлю, попрошу прощения за вольные или невольные прегрешения, а довелось иначе. Я хочу тебе сказать… Не останавливай меня! Возьми мою руку. Вот эту одесную.

Изот выполнил просьбу наставника. Рука была холодна как лед.

— Силы мои на исходе, — проговорил Кирилл. — До солнышка, знать, не доживу… Ночь на улице, сыне?

— Скоро рассветёт.

Кирилл замолчал. Изот подумал, что он впал в забытьё, но ошибся: старец раздумывал, подбирая слова, которые хотел сказать Изоту.

Слабо потрескивали дрова в камельке, тонкая струйка дыма тянулась к потолку. В постели не спал младенец. Он то однообразно тянул: гу-гу-гу, то замолкал, чтобы через минуту снова начать свою непонятную песню.

Кирилл приподнял веки, взглянул на Изота, сидевшего рядом.

— Говори, отче, я слушаю, — подвинулся ближе ключник. — Что скажешь, то исполню.

— Добро. — Кирилл закашлялся.

Изот дал ему воды. Отпив несколько маленьких глотков, Кирилл взглядом попросил убрать черепок и, отдышавшись, сказал:

— Тот барин, которого мы приютили в ските, как ты и говорил, не чист на руку. Никому я не говорил, а верно, зря… Скажи я тогда, может, и не было бы беды… Помнишь, в келье у меня в углу иконостас?

— Как не помнить. Образа письма древнего…

— Вот-вот. За иконами тайничок у меня был… — Кирилл снова закашлялся, схватился за грудь.

— Я слушаю, отче.

— В тайнике том, почитай, со времён протопопа Аввакума хранилась грамотка с письменами. В тех письменах опись сокровищ скитских наших и место указано, где они захоронены.

— Про нашу хранительницу?

— В хранительнице не все сокровища… В далёкие годы на Заячьем острове в Соловках, на мысу, был найден сундук мурманский, а в нём золотых монет и византийских, и шведских, и фряжских и прочих видимо-невидимо, и камней самоцветных много. Откопали его два послушника… И может сим сокровищам и разграбленным быть, но был в монастыре старец Варсонофий, келарь, зело честен и скромен. Когда пошли гонения, он передал этот сундук братии нашей. Так он кочевал, пока не основали наши предки здесь скит, и сундук тот укрыли… И был он оставлен в неприкосновенности на случай мора или другой какой погибели и ни одной деньги оттуда не было взято.

— Я слышал это предание.

— Это не предание, а сущая быль.

— Так где ж тот сундук. Я его не видел.

— И не мог видеть. Он замурован в полу хранительницы.

— И барин похитил грамоту сию и теперь знает, что есть сундук мурманский и как его найти?

— Да, Изот.

— Вот почему разбойники были посланы сюда…

— В грамоте также обозначены тайные ходы к мурманскому золоту.

— Ты помнишь их, отче?

— Как не помнить. И ты их знаешь, это пути в хранительницу. Я сам не видел сундука. Я принял грамоту из рук старцев. Я бы её тоже передал…

— Вот отчего проникли грабители в хранительницу. Знали, где искать, но не знали, что сундук замурован.

— Теперь ты один хранитель его. Найди его, пока не похитили, и помоги братьям нашим, кто нуждается, кто чтит заветы отца нашего протопопа Аввакума.

— Будь спокоен, отче. Не отойду от заветов твоих.

— Вот и добро. Я всегда знал, что на тебя можно надеяться.

— Филипп Косой сказывал про барина. Он нарёкся Василием Ивановичем Отроковым?

— Да, он так назвался. Сказывал, что в городе проездом…

— Когда он похитил грамоту, он подбил Косого себе в помощь.

— Верно, так оно и было. Барин, он может, и не барин. Сколько сейчас разного люда пропитание себе добывает обманным путем.

Кирилл тяжело задышал. В груди захрипело, в краешке губ замерцала капелька крови и потухла.

— Зашибло меня бревном, — простонал старец. — Нутро гормя горит… И ещё… Отнеси младенца добрым людям. Не сдобровать ему в лесу без тепла и довольной пищи, без материнской неги… Ему молоко и каша нужна. Где ты это возьмёшь? Приюти у хороших людей. Пусть живёт.

Изот наклонился к лицу старца, прошептал, ибо говорить не мог — слезы застилали глаза, а в горле застыл ком:

— Исполню, отче, заповеди твои.

— Поклянись Богом!

— Клянусь, отче, всеми святыми, что поступлю, как ты повелел.

В подтверждение своих слов Изот вынул из-за пазухи нательный крест и прикоснулся к нему губами.

Кирилл закрыл глаза. Изот сидел неподвижно рядом, глядя, как горит, потрескивая, свеча, и растопленный воск маслянисто дрожит в лунке под пламенем, переливается через край, оставляя на боках неровные потоки, словно застывшие слезы. Язычок пламени дрогнул, заколебался, поник, и свеча готова была погаснуть, но Изот схватил кончик обгоревшего фитиля пальцами, снял нагар, и огонь вновь разгорелся.

Кирилл поднял веки, посмотрел на Изота потухшим взглядом:

— Выведи меня на волю, Изот? — попросил он. — Хочу посмотреть на скит. Не протився, — добавил старец, видя, что Изот хочет возразить.

Ключник с трудом поднял его с ложа — старец совсем обессилел. Левую руку Кирилла забросил за свою голову и вывел его из подземелья.

Кирилл выпрямился, насколько смог, повёл глазами по сторонам:

— Прости меня, Господи, — прошептал он, — что не уберёг чада твоих…

Он подался вперёд, напрягшись в руках Изота, глаза окинули пепелище, а губы беззвучно что-то прошептали.

Вернувшись в землянку, Изот уложил старца на постель. Лежал он высохший, с тонкими тёмными руками, сложенными на груди. К вечеру силы совсем покинули его, не открывая глаз, он захрипел и последний выдох вырвался из груди. Рука соскользнула вниз.

— Прости, отче, — склонил голову Изот.

Он ощутил вдруг тревожно-гнетущее чувство пустоты как в самом себе, так и окрест. Стало невыносимо оставаться в подземелье, словно кто-то принуждал выйти вон. Он открыл дверь и вышел на воздух как был в рубахе и лычницах.

Облака разошлись, и на небе мерцали звёзды. Откуда-то сверху, казалось, опускался шелестящий звук, наполняя окрестность непонятным движением. Место перед землянкой озарилось оранжевым свечением, потом заискрилось и между сгоревшими кельями покатились по снегу шарики. Их было много: и оранжевых, и голубых, и жёлто-серебристых. Казалось, они совершали беззвучный танец. Потом, словно унесённые ветром, удалились и исчезли в лесу. Лишь один, чуть больше остальных, покружился вокруг Изота, над землянкой, замер на мгновение, стал сжиматься, тускнеть, затем взвился вверх и пропал. А Изот подумал: «Это душа Кирилла покинула тело и соединилась с душами таких же усопших на небесах».

Всю ночь Изот не сомкнул глаз, хотя и был изморен дневными заботами, нервным напряжением, связанным со словами старца Кирилла и его смертью. Думал он не о себе. Ему, привыкшему с молодости к лесной жизни, к голоду и холоду, не впервые было переносить подобные лишения. Думал он о младенце, который по воле судьбы остался жив, как и он, Изот, и которому, действительно, как предупредил Кирилл, без матери жизнь впроголодь в холодной землянке грозила обернуться самым худшим.

Поэтому Изот, проживший более чем половину человеческой жизни, изведавший радости и горести, понаторевший в разных ремёслах, прочитавший не одну книгу, пришёл к мысли, что оставлять с собой ребёнка бессмысленно, ибо чревато большим для него несчастьем. Надо будет только переждать несколько дней, дождаться крепких морозов и по замёрзшим основательно болотам, напрямую добраться до первого жилья, а уж там добрые люди не дадут погибнуть младенцу. С такими мыслями Изот забылся сном.

Часть вторая Постоялый двор

Глава первая Изот в городе

Вчера, покинув с младенцем заснеженное пепелище и ступив на замёрзшие болота, Изот уже знал, что будет делать после того, как оставит ребёнка добрым людям. Кому его оставить, он решил ещё тогда, когда эта мысль впервые пришла в голову. За болотами, чуть в стороне от тракта, ведущего в уездный город Верхние Ужи, на речке Язовке стояла мельница. Она была ближайшей к скиту, и на ней скитники зимой мололи муку. Изот бывал там. Видел и самого мельника. Тот жил с женой, но детей у них не было. Жили они, если не зажиточно, то во всяком случае не бедно. Знал он и то, что жена у мельника была работящая, крепко верящая в Бога, и что самое главное, была отзывчивой и доброй. Всё это и повлияло на то, что Изот решил оставить дитя у них.

Он долго ждал, когда немного рассеется темнота, и когда наступил вялый рассвет и в оконце на кухне зажглась свеча или лучина, — значит хозяева уже встали — Изот вышел из леса. Ворота были открыты, и он беспрепятственно вошёл во двор. Поозиравшись, и не заметив на воле никого постороннего, крадучись приблизился к крыльцу.

Оставив корзину с ребенком на крыльце, вернулся обратно и спрятался за деревьями, не упуская из глаз корзины, стоявшей у входной двери. Вскоре вышел мельник, и ещё не видя корзины, открыл рот в широком зевке. Перекрестив рот, хотел сойти со ступенек, но задел ногой корзину. С минуту стоял как вкопанный, видимо, соображая, что им послал Бог, затем нагнулся и откинул тряпьё. Его замешательство длилось недолго. Уже через секунду, он схватил корзину и открыл дверь, что-то крича жене. Увидев, что мельник обнаружил дитя и внёс в дом, Изот с сильно бьющимся сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, поспешил вглубь леса. Отойдя на значительное расстояние, он скрылся в молодом густом ельнике, где его никто не мог увидеть, и только тут перевёл дыхание. Почувствовав, что в горле от волнения пересохло, он нагнулся, зачерпнул в руку снегу и стал слизывать его с ладони.

Ему было видно, как мельник, полураздетый, выбежал на крыльцо, окинул глазами двор, вышел за ворота, прошёлся по переметённой дороге, видимо, увидел следы от лыж, ведущие в лес, потому что посмотрел в ту сторону и побежал обратно дом.

Отдышавшись и успокоившись, крадучись, стараясь не выходить на открытое пространство, а держась вблизи деревьев, Изот вернулся к мельнице, чтобы убедиться, что ребёнка точно взяли. Долго стоял в придорожных кустах, наблюдая за домом мельника. Без варежек руки зябли, и он, широко открыв рот, дышал на них, стараясь согреть. Убедившись, что ребёнок в доме, — корзины на крылечке не было, теперь не бросят сиротину, — он, уже ничего не боясь, вышел из лесу и сбросив с ног привязанные ступни из еловых веток, пошёл по заснеженной дороге прочь от мельницы, стараясь выйти на большак, ведущий в город.

Дорога на большак была довольно умята санями, только на открытых широких полянах её передуло, но снег был не глубок, и Изот легко преодолевал такие участки. Идти было легче, чем в еловых ступнях по сугробу, и он шёл, всей грудью вдыхая морозный воздух, радуясь в душе, что сбросил с себя тяжкую ношу — доверил ребенка людям, у которых, как он полагал, ему будет сытно и тепло. Теперь можно было подумать и о том, что он будет делать, добравшись до Ужей.

Мысль о том, что ему надо найти барина, которого они лечили в скиту, и по наущению которого был сожжён скит, давно не давала ему покою. Она бередила сердце и днём и ночью. Что бы он ни делал, перед глазами мелькали картины горевшего скита, обугленные тела, которые он извлёк из-под золы и головешек и которые хоронил в скорби и печали. Теперь, освободившись от заботы о ребёнке, он мог посвятить свою жизнь поискам Отрокова. Барин должен был обитать или в Верхних Ужах, или в его окрестностях. Он помнил, что отче Кирилл, сказывая ему о барине, говорил, что тот как-то в беседе со старцем обмолвился, что имение его находится в Верхнеужском уезде. Значит, здесь и надо искать. Конечно, если барин замыслил тогда лихое дело, чтобы сбить со следа, мог и солгать. Но попытка не пытка, полагал Изот, решив искать барина в своём уезде. Что он будет делать, когда найдёт вдохновителя поджигателей скита, об этом Изот не задумывался. Главным для него было найти его, увидеть этого человека, навлёкшего своей жадностью беду на скит, а там видно будет. Ещё раньше, живя на пепелище, и видя последствия дел лихих людей, у него на душе было так тяжело, что ему казалось явись перед ним барин, он бы разорвал его на мелкие части — так сильна была ненависть к человеку, который во имя корысти предал огню десятки ни в чём не повинных людей: женщин, стариков, детей.

Потом острота и гневливые мысли прошли, и он, по своему уравновешенному и спокойному характеру, понял, что не сможет обагрить руки в крови этого зверя. Но ему очень хотелось наказать барина, предать его божьему, не своему суду, хотя, как это сделать, он не знал, но думал, что как только найдёт вдохновителя поджигателей, Бог ему подскажет, как действовать дальше.

Выйдя на большак, перевёл дух, и почувствовал, что сильно голоден. Ночью у костра он доел остатки скудного ужина, состоявшего из ржаных сухарей и небольшого вяленого леща — последних запасов пищи, что удалось наскрести в скиту. «Может, что завалялось», — подумал он и запустил руку в карман. Но карман, в котором лежали сухари, был пуст. Чёрствый огрызок заплесневевшего ржаного ломтя, чудом завалявшийся, он обнаружил под подкладкой кафтана. Обрадовавшись этой находке, отломил кусочек и стал сосать, как леденец. Сухарь отдавал плесенью, прогорклым хлебным запахом и ещё чем-то неуловимым, как показалось Изоту, мышиным духом. Но он был настолько голоден, что не обратил на это внимания.

Он шёл по большаку, не оглядываясь, чувствуя, как устал, и думал, что скорей прийти бы на место, лелея в душе надежду, что, может быть, его догонит какая-либо лошадёнка, и он попросит возницу подкинуть его в город. Но большак был безлюден, и только два раза ему навстречу попались пустые дровни, видно, люди, занимавшие извозом, ехали по дрова в лес на вырубки.

Однако ему повезло. Он прошёл чуть более версты, как его догнал лёгкий нарядный возок с расписным задком, с такой же расписной дугой, под которой вызванивал незатейливую мелодию малюсенький медный колокольчик. Впереди сидел мужичок в лохматой заячьей шапке, в потёртом армячишке. Сзади него, привалясь спиной к лакированному задку, восседала дородная молодуха с чёрными бровями, с румяным лицом, повязанная цветастым полушалком. Ноги были укутаны тёплым тулупом.

Поравнявшись с Изотом и увидев его усталые шаги, возница придержал лошадь и крикнул скитнику:

— Эй, человече, далеко ли путь держишь?

— В Ужи, — ответил Изот и кинул взгляд на мужика и расписные сани, в которых нашлось бы место и для усталого путника.

Будто прочитав его мысли, возница весело сказал:

— Садись, подвезу. А то, я гляжу, ты еле ноги волочишь.

— Притомился в пути, — ответил Изот.

— Вот-вот. Садись! Места хватит. Да и нам не скушно будет ехать. — Мужичок приветливо глядел на Изота.

— Благодарствую на добром слове, — ответил Изот, радуясь в душе такому везению.

— Потом поблагодаришь, когда довезём, — расхохотался мужичок. — А то дело ещё не сделано, а ты уже в ноги кланяешься…

Он остановил лошадь, и Изот сел на душистое сено, в избытке постеленное в сани, рядом с молодухой.

— Садись, — звонко рассмеялась она, отодвигаясь чуть в сторону. — Место я тебе нагрела.

— Спаси вас Бог, — проронил Изот

— Закутывай, дядя, ноги в тулуп, — продолжала молодуха, — а то неровен час, сидя на месте, на ветру, застудишься. — Она осмотрела его когда-то добротные, но приходившие в негодность, сапоги, сшитые из толстой кожи. Они дышали на ладан, подошва истёрлась от долгой носки и совсем истончилась.

Изот с благодарностью посмотрел на сердобольную соседку и закрыл ноги овчинным тулупом.

— Но, милая-а-а, — протяжно крикнул мужичок и дёрнул вожжи. Лошадка весело побежала по дороге.

Небо прояснивалось. Тяжёлые низкие облака отодвинулись за горизонт, и на небосклоне весело заискрилось солнце. И всё вокруг оживилось: и недальний оснеженный лес, и заметённые болотины с торчащими верхушками рогоза, кипрея и тонкими ветками ивняка, и сам большак, синевато поблескивавший накатанными местами в тени снежных заносов.

Изот глубоко вдыхал морозный воздух, привалясь спиной к задку саней, лёгкая истома уставшего человека клонила ко сну, на какой-то миг он проваливался в небытие, и всё окружающее проваливалось тоже, но в последнее время выработанная настороженность не покидала его, и он открывал глаза.

Мужичок оказался словоохотливым. Он, наверное, и подсадил Изота, чтобы за разговором скоротать медленно тянущееся время. Был он небольшого роста, худосочен, золотистого цвета борода начиналась почти у глаз, в армяке на вате, подпоясанным для тепла ремнём из сыромятины, в двупалых рукавицах, в которых он держал вожжи, ремённый кнут с кнутовищем из ореховой ветви лежал под ногами.

Ещё как только Изот садился в сани, он оглядел его придирчиво, отметив опрятную, но изношенную одежду, из осмотра можно было предположить, что когда-то этот человек жил в достатке, но в последнее время дела его покачнулись и как он не ухаживал за своим кафтаном, он донельзя пообносился.

Подстегнув лошадь, чтоб она резвее бежала, мужичок, оборачиваясь к Изоту, спросил:

— В город-то по делу или живёшь там?

— По делу, — ответил Изот. И чтобы не было больше расспросов добавил: — Погорелец я. Иду подзаработать немного, поправить свои дела.

— Вот оно что, — проговорил возница. — Я давеча отметил, думаю, мужик, видно в неприятность попал: одежонка хоть и чистая, а ветхая… Значит, угадал. Пожар — беда. — Он покачал головой. — Никого и ничего не щадит…

Он запнулся, не договорив до конца фразы, а потом продолжал:

— Горели мой батюшка с маманькой, царство им небесное, я-то ещё мальцом в те годы был. Ой, пережить такое!.. Огонь он ведь без глаз — не жалеет ни сирого, ни богатого… Страху тогда натерпелись…

Он вздохнул и дёрнул вожжами:

— Веселей беги, родимая, дорога укатиста да и воз не велик…

Они замолчали. Изот закрыл глаза, предаваясь вновь навалившейся дремоте..

— А я вот, — продолжал возница, — везу до дому свояченницу. Гостила она у нас на Рождество.

Возница ещё что-то говорил, но Изот утомлённый трудным переходом, устав от ночного бдения у костра, скоро перестал слышать голос, крепко заснув. Снилось ему, как он и старец Кирилл идут по болоту… Старец в белых одеждах, седой, с длинными редкими волосами. В не застёгнутый ворот рубахи виден шнурок с нательным крестом и оберег — «рыбий зуб». В руках посох, на который он опирается. Болото нескончаемо, куда не кинешь взгляд, везде унылое пространство: топкие места, заросшие редкой травой и чахлыми берёзками, трепещущими тонкой листвой, открытые водяные окна с коричневой торфяной водой, кажущиеся непомерной глубины. Изот с опаской идёт след в след за старцем и думает, как же он может найти правильную дорогу к скиту, где уже не был столько лет…

И вот они ступили на твёрдую землю, ещё немного и они обнимут своих друзей и знакомых. Но не возгласа, ни вскрика, ни лая собак, ни мычания коров — ничто не напоминает им о существовании жилья. Только в вершинах деревьев шумит свежий ветер, да вороны, напуганные появлением двух спутников, перелетают с ветки на ветку.

Куда же они пришли? Где скит, где люди? Лишь остовы печей с онемевшими закоптелыми трубами, лишь бурьян заполонил пространство, где был скит. Горький крик вырвался из груди Изота. Упало сердце…

— Эй, дядя, — толкнула его молодица, испуганно глядя в лицо скитника. — Приснилось чего-то?

Открыв глаза, Изот сначала не понял, где он, но, увидев испуганные глаза молодухи, которая склонилась над ним, понял, что то был сон.

— Приснилось, дядя? Сон нехороший? — опять спросила она.

— Приснилось, — ответил Изот, приходя в себя. — Сон страшный…

— Бывают такие сны, — говорила она, шевеля сочными губами, из-под которых блестели белые зубы. — Сердце так и захолонит, вот, кажется, вылетит из груди, и никак сразу не придёшь в себя. А надо сказать, чтоб ничего не случилось: куда ночь, туда сон. Скажи и ничего не исполнится.

— А мы почти в Ужах, — откликнулся и возница. — Считай, приехали.

Изот огляделся. Лошадь стояла на улице при вьезде в город.

— Эк ты заснул, — улыбнулся возница, поправляя кнутовищем съехавшую на лоб шапку. — Видать сильно притомился, бедолага. Где тебя ссадить-то?

— Где в Ужах можно найти ночлег? — спросил Изот.

— Это смотря по достатку, — ответил возница и ещё раз оценивающим взглядом окинул Изота. — Кто победнее, останавливаются в ночлежном доме мещанина Копылова Прокофия Евстигнеевича, кто побогаче предпочитают постоялый двор купца Мирошникова или двор на Съезжей Пестуна Дормидонта Фёдоровича. Ну а баре так те завсегда в меблированных комнатах, или нумерах… мадам Гороховой.

Молодуха, повернув румяное лицо в сторону и, как показалось Изоту, глядя куда-то вдаль, добавила:

— Пестун пользуется дурной славой. Говорят, занимается скупкой краденого…

— У него, сказывают, в услужении лихие люди, — добавил возница. — Может, это бабьи байки, — добавил он, покрутив головой по сторонам, как бы проверяя, не подслушивает ли кто. — Так тебя где ссадить? — повернув лицо к Изоту, снова спросил возница.

— Около церкви… Никольской. А там разберусь, где преклонить голову.

— У Никольской, так у Никольской. Нам по пути, — сказал возница. — Ну, милая, подбавь ходу, — натянул он вожжи, и лошадь потащила сани по узкой улице в рытвинах и снежных прикатанных заносах.

Свернув на прямоезжую улицу, лошадь резво побежала по накатанной дороге. По бокам потянулись добротные дома, в которых жили мещане или купцы, с глухими заборами, с крытыми воротами с калитками, с лавками перед окнами, засыпанными снегом. Справа за прудом, оснеженным, с двумя большими лунками, из которых горожане брали воду для пойла скотины или стирки белья, показалась колокольня, а за ней чуть пониже золотые маковки церкви.

— Вон твоя Никольская, — сказал мужичок, оборачиваясь к Изоту. — Где сойдёшь-то?

— А прямо здесь, — ответил Изот. — Пройдусь, разомну ноги.

— Ну бывай здоров, человече, — сказал мужичок.

— Благодарствую тебе, — поклонился ему Изот. — Дай бог удачи!

— Спасибо на добром слове, — ответил мужичок и спросил: — Семья-то есть?

— Нету.

Заметив, как у Изота дрогнул голос, мужичок вздохнул, сказав: «Ах ты, боже милостивый» и тронул лошадь.

Изот не пошёл к церкви, а свернул в переулок, который вёл в ложбину, к реке, где на берегу, в деревянном приземистом доме был ломбард. За пазухой скитника был небольшой золотой подсвечник для одной свечи, который он хотел заложить, потому что без денег в городе делать было нечего. Пощупав через подкладку кафтана на груди твёрдый предмет, он широко зашагал по дороге вниз к реке.

Глава вторая На Съезжей

Выйдя из ломбарда и пересчитав деньги, которые дал ему за подсвечник хозяин заведения, Изот засунул их глубже в карман кафтана и стал подниматься в центр города по извилистой улице, по обеим сторонам которой в белых снежных кокошниках возвышались двухэтажные деревянные дома, опоясанные глухими высокими заборами.

Сегодня, когда возница упомянул в разговоре хозяина постоялого двора Пестуна, Изот отметил, что раньше слышал это имя. Но где и при каких обстоятельствах, вспомнить не мог. Всю дорогу к ломбарду он размышлял над этим, не по тому, что так ему хотелось, а непроизвольно это имя всплывало в мыслях, чем-то притягивая его и вызывая некоторую оторопь в душе. И уже поднявшись к центру города, подняв глаза от оскользнувшего узкого тротуара, он неожиданно впереди себя увидел со спины фигуру человека, которая заставила его невольно вздрогнуть и всколыхнуть в сознании недавние события. На человеке был длиннополый кафтан, видать не с его плеча, на ногах нечто напоминающие пимы, за спиной пустой вещевой мешок. Он опирался на суковатую длинную палку. Сердце Изота неровно забилось — идущий впереди человек, как две капли, был похож на Одноглазого. Оторопев, Изот непроизвольно замедлил шаг, но через секунду пришёл в себя и подумал, что ошибся: Одноглазый сгорел в сторожке. Неужто померещилось? Издали этот человек напоминал Одноглазого, очень был похож на разбойника, однако, отметил скитник, тот был широкоплеч и силен, а этот тощий, как жердь. Только догнав его, и заглянув в лицо, можно было сказать: ошибается Изот или нет. И скитник, не в силах унять трепещущего от волнения сердца, прибавил шагу.

Человек шёл, не оглядываясь, ровным шагом, не торопливым и не спешащим, легко ставя ноги на снег. Расстояние между ними заметно уменьшалось. Но догнать человека скитнику не удалось. Тот свернул в узкий переулок. Изот чуть ли не бегом устремился за ним, но переулок был пуст. Человека и след простыл. Сколько Изот не ходил взад вперед по переулку, никого напоминающего Одноглазого не увидел.

Выйдя на широкую улицу, укатанную санями до зеркального блеска, Изот спросил у двух прохожих, видимо, знакомых, разговаривающих на тротуаре, не видели ли они высокого человека с посохом и котомкой. Те отрицательно покачали головой.

«Наваждение», — подумалось Изоту. Это видение взволновало душу, разбередило старую рану, но и дало неожиданный результат. Изот вспомнил, что имя Пестуна упоминали разбойники. А раз упоминали, значит, его знали. И поэтому Изот решил остановиться на постоялом дворе Пестуна, полагая, что там он быстрее узнает о барине.

Найти постоялый двор не составило особого труда — горожане его хорошо знали и любой прохожий без труда мог указать его местонахождение. Стоял он немного на отшибе, не на высоком юру, а на пологой низине, одной стороной своей прижимаясь к Язовке, а другой упираясь в крутой холм. Главное здание было двухэтажным и напоминало своим видом или военную казарму, или церковно-приходскую школу, выстроенное без затей, добротно и крепко. Окружающие главное здание низкие деревянные постройки как бы растворялись, расплывались в этой ложбине, и постоялый двор ничем бы не выделялся от обычных построек этого городка, если бы не высокий с фасадной части бревенчатый крепкий забор с распахнутыми широкими воротами, в створ которых был виден огромный ровный двор с множеством саней и пустых, и с впряженными лошадьми.

Улица называлась Съезжей, и была довольно широка. Перед постоялым двором строений не было, а был незастроенный плоский, как блин, пустырь, на котором из-под снега торчали чёрные ветки каких-то кустов, да прямые стебли засохшего чернобыльника.

Изот вошёл в ворота и ещё больше удивился размаху этого заведения. В глубине двора был сооружён навес, где стояло несколько лошадей, неторопливо дёргающих сено из решетчатых яслей. К мордам некоторых были привязаны торбы с овсом. Под открытым небом стоял расписной возок, запорошенный снегом, с откинутыми вверх оглоблями. Двор был расчищен, за лошадьми было убрано, и Изот отметил, что Пестун был хозяином справным. Дворник, вооруженный деревянной лопатой, то ли в халате, то ли в фартуке, с металлической бляхой на груди, неспешно откидывал к ограде снег. Увидев Изота перестал работать, оглядев нового пришельца с головы до ног оценивающим взглядом.

Изот поднялся в ступеньки низкого крыльца и открыл тяжёлую дверь, ведущую в сени. Сени были холодные. У наружной стены стояли лавки с деревянными вёдрами, на стене висели коромысла, в углу возвышался высокий ларь. Зайдя в прихожую, откуда вёл коридор направо и налево и широкая лестница на второй этаж, Изот увидел конторку. За ней сидел приказчик, ведавший устройством приезжих на ночлег. Изот поинтересовался у него, сколько будет стоить проживание в номерах. Приказчик спросил, на какое время прибыл постоялец, где он будет питаться — у них или в городском трактире, и только после этого назвал сумму проживания.

Цифра Изота устроила, и он попросил показать ему номер. Приказчик записал сведения об Изоте, стоимость и номер в толстую амбарную книгу и позвонил в колокольчик, стоявший на столике сбоку. Появился человечек в коротких сапогах, в которые было заправлено нечто наподобие шароваров, в косоворотке и жилетке. Волосы на маленькой голове были острижены и смазаны маслом.

— Чего изволите? — спросил он приказчика и мельком взглянул на Изота.

— Проводи постояльца на второй этаж во второй нумер.

— Будет сделано, — подобострастно ответил человечек и посмотрел на Изота еще раз, и вокруг него, ожидая увидеть поклажу.

Ничего не увидев, он не стал задавать вопросов, а сказал:

— Пойдёмте!

Изот пошёл за ним на второй этаж.

Служка отомкнул дверь и услужливо пропустил Изота в номер. Комната была небольшой, узкой с единственным окном, выходившим на улицу. Через двойные рамы скудно просачивался тусклый свет. С потолка свешивалась керосиновая лампа, к стене прилепилась низкая кованая кровать, рядом стоял небольшой стол. В углу висел рукомойник, а под ним стоял таз на низкой тумбочке.

— Питаться будете здесь? — осведомился служка и вопросительно воззрился на Изота.

— Ещё не знаю, — ответил скитник.

— В нумера у нас не подают. Извольте спускаться вниз в ресторацию.

— Когда обедают? — осведомился Изот.

— Уже время? — ответил служка. — Соизволите отведать нашей пищи?

— Непременно.

— Кормят у нас сытно и дёшево. Сами убедитесь.

Еще раз оглядев Изота с головы до ног, служка удалился, плотно закрыв за собою дверь.

Отдохнув с час, Изот вышел из номера. Время было обеденное. С низу, где харчевались постояльцы, тянуло запахом наваристых мясных на костях щей, сытным запахом свежеиспечёного хлеба. И у Изота опять засосало под ложечкой. Спустившись с лестницы, он вошёл в зал.

На ресторан этот зал для питания постояльцев мало чем походил, да и кушанья отнюдь были не изысканные, что Изота обрадовало: на дорогие рестораны у него не хватило бы вырученных от заложенного подсвечника денег.

Здесь всё было, как в обычном трактире среднего пошиба: те же квадратные дощатые скоблённые столы, стулья тяжёлые с точёными спинками, такой же громоздкий буфет с разнообразной выпечкой, самоварами, чайниками, баранками, морсом и брусничной водой, водкой и крестьянской закуской: огурцами, капустой, пирогами и сушками.

Народу было немного — не все столы были заняты. В основном обедали постояльцы этого двора. Изот определил это потому, что посетители были без верхней одежды. Человек пять сидели в углу в зипунах и полушубках, всего вернее, крестьяне из недальних деревень, приехавшие на базар, или занимающиеся извозом. В помещении стоял гул, какой всегда бывает в таких заведениях при обедах. Воздух был спёртый, тяжёлый, несмотря на открытые форточки.

Изот заказал себе щи из квашенной капусты, кулебяку с гречкой, ватрушки с творогом и чаю. Ел медленно, неспешно отправляя ложку в рот и прислушиваясь к разговору. Из общего шума иногда выделялись громкие голоса посетителей: каждый калякал про себя, рассказывая разные истории из жизни, или кого-то ругал, или сыпал непристойностями, от которых слушатели взрывались гомерическим хохотом.

Отобедав, Изот оделся, закрыл свой номер на ключ и пошёл побродить по городу, в надежде кое-что, может, узнать о барине. Однако ему в этом не везло. С кем бы он ни начинал разговор, никто ничего не знал о таком человеке.

Около церковной ограды, увидел нищего с непокрытой головой, посиневшего от холода, протягивавшего к выходившим прихожанам шапку, в которой лежали несколько мелких монет. Скитник подошёл к нему и опустил в шапку копеечку, от чего тот был донельзя благодарен, и Изот посчитал нужным его расспросить.

Он завёл разговор о житье-бытье на этом свете, о том, что тяжко в зиму живётся попрошайкам, спросил, отчего нищенствует человек. Побирушка разохотился на разговор, рассказал, что после отмены крепостного права, он оставил деревню, где тащил тягло на барина, уехал в город в надежде начать новую жизнь. Сначала везло более или менее, устроился к хозяину на фабричонку работать — ткать холсты. Поработал год или два, сумел заработать малую толику денег, и решил вернуться в деревню, купить домишко и открыть своё дело. Поехал домой по железной дороге. Вот тут-то не повезло. Ночь проспал, утром хватился: денег нет — утащили. Ещё с вечера один малый показался ему подозрительным: так и шнярял глазами по пассажирам, вёл себя очень неспокойно. Нашёл его. Поприжал. С одним бы он справился. А оказалось, что их здесь целая шайка. Явились его сотоварищи. Избили. Скинули с поезда. При падении сломал руку. Местный фельдшер кое-как поправил. Кость срослась, да неправильно. Так стал убогим. Прежнюю работу делать уже не мог. Вот и перебивается с хлеба на воду. Ходил по городам и сёлам. Застрял в Ужах.

Изот посочувствовал его горю. Сам рассказал, как остался без крова.

— Я бы, конечно, не попрошайничал, — сказал нищий, — ежели был бы цел, как ты. А убогого на работу настоящую не берут, а возьмут — могут и не заплатить, что взять с обездоленного, куда идти ему жаловаться. Вот и остаётся одно — попрошайничать, хотя тоже на кого попадёшь, бывает гонят, как собаку. Ну мы уже привычные.

— И давно нищенствуешь? — осведомился Изот.

— Давно. Не считал, да и не упомню. Несколько лет.

— Ходишь по белу свету…

— Раньше ходил, а теперя прилип к одному месту. Вот в Ужах обосновался.

— Сколь времени?

— Да больше года.

— Наверное, многих знаешь?

— Как не знать. Одни и те же лица мелькают. Чужого пришельца сразу видать. Взять хоть тебя. Я сразу смекнул, что ты не нашенский, из чужих краёв.

— Глаз у тебя намётанный.

— А как же не быть глазу. Надо сразу определить, кто подаст нищему, а кто обругает, а то и пинка под зад даст. Люди разные… Глаз что алмаз — наскрозь видит.

Изот расспросил, не видал ли он здесь часом барина: дородного, грузного, с пушистыми седыми бакенбардами, с тростью. Голос густой, с хрипотцой.

Нищий выпятил нижнюю губу, видимо, соображая в уме. Потом ответил, качая головой:

— Многих видел, а такого не встречал. Да бар здесь и нету. Основные купцы, да мещанского звания. Есть здесь помещики, но такого, как ты сказываешь, не встречал.

— Ну что ж и на этом спасибо, — сказал Изот, собираясь уходить.

— А что он тебе, барин-то, дюже нужон? Вроде бы ты не похож на сродственника ему?

— Что не сродственник, это точно. Но хотелось бы увидеть. Уж больно он мне нужен.

— Может, ещё и увидишь. Не иголка в стогу сена… Захочешь — сыщешь.

Таким образом, ненавязчиво, Изот наводил справки о Василии Ивановиче Отрокове.

На другой день он продолжил своё путешествие по городу в надежде, что, может, на этот раз повезёт: встретит он кого-нибудь из жителей, кто подскажет, где найти такого барина. Но все его попытки установить личность руководителя поджога скита, успехом не увенчались. Однако Изота это не отчаяло.

Шаги его привели к шикарному зданию гостиницы мадам Гороховой. Несколько минут он разглядывал красивое строение, сложенное из красного кирпича, с белыми пилястрами по фасаду, вычурными окнами. Увидев в дверях швейцара в позументах, подошёл к нему.

— Добрый день, мил человек? — обратился к нему Изот.

— И тебе также, — нехотя ответил швейцар, хмуря брови. Сколько раз на дню подходит к нему праздный люд с вопросами, иногда он отвечает, иногда гонит в шею тех, кто ни по виду, ни по разговору не подходит к посетителю такого заведения. Он посмотрел на Изота, думая поначалу прогнать его от стен заведения, но внушительный вид подошедшего человека, его вежливое приветствие остановили его. Однако, приняв независимый и гордый вид, он стал смотреть поверх Изота куда-то в небо, показывая своё безразличие к подошедшему.

— Не холодно тебя на зябком ветру стоять? — осведомился Изот, сострадательно смотря на посиневшее лицо охранника врат.

— Замёрзну, погреюсь в здании, — грубо ответил швейцар.

Он тут же подумал, что подошедший будет просить его пустить погреться, как делали многие, но тот не просил. Видя, что швейцар намеревается войти во внутрь, Изот остановил его словами:

— Задержись, милейший. Хотел тебя спросить…

— Чего тебе?

Швейцар остановился и повернул лицо к скитнику, которое не светилось доброжелательностью, но когда в его руку перекочевал из кармана странника пятиалтынный, обмяк. Изот обозначил приметы барина и спросил, не видал ли такого.

Швейцар наморщил лоб, соображая, потом ответил:

— Видал похожих. Не один такой бывает в нашем заведении. Таких я тебе не менее трёх сочту. Силуян Андреевич, купец, у него здесь фабричонка и красильня, богат, так он постоянный клиент мадам Гороховой. Грузный с тростью Лука Фомич, бывший мировой судья. Завсегдатай нашего заведения. Обходительный, любит расспросить о житье-бытье. Еще одного, как две капли воды похожего на того, кого ты обрисовал, я раза два видал с полковником Власовым, но тот не городской, а приезжий откуда-то, не знаю откуда, очень похож на того, кого ты мне обрисовал. Тросточка у него тоже есть. Ну очень грузен. Оттого задыхается… С роскошными бакенбардами. Но он припадает на правую ногу…

Изот остался доволен рассказом швейцара. Эти сведения уже кое-что значили. Теперь ему надо выследить этих троих и тогда он определит, кто из них Василий Иванович Отроков. Ему казалось, что он на правильном пути. Дело оставалось за малым. Он спросил у швейцара, есть ли постоянные дни посещения заведения у тех, кого он назвал, и опять опустил монетку в карман расшитого позументом кафтана швейцара:

— Силуян так тот пирует широко, иногда с мордобитием и посудобитием, бывает, разбирается полиция, очень крут мужик, если что не по ейному, удержу нет — бузит, ломает всё, что под руку попадётся. А как протрезвеет, отходчив и слезоточив. Лука Фомич, постепенней, гуляет в окружении собутыльников, а друг Власова… тот дороден, чем-то смахивает на тебя, лицом кругл, баки аж до плеч…Они появляются неожиданно, сидят в отдельных нумерах, девиц к ним водят, и в карты играют…

«Вот картежник очень смахивает на барина, — подумал Изот. — Только почему припадает на правую ногу? Отроков, помнится, не хромал…»

А швейцар продолжал:

— У них дней постоянных нет, а Силуян тот или в пятницу или в субботу приезжают. Так, что вот завтра или после завтрева приедут ближе к вечеру. А тебе пошто они нужны?

— Мне один нужен. Долг надо возвратить.

— Видать большой долг, раз так ищешь?

— Долг большой, — подтвердил Изот и задумался.

Когда швейцар скрылся в помещении, Изот пошёл к постоялому двору, радуясь в душе тому, что день прошёл не задаром.

То, что похожие на барина люди носят совсем другие имена, Изота не смущало, барин мог представиться и вымышленным именем. Поэтому он решил посмотреть на всех троих и определить, кто из них был в скиту и назвал себя Отроковым.

На следующий день, а это была пятница, Изот подошёл к гостинице и, заняв место напротив здания, стал ждать. На улице было ветрено, одежда на Изоте была ветхая, пообносившаяся, он продрог в своём кафтанишке, замёрзли ноги, но он стойко переносил эти тяготы, дожидаясь, когда приедет купец. Однако быстро стемнело, а такой человек не появлялся.

Совсем окочнев, он зашел в гостиницу, чтобы спросить швейцара, не появлялся ли Силуян.

Тот ответил, что нет и добавил:

— Завтра, наверно, приедут.

Изот вернулся на постоялый двор, ужинать не стал, лишь отломил кусок чёрного хлеба от каравая, купленного в городе, решив завтра вернутся на свой пост около гостиницы и ждать того, кто был похож на Отрокова.

После обеда он вышел с постоялого двора и, побродив некоторое время по городу, когда стало темнеть, занял своё место напротив парадного подъезда гостиницы мадам Гороховой.

Ожидания на этот раз не были напрасными. Скоро подкатили сани с извозчиком, и из возка вылез, иного слова и не подберёшь, грузный мужчина в шубе и меховом картузе, с тростью. Вложив в руку извозчика монету, прошёл к дверям. Сердце Изота ёкнуло — уж больно человек был похож на барина. Швейцар услужливо распахнул широкую дверь. Изот перебежал дорогу и очутился у входа. Рванув дверь, вошёл в вестибюль.

Швейцар обслуживал приехавшего, но увидев ввалившегося без спросу мужчину, бросился к нему, однако, узнав Изота, опять подбежал к купцу, беря у него шубу. Изот так и впился глазами в лицо пришедшего. Однако тут же опустил их — этот человек только фигурой напоминал барина. Во-первых, лицо было погрубее, и брови чернее, и бакенбарды, пушистые, чуть ли не до шеи, напоминали отроковские, но однако были не те. Увидев, что это не Отроков, Изот потерял всякий интерес к нему, и с сокрушённым сердцем вышел из гостиницы.

Однако на улице к нему вернулось прежнее хорошее настроение. Два человека, которых ему обрисовал швейцар, были у него в запасе. Их опознание он произведёт завтра, послезавтра, через неделю. Может, и повезёт ему. С этими мыслями он вернулся на постоялый двор, поднялся к себе в комнату и лёг спать.

Но и тот, второй, не был Отроковым. Неудача раздосадовала Изота, но отчаиваться было рано — был ещё третий человек, более таинственный из всех, про кого ему сообщил швейцар. Он подробнее хотел узнать у швейцара о нём, но тот знал очень мало. И мог сообщить лишь то, что тот приезжает под вечер и проходит в отдельный кабинет, где его ждёт приятель отставной полковник Власов, они развлекаются и играют в карты. Уезжают только под утро.

Изот дал швейцару денег и пообещал заплатить еще, если он сообщит ему, когда прибудет барин. Швейцар согласился, а Изот теперь решил каждый день под вечер наведываться к гостинице и ждать сообщения привратника.

Дня через два швейцар сообщил ему, что нужный Изоту человек приехал и прошёл в кабинет, где сидит в обществе своего приятеля и двух девиц. Обрадованный таким оборотом дела, Изот решил дождаться выхода этого человека. Он попросил швейцара приютить его на несколько часов где-нибудь в гостинице, но тот наотрез отказался, сказав, что у них с этим строго и кто не пользуется услугами заведения, тому здесь делать нечего.

Пришлось Изоту коченеть на морозе всю ночь, не смыкая глаз. Уже под уро он решил зайти в гостиницу, но дверь была заперта. Только ближе к рассвету ему удалось переговорить с швейцаром. Тот сказал, что того человека в гостинице нет.

— А где же он? Никто не выходил… Не мог же сквозь землю провалиться, — опешил Изот. Он настолько замерз, что еле шевелил губами.

— Зачем ему проваливаться. Они-с ушли с чёрного входа.

Сердце Изота упало. Всё так шло хорошо, и так незадачливо кончилось. Однако горевать было нечего, главное — есть человек, похожий на барина, и Изот обязательно его увидит, что бы это ему не стоило.

Глава третья Дормидонт Пестун

Дормидонт Пестун сидел в своей конторке — угловой небольшой комнате с одним окном — за столом и щёлкал счётами. Слева от него на столешнице был большой ворох бумажных денег, справа — толстая амбарная книга, в которую он записывал цифры, ежеминутно макая перо в пузырёк с фиолетовыми чернилами.

Это был кряжистый полнотелый мужчина с квадратным глыбообразным лицом, на котором посверкивали сквозь щёлки век глаза и казалось, что он постоянно жмурится, словно от яркого света. Щёлки настолько были узкими, что невозможно было угадать, какого же цвета глаза. Густая, жёсткая борода была коротко подстрижена. Вьющиеся волосы на голове тоже были подстрижены, открывая большие мясистые уши, сверху до мочек поросшие редким седым волосом. На нём была белая косоворотка, поверх которой надет жилет. Когда Пестун откидывался на спинку стула, чтобы передохнуть от работы, на животе посверкивала массивная хитросплетённая серебряная цепочка от часов.

В очередной раз потерев уставшие от цифр глаза, он отодвинул от себя счёты, и с минуту сидел о чём-то думая, потом взял со стола колокольчик и встряхнул его. На звон широкая вощёная дверь открылась и на пороге появилась словно из небытия (в коридоре было сумрачно) щуплая фигура юркого человечка в чёрном помятом картузе, который он сгрёб с головы лишь очутился в конторке. С зажатым в руке картузом он подобострастно поклонился, являя покорность и услужливость. Был он похож на отслужившего церковного дьячка. Жидкая куцая остриём вниз бородёнка и редкие усы только дополняли сходство с сельским церковным служителем.

— Чего-с изволите, Дормидонт Фёдорович? — спросил он тонким хитрым голосом.

— Что узнал нового, Нестор?

— На сей час новостей нет, хозяин. Что вчера сказывал так и есть. Нюхает он, аки борзая собака.

— Нюхает, говоришь. — Пестун задумался. Встал со стула, прошёлся по конторке, разминая ноги.

— А сейчас где?

— Так в нумере пока. Собирается поди опять в город.

— Не заметил, нет ли дружков у него, сообщников?

— Не извольте беспокоиться. Наблюдал самолично. Не замечено. Один, аки перст.

Пестун поскрёб затылок, снова сел за стол.

— Откуда его черти принесли… Надо барину сказывать… Каб чего не вышло… — Пестун отодвинул ладонью костяшки счёт в левую сторону. — Ладно иди! Доглядывай. Ты мои глаза и уши, понял?

— Как не понять, благодетель вы мой. Верный, аки пёс, вернее не сыщите. Служу как могу, с честию…

— Ладно, проваливай, присматривай за этим раскольником. Не нравится мне он. Какого лешего припёрся на мой двор?

Сказав эти слова, тотчас подумал, что не прав он, так рассуждая. Будь этот раскольник в другом месте, как может Пестун узнать, что ему надобно. А так он на глазах. Люди присмотрят за ним.

Когда Пестун узнал, а это было вчера, что его постоялец ищет барина Василия Ивановича Отрокова, расспрашивая о нём городской люд, особенно крестьян, приехавших из близлежащих деревень, он понял, что надо об этом доложить патрону. Пестун знал, что барин, когда провёртывал какое-либо дельце всегда рекомендовался не своим именем. Василий Отроков был одним из его псевдонимов.

Нестор ему вчера донёс, что Изот ошивался около гостиницы мадам Гороховой и особенно присматривался к мужчинам, напоминающим обличье барина. Барин вместе со своим другом полковником Власовым был завсегдатаем этого заведения и, если Изот будет следить за гостиницей, узнает о нём и наверняка признает в барине того человека, кто стал виновником поджога скита. Это и беспокоило Пестуна. Поэтому он наказал своему верному человеку Нестору в оба глаза следить за раскольником и обо всех его шагах докладывать незамедлительно.

Во второй половине дня без стуку и без доклада в конторку к хозяину ввалился возбуждённый, взъерошенный Нестор.

Пестун, нахмурив брови, посмотрел на него и хотел отчитать за нарушающее порядки поведение, но, увидев Нестора, с лица которого в три ручья тёк пот, не произнёс ни слова. А Нестор лишь только очутился в конторке сбивчиво и запыхавшись начал лепетать:

— Новости, хозяин… есть новости… вот бегу сломя голову… сообщить.

— Говори, — Пестун отодвинул от себя амбарную книгу и уставился на Нестора. На душе стало неспокойно, словно сердце почуяло что-то неладное. — Отдышись и говори, а то не пойму, что бормочешь…

— Допытал я швейцарца мадам Гороховой…

— Ну-у. Изъясняйся!

— Изот сегодня будет ждать барина у гостиницы мадам Гороховой, — выпалил Нестор, выкатив на хозяина глаза.

У Пестуна перехватило горло от этого сообщения.

— Говори, откуда узнал.

— Так я ж… от швейцарца… Он у меня старый знакомец.

— А почему будет ждать. Где барин? Раскольник знает, что барин будет в гостинице?

— Знает. Швейцарец ему так сказывал.

— Швейцарец!..

— Раскольник ему денег дал и ещё посулил, вот он и проболтался.

Пестун был взволнован. Лицо покрыл лёгкий румянец, побагровела шея. Он грохнул счётами об стол, поднялся и уставился на Нестора. Мозг посверлила мысль: «Каков старовер, каналья! Сумел влезть в доверие к швейцару, расположил его к себе и выпытал».

— Что ещё узнал?

— Это самое важное.

— Это самое важное, — пробормотал Пестун. — Иди, следи дальше. В накладе не останешься. Да, вот что. Узнай точно, в гостинице ли барин, у полковника, или только приедет. Быстро. Одна нога здесь, другая там.

