КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

В те дни (fb2)


Настройки текста:



Лев Квин В те дни

Это было в буржуазной Латвии в 1936 году. Начальник школьных властей Риги ярый реакционер Мильгравис в газетной статье злобно обрушился на некоторых латышских учителей. В чём же была их вина? Оказывается, они осмеливались рекомендовать учащимся такие «крамольные» произведения, как «Война и мир» Толстого, «Записки охотника» Тургенева, книги Бальзака, Флобера, Максима Горького.

В Латвии в те годы господствовал фашистский режим. Это было чёрное время. Трудящиеся были лишены всех прав. За любое неосторожное слово людей бросали в тюрьмы. Казалось, некому ответить на этот наглый выпад против величайших писателей человечества.

Но Мильгравис всё же получил отпор, и не только он. Как пощёчина всем заправилам буржуазной Латвии, прозвучал смелый голос, разоблачивший мракобесие фашистов и их животную ненависть ко всему передовому, голос, выразивший уверенность, что латышские юноши и девушки, вопреки всем потугам мильгрависов, будут и впредь черпать силы и знания из прекрасных произведений мировой литературы.

Кто же не побоялся преследований фашистов? Это был журнал «Брива Яунатне» («Свободная молодёжь»), боевой орган подпольного латышского комсомола…

Комсомол Латвии, один из отрядов героического Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи, прошёл славный боевой путь.

Созданный в 1919 году, он более двадцати лет под руководством Коммунистической партии Латвии поднимал латышскую трудящуюся молодёжь на борьбу за свержение ига капитализма, за советскую власть.

Эта борьба велась в исключительно трудных условиях. Комсомол, как и партия, находился в глубоком подполье. Агенты охранки рыскали по заводам, фабрикам, школам, молодёжным общежитиям, пытаясь обнаружить следы комсомольцев. За «подозрительными» устанавливали слежку, их арестовывали. Лишь с 1928 по 1933 год за принадлежность к нелегальному КСМ охранка арестовала 7239 юношей и девушек.

Схваченные охранкой комсомольцы подвергались пыткам и издевательствам. После короткой судебной комедии их заточали на долгие годы в тюрьмы, посылали на каторгу. А случалось, что фашистские бандиты убивали попавших в их руки молодых борцов. В 1933 году ими был замучен в рижской политохранке 22-летний Фрицис Гайлис. После зверской расправы с комсомольцем шпики, пытаясь создать видимость самоубийства, выбросили его тело из окна четвёртого этажа. Но народ узнал правду о кровавом злодеянии.

Несмотря на страшный террор, несмотря на все ухищрения охранников, латышские комсомольцы делали своё дело. С помощью старших братьев — коммунистов они научились водить за нос многочисленных шпиков, избегать ловушек, находили пути для того, чтобы рассказывать правду о Советском Союзе, разоблачать фашистов, поддерживать среди молодёжи боевой дух. А когда охранка вырывала комсомольца из рядов борющихся, на его место тотчас же вставали новые борцы.

Так фашистам и не удалось ликвидировать комсомол, хотя они десятки раз хвастливо объявляли его «окончательно уничтоженным».

И вот настал день освобождения. В июне 1940 года трудящиеся Латвии, руководимые компартией, при поддержке братской Красной Армии, свергли ненавистный фашистский режим и установили в стране советскую власть. Началась новая, светлая эпоха в жизни латышского народа.

В-предлагаемых юному читателю рассказах отражены отдельные эпизоды подпольной работы латышских комсомольцев в 1934-940 годах.

Начало пути

Обычный осенний день. На улице пасмурно, сыро. Собирается дождь. Брр!

Хорошо бы сейчас пристроиться у тёплой печи и унестись вслед за героями какой-либо книги в неизведанные жаркие страны. Но увы! Приходится сидеть в холодном неуютном классе, где всё знакомо до мелочи, до приторности.

Вот зияет на стене чёрная классная доска, похожая на квадратную пасть. Над ней большой медный крест с распятым пластмассовым Христом. У спасителя отбит нос и часть тернового венца. Прошлой весной ему в голову угодил случайный камень, пущенный через окно неизвестным малолетним нечестивцем…

Вот учительский стол с двумя обгорелыми пятнами, похожими на Африку с Мадагаскаром — недавно Юрка Пуринь подложил кусок фосфора под классный журнал и чуть было не наделал пожар…

Вот…

— Идёт, идёт!

Я вздрагиваю от этого громкого крика. Маленький, юркий Романовский бежит от двери к своей парте на «Камчатке». Он сегодня дежурный и отвечает за порядок в классе.

Сразу становится тихо. Госпожу Раудупс, преподавательницу латышской литературы, боятся даже самые отчаянные сорви-головы нашей гимназии.

С шумом распахивается дверь. В класс влетает тощая пожилая женщина. У неё вытаращенные глаза, длинный тонкий нос и короткая мальчишеская причёска. Учительница с силой швыряет на стол портфель, наполненный книгами:

— Кто дежурный? — визгливо кричит она, топнув ногой в мужском полуботинке. И тотчас же приказывает:

— Молитву!.. Живее, ну! Романовский дрожащим голосом начинает:

— Отче наш…

Мы все стоим, набожно сложив руки и опустив глаза. Раудупс сегодня не в духе. Когда она в хорошем настроении, то здоровается с нами. Если же урок начинается с криков и молитвы — значит будут сегодня и двойки, и колы, и прочие гимназические неприятности.

В первую очередь достанется, конечно, мне. И всё из-за этого жабьемордого Вирзы — придворного стихоплёта Ульманиса (Ульманис — фашистский правитель буржуазной Латвии).

Вирза — кумир нашей Раудупс. Урока не проходит, чтобы она, полузакрыв глаза и мерно покачиваясь, не читала вслух его бессмысленные, слащавые стихи. А прошлый раз, уже перед самым звонком, она вдруг учинила допрос: читали ли мы какие-то там новые стихи Вирзы. Меня она спросила первым. Разумеется, я эти стихи не читал. Надо было соврать и начать расхваливать: как чудесно, как прекрасно! Все так делают. Но меня словно кто за язык потянул:

— Не читал!

Раудупс выпучила свои белёсые глаза:

— Почему?

Ещё можно было спастись: прикинуться простачком, сказать, например, что еле хватает времени на приготовление уроков. Но я уже не мог остановиться:

— Не люблю я Вирзу. Вот Райнис — другое дело…

Класс загудел, словно мотор. А Раудупс стукнула кулаком по столу, приподнялась… Я даже струхнул — а вдруг ударит! Но она снова села, процедила сквозь зубы: «Невежда!» и схватилась за ручку. И сразу же по классу пронёсся шёпот:

— Единица! Единица!

Но боюсь, что одной только этой единицей не отделаться. Раудупс будет теперь придираться ко мне на каждом шагу.

— …Аминь! — бойко заканчивает Романовский. Он торопливо крестится, низко кланяясь классной доске. Затем садится, с победоносным видом оглядываясь по сторонам. Шутка сказать! Ни разу не запнулся, читая молитву!

Снова Б классе воцаряется мёртвая тишина. Будет рассказывать или вызывать? Вот мучительный вопрос, на который каждый из нас с напряжением ждёт ответа.

Раудупс рывком открывает портфель, вытряхивает оттуда груду книг и разбрасывает по столу. Класс облегчённо вздыхает. Всё в порядке! Сейчас она начнёт говорить.

Но тут неожиданно раздаётся:

— Озолс!

Так я и знал! Она не оставит меня в покое.

— Слушаю, госпожа учительница.

Вскакиваю с места, выхожу в проход между партами и застываю. Каблуки сдвинуты, руки по швам.

— Вас вызывает господин директор. Сейчас же идите к нему в кабинет.

Директор? Быстро перебираю в памяти все свои прегрешения за последние дни. Как будто ничего особенного! Разве только директор узнал, что, несмотря на его строжайшее запрещение, я вчера вместе с отцом смотрел в «Палладиуме» советский кинофильм «Чапаев». Нет, этого не может быть!

Направляюсь к двери.

В классе тишина. Все смотрят на меня. Учительница добавляет:

— Книги, книги свои заберите с собой. — В голосе Раудупс звучит злорадство. — Обратно не вернётесь. Ваш отец до сих пор не уплатил деньги за обучение.

Возвращаясь на место, слышу чей-то громкий шёпот:

— Ну и слава богу! Одним лапотником меньше будет! Хи-хи!

Моё лицо заливает краска стыда и гнева. Ну, конечно, это Петер Муйжелис — его манера хихикать.

Муйжелис — сын крупного заводчика. Он ведёт себя в гимназии нагло, заносчиво, как хозяин. Ему всё сходит с рук — сам господин директор ходит перед ним на цыпочках.

— Собирайтесь быстрее! — раздражённо кричит Раудупс. — Вы мне срываете урок.

Складываю книги стопочкой и перевязываю бечёвкой. Отец так и не сумел купить давно уже обещанный портфель. У матери совсем прохудились туфли и пришлось израсходовать с трудом собранные деньги на покупку новых…

— Ну и «портфель», — хихикает Муйжелис. Его поддерживают несколько дружков с первых парт:

— А ботинки, ботинки-то! Буцы!

— Наследный принц…

Губы у меня дрожат от обиды. Глаза заволакивает влагой. Но нет, слёз они от меня не дождутся!

Быстро выхожу, вернее, выбегаю из класса. Вовремя! По щекам заструились горячие капли.

Негодяи! Если бы их отцы получали за десять часов работы жалкие гроши, которых еле хватает на жизнь, что бы они тогда запели!

А Раудупс даже не пыталась сдержать их насмешки. Зато как она прикрикнула бы на меня, вздумай я ответить что-нибудь этому коротконогому тупице Муйжелису…

Что директору снова нужно от меня? Ведь отец был у него только вчера. Директор разрешил деньги за моё обучение вносить по частям, после каждой получки.

Сбегаю по лестнице на первый этаж и подхожу к кабинету директора.

— Можно?

— Это ты, Озолс? Войди, сын мой.

Директор сидит за большим письменным столом и читает свежий номер «Яунакас зиняс» («Янаукас зиняс» — реакционная газета в буржуазной Латвии). Сивые волосы, высоко поднимающиеся с двух сторон над лысым черепом, и острая бородка грязно-желтого цвета придают его лицу своеобразное выражение. Не без основания гимназисты прозвали его «Козёл».

Директор аккуратно складывает газету и откидывается на спинку кресла.

— Так вот, Озолс, — начинает он своим обычным монотонным голосом. — Я должен сообщить тебе печальную весть, сын мой.

Наш директор был в своё время каким-то деятелем в одной из религиозных протестантских общин. С той поры у него осталось это «сын мой», которое он употребляет кстати и не кстати. Злые языки утверждают, что даже своего отца, приехавшего к нему погостить из деревни, директор при встрече тоже по привычке назвал «сын мой».

— Вчера ко мне заходил твой отец. Содержание нашего разговора тебе, очевидно, известно. К сожалению, вы настолько мм… мм… бедны, что не можете даже уплатить за обучение в гимназии. Отец твой просил оказать ему милость и дозволить вносить причитающуюся сумму по частям.

Зачем он так старается унизить меня? Ведь это подло! Притом он просто лжёт. Отец никогда и никого не просил о «милости».

— Я сначала согласился, — продолжает директор, постукивая пальцами по столу, — но потом пришёл к выводу, что это нецелесообразно.

Он поднимается из-за стола. Выпрямившись во весь рост, подходит ко мне и кладёт руку на плечо. С трудом сдерживаюсь, чтобы её не сбросить.

— Сын мой! Мне кажется, что тебе лучше приобрести какую-либо специальность, чем учиться в гимназии. Что тебе может дать гимназия? В лучшем случае аттестат зрелости. Но ведь им сыт не будешь. Я понимаю: учение-свет, а неучение — тьма, стремление к образованию и прочее такое… Это очень и очень похвально. Но ведь, сын мой, надо реально смотреть на вещи. Жалование твоего отца весьма невелико, и ты создаёшь ему излишнюю обузу…

— Ну, конечно! В гимназии должны учиться одни лишь Муйжелисы! — вырывается у меня горькое восклицание.

Директор отдёргивает руку.

— Откуда у тебя такие мысли? В нашей прекрасной Латвии, слава богу, каждый имеет право на обучение, будь то богатый или бедный, как ты… Неужели ты так и не понял, Озолс, что я имел в виду твоё же благополучие? Ну что ж… Не хочу тебе навязывать своё мнение. Если желаешь, можешь продолжать учёбу. Но только передай отцу, чтобы он в течение трёх дней внёс шестьдесят латов (лат — денежная единица в буржуазной Латвии. В 1 лате 100 сантимов). Иначе я буду вынужден отчислить тебя из гимназии.

Молча поворачиваюсь.

— Да… Вот ещё что, — бросает мне вдогонку директор, — пока отец деньги не внесёт, можешь не посещать занятия…

Выхожу из кабинета. Во мне всё клокочет от возмущения. Какой лицемер! Моё благополучие он имеет в виду! И эта смехотворная трёхдневная отсрочка. Ведь он прекрасно знает, что отцу неоткуда взять сейчас шестьдесят латов.

Бедный отец! Он так хочет, чтобы я получил хотя бы среднее образование, отказывает себе во всём. Даже бросил курить, чтобы сэкономить ещё немного денег. Ничего не получается! Господам не нравится, когда «лапотники лезут в образованные».

— Что, парень, беда? — спрашивает школьный сторож Эйзак, заметив моё расстроенное лицо.

Он сидит на низком стульчике у входной двери за необычным для мужчины занятием. Эйзак слывёт страстным любителем вязанья. «Старый чудак!» — смеётся над ним Муйжелис. Ему и в голову не приходит, что это «чудачество» Эйзака вызвано лишь глубокой нуждой.

— Беда, Эйзак. Вероятно придётся бросать учёбу. «Козел» требует денег, вынь ему да положь! А где их взять?

Сторож сочувственно качает головой и вздыхает:

— Ох-ох! Нелегко простому человеку детей выучить. Вон у меня дочка. Так хорошо играет на пианино. В консерватории все говорили: «Способная очень… далеко пойдёт». А не стало чем за неё платить: — сразу выбросили. Как убивалась девочка!

— Где же она теперь?

— Теперь? — Старик безнадёжно машет рукой. — В горничных, вот где… Когда эта история с консерваторией у неё приключилась, подошла к ней мадам Квиесис, жена какого-то музыкального начальника. Ну там, ах да ох, какое несчастье и всё такое. А потом говорит: «Ты, Мирдзинь, не горюй. Я тебя как родную полюбила. Пойдём к нам, поживи немного. Детей у нас нет, будешь за дочку. Пианино у нас прекрасное, упражняйся, сколько хочешь. Муж за тебя в консерватории похлопочет. Всё будет хорошо».

Мирдза моя и пошла. Ну, поначалу и впрямь всё ладно было: «Мирдзинь» да «Мирдзинь». Мадам платье своё старое девочке подарила. А потом пошло: «Мирдза, в гостиной прибери», «Мирдза, посуду помой». Дальше — больше. Не успела Мирдза опомниться, как оказалась у Квиесисов вроде бы бесплатной горничной. Одним утешалась: пианино у них уж больно хорошее, какой-то там заграничной фабрики… А вчера пришла девочка ко мне вся в слезах: мадам Квиесис запретила ей на пианино играть. Дескать, голова у неё болит, когда музыку слышит. Дочка заявила, что уйдёт. Так эта старая ведьма ей говорит: «Никуда не пойдёшь. Сначала свой долг отработай: за еду да платье…» Вот она господская ласка какая. Но ничего, отольются кошке мышкины слёзки…

Улица встречает меня унылой серостью. Природа словно повесила нос. Моросит противный мелкий дождь. Тускло поблескивает влажная мостовая, выложенная прямоугольными гранитными плитами. Даже обычно яркие кричащие вывески магазинов как будто затянуты серой пеленой.

Я долго ещё раздумываю над словами Эйзака. «Отольются кошке мышкины слёзки…» Отольются ли? Будет ли отплата? Конечно, будет. Рядом с нами великая страна, в которой это уже произошло — Советский Союз. Там рабочие прогнали всех нашейников и сами взяли власть.

Недаром так разъярился Муйжелис, когда я недавно сказал, что в Советском Союзе не надо платить за учение. «Не разводи тут агитацию… Я директору пожалуюсь!..» Весь белый сделался, затрясся от злобы.

Ох и не любят такие муйжелисы Советский Союз! Не любят его и боятся. И коммунистов тоже боятся, потому что коммунисты борются против буржуев, хотят, чтобы и у нас рабочие и крестьяне были хозяевами страны.

Смелые они люди, коммунисты. Их выслеживают, арестовывают, судят, сажают в тюрьмы, посылают на каторгу. А они всё равно своё делают. В Риге всё чаще и чаще появляются коммунистические листовки. За последнее время я находил их и в коридоре нашего дома, и на улице, и даже в гимназии. В этих листовках открыто пишут то, о чём люди осмеливаются говорить лишь шёпотом.

Эх, жаль, что я не знаком ни с одним коммунистом. Тогда бы знал, что делать!

Подхожу к шумному, оживлённому перекрёстку. На часах, вывешенных у ювелирного магазина Валдмана, ещё только три. Куда идти? Спешить домой незачем. «Порадовать» мать я успею вечером.

Пойду-ка на завод, сообщу отцу. Может быть, он сумеет что-нибудь предпринять.

Задумавшись, забываю посмотреть на сигнал светофора и направляюсь через улицу.

— Эй, эй! Поберегись!

У самого моего уха раздаётся громкий окрик шофёра. Бросаюсь в сторону. Пронзительный визг тормозов… Кто-то крепко схватывает меня за рукав. И вот я уже на тротуаре. Растерянно мигая, смотрю на своего спасителя.

— Что, парень, несчастная любовь? Или, может быть, тебя лишили наследства? — обеспокоенно спрашивает он. В голосе слышится такое участие, что я машинально отвечаю:

— Что вы! Какое там наследство! Просто замечтался…

И только сейчас замечаю в его голубых глазах искорки смеха. Господи, только олух не поймёт, что он шутит!

— Ой, простите, господин… Мне показалось, вы серьёзно… Спасибо вам большое. Если бы не вы, я попал бы под автомобиль.

Мужчина шутливо отмахивается рукой. Какая у него приятная, располагающая улыбка! Он оглядывается по сторонам.

— Знаешь что, — доверительно, как бы по секрету, говорит он мне, — давай-ка немного пройдёмся вперёд. Иначе мне вручат медаль за спасение погибающих, а тебя оштрафуют за нарушение правил уличного движения.

Действительно, вокруг нас собралось уже немало зевак. Издалека медленно приближается высоченная фигура в сером мундире — полицейский.

— Тебе в какую сторону? — спрашивает меня спаситель.

— На завод «Электротехника»… Отец там работает, — поясняю я.

— Вот так совпадение! И мне тоже в те края. Выходит, я себе попутчика вытащил из-под колёс. Ну, пошли.

Может быть, вы моего отца знаете? — спрашиваю я. — Его зовут Криш Озолс… А меня Имант.

— Нет, друг, не знаю. Я ведь чужой в тех местах. Просто иду навестить знакомого.

Несколько минут идём молча. Украдкой осматриваю своего спутника, ему лет двадцать пять. Худощавое лицо, приглаженные светлые волосы. В руке аккуратно завёрнутый пакетик. По виду служащий или безработный интеллигент. Таких сейчас много. В каждой газете под рубрикой «Ищут работу» сотни объявлений.

— Ну как, Имант, нравлюсь я тебе? — снова вполне серьёзно спрашивает он.

— Я… я…

Мне становится неловко. Как же он заметил, что я смотрю на него?

— Ладно, ладно, парень, — улыбается мой спутник. — Ты не смущайся. Это у меня привычка такая: говорить серьёзно весёлые вещи. Но зато серьёзные разговоры у меня без смеха никак не клеятся. Такой уж характер.

Мы проходим мимо большого парфюмерного магазина. Из дверей выходят две расфранчённые дамы. До нас доносятся обрывки разговора:

— Почему же ты не взяла «Коти»?

— Ах, милочка, у них такой удушливый запах, а у меня сэрдцэ… А эти, «Мон ами» — они стоят свои сорок латов. Чудэсный эромэт…

Спутник чуть заметно подмигивает мне.

— Слышал?.. «Чудэсный эромэт»… Твой отец, наверное и за две недели столько не заработает.

— Да где уж там!

Чувство обиды и возмущения снова охватывает меня. С жаром говорю своему новому знакомому:

— Меня сегодня из-за шестидесяти латов директор из гимназии выгнал. Говорит, через три дня не принесёшь, — прощайся с учёбой. А эта госпожа плеснёт духи на своё бальное платье и думать о них забудет.

У меня вырывается тяжёлый вздох.

— Погоди, погоди, — заинтересовывается он. — Что-то я тебя не пойму. Как это — из гимназии выгнал?

Рассказываю ему о случившемся. Сначала коротко, а потом всё подробнее. Спутник слушает внимательно, не перебивая.

— Значит, старик-сторож сказал: «Отольются кошке мышкины слёзки»? — переспрашивает он, когда я заканчиваю свой невесёлый рассказ.

— Да.

— Как это понять?

— По-моему ясно! Что придёт время, когда нашим господам дадут по шее. Как было в России.

Мой спутник сдвигает брови.

— Тихо! Чего орёшь на всю улицу?.. Вот арестуют тебя, тогда запоёшь!.. Мышонок…

Опять мы идём молча. Центр города остался позади. Вот мост, а за ним сквер. Отсюда недалеко и до завода.

— Сегодня в сторожке дежурит этот старый ворчун Матиссенс, — высказываю я вслух свои мысли. — Опять придётся воевать с ним, чтобы пропустил к отцу.

— Постой, постой… А разве в сторожке не Петров?

— Неделя-то его. Но вчера, отец рассказывал, у Петрова был приступ аппендицита и его прямо с работы повезли в больницу.

— Гм… Это хуже…

Мой спутник останавливается.

— Давай-ка присядем на минутку, — предлагает он. — Ноги устали, я много ходил сегодня.

У самого выхода из скверика под большой липой мы находим почти сухую скамейку и присаживаемся. И только сейчас мне приходит в голову, что мой спутник, должно быть, очень хорошо знаком с заводом, где работает отец. Он знает даже Петрова, сторожа-инвалида, потерявшего ногу во время мировой войны. Не работал ли он когда-либо на заводе?

Хочу спросить его об этом, однако он опережает меня:

— Скажи, Имант, не знаешь ли ты мастера Приеде, Карла Приеде? Он тоже работает на «Электротехнике». Высокий седой старик.