— В сей момент сделаю, — ответил Нестор.

Пестун вернулся к столу. Взял мелкую бумажную ассигнацию и протянул Нестору.

— Премного, благодетель вы мой, вам благодарен, — пробормотал Нестор, беря деньги.

Он почтительно поклонился и пятясь, задом, вышел из комнаты.

Пестун сел на стул и несколько секунд сидел, уставясь в угол конторки. Потом захлопнул амбарную книгу, деньги смахнул в ящик стола и запер его. Встряхнул колокольчик. На звон вошёл служка.

— Скажи Силантию, чтоб заложил крытые сани.

«Интересно, — размышлял Пестун, — соврал швейцар или нет Изоту, что де барин будет сегодня в гостинице. Откуда он знает? Даже Пестун не знает, когда барин соизволит появиться в апартаментах мадам Гороховой. Как бы то ни было, барину следует сообщить, чтоб не появлялся в гостинице до тех пор, пока Изот будет его искать».

Итак, надо сообщить барину о предполагаемых действиях скитника. Но где его искать? Он в городе или в своём имении? До имения барина было 12, если не больше вёрст, ехать на стылом ветру не хотелось, но Пестун превозмог свою не охоту — дело было важное, и скрепя сердце стал собираться в дорогу. Силантий запряг вороного жеребца Свата и пришёл к хозяину доложить об этом.

— Лошадь запряжена, — сказал он, стоя у двери с шапкой в руках.

Смотря по тому во что облачается хозяин, Силантий понял, что тот едет по важному делу и с собой его не возьмёт. Однако стоял, ожидая дальнейших указаний.

— Иди к саням, — обратился к нему Пестун, видя, что конюх топчется на месте.

— Мне собираться? — спросил конюх.

Судя по тому, как быстро ответил Пестун, он не собирался его брать с собой.

— Один поеду. Брысь на улицу.

Пестун поверх рубахи надел меховую душегрейку без рукавов, облачился в лисью шубу, крытую черным сукном, выдвинув ящик стола, достал револьвер. С минуту глядел на него, раздумывая, потом сунул в карман.

Выйдя на волю, задержался на крылечке, ожидая появления Нестора. Скоро увидел его, бежавшего сломя голову к постоялому двору. Пестун сошёл крыльца и пошёл к возку, стоявшему в отдалении.

Нестор остановился перед Пестуном, тяжело дыша. С лица градом лил пот. Он изнанкой картуза вытер лицо и прерывисто, задыхаясь проговорил:

— Барин с полковником у мадам… Сидят в нумере.

— Не ошибаешься.

— Не сумлевайтесь… Они там.

Радуясь в душе, что не придётся ехать в имение барина в такую никудышную погоду, Пестун сел на место кучера и поморщился, чувствуя, как порывистый ветер, освежил лицо, и забрался за воротник, найдя оголенное место. По наезженной дороге гулял ветер, гоняя снег и клочки сена, недоеденные лошадьми. Пестун тронул вожжи. Жеребец, напряг грудь, и лёгкая повозка выехала за ворота постоялого двора.

Миновав узкий переулок, Пестун выехал на улицу, которая вела его прямиком к заведению мадам Гороховой.

Гостиница мадам Гороховой считалась лучшей в Ужах. Она располагалась в красивом трёхэтажном каменном доме с вычурными окнами, с брандмауэрами, выступающими над крышей, крытой листовым железом, с парадным подъездом, где над широкими ступенями крыльца устремлялся вверх навес, такой лёгкий, что казался парящим в воздухе, держась на кованой ажурной паутине вязи. Номера были меблированы изысканно: диваны и кресла с велюровым или шёлковым верхом непостижимо красивых расцветок. Кровати резные с роскошными балдахинами, столы инкрустированы, с гнутыми изящными ножками, стулья дубовые массивные с резными сквозными высокими спинками. Ресторан на первом этаже славился изысканными кушаньями. И все в городе знали — и это привлекало людей именитых и богатых, — что мадам Горохова для таких состоятельных, не прочь побаловаться, господ негласно содержала разбитных девиц.

Пестун подъехал к гостинице в четвёртом часу. Он огляделся и, не заметив нигде скитника, облегчённо вздохнул. Дворник услужливо принял лошадь и отвел с возком под широкий навес, где стояли такие же упряжки.

— Лошадь поена и кормлена, — сказал дворнику Пестун, протягивая мелкую монетку. — Присмотри.

— Будьте спокойны, Дормидонт Фёдорович, — ответил дворник, подобострастно выгибая спину.

Пестун был своим человеком среди богатых людей города, только рангом пониже, а простые жители вроде швейцаров или дворников, смотрели не на богатство или внешний лоск, а на чаевые, которыми их одаривали за услуги, на их количество и поэтому только это служило уважением для них. Пестун в таких случаях был не прижимист, и это способствовало росту его влияния в глазах кучеров, дворников и половых.

Стоявший на улице швейцар в картузе с галуном и тёмно-синим кафтане с позументом, с позолоченными пуговицами услужливо распахнул дверь перед важным гостем. Содержатель постоялого двора мельком бросил взгляд на швейцара, но ничего ему не сказал, прошёл к оградке, отделяющей гардеробную от зала.

Сбросив шубу на растопыренные, словно для объятий, руки гардеробщика, пригладил волосы перед большим в багетовой раме зеркале, занимавшим широкий простенок. На мраморных постаментах по бокам с распростёртыми крылышками, словно готовые вспорхнуть, возвышались позолоченные игривые амуры с надутыми щёками.

К нему услужливо бежал, семеня короткими ногами по паркетному полу, упитанный человечек, сияя во всё круглое лицо ослепительной улыбкой. Однако, узнав Пестуна остановился, но лучезарной улыбки не погасил. Он поклонился гостю и произнёс сладким голоском, очень шедшим к его круглой фигуре такой же масляной, как и голос:

— Милости просим, Дормидонт Фёдорович. Давненько вы нас не соизволяли посещать.

— Давненько, — подтвердил Пестун.

— Всё дела-с, наверное.

— Без дел не сидим, — ответил важно Пестун и спросил: — Скажи, почтеннейший Патрикей Карлович, — тот был из обрусевших немцев, — в каком кабинете изволит кушать полковник Власов с отставным поручиком?

— Как всегда-с в своём зальчике. По коридору третья дверь… за зелёной драпировочкой. Вы изволите знать.

Пестун отправился в указанном направлении. Под его грузными шагами поскрипывали рассохшиеся дощечки паркета. В общем зале посетителей было немного, в коридоре довольно узком и сумрачным, он чуть не столкнулся с половым, нёсшим графин с водкой на подносе. Они никак не могли разойтись, шагая вместе то влево, то вправо.

— Семён, это ты? — спросил Пестун, узнав полового.

— Я… я… Дормидонт… Фёдорович. Я вас сразу и не признал в потёмках.

— Ты в какой кабинет? — спросил он, чувствуя запах анисовой водки, которую любил барин.

— К полковнику Власову.

— Барин с ним?

— Сообща обедают. Просили, чтоб их не беспокоили.

— У меня важное дело к барину.

— Никак нельзя. — Шепотом добавил. — Они с девицами-с.

— Тогда шепни барину, что я по важному делу, не требующего отлагательств.

— Исполню. Сию ж секунду, — ответил половой, поняв по сосредоточенному виду Пестуна, что дело, с которым тот пришёл, действительно важное.

Он открыл дверь, держа поднос с графином растопыренными пальцами на вытянутой руке. Этого момента было достаточно, чтоб Пестун в дверной проём увидел небольшой кабинет. За столом барин и полковник Власов сидели в обществе двух накрашенных донельзя девиц. Одна смуглая, чернявая в лёгком кружевном платье вольготно расположилась на коленях Власова, правой рукой обнимая его за шею, в левой была рюмка, почти до краёв наполненная красным вином. Барин сидел напротив. К его мясистому плечу прижималась блондинка с подведёнными бровями, с тонкой длинной папиросой в руке и ярко накрашенными губами.

Половой с полотенцем на левой руке ловко поставил графин на стол и, наклонившись к барину, прошептал ему на ухо несколько слов. Барин поднял лохматую бровь и посмотрел на дверь, за которой стоял Пестун. Половой собрал освободившиеся от закусок тарелки на поднос, спросил, чего господа ещё изволят и, получив от Власова ответ, чтоб принёс балычок сёмги, пошёл к выходу.

Пестун думал, что барин позовёт его в кабинет, но тот, отстранив липнувшую к нему блондинку, встал, и, подойдя к двери, приоткрыл её настолько, чтобы можно было говорить.

— Чего беспокоишь? — спросил он сурово, в щёлку смотря на хозяина постоялого двора. Пестуна обдал тёплый воздух изо рта барина и запах анисовой водки, шафрана и табака. В щель Пестун видел лишь клочок пушистых бакенбард, да толстые масляные мясистые губы барина.

— Так есть о чём беспокоиться? — шёпотом произнёс Пестун.

— Говори.

— У меня поселился скитник, Изотом кличут.

— Скитник? Изот? — одно мгновенье барин думал, а потом быстро ответил: — Был такой ключник в скиту…

— Был. Это он и есть. Он разыскивает барина некоего Василия Ивановича Отрокова.

При этом Пестун заметил, как дрогнули мокрые губы барина.

— Откуда он появился?

— Знамо оттуда, из скита.

— Выходит, нам Одноглазый не врал про него.

— Выходит, что так.

Барин замолчал. Пухлая рука с перстнем на пальце, придерживавшая дверь, не давая ей раскрываться, скользнула вниз.

— Так что делать? — спросил Пестун.

— Говоришь Отрокова… Барина ищет?

— Его самого. Но это не столь важно.

— А что же важно?

Пестун переменил позу.

— Он третий день дежурит у гостиницы, ждёт вас. Если вы выйдете, он вас узнает…

— Ждёт, говоришь. Не было беды, так черти принесли. Хорошо, что предупредил. Завтра покажешь мне его. Может, самозванец какой-то… Тогда почему знает об Отрокове?

Последние слова барин больше говорил сам себе, чем Пестуну.

— Хочу посмотреть на этого Изота. Конечно, знавал я такого скитника. Посмотрим, он ли это. Ты иди, я приму меры…

Пестун ушёл, а барина весь вечер не покидало чувство беспокойства. Выходит, Изот, названый сын старца Кирилла, жив. Помнит его барин, детину ростом чуть ли не в три аршина, могутного и дюже крепкого. Ищет барина! Зачем он ему потребовался, уж, конечно, не для продолжения знакомства. Знает, что Отроков похитил свиток, что прятал старец за иконами, вот и ищет…

Под утро, закончив игру, барин со всеми предосторожностями покинул гостиницу через чёрный вход.

Днём крытый возок, в котором сидел барин, остановился у ворот постоялого двора Пестуна. Кучер ушёл погреться в помещение, лошади щипали сено, брошенное под ноги. Барин сидел в глубине возка, закутавшись до глаз в меховую шубу. Его не то что узнать, углядеть в полусумраке возка было трудно.

Появился Изот. С минуту постоял на крылечке, вдыхая морозный воздух, потом сошёл со ступенек, размашисто зашагал к открытым воротам. Занавеска на оконце возка шевельнулась, отдёрнутая невидимой рукой. Когда Изот скрылся за воротами, из трактира вышел Пестун и подошёл к возку. В открытой дверце появилась голова барина в натянутой по уши собольей шапке.

— Ты не ошибся, — сказал он Пестуну. — Это он. Пришёл по мою душу.

— Он везде рыскает, как гончая собака. — Лицо Пестуна выражало беспокойство. — Что будем делать?

— Он не должен стоять на моём пути, — помедлив, ответил барин. — Что-нибудь придумаем.

Пестун выжидательно посмотрел на барина, думая, что он скажет ещё что-то важное.

Но барин, поправляя шубу, сползшую с плеча, проговорил:

— Иди, скажи кучеру, чтоб шёл. Ехать надо.

Пестун чуть ли не вбежал в ступеньки крыльца.

Вернулся кучер, сел на козлы, и кибитка барина выехала со двора.

Глава четвёртая Душегубство

Уже неделю Изот жил в городе, но в своих поисках не продвинулся ни на шаг. Кого бы он не спрашивал, никто не знал Василия Ивановича Отрокова. И видом не видали, и слыхом не слыхали. Швейцар, которого он расспрашивал о барине, вдруг ни с того, ни с сего стал гнать Изота от дверей гостиницы в шею, крича, что, если тот не уйдёт по добру, по здорову, то будет иметь дело с полицией. Изот отметил, что, прождав барина всю ночь у дверей заведения мадам Гороховой, не увидел его, хотя швейцар говорил, что человек, похожий на того, кого описал Изот, находится в гостинице. Тот, наверное, каким-то образом ушёл незамеченным, возможно, его кто-то предупредил, или швейцар соврал, что его нет, хотя тот был в заведении. И почему такая перемена произошла с швейцаром?. Сначала он был доброжелательно настроен к Изоту, а затем изменился до неузнаваемости. Может, его подкупили? Тогда это говорит о том, что Изот стоит на правильном пути — Отроков затаился где-то поблизости, и Изот найдёт его, дай только срок.

Как бы то ни было, но в настоящее время попытки найти барина не давали никакого результата. Изотом иногда овладевало сомнение в удаче его розысков, переходившее чуть ли не в отчаяние, надежда сменялась разочарованием, однако поисков не прекращал. Постоянно его тревожила только одна мысль — деньги подходили к концу, и надо было подумать, как жить дальше.

После Крещенья на дворе заметно потеплело, и улицы не были такими пустынными, как прежде, когда лютовал мороз. По ним резво неслись сани и возки, краснощёкие женщины, неся на коромысле вёдра с колодезей и прудов, не прятали от стужи лиц в платки, гомонливые стайки мальчишек облюбовали возвышенности и овраги и с визгом и смехом катались на салазках, рынок так и кишел праздным людом, зазывно горланили торговцы и торговки — до Масленицы и Великого поста оставались считанные дни.

Изот продолжал ходить по городу и почти у каждого прохожего выспрашивать о барине. На него стали обращать внимание, и он подумал, что может навлечь на себя беду, если так въедливо будет интересоваться Отроковым. Решив, что надо прекратить такие заметные поиски, и быть осторожней, он пошёл к рынку, где хотел купить варежки. Старые совсем продырявились, и хотя зима шла на убыль ходить с голыми руками было несподручно.

У ворот рынка он встал в сторонке и стал наблюдать за снующим взад вперёд народом, не в надежде увидеть барина, а просто убить время, потому что не знал, что делать дальше. На другой стороне въезда в рынок в худой одежонке, в облезлом овчинном кожушке, в лапоточках, постукивая нога об ногу, как воробей, подпрыгивал лядащего вида мужичок с бледным испитым лицом, протягивая красную руку каждому прохожему, прося подаяния. Ему подавали, он сопел сопливым носом и складывал медные копейки в холщёвую суму, перекинутую через плечо. Изот поглядывал на него, мужичок на Изота. Видя, что Изот не делает никаких противоправных действий в отношении мужичка, тот подпрыгал к нему и, вытирая рукой под носом, прогнусавил:

— Подай на пропитание, божий человек, христа ради. — И уткнулся синими глазами в лицо скитника.

Изот к нищим относился сердобольно, и если в кармане звякала мелочь, никогда не отказывал страдальцам.

Он порылся в кармане и протянул мужичку пятиалтынный. Мужичок внимательно посмотрел на монетку и быстро опустил её в суму, видимо, боясь, что её могут отобрать. На лице его дрогнула и растворилась мимолётная улыбка.

— Благодарствую, мил человек, — чуть ли не пропел он от радости. — Смотрю, вроде бы ты по обличью из нашенских мастей будешь, а одарил, как богач.

— Чем богат, тем и рад, — ответил Изот и уже хотел было войти в ворота за рукавицами, как словоохотливый попрошайка продолжал:

— Видать сам претерпел от жизни, поэтому и сердоболен…

— Пришлось горя хлебнуть, — вздохнул Изот и перед глазами возник сгоревший скит.

— Чай, ждёшь кого? — спросил нищий. — Смотрю торчишь у ворот с четверть часу, не прогневайся за дерзкое слово.

— Жду, — ответил Изот, хотя никого не ждал и слово вылетело у него неожиданно, чему сам удивился. И почему-то продолжил: — Жду человека в лисьей шубе, в собольей шапке, — он назвал одежду, в которой привезли в скит Отрокова, — круглого лицом, со светлыми бакенбардами до подбородка, с тростью. — Он сказал это так, с иронией, совершенно не надеясь на продолжение разговора.

Попрошайка перестал скакать на одной ноге и уставился на Изота. Несколько секунд он неотрывно глядел на скитника.

— Неужто он твой товарищ? — наконец спросил он.

Изот не придал его словам никакого значения и переспросил:

— Товарищ?

— Ну да, товарищ.

— Какой он мне товарищ, лучше бы век не его не видеть.

— А зачем тогда ждёшь?

— Так нужен он мне по делу.

— Видать важное дело?

— Такое важное, что не терпит отлагательств.

Изот захотел прервать, как он посчитал, никчёмный разговор, и сделал шаг к воротам, собираясь уходить.

Нищий остановил его, дёрнув за рукав:

— Может, я чем помогу тебе.

— Чем ты можешь мне помочь?

— Может, укажу, как найти такого или похожего на него человека.

В другое время Изота охватила бы радость, что какая-то ниточка появилась в его руках, а теперь после стольких неудач, глядя на посиневшего от холода попрошайку в истрёпанной одежде, он ничуть не обрадовался, подумав, ну что может знать этот нищий о барине.

— Так что молчишь? — спросил нищий. — Али уже не надобен тебе барин?

— Барин?! — Изот сразу встрепенулся и взглянул на нищего, схватил его за рукав: — Как ты сказал? Барин?

— Барин. Что в этом?

— Я ж тебе не говорил про барина.

— Ты не говорил, но обрисовал и получается, что барин.

— Какими-то загадками говоришь…

— Не загадками. Знавал я похожего на твоего знакомца. Обличья свирепого, телесами громадного… И трость у него была.

— Говоришь, трость у него была? — Изот вздрогнул — так поразили его последние слова нищего, и ещё крепче сжал его руку.

— Он с нею не расставался. Если ты его хороший знакомец, то должен помнить, какой набалдашник у трости был?

В мыслях Изот уже видел трость Отрокова. Как ему не помнить. Это была довольно тяжелая трость, лакированная, чёрная, с костяным набалдашником — изогнутая рукоять в виде сказочной ящерицы.

— Отчего не помнить. Саламандра…

— Сала… манд? — переспросил нищий. — Тогда не знаю. Не знаю, что за са. ламан…

— Это такая ящерица с плоской головой.

— Ящерица. Точно. Очень похожая на ящерицу рукоять.

— Так что?

— Видел я похожую клюку. И барина того видел с такой клюкой. Как мне не помнить, когда она оставила отметину на моём горбу…

— Где? — вырвалось у Изота. — Где ты видел его? Скажи, я тебя награжу. — Надежда с новой силой затеплилась в груди.

Нищий оглядел с ног до головы Изота и ответил:

— Награды мне не надо. Просто изволь покормить меня, добрый человек. Отведи меня в трактир. Горяченького хочу, давно не ел. В тепле хочу побыть. Там и побеседуем, если тебе так нужно узнать о барине.

— Нужно. Очень нужно. — Изот прямо схватил тщедушного попрошайку в охапку и потащил его за собой: — Пойдём! Пойдём! Показывай, где ближний трактир.

Нищий повёл Изота в трактир, поглядывая на скитника, будто боялся, что Изот переменит своё решение и бросит его. Но Изот, обрадованный тем, что человек, возможно, выведет его на след барина, и не думал бросать его, влекомый одной мыслью. Наконец-то свет забрезжил в ночи. Несомненно, это Отроков. У того была такая трость. Изот её хорошо запомнил. Он вздрогнул. Саламандра. Дух огня. Сам дьявол что ли принёс им в скит этого человека?

Пока он так размышлял, нищий подвёл его к второсортному трактиру на узкой улице. Это было деревянное одноэтажное с подвалом строение, с резными наличниками, широким крыльцом и ровным двором, ничем не огороженным. На дворе понуро стояли лошади, запряжённые в сани, мирно пощипывавшие сено, брошенное под ноги. Сани были без поклажи, и Изот отметил, что мужики возвращаются домой после базарного дня и зашли в трактир обмыть выгодную продажу или просто так согреться миской щей да не пропустить вожделённую минуту — выпить рюмку-другую водки для сугрева.

Оглядевшись, он узнал эту дешёвую харчевню. В давние времена, по зиме, когда болота замерзали, насельники скита привозили в город на базар различного рода изделия, выполненные скитскими мастерами — горшки и кринки, липовые и берёзовые кадушки и бочки, туеса, рогожи, и всё, что родила или давала скитская земля и реки — рожь, репу, рыбу, мёд и пр. По причине того, что были не богатыми, перекусывали в этом дешёвом трактире. Но потом, будучи людьми благопристойными, перешли в другой из-за того, что едоки в нём в основном представляли собой забулдыг, сквернословов, вели себя непристойно, часто случались драки, поножовщина… Одним словом, он представлял собой скорее притон нищих, воров и непотребных девиц.

Никогда бы Изот не пошёл сюда по своей воле, но ему так хотелось узнать об Отрокове, что он скрепя сердце переступил порог этого заведения.

В трактире было накурено. Сизый дым плавал под потолком. За квадратными скоблёнными столами сидели мужики в расстёгнутой одежде, брошенными на землю шапками. Монотонный ровный шум от разговоров наполнял помещение. За стойкой стоял упитанный человек, видно, хозяин, с широким добродушным лицом, с усами и бакенбардами, похожий на отставного солдата, в полотняной в горошек красной рубахе, в жилете, к пуговке которого была прикреплена серебряная цепь от часов, спрятанных в боковом карманчике. На полках лежали конфеты, печенье и пряники. Баранки и сушки, разных размеров, овальные и круглые, висели обочь стойки. На стойке также стоял самовар и фарфоровый чайник с витиеватой ручкой. Сбоку на широком устойчивом табурете возвышался двух- или трёхведёрный медный самовар с трубой, ведущей в русскую печь. Любители почаёвничать подходили к нему и наливали в фарфоровые заварные чайники кипятку и уносили к себе за стол. За самоваром следил «самоварник», парнишка лет двенадцати, в обязанности которого входило обеспечить посетителей кипятком. Он доливал воду в самовар, следил, чтобы он не убежал и подкладывал древесный уголь.

Изот отметил, что с последнего его прихода в трактире ничего не изменилось: он был таким же закопчённым, также тускло блестели стёкла окон, пропускавшие с улицы скудный свет, также на полу своевременно не убирались подсолнечная шелуха, крошки хлеба, кожура вяленой рыбы, также пахло неистребимым запахом пропотевшей овчины и сыромятины, кислой капустой и солёными огурцами, также висел под матицами синий дым от самокруток, обволакивая потускневшие бока медных «молний» — больших керосиновых ламп.

Изот с нищим заняли свободный стол, и скитник позвал полового. Заказав кислых щей и яичницу, стали ждать, когда принесут. Весь уйдя в ожидание предстоящего разговора, Изот не обратил внимания на незаметного серого мужичишку в суконном полукафтанье, сидевшего в углу, и наблюдавшего за ними, изредка отхлёбывая деревянной ложкой щи из глиняной миски. От его круглых оловянных глаз ничего не ускользало, что происходило в трактире.

Вскоре половой на подносе принёс две миски щей и хлеба.

— Так что ты мне хотел рассказать? — спросил Изот, подвигая миску ближе к нищему, тем самым приглашая его отведать щей.

Попрошайка снял с головы облезлую шапку, перекрестился, пробормотав про себя несколько слов молитвы и, беря ложку, ответил:

— В животе бурчит, дозволь отхлебнуть штей?

— Так ешь, чего медлишь и рассказывай.

Нищий отломил от ломтя хлеба большой кусок, препроводил его в рот и зачерпнул ложкой дымящиеся щи. Только тут Изот обратил внимание на человечка с оловянными глазами, настороженно глядевшего на нищего. Скитник повернул к нему голову, но человечек уткнулся в миску и суетливо стал доедать обед. Не придав странному взгляду посетителя трактира никакого значения, Изот отвернулся и стал ждать, что ему скажет нищий.

К их столу подошёл половой и, наклонившись к уху Изота, прошептал несколько слов.

Изот сделал удивлённое лицо, но встал и спросил полового:

— Где?

— А там при входе.

— Ты ешь, я сейчас вернусь, — сказал он нищему и, взяв шапку, вышел в коридор. Идя к двери, размышлял: кто же это мог его позвать? Его никто в городе не знал.

Не найдя при входе ни одного человека, и недоумевая, что бы это всё значило, он встретил полового и спросил:

— Кто меня звал? Я не увидел никого.

Может, отошли куда. Спрашивали. Они подошли, в залу не пошли, указали на вас и сказали, чтоб я позвал вас, очень это им было нужно. Подождите, может, придут…

«Чего мне ждать», — подумал Изот и зашагал обратно в зал. В душе шевельнулось неосознанное неприятное чувство, словно он ожидал удара из-за спины.

Подойдя к столу, увидел, что нищий спит, отвалившись телом на спинку стула, с ложкой в руке.

— Эк разморило, — пробормотал Изот и взял нищего за плечо. Голова его свесилась. Под распахнутым зипуном Изот увидел в левой стороне груди рукоятку ножа.

Мысли закружились в голове. Машинально он посмотрел в угол, где обедал мужичишко с оловянными глазами и с плохо скрываемым интересом наблюдавший за ними, но тот исчез. Изот глянул в не схваченный морозом уголок стекла на улицу: в ворота входил полицейский урядник, а перед ним чуть ли не вприпрыжку бежал человечек с оловянными глазами, что сидел и наблюдал за ними.

Скитник понял, что его тревоги и волнения не были беспочвенными. За ним давно вели наблюдение. Пока он искал барина, его самого пасли, как скотину. Он принял молниеносное решение. Пока в зале ничего не заметили, он надвинул шапку на глаза и вышел в коридор. За кухней, как он знал, была лесничка и дверь, ведшая во двор. Через неё в трактир доставляли припасы, воду, дрова на кухню. Туда он и устремился.

Открыв дверь на улицу, он увидел человека в дворницкой одежде, коловшего дрова. Заметив Изота, тот сунул руку за фартук и вытащил свисток. Изот не дал ему поднести его ко рту. В два шага он подскочил к дворнику и ударом в висок сшиб его на землю. Сорвав свисток, забросил в сугроб и огляделся. Заметив пролом в заборе, шмыгнул туда. За проломом узкая натоптанная тропинка спускалась в ложбину, где был пруд, откуда брали воду для скотины и бытовых нужд. Услышав отдалённые свистки, он ускорил шаг, нырнул в узкий прогон между ветхими избами, вышел на улицу и только тут перевёл дух, прислонившись к тесовому забору. В груди колотилось сердце, так сильно, что Изот слышал его удары. Немного успокоившись и видя, что его никто не преследует, он свернул в глухой переулок, кончавшийся тупиком, но натоптанная в один след тропинка вилась по снегу, поднимаясь в горку, где в заборе был лаз.

Напрямую к постоялому двору идти было опасно, возможно, везде его ищут. И он пошёл окольными путями, размышляя о случившимся. Наверняка, нищий не обманывал Изота, когда говорил, что расскажет о барине. Он, видимо, действительно знал Отрокова. И его убили, чтобы он не рассказал скитнику о барине.

Глава пятая Брошенный в лесу

Изот нутром чувствовал опасность. После случая с нищим, он мысленно проанализировал последние события, но не нашёл в них ничего, что бы говорило, что ему это подстроили. Однако, поразмышляв, пришёл к мнению, что за ним давно ведут наблюдение, и убийство попрошайки — дело рук того самого барина, который затаился где-то здесь и следит за Изотом. Конечно, барин своими руками не будет убивать Изота, для этого у него, наверное, достаточно лихих людей, кто за мзду сделает, что угодно. Может, этот нищий не сам по себе попался на пути Изота. Может, у него было задание сказать Изоту, что он знает барина, а барина он и не знал. Всё это подстроено. Но для чего? Для чего нужно было убивать попрошайку? Чтобы он не указал на барина. В таком случае его не подговорили, а он сам случайно вышел на Изота. Тут скитник вспомнил мужика с оловянными глазами, сидевшего за столом в углу. Он тогда ему показался подозрительным, но Изот не придал этому значения, всецело поглощенный мыслью, что скажет ему нищий о барине. Точно мужик следил за ними. Теперь задним умом Изот понял, что следил. Почему он сразу и очутился на улице с полицейским. Это было всё заранее рассчитано. И Изот явился виновником смерти нищего.

Размышляя дальше, Изот пришёл к мысли, что сделал большую глупость по своей наивности, придя в Ужи и бесхитростно расспрашивая всех и вся о барине Отрокове. Это навлекло на него подозрения. В Ужах жили люди отставного поручика, взять того же Пестуна, к которому в пасть он сам сунулся, и, естественно, они доложили барину, который обитал где-то в этих краях, может, даже в городе и тот, зная, что Изот является свидетелем похищения грамоты из скита и его поджога, решил от него избавиться. А нищий, может, действительно знал кое-что о барине, и чтобы он не рассказал Изоту о нём, его убили, и теперь концы в воду.

Всё это было печально, и Изот подумал, что ему надо сменить место обитания и на время прекратить поиски барина, столь резво начатые. Завтра он съедет со двора и наймётся к какому-либо купцу в работники, будет потихоньку жить, не забывая о своих намерениях… Так будет лучше, ненавязчиво он соберет сведения о поджигателе скита. Разбойники упоминали имя Пестуна — подручного барина, Изот думал будет лучше, если он остановится в логове барина. И он пошёл напролом, а это оказалось чреватым для него.

Придя к таким мыслям, он задул свечу и, не раздеваясь, прилёг на кровать. За постой с хозяином он рассчитался и завтра уберётся отсюда. Сегодня он видел Пестуна мельком, но заметил, что тот по-особому посмотрел на Изота. Взгляд был хоть и короткий, мимолётный, но он сказал скитнику много.

Неспокойные мысли тревожили его, он прогонял их, непрошенных, но они назойливо лезли в голову. К полуночи он заснул, но проспал недолго. Поняв, что больше не заснёт, он встал и сел на кровати. «Не буду дожидаться рассвета, — думал он. — Уйду сейчас». Посидел с минуту, и когда глаза привыкли к темноте, не зажигая свечи, нащупал приготовленный мешок, в котором была смена белья и краюха хлеба, и приоткрыл дверь в коридор.

Была тишина. Сквозь не занавешенное окно лунный свет проникал в коридор и на полу под подоконником сияло его светлое пятно. Внизу что-то щелкнуло. Изот от неожиданности вздрогнул, но тут же понял: сейчас зазвонят часы, стоявшие в прихожей. И действительно. Зашелестели шестерёнки и раздался первый мелодичный удар. Было пять часов утра. Скитник, стараясь не издавать шума, медленно стал спускаться со ступенек. Какое-то пугливое чувство звало его в дорогу. Вспомнив, события последних дней, загадочное лицо Пестуна, вздрогнул. Сейчас лучше всего было затеряться на время где-либо в городе, чтобы о нём забыли. События принимали дурной и опасный поворот. Опять всплыл в памяти Одноглазый и его шайка. Люди, связанные с неуловимым и загадочным барином, не перед чем не остановятся. Он только сейчас понял, какой смертельной опасности себя подвергал в открытую занимаясь поисками поджигателя скита. Поэтому надо скорее убираться с постоялого двора.

Спустившись вниз, и, пройдя на цыпочках по коридору, Изот пошёл к входной двери. Её на ночь запирали на крюк, и Изоту не будет стоить труда выйти на улицу. В это время обычно ворота тоже были на запоре, дворник их открывал в шесть утра, иногда раньше, но только по заказу постояльцев, которым надо было по нужде выехать на лошадке затемно. Однако Изот знал, как их открыть.

К его удивлению, дверь была не заперта. Он не придал этому серьёзного значения, открыл её и вышел на крыльцо. Вдохнув морозного ядрёного воздуха, он поправил лямку сползшей с плеча котомки и спустился со ступенек.

Стояла глухая ночная тишина, небо было густо-чёрным, и ни одной звёздочки не светилось на нём. Не успел Изот сделать и двух шагов, как откуда ни возьмись, из темноты, с боков к нему подбежали четверо. Пятый бросился под ноги сзади. Они появились так неожиданно и так стремительно, что Изот сразу не смог ничего сообразить и предпринять каких-то оборонительных действий. А то, что они подбежали к нему со злым умыслом, он понял сразу. Один сильно толкнул его в грудь. Изот не удержался от толчка на ногах, перевалился через подкатившего сзади и упал, при этом больно ударившись головой о ступеньку крыльца. Шапка была сбита наземь. Котомка свалилась. В тот же миг в рот ему засунули вонючую тряпку. Перевернули на живот. Заломили за спину руки, и не успел он опомниться, как связали руки и ноги. На голову надвинули шапку и надели холщёвый мешок. Все это заняло не больше двух или трёх минут. Изот даже не мог разглядеть, что за люди, набросившиеся на него. Придя в себя, скитник пытался кричать, но только издавал мычащие звуки, дёргался всем телом, а освободиться от пут не мог.

— Ишь какой прыткий, — проговорил кто-то из напавших, — того и гляди верёвки оборвёт.

— Не оборвёт. Не таких повязывали. Не дёргайся, дядя! А то сапогом вколочу в селезёнку, в душу тебя…

Кто-то хлопнул дверью, стал спускаться с крыльца, приближался, скрипя снегом под ногами.

— Повязали? — спросил подошедший.

— Дело обычное…

— Что теперь с ним делать? — спросил кто-то из напавших.

— Грузите в сани — и в лес.

Голос показался Изоту знакомым. Где он слышал его?

— Живей, живей! — приказал всё тот же голос. — Не дай Бог кто-то ненароком увидит.

Изот напряг память и узнал человека с этим голосом. Это был Пестун. Значит, подозрения Изота были не напрасны. Не успел он уйти.

Его подняли и, пронеся несколько шагов перевалили в сани, как куль.

— Тяжёл, чертяка, — проговорил кто-то.

— Грузен, мужик, — ответил другой. — Не меньше шести пудов.

— Он и росту чуть ли не в три аршина.

— Как это мы его завалили?

— Сноровка нужна, — расхохотался третий. — Без сноровки, знаешь… и блоху не поймаешь. Ладно, чего лясы точить. Затемно его надо до места отвезти. Садись в сани, да поехали.

Они сели в сани и тронули лошадь:

— Пошла, кобылка, трогай!

Изот определил, что в сани сели трое или четверо. От всех сильно разило винным перегаром. Лошадь рванула сани и потащила их к выезду. Скрипнули отворяемые ворота.

Изот лежал сначала неподвижно. Мысли будоражили голову. Потом попытался поменять неловкое положение тела, потому что затекли ноги и заболела спина. Его сопровождавшие оценили это как попытку освободиться от пут и пригрозили:

— Будешь выкобениваться, огреем дубиной по загорбку.

Изот подумал, что они исполнят сказанное и остальную дорогу только покряхтывал и незаметно менял ненадолго положение тела. Его мучила неизвестность. Куда его везут и что хотят с ним сделать? Что он едет не к тёще на блины, это он знал, но каков будет конец этих событий, мог только предвидеть.

Время тянулось медленно. По тому, как стало свежо и кафтан продувал ветер, Изот понял, что ехали открытым пространством, наверное, полем. Потом стало тише, лишь скрипели полозья саней. Наверху происходил какой-то шум. Изот прислушался, это шумели вершины деревьев. Значит, дорога шла лесом. Из разговора в санях он не мог определить, кто эти люди, которые его везут. Они разговаривали на отвлечённые темы, да нехотя переругивались, поминая старые свои грехи, кто-то у кого-то взял деньги и не отдал, потом разговоры свелись к бабам, пошли рассказывать анекдоты и непристойные сказки.

Наконец лошадь остановилась. Четвёрка спрыгнула с саней. Заскрипел снег под ногами.

— Эй, дядя, — толкнул Изота кулаком в плечо один из разбойников, иного слова Изот не придумал к этой зубоскальской четверке. — Вставай, приехали!

Кто-то снял с его ног путы.

— Вставай! Задирай ноги выше!

Двое взяли его под руки и повели куда-то. Изот чувствовал, что не по тропинке. Они шли целиной по снегу.

— Подымай ноги выше, человек. Здесь ступеньки.

Натужено проскрежетала промороженная дверь. Его втолнули в помещение. Прошли скрипнувшими половицами. Не снимая мешка с головы, толкнули, и Изот упал на что-то мягкое. По запаху определил — на прелую солому.

— Ну вот, дядя, здесь и отдыхай. Места тебе хватит. Прохлаждайся.

— А секир башка не будем делать? — спросил голос.

— Ты можешь делать, а мы люди православные, — ответили ему. — Грех на душу не возьмём.

— А что мы скажем?…

— А чего говорить-то. Деньги мы получили, больше нас он и не увидит. Мы уезжаем.

— Воля аллаха. Я с вами.

Видно старший, кто разговаривал с татарином, сказал:

— Хватит лясы точить, поехали. Надо до рассвета убраться отсюдова.

Четвёрка тяжело затопала по дощатому полу. Хлопнула дверь. Ударил о стену засов или бревно. Потом раздался стук, похожий на удары молотка или чего-то тяжёлого по гвоздю. Видимо, для пущей важности дверь забивали. Скоро голоса затихли, и Изот ощутил тишину, безмолвную до того, что он слышал звон в ушах.

Он приподнялся. В помещении не ощущалось тепла. Было стыло, как и на воле, лишь одно было отличие — не было свежего ветерка, и Изот понял, что его привезли в какой-то старый сарай и закрыли, забив дверь, чтобы он не смог уйти. Да как он мог уйти, связанный. Он пошевелил телом, руками. Но верёвки настолько были крепко завязаны, что он не смог их даже ослабить. Они ещё больше впились в запястья.

Из разговора лихих людей он понял, что Пестун или барин, что было одно и то же, уготовили ему одно — смерть, чтобы избавиться от свидетеля поджога скита. И лишь по счастливой случайности, что разбойники не стали брать греха на душу, ему повезло. Повезло ли? Сидит он связанный по рукам в сарае и ничего не может сделать для своего освобождения. Так или иначе, а на смерть он обречён, если не от удара топора или ножа, так от голода и холода.

Глава шестая Убогая лачуга

Провка проснулся, когда в мутное окно полуподвального помещения, где он ютился с малолетней дочерью Настей, стал просачиваться утренний свет. Не успел он придти в себя, как мозг прорезала мысль, от которой у него голова пошла кругом и горькая тошнота подступила к горлу. Тошнота была, наверное, не от мысли, а от того, что у него с вчерашнего дня маковой росинки во рту не было. Последний кусок хлеба, разломив его пополам, он вчера отдал Настеньке, а вторую половину оставил ей наутро. Сам довольствовался двумя пригоршнями квашеной капусты.

Вчера целый день с утра до вечера он проходил по городу в надежде заработать на кусок хлеба себе и дочери. Как на зло ему не посчастливилось. Обыкновенно он зарабатывал подённой работой: нанимался к богатому хозяину после обильного снегопада очистить от снега двор, наколоть дров и собрать их в поленницу, сложить под навес или в сарай, убраться в конюшне, навозить с пруда лошадям воды и слить в бочку. Такая копеечная работа всегда находилась, а вчера все, к кому он не толкался и предлагал свои услуги, отказывали. Одной вдовой мещанке он принёс колодезной воды две бадьи, за что получил ломоть хлеба — вот и весь его заработок. Поэтому на ужин, кроме ржаного ломтя, он не принёс ничего. Так и легли они с дочкой спать не солоно хлебавши.

«Надо вставать», — подумал он и сбросил на пол тяжёлое ватное одеяло. Ткань в некоторых местах изветшала и в дырки лезла серая вата. Босой, в одних исподних, ступая по холодному полу, подошёл к русской печке, занимавшей чуть ли не половину помещения. Заглянул наверх, где спала дочь, потрогал рукой давно не белёные кирпичи: они остыли. Открыл вьюшку в трубе, сдвинул в сторону заслонку, закрывавшую устье печки, сгреб кочергой тёмные угли в горнушку, взял за печкой несколько сухих поленьев, сложил их колодцем на поду. Тесаком наколол лучины, подложил под дрова, нашёл в горнушке тлеющий уголёк, раздул, затеплил лучину и поджёг поленья. Когда огонь в печи занялся, он оделся и опять подумал, что хорошо, что в избытке по лету заготовил дров — не мёрзнут, а то ведь, когда и холодно и голодно, как человеку сдобровать.

И тут ему в голову пришла, как он отметил, хорошая мысль. Он вспомнил, как можно заработать. С год назад он лето и осень проработал в лесу углежогом. С артелью мужиков они готовили древесный уголь для фабриканта Мягкова. Березовый древесный уголь Мягков паковал в рогожные кули и увозил их то ли в Москву, то ли в Санкт-Петербург, где из них делали лекарства для больных. На добыче угля он зашиб бревном колено, с неделю провалялся, и Мячков уволил его, а попросту выгнал и взял другого работника.

Артель свела березняк и перебралась на другую делянку. Уголь вывезли, но не весь. Почему-то небольшая его часть, две или три кучи прямо под дёрном так и осталась нетронутой. Вспомнив про уголь, Провка обрадовался. Уголь сейчас на базаре в цене. Наберёт его мешок, продаст — неделю они с дочкой будут сыты.

Он подошёл к печке, встал на прислоненную сбоку небольшую лесенку, укрыл дочке ноги свесившимся старым одеяльцем. Увидел её открытые большие глаза, бледное бескровное лицо.

— Не спишь, Настёна?

— Проснулась, как ты печку затоплял.

— Ты спи, покуда печка топится.

— Я выспалась.

— Тогда лежи, согревайся. Я сечас водицы вскипячу, с хлебушком вчерашним поешь. Тут у меня пол-ломтя завалялось…

Он зачерпнул в огрызанную корчажку воды из ведра, стоявшего на лавке, послышался хруст ломаемого тонкого ледка, поставил в уголок печки на под. Зашипела вода, стекавшая с боков корчажки, попадая на горячие кирпичи.

Дождавшись, когда вода вскипела, зацепил корчажку ухватом и вытащил на шесток. Обхватив тряпицей, поставил на стол. Достал из настенного шкапчика вчерашний пол-ломтя хлеба, положил рядом с корчажкой.

— Вот вода остынет, поешь, — сказал он дочери, надевая возле двери одежду. — Как печь протопится, прикрой вьюшку, только наполовину, чтоб не выстывало да и не угореть чтобы.

— А ты куда, батюшка?

— Я одно дело справлю, авось заработаю, к обеду с гостинцами буду.

Настя стала слезать с печи, ставя босые ноги на лесенку.

— Бог в помощь тебе, батюшка.

— Закрой за мной дверь и никого не впускай.

— Слышу, батюшка.

Разыскал в углу мешок, рассмотрел его на скудный свет, проверяя, не ли больших дыр, в которые могли провалиться угли, забрал из печурки бечёвку и открыл дверь. Из двери в пол ударила струя морозного пара.

Девочка задвинула два тяжёлых засова.

Сложив мешок и засунув его под мышку, Пров двинулся по длинной улице к выходу из города. По его расчётам, через час — полтора он должен быть на месте. Столько же времени займёт и обратный путь. Одним словом, он предполагал вернуться в город часа через три, в худшем случае через четыре. Рынок ещё будет работать, он успеет продать уголь, а если рынка не будет — пойдёт по дворам, уголь не у всех в запасе — купят, кому нужно. Уголька много требовалось. Хозяйкам простых изб хватало для самоваров своего после топки русских печей. А вот купечеству, мещанству побогаче, привыкших хлестать чай вёдрами, своего вдосталь не было, приходилось покупать. Вот им Пров и продаст. «Это хорошо, что вспомнил об угле, — думал он, шагая по улице, через тройку-другую домов вливавшуюся в тракт. — А то бы до сих пор ломал голову: как найти пропитания». Повеселев от этих мыслей, он ускорил шаг. По тракту надо было идти версты четыре, а там поворот налево и версты две по лесу.

Дойдя по большаку до поворота на делянку с углем, Пров удивился — туда вёл чуть припорошенный след от саней. Сани умяли снег, и это его обрадовало — не придётся выдирать ноги из сугробов — пойдёт по санному следу. И в то же время сердце ёкнуло: а что если это приезжали за углём и вывезли остатки? Но сколько Пров не смотрел на следы, нигде не увидел ни кусочка случайно выпавшего угля, ни пылинки. Хотя уголь ссыпали в мешки из рогожи, всё равно следы от него должны были остаться. А здесь снег был чист и бел.

Чем ближе он приближался к заветной делянке, тем больше его глодал червь сомнения, а именно: что если люди, которые оставили следы, там? Они его увидят?.. Он стал присматриваться к дороге. Его утешило то, что следы были припорошены снежной крупой, значит, след оставлен вчера. Крупинистый, очень белый снег выпал утром. Потом пришла другая мысль: а вдруг они не уезжали, а остались ночевать? А где? Там же ничего нет, кроме жалкой лачуги, в которой укрывались углежоги от непогоды. На всякий случай он стал всматриваться в дорогу и в одном месте обнаружил чёткую ископыть — след от копыт лошади, — которая указывала, что лошадь шла из леса. Это его успокоило.

Однако, придя на делянку, где жгли уголь, он принял меры предосторожности: сначала осмотрел её из-за кустов, никого не увидел и подкрался, озираясь, к лачуге, возле которой останавливалась лошадь. Снег здесь был умят, словно взвод солдат месил его, валялись клоки сена, видно вытащенные из саней. Лошадь не кормили. «Были здесь недолго», — определил Пров.

Он нашёл три кучи, заваленные снегом, возвышавшиеся на поляне — это были остатки не вывезенного угля. Добыча угля была проста: складывали горкой ольховые или берёзовые дрова, закрывали плотно дёрном, оставляя отверстия вверху для выхода дыма и внизу для поджога. Под дерниной дрова тихо млели без доступа воздуха и не превращались в золу, а превращались в уголь. Вот три таких кучи и обнаружил Пров.

Раздумывая, что угля ему хватит на целую зиму, он принялся расчищать снег с ближней кучи. Обломком жерди, стал раскапывать смёрзшиеся дернины. Докопавшись до угля, расширил отверстие и стал собирать его в мешок. Нарыв необходимое количество, какое можно унести, завязал мешок, перевязав его верёвкой таким образом, чтобы можно было взвалить за спину, как вязанку.

Забрав мешок и решив, что завтра придёт сюда ещё раз, приблизился к лачуге, неосознанно, но чувствуя, что она привлекает его внимание. Оказалось, что два оконца были заколочены свежими слегами и на снегу виднелись разбросанные свежие щепки. «Зачем понадобилось заколачивать окна?» — подумал Пров и в груди загорелся огонек любопытства. Наверняка приезжавшие сюда люди что-то спрятали в хижине. Загородив ладонью свет, прильнул к щели, но ничего не увидел — внутри было темно. Он дёрнул раза три слеги, но они были приколочены крепко. Он уж было хотел отойти от окна, как ему почудилось, что внутри раздался стук. Он повернул ухо на звук. Наверное, показалось. Но стук повторился. Он определил, стучали то ли по полу, то ли по стене.

Провка огляделся, подошёл к двери также заколоченной, подобрал валявшийся обломок слеги, просунул под крест-накрест прибитые слеги и оторвал их. Толкнул дверь и ступил в мрак.

Спросил дрожащим голосом:

— Кто тут есть?

В ответ раздалось нечленораздельное мычание. Когда глаза привыкли к темноте, Пров увидел в углу на ворохе старых щепок, принесенных для растопки печки, и гнилой травы человека, лежащего в позе, словно у него не было рук. Подойдя ближе и уже не боясь разглядел человека со связанными руками и ногами. Рядом валялся холщёвый мешок. Во рту была тряпка. Глаза были открыты.

Пров приблизился к нему и вытащил кляп изо рта. Человек прокашлялся и, сплюнув, спросил:

— Ты кто?

— Я Пров.

— А меня Изотом кличут. Что ты здесь делаешь?

— Ничего, — замялся Пров. Он не знал, что ответить. — За углём пришел.

Изот сначала подумал, что вошедший из той же шайки, которая привезла его и бросила здесь и, наверное, разбойники передумали, и послали его порешить скитника. Однако посмотрев на Провку, услышав его ответ, понял, что он не разбойник. Но спросил:

— За каким углём.

— Углежоги работали, остался уголёк-то. Вот я малость и хотел забрать его. Он ничейный уголёк-то… — как бы оправдываясь, сказал он, чтобы не уличил лежащий человек в воровстве.

— Развяжи меня, — попросил Изот. Он перевернулся на живот, показывая связанные руки.

Пров с трудом развязал верёвки, отметив про себя, что мужчина был грузен. На его больших руках остались ссадины от пут. Мужчина потёр руки, стал снимать путы с ног.

— Ты здесь один? — спросил он своего спасителя.

— Один. А что?

— Я спервоначалу подумал, что ты из той шайки, которая меня бросила здесь. Пришёл меня кончать.

— Здесь никого больше нету.

— Уехали, знать. Привезли меня связанного, бросили в этой лачуге и уехали.

— За что ж тебя, горемычного, оставили на погибель? — У Провки шевельнулось в душе сомнение, а не тать ли это какой, почему здесь связанный лежит. Может, душегубец какой. Но внимательней присмотревшись к человеку, определил, что не похож он на кровопивца.

— Не знаю, хотя догадываюсь. Ночь я в холоде провёл. Вчера они меня связанного, с мешком на голове привезли сюда и бросили.

— А кто это «они»?

Пров стал проявлять любопытство. Этот громадный человек не казался ему вором или каторжником, ни беглым каким, с кем можно было поступать, как со злодеем. Он являл собой вполне нормального человека, из-за прихоти каких-то людей оказавшийся в лесу в худой хижине. Что же он сделал такого, что с ним так поступили.

— Кто они, спрашиваешь? — поднял на него глаза Изот. — Подручные Пестуна. Не знаешь такого?

— Как не знать. Он двор постоялый держит. Я подрабатывал у него.

— Вот его люди меня сюда и привезли.

— Лихие люди.

— И ты о них слыхал?

— Как не слыхать. Я, чай, из города.

Пров перестал бояться мужчину и рассказал, что привело его в лес.

— Пойдём отсюда, — сказал Изот, потирая ноги, просовывая руки в голенища, и с трудом поднялся с щепок.

Пров подставил ему плечо, видя как громадного мужчину шатает, как былинку.

— И сколько же ты в этой лачуге обретался, со вчерашнего дня? — спросил он Изота, дожидаясь пока тот, держась рукой о балясину, вдоволь надышится свежим воздухом на крылечке.

— Полтора суток, — ответил Изот.

Пров порылся в кармане, вытащил маленький обломок сухаря, протянул Изоту:

— На, пожуй. А то с голодухи слышно, как у тебя в животе бурчит..

— Благодарствую, — ответил Изот, не отказываясь от скудной подачки.

Пров замолчал, о чём-то думая про себя. Наконец спросил:

— Они не вернутся?

— Не думаю. Они оставили меня здесь, чтоб я сдох. Но всё равно надо уходить отсюда.

— Непременно надо давать ноги, — подтвердил и Пров.

Он взвалил на плечи мешок с углём.

— Вот уголёк продам на базаре, гостинца дочке куплю. Так мне Настёну жалко. Одна она у меня… Жена та от чахотки померла, царство ей небесное. Вот с дочкой и коротаем век, недоедаем, недопиваем.

— Я это знаю, что такое голодать, — сказал Изот и вспомнил своё житье с младенцем в сожжённом скиту.

Наглотавшись морозного лесного воздуха, он совсем пришёл в себя. Силы не оставили его. Лишь посасывало под ложечкой — так хотелось есть.

Когда подходили к городу, Пров спросил:

— Куда пойдёшь-то? К Пестуну теперь тебе нельзя.

— Нельзя. Это точно. Где-нибудь скоротаю время, а потом что-нибудь придумаю.

— А слышь-ко. Пойдём ко мне. Я с дочкой живу. Места всем хватит. У меня капуста есть. Скоро вечер, там ночь. Перебьёшься день-два, а там решишь, что делать дальше, как ты?

Изот согласился с предложением Прова. Ему некуда было податься, в Ужах не было знакомых, и это предложение было как раз кстати. И он не стал отказываться.

Чтоб его никто не узнал, в городе Изот взвалил мешок с углем на спину, нахлобучил шапку на лоб и зашагал за Провом и так дошёл до подвала, где жил его новый знакомец и спаситель.

Настя открыла отцу дверь и, увидев рядом с ним громадного мужчину в изорванном и перемазанном глиной кафтане, оторопела.

— Не бойся, — сказал дочери Пров. — Этот дядя не кусается.

— Ты принёс поесть? — спросила она, когда все вошли в помещение.

— Нет, дочка, сейчас схожу на базар, продам уголь и куплю чего-нибудь.

— Погоди продавать, — сказал гость. Взял шапку надорвал подкладку и достал монету.

— Вот завалялся, — сунул рубль в руку Прову. — Не выгребли, не догадались. Сходи, купи чего поесть. Уголь завтра продашь.

Пров замешкался, не решаясь уходить. Гость понял его.

— Не сомневайся. Я не тать какой. Ничего с Настей не случится.

Он широко, по-детски улыбнулся, и Пров ещё раз убедился, что Изота ему нечего бояться. Он поверил ему ещё в лесу, не сочтя его рассказ за выдумку.

Глава седьмая Донос

Прошла неделя, как Изот жил у Провки. Деньги, что были у скитника, заканчивались, и Изот намеревался уйти из города и где-нибудь по соседству, чтобы не попадаться Пестуну и его людям на глаза, найти работу. В городе ему оставаться было не сподручно: в любой момент его могли найти и призвать к ответу за якобы совершённое убийство нищего. По Верхним Ужам ползли слухи, все более расширяющиеся, что некий раскольник в целях ограбления или какой-то давней вражды зарезал нищего прямо в трактире. Изот понял, что всё это было подстроено, и только волею всевышнего вседержителя ему удалось избежать беды.

Провка с утра отправился на базар, чтобы на оставшиеся несколько копеек приобрести кое-какой еды, и Изот попросил его купить каравай хлеба в дорогу. Ночью скитник твёрдо решил уйти из Ужей.

Провка праздно шатался по базару в поисках дешёвого пропитания, иногда опуская руку в карман старого зипуна, где лежали медные копейки. Проходя мимо задворок мясной лавки, у старых ветхих никому ненужных ларей набрёл на давних знакомых, спившихся плотников, Зосима и Ваську Треуха, которые вдали от постороннего взгляда «уговаривали» большую чёрного цвета треугольную бутылку какого-то вина, потягивая по очереди из горлышка.

Провка остановился, увидев знакомых забулдыг, в сбитых на затылок шапках, с красными обветренными рожами, горячо обсуждавшими какие-то новости.

— Даю тебе крест, что так и было, — горячился Зосим.

— Да не мог ты этого видеть, — не соглашался с ним Треух.

— Почему?

— Да по причине твоей куриной слепоты.

— Ты говори да не заговаривайся, — обиделся Зосим, поджал губы и отвернулся.

Однако, увидев Провку, забыл о споре и широко оскалил рот, показав большие, как у лошади, зубы:

— Во кого не ожидал встретить. Провка! Как живёшь-можешь-то? В кочерыжку твою душу…

Его лицо выражало неподдельную радость, словно он встретил закадычного друга или богатого родственника.

Провка приблизился к приятелям и громко ответил:

— Здорово! Дай вам Бог пировать, а нам бы крохи подбирать!

— Да ладно скромничать. Ты как здеся? Счастья пытаешь или от горя лытаешь?

Толстые губы Зосима, влажные от вина или слюны, продолжали источать радость, открытые в лучезарной улыбке.

— Как! как! Иду по делам своим.

— Знамо не по нашим, — ощерился Треух. — Работёнку ищешь или как?

— Да я бы не отказался от работёнки. Да кто бы дал.

— Совсем обнищал? — Высокого роста Треух сверху воззрился на тщедушного Провку, словно проверяя, правду говорит тот или врёт.

— Одна копейка осталась — и та ребром.

— С работёнкой что-то стало туго, — проговорил Зосим, наиболее трезвый из приятелей. — Невзгода какая-то приключилась. А если и наймут, платят недорого, каждый старается объегорить, а то и не заплатить. Вот давеча…

— Разболтался, — обрезал его Треух, отхлёбывая из бутылки. — Дай зажевать пирога.

— Да на-кось, бери!

Зосим вытащил из-за пазухи газету, в которую были завернуты два мягких пирога. Треух взял один, снова отпил из бутылки, отдал её приятелю, и стал закусывать пирогом. Кусочки капусты застряли в всклокоченной бороде, но он не замечал этого, поглощённый процессом еды.

Бросив пустую бутылку за лари, взял свой пирог и Зосим. Освобожденная от груза газета вспорхнула и, подброшенная ветром, прилепилась к груди Провки.

Провка взял её и машинально развернул. В глаза бросилась большая цифра 200, напечатанная жирным шрифтом, чуть помельче стояло «рублей». Обратив внимание на большую сумму денег, он стал читать текст по слогам, потому что грамоту знал плохо.

— Всем, кто зна…ет про у… у…бивство…

— Чего ты там читаешь, читарь, — выхватил газету из его рук Зосим. — Я наизусть знаю, чего там написано. Знал бы я этого лихого человека, привёл бы к околоточному… Нам бы эти деньги, да, Треух. Мы бы погуляли. Шутка ли сказать 200 рублёв.

— За что деньги дают? — спросил Провка, обиженный тем, что у него отобрали газету.

— Да так, — Зосим икнул. — Если кто бродягу найдёт или укажет, где тот скрывается. — Он осоловевшими глазами воззрился на Провку. — Понял, какие дела?

— Ничего я не понял. Дай газету!

— Ш-ш-ш, — помахал пальцем Зосим перед носом Провки. — Я тебе сам… объясню. Слушай! Здесь один нищего зарезал в трактире, а сам убёг. Так вот его ищут. Как написано, некто, пожелавший остаться неизвестным, посулил награду в 200 рублёв, кто укажет, где тот убивец прячется.

— Ух ты! — выдохнул Провка. — Двести рублёв. Какие деньги-то! — Он глубоко вздохнул и закатил глаза к небу.

— Большие-е, — протянул Зосим. — Такие нам и во сне не снились.

— Как его найдёшь?

— Как найдёшь? Здесь его приметы пропечатаны. Большой, — Зосим снова икнул, — грузный, лет под пятьдесят, бородатый, в кафтане длиннополом, одним словом, керженец, из лесов, раскольник он… Да и звать как сказано. Так что ищи, и деньги твои.

Провку будто резануло изнутри. «Раскольник, старовер, грузный, большой, это же… Во дела…»

Он снял шапку и вытер сразу ставшее мокрым лицо. Как две капли воды описание подходило к человеку, которого он нашёл в лачужке углежогов.

Но его затерзали сомнения, и он спросил:

— А как звать-то не прописано?

— А ты что его знаешь? — рассмеялся Васька Треух.

— Да нет… Интересно всё ж…

— Изотом кличут, — произнес Зосим, сворачивая газету и пряча ее в карман. — Может, пригодится… завернуть чего.

Провка чуть ли не присел на колени, так у него ослабли от услышанного ноги. Это его постоялец, которого он спас в лесу. Вот делов будет, если его найдут у него. Заарестуют Провку вместе с дочкой за укрывательство. Оказывается, убивец он, а не потерпевший от лихих людей. Сам лихой. Разбойник. А прикидывается тихой овечкой.

— А не обманут, что 200 рублей посулили. Эк деньжищ-то сколько.

— Хе, — посмеялся Зосим, — это для нас деньги, а для богатых, что раз чихнуть. Отдадут, раз пообещали…

— Он, видно, очень им нужон, — сказал Треух, стряхивая с усов крошки пирога, — а раз нужон, отдадут.

— Видать много накуралесил этот Изот, раз его повсюду ищут.

— Говорят, злодей ещё из тех, душегубец каких поискать… Прежде чем появиться в Ужах, он спалил начисто свой скит с братиею. Сколько душ невинных загубил… — Треух смачно плюнул и сказал приятелю. — Ну что пошли Зосим…

— Пошли, друг Вася. Прощай, Провка, может, подвернётся тебе Бог даст работёнка.

Они расстались. Провка медленно брёл по улице, направляясь к себе в подвал. Голову сверлила неотвязная мысль. Сначала ему было жалко Изота, вспомнилось, как тот лежал связанный с тряпкой во рту на грязной соломе, оставленный на погибель лихими людьми. Потом он представил, как Настенька, дочка его, сидит голодная в каморке, в холоде и ждёт, когда придёт отец и принесёт чего-нибудь поесть. Ей даже не в чем выйти на улицу, посмотреть на божий свет, старые латанные-перелатанные опорки давно малы, да и одежонки тёплой нет. На эти деньги, что обещаны за поимку или указание, где обитает Изот, они с Настей горя бы не знали. Он сумел бы её подрастить, а через год-два определил бы к людям, смотришь, дочка и не тужила бы не о чём. Да и что он благодетель какой Изоту? Спас от неминучей смерти, выручил, теперь сам выкручивайся.

Он почти добрёл до своего подвала, обуреваемый будоражащими голову мыслями, но непроизвольно свернул на соседнюю улицу и направился в обратную сторону в направление к управе, но не дошёл до неё и снова повернул в сторону дома. Так он ходил часа два, пока наконец не промёрз в своей худой одежонке. Придя к определённому решению, он развернулся и ходко пошёл в сторону управы, всё ещё одолеваемый сомнениями, но ноги сами тащили его.

Дойдя до управы, перекрестился и решительно дёрнул ручку двери.

Глава восьмая Приговорён к каторге

Изота взяли в подвале у Провки. Он терпеливо ждал хозяина, который должен был принести ему в дорогу каравай хлеба, сидя у стола на колченогом табурете и ведя беседу с Настей. Хотя она совсем не знала грамоты, Изот определил, что ум у нее цепкий и пытливый.

— Тебе сколько лет? — спросил он её.

— Девять исполнилось, — проговорила она, отвечая ему с печки, на которой лежала, укутавшись рваным одеялом.

Печка была истоплена утром, но уже успела остыть, и Изот видел, как на маленьком оконце наледь снизу и с боков заволакивает закопченное стекло, в углах подвала сырых и чёрных, стал заметнее серебриться иней.

— Так никогда в школу и не ходила?

— Никогда.

— А хочется.

— Хочется. А ходить не в чем. Ни обувки, ни платьица нету.

Изот вздохнул: ну и бедолаги же они.

Так проводя время в неспешной беседе, они не заметили, как за окном мелькнули тени. Дверь Изот не запирал, и она неожиданно широко распахнулась, и на пороге вырос жандарм в шинели, с шашкой на боку, за ним второй.

Настя широко открыла испуганные глаза, глядя на непрошенных гостей. Изот подался вперёд, рука непроизвольно сжалась в кулак, сжало сердце нехорошее предчувствие.

— Тебя Изотом кличут? — спросил его жандарм, останавливаясь перед ним.

— Изотом.

— Паспорт есть?

— Нету.

— Тогда пройдём со мной.

— Куда?

— В управу.

— За что?

— Не разговаривать. Там разберёмся.

Изот поднялся с табуретки. Взял кафтан, висевший на гвозде, оделся, нахлобучил на голову шапку.

— Будь здорова, Настёна, — сказал он девочке. — Не поминай лихом.

— Руки назад, — сказал жандарм, выводя его на улицу. — Садись в сани. И не баловать, — повышая голос к концу слова скомандовал жандарм. — Веди себя тихо.

Изот и не думал сопротивляться. Он даже с каким-то внутренним облегчением воспринял свой арест. Только сначала зажглась обида на Провку, что тот выдал его. А то, что это сделал он, Изот понял, когда увидел своего спасителя, а теперь и погубителя за спиной конвоя. Провка переминался с ноги на ногу, пряча руки в рукава холодного зипуна и не смея поднять глаз на скитника.

Изот сел в сани, по бокам пристроились жандармы. Возница тронул лошадь. Изот оглянулся: Провка стоял всё такой же опустошённый, сам не в себе на пронизывающем ветру, не пряча красные от холода руки в худые карманы. Изот вздохнул и отвернулся, чтобы не видеть этой ссутулившейся худосочной фигуры, которая вызывала в нём уже не обиду, а сострадание.

За что же злиться или осуждать этого бедолагу. За то, что он ютится в какой-то конуре, за то, что не может заработать денег на пропитание себе и дочке, что не может воспитать её как подобает человеку и будет весь век себя считать униженным и оскорблённым за то, что не мог подняться от скотского состояния чуть выше. Кто ему Изот? Случайно попавшийся на пути человек, которого он освободил от пут и уз. Изот вчера услышал разговор двух человек, которые говорили о убитом в трактире и что обещана большая награда тому, кто укажет, где ж тот убивец. Это его подтолкнуло уйти из города, да вот не успел. А Провке с дочкой эти деньги пригодятся. Не Бог весть как их много, но при тщательном распределении, можно год-два пожить более достойно, чем сейчас, а имея голову, можно и подумать, как удвоить, утроить эту сумму….

Скитника более всего угнетала мысль, что он так и не нашёл барина, поджигателя скита, а то, что тот здесь в этом он не сомневался, и это его рук дело — избавиться от Изота, последнего свидетеля его жестокого преступления. Это он всё подстроил, хитрый и изворотливый барин, невидимо следивший за всеми шагами Изота в Ужах и расставивший тенета.

Отшумела разгульная и обжорная Масленица. Подтаяли ледяные горки, на которых катались с визгом и смехом детвора и молодые парни и девки. Посерел и осел снег. За одну ночь с крутых крыш разом сошёл крупинистый наводопевший снег, и улицы, и дома вмиг почернели, и их зимняя красота куда-то подевалась.

В остроге незадолго до полудня раскрылись ворота и толпа арестантов в окружении рослых жандармов, вооруженных винтовками, вылилась на узкую улицу. Шли они кто во что был одет, в разномастной одежонке, в стоптанной износившейся обуви, придерживая руками стальные цепи кандалов.

Немногочисленные зеваки, оказавшиеся на улице, останавливались, глядели вслед арестантам.

— На каторгу погнали, — вздохнул кто-то из зевак. — Не многие дотянут до места. Только и облику-то: одна кожа.

Среди прочих каторжан в середине неровного строя выделялась высокая фигура Изота. Шел он, придерживая рукой кандалы и поводил глазами по сторонам, как бы пытаясь найти кого-то на извилистой улице.

А в это время на другом конце города к дому отставного полковника Власова на тройке гнедых подкатил возок с барином. Кучер соскочил с козел, помог выйти барину, и, получив плату за поездку, свернул со двора на улицу.

Полковник встретил его в прихожей, они расцеловались. Барин скинул широкий подбитый мехом плащ на руки слуге и прошёл за полковником в его кабинет.

— Давно тебя не было видно, — сказал сухощавый подтянутый человек лет около пятидесяти.

— Недосуг всё, — ответил барин, садясь в кресло и ставя трость между ног. — А теперь дело сделал и можно развлечься.

— Ну-ну, — ответил полковник.

Барин ему о своих делах не рассказывал, а Власов и не старался выспрашивать, хотя до него доходили слухи, что приятель знается с лихими людьми и через них прокручивает свои какие-то дела. Однако слухи слухами, а так барин в чём-то неблаговидном не был замечен, тем более уличён, пользовался достаточным уважением у сливок городского общества, у городского начальства, оказывал значительные услуги градоначальнику и на эти сплетни закрывали глаза, как не на существенные.

Поэтому и на этот раз Власов не стал допытываться о «делах» своего приятеля, а сразу предложил ему сыграть в гусарский преферанс, что они зачастую и делали, когда барин останавливался у полковника. Барин согласился. Закончили игру далеко за полночь, проспали потом до полудня и поехали в заведение мадам Гороховой отобедать. Настроение у барина было никудышное, болела голова, может, не столько от выпитого, сколько от мысли, что он вчера, можно сказать, проигрался догола, и теперь надо изыскивать средства, чтобы отдать карточный долг. После обеда, пройдя в снятый отдельный нумер, послал слугу разыскать Пестуна и сообщить тому, чтобы шёл к барину.

Пестун, как только услышал приказ явиться к барину в нумера, мигом заложил возок и прибыл в гостиницу к назначенному времени. Прошёл на второй этаж в нумер, где его ожидал барин. Сидел тот за столиком, на котором стоял пузатый графинчик водки, а в продолговатом фарфоровом столовом приборе узкими полосками была нарезана сочная сёмга, рядом в корце буженина с хреном и большая плоская тарелка с дымящимися ватрушками, большой любитель которых был барин. Он только что принял очередную рюмку анисовой, закусил, и его зарозовевшие пухлые щеки излучали плотское удовольствие.

Вытерев масляные губы салфеткой, широко развалясь в кресле и пуская дым из трубки с длинным мундштуком, уставив круглые, заплывавшие жирком глаза, сказал Пестуну:

— Срок подходит. Собрал оброк? — И упёрся взглядом в лицо Пестуна.

Пестун не отвёл глаз и твёрдо сказал:

— С большим трудом. Людишки разбегаются. Всё труднее становится жить…

Барин глубоко затянулся.

— Я тебя поставил на это дело, с тебя и спрос. Чтоб завтра была моя доля.

— Да не извольте беспокоиться, — ответил Пестун. — Когда я не отдавал в срок… Всё будет исполнено. Своё заложу, а вас в накладе не оставлю…

— То-то, — промычал барин, не вынимая мундштука изо рта.

— Чего еще прикажете?

Барин с полминуты думал, потом налил в рюмку водки, опрокинул в рот и, не закусывая, громко отрыгнув, проговорил:

— Говоришь, трудно стало?

— Трудно. Верные люди, кто Богу душу отдал, кто в бега подался, а новых, где сыскать?

— По лету пошлёшь верных мужиков в скит. Пусть всё там перероют, но найдут клад староверский. Должен он там быть раз писано на пергамене. Зря они не стали бы писать. Он где-то там. Не оттягивай этого дела. Отвечаешь за него головой.

Пестун наклоном головы показал, что понял слова барина и спросил:

— Прикажете самому ехать за сундуком?

— На людишек надежда маленькая, если найдут, разворуют. Ну а ты не допустишь.

— В этом уж не сумлевайтесь. — Пестун вторично наклонил голову.

— Меня радует, что мы отправили этого скитника Изота в места не столь отдалённые, как говорят, — продолжал барин. — Теперь он не станет чинить препятствий в нашей затее с сундуком…

— Это уж непременно, — подтвердил Пестун и спросил: — Его уже осудили?

— Осудили. Без проволочек.

— И надолго?

— Для него и нас достаточно. На двенадцать лет.

— Ого. — Пестун присвистнул. Но тут же умолк, увидев недовольное лицо барина.

Барин шевельнулся в кресле, вынул из жилетного кармана золотые часы на массивной жёлтого цвета цепочке. Открыл крышку. Раздалось мелодичное звучание. Барин незаметно вскинул глаза, посмотрел на Пестуна, чтобы увидеть, как разгорелись глаза у содержателя постоялого двора при виде этих часов.

Он то открывал крышку и наслаждался переливчатой мелодией, то вновь закрывал. Наконец отцепил цепочку, щёлкнул крышкой часов и протянул их Пестуну:

Возьми!

Тот не понял.

Чего изволите?

— Бери, дарю!

Пестун обомлел:

— Мне?

— Тебе.

Пестун протянул робко руку, сам не веря своим ушам и глазам и думая, что барин подвергает его испытанию.

— Бери, бери, — продолжал барин. — Дарю от чистого сердца. Я видел, как они тебе нравились. Ты их заслужил.

Пестун грохнулся на колени, схватил жирную руку барина с увядающей кожей и прикоснулся к ней губами.

— Благодетель вы наш… как… как.

— Встань! Это тебе за службу: за прошлую и предстоящую. Нам предстоит много сделать. Я ещё буду богат, как никогда. Мы тогда всем покажем… Найдёшь сундук, награжу особо. До конца дней своих будешь кататься, как сыр в масле.

Барин, когда чрезмерно употреблял, становился сентиментальным, душа его жестокосердая размякала, и он частенько в такие минуты делал слугам подарки, правда, на трезвую голову всегда каялся, но слово своё держал и не отбирал даденное.

— Непременно-с, благодетель вы наш, — шептал Пестун, поднимаясь с колен. — Я ваш верный слуга до гроба. Непременно-с.

— Деньги принесёшь сегодня, до вечера, — сказал барин Пестуну, давая понять, что разговор окончен.

— Будьте уверены, — ответил Пестун, пятясь задом к двери.

Выйдя из гостиницы, он глубоко вдохнул свежий воздух. С каждым днём тяжелее становится работать на барина. Последние дела много прибытка не дали. Одна надежда на это скитское золото. Конечно, Пестун отправится летом в скит и голову свою положит, но найдёт этот чёртов сундук.

Часть третья Старая мельница

Глава первая Подкидыш

Маркел с сыном Антипом и женой Прасковьей убирали на огороде капусту. Уродилась она в этом году славная: кочаны упругие, белые, некоторые, наверное, фунтов под девять-десять. Прошли первые заморозки, и капуста приобрела сочность, звучность, хрустела под рукой, когда срезали круто налитой вилок.

Антип сшибал кочаны кухонным тяжёлым косарём, а Маркел и Прасковья бросали их в куль, чтобы полный отнести в сени. Там их сваливали в кучу, приготовившись после обеда порубить для квашения. Для этого Прасковья рано утром, загодя, нарезала моркови, приготовила яблок, клюквы, грубого помола соли и чеснока.

Маркел, видя, как Антип орудует острым косарём, радовался: дельный из него парень выйдет — и не болезнен, и разумом смышлён. Тогда-таки уговорила его Прасковья оставить подкидыша, да и сам он особо не сопротивлялся, наоборот, в душе полагал, что надо оставить, только ждал первого слова жены, и вот теперь оба не нарадуются на приёмыша. Отрада и помощь в старости, да и хозяйство есть теперь на кого оставить.

Как сейчас помнит Маркел тот день. Было это после Юрья холодного, но до Николина дня. Ночью тогда подвывала метель, снег бил в стёкла, а под утро затихло и так благодатно было на воле. Встали они, как всегда, рано. Прасковья подоила коров, затопила печь, собрала на стол. Поев, Маркел по привычке облизал деревянную ложку и положил на стол. Сам не зная почему, вздохнул:

— Эх, мать наша гречневая каша: не перцу чета, не прорвёт живота.

— Ты чего это, отец, там говоришь? — спросила Прасковья, не расслышав слов мужа.

— Да я так, сам с собой, — ответил он и, отодвинув глиняную миску, из которой ел кашу с молоком, на край стола, встал с лавки.

— Будя, — сказал он сам себе, поглаживая большой живот.

— Наелся, Маркел? — спросила Прасковья, высокая, сухощавая, возясь с чугунками возле печки. Главной своей заботой она считала всегда накормить вдосталь мужа, а уж потом справлять остальные дела.

— Ага, — ответил Маркел, прошёл в угол, где были вбиты в стену гвозди, на которые вешали одежду, и стал натягивать на широкие плечи полушубок. — Пойду ворота открою — сегодня мужики хлеб на помол обещались привезти. Вдруг в такую рань кого-нибудь Бог принесёт.

Прасковья ничего ему не ответила, продолжая заниматься стряпнёй.

Маркел толкнул низкую дверь, пригнувшись вышел в сени, затем на открытое, занесённое снегом крыльцо.

В лицо дохнуло свежестью морозного утра. Звёзды померкли, а тонкий серпик луны прозрачным леденцом, будто приклеенным к небу, плыл между редких, высоких тонких облаков. Вставало солнце. Казалось, не солнце, а яркое размытое пятно пыталось пробраться сквозь утреннюю мглу, сгустившуюся над горизонтом. Мельничное колесо стояло неподвижно. В жёлобе оставшаяся вода схватилась корочкой наледи. Водоем покрывал толстый лёд, неровно занесённый снегом, только перед плотиной темнела небольшая полынья.

Открыв ворота, но не распахивая их настежь, Маркел прошёл в крытый дранью двор. Потрепал по шее своего любимца — жеребца по кличке Малец, подбросил сена в ясли двум коровам и бычку. Заблеяли в загоне овцы. Он и им подкинул сена, и они сразу бросились в угол, навалились на корм.

В лето накосил Маркел сена вдосталь. Часть перевёз на мельницу, часть оставил в лесу, в копнах, и теперь не страшился, что его живности не хватит пропитания на зиму. Но с привозкой сена надо было поторапливаться — снегу выпало достаточно, чтобы пройти саням, а то неровен час растащат припасы сохатые — неизвестно, какая для них выпадет зима: если снегу будет много, не сумеют добыть себе подножного корма, будут шататься по лесу, набредут на его копны.

Подумав, что скотина будет накормлена досыта, а ужо Прасковья вынесет ей пойла, удовлетворённый, что всё идет ладно, Маркел взял деревянную, собственноручно изготовленную из осины лопату, чтобы отгрести от крыльца снег.

Мельницу он арендовал у богатого предпринимателя из Верхних Ужей Арона Абрамыча Гольберга. Денежный оброк выплачивал без задержек и подумывал — вот бы скопить деньжонок поболе да выкупить её совсем у хозяина. Но пока кишка была тонка, чтобы это сделать.

Подойдя к крыльцу с навесом в виде тесового шеломка, опирающегося на две фигурные балясины, он заметил, что перед дверью в сени стоит корзина, сплетённая из неочищенных веток лозняка.

Маркел оторопел. Не более десяти минут назад он сошёл с крыльца, чтобы открыть ворота, и на нём ничего не было. А тут на тебе — появилось! Было от чего удивиться. Он шагнул в ступеньки, недоумевая, что это за корзина и как она здесь очутилась. Может, Прасковья выставила за дверь? Но у них не было такой корзины. Корзина сверху была накрыта остатком лоскутного ватного одеяла с подпалинами и прожжёнными насквозь местами.

Глаза его ещё больше округлились, когда он откинул тряпьё. В корзине лежал младенец. Он был закутан в обрывки холщёвой материи. Открытым было лишь лицо и то наполовину.

Маркел, повинуясь внутреннему неосознанному чувству, коснулся щеки ребёнка и губ, и на руке ощутил чуть заметное дыхание, похожее на дуновение ветерка. Младенец спал. Это была не кукла, а живой маленький человек.

Ошеломлённый мельник несколько секунд стоял не шелохнувшись. Как мог очутиться ребенок на его крыльце? Откуда он взялся? Кто его принёс?

— Прасковья! — закричал он, придя в себя, во весь дух и забарабанил кулаком в дверь. — Прасковья!

Но жена, видно, не слышала крика и стука мужа, а может, замешкалась и не выходила из дома. Маркел обернулся, хотел сойти с крыльца и посмотреть, кто это подкинул младенца, потому что увидел на снегу отчётливые следы, ведущие от ворот к дому. Это были не его следы. Но тут открылась дверь и выглянула Прасковья, простоволосая, с руками, испачканными в муке.

— Это ты стучал, отец? — спросила она и сразу обратила внимание на встревоженное лицо мужа. — Ты чего это такой разгорячённый?

— Такое дело… — задыхаясь от волнения пробормотал мельник и указал на корзину: — Нам кто-то дитя подкинул…

— Дитя? — Прасковья поправила волосы, сбившиеся на лоб. — Какое дитя? — не поняла она. — Ты чего — смеёшься? — Лицо её напряглось.

— Чего мне смеяться! — Маркел окончательно пришёл в себя и уже предвкушал удивление жены, может быть, и озабоченность, с какой она воззрится на подкидыша. — Вот посмотри… в корзине…

Жена, отбросив одеяло, заглянула в корзину и всплеснула руками:

— Батюшки вы мои! И вправду дитя… Такое маленькое… Чего ж ты стоишь на холоде, Маркел? Неси в дом! Застудишь ребенка!

— И вправду, — пробормотал Маркел и принялся торопливо выполнять просьбу жены. Схватил корзину и внёс в дом.

В суете они не видели, что из-за ограды за ними наблюдают два внимательных глаза и как только за хозяевами захлопнулась дверь, от ворот с наружной стороны отделилась высокая фигура в потрёпанном кафтане и скрылась в придорожном ельнике.

Минуты через три из избы чуть ли не опрометью выбежал Маркел, распахнул ворота шире, поозирался по сторонам. На дороге никого не было. Никого не было и в кустарнике, росшем с южной стороны мельницы. Он прошёл шагов тридцать к лесу и только тут обнаружил следы, ведущие в ельник. Саженях в стах, на поляне, они оборвались. Место было утоптанно, видно, человек, принёсший младенца, долго стоял здесь, а дальше вглубь оснеженного леса уходила стёжка от широких лыж-ступней. На таких лыжах ходили здешние охотники, промышлявшие зверя.

Маркел сдвинул шапку на лоб, потоптался на поляне и побрёл обратно на мельницу, так и не узнав, кто принёс младенца.

Пока муж отсутствовал, Прасковья сняла одеяло и поставила корзину рядом с печью, которая ярко пылала. Вспомнился сон, который ей приснился два или три дня назад. Шла она по глухому лесу и никак не могла найти тропинки, которая вывела бы её к дому. Так она плутала долго, и сердце сжималось от страха. Вдруг из чащи выходит нищенка в тёмных долгополых одеждах, повязанная по-монашески и говорит ей: «Я покажу тебе дорогу, но ты за это должна взять у меня…» Она развернула лохмотья и подала ей ребёнка. Прасковья отшатнулась в ужасе: ребёнок был весь в шерсти, на голове росли небольшие рожки. Из-под тряпья высвободилась рука, на которой было шесть пальцев, оканчивающихся загнутыми когтями. «Нет, нет!» — закричала Прасковья и проснулась. Холодный пот заливал лицо, сердце билось сильно и неровно.

Маркелу она про сон ничего не сказала, а потом он полегоньку забылся. И уже не казался ей таким страшным — ведь наяву всегда сны воспринимаются с лёгким чувством стыда за свой испуг. Это только сон! И вот сейчас он опять всплыл в памяти и мысленно она опять пережила события, которые ей приснились.

Она развернула лоскуты, в которые был завёрнут младенец.

— Какой худенький и слабый, — покачала она головой. — Откуда ты такой взялся? Скажи мне? Молчишь! Ну ничего, мы тебя поправим. Быстро поправим. На коровьем молочке отойдёшь…

Вернулся Маркел. Обмахнул голиком ноги, подошёл к Прасковье.

— Никого нету, — сказал он, хотя жена ни о чем его не спрашивала. — Но следы ведут в лес. На лыжах кто-то приходил.

— На лыжах? — переспросила Прасковья. — Чудно.

— Не знаю, на кого и подумать…

— Что будем делать? — спросила Прасковья и глаза её внимательно воззрились на мужа.

Маркел приподнял брови, наморщив лоб, соображая, и ответил:

— Ну… не в лес же относить…

Словно услышав его слова, ребенок открыл глаза, лицо плаксиво сморщилось, будто он хотел заплакать, но не заплакал. Ловил ртом воздух.

— А ведь он голодный, — всполошилась Прасковья. — Мы здесь разговоры разговариваем, а покормить его не удосужились. Надо ему молочка дать. Вишь, отец, сил нету и поорать-то… Ах ты, бедный…

Она положила его опять в корзину, побежала в сени, а оттуда в чулан, где у нее охлаждалось молоко, надоенное утром, налила в глиняный горшок и подпихнула ухватом в печь.

— Потерпи, потерпи, — говорила она, обращаясь к ребёнку. — Сейчас молочко подогреется, попьёшь и веселее будет. Я мигом соску сделаю, — и суетливо бегала по комнате.

Маркел удивлялся, глядя на жену: откуда только резвость взялась, — то ходила степенная и неразговорчивая особо, слова клещами не вытянешь, — а здесь засуетилась, закопошилась, как клуша над цыплятами.

Женаты были они лет семнадцать. Жили мирно, поначалу и не в достатке. Маркел не обижал супругу, хотя по нраву в иные минуты был и крутоват, несмотря на добродушный вид. Она тоже была не злой, не корыстной, спокойной и выносливой. Любая работа спорилась в её руках. На ней держалось хозяйство: работа по дому, уход за коровами, курами, овцами и поросятами. Помогала мужу косить и убирать сено и огород не запускала. Одно было неладно: детей Бог не дал. И к знахаркам, и к гадалкам обращалась, и в город к доктору ездила, но все напрасно, и тогда поняла — значит, не судьба.

Поэтому он сразу заметил, какой радостью зажглись её глаза, когда он принёс младенца, и как она теперь хлопочет над ним.

Снаружи послышался скрип отворяемых ворот, крики возниц, понукавших лошадей:

— Ну давай шевелись, саврасая! Ах, какая ты нерасторопная! Тпру, стой, верею сшибёшь!

Сквозь небольшой уголок не тронутого морозом обледеневшего окна Маркел увидел сани, въезжавшие во двор мельницы.

— Я пошёл на волю, — сказал он Прасковье. — Мужики приехали. — Остановившись у двери, добавил: — Ты это… покормишь дитя да сожги эти лохмотья, — он кивнул на корзину, — больно от них пахнет, то ли дымом, то ли копотью, рыбой какой-то…

— Иди, иди! — ответила жена. — Я сама всё сделаю. Иди!

Двое саней уже стояли возле мельницы. Вокруг них бегали мужики из дальней деревни Ситниково. Маркел их хорошо знал. Да и как не знать: пол-округи возило на его мельницу зерно. Поневоле всех будешь знать.

Поздоровались, как старые знакомые, за руку.

— Здравствуйте, Маркел Никонорыч!

— Доброго вам здоровья, мужики!

Приехавшие сняли шапки, поклонились: мельник не барин, но лицо значительное, а от поклона шея не переломится.

Маркел помог завести лошадей поближе к настилу, под навес, чтоб сподручнее и ближе было таскать мешки.

— Сами разгрузите или помочь? — спросил он.

— Ну что ты, Маркел Никонорыч, — ответили мужики, оба кряжистые, в силе. — Сами справимся, не впервой. — И стали выгружать мешки из саней.

— Как доехали? — спросил Маркел.

— Хорошо. Дорогу-то полем передуло, но снег лёгкий. Хорошо доехали. А чо не доехать: лошадки справные.

— Никто не попадался на пути?

— Никого не видели, — замотали головами мужики. — А чо?

Маркелу не хотелось рассказывать про младенца, и он соврал:

— Говорят, беглый объявился. Из острога бежал.

— Беглый! — удивились мужики. — Вот те ну! Нет, мы никого не видали. А чо беглецу на дороге делать? Он, чай, в лесу хоронится…

— Жрать-то ему надо. Разбоем, стало быть, промышлять будет, — пояснил Маркел, сам испугавшись своих домыслов.

— Спаси и сохрани, — перекрестились мужики. — Не дай Бог, такому на пути повстречаться…

Так ничего и не узнав про человека, принёсшего младенца, Маркел принялся за свое дело.

К обеду управившись с помолом, он отпустил мужиков с мукою восвояси, сам прибрался на мельнице и вернулся в дом.

Ребёнок мирно спал, завёрнутый в чистые простынки на матрасике, на скорую руку сшитым Прасковьей и набитым соломой. У печи, жарко пылавшей, стояло деревянное корыто с водой.

— А я помыла мальчонку-то, — говорила Прасковья, собирая обед на стол. — В чистотеле его ополоснула, чтоб никакая короста не пристала. Редко его мыли-то… опаршивел весь…

Маркел подошёл к ребёнку, наклонился, долго разглядывал, словно в первый раз увидел такого маленького.

— Мальчонка, говоришь?

— Мальчонка, Маркел. Уж как он молоко сосал!.. Голоднющий ребенок-то был…

— Знамо дело, голоднющий. Было бы чем кормить, не подкинули бы.

— Не от хорошего житья подкинули, — вздыхая, согласилась Прасковья.

— Тряпьё сожгла?

— Сожгла. Как ты велел. Чего не сжечь. Гнильё одно.

— Правильно. Неизвестно, откуда он. Еще хворость какую принесёт.

— Хватит тебе о таком судачить, — взволновалась Прасковья. — Скажешь тоже.

— Береженого Бог бережет.

— Вот смотри, что я нашла. — Прасковья подала мужу обрывок толстой промасленной бумаги размером в ладонь, в какую обычно заворачивают свечи в лавках. На бумаге размашисто, чем-то наподобие разведённой водою сажи было нацарапано: «Сохраните дитя и Господь поможет вам». Внизу было приписано: «А имя ему Антип».

Прочитав, что было написано на обрывке, Маркел присел на лавку, держа бумагу в руке.

— И вправду видать убогие его родители, — вертя пожелтевший клочок обёртки, сказал он.

— Знамо, не богатые. От бедности и подбросили…

— Может, нагульный?

— Всё может быть, Маркел. Нам-то что!

«И то верно, — подумал Маркел. — Наше-то какое дело: нагульный он или ещё какой!..»

Вслух сказал:

— В приют надо мальчонку отдать. В город малого отвезти.

— В приют? — переспросила Прасковья и как показалось Маркелу в её словах прозвучала укоризна.

— В приют, — повторил Маркел, пристально глядя на жену. — А куда же ещё?

Прасковье не хотелось отдавать младенца в приют. Бог послал им дитя, а они должны с ним расстаться! Она сразу почувствовала себя ответственной за его судьбу. Не знала, не ведала про него и была спокойной, а тут… Но мужу перечить не стала.

— Пусть побудет у нас, — сказала она. — Он ещё слабый. А там видно будет. Я похожу за ним. — Она вопросительно посмотрела на мужа.

«Поди ж ты, — подумал Маркел. — Раньше она ему не прекословила, даже супротив не говорила и пол-слова». А сейчас он понял, что она будет противиться его решению отдать младенца в приют. У него самого тоже не было большого желания так сразу и отдать младенца. Пусть поживёт у них, окрепнет, а там видно будет. Поэтому он сказал:

— Дитя несмышлённое, господнее. Бог с ним, пусть пока поживёт у нас. А там подумаем, куда его пристроить.

— Пусть будет по-твоему, — обрадованно ответила Прасковья. — Подкормим младенца, поставим на ноги, а там, как ты говоришь, посмотрим, что дальше делать. — И она поправила на голове ребенка платочек, которым его повязала.

На том и порешили.

После обеда Маркел из широких тесин смастерил ребёнку люльку, подвесил её к потолку на большое кольцо.

— Теперь ему, стало быть, вольготно качаться будет, — сказал он, легонько толкнув колыбельку. — Спать будет крепче. Судя по всему, он не криклив, — пробормотал он, осторожно касаясь рукой щеки ребенка.

— Не суматошный, — подтвердила Прасковья, совсем успокоенная поведением мужа, укладывая дитя в люльку, и добавила: — И кто бы мог его подкинуть? Но не деревенские.

— Бог один знает, — ответил Маркел. — Я сегодня у мужиков спрашивал, не видели ли они поблизости кого-нибудь. Они отвечали, что нет, никто им не повстречался.

— Но был же, кто нам его принёс.

— Был. Я следы видал.

— Может, цыгане? Их много по дорогам колесит.

— Куда колесят! Зима ведь. Они в тёплые края подались. Ты видала летось цыган?

— Да я так, к слову. Говорят, они воруют детей… Кто-то ведь принёс.

— Кто-то принёс. Не сам же он появился на крыльце…

Маркел вздохнул: чудеса! Не ангел же спустил его с неба. И не женщина. Мужик. Вон у него какой след! Большущий!

Вечером он не спал, прислушиваясь, как жена укачивает ребенка:

Баю, баюшки, баю,

Не ложися на краю.

Ложись посередочке,

Держись за веревочки.

Баю, баюшки, баю.

Тебе песенку спою…

С появлением подкидыша Прасковья стала иной. Маркелу казалось, что она даже расцвела. У неё стало больше уверенности в себе, с большей прилежностью выполняла работу, хотя и раньше не отлынивала, а теперь лёгкость появилась в её движениях, и глаза искрились добротой, не было в них, как прежде, затаённой грусти. Эвон, она даже песни петь может! Раньше он этого не замечал. И чаще, глядя на жену, думал: зачем отдавать мальчишку в приют? Его подкинули, значит, отказались от него, и теперь он их, этот подкидыш. Кому, кроме них, он теперь нужен?

Об этом вспомнил Маркел, глядя на Антипа, радуясь, что подмога растёт отцу в старости. Имя они ему оставили то, которое было дадено тем, кто принёс ребёнка в их дом. Не гоже нарушать заповедь!

Мальчишке они не говорили, что он не их родной сын — зачем голову забивать парню такими мыслями, всё равно проку от сказанного не будет ни ему, не им, только хуже наделаешь, а так живёт с родителями и живёт, будто Богом так положено.

Одно огорчало Маркела — видом не задался паренек в их породу. Был он весноват и огненно-рыж. Таких огненных волос сроду Маркел не видел. Это обстоятельство иногда давало повод подвыпившим мужикам с поддёвкой спросить мельника:

— С кем же это, Маркел, переспала твоя жена, что родила такого несхожего на тебя?

Кровь бросалась Маркелу после таких слов в голову и хотелось проучить говорившего за обидные слова, но он всегда сдерживался, помня, что они с Прасковьей договорились никому не сказывать, что они Антипа нашли под дверью и никакой он не их сын.

Всегда в таких случаях Маркел громко смеялся, очень громко, словно принимал слова собеседника за шутку, хотя глаза говорили об обратном, и отвечал одно и то же:

— Покажи своих, если они у тебя есть: я тебе сразу соседские приметности найду. А у меня Антип в женину родню пошёл. Где вам знать, что её дед Гаврила — дак тот в сто раз рыжее был нашего сынка. Можешь проверить…

Говорил, а внутри кипело: дальше губы не плюнет, запойный пьяница, а подковырнуть горазд…

Убрав последний кочан в сени, Маркел распорядился:

— Заканчиваем. Пора обедать.

Последним с огорода шёл Антип, делая косарём выпады, взмахивая им, рубя воображаемого противника.

— Антип, тебе не мало годков уже, — строго сказала мать. — Хватит играть! Поранишься сам или кого из нас поранишь. Разве нож — игрушка?

Антип ничего не сказал в ответ, но играть косарём перестал.

Глава вторая Странник

Печь была протоплена и источала дремотное тепло. На широком выскобленном подоконнике сидел серый кот с большими усами и глядел на улицу. Увидя вошедших, потянулся, выгнул спину, с наслаждением зевнул, спрыгнул на пол и стал тереться о ноги Прасковьи, предчувствуя, что скоро будет вкушать пищу.

— Ну что, Лентяй, поесть захотел? — ласково сказала она коту. — Сейчас кашки с молочком отведаешь.

Прасковья быстро разделась и захлопотала у шестка. В избе пахло топлёным молоком, свежеиспечённым хлебом, круглые караваи которого, накрытые льняным чистым полотенцем, лежали на лавке на деревянном подносе и источали сытный запах.

— Давай, Антип, раздевайся и садись за стол, — сказал сыну Маркел, видя, что тот мешкает у вешалки. — Пообедаем и будем рубить капусту. День короткий стал, надо к вечеру управиться. А то не дай Бог мороз ударит — перемёрзнут кочаны.

Антипу было неохота рубить капусту и он, нарочито зевая, сказал:

— Чтобы не помёрзли, в избу надо внести.

— Мал ты меня ещё учить, — ответил сурово отец, но, увидев потускневшее лицо сына, добавил: — В тепле за ночь помякнет она, подвянет, понял?

Антип, долговязый, с длинными руками, с неестественно рыжими волосами и конопатым лицом до такой степени, что оно казалось красным, снял овчинную поддёвку и сел на лавку за чисто выскобленный стол.

Прасковья вытащила из печи ухватом большой чёрный чугун со щами, прихватила его тряпкой, сняла сковороду, которой он был накрыт, и стала половником разливать в большую глиняную миску мясные, наваристые щи. Ели они, как и все деревенские, из одной посудины. Маркел стал резать ноздрястый тёплый хлеб, прижав каравай к груди.

Тявкнула на улице собака и замолчала. Потом опять залаяла громко и сердито.

— Кого-то Бог несёт, — проговорила Прасковья, ставя полную миску на середину стола перед Антипом и Маркелом.

— Да это он так, попусту брешет, — ответил Маркел. — Может, на ворон тявкает. Эвон их сколько развелось.

— Может, кто едет? Никто не обещался зерно привезти?

— Никто. Да и поздно уже.

Опять занялась собака, злее и настойчивей.

Раздался стук в стекло, не сильный, но твёрдый. Прасковья подошла к окну, отодвинула занавеску.

— Мужик какой-то, — сказала она. — С клюкой. Нищий по виду, верно, подаяния просит. Пойду вынесу ему хлебушка.

— Постой! — остановил ее Маркел. — Что ему твой хлеб! Хлеб без щей — не еда. Антип, поди открой дверь, впусти убогого. Пусть погреется.

Маркел жил не в бедности, не впроголодь, богатства не скопил, но всегда у него был в запасе кусок хлеба для нищего, погорельца, сирого или убогого. По характеру своему был он не жадным, помнил заповеди Божии, и если приходилось давать милостыню, то не скупился, будь это на паперти или дома. Правда, мельница стояла на отшибе, и калеки и странники были не частыми гостями в его доме.

— Зачем нищего пускать, — сказал Антип. — Давай вынесу ему на крыльцо.

— Делай, что я говорю, — взглянул на него с укоризной Маркел. — Чего ты взялся мне сегодня перечить! Учишь меня уму разуму?

— Пускают тут побирушек, — пробурчал Антип. — Будто нельзя вынести сухарь на крыльцо, — но пошёл открывать дверь.

В избу вошёл мужчина высокого роста, широкий в плечах. На нём был старый кафтан со сборками, видавший виды. Заметно было, что хозяин относился к нему бережно: он был подлатан и подшит в некоторых местах. На голове возвышалась старая войлочная шапка, не поломанная и измятая, как у некоторых других попрошаек, кто кладет её на ночлеге в голова, а сохранившая свою форму с тех пор, как её сшили. Через плечо на лямке была перекинута холщёвая сума. В правой руке мужчина держал суковатую можжевеловую палку. Лицо было покрыто чёрной, с сильной проседью бородой.

— Мир дому сему и хозяевам, — сказал он, переступив порог, оглядывая Маркела и Прасковью, бросив мимолётный взгляд на Антпа, и снимая шапку.

— И ты будь здоров, — ответил ему Маркел

— Не откажите погорельцу в подаянии, — произнёс мужчина. Голос был не заискивающий, как часто просят нищие, а уверенного в себе человека, ровный и густой. Чувствовалось, что хоть и просит человек милостыню, но не с подобострастием, а с сознанием своего достоинства, что не по своей прихоти пришёл он, а по стечению обстоятельств, вынудивших его побираться.