— Приеде? Знаю, конечно. Он друг отца, часто бывает у нас.

— Правда? Тем лучше!.. Хочу тебя попросить оказать мне небольшую услугу. Сделаешь — и я готов тебя хоть ещё десять раз вытащить, даже из-под паровоза.

— Вовсе не обязательно, — смеюсь я. — Пока ещё я и так ваш должник.

— Так вот, слушай. Я тебе дам этот пакетик, а ты, когда пойдёшь к отцу, передашь его по дороге мастеру Приеде. И ещё скажешь ему, что договорённость остаётся в силе. Вот, собственно, и всё.

С любопытством оглядываю свёрток. Что в нём такое? Спутник, видимо, замечает мой взгляд. Он разворачивает пакетик. — Да, тут всё на месте.

Он снова завёртывает бумагу. Но я уже видел: в пакетике листки. Среди мелкого текста выделяются слова, напечатанные жирной краской:

КАК БОРОТЬСЯ С ПАРАЗИТАМИ… ПАТЕНТОВАННАЯ ЖИДКОСТЬ «ШЕЛЛЬ-ТОКС»…

«Шелль-Токс»… Да ведь это средство от клопов. Оно рекламируется сейчас во всех газетах.

Хо-хо! Значит, мой спутник — всего-навсего агент какой-то фирмы и хочет с помощью Приеде распространить эти рекламные листки на заводе. Ведь известно, что рабочие живут тесно и скученно. В их жилищах на окраинах города много клопов.

У меня пропадает всякий интерес к спутнику. Подумаешь, клопомор… Тоже нашёл занятие! Впрочем, возможно у него не было другого выхода, безработица так велика…

— Ладно, — говорю я. — Будет сделано. Давайте сюда. А если Приеде спросит от кого, что мне сказать?

На какую-то долю секунды он задумывается.

— Скажешь, что племяш передал.

Племянник? Никогда не слышал, чтобы Приеде упоминал о своих родственниках. У него один единственный сын, да и тот попал в «Централку» (Централка — Центральная рижская тюрьма, в которой содержались во времена фашистского режима политические заключённые) за коммунистическую агитацию). С тех пор старик живёт совершенно один. А тут — на тебе: племяш!

— Иди, иди, парень, — поторапливает меня спутник. — И смотри, передай побыстрее.

Он протягивает мне руку.

— Будь здоров! И больше не лезь под машину…

Направляюсь к заводу. Однако иду без особой спешки. Ничего не случится, если «клопиные листки» попадут к Приеде на несколько минут позже.

К моему великому удивлению на этот раз дело обходится без стычки с Матиссенсом.

— Ты к отцу, Имант? — спрашивает он меня. И тут же, не ожидая ответа, говорит: — Тебе сегодня повезло. Отец сейчас как раз во дворе. Иначе ни за что бы тебя не пустил.

Не пустил? Ну, это ещё как оказать!

Однако спора я не затеваю. Стоит ли тратить лишние слова? Я пройду и в следующий раз, и ещё раз, и ещё сто раз, если захочу. Ха, он не пустит!

Действительно, отца нахожу во дворе тут же рядом со сторожкой. Он воспринимает мой сбивчивый рассказ довольно спокойно.

— Так и знал, что твой директор слова не сдержит. Экий он всё же… Но ты, сынок, не горюй. Я уж тут поговорил кое с кем из товарищей. Это — не господа, всегда в беде выручат. Словом, завтра деньги будут. Перестань, перестань! — отстраняется он от моих слишком уж горячих объятий. — А теперь иди домой, наколи матери дров. Она уже давно просит, а я никак не соберусь.

На радостях чуть было не забываю о поручении моего спасителя. К счастью, Приеде сам подходит к отцу с просьбой:

— Нет ли у тебя спичек, Криш?.. А, здравствуй, Имант. Ты что тут делаешь?

— Ох, совсем забыл! — восклицаю я, не ответив даже на приветствие старика. — Дядя Приеде, вот вам посылочка.

— От кого? — удивляется старик.

— Племянник послал…

— А…

Передаю ему пакетик. Приеде открывает его, недовольно морщит лоб и опускает листки в широченный карман своего рабочего пиджака.

— Больше ничего он не передал?

— Сказал, что договорённость остаётся в силе.

Старик понимающе кивает головой.

— Ясно…

— Что там такое, Карл? — заинтересовавшись, спрашивает отец.

— Да так, ничего. Племяш тут с просьбой одной приходил, — уклончиво отвечает он… — Так дай-ка мне спичку, Криш.

Отец передаёт Приеде коробок спичек. Старик закуривает и отходит.

— Знаешь что, ты пока домой не ходи, — говорит мне отец. — Скоро конец работы, пойдём вместе. Обожди в сторожке…

Сидеть в сторожке мне не хочется. Опять этот ворчун Матиссенс будет читать проповедь о том, что нынешняя молодёжь забыла бога и обречена на вечные муки. Лучше выйти на улицу и походить вблизи ворот.

Так и поступаю. Заложив руки за спину, начинаю медленным, размеренным шагом прогуливаться по тротуару. Пять шагов вперёд, пять шагов назад. Вперёд — назад, вперёд — назад… Точь-в-точь, как «Козёл» в классе во время контрольной работы.

Вышагивать взад и вперёд приходится довольно долго. Терпение моё подходит к концу. Что же там отец? Когда он выйдет?

Но вот раздаётся протяжный заводской гудок. Пять часов вечера. Рабочий день окончен.

Через несколько минут открываются заводские ворота, и выходят рабочие. Впереди — старик Приеде. Он останавливается посреди узкой улицы, прикуривает. Вокруг него собирается небольшая группа. Она быстро растёт, рабочие заполняют всю улицу. Почему они остановились?

В центре толпы неожиданно появляется знакомое лицо. Да ведь это же мой спаситель!

— Товарищи! — с удивлением слышу я его громкий голос. — Подойдите поближе.

Товарищи! Он сказал «товарищи»! Но ведь только коммунисты так смело произносят это запрещённое слово.

Отчаянно толкаясь, локтями прокладываю себе дорогу поближе к оратору. Я должен услышать, о чём он будет говорить!

— Товарищи! — несётся над толпой. — Я к вам послан городским комитетом Коммунистической партии Латвии. Вчера ульманисовские газеты объявили, что с коммунистами в Латвии всё покончено. Наверное, вы тоже читали об этом. Вот городской комитет партии и решил провести сегодня митинги на крупнейших заводах Риги, чтобы разоблачить эту наглую и бессмысленную ложь. Ульманис и его клика не понимают, что коммунизм уничтожить невозможно так же, как невозможно уничтожить рабочий класс.

— Правильно!

— Верно говоришь! — кричит молодой парень рядом со мной и от восторга передвигает кепку на самый затылок.

— Товарищи рабочие! — продолжает оратор, когда возгласы прекращаются. — Мне нечего рассказывать вам о том, какие несчастья, какую тяжёлую жизнь принесла вам фашистская диктатура Ульманиса. Вам кричат: «Единство нации!» — и выжимают пот во много раз сильнее, чем прежде. Вам кричат: «Латвия — для латышей!» — и строят всё новые и новые тюрьмы, чтобы упрятать туда всех, кто хотя бы одним словом выкажет своё недовольство ульманисовским режимом. Вам кричат: «Вот она — латышская свобода!» — и под шумок грабят нещадно. Растут налоги, цены, квартирная плата.

Но это ещё не всё. Ульманис готовит новый удар по рабочему классу. Он хочет закрыть многие рижские заводы, а вас выслать на деревню, в батраки к серым баронам (серые бароны — так в Латвии презрительно называли кулаков). Гитлеру нужно мясо и сало. И Ульманис взялся снабжать его за счёт вашего рабского труда…

Среди рабочих раздаются возмущённые голоса:

— Никуда мы не поедем!

— Пусть сам Ульманис идёт батрачить!

— Карла и Адольфа в один мешок да в воду!

Мой спутник поднимает руку. Шум стихает.

— Ещё минута, товарищи, и я кончаю… Сегодня мне рассказали, что один глубокий старик, которого обидели ульманисовские прохвосты, сказал: «Отольются кошке мышкины слёзки». Что ж, он — немощный старец, и ему, пожалуй, действительно больше ничего не остаётся, как ждать, когда это случится…

Мне кажется, что оратор смотрит прямо на меня. Опускаю глаза. Почему я чувствую себя так, словно в чём-либо виноват перед ним?

— …Но вы, рабочие, рижский пролетариат, имеющий славные революционные традиции, вы не должны и не будете ждать, пока кто-то другой отплатит ульманисовской банде за нашу горькую долю, за слёзы ваших жён, за похищенное детство ваших сыновей и дочерей…

Голос звенит. Он зовёт вперёд, вливает отвагу и решимость.

— Только собственными руками сбросим мы кровавую фашистскую тиранию. Долой Ульманиса и его клику! Да здравствует Коммунистическая партия Латвии!

— Ура! — кричу я вместе со всеми. — Да здравствует Советская Латвия!

Как белые голуби, взлетают над толпой листочки бумаги. Рабочие быстро расхватывают их. Мне тоже удаётся словить одну бумажку. Куда бы её спрятать? Вот сюда. В кармане пальто прорвалась дыра величиной с кулак. Просовываю туда руку и опускаю листовку.

Но тут происходит нечто совершенно непонятное. Старик Приеде взбирается на ступеньки сторожки и кричит благим матом:

— Ура господину Витолиню — хозяину нашего завода! Ура-а-а-а-а!

— …А-а-а! — поддерживают его два-три недоуменных голоса. Остальные рабочие в замешательстве молчат.

— Ура! — ещё раз провозглашает Приеде и отчаянно машет руками. Что он, с ума сошёл? Сын — коммунист, в «Централке» мучается, а он такое проделывает.

Ах, вот оно что! Из-за угла бежит полицейский, за ним другой, третий…

Смекнув, в чём дело, рабочие подхватывают здравицу в честь господина Витолиня. Подбежавшие полицейские подозрительно оглядываются, но ничего сделать не могут. Рабочие славят своих хозяев — этого не запрещают даже драконовские законы Ульманиса.

Полицейский офицер подходит к Приеде.

— Ну-ка, старик, убирайся отсюда! Нечего орать на всю улицу.

— Минуточку, господин полицейский, — подобострастно улыбаясь, отвечает Приеде. — Ещё разок крикнем, тогда и пойдём. — А ну, ребята, — обращается он к рабочим, — ура в честь нашей доблестной полиции!

В ответ раздаётся громовой хохот. Опешивший полицейский, растерявшись, берёт было под козырёк, но сразу же спохватывается.

— Взять старика! — вопит он, и лицо его становится багровым от ярости.

Но поздно. Приеде уже скрылся в толпе.

Оживлённо переговариваясь и не обращая никакого внимания на полицейских, рабочие большими группами расходятся от ворот завода. Полицейские боятся их преследовать. Избивать одиночек, производить ночные аресты — на это они мастера. А когда рабочих много, полицейские поджимают хвосты. Ведь тут немудрено получить и сдачи.

Взглядом разыскиваю отца. Наверное, он пошёл вперёд вместе с Приеде.

Но тут вспоминаю про своего спутника. Он, только он нужен мне сейчас! Скажу ему, что тоже хочу бороться с ульманисовским режимом, что тоже хочу стать коммунистом. Пусть он посоветует, что мне делать, скажет, как быть!

Куда он делся? Его нигде не видно.

Но вот впереди, далеко-далеко, там, где проходит трамвайная линия, я замечаю знакомую фигуру. Это он!

Стремглав бросаюсь вперед. Идёт трамвай. Только бы мне успеть прежде, чем он сядет в вагон. Скорей, скорей! Сердце колотится так, словно хочет выпрыгнуть наружу.

Успеваю вовремя. Трамвай ещё метрах в пятидесяти от остановки.

— Господин… Товарищ, — подбегаю я к нему. — Вы так хорошо говорили.

Мой спутник моментально оборачивается и закрывает мне рот рукой.

— Тихо! — повелительно произносит он. — Пойдём-ка туда.

Сильно сжав мне руку, он ведёт меня на середину улицы. Там, между двумя рядами деревьев, расставлены скамейки. Летом здесь много мамаш с детьми, но сейчас пустынно.

Снова даю волю языку:

— Вы — коммунист, правда? Я хочу помогать вам.

Он прищуривает свои голубые глаза. Какие они сейчас колючие и холодные, прямо льдышки!

— Во-первых, Имант, садись и приди в себя, — отчётливо выговаривая каждое слово, произносит он. — А во-вторых, должен сказать, что сначала ты показался мне намного взрослее. Ты понимаешь, чем мне грозит твоя болтовня?

Его спокойная речь действует на меня, как ушат холодной воды. Правда ведь: я веду себя, как неразумный ребёнок. Разве можно о таких вещах кричать на всю улицу!

Заметив моё смущение, он смягчается.

— Пойми, меня могут арестовать… Охранка не дремлет. Ты ведь знаешь, что такое «охранка»?

Молча киваю головой. Отец тоже так называет фашистскую политическую полицию, созданную для того, чтобы выслеживать и арестовывать коммунистов.

— А теперь мне пора!

Мой спутник протягивает руку.

— Прощай, Имант.

— Как прощай? А как же я?

Мне кажется просто невозможно, что он уйдёт, и я опять окажусь в положении мыши, которая ждёт, что кто-то отплатит кошке за её слёзки.

— Ты? Пойдёшь к себе домой, пообедаешь и будешь думать о том, как уговорить директора принять тебя обратно.

— Да нет, его не надо уже уговаривать, — бурчу я. — Отец занял деньги.

— Значит, пообедаешь и будешь делать уроки. Так?

Чему он улыбается? По-моему, у нас серьёзный разговор.

— Нет, не так! Господин… Нет, товарищ! Я тоже хочу что-то делать, хочу помогать коммунистам.

Улыбка исчезает с его лица.

— Это опасно и трудно, Имант. А ты ещё совсем молод.

Его слова задевают меня за живое.

— Молод… молод… Так значит по вашему я должен молчать, когда Муйжелис смеётся надо мной потому, что… что я лапотник, да? Должен терпеть все унижения, которым меня подвергает «Козёл», потому, что мой отец рабочий. Да? А я не хочу терпеть! Товарищ, поручите мне что-нибудь. Вы увидите, я буду работать не хуже, чем взрослый. Пожалуйста, прошу вас…

Он ласково берёт меня за плечо и долго смотрит в глаза.

— Сейчас у меня действительно нет времени, Имант. Но если ты желаешь, мы можем продолжить наш разговор. Скажем, завтра часов в восемь вечера встретимся у кинотеатра «Маска». Сможешь придти?

— Смогу, обязательно смогу, товарищ… — радостно восклицаю я.

— Меня зовут Силисом, — говорит мой новый знакомый. Крепко пожав мне на прощанье руку, Силис быстро уходит. Вскоре поднимаюсь и я. Душа моя ликует. Завтра у кинотеатра «Маска»… Эх, так бы и запел на всю улицу…

Домой я прихожу раньше отца. Видно, он завернул по пути к Приеде.

— Что ты так сияешь, Имант? — спрашивает мать. — Пятёрку получил?

— Да ещё какую, — отвечаю я. Крепко обняв мать, начинаю кружить её по комнате.

— Отстань, сумасшедший, — отбивается она. — Пусти! Слышишь, суп выкипает, на примус льётся.

Мать спешит на кухню.

Вспоминаю про листовку и извлекаю её из своего тайника.

Да ведь это всё та же реклама «Как бороться с паразитами». А я-то думал…

Раздосадованный, хочу порвать листок. Но в глаза бросается фраза: «…путь революционной борьбы…».

Что такое? Такие слова никак не могут относиться к клопам.

И я внимательно прочитываю весь листок, от начала до конца.


«КАК БОРОТЬСЯ С ПАРАЗИТАМИ?

Человеческой кровью питаются разные паразиты: клопы, блохи, вши и другие. Это паразиты — насекомые. Кроме них имеются ещё двуногие паразиты: капиталисты, кулаки, полицейские, айзсарги (айзсарги — члены военизированной фашистской организации в буржуазной Латвии) и т. д. Они несравненно опаснее и вреднее.

Насекомые пьют человеческую кровь, чтобы утолить голод. Двуногие же паразиты ненасытны. Усевшись на шее народа, они высасывают у трудящихся всю кровь, становятся с каждым днём жаднее и наглее.

Для борьбы против паразитов-насекомых много испытанных средств. Такое средство, например, ПАТЕНТОВАННАЯ ЖИДКОСТЬ «ШЕЛЛЬ-ТОКС».

Однако эта жидкость, к сожалению, совершенно бессильна против двуногих паразитов, питающихся нашей кровью.

Рабочий! Тебе не вырваться из железных тисков голода и нищеты, пока в Латвии существует проклятый ульманисовский режим.

Крестьянин! С твоего двора выведут последнюю коровёнку и дом пустят с молотка, если у власти будет находиться кулацкий атаман Ульманис.

Интеллигент! Тебе до тех пор придётся наниматься в дворники и поливальщики улиц, пока «доктор» Ульманис и его свора будут душить нашу культуру.

Латышские трудящиеся!

ЕДИНСТВЕННОЕ ВЕРНОЕ СРЕДСТВО в борьбе против фашизма и эксплуатации — это путь революционной борьбы. Чем скорее каждый из вас включится в активную борьбу против ульманисовского режима, тем скорее Латвия избавится от ненавистных кровососов!

Силы народа неисчислимы. Стоит народу поднять свою карающую руку, и от ульманисовцев останется только мокрое место.

ВСЕ НА БОРЬБУ С ПАРАЗИТАМИ!»


Так вот что это за листок! А «паразиты» и «Шелль-Токс» нужны, видно, для маскировки. Такие бумажки можно раздавать под носом у полицейских. Они не скоро догадаются, что это — коммунистические прокламации…

…На улице пасмурно, сыро. Накрапывает дождь. Обычный осенний день.

Но он мне кажется чудесным. Теперь я знаю: не всегда будет так, как сейчас. Народ борется за свободу и счастье. И моё место тоже в строю борцов.

Отныне и навсегда.

На Даугаве

Я сижу с матерью на кухне за обеденным столом. Передо мной целая миска любимого супа с лапшой. Но кушать не могу. Не до этого.

Сегодня в моей жизни произойдёт величайшее событие. Но никто не должен знать о нём. Никто не должен ничего заметить даже по моему внешнему виду. Никто! Это тайна! Я должен соблюдать строжайшую конспирацию, как говорят подпольщики.

Конспирация — какое таинственное слово! Произносишь его и представляешь себе мрачную фигуру, закутанную в тёмный плащ. Широкополая чёрная шляпа нахлобучена по самый нос. Из-под полей загадочно поблёскивают глаза, разумеется, тоже чёрные…

— Что с тобой сегодня, Имант?

Поднимаю голову.

— Ничего… Почему ты спрашиваешь, мама?

— Ты же совсем ничего не ешь… Бормочешь себе что-то под нос, хмуришься… Принимайся за еду, а то выгоню.

Начинаю хлебать с преувеличенным усердием. Но через секунду мысли вновь уносятся вдаль. Се-го-дня, се-го-дня! Ско-ро, ско-ро! Через час! — стучит кровь в висках.

— Убирайся из-за стола! — сердится мать. — Мне надоело смотреть на тебя.

Поднимаюсь с опечаленным видом, подхожу к вешалке и надеваю старую отцовскую кепку. Отец терпеть не может, когда носят его вещи. Но отца нет дома: завод закрыли на долгое время и он нанялся лесорубом куда-то под Елгаву. Вот уже целую неделю ношу его кепку вместо осточертевшей гимназистской фуражки.

— Я пойду прогуляюсь немного, мам!

Молнией проношусь по лестнице, перескакивая сразу по три ступени. Рывком отворяю дверь… и тотчас же захлопываю её. На противоположной стороне улицы — Янис. Придётся теперь подождать за дверью, пока он не пройдёт.

Но он уже заметил меня.

— Чего спрятался, учёный человек? Не бойся, не трону.

Это я его боюсь? Как бы не так!

Растягиваю губы в презрительную усмешку, гордо откидываю назад голову и открываю дверь. Сейчас отвечу ему, сейчас… Лихорадочно подыскиваю наиболее обидное слово. Трубочист — вот что подойдёт лучше всего. Янис работает в паровозном депо и всегда будто вымазан сажей.

Но «трубочист» застревает у. меня в горле. Нет, Янис сегодня вовсе не похож на трубочиста. Белоснежная рубаха, розовое лицо… А волосы, волосы! Почему они так блестят? Честное слово, он смазал их маслом!

— Эй, жених! — бросаю через улицу. — Почём сегодня на базаре фунт масла, а?

Ага! Удар пришёлся в цель. Янис даже приоткрыл рот от злости.

— Ты… ты… — Он никак не может подобрать подходящее выражение. Но это длится лишь секунду. Затем на меня обрушивается огненный шквал:

— Селёдка! Гимназист! Сейчас тебя инспектор сцапает: без форменной фуражки вышел…

Эх, не вовремя с ним связался! Надо же этому случиться именно сейчас, когда я так спешу.

Останавливаюсь у крыльца какого-то дома и делаю вид, что поправляю развязавшийся шнурок у ботинка. Маневр удаётся. Янис выпаливает ещё один заряд насмешек и уходит вперёд.

Пробираюсь дворами на соседнюю улицу. Янис сумел основательно испортить мне настроение. На это он мастер. И как это раньше я мог дружить с ним?

В основной школе (основная школа — начальное учебное заведение в буржуазной Латвии) мы с Янисом были неразлучны. Покупали по одному учебнику на двоих. Вместе делали уроки, хотя над нами смеялся весь класс: Янис жил очень далеко, на другом конце района, и мы тратили больше времени на ходьбу, чем на приготовление уроков.

Вместе с Янисом дрались с мальчишками из других школ, пробирались без билетов в вонючий сарай — кинотеатр «Марс», где демонстрировались «боевики» в шести сериях.

Когда кончили основную школу, хотели пойти вместе в депо работать. Но отец решил иначе:

— Поступишь в гимназию, Имант. Ты должен учиться дальше.

И хотя за учение нужно было платить большие деньги, отец настоял на своём.

С Янисом я стал видеться реже. Когда ни приду — его то нет дома, то он собирается уходить. Янис завёл себе новых приятелей — черномазых, весёлых, с огрубевшими от работы мозолистыми руками.

Со мной Янис стал разговаривать этаким насмешливо-покровительственным тоном, как взрослый с малышом. Этот тон выводил меня из себя. Между нами начались частые стычки.

Окончательно мы рассорились с год назад. Как-то в воскресенье я собрался к Янису, чтобы позвать его на рыбалку. На трамвай меня с удочкой не пустили. Пришлось тащиться пешком.

Янис оказался дома. Но он даже не пустил меня на порог квартиры. Чуть приоткрыв дверь, спросил:

— Что тебе, Имант?

Я опешил:

— К тебе пришёл.

— Ты прости, но у меня сейчас нет времени… Приходи в другой раз. Он затворил дверь. Я слышал, как повернулся ключ в замке. Мне стало обидно до слёз.

— Приду к тебе, как же! Жди! — громко сказал я. — Времени у него нет! Зазнайка, вот кто ты.

Дверь снова открылась. Янис зло посмотрел на меня.

— Я в самом деле занят, Имант. И перестань кричать, пожалуйста.

Ах так! И я завопил на всю лестницу:

— Подумаешь, занятый какой! Трубочист!..

Кто первым из нас начал драку, не помню. Возможно, я. Но так как он был сильнее меня, то я вскоре оказался на улице.

Мы стали врагами…

Да ладно, стоит ли вспоминать об этом сейчас, в этот день. Лучше подумаю о другом. Вот выйду на улицу Лиепаяс, пройду два квартала по правой стороне и встречу Силиса. Мы с ним вместе пойдём «в одно место», как он сказал в прошлый раз. И хотя Силис больше ничего не добавил, я знаю, куда мы пойдём. Сегодня, наконец, он познакомит меня с членами подпольной комсомольской ячейки, в которой буду работать.

Ячейка… Подполье… Мысленно пытаюсь представить себе, как всё это произойдёт. Мы подойдём к высокой ограде. Силис три раза стукнет в ворота. Медленно приотворится калитка. «Пароль?» — спросит чей-то шёпот. «Долой Ульманиса и его клику!» — таким же шёпотом ответит Силис. Нас впустят в калитку. Мне завяжут глаза чёрным платком. Кто-то возьмёт меня за руку и поведёт… И вот с моих глаз спадёт повязка. Я окажусь в тёмном погребе. Керосиновая лампа, поставленная на ящик, будет тускло освещать суровые, мужественные лица комсомольцев-подпольщиков. «Твои имя и фамилия?» — спросит один из них. «Имант Озолс». «Отныне ты не Имант Озолс, а безымянный борец за свободу и счастье народа»…

Но вот уже улица Лиепаяс. А там, у витрины обувного магазина, это не Силис? Конечно, он.

Подхожу к нему и останавливаюсь рядом:

— Здравствуй, Силис.

— Иди на Даугаву, найми на два часа лодку и греби вдоль берега по течению, — быстро произносит он. — За мостом я тебя окликну.

— Но…

— Не перебивай, выслушай до конца. Деньги у тебя есть, чтобы заплатить за лодку? Ну, конечно, нет… Вот лат, возьми. И сейчас же иди на набережную. По дороге проверь, не тащится ли за тобой хвост. Помнишь, как это делается? Я тебе говорил…

Конечно, я помню! Это очень просто. Нужно сделать вид, что ты страшно спешишь, быстрым шагом дойти до конца квартала, неожиданно завернуть за угол и остановиться. Если за тобой следует шпик, он, боясь потерять тебя из виду, так же стремительно выскочит из-за угла и выдаст себя. А потом надо принять меры, чтобы избавиться от него. Для этого тоже есть свои приёмы…

Но мне не приходится прибегать к ним. По дороге на набережную два раза чуть ли не бегом заворачиваю за угол, но увы! — безрезультатно. Никто не бежит за мной вслед.

На набережной свободных лодок нет. Сегодня воскресенье, и желающих прокатиться много. Мечусь, как угорелый, взад и вперед, но лодку получаю лишь минут через двадцать, когда моё нетерпение доходит уже до такой степени, что я готов броситься вплавь вниз по течению.

— Что ты так взволнован, парень? — подозрительно оглядывая меня: спрашивает лодочник — приземистый пузатый дядя с коротко остриженной полукруглой бородой. В руке у него цветастая обложка криминального романа Эдгара Уоллеса «Грозная шайка».

Уж не думает ли он, что я собираюсь топиться?

— Понимаете, кузина ждёт меня вон там, — я неопределенно машу рукой, — боюсь опоздать, как бы не ушла.

— Кузина? Хе-хе… Ишь ты — кузина! — усмехается лодочник. Дважды пересчитав деньги, он передаёт мне вёсла. — Только смотри — два часа, и ни минуты больше. Уже и так темнеть начинает.

Веду лодку у берега. Силис ждёт меня метрах в двухстах от моста. В руках у него удочка, целый набор банок, склянок, бечёвок…

— Мы что, удить будем?

— Ага. Греби на середину реки.

— Так ведь ты обещал…

— Обещанного три года ждут.

Гребу молча, с ожесточением. Снова ничего! Никакой ячейки! Лодка рывками подвигается вперёд. Мы уже на середине реки. Силис со всем своим имуществом перебирается на корму и начинает готовить удочку.

Всё дальше в сторону отплывает зубчатый профиль старого города. Уже едва виднеются островерхие крыши огромных старинных складов. Шпили многочисленных церквей становятся похожими на указующие в небо длинные и худые персты. Зато ближе придвинулись закопчённые корпуса заводов, дымящие кирпичные трубы, убогие домишки с узкими полосками огородов, сбегающих местами к самой воде.

— А теперь вон к тому берегу, видишь, где кусты! — приказывает Силис.

Значит, всё-таки что-то будет. Вот здорово!

— Сейчас я тебя познакомлю с двумя парнями. Ты им своего имени не называй. Придумай себе другое имя, понял?

Молча киваю головой. Знаю! Это называется кличка. У всех подпольщиков принятые имена. Вот Силис — его ведь тоже не так зовут. Конспирация!

Под лодкой шуршит прибрежный песок. Силис сбрасывает ботинки, выскакивает на берег.

— Жди здесь!

Он исчезает в кустах.

Не проходит и пяти минут, как Силис возвращается. С ним двое парней. И один из них… Янис! Когда он замечает меня, глаза его мгновенно округляются. Вероятно, и у меня такой же вид.

Силис отталкивает лодку от берега и садится за вёсла.

— Знакомьтесь, ребята!

Янис протягивает мне руку. Нехотя подаю ему свою.

— Екаб, — говорит он.

— Что?

— Екаб, — повторяет Янис и улыбается.

Ах да, это, наверное, его кличка. Тоже мне кличка! Не мог выбрать лучшую!

— Борец за счастье народа, — гордо произношу я.

У Яниса вытягивается лицо. Он растерянно хлопает ресницами. Что, выкусил!..

— Как ты сказал? — спрашивает меня Силис. — Это что, ты себе такую кличку выбрал?.. Нет, она… мм… неудобная, слишком длинная. Надо попроще. Скажем, Владимир, что ли…

Так я становлюсь Владимиром.

Второго парня зовут «Жук». Кличка совершенно не подходит к нему. Он высокий, светловолосый, весь усыпан веснушками.

— Рассаживайтесь удобнее, ребята, — предлагает Силис, когда с нашим знакомством, наконец, всё улаживается. — Екаб! Бери удочку и принимайся за ловлю. А вы двое садитесь сюда, напротив меня. Запевайте что-нибудь. Ну! «Вей, ветерок, гони лодочку», — запевает он сам, видя нашу нерешительность.

Мы подхватываем:

— Угони меня в Курземе…

— Продолжайте петь и слушайте меня… Заседание комсомольской ячейки объявляю открытым.

Значит, это и есть ячейка… Янис, Жук и я… А где же калитка в заборе? А погреб? Суровые мужественные лица?..

— Сначала решим организационные вопросы, — обычным деловым голосом говорит Силис. — Из всех вас опыт работы имеет один Екаб…

Янис! Значит, он уже давно в подполье!

— Районный комитет назначил его организатором ячейки. Техником (техник — так назывался подпольщик, ответственный за обеспечение ячейки нелегальной литературой. Были также районные и городские техники) будешь ты, Жук. Я тебе сегодня дам явку. Наладишь снабжение ячейки газетами «Циня», «Яунайс комунарс» («Циня» («Борьба») — орган компартии Латвии. «Яунайс комунарс» («Молодой коммунар») — орган подпольного комсомола Латвии) и листовками. Ты, Владимир, будешь казначеем. Твоё дело — собирать членские взносы, вести учёт пожертвований для МОПРа…

Мимо нас проплывает большая лодка. На ней шумит, веселится пьяная компания. Силис на минуту смолкает, а затем продолжает снова:

— Пока будете встречаться каждые две недели. Первый раз — на Киш-озере. Екаб и Жук уже знают где. Соберётесь в следующее воскресенье с утра. Придёт референт, расскажет вам о внутреннем и международном положении, о задачах комсомола. Затем Екаб ознакомит вас с основными правилами конспирации… Вы знаете, что такое конспирация? — обращается он ко мне и к Жуку.

Жук молча кивает головой. Мне же это кажется недостаточным. Прекращаю пение и начинаю объяснять.

— Конспирация это… Вот, например, мы с Ян… с Екабом были хорошо знакомы… Здоровались, ну и прочее. Теперь же нужно это прекратить. Мы должны вести себя, как совсем не знакомые люди. Иначе у шпиков могут возникнуть подозрения.

Почему они все улыбаются?

— А не кажется ли тебе, Владимир, — говорит Силис, — что именно это может показаться шпикам подозрительным. Жили-были два парня, хорошо знали друг друга и вдруг стали словно чужие. Между тем, их видят вместе и на Даугаве и на Киш-озере. «Нет, — подумают шпики, — тут не всё чисто…» Так вот, Владимир, если вы перестанете здороваться, это как раз и будет грубейшим нарушением конспирации. А вот Жука ты не знал до сих пор, и не нужно с ним особенно сближаться и впредь… Ясно?

— В практических работах (практические работы — так назывались в подполье массовые мероприятия: распространение листовок, вывешивание красных флагов и т. д.) они будут участвовать? — спрашивает Янис.

— Не «они», а «мы» — поправляет его Силис, и я внутренне торжествую. — Ты теперь организатор ячейки.

— Ну, пусть «мы».

— Конечно, будете. Но только сначала ребятам надо хорошо подготовиться. Пусть почитают подпольную литературу, советские книги.

— Ах да, — неожиданно прерывает его Жук, — я ведь принёс ту русскую книжку, которую вы мне давали.

Он вытаскивает из-под своей синей блузы потрёпанную книгу. Лицо Силиса мрачнеет.

— Этого не следовало делать. Запомните все. На заседание ячейки нельзя брать с собой ничего, решительно ничего, что в случае задержания могло бы вас разоблачить. А советская книга — это улика, да ещё какая…

Он кладёт вёсла на борта, берёт книгу и задумчиво поглаживает её. — Ну как, понравилось?

Жук поднимает голову. От смущения он густо покраснел. Даже веснушек не видно.

— Очень… Я всю ночь читал.

— Да, это чудесная книга… Возьми, Владимир, прочитай. Ты ведь хорошо знаешь русский.

Силис передаёт мне книгу. Я открываю первую страницу. Да это же «Воскресенье» Льва Толстого!

— Я уже её читал.

— Посмотри внимательней, — усмехается Силис. — Полистай страницы.

Действительно, не «Воскресенье» — только первые шестнадцать страниц. А дальше идёт что-то незнакомое… Павка Корчагин…

— Это роман советского писателя Николая Островского «Как закалялась сталь». Читай осторожно — книга под строжайшим запретом, понимаешь? Прочитаешь — передай Екабу.

Мы договариваемся о следующей встрече. Силис направляет лодку к берегу.

— Пора расставаться, — говорит он. — Жук, пойдёшь со мной. А вы, знакомые, сдавайте лодку и отправляйтесь домой…

Мы с Янисом остаёмся вдвоём. Уже совсем стемнело. Кругом зажглись электрические огни. Со стороны моря тянет прохладой. Начинает накрапывать дождь.

До чего же капризная у нас погода! То яркое солнце и чистое небо, то откуда-то набегают тучи и начинает лить. Потом смотришь — снова ясно. И так десять раз на день.

Янис молча гребёт к пристани. Я тоже молчу. Нам обоим неловко.

— Целых шесть минут опоздания, — ворчит бородатый лодочник, когда я сдаю ему вёсла…

И вот мы идём рядом. По-прежнему молчим. Дождь усиливается. Мокрые тротуары, черепичные крыши домов, макинтоши прохожих блестят, словно покрытые лаком.

— Так и будем молчать? — заговаривает, наконец, Янис…

— Ну говори…

— Я и говорю.

— И я тоже.

Снова воцаряется молчание. И тут вспоминаю:

— Книга! Она у тебя?

— Нет! А разве ты её не взял?..

Но уже не слушаю его. Поворачиваюсь, и что есть сил мчусь к набережной.

К счастью, лодочник ещё не ушёл.

— Слушайте, я в лодке одну вещь забыл.

— Эту? он показывает мне книгу в тёмной обложке.

— Её.

— Сколько тебе лет, что ты такие книги читаешь? — лодочник пристально смотрит на меня своими маленькими, острыми глазками, и у меня останавливается сердце. — Будь я твоим отцом, выпорол бы ремнём нещадно. Совсем ещё сопляк, а уже с «кузинами» разгуливает, за «Воскресенье» принялся. Вот что тебе читать надо! Тогда будешь настоящим мужчиной!

Он потрясает в воздухе разноцветной обложкой «Грозной шайки»… Прижимая русскую книгу к груди, поднимаюсь на набережную. Здесь меня ждёт обеспокоенный Янис.

— Ну, как?

— Всё в порядке…

Янис идёт рядом со мной, хотя ему нужно совсем в другую сторону.

— Послушай, Имант, — говорит он, когда мы приближаемся к моему дому, — давай кончим эту дурацкую ссору. Мы же не маленькие… И теперь, когда вместе будем… В общем, нельзя на это дело идти с камнем за пазухой.

Останавливаемся у подъезда.

— А знаешь ты, как мне тогда обидно было, — спрашиваю его.

— Знаю… Но я иначе не мог, Имант. На квартире у меня собрались… Ну, как тебе сказать… Словом, ячейка собралась, понятно?.. А ты поднял крик на весь дом… Что мне оставалось делать?.. Давай руку!

…Дома мать спрашивает меня:

— Где ты пропадал столько времени?

— На лодке катался…

— С Янисом? Снова с ним сдружился?

— Н-нет… Откуда ты взяла?

— Да вот в окно видела, как вы прощались.

— А-а… Он ко мне по дороге привязался…

Это неправда. Это ложь. Но так требует конспирация.

Конспирация! Странное дело! Это слово больше не кажется мне таким загадочным и таинственным. Уже не представляю себе его в виде мрачной фигуры, укутанной в чёрное. Наоборот, теперь, когда я произношу это слово, то вижу перед собой симпатичного юношу с вздёрнутым носом, голубыми глазами и гладко причёсанными белокурыми волосами, очень похожего на Яниса. Его глаза улыбаются, ко рту поднесён палец: «Тсс… Молчи! Это знаем только мы с тобой и больше никто!»

Улучив момент, быстро засовываю под подушку полученную от Силиса книгу. Позднее, когда мать уляжется спать, включу свет и примусь за чтение.

Однажды утром

Из-за угла с пронзительным визгом и скрежетом выезжает трамвай.

— Ты на этом поедешь, Силис?

— Нет, обожду следующего. Я тебе ещё не всё сказал.

Странно. Силис затягивает явку намного дольше обычного. Он пропускает уже третий трамвай.

— Придётся сегодня немного поработать, Имант… У тебя, кажется, сохранился кусок красной материи…

Силис умолкает. Переполненный трамвай останавливается напротив нас. Рабочие, усталые и хмурые после изнурительного трудового дня, расходятся от него в разные стороны.

Опустевший вагон делает рывок вперёд и тащится дальше, наполняя улицу звенящим гулом.

— Так вот, — продолжает Силис. — Напишешь на материи золотой краской лозунг: «Да здравствует Советская Латвия!»

— Но я никогда в жизни не писал такими красками, да ещё на материи.

— Чему только учат тебя в гимназии?

Силис так естественно разыгрывает удивление, что я невольно улыбаюсь. Действительно, почему бы в гимназиях не заняться обучением подпольщиков и. отвести для этого, скажем, нудные уроки закона божьего, на которых челюсти разламываются от зевоты?

— Значит, напишешь лозунг, а завтра утром, в шесть пятнадцать, передашь флаг человеку, который подойдёт к тебе на улице Попова, около дома номер 4. Возьми с собой журнал «Атпута». Это условный знак. Пароль: «Скажите, пожалуйста, который теперь час?» Ответ: «Не знаю, часы мои остановились. Но не больше семи»… Только смотри, сделай поаккуратнее. Меня предупредили, что флаг нужен для рабочих большого завода… Ну, всё. Прощай!..

Силис ушёл.

Золотой краски дома нет, а магазины вот-вот закроют. Нужно торопиться.

К москательной лавке подбегаю в самый последний момент. Обвязанный платком лавочник (видно, болят зубы) опускает железную штору.

— Из-за одной пачки открывать не буду, — морщась говорит он и тут же предлагает: — Возьмёте две?

— Да зачем мне так много!

— Ну, как хотите.

Он поворачивается ко мне спиной и вновь берётся за штору.

Что же делать? Обшариваю карманы, собираю всю мелочь. Есть! Как раз на две пачки.

Впопыхах забываю спросить лавочника, как приготовляется краска. Дома начинаю разводить порошок. Где там! Комки плавают на поверхности, ни за что не хотят смешиваться с водой.

Придётся спросить отца. Он мастер на все руки, всё знает и умеет. Недаром соседи всегда обращаются к отцу, если у них что-либо случается со светом или водопроводом.

Отец сидит за большим обеденным столом, низко склонившись над книжкой «Правила уличного движения». Три раза он сдавал нашему участковому надзирателю Осису «экзамен» на получение прав велосипедиста и все три раза полицейский «проваливал» его каверзными вопросами. Осису нужны вовсе не знания, а хорошая взятка, лата в два-три. Однако отец заупрямился. Он поклялся, что не даст ни сантима этому «рыжему чёрту» и всё-таки получит права. Теперь он готовится к четвёртой схватке с блюстителем порядка, из которой надеется выйти победителем.

— Отец!

— Что тебе, Имант?

— Как развести этот порошок?

Кладу на стол обе пачки. Отец снимает очки и удивлённо смотрит на меня.

— Зачем тебе понадобилось?

— Велели в гимназии плакаты написать к «празднику песни»…

— Вечно они что-нибудь придумают. — ворчит отец. — Дерут по сто двадцать латов в год и всё мало. На краску, небось, деньги у матери выпросил?

Разговор принимает невыгодный оборот.

— Да нет же, нам её выдали, — вдохновенно сочиняю я и для большей убедительности добавляю:

— По две пачки, ещё и останется… Ну, скажи же, как её развести?

— Смешаешь с горячей водой, затем добавишь жидкого клея. Иначе краска, когда высохнет, слетит, — поясняет отец. — У тебя гумми-арабик, есть? Давай-ка, я сам сделаю.

Ох, уж эти мне умелые руки! Пожалуй, он захочет и плакат написать. Надо выкручиваться.

— Я ещё бумагу для плакатов не получил. Завтра возьму.

— Что ж ты тогда зря шум поднимаешь! Завтра и разведёшь… Отец, поднявшийся было с места, опять садится и принимается за чтение.

Беру со стола пачки и ухожу в свою комнатушку. Придётся обождать, пока отец с матерью улягутся. А то ещё, того гляди, зайдут ко мне.

Я тщательно скрываю от родителей свою работу в подполье. Так требуют правила конспирации. Малейшее нарушение их — и не оберёшься неприятностей. Вон у Жука, моего товарища по ячейке, мать случайно обнаружила в кармане листовку. Теперь парень ходит сам не свой. Только соберётся куда-нибудь — мать в слёзы, отец ругается: «В тюрьму захотел? В могилу нас загнать стараешься?»

Нет, уж лучше обождать немного. Совсем ни к чему рисковать спокойствием в семье.

Часы бьют одиннадцать. Наверное, мать с отцом уже улеглись.

Приоткрываю дверь:

— Папа!

— Что тебе ещё?

— Разбуди меня завтра в половине шестого.

— Куда ты собрался в такую рань?

— Нужно взять у одного парня учебник химии. У нас завтра контрольная, а у меня своего нет.

— Ладно, ложись спать.

— Я ещё немного почитаю.

Закрываю дверь и тихонько поворачиваю ключ. Мать, чего доброго, ещё вздумает проверить, хорошо ли я укрыт.

Наливаю в баночку воды и развожу в ней золотой порошок. Затем по совету отца, добавляю в краску клея.

Красная шёлковая материя аккуратно разостлана на столе. С линейкой в руках размечаю буквы.


Д-а з-д-р-а-в-с-т-в-у-е-т С-о-в-е-т-с-к-а-я Л-а-т-в-и-я!


Если немного сузить буквы, то как раз вместится. Беру кисточку и начинаю вырисовывать…

Быстро летит время. Уже бьёт два часа, когда я делаю последний мазок. Отступаю на шаг и любуюсь своей работой. Конечно, не так, как у настоящего живописца, но в общем вполне прилично.

Раздеваюсь, гашу свет и с удовольствием вытягиваюсь в постели.

Флаг остаётся на столе. Буквы должны ещё как следует подсохнуть, иначе испачкается красное поле.

— Имант!

Ах, как не хочется вставать!

— Имант! Уже без пятнадцати шесть.

Ого! Вскакиваю с постели и протягиваю руку к выключателю. Но света нет.

— Отец, почему не горит электричество! Испортилось что-нибудь?

— Нет, пробки в порядке, я уже смотрел. Наверное, на станции…

Через минуту я уже одет. Снимаю со стола флаг, аккуратно складываю его и прячу под пиджак.

Отец при свете керосиновой лампы опять сидит за своими «Правилами уличного движения». Какой он сегодня прилежный! Правда, у него ещё много времени. Смена отца начинается в семь, а завод неподалёку.

У плиты, окутанной клубами пара, хлопочет мать. У неё сегодня большая стирка. Владелица нашего дома госпожа Каудзит прислала целую корзину залитых вином скатертей и салфеток. Да ещё свёрток мужского белья принесла барышня Эмма, пожилая, чопорная экономка богатого вдовца, живущего по соседству.

— Покушал бы, Имант!

— Некогда, мама… Вернусь — тогда…

Незаметно беру с книжной полки последний номер журнала «Атпута» и выхожу из квартиры.