— Проходи, Божий человек, — обратился к нему Маркел. — Повесь кафтан и садись с нами. К обеду пришёл — гостем будешь. Чем богаты, тем и рады.

В последние годы Маркел приподнялся с колен, встал на ноги, хозяйство окрепло, дела ладились, не совсем, как хотелось бы, но сносно. Бог помощника и продолжателя дела дал, так почему не радоваться. И посадить нищего за стол Маркел считал Боговым делом. В те времена народ был проще и сердечнее. Человеческие неписанные заповеди передавались от отца к сыну, от матери к дочери и, живя на одном месте почти безвыездно, люди традиций не забывали. Странников во множестве ходило по Руси и было принято оказывать им сострадание и помощь, кто чем мог. Всякий мог оказаться в подобном положении и все помнили заповедь: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся».

— Спасибо на добром слове, хозяин со хозяюшкой, — проговорил странник. — Премного вам благодарствую за ваше доброе сердце. — И стал раздеваться, прислонив клюку к лавке.

Прасковья, привыкшая во всём угождать мужу, да и сама имея отзывчивое сердце, достала ложку, налила в чистую миску щей, поставила на стол. Маркел отрезал толстый ломоть хлеба, положил рядом со щами.

— Садись, добрый человек, отобедай, чем Бог послал, — сказал он страннику, указывая на лавку.

Странник, совершив крестное знамение, сел за стол. На нём была застиранная, но чистая рубаха, широкие порты. Он никак не выглядел человеком из подворотни, городским нищим, живущим кое-где, в подвале, на чердаке, нахальным, чумазым и больным. Пришедший был степенен и строг и не походил на оборванца, шатающегося в поисках пропитания по огромной России.

— Мир вам, — сказал он и взял ложку.

— Ешь, пей, — подбодрил его Маркел. — У нас всё тут по простоте, без хитрости.

Антип думал, косясь на странника, что тот набросится на еду, как голодный волк, будет чавкать и сопеть, не жевавши глотать куски мяса, что положила ему мать. Но гость вовсе не походил на голодного. Ел он не спеша, с расстановкой. Антип несколько раз уловил на себе внимательный и проникновенный, заглядывающий в душу, взгляд его чёрных ещё не старых глаз.

— Как звать-то тебя будет, божий человек? — спросил Маркел, приглядываясь к непрошенному гостю.

— Нарекли Изотом. С тех пор и ношу это имя.

Маркел считал неприличным так сразу за столом расспрашивать, лезть в душу к незнакомому человеку, пользуясь правом хозяина, давшего кусок хлеба обездоленному. Он сам по себе знал, как бывают неприятными расспросы, дотошное узнавание подробностей о той или иной стороне личной жизни…

Незнакомец понравился ему с первого взгляда. По тому, как странник крестился, Маркел понял, что он из староверов. Он не был похож на нищих, бредущих по размытым и оскользлым или переметённым снегом дорогам необъятной Руси, в поисках крова и пропитания, убогих, слезливых, зачастую глупых или помешанных, жадных, могущих прихватить с собой то, что плохо лежит. Этот был не из таких: и по виду аккуратный, и себе на уме. Ему можно было дать от силы шестьдесят лет, возраст почтенный. Был он ещё крепок и чувствовалось, что обладал в молодости непомерной физической силой, внутренней энергией.

Маркелу в голову пришла, как ему показалось, хорошая мысль, и ему захотелось побольше узнать о незнакомце, и он начал издалека, пытаясь разговорить не бойкого на слова странника. Обыкновенно, простые люди, когда их сажают за стол, во время еды, насыщаясь, принимая всем соскучившимся телом благодатное тепло от пищи, становятся словоохотливыми, слова так и льются из глубины их благодарной души. Рассказом о себе им хочется поведать о превратностях злой судьбы, отблагодарить приютивших их, и рассказывать они могут долго, почти бесконечно о своем сиротстве, безысходной юдоли, выпавшей на их грешную душу, стараясь словами своими ещё больше разжалобить хозяев дома, рассыпая им слова чистосердечного признания, что таких хлебосольных и добрейших людей они не встречали на всех бескрайних равнинах, где они побывали, а обошли они чуть ли не полмира.

— И давно так ходишь? — спросил Маркел, думая с этого вопроса начать разговор.

— Давно, — ответил Изот. — Погорелец я. Имущество, постройки огонь пожёг, восстановить хозяйство средств не было, вот и стал скитаться по миру. Где люди так подадут, а где на работу наймут — куском хлеба заплатят или одежонкой какой.

— И справное хозяйство было? По виду ты мужик проворный, работящий!

— Справное, — не задумываясь, ответил Изот, и Маркелу показалось, что голос его дрогнул, а глаза повлажнели.

— А что ты умеешь делать?

— Жизнь всему научила. Могу дома рубить, гончаром, бондарем, кузнецом работать. Сапожному мастерству обучен да и многим прочим.

— Прасковья, подавай кашу! — распорядился Маркел.

Он заметил, что незнакомец внимательно поглядывает на Антипа, как бы оценивая в уме. Может, подумал мельник, заметил неприязненное отношение к себе хозяйского сына.

— Втроём с хозяйством управляетесь? — в свою очередь спросил Изот мельника, может, из любопытства, может, чтобы разрядить наступившее молчание.

— Втроем, — ответил Маркел. — По осени, правда, иногда помощников беру, если год урожайный и мужики беспрестанно хлеб на помол везут.

— А это сын ваш будет? — спросил странник, взглядом указывая на Антипа.

— Сын, сын, — закивала Прасковья, и Изот заметил, как при этом радостно заблестели её глаза.

— Как звать-то тебя, парень? — обратился Изот к Антипу.

Тот ничего не ответил, уткнувшись носом в стол.

— Ответь страннику, — сказала мать и, не дожидаясь, что скажет сын, проговорила: — Стеснительный он у нас. В лесу живём, словно бирюки. Народу мало видим, а зимой и подавно — заметает нас снегом по крышу.

— Антип, раз поел, иди гуляй пока, — сказал сыну Маркел, — уловив его недоброжелательный взгляд в сторону странника. — Когда позову, придёшь капусту рубить.

— Антип — хорошее имя, — обронил как бы невзначай Изот. — По-гречески означает: против всех.

— Ты и грамоте разумеешь? — удивлённо спросил Маркел.

— Разумею. Я много лет прожил со старцами в скиту. Бог помог многому научиться…

— А мы Антипа продержали три года в городе, чтоб грамоте научился, — проговорила Прасковья, — да кончили. Хлопотное это дело. Да он не захотел дальше продолжать. — Она вздохнула: — Какую никакую, а грамоту надо знать.

— А ты из староверов, значит, — проговорил Маркел. — Я сразу так и подумал.

Гость ничего не ответил и, допив молоко, сказал:

— Кто сыт, тот у Бога не забыт. Спасибо, люди добрые за угощенье, за щи да кашу, за ласку вашу. Пора в путь. Спаси вас Бог! — Он поставил чашку на стол и хотел встать.

— Постой! — остановил его мельник. — Ты куда теперь идёшь?

— Да куда глаза глядят. Может, до города доберусь, лишь бы ноги несли. К мастеровым авось пристроюсь: хлебы печь, обручи клепать. В городе зимой сподручнее — делов много завсегда. Можно к богатым в дворники пойти…

— А не хочешь на зиму остаться у меня на мельнице?

Изот не ожидал такого предложения. Лицо его выразило растерянность, видно было, что он опешил от слов мельника, но быстро пришёл в себя:

— А что делать дашь?

— А всё, что сыщу надобным. Наперво, лесу надо наготовить: мельницу поправить, избу подрубить, дровишек привезти. Мороз ударит, брёвна будем возить, а мне помощник надобен. Ты в годах, но вижу бодр и проворен и на язык не скор, а такие мне по сердцу.

— Господь силой не обделил, не та, что в молодечестве, но ещё не ослаб — подкову разогну.

— Вижу. Соглашайся.

Изот, раздумывая, стоял у притолоки, теребя густую бороду. После долгих лет скитаний по чужим углам, житья в общинах староверов, он не нашёл крыши над головой или хотя бы продолжительного пристанища, не обрёл успокоения и относительного счастья. Приходила глубокая старость, он не знал — долго ли коротко ли ему отмерен путь, и его всё сильнее тянуло в родные края, в лес, где стоял скит, в котором он прожил трудную, но спокойную жизнь, устоявшуюся и размеренную, когда каждый день встречал с улыбкой и радостью. Хотя он знал, что его в родных краях, кроме лишений и невзгод, ничего не ждёт, хотелось побыть на могилах предков, поклониться им, вспомнить прожитое, а может, и поплакаться над ними, найти там успокоение от житейских неурядиц и беспокойства в душе.

Это желание он ощущал сердцем и душой. Всё рвалось в родную сторону, и после долгих размышлений и предположений, взяв посох странника и забросив котомку за плечи, он пешком отправился в путь. А придя сюда, узнавая знакомые места и чуть ли не кланяясь каждому кусту и дереву, с тревожным сердцем вспомнил о мальчонке, не вспомнил, он о нём никогда не забывал, ноги его сами понесли на мельницу, у дверей которой он более шестнадцати лет назад оставил младенца. Что с ним? Жив ли? Как сложилась его судьба? С замиранием сердца он подошёл к воротам, за которыми стоял тогда, наблюдая, как мельник с женой вносили ребенка в дом, вошёл во двор и постучался в дверь.

Увидев мальчишку, подумал: «Неужто этот рыжий парень Дуняшкин сын, которого он спас тогда от смерти и подбросил мельнику с мельничихой? Наверное, он. Они выполнили его волю — нарекли Антипом, как и просил он, нацарапав имя на бумажке…»

— Так как? Надумал? — опять спросил Маркел, прервав мысли Изота.

Изот молчал. Предложение мельника было заманчивым. Зачем шляться по деревням, прося Христа ради на хлеб, лучше жить в тепле, не заботясь о пропитании, а работы он не страшился. Это решало многие заботы.

Из передней вышел Антип, взглянул исподлобья на присутствующих, молча оделся и вышел на улицу.

— Далеко не уходи! — крикнул ему вдогонку Маркел. — Скоро капусту позову рубить… Так как моё предложение? — повторил мельник, обращаясь к Изоту. — Угол мой, стол мой. Немного денег дам. Чего ещё нищему надобно? Работу найду. Волю твою не отнимаю: когда захочешь, тогда уйдёшь. А?

Изот взглянул в окно, где мелькнула фигура Антипа, тронул воротник рубахи, словно он ему стал тесен, и ответил:

— Добро. Вы люди приветливые. Не обидели странника, не обидите и работника. По рукам, хозяин!

— Вот и ладно, — обрадовался Маркел.

Ему действительно нужен был работник. Надо было подумать об обновлении мельницы, изба приходила в ветхость, да мало ли в хозяйстве дел, а у него одни руки, многого не сделаешь. Надо вот заготовить лесу. Одному с Антипом это не под силу — и сам измучаешься и сына изнуришь, а с таким, почитай, дармовым работником, как этот странник, дела пойдут быстрее.

— Пойдём, покажу тебе каморку, где будешь жить, — сказал он Изоту. — Там прибрано, чисто. Каморка уютная. Жили в ней людишки, которые подсобляли мне в страду.

Так странник Изот остался у мельника Маркела Никоноровича Загодина.

Ночью, лёжа на лавке в каморке, прижавшись к тёплой печке, Изот долго не засыпал, то ли из-за того, что очутился на новом месте, хотя к этому давно привык, скитаясь по чужим углам, то ли из-за событий, которыми был наполнен день. Нет сомнения, Антип тот ребёнок, которого он спас. Мельничиха выходила малыша и с мужем они оставили его за сына. Видать, никому про это не говорят и Антипу тоже, раз он их почитает за родителей. Да оно так и верно. Раз вскормили, воспитали, он и есть их сын. Изот не станет говорить, что это он подбросил им младенца. Зачем бередить старое? Главное, что дитя живёт — не дал он детской душе загинуть.

Оторвавшись от мыслей, Изот стал вспоминать, кого ему напомнил Антип. А он кого-то напомнил. Был он то ли лицом, то ли повадками схож с кем-то, кого так хорошо знал Изот. Но кого? Он перебрал многих своих знакомых, но так ничего не определил. Окончательно запутавшись в своих предположениях, и, подумав, что это ни к чему, не найдя ответа на свои внезапно возникшие думы, Изот, пригревшись в тепле, незаметно для себя заснул, может быть, впервые за последние годы безмятежным детским сном.

Глава третья Выстрел в лесу

Второй месяц Изот жил на мельнице. Хозяева ему нравились: и рассудительный, немногословный Маркел, и спокойная, расторопная Прасковья, с утра до позднего вечера хлопочущая у печки. С порученной работой он справлялся, и хозяева были, видимо, им довольны, никогда не показывали ни явного, ни скрытого раздражения, наоборот, при всяком удобном случае Прасковья хвалила Изота, а Маркел удовлетворённо крякал при виде добросовестно выполненной работы.

С утра Изот задавал корм скотине, чистил хлевы. Если мужики привозили зерно, помогал Маркелу. Остальное время проводил в небольшом холодном прирубе, где стоял столярный верстак, на котором можно было выполнять нехитрые работы по дереву.

Маркел держал несколько семей пчёл в колодах. Изот вызвался сделать ему настоящие ульи, и мельник согласился. Теперь, пока было светло и не было других дел, Изот пилил, строгал, прилаживал дощечки друг к другу.

Первый снег выпал после Покрова, да так и остался лежать, потому что неожиданно заморозило. Окрестности мельницы приобрели нарядный вид: запорошенная земля словно была покрыта белой скатертью, а деревья стояли, как новогодние гостинцы, обсыпанные сахаром. Тонкий, зеленоватый, бутылочный, лёд сковал заводь. Был он крепок и выдерживал человека.

Изот строгал в прирубе, поглядывая в заледенелое снизу оконце, в которое были видны красногрудые пушистые снегири, облепившие ветки кустов. Они были похожи на румяные яблоки, оставленные хозяевами под зиму. Антип топором прорубал лунку во льду, чтобы брать питьё для скотины.

Скрипнула дверь, и в прируб зашёл Маркел. Смахнув щепу, присел на толстый чурбак, на котором Изот рубил или пилил, молча смотрел, как работник справляется с делом.

Мельник приземист, широк в кости, тёмно-русые волосы колечками падают на выпуклый лоб, бородка кучерявая, аккуратно подстриженная. Загрубевшие от постоянной возни с мешками и ларями руки. Широкий, чуть приплюснутый нос и небольшие с постоянной усмешкой глаза придают его круглому лицу плутоватое выражение.

— Руки у тебя золотые, — сказал он, глядя, как уверенно держит Изот стамеску, радуясь в душе, что нашёл себе незаменимого работника. — Где только всему научился?!

— Сызмальства к инструменту приучен, — ответил Изот, держа доску в вытянутых руках и глядя, прищурив глаз, ровно ли он вытесал боковину. — Я ж сказывал, что раньше в скиту жил, там приходилось всё своими руками делать.

— А я вот до тонкостей никак не могу. Всё у меня топорно выходит…

— Ты большой дока по помолу, — ответил Изот. — Чего тебе переживать. И мельницу в порядке содержишь. — Он отложил заготовку в сторону. — Мельница твоя или арендованная?

— Эк хватил — моя! — Маркел усмехнулся. — Отродясь таких у меня не бывало. Арендую у Арона Абрамыча Гольберга из Верхних Ужей. Богатый человек. Промышленник. У него и фабрика есть и лавки, и лес здесь скупал у разорившихся помещиков. Он мне предлагал купить у него мельницу, но сейчас не могу, не потяну. Доход урезался с неё по причине строительства тракта между Верхними Ужами и Суземом… — Мельник замолчал, вздохнул: — Я чего пришёл… Снег неплохой, стало быть, выпал, в лес бы за осинником съездить. Настил прогнил, надо заменить. Завтра поутру и поедем на двух санях. Ездки две сделаем.

— Как скажешь, Маркел Никонорыч, — ответил Изот. — Я готов ехать в любое время. Нищему собраться, только подпоясаться. — Он улыбнулся.

— Добро, — сказал Маркел, вставая. — Пойду Антипу скажу, пусть тоже собирается.

Посветлу Изот просмотрел конскую сбрую, оглядел сани — всё ли крепко, надёжно, приготовил верёвки, пилу, топоры. Маркел, заглянувший во двор, только удивился:

— Уже всё сладил, Изот?

— Всё, хозяин.

— Тогда мне делать нечего.

Утром, чуть свет, Маркел разбудил сладко спавшего Антипа:

— Вставай, пора собираться в лес! — Он потряс сына за плечо: — Слышь меня?

— Слышу, слышу, — спросонья ответил Антип и снова уткнулся в соломенную подушку.

— Долго над тобой стоять? — уже твёрже спросил Маркел.

— Ладно, встаю, тять.

Он спустил босые ноги на пол. Зевнул, широко открыв рот:

— Маманька, пошто холодно в избе?

— За ночь выстыло. Печь-то только затопила. Спал бы на полатях.

— Там жарко.

— На тебя не потрафишь, — взглянув на заспанное лицо сына сказал Маркел. — То холодно, то жарко…

Антип, поёживаясь от холода, ополоснул лицо из глиняного рукомойника, висевшего в углу за печкой, стал собираться в дорогу. Вышел из своей каморки Изот уже готовый к отъезду.

Прасковья всем троим собрала на стол: молочной пшеничной каши, по кружке молока, вчерашних пирогов с капустой.

Управившись с завтраком, Маркел завернул в тряпицу нехитрый обед, приготовленный женой, положил в мешок, не забыл прихватить бутылку водки из запасов, хранившихся в одном ему ведомом месте.

— Для сугрева, — объяснил он Изоту в ответ на его недоумевающий взгляд. — Работа спорее пойдёт.

Лошади были запряжены и стояли на дворе, пощипывая брошенное у ног сено.

Накидывая на плечи полушубок, Антип сказал:

— Ружьё возьму.

— Зачем тебе оно, — спросил Маркел, стоя у двери и собираясь выходить. — Не на охоту едем.

— На всякий случай. Пригодится.

Маркел ничего не возразил, и Антип схватил висевшее на гвозде ружье, перекинул за спину.

— Баловство одно на уме, — проворчала Прасковья, вздохнула и отошла к печке.

День начинался погожий. Небо у горизонта было затянуто серой пеленой, словно паутиной, сквозь которую проглядывало зимнее солнце. Свежевыпавший снег тонким слоем припорошил окрестности, и снежинки весело поблёскивали в утренних лучах.

Саврасая кобылица, которой управлял Изот, резво бежала за санями Маркела и Антипа. Под полозьями звонко скрипел снег. За дровнями на короткой пеньковой верёвке, подпрыгивая на ухабах, виляя по сторонам, катились низкие широкие саночки. На них уложат концы длинных бревён, чтобы они не волочились по земле, когда поедут обратно.

Мороз был весёлым, задиристым. Морды лошадей заиндевели, будто к ним прилипли цветки одуванчика.

Маркел ехавший на Мальце, своем любимце, помахивая концами вожжей, весело покрикивал:

— Шибче беги, милай! В лесочке отдохнёшь!

Вскоре с дороги пришлось свернуть. Снегу было немного, но лошади поубавили прыть.

— Я почему спешу? — оборачиваясь, кричал Изоту Маркел, хотя тот его ни о чём не спрашивал. — Пока снегу мало навалило. В середине зимы не проедешь, лошадь в снегу утонет, весной снег набухнет — тоже не езда. Сейчас самое милое дело.

Изот молча слушал хозяина, подставляя розовое лицо морозному ветру.

Изот поглядывал по сторонам. Он узнавал и не узнавал места, где, выйдя с болот, семнадцать лет назад, в предутренней мгле шёл к мельнице, согревая ребёнка на груди и волоча за собой корзину с тряпьём. За это время подросли деревья, стеной встал молодой подлесок, но общие ориентиры угадывались.

От мельницы отъехали версты четыре. Сначала шёл подлесок с голыми плешинами, заметёнными снегом, потом начался ельник, высокий, прямой, дерево к дереву.

— Хороший лес, — сказал Изот, окидывая взглядом зелёное пространство.

— Лес что надо, — усмехнулся Маркел и остановил лошадь.

— Тпру, Малец! Разбежался. Передохни.

Изот тоже остановил саврасую, огляделся. Лесу здесь хватило бы на целую деревню. Высокие ели своими вершинами, казалось, подпирали затянутое дымкой морозное небо.

— Лес-то чей? — спросил Изот Маркела. — Барский или казённый?

— Казённый. Вплоть до болота, по берегу Язовки — это казённый. А дальше налево земли принадлежали помещику Олантьеву. Но он умер, а его сын или племянник, точно не знаю, продал угодья купчишкам, другим людям, которые с деньгами. Там порядку больше, чем у царя. Но своровать Боже упаси. Следят строго. Гриба без спросу не подберёшь. Сторожек наставили. А сюда государев глаз не заглядывает. Да по бездорожью в наши места не наездишься.

Он снова дёрнул вожжи. Малец, раздувая ноздри, резво помчался под уклон. Вскоре по левую руку Изот увидел в низине редкий осинник.

— Приехали, — провозгласил Маркел, натягивая вожжи и останавливая жеребца.

Антип проворно спрыгнул с саней, не забыв прихватить ружьё.

— Оставь ружьё-то, — крикнул ему Маркел, смеясь. — Не ружьё — топор надо брать.

— Успеется, — ответил Антип и хотел направиться в лес.

— Ты куда? — повысил голос Маркел. Улыбка сошла с лица. — Оставь ружьё, если по нужде. Хоть кол на голове теши, он всё за свое. Некогда нам прохлаждаться. День зимний короток.

Антип с недовольным видом положил ружьё в сани.

Изот отвел лошадей в сторону, бросил им сена и присоединился к остальным.

— Начнём? — спросил он.

— Начнём, — подтвердил Маркел, беря двуручную пилу. — Вот отселева валить будем, где пореже дерева. — И обратился к сыну: — Мы будем пилить, а ты сучки обрубай.

Антип с надутым видом взял топор.

По рыхлому снегу подошли к первой осине. Тонко пропела пила, задев за сухой сучок.

— Ну с Богом, — сказал Маркел и нагнулся к комлю, протянув Изоту другой конец пилы.

Острые зубья врезались в мягкую древесину. Потекли белые опилки, густо осыпая снег. В воздухе разлился запах свежести.

Когда осина упала, Антип застучал топором, обрубая толстые сучья. Пильщики валили деревья быстрее, чем Антип поспевал с обрубкой сучьев. Изот с Маркелом принялись помогать ему.

К полудню это место нельзя было узнать: тяжелые, пахнувшие сыростью брёвна лежали на белом снегу, умяв его, а вокруг чернели разбросанные мелкие ветки, остатки листьев и щепки.

Из сучьев сложили небольшой костерок. Благовонный дым нехотя расползался по лесу.

Маркел воткнул топор в поваленную осину:

— Будя, — сказал он. — На двое саней хватит. Садись обедать!

Антип принёс несколько охапок лапника, и они уселись на него вокруг костра. Маркел достал взятый из дому обед, разложил на тряпице. Из бутылки зубами вытащил деревянную пробку. Налил в прихваченную на кухне пузатую тёмного стекла чарку на короткой ножке.

— Вы непьющие, а я приголублю, — сказал он, обнимая пальцами гладкое стекло чарки и опрокидывая её в рот. Крякнув и вытерев усы ладонью, взял солёный огурец и, похрустывая, стал жевать.

Ели молча. Антип с насупленным видом, Изот степенно, мельник покряхтывая. Выпив ещё одну чарку, Маркел, в минуту обмякший, с красным лицом, спросил Изота:

— Вот ты, Изот, уже два месяца у меня работаешь, а никогда не сказывал о себе: кто ты, откуда. Что за жизнь привела тебя к нам?

— А никто меня не спрашивал, я и не говорил, — ответил Изот. — Я что — в родственники должен набиваться?

— А что же в тайности всё держишь?

— Никакой тайности у меня нету, — ответил Изот. — Какая тайность у мужика голодраного. А если не гнушаешься выслушать, скажу. — Он собрал с ладони крошки хлеба, положил в рот и продолжал: — Я из раскольников, как у вас говорят, из староверов. Жили мы в скиту, вёрст за сорок отсюда, за болотами. Почитай, обитали там не одну сотню лет, и все напасти за это время нас минули. Но беда все-таки приключилася — сгорел наш скит в одночасье со всем людом, живностью и добром. Один я остался в живых. А зима суровая выдалась: куда я один в лесу без пропитания, без крыши над головой — подался в странничество, побывал во многих местах, жил у братьев староверов, был батраком в Крыму, у татар, сторожил бахчи в Прикаспийских степях, кем только не был, а тянуло сюда, в родные места. Вот и вернулся… Так что тайности никакой нет.

Маркел выпил ещё чарку. Разомлел, щёки и нос покраснели.

— Нет беды хуже пожара, — сказал он. — Всё до чиста сожрёт, голым по миру пустит. — Он сокрушённо покачал головой. — По недосмотру пожар случился, али от детской шалости?

— Была бы шалость. Злые люди подожгли.

— Подожгли?! — Маркел аж поперхнулся. — Кому же вы так насолили, что те замыслили такое?.. Прошло то время, когда государь солдат посылал вылавливать раскольников и жечь скиты.

— Померещились сокровища скитские, вот и подожгли.

— Надо же, — сокрушался Маркел.

Антип внимательно прислушивался к разговору, но голоса не подавал. Потом спросил:

— А были сокровища-то?

— Какие у лесных жителей сокровища! Слухи-то были. Но я всю жизнь в лесу прожил и не видал никаких сокровищ. Были в церкви предметы золотые…

— Были сокровища, раз подожгли, — уверенный в своей правоте сказал Антип. — Ведь из ваших кто-то поджёг?

Изот внимательно посмотрел на Антипа.

— Правильно ты говоришь. Доводчик был из наших, остальные пришлые.

— Вот ваш, верно, лучше знал, что хранится в скиту. — Проговорив это, Антип насмешливо посмотрел на Изота.

Маркел громко рассмеялся:

— Смотри, Изот, как мальчишка мыслит! Головастый, стало быть. В самом деле, ни с того, ни с сего не стали бы скит поджигать… Я теперь вспоминаю… Был досужий разговор промеж мужиков, кто хлеб привозил ко мне, этак лет десять, может и боле назад о сгоревшем Верхне-Сутоломском ските. Поговаривали, что староверы золота много имели, вот их и подпалили, чтобы выкурить, а золотишко взять. Говорили, что взяли, да сами сгинули.

— Я этого не знаю, — ответил Изот. — Я один в живых остался, да старец был со мной, но вскоре умер… — Он взглянул на Антипа. Но тот не слышал его, занятый своими мыслями.

Маркел опять стал наливать из бутылки, и разговор прервался. А Изот снова подумал, что никогда не расскажет Антипу о его прошлом. Пусть считает, что Маркел и Прасковья его родители. Что Антипу до того, какую историю расскажет Изот. Кому от этого будет легче? Только Изоту, тем, что освободил душу от тайны?

Маркел с Изотом молча доедали остатки обеда и оба не заметили, что Антип куда-то исчез. Исчезло и ружьё. Маркел, опорожнив четвёртую или пятую чарку, безумолку говорил, что хоть и поправит он избу и мельницу, но проку от этого не будет: до железнодорожной станции в Верхних Ужах ведут широкий тракт и его мельница остается в стороне. По бездорожью только из окрестных селений повезут к нему рожь молотить, остальные отправятся по тракту, где дорога лучше, может, даже в город, где, говорят, есть паровая мельница, а Маркелу придётся довольствоваться малым. И мельница постепенно захиреет. Вот почему иногда его гложет тоска — как жить дальше?

Вспомнили они про Антипа, когда невдалеке, за осинником, прогремел выстрел. Изот сразу вскочил на ноги, а Маркел отложил бутылку в сторону.

— Ну вот, — сказал он об Антипе, — чем больше подрастает, тем меньше на него уёму становится. Совсем от рук отбился. Ну зачем попусту стрелять — пороху не жалко?

В редком осиннике мелькнула фигура человека.

— Антип бежит, — сказал Изот, вглядываясь.

Вскоре перед ними предстал запыхавшийся Антип с ружьём в руках.

— Что без надобности стрелял? — строго спросил сына Маркел. Когда он выпивал, то становился суровее, мог и отчитать ни за что, ни про что, требовал к себе уважения, за дерзкие слова мог и оплеуху влепить. — Чего стрелял? — совсем строго повторил он. — Зачем я тебе ружьё доверил?

— Лося завалил, — скороговоркой выпалил Антип, не обращая внимания на слова отца и вытирая мокрое лицо рукой.

— Вы посмотрите на него, какой шустрый! — воскликнул Маркел. — Лося завалил! На кой шут мне твой лось! Их много по лесу шастает. Что у нас мяса нет? Что мы оголодали? Нужда заставляет лосей убивать?

— Ну и матёр зверь, — продолжал Антип, не слушая отца. — Здоров лосина…

— И впрямь, зачем надо было лося убивать? — поддержал мельника Изот.

— На то и сохатый, чтобы убивать, — заметил Антип.

— Сейчас дам по шапке, чтобы впредь умным был, — одёрнул сына Маркел. Но стал остывать. — Что теперь с твоим лосём делать-то?

Антип молчал.

— Освежевать надо, — заметил Изот. — Не пропадать же лосю. Сейчас зима, мясо не испортится… — Сам подумал: «Мне бы этого лося в ту голодную зиму, когда остался один в скиту». Ружья у него не было, а в те западни, что он ставил, звери не попадались. Еле тогда он пережил зиму. Сухари кончились, корой да еловыми семенами с шишек питался вместе с белками.

— Пельменей мать наделает, — ввернул слово Антип. Он был разгорячён, глаза горели радостью и охотничьим азартом.

— Бери ножи, пойдём шкуру снимать, — распорядился Маркел. — Вот, мать твою, наработались. Поехали за одним, вернёмся с другим.

— Да ладно, чего серчать-то, — заступился за Антипа Изот. — Парень молодой, горячий. Ну подвернулся лось…

— А ты Антипа не защищай! Я его лучше знаю. Он может греха натворить. У него норов такой.

Изот не придал словам хозяина никакого значения: мало ли чего может наплести подвыпивший мужик под горячую руку.

Они сняли шкуру с животного, выпотрошили его, положили в сани. На вторые сани погрузили осинник.

Обратную дорогу ехали молча. Никто не проронил ни слова — все трое были заняты своими мыслями.

Глава четвёртая Путь на пепелище

Ещё до Михайлова дня Изот принёс из леса обрубок дерева длиной аршина три. При помощи топора и клиньев расколол его на четыре части, обтесал и положил сушиться.

— Чего собираешься делать? — спросил его Антип, видя, как Изот аккуратно укладывает тесины в промежуток между печкой и переборкой.

— Подсохнут, сделаю и тебе и себе дощечки, лыжи называются. Будешь с горок кататься, а по снегу, как по дороге ходить.

У Антипа заблестели глаза.

— И на охоту по снегу можно будет ходить?

— Можно.

— А не обманываешь?

— Зачем мне тебя обманывать.

— Вот здорово! Буду в лес на охоту ходить.

Видал он не раз заезжих охотников. Отец всегда принимал их радушно. Жарко топили печку, за разговорами засиживались допоздна. Мать потом сокрушалась, что много керосину истратили, и после чего в целях экономии по вечерам жгли лучину.

Охотников на ночь располагали на полатях. Они вставали рано, чуть свет, и тихо отправлялись в лес на широких лыжах. Заходили и на обратном пути, предлагали за ночлег что-нибудь из добытого: зверюшку какую, либо дичь.

Когда дощечки высохли, а это случилось до Рождества, Изот обстрогал их, придал определенный фасон, запарил острые концы и загнул в специально смастерённом станке, просверлил на передних концах отверстия для сыромятного ремня. Потом долго-долго шлифовал их осколком стекла. Когда лыжи были готовы, просмолил их, а из широких ремней сделал проушины для ног — себе побольше, Антипу поменьше.

Вручая пахнувшие смолой и деревом лыжи Антипу, Изот сказал:

— Возьми, катайся на доброе здоровье!

Увидев, как зажглось радостью лицо Антипа, умилился про себя:

— Не зря, видать, спас господнюю душу. Пусть живёт и радуется солнцу, дождю, весне и лету, как и подобает пришедшему в этот мир.

— Аль на охоту собираешься? — спросил работника Маркел, увидев лыжи, прислоненные к стене прируба, источавшие свежий смоляной дух.

— Я не охотник, — ответил Изот. — На всякий случай смастерил. Сам знаешь, что на них сподручней ходить по снегу.

— Снегоступы ладные, — похвалил лыжи Маркел, взяв одну в руки и пристально рассматривая.

Потом молча ушёл, подумав, что, наверное, не зря изготовил Изот лыжи. И не обманулся в своих догадках.

После того, как они навозили достаточное количество осинника для починки настила, привезли двое или трое саней дров, как-то вечером Изот подошёл к мельнику и сказал:

— Выслушай меня, Маркел Никонорыч.

Мельник резал подсушенный табак. Отложил нож в сторону, поднял голову, взглянул на стоявшего перед ним работника.

— Говори.

— Дозволь отлучиться дня на три-четыре.

— Далеко собрался?

— В скит хочу сходить.

— Это в тот, что сгорел?

— Да, в свой скит. Гложет меня изнутри. Покою не найду, ночей не сплю. Надобно сходить на могилки. Быть рядом и не сходить — грех большой.

— Сам же говорил, что до него вёрст сорок будет, если напрямки.

— Зимой по замёрзшим болотам сподручнее идти. Дня за три управлюсь.

— Там же снегом всё заметено. Сходил бы летом.

— До лета надо дожить. Да и лодка будет нужна.

— Дам я тебе лодку, их у меня две. Чего спешить.

Изот задумался, потом проговорил:

— Нет, пойду. Извелся я весь. Отпусти, хозяин?

Маркел не мог не доверять Изоту. Насчёт скита он говорил правду. Издавна молва шла, что за болотами скитники жили, да в одночасье весь скит с обитателями выгорел по причине злого умысла. Поэтому не мог не верить работнику мельник. И он разрешил ему отлучиться, но предупредил:

— Иди, но возвращайся в срок. — А потом добавил: — Дождался бы лучше лета?

Изот молчал, опустив натруженные руки. Вид его был покорный и отрешённый.

— Ну что с тобой делать, — вздохнул Маркел, который не меньше Изота извелся в эти минуты разговора, отговаривая работника от путешествия. — Ступай, раз иначе не можешь.

— Благодарствую, хозяин.

Хоть и отпустил Маркел своего батрака на четыре дня в скит, в душе сомневался, а туда ли идёт, нет ли у него какого другого умысла.

Работником Изот показал себя хорошим — от поручений не отлынивал, всё делал со сноровкой, с прилежанием. В этом мельник не мог его укорить. По сладу характера был прям, спокоен, не занозист. И в этом не мог Маркел его упрекнуть. Ну что с того, что отпросился на три-четыре дня. Однако не к свояченнице, не к родне в соседнюю деревню. В скит, который давно перестал существовать. Так что мысль — куда идёт работник и зачем — подспудно не давала покою Маркелу, по натуре мужику не любопытному, но себе на уме.

Прасковья к предстоящей отлучке работника отнеслась спокойно, как к вполне обыденному событию, не нарушавшему обычное течение жизни: надо ему сходить, пусть идёт. Он человек боголюбивый — засосала его тоска по отеческим могилам, почему не понять его, не отпустить.

Антип, как и отец, с подозрительностью отнёсся к предстоящей отлучке Изота. Он с настороженностью принял появление Изота у них на мельнице, в глубине души недолюбливал работника, хотя наружу это не выходило особенно заметно. А за что и сам не понимал. Может быть, за то, что Изот не был похож на тех людей, которых знал парень. На тех же крестьян из соседних деревень, приезжавших на мельницу, гнувших шею перед отцом, заискивавших, старавшихся предупредить любое желание мельника… А этот, хоть и был работником, но поясницу не сгибал. Работал хорошо, но души не раскрывал. Глаза чёрные, горят, как угли. Похож на медведя и такой же исполинской силы. Может, это принижало Антипа? Он сам хотел стать сильным, но не таким, как Изот. Он бы заставил всех плясать под свою дудку. В бараний рог всех согнул бы…

Изот старался понять парня, хотел взбередить в душе его нежную струну, но у него это не выходило. Антип ему казался странным, будто две души были в нём — он то пытался расспросить Изота о чём-либо, а то днями не подходил к нему, глядя настороженно из-под рыжих бровей, словно Изот совершил какую-нибудь пакость.

Как бы то ни было, Изот, полный намерений осуществить задуманное, не вдавался в мысли, кто и как относится в его отлучке.

Незадолго до Крещения, утром, ещё не начинало светать, он стал прощаться с хозяевами:

— Через три дня буду, — сказал он мельнику, засовывая топор за пояс. — В крайнем случае, через четыре. Налегке да напрямик я быстро доберусь и возвращусь.

— Надеюсь на твое слово, — ответил Маркел. — По богоугодному делу, сказываешь, идёшь? — Он внимательно посмотрел на батрака.

Изот понял, что имел в виду Маркел. Не опуская глаз, ответил:

— Лихого не мыслю.

Он перекинул небольшую котомку через плечо. Звякнул лежавший в ней котелок.

Прасковья подошла к Изоту.

— Чем питаться будешь, кроме сухарей? — спросила она, ощупывая его мешок. — Ничего с собой не взял…

— Да много ли мне надо. Если что — поставлю силки, птицу какую поймаю.

— Так негоже, — сказал Маркел. — Прасковья?

Но Прасковья знала, что делать без просьб мужа.

Она принесла из чулана кусок варёной говядины, с полки достала большой каравай хлеба, отрезала кусок свиного сала, бросила в мешок дюжины две сырых картофелин.

— На костре испечёшь или сваришь, — сказала она, показывая ему большой клубень.

— Сварю.

— Соль есть?

— Есть, конечно, — ответил Изот. — Как без соли. Спасибо вам, — говорил он, убирая припасы в котомку. — Буду о вас Богу молиться.

— Возьми ружьё, — сказал Маркел и подал ему старое кремнёвое ружьё. — Может, пригодится. Что с топором… в лесу!

— С Богом, — перекрестился Изот и вышел на улицу.

Он привязал лыжи к ногам и, обогнув ворота, где был проход в ограде, пересёк заснеженную дорогу и углубился в лес.

Солнце ещё не вставало, но небо светлело. В лесу было сумеречно, но глаза быстро привыкли к темноте, и Изот легко ориентировался в ельнике и мелколесье, обступившем мельницу.

Скоро он вышел на открытое пространство, заметённое глубоким снегом. Здесь Язовка делала большую петлю, прорезая луговину. За ней на противоположном крутом берегу вставал дремучий лес.

Совсем посветлело, когда Изот подошёл к Язовке, ища место, где можно было бы перейти на другой берег. Река была довольно глубока. Морозы прошли сильные, она покрылась толстым льдом, запорошенным снегом.

Найдя место, где был отлогий съезд и можно было не опасаться, что провалишься в полынью, Изот перебрался на другой берег и углубился в вековые дебри. Ему нужно было добраться до ложбины, покрытой мелкорослым кустарником и проехать по ней верст шесть до того места, где она переходила в овраг.

День обещал быть ясным. Искрились снежинки под лучами восходящего солнца, светлые тени пролегли от белых берегов, падая на заснеженный лед. Лёгкая дымка, застилавшая с утра опушки, стала рассеиваться. Недавно была небольшая оттепель, снег огруз, слежался, и лыжи глубоко не проваливались. Идти было легко и приятно, подставляя лицо ветру и солнцу.

Лес, перемежённый полянами, кончился, и Изот вышел к взгорью, спустился с бугра и покатился вниз в сиренево-голубую мглу, заполнившую дно ложбины. Ложбина была пологая и широкая, вроде седловины. Снегу было много. Он начисто прикрыл прошлогоднюю траву, занёс до верхних веток мелкий кустарник. Был он не ровный, ветры переметали его, и он застыл мелкими уступами, словно волнами избороздившими широкое пространство. Тонкая корка ломалась под ногами и похрустывала.

Овраг, к которому подъехал Изот, выходил к небольшой речушке Сутоломи, бравшей начало в болотах и впадавшей в озеро Глухое. По её берегу когда-то пролегала скитская зимняя дорога. По ней скитники ездили в город на базар.

Изот спустился в овраг в надежде, что по нему будет легче идти и он быстрее достигнет реки. Однако, едва отъехав, наткнулся на густые заросли бузины, ольхи и черёмухи. Снег пригнул их к земле и они так переплелись между собою, что проехать можно было с большим трудом, обходя или протискиваясь сквозь них. Видя, что пробираясь по оврагу, он выбьется из сил и затратит много времени, Изот отказался от этого пути, выбрался наверх и пошёл берегом.

К полудню он достиг Сутоломи. В местах этих он бывал не единожды, но теперь не узнал их. Местность сильно изменилась. Пустыри возле опушек густо заполнил подлесок, старые деревья под напором ветра и времени упали и гнили, поляны сузились и ощетинились молодым осинником. Только по едва заметным ориентирам, оставшимся в памяти, он узнавал окрестность.

Еще утром он полагал, что к вечеру доберётся до скита. Эка невидаль для хорошего ходока, да ещё на лыжах, преодолеть верст тридцать — сорок. Но сейчас понял, что не дойдёт. Скоро начнёт смеркаться и надо будет думать о ночлеге. Ночевать придётся в лесу, значит, надо выбрать место, где потише, где деревья укроют от непогоды. Придя к таким мыслям, Изот не стал торопиться.

Глава пятая Золотой потир

Стало смеркаться, и Изот решил, что пора искать место для ночлега. Он стоял на земле, последней твёрдой опоре — дальше шли замёрзшие болота с протоками и озерками, тянувшимися на десятки верст. Опасный путь, преодолеваемый только теми, кто знал дорогу.

Ключник нашёл большую старую ель, нижние ветви которой свешивались до земли, образуя нечто наподобие шалаша. Он раздвинул их и пролез к стволу. Снега вокруг него почти не было, настолько был густ навес лапника. Здесь он разведёт костёр, а ветви укроют на случай непогоды.

Он сбросил котомку, ружьё, взял топор и стал обрубать нижние ветки. Затем нарубил лапника для подстилки, чтобы не спать на голой земле, сходил за дровами, благо их было вокруг много. Заготовленного сушняку должно было хватить на ночь, однако зная, что он быстро прогорит, ключник срубил несколько толстых берёзок. Ветра под елью не чувствовалось, и Изот порадовался, что нашёл хорошее укрытие.

Он развёл огонь, набрал в котелок снегу, положил несколько картофелин и подвесил на роготульку над костром. Когда картошка сварилась, очистил её, отрезал кусок говядины и стал ужинать.

Темнело быстро. Скоро Изот не стал различать, что у него творится за спиной.

Покончив с едой, выпив кипячённой воды, он подбросил дров в костёр и стал укладываться спать на лапнике, положив рядом с собой ружье, а под голову котомку. Костёр пылал, трещали дрова, струился дым между ветвей, теряясь в темноте.

Тогда, после смерти Кирилла, Изот вновь ощутил своё одиночество полной мерой. Два или три дня он не находил успокоения — всё валилось из рук, работа не спорилась, ночами не спалось, раздавленному тоской и упадком душевных сил. А когда привык к мысли, что он остался один, надеяться ему не на кого, кроме самого себя, уверенность в себе и жажда жизни вновь вернулись к нему.

Надо было прежде всего позаботиться о ребёнке. Прав был отче — несдобровать полугодовалому младенцу в лесу без настоящего тёплого крова, без забот и ласк матери, без еды и одежды. Изот заметил, что тельце его стало покрываться красноватыми пятнами, сыпью, коростой и хотя он купал ребенка в ушате с чистотелом и чабрецом, дело на поправку не шло.

И вот в один из дней, ранним морозным утром, положив мальчишку в сплетённую из лозняка грубую корзину, надев на ноги снегоступы, сделанные из того же лозняка, Изот решил отправиться в путь.

Забросив за спину котомку с сухарями, вяленой рыбой да горшком начавшего засахариваться мёду, взяв корзину с младенцем и суковатую палку, по светлу он покинул своё подземелье.

Снегу выпало обильно, болота подмёрзли, дни стояли не холодные. Изот пошёл на запад, ближе к большаку, где почаще были деревни, надеясь подкинуть ребенка какому-нибудь зажиточному крестьянину. Перед этим на обёртке от свечей разведённой в воде сажей он нацарапал обломком лучины имя подкидыша, которое он ему дал, — Антип.

Изот полагал, что к вечеру выйдет на большак, но не рассчитал сил: ему приходилось часто останавливаться, разводить костёр, чтобы покормить ребенка или заменить ему одежду. Он уж досадовал на себя, что опрометчиво двинулся в дорогу с такой ношей, не подумав, что это так затруднительно и надо было тщательнее подготовиться к тяжелому пути. Одно утешало — идти надо было в любом случае, потому что в подземелье младенцу всё равно бы не выжить.

Когда он понял, что в корзине ребёнок замёрзнет, он привязал её за спину, а младенца положил за пазуху. Идти даже стало удобнее, чем держа корзину в руке, и ребёнок не плакал, пригревшись на груди у скитника. Прижимая дитя к груди, Изот ощущал его спокойную теплоту, его невесомую тяжесть и ему казалось, что несёт он ношу, счастливее которой нет ничего на свете.

Анастасия, его жена, умерла от простуды в самом расцвете лет, так и не подарив ему сына или дочку. Вдругорядь Изот не стал жениться, решив сохранить верность своей безвременно ушедшей жене на всю жизнь. Но всегда в душе волновался и к горлу подкатывал удушливый ком, когда смотрел на счастливых детей и родителей, беззаботных и радостных, не сознающих даже, какое это счастье видеть в детях самих себя, свою кровинку, которая и после их смерти понесёт новую жизнь и так будет до конца, пока злой рок не оборвёт этот живой ручеёк, текущий по мирозданию. Ручеёк Изота уже пересох и никогда не ринется дальше, давая жизнь следующему поколению. Поэтому ему так хотелось сохранить этого младенца, Дуняшкиного сына, жизнь которого висела на волоске и этот волосок был в руках Изота.

Ночью у костра в непроглядной темноте он только и думал, чтобы не заснуть, не допустить, чтобы выпал младенец из-за пазухи, или чтобы не задушить его, неудобно прижав к телу. Одной рукой придерживал малыша, другой подкладывал дров. И молил Бога, чтобы не набрели на одиноких путников волки.

Утром он вышел на плохо наезженную дорогу и пошёл по ней. Ещё не рассвело, и деревья, густо обступавшие просёлок, стояли тёмной стеной. Примерно через час пути чаща поредела, расступилась, и он вышел на открытое пространство, заросшее невысоким молодым ельником. Впереди мелькнул тусклый огонёк. Сердце Изота учащённо забилось. А он уже думал, что ему ещё долго придётся плутать в поисках жилья.

Он снял снегоступы и стал продираться сквозь колючий ельник. Перед ним была мельница. Изба, срубленная из толстых бревён и примыкавшая к мельнице, скотный двор, просторный и добротный, были окружены забором из слег, с тесовыми воротами и калиткой. Хозяева топили печь, и по дыму, шедшему из трубы, Изот определил, что пекли хлебы. Его рот наполнился слюной и сладкая тошнота подкатила к горлу. Он вынужден был взять в горсть снегу и проглотить его, чтобы избавиться от неприятного ощущения пустоты в желудке. Ещё ему подумалось, что ребёнок будет сыт в этом доме, не останется без куска хлеба и тёплого жилища.

Он видел, как мельник прошёл во двор и тогда быстро положил младенца в корзину, добежал до крыльца и оставил её на ступенях. Сам отбежал обратно и спрятался за воротами.

Мельник вернулся быстро. Изот видел его изумление и растерянность, видел, как вышла хозяйка. Когда они внесли корзину в дом, он отпрянул от ворот и что было мочи побежал в ельник, где оставил лыжи. Только надев их, успокоился и лёгкий вздох облегчения вырвался из его груди. Будет ли знать Антип, кто принёс его сюда, и сколько ему выпало мук. Что из этого? Главное, теперь жизнь младенца в безопасности.

Вспоминая это, незаметно для себя Изот задремал. Открыл он глаза то ли от постороннего звука, нарушившего дремоту, то ли от холода. Костёр прогорел. Пламя угасло, тлели лишь угли, посвечивая в темноте при дуновении лёгкого ветерка. Он поднялся, чтобы подложить припасённых дров и услышал отдалённый вой. Так выть могли только волки.

Дрова затрещали, вспыхнуло пламя. Ключник подвинул к себе поближе валежник, чтобы был под рукой, положил рядом ружье.

Тогда, оставив ребёнка у мельника, прежде всего он пришел в Верхние Ужи и стал расспрашивать всякого встречного-поперечного — не слыхали ли они о барине Василии Ивановиче Отрокове. Но никто, отродясь, не слыхивал о таком. Остановился он на постоялом дворе, хозяином которого был угрюмый мужик с квадратным лицом, до глаз заросшим жёсткой чёрной бородой, по прозвищу Пестун. Ночлежка пользовалась дурной славой, в чём быстро убедился Изот, давала она приют разного рода тёмным личностям, которые менялись каждый день, долго не задерживаясь в пропавших квасом и клопами комнатёнках. Здесь и случилась с ним страшная история, которую он не мог без содрогания вспоминать…

Снова завыли волки, прервав мысли Изота. Он открыл глаза. Продремал он час или два. Костёр почти прогорел. Скитник поёжился в своём кафтане — животу было жарко, а спина мёрзла. Волки к костру близко не подступятся. Пока горит огонь, их нечего опасаться, а дров хватит на всю ночь. Полезут ближе — выстрелит из ружья.