Парадная опять заперта. Это штучки дворника, создавшего себе дополнительный заработок. Ровно в десять часов вечера он запирает дверь на ключ и требует с каждого уходящего и приходящего по десять сантимов. Кроме того, он таким путём получает точные сведения, когда приходит домой каждый квартирант, и я готов поклясться, что они не остаются не известными молодчикам из охранки.

Но я уже давно научился оставлять дворника в дураках. С силой приподнимаю дверь за ручку и несколько раз основательно встряхиваю её. Она отворяется. Надо бы ещё и закрыть, но у меня нет времени.

Мимо дома проходит трамвай. Вскакиваю на подножку. Пожилая кондукторша с укоризной покачивает головой.

— Вам куда?

Плачу за билет, прохожу в вагон и усаживаюсь…

На скамьях одни рабочие. Какие у них жёлтые, худые лица! Да, нелегко даётся кусок хлеба на рижских фабриках.

Интересно, кто же всё-таки придёт сегодня на явку? Внимательно осматриваю своих соседей. Может быть, из них кто-нибудь? Вот этот симпатичный юноша в углу? Или пожилой, сердитый с виду рабочий, с резкими, будто вырубленными из дерева, чертами лица?

Не стоит гадать! Может придти любой из них. Всем им живётся несладко в ульманисовском «раю».

Вот и мост через Даугаву. Рабочие выходят из вагона. Им ещё предстоит длинный путь по набережной до заводов.

Трамвай быстро катит по тёмным улочкам старого города, вспугивая стаи белокрылых голубей. Они летят вдоль домов, шумно хлопая крыльями, усаживаются на подоконниках, на крышах, на лепных фигурах в нишах между окнами. Дома здесь высокие, чёрные, угрюмые. Они стоят с древних времён, в них, вероятно, жили ещё псы-рыцари, властвовавшие в Ливонии.

Улицы становятся широкими, светлыми. Трамвай приближается к центру. Здесь все ещё спят. Лишь дворники, громко обмениваясь новостями, подметают мостовую. Гремя пустыми бидонами, проходят молочницы.

Вдали показалась сочная зелень Бастионной горки, мелькнули мутные воды городского канала. Скоро моя остановка.

Из ярко освещённого подъезда модного ночного бара, пошатываясь, выходят несколько молодых людей. Их шляпы лихо сдвинуты на затылки. Шёлковые кашне выбиваются из-под воротников дорогих пальто. Осипшими голосами они пытаются затянуть непристойную песню. Это достойные представители «золотой молодёжи» — сынки владельцев заводов и крупных ульманисовских воротил! Они тоже «трудятся» от зари до зари, спуская в кутежах бешеные деньги своих папаш, политые обильным потом рабочих рижских окраин. Теперь их «трудовая» ночь окончена, и они отправляются на отдых…

— Кинотеатр «Палладиум», — объявляет кондукторша.

Выхожу из трамвая. Вот и улица Попова. Небольшая, тихая улочка, освещённая редкими газовыми фонарями. Подходящее место для явки.

Дом номер четыре… Не буду здесь останавливаться. Пройду вперёд, затем поверну обратно.

Фонари гаснут. На востоке занимается заря, но светло ещё не стало. Как раз то время суток, которое называют «чуть свет».

Слышны шаги. Кто-то идёт. Наверное тот, кого я ожидаю. Разворачиваю журнал, чтобы прохожему был виден заголовок.

Всё ближе и ближе…

Но что это? Ведь мне навстречу идёт не кто иной как…

— Имант!.

— Отец!

— Что ты здесь делаешь?

Я вскипаю от негодования. Как он смел выслеживать меня! Ведь с минуты на минуту сюда могут придти…

Гневные слова уже готовы сорваться с моих губ, но, к счастью, вовремя замечаю, что отец удивлён не меньше меня. Он внимательно смотрит на журнал.

— Что это у тебя в руках?

— Как что? Журнал «Атпута», — отвечаю я настораживаясь. Неужели….

— Ах, негодный мальчишка, — восклицает отец, но тут же переходит на официальный тон:

— Скажи, пожалуйста, который теперь час?

— Не знаю, часы мои остановились. Но не больше семи.

— Так вот для чего тебе понадобилось разводить золотой порошок, — говорит отец сердито. — Знал бы, что это дело поручат такому молокососу, лучше бы сам написал.

— Знал бы, что придётся иметь дело с таким ворчуном, не ходил бы сюда, а просто сунул бы флаг тебе под подушку, — отвечаю в тон ему.

— Хоть сделал-то как следует? Ведь народ смотреть будет…

— Как будто неплохо получилось.

— Давай сюда…

Отец берёт у меня маленький свёрток, быстро оглядывается и кладёт в карман дождевика.

— Ты не оглядывайся, — наставительно говорю я. — Шпики могут заметить.

— Смотри, ты, а! — удивляется отец. — Яйцо курицу учит… Да я эти штуки десятками под носом у полиции проносил, когда тебя ещё и на свете не было… Вот погоди, скажу матери, чем ты занимаешься, она тебе задаст.

— Этого ты, положим, не сделаешь.

— Почему же?

— А мать знает, что ты сам?

— Хм…

Отец явно озадачен. Вдруг он начинает смеяться и легонько треплет меня по шее.

— Кто бы мог подумать, а? Вот так встреча!

Улица постепенно просыпается. Из соседнего подъезда с корзиной в руках выходит молоденькая девушка, видно, прислуга. Появляется плечистый малый в кожаном фартуке. В руках у него метла. Он громко зевает и заспанными глазами смотрит в нашу сторону.

— Нужно идти, отец!

Мы молча доходим до трамвайной остановки.

— Так вот, Имант, не моё дело мешать тебе, да и вряд ли ты меня послушаешься, — говорит отец. — Я ничего не видел, ничего не знаю и знать ничего не хочу. Только прошу тебя об одном: пощади мать и будь осторожен. Она будет очень переживать, если ты попадёшься.

— А ты не будешь?

— И я…

В глазах отца — любовь и нежность.

— Постараюсь, папа.

Лицо отца принимает обычное угрюмое выражение. Голос его опять становится ворчливым.

— Мне время идти на завод. А ты возвращайся-ка домой, да поскорее. Чего доброго, ещё в гимназию опоздаешь.

— Желаю удачи, отец!

— Ладно, ладно… Всё будет хорошо.

Сутулая фигура отца исчезает в переулке.

Вот он какой, оказывается, мой старик!

…Дома мне дверь открывает мать. По её лицу вижу, что она встревожена.

— Что случилось, мама?

— Что случилось, что случилось! — передразнивает она меня. Закрыв дверь, мать быстро проходит в комнату и уже там продолжает разговор:

— Думаешь, я ничего за вами не замечаю? Я молчала, молчала. Всё думала: ведь не маленькие, знают на что идут, сами уберечься смогут. А теперь вижу, что придётся учить уму-разуму, как старого, так и малого… Подпольщики!.. На, смотри, что я нашла у отца в «Правилах уличного движения».

Она протягивает мне бумажку.

Да ведь это листовка! Так вот почему отец не расстаётся со своими «Правилами». Нехорошо всё-таки получается. Надо сказать, чтобы был осторожнее.

— А я-то причем? — говорю с непонимающим видом. — Уж не думаешь ли ты, что отец получил от меня эту бумажку?

— Ты? Нет, про тебя я ничего не говорю. — В словах матери сквозит явная насмешка. — Ты пай-мальчик. Кстати, иди, прибери у себя в комнате, потом поговорим.

Она поворачивается и выходит в кухню.

Нет, тут не всё в порядке. Она что-то знает про меня. Но ведь я так осторожен… Неужели кто-нибудь из друзей проговорился?

Вхожу в свою комнату и снимаю пальто. Взгляд случайно падает на стол.

Вот так штука!

За ночь краска просочилась через тонкую материю и впиталась в стол. На его полированной поверхности ярко блестят золотые слова:

«Да здравствует Советская Латвия!»

В первомайскую ночь

— Господин Кениг! Разрешите мне сегодня на час раньше уйти с работы. У меня домашние дела.

Вытирая ветошью замасленные руки, стою перед хозяином велосипедоремонтной мастерской Отто Кенигом, чудовищно толстым немцем с красным лицом и всегда потными руками.

— Домашний дел?..

Вот уже три месяца работаю в мастерской и все ещё никак не могу привыкнуть к пискливому тенорку хозяина. Когда он начинает говорить, невольно оглядываюсь по сторонам. Никак не верится, что у этого жирного дяди такой тоненький голосишко.

— Домашний дел? — переспрашивает хозяин, и его свиные глазки так и впиваются в моё лицо. — Какой может быть домашний дел во время работы…. Здесь не гимназиум…

Проглотив обиду, молча возвращаюсь на своё рабочее место и принимаюсь за велосипедное колесо. Не вышло!

Уже ровно четыре часа. Через час я должен быть на городском почтамте. Там будет ожидать Николай. Он должен передать мне первомайские плакаты.

Что же делать? Обращаться ещё раз к хозяину нет никакого смысла: ни за что не отпустит! Двенадцать латов, плату за мою месячную работу, он старается окупить в стократном размере. Вот кровопийца! Но что поделаешь! Кругом безработица, и бывшему гимназисту, пусть даже с аттестатом зрелости в кармане, не так-то просто найти хоть такое грошовое место. А работать надо, необходимо. На заводе у отца вновь снизили расценки. Теперь мать и вовсе не может свести концы с концами. А тут ещё, как на горе, домовладелица носится с планами ремонта дома за счёт жильцов…

Николай ждёт на почтамте. Как же быть?

— О чём задумался? — спрашивает меня Крауклис.

— Видишь ли, мне нужно уйти пораньше, а Кениг не пускает.

У Кенига сейчас только двое рабочих — я и Крауклис. Этот Крауклис хороший товарищ, хотя с виду и угрюмый. В первые дни совместной работы я тайком сунул листовку в его карман и, по правде сказать, опасался, что он поднимет шум. Но Крауклис промолчал. Через некоторое время подложил ему другую листовку — о событиях в Испании. На другой день он подходит ко мне и говорит:

— Ты, малец… того… осторожнее работай. А то вчера жена ко мне в пиджак за деньгами полезла, а там… Словом, ты лучше мне в руки давай, если что есть, а не рассовывай по карманам…

А когда я стал открещиваться, он махнул рукой:

— Да ладно уж… На вот пять латов, передай в фонд помощи республиканцам. Это я в нашем доме собрал, — пояснил он. — Мало, правда, да сам знаешь, худо живём…

Но сейчас Крауклис вряд ли чем-либо сможет мне помочь. Просить за меня ему нельзя: немец ждёт только повода, чтобы вышвырнуть его на улицу. А у Крауклиса больная жена и трое малышей.

— Тебе очень нужно уйти?

— Да, Крауклис, очень!

— Знаешь что, я поговорю с Кенигом. Скажу, что ты болен, что у тебя бабушка умирает или ещё что-нибудь такое. А?

Но это оказывается ненужным. Хозяин кличет меня:

— Озолс! Зайди ко мне.

Вхожу в его комнатушку, громко именуемую кабинетом.

— Я позволяю ходить домой, — торжественно заявляет он мне. — Можно. До свидания.

Его всегда потная ладонь слегка дотрагивается до моей руки. Это липкое прикосновение должно означать рукопожатие.

Что такое приключилось с хозяином? С чего бы такая доброта, да ещё после того, как он сам же категорически отказался меня отпустить…

Моё недоумение тотчас же рассеивается.

— Мы должны помогайт другу другу, так, Озолс? — сладко улыбаясь, заявляет хозяин. Взяв со стола большую тетрадь — книгу заказов, он подаёт её мне.

— Вот, вы окончиль гимназиум. Вы хорошо писайт. У меня очень плохий… мм… мм… хандшрифт… ээ… э… пошерк. Прошу вас переписайт чисто, аккуратно, красиво.

Растерянно перелистываю тетрадь. Да тут работы по крайней мере часов на шесть! Что он, очумел?

Но только собираюсь отказаться, как эта слоновая туша снова пищит:

— Вы сейчас ходить по домашний дел, а сегодня вечер, завтра вечер — писайт. В другой случай, я не могу отпускайт. Ведь ещё час до конец рабочий день. Целый час!

И он назидательно поднимает вверх указательный палец. Вымогатель! Настоящий вымогатель!

Придётся согласиться. У меня нет другого выхода. В пять часов я должен быть на почтамте во что бы то ни стало.

— Ладно, — бурчу, — завтра сделаю.

— Идите, Озолс, желаю успех у девушка, — довольно смеётся хозяин.

Стягиваю с себя грязный комбинезон, вымываю руки…

И вот я уже на улице. Мне повезло: трамвай только отошёл от остановки. Прыжок — и я в вагоне:

— Один до почтамта!..

В зале почтамта полно народа. Несколько раз внимательно осматриваю весь зал и, наконец, замечаю Николая. Он сидит за столом и, низко склонив голову, пишет письмо. Возле него стоит корзинка, обыкновенная плетёная корзинка. С такими домашние хозяйки ходят на базар.

За столом все места заняты. Нужно обождать, пока рядом с Николаем освободится стул.

Когда спешишь, каждая минута кажется часом. Но вот дородная дама в пенсне кончила писать и отходит от стола. Не теряя ни секунды, занимаю её место, вытаскиваю из кармана заранее припасённый чистый листок бумаги и, как все остальные за столом, начинаю строчить письмо.

Проходит несколько минут. Николай, который так ни разу и не взглянул на меня, заклеил конверт и встал. Он подходит к одному из окон и становится в очередь за конвертом.

Продолжаю писать, а затем, будто передумав, схватываю листок, мну его, делая при этом злое лицо, и кладу в карман. Подхватываю корзину, стоящую рядом со мной, и быстро иду к выходу.

Надо спешить. Дел сегодня предстоит ещё очень много…

На улице Матиса меня ожидает Пётр — широкоплечий рабочий парень, с лица которого никогда не сходит добродушная улыбка. Он встречает меня взрывом смеха.

— Ты с базара?

Но мне не до шуток.

— Ладно, ладно! Смеяться будем потом… Тебе передала Ирма, что ячейка должна собраться у вас на квартире?

— Так точно, ваше высокоблагородие! — Пётр никак не может научиться говорить серьёзно. — А что случилось? Ведь ты прошлый раз сказал, что у нас больше не будем собираться… Из-за Серёжки… — добавляет он.

— Так-то так, но сегодня иначе нельзя. Предупредил мать, что будут гости?

— Она на дежурстве в больнице. Придёт лишь утром.

У меня отлегает от сердца. Хотя Зинаида Ивановна, мать Петра и Серёжки, никогда не мешает нашим встречам и, когда у Петра собираются товарищи, уходит «поболтать с соседкой», я всегда чувствую за её внешней приветливостью глубокую тревогу за сына. Это волнует и угнетает меня.

— Значит, всё в порядке. Ребята предупреждены, квартира тоже свободна… Пошли, Пётр!

На квартире у Петра нас ждут с нетерпением. В небольшой, чисто прибранной комнате сидят трое юношей и одна девушка — члены подпольной комсомольской ячейки, которой я руковожу по поручению райкома.

Ячейка существует всего два месяца, и мы очень гордимся, что за такой короткий срок сумели завязать многочисленные связи среди рабочей молодёжи. Нам удалось поднять на борьбу против чудовищных бытовых условий и высокой жилищной платы ребят из большого католического общежития для подмастерьев. В один прекрасный день все подмастерья собрали свои вещички, покинули общежитие и на время перешли на квартиры рабочих, которые мы для них подыскали.

Святые отцы лишились больших прибылей. Сначала они пытались вернуть постояльцев, взывая к богу и всем святым, а затем, отчаявшись получить помощь от небес, обратились за содействием к полиции. Оттуда немедленно прислали в район общежития усиленные наряды полицейских, вооруженных дубинками и нагайками. Кое-кого из подмастерьев поймали и избили до полусмерти. Но ребят это не испугало, они держались стойко.

Пришлось ксёндзам идти на попятную. В общежитии провели водопровод, застеклила окна, оштукатурили стены. Плату за проживание снизили вдвое. По требованию подмастерьев отменили и обязательные молитвы — утреннюю и вечернюю.

Но самое важное заключалось в другом. Подмастерья, прежде покорные и пришибленные, почувствовали свою силу. В них проснулось классовое чувство, они понесли на предприятия, где работали, дух борьбы и неповиновения хозяевам. 'У нашей ячейки появилось много друзей на фабриках и в мастерских. И мы, разумеется, воспользовались этим для дальнейшего развёртывания революционной работы.

Словом, ячейка уже проявила себя. Вот почему райком доверил нам теперь важное дело.

— Товарищи! Сегодня ночью нам предстоит выполнить одно задание.

Все слушают меня с напряжённым вниманием. Они чувствуют: предвидится что-то серьёзное.

— Вспомните, какое сегодня число… — продолжаю я.

— Тридцатое апреля, — раздаётся из соседней комнаты. — А завтра — Первое мая — всемирный пролетарский праздник.

— Это опять Серёжка, — виновато отвечает Пётр на мой немой вопрос. — Никак его из дому не выгнать!

— Ну, если ты со своим младшим братишкой справиться не можешь, то что от тебя ожидать… — иронизирую я.

Пётр беспомощно разводит руками:

— Ты и сам знаешь, какой он.

О, да! Хотя я редко вижу этого веснушчатого, вихрастого мальчугана, но отлично знаю его беспокойный характер. Каждый раз, когда я прихожу к Петру, его голос из соседней комнаты отравляет мне настроение. Серёжка вовсе не хулиганит, не кричит, не безобразничает. Наоборот, он ведёт себя вполне благопристойно. Он тихо сидит в другой комнате, очень внимательно прислушивается к нашим разговорам и подаёт голос только тогда, когда я спрашиваю Петра о чём-либо или сам задумываюсь над сложным вопросом.

При этом Серёжка нередко ставит меня в неудобное положение. Однажды в разговоре с Петром я неточно назвал дату рождения Карла Маркса. Тотчас же Серёжка из соседней комнаты громко исправил мою ошибку. Пётр заулыбался, а я покраснел, как варёный рак.

А на прошлой неделе произошло вообще из ряда вон выходящее событие. Ячейка собралась на квартире у Петра. Мы были уверены, что Серёжки дома нет. Пётр и Андрей своими глазами видели, как он ушёл. Стали обсуждать, где спрятать на ночь солидную пачку листовок. И вдруг снова раздался Серёжкин голос.

— Надо положить за жестяные вывески магазинов. Я там всегда рогатки храню…

Конечно, Серёжку немедленно выставили на улицу. Но его совет пришёлся очень кстати. Признаться, я, как руководитель ячейки, почувствовал себя при этом не совсем удобно.

Этот двенадцатилетний парнишка всегда в курсе всех событий, знает всё, что делается в мире. Откуда? Пётр говорит, что Серёжка день и ночь просиживает за самодельным детекторным приёмником, настраиваясь на московскую волну.

Беспокойный мальчуган, что и говорить! Одно только хорошо, Серёжка никому, даже матери, ни слова не говорит о том, что слышит. В этом отношении на него можно положиться. Нем, как рыба!

Это хорошо знают и члены нашей ячейки. Вот почему они вступаются за Серёжку.

— Бог с ним, пусть слушает… Рассказывай же дальше, что за задание.

Но я не уступаю. В конце концов, это грубое нарушение конспирации. Так никуда не годится.

— Нет! Ни слова больше, пока Серёжка здесь!

Пётр вытаскивает из другой комнаты упирающегося Серёжку. Вихры торчат во все стороны. Брови насуплены, в глазах одновременно насторожённость и безграничное любопытство.

Мы все принимаемся его уговаривать:

— Иди на улицу, поиграй… Охота тебе сидеть в душной комнате в такую погоду.

Серёжка ничего не отвечает. Он только дуется и сопит. Мне в голову приходит блестящая идея:

— Послушай-ка, дружок, — говорю я заискивающим тоном. — В «Сплендид-паласе» новый фильм идёт: «Франкенштейн». Интересный какой! Про искусственного человека. Хочешь пойти?

Хоть Серёжка смотрит на меня всё ещё косо, но чувствую: клюнуло! Он заинтересовался.

— Ну, хочу… — медленно выговаривает он. — А денег-то у меня всё равно нет.

— У кого есть мелочь?

Выкладываем на стол всё содержимое наших карманов. Тут целое богатство. Набирается не только на билет в кино, но ещё и на леденцы.

У Серёжки загораются глаза. Для солидности он ломается ещё немного, а затем, схватив картуз, исчезает. Все облегчённо вздыхают.

— Ну, рассказывай, — с нетерпением просят ребята. Я продолжаю:

— Сегодня ночью нашей ячейке предстоит расклеить плакаты с первомайскими лозунгами. Разделимся на две группы. Каждая группа получит свой участок. Тех, кто не может участвовать сегодня в практической работе, прошу сказать сейчас. Предупреждаю: дело связано с большим риском. На улицах, несомненно, будет много шпиков… Ну, ребята, кто не пойдёт на задание?

Все молчат. Внимательно всматриваюсь в лица, Пётр, как всегда улыбается. Этот пойдёт на любое дело. Чем опаснее оно, тем с большей охотой.

Костя смотрит на меня, словно укоряет за вопрос. Юрис, Андрей…

Да, все они пойдут обязательно.

А вот Ирма, как она? Пожалуй, не надо её брать. Она ещё очень молода. К тому же сравнительно недавно вступила в союз.

— Ирма! Тебе придётся…

Она вся вспыхивает и обрушивается на меня:

— …Остаться дома, да? И это говоришь ты, подпольщик, комсомолец! Выходит, ты только на словах за равенство женщины с мужчиной.

— Как тебе не стыдно!

Ирма прикусывает нижнюю тубу и возмущённо отворачивается. Приходится идти на попятную.

— Ирминь, да ведь ты ведала мне договорить. Я хотел только сказать, что тебе придётся идти в одной группе со мной. Ты ничего не имеешь против?

Выражение её лица сразу меняется. На нём появляется радостная улыбка.

— Что ты! Конечно, нет!

— Значит, идут все! Что ж, прекрасно. Давайте теперь обдумаем, как лучше выполнить задание…

Приступаем к делу. Нужно распределить товарищей по группам, раздать плакаты, условиться о месте встречи.

Ровно в час ночи я стою у третьеразрядного трактира. Отсюда рукой подать до улицы, где нужно начать расклейку.

Фонарь, висящий над входом в трактир, тускло освещает часть тротуара. Надо встать поближе к свету, иначе Пётр может не узнать меня в этом необычном наряде. На голове у меня старая широкополая отцовская: шляпа, на плечи накинут мокрый дождевик. Минут тридцать назад над городом пронеслась первая весенняя гроза, и дождь ещё не прекратился. Вот и Пётр. Из-под нелепого монашеского капюшона торчит один нос. Я узнаю Петра только когда он подходит вплотную.

Дверь трактира широко распахивается, и на улицу вываливается, несколько пьяных мужчин. Пьяных ли? Есть какая-то нарочитость в их бессвязной речи, расхлябанной походке…

Я шумно приветствую Петра:

— А, здорово, дружище! Ты куда? Может, выпьем по маленькой? Широким жестом показываю на трактир. И спрашиваю одними тубами:

— Всё в порядке?

— Да… — так же беззвучно отвечает мне Пётр и громко добавляет: — Э, нет, хватит на сегодня… Если только за твой счёт…

Разговаривая в таком тоне, мы постепенно удаляемся от трактира. Осторожно оглядываюсь. Пьяная компания пошла в другую сторону.

— Ты минут на пять опоздал, — говорю Петру. — Надо быть поаккуратнее в таком деле.

— Понимаешь, еле от Серёжки ушёл. В одиннадцать сам спать лёг и его уложил. Смотрю, заснул. Начал одеваться. И, представь себе, он тоже встаёт! Спрашиваю: куда? «С тобой, — говорит, — я знаю, вы сегодня плакаты клеить будете». Стал его уговаривать. Ни в какую! Пришлось хитростью взять. Пошёл будто на кухню, а сам выскочил за дверь и на ключ её… Ну и братец же мне достался…

Но мне некогда выслушивать его жалобы.

— Где клей?

— Здесь, недалеко. Я его спрятал.

Мы подходим к концу квартала. На углу стоит урна для бумаг. Неожиданно Пётр наклоняется и начинает рыться в мусоре. Когда он выпрямляется, в его руках большая жестяная байка с клеем.

— Пошли! Ирма ждёт за углом.

Через минуту мы уже втроём. Ирма, конечно, волнуется — она ведь первый раз на практической работе, — но не подаёт и вида.

На улице как будто спокойно. Шпики сегодня, конечно, тоже не спят, но может быть дождь загнал их в подворотни и подъезды.

— Начали!

О порядке действий мы уже условились заранее. Пётр идёт впереди. Выбрав место для листовки, он внимательно осматривается и размазывает клей по стене. Мы с Ирмой идём под руку, тесно прижавшись друг к другу. Ни дать, ни взять — влюблённая пара. Плакаты с лозунгами у меня под дождевиком. Когда мы подходим к месту, где только что орудовал Пётр, я быстро наклеиваю плакат на стену. Ирма несколько раз проводит по нему рукой, чтобы лучше пристало. И всё!

Дело быстро продвигается вперёд. Вот уже расклеены десятки плакатов. Мы сворачиваем на другую улицу.

Я представляю себе, что будет здесь через несколько часов. По этим улицам идёт на фабрики и заводы трудящийся люд. Как рады будут рабочие, увидев в свой пролетарский праздник эти лозунги!

А потом примчатся отряды полицейских и начнут вместе с обалдевшими от неожиданной неприятности дворниками остервенело скрести стены. Но поздно. Рижские рабочие будут знать, что по всему городу расклеены прокламации, что коммунисты опять оставили охранку в дураках.

А вечером, возвращаясь домой, каждый будет внимательно приглядываться к стенам домов, отыскивая следы нашей ночной работы.

Вот наклеен последний плакат. Ирма вытирает носовым платком, измазанные руки. Пётр засовывает в подворотню пустую банку. Кругом. тишина.

— Как там у Кости, Юриса и Андрея, — шепчет Пётр.

— Наверное, всё в порядке. Они работали не так далеко от нас. Был бы шум — мы бы слыхали.

— Да, это опытные ребята…

Сзади раздаётся хрипловатый голос:

— Руки вверх! Вот так и стойте! Не поворачиваться, стрелять буду! Я из полиции.

Это происходит так внезапно, что мы в растерянности вскидываем руки вверх и в таком положении застываем.

Как шпик смог подобраться к нам? Видимо, он стоял прижавшись к забору, и мы в темноте остановились рядом с ним.

Как бы там ни было, он теперь хозяин положения. Быстро ощупав наши карманы и убедившись, что оружия у нас нет, он командует:

— Повернитесь! Рук не опускать!

И вот мы видим его. Низкорослый, широкоплечий усач стоит, расставив ноги и, довольный, усмехается. В руке его поблёскивает воронёная сталь пистолета.

— С Первым мая вас, господа коммунисты… — И, осветив наши лица карманным фонариком, он удивляется:

— Смотри-ка, совсем сопляки… О, даже барышня есть!

В голосе шпика звучит злое торжество. Да! У него есть все основания быть довольным. Улов, действительно, неплох. Сейчас он засвистит в свистульку, сбегутся шпики, и всё кончено. Утро мы будем встречать в каталажке.

В это время неподалёку раздаётся пронзительный вопль:

— А… а… а…

Мы вздрагиваем. От этого истошного крика в ночной тишине становится жутко.

— Что такое? Кто там? — нервно бросает в темноту шпик. Видно, и ему не по себе.

Крик обрывается и опять звучит с новой силой. Но теперь сквозь вопли можно различить и слова:

— Дяденька, дяденька, помогите!

Из ночи возникает щуплая фигурка мальчика. Он бежит к нам, продолжая кричать. И вдруг мы узнаём его: да ведь это Серёжка!

Вопль смолкает. И тут происходит нечто совершенно неожиданное. Остановившись напротив шпика, Серёжка делает резкий взмах рукой.

Шпик, охнув и уронив пистолет, хватается обеими руками за глаза. Он падает на землю и катается по ней, воя от боли.

Мы моментально разбегаемся в разные стороны. Схватываю за руку Серёжку и что есть силы тащу за собой.

Сзади раздаётся пронзительная трель полицейского свистка. Это ослеплённый шпик зовёт на подмогу.

Отбежав от места происшествия кварталов за шесть, я перехожу на шаг. Теперь можно перевести дух. Мы около вокзала. Несмотря на поздний час, здесь многолюдно. Опасность миновала.

— Чем ты его? — спрашиваю у Серёжки.

— Солью. И табачной пылью. Это я в выпусках «Великого сыщика Шерлока Холмса» вычитал, — скороговоркой отвечает он. — Вы не думайте, что я только Шерлока Холмса читаю. Это так, от нечего делать, в школе, когда скучный урок. А ведь я и «Как закалялась сталь», и «Мать», и «Белеет парус одинокий» читал и другие книги, которые вы Пете давали.

Я всё знаю: и про Павлика Морозова, и про Чапаева, и про Испанию.

Всё знаю.

— Не так громко, — шепчу я. — Ведь мы ещё не дома.

— Ладно, не буду, — говорит он и продолжает так же быстро и громко:

— Петя меня с собой взять не хотел, на ключ закрыл. А я, — он хихикнул, — а я уже давно научился дверь гвоздём открывать. Выскочил из дому, да как побегу за ним. И хорошо, что побежал, правда?.. Петя всё думает, что я маленький. А у меня мускулы во какие. Вы только пощупайте.

— Здорово! Прямо стальные… Ты, Серёжа, поступил, как настоящий пионер… Знаешь, что такое пионер?

— Ну, ещё бы… Это те, кто комсомольцам помогают. У них красные галстуки. Им говорят: «Будь готов», а они отвечают: «Всегда готов». Я по радио слышал.

Мы подходим к дому Петра. Пётр и Ирма уже ожидают нас здесь: значит, всё сошло благополучно.

— Нужно расходиться, товарищи!

Подаю руку Серёжке:

— Ну, спасибо тебе, выручил. До свиданья!

— До свиданья… А скажите, у вас принимают в пионеры?

Дома я долго не могу уснуть. Всё думаю о Серёжкином смелом поступке… «У вас принимают в пионеры?..» Силис как-то спросил, почему при комсомольской организации нашего района нет ещё ни единой пионерской ячейки. Не помню, что ему ответил. Кажется, сострил, что-де для детского сада подполье не приспособлено. А ведь Силис прав: надо создать, просто необходимо. Разве Серёжка не достоин быть пионером-подпольщиком? И ведь у многих из нас есть замечательные братишки и сестрёнки. На следующем заседании райкома обязательно поговорю с ребятами об этом…

Быть тебе, Серёжа, пионером! И подпольное имя мы тебе дадим — Павка. Расти таким, как Павка Корчагин… Начало этому уже положено…

Я засыпаю в эту первомайскую ночь с мыслью о первом пионере нашего района.

Жилец из соседнего дома

— Дзинь… дзинь… дзинь…

Старенькие стенные часы в соседней комнате, звеня и шипя, бьют девять раз. Как я зачитался!

Встаю из-за стола и распахиваю окно. В душную комнату врывается вечерняя прохлада, а вместе с ней сигналы автомашин, звонки трамвая.

Субботний вечер… Как чудесно! Завтра не придётся вставать спозаранку и бежать в осточертевшую мастерскую Отто Кенига. Воскресенье! Можно спать хоть до обеда.

Сладко потягиваюсь и, стоя у окна, жадно вдыхаю свежий воздух.

— Здравствуйте, Имант! — перекрывая уличный шум, доносится до меня сильный мужской голос.

Атлетически сложенный человек средних лет стоит на балкончике соседнего дома и машет мне рукой. Сдержанно киваю головой в ответ.

— Скажите, отец ваш дома? Хочу у него немного проводки занять.

— Да, дома.

Отхожу от окна в глубь комнаты.

Терпеть не могу этого господина. Его зовут Курмис, Ансис Курмис, По соседству с нами он поселился недавно, но уже успел обстоятельно познакомиться со всеми жильцами соседних домов. Вежливый, предупредительный, спокойный, он быстро снискал уважение всех, в том числе и нашего участкового надзирателя Осиса. Не раз я видел их вместе за кружкой пива в трактирчике рядом с нашим домом.

Присаживаюсь к столу и снова беру книгу. Но мысли не дают покоя Курмис не выходит из головы.

Он работает бухгалтером в какой-то большой фирме готового платья, Мать слышала от соседки, что хозяева им очень довольны и уже дважды делали прибавки к жалованию.

Вот Курмис и старается. Работает день и ночь, как вол. Сколько раз я его встречал в поздние часы на улице. «Гуляете всё? Да, молодость, молодость… А я вот только кончил работу. Всё сводил концы с концами. Сам господин Кюзе попросил…»

Ещё бы! Наверное, за очередную прибавку готов хозяевам руки лизать.

Но, в конце концов, довольно! Какое мне до него дело? Усаживаюсь поудобнее и углубляюсь в книгу. Почитать не удаётся, мешают голоса в другой комнате. «Наверное, к отцу пришли», — досадую я. Но моя догадка оказывается неверной.

— Имант!

— Что, отец?

— Выйди-ка сюда. Тебя спрашивают.

— Меня? Сейчас иду.

Кто же это может быть? Как будто никто из друзей не собирался сегодня навестить меня.

Встаю с места и открываю дверь.

— Господин Курмис?

От удивления даже забываю поздороваться. Курмис идёт мне навстречу и протягивает руку, которую я машинально пожимаю. У него коричневое от загара лицо; лишь под левым ухом тонкая белая полоска, словно след давнишнего пореза. Как он умудрился так загореть, сидя в конторе.

— Простите- меня, Имант, но у меня есть к вам просьба. Нам необходимо поговорить.

Поговорить? О чём? Ведь мы с ним едва знакомы.

— Проходите, пожалуйста, в комнату. Только, право, не знаю, чем могу быть вам полезен.

Курмис идёт в мою комнату и жестом просит прикрыть дверь. Пожимаю плечами, но просьбу выполняю.

— Слушаю вас.

— Разговор будет коротким. Я только что узнал, что с минуты на минуту меня могут арестовать. Поэтому пришлось нарушить правила конспирации и обратиться к вам, за помощью, как к члену «Союза Трудовой. Молодёжи».

Провокация! Наглая, нахальная провокация!

— О каком союзе вы говорите, господин? Я вас не совсем понимаю.

Курмис пристально смотрит на меня.

— Вы правы, что не доверяете мало знакомому человеку. Пожалуй, я также поступил бы на вашем месте. Но поймите: у меня совершенно-безвыходное положение и вы обязаны мне помочь.

Изображаю на своём лице удивление.

— Давайте прекратим этот разговор. Вы говорите загадками: «Меня могут арестовать»… Чепуха какая-то!

Курмис тяжело вздыхает.

— Действительно, положение… Но всё-таки вы должны поверить мне… Вот что, Имант. Мне известно, что вы член райкома четвёртого района. Ваше подпольное имя — Владимир. Мало?.. Известно мне ещё и то, что вы встречаетесь с Силисом. На днях он обещал вам устроить встречу с городским техником, чтобы договориться насчёт печатания листовок для молодёжи вашего района… Верно? Кстати, подпольная кличка городского техника — Глобус. Это вы тоже знаете… Теперь вам хватит?

Да, мне хватает вполне! Оказывается, охранка прекрасно осведомлена. В нашу среду вкрался предатель. Надо немедленно известить товарищей. Но прежде всего необходимо избавиться от этого типа.

— Господин Курмис! Я ничего не понял из того, что вы мне тут наговорили. Мне ясно только одно: вы хотите меня впутать в какое-то тёмное дело… Я прошу вас немедленно уйти отсюда.

Но незваный гость вовсе не обижается.

— Ладно! Вы очень несговорчивый человек, и у меня нет времени убеждать вас.

Курмис быстро наклоняется. Неуловимым движением он достаёт откуда-то снизу, — очевидно, из-за отворота брючины, — свёрнутую трубочкой бумажку.

— Вот! Здесь текст листовки. Она должна быть отпечатана завтра к вечеру. Оставить бумажку у себя мне никак нельзя — для охранки это будет лакомый кусочек. Спрятать тоже не могу — слишком поздно. И я не прошу вас, а приказываю как старший: сохраните бумагу до утра. За ней к вам придут — об этом есть договорённость. Если не сохраните, сорвёте выпуск листовки. Всё. Прощайте!

— Послушайте…

Но я даже не успеваю договорить до конца. Курмис оставляет листок на столе и быстро выходит из комнаты. Слышу, как он прощается с отцом.

Внимательно осматриваю бумажку. Да, это действительно текст листовки. Действительно? А кто поручится, что Курмис не агент охранки, которая нагрянет ко мне с обыском сегодня ночью? Мне не сдобровать, если обнаружат эту бумагу.

Конечно, это западня. Настоящие подпольщики так не поступают. Передать текст листовки на сохранение почти незнакомому человеку!

А если он в самом деле подпольщик, что ему ещё остаётся делать — Курмис сказал, что только узнал о предстоящем аресте. Это одно. Он осведомлён о моём участии в подпольной работе. Это второе… Пожалуй, я тоже в таком положении не нашёл бы другого выхода.

Но какой подозрительный тип! Путается с Осисом. Да, да, это ловушка! Надо немедленно уничтожить бумагу. Сжечь её, сжечь!

Вытаскиваю из кармана коробок и зажигаю спичку. Бледное пламя охватывает сухое дерево и быстро идёт на убыль.

Нет! Так тоже нельзя. А вдруг это правда, что он мне говорил? Как бы хорошо ни была осведомлена охранка, вряд ли она может знать о моей предстоящей встрече с городским техником Глобусом.

Опускаюсь на стул и сильно сжимаю голову руками. В таких переплётах мне ещё не приходилось бывать.

— Сынок! — Отец неслышно вошёл в комнату и стоит рядом со мной. — Кто это у тебя был?

— Кто? Да я и сам толком не знаю. Его зовут Ансис Курмис.

— Курмис, Курмис… — Отец морщит лоб, словно пытаясь вспомнить что-то. — Что ж, Курмис, так Курмис. Имя, как и всякое другое. Не хуже и не лучше. Кстати, вы оба так громко разговаривали, что я слышал всё… Как думаешь быть?

— Сожгу бумагу, только и всего.

— Сожжёшь? Ну, сжигай… Но…

Он умолкает.

— Что «но»?

— Но если он говорит правду?

— Мне трудно в этом разобраться.

— Значит, сожжёшь?

— Сожгу.

— Гм… Ну, смотри… Тебе видней.

Нахмурив брови, отец идёт к двери. Видно, он недоволен моим решением.

— Папа!

— Что тебе?

— А как бы ты поступил?

— Не стал бы жечь.

— А вдруг это ловушка и сегодня у меня будет обыск?

— Значит, надо хорошенько упрятать.

— Упрятать?

Я горько усмехаюсь. Это не так легко. У охранников собачий нюх на всякого рода тайнички.

— Нет, папа, спрятать нельзя.

— Кто тебе сказал?

— В охранке тоже не дураки. Я смогу прятать, они смогут найти.

— Ага! Значит в принципе ты согласен спрятать, если бы знал надёжное место.

Я молчу. «В принципе»… К чему этот пустой разговор? Если бы я знал такое место… Но ведь его нет!

— Давай бумажку, Имант!

— Что?

— Давай, говорю, её мне.

— Что ты с ней хочешь сделать?

— Ну и упрямый же ты, Имант, — говорит отец сердито, — Отдай мне бумагу и считай, что сжёг. Не отнесу ведь я её в охранку.

Беру со стола злополучную бумагу и неохотно передаю отцу. Что он задумал?

— Только, ради бога, папа, будь осторожен.

Он не удостаивает меня ответом и выходит.

— Я сейчас вернусь, Имант, — доносится до меня минутой спустя его голос.

— Куда ты собрался?

Бросаюсь в соседнюю комнату, но уже поздно. Щёлкает замок входной двери. Не поднимать же шум на лестнице.

Ну и народ эти старики! Ведь отец куда меньше меня понимает в этих делах. И всё-таки считает себя вправе давать мне советы. Больше того: сам даже пытается «действовать». Понёс, наверное, листок к кому-нибудь из своих товарищей, а за ним будут следить, ещё арестуют… Ах, зачем я его пустил! Надо немедленно догнать.

Но только я подбегаю к двери, в замочной скважине поворачивается ключ, и в комнату, прерывисто дыша, входит отец.

— Что за типы бродят по нашей улице? Морды толстые, глаза так и рыскают? Что-то таких тут не было раньше видно. Уж не шпики ли?

Бросаюсь к окну. Конечно, они. Причём расхаживают открыто, нагло, нисколько не таясь.

Значит, я не ошибся. Курмис меня провоцировал. Всё-таки он действовал довольно глупо. Вряд ли ему дадут очередную прибавку к жалованию. По крайней мере не за меня.

— Давай-ка сюда бумагу, отец. Надо её немедленно сжечь.

— Бумагу? А её уже нет.

— Как так нет? Куда же ты её дел?

— Она в надёжном месте.

Этого ещё не хватало! На улицу он её бросил, что ли? В волнении я повышаю голос:

— Дай-ка сюда бумагу!

— На кого ты кричишь, мальчишка!

Губы отца сжимаются в тонкую полоску. Ну, это плохой признак… Теперь от него не добьёшься ни слова.

Поворачиваюсь и ухожу к себе в комнату…

Постепенно я успокаиваюсь. В конце концов ничего особенного не случилось. Я'сно, что листок отец уничтожил или просто выбросил. Он ведь прекрасно понимает, чем это грозит мне, если его найдут здесь, дома. А что бы я сделал с листком? Сжёг! Разница не так уж велика.

Часы бьют десять. Теперь нужно ждать посещения незваных гостей. Хорошо, что мать уехала к родным в деревню. Она бы так волновалась.

Проклятый Курмис! Какой чудесный вечер испортил.

Одетый ложусь на постель… Отец увидит, опять будет ворчать… Ах, всё равно!

Как хочется спать… Ведь я вчера вернулся домой чуть свет… Но спать нельзя. Надо ждать посещения… посещения… посещения…

Незаметно для себя засыпаю.

* * *

Открываю глаза. Солнце, весёлое летнее солнце светит мне прямо в лицо.

На стуле, рядом с кроватью, сидит, отец. Он укоризненно качает головой.

— Видно, Имант, у тебя пять костюмов, что ты решил в одном из них поспать. Посмотри, как брюки измялись.

Что и говорить! Вид у брюк, действительно, плачевный. И чего ради я задумал спать в костюме?

Внезапно вспоминаю вчерашний вечер.

— Отец! Охранка была?

— Была… Но не у нас, а у твоего друга Курмиса. В два часа ночи приехали полицейские машины. Значит, Курмис всё-таки наш!

— И как? Забрали его?

В уголках глаз отца собираются весёлые морщинки:

— Ищи ветра в поле!.. До самого рассвета возились охранники, собак притащили, всё его искали. Вот только недавно уехали… Хмурые, злые… Обидно ведь! Стерегли-то как…

Вскакиваю с постели. Что я наделал! Ведь текст листовки не сохранил.

В передней негромкий стук. Отец идёт открывать дверь.

Силис? Ко мне? В такую рань? Или может быть… Вспоминаю слова Курмиса: «Такая договорённость с товарищами…»

— С добрым утром, Имант! — приветствует меня Силис. — Ты что, только встал?

И, не дождавшись ответа, продолжает:

— Слышал, что сегодня ночью здесь делалось? Глобуса чуть не схватили.

Как? Курмис — это Глобус? Городской техник? Ох, какую я совершил глупость. Зачем отдал листок отцу? Ведь яснее ясного было, что Курмис — свой.

— Скажи, он тебе ничего не передавал? — спрашивает Силис.

— Д-.да.

Чувствую себя очень неловко. Сейчас Силис попросит текст листовки. Что я ему скажу?

Он озабоченно смотрит на часы.

— Давай-ка сюда, Имант, что он тебе передал. Через полчаса я это должен передать в работу.

— Видишь ли… Я не мог знать… Хотя, с другой стороны, несомненно…

Окончательно запутываюсь и смолкаю. Силис с удивлением смотрит на меня.

В соседней комнате отец кого-то громко приветствует. Наверное, это почтальон. По утрам он всегда приходит в восьмом часу. Отец входит в комнату. В руках у него синий конверт.

— Имант, тебе доплатное письмо… Уже заплачено, — говорит он, заметив, что я шарю по карманам в поисках мелочи.

Невольно радуюсь возможности оттянуть неприятную развязку. Разрываю конверт.

Но что это такое? Ведь внутри конверта…

— Вот, возьми, — торжествующе говорю я и протягиваю Силису листок.

Так вот, оказывается, для чего выходил отец вчера на улицу. Он просто-напросто вложил текст листовки в конверт, написал на нём наш адрес и опустил письмо в почтовый ящик на углу квартала. Это он здорово придумал. Уж доплатное-то письмо никогда не пропадёт.