Через полчаса волки подошли совсем близко и сгрудились саженях в ста от костра. Их не было видно в темноте, но они ощущались Изотом совсем рядом. Время от время они выли, им вторили другие в противоположной стороне, и ключник подумывал, что они его взяли в кольцо.

Он опять задремал в тепле, исходившем от костра, глаза сами закрывались, будто и не бродила рядом опасность. Проснувшись от внутреннего безотчетного толчка, Изот заметил, что волки совсем рядом. Он видел во мраке их отражающие свет глаза.

— Совсем осмелели, — прошептал Изот. — Вот я вас сейчас пугану, — и наугад выстрелил в совсем осмелевшего волка.

Послышался вой, потасовка в стае. Волки отошли от костра дальше, но совсем не уходили. Изот перезарядил ружье, подвинул к ноге топор. До утра он не сомкнул глаз, поддерживая огонь. Перед рассветом волки неслышно ушли.

Как только рассвело, ключник выбрался из-под ветвей. На снегу увидел множество волчьих следов, несколько капель крови. «Задел-таки, — подумал он. — Вперёд наука — не суйся, куда не попадя».

Растопив снега, он сварил несколько картофелин, нашёл в котомке полдюжины пирогов с печёнкой, видно, незаметно сунула Прасковья, нацепил лыжи и пошёл по болоту.

За время его отсутствия места эти сильно изменились. Он узнавал их и в то же время терялся в догадках — здесь ли он идёт. Лишь выйдя в центр болот, где ничего не росло, кроме осоки, рогоза да чахлых берез, он стал ориентироваться свободнее.

Зачем он шёл? Мог бы действительно дождаться лета и по реке, по тайным тропам добраться до скита. Как только он поселился у мельника, неуёмная тоска по вечерам охватывала, полонила душу, изнуряла её, не давала простору для радости. Быть рядом, всего в тридцати — сорока верстах от того места, пусть сожжённого и заросшего, не наполненного многоголосием жизни, и не навестить могилы тех, кого любил, кого почитал, с кем рядом прошла жизнь — это ли был не грех? Все это время его тянуло в скит и когда стало совсем невмоготу, он решил тронуться в путь, пренебрегая опасностями, которые таила в себе зимняя дорога для одинокого путника.

Своего родителя Изот помнил плохо. Евстигней был красивым рослым мужиком в расцвете сил. На постройке церкви упал с двухъярусной колокольни при воздвижении креста, сломал позвоночник, долго мучился, прикованный к постели, пока не отдал Богу душу. Мать не долго пережила мужа. После его смерти её изнуряла внутренняя немочь, то ли тоска по мужу, то ли ещё что, но истаяла она в полтора года и тоже нашла упокоение на скитском кладбище. Тогда-то и приглянулся смышлённый мальчонка старцу Кириллу, который взял заботы о нём на себя… Теперь, не совладав с зовом души, повинуясь безотчётной потребности сердца, идёт Изот в то место, где родился и жил, и так нелепо всё кончилось по злому умыслу корыстолюбца и его прихвостней.

День был в самом разгаре, морозный и солнечный. Ноги сами несли Изота по заснеженному болоту. В каждом кусте, в каждой присыпанной снегом кочке, в каждом скрюченном от недостатка живительной силы деревце, упрямо тянувшемся к солнцу, узнавал родное и знакомое, и готов был перед каждым из них припасть на колени и молиться, что опять довелось увидеть их.

Вот и лесная сторожка. Не сторожка, а то, что от неё осталось. Заметённые снегом останки её не видны, но сколько она вызвала чувств! Под её руинами покоятся кости злодеев, протянувших жадные руки к достоянию скита и нашедших такую же страшную смерть в пожирающем пламени, как и десятки невинных, сожжённых ими людей.

Чтобы не поддаваться обуревавшим его мыслям при виде занесённого пространства, хранившего следы трагедии, Изот быстро отправился дальше.

Через час с небольшим он подошёл к роднику. Тот не иссяк, и его водоносная жила также выбрасывала на поверхность холодную струю. Хотя ему не хотелось пить, Изот не утерпел и зачерпнул в горсть воды и припал к ней губами, как когда-то в далёкие годы, полный радостных мыслей и чувств.

С содроганием сердца подходил к скиту, который оставил без малого два десятка лет назад. Поднявшись на холм, с сильно бьющимся сердцем оглядел белое безмолвное пространство. Место, где располагался скит, сузилось под натиском разросшегося леса. Подлесок подступил почти что к самому центру. Лишь в середине осталось голое пространство не более десятины, на котором не росло ни кустика, ни деревца. Изот пересёк его и повернул на кладбище.

От часовни остался только остов. Ветры и дожди, снегопады и зной довершали своё дело. Крылечко сгнило, оградка тоже. Здесь отпевали его отца и мать, здесь он выбрался из огненного ада, здесь помолился за всех скитников, невинно убиенных, чтобы Господь даровал им царствие небесное.

Кладбище было погребено под толстым слоем снега. Изот нашёл могилы отца с матерью. Кресты сгнили и повалились, но место это он хорошо знал — на юг сорок шагов от могучей ели. На могиле Кирилла дубовый крест сохранился. Теперь её окружали молодые берёзки, и Изот успокоился, что всё осталось по-прежнему. Он боялся, что после его ухода и место, где был скит, и кладбище раскопают люди барина в поисках мурманского сундука. Он долго стоял на снегу, преклонив колени с непокрытой головой. На душе стало светлее, спокойнее, словно он встретил своих близких и поговорил с ними.

Ещё одно дело хотел совершить Изот по прибытии в скит. Может быть, самое главное, из-за которого он не стал ждать лета. Когда он уходил отсюда, золотую церковную чашу — потир — и остальную дорогую утварь он оставил не в подземелье, а закопал под корнями ели. Живя у мельника, не слыша худого слова в свой адрес, видя ровное отношение хозяев к себе, подумал: «А не отдать ли Маркелу с Прасковьей золотой потир?» Они подняли на ноги, взрастили Антипа, последнего из скитников, так почему не отблагодарить их за это.

Он подъехал к заветному месту и топором стал рубить мёрзлую землю. Вскоре достал потир, завернутый в полусгнившую рогожку. Остальные вещи опять закопал. Положив потир в мешок, выпрямился, оглядел безжизненное пространство и отправился в обратный путь, надеясь до наступления темноты добраться до того места, где ночевал.

Глава шестая В полынье

Скоро должна была быть сожжённая избушка, а там рукой подать до Сутоломи. Предвкушая встречу с хозяином и хозяйкой мельницы, мысленно представляя их изумлённые лица, когда он достанет потир и преподнесёт им, Изот совсем забыл об осторожности. Стремясь сэкономить время, он пошёл кратчайшим путем, надеясь на сковавший болота мороз. Однако надо было быть более осмотрительным — болото могло расставить любые ловушки.

Так и случилось. Занятый своими, приятно ласкающими душу мыслями о подарке, который он сделает хозяевам, Изот не заметил, как наехал на невысокую возвышенность, напоминающую большую кочку, засыпанную снегом. Ступив на неё, вдруг почувствовал, как стремительно уходит вниз, обваливая снег. Рухнул он за долю секунды, даже не сообразив, что произошло. Опомнился тогда, когда жгуче-холодная тягучая вода сжала тело, дойдя до подмышек. Вверху зияло отверстие, в которое он увидел голубое небо и ветви корявой берёзы.

Изот понял, что произошло. Наехал он на согнувшуюся под тяжестью снега молодую берёзу. Под снежной шапкой трясина не замерзла. Берёза после его падения выпрямилась, а он оказался в полынье. Стараясь не делать резких движений, Изот попытался нащупать дно ямы. Однако твёрдой опоры не нашёл.

Он посмотрел вверх. На фоне безоблачного неба над ним раскинула ветви берёза, наклонившись над полыньёй. Ключника осенило, что надо делать. За плечами у него была котомка и ружье. Котомка была сделана по простому деревенскому обычаю: в углы холщёвого мешка было положено по камешку, которые были обвязаны бечёвкой. Надо было снять веревку и попытаться забросить её на сучки дерева.

Он осторожно снял котомку, зубами развязал один узел, стал развязывать второй, но то ли он был затянут крепко, то ли руки и зубы не слушались, развязать его ему не удалось. А тело коченело. Топор, который был за поясом, утонул при падении. Был ещё нож за голенищем, но он не стал его доставать, боясь, что совсем уйдёт под воду. Одна надежда — зубы. Промучившись несколько минут, он развязал и второй узел. Пока грыз бечёвку, не чувствовал холода, а когда справился с делом, понял, что замерзает.

Боясь, что скоро холод скуёт его совсем, Изот смотал верёвку и бросил вверх, стараясь перебросить свободный конец через ствол берёзы. Но сил не хватило — верёвка упала обратно, а он на вершок погрузился в трясину. Он сделал ещё одну попытку и опять неудачно. А холод продолжал стягивать кожу, студить руки и ноги.

Скрутив верёвку потуже, насколько это позволяли непослушные руки, он прицелился в просвет между большими ветками и кинул. На этот раз удачно. Конец размотался и свешивался с дерева. Поймав его, Изот стал тянуть за оба конца, пригибая вершину берёзы к себе. «Только бы не сорвалось», — думал он, подтягивая верёвку. Когда голые ветви коснулись головы, он схватился за спасительный ствол и подмял под себя. Перехватывая руками деревце, стал выкарабкиваться из тягучей трясины. Казалось, замёрзшие руки вот-вот выпустят ветви, вялость опутывала тело, но Изот, стиснув зубы, заставлял себя двигаться вверх.

Наконец он выбрался к корням берёзы, которая росла на твёрдом месте. Теперь топь не грозила ему. Он потерял топор, котомка с остатками провизии и потиром лежала на поверхности месива из мокрого снега и остатков болотной растительности, рядом плавала шапка. Он нашёл крепкий сук и вытащил мешок и шапку.

Нестерпимо ныли пальцы. Изот встал на колени и принялся растирать снегом негнущиеся кисти. Скоро они покраснели и приобрели гибкость. Однако мокрый кафтан на ветру покрылся коркой льда и задубел, как старая береста.

Чтобы окончательно не замёрзнуть, надо было разжечь костёр. Шурша намокшей одеждой, покрывшейся льдом, как бронёй, ключник отошёл вглубь небольшой чахлой рощицы, надеясь там укрыться от пронизывающего ветра и развести огонь. Здесь болотистая низина чередовалась с островками твёрдой земли, на которой росли ольха и осина, поэтому Изот обрадовался, что в дровах не будет недостатка.

Наломав сухих веток, надрав бересты, сложил это на умятый снег возле ольхового куста. Кресало и кремень были в кармане, но трут подмок и не загорался.

Чувствуя, как холод охватывает тело, цепенеют руки и ноги, как тягучая дрёма овладевает им, слабеющими пальцами Изот надорвал кафтан под воротом и выдернул кусок сухой ваты. Руки не подчинялись ему, и вату чуть не вырвал налетевший порыв ветра. Повернувшись спиной к ветру, он подложил вату под растопку и взял кремень с кресалом. Подышал на руки, и когда они обрели чувствительность, стал высекать огонь. Искра была слабой, и вата, казалось, вот-вот упорхнёт из рук. Наконец ему удалось запалить её. Беспрестанно раздувая тлеющий огонек, подложил бересту. Она занялась, затрещала, задымила, скрутилась в жгут. Как обрадовался Изот слабому чадящему пламени. Он быстро подложил ещё бересты и сухих веток, боясь, что пламя погаснет. Но огонь охватил хворост.

Изот от радости чуть не заплакал, протянув руки над огнём. Он подложил сухой травы, которая сначала густо задымила, потом длинные языки пламени рванулись вверх, и ключник, уже не сомневаясь, что огонь потухнет, надвинул на него кучу хвороста. Дым потёк жгучий и едкий, а Изот радовался, держа руки над костром, и чувствовал, как они отходят, тепло разливается по телу и оно дрожит, ещё не согретое, но готовое согреться.

Не ощущая губительной скованности, Изот подложил дров. Огонь горел сильно и ровно, трещали сучья, дым пластался над снегом, ключник вдыхал его, и не было на свете ничего слаще этого дыма. Согревшись, он снял обледенелый кафтан, повесил сушиться на две воткнутые в снег палки, снял бахилы и протянул к костру окоченевшие ноги. Затем, подвинув к огню лапник, сел на него, подставляя теплу то один бок, то другой. От мокрой рубахи шёл пар, но она высыхала и не прилипала к телу, как прежде.

Время близилось к вечеру. Небо нахмурилось, а ветер усилился. Изот посмотрел, что у него осталось в котомке: несколько картофелин и два варёных яйца. Хлеб размок, превратившись в липкое месиво, но Изот не стал его выбрасывать, подумав, что его можно подсушить на костре. На дне мешка лежал и потир. Изот достал его, обтёр края от приставшего раскисшего хлеба. Боковины жёлто блеснули.

Тело ломило, и Изота тянуло в сон. Но он старался не поддаваться дремоте, зная, что до сумерек ему надо запастись дровами. Через час-полтора начнёт темнеть, ночью до мельницы он не доберётся: можно заблудиться, а ещё хуже, угодить в яму с водой, как сегодня, и тогда неизвестно, как всё обернётся. Дров он на ночь заготовит, волки, если появятся, к костру близко не подойдут, в крайнем случае выстрелит из ружья. Жаль, что одна лыжа утонула и завтра ему придётся идти до мельницы напрямки, утопая в глубоком снегу. По его расчётам до мельницы оставалось вёрст двадцать, может, чуть больше, и за день он их с трудом, но преодолеет. Это успокоило ключника. Кафтан сохнет, бахилы скоро можно будет обуть. Изот обернул ноги высохшими портянками и стал осматривать ружьё, готовясь на всякий случай к любым неожиданностям.

Накинув на плечи не совсем высохший кафтан, до темноты он принёс несколько сухих полусгнивших деревцев и, думая, что до рассвета топлива хватит, сдвинул костер в сторону, положил на это место лапник и устроился на ночь.

Вопреки его худшим опасениям, ночь прошла спокойно: ветер утих, волки не появлялись, костёр горел, и одежда окончательно высохла. Однако утром он понял, что вчерашнее купание в ледяной воде дало о себе знать — голова была тяжелой, ноги ватными, во всём теле ощущалась слабость.

Вставать не хотелось, но ключник заставил себя это сделать. Он испёк в золе оставшиеся картофелины, подсушил хлеб, но есть его не стал — он был горьким и неприятным на вид.

Утро было пасмурное, шёл редкий снег, было тихо, мороз ослаб. Опираясь на ружьё, Изот пошёл напрямик, через болота. Местами снег был глубоким, и он еле вытаскивал ноги из сугроба. Часто останавливался, отдыхал, а потом снова продолжал путь. Шёл он медленно, за час преодолев около двух вёрст. Спина была мокрой от слабости, липкий пот заливал лицо.

С небольшими передышками он шёл целый день, стараясь к темноте выйти к мельнице. Но это ему не удалось. К сумеркам он только сумел выйти из болот к хвойному лесу. Снегу здесь было меньше и идти стало легче.

Было совсем темно, когда он упёрся в санную дорогу, местами переметённую, по которой крестьяне из ближайшей деревни Дурово привозили на мельницу зерно. Силы были на исходе, любое движение давалось с неимоверным трудом и чтобы забыть про усталость, Изот стал считать шаги, которые вели его к спасительному крову.

Он уж было хотел остановиться, вконец обессиленный, и отдохнуть, как вдали заметил блеснувший жёлтый огонек — еле заметную светлую точку. Ему сначала даже подумалось, что это облака расступились и над горизонтом зажглась звездочка. Но небо по-прежнему было тёмным. Превозмогая слабость, он пошёл вперёд. Свет огонька стал ярче. Скоро стало ясно, что он вышел к мельнице.

Из последних сил он постучал прикладом ружья в дверь.

Появился Маркел со свечой в руке.

— Изот! — воскликнул он, увидев еле стоявшего на ногах работника. Кафтан был оборван то ли сучьями, то ли зубами зверей, в потёках грязи. Руки без рукавиц — красные, с опухшими пальцами. — Что с тобой?!

Изот переступил порог, еле втаскивая ноги.

В сени выбежала Прасковья. Увидев Изота, облепленного снегом, в изодранной одежде, всплеснула руками:

— Батюшки вы мои! Веди его, Маркел, в избу! Замёрз он.

В избе Изот привалился на лавку. С печки выглянул Антип, спросонок разглядывая, кого им послала ночь.

— В баню его, в баню, — распорядился Маркел. И обратился к сыну: — Вставай, Антип! Баня ещё не остыла, подкинь дров, попарить Изота надо.

Антип молча свесил ноги, слез с печки, стал одеваться.

— Чего приключилось? — спросила Прасковья Изота, сострадательно глядя на ключника.

— Провалился в яму с водой. Еле выбрался…

— Не тормоши его, Прасковья, — сердито сказал Маркел. Отойдёт, сам расскажет. Приготовь чистую рубашку, порты. Я его попарю… Пошли, Изот, в баню.

Он высвободил из рук Изота ружьё, которое тот держал, словно клещами, снял котомку с плеч.

— Силы есть подняться?

— Соберу, — ответил Изот, неуклюже поднимаясь с лавки.

— Клади руку на плечо. Вот так… Эк тебя угораздило! Говорил ведь тебе — дождись лета. Пошто понесло в такую даль!

В бане, дышащей теплом, Маркел раздел Изота.

— Ложись на полок, — приказал он работнику. — Антип, я сам управлюсь. Сходи в избу, принеси одёжу и там… в шкапчике, в углу, бутылка с водкой… Захвати, пусть выпьет после пару…

— Он же в рот не берёт, тять!

— Не твоё дело. Неси! Вишь, занемог человек. Не для пьянства несёшь, а для ради поправки здоровья. Не мешкай!

Маркел попарил Изота, влил ему в рот, хотя тот и противился, водки, переодел в чистую сухую одежду, завернул в тулуп и довёл до избы. Вдвоем с Антипом они посадили его на печь.

— К утру лихоманка пройдёт, — сказал Маркел. Вытащил зубами пробку из бутылки и отпил из горлышка.

— Ты-то зачем, отец? — спросила с укоризной Прасковья.

— За кумпанию. Чтоб спина не болела, — ответил мельник, опоражнивая бутылку. — Спину надорвал, таща его. Тяжёл Изот, под десять пудов, поди.

Пока отец с матерью хлопотали возле Изота, Антип развязал его мешок и вытащил оттуда потир, блеснувший золотыми боками.

— Мамань, — сказал он тихо. — Смотри, что я у Изота нашёл? — Он показал потир.

Прасковья взглянула на золотую чашу.

— Откуда она у него?

— Не знаю.

Подошёл Маркел, услышавший разговор. Взял потир в руки, долго разглядывал его.

— Золотой, — пробормотал он. — Я такие чаши в церкви видел. Причащают из таких вроде бы…

— Возносятся святые дары, — проговорила Прасковья.

— В скит ли он ходил? — спросил Антип, усмехаясь. — Может, промышлял на большой дороге?..

Ни отец, ни мать ему не ответили. Прасковья спросила Маркела:

— Что ж теперь с ней делать?

— А ничего. Положь обратно в мешок. Завтра спросим, откудова у него такая вещь.

Утром Изот чувствовал себя хорошо. Он самостоятельно спустился с печи.

— Спасибо, хозяева, за заботу.

— Не за что, — ответила Прасковья. — Уж какой ты вчера-то был… Тебе дня два на улицу нечего выходить, надо выздоравливать. Лежи дома.

— А где мой мешок? — спросил Изот. — Не потерял ли я его?

— Здесь, здесь. Я его в твою каморку отнесла.

Изот вздохнул и больше не проронил ни слова.

Вечером, когда ужинали, Изот принёс мешок, достал из него потир и поставил на стол. Чаша заиграла золотыми боками.

— Вот, — сказал Изот. — Принёс из скита. Мне он ни к чему, отдаю вам за вашу заботу и ласку. — Он взглянул на Антипа. — Продадите, поправите дела в хозяйстве. Можешь мельницу выкупить, — повернулся он к мельнику.

— Больно дорог подарок, Изот, — сказал Маркел, вертя потир в руках. — Наша забота того не стоит. Не задаром, чай, хлеб ешь.

— Задаром, не задаром, а возьмите. От чистого сердца.

— За ним и ходил? — спросила Прасковья.

— И за ним тоже.

— А он золотой? — спросил Антип. Глаза у него блестели.

— Золотой, старинный. Когда пожар случился, женщины его из церквушки нашей вынесли, а сами сгорели. Я его при них тогда ещё нашёл…

— И всё это время берёг?

— Я его закопал в то лето, а теперь выкопал…

«Странный человек их работник, — думал Антип, лёжа на тёплых кирпичах печи и глядя в сумеречный потолок, освещённый отблесками света, падавшими от керосиновой лампы, висящей на кухне — Прасковья месила тесто в широкой деже, стоявшей на лавке. — Пришёл в лохмотьях, побирался христа ради, а потом взял да и принёс золотую чашу, а в ней, почитай, фунт весу. Наверное, у него в скиту не одна ещё такая припрятана. С таким богатством можно жить припеваючи, а он в работники к отцу пошёл. Чудной! Надо бы с ним сходить в скит, посмотреть, что он ещё там прячет».

Глава седьмая

«Почём мука, дядя?!»

Перед Масленицей Маркел сказал Изоту:

— В город на базар надо съездить, мучицы продать…

— Воля твоя, — ответил Изот. — Сказывай, когда надобно.

— Возьмём две подводы и махнём, — продолжал мельник. — Продадим, купим обновы. И тебя не забуду. — Он оглядел Изота: — Вон как обносился, одёжа на ладан дышит…

— Когда базарный день? — спросил Изот.

— Да сейчас все базарные, но по субботам и воскресеньям народу, знамо, больше. А на маслену неделю, стало быть, ярмонка дюже богатая бывает… Вот и поедем.

Через три дня собрались в город.

Верхние Ужи были небольшим уездным городишком. Имелась прядильно-ткацкая фабрика купца Порывайлова, кожевенный завод братьев Караваевых, красильня, мастерская по изготовлению конской упряжи, тарантасная мастерская. За исключением тех, кто работал на производстве, остальная часть трудоспособного населения занималась извозом, разными ремёслами да батрачили у богатой помещицы Маяковой, которая вела обширное молочное хозяйство.

В Ужах была единственная мощёная улица, которая вела к главному храму — Никольской церкви, возвышавшейся в центре города, за чугунной оградой под сенью столетних лип. Было множество малых лавок и трактиров, которые не пустовали, а наоборот, вносили живую струю в рутинную жизнь обывателей своими развлечениями и событиями, сопровождавшими эти развлечения на потеху публики. В этот, самый близкий к мельнице городок, и собирался ехать Маркел со своим работником.

Встали они рано, ещё не пели петухи, дремала подо льдом река с заводью, неразличимые в ночи деревья стояли густой стеной. Ночной мороз был крепок и обжигал щёки.

В сани, с вечера гружённые мешками с мукой, бросили торбы с овсом, несколько охапок сена для лошадей да и для своей нужды, чтобы было мягче сидеть. Сани не телега, ход плавный, не так трясёт на ухабах и неровностях, но в сене и мягче и уютнее коротать долгую дорогу. Маркел завернулся в тёплый тулуп, а работнику дал просторный белый полушубок со своего плеча.

— Ну с Богом! — сказал мельник, садясь в сани и укутывая ноги полами тулупа.

На крыльцо выбежала простоволосая Прасковья.

— Отец! — закричала она. — Еду-то забыл. Как же без еды?

— Ах ты, едри твою мать, — выругался Маркел. — Как же это я про снедь забыл! Вот бы поехали. В дороге животы бы подвело. Давай быстрее сюда, — торопил он раздетую Прасковью, принимая из её рук свёрток. — Иди в избу! Не стой… Холодно.

Прасковья ушла. Маркел удобнее устроился в санях.

— Не отставай, — обернулся он к Изоту и тронул лошадь.

Дернул вожжи и Изот. Саврасая кобылица нехотя поплелась к воротам.

Масленица в этом году была ранняя — только к концу шёл февраль. О весне ещё ничего не напоминало: ни проталины, ни дзиньканье капели. Воздух был стылый и сухой, а по ночам иногда ударяли жестокие морозы и позёмка белым вихрем мчалась по полям, наметая плотные сугробы. Снегу было много, его уплотнило оттепелями, сковало морозами, и хотя наезженного пути не было, лошади резво бежали по бездорожью. Ехать по целине надо было версты две-три, потом вёрст пять по дороге, соединяющей деревни, понакатистей, а потом и совсем хорошо — по большаку, широкому, наезженному, ведущему в Верхние Ужи.

Изот сначала вглядывался в спину хозяина, смутно различимую в ночной темноте — скорее угадываемое пятно, а потом, видя, что лошадь резво бежит по санному следу, отвалился к мешкам, накрытым рогожей, удобно устроился и стал смотреть на звёзды, яркие и глазастые, сплошь застлавшие небо.

Давно вот так он не езживал в дальнюю дорогу. Невольно на память пришёл скит, повседневные хлопоты, разговоры, беседы, и грусть подкатила к сердцу. Опять перед глазами возникли догорающие строения, Филипп Косой с дружком в хранительнице, пылающая сторожка, удары Одноглазого в дверь, умирающий старец Кирилл… Он через полушубок надавил на грудь, почувствовал, как науз, «рыбий зуб» — подарок старца — больно вдавился в тело. Последняя заповедь Кирилла… Спасённый ребёнок… Ему уже семнадцать лет. Сердце греет мысль, что не дал сироте погибнуть, спас, нашёл для него приют. В добрые руки привёл мальца Господь…

Выехали из перелеска на широкое, открытое пространство — здесь Язовка делала большой полукруг и оттесняла лес от своих берегов. Сильнее стал ощущаться ветер, шевеливший жидкие макушки полузасыпанных кустов.

Приблизительно через час, когда ехали по широкой дороге и под санями ощущался твёрдый накат, Маркел остановил лошадь.

— Задрог я, — сказал он Изоту. — Не хочешь ли пройти пешком для сугреву.

— Можно и пройтись, — ответил Изот. — Ноги затекли…

Они пустили лошадей шагом, а сами пошли за ними.

— Хочешь пирогов? — спросил мельник работника. — С капустой да с яйцами. Пожуй!

— Я не проголодался, — отказался от еды Изот. — Да и не привык в такое раннее время есть.

— Я так предложил, думал, может, поешь. Я тож не хочу. До утра ещё далеко. — Он зевнул, широко раскрыв рот, и потёр щёки варежками. — Сейчас бы ещё спали, а нужда гонит спозаранок…

Изот ничего не ответил, и они несколько минут шли молча, прислушиваясь к скрипу полозьев по снегу.

— А чего мальчонку не взял с собой, Маркел Никонорыч? — спросил Изот мельника. — Втроём сподручней было бы… Как раз приучать к делу.

— Сами справимся. Пусть отсыпается. Ещё привыкнет к нашей доле, хребет-то наломает…

— Парень у тебя смышлён, но горяч бывает понапрасну.

— Горяч, это верно. Слова поперёк не терпит. Жизнь остудит.

— И в кого он такой у вас? Вы с Прасковьей люди добрые, незлобивые…

— Ну вот и согрелся, — вдруг сказал Маркел, переводя разговор в новое русло. — Можно опять садиться и ехать.

Изот понял, что не зря переменил тему мельник — не хочет говорить о сыне. И не потому, что это ему неприятно, а потому что он не их настоящий сын, и чтобы ненароком не проговориться, не сболтнуть что лишнее, закончил этот разговор под благовидным предлогом.

В Верхние Ужи приехали ещё потемну, но уже чувствовалось, что скоро будет светать. Подогнали лошадей к базарной площади. Здесь вовсю кишел народ, в основном, те, кто привёз свой товар. Покупателей было мало, видно, из-за раннего часа. Город только просыпался. Из окон сочился свет, дворники у господских и купеческих домов орудовали мётлами, подметая дворы от свежевыпавшего хрустящего снега, похожего на просяные зёрнышки, усеявшие тонкой россыпью землю.

Пока Изот устанавливал сани, задавал лошадям овса, а Маркел развязывал рогожу, прикрывавшую мешки, доставал безмен и совок — совсем рассвело. Из зыбкой туманной неяви сначала выплыли очертания ближайшей окрестности: ветлы над прудом, сам пруд, очищенный от снега, с тропкой, ведущей к проруби, за ним деревянный лабаз, невысокая деревянная церковь с луковицей-куполом, крытым осиновым лемехом.

С наступлением дня народу прибавилось. Стало веселее от крика, от гама, от лошадиного ржания. Изот огляделся: площадь до краёв была запружена лошадьми с товаром и мастеровыми, ремесленниками или перекупщиками, разложившими свои изделия на утоптанном снегу, бросив на него цветастый половичок или скатёрку. Продавали всё: и конскую сбрую и дёготь, и полотна, и обувь, шали и полушалки, ленты и бусы, бочки и кадки, туеса, короба, корзины, лукошки, горшки и кринки, солёные огурцы, квашенную капусту, грибы, мочёную бруснику, клюкву, орехи, мёд, детские игрушки, самовары… И конечно, муку. Через четыре дня масленица честная, её первый день — встреча. У кого не было в запасе мучицы, шли на базар, разжиться свежим помолом, чтобы не остаться без блинов.

Маркел по праву хозяина начал продажу. Когда мимо проходили обыватели, он, притоптывая, зазывал:

— Кому муки, муки кому!..

Делал это он неумело, выходило у него кургузо, прохожие оглядывали приземистую фигуру и проходили мимо, обращая внимания на голоса других зазывал.

Продажа не шла, да и муки на базар много навезли отовсюду: и пшеничной, и ржаной, и гречневой и прочей…

Маркел приуныл и повесил нос:

— Место плохое выбрали, — говорил он, грея руки за пазухой. — Надо было в центр встать. Эвон, Изот, посмотри: у того размахая берут, а у нас хоть бы фунт взяли…

— Это не от места зависит, — проговорил Изот, глядя на сильно приунывшего хозяина. — Дай-ка мне, Маркел Никонорыч, совок, может, у меня что получится.

Маркел был хорошим мельником, но никудышным продавцом, и с удовольствием отдал совок и безмен в руки Изоту. А тот заломил шапку набок, развернул грудь и громко начал зазывать прохожих:

— А ну подходи, народ честной! Мы купцы небогатые, но честные, на всю округу известные. Мука у нас чистая, душистая, мелем — поём, продаём — пляшем, говорим всем нашим: блинов напечёшь — не нахвалишься, маслицем польёшь, съешь — пальчики оближешь… Эй, бабоньки, пошто проходите мимо!? Какая маслена без блинов, а блины без муки?.. Доставай кошели, выкладывай деньги!.. Тряси мошной, скоро праздник большой…

Женщины, обращая внимание на дородную высокую фигуру Изота, на его зычный голос, останавливались, приценивались:

— Почём мука, дядя?

— Дешевле у султана турецкого не бывает. Мука отборная, первосортная, кто купит, тот маслену сыт будет. Бери, красавица, копейка фунт, двугривенный пуд…

— Ну правда, почём?

— Сначала посмотри, потом скажу…

Женщины окружили Маркеловы сани.

— Ладно, кажи, посмотрим, правду ли баешь, какая она у тебя распрекрасная мука. Наверно, отрубей наложил, а продаёшь за первостатейную, — шутили покупательницы.

— Отродясь в муку мякины не подмешивал… Чего мне врать, сама посмотри… Потри в пальцах, на язык положь. Ну как?

— А не соврал. Отменная мука. Так сколько стоит?

— Две копейки фунт.

— Дороговато.

— Ну что-ты, молодка. Цена по муке.

— Снизь-ка цену, дядя!

— Да я б вам даром отдал, таким молодым да красивым, но вот беда — мука не моя. Я только спину гну: пашу, сею, молочу, вею, мелю в хмелю да на базар привожу, народу кажу, кто купит, того Бог в рай пустит.

— Что ты краснобай издалека видать, — заливались женщины задорным смехом, но доставали кошели.

Скоро вокруг Изота образовалась очередь. Ключник только зазывал, а Маркел отпускал муку да клал деньги в карман.

— Давай, народ городской, богатый, — кричал Изот, — налетай, покупай, пока сани примёрзли, подтает — укатят и прощай мука.

— Ай да продавец, — восхищались бабы, нюхая муку, растирая её между пальцев, пробуя на вкус. — У такого не захочешь, а купишь.

— Такую муку из пшенички да не купить, — раззадоривал покупателей Изот. — Она дождичком поена, солнышком ласкана, потом полита, цепами бита, ветром веяна, жерновами мелена, нашим горбом взгружена. Да как ей не быть после этого хорошей да цену приличную не иметь!..

К полудню погода испортилась. Ветер поменялся на южный и принёс с собой мокрый снег да такой обильный и крупный, водянистый, что сразу облепил всё вокруг — и деревья, и дома, и базарную площадь. Народ поредел.

— На сегодня хватит, — распорядился Маркел, оглядывая пустеющую площадь. — И время уже не торговое и, вишь, разнепогодилось. Завязывай, Изот, мешки! И то хорошо, что половину продали. Спасибо тебе, что привлёк народ.

— Экий труд языком чесать.

— Не скажи. Где ты этому навострился?

— Мы ко всему привычные, — отозвался Изот. — Зимой частенько наезживали и сюда и в Великий Сузем — продавали и мёд, и мясо, и дичь разную, утварь хозяйственную… Жизнь всему научила. Не сумеешь подать товар лицом — не продашь.

— Толково ты…

Маркел не лукавил. Он был рад, что такой подходящий работник у него оказался: всякое дело любил и всякое дело у него получалось и спорилось, но радовался больше тому, что если так и дальше пойдёт, завтра они всю муку продадут и можно будет ехать домой.

— Теперь куда? — спросил Изот, накрывая оставшиеся мешки рогожей и увязывая их.

— В трактир, — ответил Маркел. — А потом к свояку. У него и переночуем.

Они сели в изрядно полегчавшие сани, и Маркел направил своего Мальца к питейному заведению, надеясь сытно пообедать под штофчик водки. Он каждый год ездил в Верхние Ужи на базар и на ярмарки и всегда останавливался в одном облюбованном им трактире — не на центральной улице, а чуть в стороне, в тихом околотке. Маркелу там нравилось: заведение было средней руки, кормили сытно и за умеренную плату, завсегдатаями был простецкий народ, в основном мастеровые да крестьяне, занимавшиеся извозом, в общем люд незначительный по своему достатку.

Пока они ехали, снег, как внезапно начался, так же внезапно кончился, и сразу посветлело.

Подъехав к небольшому двухэтажному зданию с вывеской над дверями «Трактиръ», Маркел с Изотом привязали лошадей к коновязи, задали им овса и стали подниматься в ступеньки широкого крыльца с коваными перилами. На просторной площадке перед неплотно закрытой двустворчатой дверью стоял высокий старик в изношенном и заплатанном зипуне, с суковатой палкой в левой руке и затасканной холщёвой сумой через плечо. Правая рука была протянута вперед для подаяния. Седая борода впрозелень была всклокочена.

Маркел вскользь бросил взгляд на нищего, замедлил шаги, полез в карман.

Изота поразил не столько сам старик, сколько его протянутая скрюченная рука — жёсткие лилово-красные рубцы, перевив пальцы, согнули их в птичью лапу.

— Подайте погорельцу, — прогнусавил нищий и его рука задрожала вместе с телом.

Изот было тоже опустил руку в карман, где у него лежало несколько медяков, но Маркел потянул его за рукав.

— Пойдём. Будет с него. Я ему подал.

Изот машинально шагнул за ним к порогу и взглянул на лицо нищего — на него смотрело мутное пятно бельма. Невидящий глаз слезился, и старик вытирал его рукавом зипуна.

Забытое воспоминание коснулось сердца Изота, но Маркел втащил спутника в трактир, не дав ему сосредоточиться на возникшем образе.

Их встретил хозяин. Маркела он знал. После взаимных приветствий, хозяин провёл их на второй этаж в залу. Зала была натоплена — две изразцовые печи так и пышели жаром. Было несколько посетителей, сидевших за чисто высобленными столами. Облюбовав место, Изот с Маркелом тоже сели. Тотчас же рядом возникла полусогнутая фигура полового с перекинутым через согнутую руку полотенцем.

— Чего-с, господа, изволят-с?

Он согнулся ещё ниже, показывая высшую степень подобострастности и внимания, пожирая глазами посетителей и ожидая их ответных слов. Изот увидел прямой пробор прилизанных и намасляных волос.

— Вот что, малый! — внушительно проговорил Маркел, откидываясь на высокую спинку стула. — Принеси-ка нам щей с мясом, побеспокойся об яишнице и графине водки анисовой и чае с баранками. Это пока, а там видно будет.

— Как угодно-с, — поклонился половой и мелкими шагами удалился на кухню.

Маркел провел рукой по столу, проверяя, не липкий ли, и положил локоть на столешницу.

Половой принёс ложки, вилки, рюмки и графин с водкой.

— Не много ли будет на одного, Маркел Никонорыч? — осведомился Изот, взглянув на запотевшее стекло графина.

— А ты не составишь мне кумпанию? Да что я тебя спрашиваю… С устатка да при хорошей еде — ништо, — ответил Маркел, наливая водку в рюмку.

Он знал, что Изот не пьёт спиртного, знал и никогда не приневоливал работника в случаях, когда выпивал сам. Выпивал он, правда, не часто, только по праздникам да после удачной продажи или тяжелой работы, но всегда изрядно.

Половой принёс хлеб, дымящиеся щи.

— За удачу, — проговорил Маркел, приподнимая рюмку.

Он выпил, крякнул, поднёс к носу кусочек свежеиспечённого хлеба, понюхал и взял ложку.

Изот хлебал щи и думал о нищем. Он не выходил у него из головы: что-то в его облике было знакомо ему. Бельмо на глазу! Да мало ли он встречал в своей жизни таких убогих. Рука! Скрюченная кисть, словно побывавшая в огне. На что же обратил внимание Изот, а сейчас старательно вспоминал — не только скрюченные в щепоть пальцы… На правой руке не было мизинца. Одноглазый! — мелькнуло в голове. Бельмо и искалеченная рука. Но он тут же отогнал эту нелепую мысль. Одноглазый сгорел с подельниками в сторожке… А может, они и не сгорели? Может, выбрались? Почему этого не могло произойти? Он же спасся. И этих Бог помиловал. Одноглазый! Это был он.

От этого открытия Изот чуть не поперхнулся. Сердце гулко застучало в груди.

— Я сию минуту, — сказал он Маркелу и опрометью бросился по лестнице вниз, не обращая внимания на остолбеневшего полового, уступившему ему дорогу в дверях.

Когда он выбежал наружу, на крыльце старика не было. Изот обежал двор, выглянул на улицу, но нищего нигде не увидел.

«Ушёл, — подумал он. — Вспомнил меня и ушёл».

Раздосадованный, что нищий исчез и он теперь не узнает, ошибался ли, подозревая в нём Одноглазого, Изот вернулся в трактир.

— Куда это ты умчался? — спросил его Маркел, когда Изот сел за стол. Мельник выпил очередную рюмку, щёки его порозовели, а глаза маслянисто поблёскивали. — Щи простыли.

— Да тут… показалось, — не нашёлся, что ответить Изот.

Маркел взглянул на него и не стал расспрашивать. Какое ему дело до Изотовых забот! С работой справляется — не нахвалишься, а что у него на душе? Чужая душа — потёмки!

Глава восьмая Встреча с Одноглазым

Переночевали они у Маркелова свояка Герасима, жившего на окраине города и содержавшего небольшую сапожную мастерскую, а утром чуть свет опять приехали на базар.

Торговля в этот день шла бойчее — до масленицы оставалось три дня и горожане спешили обзавестись всем необходимым для праздника. Солнце ещё не успело высоко подняться над горизонтом, а они продали почти всю муку. Маркел довольно потирал руки и подмигивал от радости Изоту. День разгулялся, светило солнце, было тепло и почти весь город высыпал на рынок.

Изот, взвесив очередной покупательнице кулёк муки, спросил Маркела:

— Не изволишь ли мне отлучиться, Маркел Никонорыч? Торговля идёт ходко, продать осталось с пуд, за час справишься один, а мне бы приятеля проведать старого… В кои-то веки опять в город попадёшь…

— Это того, кого вчера искал?

— Его самого.

Маркелу неохота было отпускать работника — хотелось побыстрее справиться с продажей, а вдвоём сподручнее да и веселее торчать на площади. Маркел был мужик не разбитной и тушевался при большом стечении народа, а рядом с Изотом чувствовал себя вольготно, расправлял плечи, давая всем понять, что человек он независимый и тароватый, которому сам чёрт не брат. Он посмотрел на остатки муки в мешке, почесал затылок. Плутоватые глаза уставились на Изота:

— А тебя так уж припёрло, стало быть? — спросил он. — Может, повременишь?

— Повременил бы, да нельзя. Я говорю — когда ещё выберешься в город.

— А ты мне не говорил про приятеля.

Изот засмущался. Маркелу показалось, что румянец проступил на лице.

— Да я не думал встретить его здесь…

— Это когда ж ты его встретил? — пробормотал Маркел и махнул рукой: — Иди. Но не задерживайся. Я буду в трактире. Переночуем, а завтра поутру домой…

— Не сумневайся, особо не задержусь. Быстро всё спроворю.

Запахнув потуже кафтан, он пошёл с базара и скоро затерялся в толпе.

Сначала он направился к трактиру, где они обедали вчера, надеясь там встретить нищего, хотя в душе сомневался: если это Одноглазый и он узнал Изота, вряд ли он будет стоять на прежнем месте. Так оно и оказалось: крыльцо было пустым. Изот задумался: «Где теперь искать старика?»

Он пошёл по улице, выходившей на базар с другой стороны города. Издали увидел двух попрошаек, просящих подаяние. Один из них, высокий и худой, был в суконной обтрёпанной одежонке, другой, пониже, — в лоснившемся полушубке, видимо, с чужого плеча, широком и мешковатом, сшитым деревенским портным грубо, но прочно.

Изот подошёл к ним. Те выжидательно уставились на него. Высокий кряжистый Изот с чёрной впроседь бородой производил впечатление человека сильного и уверенного в себе. Нищий, что был пониже ростом, втянул голову в жёлтый с подпалинами воротник полушубка, как бы ожидая подвоха от подошедшего человека. Его маленькие голубые глазки глядели вопросительно и с затаённой опаской, выражая готовность человека удрать в любую секунду.

— Здравствуйте, добрые люди! — произнёс Изот.

— Здравствуй и ты, мил человек! — ответил высокий худой нищий.

— Не знаете ли, люди добрые, убогого с изуродованной рукою, с бельмом в глазу?

Нищие опустили протянутые руки. Высокий и худой, в обтрёпанном кафтане, с куцей бородёнкой, с цепким взглядом ещё не старых глаз, оценивающе осмотрел Изота, соображая, что ответить.

— Не знаем, — сказал он. Быстрота, с которой он ответил на вопрос, была подозрительна.

— Так и не знаете? — переспросил Изот, уставив взгляд на худого нищего.

Тот пожал плечами и отвернулся. Изот не отходил, думая, как ему расположить их к себе. Их подозрительность была простительна.

Внимательно окинув Изота испытующим взглядом, худой нищий спросил, видимо, проникшись некоторым доверием к ключнику:

— А пошто он тебе?

— Да надобен. Старый приятель он мне. Давно не виделись.

— А не врёшь? — Нищий оглядел просто, но чисто одетого Изота, который был не ровня попрошайкам.

— Чего мне врать.

— Не знаю. — Худой подумал, всё ещё посверливая Изота взглядом. — Есть тут похожий. Но тот ли…

Изот протянул говорившему медный алтын. У того при виде денег заблестели глаза. Он взял монету, подбросил на ладони.

— Если с бельмом, то он сегодня у Никольской церкви. Вон видишь колокольню… Иди туда. Утром он там собирал.

— Спасибо, добрый человек.

Изот, не взглянув на нищих, быстро зашагал в указанном направлении. Они долго смотрели ему вслед, тихо переговариваясь.

На паперти церкви попрошаек было много, но Изот сразу заметил высокую сгорбленную фигуру. Незаметно, в толпе прихожан, подошел к нищему сзади и сказал вполголоса:

— Здорово, Глаз!

Нищий не вздрогнул, не обернулся. Он продолжал канючить жалобным голосом:

— Подайте убогому на пропитание, — и тянул к богомольцам изуродованную руку.

Изот уж подумал, что обознался, но, присмотревшись из-за спины, увидел, что мизинца на правой руке убогого не было, и уже громче и увереннее сказал:

— Глаз, здорово!

— Отойди, человече, от несчастного или подай сироте. — Нищий поднял на Изота слезящийся зрячий глаз. — Не знаю тебя…

Видно, он говорил правду. Ни один мускул лица, ни взгляд не выдавали того, что он узнал Изота.

— Неужто забыл? Не узнаёшь?

— Откуда мне тебя знать. — Одноглазый окинул Изота взглядом и отвернулся к прохожим: — Подайте бедному христа ради.

— Аль не помнишь скитника Изота? — Ключник тронул разбойника за рукав. — Не помнишь сожжённый скит, лесную избушку, Колесо с Кучером?

Нищий резко обернулся. Сомнений не оставалось, то был Одноглазый, изрядно поседевший, постаревший, обтрепавшийся и без своей огромной дубины. Единственный глаз впился в Изота. Разбойник, видно, узнал скитника, но не выразил ни волнения, ни страха.

— Где дубину обронил, Глаз? — усмехнулся Изот, ещё не веря, что перед ним воскресший из мёртвых атаман разбойников.

— Чего тебе надобно? — спросил Одноглазый. Изоту показалось, что он распрямился, расправил плечи и глаз его глядел остро и хитро.

— Да не многого. Поговорить хочу.

Как ни странно, Изот не чувствовал злобы на Одноглазого. Может быть, оттого, что тот не участвовал в поджоге скита, может быть, что прошло много времени с того мрачного события и боль притупилась и остались только смутные воспоминания о нечто далёком и туманном, будто происходившем во сне. Он смотрел на разбойника, как на тень из прошлого, которая существует, пока существуешь ты сам.

— Поведёшь в полицию? — с лёгкой усмешкой спросил Одноглазый. — Веди, я в твоих руках. Только нет у тебя никаких уз на меня.

— Господь тебя наказал, — проговорил Изот, оглядывая убогую фигуру старика, изуродованную огнём руку. — А нету на свете суда выше божьего…

— Тогда чего ж тебе от меня надобно?

— Я ж тебе ответил: узнать кое-что. Веди в трактир!

Разбойник удивлённо вперил зрячий глаз в Изота.

— Я правду говорю. Веди. Я плачу. Где здесь самый захудалый? В приличный с тобой не пустят. — Он бросил взгляд на тряпьё, в которое был одет разбойник. — Ну пошли, — он легонько подтолкнул Одноглазого. — Не бойся!

Тот шагнул со ступенек, пробормотав:

— Я ножа не боялся, а пристава и подавно. — Он думал, что Изот обманывает его.

Шли молча. Одноглазый чуть впереди, Изот, поотстав, сбоку. Снег подтаивал и чернел у домов с высокими тесовыми заборами. Вокруг стволов деревьев, росших вдоль улицы, от солнечного тепла образовались лунки. На припёке с карнизов тинькала капель и большие сосульки по углам ждали своего часа, чтобы подтаять и упасть с хрустким звоном, разбиваясь вдребезги.

— Не думал я тебя встретить. Думал вы погорели, — сказал Изот, сбоку взглянув на спутника.

Тот ничего не ответил. Он шёл согнувшись, отбросив суму за спину, ежеминутно вытирая засаленным рукавом слезящийся глаз.

— Как же тебе удалось выбраться? Я крепко двери припёр.

— Один я уцелел, — проговорил Одноглазый. — Кучер с Колесом сгорели. Разворошил я крышу и выбрался… Зачем ты поджёг избушку? Я бы отпустил тебя…

— Ты бы отпустил! — Изот усмехнулся. — Ваше слово ненадёжное. Я услышал, как Колесо сказал Кучеру: «Вот выведет нас на дорогу, там я его и порешу».

Изот пересказал разговор товарищей Одноглазого, услышанный им в чулане.

Одноглазый ничего не ответил. Шёл насупившись, продолжая стряхивать набегавшую слезу рукавом, о чём-то размышляя, а потом сказал:

— Я бы поступил так, как ты. Своя рубашка ближе к телу. У нас как — сегодня я тебя, завтра ты меня.

Всю оставшуюся дорогу они не проронили ни слова.

Одноглазый привёл Изота в третьесортный трактир, расположенный на краю оврага в бедной части города. Это был приют для нищих и бродяг. Рядом, наползая одна на другую, лепились низкие лачужки с покосившимися крылечками, заложенными от ветра пучками прошлогодней соломы, с покривившимися вереями ворот и прогнившими перекладинами. Вездесущие воробьи копались в остатках сенной трухи и конского навоза, оставленных после проехавших саней с поклажей.