Рассказываю Силису всё. О вчерашнем посещении Курмиса, о моих сомнениях, о подозрении, о том, как поступил отец.

Силис внимательно слушает меня. Затем произносит задумчиво:

— Да… Твой отец намного лучше разбирается в людях… Он поверил Курмису, хотя и принял остроумные меры предосторожности. Что ж, жизненный опыт…

Но его перебивает отец:

— Не только жизненный опыт, господин э… э…

— Молодой человек, — подсказывает Силис.

— Хорошо, пусть будет молодой человек, — соглашается отец. Он понимает, что так нужно. — Тут дело не только в жизненном опыте, молодой человек. Я видите ли некогда знал одного, который был… как вам это сказать?., был очень похож на господина Курмиса.

— В самом деле? Кто же такой?

— Некий Пауль Ванагс, может слышали? Он командовал батальоном красных латышских стрелков под Ригой в 1918 году. Я тоже служил в том батальоне. Мы за Паулем готовы были идти хоть на край света. Геройский парень и хороший командир… Кто в батальоне был, вовек его не забудет, всегда при встрече узнает. Тем более, что примета одна есть.

— Что за примета такая?.. Уж не шрам ли от сабельного удара?

Силис спрашивает вполне серьёзно, без тени улыбки, но я знаю цену этой «серьёзности». Огоньки-то, огоньки в глазах!

— Он самый, молодой человек, — подмигивает ему отец. — Под левым ухом. Я сам Ванагсу повязку накладывал, когда его ранил белогвардеец… Ясно?

— Теперь совсем ясно стало, — отвечает Силис, чуть посмеиваясь.

…Минутой спустя, Силис выходит из нашего подъезда. Мне видно из окна, как он неторопливой походкой доходит до конца квартала. Затем его высокая фигура скрывается за углом…

Листовка будет выпущена точно в назначенный срок.

Комсомольцы всегда в строю

Поезд резко тормозит. От сотрясения сваливается с вешалки пальто и падает мне прямо на колени. Вздрагиваю и просыпаюсь.

— А вы неплохо вздремнули, молодой человек!

Мой сосед по купе, пожилой провинциальный торговец, едущий куда-то за товаром, в который раз пытается завязать разговор.

— Да, поспал, — коротко отрезаю я и отворачиваюсь. Но торговец не унимается.

— Пока вы спали, я вот сидел и думал. И знаете, что мне пришло в голову…

Но мне вовсе не хочется выслушивать длинные и нудные рассуждения о том, почему за последнее время так вздорожала мука и исчез с рынка овёс. Нужно проверить, как поживает мой груз. А для этого надо совершить небольшое путешествие. Свой тяжёлый саквояж я устроил на багажной полке в соседнем вагоне.

Выхожу из купе. Пробираюсь через длинный, узкий коридор, тамбур, буферную площадку.

— Что вам тут надо, молодой человек? — недружелюбно спрашивает проводник соседнего вагона. Он вопросительно смотрит на меня поверх своих стареньких очков в оправе, подвязанной нитками.

— Ничего, папаша, ничего. Мне бы только посмотреть, нет ли знакомых. Сейчас вернусь.

Проводник недоверчиво усмехается. Где же это видано, чтобы пассажиры из спальных вагонов искали знакомых в вагоне третьего класса? Но он удивился бы ещё больше, если бы вдобавок узнал, что мой саквояж едет у него в вагоне.

Приоткрываю дверь в первое отделение и бросаю быстрый взгляд на багажную полку. Пузатый саквояж стоит на месте.

Всё в порядке.

Возвращаюсь в свой вагон. Встаю у окна в коридоре и вытаскиваю папиросу. Кажется, всё благополучно. Минут через двадцать Рига — и моя миссия окончена. На вокзале саквояж заберут уже другие.

Дверь в противоположном конце коридора отворяется. В вагон врывается чёткий перебор колёс. Заходят двое в чёрных демисезонных пальто.

Моментально отворачиваюсь. Прикуриваю, низко склонившись над спичечной коробкой, и пропускаю вошедших мимо себя. Исподлобья вижу их озабоченные лица. У обоих насуплены брови, один нервно покусывает нижнюю губу.

Снова врывается в коридор стук вагонных колёс и сразу стихает. Ушли. Это шпики из рижской охранки. Обоих я знаю в лицо. Силис однажды показал мне их на улице, когда мы проходили неподалёку от здания охранки на улице Альберта.

Наверное ищут кого-то. Уж не меня ли? Но почему же тогда они прошли мимо, даже не взглянув? Впрочем, кому придёт в голову искать комсомольца-подпольщика в вагоне первого класса? Нет, Силис просто молодец! Это он посоветовал мне не жалеть денег на билет. «Лучше на несколько недель затяни ремень потуже, но зато проедешь с меньшим риском…»

Но, вероятнее всего, шпики ищут кого-нибудь другого. В перевозку шрифта посвящено лишь несколько верных людей. Вряд ли охранка могла пронюхать об этом…

Мимо окон вагона проплывают высокие серые дома. Мелькают разноцветные огни реклам: «Бельевое мыло «Натра», «Кушайте только кильки Гегингера».

Рига…

На перрон не выхожу, а остаюсь у окна, как будто мне ещё предстоит продолжать путь.

К соседнему вагону проходит пожилой мужчина в кожаном фартуке, по виду носильщик. Он быстро поднимается по ступенькам в вагон и через минуту возвращается обратно. Ага! У него на плече — мой саквояж. Немного пошатываясь от тяжести, но твёрдо и уверенно мужчина идёт к выходу и вскоре теряется в толпе.

Облегчённо вздыхаю и захожу в своё купе. Надеваю пальто, шляпу…

— Вы уже выходите? — удивляется торговец.

— Как видите. Прощайте!

— Но ведь вы говорили, что едете до Валмиеры.

— Я передумал.

Захлопываю купе перед самым носом торговца! Пусть позлится! Он мне успел порядком надоесть, этот самодовольный лавочник. «Так сказать, крупнейший оптовик нашего уезда, хе-хе…».

Мне хочется петь, смеяться, ликовать. Под самым носом охранки я провёз величайшую драгоценность — шрифт для подпольной типографии. Снова наводнится листовками вся Рига, снова бесноватый Ульманис в бессильной злобе будет топать ногами на своего министра внутренних дел.

На ум мне приходят любимые строчки из стихотворения Райниса:

«Вздымай валы, упрямая стихия,
Ты не порвёшь нам паруса тугие.
Рычи, свисти, вступая снова в бой.
Но мы достигнем дали голубой…»

Да, рычи, свисти- всё равно мы своего добьёмся…

Пройду в город через выход для пассажиров третьего класса. Отсюда ближе.

Ещё издалека снова замечаю тех двух шпиков, которых видел в поезде. Они стоят рядом с контролёром и жадно вглядываются в лица проходящих. Ищите, ищите, голубчики! Самое главное вы уже упустили.

И вдруг вижу на перроне стародавнего приятеля моего отца слесаря Карла Приеде. Он стоит совсем близко и смотрит куда-то в сторону, не замечая меня.

— Здравствуйте, господин Приеде!

Приподнимаю шляпу и церемонно раскланиваюсь. Старик окидывает меня равнодушным взором и опять отводит глаза. Да что он, не узнаёт меня в этом наряде, что ли?

Хочу подойти к нему, но слышу быстрый предостерегающий шёпот:

— Домой не ходи! Домой не ходи! И скорее отсюда!

Горячая волна проходит по моему телу от головы до ног. Мне становится жарко. Значит, меня ищут. И эти шпики, которые шныряли по поезду…

Спокойно! Бросаю быстрый взгляд на выход в город. Да, они все ещё стоят около контролёра. Попытаюсь пройти через выход для пассажиров первого класса. Там меня вряд ли кто-либо ждёт. А затем на такси — и в Задвинье к тётке.

Не спеша иду к двери шикарного привокзального ресторана. Тут никаких шпиков: всего лишь толстый бородатый кондуктор.

— Ваш билетик… Пожалуйста, проходите.

В ресторане совсем пусто. Лишь у стойки постовой полицейский любезничает с толстой буфетчицей, да какой-то длиннолицый мужчина с моноклем в глазу, вероятно, иностранец, брезгливо морщась, копается в своём бифштексе. Рядом застыл в почтительной позе пожилой официант с блестящим голым черепом.

На меня никто не обращает внимания. Направляюсь к противоположной двери — выходу в город. Облачённый в ливрею швейцар с наглым лакейским лицом широко распахивает дверь.

— Вызовите такси.

— Извольте!

Он пронзительно свистит. Тотчас же из-за угла выходит машина и подкатывает к самому подъезду.

— Пожалуйста, господин.

Швейцар отвешивает низкий поклон и угодливо улыбается, ожидая подачки. Напрасны его старания! У меня нет больше ни сантима. Все деньги ушли на билет.

В такси облегчённо перевожу дух. Пока шофёр мчит по улицам, обдумываю положение. Что случилось? Почему меня ищут?

Догадки идут одна за другой, но как узнать, какая из них верна? Нет, так не будет никакого толку. Нужно, прежде всего, осведомиться у тётки, что произошло у меня дома, а потом связаться с кем-либо из райкома. Тогда смогу разобраться.

Такси останавливается у старенького покорившегося домишки.

— Дом сорок восемь, господин!

Шофёр предупредительно открывает дверцу машины.

— Сколько с меня?

— Два лата.

— Обождите минутку, я сейчас принесу.

Но увы! Шофёру не суждено получить заработанные деньги. Едва только я захожу в тёмный дворик, мне в лицо бьёт сильный сноп света электрического фонаря.

— Имант Озолс?

— Он самый.

Чувствую, как меня крепко берут под руки с двух сторон.

— Поедете с нами. Мы вас давно уже ждём.

Разыгрываю удивление:

— Что такое? Почему? Кто вы такие?

— Политическая полиция!

— Ничего не понимаю. Какая политическая полиция?

— Потом разберётесь.

И они ведут меня обратно к такси. Шофёр удивлённо смотрит на меня и тихонько присвистывает. Бедняга понимает, плакали и те два лата, которые я ему должен, и те, которые набегут во время пути отсюда до охранки.

Беспомощно пожимаю плечами.

— Видите сами, шофёр, не успел зайти за деньгами.

— Бывает…

— Не разговаривать! — рычит один из задержавших меня. И приказывает шофёру:

— Везите на улицу Альберта, да поживее. Мы из политической… Ну!

Пробормотав какое-то проклятие, шофёр даёт газ. Машина рывком трогается с места…

Дорога недальняя. Через несколько минут я уже в здании охранки.

После тщательного обыска меня вводят в просторную комнату. Старый, изъеденный червями стол и простая деревянная скамья, на которой я сижу, — вот и всё её убранство. Но по всему видно, что комната знала лучшие времена. Окно, к которому приделана ржавая решётка, высокое, сводчатое. В углу огромная кафельная печь, украшенная лепными орнаментами. Дверца у неё выломана, и в топке видна груда грязных окурков. На потолке зияет дыра — вероятно когда-то здесь висела люстра.

Один из охранников, доставивший меня сюда, высокий, плечистый малый с пустыми светлыми глазами, словно выгоревшими на солнце, присаживается на край стола и, не обращая на меня внимания, набивает табаком свою короткую прямую трубочку.

Видимо, меня сейчас будут допрашивать. С трудом сохраняю внешнее спокойствие. Охранка! Нет места страшнее, чем это. Даже в тюрьме и то куда лучше. В камере рядом с тобой товарищи по борьбе. Трудно тебе — помогут. Загрустил — сумеют развлечь. Нужна поддержка — будь уверен, получишь её. И в одиночке не чувствуешь себя покинутым. Станет невмоготу — стукни в стену разок-другой. Тотчас же серией ответных ударов откликнутся друзья. И легче станет на душе.

Даже у тюремщиков увидишь иногда человеческий взгляд. Какой-нибудь седовласый ключник нет-нет да вздохнёт ненароком, хоть потом кашлянет сердито и грубо прикрикнет на тебя, словно стыдясь своей минутной слабости.

А здесь, в охранке, ты один-одинёшенек. Нет рядом друзей, не увидишь ни искорки сострадания на окружающих тебя лицах. Ты один среди злобных и коварных врагов. Они существуют для того, чтобы искать, выслеживать, ловить таких, как ты. И вот ты попался, ты в их власти. Будь готов ко всему. Они будут делать с тобой, что хотят. Слышишь: что хотят!

Охранка! Сколько страшного, жестокого, подлого связано с этим отвратительным словом. Сколько здесь пролито крови невинных людей, сколько мук здесь приняли лучшие сыны и дочери народа, борющиеся за его освобождение от кучки кровавых палачей. Теперь и тебе предстоит жестокое испытание. Будь готов! Ты ничего не знаешь, ничего не видел, ничего не слышал — вот твоя линия поведения, которой ты должен держаться…

Начало допроса происходит совсем не так, как я себе представлял. Вместо палача, увешанного всеми орудиями пытки, в комнату входит изысканно одетый человек лет сорока, с полным, тщательно выбритым лицом. Волосы причёсаны на пробор, в висках пробивается седина.

— Вы Имант Озолс? — обращается он ко мне.

— Я!

— Прошу вас зайти ко мне.

Он открывает дверь в соседнюю комнату и вежливо пропускает меня вперёд.

По-деловому обставленный кабинет. Письменный стол, два кожаных кресла, радиоприёмник. У стены стоят несколько стульев. Над ними висит большой портрет обрюзгшего человека с выпяченной нижней губой и взъерошенной щёткой волос — Ульманиса.

— Прошу, господин Озолс!

Охранник указывает на мягкое кресло и ожидает, пока усядусь. Затем садится сам и несколько секунд осматривает меня внимательным, изучающим взглядом.

— Надеюсь, господин Озолс, что вы человек умный и мы с вами быстро столкуемся. Вас, конечно, пугали политической полицией, но вы сами убедились, что эти россказни ничего не стоят. Прошу!

Он раскрывает портсигар и протягивает мне.

— Благодарю, не курю.

— Как желаете.

Он пускает аккуратное колечко дыма и, любуясь им, продолжает:

— Нам нужно выяснить у вас одну только деталь: где сейчас находится тот шрифт, который вы привезли в Ригу час… — он смотрит на часы, — нет, простите за неточность, пятьдесят пять минут назад?

Знают! Изо всех сил стараюсь подавить поднявшееся волнение.

— Простите, господин…

— Капитан Шварцбах, — подсказывает охранник.

— Простите, господин Шварцбах, я не понимаю, о чём вы говорите. Какой шрифт?

— Ох, и беда с вами, — вздыхает улыбаясь Шварцбах. — Вероятно, вас по недоразумению арестовали, не так ли? Придётся немедленно выпустить.

И вдруг улыбка исчезает с его лица. Он рывком поднимается с кресла и с силой придавливает к пепельнице недокуренную папиросу. Зубы стиснуты, на скулах желваки. Куда девался элегантный мужчина? Передо мной хищный зверь, приготовившийся к прыжку.

— Бросьте валять дурака! Или вы сейчас же выложите всё, что вам известно о коммунистическом подполье, или мы вас сотрём в порошок. И зарубите у себя на носу: политическая полиция, или как вы называете — охранка, шутить не любит. Мы любому сможем развязать язык. Ну?

Любому! Как бы не так! Я молчу.

— Что за шум? — раздаётся весёлый голос. Я оборачиваюсь. Позади меня стоит низкорослый толстяк с пухлыми, розовыми, как у ребёнка, щеками.

— Это мы по-дружески с Имантом Озолсом беседуем, господин начальник, — в тон ему отвечает Шварцбах. — Да вот ещё никак общий язык не найдём.

— Почему же с «Имантом»? Господин Озолс, разве вас зовут не Владимиром?

И это они знают! «Владимир» — моё подпольное имя.

— Владимир? — деланно удивляюсь я и обращаюсь к Шварцбаху: — Вот видите, господин капитан, вы оказались правы. Действительно, произошло недоразумение. Вам нужен Владимир Озолс, а меня зовут…

Не успеваю договорить. На мою челюсть обрушивается страшный удар. Вместе с креслом валюсь на пол.

— Нет, ты вам нужен, ты, красная сволочь! — вопит багровый от ярости толстяк и вытирает носовым платком свою правую руку, которой он ударил меня.

— Это тебе только задаточек! Выведите его в «приёмную», Шварцбах. Полчаса на размышление — и если он и после этого будет ещё медлить, сделайте из него котлету… Вон отсюда!

С большим усилием поднимаюсь на ноги. Кружится голова. Кое-как добираюсь до скамейки в соседней комнате.

«Это тебе только задаточек!» — так, кажется, сказал полицейский пёс. Мерзавцы! Знают, что я сейчас беспомощен, вот и издеваются.

Полчаса! А потом что будет?

Да стоит ли сейчас думать об этом. Что будет, то не уйдёт.

Стараюсь сосредоточить внимание на другом, более важном. Ясно — в организацию пробрался провокатор. Но кто он? Как установить его имя?

Что охранники знают про меня? Судя по их высказываниям — во-первых, моё подпольное имя — «Владимир», а во-вторых, что я привёз в Ригу шрифт из Лепаи.

Стоп! Этого они не сказали, что из Лепаи. Может быть, им это тоже известно, но пока что они мне этого не говорят. В таком случае, почему же «Владимир»? В Лепае и в других провинциальных организациях, где мне приходилось бывать по заданию, меня знают под другим именем — «Юрка». «Владимир» же — это только для Риги. Значит, если провокатор в провинции, то охранка не знала бы имя «Владимир», а лишь только «Юрка». Ясно! Провокатор здесь, в Риге.

От волнения у меня даже пот выступает на лбу. Порывшись в кармане, вытаскиваю носовой платок, уцелевший от обыска.

— Давай его сюда, — цедит сквозь зубы охранник, по-прежнему сидящий на столе с неизменной трубочкой во рту.

— Но ведь мне нечем нос…

— Давай, сказано! — он встаёт и, подойдя ко мне, резким движением выхватывает платок из руки.

— Ещё выкинешь какой-нибудь трюк, а потом отвечай за тебя.

— Какой трюк?

Но охранник возвращается на место, не удостоив меня ответом. Ну и пусть! Лишь бы только оставил в покое. Значит, провокатор в Риге. Но как его найти? В организации сотни людей.

Кто знал про мою поездку в Лепаю? Силис. Он давал мне это задание. Николай. Он сообщил мне лепайскую явку и дал ряд советов, касающихся деталей поездки. Ещё Ирма. Она присутствовала при моём разговоре с Николаем. Вот и все.

Силиса отсюда надо исключить. Это — наш руководитель, старый коммунист. Он уже работал в подполье, когда я пешком под стол ходил.

Нет, только не он!

Остаются Николай и Ирма. Один из двоих: либо Николай, либо Ирма.

Нет, нет! Такое подозрение чудовищно. Мои товарищи, с которыми я уже долгое время плечом к плечу иду против злобных и сильных врагов. Как же я мог подумать такое!

Николай, умный и проницательный рабочий парень, опытный подпольщик. Ирма, не по годам серьёзная голубоглазая девушка, член моей: ячейки. Я сам рекомендовал её для ответственной работы.

Нет, только не они!

Но тогда кто же?

Сердце протестует, возмущается, а разум твердит: один из них, один из них! Иначе не может быть. Только они знали о предстоящей поездке.

Появление Шварцбаха прерывает мои размышления.

— Прошу вас, господин Озолс. Полчаса уже прошли.

Он снова любезен и вежлив, словно ничего не случилось. Но теперь, я уже хорошо знаю, какая отвратительная морда кроется под этой маской. Войдя в кабинет, сразу же заявляю Шварцбаху:

— Вот что, господин капитан. Я уже несколько раз говорил, что вы путаете меня с кем-то. Поскольку вы мне не верите, то дальше говорить бесполезно. Я решил ни с вами, ни с кем-либо другим в дискуссии больше не вступать. Буду молчать!

— Врёшь, заговоришь! — Шварцбах ударяет кулаком по столу. — У нас камни, и те говорят! Эй, заходите-ка сюда! — кричит он, не отрывая от меня злобного взгляда.

В комнату входят двое здоровенных охранников. Они молча схватывают меня и тащат через какие-то комнаты, коридоры, лестницы. Вскоре мы оказываемся в пустом помещении без окон.

— Скидывай лапти!

Сразу не могу сообразить, что они от меня требуют. Тогда охранники бросают меня на пол. Один из них садится мне на грудь, другой грубо срывает с ног ботинки.

В руках охранников появляются толстые четырехгранные нагайки. Резкий свист — и я вскрикиваю от сильной боли, в ногах. Снова свист, опять удар.

Крепко стиснув зубы, чтобы не закричать, я с силой ударяю кулаком в спину сидящего верхом на мне охранника.

— Ах, ты ещё брыкаться! Давай верёвку, Арнольд!

Меня связывают. Лежу спелёнутый и беспомощный, как грудной младенец. Не могу даже пошевелиться. И вот начинается. Свист. Удар. Свист. Удар. Ещё, ещё, ещё… У меня темнеет в глазах. О! Какая дикая боль!

Надо мной склоняется искривлённое в садистской улыбке лицо Шварцбаха.

— Будете говорить, господин большевик?

Молчу… И всё начинается сызнова. Удар следует за ударом. Страшная, невыносимая боль в ногах. Их как будто поджаривают на огне… И опять перекошенное от злобы лицо Шварцбаха:

— Говори, ну! Куда дел шрифт? Скажи, и мы оставим тебя в покое.

Закрываю глаза, чтобы не видеть эту мерзкую рожу.

— Продолжай, Арнольд!

Перестаю уже. ощущать боль от отдельных ударов. Всё сливается в одну бесконечную муку. Перед глазами плывут разноцветные пятна. Из прикушенной губы льётся кровь и от этого солоноватый привкус во рту…

Сколько времени длится эта пытка — час, два, сутки, месяц?

— Хватит! — Как будто издалека доносится до меня чей-то голос.

С трудом поднимаю веки. Охранники, тяжело дыша, стоят возле меня. Пиджаки сняты, рукава рубах закатаны. Пот градом струится по их красным лицам. Настоящие палачи!

— Хватит, — повторяет Шварцбах. — Все эти коммунисты — бесчувственные чурбаны.

И вдруг, заметив, что я смотрю на него, вопит:

— Расстрелять!

— Давно бы так, — одобряет один из охранников. — А то возись тут с ним.

Они развязывают верёвки. Пытаюсь подняться. Но тотчас же, охнув, валюсь на бок. На ноги невозможно ступить.

— Вставай, живо!