В полутёмном помещении трактира дым стоял коромыслом, настолько сильно было накурено. Сизоватый туман лениво поднимался к потолку, обволакивая углы, и густым смрадом вис над посетителями. Пахло квашеной капустой, солёными огурцами — теми продуктами, которыми изобиловало крестьянское подворье и которые повсеместно употреблялись в пищу людом бедным и малоимущим. В этом чаду выделялся никогда невыветриваемый неистребимый сивушный запах. В углу на лавках, за скоблённым длинным столом восседала гурьба нищих, пожиравших обед, заказанный на собранные подаяния. Сидели в обтрёпанных одеждах, с шапками на голове и грязными руками, опрокидывали в рот стаканы с водкой, закусывая огурцами, хлебом и капустой. Они громко разговаривали, перебивая друг друга. Невдалеке от них несколько подгулявших мужиков, по виду крестьян, занимавшихся извозом, пропавших овчиной и дёгтем, в расстегнутых кафтанах с красными, потными одутловатыми лицами, оживлённо спорили, и их хриплые от постоянного орания на свежем воздухе голоса вырывались из общего гама подобно шуму морского прибоя, накатывающегося на прибрежные скалы.

Усадив Одноглазого за свободный стол, Изот подозвал полового и заказал то, чем располагал трактир: миску солёных огурцов, хлеба, похлёбку и графин водки. Когда всё это принесли, он, обращаясь к Одноглазому, распорядился:

— Ешь, пей! Это тебе.

Одноглазый не стал отказываться. Сняв шапку, он взял ложку.

— За что же такое угощенье?

— Зайца я вспомнил, которого ты мне не пожалел, — отозвался Изот.

Одноглазый ничего не ответил. Он выпил водки, поднеся её ко рту дрожащей скрюченной рукой, заел огурцом и с жадностью набросился на горячую похлёбку.

Глядя на него, Изот спросил:

— Видать не много ты собираешь подаянием?..

— Не много. Живу впроголодь. Правда, бывают дни, что шикуем…

Изот ничего себе не заказывал. Он сидел напротив Одноглазого и смотрел, как он уписывает похлёбку. После выпитого стакана водки лицо разбойника побагровело, на шее закраснели пятна, глаз оживился. Слеза перестала бить его. Он хлебал ни на кого не обращая внимания, лишь изредка вскидывал глаз от глиняной миски, словно боялся, что её отнимут. Изот подумал, что правду сказал разбойник, что живёт впроголодь.

Когда он поел, ключник отодвинул графин в сторону. Одноглазый недоуменно уставился на него.

— Потом допьёшь, — ответил Изот, поймав его взгляд. — Сначала расскажешь мне, кто подбил поджечь скит.

Одноглазый, насытившись и повеселев, разгладил рукой усы и бороду.

— Кто задумал поджечь скит, не знаю, — ответил он. — Не было у нас такого уговору. Видно, Косой с товарищами решили это сделать. Не знаю, врать не буду. Кто нас уговорил добыть казну, скажу. Дело давнее, иных уж нет, а кто остался, тот присмерти.

Он на секунду вонзил свой взгляд в лицо Изота. Ключник подумал, что он у него такой же пронзающий и острый. Разбойник откусил огурец и продолжал:

— Той осенью дела у нас шли из рук вон плохо. Не фартило нам на добычу. Тогда-то и приходит ко мне мой давний знакомец Колесо и говорит, что одному человеку надо сослужить службу, за которую он воздаст полной мерой, не обидит. Сначала этого человека мы не видели, но встретились с его посыльным. Был такой содержатель постоялого двора в Верхних Ужах Пестун, сподручный барина. Он угощал нас в кабаке водкой и уговаривал сделать дело — ограбить староверскую кладовую. Тогда-то мы и увидели Филиппа Косого, который обещался вывести нас к скиту, где была кладовая. Ни о каком поджоге не говорилось ни слова. Просто Филипп должен был открыть ворота скита и провести к кладовой, а там уж наше дело. Мы согласились. Вот тогда-то дня через два в одном тайном месте встретились мы с барином, для которого и согласились работать.

Одноглазый замолчал, взглянув на Изота. Тот понял и налил ему в стакан водки.

Выпив и не став закусывать, разбойник продолжал:

— Барин был в годах. Росту был огромного, грузного обличья. Лицо бритое, с большими седыми бакенбардами, пухлое, с мешками под глазами, оплывшее, нос большой красновато-сизого отлива. Много потел и часто вытирал лицо большим шёлковым платком.

— Василий Иванович! — воскликнул Изот, увидев в портрете, нарисованным Одноглазым, того барина, которого они приютили и лечили в скиту. — Отроков!

Одноглазый будто не услышал слов Изота.

— Назвался нам он Иваном Кузьмичом, но мы-то догадывались, что он говорит неправду.

— И что же дальше?

— Дальше? — Одноглазый выпятил нижнюю губу. — Дальше что? Сторговались. Барин предупредил, что если, как он сказал, «будете блейфовать», то он на нас найдёт управу и каторжные работы в Сибири. Потом дал задаток по три рубля с мелочью на брата, сказал, что хорошо заплатит после дела. Но больше он толковал с вашим Косым. Косой и был главным. В подручные ему я дал Куделю и Рубанка с Чугунком, чтобы они присматривали за ним — не скрылся бы с добром один. Обязанность брать сундук была на Косом, он один знал, где он находится, а мы для помощи. Он нас провёл болотами к избушке и сказал, чтоб мы его ждали два дня, а сам с троими ушёл в скит, сказавши, что сам всё предпримет.

— Это он поджёг скит с товарищами твоими, — отозвался Изот. — Я знаю. Ты мне о барине скажи.

— А чего о нём сказывать! Знаю, что именитого он рода, столбовой дворянин, от царя Ивана род его вёлся. В молодости служил в гвардии поручиком, потом прокутил отцовское наследство, а всё от пиянства и от женщин. Держал в городе притон. Это я потом узнал, всех воровских людей к рукам своим прибрал. Было у него несколько соглядатаев, шайка лихих голов, в том числе Кучер и Колесо. Я к ним примкнул, когда с Волги бежал…

— Так ты не из этих мест?

— Нет. Я из-под Тулы.

— Как же ты стал таким ремеслом заниматься?

Собеседник выкатил на Изота зрячий глаз.

— Если тебе интересно, расскажу. Только дозволь сначала выпить.

— Сначала скажи, где мне барина найти, Ивана Кузьмича?

— Вовсе он не Иван Кузьмич.

— А кто же? Скажи?

— Это он так нам завирал. Настоящая его фамилия Олантьев Порфирий Кузьмич. Здесь у него под городом поместье. Я к нему, как оправился от пожара твоего, осмелился пойти, рассказать хотел, что ничего у нас не вышло и чтоб Косого он сам искал… Он выслушал меня, закричал, огрел своей палкой и прогнал. А в городе два его молодца схватили меня и пытали: мол, не соврал ли я, ведь никто не вернулся. Держали в конюшне у Пестуна долго, привязанного ремнями, воды и еды не давали. Наверное, в это время его люди добирались до скита, чтобы узнать, правду ли я говорю, но доподлинно не знаю. Только выпустили они меня из конюшни и сказали, чтоб на глаза им больше не попадался. Вначале я надеялся, что Косой появится с деньгами, но потом усомнился, подумал, что он никогда не придёт, потому что с того света не возвращаются. — Он затаённо усмехнулся: — Правду ли я говорю? — И воткнул свой глаз в Изота.

Ключник взгляда не отвел.

— Правда твоя.

— А где же золото?

— А было ли оно? — Изот рассмеялся. — Я столько лет прожил в скиту, а золота, о котором ты говоришь, отродясь не видал.

— Зачем тогда барину всю эту канитель заводить?

— Кто его знает. Спьяну, может быть, померещилась казна скитская.

— Не хочешь говорить, воля твоя, — произнёс Одноглазый и вылил в рот водки. Глаз опять заслезился. Изуродованная огнём рука, ставившая стакан на стол, дрожала. — До следующей зимы не доживу, — продолжал он. — Эту, авось, докончу, немного осталось. Будет тепло, солнце, весна… — Он тронул спутанные волосы на голове. — Так веди, сдавай околоточному!

— Пошто мне тебя сдавать, — отозвался Изот. Он взглянул на лохмотья нищего, на лицо в пятнах от огня, на кисть руки, навеки пригнутую к запястью с красными твёрдыми рубцами, и повторил: — Пошто мне тебя сдавать. Ты уж получил своё.

— Что получил, то получил, — выдохнул Одноглазый. — Сполна, полной мерой. Но не я виноват, что таким стал.

— А кто же?

— Кто? — Одноглазый помолчал, раздумывая, говорить или не говорить и, решившись, ответил: — В молодости я был могутной силы парнем. Жили мы в деревне справно, работящие были, но крепостные…

Изот подвинул ему графин с остатками водки. Тот налил, стукая горлышком графина о края стакана. Ключник опять подумал, что не испытывает к разбойнику зла. Казалось, встретил давнего знакомого, какими-то свойствами не влекущего к себе, но взбередившего отголоски прошлого, незримыми узами соединявшего с прошедшей скитской жизнью. А кто больше знал о ските теперь, как не Одноглазый, хотя и не в том качестве.

А Одноглазый, одним махом выпив налитую водку, продолжал:

— Барин у нас был заедливый, часто парывал крестьян на конюшне за что ни на есть малую вину, а то и вовсе без вины, просто за то, что на глаза попался… Мне шёл двадцатый годок, стал я к свадьбе готовиться. Была у меня невеста Агаша — красивой стати девка… Такой красивой, что мне не верилось иной раз, что она моя невеста… Мы люди подневольные — надо согласия барина спрашивать: разрешит ли он нам обвенчаться. Барин оказал отеческую милость — разрешил. Свадьбу сыграли и мою Агашу увезли к барину. — Одноглазый закашлялся, схватясь за грудь, потом продолжал: — Наутро привезли… Стали мы жить в любви и согласии, но осадок иногда ложился на сердце. Но так шло недолго. Вскоре отсылает меня барин с мужиками в Москву по торговле, а у него лавки были в первопрестольной. Сказано было, что ненадолго, а живу я там неделю, другую, уже месяц истёк — не отзывает меня барин обратно, сказывают, что в Москве я ему дюже нужен. А мужики ездят, то туда, то обратно. Как-то передают мне весточку от родителей, что, дескать, Агашу барин к себе взял. Смекнул я в чём дело: нарочно он меня из деревни отослал, чтобы, значит, Агашу к себе поселить… Матерь божья, такое сомнение у меня всегда было, а тут оно оправдалось. Темно стало в глазах… Удираю я из Москвы и добираюсь к себе в деревню. Днём-то не появился, дождался вечера. Как стемнело, — домой, сильно я тогда не в себе был. Родители меня удерживали, да какое там…

Одноглазый разволновался, рассказывая о прошедшей жизни. Он тяжело вздыхал, вытирал глаз, слезящийся то ли от тоски, то ли от болезни.

— Работала Агаша у барина на дому… Пошёл я на господский двор. У них в столовой пиршество. Слуги меня не пускают, кто таков, хотя знают, кто я, по какому такому праву пришёл, барин не дозволял приходить. Приходи в следующий раз, если дозволят, а сейчас они кушают с компанией, убирайся с глаз долой. Оттолкнул я лакеев, бросился в столовую. Барин и правда ужинал, и не один, а с ним ещё два-три приятеля были, жившие по-соседству. Как он увидел меня, аж позеленел, глаза кровью налились, как закричит: «Кто посмел пустить?! Вышвырните из дома, а завтра на конюшню пороть!» Я сам ничего не соображаю, только, как безумный кричу: «Где Агаша?» Понабежала челядь, а подступиться бояться. Барин схватил вилку и на меня, да как хватит по глазу. Кровь брызнула. Тут уж я обезумел совсем, схватил барина за горло, слышу хрустнули позвонки, и на меня набросились все — и господа, и слуги, опомнившись. Откуда-то появилась Агаша, кричит: «Беги, Фёдор, убьют они тебя. Беги!» Я выбил раму, выпрыгнул из окна, добежал до дому, простился с родителями да в бега…

Одноглазый склонил голову на руки и замолчал.

— А что с Агашей? — спросил Изот. Рассказ Одноглазого взволновал и его. Он воочию представил мытарства собеседника.

— С Агашей? — переспросил Одноглазый. — Неделю я в лесу хоронился. Барина-то я угробил насмерть. Искали меня да не нашли. А Агаша, как я барина задушил, в деревню побежала, в чём была, в том и убегла. Заболела. В три дня скрутило. А я… Я поплакался на её могилке ночью тёмной да и подался на Волгу. Спервоначалу бурлачил, баржи грузил. А потом… Сам знаешь, что потом. А зачем тебе барин? — неожиданно прервав свой рассказ, спросил Одноглазый. — Много воды утекло с тех пор…

— Барин? — Изот вздрогнул, словно разбойник прервал его мысли. — После пожара скитского зиму-то я на пепелище прожил, а летом того барина стал разыскивать, который в скиту лечился.

— И разыскал? — заинтересованно спросил Одноглазый, с шумом отодвинув стакан в сторону.

— Может быть и разыскал бы, да в Сибирь попал.

— В Сибирь! — Одноглазый поднял бровь. — Как же это так?

— Ты вот о Пестуне упомянул. В поисках барина вышел я тогда на Пестуна этого. Жил у него на постоялом дворе. Но однажды меня сильно оглушили там, а утром я очутился в лачуге углежогов. Один мужичок спас меня, а потом сдал в полицию… мне предъявили обвинение, что я убил человека. Нашлись и свидетели. Так и очутился в Сибири…

— Пестун был правой рукой того барина. Они смекнули, что ты рано или поздно найдёшь поручика и решили отправить тебя туда, куда Макар телят не гонял. А это они умели делать… Я не знаю, какой барин был у вас в скиту, а того, кто нас нанял, звали Порфирием Олантьевым. А ты решай — он это или не он.

— Поэтому и нужен мне барин. Хочу глянуть на него, на изувера, не пожалевшего ради корысти своей и стяжания чужого добра жизни стольких людей. Тебя вынудили в разбойники идти, меня — в Сибирь, а его? Что это за ворог порешил такое число народу.

— Он теперь стар и немощен. Людишки, говорят, от него разбежались…

— Далеко ли отсюда его имение?

— Недалеко. Верст двенадцать… может боле… Спас-на-Броду называется село. Спросишь, каждый укажет. Он безвыездно живёт там уж который год… Наведаться хочешь?

— Может быть, — ответил Изот.

Одноглазый понял, что Изот обязательно найдёт барина и счел за благо предупредить его.

— Не знаю, как сейчас, но раньше он страшной силы был — кулаком разбивал столешницу. Всегда ходил с тростью — бивал ею слуг своих. Она у него с хитростью была — поворачивал набалдашник и из неё выскакивал клинок чуть ли не с аршин длиной. В доме, кроме прочей челяди, держал двух слуг головорезов: они по его приказу что угодно могли сделать. Так что нет тебе резону попадаться ему на глаза.

— Спасибо за совет, — отозвался Изот, собираясь покинуть трактир.

Он встал, за ним поднялся Одноглазый, стёр набежавшую слезу с больного глаза и у выхода сказал скитнику:

— Захочешь ехать, иди к трактиру у рынка. Там много мужиков останавливаются, которые едут в сторону Спас-на-Броду. За гривенный они тебя довезут.

Изот ничего не ответил. Запахнув кафтан, он сошёл с крыльца.

Глава девятая Барин-перевёртыш

После разговора с Одноглазым Изот сразу отправился к свояку Маркела, у которого они ночевали, надеясь у него встретить хозяина. Время шло к вечеру, торговая площадь опустела, и мельник, по всем статьям, должен был возвратиться к родственнику на ночлег. Однако у свояка его не было.

— В трактире, небось, сидит, — сказал, выслушав ключника, Герасим. — Это он завсегда с выручки засиживается в трактире.

— Мы хотели завтра рано выезжать…

— Вряд ли завтра сумеете. Пить ему не впервой…

— Так он может все деньги спустить, что заработал, или что не лучше — ограбят.

— Пропить-то не пропьет, такого с ним в жизнь не бывало, а вот что деньги вытащат… Лошадей уведут… Поздно уже. Найти его что ли?..

— Сходи, Герасим, — попросила и жена свояка. — Неудобно будет перед Прасковьей, ежели, не дай Бог, что случится с Маркелом.

Свояк стал одеваться.

— Пойдем разыщем Маркела, будь он неладен. Время к вечеру, может что случилось.

Изот повёл Герасима к трактиру, где они вчера обедали с Маркелом. Во дворе увидели мельниковых лошадей с пустыми санями, в которых лежали порожние мешки из-под муки.

Маркел сидел в зале за столом в обществе троих мужчин, по виду мелких служащих, с прилизанными волосами, похожих друг на друга своими манерами, жеманными и пустыми, почерпнутыми у того слоя общества, которое ничего не производит, а довольствуется всем. Но когда они отбрасывали напускное и заимствованное, то становились самими собой, насмешливыми, бойкими и себе на уме. Перед Маркелом стоял почти пустой графин с водкой и большая чугунная сковорода на ножках, в которой ещё не остыли широкие ломти конской колбасы, пожаренной с салом.

Маркел с закрывающимися сонными осоловевшими глазами, что-то доказывал собутыльникам, изредка помахивая вялой рукой, старался выпятить грудь колесом, но всегда при этом опрокидывался на спинку стула.

Увидев свояка и работника, он встрепенулся, повернул голову и хотел щёлкнуть пальцами, подзывая полового, — такие манеры он видел у более респектабельных завсегдатаев трактира, — но пальцы либо не слушались его, либо он ещё не научился пользоваться этим изысканным знаком.

Видя, что у него ничего не получилось с этим видом сигнала, он прибегнул к более знакомому способу общения со служителями питейного заведения.

— Эй, чек! — крикнул он половому. — Поди сюда!

Но тот либо не слышал его, либо сделал вид, что не слышит.

— Малый, — заорал Маркел, поднимая руку вверх и подзывая полового. — Чек, тебя зовут!

Половой подбежал, согнулся.

— Чего-с изволите?

— Ещё водки.

— Тебе хватит на сегодня, — Маркелов свояк отвел руку родственника, которая потянулась в нагрудный карман, где лежали деньги. — Домой пора идти. Мы сейчас уходим, — сказал он половому. — Он не должен? — Свояк качнул головой в сторону мельника.

— Не извольте беспокоиться. Заплачено-с. — Половой снова согнулся.

К удивлению Изота Маркел не стал сопротивляться, когда свояк подхватил его под мышки и вывел из-за стола. Он безропотно, покачиваясь на ногах, пошёл, поддерживаемый под руки, что-то бормоча мокрыми губами.

На дворе из-за угла вынырнул дворник в потёртом кафтане, поверх которого был подвязан фартук.

— Лошадки в сохранности, — сказал он Изоту, видимо, полагая по его виду, что он главный в этой компании.

Свояк дал дворнику монету.

— Вот тебе за труды.

— Премного благодарен, — ответил дворник и наклонил голову в поклоне.

Мельник был пьян изрядно. Вдвоем они еле втащили его грузное тело в сани. Маркел сначала размахивал руками, ворочал головой, потом задремал, невнятно произнося какие-то слова.

В доме свояка они раздели бесчувственного мельника и уложили в постель.

— Завтра полдня будет опохмеляться, — сокрушенно повздыхал свояк. — Долго отходит, бедняга.

Утром, действительно, Маркел был сам не свой. Хватался за голову, охал, стонал, смотрел, как побитая собака, просил принести опохмелиться.

— Герасим, — просил он свояка, — возьми деньги, пусть мальчик сходит в лавку. Голова трещит…

— Когда поедем домой? — спросил Изот мельника в перерыве между стенаниями и причитаниями.

Тот поднял потускневшие глаза на работника.

— Не спрашивай, Изот. — Он завздыхал. — Завтра, наверно, сегодня мне надо выходиться. Завтра поутру и поедем. А ты чего хотел, раз спрашиваешь?

— Дозволь отлучиться.

— Куда? — И не дожидаясь ответа, махнул рукой. — Иди, только знай, завтра поутру и поедем.

— Я до вечера, — ответил Изот.

Маркел кивнул и стал смотреть в окно: на улице должен был показаться подмастерье свояка, посланный за водкой в лавку.

Изот решил съездить в село Спас-на-Броду, пока Маркел приходит в себя, чтобы удостовериться — Отроков и Олантьев одно и то же лицо или нет. Он мог бы попросить лошадь у Маркела, но не стал, полагая, что будут лишние расспросы, а этого ему не хотелось. Наймёт мужика, как и говорил Одноглазый, никто и знать не будет, куда он отправился. Он и так был рад, что никто его не расспрашивал, куда он отлучался вчера и собирается сегодня.

Изот почти за бесценок нанял лошадь, чтобы поехать в село. На базаре возле трактира было много мужиков из окрестных деревень, занимавшихся извозом. Некоторые вообще, приехав по делу и справив его, не прочь были заработать лишнюю копейку, нанявшись отвезти седока до назначенного места. Зайдя в трактир, он без труда нашёл извозчика.

Сани были лёгкие, и гнедая кобыла резво тащила их по дороге. За городом снег был бел и ничто не предвещало скорой весны. Ветерок гулял по полю, резкий и пронзительный, обжигавший лицо. Солнце было скрыто за облаками и совсем не согревало землю.

Возница, не старый мужик, с отдающей в рыжиту бородой, весело покрикивал на лошадь, иногда оборачиваясь к Изоту, видимо, желая что-то спросить, но не решаясь.

Изот сам завязал разговор.

— Здешний? — спросил он возницу.

— Знамо дело, — ответил тот.

— Дорогу до Спас-на-Броду хорошо знаешь. Не проедем мимо?

— Ещё б не знать. Чай, езживаем мимо каждый день.

— И барина Олантьева знаешь?

— Знать не знаю, но слыхивал. — Возница подозрительно посмотрел на Изота.

— А что ты о нём слыхивал?

Мужик пожал плечами, стегнул легонько лошадь кнутом и не торопясь ответил:

— Разное говорят… Недобрая слава идёт о барине…

— Ну что он мот и картежник, я знаю, — ответил Изот. — Пьяница, пропил отцовское наследство. А ещё что?

— Я тебя не знаю, мил человек. Может, ты мое слово против меня обернёшь?

Изот рассмеялся:

— Не сомневайся. Мне барин не свояк и не брат. Может, он мне ворог лютый…

— А не врёшь? — возница сразу обмяк и видом стал не такой насупленный, как раньше.

— Не вру. Так скажи о барине.

— Да промеж мужиков раньше разговор шёл, что знается барин с лихими людьми. Сейчас-то не знаю, он стар стал да болесть приключилась какая-то, а раньше точно знался.

— Да мало ли чего наболтают.

— Не-е… Из нашей деревни Акиндин, так тот в подручных был у него. На каторгу пошёл, а вот барин, говорят, откупился.

— За что же на каторгу?

— Разбоем промышлял. Их здесь орудовала целая шайка. Купцов-то езживало да прочего торгового люда множество, с товаром и с деньгами, а дорога лесная, дикая, так встречали, грабили, деньги отбирали, иных смерти предавали… А старший у них был этот самый барин. Ночью разбойничают, а днём всяк своим делом занимается. Разве сразу догадаешься, кто лихой человек.

Возница замолчал, повернувшись спиной к Изоту.

Изот размышлял. Зачем он едет? Тот ли это Отроков? Возомнил Изот, что это один и тот же человек и тешит своё сердце встречей. А допустят ли до барина? Прошлого не вернуть, людей не воскресить! Посмотреть ему в глаза, сказать правду, что знают о его деяниях, ещё жив человек, который станет ему укором, если такому извергу укор не плёвое дело? Неведомая сила увлекла его в поездку и уже не было желания остановиться.

Дорога была наезжена. По бокам, где скапливалась грязь и сенная труха, весеннее солнце в прошедшие тёплые дни, когда припекало, оставило оплавленные в льдышки пластины снега, которые возвышались причудливыми глыбами.

— Далеко ещё до села? — спросил возницу Изот.

— А недалече. Вон за тем перелеском поворот — и твоё село. Скоро церковь покажется.

Действительно за поворотом появилась колокольня церкви, словно всплыла на горизонте из снежного безмолвия, потом показались крытые соломой избы, придавленные осевшим снегом, высокие деревья с голыми ветвями, позади — сараи, амбары, бани. Правее, в окружении старых деревьев виднелось приземистое здание господского дома с двумя флигелями. Окружавшая его ограда обветшала и покосилась, ровно стояли лишь кирпичные столбы, оканчивющиеся четырехгранным шеломком с белыми шарами наверху. Ворота тоже покосились. Как их распахнули когда-то, так они и остались стоять, с вросшими в землю концами углов.

Вид дома поразил Изота. Был он мрачный, тёмный, с узкими окнами-бойницами, с низким широким крыльцом, крыша которого опиралась на резные балясины с облупившейся краской. К его каменным ступеням раньше, видно, подъезжали кареты, и господа важно сходили с обитых бархатом повозок, чтобы прошествовать в парадные двери. Теперь ступени были выщерблены, а дорога к дому, по которой езживали конные повозки и сани, была не расчищена.

— Куда ехать? — спросил возница.

— К дому, к барину, — ответил Изот.

— К барину, так к барину, — произнёс мужик, опять подозрительно оглядывая Изота и понукая лошадь: — Резвее, гнедая!

Подъехав к воротам, мужик перекрестился.

— Что крестишься? Неужто так страшен барин?

— Не знаю, но лучше с ним дела не иметь.

«Что правда, то правда», — подумал Изот и вздохнул: что он скажет поручику, с чего начнет разговор?

Спрыгнув с саней, Изот вошёл в ступеньки и подёргал за шнур, висевший сбоку двустворчатых дверей. Внутри дома отозвался тонко дребезжащий колокольчик.

Долго не открывали. Изот подёргал ещё раз за шнур. Наконец створка двери скрипнула и приоткрылась совсем немного. Показалось длинное лицо привратника с седыми бакенбардами, какие носили во времена императора Николая Павловича. Такой же скрипучий, как дверь, голос спросил:

— Чего-с надо? — и человек пытливо оглядел высокую фигуру Изота.

— Барин дома?

— Изволите барина видеть?

— Да.

— Он не принимает.

— Так никого и не принимает?

— Никого. Болеет барин-то.

— Доложи, что человек из скита пришёл. Он знает.

— Из какого скита?

— Доложи. Он знает. Из того, что был за болотами да сгорел в одну ночь.

Привратник прикрыл дверь, не пуская посетителя в дом, и долгое время отсутствовал. Когда вернулся, приоткрыл дверь совсем немного, оставив узкую щёлочку.

— Барин не изволит принимать. Сказал, что не знает никого из скита и скита не знает. И недосуг ему и болен он. Так что езжайте с Богом обратно.

Изот хотел ещё задать вопрос, но дверь захлопнулась, щёлкнул засов.

«Вот те раз», — подумал Изот и стал кулаком стучать в рассохшиеся филёнки.

— Я тебе русским языком сказал, что барин не изволит никого принимать, — прозвучал из-за двери голос слуги. — Проваливай подобру поздорову. Будешь стучать — слуги взашей выгонят.

Изот подумал, что лучше ему уйти. Одноглазый говорил, что у барина сорвиголовы в услужении, намнут ему шею не за понюшку табаку.

Он сошёл с крыльца и оглянулся. В итальянском окне шевельнулась занавеска. Через стекло на Изота глянуло старческое, изборождённое морщинами лицо. Ключник обомлел. Он узнал того барина, что был в скиту, постаревшего, утратившего былую свежесть. Такой же взгляд, тяжелый и мрачный, смотрел на ключника. Это происходило одно мгновение, но и его было достаточно, чтобы всё встало на свои места. Отроков и Олантьев были одним и тем же человеком.

Обратную дорогу Изот ехал молча. Возница ни о чём его не расспрашивал, только спросил:

— Чего не принял барин-то?

— Он хворает.

Семнадцать лет Изоту потребовалось, чтобы найти и увидеть главного зачинщика поджога скита и гибели людей. Вот он его увидел, доживающего остатки своих лет. И что же дальше?

Сумбурные мысли мутили душу Изота.

Глава десятая В скит

Маркел не расспрашивал Изота, где тот пропадал целый день. Нужно будет, сам скажет. Да и времени для расспросов не было. Выручку от продажи муки он получил преотличнейшую, никогда ему так не везло, и в этом заслуга была Изота, так что пытать его, куда он отлучался, было верхом бесстыдства, притом в то время, когда сам лежал у родственников с больной головой да ещё ругался, что долго нет посланного за водкой мальчика. К тому же и настроение у него с утра было приподнятое. Вчера, обрадованный донельзя и донельзя счастливый, что всё так хорошо обернулось с продажей, он, прошлявшись полдня по лавкам, купил обновы и себе, и жене, и сыну, не забыл и про Изота. Приобрёл ремённую упряжь для лошадей, несколько необходимых для дома вещей, в том числе новый топор и две косы, соли, сахару, и был радостен и навеселе. У родственника просидел целый вечер за чаем и водкой, выспался хорошо, до одури, и когда солнце стояло уже высоко, попрощавшись с хозяевами, одаренными подарками, с Изотом тронулся в путь, надеясь налегке к сумеркам добраться до дому.

День был ясный и не морозный. Слежавшийся снег в лесу и на полях, по-зимнему белый и искристый, слепил глаза. Голубое небо открывало такие дали, что казалось, дорога была беспредельной. Кора на берёзах, подступавших к дороге, была тоже ослепительно белой.

Изот ехал за Маркелом, окунувшись в свои нерадостные думы. Происшедшие в эти дни события задели его сердце, разворошили былое. Он, встретив Одноглазого, как бы снова побывал в том мире, который покинул более семнадцати лет назад, и прошлое вернулось к нему горькими воспоминаниями, — он узнал, что главный виновник погибели скитников и ныне здравствует.

За прошедшие годы, отбыв свой незаслуженный срок и побывав во многих местах, особливо тех, которые были густо заселены староверами, искал общину, которой мог бы передать богатство их скита, нетленным грузом покоившимся глубоко под землей, но не нашёл такой. Общины разлагались под воздействием стремительно меняющейся жизни, в основу которой была положена не вера, а чистоган, дух стяжательства и накопления, сеящий вражду, ненависть и кровь. Что делать с погребённым в земле богатством? Кому его передать? Или оставить на веки вечные среди темноты и сырости, как свидетельство ушедшей поры и людей, обитавших в те времена, живших скудно, но не растративших богатства ради сиюминутного удовольствия. А может, поручик за эти прошедшие лета уже обыскал скит, выкопал сокровища, а Изот теплеет сердцем, думая, что сундук на месте и дожидается своего часа, когда будет передан в нужные руки для процветания староверских общин.

Лошадка резво бежала по накатанной дороге, голубело бескрайнее небо, а Изот зябко поёживался в тёплом полушубке и казался себе путником, застигнутым бураном в незнакомом месте и незнающим, в какую сторону пойти, чтобы выйти на проезжую дорогу.

По приезде на мельницу, занявшись обычным для работника делом, он мало помалу забыл о барине и об Одноглазом, а может, и не забыл, а сам изгнал грустные думы, полагая, что надо жить, как живётся. Однако нет нет, но тоска по скиту проникала в сердце, и тогда он становился замкнутым и неразговорчивым.

С того времени, когда Изот вернулся из скита с золотым потиром и передал его, как вполне обыкновенную вещь, в подарок хозяевам, Антип потерял покой. Если золотая чаша не дорога нищему работнику, не имеющему ни кола, ни двора, сколько же тогда золота в сгоревшем скиту? И не зря сожгли скит — знали про богатства, утаённые в нём. Все сгорели, а Изот укрыл сокровища и теперь бережёт их, как царь Кощей.

Антип всё больше и больше приходил к мысли, что ему надо предложить Изоту сходить в скит, а самому набиться в попутчики. Может, Изот его и возьмёт. Тогда он своими глазами всё увидит, а может, и узнает. И Антип стал расспрашивать ключника про скит, показывая этим, что ему хотелось бы там побывать.

Возможно, Изот и не поддался бы на уговоры Антипа, но неопределённость — выкопал барин сундук или не нашёл его — постоянно жгла сердце, и он решил сходить посмотреть, что сталось с сундуком. Стал искать подходящий момент, чтобы испросить позволения хозяина на отлучку, хотя понимал, что в разгар лета, когда забот полон рот, тот с неохотой отпустит его, а может, и не отпустит, но Маркел сам почему-то как-то спросил ключника:

— Что невесёлый, Изот? Аль опять потянуло на пепелище?

— Что-то тоска взяла, — ответил Изот.

— Ну ежели невмоготу, сходил бы.

— А отпустишь?

— Сенокос начнём не раньше Петрова дня, отпущу тебя дён на пять. Что с тобой поделаешь.

— Вот спасибо, хозяин! А я кресты хотел на могилки поставить.

— Дело доброе, — ответил Маркел. — Сродственников завсегда надо почитать. А дойдёшь? Ведь лето — хлябь на болотах да мох-трясун…

— Как не дойти. Дойду! Чай, не всё заросло-то…

— Зимой тож подморозило, а ты в яму угодил.

— Теперь осторожным буду.

Маркел оказался таким сговорчивым потому, что Антип, бывая с ним рядом, чтобы не услышали Изот и мать, горячим шёпотом всегда твердил отцу, что надо бы сходить с Изотом в скит. Если тот принёс золотую чашу, то там должно быть имеется ещё невиданное число таких вещей. Антип бы обо всём разузнал.

Маркел сначала отмахивался от сына, а потом подумал, что Антип прав: наверняка в скиту у Изота ещё что-нибудь припрятано. Ему судя по всему, богатство не нужно, а Маркелу пригодилось бы.

— И я пойду. Возьмёшь? — Невесть откуда появившийся Антип остановился перед Изотом и пытливо заглянул ему в глаза.

Изот ответил не сразу. Он оглядел Антипа, его долговязую фигуру, рыжие до красноты волосы, новую рубаху с пояском, недавно купленную, перевёл взгляд на кряжистого, с выпирающим брюхом, Маркела.

— Отчего не взять, — ответил он. — Только не знаю, как на это тятька с мамкой посмотрят.

— Да по мне пусть идёт, — сказал Маркел, снимая картуз и вытирая влажный лоб. — Не знаю, Прасковья может не отпустить.

— Отпустит, — убеждённо проговорил Антип. — Чего я всё на мельнице да на мельнице. Света белого не вижу.

— Ну уж болота для тебя белый свет, — произнёс, усмехнувшись, Маркел.

— Дорога дальная, через топи да трясины, не лёгкая, — предупредил Изот Антипа. — И опасная к тому ж…

Он опять окинул взглядом Антипа. Парень сильный, руки, что цепы, длинные, жилистые. Норовистый. Разве такого он выкармливал в подземелье, хилого и слабого? Теперь и не признаешь в нём того лесного найдёныша. Глаза… Кого же они ему напоминают?.. Да не только глаза! С каким человеком это сходство? Взгляд, поворот головы, взмах руки — это было настолько мимолётным, что через миг сходство пропадало, и он опять терялся в догадках, кого же напомнил ему Антип. Что-то знакомое было в движениях, в брошенном взгляде…

Антип сплюнул на землю и ответил Изоту на его слова:

— Ты идёшь — можешь, а я что — хуже?

— Ишь, как заговорил, — одобрительно отозвался Маркел о сыне.

Иногда ему нравилось упрямство приёмыша, когда оно на пользу шло, было обращено на дело или выявляло положительные черты характера. Не тюфяком вырастет, в обиду себя не даст.

Мельник спросил Изота, каким путем он хочет идти в скит.

— Напрямки теперь трудно пройти после дождей, — ответил ключник. — Дорогу-то я знаю, но всё равно проплутаешь лишних два-три дня. Если дашь лодку, поплыву по Язовке до Глухого озера, пройду до устья Сутоломи, а дальше протоками и озерками выйду на болота.

Прасковья Антипа ни в какую не отпускала.

— Ишь, чего задумал, — горячилась она. — В скит он пойдёт! Чего ты там не видел? И скита-то давно нет, а он пойдёт! Не пущу!

Но к вечеру сдалась на уговоры сына и молчаливое согласие мужа и стала готовить путникам припасы на дорогу.

Летом Антип спал во дворе на сеновале. Сено оставалось с зимы, после Петрова дня прибавляли нового, свежего, пахучего и мягкого, и одно блаженство было спать на нём вплоть до наступления заморозков. Перед завтрашним путешествием Антип долго не мог заснуть. На сене было колко, никак не могли угомониться под стропилами ласточки в гнезде. Антип ворочался, предвкушая поездку, сулящую немало интересного. Мысли о скитском золоте бередили душу. Не зря, видно, Изот, проскитавшись почти двадцать лет, вернулся в эти края. Неспроста это. Антип пойдёт с ним. Он будет следить за Изотом и узнает, что ищет их работник за болотами.

Придя к такому заключению, проворочавшись на сене чуть ли не до рассвета, Антип заснул.

Утром сквозь сон он услышал разговор отца с матерью, вышедших из сеней на площадку перед спуском во двор.

— Пусть спит, — говорила шёпотом мать. — Изот по своим делам идёт, а Антипу зачем? Дорога опасная по болотам, пусть лучше остаётся дома.

— Мне-то что, — отозвался Маркел. — Не будить — так не будить. Только что я Изоту скажу…

— А я и не сплю, — враз открыл глаза Антип, вспомнив, зачем он собрался с Изотом в скит.

Он быстро вскочил на ноги и побежал на плотину умываться.

Когда Антип, перекинув котомку, наполненную провиантом и необходимыми в дороге вещами, с ружьём за спиной вышел на улицу, солнце поднималось над лесом. Ночью выпала обильная роса, пригнув траву к земле. Вода, собравшаяся в листьях копытеня, искристо поблескивала в утренних лучах.

Изот вчера полдня провозился с лёгкой плоскодонной лодкой, подмазывая смолой рассохшиеся швы, и теперь она была готова к дальнему путешествию.

— Утопитесь на такой утлой посудине, — запричитала Прасковья, вышедшая из дома проводить отъезжающих.

— Ну что ты, мать, каркаешь перед отъездом, — недовольно сказал Маркел и неодобрительно взглянул на жену. — Накликаешь беду пустыми словами.

— И то правда, — согласилась Прасковья с доводами мужа и замолчала.

— Лодка надёжная. Осадка малая, — сказал Изот, сталкивая её на воду. — На мелководье только такая и нужна.

Прасковья обняла сына, концом платка вытерла повлажневшие глаза.

— Ну что ты нюнишься, мать, — сказал Маркел. — Слезу пускаешь, будто Антип некрутом у тебя на двадцать пять лет уходит. Через неделю вернётся — покос начнём.

— И зачем идт, зачем? — сокрушалась Прасковья, уже не плача, но вздыхая.

Наблюдая за происходящим, Изот отметил, как горячо привязана мать к своему приёмному сыну. Однако всегда у юбки Антипа держать — проку от этого большого не будет. Мужику надо мир посмотреть, себя показать, испытать лишения, невзгоды в молодом возрасте, тогда легче их будет преодолевать в старости. А таких невзгод по жизни нахлебаешься несчётное число раз.

— Не передумал? — спросил он Антипа и взглянул на Прасковью. — Видишь, как матушка убивается. Может, не резон тебе идти. В другой раз сходишь. Не за куском хлеба идёшь.

Но эти слова только подлили масла в огонь и укрепили желание Антипа идти в скит.

— Я пойду в скит, — ответил Антип и подумал: «Что ты меня отговариваешь? Знаю, зачем идёшь, свидетели тебе не нужны, но я пойду, посмотрим, как ты будешь выкручиваться», а вслух добавил: — Раз собрался, надо идти.

— Воля твоя, — согласился Изот и не стал, к удивлению Антипа, больше уговаривать его.

— Счастливого пути, — помахал мельник путешественникам.

— Прощайте, — вскинул руку Изот, садясь в лодку. — Скоро увидимся, не на сто лет расстаемся.

— Изот, ты уж последи за Антипом, чтоб не случилось что, — проговорила Прасковья, прижав руку к сердцу.

— Ничего с ним не случиться, — ответил Изот. — Не сомевайся.

Мельник с женой глядели им вслед до тех пор, пока лодка не скрылась за изгибом реки.

Антип сидел на носу, а Изот, вооружённый длинным шестом, отталкиваясь от дна, направлял лодку в нужном направлении. Река сама несла путников по течению.

Текла она в низких берегах, прорезая заливные луга. Вдали чёрной стеной обозначался лес. Равнинная местность, свободная от деревьев, скоро сменилась другой. Луга суживались, перемежаясь островками болотин, кустарником, потом исчезали вовсе, а на смену им пришел молодой подлесок, затем кондовые дебри. Язовка здесь была глубока, шест Изота не доставал дна. Иногда река неожиданно мелела, и ее заводи заполняла осока. Над ней, шелестя жёсткими крыльями, то зависая, то стремительно уносясь в сторону, летали разноцветные стрекозы и ручейники.

Антип молчал, уйдя в созерцание плывущих за бортом берегов. Молчал и Изот, подталкивая изредка лодку, вдыхая полной грудью речной воздух с запахом тины, трухлявых деревьев, осоки — особый воздух, свойственной только лесной реке. Язовка то суживалась до двух-трех саженей, и становилась глубокой, то разливалась и трудно было догадаться, смотря вдаль, где кончается река и начинается небо.

Вошли в русло с высокими берегами. Повеяло прохладой и особой непроветриваемой сыростью. Деревья нависали над стремниной, а кустарники и вовсе купали ветви в воде. Солнца не было видать, настолько был высок и густ прибрежный лес.

— Быстро доберёмся до озера, — нарушил молчание Изот, направляя лодку на середину реки. — Течение сильное.

— А далеко до Сутоломи?

— Верст пятнадцать будет. Язовка в озеро впадает и Сутоломь тоже. Так что нам вёрст десять осталось до озера, а там версты четыре до Сутоломи.

— Я здесь никогда не бывал, — сказал Антип, пригибаясь, чтобы ветка не хлестнула по лицу.

— Незачем было, вот и не бывал, — ответил Изот.

— А отчего ты по реке пошёл, а не через лес, напрямик, как зимой?

— Сейчас напрямки не пройдёшь, только ноги набьёшь да и загинуть можно. С той стороны подхода к скиту нету — смертельная топь. А здесь с обходом гиблых мест, чуть дальше, но зато наверняка.

— А почему в такой глухомани скит поставили?

— Эва, спрашиваешь! Когда это было? Почитай, лет триста назад. Гонения на веру старую были, вот и приходилось укрываться в лесах, за болотами, за дебрями, чтоб, значит, выжить и веру отцов сохранить.

Удовлетворившись ответами, Антип не стал больше расспрашивать Изота, удобнее усевшись на носу лодки, лениво наблюдая, как за бортом проносятся берега Язовки.

К полудню достигли озера. Лодка ворвалась в него стремительно, выброшенная течением реки, и заколыхалась на прозрачной воде, будто отдыхая. Антип привстал с банки и поводя широко открытыми от изумления глазами, оглядывал окрестности. Изот тоже, отложив шест, созерцал удивительный характер озера.

Озеро под названием Глухое было вёрст семи в длину и пяти или шести в ширину, почти круглое. С восточной стороны берег был скалистый, с валунами и пещерами. На нём не росло ни единой травинки, казалось, что огромный взрыв выбросил из-под земли породу и нагромоздил один утёс на другой. Чистая вода плескалась в эти скалы. Чуть дальше, севернее, берег резко понижался, переходя в заболоченную равнину, по которой текла Сутоломь. Противоположный берег порос лесом, оставив около кромки воды удивительный кусок природы — сосновую рощу. Сосны были небольшими, корявыми, с раскидистыми плоскими вершинами, будто и не сосны, а диковинные тропические деревья. Вода озера серебристо светилась под солнцем. Ветра не было.

Антип поежился, будто его пробрал холод.

— Красиво кругом, но оторопь берёт, — сказал он, оглядывая озеро. — Не правда ли?

— Правда твоя, — ответил Изот. — Холодом от этих камней повеяло. А какая вода студённая. Потрогай!

Антип опустил руку за борт.

— Холоднющая!

— Рыбы в озере мало, — сказал Изот. — Можно сказать, совсем нет. И птица селиться рядом боится… Кто здесь бывал, говаривали, что по ночам чудища здесь мерещатся…

Он задумался, беря весло и направляя лодку в нужную сторону. Держась правого берега озера, проплыли версты три или четыре. Здесь оно было мелким, торфянистым и заболоченным, шест глубоко уходил в илистое дно. Вскоре добрались до места, где в озеро впадала Сутоломь, небольшая речушка, берущая начало в болотах и протекающая почти на всем протяжении по низкой топкой местности.

После небольшого отдыха на берегу, отправились дальше вверх по течению Сутоломи. Плыть стало тяжелее, приходилось всё время работать шестом. Антип вырубил себе длинную слегу и стал помогать Изоту.

Скоро река обмелела, берега неожиданно исчезли, как бы растаяли, вместо них, слева и справа, спереди, виднелись небольшие островки твёрдой земли, покрытые травой, невысоким кустарником, с там и сям видневшимися корявыми осинами и берёзами, перемежающимися мелкими ёлками с редкими бледно-зелёными ветками. Но и они исчезли, уступив место пружинящей почве, сплошь заросшей брусникой и клюквой. Иногда посередине этих сонных полянок открывались свободные от растительности окна с чёрной водой, казавшиеся бездонными. Вода была тёплая. На мелководье в изобилии рос рогоз. Его бархатистые щёточки начали чернеть и тёмными точками виднелись вдали на фоне голубого неба. Это пустынное на первый взгляд пространство тянулось вдаль насколько хватало глаз.

— Далеко ещё? — спросил Антип, уставший работать шестом да и порядком надоело однообразное пространство, простиравшееся со всех сторон, куда ни посмотришь. Конец шеста увязал в илистом дне и надо было прилагать большие усилия, чтобы вытащить его.

— К вечеру, даст Бог, доберёмся до суши, — ответил Изот. — Там переночуем, а утром часа через два пути будем на месте.

Стало больше попадаться журавлиных домиков — куч травы на кочках. То и дело вспархивали птицы, обеспокоенные непрошенными пришельцами, и большие и мелкие, некоторых Антип видел впервые.

— Тоскливое место, — пробормотал он. — Тишина, как перед грозой.

— Это тебе так кажется с непривычки. Жизнь здесь идёт полным ходом, размеренная и не суетная. Смотри, сколько мотыльков, стрекоз! Вон в заводи утки плещутся…

— Может, подстрелить какую? — спросил Антип. — Зря что ли ружьё взял…

— Ещё будет время, постреляешь, — ответил Изот.

Антип не стал настаивать на своем предложении и принялся ретивей помогать Изоту шестом.

Сердце Изота наполнялось радостью при приближении к родному месту. Хоть на пепелище он придёт, но своё, которое рождает всегда много дум, где каждое деревце знакомо, каждая сажень земли, где даже воздух кажется не таким, как в других местах.

День клонился к вечеру. Изот направлял лодку, ориентируясь по солнцу. Облик болот стал меняться. Опять появились островки суши, выступающие из воды, поросшие не то деревьями, не то кустарниками, настолько они были корявы и приземисты, дно стало не таким вязким и зыбким. Изот выбирал протоки одному ему известным чутьём.

— Скоро будем на тверди, — проговорил он. — Переночуем на сухой земле.

— Изот, — спросил Антип, — а зачем ты идёшь в скит, который давно сгорел? На его месте, наверное, уже ничего нет, кроме деревьев?

— А зачем ты увязался за мной?

— Из интересу.

— И у меня свой интерес есть.

— Ты ж зимой ходил.

— Тогда тоска меня взяла, сил не было терпеть. Быть рядом и не сходить… А потом лето — не зима. Тогда всё снегом было заметено, а теперь благодать…

— Значит, опять у тебя тоска?

Изот взглянул на парня, немного помолчал, а потом ответил:

— Могилки посмотрю, кресты водружу. Близким поклонюсь…

«Ясно, зачем идёшь», — подумал про себя Антип и больше не стал расспрашивать спутника, уяснив для себя, что его мысли о золоте в ските были не напрасны.

Через час впереди затемнела высокая гряда. Это была суша, притом большой участок, сплошь покрытый смешанным лесом.

— Ну вот, мы почти дома, — произнёс Изот и налёг на шест.

Его примеру последовал Антип, которому хотелось быстрее пристать к суше. Лодка почти помчалась к зелёному берегу.

Изот нашёл хорошее место для причаливания. Небольшая отмель полукругом врезалась в водяную кромку, слева и справа её окаймляли большие вековые деревья, кое-где подмытые водой, но упорно цепляющимися корнями за землю.

Они втащили лодку на берег, чтобы её не смыло, паче чаяния, водой, забрали свои пожитки, провиант, Антип ружьё, Изот топор, и вошли в заросли тёмного прохладного леса. Впереди, как проводник, шёл Изот, петляя от дерева к дереву, от куста к кусту, выбирая удобный путь. Встречалось много упавших деревьев: одни повалились от старости, другие от ветра. Их корни, ещё не оголившиеся, но начавшие засыхать, были похожи на гигантских змей, сплетённых в замысловатый узел.

Солнце клонилось к закату. Его лучи просвечивали листву, играя бледными неживыми бликами на стволах деревьев. Вокруг путников вились мошкара и комары. Наконец лес расступился, и путники ступили на топкую низину. Под ногами хлюпала вода, землю сплошным ковром покрывал мох.

— Здесь мы мох дёргали, — пояснил Изот спутнику. — Избушка здесь у нас была — в ней непогоду пережидали.

— Что-то не видно ее.

— Сгорела она.

— И избушка сгорела?

Изот не ответил, стараясь не будить воспоминания и молча продолжал путь.

Вышли на поляну. Здесь когда-то стояла сторожка. Поляна почти не изменилась, только заросла высокой и густой травой, да молодой подлесок, подкравшись к центру, сузил её. На месте, где была избушка, росла сочная крапива, желтели цветки чистотела, а в центре, как ладонями прикрывали этот пятачок широкие листья лопуха.

Изот посмотрел на бурьян и торопливо сказал Антипу:

— Поторопимся, скоро темнеть начнёт.

Место для ночлега нашли невдалеке. Устроились под елью со смолистыми натёками на стволе. Антип принёс валежника, нарубил сушняка в изобилии торчавшего там и сям, и развёл огонь.

Он настолько устал, работая шестом, что ужинал нехотя, хотелось скорее лечь на траву и поспать. Он разостлал на земле старый кафтан, под голову положил котомку, рядом ружьё и блаженно растянулся.

Изот подкинул дров в костёр и тоже стал готовиться к ночлегу.

Глава одиннадцатая Потерянное кайло

Утром Антип проснулся от прикосновения чего-то холодного к щеке. Он приподнялся и протёр глаза. Это капля упала с ветки дерева. Солнце ещё не встало, и сырость пронизывала всё вокруг. Волглым был и кафтан, на котором спал Антип, и мешок в головах. Слабо дымил прогоревший костёр. Изота нигде не было видно.

«Куда это он ушёл?» — подумал Антип, и мысль, что работник специально оставил его одного, а сам ищет сокровища, закралась в душу. Но тут раздался треск сухих раздвигаемых кустов и появился Изот, неся в котелке воду.

— Здесь родничок рядом. Ходил по воду, — сказал он Антипу и поставил котелок на землю. — Поедим — и в путь. Ты принеси дровишек, а я роготульки вырублю котелок повесить.

Солнце не поднялось над лесом, а они были уже в пути. Суша кончилась внезапно, будто её обрубили топором и опять начались болота.

— Будь осторожен, — предупредил спутника Изот, когда они ступили на мох-зыбун. — Проверяй палкой вокруг себя. И ступай в мои следы, так вернее будет.

Антип боялся этого болота. Страшное место, тоскливое. Ночью какая-то птица кричала. Таких голосов на мельнице он отродясь не слышал, аж мурашки по телу забегали… Почва уходит из-под ног, продавливается, плывёт. Может, он зря увязался за Изотом. Сидел бы дома с тятькой да маманькой… Мерещится ему золото скитское. В болоте они жили. Какое у них богатство!

Изот сначала шёл уверенно, видно было, что путь ему знаком. Но потом остановился, озабоченный.

— Не узнаю, — пробормотал он, ощупывая палкой вокруг себя. — Не узнаю. Стой на месте, — предупредил он Антипа.

— Чего не узнаёшь? — спросил Антип, останавливаясь, как и приказал Изот.

— Места не узнаю. Заросло всё…

— Заблудились? — проговорил Антип, и в груди у него похолодело.

Ключник вглядывался вдаль, озирался по сторонам, потом уверенно свернул вправо.

— Ступай за мной!

Антип осторожно пробирался за Изотом, ступая в его следы, хорошо заметные на мокром мху. На одной из кочек поскользнулся, она ушла из-под ног, и он оказался по пояс в воде. Почувствовал как что-то холодное тянет его вниз. Он забарахтался и истошно закричал:

— Изо-о-от!

Изот обернулся, увидел беспомощного Антипа по грудь в вязкой жиже, облепленного травой и водорослями, с перекошенным от страха лицом, пытающегося выбраться из трясины.

— Не барахтайся, — крикнул Изот Антипу, возвращаясь и подавая шест. — Цепляйся за палку и держись крепче. Сейчас вытяну.

Когда Антип выбрался на сухое место, на нём лица не было от пережитого.

— Говорил тебе, — наставительно изрёк Изот, — иди за мной след в след. И не смотри по сторонам, смотри под ноги. А теперь переобувайся. Вот возьми сухие портянки… — С этими словами он достал из своего мешка пару портянок. — Через полчаса будем в скиту — там обсохнешь у костра.

Мокрый Антип без слов последовал за Изотом. Его уже не радовало путешествие, а угнетало. Скоро под ногами стала ощущаться твёрдая земля, появились заросли брусники, небольшие деревца, и они вышли к небольшому ручейку с прозрачной водой, струившейся по широкому оврагу.

Антип натёр ногу и стал прихрамывать, но виду, что ему трудно идти, не подавал. Изот вывел его к роднику в сплошных зарослях крапивы, кипрея и поручейника.

— Испей водицы и пойдём дальше, — сказал он спутнику.

— Может, отдохнём? — спросил Антип, утолив жажду.

— С версту осталось идти, — ответил Изот, глядя на унывшего Антипа.

— Тогда пойдём, доковыляю.

Опираясь на палку, он побрёл за Изотом.

А Изот вспомнил разбойников, которых здесь встретил. Вон с того бугра, уцепившись за ветки бузины, слушал их разговор, видел их тёмные фигуры… Как давно это было, словно в нехорошем сне.

Вышли из оврага и поднялись на холм. Дорога, протоптанная скитниками к источнику, заросла, но можно было догадаться, что когда-то по ней ходили люди. Антип разулся и пошёл по траве босиком, повесив сапоги на палку, которую положил на плечо.

Узкий проход между деревьев, сомкнувших свои вершины, вывел их на большое открытое пространство, окаймлённое со всех сторон густым лесом. В центре там и сям возвышался дремучий бурьян, дальше виднелись ровные участки с густой травой, росшей на месте былых пашен, лугов и выгонов. Лишь опытный глаз, глядя на островки сорной растительности, мог определить, что здесь когда-то кипела жизнь.

— Ну вот, пришли, — останавливаясь, сказал Изот, кладя котомку на землю. — Пришли наконец.

Он опустился на колени и трижды перекрестился, прижимаясь лбом к земле. Поднявшись, сказал Антипу:

— Выбери место для ночлега вон на том бугорке, там посуше, а я схожу огляжусь.

Антип взял пожитки и пошёл на указанный бугорок, а Изот отправился вглубь поляны. По растущим старым деревьям, уцелевшим при пожаре, он определил приблизительно, где находилось подземелье. Нашёл это место. Накат из бревён сгнил, в некоторых местах пониз, и он острегался наступать на него, боясь провалиться. Раздвигая траву, спустился к входу в подземелье. Дверь ушла на аршин в землю вместе с порожком, почва осыпалась, оползла, завалив доски сбоку. Трудно было понять несведующему человеку, что здесь когда-то был вход в пристанище, давшего приют трём обездоленным людям. Доски, оставшиеся незасыпанными, почернели, пропитались влагой, тронулись гнилью и заросли серо-голубым лишайником.

Обойдя своё прошлое жилище со всех сторон, Изот отправился к часовне, которая стояла на краю скитского погоста. Деревья вокруг неё ещё больше выросли, поднялись молодые ёлки, красуясь на солнце смолистыми лилово-зелёными шишками. Верх часовни был сметён ветром, пол провалился и был засыпан перепревшими листьями и хвоей. Около нижних венцов росла высокая трава, цеплявшаяся за одежду.

Посидев несколько минут на замшелом обломке дерева, Изот отправился на кладбище. Оно изменилось меньше, только трава стала гуще и выше. Кое-где торчали редкие стебельки молодой рябины, обвитые вьюнком с нежными бело-розовыми цветками. На некоторых могилах сохранились деревянные кресты. Тёмные от дождя и ветра, покосившиеся, они высовывали свои навершия из травы.

Могилу Кирилла он нашёл сразу, также без затруднений отыскал и ту, в которой похоронил найденные останки обгоревших скитников. Дольше пришлось искать бугорок, под которым покоились родители.

Ему показалось, что после его ухода семнадцать лет назад, никто эти места не посещал, а если и посещал, то не оставил ни единого следа. Если поручик ещё раз и собрал своих людей, чтобы вырыть сундук, вероятнее всего они сюда не дошли. А если и дошли, то вернулись ни с чем: не было заметно, чтобы здесь копали землю. Сундук мурманский упрятан глубоко, притом не там, где его ищет барин.

С такими мыслями Изот вернулся к Антипу. Тот готовился разводить костёр — натаскал валежника, дров, надрал бересты для растопки. Когда пришёл Изот, вбивал колышки с роготульками, чтобы повесить котелок.

— Надо похлебку сварить, — сказал он Изоту.

— Добро, — согласился ключник. — Будешь за кашевара. Воду принесёшь из родника — знаешь, где он. Соль, крупа, картошка — в мешке, а я, чтобы не терять время, займусь крестами.

«Крестами, — подумал Антип, когда Изот ушёл. — Надо ещё посмотреть, что за кресты ты будешь ставить».

До обеда Изот вытесал несколько толстых досок, сколотил их, поставил на могилу отца с матерью. После обеда продолжил работу. Антип не вызвался ему помочь, а Изот не неволил его делать то, к чему душа не лежала. Это была его забота — ухаживать за могилами похороненных скитников. Они незримыми нитями были связаны с Изотом, и пока он будет жить, эта связь будет существовать. Он позаботится о них сам, не привлекая посторонних людей, хотя бы и Антипа. По существу он чужой человек, воспитанный в другом месте другими людьми.

К вечеру кресты были водружены, и Изот отдыхал, сидя невдалеке от общей могилы. Подошёл Антип. Одежду и сапоги он высушил у костра и теперь выглядел как всегда, самоуверенным и разбитным. Прежнего страха, когда он тонул в болоте, не было и в помине.

— Кто у тебя здесь похоронен? — спросил он Изота, взглянув на новые кресты.

— Вон под тем холмиком, — Изот указал на дальний от себя, — покоятся родители, вот под этим бугорочком — старец Кирилл, а рядом Дуняшка, мать… — Он запнулся, вспомнив, что решил ничего не говорить Антипу про начало его жизни. — Там Дуняшка и ещё несколько скитников, останки которых я нашёл после пожара и похоронил. Отче Кирилл умер у меня на руках…

— Значит, ты один остался?

— Не один. Младенец ещё был.

— Младенец?

— Дуняшкин сын. Она его спасла, а сама погибла, царство ей небесное. — Изот перекрестился.

— А где же младенец. Что с ним сталось?

— Младенец? — Изот кашлянул, отвел взгляд в сторону и быстро ответил: — Он маленький был. Что бы я с ним делал? Отдал его в хорошую семью. — И чтобы прервать этот разговор, поднялся с земли: — Пойдём. К ужину надо готовиться…

Они пошли к стоянке. Антип шеёл сзади Изота, стегая веткой высокую траву. Пройдя несколько шагов, он сказал:

— А я нашёл чего.

— Чего ты нашёл? — спросил Изот не оборачиваясь. Шёл он размашисто, положив топор на плечо.

— Землянку, а в ней вот, — он показал оловянную пряжку от ремня.

Изот остановился, протянул руку.

— Дай-ка взглянуть?

Антип вытащил из-за пазухи металлический предмет и подал Изоту. Тот внимательно рассмотрел пряжку со всех сторон и сказал спутнику:

— Покажи-как место, где её нашёл?

Они миновали стоянку и углубились в лес. Антип раздвинул кусты и, пропустив Изота вперёд, сказал:

— Вот здесь. Видишь, землянка была…

На ровной полянке Изот увидел яму в аршин глубиной. Она обвалилась, заросла крапивой, лютиком, её переплёл мышиный горошек. Когда-то стены были обложены слегами. Они со временем затрухлявили и сгнили.

— И вот ещё, — Антип отошёл к кустам, нагнулся и подал Изоту кайло без ручки.

Ключник повертел его в руках, рассматривая, и проговорил:

— У нас такими не пользовались.

Они разгребли землю и нашли кресало и костяную рукоятку ножа, скорее косаря, наподобие тех, которыми колят в деревянях лучину, кусок то ли бруска, то ли камня.

Антип вопросительно смотрел на Изота, думая что тот чего-нибудь скажет, но Изот стоял в растерянности, глядя на найденные предметы. Он понял, что это означало. Все-таки барин отрядил своих людей на поиски мурманского сундука. Видимо, здесь жили землекопы. Но почему он не видел следов раскопок? Невнимательно смотрел? Это было давно и всё заросло травой?

— Так что это? — допытывался Антип, которому хотелось услышать мнение Изота о находках.

— Пока не знаю, — ответил Изот. — Это не наша землянка. Надо поискать следы на пожарище.

— Какие следы? — не понял Антип.

Изот ничего не ответил, а быстрым шагом пошёл к скиту, держа в руках кайло. Антип последовал за ним. Прежде всего ключник осмотрел территорию, прилегающую к часовне, но следов земляных работ не нашёл. Затем проследовал к месту былых келий. Прикинул в уме, как шли штольни в подземелье и аршин за аршином, раздвигая траву, стал обследовать эти участки. После недолгих поисков нашёл раскоп, старый и наполовину заросший.

— Давай кайло, — обратился он к Антипу.

Тот подал ему инструмент. Изот срубил березку, вытесал черенок, насадил кайло и принялся расчищать раскоп. Антип помогал ему, руками отбрасывая землю подальше от входа, думая, что не зря Изот копает землю — там в глубине зарыты сокровища. Скоро они обнаружили лаз под землю.

— Возьми бересты, — обратился Изот к Антипу, — смолья, накрути это на палки да побольше, чтоб дольше горели и возвращайся сюда, а я вход расширю, чтобы можно было пролезть.

Антип с радостью убежал выполнять поручение, сулившее много неожиданного, на ходу думая, что он наконец добрался до изотовой тайны. Оказывается, под скитом подземелье, и кто-то его раскапывал что-то ища. А что можно искать под землей? От этих мыслей сердце у Антипа радостно прыгало в груди.

Когда он вернулся с палками, обвёрнутыми смолой и берестой, вход был расширен настолько, что в него можно было пролезть, согнувшись.

— Поджигай факел, — распорядился Изот.

Антип высек огонь. Чадящим пламенем вспыхнула береста, затрещала, за ней занялась смола, перемешанная с тонким хворостом, осыпая на землю огненные капли.

Изот взял у Антипа факел и первым пролез в отверстие. За ним последовал Антип.

Пахнуло сыростью и густым мышиным запахом. Потолок штольни подпирали чёрные деревянные крепи. Внизу была мокрая глина, скользкая и вязкая. Пройдя шагов двадцать, они уперлись в тупик. Изот посветил факелом. Справа ещё шёл ход. Изот осторожно вошёл в него, но через мгновенье замер.

— Ты… чего?… — дрожащим голосом спросил Антип.

Ему было не по себе в этом зловеще мрачном месте. Кругом сыро, казалось, что туман завис под потолком. Тени причудливыми змеями ползли по стенам, даже слова отдавались глухо и искажённо.

— Показалось, — ответил Изот на вопрос Антипа. — Вода сочится…

— А чего показалось-то?

— Да чья-то образина страшная… Это и раньше случалось… — Он вздохнул чего-то не договорив и прошептал: — Не приведи Господь…

Пройдя ещё несколько шагов, они очутились в большом квадратном помещении, выложенным валунами.

«Так вот куда они добрались», — подумал Изот.

Отсюда шли несколько ходов. Он выбрал ход к хранительнице. Если грабители пользовались знаками, которые были изображены в грамоте, то они пойдут туда. Он шагнул в эту штольню, освещая путь факелом. Антип не отставал. Изот, как и в прошлый раз, остановился неожиданно. Антип ткнулся ему в спину. Красное пламя освещало впереди груду валунов и раскисшей земли.

— Дальше ходу нету, — сказал Изот. — Земля обвалилась.

— Обвалилась, — разочарованно протянул Антип и заглянул через плечо ключника. Ему так хотелось пройти дальше…

— Держи смольё, будем возвращаться, — сказал Изот, передавая факел Антипу.

— Может, раскопаем дальше? — предложил Антип, считая, что до самого тайного они не дошли.

— К чему это, — ответил Изот. — Там ничего, кроме костей нету…

«Когда произошли обвалы, — размышлял ключник, — или до грабителей, или во время их раскопок, или после?» Этот вопрос его очень донимал. Даже если грабители добрались до хранительницы, мурманского сундука они там не нашли. Не могли найти, потому что там его не было. Изот усмехнулся, представив лица злодеев, оказавшихся перед пустым старым ларём.

Перепачканные землей, они выбрались наружу. В лицо ударил ослепительный солнечный свет. Антип загородил глаза рукой.

— Что это за подземелье такое? — спросил он спутника. — Ты о нём не рассказывал.

Антипу как можно больше хотелось знать о подземелье, о пряжке, о кайле, о землянке, но Изот молчал.

Ужинали тоже молча, хлебая жидкую похлёбку. Солнце закатилось за лес. По небу растекался багрянец вечерней зари. Костёр ярко горел, вздымая вверх языки пламени. Тучами летали комары. Антип отгонял их от лица берёзовой веткой. Изот тяжело прихлопывал насекомых ладонью.

Разговор начал ключник. Поправив дрова в костре, поудобнее устроившись на траве, он сказал:

— Тебе интересно знать, что здесь произошло? Изволь, расскажу. — Изот задумался, собираясь с мыслями, и продолжал: — В давние годы приютили мы в скиту барина полуобмороженного. Ехал он из города, изрядно был навеселе, да и кучер набрался под стать хозяину. Заблудились во хмелю, свернули на нашу дорогу. Зимой мы часто в город езживали, вот дорогу и наторили. А дело было под вечер, а может, и ночь наступила, одним словом, появились волки и погнали лошадь. Кучер, наверное, выпал из саней, его потом мёртвого нашли, а барина подобрали наши, из города ехавшие… Не дали ему от волков загинуть… Привезли, ухаживали за ним, выходили, поставили на ноги. Жил он в келье старца Кирилла. И вот вместо благодарности похитил он у старца грамотку, писанную во времена протопопа Аввакума, может, позднее, не знаю достоверно. Прельстила она его тем, что в ней промежду прочего говорилось, что в ризнице скита хранится сундук мурманский, полный золота, привезённый с соловецких островов. Грамоту эту он с собой увёз. Старец Кирилл, когда хватился, было поздно — унесла барина нелёгкая. Кирилл про пропажу никому не сказывал, таил про себя… А барин не будь дурак решил попытать счастья и отыскать тот сундук. Нанял он разбойников и направил сюда. Да ничего бы они не натворили не будь с ними Иуды — нашего скитника Филиппа Косого. Он научил их, как делу подсобить. Припёрли они двери келий кольями и запалили скит со всех сторон глубокой ночью, а сами проникли в хранительницу за сундуком, а провожатым у них был Филипп…

— И упёрли сундук? — вырвалось у Антипа.

— Как бы не так! Господь не дал им этого совершить.

— Как же?

— В хранительнице они и остались.

— Как остались! Не выбрались наружу?

— Так и не выбрались.

— Почему?

— Больно ты малый пытливый. Отчего да почему. Я творило опустил в хранительнице… Они там и остались.

— Ну-у! И сундук там остался?

— Видать, остался. Я его там не видел. Старец мне о нём рассказывал. Может, был сундук, может нет, кто знает…

— Был, раз в грамоте сказано было, — уверенно проговорил Антип.

— Сколько годов прошло со времен раскола. Может, и нет уже его.

— И ты не знаешь?

— Не знаю. — Изот отвёл глаза. — Верю, что был сундук, а доподлинно ничего не знаю. Да мне он и ни к чему.

— Пошто так?

— Человек должен быть смирён и кроток, а золото поганит душу. От него все напасти: и войны, и кровь. Брат встает на брата, сын на отца… Если и есть сундук, пусть покоится, где оставлен. Не нами дадено, не нами и взято будет.

— А по мне золото — это хорошо. Если бы оно было у меня, я бы не гнулся на мельнице. Я бы в тарантасе ездил, как барин, ел и спал бы вволю, а мне бы ещё и прислуживали. Тёмный ты человек, Изот!

— Бог учит нас трудиться и в поте лица добывать хлеб насущный. И так ведётся исстари…

— Исстари? — переспросил Антип и замолчал, отдавшись своим мыслям.

Костёр прогорел. Изот пошевелил угли палкой. Вверх взметнулись искры и погасли.

— А эта землянка, кайло, что мы нашли, — вновь вернулся к событиям прошедшего дня Антип. — Откуда они?

— Видать, сюда после пожара наведывались люди того барина. Сундук искали.

— Нашли?

— Нет, — с уверенностью ответил Изот. — Не нашли.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Видал, подземелье обвалилось.

— А что сталось с барином?

— С барином? Барин жив. Я это только недавно узнал. Поместье у него в селе Спас-на-Броду.

— Это от нас недалеко. А от Дурово совсем рукой подать.

— Вот-вот. Нелёгкая его тут поселила… Но старый стал, неможется ему. Знать, недолго жить осталось…

— А грамота у него?

— У кого же, как не у него.

— А ты бы взял её.

— Как я её возьму?

— Как он у вас. Силой или хитростью.

— Да она мне ни к чему.

— Так он найдёт сундук тот.

— Теперь не найдёт. Старый он стал. Людишки воровские от него поразбежались. Власти у него не осталось. Бог его накажет.

Антип больше ни о чём не расспрашивал Изота. Он лежал возле костра и смотрел на звёзды, постепенно заволакивающиеся тучами. Наступала темнота, поднимался ветер, свежело. Шелестели листья деревьев, и Антипу казалось, что говорили они ему о таинственном мурманском сундуке.

Глава двенадцатая Смерть Изота

Ключника разбудил сильный шум. Он открыл глаза и сначала не мог понять, что происходит — стояла кромешняя тьма, в которой ни зги не было видать. Налетел порыв ветра, деревья зашумели, раскачиваясь, сгибая сучья. Сверкнула молния.

Изот растолкал Антипа.

— Вставай, гроза идёт!

Антип быстро вскочил, спросонья не понимая, в чём дело, а когда окрестность озарила молния и ударил слабый за дальностью раскат грома, понял, что случилось.

— Надо укрыться от дождя, — сказал Изот, поднимая с земли кафтан, на котором спал, — а то до нитки промокнем.

Они перенесли пожитки под елку, широкие ветви которой, словно крыша, возносились над краем поляны.

— Здесь и переждём, — сказал Изот, устраиваясь у корней дерева. — Чую, промокнем насквозь. Не догадался шалаш сделать на случай непогоды.

А ветер усиливался, налетал тугими порывами, словно скатывался с горы. Верхушки деревьев метались под его напором, издавая сильный шум. Через какое-то время наступила тишина, которую нарушали лишь раскаты приближающегося грома.

— Может, гроза стороной пройдт? — предположил Антип.

— Вряд ли. Ветер в нашу сторону, — ответил Изот. — Достанет нас.

Упали первые редкие крупные капли, будто камешки кто-то бросил в деревья. Через минуту дождь усилился, забарабанил по листьям. Молнии сверкали ближе и ближе, становились ярче, и если раньше вспышки только озаряли небо, то теперь они просвечивали его от зенита до горизонта, скатываясь сверху огненными ручейками. Гром накатывался волнами. Не успевал утихнуть один раскат, как ему на смену шёл другой, более мощный. Свет от молний был такой яркий, что озарял местность насколько хватало глаз. Она в какой-то миг была как на ладони, мертвенно-зелёная, словно безжизненная, а потом наступал кромешний мрак.

Хлынул настоящий ливень. Он иссекал деревья, траву, путников, прижавшихся к стволу ели. От напора ветра стонали деревья, раскачиваясь так сильно, что казалось не выдержат этого натиска и сломаются.

Старая ель не спасала от дождя. Костер был залит. Небо раскалывалось, трещало от грома и молний, раздвигалось, и из образовавшихся прорех во всю поливал дождь.

Молнии прошивали небо с сухим треском и шипением. После одного из таких разрядов вспыхнул высокий дуб, росший в одиночестве невдалеке от поляны. Огонь быстро охватил дерево и оно пылало несколько минут, пока дождь не затушил его. Всё перемешалось: и дождь, и гром, и молнии, всё сплелось в один ревущий вихрь, который с неистовством гнул деревья, наполнял землю водой, и потоки текли, устремляясь в ложбины и впадины. Изот творил молитвы, чтобы скорее прошло это наваждение. То ли от ветра, то ли от старости рухнула осина невдалеке от путников, с шумам рассекая воздух, и разломилась напополам.

Когда дождь прекратился, раскаты грома ослабли, а молнии уже не рвали небо, а холодным заревом освещали его, путники были насквозь мокрыми и чувствовали, что начинают дрогнуть.

Изот вылез из-под ветвей. Тучи ушли, и на востоке засветлело небо — начинался рассвет.

— Надо костёр развести да обсушиться, — пробормотал Изот. — До нитки промокли.

— Сейчас бересты надеру, — ответил Антип и побежал на край поляны, где росли березки.

Костёр долго не разгорался. Мокрый валежник и хворост дымили, трещали. Когда огонь заполыхал, оба путешественника сняли с себя одежду и развесили на кольях.

Из-за грозы выход в обратный путь задержался. Вышли они из скита, когда во всю пекло солнце и день обещал быть погожим. Антип брёл за Изотом в душе недовольный тем, что Изот не показал ему сундук мурманский, и в то же время не угасал огонек удовлетворения, что он теперь знает, что сундук был в подземелье.

Во второй половине дня подошли к тому месту, где оставили лодку. Каково было их удивление, когда увидели, что на посудину упала громадная осина. Буря поработала и здесь.

Изот обрубил ветви, чтобы пробраться к лодке, но быстро возвратился.

— Лодку раздавило, — сказал он. — В щепки.

— Что же теперь делать? — упавшим голосом проговорил Антип. — На чём поплывём обратно?

— Тем путем, каким добирались сюда, теперь не пройдёшь.

— Как же быть?

— Пешком пойдём напрямик.

— Через болота?

— Другой дороги нету. Болота не обойдёшь. Не повезло нам. — Изот вздохнул и перебросил котомку на другое плечо. — Пошли. К темноте надо добраться до сухого места, чтобы переночевать по-людски, а то в болоте будешь по уши в воде да на одной ноге, как цапля стоять.

Антип безрадостно поплёлся за Изотом.

Ключник круто свернул влево и пошёл на запад, минуя деревья, которые редели, мельчали, уступая место хилому кустарнику. Скоро под ногами захлюпала вода, по сторонам, спереди и сзади, светло-зелёный мох застилал землю сплошным ковром.

Впереди себя Антип увидел высокий крест, вытесанный из толстых осиновых бревён, поднимающийся из зарослей волчьего лыка. Его чёрные бока, обомшелые и потрескавшиеся, говорили о том, что он сооружён очень давно. Крест сообщал этому пустынному пространству чувство покинутости, отрешённости от мира и безысходности.

— Кто здесь похоронен? — спросил Антип, переводя дух у подножия креста.

— Ты увидишь ещё не один крест, — ответил Изот, тоже останавливаясь и облизывая пересохшие губы. — Никто под ними не похоронен. Они поставлены, чтобы указывать безопасный путь. Перекладина показывает направление, по которому надо идти, чтобы не увязнуть в трясине. Есть деревянные кресты, есть каменные.

— Каменные?

— Чему удивляешься. Дерево гниет, а камню сроку нет…

— Как же сюда камень завозили? Здесь налегке-то устаешь идти.

— А зимой, милок, зимой. На лошадях. Завозили и ставили, чтобы в любое время дорогу отыскать. Встань и посмотри, куда указывает перекладина?

Антип приложил глаза к перекладине креста.

— Вижу зелёный бугор. А слева и справа от него голое место.

— Вот к бугру и пойдём. Там ещё увидишь крест. Он направлен или на одинокое дерево, или ещё на какой заметный знак или предмет. Веками здесь гатили дорогу…

— И так по всему болоту? — осведомился Антип, заинтересованный рассказом провожатого.

— По всему. Иначе не выберешься. Заплутаешься и погибнешь.

— Вот это здорово придумано, — воскликнул восхищенный сметкой скитников Антип. — Значит не заблудишься?

— Выходит, что так.

Солнце не опустилось за горизонт, а они уже вышли на высокое голое место. Кругом, насколько хватало глаз, расстилалось ровное болото, большую часть которого они прошли. Здесь не хлюпало под ногами и можно было переночевать, не опасаясь, что ложиться придётся в воду. Правда, не было в изобилии дров, но путников это не смутило — того, что росло, было достаточно для костра.

Антип первым делом осведомился, есть ли здесь крест, и когда Изот ответил утвердительно, принялся его искать. Крест зарос кустарником. Был он вытесан из белого известняка и водружён на такие же плиты.

— Здесь и заночуем, — распорядился Изот, — а завтра с рассветом продолжим путь. К вечеру будем дома.

Поев печеной в золе картошки, улеглись спать.

Ночь была звёздная, с болота веяло сыростью. Испарения, пропитанные запахами гниющих растений, окутывали этот невзрачный клочок суши. Сначала доносился рёв выпи, но вскоре всё затихло. Болото окутал туман, в котором растаяли звёзды и потонула окрестность.

Утром первым поднялся Антип. Он продрог, одежда пропиталась влагой. Разведя костёр, стал греться у огня, поглядывая, как над болотом пластался туман. Проснулся и Изот, посмотрел на поднимающееся солнце, скрытое завесой тумана, и улыбнулся:

— День будет погожий…

Позавтракав остатками пищи, налегке пустились в путь. Болота приобрели мрачный характер: голые остовы деревьев с облупившейся корой, трепетавшей на ветру, зияющие окна тёмно-коричневой затхлой воды, открывающиеся там и сям, с виду зёленые луговинки с сочной травой, но очень опасные, только ступишь, понадеявшись на красивый вид, и тебя ждёт погибель — расступится ковер, а под ним трясина непомерной глубины. Приходилось идти осторожно, определяя палкой, где более или менее твёрдый грунт, способный выдержать человека. Иногда попадались кресты, без которых вообще было бы трудно ориентироваться на местности. Антип, где можно было, делал отметины: то ножом кору срежет у дерева, то ветку надломит. За всё время этого трудного пути, иногда по пояс в воде, он ни о чём не спросил спутника. Шёл молча, сосредоточенный и насупившийся, стараясь запоминать дорогу, что на открытых местах было сделать трудно.

Впереди зазеленел лес — значит, близок конец изнурительной дороге. До него казалось рукой подать, но болото не хотело отпускать путников — шли медленно по сплошному мху-зыбуну, плывшему под ногами.

Сочной зеленью манила долгожданная суша, где можно будет отдохнуть и обсушиться, не страшась, что под ногами при неостророжном движеннии разверзнется топь. Антип первым ступил на твердь. Изот отстал и шёл по узкой, словно канат, перемычке, отделявшей с обеих сторон топкую трясину.

Ему осталось пройти несколько шагов до поросшей высокой травой земли, как Антип шестом с роготулькой на конце подтолкнул ключника. Тот от толчка не удержался на ногах и свалился в зловонную жижу. Тягучая, как жидкий вар, трясина объяла его по грудь. Она колыхалась подобно чёрному студню и увлекала в свою пучину скитника. Всё произошло так неожиданно, что Изот сначала не понял, почему он оказался по грудь в болоте. Он старался не делать резких движений, зная, что если будет барахтаться, быстрее уйдёт на дно, если оно здесь было. Он крикнул:

— Антип, подай шест!

С ужасом ключник наблюдал, что Антип не спешил выполнить просьбу. Он стоял на земле и смотрел на тонущего Изота.

— Антип, — повторил скитник, — чего стоишь? Подай шест!

— Говори, в каком месте зарыт сундук? — сведя брови к переносице, отрывисто бросил Антип.

— Ты… это… чего, — пробормотал или удивленный, или обескураженный Изот. — Не дури… Дай шест?

— А я и не дурю. — Бескровные тонкие губы Антипа растянулись в усмешке. — Чего мне дурить. Говори, где сундук закопан?

Только теперь до сознания Изота стало доходить, в какое положение он попал. Он никак не ожидал такого от Антипа.

— Так ты меня умышленно столкнул?

Антип рассмеялся, но не ответил.

— Подай шест, говорю? — настойчивее повторил Изот, ещё полагая, что это какое-то наваждение.

— Как бы не так! Скажи, где золото, и я вытащу тебя…

— Кинь шест!

— Хе, хе. Не на того, дядя, напал. Тебя вытащишь, а ты прибьёшь. В тебе силы ровно у медведя. Говори лучше, где золото. Всё равно никому не достанется. А не скажешь — подыхай! Никто не хватится тебя. Молиться некому будет. А папаньке с маманькой скажу, что ты в болотах загиб… А золото я и сам найду, без тебя… Дорогу я теперь знаю. Все перекопаю, а найду.

— Барин… тот тоже искал… — Изот выплюнул жижу изо рта.

— Так скажешь, где золото?

— За что же я пестовал тебя! Спас от разбойников, от голодной смерти…

— Когда это ты меня спас?

— А тот младенец, про которого я тебе рассказывал… Это был ты…

— Не выдумывай!

— Спроси у матери своей, у отца, которых ты считаешь своими родителями, как семнадцать лет назад они корзину на крыльце нашли, а в ней ребёнка с запиской, как его наречь…

— Ты всё врёшь! — Ни один мускул не дрогнул на лице Антипа. — Хочешь, чтобы я вытащил тебя…

— Подай шест, поганец! — закричал Изот, уже захлебываясь и больше погружаясь в трясину.

— На, дядя! — восторженно-озверело закричал Антип и помахал шестом над головой Изота.

Тот вскинул руку, чтобы поймать конец палки, но не дотянулся, и глубже погрузился в трясину.

— Будь ты проклят, выродок, — прохрипел Изот, выплевывая попавшую в рот болотную муть. — Будь ты…

— Ты ещё проклинать, попрошайка! — Лицо Антипа стало красным, как и его волосы. — Так на тебе!.. Получай! — Он растянул в змеистой улыбке рот и упер роготульку в грудь Изота, погружая его в трясину.

Изот в последний раз увидел лицо Антипа, искажённое злобой, которую он не ожидал от парня, и уже захлебываясь, понял, что он так мучительно искал в его облике, который ему кого-то напоминал. Он увидел в его конвульсивно дёргающемся лице, в фигуре с вздыбленными руками, в линии спины и головы Филиппа Косого. Так вот кого он спас! Его сына. Тогда говорили, что Степан горшечник взял Дуняшку с нагуленным ребёнком. Прикрыл девичий стыд. Не зря, видать, говорили, что ребенок был от Косого…

Антип лихорадочно стал развязывать мешок, в котором лежал топор, подрубил берёзку, наклонил её, и стал пробираться ползком к тому месту, где засосало Изота. Добравшись, запустил руку в жижу, пошарил в чёрно-грязном месиве. На поверхности показалась голова ключника, облепленная грязью — Антип держал её за волосы. Другую руку запустил под одежду. Нащупал, что искал и с силой дёрнул. В руке был зажат «рыбий зуб» с остатком бечёвки. Разжал руку и посмотрел, как безжизненная голова Изота скрылась в трясине.

Глава тринадцатая Завещание поручика

Деревянный господский дом с мезонином, в котором жил последние годы отставной поручик Олантьев, стоял в окружении обширного парка, изрядно запущенного, на краю села, на возвышенном месте. Широкий въезд, обсаженный липами, с кирпичными столбами ворот, замощённый битым кирпичом и мелкой галькой, зарастал кустами и чертополохом. Барин не выезжал, к нему никто не езживал, за дорогой не следили, и мощная растительность летом, как только приходили тёплые дни, сокрушая всё на своём пути к солнцу, дробила кирпич и переворачивала гальку, заполоняя собой пространство. Зимой дорога не чистилась, ворота не закрывались, лишь к калитке вела узкая тропинка, натоптанная оставшимися слугами Олантьева.

Барин болел, из дома не выходил и лишь по неотложной надобности — съездить за доктором, приобрести лекарства — слуги покидали имение. Здание людской, стоявшей рядом с господским домом, покосилось и ветшало, в нём никто не жил. Разрушалась и конюшня, где остались две лошади. В каретном сарае стояли потерявшие былой блеск и лоск давно не ремонтированные и неподготовленные к выезду брички и сани. Дряхлый Олантьев держал только кухарку, конюха и лакея, бывшего крепостного Мефодия.

Из всей его родни была жива сестра Софья с сыном Сергеем, бывшая замужем за промышленником и купцом Апполинарием Лазутиным и жившая в Санкт-Петербурге безвыездно после смерти мужа. По молодости они встречались довольно часто — Олантьев одно время жил в столице, — потом встречи стали реже, а затем и совсем прекратились. Подросший племянник раза два навещал дядю в его имении, но не больше, хотя в детстве бывал у него неоднократно на каникулах.

В доме содержались в относительном порядке четыре жилые комнаты: спальня барина, гостиная, помещение, где жила прислуга, и кухня. Остальные восемь были закрыты, их зимой не протапливали, они сырели и ветшали. Мебель пылилась, пыльная паутина свешивалась с потолка, космами заткала сырые углы. Денег поручик не платил своим слугам и жили они, вознося молитвы Богу, чтобы он совсем не отвернулся от них. Обихаживали хозяина по привычке, по тому, что были сыты, не голодали, да в старости и некуда было податься, все были бессемейные, коротавшие век свой, потому что живым в гроб не ляжешь.

Барин был слаб, днями не вставал с постели и не выходил из спальни. Еду ему Мефодий носил сюда. Одним словом, дни поручика были сочтены, и он сам, и окружавшие его знали об этом и были готовы к этому страшному дню. Особенно страшному для слуг, потому что тогда они сразу оставались без крова и пропитания.

Когда-то Олантьев был могучего роста и силы, а сейчас отощал и высох. Халат, который он надевал изредка, мешком висел на костлявых плечах. Лишь взгляд свирепых глаз из-под седых густых бровей говорил, что в нем ещё теплилась жизнь, внутренняя энергия, которой так боялись окружающие.

Кутежами и картами промотав отцовское наследство, поручик, привыкший жить на широкую ногу, ни в чём себе не отказывая, призадумался — где взять денег. Помог ему Лев Ипполитович Курзанов, его партнёр по карточному столу, деляга и пройдоха, проныра, сведший его с нужными людьми. Дела они творили тёмные, но дававшие большой прибыток. Поручик, имевший связи с уездным начальством да и с губернским, неоднократно покрывал их, сумев уберечь и от сумы, и от тюрьмы, а после смерти Льва Ипполитовича и вовсе возглавил это дело, подобрав под своё начало и спекулирующих на недвижимости стряпчих и мелких мошенников, и даже воров. Сам оставался в тени, переложив грязную работу на своего помощника, правую руку Фомку Серьгу да подручного Пестуна.

Последнее большое дело, которое затеял поручик, сулило огромные деньги. Поэтому он двумя руками ухватился за него, в душе радуясь, как ему повезло — он поправит дела одним махом и нужды не будет знать до своего смертного часу. Не зря говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло…

Поручик лежал на широкой кровати в полутёмной комнате.

Занавески на окнах были отдернуты, но стояла пасмурная погода, к тому же накрапывал мелкий дождь, и свету в его опочивальню проникало мало. На комоде с перламутровыми инкрустациями, слегка потрескивая, горела восковая свеча, бросая красные отблески на оклады двух икон, стоявших рядом.

Тогда зимой, в лютую стужу, догола проигравшись на вечере у полковника Власова, злой и пьяный после бессоной ночи, в полдень он велел своему кучеру Фролке заложить лошадь в сани, чтобы ехать домой. Было морозно и ветрено и его подвыпившие дружки отговаривали от поездки, ссылаясь на ужасную погоду, но он решительно отмахнулся — поеду! Для того, чтобы скоротать дорогу, взял с собою бутылку рома. В дороге, видимо, одолел свою бутылку и Фролка, потому что вдруг загорланил песню, слышанную не раз от гостей хозяина, когда в гостиной, устав от карт и вина, один офицер под гитару, часто певал её. Фролке она нравилась. Там было много непонятных слов, но они брали за сердце. И Фролка, напрягая всю силу лёгких, орал в лесу:

Спалив бригантину султана,

Я в море врагов утопил.

И к милой с кровавою раной,

Как с лучшим подарком приплыл.

— Фролка! — прикрикнул на него барин. — Хватит орать! Смени репертуар. Кричишь на всю ивановскую. Я не глухой.

Фролка замолчал. А потом, пригубив из бутылки, опять запел, нахлёстывая лошадь, на сей раз частушки, певаемые в деревне в тоскливые дни, когда кого-то забривали на царскую службу.

Погуляем, сколько знаем.

Покутим, сколько хотим.

После праздника Николы

Мы в солдаты покатим.

Ты, маманя, встань поране,

Вымой лавочки с песком.

Увезут меня в солдаты

— Ты заплачешь голоском.

Фролка дёрнул вожжи:

— Шевелись, милая! Чего рассиропилась?

И снова запел:

Не вино меня шатает —

Меня горюшко берёт.

Я не сам иду в солдаты,

Меня староста ведёт.

Во солдаты отвезут,

Одежду ротную дадут.

На головушку башлык,

Возле боку острый штык.

Поручик задремал. Из всех слуг он снисходительнее чем к другим, относился к Фролке. И не потому, что тот был сиротой, и также закладывал за воротник, как и поручик. Иногда канючил, стоя на коленях, чтоб ему дал барин двугривенный на опохмелку. Даже за это он не серчал особо. Ворчал, что пристал, как банный лист, но монетку бросал. К остальным же был строг до самодурства и даже старого Мефодия, камердинера, охаживал под горячую руку тростью по спине, проявляя необузданный характер. А Фролке всё сходило с рук. Барин, когда выпивал изрядно, был слезлив не в меру. Фролка мастерски играл на балалайке и пел. В минуты обильного слезоточения поручик звал Фролку с балалайкой и приказывал играть и петь, а иногда и плясать. Развалясь в кресле, слушал, курил трубку и вытирал слёзы рукавом халата. Щедро одаривал Фролку, после чего тот пускался в очередной загул. А барин наутро был, как всегда, сердит, хмур и вспыльчив.

Фролка замолк, отдав все права лошади, выпустив вожжи из рук. Ехали впросонь, с дороги сбились… Но этого не помнит Олантьев. Очнулся он в сильном бреду и никак не мог понять, где он и что с ним происходит. Порывался отыграться в карты и звал полковника Власова сесть за карточный стол…

В скиту пробыл почти месяц, там и узнал, что с ним приключилось. Когда они сбились с дороги, было уже темно, волки погнали лошадь. Его подобрали возвращающиеся из города с базара скитники, полуживого и полуобмороженного, привезли в скит. Фролка сгинул. После нашли его истерзанное хищниками тело далеко от дороги.

Поместили барина в отдельную келью, заботились и ухаживали, как могли, поили и мёдом, и отваром из кореньев и трав, мазали опухшее тело мазями. Душеспасительные речи вёл с ним старец Кирилл, зело премудрый и благолепный старовер, а обихаживал молодой скитник Серафим. За время, проведенное в скиту, поручик даже осознал вначале, что его прежняя жизнь была суетой и томлением духа. Размеренная, лишённая мирских утех жизнь в пустыне, подвигла его на пересмотр доселе прожитого и содеянного.

Глядя на тусклые отблески пламени лампадки в окладах старинных образов, читая в душе покаянные молитвы, поручик подошёл к осознанию того, что надо менять образ жизни. Но это было до того, как однажды, когда дело настолько у него пошло на поправку и поговаривали, что скоро он может отправиться восвояси, старец Кирилл, думая, что больной постоялец спит, подошёл к иконостасу и взял одну икону. Он стоял спиной к поручику и что-то выдвинул, проверил и опять задвинул, поставил образ на место и оглянулся на барина — спит ли он. Олантьев крепко зажмурил глаза и для вящей убедительности два раза всхрапнул. На ночь его не оставляли одного — в келье кто-нибудь находился: или Серафим, или другой, молодой скитник Пётр. Днём они уходили по какому-либо делу, и если не приходил старец Кирилл, на некоторое время поручик оставался в одиночестве.

Как-то случилось быть ему одному. Он встал с лавки и босой на цыпочках подкрался к иконостасу, взял в руки небольшую тёмную икону древнегреческого письма и стал рассматривать, полагая, что старец не зря так долго около неё увивался, должно быть проверял, на месте ли что-либо примечательное. Но в чём оно заключается? Икона как икона, таких много в деревенских домах, где живут истинно верующие. На ней был изображён то ли Николай угодник, то ли Илия пророк. Она была выщерблена в одном углу, потускневшая и закопчёная, утратившая былые краски, которыми была писана. Смотрел он, но ничего не обнаружил, потряс, но тоже ничего не нашёл. Нечаянно двинул перекладину, что скрепляла доски, и заметил, что она подвинулась, как крышка пенала. Под ней в выемке лежал свёрнутый в трубку небольшой кусок то ли толстой бумаги, то ли пергамента. Развернув и прочитав свиток, он еле совладел с собой. Ноги обняла мелкая дрожь и слабость. То была опись ценностей, хранившихся в скитской ризнице. Более всего его поразила запись: «…сундук мурманский кованый в три локтя длиной и полтора шириной, с двумя замками тайными, а пудов в нём три с четвертью… А в нём денги золотом, фряжские и свейские, и ромейские и лалы, яхонты и самоцветные камни, узорочье чеканное, обронное сребро и золото, зенчуга разные».

Олантьев трясущимися руками свернул свиток, положил в выемку, задвинул крышку, поставил икону на место и бросился в постель. Лицо пылало жаром, сердце бешено колотилось. Лёг он вовремя. Буквально через полминуты вошли Серафим с Кириллом. Кирилл по привычке сел на низенькую скамеечку в изголовье и стал расспрашивать о здоровье. У Олантьева был возбуждённый вид, что дало повод старцу спросить:

— Аль опять плохо, барин?

— Неможется с утра, — соврал Олантьев, пытаясь совладеть с собой и не выдать волнения, которое его охатило.

— Взаперти сидишь, — ответствовал старец. — На волю тебя надо отправлять. Дух лесной укрепит тебя. Не за горами весна, солнце яркое, синички тенькать начали…

Олантьев только поддакивал, стараясь справится с возбуждением после обнаружения тайника.

С того дня нравоучения старца, его наставления и благие мысли поручика пошли прахом. Здоровье его настолько окрепло, что можно было возвращаться в имение, но он под разными предлогами тянул время, задерживался, благо его никто не выгонял насильно. Сказал он им не свое настоящее имя, присовокупив, что в их краях был проездом по государственной надобности.

Разными путями пытался он осведомиться, где в скиту ризница или хранительница с мурманским сундуком. Но ничего достоверного не узнал. Скитники были скрытными и неразговорчивыми людьми. Так и поехал он со своим провожатым до города, не солоно хлебавши, ничего доподлинно не узнав про богатые соровища, скрытые в скиту, но прихватив с собою свиток, выкраденный из иконы и припрятанный на груди под сердцем.

На его удачу возницей оказался скитник, коему скитские законы и уклад жизни давно стали поперёк горла — Филипп Косой. Был он в самом расцвете сил, рыжий, с небольшой подстриженой бородой. На сухом лице выделялись глаза, затянутые всегда дремучей глубиной и нельзя было увидеть в них его душу, словно подёрнутую болотной ряской. Был он подвижен, проворен и непостижим в своих действиях. Веяло от него первобытным духом. С виду вроде бы человек, а что внутри понять было невозможно.

«Леший какой-то», — подумал вначале поручик при взгляде на возницу, севши в сани и крепче ухватившись за свою трость с тайным оружием. Косой же оказался на поверку не таким и дремучим. Он даже был словоохотлив, не в пример своим единоверцам. И поведал барину между прочим, когда тот завел разговор о ризнице, что есть у них такая, зовомая скитниками хранительницею, но что в ней имеется, то за семью печатями, смотрителем за ней поставлен ключник Изот, мужик умный и честный. Про клад мурманский не сказал, хотя, полагал барин, и не знал по причине своего рядового положения в скиту.

К концу дороги они столковались и поняли, что им надо друг от друга. Филипп пожаловался, что ему до печёнок осточертела тихая лесная жизнь, хочется вольного ветра, но без денег деваться некуда, и если они были бы, он бы плюнул на этот скит, заточать себя в болотах ему нет никакого резону, он молод, жизнь одна, а мирские утехи разнообразны и ему хотелось изведать их полной мерой. Барин пообещал ему все мирские утехи и много денег, если тот сделает для него одно дело. Так как Филипп в это зимнее время часто наведывался в Верхние Ужи для продажи лишних скитских запасов — зерна, квашеной капусты, огурцов и разных мочённостей — договорились, что в следующий приезд в город зайдёт на постоялый двор к Дормидонту Пестуну, скажет, что от барина и барин ему скажет, что предпринять.

Поручику от воспоминаний стало худо. Он повыше устроился на подушках и снова погрузился в размышления.

Жаль, что всё так неудачно получилось. Скит Филипп со товарищи выжег дотла, всех единоверцев погубил, но казной не завладел, поживиться добычей не удалось. Сгинул сам и товарищей в могилу увёл.

После сожжения скита объявился в городе оставшийся в живых скитник, ключник Изот. Ходя везде и всюду, допытывался, есть ли в округе барин по имени Отроков и когда совсем вплотную приблизился в своих поисках к Олантьеву, тот со своими людьми сделал так, что скитника обвинили в убийстве мещанина и был он отправлен в Сибирь на каторжные работы.

Через год, по лету, поручик послал вторую экспедицию из верных ему людей, дюжину отборных молодцов, кто служил ему верой и правдой, в сгоревший скит. Снабдил всем необходимым, сказал, в каком месте копать. Через месяц вернулся один, кто кашу варил и остался поэтому в живых. Всех остальных завалил обрушившийся свод. Не стало ни клада, ни людей.

Так что казна осталась в подземелье, на месте, и ждёт, когда её кто-то возьмёт. Теперь никого, кроме него нет, кто бы знал о её существовании. Хотя… скитник Изот вернулся из Сибири. Это он приходил на Масленицу. Поручик узнал его…

Дни барина сочтены. Нет ни воли, ни желания, ни сил брать мурманское золото. Но и чтобы досталось оно кому-то не хотелось. Своё поместье, разорённое и трижды перезаложенное, он завещал племяннику из Санкт-Петербурга, которого почти не знал. Но все-таки родная кровь. Он вспомнил, как однажды приехал к сестре просить денег, для него наступили беспросветные дни — кредиторы замучили, долг был очень велик и одному ему с ним бы не справиться. Тогда и подумал о сестре.

Софья не благоволила к старшему брату, считая его пьяницей и пропащим человеком. Когда был жив шурин, он часто выручал поручика, давая ему взаймы, правда, всегда без отдачи, за что ему со стороны Олантьева низкий поклон и пожелания царства небесного. Сестра денег тогда не дала. Как он её не упрашивал — ничего не помогало.

— Я несметно богат, — вскричал тогда раздосадованный поручик. — У меня на миллион одного золота, — распалялся он. — Я всё верну сторицей. Только дай, сестра, мне долги отдать!

— За душой копейки нет, — сказала Софья, — а всё бахвалишься. Если есть миллион, зачем пришёл ко мне занимать?

Поручик уже хлебнул в ресторации шампанского и горячо стал убеждать сестру, что непременно вернёт ей деньги, которые она ему даст.

— Не проси, не получишь даже полушки, — отрезала Софья. — Землю продал, отцовское наследство проиграл в карты. Не дам ничего.

Племянник Сергей тогда пытался уговорить мать и это у него получилось — та сдалась, но дала брату не всю сумму.

Это вспомнил Олантьев, и запоздалое чувство благодарности к племяннику, который тогда помог ему, всколыхнуло его сердце.

Он взял колокольчик, стоявший на столике у изголовья, и позвонил. Вошёл лакей Мефодий, старый и лысый, с седыми длинными пушистыми бакенбардами, свисающими ниже подбородка.

— Чего-с барин изволит? — спросил он, подойдя к постели, шаркая ногами по полу.

— Чернил и бумаги.

— Сию минуту принесу, — ответил Мефодий.

— Да поскорей, — потребовал Олантьев, видя нерасторопность старого слуги.

Мефодий ушёл, но вскоре вернулся.

— Чернила высохли, барин, — сказал он, наклонив голову.

— Высохли, высохли! — вскричал поручик, приподнимаясь и ища трость, чем можно было запулить в Мефодия. — Посмотри в шкафу, там бутылка была непочатая, налей и принеси.

Тяжело отдуваясь, откинулся на подушку и стал смотреть, как Мефодий удаляется к двери на полусогнутых дрожащих ногах, бормоча что-то себе под нос.

Когда чернила и бумага были принесены, поручик сказал Мефодию:

— Подай подставку и убирайся прочь.

Лакей подал нечто наподобие маленького столика, на котором барин принимал пищу в постели, и тихо удалился.

Поручик расправил лист, обмакнул перо в чернила и витиевато вывел: «Милостивый государь, племянник мой Сергей Апполинарьевич!» Рука дрожала и буквы ложились неровно.

Писал он с полчаса, иногда задумываясь, чтобы подобрать нужные слова. Закончив писать, размашисто подписался, поставил дату и прилёг на подушку, тяжело дыша.

— Господи, помоги мне, — прошептал одними губами.

Положил письмо на столик у изголовья, дотянулся до нижнего ящика, выдвинул его и достал тёмный свиток. Развернул, прочитал тихо вслух, покачал головой. Не хотелось умирать вот так, не доведя дело до конца, оставляя зарытые сокровища на произвол судьбы. Но что поделаешь. Видно, не судьба.

Поручик достал конверт, вложил письмо, заклеил его. Снова потянулся к колокольчику. Вошедший на сигнал Мефодий молча встал у порога, выжидательно глядя на хозяина. Барин показал ему конверт.

— Помру, приедет племянник из Петербурга, а он обязательно приедет, отдай ему письмо, что я написал. Оно будет у меня в комоде, понял?

— Как не понять, барин. Я ещё не лишился ума.

Барин сурово посмотрел на старого слугу.

— Вот в этом ящике будет оно лежать, — он показал где.

— Только ему отдашь, из рук в руки. Сохрани его.

— Не извольте беспокоиться. Если приедет…

— Никаких если. Примчится. Я ему наследство оставляю. Не велико оно, а всё-таки недвижимость. Сто с лишним десятин леса, пашни, дом. — Он усмехнулся. — И всего-то осталось… Впрочем, это дело ненадёжное — тебе бумагу оставлять. Стар ты стал, из ума уже выжил… Вот, что Мефодий! Поедешь завтра в Верхние Ужи, найдёшь Виссариона, нотария, привезёшь ко мне.

— Исполню, барин. Только вдруг он откажется!

— Это как откажется?

— Так, — замялся Мефодий, а потом неожиданно выпалил: — Ему платить надобно.

— Не твоё это дело. Виссарион мне по гроб жизни обязан. Скажи конюху, пусть тарантас готовит. Ступай!

Когда слуга ушёл, подумал: «Письмо передам через нотариуса вместе с завещанием. Так надёжнее, что оно попадёт в руки племянника. А если не попадёт? Виссарион не чист на руку. Надо придумать другое».

Глава четырнадцатая Ночной тать

Прошло около двух недель, как Антип вернулся из скита и принёс нерадостную весть, что Изот утонул в трясине. Всё это время он был сам не свой: осунулся, глаза лихорадочно горели, казалось, волос ещё ярче закраснел на голове. На вопросы отвечал невпопад — какая-то неотвязная дума точила его изнутри.

«Убивается по Изоту, — по простоте, свойственной бесхитростным людям, думали Маркел и Прасковья. — Хоть и не был привязан Антип к работнику, а всё ж тот прожил с ними почти год, и ели и спали под одной крышей. Как такое забыть! А каким работником был Изот?! И незлобив, и умён, и до дела охочь». Мельник с женой действительно переживали смерть скитника, может, не столь глубоко, как потерю близкого человека, но по-настоящему, не кривя душой, да её и не перед кем было кривить.

Мало помалу о нём стали реже вспоминать, занятые каждодневным трудом, и считали, что Изот, как божий человек запросто нежданно-негаданно вошёл в их дом, и также тихо ушёл, оставив после себя только хорошие воспоминания да память, что был такой человек под божьим небом. Больше горевали, что не похоронен он по-христиански: сам наведывался на могилки сородичей, не боясь ни холода, ни голода, ни зверей лесных, не иных напастей, а на его последнее пристанище и сходить некому, кроме них, да и некуда — поглотила его топь. Маркел спервоначалу пытался расспросить сына, в каком месте принял смерть Изот, может, сходить, поклониться останкам его — не совсем чужой был, но Антип или молчал, или говорил, что с перепугу точно не запомнил того места — болото есть болото: кочки, осока, мох да кусты.

Лето кончалось. Подбиралась осень — сначала погожими тихими днями, вся в серебристой паутине, в желтизне опавших листьев, в дремотности воды на запруде, в прозрачности и стылости воздуха, потом небо заволакивало густыми тёмными тучами, чаще шли дожди, холодные и тоскливые, черня траву и облетевший лист с деревьев, лес пустел, и ветер пронизывал оголённые ветви, как вода решето.

В один из осенних дней, когда поля были убраны, под пасмурным небом серело жнивье, а склоны оврагов поблекли, Антип сказал матери, что пойдёт в деревню Дурово на посиделки. Ничего в этом особенного не было, парню шёл восемнадцатый год, туда он ходил и раньше, благо она была верстах в девяти от мельницы, и Прасковья восприняла это как обычное дело.

— Что-то ты зачастил в деревню, никак невесту заимел? — с улыбкой спросила Прасковья, хотя знала, что ни о какой невесте речи идти не могло.

— На следующий год женюсь, — ответил Антип.

Не зная, говорит серьёзно сын или шутит, Прасковья спросила:

— А кто же невеста? Может, я знаю?..

— Их много…

— А я думала и вправду.

— Переночую у Ваньки Кривоногова. У них изба большая. К утру вернусь.

— Сходи, раз надумал. Кривоноговы приютят. Бабка-то Ванюшкина мне родственницей доводится, хотя и дальней.

— А не позволят — под кустом высплюсь, — самодовольно сказал Антип.

— Ну под кустом не под кустом… Смотри, только голову не потеряй.

— Не потеряю. Она у меня не лишняя.

Проводив Антипа, Прасковья задумалась. Скоро восемнадцать лет, как подбросили им младенца. Как она радовалась, как благодарила Бога, что принёс им утешение с мужем, как молила о здоровье того, кто подкинул его им. Кто это был, мужчина, женщина, родной или чужой младенцу человек? Да в этом ли суть? Думала иногда, не вернулись бы, не предъявили бы права на малышку. Она бы не отдала. Тогда они поговорили с Маркелом и решили — в приют мальчонку не отдавать. Они бездетные — пусть растёт у них. У всех по восемь — десять детей, и ничего — управляются, а они одного не прокормят? А теперь вон какой вымахал детина, скоро жениться пора. Хоть и не родила она его, а всё равно свой, сын. Об одном печалилась в его младенчестве — кровь незнакомая. Обидчив не в меру, крут не по возрасту, упрям и своеволен. К людям относится спесиво. И к Изоту был без особого почтения, тот хоть работник, но всё равно человек. И грамоте разумел, и много чего знал, чего Антипу и не снилось. Боялась — не убережёт свою голову, если нрав почём зря будет свой показывать. Отколотили один раз деревенские парни, так простить до сих пор не может, всё злобу таит…

Антип не собирался идти в Дурово. Это он сказал матери для отвода глаз. У него был совершенно другой замысел. Рассказ Изота о грамоте, в которой говорилось про скитские сокровища, унесённой поручиком Олантьевым, не давал ему покою с того самого дня, как он вернулся на мельницу. Он смекнул, раз барин доживает последние дни свои в имении, значит, грамота должна быть у него. Не оставит же он её в чужих руках, на произвол судьбы. Думая так, он решил наведаться к нему, но не в качестве гостя, барин бы и не принял его, а под покровом ночи, тайно, считая, что в этом помех ему не будет. Барин был беспомощным, а двое-трое старых слуг не преграда для молодого парня.

Пошёл он по дороге к Дурову, но не доходя до деревни, свернул в лес. Тропинку он набил, когда ходил разведать, где живёт барин и как легче проникнуть в господский дом. Поэтому шёл уверенно, держась примеченных ориентиров. Стало смеркаться, и он ускорил шаг, чтобы посветлу выйти на поле, а дальше оврагом зайти на зады барской усадьбы.

Имение Олантьева отстояло от мельницы верстах в двадцати пяти, если ехать по дороге, а напрямую через лес путь был в два раза короче. От Дурова, где Антип бывал не единожды, вообще рукой подать. Когда-то обширные леса вокруг имения, поля и луга, другие угодья были собственностью отца поручика.

Он считался крупным землевладельцем. Сын же, уродясь непутёвым, мотом и карточным шулером, продал земли за карточные долги и пьяные кутежи купцам и мелким фабрикантам. Ему теперь принадлежал лишь старый дом с парком и прудами да несколько десятков десятин земли вокруг.

Антип вышел на опушку, когда почти стемнело. Не спеша, оглядываясь по сторонам, хотя знал, что в такой час здесь никого не должно быть, направился к видневшемуся вдали высокому дубу с раскидистой кроной. Подойдя, встал на колени у корней и стал разгребать опавшие листья. Разворошив их, вытащил из тайника заранее укрытые фонарь со свечой, моток верёвки и нож. Последними достал выдергу — гвоздодёр, кованую полоску с раздвоением на конце, большой сенной мешок, стащенный у отца, и пузырёк с деревянным маслом. Всё это было приготовлено загодя, и не в один день, на всякий случай, не зная, что понадобится, а что нет. Припасая эти вещи, Антип кое-что сам додумал, кое о чём прочитал в одной книжке, попавшейся ему под руку. Определённого плана у него не было. Он знал только одно — проникнуть в спальню старого немощного барина и поискать там грамоту.

Как это сделать, он тоже обдумал. Два раза ночью уже проникал в дом, когда все спали, но войти в спальню барина не решался. Распорядок дня слуг и самого барина он до этого выведал у словоохотливого Мефодия, родственника Ивана Кривоногова, приятеля Антипа из Дурова. Заведя как-то шутейный разговор с полупьяным стариком, пришедшим к родственникам на престольный праздник, подъелдыкивая его, он многое выведал у него. Сам проверил рассказ Мефодия, узнал расположение комнат, где слабое окно, и решил сделать задуманное ещё потеплу, пока не вставили вторые рамы.

Просидел он под дубом час или два, привалясь спиной к шершавому стволу, дожидаясь урочного часа. Когда по его соображениям час этот наступил, поднялся, завернул в мешок предметы, взятые в тайнике, и через поле пошёл в сторону имения. Тьма стояла кромешная, к тому же занялся мелкий дождь, но неожиданно кончился. Небо было затянуто сплошными чёрными тучами.

Пройдя по дну широкого оврага, заросшему низкорослой ольхой, выбрался на ровную луговину, подходившую к неогороженному парку. Когда-то парк был большим и ухоженным. Росли в нём деревья, не встречавшиеся в здешних лесах, а привезённые бывшим хозяином из других земель: туи, кедры, каштаны. Раньше за ними следили, а теперь стало некому, и они подмерзали, сохли, трухлявили.

Барский дом стоял на отшибе. Наискось от него за пустырём возвышалась церковь, а дальше за неглубокой ложбиной раскинулось село Спас-на-Броду.

Ничто не нарушало ночного покоя. Барин собак давно не держал, и Антип мог подойти к дому, не опасаясь, что его услышат сторожевые псы. В барской людской, куда на лето перебирались слуги, огонь не горел, должно быть все спали, что было на руку Антипу.

Он обошёл дом кругом. Ещё раз уточнил, где спальня барина, и остановился рядом с окном комнаты, в которой никто не жил. Оглянулся, подёргал раму. Она не подавалась. Тогда он просунул под неё выдергу и осторожно нажал. Рама стронулась с места. Он смазал петли деревянным маслом и раскрыл её. Она распахнулась без скрипа.

Окно было не высоко от земли, и Антипу не составило большого труда перелезть через подоконник со своим нехитрым скарбом и очутиться в комнате. Она была пуста. В углу возвышалась изразцовая печка, но её не топили, и в комнате было сыро, пахло плесенью и затхлостью. Антип свернул мешок так, чтобы получилось нечто наподобие накидки с углом-башлыком, набросил на голову и плечи. Поднял стекло у фонаря и зажёг свечу. Тусклое пламя осветило стол на гнутых ножках, придвинутый к стене, лампу с пыльным абажуром, диван с резной спинкой со сброшенными чехлом, два или три кресла.

Спрятав фонарь в полы накидки, Антип подошёл к двустворчатой двери с бронзовыми ручками, ведшей в коридор, толкнул её, но она не подавалась. «Неужели заперта?» — подумал он. Мефодий говорил, что двери в пустующие комнаты не запирались.

— Живём при полной свободе, — хвастался он. — Иди, куда хочешь, всё открыто.

Антип поставил фонарь на пол и проверил — закрыта ли дверь на замок. Однако её не было нужды запирать — от постоянной сырости одну створку покоробило и заклинило.

Он определил, где заедает дверь. Осторожно поддел выдергой низ створки, приподнял и легко, без скрипа, открыл. Однако не удержал, и она стукнулась о стену. Удар был не сильный, но его услышал кто-то в доме. Отворилась дверь в противоположном конце коридора. Антип быстро накрыл полой накидки фонарь и прижался к стене.

— Кто здесь? — раздался в темноте старческий голос.

Антип плотнее прижался к стене и затаил дыхание. Крупные капли пота выступили на лбу. Он не ожидал, что кто-то не спит рядом с барскими покоями. Ему показалось, что голос принадлежал старику Мефодию.

— Есть ли здесь кто? — вновь прозвучал голос. — Это ты Иван? Ты здесь шляешься? Выпивку ищешь?

Но ответа не последовало.

— Никого нет. Показалось что ли спросонья, — сказал человек и зевнул. — Ночи становятся длиннее и темнее, что-нибудь да почудится.

Он снова зевнул и притворил за собою дверь.

Антип облегчённо вздохнул: «Пронесло». Не думал он, что в доме, кроме больного хозяина, будет ещё кто-то. А надо бы подумать. Барин хворый, рядом с ним должен же быть кто-то.

Подождав с полчаса и решив, что всё успокоилось, он крадучись приблизился к опочивальне барина. Дверь открылась легко, видно, за ней следили, смазывали петли. Услышал слабый храп. Несомненно, булькающие звуки издавал спящий поручик.

Антип откинул полу и осветил помещение. Фонарь он держал в поднятой левой руке, выдергу — в правой.

Спальня была почти квадратной формы с двумя большими окнами, задёрнутыми занавесками. У стены торцом к ней стояла широкая кровать, на которой похрапывал поручик. Его громадное сухое тело возвышалось на перине. У изголовья притулился столик с инкрустациями, блеснувшими в полумраке, с множеством пузырьков и баночек. Посередине, рядом с иконками, стоял серебряный колокольчик. Им барин вызывал Мефодия. У противоположной стены было трюмо с подставкой, в углу недалеко от ложа поручика, громоздился комод, тоже инкрустированный с овальными ящиками.

Стараясь не шуметь, Антип прошёл к комоду. Кроме двух книг в кожаных переплетах с серебрянными застёжками, стопки бумаги, пузырька с чернилами и ручки, на нём ничего не было. Прибор для бритья лежал на подставке трюмо.

Антип приблизился к изголовью, где стоял столик. В нём было несколько маленьких ящичков. В верхнем торчал ключ. Сердце Антипа дрогнуло. Он дотронулся до ключа и свет упал на лицо барина…

Поручик проснулся от того, что ему стало плохо. Дурнота и мелкая неунимающаяся дрожь овладела телом. Он открыл глаза, и видения обрушились на него. Он пытался дотянуться до колокольчика, вызвать камердинера, чтобы тот принёс воды, но рука не повиновалась. Он её вообще не чувствовал. Поручик не мог представить, где находится, то ли у себя в спальне, то ли в загробном мире. Стояла кромешная темнота, слышались вопли и стенания.

«Неужто ад?» — подумалось поручику. Действительно, ад. Чёрный чёрт с фонарем в одной руке и крючком в другой ходил рядом, видно, искал его. На голове был несуразный башлык. Сейчас он подденет крючком поручика под рёбра и очутится тот на дыбе, и огонь будет лизать ему голые пятки, а потом охватит его всего. «Почему чёрт в схиме?» — не понял поручик. Вот он приближается, лица не видно, пляшет только тень от фонаря и этого зловещего крючка, который он занёс над ним…

Когда свет упал на лицо барина, Антип перепугался — на него глядели широко открытые глаза. Колпак на голове съехал в сторону, седые бакенбарды топорщились на щеках. Глаза ничего не выражали, они были пусты, чудилось, холод объял их. «Да он умер, — подумалось Антипу. — Лежал, лежал и умер».

Антип поставил фонарь на пол, переложил выдергу в левую руку и открыл ящик стола. В нём лежали ножички, пилки, какие-то крохотные инструменты, значения которых Антип не знал, но грамоты не было. Он выдвинул второй ящик, но, кроме безделушек и курительной трубки, там тоже ничего не было. Третий ящичек не открывался. Ключ упал от сотрясения, и Антипу пришлось искать его на полу. Шаря по половицам, он коснулся чего-то такого, отчего мурашки пошли по телу, он чуть было не закричал. Он почувствовал, как поручик положил ему руку на голову. Но оказалось, что это безжизненная рука барина соскользнула с груди и бессильно свешивалась, чуть ли не касаясь пола.

Уняв готовое выскочить из груди суматошное сердце, Антип стал открывать замок ящика. Рука дрожала. Сколько он не вращал ключ в разные стороны, замок будто заело. И сломать его было нечем. Он вспомнил про нож.

Просунув его в щель между ящиком и столом, он сильно нажал. Что-то хрустнуло, и ящик свободно выдвинулся. Антип поднял фонарь. В ящике сверху в большом конверте лежали какие-то документы на гербовой бумаге, а под ними небольшой свиток из плотной бумаги или кожи. Был он не белым, а коричневым. Трясущимися руками он развернул его, увидел старорусские буквы, чернеющие на светло-коричневом фоне. С трудом, где мог, разобрал: «И се яз… слово свое и тоя рухледь, сиречь сундук…» Дальше он не стал читать, подумав, что нашёл то, что искал.

Спрятав свиток на груди, хотел уйти, но услышал невнятное бормотание барина. Он поднёс фонарь к кровати. Глаза поручика были открыты, а на лице застыла маска — не смерти, не страха, а маска дьявольского смеха, беззвучного, а потому ещё более страшного.

Он смеялся над Антипом.

Не помня себя от ужаса, Антип бросился в коридор. Ему чудилось, что двери и окна господского дома враз раскрылись с большим шумом, стряхивая многолетнюю пыль на пол, и за ним гнался гомерический хохот мёртвого барина, сотрясая дом от верха до основания:

— Бери, бери грамотку. Она твоя…

Очутившись в саду, Антип перевёл дыхание и опрометью, прижимая к груди свиток, побежал прочь от усадьбы, не помня себя от ужаса. В овраге потерял выдергу, но не стал искать.

Добравшись до дуба, весь дрожа и в холодной испарине, разворошил листья и положил под корни фонарь. Скинул с себя мешок и запихнул туда же. Забросав тайник листьями, немного опомнился и перевёл дыхание. Только когда продрог, что зуб на зуб не попадал, Антип окончательно пришёл в себя. Небо на востоке серело. Он запихнул грамоту поглубже за пазуху и побежал к лесу.

Часть четвёртая ЛИХОВА ПОЛЯНА

Глава первая Болотный старец

Антип отталкивался от дна веслом и поглядывал изредка на жену Василису, сидевшую на корме в тёплом платке, закутавшем ей голову, плечи и грудь. Открытой была лишь нижняя часть лица. Её бил озноб. Антип видел, как тряслись плечи, как она сжималась под платком и исхудавшей незагорелой белой рукой натягивала платок на грудь. Лодка, повинуясь толчкам, медленно плыла вдоль берега по мелководью, обходя заросли осоки, высокой узловатой травы наподобие камыша, раздвигая широкие листья кубышек.

— Потерпи, — говорил Антип жене. — Скоро доберёмся до места.

— Скорей бы… А то у меня зуб на зуб не попадает.

— Это от воды холодит. А так-то тепло. Вон какое солнышко яркое…

— Зябко мне…

— Протяни руку, возьми в ногах душегрейку, укройся.

Василиса нагнулась, подняла лежавшую в ногах овчинную душегрейку, прижала к груди, зарывши лицо в тёплый мех. Потом подняла голову. Спросила:

— А старец этот поможет?

Глаза её с надеждой взглянули на мужа.

— Должен помочь. Говорят, он знатный знахарь, не таких вылечивал.

Антип говорил это, а сам в душе не знал — поможет ли старец или нет. Об этом старике знахаре ему рассказал Пахом Шерстобитов из Дурово, привозивший на мельницу рожь. Узнал у Маркела, что сноха шибко занеможила, лежит пластом и никакие доктора не могут найти у неё болезнь. А её бьёт озноб, трясётся, как лист осенний, а по ночам видения разные мерещатся. Пахом тогда и сказал про старца, который живёт за озером в урочище прозываемом Лихова поляна. Про эту полянку среди народа разная молва ходила как про место нечистое, что там деревья кольцами растут, разные бывают знамения. Рассказывали, как один крестьянин туда попал по несчастью — заблудился в лесу, пробыл там какое-то время, совсем недолго, а вернулся домой — ему говорят, что месяц блукал. Он не поверил сначала, но потом убедился, что так оно и есть: много времени прошло, а для него, что один день. Кто-то из древних стариков и сказал, что там день за месяц идет… Но вот как бы старец тамошний зла никому не делает, а наоборот молва о нём, как о лекаре-знахаре далеко за пределы уезда вышла. Прозывают его Болотным старцем, так как живёт в окружении болот. Раньше как бы его там не было, а объявился он лет десять назад, а может и более, только о нём никто не знал… Вот Пахом и посоветовал Антипу туда свезти жену. Путь не близкий, да и не торный, сначала до Сухого Брода на телеге, на лошадке, а оттуда на лодке вёрст с пятнадцать, а там по тропке пешком час, может, поболе.

Маркел был уже стар и по этой причине всё хозяйство на мельнице отдал в руки Антипа. Сам только иногда, пропустив по давней привычке шкалик для сугрева, как любил говаривать он, что-то советовал, если была охота у Антипа его слушать, а в основном доживал свой век с Прасковьей ни во что не вмешиваясь, полагая, что день прошёл и слава Богу.

Антип сначала загорелся после слов Пахома отвезти Василису к старцу, авось поможет, но совершить это дело отнюдь не спешил, находя какие-то отговорки, наподобие той, что дескать, он уедет, а кто будет хозяйство справлять, молоть муку… Маркел молча наблюдал за этим, а после того, как Прасковья сказала ему: "Отец, что же это Антип жену-то не жалеет, не отвезёт к старцу", попенял горячо сыну, так, что они чуть не разругались. Антип продолжал свою песенку:

— А кто молоть будет.

— Како молоть! Это ты мелешь чепуху. Все, кому надо, отмололись давно. Теперь жди нового урожая. А он ещё за горами. Если кто и привезёт мешок ржи, я что не управлюсь. Запрягай лошадь и вези Василису к знахарю. Не видишь изводится от болезни жена твоя. А ты, пакостник, всё тянешь…

Прасковья тоже увещевала сына.

Антип, сгорит Василиса. На тебе грех будет…

Не думала она никогда, растя подкидыша в холе и неге, что вырастет он чёрствым и грубым, упрямым. Бывало упрётся и не сдвинешь в сторону. Никакие увещевания не помогают. Знает, что это белое, а сам твердит чёрное. И печалилась Прасковья, что незнамо каких он кровей, кто его родители, наверное, в их породу пошёл. Крестьянин, даже скотину выбирая, узнаёт какого она покону, племени, а про Антипа они ничего не знали…

Окрики отца и увещеванья матери сделали своё дело — собрался Антип в дорогу. Обрадовались Маркел с Прасковьей, слава богу вразумили сына, а что ж такое, от людей стыдно — жена болеет, а мужу хоть бы хны.

Можно было плыть на лодке, но посчитали, что такой дальний путь будет не под силу Антипу да с больной женой, и до Сухого Брода добирались на телеге. Дорога была в колдобинах и рытвинах, телега кренилась, с трудом выбиралась из ям. Василисе от этого было ещё хуже, но она крепилась, а Антип, которому надоела езда к чёрту на кулички, извёлся весь, а когда подумывал: неизвестно, поможет ли старец, становилось совсем невмоготу.

— Лучше бы не ездить, — говорил он. — Куда попёрлись. Были бы дома. Я бы фершала вызвал, посмотрел бы он.

— Сколько фершала не вызывали, — слабым голосом ответила Василиса, — ничем он помочь не смог. Он и сам говорит и дохтора городские, что не знают, что за болезнь.

Антип замолчал, в душе ругнул себя, что выскочили его столь скрываемые неблагие мысли из души. По правде, он измучился, глядя как жена тает день ото дня. И это уже почти год. Сколько это может продолжаться? Всё чаще и чаще в голову западала одна мысль: скорее б к одному концу. Или выздоровеет, или отнесут её на кладбище.

Василиса притулилась к мешку, в котором были рогожки на случай дождя, по щеке прокатилась слезинка, потом сказала:

— Опостылела я тебе больная. Что от меня проку. Вижу, как ты извёлся.

Она ожидала от него, что он скажет: хватит тебе чепуху городить или что-то в этом роде, но он ничего не сказал, лишь стал громко понукать лошадь.

К вечеру они добрались до Сухого Брода. Переночевали у вдовы Дарьи, которой Прасковья была золовкой — мужниной сестрой, а утром сели в лодку и отправились по реке в указанное место.

Сын бабки Дарьи Никанор напутствовал Антипа:

— По Язовке проплывёшь с версту, может боле, выйдешь в озеро, держись берега. Немного пройдёшь, будет тебе Сутоломь. Вода в ней не сильная, мелководье, после обеда прибудешь. Увидишь слева обомшелый валун в виде лошадиной головы, рядом и пристанешь. Привяжешь лодку и иди к закату, вёрст через семь увидишь Лихову поляну, век бы её не видеть.

— Почему так говоришь? — спросил Антип, которого озадачили слова Никанора.

— Да место такое… тёмное. Наши не по нужде не показывают туда носа…

— А мы вот едем…

— Так нужда заставляет. Я так и сказал…

— А он примет, старый-то? — с надеждой спросила Василиса, слышавшая разговор.

— Не знаю. Никому не отказывал. К нему уж сильно обездоленные идут. Нечистой поляна слывёт давно но, кому терять нечего, идут к знахарю. Говорят, помогает. Может, всю жизнь предсказать на сто лет вперёд. Места этого боятся, а старик он не страшен. Зла никому не делал.

Они посадили Василису на корму, чтобы опиралась спиной о борт, так она была слаба. Дарья в дорогу дала им лепёшек, сваренных вкрутую яиц, бутыль молока и лужёный бидончик воды. Антип оттолкнуся от берега. Дарья перекрестила их, что-то прошептала, шевеля губами и помахала рукой. Долго смотрела вслед, пока они не скрылись за поворотм реки.

— Поможет ли Болотный старец, — сказала Дарья, поправляя съехавший с головы платок. — Уж больно хлипкая жена у Антипа. В чём только душа держится. — Она завздыхала.

— А он не больно и убивается, — проронил Никанор, имея ввиду Антипа. — Безучастный какой-то…

— Не нам судить, — махнула рукой Дарья, в душе соглашаясь с высказыванием сына об Антипе.

Василиса вскоре задремала, пригревшись на солнышке, её стало меньше трясти, но лицо, подставленное солнцу, было бледным, по нему скользили тени от деревьев, когда лодка приближалась к берегу, и Антипу казалось, что это тени смерти сгущаются над Василисой.

Солнце стало спускаться на запад, когда лес расступился с левой стороны, явив собой почти ровную луговину с редкими кустами лещины и впереди себя Антип увидел на берегу большой — больше телеги, седой замшелый валун, чем-то напоминавший голову лошади. Он помнил его. Несколько лет назад с Захаром этой же рекой плыли к старообрядческому скиту в надежде отыскать мурманский сундук. Вспомнив о смерти Захара, Антип нахмурился, но не из-за того, что пожалел невинно убиенного, а больше из-за того, что больно испереживался тогда, просыпаясь ночью в холодном поту, от неотвязных дум и снов: снилось ему, что привели его в полицию и снимают допрос, куда подевался Захар. Но с течением времени эти мысли перестали так огненно обжигать его, трепет от того, что его найдут и отправят в тюрьму, притупился, и он стал забывать о своём страшном поступке, и лишь иногда вспоминал, когда ему что-то напоминало об этом, как сейчас, когда увидел знакомый валун.

Он поискал глазами по берегу — где бы пристать. Нашёл удобное место, где берег понижался и можно было причалить лодку и выбраться на сушу. Антип так и сделал. Когда нос лодки уткнулся в берег, Василиса проснулась.

— А? Что? — спросила она впросонках, ещё не понимая, где они, а поняв, спросила: — Что уж приехали, Антипушка?

— Приплыли, — ответил Антип. — Давай выбираться на берег.

Он помог Василисе выйти на берег, усадил её на траве на душегрейку, а сам привязал лодку к деревцу и забрал из лодки вещи. Сел рядом с женой и развязал мешок.

— Давай подкрепимся, — обратился он к жене. — Теперь самой придётся топать.

— Я не хочу, — наморщила она нос как от чего-то неприятного.

— Нет, ты поешь.

— Да немочь такая. Не идёт кусок в горло.

— Хотя бы молочка попей. А то ведь не доведу тебя обессиленную. Надо силов набраться.

Она отпила из бутылки несколько глотков. Была настолько слаба, что руки дрожали, и молоко пролилось на подбородок и шею.

— Эк ты неловкая, — пробормотал Антип, смахивая рукой капли молока с лица жены. — Как я с такой тобой потащусь. Изводишь и себя, и меня…

— Не надо было ехать, — заплакала Василиса, видя, что она причиняет страдания мужу. — Умерла бы дома…

Она печально посмотрела на Антипа, на глаза набежали слёзы.

Антип нахмурился, завернул недоеденное в тряпицу, положил в мешок и, вздохнув глубоко, сказал:

— Теперь поднимайся, пойдём.

Он помог жене подняться, и она, обхватив руками его шею, волоча ноги, пошла рядом с ним. Когда ей становилось невмоготу идти, — Антип это определял по тяжести её тела, тянущего его долу, — он останавливался, они присаживались и отдыхали. Так шли два или уже три часа. Лес не суживался, а казалось, расступался всё шире и шире, пространство, поросшее густым разнотравьем, было ровное, словно блин.

Антип отирал обильно выступивший пот и думал: «Когда же это всё кончится, когда он добредёт до жилища старика».

Солнце всё больше клонилось к западу, а хижины Болотного старца не было видно. Антипа стали одолевать сомнения, а правильно ли он идёт, не заблудились ли они. Однако эти нехорошие мысли развеивались, когда он внимательно присматривался к траве, по которой они шли. Она была слегка прибита, примята, что говорило о том, что здесь вилась еле заметная тропка, по которой не столь часто, но люди ходили.

Однако недобрые чувства с каждой минутой больше и больше охватывали Антипа: вечерело, а конца пути не было видно. Что же, выходит обманули его. Что он будет делать один с больной женой в тёмном ночном лесу. Им и укрыться от непогоды негде и припасов еды не много: бутылка молока да краюха хлеба. Он мрачнел, а Василиса совсем выбилась из сил и шла, еле волоча ноги, в совершенном забытьи, закрыв глаза.

Когда отчаяние готово было совсем сломить Антипа, навстречу им вдруг выбежала большая чёрная лохматая собака. Она громко пролаяла, увидев незнакомых людей, остановилась, села на задние лапы и, помахивая по земле хвостом, ждала их. Антип сначала испугался, увидев собаку, но убедившись, что она не предпринимает никаких враждебных действий, а наборот, показывает своё дружелюбие, успокоился и подумал, что, наверное, они близки к концу пути. Так оно и вышло. Когда они подошли к собаке, она обнюхала их поочёредно, завиляла снова хвостом и побежала по тропинке, как бы показывая дорогу. Антип, чуть ли не таща обессилевшую Василису, шёл за ней.

Они прошли не более двухсот шагов, как за поворотом в вечереющем пространстве увидели большую ровную поляну, на которой возвышались дубы. Кроме дубов, травы и мелкого кустарника, на поляне ничего не росло. Чуть вдали почти на её середине, окружённая дубами, стояла небольшая хижина, рубленная из толстых то ли сосновых, то ли еловых бревён, с островерхой крышей, крытой осиновыми досками. У конька возвышалась труба. Крыша низкого крылечка поддерживалась двумя струганными столбами. По периметру хижины была сделана завалинка, оплетённая ветками лозняка.

— Ну вот, пришли, — с облегчением воскликнул Антип.

Наконец-то его мытарства кончились, хоть ночью отдохнёт, а завтра будет день, будет пища. Он обрадовался, что пришли на место, нервное напряжение покинуло его, руки ослабли и он чуть не уронил Василису, которая еле передвигала ноги и даже не хотела говорить, так была слаба.

На лай собаки, дверь в хижине отворилась и на крылечко вышел Болотный старец. Что это был он, Антип понял по длинным совершенно белым волосам, спускающимся до плеч и такой же длинной почти до пояса бородой. На нём были бело-сероватые штаны, заправленные в лёгкие лычницы и длинная рубаха до колен, подпоясанная узким ремешком. Через лоб и переносицу, к щёке шёл рубец, красноватый и видать твёрдый от застарелого шрама, терявшийся в бороде.

— С чем пожаловал? — спросил он, но увидя обессиленную женщину, висевшую на плече спутника, всё понял и больше не стал расспрашивать.

Он внимательно посмотрел на Антипа и едва уловимая тень набежала на лицо, но не надолго, оно тотчас приняло прежнее любопытное выражение.

— Оставайся на воле, — сказал он Антипу, а сам, взяв Василису под руку, увёл в избушку. Антип не стал ему перечить и не пошёл в избушку, а остался у крыльца.

Увидев Болотного старца, в душе у него что-то сдвинулось, словно мелькнул перед глазами давно забытый образ из прошедшей жизни, какая-то знакомая, но неуловимая черта. Кого-то напомнил старец, не внешним видом, даже не голосом, а чем-то внутренним, неосязаемым, но знакомым. Он где-то видел этого старца, но где, вспомнить не мог. А может и не видел. Он не раз замечал: ходишь по тропке не один раз и не десяток, а больше, и ничего округ не замечаешь. И вдруг будто пелена спадает с глаз: почему дерево растёт обочь дороги. Раньше не замечал его. А теперь заметил. Происходили случаи ещё страннее. Был он в Ужах. И знает, что эту часть города никогда не посещал. А едет на лошади и кажется ему, что видел эту улицу… Дома знакомые, заборы тоже… Поэтому в деле со старцем не стал мучить себя вопросом, кого он ему напоминает, а стал ждать, когда он выйдет.

Старец вышел через некоторое время из избушки.

— Что с Василисой? — спросил его Антип. В его голосе не было ни капли тревоги, и старец обратил на это внимание.

— Она спит, — ответил он. — И будет спать до утра.

Видя, что Антип больше ни о чём не спрашивает добавил:

— Немогота пройдёт. Она не будет болеть. Домой вернётся безболезненна.

— Слава Богу, — перекрестился Антип и заметил, что старец внимательно разглядывает его.

— У меня нет для тебя пищи, — сказал старец, — и крова над головой для отдыха. — Я не ждал тебя. Ночуй на воле. Ночь ясная. Если будет дождь, спрячешься под навес. Вон стожок, надёргай соломы.

И ушёл в избушку.

«Какой жадный старик, — подумал Антип. — Не нашёл куска чёрствого хлеба для гостя и лавки для спанья».

Однако посмотрел вокруг и не обнаружил ничего, что бы напоминало о хозяйстве старца. Лишь сбоку избушки, клином вдавшись в лес, было польцо, засеянное рожью, а сбоку участок то ли вики с горохом, то ли другой травы. У самой хижины в огороде росла редька и репа… За поломанной изгородкой зеленела ботва то ли свёклы, то ли картошки — Антип не понял и не стал об этом думать.

Он присел на срубленный пенёк, развязал взятый с лодки мешок, и ножом, достав его из голенища, стал срезать мягкие куски сала и класть на успевший зачерстветь хлеб. Пожевал половину лепёшки, что дала в дорогу Дарья, недоеденное убрал в мешок. Поев, достал стеклянную баклагу с водой из ременного футляра и отпил тёплой противной воды с запахом.

Ещё не стемнело. Антип прошёл на другую сторону поляны, размышляя, что старик не гостеприимен. Не нагрубил, но и доброжелательства не проявил к нему. Однако Василису ни слова не говоря приютил и, вишь, она спит.

Он увидел несколько дубов, столетних, с мощными стволами, растущими с краю поляны, подошёл к ним, погладил грубую кору, ощутил в руке некое напряжение, словно неведомая сила прошла через него и ушла в землю, но не обратил на это внимания. Заметив тропинку с примятой травой, видимо, здесь часто ходили и пошёл по ней. Она его привела к родничку около большого валуна, из-под которого и била струя воды. Антип встал на колени, зачерпнул в горсть воду и стал пить маленькими глотками. Вода была чистая и приятная.

Он вернулся к пеньку, где оставил мешок, достал фляжку, вынул пробку и пошёл снова к роднику, выливая на ходу оставшуюся воду. Набрав родниковой воды, вернулся к избушке.

Темнело. Небо на западе было ещё светлым, кое-где на нём проглядывали неяркие отсветы заходящего солнца, небольшое облачко окрасилось в багровый цвет и по краям приобрело золотистые контуры. Но это продолжалось недолго — облачко спряталось за горизонтом, краски пропали, и небо с зенита стало быстро темнеть. Не нём загорались яркие вечерние звёздочки, которые можно было пересчитать по пальцам…

Антип заметил старую заброшенную телегу, одиноко и сиротливо стоявшую недалеко от избушки, задом к ней, словно кто-то приехал, выпряг лошадь, а повозку оставил догнивать на воле. Подойдя к небольшой копне прошлогодней соломы, потерявшей былые краски и свежесть, потемневшую и уже жухлую, просунул руку внутрь копны и вытащил несколько пучков. Определив, что она не подмочена дождём и не пахнет гнилью, надёргал целый ворох, бросил под телегу и прилёг на неё.

Сумерки обволакивали поляну, окружающий её лес чернел, из него тянуло сыростью. Травы обмякали, покрывались холодной испариной, закрывали венчики цветов на ночь, и дневной и вечерний благоухающий запах истончался и пропадал. Антип ощущал лишь аромат ночных фиалок, щедро выплеснутый на поляну.

Глава вторая Зыбкий туман

Антип лежал под телегой и сбоку ему была видна часть неба с золотыми светлячками звёзд. Их светлые зраки как бы пульсировали, и Антип отметил, что правильно говорят, что звёзды мигают. А он этого раньше не замечал, наверное, потому что не было привычки долго смотреть в небо, ни ночью, ни днём. Не до этого было. Находились другие более важные и срочные дела, и недосуг было, задрав голову, созерцать небосклон и предаваться мыслям, не связанным с житейскм миром. А сегодня волей неволей пришлось, и он открывал для себя окрест много нового, доселе незнаемого. И приходили мысли по сю пору неовладевавшие им, что окружающий мир прекрасен и живёт своей жизнью, которая движется сама по себе, никого не задевая и никому не мешая.

Усмехнувшись про себя, что он как бы заново родился, Антип вздохнул, вспомнив, что Василиса тяжко больна и нет никакой надежды её поправить. Он не доверял Болотному старцу и повёз к нему Василису не от того, что верил в её излечение, а больше оттого, что боялся пересудов людей, укоров родителей: дескать жена болеет, а он никаких мер не принимает.

Ему надоело смотреть в небо, он перевернулся на бок и закрыл глаза. Но мысли бередили голову, то неотвязные и долгие, то короткие и путанные. Наплывали, не связанные временем, картины прошлого, наслаиваясь одна на другую…

Сколько времени он пролежал в думах, не засыпая, Антип не помнил, но, показалось, долго. Постепенно мысли стали путаться, то всплывали в мозгу, то вдруг пропадали, куда-то уходили, возникали новые, но были бессвязные, казалось, пустые — предсоннное оцепенение овладевало им. Ему не хотелось шевелить ни рукой, ни ногой, тело не реагировало на внешние раздражители, но мозг не спал.

Чудилось ему, что какая-то посторонняя жизнь, чужая, проходила рядом, касаясь его. Он не стал частью её сущности, она обволакивала его, но не растворяла, он даже не мог воздействовать на неё, был как бы сторонним наблюдателем. Она была странная эта сонная реальность, не мира сего, а существовавшая параллельно ему… Вот серебристая пелена коснулась глаз, казалось, прошумел ветер в вершинах леса, раздалось шелестение, словно стрекозы тёрлись жёсткми крыльями, окоём осветился багрово, как от сполохов молнии, но грома не было слышно, Антип подумал, что зарницы играют — пора колошения хлебов. Потом наступила тишина, пронзительная и чистая. Антипу показалось, что даже воздух куда-то пропал, настолько осязаема была тишина. Возникло ощущение того, что на него бросили мешок сырого песку. Он лежал, пригвождённый неведомой мощью к земле, придавленный невидимым грузом, но всё отчётливо видел и воспринимал.

Отворилась дверь избушки. На крыльцо вышел старец. Его Антип хорошо видел, словно тот стоял, освещённый луной, хотя луны на небе не было. Были лишь звёзды, большие, с кулак. Потом появилась Василиса. Лицо её было бледно в призрачном свете, но не казалось таким измождённым, каким было, когда он её вёз на лодке. Она была в длинном ночном одеянии, касавшимся пола. Старец показал ей рукой прочь от избушки. Василиса повернула голову на его жест, Антип тоже посмотрел туда и увидел ровный лужок вроде поляны с густой невысокой травой. На поляне горел костёр, не горел, скорее, светился. Огонь был каким-то неестественным, словно это было отражение огня, словно Антип предполагал, что это огонь. Видение. Что он горит, это кажется Антипу, горит в его воображении. «Костёр без огня? Знаю, что костёр, но огня нету, а костёр есть. Чудно», — подумалось ему. А вот и котелок висит на роготульке, чёрный, закопчённый. Ему показалось, что он даже слышит бульканье в котелке. Так может булькать кипящая вода или какое-то варево.

Старец шагнул со ступенек и направился к костру, за ним пошла Василиса. Он указал ей на валявшуюся подле огня плаху. Она села. Старец длинной деревянной ложкой мешал в котелке. Что он мешает, Антип видел. Но котелка настоящего не было, хотя он знал, или представлял, что старец мешает в котелке. Он хотел протереть глаза, но рука не поднималась.

Костёр затух, хотя он не горел, но Антипу так подумалось, что затух — дым перестал идти. Зато от котелка поднимался пар, как от вскипевшей пищи или напитка. Антип понял, почему ему кажется, что всё, что он видит, не настоящее: и старец, и Василиса и костёр с котелком как бы выступали из марева, или сами были маревом, как будто рисованные на прозрачной плёнке. Она иногда колебалась, как от дуновения ветра и всё, что он видел, тоже колебалось, то растягиваясь, то сжимаясь.

Из складок одежды старец достал деревянную плошку или чашку, зачерпнул из невидимого котелка взвар или ещё что, налил в плошку и протянул Василисе. Сказал ей что-то, как понял Антап, приказал выпить. Она медленно выпила. Он коснулся рукой её головы, словно погладил, и показал рукой на избушку. Она пошла к избушке, но не дойдя до неё несколько шагов внезапно исчезла. Это Антип отчётливо видел. Он сначала не понял, куда она пропала, словно её волной смыло — так неожиданно это случилось. Всё это было как туман: его видишь на расстоянии, а вокруг тебя его нет.

«Иди сюда», — как показалось, поманил его старец. Антип сначала не понял, но старец повторил свой жест — сгибая ладонь вытянутой по направлению к нему руки в свою сторону. Идти ему не хотелось. Но внешние силы, довлевшие на тело, ослабли, и против своего желания, словно загипнотизированный, Антип поднялся и подошёл к старцу. Когда он взглянул на него, то сразу отшатнулся от охватившего его страха. Ноги неожиданно ослабли, стали, как ватные, но каким-то чудом он остался стоять на земле: это был не старец, а бесплотное привидение, напоминавшее хозяина этой поляны. Вместо лица было свечение. Руки напоминали ветви деревьев, которые засохли, с облупившейся корой, гладко-коричневые и почти прозрачные, внутри которых было множество кровеносных, но пустых жил. Глаза казались водяными окнами в окружении болотных трясин. Но он не представлял опасность, его облик, странный и жуткий, говорил об обратном. Антип быстро пришёл в себя, и перестал испытывать страх. Скорее, это была оторопь от увиденного.

Над костром парило. Парило, а котелка не было, была смутная тень напоминающая котелок. Откуда этот пар?

— Вкушай, — сказал ему старец или привидение. Голоса он не слышал, но понял, что тот ему сказал.

Старец протянул ему ложку. Антип взял грубо сделанную ложку, зачерпнул пустоту и поднёс ложку ко рту. В ней ничего не было, а рот обжёг горячий напиток, напоминающий сладковатую медовую воду. Он почувствовал этот вкус.

Привидение сделало над костром и котелком полукруг рукой и исчезло. Исчезло всё. Антип лежал под телегой и не знал: было на самом деле недавно произошедшее, что он вставал и подходил к костру, или ему привиделсь это.

Над поляной ходил туман. Тонким слоем, полупризрачный зыбучей волной пластался в аршине над землёй. Седой. Косматый. Даже не туман. Это пар, как над котелком. Он существует, он есть. Он виден, и в то же время его нет.

Так находясь в непонятном оцепенении, в неосознанной дрёме, в призрачном наваждении Антип постепенно забылся и им овладело сонное состояние.

Спал он хорошо. Проснулся, когда солнце ослепило глаза. Антип быстро вскочил, больно ударившись головой о телегу, подумав, что давно наступил день. Но солнце только поднималось над лесом, роса ещё не успела просохнуть. «А что я спешу ровно на ярманку, — подумал он. — Мне же не надо куда-то спешить, а я беснуюсь». С этими мыслями он вновь растянулся на соломе. Прохлада уходила, оставляя место солнечному теплу. Антип подвинулся под телегой в уголок, где лучи солнца не доставало его.

Мысли коснулись Василисы. Как она там? Что с ней делает этот старик?