Получаю пощёчину, другую. Потом меня несколько раз больно пинают ногами. Но всё тщетно. Подняться я не в силах.

Охранники снова подхватывают меня. Мои ноги, как плети, бессильно волочатся по полу. Опять коридоры, проходы, и вот мы в каком-то полутёмном подвале.

Палачи прислоняют меня к стене и, отойдя на несколько шагов, вытаскивают из карманов пистолеты.

— Постойте!

Шварцбах подходит ко мне вплотную.

— Озолс, мне вас просто жаль. Не упрямьтесь, скажите, где сейчас шрифт.

— Я… ничего… не… знаю.

Охранник усмехается.

— Ничего? В таком случае Николай, наверное, солгал.

Николай? Он сказал «Николай»?

— Да, да, Николай. Вы не удивляйтесь. Он оказался умнее вас и сразу же после ареста выложил всё, что знал. Вот его показания. Он всю вину сваливает на вас.

Шварцбах трясёт перед моим лицом какой-то бумагой.

— Говорите, ну! Имейте в виду, это последний шанс остаться в живых. Подумайте о ваших родителях, если вы не жалеете себя.

И он ещё смеет говорить о родителях! Собираю все силы и выкрикиваю:

— Никакого… Николая я не знаю… и… убирайтесь к чёрту! Взбешённый охранник отскакивает в сторону.

— Огонь!

Раздаются два выстрела. И вслед за ними громкий хохот. Смеются все трое. Они, видимо, думают, что страшно меня напугали. А я, между тем, совершенно спокоен. Не раз приходилось мне слышать от товарищей, побывавших в охранке, об этом излюбленном трюке полицейских-тупиц. Ставят к стене свою жертву и часами измываются над ней, угрожая убить. А жертва чувствует себя в десятки раз лучше, чем во время пыток и мечтает лишь о том, чтобы «расстрел» длился как можно дольше.

Внезапно смех умолкает. Шварцбах, видимо, догадывается о моих мыслях. Он что-то шепчет одному из своих помощников и громко командует:

— Убрать в камеру!

Камера помещается тут же рядом, за тяжёлой железной дверью. На прощанье меня ещё раз сильно ударяют ногой. Обессиленный падаю на каменный пол камеры.

В камере почти темно. Поэтому я хоть и вижу фигуру человека, лежащего на нарах, но не могу различить его лицо. Когда же мои глаза привыкают к полумраку и я ползком подбираюсь к нарам, то вижу: это… Николай.

— Николай! — хочу крикнуть я, но не успеваю. Его рука прикрывает мне рот. Затем он помогает мне взобраться на нары и громко спрашивает:

— Кто вы? Тоже арестованный?

— Да… — растерянно отвечаю я. — Не понимаю… Николай не даёт мне сказать ни слова.

— Я тоже не понимаю, что это за порядки? — возмущается он. — Арестовывают ни в чём неповинных людей, избивают. Чёрт знает, что такое! Вас как зовут?

Начинаю догадываться, в чём дело.

— Имант Озолс…

— Имант Озолс… Озолс… — Николай как будто пытается вспомнить, не слышал ли он где-либо эту фамилию. — Нет, не знаю…

Он смолкает, а затем беззвучно шепчет мне в самое ухо:

— В камере микрофон. Они специально посадили нас вместе, чтобы подслушивать. Ты отрицал наше знакомство?

— Да, — также тиха шепчу в ответ.

— Хорошо. Спрашивали о шрифте?

— Да. Говорили, что ты сразу же признался во всём.

Николай еле слышно усмехается.

— После дождичка в четверг! Правда, им очень хотелось, чтобы я признался, и они здорово меня упрашивали. Даже сейчас трудно пошевелиться. Всё тело ноет от этих просьб.

Несколько минут лежим молча. Затем Николай громко говорит:

— Послушайте, Озолс, не толкайтесь. У меня всё кругом болит.

И шёпотом:

— Имант, сейчас, наверное, нас разлучат. Имей ввиду: нельзя быть пассивным. Ты ведь понимаешь, это — работа провокатора. Думай, наблюдай, цепляйся за каждое слово охранников, чтобы найти нить.

— Кажется, я нашёл…

— Не делай поспешных выводов. Главное, не полагайся на интуицию, а рассуждай логично. Я уже кое-что сообразил.

— Правда? Скажи!

— Нет, это не окончательное мнение. Может быть, я ошибаюсь и тебя запутаю. Думай Сам. Потом проверим, сошлось ли. Ну, Имант, теперь больше ничего не говори. Пытайся заснуть. Береги силы.

Мне не до сна. Очень болят ноги. Но душевная боль ещё сильнее. Нас выдала Ирма! Какой же двуличной должна она быть. Мне никогда даже в голову не приходило плохо подумать о ней.

За последнее время я виделся с Ирмой лишь раз, на квартире Эгона. Ирма связная между городской типографией и нашим райкомом.

В тот раз мы встретились втроём: Николай, Ирма и я. Это было всего лишь три дня назад. Как раз перед моей поездкой в Лиепаю.

Отчётливо помню все детали встречи. Когда я пришёл к Эгону, Николай и Ирма были уже там. Дверь отворил мне сам Эгон. Он приветливо улыбнулся.

— Вот хорошо, что ты пришёл, Имант! Тебя тут ждут уже двое: Николай и девушка, худенькая такая, голубоглазая. Она у меня впервые, не знаю, как её звать… Ну иди к ним, а мне нужно на кухню, обед доварить… Да, да, самому приходится. Такова она, холостяцкая жизнь.

Николай и Ирма сидели в спальне Эгона.

— Здравствуй, Владимир! Ой, как мы с тобой давно не виделись!

Мне тоже хотелось поболтать с ней, но дело — прежде всего. Мы с Николаем стали обсуждать подробности предстоящей поездки. Наконец, осталось договориться лишь об одном: как передать саквояж со шрифтом работникам подпольной типографии.

Тут Николаю захотелось пить. Он пошёл искать Эгона, а мы с Ирмой в это время придумали прекрасный план: условиться, в какой вагон и на какую полку поставить саквояж. Мне не надо будет передавать шрифт. На рижском вокзале его возьмут прямо из вагона.

Когда Николай вернулся, мы поделились с ним своей выдумкой. Он подумал и согласился. Мы договорились обо всём и разошлись…

А теперь я и Николай в лапах охранки. И выдала нас Ирма. У меня руки сжимаются в кулаки. Попадись она мне сейчас!

Но тут неожиданно приходит в голову простая мысль. Если нас выдала Ирма, почему охранка не забрала меня прямо на вокзале? Тогда и уличить меня было бы гораздо проще: рядом шрифт. Ведь Ирма точно знала, где поставлен саквояж, знала, что я в соседнем вагоне… Нет, Ирма не провокатор! Охранка никогда не упустила бы такой блестящей возможности.

Да, но ведь больше никто не был посвящён в тайну предстоящей поездки. Что за чертовщина!!

— Николай! — тихо шепчу я. — Пожалуй, я окончательно запутался. Но Николай не успевает мне ответить. Со скрежетом поворачивается ключ в двери камеры.

— Озолс! Выходите!

Нахожу в темноте горячую руку Николая и крепко пожимаю её. Прощай, друг! Что бы ни было впереди — нас не сломить!

И я снова в «приёмной» Шварцбаха под наблюдением молчаливого охранника. Через открытую форточку задувает ласковый ветерок. Весело светит солнышко. День. Не прошло ещё и суток, как я попал в охранку. А мне кажется, что я уже здесь долго, долго…

Шварцбаха нет. Наверное, он отсыпается дома после бессонной ночи. Вместо него остроносый юркий человек с припухлыми веками без ресниц и неприятным ощупывающим взглядом. Он молча кивает головой, и меня вводят в кабинет.

Окна затемнены. Зато комнату ярко освещает мощная электрическая лампа, направленная на письменный стол. На нем лежит большая книга.

— Садитесь за стол, — приказывает остроносый.

Усаживаюсь поудобнее в кожаном кресле. Что они ещё придумали? Всё равно не заставят меня говорить!

Охранник придвигает ко мне книгу. Это — фотоальбом.

— Увидите знакомое лицо, скажите. Мне дано распоряжение выпустить вас на волю, если вы опознаете кого-нибудь. Понимаете: две-три фамилии — и вы свободны, как птица. Об этом, конечно, никто не узнает.

Довольно примитивный приёмчик, рассчитанный на дураков и подлецов. Первое моё побуждение — отбросить альбом в сторону. Но почему бы не воспользоваться случаем и не посмотреть, кто у охранки на подозрении?

Открываю альбом. На большом листе шесть различных фотокарточек. Есть тут и паспортные и любительские. Даже одна семейная фотокарточка: за столом сидит пожилой человек с усталым лицом. Рядом женщина и двое детей.

Открываю следующий лист.

Что такое? С небольшой фотокарточки на меня смотрит улыбающееся лицо белокурого юноши в гимназической форме. Да ведь это же я сам! Как попал этот снимок в охранку? Склоняюсь над альбомом. Явно переснято с другой фотокарточки. Даже видны её края.

— Что? Знакомый? Знакомый?

Остроносый впивается глазами-в альбом. Увидев мою фотокарточку, он хватает альбом и, громко ругаясь, устремляется в соседнюю комнату. Там начинается перебранка. Видимо, кто-то из охранников совершил промах. Я не должен был видеть своей фотокарточки.

Взбешённый остроносый снова появляется в кабинет. Ну и вид у него! Вот-вот хватит удар.

— Убрать! Убрать! — визжит он.

Попадаю обратно в ту же камеру. Но Николая уже здесь нет. Вероятно, он переведён в тюрьму. Ему повезло! Попасть в тюрьму из охранки это почти счастье.

Фотокарточка! Как она оказалась в охранке? Я хорошо её помню. Она была изготовлена, когда я ещё учился в гимназии, для ученического удостоверения. Меня снимал страстный фотолюбитель, приятель отца, слесарь Приеде. Тот самый, который предупредил меня вчера на вокзале. Он сделал тогда один только отпечаток, а негатив отдал мне. Вскоре отец, перебирая книги на этажерке, нечаянно уронил этот негатив, и он разбился.

Значит, снимок в альбоме охранки мог быть переснят с одной единственной фотокарточки. Но странно: она у меня на ученическом билете. Билет же — это я хорошо помню — лежит в комоде, вместе с документами отца.

Выходит, снимок был сделан с фотографии до того, как она оказалась на моём ученическом билете. В чьих же руках она побывала?

Получив от Приеде снимок, я на другой же день передал его в канцелярию гимназии. А ещё через день мне вернули его на готовом удостоверении. Секретарём директора работал Эгон. Помню, он сказал мне тогда, что директор не хотел подписывать: дескать, на снимке я улыбаюсь, а такое легкомысленное выражение лица никак не подходит для документов.

Эгон! Лишь он один имел возможность переснять мою карточку! Она пробыла у него целые сутки.

Сначала мысль о том, что Эгон — провокатор, ошеломляет меня, кажется невероятной. Но постепенно убеждаюсь: он, именно он выдал меня и Николая.

С год назад Эгон попросил связать его с кем-нибудь из подпольщиков. «Я ещё до фашистского переворота был социал-демократом, — горячо убеждал он меня, — и не могу сидеть сложа руки. Я тоже хочу участвовать в борьбе против Ульманиса».

Конечно, я заявил ему, что он ошибается, что я ничего не знаю, ни с кем из подпольщиков не знаком. Но при первой же возможности навёл справки у старших товарищей и узнал, что Эгон действительно состоял в социал-демократической партии. Принимать в организацию без тщательной проверки его не рекомендуется, но использовать, не посвящая в сущность дела, можно.

Так и получилось, что мы с Николаем иногда назначали явки на удобной квартире Эгона. Ведь гораздо безопаснее встречаться в помещении, чем на улице, где тебя видит каждый прохожий.

Таким образом, из подпольщиков Эгон знал меня и Николая. Нас он мог выдать охранке.

А Ирма? Почему в таком случае её не арестовали вместе с нами? Очень просто: Ирму Эгон не знал. Он её увидел впервые три дня назад.

Да, но как же Эгон мог узнать о моей поездке в Лепаю за шрифтом? Он никогда не присутствовал при наших деловых встречах. Это было первое условие, которое я поставил, решив пользоваться квартирой Эгона. И на этот раз, когда я беседовал с Николаем, его в комнате не было. Как же он мог узнать, о чём мы говорили?

Очень просто! Он подслушал. Мы увлеклись спором и говорили достаточно громко. Ну конечно же, он нас подслушал. Но почему охранка не знала, куда я дел шрифт по приезде в Ригу? Правильно, эту часть нашего разговора Эгон не мог подслушать. Николай уходил на кухню, а вернувшись, оставил дверь в соседнюю комнату открытой. Может даже быть, Николай это сделал нарочно.

Да! Эгон — провокатор, и в этом больше не может быть никаких сомнений.

Потрясённый открытием, забываю про боль в ногах, про охранку, про всё на свете. Мной овладевает одна лишь мысль, одно стремление. Необходимо обезвредить гадину. Нужно известить товарищей о провокаторе. И сделать это надо как можно быстрее.

Мне не дают долго оставаться одному. Опять гремят ключи. Видно, охранники решили измотать меня допросами. Вот уже скоро сутки, как я в охранке, а ещё не ел, не пил, не спал.

И снова я в кабинете, на этот раз у самого господина начальника. Мои вчерашние мучители тоже здесь. У них безразличные, скучающие лица.

— Могу вас обрадовать: мы убедились в вашей невиновности и решили вас освободить, — говорит начальник.

Как это не похоже на охранку! Отсюда так быстро на свободу не выходят.

— Прошу вас извинить за те небольшие неприятности, которые мы по недоразумению вынуждены были вам причинить…

Нет, тут что-то неладно! Я настораживаюсь.

— …Подпишите эту бумагу — и вы свободны. Простая, знаете, формальность, но она необходима.

Подписать? Ладно, посмотрим.

Беру протянутую бумагу. В ней ничего особенного нет. Расписка в том, что я обязуюсь не участвовать в подпольной работе компартии Латвии.

Ещё раз внимательно прочитываю текст. Ах, вот оно что! Возвращаю листок охраннику.

— Подпишете?.. Нет?! Но почему же? Простая формальность.

Во мне всё кипит от возмущения. Надо бы просто молчать, но не могу сдержаться:

— Неужели вы всех людей, которые не служат в вашем гнусном заведении, считаете полными дураками? Думаете, я не понимаю, что моя подпись под текстом «обязуюсь больше никогда не участвовать в подпольной работе компартии Латвии» даёт вам возможность возбудить против меня судебное дело?

Напускную приветливость охранника как ветром сдуло. Взмах руки — и я получаю удар в лицо. Не помня себя от боли и возмущения, сжимаю кулаки и бросаюсь вперёд.

— А ну! Дать ему горячих! — кричит отступая толстяк и первый подаёт пример своей банде. Ногой в тяжёлом ботинке он бьёт меня в живот.

Падая, сильно ударяюсь головой о край письменного стола. Темнеет в глазах. Слышу громкий звон. Он становится всё тише, глуше и, наконец, оборвавшись, смолкает…

…На лбу у меня лежит что-то холодное и мокрое. Пытаюсь рукой устранить неприятное ощущение.

— Спокойнее, спокойнее, дружок…

Незнакомый голос полон участия. Открываю глаза. Полутёмная комната. Окошко под потолком. В него виднеется кусочек синего неба.

Но почему небо исчерчено клетками? Ах, да, ведь я в камере. А клетки — это решётка.

Рядом сидит пожилой мужчина в очках и держит на моём лбу полотенце, смоченное в холодной воде. Около него вижу ещё несколько незнакомых лиц.

— Лежите спокойно, товарищ! Вы в камере для подследственных политических… Меня зовут Лиепа, Карл Лиепа из Даугавпилса, — отвечает мужчина на мой немой вопрос.

Лиепа? О нём я слышал. Он арестован с месяц назад, на митинге в железнодорожном депо. Об этом сообщалось в газетах.

— Как? Значит, уже не охранка, — радостно восклицаю я.

— Нет, не охранка. Вы уже дома, в доброй, милой, хорошей тюрьме.

Все смеются. Я тоже не могу сдержать улыбки.

— Кстати, вам переслали привет… От Николая… Он тоже тут, через камеру, — сообщает Лиепа.

— Спасибо…

И вдруг вспоминаю: Эгон — провокатор!

— Слушайте, — тихо говорю я, — нужно немедленно что-то предпринять. Мне известно, кто провокатор, выдавший меня и других товарищей…

Лиепа внимательно выслушивает мой взволнованный рассказ и говорит;

— Да, обвинение в провокации — дело серьёзное. Прежде чем его бросить, нужно быть убеждённым в своей правоте. Но у вас есть полное право. С фотокарточкой — неопровержимо… А теперь спите! Вы очень слабы, нужно отдохнуть, набраться сил…

Он поправляет полотенце на моей голове и, пошептавшись о чем-то с товарищами, подходит к стене.

— Тук… тук… тук-тук… тук… — слышу лёгкое постукивание. Тюремная азбука мне знакома: «Внимание! Сообщение о провокаторе… Передайте на волю… Поняли?»

И вот доносится ответ: «Всё поняли… Передаём дальше»…

Идёт по камерам сообщение о гнусной гадине. Уже сегодня сообщение попадёт на волю, к товарищам. У змеи вырвут ядовитое жало.

…Кто сказал, что мы вышли из строя? Это неправда! Комсомольцы всегда в строю. Даже здесь, в этой темнице, даже в застенках охранки — везде и всюду мы живём, мы боремся, мы побеждаем!

Конец чёрного царства

Класс, в котором мы сидим, хорошо освещён электрическим фонарём, висящим на улице как раз напротив окна. Здесь так светло, что можно даже читать.

Виктор толкает меня локтем в бок и выразительным жестом показывает на часы. Половина десятого. Пора кончать заседание.

Мысленно перебираю вопросы, которые хотел поставить сегодня перед членами подпольного комитета. Не упустить бы что-нибудь! Комсомольской организацией этого города я руковожу сравнительно недолго и ещё не могу похвалиться глубоким знанием местных условий.

Создание новой комсомольской ячейки в паровозном депо… Поддержка забастовавших подмастерьев мебельной фабрики Нейгауза… Изучение комсомольцами Краткого курса истории коммунистической партии… Кажется, всё? Ах, да!

— Ещё одно, товарищи. Необходимо подобрать трёх толковых парней для работы среди батраков нашего уезда. Лучше всего таких, которые хорошо знают деревенскую жизнь.

— Ясно!

— Когда подберёте, сообщите. Я дам вам явки для каждого из них. Имейте только в виду: работа сложная, тонкая, требует большой выдержки. Новичков ни в коем случае посылать нельзя.

Виктор проявляет всё большее и большее нетерпение. Но теперь осталось лишь условиться о следующей встрече.

— Соберёмся через две недели, в пятницу. Время старое. Устраивает?

— Снова здесь?

— Да. А разве неудобно?

Организатор первого подрайона Суровый весело усмехается. Суровый — его подпольное имя. Оно никак не вяжется с жизнерадостным, превесёлым характером этого парня.

— Что вы! Наоборот! Ни у одной нашей ячейки нет такого убежища. Всю зиму встречались по разным подвалам, да на огородах за городом. В такую стужу-то! Но теперь легче будет — лето! Возьмём с собой продовольствия, ну, ещё по бутылке водки для отвода глаз — и никакой шпик не придерётся. Пикник — и баста.

— Дело хорошее, но только не очень увлекайтесь, — предупреждаю я. — Малейшее подозрение — и никакая водка вас не спасёт: сами ведь знаете, как ульманисовцы распоясались. Айзсарги так и рыщут в поисках «красных».

— Получим ли мы, наконец, советские газеты? — спрашивает Лия, маленькая, чернокудрая швея с большими мечтательными глазами. С виду такая хрупкая и болезненная, она — опытнейший подпольщик. — Так хочется почитать, что в них пишут. И не только нам. Когда обходим квартиры сочувствующих только и слышим: «А русской газеты у вас нет?»

Лия права, советские газеты нам очень нужны. Сейчас, когда в мире разгорается пламя войны, каждому хочется знать правду. А разве узнаешь её из ульманисовской жёлтой прессы?

— Как ты спрашиваешь такие вещи, Лия? — Виктор нервничает и потому говорит немного резко. — Ты же сама прекрасно знаешь, что советские газеты взять неоткуда. В киоске на вокзале они есть, но попробуй купи! Там вечно торчат шпики. Помнишь, что случилось с Борисом? Он до сих пор за решёткой…

Это было ещё до того, как организация прислала меня сюда из Риги. По рассказам товарищей Борис, член одной из подпольных ячеек, принял за чистую монету двуличные заявления Ульманиса о дружбе с Советским: Союзом. Он пытался купить в киоске советскую газету и тотчас же был арестован охранниками.

— Я сама знаю, что в киоске не купить, — спокойно отвечает Лия. — Но может быть каким-либо другим путём можно достать? — опять обращается она ко мне.

У меня есть некоторые соображения. Но пока рано ещё говорить об этом.

— Ничего не могу обещать, Лия. Но как только достану, ты получишь в первую очередь.

— И на этом спасибо.

В голосе Лии слышно разочарование. Кажется, она не особенно надеется на мои обещания.

— А теперь — расходиться! Суровый, выйдешь вместе с Лией.

Мы прощаемся. Суровый с комичной серьёзностью подхватывает Лию под руку. Виктор провожает их. Иначе в темноте они не найдут выход в лабиринте лестниц и коридоров.

Остаюсь один и ожидаю возвращения Виктора. Нужно ещё с ним поговорить.

Виктор просто молодец, что смог раздобыть у своей матери, школьной сторожихи ключи от входных дверей школы и от этого класса. Здесь мы собираемся в относительной безопасности. Можно обо всём спокойно поговорить без риска быть услышанными. Одно только неудобство. Каждый вечер в десять часов сторожиха обходит всю школу. «Воров пугать», — как говорит она. К этому времени нас уже не должно быть здесь. Мать Виктора добросовестно выполняет свои служебные обязанности.

Ей сказано: не должно быть никого в школе после занятий. Разразится страшный скандал, если она узнает, что Виктор со своими товарищами нарушает этот запрет школьных властей. И нам больше никогда не отыскать такого удобного места.

В коридоре скрипят половицы. Виктор возвращается обратно.

— Пройдём во двор, Имант. Боюсь, как бы не нагрянула мать. Что-то она сегодня беспокойная очень.

В школьном дворе есть чудесный уголок. Густые кусты черёмухи, сирени, цветочные клумбы. Ночные фиалки расточают свой пьянящий аромат. И тут же низенькая скамеечка. С наступлением весны мы с Виктором часто сидим здесь после работы.

Я первый нарушаю молчание.

— Лия права. Нужно раздобыть советские газеты. Виктор с удивлением смотрит на меня:

— Конечно, нужно. Разве я против? Но как их раздобыть? Это невозможно.

— Кажется, я придумал. Расскажи-ка мне ещё раз, да подробнее, как был арестован Борис.

— Борис подошёл к киоску и попросил газету. Киоскёр дал ему «Известия», он уплатил, сложил газету, сунул в карман пальто и пошёл. Не успел пройти и квартал, как к нему подошёл шпик и потребовал показать, что у него в кармане. Борис спокойно вытащил газету. Шпик вырвал её из рук Бориса, изорвал в мелкие клочья, а Бориса потащил за собой… Вот и всё, что мне известно.

— Значит, шпик наблюдал за киоском.

— Конечно! И по сей день господа из охранки торчат там. Только больше им никого не поймать.

— И всё-таки сегодня мы с тобой попробуем купить в этом киоске все советские газеты, сколько там имеется. У тебя есть деньги, Виктор?

Его глаза круглеют от изумления. Он, видимо, считает, что я рехнулся. Самим идти в лапы к шпикам!

— Сколько у тебя денег? — повторяю свой вопрос.

— Пять латов. Вчера была получка…

— У тебя пять, да у меня семь. Значит, шестьдесят газет. Ну что ж, на первый случай неплохо, а?.. Послушай, Виктор, сделаем так…

Подробно излагаю свой план, Виктор слушает, широко раскрыв глаза. Он не даёт мне даже договорить до конца и стремительно вскакивает со скамейки.

— Вот здорово!.. Идём, чего же ты ждёшь?

Но тут же лицо его вытягивается.

— Послушай, а если там не один шпик, а несколько?

— Тогда ничего не выйдет. Но мне кажется, в эти часы там обычно остаётся один. Несколько вечеров подряд я нарочно проходил мимо киоска и замечал только одного.

Виктор снова хватает меня за руку.

— Пошли!

— Не спеши, горячая голова! Нужно договориться, что будем делать с газетами.

Но вот, наконец, мы условились обо всём.

— Пошли, скорей! Закроют же киоск, — торопит меня Виктор.

— Прямо, как маленький!.. Ты ведь знаешь, что киоск открыт до двенадцати ночи. А теперь ведь ещё только десять.

И как будто в подтверждение моих слов у школьной двери раздаётся звон ключей. Это мать Виктора начинает обход своих владений.

— Мама, я провожу Иманта, — кричит ей Виктор.

— Иди, сынок. Только долго не задерживайся. Что-то сегодня в городе неспокойно.

Ни я, ни Виктор не обращаем внимания на эти слова: известно, мать! Всегда ей чудится опасность, когда родное дитятко выходит из дому. Даже если этому дитятке уже двадцать лет и плечи у него — косая сажень.

Но когда выходим на центральную улицу, мне вспоминаются слова сторожихи. Действительно, в городе чувствуется необычное оживление. Взад и вперёд снуют автомашины городских заправил. Около префектуры и почты стоят полицейские, вооруженные винтовками — явление совершенно небывалое.

— Может быть, отложим, — обращаюсь я к Другу. — Не нравится мне этот спектакль.

— Вот ещё! — возражает Виктор. — Одним полицейским меньше или больше — какое это имеет значение. Раз взялись — надо довести до конца.

Мне ничего не остаётся, как согласиться с ним. Благоразумнее, конечно, сегодня ничего не предпринимать. Но попытаться можно. В конце концов, в любой момент смогу дать отбой, если замечу непосредственную опасность.

Подходим к зданию вокзала. Газетный киоск от нас метрах в ста. Толстый, усатый, как морж, киоскёр в белом фартуке дремлет, подперев кулаком голову, в своей фанерной будке. Невдалеке стоит унылый малый в засаленной шляпе. Разве только слепой не признает в нём филёра (филёр — полицейский агент, сыщик, шпик). Больше никого поблизости не видно. Нам, кажется, повезло.

— Давай, — тихонько говорю Виктору.

Сам останавливаюсь у витрины с различными дешёвенькими побрякушками и искоса наблюдаю за ним.

Решительным шагом Виктор подходит к киоску.

— Эй, хозяин, — будит он усача. — Дайте-ка мне эту… как её… «Известия».

Унылая фигура моментально преображается. Теперь у шпика удивительное сходство с охотничьим псом, застывшим при виде добычи. Киоскёр заметно удивлён.

— Вам советскую газету? — спрашивает он, видимо, желая убедиться в том, что не ослышался.

— Да, да, именно советскую, — громко подтверждает Виктор.

Пожав плечами, киоскёр начинает рыться в большом свертке газет. Но Виктор не ждёт. Кинув на прилавок мелочь, он быстро подхватывает лежащую поближе к нему «Яунакас зиняс», складывает её, засовывает в карман и, оглянувшись по сторонам, быстрыми шагами уходит в противоположную от меня сторону.

Шпик, как стрела, выпущенная из лука, бросается за ним в погоню. Виктор убыстряет шаг. Вскоре оба они исчезают из глаз.

Да, филёр сегодня будет проклинать свою судьбу! Виктор — отличный спортсмен, и бег на длинные дистанции — как раз его конёк.

Настаёт мой черёд. Подхожу к киоску. Усач с «Известиями» в руках, перегнувшись через прилавок, удивлённо смотрит вслед необычному клиенту.

— Потом досмотрите, папаша, — обращаюсь к нему. — Скажите-ка лучше, сколько у вас всего советских газет.

Киоскёр, быстро сообразив, в чём дело, широко улыбается.

— Вместе со вчерашними пятьдесят штук. Завернуть?

— Сделайте одолжение.

Уплачиваю десять латов и получаю объёмистый пакет.

— Здорово вы его провели, — подмигивает мне киоскёр. — И знаете что, — он склоняется над самым моим ухом, — если интересуетесь советскими газетами, то приходите в следующий раз к шести часам утра. Эти господа редко бывают к открытию киоска. Они обычно опаздывают минут на двадцать.

— Спасибо…

От газетного киоска направляюсь в Дубровинский сад. Там, в одной из боковых аллеек, как и было условлено, встречаю Виктора.

— Ну как? — спрашивает он. Вместо ответа показываю ему пакет. — А у тебя?

— Благополучно. Но знаешь, достойный противник попался. Неплохо бегает.

— Значит, всё-таки догнал тебя?

— Да я и не пытался убежать. Просто быстро шёл. Когда услышал за собой пыхтение, обернулся и спросил с участием: «Вам плохо, господин?» А он в ответ хрипит, задыхаясь: «Я… из… по… политической полиции… Газету сюда!» Пожал плечами, вынул «Яунакас зиняс» и подал ему. «Другую, советскую!», говорит. Я тут благородное негодование разыграл. Мол, честного человека оскорбляете и всё такое прочее. Дал себя обыскать. Он прямо зелёный сделался, когда понял, что промахнулся. Извинился передо мной, даже шляпу снял. Словом, я остался им вполне доволен. Не знаю только, как он мной.

Передаю Виктору газеты.

— Ночью дома не держи. Могут нагрянуть с обыском. Лучше всего спрячь где-нибудь в школе, а завтра после работы передай Лие и Суровому. И предупреди их, чтобы берегли. Через неделю пусть вернут все до единого экземпляра. Передадим газеты в уездный комитет — они нужны и на деревне.

Мне хочется ещё посидеть с Виктором, потолковать, помечтать о том времени, когда будем читать советские газеты не таясь, не скрываясь, а свободно, как полноправные читатели и граждане. Но надо идти. Мне нельзя поздно возвращаться домой. Я снимаю пустующую комнату для прислуги в семье зубного врача Лангсмана. Хозяева укладываются в двенадцатом часу и не любят, когда их беспокоят.

Уславливаюсь с Виктором о следующей встрече, и мы расстаёмся.

Когда я подхожу к дому, часы на ратуше бьют полдвенадцатого. Опять Лангсман будет ворчать.

Но хозяева ещё не спят. Дверь открывает сам зубной врач.

— У вас гость из Риги, — недовольным тоном говорит он. — Ждёт в комнате.

Гость? Из Риги? Неужели отец?

Быстро прохожу через кухню в свою каморку. Навстречу со стула поднимается старый знакомый.

— Силис!

Мы крепко обнимаемся. Вот уж действительно нежданный гость!

— Где ты так долго шляешься по ночам? Жди тебя тут, — укоризненно говорит Силис, когда мы, наконец, усаживаемся: он — на мой единственный стул, я — на кровать. — Уж не влюбился ли ты?

Силис всё такой же шутник, каким и был.

— Влюбился, Силис, что поделаешь, — отвечаю ему в тон. — И знаешь в кого? В одного усатого дядьку. Он меня сегодня советскими газетами снабдил.

— Да ну!?

Не скрывая гордости, рассказываю ему про сегодняшнее приключение.

— Молодцы! Здорово придумали! — говорит он с восторгом.

Но нет! Не искренний у него тон. Уж я-то слишком хорошо знаю Силиса, чтобы поверить этому восторгу. В его глазах плутовской огонёк. Ручаюсь, он сейчас преподнесёт сногсшибательную новость.

— Сдаюсь! Не томи, выкладывай, что у тебя есть. Я же вижу по твоим глазам. А! Наверное, ты сам привёз нам целую кипу советских газет.

Силис громко смеётся.

— Ты почти угадал, Имант. С завтрашнего дня мы начнём регулярно получ-ать советские газеты. И журналы. И книги. И всё, что хочешь!

Он встаёт и берёт меня за плечи.

— Настал наш час, дорогой товарищ!

По всему моему телу пробегает горячая волна. Неужели…

— Говори, говори же!

— Имант, сегодня Красная Армия вошла в Литву, а завтра утром будет у нас.

— Красная Армия?

Сердце бешено колотится в груди. Так ведь это же… Неужели приходит конец всем мучениям народа, всему чёрному царству фашистов?

Нет, не может быть! Силис, наверное, опять разыгрывает меня. Хватаю его за руку.

— Слушай, такими вещами не шутят…

Сам не узнаю своего голоса. Он хриплый, прерывающийся…

— Да я не шучу, чудак ты этакий. Завтра, — он смотрит на часы, — нет, уже сегодня, самое позднее в шесть часов утра, части Красной Армии будут подходить к городу. Можешь отправляться на мост и встречать советских воинов.

Значит, правда!

Обнимаю и крепко целую вестника свободы.

— Силис, милый, какое счастье! Ты понимаешь, мы осуществим то, за что боролись.

Во мне всё поёт и ликует. Свобода! Теперь я готов горы свернуть.

— Я здесь проездом, — говорит Силис, когда мы опять усаживаемся. — Утром должен быть на советской границе. Поезд уходит через полчаса, и мне нужно идти. Так вот, слушай. Городской комитет партии я уже известил. Принято решение: встречать Красную Армию у моста. Сбор — к пяти часам утра. Тебе поручено сообщить всем своим. Только учти, Имант, полицейские, айзсарги вооружаются. Они, наверное, попытаются помешать встрече. Могут быть кровавые стычки. Так что будьте осторожны.

— Ну, теперь их песенка спета.

Крепко сжимаю кулаки. Пусть только попробуют что-нибудь предпринять.

* * *

Двумя часами позже в просторной подвальной квартире Виктора собираются комсомольцы — члены подпольных ячеек. Когда они узнают о предстоящем приходе Красной Армии, начинается что-то неописуемое. Восклицания, шум, смех… Незнакомые между собой юноши и девушки обнимаются, целуются, поздравляют друг друга. Суровый выхватывает из кармана губную гармонику, и вот уже звучит мелодия песни «Широка страна моя родная». Её подхватывают все присутствующие — кто на латышском, кто на русском языке.

Я отчаянно машу руками, пытаясь успокоить комсомольцев. Но ничего не помогает.

— Качать его! Качать! — провозглашает кто-то.

Мгновение — и я лечу к потолку. Меня подбрасывают десятки рук.

Наконец, с трудом удаётся установить относительную тишину. Объявляю о решении городского комитета партии организовать народную встречу Красной Армии.

— Теперь ваша задача, дорогие товарищи, обойти всех знакомых, всех соседей. Мы должны сообщить им радостную новость, призвать участвовать в встрече… В пять часов у моста, друзья…

Квартира быстро пустеет. Остаёмся вдвоём: я и Виктор. Да ещё в соседней комнате похрапывает его мать. Ну и крепок же у неё сон, если она не проснулась от такого ужасного шума.

Виктор вскакивает с места:

— Не могу сидеть сложа руки. Ведь Красная Армия идёт к нам, Красная Армия! Надо что-то предпринять.

— Подождём половины пятого — и к мосту.

— Опять ждать! Знаешь что, — внезапно предлагает Виктор, — войдём навстречу Красной Армии. Через мост, а затем по шоссе и в сторону границы. Тогда мы их первыми встретим.

— Нет, Виктор, так не годится. Мы должны быть вместе со всеми… Ведь решено — встречаем на мосту.

Но Виктор не успокаивается, нервничает, ходит из угла в угол теребя свою густую шевелюру. Внезапно он останавливается посреди комнаты.

— Имант! Имант! — кричит он во весь голос. — Дай слово, что ты согласишься!

Опять что-то надумал, неугомонный!

— Как же я могу дать слово, если не знаю, что потребуешь.

— Нет, ты согласишься, обязательно согласишься. Честное слово, я здорово придумал.

Он открывает ящик стола и вытаскивает оттуда тетрадку. Затем пишет в ней что-то карандашом.

— На вот. Смотри.

Громко читаю вслух:

— «Да здравствует Красная Армия!» Ну и что же?

— Не понимаешь?

— Не понимаю.

— Как ты считаешь, хорошо будет, если такая надпись появится на мосту? Представляешь, подходит Красная Армия и вдруг эта надпись. — Вон куда он клонит!

— Будет просто замечательно.

— Вот мы с тобой это и сделаем, — торжествует Виктор. Разрабатываем план действий. Разведённой красной краски у Виктора чуть ли не целая банка. Кисть тоже есть. Таким образом мы выходим из дома во всеоружии.

До моста отсюда всего лишь несколько кварталов. Быстро проходим по пустынным улицам. Во многих домах не спят. Освещены окна. Доносятся звуки голосов. Где-то во всю мощь пущен радиоприёмник:

Широка страна моя родная.
Много в ней лесов, полей и рек…

— Москву включили, — радуется Виктор. — Уже знают, не боятся больше!

Тихонько подпеваю музыке. Какое счастье!

Неподалёку вдруг раздаётся громкий выстрел. Мы останавливаемся.

— Радио выключить! — слышится грубый окрик. — Стрелять буду!

Тотчас же гремят подряд три выстрела. Звон бьющегося стекла. Радио смолкает. До нас доносятся взволнованные голоса и громкий заливистый детский плач.

Виктор схватывает меня за руку.

— Слышишь, — шепчет он, прерывисто дыша. — Стреляют, негодяи!

Да, оружие ульманисовцам выдали не для парада. Они сейчас мечутся в ярости. Они опасны, как обезумевшие звери Эта ночь ещё принадлежит им. Но утром, утром…

Мы идём быстрее. Вот и мост. Ярко горят электрические огни. У въезда размеренным шагом прохаживается полицейский с винтовкой в руке. Ну и чёрт с ним, пусть ходит! На той стороне он нас не увидит. Полицейский окидывает нас подозрительным взглядом, но не останавливает. Мы беспрепятственно проходим через мост.

На другом берегу реки начинается пригород. Здесь мост освещён не так ярко. Это нам на руку.

Первым на ферму лезет Виктор. Он встаёт на перила моста, подтягивается и оказывается на верхней перекладине.

— Давай скорей! — торопит он.

Но мне это не так просто сделать, как Виктору. Два года тюремного заключения не прошли даром. Я сильно ослаб и до сих пор не пришёл в себя. Кое-как взбираюсь до перекладины, но подтянуться у меня уже не хватает сил. Виктор приходит на помощь. И вот мы оба сидим верхом на стальной перекладине, шириной в полметра. Далеко внизу плещется Даугава.

— Начнём? — тихо спрашивает Виктор. Он уже вытащил из кармана банку с краской, откупорил её, приготовил кисть.

— Погоди, надо сначала подсчитать и разметить. Но ему не терпится поскорее приступить к работе.

— Вот ещё, бухгалтерией заниматься.

— Нет, Виктор, это не бухгалтерия. Надо сделать надпись аккуратно, красиво. «Долой Ульманиса» можно и кривыми буквами намалевать. А тут: «Да здравствует Красная Армия!» Понимаешь: Красная Армия? Эти слова, да ещё в такую минуту, нужно писать, как картину.

Отталкиваясь руками, ползу по перекладине с одного края до другого и считаю заклёпки. Затем снова возвращаюсь к Виктору.

— Ну вот, подсчитал. Между буквами два ряда заклёпок. С краёв по четыре ряда… Можно начинать.

Первым пишет Виктор. Он ложится на живот поперёк железной балки. Теперь его руки не заняты и он может свободно водить кистью по боковой стороне перекладины. Я поддерживаю Виктора за ремень. Увлёкшись работой, он может сорваться вниз.

Дело быстро продвигается вперёд. Мы уже добрались до середины балки. Наступает моя очередь. Виктор, кряхтя, снова садится верхом на перекладину и передаёт мне кисть.

И тут происходит неприятность. То ли он выпустил кисть из рук, то ли я сам так неловко взял её, но она вдруг летит вниз, гулко ударяется о стальную балку и падает на дощатый настил.

— Эй, кто там? — кричит полицейский с другого конца моста. — Кто там? — Он идёт в нашу сторону.

Ложимся плашмя на перекладину и затаиваем дыхание. Сейчас он подойдёт к тому месту, где лежит кисть.

К счастью, полицейский останавливается на середине моста. Постояв, он поворачивает обратно. Наверное решил, что ему послышалось.

Мы оба с облегчением вздыхаем. Но что же теперь делать? Чем писать? Виктор предлагает самый простой выход.

— Пальцами!

Это очень неудобно. Приходится страшно перегибаться и, повисая в самой неудобной позе, вырисовывать пальцами чуть ли не метровые буквы. Хорошо ещё, что у Виктора хватает сил, чтобы удерживать меня в таком положении. Теперь продвигаемся гораздо медленнее. То и дело останавливаюсь, чтобы передохнуть. Уже на востоке занимается заря, а до конца ещё далеко…

— Скорее, скорее, — торопит Виктор. — Нас увидят.

Тороплюсь изо всех сил. Лицо наливается кровью, в ушах стоит звон. Но время бежит ещё скорее. Когда заканчиваю последнюю букву, совсем уже светло. Удивительно, что нас ещё до сих пор не заметили.

— Ещё только восклицательный знак и всё!

Снова свешиваюсь с перекладины… и вижу прямо под собой запрокинутую кверху голову полицейского.

— Слазьте! Живо! — приказывает он. — А не то… Раздаётся сухой щелчок винтовочного затвора.

Нечего делать. Если не слезть, он будет стрелять. Спускаемся с перекладины на ферму, потом на перила. Слышу горячий шёпот Виктора:

— Я вырву у него винтовку, а ты беги…

— Не дури, — отвечаю ему. — Сейчас должны подойти ребята.

И вот мы стоим на мосту перед блюстителем порядка. Его маленькие, злые глазки впиваются в наши лица.

— Что вы от нас хотите? — говорю ему вызывающим тоном. — Почему угрожаете нам оружием?

Полицейский хлопает белесыми ресницами. Он не привык к такому тону. Я продолжаю наступать:

— Попробуйте только тронуть. Тогда вам не снести головы! Сейчас сюда придёт Красная Армия.

Ого! Я попал в самую точку. У полицейского широко раскрываются глаза и отвисает нижняя челюсть. Он опускает свой карабин.

— Что? Что такое? — заикаясь, спрашивает он. — Красная Армия? Какая Красная Армия?

Вот как! Значит, он ничего не знает.

— Нам сказали, что коммунисты готовят восстание к сегодняшнему утру, — совсем растерявшись, продолжает полицейский. — А Красная Армия… об этом я ничего не знаю.

— Да, да! Красная Армия! — торжествует Виктор. — Теперь народ вам покажет! Крышка вашему царству! За всё ответите!

— Да что вы, ребята… я… я… ничего плохого не сделал, — бормочет полицейский в полном замешательстве.

Теперь я с особой остротой ощущаю радость и гордость за Красную Армию, за нашу Красную Армию. Какая же у неё сила, если одна только весть о её приходе приводит в смятение врагов!

Со стороны города доносится многоголосый шум. Из прилегающих к мосту улиц выходит большая группа людей, за ней вторая. Ещё, ещё, ещё… Группы сливаются в одну мощную колонну демонстрантов. Впереди трое мужчин несут огромный флаг. Красный флаг!

Вот и дождались мы светлого часа. Вышел на улицу трудящийся люд, настоящий хозяин страны. Идут встречать армию-освободительницу рабочие предприятий города. Идут их жёны и дети. Идут крестьяне с пригородов. Идут мастеровые, ремесленники. Идёт молодёжь. Идут без конца. Мост гудит под ногами тысяч демонстрантов.

Вот и наши: Лия, Суровый… Счастливые, улыбающиеся лица. Мы с Виктором присоединяемся к колонне. Нас радостно приветствуют друзья.

— Где же это вы пропадаете? — спрашивает Суровый. — Шли бы с нами, видели бы, как улепётывали айзсарги.

Оказывается, вооружённые ульманисовцы пытались не пропустить демонстрацию к мосту. Но разве можно удержать поднявшийся народ! Получилось наоборот. Самим фашистам пришлось спасаться бегством.

В голове колонны кто-то оборачивается и замечает приветственную надпись. В золотых лучах утреннего солнца ярко сверкают буквы: «Да здравствует Красная Армия».

— Смотрите, смотрите! Вот молодцы!

— Славно встречает наш город Красную Армию.

— Это, наверное, комсомольцы! — несутся возгласы.

И вдруг всё смолкает. В наступившей тишине явственно слышится рокот моторов. Они!

Не чувствуя под собой ног, бросаюсь вперёд к повороту дороги. И вот передо мной могучие боевые машины. Как яркие костры пламенеют на их бортах красные звёзды. Танки! Советские танки!

Кончилась ночь. Над моей родиной встаёт утро свободы.


Оглавление

  • Начало пути
  • На Даугаве
  • Однажды утром
  • В первомайскую ночь
  • Жилец из соседнего дома
  • Комсомольцы всегда в строю
  • Конец чёрного царства



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке