КулЛиб электронная библиотека 

Звездные мечты [Джун Зингер] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Джун Зингер Звездные мечты

Посвящается папе и светлой памяти мамы

Когда Несса кружит по всему миру и ее прикосновение заставляет расцветать каждый терн, то какое место в этом мире остается для меня?

Вирджиния Вулф

ПРОЛОГ Голливуд, 1970

И снова в Голливуде день присуждения «Оскаров», сегодня вечером награда должна быть вручена и Биби Тайлер — специальный приз за ее вклад в киноиндустрию. Больше сорока лет она пишет о звездах, рассказывает об их деятельности, дружит с ними, советует им, случается, высекает в своих репортажах. Во многих случаях она содействовала их продвижению в звезды, и все это — своим мастерским пером. Много лет она королева на голливудской сцене, и вот сегодня вечером она наконец удостоится официального признания своих заслуг.

Она напомнила себе, что еще должна выбрать на этот вечер шляпку из своей коллекции. Каждая звезда должна иметь свой, что называется, отличительный знак, а она была знаменита своими шляпками.

Эти размышления прервал приход горничной.

— Мисс Тайлер, вас спрашивает какая-то молодая дама. Она говорит, что она журналистка и хочет получить интервью в связи с вашим награждением.

Биби задумалась. Почему бы нет? Не так уж часто ей доводилось давать интервью.

— Я предоставлю ей пять минут и приму в гостиной. Девушка рассказала, что она из Омахи, штат Небраска, готовится получить диплом по журналистике, что ее мечта — пойти по стопам Биби, стать репортером при звездах. Биби не могла не вспомнить, как некая пухленькая молодая девушка из Нового Орлеана, выросшая в бедной семье и вовсе не такая хорошенькая, приехала в Голливуд, чтобы покорить это прекрасное и знаменитое царство кино.

— Знаете, я была на первом присуждении «Оскаров» в 1928 году. Тогда Джанет Гейнор получила приз за лучшую женскую роль. Она произвела сенсацию в «Седьмом небе». У меня до сих пор мурашки пробегают по коже, когда я вспоминаю об этом.

Я была тогда совсем ребенком, начинающим репортером, на побегушках у Эда Петерсона, тогдашнего постоянного кинорепортера. Так вот, Эд в тот вечер был болен — я подозреваю, что на самом деле просто пьян, — но уже к следующему присуждению «Оскаров» я была постоянным кинообозревателем, а Эд вернулся обратно в Нью-Йорк.

В тот год — 1928-й — все репортеры и обозреватели пришли в Академию киноискусства, все они писали о тех, кто получал призы и за что, но я оказалась единственной, кто писал совсем о другом. Какие были великолепные туалеты, кто с кем пришел, у кого с кем были тайные романы в жизни, не говоря уже о тех маленьких скандалах, которые сопровождали присуждение наград. После этого… в общем, после этого я стала той, которая видела все эти мечты в стране кино и выставляла их в газете для всеобщего обозрения. Конечно, появлялись и другие — Лоуэлла, Хедда, но никто из них и близко не мог сравниться со мной по своему влиянию. Может быть, потому, что я сама искренно верила в ту мечту, каким было кино… и его звезды. Я видела много звезд, они появлялись и исчезали. Я присутствовала на множестве церемоний вручения «Оскаров». Я видела, когда награждали Мэри Пикфорд за «Кокетку», Ширер за «Разведенную», когда Кларк и Клодетт получали высшие награды за «Это случилось однажды ночью». Без ложной скромности скажу, что в этом была и моя заслуга. Я не могу вам сейчас поведать, как много рук мне пришлось вывернуть — вежливо, конечно, — чтобы люди проголосовали за Кинга, доброго и чудесного человека. О да, я видела, как побеждали Трейси и Дейвис, Джоан Фонтейн и Вивьен Ли, Кегни, и Гарсон, и Оливия де Хевиленд. Я видела, как маленькая дорогуша Оливия отвернулась, когда к ней поднялась, чтобы поздравить, ее сестра Джоан. Брандо, Тейлор, Бергман… Я видела всех их, когда они только начинали, брала их под свое крыло, если они хорошо вели себя, и не теряла из виду, пока они не получат свои «Оскары». Но сегодня вечером я сама поднимусь на помост и получу своего «Оскара».

— Вам уже давно причитается этот «Оскар», мисс Тайлер, — преподнесла ей комплимент девушка. — Вы блестящая представительница американской журналистики, фактически вы изобрели киножурналистику.

Биби не растаяла от этой похвалы, но она почувствовала к ней великодушное расположение. Она позвала горничную, распорядилась подать кофе, сандвичи и пирожные, а потом сказала:

— Вы хотели взять интервью. О чем именно, милочка, вам бы хотелось поговорить со мной?

— Я думаю, всем будет интересно прочитать о том, кто самая любимая звезда у Биби Тайлер и почему…

Биби улыбнулась!

— Трудная задача — выделить одну из множества. Вы же понимаете, я знала их всех — Пикфорд и Гарбо, Дитрих и Фэрбенкса, Трейси и Хепберн, Гейбла и Ломбард, сестер Беннет, Джоан и Конни, их красавца-отца, и они были красавицами. Барримор и Кэри… Джон Гарфилд и сестер Лэйн и еще многие, о некоторых из них, я уверена, вы никогда и не слышали. Я знавала Лиз Тейлор, когда она только начинала. Пришлось шлепнуть ее по руке, когда она вышла замуж за Эдди Фишера, разбив сердце бедняжке Дебби. Некоторые из них были великими актерами, а некоторые и выдающимися личностями. Одни были чрезвычайно красивы, другие просто хорошо сделанные копии. Вроде Рори Девлина. Вот о ком было не скучно писать! В жизни он был чуть ли не самым великим любовником в Голливуде. Сколько историй о нем я могла бы вам рассказать!

Но знаете, всего я никогда не рассказывала. Это один из главных секретов хорошего обозревателя — знать, когда можно рассказать что-то, а когда умолчать. Но Девлин был одним из самых красивых мужчин, которые когда-либо объявлялись в Голливуде, хотя и не был фотогеничен.

А теперь вот дочери Девлина — Кики Девлин и Анджела дю Бомон… Это девичья фамилия ее матери. Обе они, по случайному совпадению, будут сегодня на церемонии, обе выдвинуты на лучшую женскую роль. Такое, знаете, однажды уже случалось, когда Джоан Фонтейн и ее сестра Оливия были выдвинуты на премию в одном и том же году.

Некоторое время Кики Девлин была моей соседкой. Она жила вон в том громадном белом доме на той стороне улицы.

Мы были большими друзьями, я и сестры Девлин, и я всегда старалась ограждать их… в печати… старалась защитить, даже когда они ввязывались в неприятности, например, когда Кики… Ладно, словом, я относилась к ним, как к своим дочерям. Может быть, потому, что они из Нового Орлеана, как и я. Понимаете, я знала всю их семью. Даже Рори Девлина, или, лучше сказать, знала о нем. Тогда в Новом Орлеане все знали о Рори Девлине. Местная знаменитость. Он был на несколько лет старше меня, и казался мне самым красивым мужчиной, которого я когда-либо видела. И я знала Мари дю Бомон, мать девочек Девлин, и Дезирэ, сестру Мари. Мы были ровесницами с Мари. Но, конечно, мы не были подругами. Она принадлежала к знати Нового Орлеана. Все знали дю Бомонов. А я… я была всего лишь бедной девочкой с другой стороны залива. — Биби улыбнулась. — Ладно, если кто и знает подлинную историю сестер Девлин, то это я. О внешних событиях — их очаровании, их красоте, мужчинах, за которых они выходили замуж… ну, практически все знают о подобных вещах. Но я знаю всю историю…

— О, мисс Тайлер, вы не расскажете мне о них, о сестрах Девлин, — всю историю?

Она на минуту задумалась. У нее еще оставалось время.

— Почему бы нет? Налейте себе еще чаю, дорогая, попробуйте эти замечательные маленькие пирожные. Это мои самые любимые…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Новый Орлеан, 1927 — 1937

— Эта история началась в Новом Орлеане, когда Мари дю Бомон решила выйти замуж за Рори Девлина. Это было в том самом году, когда я покинула Новый Орлеан — в 1927 году. Но я знаю все в деталях. Уже тогда я знала, как совать нос в чужие дела, чтобы раздобыть историю. Мари была еще та штучка. По-настоящему ее никто не знал. Все говорили, что, когда она встретила Рори Девлина, весь ее ум сразу вылетел в окошко, так она сходила по нему с ума. Кто мог ее осудить за это? Он был самым красивым, самым приметным мужчиной — во многом похожий на Кларка, пожалуй, даже еще красивее. У Кларка, знаете, были такие уши… А Мари, да, до того, как встретила Рори, была очень холодна. И красавица совершеннейшая. У нее были очень светлые волосы, прямо-таки серебряные, а ее глаза… да, они тоже были светлые. Очень странного цвета, бледно-зеленые.

Первым опрометчивым поступком, который совершила Мари дю Бомон в свои двадцать лет, было обручение с Рори Девлином, который унаследовал от своего отца его ирландскую фамилию, а от матери-каджунки[1] — красоту и оливковую кожу. Для Мари это было непростое решение. Она находилась под сильным влиянием своей матери, а ее мать, Евгения Манар дю Бомон, была гордячка, с горячей креольской кровью, и она запретила Мари выходить за него замуж. Она говорила Мари, что он недостаточно хорош для нее: «В Новом Орлеане все знают, что он из себя представляет — за дешевой смазливой внешностью и такими же костюмами скрывается обыкновенный ирландский жиголо».

Когда Мари возражала, ссылаясь на то, что он архитектор, Евгения отвечала: «Что это за архитектор, у которого всегда пустой офис. Ни клиентов, ни клерков. Впрочем, это и не удивительно, архитектурой там никогда и не пахло. Все знают, что он зарабатывает на жизнь игрой, а когда проигрывает, то вытягивает деньги из своих женщин».

Так они спорили до бесконечности. Мари заявила матери, что, если не выйдет замуж за Рори Девлина, она умрет, на что мать возразила, что никто еще так легко не умирал. Но месяцы споров, угроз и лести со стороны матери разбились о неожиданно обретшую железную волю Мари. Ничто ее не поколебало. В конце концов у Евгении не осталось иного выбора, как дать официальное согласие на эту помолвку. А уж коли это случилось, в дальнейшем она действовала с характерной для нее энергией. С аристократической надменностью она проигнорировала слухи и сплетни, окружавшие эту свадьбу, которая должна была состояться в доме Манар дю Бомонов во Вье-Карре, доме, в котором принимали некогда будущего короля Франции.

Большинство старых друзей Евгении жили в Гарден-Дистрикт, который, хотя Евгения и отрицала это, был самым фешенебельным районом во всей округе. Но она по-прежнему оставалась жить в этом старом доме и во время своего замужества, и во время последующего вдовства, всегда выдавая сентенции вроде: «Когда герцог Орлеанский обедал здесь…», словно она сама присутствовала при том, как в восемнадцатом веке будущий король Франции в salle â manger[2] изволил отведать дичи или танцевала с ним минуэт в salle de bal[3].

Да, отремонтированный и подновленный, огромный старый дом Манар дю Бомонов был самым подходящим местом для свадьбы Мари дю Бомон.

1

Столы были сервированы на втором этаже дома, а в parterre[4], в крытом зимнем саду, играл струнный оркестр. Облаченные в ливреи слуги один за другим вносили накрытые серебряными колпаками подносы с острыми креольскими кушаньями. В Новом Орлеане были такие, кто признавал только легкий стол после свадебной церемонии — со свадебным тортом, пирожными, сладкими ватрушками и шампанским, но мадам дю Бомон устроила настоящий банкет, сравнимый разве что с приемом в честь самого герцога Орлеанского.

Лангусты «Кардинале», устрицы «Пьер», креветки «Ремулад», омары «Биск», капуста «Мак», рис с устрицами. Затем появились дворецкие с еще более ароматными копчеными блюдами. Форель «Вероник», «Креп де ля Мер» и цыплята «Дюксель», корнуэльские куры в коньячном соусе, украшенные виноградом, индейки, благоухающие бренди и начиненные орехами пекан и устрицами. Свадебному пирогу предшествовали шоколадное суфле с ромом, домашнее мороженое, апельсиновое крем-брюле. А сияющую новобрачную многократно поздравляли французским шампанским из громадных винных погребов дю Бомонов.

Наверху в бальном зале гости танцевали чарльстон наряду с более серьезными вальсами под оркестр, играющий на открытой галерее, охватывающей фасад здания. Мари, очаровательная в своем старинном столетнем платье, затуманенными глазами смотрела на молодого мужа, вальсируя с ним по залу, в то время как на них с завистью взирала ее сестра Дезирэ. Дезирэ считала Рори Девлина самым сексуальным мужчиной в Новом Орлеане. Когда она видела, как муж ее сестры с его изумительными иссиня-черными волосами наклоняется к Мари, чтобы поцеловать ее в белую шейку, а затем бесстыдно и ниже, в ложбинку между пышных грудей… Выносить это было выше ее сил.

В ту ночь, когда новобрачные взошли на борт судна, отплывающего в Гавр, Дезирэ мастурбировала в постели, воображая, что это была ее свадебная ночь, что это смуглое лицо с блестящими черными глазами и злодейскими черными усиками прижимается к ее лону, что его мужской орган лишает ее девичества. И какие-то непонятные слезы стекали по ее высоким скулам.

Брачная ночь Мари была такой, как она себе представляла, и даже больше. Рори Девлин занялся с ней любовью так же искусно, как делал это раньше с сотнями женщин, способными куда больше оценить его опытность.

Мари читала в наставлениях для новобрачных, как протекает процесс дефлорации. В них описывалось, как невеста готовит себя к брачной постели, в то время как муж удаляется из спальни, чтобы там для вида выкурить сигарету или выпить глоток бренди. Когда он возвращается, невеста уже лежит под покрывалом. Но Рори Девлин никуда не выходил, он повел себя настолько умело, что Мари даже не смутилась, когда он сам раздел ее, затем покрыл поцелуями такие места ее тела, о чувствительности которых к ласкам она и представления не имела. Она даже не испытала боли в тот момент, когда он сделал ее женщиной. Когда ее тело затрепетало в волнах оргазма, она ощутила, как ее сердце учащенно забилось от любви и благодарности. И Рори Девлин был приятно поражен таким ответным жаром со стороны жены. Он не ожидал подобной страсти со стороны этой сдержанной, невинной девочки-женщины.

2

Уже через несколько часов после того, как судно покинуло порт, Евгения дю Бомон занялась документами по распоряжению своим имуществом, составленными несколько недель назад, когда планы замужества ее дочери еще только определялись. Если не считать нескольких не слишком дорогих ювелирных украшений и разных безделушек, она не оставила Мари в своем завещании абсолютно ничего. Имение «Розовая плантация» между Новым Орлеаном и Батон-Руж на Ривер-роуд, принадлежавшая Манар дю Бомонам еще задолго до продажи Наполеоном Луизианы, уже отошла к ее сыну Джулиану по завещанию его отца. Но особняк Манар дю Бомонов все еще оставался за ней, как и изрядная часть состояния дю Бомонов. Она должна была проинструктировать своего стряпчего, как все разделить между Джулианом и Дезирэ. Она хотела быть уверенной в том, что единственное, что получит Девлин из этого брака кроме Мари, будет приданое в пятьдесят тысяч долларов, завещанное ей отцом, Андре. (Она была убеждена, что это приданое уйдет на медовый месяц во Франции.) Кодекс Наполеона, лежащий в основе гражданского кодекса Луизианы, предоставлял мужу контроль над собственностью жены. Поэтому она должна предусмотреть, чтобы у Мари не было никакой собственности.

Евгения собиралась сообщить этой супружеской паре о лишении их наследства сразу после их возвращения, так что она получит возможность видеть их отчаяние. Но этот мерзавец-полукровка может в таком случае бросить Мари, а это, возможно, приведет к расстройству ее здоровья — она была такая хрупкая и душой и телом и часто оказывалась в постели от незначительного огорчения или слабости. Нет, решила, наконец, Евгения, сейчас лучше ничего не говорить, надо подождать, как будут развиваться события дальше. Она надеялась, что ей не придется сожалеть об этом решении.

* * *
По возвращении Мари и Рори поселились в городском доме дю Бомонов. Мари уже была беременна. Рори весьма пришлось по душе жить в таком великолепно обставленном доме. Именно этого и хотела Евгения — иметь возможность наблюдать за своим бедным ребенком, особенно в период ее беременности, и в то же время зорко следить за своим сомнительным зятем. Это будет для нее удовольствие — мешать ему в поисках своих маленьких радостей.

Что же касается Мари, то ей уже было ни до чего. Теперь ей приходилось расплачиваться за два месяца супружеского блаженства. Доктор велел ей лежать побольше в постели и запретил все физические нагрузки, в том числе и сексуальные.

Так они и проводили время — Мари в своей постели, а он за рутинными делами в офисе, а потом дома. Евгения дю Бомон решила слегка намекнуть ему на возможное в будущем лишение наследства, чтобы держать его на поводке и быть абсолютно уверенной, что он останется преданным, любящим Мужем весь период вынужденного воздержания.

Мари в свою очередь проводила дни в полной, сводящей все на нет апатии. Она лежала в постели, готовя обширное приданое для новорожденного, каждый предмет был ею тщательно вышит. Евгения большую часть времени сидела возле ее постели. Хотя сама она по слабости зрения уже не могла заниматься вышиванием, но с ее зычным голосом все было в порядке, и, в то время как дочь вышивала, она читала вслух — сначала газеты, а потом Библию.

Мари упрашивала ее:

— Maman, умоляю. Я никогда не считала, что Библия очень увлекательное чтение, к тому же все это я уже слышала раньше. Много раз. Я бы предпочла что-нибудь чуть более вдохновляющее.

Ее мать не могла оставаться без дела. Она отложила в сторону Библию и принесла взамен стопку возвышенных романов, которыми они обе наслаждались.

Дезирэ тоже включила в свой ежедневный распорядок развлечение своей младшей сестры. Хотя обе — и она, и Мари — посещали монастырскую школу, где их обучали вышиванию и шитью, она не любила эти занятия. Дезирэ не принимала участия в приготовлении вещиц для будущего младенца, но она была в курсе всех последних слухов. Дезирэ обладала исключительным даром притворства и умела весьма экстравагантно изображать всех знакомых, начиная от старухи Грегуар, ковыряющейся в помидорах на французском рынке, до знаменитой кокетки Консуэло ле Маис и даже старого замшелого провизора в аптеке Лазаруса.

В ее присутствии Мари всегда веселилась.

— Дези, без тебя я бы свернулась, как прокисшие сливки.

— А как у вас с Рори? Я слышала, как вы оба хихикали всю ночь, — спросила Дези, стараясь сохранить небрежный тон. Она всегда старалась выпытать детали супружеского блаженства от сдержанной Мари. — Это было божественно?

Мари призналась, что да.

— Настоящий экстаз?

— Ты начиталась этих дрянных романов, которых maman натащила в дом! — упрекала ее Мари. Но в конце концов она была вынуждена признать, что — да, конечно, настоящий экстаз.

Дезирэ уселась на кровати Мари, скрестив ноги.

— Расскажи, как все было, с самого начала.

Мари отказалась уточнять, что неизбежно привело к мольбам, подталкиваниям и щекотанью со стороны сестры.

— Выйдешь замуж — сама узнаешь! — со смехом отбивалась Мари.

— Да! Но если моя маленькая сестричка расскажет мне, я лучше подготовлюсь!

— Но это долг maman рассказать тебе, как ты должна подготовиться к встрече с твоим мужем.

Они обе зашлись в приступе хохота, когда представили Евгению дю Бомон, описывающую супружеские обязанности жены.

— Послушай, Мари, я вычитала в книге этой Женевьевы, что невеста ждет жениха в постели, в длинной ночной рубашке, которую она надевает, пока он дрожит в соседней комнате — Смех прервал это изложение. — Пожалуйста, не перебивай! Жених возвращается в халате и пижаме. Он отбрасывает в сторону халат, садится на постель. Теперь он должен взять подол ее ночной рубашки и нежно поднять ее, но до какого места? Вот тут я не понимаю, там не написано. Он поднимает рубашку до ее вздымающейся груди? Или ниже? Ответь мне! — потребовала Дези, сверкая глазами, но стараясь выглядеть спокойной. — И что было с пижамой? Он был в пижаме? Или уже снял? Когда? До того, как приподнял подол ночной рубашки, или после?

Мари схватилась за свой вздымающийся живот:

— Дези, замолчи, а то у меня случится выкидыш!

— Но ты не ответила мне! — настаивала Дези. — Как я должна вести себя в брачную ночь, если никто не говорит мне, что происходит с этим проклятым подолом этой проклятой рубашки?

— А что ты скажешь, если я сообщу тебе, что на мне вовсе не было никакой рубашки? — лукаво спросила Мари.

У Дезирэ рот раскрылся.

— Мари Девлин! Я тебе не верю! Только не ты! Мари что-то шепнула ей на ухо. Дезирэ заморгала.

— И голова закружилась? — спросила она. — Вот что эта дурочка Элен Пальсье сказала Женевьеве — она сказала, что голова кружилась и небо обрушилось прямо на ее постель!

Мари загадочно улыбнулась.

3

Рори Девлин был так запуган своей тещей, ее откровенными напоминаниями о возможном лишении наследства, что оставался абсолютно верен Мари в первые месяцы после женитьбы, если не считать, что три раза ускользал от новобрачной в Париже. Но в Новом Орлеане Евгения держала его под таким присмотром, что он вынужден был избегать своих старых друзей — городских игроков, любителей выпить; он не мог гульнуть, наскоро переспать с кем-нибудь.

Вместо этого он проводил долгие, тоскливые часы в своем офисе, читая публикации в журналах того рода, что лежат на столиках в парикмахерских и какие никто не приносит домой. Теперь, когда он был прикован к столу, у него даже появилось несколько клиентов, главным образом благодаря влиянию его тещи. Возможно, в глубине ее сердца тлела надежда, что, может быть, он еще сумеет как-то себя оправдать.

За исключением перерыва на обед, он не мог покинуть офис, потому что сюда то и дело под какими-либо предлогами наведывались эмиссары Евгении обоих полов. И действительно ли, что кто-то следил за ним из окна напротив? Была ли это всего лишь тень или фигура человека в дверях наискосок против его собственной двери? Когда он выходил из кабинета в туалет, расположенный в холле, ему казалось, что он слышит за спиной крадущиеся шаги.

Вначале он строил весьма радужные планы на свои обеденные перерывы — молодой мужчина в самом расцвете сил много чего может успеть за час или два. Но эти приятные надежды были быстро развеяны — Евгения дю Бомон ясно дала понять, что он должен обедать дома, у постели жены. Во время этих вынужденных приходов домой он заставлял себя развлекать Мари, пересказывая ей всякие услышанные сплетни и истории. Разумеется, он жаловался, что не может оторваться от своих дел и что эти скудные истории лишь немного развлекают при его тяжелой работе.

Естественно, все его вечера были целиком посвящены молодой жене. Он любил Мари, гордился ею, считал идеальной женой — если бы только не был принужден проводить с нею столько времени — все свое свободное время. Его вкусы были испорчены годами неразборчивых связей, и он нуждался в более пикантных блюдах, чем те, что могла ему предложить жена, даже если бы она очень постаралась. При этих обстоятельствах спокойные вечера стали для него невыносимым мучением. Он только и мечтал о том, как вырваться из всех этих самоограничений.

После единственной неудачной попытки скрыться как-то вечером из дома под предлогом деловой встречи, звучавшим фальшиво даже для него самого, Рори прекратил все усилия. В том единственном случае Евгения после допроса с пристрастием позволила Рори уйти, но быстренько послала одного из слуг, Абсалома, проследить за ним. Пожилому негру была дана инструкция: не прятаться, а только делать вид, что он хочет остаться незамеченным. В результате Рори настолько изнервничался, что, проторчав час в одиночестве в ресторане Антуана, вернулся домой и сказал, что его встреча не состоялась.

Даже в тех редких случаях, когда в дом к обеду приходили гости и Рори уже предвкушал возможность как-то отвлечься от монотонности будней, ему решительно заявляли, что это нечестно по отношению к бедняжке Мари — оставлять ее в одиночестве, а самому развлекаться за общим столом. Особенно тяжело ему было, когда появлялась Дезирэ и он слышал ее смех и болтовню с друзьями, доносящиеся снизу.

Поскольку все местные новости и сплетни Рори успевал пересказать Мари еще днем, за обедом, их совместные длинные вечера становились совсем скучными. Он обучил Мари всем карточным играм из своего богатого репертуара, и теперь они целыми часами играли в карты, перемежая их игрой в шахматы и триктрак, а также кроссвордами. В тех случаях, когда по настоянию Мари или Рори к ним присоединялась Дезирэ, вечера становились для него менее скучными и тягостными. Дезирэ была веселой, живой, кокетливой — в таком стимулировании Рори отчаянно нуждался. Когда в моду вошли короткие и обтягивающие платья, Дезирэ стала носить самое короткое и откровенное. И хотя предметом всеобщего увлечения стали мальчишеские фигуры, Дезирэ не переживала, что ее маленькие, но хорошо очерченные груди выступали более чем заметно. Дезирэ была олицетворением девушки, и в ее присутствии Рори испытывал хорошо знакомое ему напряжение в низу живота.

* * *
Что действительно как-то смягчало общую скуку, так это то, что Рори обучал Мари восторгам от сексуального удовлетворения с помощью пальцев. Так же как и в их первую брачную ночь, она снова изумила его. Он ожидал протестов от шока и стыдливости, но Мари мгновенно усвоила новые способы.

Все началось однажды вечером за бриджем. Рори внезапно бросил карты на стол. Не говоря ни слова, он, как был, в распахнутой белой рубашке и узких брюках, увлек ее в постель. Лежа рядом с ней, он стал бешено целовать ее в губы, щеки, шею, открывшуюся грудь. Потом он снял с нее рубашку и стал целовать ее груди, он сосал набрякшие соски до тех пор, пока они не восстали и не отвердели, а сама Мари учащенно не задышала.

Потом он стал водить рукой по белой, подрагивающей коже ее лишь чуть располневшего живота, пока его пальцы не зарылись в массу светлых шелковистых волос, покрывавших бугор Венеры. Он играл там пальцами, а сам жадно наблюдал за ее лицом, за тем, как раскрылись ее губы, как отяжелело дыхание, как затрепетало все ее тело, когда она достигла продолжительного, опустошающего оргазма.

Потом, когда Мари с закрытыми глазами приходила в себя, Рори расстегнул ширинку, извлек наружу свой набрякший фаллос, положил на него ее ладонь и знаком, молча, показал, как следует сжимать его по всей длине, пока он не стал горячим и твердым. Потом он взял ее вторую руку и точно так же показал, как надо массировать распухшие яички.

Через несколько минут Мари совершенно освоилась и сделала все уже без его наставлений. Она испытывала новое, совсем особенное чувство возбуждения, глядя, как он, лежа с закрытыми глазами, содрогается под ее прикосновениями.

— Давай, — тяжело прошептал Рори. Он грубо схватил ее руку, требуя, чтобы она довела его до взрыва. — Сильнее!.. Быстрее! — Когда Рори достиг своего пика, он обхватил ее тело и спустил струю молочной жидкости на ее мягкий белый живот.

Потом, расслабленно обнимая жену, он восхитился, как быстро чопорная Мари освоила эту игру. «Любая проститутка — женщина, а любая женщина — проститутка», — подумал он перед тем, как заснуть. Лежа рядом с ним, Мари довольно улыбалась. Она испытывала неясное ощущение победы, но над кем — не могла понять.


Эта схема развивалась дальше, и вечера стали для Рори более терпимыми. Он и Мари ужинали на подносе, который им приносил слуга, потом играли в карты. Каждый вечер карточные игры становились все короче, поскольку они спешили заняться более захватывающим развлечением.

Через несколько недель, когда мануальный секс также стал приедаться, Рори ощутил, что настала благоприятная пора перейти к более изощренным действиям. Он начал как обычно — целовал Мари в губы, шею, грудь. Потом, точно выверив степень ее возбуждения, спускался ниже. Он целовал теперь ее половые губы, сосал клитор, погружал язык в глубь влагалища, в то время как Мари стонала и бессознательно прижимала его голову к источнику своего возбуждения.

Почувствовав, как она взрывается под его ртом, Рори нанес последний, сильный удар языком и отпрянул. Когда Мари откинулась, восстанавливая дыхание, он сел на край постели и приказал ей!

— Слезай с кровати!

Она неуклюже приподнялась, потом встала в ожидании следующего приказа.

— Опустись на колени!

Мари все еще не понимала, чего он хочет, но повиновалась. Когда она встала на колени и увидела красный пульсирующий член, направленный ей прямо в лицо, она догадалась, чего он ждет от нее. Она открыла рот, скорее для протеста, чем для того, чтобы принять огромный орган, но вскоре взяла его по собственному желанию — сначала она сосала его осторожно, но потом все сильнее и сильнее. Ей не потребовалось много времени, чтобы понять свою роль. Дразня его, она позволила себе выпустить член изо рта, но Рори схватил ее за волосы и восстановил положение. Она пожирала член, пока он не начал извергаться в ее рот. Когда она попыталась уклониться от терпкой, непривлекательной жидкости, Рори не позволил ей этого. Он твердо держал ее голову, вцепившись пальцами в копну светло-золотых волос, расставив ноги над ее плечами.

Наконец, он отпустил ее, провел в ванную и наклонил над раковиной. Потом помог подняться, нежно вымыл ее лицо и отвел обратно в спальню.

* * *
Он был теперь поразительно добродушен и приветлив по утрам со своей тещей, что бесконечно раздражало Евгению. Она чувствовала, что каким-то образом он обводит ее в той игре, в которую они оба играли. «Но как он сумел перехитрить меня?» — задумывалась Евгения. Она была уверена, что он не удирает из дома по вечерам. В чем же тогда дело?

Медленно текли недели, и новые сексуальные игры с Мари стали ему приедаться. Временами, когда он смотрел на обожающее лицо Мари, он испытывал невыносимое желание убежать. И тогда он сможет иначе взглянуть на Дезирэ. Он знал, что у нее на уме, — она была сучкой в течке.

Неделями Дезирэ подслушивала у дверей Мари и Рори, пытаясь уловить, чем они занимаются, чтобы заменить совокупление. Того, что она слышала, было достаточно, чтобы она стремглав мчалась в свою комнату и доводила себя до пика, но часто без удовлетворения. Иногда Дези по вечерам приходила к ним, торчала у них часами, извращенно представляя, чем они будут заниматься, как только она уйдет.

Дезирэ садилась на кровати, скрестив ноги так, что только Рори мог видеть, что под платьем у нее ничего нет, он мог видеть подвязки чулок на белых бедрах, и завитки треугольничка темных волос на лобке; только он мог уловить аромат ее настойчивого желания. Это был запах, который он узнавал сразу, запах, который возбуждал его.

Дезирэ не испытывала никакой вражды к своей сестре. Если не считать того факта, что Мари обладала мужчиной, которого хотела она, Дези любила ее. Если бы она могла запретить себе желать Рори, она бы так и сделала. Но она не могла думать ни о ком другом, кроме него.

Со времени вынужденного заточения Мари Евгения очень редко покидала дом. Она чувствовала, что стоит ей уйти, и какое-нибудь ужасное бедствие обрушится на семью. Но однажды ее пригласила старая приятельница, которой она просто не могла отказать. Перед уходом она предупредила Рори — и очень выразительно, — что Абсалом и Силия будут весь вечер наготове, если им что-нибудь понадобится. Рори понимал, что это означает, — если он вздумает покинуть дом, Абсалом потащится за ним, как в прошлый раз.

В тот самый момент, как Евгения оставила дом, закрыв комнату Мари, а Силия и Абсалом ужинали на кухне, в дверном проеме своей комнаты появилась Дезирэ, с видом проститутки с Бурбон-стрит. Она знала, что мать уйдет, и подготовилась к этому. Совершенно голая и сильно надушенная, она ждала, когда сверху спустится Рори. Когда он появился на лестнице и взглянул вниз, нужды в словах уже не было. Он набросился на нее в ту же секунду, как только за ними захлопнулась дверь ее комнаты.

В отличие от Мари, Дезирэ не нуждалась ни в каких инструкциях. Она сама расстегнула его брюки еще раньше, чем он увлек ее на пол. И в тот момент, когда его губы целовали ее, ее рот нашел его восставший член. Он охватил ее голову руками, когда она губами принялась нещадно вбирать его, и Рори негромко вскрикнул, почувствовав, как ее острые зубки прихватили его плоть. Дези ждала этого момента месяцы — одинокими ночами она мысленно представляла себе этот процесс. Они кончили на полу под дверью.

Позднее, когда Дезирэ ложилась спать, она подумала: «По крайней мере, я удержу Рори дома для Мари…»

4

Ровно через девять месяцев со дня свадьбы Мари родила маленькую девочку. Ребенок был миниатюрный и нежный, и спустя несколько недель стало очевидно, что она будет точной копией своей бледной, светловолосой матери. Вопреки упорным возражениям Евгении, Рори и Мари назвали ее Килки, по названию местности в Ирландии, где родился его отец и которое для Рори ассоциировалось с романтикой и красотой. Это имя быстро трансформировалось в Кики.

Через два месяца Мари снова была в положении. Она едва успела встать с постели. Ей потребовалось шесть педель отдыха, чтобы восстановить силы после рождения Кики, и она была очень истощена, когда доктор сказал, что ей снова надо лежать. Вторая беременность протекала еще тяжелее, чем первая. Она чувствовала большую слабость и была благодарна всем обитателям дома, кто находил возможность зайти и посидеть с ней. Доктор Эре, опасаясь выкидыша даже при условиях постельного режима, прописал ей лекарства, которые держали ее в полусонном состоянии.

Рори предпринимал полуискренние попытки развлекать ее по вечерам, по теперь Мари не выражала желания, чтобы ее веселили. Большую часть дня она проводила в полудреме, что только усиливало ее апатию. Она с трудом заставляла себя вечером держать глаза открытыми. Но как только Мари впадала в это состояние полуоцепенения, она ощущала на себе глаза мужа, нетерпеливо выжидающие, когда она отключится. Просыпаясь утром, прежде чем принять свою порцию таблеток, она мучилась страхами, раньше ей неведомыми, — смутное беспокойство, отчуждение от других обитателей дома, неопределенная боль отвержения и предательства.

Евгения взвалила на себя весь груз забот о младенце. Все домашние оказывали ей большую помощь, были приглашены лучшие няни, но она считала своим долгом лично присматривать за ребенком Мари, которого непрестанно мучили колики. Взмокшая сестра сбивалась с ног от крошки, которая плакала день и ночь, но только Евгения понимала, что нужно малышу. Душевно такая же бодрая, как всегда, она, однако, быстро теряла свою физическую энергию. Забота о трудном ребенке, управление огромным домашним хозяйством, французская кровь, старая закалка не позволяла ей передать ключи от хозяйства слугам, но все это, вместе взятое, было нелегкой задачей для женщины в ее годах.

У Евгении уже не было ни времени, ни сил следить за действиями своего зятя, его приходами и уходами. Пока Мари жила в смешанном мире полугрез, полуискаженной реальности, Рори с радостью вернулся к своей прежней жизни. Теперь его ленчи, длящиеся долгими часами, проходили в модных ресторанах, в окружении старых приятелей. После полудня он шел в места, где с удовольствием приветствовали и его приход, и его деньги, или посещал будуары дам, от которых он так долго был отлучен.

Вечера теперь стали много приятнее. Он мог быстренько поужинать с Мари, промурлыкать ей несколько ласковых слов, наградить ее несколькими поцелуями и выждать, пока она не уснет. К тому времени, когда он чувствовал себя свободным, мадам дю Бомон уже собиралась отойти ко сну, с жаром моля, чтобы ее внучка позволила ей спокойно поспать хотя бы несколько часов. Дополнительным призом к вновь обретенной свободе стала Дезирэ, чья дверь всегда была для него открыта, когда весь дом засыпал. Теперь она вела ревнивый подсчет его приходам и уходам и каждый раз грозила, что расскажет матери и сестре то, что уже все знали в Новом Орлеане — Рори Девлин вернулся к своей жизни обворожительного дебошира. Но он только смеялся над ней.

— Ты ничего не скажешь Мари. Начнем с того, что ты не хочешь причинить ей боль. А если ты и расскажешь ей что-нибудь, то для нее не составит большого труда сообразить, что, уж если я завел любовниц, ты должна быть среди самых желанных, chérie[5]. Что же касается твоей maman, то она тоже быстренько сообразит, что ты сама не такая уж невинная. Она старая стерва, но вовсе не дура. И тогда ее несгибаемая гордость заставит ее выбросить тебя вон вместе со всем мусором, в том числе со мной.

Он правильно вычислил Дезирэ. Та решила: чем пытаться удержать его для себя одной, будет лучше появляться с ним открыто, и тогда никто не сможет их осудить. В конце концов, что может быть более естественным, чем появиться на людях с мужем сестры, заменяя его прикованную к кровати бедную жену?

* * *
После рождения второй дочери, Анджелики, Мари полностью ушла в себя. Рори, Евгения, Дези… Каждый задумывался по своей причине. Рори размышлял, знает ли она о его секретах. Дези беспокоило, знает ли сестра ее тайну. Евгения гадала, почему Мари проявляет так мало интереса к своим крошкам.

Только Мари знала правду, но не высказывала ее. Гордость и дочери было единственным, что имело теперь для нее значение, — это было все, что у нее осталось. Вначале она использовала свою физическую слабость для того, чтобы не встречаться лицом к лицу с правдой. Мари собрала все свои силы, чтобы подняться, наконец, с кровати, но на заботу о дочерях и на такую убогую вещь, как ее брак, уже ничего не осталось. Ей было легче предоставить матери заботиться о девочках и не думать о том, что ее замужество было актом саморазрушения. Постепенно она поняла, что муж не верен ей. Он не перестал заниматься с ней любовью, но делал это без страсти и легко, почти демонстративно отворачивался от нее. Мари не располагала доказательствами, но в глубине души знала это. Мать оказалась права. Рори Девлин женился на ней только по расчету — из-за ее положения в обществе, но главным образом — из-за денег, ее наследства.

Более того, она пришла к заключению, что он никогда не любил ее, никогда не желал ее так, как, к ее стыду, она все еще любила его, еще желала его.

Когда Мари глядела на него, ее кровь по-прежнему играла, сердце по-прежнему учащенно билось, ее глупое тело все так же томилось по его ласкам. Она все еще хотела его. Но она не могла, не имела права попытаться вернуть его, затащить в свою постель. Ее гордость была так же сильна, как ее вожделение. А все же она не могла развестись. Весь мир будет знать и смеяться, что Мари дю Бомон вышла замуж за человека, который был недостоин ее, человека, который опозорил ее тем, что обманывал тайком. Сейчас ей оставалось только одно: не замечать его присутствия. Она позволит ему жить в доме ее матери, спать на одной из двух кроватей, которые заменили одну двуспальную, разрешит ему быть отцом двух их дочерей. Но она не должна дотрагиваться до него и позволять ему дотрагиваться до себя. Для удовлетворения своего достоинства ей надо делать вид, что это она отвергла его.

И были малютки. Хотя они были плодом его чресел и ее лона, ранящим напоминанием ее собственной слабости, она отчаянно любила их. Но у нее не было сил, душевных и физических, чтобы самой заботиться о них. Когда-нибудь это положение изменится, и она сможет ухаживать за ними, выражать всю ту любовь, которую она питала к ним. Сейчас ее мать приглядывала за ними, и они, конечно, доставляли ей много хлопот. Кики была трудным ребенком, склонным к раздражительности, Анджелика, при видимом спокойном темпераменте, была очень капризна в еде и так легко простужалась, что требовала постоянного присмотра. У бедной maman от всех этих забот голова шла кругом.

Да, отчуждение от мира давало ей единственный шанс на спасение. Пока…

5

С годами бремя, взятое на себя Евгенией, не стало легче. Управляться с выросшими девочками восьми и семи лет было не легче, чем когда они были крохами. Мари не проявляла особого интереса к их развитию. Рори и Дезирэ продолжали выполнять обязанности семьи перед обществом, и время от времени Евгения, совсем издерганная, должна была напоминать себе, что Дезирэ не становится моложе и что ей нужно подыскать мужчину с подходящими средствами, характером, из хорошей семьи. Она сделала попытку поговорить с сыном, чтобы тот помог найти такого человека. Но у Джулиана были собственные трудности: он стремился сохранить «Розовую плантацию» в нынешние нелегкие времена. Хотя со времени накала кризиса прошло уже семь лет, Депрессия только углублялась, и не имело значения, что утверждал этот ужасный человек в Белом доме. Бедняга Джулиан все время должен был отражать нападки своей жены Одри, которая настаивала, чтобы он продал имение. Она рвалась покинуть Ривер-роуд, переселиться в Новый Орлеан и не оставляла Джулиана в покое.

Нет, было бы нечестно взваливать на Джулиана и эту дополнительную обузу. Она должна сама что-то сделать для Дезирэ. Ее старшая дочь уже хорошо перешагнула за двадцать пять и хотя по-прежнему оставалась красавицей, количество подходящих молодых людей вокруг изрядно поредело. Она сама часто твердила Дезирэ, что порядочные мужчины тянутся к благоразумным молодым леди, которые думают о своем будущем, а не к тем, которые, несмотря на нынешние фривольные времена, живут одним днем.

Если бы только Мари могла проявлять больший интерес к своим собственным детям, она, Евгения, могла бы уделить больше внимания Дезирэ. Может быть, она поехала бы с Дезирэ в Европу. Девушка… женщина ее происхождения и красоты несомненно произведет впечатление на графа, герцога, даже на принца. Но с этим надо поспешить. Все говорят, что в Европе нарастает беспокойство. Она должна поскорее съездить с Дезирэ в Европу, пока там не разразилось что-нибудь ужасное, а Дезирэ не стала слишком старой. Еще немного, и будет поздно. Слава Богу, она еще в состоянии позволить себе это, невзирая на кризис.

Но прежде чем отбыть в Европу, она должна найти способ вывести Мари из апатии. Но как? Оставить дом и Кики с Анджелой на странно равнодушную ко всему Мари и ее мужа было невозможно. Может быть, ей удастся найти врача — в Нью-Йорке или Чикаго, — который сумеет помочь Мари, сумеет пробудить в ней интерес к жизни.

Как ни ненавистно ей было это признать, но Рори Девлин оказался лучшим отцом, чем Мари матерью. Он играл с девочками, следил за их занятиями музыкой и танцами, приучал читать стихи и заучивать их на память, писал для них маленькие пьески и разыгрывал их, ходил па прогулки, говорил названия различных деревьев и цветов, отводил каждое утро в монастырскую школу, а после следил, как они делают домашние задания. Он часто брал их к своей матери в Байу-Теш, где девочки катались верхом, — это занятие им нравилось больше всего, после участия в спектаклях. Евгения приветствовала эти передышки, получаемые благодаря Рори Девлину, — она так нуждалась в отдыхе. Анджелика была послушным ребенком, но с Кики надо было держать ухо востро.

Девочки вели себя с отцом гораздо лучше, чем с ней. Даже Кики превращалась в маленькую куколку, когда появлялся Рори. Но иногда просто не верилось, что это юное создание может обладать такой сильной волей. Ее язычок! Mon Dieu[6]! Даже монахини не могли вынести этого. Сколько раз они грозились, что исключат ее из школы. И они, конечно, сделали бы это, если бы не ее собственное влияние и бойкий язык Рори Девлина, который мог уговорить любую женщину, даже Христову невесту.

И все же ей не нравились отношения, сложившиеся между девочками и их отцом. Что-то настораживало ее — девочки соревновались за внимание отца так, словно были его возлюбленными. Кики, по натуре более агрессивная, даже отталкивала Анджелику, когда они бежали навстречу отцу. Но стеснительная Анджелика использовала всякие хитрости, чтобы отвлечь его внимание от сестры, — прежде всего свое хрупкое здоровье и положение «крошки» в семье. И это тоже было плохо, думала Евгения. Если не считать этого соперничества из-за отца, то было видно, что девочки любили друг друга. Кики приглядывала за младшей сестрой, а Анджела обожала старшую и подражала ей. Отдавая каждой должное, Рори Девлин не выделял никого, он называл Анджелу — «мой маленький ангел», а Кики — «моя большая девочка» и уделял обеим равное внимание.

Это все была вина Мари, решила Евгения. Если бы она взяла все в свои руки, они бы меньше были одержимы своим папочкой. Если бы они чувствовали больше внимания со стороны Мари, они бы и сами о себе лучше заботились.

Возможно, в этом и следовало искать ответ. Она должна решиться и поехать с Дезирэ в Европу, и тогда Мари не сможет больше оставаться в апатии, это заставит ее более активно действовать как мать, и тем самым она уменьшит постоянную потребность девочек во внимании отца. Может быть, все хорошо кончится, а Дезирэ заключит выгодный брак. Тогда она убьет сразу двух зайцев. Да, она должна заняться этим немедленно. На следующей неделе они вчетвером — она сама, Мари и обе девочки — собирались поехать с Джулианом и его семьей в имение. Там они пробудут неделю, а затем, по возвращении, она сразу займется подготовкой к отъезду.

* * *
Евгения рассказала Мари о своем решении, когда они возвращались с «Розовой плантации» в город. Мари сидела за рулем «Гудзона», и когда Евгения сообщила о своих планах — уехать в Европу, как только покончит со всеми приготовлениями, и что она, возможно, будет отсутствовать целый год, — та даже и бровью не повела. Евгения не могла понять, о чем она думает.

Поскольку Мари молчала, Евгения стала теребить ее, желая получить хоть какой-то ответ.

— Ты согласна, Мари, что я должна что-то сделать для Дезирэ?

— Все, что ты предлагаешь, всегда самое лучшее, maman.

— А ты способна позаботиться о девочках?

— Могу твердо обещать, что голодать им не придется.

— Я об этом и не думала. Меня волнует другое: ты сама справишься?

— Абсалом и Силия будут следить за домом и делать покупки. Джони будет готовить еду, Рори отводить девочек в школу и забирать домой.

— Но заботиться о девочках означает не только это, — заявила Евгения с некоторой обидой.

— Рори или Силия проследят, чтобы они совершали молитвы и будут брать их к мессе. Кики всегда успокаивается, если знает, что бабушки нет поблизости и некому подымать шум по поводу каждого капризного слова. И Анджела тоже будет сама есть все эти овощи, если никто не будет их запихивать ей в рот.

Потом, взглянув на мать, она спросила:

— А Дези знает об этой поездке? Может быть, она не хочет никуда уезжать?

Евгения ничего не ответила. Она размышляла, что скрывается за холодной и безмятежной внешностью ее дочери.

* * *
Поездка оказалась утомительной, воздух был плотным, горячим и влажным.

— Как только приедем, нам надо будет сразу принять ванну, — сказала Евгения девочкам, сидевшим на заднем сиденье.

— Нам? — невинным голоском переспросила Кики. — Ты разве заберешься в ванну вместе с нами, grand-mère[7]?

Обе девочки захихикали, а когда машина остановилась, стремглав выскочили из кабины, обогнав мать и бабушку, — каждой хотелось первой встретиться с отцом.

Анджела бежала впереди и сразу кинулась к лестнице. Кики помчалась в библиотеку, но, увидев, что там никого нет, промчалась через холл в салон. Не найдя никого и в этой комнате, она вернулась в холл, и как раз в этот момент на верху лестницы показалась Анджела. Когда Мари и Евгения входили в дом, она крикнула вниз сестре:

— Папа и тетя Дези заболели. Они лежат вместе в постели тети Дези.

Мари и Евгения замерли в оцепенении, словно персонажи живой картины. Кики же быстро взлетела по лестнице вверх и ворвалась в комнату своей тети в тот момент, когда ее отец натягивал брюки, а Дези пыталась прикрыть простыней голые плечи.

Кики расхохоталась как сумасшедшая:

— Дурочка! — крикнула она сестре. — Они вовсе не заболели. Они занимались тем, что во дворе делают Бобо и Флаффи. Они делали ребенка!

Анджела сконфуженно наморщила лобик, в то время как Кики лишь передернула плечами.

— Я же тебе все про это объясняла, глупышка!

Кики выбежала обратно на площадку около лестницы и крикнула застывшим, безмолвным, уставившимся вверх Мари и Евгении:

— Они делали ребенка!

У Кики был победоносный вид, она явно гордилась тем, что уже все знает о таких вещах. Анджела отвернулась, ничего не понимающая, но расстроенная.

Мари первой пришла в себя и стала подниматься по лестнице. Мать глядела ей вслед. «Да… На этот раз Мари должна будет что-то сделать сама. Нет худа без добра. Может быть, из этого и получится что-то хорошее. Может быть, Мари оживет. Почувствует что-нибудь! Сделает что-нибудь!»

Мари прошла мимо теперь уже плачущей Анджелы и подпрыгивающей, с горящими от восторга глазами Кики, чувствующей, что происходит что-то драматическое, но повернула не направо, к комнате Дезирэ, а налево, к своей собственной. Она вошла в комнату, затворила за собой дверь и заперла ключом замок. Рори Девлин так и не появился в холле, а Евгения не трогалась с места. Во всем доме воцарилась гнетущая тишина, несмотря на шум, производимый двумя девочками.

Наконец Евгения очнулась и стала тяжело подниматься по ступеням, хватаясь обеими руками за железные перила и с трудом подтягивая вслед свое тело. Она приказала детям немедленно отправиться в свою комнату. Анджела повиновалась, а Кики стала упираться, и тогда бабушка буквально втолкнула ее в комнату и захлопнула дверь. Затем она вошла в комнату Дезирэ и увидела, что Девлин стоит перед зеркалом и причесывает волосы гребнем ее старшей дочери. Увидев Евгению, он очаровательно улыбнулся ей и нахально поднял брови. Рори был уже полностью одет. Евгения перевела взгляд с него на Дезирэ, которая лежала на постели, укрывшись с головой. Евгения передохнула, собираясь с силами. Она разберется с Дезирэ позже, а сейчас она уже знала, как следует поступить с Рори Девлином.

— Что ж, — сказал он, — я понимаю ваше замешательство, maman. И сочувствую вам. Я думаю, самое время вежливо распрощаться с вами, леди, чтобы не причинять вам дальнейших неудобств!

Рори поклонился сначала мадам дю Бомон, потом Дезирэ. Он слышал звук запираемой двери в его с Мари комнате. Он уйдет без своих вещей. Что же делать. И он должен уйти, не попрощавшись со своими дочерями. И как это ни прискорбно, тут тоже ничего не поделаешь. Он свяжется с ними, как только сможет.

— Возможно, мы еще встретимся, Дезирэ, — произнес он и, обойдя стоявшую в дверях тещу, вышел, мило улыбаясь.

Евгения кинулась за ним, начала колотить в спину кулаками. Рори, не обращая на это внимания, сбежал вниз по лестнице. В этот момент он услышал крик «Cochon[8]!» и звук спускаемого курка. Он почувствовал укол в бок, пошатнулся, в то время как его теща бессильно обмякла на площадке около лестницы, сжимая в руке старый кавалерийский пистолет ее мужа. Это был один из пары изысканно отделанных пистолетов, находившихся в семье с незапамятных времен.

Вынув чистый, белоснежный платок с вышитыми инициалами, Рори приложил его к боку, где уже выступили капли крови. «Старая сука!» — равнодушно кинул он безжизненной фигуре на лестничной площадке, повернулся и вышел из дома.

Во всем доме слышны были теперь только всхлипывания Анджелы и отчаянный стук Кики в запертую дверь. Мари в это время лежала в пенной ванне. Дверь ванной комнаты была закрыта, и она не слышала выстрела. Между тем Дезирэ выскочила из комнаты, на ходу натягивая на себя рубашку. Она обогнула лежащую на площадке мать и перегнулась вниз через перила, думая обнаружить там упавшее тело своего любовника. Не увидев его, она сбежала по лестнице, распахнула дверь и закричала в тяжелый, душный послеполуденный воздух: «Рори! Рори! Подожди меня!» Но ответа не последовало. Улица была пустынна.

Поднявшись наверх, она прошла мимо лежащего на полу тела матери и даже не остановилась у комнаты девочек, откуда доносились истерические крики. Одевшись за несколько минут, Дезирэ бросила в сумку кое-какие вещи и, спустившись по лестнице, направилась к входной двери. Она должна найти его. Куда он может пойти без денег, без вещей? Скорее всего, он направится в Байу-Теш, где жила его мать.


Прошло не менее часа, когда Силия вернулась из Старого квартала, где она проводила знойный полдень — болтая, смеясь и попивая лимонад с приятельницами. Она увидела Евгению дю Бомон, лежащую без чувств, измученных девочек, заснувших на полу у двери, и Мари, закрывшуюся в своей комнате.

«Mon Dieu!» — все повторяла и повторяла Силия, вызывая доктора Эре, а, затем Джулиана с плантации.

6

Евгения дю Бомон вернулась домой из больницы парализованная и лишившаяся дара речи. Она не надеялась, что к ней вернется способность владеть телом и говорить. «У нее очень сильное сердце», — сказал доктор Эре. Было неясно, сообщал он это как простой факт или утешал. Ее нужно было кормить с ложечки, умывать, одевать и раздевать, и, если выдавалось время, говорить с ней и читать. По яркому блеску ее глаз можно было судить, что она понимает происходящее вокруг, несмотря на то что взгляд был не совсем естественным из-за парализованных мышц лица.

Джулиан смог получить от Мари очень скудную информацию, но дети помогли ему создать достаточно ясную картину происшедшего. Он размышлял, не страдает ли и Мари какими-нибудь физическими или душевными расстройствами. Она мало разговаривала и вела себя так, словно была не в себе. Он должен был согласиться с тем, что так она вела себя уже многие годы. Она даже не утруждала себя, чтобы приподняться и взглянуть на собственных детей.

Джулиан слышал, что Девлин и Дезирэ сбежали куда-то в Калифорнию. Этот сукин сын Девлин оставил на него свою полуидиотку жену и двух избалованных, вечно хныкающих дочек. Но еще больше Джулиан злился на Дезирэ, которая обрушила на него груз, от которого он никогда не сумеет освободиться, — парализованную Евгению. Он подумывал о том, чтобы послать за парочкой детективов. По крайней мере, он что-то мог бы сделать с Девлином, который, в конце концов, бросил своих законных отпрысков. Но когда он сказал об этом Мари, та очнулась от своего полудремотного состояния, пришла в дикую ярость и запретила ему даже думать об этом. Она угрожала, что в противном случае убьет себя и оставит на его руках своих сирот.

— Я не хочу видеть никого из них! — кричала она. — Я только об одном жалею, что maman не убила их обоих!

* * *
После того как для Евгении потянулись серые будни, Джулиан сообщил Мари, что должен вернуться домой.

— Ты собираешься оставить меня одну в этом доме с maman? Ты не можешь… Я не…

— Я должен вернуться к моей собственной семье и к плантации. Я не могу оставаться здесь долгое время. Больше я ничего не могу сделать для maman. Но я буду приезжать раз в несколько дней. В конце концов, ты можешь сама за ней не ухаживать. Слуги все сделают. Ты только должна немного разговаривать с ней и следить, чтобы все шло как следует. Следи за домашним хозяйством. Заботься о своих дочерях — вся ответственность за них теперь лежит на тебе. Девлин исчез, и ты даже не хочешь, чтобы я попытался отыскать его. Маман и так все эти годы делала много больше, чем должна была. Теперь все падает на твои плечи. Ты не можешь полностью предоставить детей заботам слуг. Им нужна мать. Ты увидишь, что способна справиться со всем этим без особых трудностей.

— Спасибо, Джулиан. Это очень благородно — оставить меня со старой, больной женщиной и этим старым домом. Я не смогу… Когда она смотрит на меня этими укоризненными глазами… это единственное живое, что у нее осталось. Если ты оставишь меня здесь одну, я возненавижу тебя до смерти. Я прокляну тебя, обещаю!

— Перестань болтать чепуху! Проклянешь! Если ты не возьмешь себя в руки, мы вынуждены будем отказаться от тебя! Черт побери, соберись, наконец! Веди себя как женщина и мать!

— Получи для меня развод!

— Господи… Когда? Сию минуту? Сейчас у нас есть другие проблемы. Сначала мы должны наладить нашу жизнь. Мы должны следить за домом, заботиться о maman. Развод может подождать. Может быть, этот негодяй еще вернется назад, когда хватит лиха и наголодается. Подождем и посмотрим, что будет дальше.

— Черт побери, Джулиан, я не хочу его возвращения! Я хочу развода! Помоги мне, помоги мне… — Она начала рыдать и причитать.

Джулиану было уже не по себе от всего этого, и он торопился поскорее убраться отсюда.

— Я помогу тебе, Мари, положись на меня. Обязательно помогу. Я добьюсь для тебя развода. Только потерпи несколько месяцев, и я обещаю, что непременно помогу тебе.

— Я хочу развода сейчас, Джулиан. Сей-час. И если ты не поможешь мне, я уеду и некому будет ухаживать за maman. Тебе придется переехать сюда и заботиться о ней или забрать ее к себе на плантацию. Одри, я уверена, будет счастлива, — добавила она с неприятной усмешкой и ледяным взглядом.

* * *
Они достигли соглашения. Джулиан обещал, что, если Мари возьмет на себя заботу о матери, домашнем хозяйстве и детях, он немедленно займется процедурой развода. Он предупредил ее, что на это потребуется немало времени — развод в Луизиане дело нелегкое.

— У тебя получится, Джулиан. Maman всегда говорила, что ты всегда знаешь, где собака зарыта.

Джулиан задумался, почему все ее слова вдруг приобретали такой зловещий смысл.

— Я сделаю все, что от меня зависит, дорогая. Я позабочусь и о церкви тоже.

Она презрительно улыбнулась:

— Не говори глупостей, Джулиан. Уж на церковь мне наплевать.

Перед отъездом в имение он, как и обещал, переговорил с юристами о разводе. Когда он уже собрался в дорогу и зашел попрощаться с матерью, Мари, стоя возле кровати, сказала со слащавой улыбкой и подчеркнуто растягивая слова:

— Ты ведь обязательно еще не раз навестишь нас? Почему она заставляет его чувствовать себя так неловко?

Когда он уже сидел в своем «корде», она помахала ему рукой и выкрикнула:

— Привози Одри и детей повидаться с maman,слышишь?

* * *
Едва машина скрылась из виду, Мари поднялась наверх к матери.

— Да, maman,ты оказалась права относительно Рори Девлина. Умная maman,глупая Мари. Это ведь то, что ты хотела бы мне сейчас сказать, maman?Убедиться, что была права? Ты стара, больна и беспомощна. Если ты была такая умная, maman,почему ты позволила мне быть такой дурой? И где были твои глаза, когда моя собственная сестра так бессовестно дурачила меня? Ладно, скажу тебе одну вещь, maman. Я перестала быть дурочкой. Я выйду из этого положения… Клянусь тебе!

Мари решительно взяла в свои руки управление домашним хозяйством. Она редко заглядывала в комнату Евгении дю Бомон, никогда не обращалась к старой женщине, если на то не было нужды. Ей было тяжело смотреть, во что превратилась ее мать, но она терпеливо выполняла свой долг. Она следила, чтобы слуги кормили ее, умывали, усаживали по утрам и укладывали вечерами. Она платила Абсалому, чтобы он сидел с матерью и читал ей Библию и газеты.

Она составляла меню на день и список необходимых покупок, но сама никогда не выходила за пределы сада. Она не хотела, чтобы люди смеялись над ней — глупой, брошенной женой. Один из слуг отводил девочек в школу, а она тщательно следила за их внешним видом. Похоже, что все получалось не хуже, чем когда этим занималась бабушка. И в самом деле, здоровье Анджелы улучшилось, спокойнее стала Кики. Она, похоже, поняла, что мать не станет считаться с ее капризами, и прекратила свои вспышки злости.

Понемногу Мари сблизилась со своими дочерьми. Они обе стали очень хорошенькими, каждая на свой лад. Анджела внешне очень походила на своего отца, но Мари ничего не имела против этого, поскольку в дочке не было ничего, напоминающего характер Рори. Кики тоже чем-то напоминала отца, но это не имело значения. Они были ее дочерьми, она любила их, хотела все сделать для них, и было не важно, кого они напоминали.


Кики и Анджела находились в замешательстве от происходящих событий, они были смущены и растеряны, хотя только Анджела позволяла себе показать это. Кики успешно делала вид, что легко относится к внезапному исчезновению любимого папочки и нынешнему состоянию бабушки, заботившейся о ней и которая сейчас оказалась прикованной к постели.

Но Кики не знала, как вести себя с матерью, она не знала, как реагировать на нее. С отцом у нее не было таких сложностей. С ним ее интуиция оказывалась взрослее ее возраста. Мари была для нее незнакомкой, и неожиданное проявление привязанности с ее стороны было принято Кики не без труда, не так легко, как Анджелой, которая лишь хныкала, понурив голову. Анджела была еще ребенком и ничегошеньки не знала. Она должна все рассказать Анджеле и заботиться о ней, особенно в школе, где та нелегко сходилась с девочками. Она любила сестру, и это было справедливо…


Анджела лежала ночью на спине и вела подсчет на пальцах. Раньше все шло в таком порядке: папа, Кики, grand-mère и maman. Теперь остались только Кики и maman, и она не знала, в каком порядке их следует ставить. Если бы только папа вернулся…

7

Джулиан с ноткой гордости в голосе сказал Мари, что расторжение ее брака свершилось. В конце концов, преодолев большие трудности, он добился этого.

— Ты теперь свободная женщина, Мари, и по-прежнему привлекательная. Со временем ты найдешь себе кого-нибудь. И этот дом всегда будет убежищем для тебя и твоих девочек. Даже если я и Одри переедем сюда жить. Но это случится еще не скоро.

— О чем это ты говоришь, Джулиан? Я не намерена оставаться в Новом Орлеане и в этом доме. И не намерена медлить. В жизни важны две вещи… кроме моих дочерей, разумеется. Гордость и деньги. И моя гордость не позволяет мне оставаться в этом доме и Новом Орлеане после всего, что произошло.

Джулиан вспыхнул:

— Но, Мари, ведь мы договорились — я добиваюсь для тебя развода, а ты остаешься здесь и ухаживаешь за maman. После ее кончины ты можешь уезжать куда угодно.

Она начала плакать.

— Джулиан, я должна уехать немедленно, иначе я задохнусь. Я не могу оставаться здесь. Я пленница в этом доме. Помоги мне уехать отсюда. Джулиан, пока я достаточно молода, чтобы найти кого-нибудь… и обрести настоящую жизнь. Передай мне сейчас мою долю наследства. Я верну ее, когда maman умрет.

— Но у тебя нет наследства, Мари. Разве ты не знаешь?

Она взмахнула рукой и ударила его по щеке.

— Что ты сделал, Джулиан? Украл мои деньги? Я знаю, что ты издержался, но предупреждаю — я не позволю тебе обобрать меня!

— Остановись, дурочка! Я ничего у тебя не отнимал. Пойди к Луи Партьеру. Он расскажет тебе — mamanлишила тебя всего, когда ты вышла замуж за Девлина. А теперь, когда ты освободилась от него, mamanфизически не в состоянии вновь включить тебя в свое завещание. У тебя ничего нет. Это я поддерживаю тебя и детей Девлина. Но я намерен передать тебе твою часть денег, несмотря на завещание мамы. После ее смерти. И заметь, я не обязан делать этого, но я сделаю. Я не хочу, чтобы ты и дальше так мучилась. Положись па меня.

Он обнял ее за плечи, но Мари оттолкнула его.

— Значит, мать лишила меня наследства. Забавно. Я чувствовала, что у меня есть какая-то серьезная причина презирать ее…

— Не говори так, Мари. Бог накажет тебя.

— Не беспокойся, Джулиан, я уже наказана.

Она выглянула в окно, за которым сгущались сумерки. Потом снова обернулась к нему.

— Ты сказал, что беспокоишься о том, что может случиться со мной. Тогда позволь мне уехать. Оставь себе все наследство, дай мне лишь столько, чтобы я смогла уехать. — Она опустилась на колени и обняла его ноги. — Пожалуйста, Джулиан, пожалуйста! К тому времени, когда она умрет, я буду слишком старой, слишком измученной.

«Она хочет оставить меня с парализованной старухой».

— Мари, встань. У нас есть договоренность. Я добился развода. Теперь ты должна оставаться с матерью, пока она не умрет. Она не протянет долго. И тогда я отдам тебе твои деньги полностью. Ты сможешь уехать куда угодно, хоть на край света.

— Ты не слышал ни слова из того, что я сказала, Джулиан. Я не могу ждать!

— Сможешь! Я не хочу выглядеть жестоким, но ты не оставляешь мне иного выхода. Кто-то должен оставаться с maman, и совершенно очевидно, что, кроме тебя, это сделать некому. И мне не надо напоминать тебе, что, если бы не ты, maman не лежала бы сейчас в таком состоянии.

Встревоженно он ходил взад-вперед и говорил больше для себя, чем для Мари.

— Может быть, я смогу найти Дези. Она нам кое-что тоже должна. Я скажу ей, что если она хочет получить свои деньги, когда maman умрет, то ей лучше вернуться и ухаживать за ней. Тогда ты будешь свободна и сможешь уехать.

— Ты не слушаешь, Джулиан, — устало произнесла Мари. — Я больше не могу ждать.

— Подожди хотя бы, пока вернется Дези. Я найду ее и заставлю вернуться.

Но Мари уже покинула комнату и не слышала его последних слов.

* * *
Как только Джулиан уехал, она открыла сейф в комнате матери. Там оказалось несколько ювелирных украшений и немного денег. Она должна немедленно продать драгоценности. Мари подошла к туалетному столику и открыла шкатулку со всякими «мелочами». Выходя из комнаты, она оглянулась и увидела, как женщина, сидящая в постели, смотрит на нее печальными темными глазами.

Мари вернулась к кровати.

— Я наговорила о тебе ужасные вещи, maman. И я искренне сожалею, что так оставляю тебя. Но ничего не могу поделать. Ты вырастила меня невинной и зависимой, а должна была быть строже и лучше защищать меня. Ты должна была найти способ удержать меня от брака с Рори, а если уж это не вышло, то надо было лучше смотреть за моим замужеством. Бедная мама, я знаю, что ты старалась.

Она быстро нагнулась и коснулась губами ее лба, затем вышла и закрыла за собой дверь.

Мари прошлась по дому и собрала все столовое серебро. Небольшие предметы она уложила в чемоданы, которые намеревалась взять с собой, но большие было сложно самой везти в Нью-Йорк. Она должна их пристроить здесь. Мари упаковала все в коробки и погрузила в машину. Несмотря на трудные времена, она была уверена, что покупатели на прекрасное старинное европейское серебро найдутся.

Она собрала всего лишь один маленький чемодан для себя и другой для девочек, и, когда они вернулись из школы, у нее все уже было готово. Без всяких объяснений она велела им сесть в машину и поехала на железнодорожный вокзал. Припарковавшись и оставив ключи в замке зажигания, она погрузилась с детьми и чемоданами в нью-йоркский поезд. Все оказалось даже проще, чем она представляла. Она улыбнулась. «Они все думали, что я не справлюсь».

Мари ни слова не сказала слугам, не оставила записки Джулиану. Даже если он узнает, куда она уехала, что он сделает? Он не может заставить ее вернуться назад и ухаживать за их матерью. Он не станет посылать за ней полицию из-за того, что она украла эти драгоценности, немного денег и столовое серебро. Он не может обрушить на семью еще один скандал.

«А как же справишься ты, Джулиан?»

* * *
Она усадила обеих девочек на двойное сиденье напротив себя. Анджела сидела возле окна и наблюдала, как исчезает из виду Новый Орлеан. По лицу ее катились слезы.

— Почему ты плачешь? — спросила ее Мари.

— Потому что мы уезжаем. Мы со всеми расстаемся, с grand-mere, с папой.

— Иди сюда, — произнесла Мари. — Сядь рядом со мной.

Анджела пересела к матери и прижалась к ней, пока та утирала ей слезы.

— Мы не оставляем твоего папу, — сказала Мари. — Он уже сам оставил нас. И ты это знаешь. — Она обняла хрупкое тельце девочки. — Он оставил нас давным-давно.

И тут, что было для нее вовсе нехарактерно, начала громко плакать Кики.

— Куда он ушел, maman? — всхлипывала она, вскочив со своего места и пытаясь втиснуться в узкое пространство сбоку от Мари.

— Я не знаю, — печально ответила Мари. — Никто не знает. Но ты должна вернуться на свое место, Кики, Здесь втроем не уместиться.

— Но ведь я тоже плачу, как Анджела.

Мари взглянула на нее с досадой и смущением.

— Хорошо, в таком случае можешь недолго посидеть у меня на коленях. А потом вы обе вернетесь на свои сиденья.

«Конечно, такой поворот событий для них труден», — подумала Мари. Даже для Кики, которая была далеко не такой чувствительной, как Анджела.

— Мы когда-нибудь снова увидим папу? — спросила Кики, пытаясь теснее прижаться к ней. Она перестала плакать.

— Может быть… — ответила Мари.

Кики криво улыбнулась:

— Ты уехала, чтобы найти себе нового мужа, мама?

Мари внимательно посмотрела на нее. Кики назвала ее не maman, а мама. «Кики уже приспосабливается», — подумала она. Тут зашевелилась Анджела. И она повернулась к младшей дочери.

— Что с тобой?

— Я хочу посидеть у тебя на коленях, maman. Можно я тоже сяду, как Кики?

* * *
Позднее, уже ночью, когда девочки лежали рядом на одной кровати, Анджела расплакалась. На сей раз ей утирала слезы Кики.

— Не плачь, ангелочек. Вот увидишь, скоро мы снова встретимся с папой.

— Когда, Кики?

— Скоро…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Нью-Йорк, 1937 — 1947

— В силу обстоятельств, да и по собственному желанию, Мари долгие годы пребывала фактически в заточении, — говорила Биби Тайлер своей молодой интервьюерше. — А все ее гордость. Понимаете, она всегда была очень гордой, еще до встречи с Девлином. А теперь, освободившись от унизительного замужества и выйдя из-под влияния своей матушки, она хотела жить своей жизнью во всей ее полноте и наслаждалась самой идеей независимости. Она по-прежнему нуждалась в каком-нибудь покровительстве для себя и своих дочерей. Мари знала только одну возможность найти это покровительство, поэтому она поехала с девочками именно в Нью-Йорк, где жил дядя Поль, брат матери, уехавший из Нового Орлеана еще до ее рождения.

Поль Манар познакомился и женился на какой-то Гертруде Бенедикт, когда приехал в Нью-Йорк по делам. Это был скороспелый роман — они поженились через несколько недель после первого знакомства. Манары, не признававшие протестантского венчания, отреклись от Поля. Бенедикты, однако, приняли Поля в свою семью, взяли его в свою страховую компанию, позволили ему обратиться в их епископальную веру и поселили молодую пару в городском доме в престижном районе. У Поля была большая семья из пятерых детей, все они, в свою очередь, удачно создали собственные семьи. Евгения, мать Мари, за все годы слышала о нем лишь два или три раза, и Мари полагала, что теперь он с радостью встретит ее.

Мари подсчитала — на деньги, вырученные от продажи серебра и драгоценностей, а также имея ту наличность, что у нее была, она сможет прожить года два, если, конечно, драгоценности уйдут по хорошей цене. К тому времени она надеялась удачно выйти замуж. Если это не получится, то придется искать поддержку где-нибудь в другом месте. Имея все это в виду, по прибытии в Нью-Йорк она сняла номер в маленьком приличном отеле в Верхнем Ист-Сайде, а потом позвонила дяде Полю.

1

Мари все рассчитала правильно. Когда Поль Манар услышал в телефонной трубке ее голос, он был глубоко тронут. Он настоял, чтобы она пришла к нему вместе с дочерьми, и созвал своих детей, чтобы те приехали познакомиться со своими кузинами из Нового Орлеана.

Мари изложила свою историю как впечатляющую трагедию всем Манарам — дяде, тете, кузенам, и кузинам, и их супругам.

К тому времени, когда она закончила, не осталось никого, кто бы не был тронут ее рассказом и не преисполнен к ней любовью. Поль Манар был вынужден снова вспомнить о молодом человеке, который влюбился в женщину не своего круга, и о цене, которую он заплатил за это, — разрыв семейных уз и лишение наследства. Он был настолько взволнован этой несправедливостью, от которой сам пострадал, и визитом своей несчастной племянницы, что даже не слишком ощутил сочувствие к своей больной парализованной сестре, которая осталась с одним сыном.

Он сразу решил, что заменит отца бедной девочке, которая так жестоко обижена судьбой и так наказана за то, что влюбилась и вышла замуж за негодяя, так оскорблена бесчестной сестрой и эгоистичным братом. Слишком много несчастий, слишком много! И, Господи, как же ошеломляюще она хороша! Старый человек, он, однако, еще не оставался безучастным к женской красоте.

Прежде чем Мари нанесла этот визит, она сделала то, чего не делала все эти годы, что была замужем за Рори Девлином. Ее волосы, всегда такие бледные, теперь отливали серебристо-платиновым блеском, популярным после Джин Харлоу. Длинные светлые ресницы она подкрасила тушью, отчего ее глаза стали, по мнению одного кузена, зеленые, как океан, а по мнению другого — синие, как небо. Она надела узкое черное платье, купленное в Нью-Йорке, которое, несмотря на свою длину, хорошо подчеркивало ее стройные ноги. Немного нарочитый очаровательный новоорлеанский акцент, никогда раньше не заметный в ее речи, усилил общее прелестное впечатление. Она обворожила всю семью, чего и добивалась. Все ее кузены и кузины — Поль-младший, Гектор, Кэтрин, Хелена и Бетси — были очарованы Мари, как и их отец. Тетя Гертруда немедленно подвела итог общей семейной реакции на участь их несчастной родственницы:

— Мы сразу должны найти ей мужа, и, думаю, это не составит большого труда. Претенденты обобьют нам все пороги.

Все кузины были в восторге от предстоящей охоты па будущего мужа.

— Это будет так весело!

— Мы сразу начнем тебя представлять нашим знакомым!

— А с этими двумя очаровашками проблем не будет вовсе!

И все посмотрели на Кики и Анджелу, которые сидели как две французские куколки в чопорных аккуратных вельветовых платьицах, с разноцветными ленточками в длинных волосах. Они сидели очень пристойно — руки на коленях, точно так, как сказала мама.

— Очаровательные! — воскликнула Бетси.

— Прелестные, — сказала Хелена.

— Да, обворожительные! — подтвердила Кэтрин.

Дядя Поль и тетушка Гертруда настояли, чтобы Мари и девочки немедленно переехали в их дом на Пятой авеню, и кузины с восторгом повторяли уже от себя идею переезда.

— Вам не следует останавливаться в отеле с двумя маленькими девочками, даже если он вполне респектабелен, — сказала Хелена.

— И это просто глупо — снимать и меблировать квартиру. Мы думаем, что вам не следует там долго оставаться, — заметила Кэтрин.

— Вы не успеете опомниться, как появится свой собственный дом, — произнесла Хелена.

— Еще соседями станем! — воскликнула Бетси, жившая со своим богатым, толстым мужем Гарольдом на Парк-авеню.

— Нет, я думаю, лучше купить дом на Бикман-плейс, — сказала Кэтрин, которая со своим респектабельным, лысым, но богатым Дональдом жила на Бикман-плейс.

— Я думаю, Мари понравится Грэмерси-парк, — вскричала Хелена, сама ненавидевшая этот район, но ее красивый, властный муж Стивен настоял, чтобы они жили именно там.

— Я думаю, сначала надо решить, за кого она выйдет замуж, а уже потом — где она поселится, — так заявила маленькая, энергичная жена Гектора, чье настоящее имя было Нэнси, но она с двух лет предпочитала откликаться на имя Нана.

Уже на следующий день кузины помогли Мари и ее детям перебраться в дом Манаров. Когда три сестры увидели, как мало одежды Мари привезла с собой, они в восторге воскликнули:

— Завтра первым делом мы отправляемся по магазинам. С самого утра!

Мари потупила взор и просто сказала:

— Я не знаю, сколько покупок могу сделать. Я уехала из дома почти без денег.

— Не волнуйся об этом, дорогая, — сказала Кэтрин. — Мама и папа будут счастливы обеспечить тебя гардеробом. В конце концов, ты не можешь отправиться на охоту без снаряжения.

Сестры горячо поддержали ее.

— Но я не знаю, могу ли я обратиться к ним с такой просьбой. — Мари неуверенно предложила: — Может быть, вы поможете мне продать эти вещи, тогда я сама получу какие-то деньги. — Она раскрыла один из своих чемоданов.

Когда сестры увидели фамильное серебро, они застонали от восторга.

— Мы не можем позволить, чтобы ты продала эти семейные вещи!

— Ты должна все это сохранить. Я знаю, что папа и мама оплатят счета за одежду. Но ты могла бы дать папе какую-нибудь небольшую вещицу как подарок. Он будет просто счастлив иметь какой-нибудь маленький предмет на память из своего прошлого, небольшую вещь из коллекции фамильного серебра Манаров, — благоговейным тоном произнесла Кэтрин.

— Ты так думаешь? Я с радостью подарю ему что-нибудь по-настоящему ценное. Дорогому дяде Полю! Вы такие добрые, девочки. Выберите себе тоже что-нибудь! Я настаиваю! В конце концов, это ведь часть и вашего наследства!

Все они восторженно тискали и обнимали Мари, а потом, едва скрывая жадность, накинулись на серебро.

2

Чтобы заключить подходящий брак, Мари потребовалось восемь месяцев и одна неделя. Когда было объявлено о помолвке Мари с Эдвардом Тейлором Уиттиром — президентом одного из ведущих брокерских домов, членом правления дюжины других престижных фирм, — кузины были преисполнены чувством радости и сопричастности в достижении поставленной цели. Они сделали все для своей нуждающейся кузины с Юга. Эдвард Тейлор Уиттир был богат, по-настоящему богат, и — никаких «новых» денег; эта особенность имела важное значение в том обществе, в котором они жили.

— К тому же он красив, — утверждала Бетси.

— Да, можно сказать, в своем роде, — добавила Хелена не очень уверенно.

— И очень видный — с этими прекрасными седыми волосами, — заметила Кэтрин.

— Да, седые волосы его очень выделяют, — согласилась Бетси, — хотя у Эдварда лишь немного поседели виски. Но это только подчеркивает его значительность, не так ли?

— Ты абсолютно права, — подтвердила Кэтрин, — никогда не следует полностью доверять мужчине, у которого на голове полно волнистых черных волос.

— Откуда вы знаете, что у Рори Девлина были волнистые черные волосы? — требовательно спросила Мари и вспыхнула, рассердившись на себя за то, что произнесла имя своего бывшего мужа.

— У меня и в мыслях этого не было, — запротестовала Кэтрин, — я только…

Бетси прервала ее:

— О, Мари, расскажи нам о Рори Девлине. Такое привлекательное имя.

— Нет, не могу… Я не могу говорить о нем, — твердо сказала Мари.

— Конечно, ты не можешь, — произнесла Кэтрин, остановив свою сестру взглядом. — Эдвард немного чопорный, Мари. Ты должна расшевелить его, — продолжила она, меняя предмет разговора.

Мари улыбнулась про себя. Как изумились бы кузины, если бы узнали, что ее собственная сестра Дези много лет называла ее чопорной, что ее южное очарование и живость появились у нее лишь немногим раньше, чем кольцо с шестикаратным бриллиантом на левой руке.

— Как удачно, что собственные дочери-близняшки Эдварда, Микки и Фликки, уже взрослые, замужем и не будут тебе обузой, — заметила Кэтрин.

— Господи! Я надеюсь, что Эдвард станет настоящим отцом моим девочкам. Я хочу послать их в лучшую школу-интернат. Мы будем все время разъезжать между городом и Территауном, поэтому я не могу отдать их в дневную школу.

— Ах, ты такая счастливица, Мари! Этот дом в Территауне… Стонингем… Он самый большой и красивый во всем штате — вверх по Гудзону, — сказала Бетси с ноткой зависти в голосе.

— Это действительно красивое место! Вы будете приезжать к нам на уик-энд, и мы станем устраивать веселые вечеринки. Но я не думаю, что стану проводить там все время. Это все равно что вернуться домой — там люди вынуждены жить на плантациях, хотя умирают от желания переехать в Новый Орлеан, вроде Одри, жены моего брата. — На мгновение Мари унеслась в мыслях далеко. — В любом случае я не собираюсь забиваться куда-то, как деревенская мышь, когда три мои дорогие кузины радуются жизни здесь, в большом городе.

* * *
Кузены и кузины решили, что церемония бракосочетания и прием гостей должны пройти в доме их родителей и, разумеется, за счет Манаров. Так будет правильно.

— Но тут есть одна проблема, — отметила Кэтрин. — Кто проведет церемонию бракосочетания? Ты католичка, а Эдвард — член епископальной церкви.

— Никакой проблемы! — коротко ответила Мари. — Я решила присоединиться к церкви Эдварда.

— Эдвард просил тебя об этом? — с интересом спросила Бетси.

— Нет. Я сама решила, что так будет лучше и для нашего брака, и для Кики с Анджеликой.

— Я полагаю, это очень благоразумно с твоей стороны, — сказала Кэтрин, — быть протестанткой более подходит для… — она не сразу подобрала слово, — элиты. Лично мне, дорогая, кажется, что быть католичкой это… немного сковывает. Я понимаю, что правильно почитать Папу, когда живешь в Новом Орлеане, но в Нью-Йорке…

— Если Кики и Анджела как падчерицы Эдварда Тейлора Уиттира будут протестантками, это тоже укрепит их положение в обществе, — добавила Хелена.

— Ты умница, — хихикнула Бетси, — если Кики и Анджела будут законными Уиттирами, то Микки и Фликки придется поостеречься!

* * *
Между собой кузины решили, что перед свадьбой должно быть заключено соглашение по финансовым вопросам. Когда Мари запротестовала, сказав, что стесняется обсуждать такие дела с Эдвардом, они заявили, что там, где замешаны деньги, не должно быть никакого смущения.

— Только люди без денег стесняются говорить о деньгах, — безапелляционным тоном заявила Кэтрин.

— Каждый должен заботиться о себе, — добавила Хелена. — У Микки и Фликки есть деньги их матери, но это не значит, что они не захотят попытаться получить и деньги отца тоже. Когда вдовец с детьми женится, всегда возникает такая проблема.

Было решено: ведение переговоров с Эдвардом, а возможно, и достижение соглашения со стороны Мари предоставить дяде Полю. Кузины пришли к мнению, что городской дом Эдварда должен быть записан на имя Мари, поскольку Стонингем-Мэнор никогда не может перейти к ней, как ко второй жене. Не будет ничего страшного, если они подумают, как быть с домом в Саутгемптоне. Возможно, он станет свадебным подарком Эдварда Мари.

— Собственность — таково название этой игры, — говорили они ей.

* * *
Дядя Поль удачно решил все финансовые проблемы, и свадьба обошлась без неожиданностей. В «Нью-Йорк таймс» о ней появилась заметка на две колонки, а затем новобрачные отправились в Европу — провести там медовый месяц. Кики и Анджела остались на это время с Хеленой и Стивеном.

Когда молодожены вернулись из свадебного путешествия, их ожидали два неожиданных подарка. Первым был чайный сервиз из севрского фарфора Евгении дю Бомон с поздравительным письмом от Джулиана и Одри. В письме Джулиан сообщал, что он прощает Мари то, что она забрала старинное серебро и фамильные драгоценности.

— Возможно, парень тем самым идет на мировую, — заметил Эдвард. — Быть может, он даже отдаст тебе без борьбы твою долю наследства. Он что-нибудь пишет о состоянии матери?

«Даже Эдварду хочется еще большего. Он тоже ждет смерти ее матери».

— Да, он сообщает, что у мамы все без изменений. Ни лучше, ни хуже.

«Maman из выносливых. Она, возможно, проживет до ста десяти лет и еще увидит Джулиана в гробу».

При этой мысли Мари захихикала. Теперь, когда она больше не нуждалась в деньгах матери, Мари желала ей долгой жизни. Вот повезет Джулиану!

Второй подарок прибыл из Калифорнии, от — черт бы его побрал! — Рори Девлина! Ну и наглость у этого человека! Это была небольшая бронзовая лошадка — он всегда питал слабость к лошадям. В приложенной записке Рори желал ей всего хорошего и надеялся, что, удачно выйдя замуж, она сможет простить ему слабость характера. Это не значит, что он не любил ее — он часто думает о ней с уважением и восхищением. Он упоминал, что не совершил ничего уж очень плохого и что его единственное желание — снова увидеть своих дочерей, если она смилостивится и позволит ему это. В письме он вложил чек на пятьсот долларов, которые, как он надеется, она потратит, чтобы побаловать Кики и Анджелу.

Когда Мари разорвала письмо и чек, губы Эдварда неодобрительно дрогнули.

— Ты сделала глупость. В конце концов, это деньги девочек. От их отца.

— Теперь ты их отец!

Эдварда словно толкнул вспыхнувший в ее аквамариновых глазах огонь. Откуда такой огонь в таких холодных глазах?

— Этот негодяй с его жалкими пятьюстами долларами никогда снова не влезет в их жизнь!

До этого Эдвард никогда не слышал такого тона и таких слов от своей очаровательной невесты с ее мягким голосом. Он просто не поверил своим ушам, когда она продолжила:

— Через неделю, когда он вернется со скачек или от одной из своих шлюх, он будет очень рад обнаружить, что эти пятьсот долларов по-прежнему лежат на его счету.

Обратив внимание на выражение лица Эдварда, Мари поняла, что ее муж все еще пребывает в шоке от того, что она порвала чек, и добавила:

— Он должен мне быть благодарен. Он вовсе не так процветает, как хочет, чтобы мы думали. Сомневаюсь, что его карьера в кино складывается успешно.

Впервые Мари призналась, что ей кое-что известно о карьере Рори Девлина в кино.

* * *
На самом деле Мари в одиночку и под большим секретом ходила в кинотеатры, показывающие низкосортные фильмы, в которых на второстепенных ролях снимался ее красавец-любовник и бывший муж. Она ожидала увидеть на экране красивую внешность и обаяние Рори. Для нее стало неожиданностью, что его привлекательность каким-то непонятным образом превратилась на экране в нечто нездоровое. Сексуальная притягательность, поразительная в живом Рори, была настолько вульгарной на экране, что он выглядел дешево и безвкусно… Она испытала ощущение, что было что-то безвкусное и в том, что она хотела его когда-то… И все еще хочет…

Нет, она не отрицала этого — она испытывала знакомое томление в лоне, чувствовала, как сильно бьется ее сердце, как быстро набухают и вздымаются соски. И она устыдилась себя. Она подумала о своих кузинах, о новых друзьях, о знакомых, которые, как и она, могут из любопытства скользнуть взглядом в темный зал театра, чтобы посмотреть на экранный образ экс-мужа прекрасной и элегантной Мари дю Бомон Уиттир и увидеть на серебристом экране это существо. Будут ли они желать его, как желала она, или только хихикать? Они, которые никогда не испытывали дрожь при одном его прикосновении?

Стремясь понять это, она снова и снова возвращалась в кинотеатр, чтобы опять увидеть его в роли негодяя, гангстера, картежного игрока на речных судах, мексиканского бандита; изредка в эпизодах встречалась Дези — в одной сцене, где она в вечернем платье сидела за столом в ночном клубе, она выглядела аристократкой, несмотря на ходившие о ней слухи. О, да, Мари их слышала, хотя никогда им не верила. В Нью-Йорке каждый слышит все, если вращается в определенных кругах. Ходили слухи, что Рори обращался с Дези плохо, что он продавал ее тело за наличные, когда только появился в Голливуде, а впоследствии расплачивался ею за полученные роли в кино и за карточные долги. Ужасная, противная история. Бедняжка Дези! Теперь она могла позволить себе пожалеть сестру — Рори ее предал так же, как когда-то предал Мари.

* * *
Эдвард был не из тех людей, кто тратит энергию на недовольство. Он расходовал ее только на практические цели.

— Когда девочки станут старше, — сказал он, — они захотят увидеть своего отца. И это будет естественно.

«Ох, Эдвард!» Если бы он так наивно не поклонялся ей, можно было подумать, что в его жилах течет вода, а не кровь. «А может, это ее южная кровь создает такое различие в их чувствах?» — думала она.

— Раньше я увижу его в аду, чем он встретится с кем-нибудь из дочерей! — выплюнула она.

Эти новые черты характера его жены приводили Эдварда в замешательство. По правде говоря, Мари изумила его уже в их медовый месяц. Он знал, конечно, что Мари — француженка, но все же оказался не готов к ее запросам. В ту ночь, когда он взобрался на нее, чтобы занять обычное положение «мужчина сверху» (втайне он хотел войти в нее сзади, но не посмел предложить это), Мари дотронулась до его мужского органа, взяла в смазанные кремом ладони и стала обжимать, потом она ласкала его яички и, наконец, взяла пульсирующий в близкой агонии фаллос в рот и долго массировала языком и внутренними сторонами щек, пока не извергла из него поток семени.

Это потрясло его, он не мог поверить такому удовлетворению. К сожалению, он не мог похвастаться чувственностью жены в своем клубе, иначе ему бы завидовал весь Нью-Йорк.

* * *
Эдвард не знал, что мотивом такого поведения его жены были вовсе не южная страстность, а простой опыт. Он забыл вторую черту французского характера — прагматизм. У Мари не было желания немедленно забеременеть, чтобы снова провести в неподвижности очередные девять месяцев. И ей вовсе не нравилась интимная близость с прижимающимся к ней рыхлым, белым, с синими венами телом Эдварда, его мокрые поцелуи, его неловкие ласки. Орально-пальцевая техника обеспечивала ей определенную удаленность от его тела. Это был не секс, а всего лишь техника. И между прочим, довести его до конца она могла таким способом в считанные мгновения.

Со временем она вынуждена была терпеть его ответные оральные ласки. Она не могла отказать ему, иначе он понял бы, что она не испытывает влечения к нему ни в физическом, ни в каком ином отношении.

К несчастью, ее тактика привела к результатам, совершенно противоположным ее намерениям. Ее ласки пробудили в Эдварде такой сексуальный аппетит, что деликатно, но настойчиво он стал предъявлять ей свои претензии по два-три раза в день. Она надеялась, что ему это скоро надоест и он успокоится. Но он, казалось, был очарован ее телом, исправно бормотал какие-то слова о светлых волосиках, которые служили необычным укрытием волшебного вместилища.

Мари твердо решила отучить его от себя. Но пока, отдаваясь ему, стонала, вскрикивала, извивалась, имитируя страсть. Только изредка позволяла она себе забыть обо всем, впасть в полузабытье, и тогда всплывало туманное воспоминание о парящей над ней голове с темными волнистыми волосами или белоснежных зубах, блестящих в сардонической улыбке.

3

Кики и Анджела были отправлены в пансионат в Массачусетсе под своей фамилией Девлин. Когда Эдвард впервые захотел с ними серьезно поговорить и изложил им свой план — удочерить их и дать свою фамилию, Анджела разразилась слезами, а Кики пришла в бешенство. Тогда Мари отвела Кики в сторону и, рассчитывая на ее ум, не свойственный детям в таком возрасте, объяснила ей, что если она хочет иметь в жизни все хорошее, то должна научиться слушать свою маму и понять, с какой стороны на хлеб намазывают масло. Поскольку ее собственный отец бросил ее, а Эдвард Уиттир собирается относиться к ней как к своей собственной дочери, ей лучше быть Уиттир, чем Девлин.

— Ты понимаешь, что я тебе говорю, Кики? — спросила Мари.

— Да, — ответила Кики. Она поняла, что, хотя отчаянно хочет сохранить отцовскую фамилию — это было все, что сейчас от него осталось, — будет лучше поступить так, как хочет ее мама. Ее отец пропал, а мама — здесь, и только она осталась у нее.

— А затем ты должна будешь помочь и Анджеле понять это.

После этого Кики подошла к Анджелике и сказала ей:

— В наших сердцах мы по-прежнему останемся Девлин — дочерьми нашего папы. Но все деньги у Эдварда, а у папы, я думаю, их вовсе нет. Как мы сможем куда-нибудь уехать, если у нас не будет никаких денег?

— Но я хочу моего папу! Я не хочу думать об этих дурацких деньгах! Зачем нам нужны эти деньги?

— Потому что без денег мы не сможем получить никаких удовольствий и делать то, что хотим. Для всего этого нужны деньги, много денег. Разве ты этого не понимаешь? Ты Можешь говорить Эдварду: «Да, сэр! Да, сэр!» — а про себя думать: «Пошел к черту!» Вот так мы должны себя вести.

Но Анджеле было трудно понять логику в словах сестры. Она продолжала плакать и кричать, что хочет остаться Девлин. Она не желает, чтобы ее отцом был Эдвард. Она хочет своего собственного отца. Мари старалась не обращать внимания на крики Анджелы. Откуда маленькой девочке знать, что для нее хорошо? Но Эдвард заявил, что пусть девочки пока остаются Девлин. Он полагал неразумным восстанавливать против себя Анджелу в самом начале их отношений.

Кики была довольна. Она сохранит фамилию своего отца, но при этом получается, что не она, а Анджела не уступила матери и расстроила ее. Но когда Мари начала утешать все еще рыдающую Анджелу, Кики поджала губы. «Почему-то Анджела всегда выигрывает», — подумала она.


Однажды Мари сказала девочкам, что они должны обязательно посещать протестантские службы в школе. Анджела кинулась в свою комнату с плачем, что никогда, никогда не станет этого делать, что она католичка. Кики в этот раз не нужно было уговаривать. Ее мама была протестанткой, значит, она тоже должна быть протестанткой. В конце концов, что с ней станется? Она вообще не любила ходить ни в какую церковь.

— Я буду протестанткой, а Анджела как хочет, — ответила Кики матери. — Я должна остаться Девлин из-за нее, но не собираюсь оставаться католичкой.

Мари не обратила на нее никакого внимания.

— Анджела иногда изумляет меня, — сказала она Эдварду, — такая упрямая…

«Наверное, это ее способ держаться за прошлое. Держаться за католицизм — это ее попытка удержаться за Рори…» — думала Мари.

Кики вздохнула: «Ей на все наплевать, кроме Анджелы. Она на меня вообще внимания не обращает».

— Так в чем же дело? — спросил Эдвард. — Пусть Анджела будет католичкой. А Кики, если хочет, станет протестанткой. Я знаю несколько семей, где члены исповедуют разные религии. Поскольку все они христиане, я думаю, не следует придавать этому слишком большое значение.

Мари подумала, а затем обернулась к Кики:

— Почему бы тебе не пойти и не взглянуть, как там твоя сестра. Посмотри, она еще плачет?

И Кики помчалась к лестнице.

* * *
В течение нескольких минут она с негодованием наблюдала, как Анджела, стоя на коленях и плача, истово молилась, перебирая четки. Потом, смахнув несколько слезинок со своих щек, Кики наклонилась к коленопреклоненной фигурке сестры.

— Знаешь, для восьми лет ты удивительно тупа. Разве ты не знаешь, что быть протестанткой гораздо легче, чем католичкой? Протестантам почти ничего не надо делать, только ходить в церковь по воскресеньям, и совсем не нужно ходить на исповедь.

Поскольку Анджела продолжала хныкать, Кики обняла ее и вздохнула. Анджела не виновата, что мама любит ее больше. Это потому, что она еще такой ребенок.

— Не плачь, Анджела. Все будет в порядке, вот увидишь.

* * *
В «Чалмерсе» девятилетняя Кики училась классом старше своей сестры, но по настоянию Мари их поселили в одной комнате. Она считала, что лишенные отца девочки нуждаются друг в друге. Кики легко приспособилась к новой обстановке, но Анджела каждую ночь по-прежнему плакала. А утром рассказывала Кики, что во сне видела папу.

— Сон не вернет его обратно. Но если ты обещаешь ничего не говорить маме, я скажу тебе секрет.

Анджела задумалась. Она не любила иметь секреты от матери, потому что если мама это узнает, то будет сердиться. Но в конце концов пообещала.

— Хорошо. Секрет в том, что наш папа кинозвезда!

— Ой, Кики! В самом деле?

— Это правда, умереть мне на этом месте! Когда мы здесь совсем обживемся, то нам разрешат ходить в кино. Это значит, что мы сможем отправиться в город и в субботу после полудня сходить в кинотеатр. И тогда мы сможем увидеть его в настоящем кино!

— Кики! Мне даже не верится!

— И знаешь что еще? Я об этом все время думаю. Когда мы вырастем, то отправимся в Голливуд и, может быть, станем, жить вместе с папой и тоже станем кинозвездами!

— Тогда сегодня вечером я буду молиться об этом. Чтобы мы скорее выросли, поехали в Голливуд, жили там с папой и стали кинозвездами — как он!

4

После благополучного прибытия девочек в школу Мари могла сосредоточиться на важных делах. Она должна была полностью все изменить в городском доме, после чего она хотела заняться поместьем в Стонингеме, а там наступит черед и дома в Саутгемптоне. Ей также хотелось обновить свой гардероб; у нее до сих пор имелась лишь одна шуба, купленная дядей Полем, в то время как ее кузины имели, по крайней мере, по пять шуб каждая. Кузины советовали ей начать подбирать коллекцию драгоценностей. У нее уже была основа — ей не потребовалось продавать драгоценности, которые она взяла у матери, кроме того, у нее было обручальное кольцо с бриллиантом, подаренное Эдвардом, и еще несколько подарков от семьи Уиттир. Кузины заверили ее, что Эдвард, без сомнения, будет добавлять что-нибудь к дням рождения и годовщинам, но будет неплохо, если и она сама время от времени будет покупать хорошие вещи.

— В конце концов, если дело дойдет до развода, то твое и останется твоим и не будет рассматриваться как часть совместного имущества, — заметила одна из кузин.

— И ты можешь начать прямо сейчас, пока муженек еще горяченький и не станет морщиться от того, сколько денег ты тратишь. Потом-то они все меняются, — советовала другая кузина.

Еще один маленький совет состоял в том, что надо быстренько заиметь ребенка до того, как брак остыл; такая возможность, в конце концов, никогда не исключается.

Мари заартачилась:

— Для чего мне нужен еще один ребенок? Слава Богу, я больше не католичка!

Но кузины убеждали:

— Тебе нужен наследник Уиттира, особенно сейчас, когда Эдвард еще не удочерил твоих дочерей. Это укрепит твое положение. Никто не сможет покушаться на твои права, если дело дойдет до развода или Эдвард скоропостижно скончается. Микки и Фликки попытаются вытолкнуть тебя, но если будет маленький Уиттир, особенно мальчик… Тогда…

Даже страшась новой беременности, Мари вынуждена была согласиться с их доводами.

— Но я оставалась в постели все время, пока носила девочек. И еще послеродовая меланхолия, которая затянулась на десять лет!


В дни, проведенные в Стонингем-Мэнор, Мари наконец склонилась к тому, чтобы родить Уиттиру наследника. Последовавшая вслед за ее новоорлеанским затворничеством жизнь в Нью-Йорке была такой интересной, что время мчалось незаметно. Хождения по магазинам, обеды, вечеринки, балы, рестораны не притупили ее острого желания иметь свой собственный дом. Нью-йоркский городской дом не давал ощущения покоя. Для этого требовались земли, холмистые лужайки, рощи, сады — то, что существовало за сотни лет до тебя и останется неизменным еще сотни лет. Обладание этим символизировало достоинство, рождало чувство гордости. Она никогда не испытывала таких чувств к дому во Вье-Карре, он был только лишь домом maman. Точно так же «Розовая плантация» была только имением Джулиана, хотя принадлежала семье ее отца целую вечность.

Но в Стонингем-Мэнор она чувствовала себя так, словно приехала к себе домой. Это был скорее замок, чем дом — сводчатые потолки, свинцовые рамы и прочая готическая экстравагантность. Такой дом делал его хозяйку королевой. Она проводила дни, бродя по комнатам, трогая обшитые панелями стены, проводила рукой по столам в бильярдной, подолгу сидела в оранжерее среди растений — из нее открывался поразительный вид на Гудзон; разглядывала художественную галерею с работами голландских мастеров.

В доме она обнаружила много исторических вещей — обюссоновский ковер, заказанный злосчастной императрицей Мексики Карлоттой, так никогда ей и не доставленный; императорский фарфор, супницы севрского фарфора, мраморный камин, отделанный позолоченной бронзой и вывезенный из какого-то французского замка. Были здесь и фрески на охотничьи темы, изготовленные в 1775 году. Ей не надоедало подолгу рассматривать каждую статуэтку, каждый гобелен. Она посидела в каждом кресле — от времен Людовика XVI, заказанного другой Марией, глупенькой, безрассудной, потерявшей свою голову на гильотине, — до кресла королевы Анны в библиотеке.

Мари часами прогуливалась по правильно разбитым французским аллеям, мечтала в японских садиках, расположенных на другом уровне, любовалась миниатюрным водопадом, впадавшим в небольшое озеро, гладила лошадей в стойлах и ездила верхом по залитым солнцем тропам. Она даже играла сама с собой в гольф, тихо напевая почти забытые французские колыбельные.

Мари Уиттир была влюблена. Всякое желание жить светской жизнью в Нью-Йорке испарилось — она бы только отрывала ее от этой земли, от этого дома. Мари осознала, что кузины были правы. Если она хочет, чтобы Стонингем был по-настоящему, безоговорочно ее, она должна дать жизнь сыну — Эдварду Тейлору Уиттиру IV.

5

После двух выкидышей и очередного утомительного и долгого пребывания в постели Мари, как и хотела, родила сына. В это время Америка находилась в состоянии войны, миллионы людей во всех уголках света были обречены на гибель. Дочери Эдварда — Микки и Фликки — унаследуют половину состояния своего отца, но никому не удастся отнять у нее Стонингем-Мэнор.

* * *
Эдвард не был слишком удивлен тем обстоятельством, что его жена больше не сможет сексуально быть полностью пригодной. Доктор категорически запретил ей еще иметь детей, и Мари все больше и больше отдалялась от него. Ему иногда даже казалось, что между ними вовсе и не было никогда интимной близости. Или все это ему померещилось? Она была прекрасна, как всегда, но неужели у нее и раньше был такой отрешенный взгляд? Он едва мог поверить, что это та самая женщина, которая смело ласкала его тело в первую же ночь их супружеской жизни.

Он старался по-философски относиться к этому. Она была матерью его сына, идеальной хозяйкой, элегантной красавицей, безупречной управительницей его поместья. Бесполезно и наивно — жаловаться на судьбу и ждать от жизни совершенства.


После рождения сына Мари получила поздравительное письмо из Нового Орлеана. Очевидно, так или иначе до Джулиана доходили вести о ней, подумала Мари после того, как быстро пробежала глазами письмо. А затем, с неожиданными угрызениями совести, она прочитала, что ее брат вынужден был расстаться с «Розовой плантацией». Жалуясь, он сообщал, как отчаянно сражался, чтобы сохранить это место для всей семьи. Мари поняла, что как опекун матери он вложил не только свои собственные, но и ее средства в попытки сохранить имение. Ничего не поделаешь — оно ушло в чужие руки. Он, Одри и дети переселились в дом во Вье-Карре. Во всем же прочем Джулиан рад, что находится вблизи матери в такое время, когда она особенно в нем нуждается.

«Ах, Джулиан! Какой же ты милый! Нет худа без добра. Зато ты можешь быть рядом с maman. Ты лицемер!»

Но были и другие поразительные новости. Похоже, Дези вернулась домой из Голливуда, чтобы восстановить свое здоровье. Мари громко расхохоталась. Джулиан так деликатно построил фразу, что создавалось впечатление, будто Дези просто уезжала куда-то на каникулы, во время которых заболела.

Мари уже раньше слышала от «друзей», что «кто-то» видел Дези в Калифорнии; говорили, что она превратилась в высохшую алкоголичку с больной печенью, весом всего килограммов сорок, к тому же пристрастившуюся к кокаину. «Бедная Дезирэ!» Конечно, эта история была явно преувеличена злобными языками. Мари вспомнила Дези в ее серебристо-белом платье в тот вечер, когда ее увенчали короной королевы Карнавала. Как же она была ослепительно хороша!

«Maman без изменений», — сообщал Джулиан. Было бы чудесно, если бы Мари смогла нанести им визит со своим мужем, маленьким сыном и девочками. Доктора не могут сказать, как долго maman еще протянет, это лучшее время для примирения, исцеления старых ран. Джулиан умоляет ее сделать это сейчас, пока не поздно.

Мари давным-давно простила Дези. Дези предала ее, но куда сильнее и ужаснее Дэзи сама себя наказала. Но при этом Мари не хотела видеть ее. Это будет слишком мучительно. Мари не могла даже представить, как увидит свою мать, то, что сталось с ней, — ведь и она сыграла свою роль в этой трагедии. Что же касается Джулиана, то его она не собиралась прощать, в ее глазах он был ничто — жалкая личность.

В действительности был только один человек, которого она никогда не простит, потому что из-за него не может простить себя, ибо она все еще хочет его.

* * *
Через несколько дней после получения письма от Джулиана Рори снова всплыл в ее памяти, хотя она постоянно пыталась забыть его. Рори Девлин прислал маленькому Эдварду одного из тех огромных плюшевых медвежат, что способны напугать ребенка до смерти. Для дочерей он прислал очаровательные золотые браслетики и такие же медальончики с камешками, соответствующими знаку зодиака, которые подходили для шейки восьмилетней девочки и запястья девятилетней.

«Неужели он впадает в старческий маразм? Ему бы догадаться взглянуть на себя в зеркало и сообразить, что его дочери уже подростки. Или он уже сам впадает в детство?»

С сардоническим юмором он сообщал ей, что зачислен в Вооруженные Силы своей родины и, если потребуется, будет защищать, не жалея себя, американский образ жизни. Рори вложил в письмо рекламный студийный снимок, где он принимал присягу с другими новобранцами, — все были по крайней мере на десять-пятнадцать лет моложе него. И опять она ощутила знакомую ей реакцию. Наступит ли когда-нибудь этому конец? Или это будет тянуться до последних дней ее жизни?

О Господи, если бы только он погиб где-нибудь смертью героя, чтобы она могла наконец обрести покой. И это было бы самое лучшее наследство, какое он только мог бы оставить своим дочерям.

«Так вот почему Дези наконец вернулась домой! Не потому, что она больна или устала, измотанная своей жизнью с ним, но только потому, что он оставил ее».

Мари стала читать дальше. Рори не знал, когда его отправят на фронт. («На фронт!» Эти слова он заимствовал из дешевых картин, в которых снимался.) Однако ему известно, что его отправят в Европу и он будет проездом в Нью-Йорке перед отплытием за океан. Он надеется, что это даст ему возможность увидеть своих маленьких девочек, возможно, в последний раз в своей жизни.

«Ну нет, Рори Девлин! Твои театральные штучки больше на меня не действуют!»

Она отбросила в сторону браслеты и медальоны, отвергнув их, как отвергала просьбу Рори увидеть девочек. Она не предоставит ему возможность предать их так же, как он предал ее. Она не допустит его вмешательства в их жизнь.

Она никому больше не позволит вторгаться в свою жизнь — ни maman, ни Джулиану, ни Дези. Все они лишь призраки. Для нее реальны только Стонингем-Мэнор, крошка Эдвард, Кики и Анджела.

«Так что, Рори Девлин, отправляйся на войну и умри там смертью героя. Это самое лучшее, что ты можешь сделать для своих дочерей… И для меня».

6

Мари читала постоянную колонку Биби Тайлер:


«Голливуд, март, 1943

Рори Девлин, любимец зрителей и один из самых храбрых граждан Фильмландии, добровольно записавшийся на военную службу сразу после нападения на Перл-Харбор, вернулся домой после нескольких месяцев пребывания в госпитале. Рори, чертовски красивому парню, не повезло при высадке в Северной Африке в ноябре прошлого года. Оказавшись среди первых наших парней, высадившихся на чужой берег, Рори был ранен гранатой, которая разорвалась в нескольких футах от того места, где он руководил подразделением специальной службы, снимавшей эту высадку. Великолепный Рори, широко известный по созданным им образам многих крутых парней, сейчас снова в Голливуде и готов предстать перед камерой, хотя еще не совсем оправился от ранения в правую ногу. На церемонии, состоявшейся на его старой студии, Рори была вручена медаль «Пурпурное сердце».

Мы знаем, что все наши читатели присоединятся к пожеланию Рори скорого выздоровления и скажут ему «спасибо» от всего сердца. А теперь, если вы хотите послать Рори свои собственные пожелания, пожалуйста, направляйте их другу Рори — Биби Тайлер в вашем распоряжении, — и я с гордостью перешлю их Рори Девлину, одному из лучших в Экранландии».


Сама не зная почему, Мари всхлипнула. Черт бы его побрал! Он даже не смог стать настоящим героем войны…

Негодяй!

* * *
Рори отослал «Пурпурное сердце» своим дочерям. У Мари не оставалось иного выбора, как отдать им медаль. Анджела горько плакала о своем папе, который был ранен, сражаясь за их страну, в то время как Кики бережно убрала медаль в свой ящик, под одежду. В конце концов, она была старшей папиной дочерью. Значит, она должна хранить эту награду для них обеих.

* * *
Немного спустя из Голливуда просочились и другие сообщения. Рори оказался выброшенным на берег, ролей для него не было. С одной стороны, у него осталась легкая хромота на правую ногу. Но что было хуже всего, режиссеры находили теперь, что у него «старомодная внешность», вроде как у куколок, украшающих свадебный торт. Гангстерские фильмы не снимались, только военные, но даже его полученное на войне увечье не могло сослужить ему службу. Он явно не обладал внешностью «паренька-соседа», который отправился защищать отечество ради маминого яблочного пирога. Не мог он играть ни противных япошек, ни эсэсовцев. Внешность Девлина более подходила для эпохи первой мировой войны, нежели второй.

Последнее, что прослышала Мари, — Рори сожительствует с престарелой звездой, которая проводила время за просмотром собственных старых фильмов. Глядя на экран, она жевала конфеты и теребила сальные белесые завитые волосы жирными, в кольцах, пальцами. По слухам, когда палец у нее становился слишком толстым для кольца, она звала кого-нибудь, чтобы снять его.

Самое печальное в этой истории заключалось в том, что Рори Девлин был всего лишь третьим в ménage à trois[9], младшим третьим. Первым номером был черный шофер, который, помимо прочих обязанностей по дому, управлял «роллс-ройсом» хозяйки в ее редких поездках.

«Sic transit gloria»[10].

Мари слегла в постель на четыре дня, на это время домашняя прислуга получила приказ не беспокоить ее.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Нью-Йорк, 1947 — 1948

Девушка нетерпеливо заерзала в своем кресле. Биби Тайлер улыбнулась.

— Я понимаю, вы умираете, так вам хочется узнать, что же было с девочками Девлин. Но я хочу, чтобы вы, дорогуша, видели и задний план, для того чтобы понять, как все у них складывалось.

Итак, в 1945 году война закончилась. В 1946 году Кики получила диплом школы «Чалмерс» и осенью поступила в колледж Вассар в Пафкипси, что ей было вовсе не по душе. Она пошла на это, только лишь чтобы угодить матери, но жаловалась, что и Пафкипси, и колледж — сплошная скука. Она хотела стать актрисой, и было неважно, что на это скажет мать. Мари, со своим снобизмом, смотрела на актрис сверху вниз.

Мари планировала, что, закончив «Чалмерс», Анджела тоже последует за Кики в Вассар. Мари решила, что летом 1947 года, когда Анджела получит диплом школы, а Кики вернется домой, она устроит в честь дочерей большой вечер. Обе девочки были прелестны в расцвете своей юности. Кики была очень красива, с бледно-золотыми, как у матери, волосами и фиолетово-голубыми глазами… Или они были зелено-голубые? Голубые глаза так легко меняют свой цвет…

Анджела была похожа на своего отца, с копной черных волос и желто-зелеными глазами — такие глаза еще называют кошачьими. Конечно, у Рори глаза были темнее, самые темные глаза, какие Мари когда-либо видела. Мари сама всегда тянулась к Анджеле, от нее исходило какое-то сияние. Но кто мог противостоять Кики? Та была само очарование. Уже в девятнадцать лет Кики выглядела как звезда.

1

Анджела глядела в окно вагона и с грустью размышляла. Никто не приехал на ее выпускные экзамены. Как лауреат поэтического творчества она прочитала свою собственную «Оду будущему». Родители других детей поздравляли ее; отец, ее настоящий отец, прислал телеграмму, но даже это не могло заслонить тот факт, что ее собственная мать и Кики отсутствовали.

Она никому не могла назвать истинную причину, почему никто из ее семьи не приехал. Кики была только что исключена из Вассара, и неудовольствие Мари этим было столь велико, что даже Эдвард ничего не мог поделать — Мари, разъяренная Кики, заточила себя в Стонингеме и не позволила Эдварду присутствовать на церемонии выпуска Анджелы. Как бы то ни было, но любопытствующие задавали вопросы.

Кики с радостью бы приехала, несмотря на то что впала в немилость. По телефону она сказала Анджеле, что не может вынести, что ее маленькая бедняжка Анджела останется одна в тот день, который так много значит для нее, хотя все это — «просто дерьмо».

— Мама говорит, что я должна оставаться в городе под замком, потому что я непослушная. Я утратила любовь нашей старушки Мари. Ладно, тебя, во всяком случае, она любит. Впрочем, какая разница?

— Но это не так, Кики! — запротестовала Анджела, хотя на самом деле она именно так и думала и даже мысленно стыдилась, что испытывала от этого какое-то удовлетворение.

— Нет, это так, но, Анджела, я уже говорила тебе, меня это не волнует. Этой даме не угодишь. Как бы то ни было, мне не велено появляться в Стонингеме, потому что она не хочет видеть меня, и я не могу поехать в Хемптон: там каждая собака уже знает, что я опозорила семью, и они скажут, что я пошла по стопам моего отца, который, конечно, известный баламут. Но тем не менее предостережение матери не удержало бы меня здесь и не помешало бы приехать к тебе, мой небесный ангел, если бы она не сказала, что, если я нарушу слово, никто из нас не получит наш вечер. Поэтому прости меня. И постарайся не переживать. Кого сегодня волнует это дурацкое окончание школы?

Анджела спросила, за что Кики исключили.

— Разве мама не говорила тебе?

— Нет. Она сказала только, что ты опозорила и Уиттиров и Манаров. Я удивлена, что она не прицепила сюда я дю Бомонов тоже. Когда я спросила, что случилось, она сказала, что лучше мне об этом какое-то время не знать, потому что я такая ужасная болтушка, что четырехлетний ребенок может вытянуть из меня правду. Ради Бога, что такое ты учинила? Может быть, тебя застали в постели с ректором или ты просто убила декана?

— Не стоит говорить об этом по телефону. Расскажу, когда увидимся. Давай побыстрее заканчивай свои выпускные экзамены, а потом приезжай в Нью-Йорк. Не отправляйся в Стонингем! Приезжай прямо сюда. Тогда у нас будет, по крайней мере, два дня, пока Мари схватит меня за задницу. О'кей? Значит, увидимся через два дня. Поторопись, Анджела, твоя сестра умирает от скуки. По-спе-ши…

Ее голос перешел в шепот, потом она повесила трубку.

Анджела понимала: ее обида на то, что семья не будет присутствовать на церемонии, — чистое детство. На самом деле это не имело никакого значения. Она и Кики получат свою вечеринку в честь окончания школы, а потом, осенью, она отправится в колледж. Но это уже будет не Вассар. Исключение из него Кики сделало это невозможным. Она полагала, что это будет и не Редклифф. Он считался более интеллектуальным, нежели престижным, и ее мать не будет считать его подходящим для нее. А ей не хотелось поступать вопреки желаниям матери. Это Кики, а не она была бунтарем. Конечно же, Кики очень нравилось быть бунтаркой.

Может быть, теперь она и Кики вместе поступят в какой-нибудь колледж, поскольку Кики потеряла свое преимущество перед ней в один год. Но кто может сказать, чего теперь захочет Кики. Она всегда интересовалась только драматической школой. Вероятно, она туда и будет поступать.

Кики играла все ведущие роли в спектаклях, которые ставили в «Чалмерсе», и получила титул «Актрисы класса». А ей, Анджеле, всегда давали только второстепенные роли, иногда даже без слов, но для нее это не имело значения. Ей не доставляло удовольствия нахождение на сцене, ее это даже мучило. В первый раз она пошла на это лишь потому, что в спектакле участвовала Кики, а быть рядом с ней для нее всегда было очень важно. Этот последний год без Кики стал для нее, пожалуй, самым тяжелым.

Именно от Кики шло все веселье и забавы, именно Кики тащила ее за собой, настаивала, что она должна иметь друзей и ходить на свидания. Конечно, когда она шла на свидание, самый хороший парень доставался Кики, в то время как она довольствовалась его приятелем. Это не было виной Кики — просто она всегда была самой популярной девушкой в «Чалмерсе» и дружила с самыми лучшими девушками, такими, как Сара Голд, Крисси Марлоу, Мэри О'Коннор, в то время как Анджела пользовалась репутацией книжного червя.

В одном отношении Кики очень походила на свою мать: она не любила думать, а еще меньше — говорить о том, что было, даже об их отце. На первых порах она мечтала о том, как они вырастут, будут жить с ним и сниматься в тех же фильмах, что и он. Но позже она уже говорила совсем другое: «Он сошел с экрана, Анджела, это факт. Мы с тобой должны жить своей жизнью, как это делает мама. Когда-нибудь мы еще увидимся с ним. Но сейчас мы должны просто расти и думать о нашем будущем».

И тем не менее именно Кики, узнав, что где-то идет одна из картин с участием отца, решила добиться, чтобы их отпустили в город. Если вы аккуратно готовили все уроки и не набирали замечаний, вам разрешали пойти в кино в очередную субботу. Это была поразительная удача, потому что Кики обязательно получала какие-нибудь замечания.

Но не Кики, а Анджела испытала разочарование от экранного образа Рори Девлина. Она не могла понять, почему он не играет такие роли, как Эррол Флинн или Тайрон Пауэр. Именно таким он всегда представал в ее воображении — галантным и храбрым, пускающим в ход свой кулак или меч для защиты прекрасной девушки, которая обмирала в его руках от любви и восторга. Вместо этого его всегда либо убивали, либо били резиновыми дубинками, либо казнили на электрическом стуле.

Кики же думала, что их отец просто «класс».

— Мне нравятся роли, которые он играет! Его герои — гангстеры — ничего не боятся. По-моему, он круче всех!

— А когда ты его видишь на экране, тебе не хочется плакать — оттого что он ушел и мы не можем видеться с ним?

— Я думаю, это просто здорово, что мы видим его на экране, раз уж не можем увидеть живьем. Что же касается того, что он ушел, он поступил так, как должен был. Пойми меня правильно. Я восхищаюсь мамой. Я думаю, она женщина красивая и достаточно крепкая. Но можешь ли ты реально представить маму рядом с папой? Вместе? Он должен был уйти. Он такой…

Однажды Кики пришла в голову идея. Она написала ему на студию, и вскоре от отца стали приходить чудесные письма. Мари Уиттир никогда не приходило в голову предупредить школу о возможности переписки между девочками и их отцом. Он даже высылал им чеки на небольшие суммы — десять долларов, двадцать пять, которые они получали наличными на городской почте.

— Никто не поверит, что мы можем быть счастливы так задешево. Я хочу сказать, что Эдвард и мама скупердяи. Во всей школе мы получаем самые маленькие деньги на карманные расходы, — заявила Кики, — но предупреждаю тебя, Анджела, не пытайся быть лучше меня перед мамой и не вздумай сказать ей об этих письмах и деньгах. Она задохнется от злости и немедленно положит этому конец. Так что лучше тебе об этом помолчать.

— Тебе нет необходимости говорить так, Кики Девлин. Я сказала, что буду молчать, и этого достаточно.

— Ох, не знаю. Я думаю, ты любишь выдавать меня маме, чтобы она тебя больше любила.

— Это самая большая ложь на свете, — произнесла задетая за живое Анджела. Она почти никогда ничего не говорила маме о Кики, разве только в интересах самой Кики, когда той грозили какие-то неприятности.

— Ладно, на этот раз не будем спорить, — рассмеялась Кики. — Кроме того, помни, что не только я, но и ты тоже получаешь письма и деньги от папы.

* * *
В своих письмах отец постоянно повторял, как сильно он их любит, и как мечтает снова увидеть, и что в один прекрасный день непременно постарается это сделать. А пока вместе с письмами посылает свои фотографии в разных ролях.

Это были счастливые времена для Анджелы — отец на экране и письма от него, полные любви. Но потом оказалось, что не так уж много выходило картин с его участием. Тогда он написал им, что готовится к новой потрясающей роли, поэтому отказался от участия в других фильмах. Ну, а затем он оказался в армии и писал им из разных мест и даже из госпиталя. Потом письма перестали приходить. Время от времени она и Кики обсуждали это, искали объяснение. Может быть, тут не обошлось без мамы, или еще что?

Анджела надеялась, что он приедет на ее выпуск. Это была ее тайная мечта. Она будет стоять на сцене, читая свою «Оду», и вдруг увидит его в аудитории — такого высокого, темноволосого, красивого, с его прекрасными зубами, сверкающими под усами, потом она устремится в его объятия, и он покроет ее поцелуями, она будет с гордостью представлять его всем девочкам, и все будут завидовать, что у нее такой красавец отец…

Частью этой мечты было отсутствие Кики — ей не придется делить его с сестрой. Она стыдилась этого желания — исключить Кики даже из мечты, хотя именно Кики заботилась о ней все эти годы в «Чалмерсе».

Но это были глупые мечтания. Откуда отец мог узнать о ее выпускной церемонии? Ни она, ни Кики не ведали, как сейчас с ним можно связаться. Но вскоре он вдруг дал знать о себе — она получила от него поздравительную телеграмму. Может быть, Кики знала, где он, а ей не сказала? Или мама связалась с ним каким-то образом и сообщила ему об этом?

Когда день выпуска был уже близко, кто-то спросил, приедет ли ее отец, и Мими Трувелл, эта жуткая сучка, которая знала все последние киношные сплетни, ответила за нее:

— Как он может приехать? Я только что читала, что он на юге Франции. Он там с тех самых пор, как эта старая, жирная неряха Марта Гретхен выгнала его из своего дома. Думаю, он слишком опустился, чтобы с ним спала даже она.

Окаменев, Анджела задумалась: правда ли это? Не по этой ли причине они так долго ничего не слышали о нем? Знала ли об этом Кики? Анджеле хотелось умереть. Жаль, Кики нет — она бы отшила Мими Трувелл. Она бы так задала ей, что та пожалела бы, что на свет родилась. Она должна сама дать Мими отпор, хотя и была в ужасе от услышанного.

— Ты злобная клеветница, Мими Трувелл! Тебе не следовало" бы распространять слухи, особенно ложные. И кто ты такая, чтобы называть кого-нибудь жирной, когда ты сама лохань с помоями!

— Иди ты знаешь куда, Девлин! Всем известно, что твой старик был любовником Гретхен, в очередь с ее шофером. Я думаю, что шофер одержал верх, и твой отец, поджав хвост, удрал на Ривьеру, чтобы найти себе другую старуху, согласную платить за то, чтобы ее трахали.

Анджела, совершенно ошеломленная, онемела. Она понимала, что должна придумать какой-то ответ Мими, но не могла. Она сумела лишь удержаться, чтобы не расплакаться у всех на виду, и просто отошла прочь, гордо неся голову, как ее учили. Она не побежала и не залилась слезами, пока не отошла подальше.

* * *
Выйдя на вокзале Гранд-сентрал, Анджела взяла такси и просидела на краешке сиденья все двадцать минут, что ехала до дома. Шофер предложил ей поднести чемоданы.

— Не надо, спасибо, — ответила она, — оставьте их у лестницы. Я хочу сделать кое-кому сюрприз.

Она дала ему хорошие чаевые и одарила одной из тех очаровательных улыбок, которые училась изображать, когда пребывала в одиночестве в своей комнате.

Анджела тихонько открыла дверь своим ключом в надежде, что не натолкнется на кого-нибудь из слуг. В доме было тихо, казалось, его покинули все обитатели. Она прошла на цыпочках по мраморному холлу, обогнула огромный круглый стол, стоящий в центре. Анджела заметила, что, хотя ее мать была в Стонингеме, стол, как и при ней, украшали белые цветы — Мари не любила многоцветные букеты.

Она заглянула в гостиную. Шторы были опущены, поэтому, несмотря на яркое солнце снаружи, в этой белой с розовым комнате было полутемно и прохладно. Неожиданный полумрак после яркого света на улице на мгновение ослепил ее. Но тем не менее в гостиной никого не было.

Двойные двери в библиотеку были закрыты. Анджела нерешительно нажала на одну ручку, но дверь оказалась запертой. Теперь она знала, что Кики должна быть там, — видимо, та оберегала свое уединение даже в безлюдном доме. Она не постучала — ей хотелось сделать сестре сюрприз. Анджела прошла в столовую. Обе эти комнаты — столовая и библиотека — были смежными, их стеклянные двери выходили на маленькую крытую террасу, проходившую вдоль одной из стен дома. Выйдя через дверь столовой, можно было войти в дом через дверь библиотеки.

Она на цыпочках прошла по террасе, медленно отворила прикрытую портьерой дверь в библиотеку и осторожно заглянула в щель, чтобы посмотреть, действительно ли Кики находится здесь. В комнате после залитой солнцем террасы казалось очень темно. Она заморгала, чтобы глаза привыкли к темноте. Багровые шторы и темные панели стен не облегчали задачу. Она могла разглядеть только неясные силуэты мебели. Неужели это Эдвард сидел у камина в кожаном кресле с подлокотниками?

«Он, должно быть, решил вздремнуть немного. И закрыл дверь, чтобы никто его не беспокоил». Да, сейчас она видела его голову, откинутую на спинку кресла. Глаза его были зажмурены, а рот полураскрыт. Анджела подавила желание хихикнуть. Он должен был бы храпеть. Но она не слышала храпа, только тяжелое дыхание. Изредка с его губ срывались слабые стоны. Должно быть, подумала Анджела, бедняге снится страшный сон. Ей самой часто снились кошмары.

Она уже была готова тихонько выйти из комнаты и оставить Эдварда с его дремотой, когда вдруг изумленно осознала, что в комнате присутствует и еще кто-то. Это была Кики, стоящая на коленях перед Эдвардом. Ее волосы отливали в полумраке серебром.

«О, Господи Иисусе, помоги мне!»

Кресло мешало Анджеле хорошо разглядеть, что происходит, но она видела, что лицо Кики было склонено к его коленям, своей головой она делала ритмичные движения, ее рот был раскрыт, а глаза пристально устремлены в лицо Эдварда.

«Мария, Матерь Божья, спаси нас всех!»

Анджела видела, как тело Эдварда дернулось и задрожало, стоны стали громче. «Я должна уйти отсюда».

Она закрыла дверь, осторожно вернулась на террасу и охватила ладонями лицо. «Что мне делать?»

Быстро пробежав через столовую, Анджела выскочила в холл, оттуда по лестнице поднялась в свою комнату. Она села за туалетный столик и начала яростно расчесывать волосы. И тут, словно вихрь, в комнату ворвалась Кики.

— Анджела, дорогая, наконец-то ты дома! Я так рада видеть тебя, крошка! М-м-м… М-м-м. — Она стала покрывать поцелуями лицо сестры.

Анджела отпрянула.

— Кики, я только что видела тебя, — сказала она, стараясь говорить спокойно.

Кики взглянула на нее:

— Я знаю. И я видела тебя.

— Кики Девлин! Как ты могла?

— Господи, Анджела, это всего только маленький минетик. Сущая ерунда.

— Только!

— Да. Только. Это не то, что заниматься сексом. Всего лишь маленькая услуга, чтобы отплатить Эдварду за то, что он сделал для нас, — худо-бедно он предоставил нам хороший дом, дал хорошее образование.

— Это совсем не смешно, Кики. Ты отвратительна! Как ты можешь говорить, что это не секс? И со своим собственным приемным отцом!

— Потому что это и в самом деле не то, что заниматься сексом! Он ничего не делал со мной. Я имею в виду, что трогал меня немного. Тут и там, но никогда не вводил его в меня!

— О Господи! Это звучит вульгарно! Как ты могла так поступить по отношению к матери?

— С моей точки зрения, я помогаю ей. Каждый раз, когда это делаю ему я, — от этого избавляется она. И поверь мне, это может убить ее, я этого вовсе не хочу. И знаешь, я получаю своего рода удовольствие, когда при этом искажается бесстрастное лицо этого старого негодяя.

— Я не верю, что мама когда-нибудь делала это!

— О Господи, да не будь же ты такой наивной! Черт возьми, я видела собственными глазами, как она это делала ему. Однажды я на них чуть не натолкнулась. Конечно, это было уже давно.

— А если мама наткнется на вас двоих, как я сегодня?

— Она и натолкнулась однажды.

— О Господи! И что она сделала?

— Вышла и закрыла дверь.

— И никогда не упомянула об этом? В это трудно поверить.

— О, ты же знаешь, как мама ненавидит сцены. Или же она подумала, что если признает этот факт, то должна будет вышвырнуть нас обоих, а она этого не хочет. А может быть, она облегченно вздохнула, что Эдвард находит это где-то на стороне и не беспокоит ее. К тому же это была всего лишь я, вот если бы вместо меня, испорченной, была ты, тогда, конечно, она бы взволновалась, — сказала Кики, с немалой дозой сарказма.

— Кики Девлин, ты лжешь. Мама никогда не заставала вас.

— Значит, лгу.

— Но почему, Кики?

— Потому что это была забавная выдумка о нашей старушке Мари. Можешь себе представить ее лицо, если бы это действительно случилось?

— Не хочу представлять этого. Кики, как ты могла сделать это? Я имею в виду, Эдварду? Как?

— Я уже говорила тебе. Это очень интересно — растормошить старого слабака. Кроме того, из-за денег. Мари и Эдвард так чертовски скупы. Я не могла больше выносить, что у нас было так мало денег на карманные расходы. Я не могла больше терпеть эту форму, что мы носили, черт побери. Особенно глядя на одежду Сары Голд. Четыре меховых манто! А Мари всегда говорила, что не подобает школьницам иметь слишком много денег! Господи, Анджела, мы вряд ли могли бы наскрести на кино, если бы слушались маму. Ты ведь не считала те несколько долларов, которые мы изредка получали от папы. А я всегда делилась с тобой деньгами, которые получала от Эдварда, хотя ты об этом даже не догадывалась. Когда мы шли покупать платья, разве я не уговаривала тебя купить самое дорогое? А когда я получила на Рождество воротник из бобра от дорогого старины Эдварда, кто еще получил такой же? Ты. А кто настоял на этом? Я. А этим летом, угадай, какие две сестры получат наконец свои собственные автомобили? Я устала оттого, что должна ждать, когда кто-нибудь подбросит меня в Хемптон, словно мы слуги. «Если нужно, Джефри, возьми «бьюик», но обязательно вернись к двум».

Она так совершенно сымитировала мать, что заставила Анджелу улыбнуться, несмотря на весь ее гнев. Потом Анджела спросила:

— Значит, ты делала это за деньги, совсем как…

— Ладно, можешь продолжить. Говори: совсем как шлюха. — Кики медленно выговорила это слово, дыша в лицо Анджеле. — Но это было не только за деньги. Я говорила тебе — это было забавно. Возбудить Эдварда. Насолить матери.

— Но почему тебе хотелось насолить матери?

— У меня есть масса поводов. Прежде всего, я подозреваю, что это Мари не позволяет папе общаться с нами. Еще одна причина, которая нравится мне больше всего, заключается в том, что меня бесит, когда мать всегда оказывает предпочтение тебе. На первом месте идет крошка братец Эдди, потом ты и только затем иду я. Последней. Черт!

— О, Кики, но это неправда!

— Нет, это так. Ты хорошая маленькая девочка. Мисс Невинность. Только не говори, что ты никогда не подлизывалась к ней. Даже в тот день, когда папа ушел из дома, ты изо всех сил старалась быть мисс Номер Один.

— О, Кики, нет!

— Ладно, отбросим это. Настоящая причина заключается в том, что это был эротический эксперимент, а я до этого не имела никакого эротического опыта. — Она хрипло рассмеялась.

Анджела хотела бы отбросить всю эту тему вообще. Слишком тяжело было даже думать об этом, слишком неприятно и отвратительно.

— Я никогда больше не смогу смотреть Эдварду в лицо, — сказала она. — Грязная старая свинья.

— Да брось ты. В действительности он совершенно безобидный. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Мне надоело об Эдварде.

Анджела с изумлением смотрела на сестру — вся эта история для нее ровным счетом ничего не значила. Кики даже удалось высмеять ее.

— Ладно. Давай вместо этого поговорим о том, почему тебя выкинули из Вассара.

— А ну их… Деревенщина. Ну кому охота болтаться в этом чертовом Пафкипси?

— Мне, вот кому. Ты знаешь, что я страшно хочу туда, но теперь это невозможно.

— На самом деле я оказала тебе большую услугу. Ску-ко-та!

— Ты мне так до сих пор и не сказала, за что тебя выгнали.

— О'кей. Была полночь, а у меня кончилось курево. Внизу в холле у нас есть автомат с сигаретами. Ну, я встала, спустилась вниз по лестнице, кто-то увидел меня и доложил об этом. Ну и…

— Тебя исключили только за то, что ты в полночь спустилась по лестнице?

— Видишь ли, к несчастью, я была голая. Портье заметил меня, а этот страж нравственности — деканша — увидела, что бедный негр уставился на меня… Бьюсь об заклад, что они выкинули меня только потому, что это он смотрел. Если бы это был белый, они были бы более снисходительны.

— Но почему? Почему ты спускалась вниз голой?

— Я лежала в постели и читала одну непристойную книжку. Я забыла название, но она очень откровенная. Понимаешь, очень жаркая. А в комнате тоже было жарко. Ну, и я сняла с себя одежду, потому что было душно, а когда ты без одежды, то легче обмахивать себя…

— Ты перестанешь дразнить меня?

— …ну, я умирала от истомы, а пачка была пустая. Я и спустилась в холл как была. Откуда я знала, что этот малый там подметает? Он так возбудился, что уронил свою метлу и совок, произошел ужасный шум, и старая ханжа Плимптон выскочила из своей комнаты и учинила настоящий скандал. Я думала, ее свезут в психушку. Ну, а потом деканша сказала, что я опозорила Уиттиров, — ты знала, что дочки дорогого Эдварда Фликки и Микки тоже учились в Вассаре? Потом она заявила, что теперь понимает, почему мой отец заслужил свою репутацию. Это уже было для меня слишком, и я трахнула старую дуру по башке ее собственной табличкой с именем на подставке. После этого они сами упаковали мои чемоданы и сказали, чтобы я убралась в течение часа, что будет для меня только к лучшему. — Она ухмыльнулась. — Ты не находишь, что отец тоже сделал что-либо подобное? Настоящая девлинская эскапада!

И тут Анджела задумалась: не было ли все это заранее рассчитано? Хотела ли Кики, чтобы ее исключили? Хотела ли она сравняться с отцом, заслужить его репутацию? Или просто разозлить мать?

— Что сказала мама?

— О! Она неистовствовала до тех пор, пока я не сообщила ей, какую пакость высказала деканша о папе. Тогда она заявила, что это была ошибка, что мы не сменили нашу фамилию и это целиком твоя вина. Поэтому она обозлилась и на тебя тоже, что, должна тебе заявить, было очень приятно слышать. — Анджела скривила губы, а Кики продолжала: — Потом она уехала в Стонингем в своем обычном состоянии, когда она вне себя, а перед этим запретила мне покидать дом. Полагаю, через несколько недель все утрясется и мы все отправимся на остров.

— Ладно, я не знаю, о чём ты думала, когда спускалась вниз голая, но я рада, что ты трахнула эту старую ведьму за пакость о папе. Если бы я была на твоем месте, то сделала бы то же самое.

— О нет! Ты бы не сделала! Ты бы взяла себя в руки, вскинула голову и с жалкой горделивой улыбкой молча удалилась. Это — твой стиль.

«Как ты права», — подумала Анджела.

— К черту все это! Не будем такими серьезными и нудными. Давай удерем куда-нибудь выпить. Как насчет «21»[11]?

— А как насчет «Копа Лаундж»? — возразила Анджела, прекрасно зная, что ответит Кики.

— Ангел небесный, ты что, никогда не слышала? «Копа» — это только для поганых туристишек.

2

Стоя перед зеркалом, Кики обозревала себя в полный рост, и ей нравилось то, что в нем отражалось: грива серебристо-золотистых волос, сине-зеленые глаза, в которых светилось самолюбование. Она перебрала пальцами жемчужную нить с бриллиантовой застежкой. Анджела тоже взглянула на себя в зеркало.

— Кому пришла в голову идея преподнести нам жемчуг в качестве подарка по поводу выпуска? — спросила она. — Маме или Эдварду?

Кики довольно улыбнулась:

— А ты как думаешь?

— Тебе?

— Ты угадала, дорогая. А теперь скажи мне правду: разве выходил первый раз в свет кто-нибудь роскошнее меня в этом или любом другом году?

Анджела тронула облако черных волос, вгляделась внимательно в свои отраженные зеркалом широко раскрытые желто-зеленые глаза.

— Да, ты самая… Пока они не увидят меня. — И она показала Кики язык.

Они обе захохотали, и Кики подтолкнула ее бедром.

— Только помни, какой будет порядок, сестренка. Я номер один, а ты лишь номер два. Будь любезна, запомни, благодаря чьему очарованию мы получили эти жемчужные ожерелья. И, Анджела, не забудь поблагодарить дорогушу отчима за этот подарок…

— Как ты думаешь, я должна поцеловать его в лобик или в щечку?

— Осторожнее, драгоценная моя, не то я скажу тебе, куда именно.

* * *
Прием в честь первого выхода сестер в свет освещался в «Лайф». Его репортеры фотографировали все: украшенные цветастыми узорами пологи, желтые и белые маргаритки в серебряных вазах на расшитых маргаритками же скатертях, огромные блюда с холодной индейкой, запеченной уткой, тонко нарезанным ростбифом, ледяные скульптуры белых лебедей. Кики фотографировали чаще, чем Анджелу, — на репортеров, естественно, влияла ее большая живость. Они щелкали, когда случайно открылась красная подвязка на стройной ноге, когда она подносила кусок утки к губам конгрессмена от Калифорнии Дика Пауэра, при этом капнула ему на подбородок апельсиновым соусом; когда она столкнула в бассейн душу общества Рэнди Хаскелла; когда вела цепочку гостей в кубинской лонге по танцевальному залу. Прием прошел с огромным успехом — отчасти потому, что длился до шести часов утра, когда гостям подали на завтрак яичницу с черной икрой, а отчасти потому, что общее число гостей, оказавшихся в бассейне, достигло девятнадцати — это был рекорд сезона.

* * *
Через неделю после этого вечера в небольшой газетке «Уиспер» появилась фотография Анджелы. Ее сняли в саду, выглядела она очень грустной. Заголовок гласил: «Барышня убегает со своего первого бала». Статья под снимком называлась «Почему грустно на первом балу» и подробно раскрывала все детали жизни Рори Девлина, начиная с Нового Орлеана и последующей карьеры в Голливуде до его грязной истории падения в серую безвестность.

Кики оставила журнал раскрытым на этой странице и положила на то место, где Мари сидела за обеденным столом. Мари быстро прочитала статью, потом взглянула на Кики.

— Кто написал эту дрянь? — спросила она с яростью, словно Кики была ответственна за это.

— Там нет подписи, Мари. Они никогда не подписывают такие вещи. — Кики уже ознакомилась с публикацией.

— А кто сделал снимок? — удивилась Анджела. — Я даже не помню, как выходила в сад. И мы не приглашали фотографа из «Уиспера».

— Конечно, не приглашали, — отрезала Мари. — Он, должно быть, смешался с людьми из «Лайфа». Я готова свернуть им всем шею за эту фальшивку. Хорошо хоть, что люди, которых мы знаем, не читают эту дрянь.

Кики не замедлила разуверить ее:

— Очень трудно найти такого, кто не читает эту дрянь, Мари. Я лично всегда читаю. Там полно всяких забавных вещей. Хотя этот рассказ…

— Пожалуйста, прекрати называть меня Мари, Кики. Я нахожу, что это очень невежливо…

— Подожди минутку, — вмешалась Анджела. — Мне кажется, я знаю, кто сделал этот снимок. Помнишь такого высокого, темного парня, который все время ходил за мной по пятам? Я думала, что он из «Лайфа». Он выглядел очень приятно. Помнишь, Кики? Я еще сказала тебе, что он мне кого-то напоминает.

— Ради Бога, Анджела, ты прекрасно знаешь кого — он очень похож на папу.

Мари бросила на Кики острый взгляд, призывая ее замолчать, но та продолжала:

— Не отрицай, Анджела. Ты подумала, что он похож на папу, и начала вокруг него скакать, чтобы привлечь его внимание. Разве ты его не заметила, Мари? Он вылитый папа. А разве ты не видела, что Анджела из кожи вон лезла, чтобы он на нее посмотрел?

— Это неправда…

— О, нет. Он едва не свалился на тебя: так усердно ты путалась у него под ногами.

— Прекрати, Кики! Ты просто ревнуешь, потому что он снимал меня, а не тебя.

— Наснимал!

— Сейчас же перестаньте ссориться! Я не желаю больше слышать ни об этом мужчине, ни о фотографии! — оборвала Мари.

Но Анджела была слишком возбуждена, чтобы услышать ее.

— Я считаю, — сказала она, — что это великолепная фотография. И он сам великолепно выглядел. И я вовсе не старалась привлечь его внимание. Он стал снимать меня с той самой минуты, как вошел. Он должен был сделать массу…

— Ладно, а репортеры «Лайфа» сделали массу и еще одну массу снимков меня.

— А почему бы нет? Ты все время отплясывала, как цирковой пони.

Неожиданно Кики разразилась хохотом:

— Но я была очень привлекательна, не так ли? Ладно, мы должны взглянуть на светлую сторону вещей. История в «Уиспере» плюс статья в «Лайфе» делают наше появление в свете самым значительным событием. Можно быть уверенными, что нас вознесут, как Сару Голд и Мэри О'Коннор в прошлом году. Значит, когда я выйду на сцену, я уже буду известной…

В ответ на последние слова Мари бросила на дочь испепеляющий взгляд и вышла из столовой. Анджела смущенно засмеялась.

— Я не думаю, что наш выход в свет будет лучшим в году. Все говорят, что Чолли Никербокер выберет Джеки Бувьер, что он просто без ума от нее.

Теперь уже Кики в раздражении вышла из столовой, оставив Анджелу рассматривающей свою фотографию. Конечно, она сразу заметила этого фотографа. Как она могла его не заметить? Он был высок, худощав, темноволос и смугл. У него даже были усы. Единственное, чего у него не было, — это ослепительной улыбки.

* * *
Очень скоро после появления в «Лайфе» отчета о выпускном вечере сестер Девлин Мари получила весть от своего брата Джулиана. Он писал, что все — он, Одри и Дези — были рады увидеть, какими красавицами выросли девушки и какой прекрасной осталась сама Мари. Они все в восторге оттого, что все для них обернулось хорошо, что Мари так блистательно справилась с этой задачей — вырастить таких дочерей и так хорошо воспитать их.

«Но не благодаря тебе, Джулиан».

Они даже показали разворот в журнале maman — так писал Джулиан. Разумеется, она не могла ничего высказать, но все же он уловил блеск понимания в ее глазах, которые остались такими же острыми, благодарение Господу. Потом он все же слегка уколол ее. Он, Дези, Одри и его дети разочарованы, что Мари не сочла нужным пригласить их на прием. Они бы с радостью разделили гордость Мари своими девочками, и очень жаль, что, несмотря на счастливую судьбу, она не может найти в своем сердце желания простить, и забыть, и любить их так, как они любят ее.

Мари улыбнулась про себя, но скоро почувствовала неясную боль, прочитав дальше, что их старый дом в Вье-Карре Джулиан был вынужден продать Реставрационному обществу, а все они переехали в большой, красивый дом в Гарден-Дистрикт. Оставаться в старом доме было уже невозможно… Район совсем изгадился… Появились склады и прочее.

«Итак, это наконец свершилось. Старый дон, в котором обедал герцог Орлеанский, ушел в чужие руки. Спальня, белая с голубым. Салон с огромной хрустальной люстрой, где гуляла ее свадьба… Ладно, возможно, это к лучшему», — подумала Мари. Этот дом и его прошлое принадлежат истории. Гиды будут водить по нему посетителей и рассказывать его древнюю историю. Все это уже древняя история.

3

Это было лето гуляний, тенниса, плаванья под парусами, купания. Ленивые, жаркие дни. Вечеринки, танцульки, выпивки, флирт под звездами. Потом наступила осень, и Анджела уехала в Смит, а Кики сбежала.

* * *
Однажды вечером, когда Кики, Рэнди Хаскелл и Трейси Мэнсфилд бродили из одного злачного заведения в другое и прикидывали, чем бы заняться, Рэнди предложил полететь в Рино[12], где он и Кики могли бы завязать узелок.

Кики рассмеялась:

— Этим летом ты сделал предложение половине Хемптона. Если никто из них не согласился, почему я должна? К. тому же ты уже стар, сколько тебе стукнет — тридцать пять? Все говорят, что ты здесь крутишься годами и разбрасываешь всем молоденьким девочкам предложения, словно пепел стряхиваешь.

— Что за гнусная ложь! — горячо запротестовал Рэнди. — Ладно, пусть не со мной, ну, а если это отмочите вы с Трейси, а я все обделаю за вас?

Трейси выпил еще больше, чем они.

— Почему бы нет? Я никогда раньше не был женат… И никогда не был в Рино.

После уик-энда, ушедшего на свадьбу и шумный загул, парочка вернулась в Нью-Йорк, чтобы обрушить эту новость на своих родителей.

Мари была ошеломлена.

— Почему из всех ты выбрала Трейси Мэнсфилда? У него нет ни гроша собственных денег, он никогда не работал, и мать держит его на коротком поводке. И у тебя даже не было нормальной свадьбы.

Но Кики оставалась беспечной.

— Я подумала, что ты устроишь нам маленький прием — человек на двести, не больше — и сделаешь хороший свадебный подарок. Я уверена — при таких обстоятельствах Мэнсфилды будут вынуждены ответить на твой подарок своим. На эти деньги мы купим хорошую квартиру, обставим ее, а потом Мэнсфилды подыщут своему сынуле подходящее занятие. Такое, чтобы он не перенапрягался, ты же знаешь, что Трейси слабенький.

— Это не ответ на мой вопрос, — настаивала Мари. — Почему ты вышла за него замуж? — Затем спросила точно так, как когда-то ее спрашивала мать. — Ты беременна?

— Боже упаси, мама, ты разве ничего не знаешь? Трейси «голубой».

— Ничего не понимаю.

— Ну, «гей», «гомик». Неужели не понимаешь, мама? В отеле мы все жили втроем — я, Трейси и Рэнди. У нас были двуспальные кровати, и. они спали вдвоем, а я спала одна на другой кровати. — Она разразилась хохотом. — Разве это не абсолютный восторг!

Мари пристально смотрела на свою дочь.

— Ты сошла с ума или как?

Кики пожала плечами:

— Я была пьяна, они были пьяны, и мы не могли придумать ничего лучшего. Тогда нам это показалось просто забавным.

— Я вижу, — сухо произнесла Мари. — Забавно! Как только Трейси объявится здесь, ты скажешь ему, что мы аннулируем брак, и отошлешь его обратно к его матери.

— Черт побери, одну минуту…

— Не употребляй, пожалуйста, в моем присутствии эти ужасные слова. Ты действовала под влиянием алкоголя, и этот брак недействителен. Это ясно. Чем больше мы будем тянуть, тем больше будут сплетничать. Это в любом случае плохо. Ты уже совершила глупость и испортила свою репутацию, и это так. Вся эта история не пойдет на пользу твоему будущему.

— Да придержи ты своих проклятых коней, Мари! Оставь мне мои заботы! Видала я это будущее в заднице!

* * *
Как и предвидела Кики, Мэнсфилды явились с кое-чем для Трейси. Ему дали должность в инвестиционной компании, которая принадлежала его семье, и он получил большой кабинет, в котором перекладывал бумажки. Его родители не имели ничего против отчима своей невестки Эдварда Уиттира и были весьма довольны, что их сын выгодно женился и они сбагрили его с рук. Он уже довольно сильно пил, а его «проблема» начинала становиться источником серьезных затруднений. Они были в таком восторге, что купили Кики и Трейси облицованный красным камнем дом на Восточной Шестьдесят пятой улице и обещали Кики положить на ее счет большую сумму, если она произведет на свет наследника — и чем скорее, тем лучше. В течение года Кики и Трейси оставались в браке; несколько раз тем или иным способом она давала понять, что беременна, и собирала подарки. Наконец, Кики решила, что это слишком тяжелый способ зарабатывать доллары, и вместо этого сообщила Мэнсфилдам, что готовится к разводу.

Она предложила родителям мужа на выбор два варианта — за то, что ей оставляют особняк и дают триста тысяч долларов наличными, она получит спокойный развод в Неваде. В ином случае будет шумный процесс в Нью-Йорке, где, конечно, единственным основанием явится супружеская измена, и она вынуждена будет представить недвусмысленные фотографии Трейси с Рэнди Хаскеллом и кучей других любовников, некоторые из них были отбросами общества. Ей бы очень не хотелось делать этого, потому что Трейси был одним из ее лучших друзей на всем свете, и она фотографировала лишь по его собственной просьбе. Конечно, она могла бы получить деньги на расходы, связанные с разводом, продав некоторые из этих фото в «Уиспер» или другое подобное издание, иметь дело с большинством которых ей просто ненавистно, поскольку дело касается ее собственной частной коллекции.

* * *
Кики благополучно получила развод в Рино, проведя в этом городе положенные шесть недель и занимаясь все это время конным спортом с мускулистым тренером по родео. Затем она поселилась в своем доме на Восточной Шестьдесят пятой улице, недалеко от Пятой авеню. Четверть миллиона долларов Эдвард по ее просьбе вложил в акции надежных компаний. Вскоре Кики объявила, что собирается на сцену. Ее приятельница по «Чалмерсу» Сара Голд занималась драматическим искусством в Новой школе со Стеллой Адлер, встречалась со множеством совершенно чудесных людей, особенно мужчин! А ведь это она, Кики, а никакая не Сара, была однажды избрана «Актрисой класса». Кроме того, никто не мог отрицать, что это у нее в крови.

Мари яростно запротестовала:

— Я запрещаю тебе это!

Но в конце концов Кики, как всегда, сделала именно так, как хотела. Она поступила в актерский класс и начала ходить на прослушивания. Кики сказала Анджеле, что, когда ей надоест играть роль школьницы в Смит, она может присоединиться к ней — у них масса удовольствий.

— Знаешь, — заметила она, — жизнь может быть ужасно нудной, если мы ее не будем подперчивать. — Потом добавила: — Конечно, когда есть деньги, это помогает. Вот почему, Анджела, ты должна, как я, любым способом заполучить свое собственное состояние.

Она даже сочинила маленькое стихотворение, празднуя свою победу над Мэнсфилдами.

— Хочешь послушать? Оно, конечно, не так красиво, как твоя поэзия, но зато подходит к случаю.

И она продекламировала:

Коль, подруга, ты богата,
Лей на всех дерьма ушаты.
Ну, а если ты бедна,
Съешь, голубушка, г…на!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Нью-Йорк, 1949

— Кики была великолепна на сцене, — продолжала Биби Тайлер. — Ничего серьезного или крутого, как принято сейчас говорить, но в таких комедиях, где показывали приемы и салоны, она преуспевала. Знаете, как Конни Беннет, храни ее Господь. Она, конечно, была привлекательна, была рабой своих нарядов и очень ценила утонченность. Я знаю, ей поступали предложения поехать в Голливуд, но она любила Нью-Йорк, и там она имела успех. По части браков, как в жизни, так и на сцене, она имела дурную репутацию. Про нее говорили, что она ложилась в постель практически со всеми партнерами по главной роли. Теперь-то я уверена, что это преувеличение, но у Кики Девлин был действительно огромный аппетит и к жизни, и к любви.

Отзанимавшись в колледже Смит два года, Анджела решила перебраться в Нью-Йорк к своей сестре. Она думала заняться каким-нибудь искусством — она немного рисовала и немного писала стихи. Дело в том, что ей было одиноко в колледже. По характеру застенчивая, она всегда с трудом заводила друзей и в плане знакомств полагалась на свою сестру.

Мари, конечно, была против этого. У нее были свои соображения по поводу того, чем должна заниматься Анджела. Она считала, что место Анджелы рядом с ней и она должна делать то, что делают после дебюта в свете до тех пор, пока не найдут себе подходящую партию для замужества. Но иногда и Анджела могла быть упрямой и волевой, и к Кики она все-таки переехала, несмотря на возражения матери. Однако она совершенно не собиралась играть в театре. Для всех, кто имел к этому отношение, ее появление на сцене оказалось сюрпризом.

1

— Ты не слишком вырядилась для репетиции? — спросила Анджела, уставившись на гранатово-красную пышную юбку из тафты, блузку с глубоким вырезом — последнее приобретение Кики от Диора — и на туфли с «платформой» в четыре дюйма.

— Я оделась на коктейль, который будет сегодня в пять часов у Сторка. Помнишь? Званый вечер Эллисон Кулидж.

— Ах да, конечно… — неопределенно ответила Анджела.

— Ну что с тобой делать, Анджела? Я не потерплю, чтобы ты сидела дома, когда есть куда пойти и на кого посмотреть. Давай поторапливайся и одевайся. Я подожду тебя. Ты поедешь со мной на репетицию, а потом мы вместе отправимся на вечеринку к Эллисон. Кроме того, я хочу, чтобы ты посмотрела, как я поставлю на место эту английскую сучку Элену Барстоу. Они стали давать ей все самые лучшие реплики.

— Да, но ее роль, должно быть, самая большая, да?

— Ты безнадежно наивна. Ты думаешь, актерское мастерство только в том и состоит, чтобы выступать на сцене? Думаешь, именно так становятся звездой? Просто читая роль? Надо все держать в своих руках — все и всегда.

Приехав в театр, они очутились в атмосфере всеобщего отчаяния, у всех на лицах было выражение отрешенности. Оказалось, что Элена Барстоу ушла со сцены в припадке гнева, заявив, что она возвращается в Англию, где люди более цивилизованны, где актеры — настоящие джентльмены и где, самое главное, актрисы — настоящие леди.

Джадсон Смит, продюсер, подошел к Кики.

— Это из-за тебя и твоих штучек ушла Элена, — выпалил он сквозь свои влажные пухленькие губки. — Я предупреждал тебя, чтобы ты прекратила свои выходки. Надеюсь, теперь ты довольна. За две недели до нашего открытия в Бостоне…

— Ты меня упрекаешь! Ты обвиняешь меня из-за ее непрофессионального поведения? Я же извинилась за то, что пролила стакан воды ей на грудь! Она чуть в штаны не наложила. Боится, что американские критики разорвут ее на части; они бы точно это сделали. А собственно говоря, из-за чего столько шума? Ее можно заменить. Кто угодно может заменить Элену — даже девочка четырнадцати лет смогла бы. А что? Здесь вот моя сестра Анджела. Она бы справилась лучше этой уличной девки из Англии. Моя сестра уж не забыла бы свои реплики. Она все схватывает на лету!

Джадсон Смит уставился на Анджелу — по своей внешности она точно подходила на роль. Она была красива, утонченна, в ней чувствовалась легкая ранимость — противоположность непреклонной Кики.

— Ты действительно все быстро схватываешь, моя дорогая? — пролепетал он.

— Да… Думаю, что да… Но… — смущенно проговорила Анджела, поглядывая на Кики.

— Я говорила в принципе, — сказала Кики. — Я не предлагала, чтобы…

Джадсон Смит, Кен Сител, драматург, и Майлс Портер, режиссер, встали в круг и стали оживленно перешептываться. Потом режиссер подошел к Анджеле.

— А у вас есть какой-нибудь сценический опыт? — поинтересовался он.

— Только в школьных представлениях. Я…

— Хорошо. Тогда начнем с нуля. Не придется ломать дурные привычки. Вы не могли бы пройти одну сцену с Кики? Все, что от вас требуется — только прочитать текст.

— Но я не актриса. Я никак не смогу… — И она с мольбой в глазах повернулась к Кики.

В конце концов, и надо признать — без особого желания, Кики уговорила Анджелу прочитать одну сценку. Кики была уверена: ее сестра будет держаться скованно и ничего хорошего не покажет, но, учитывая, что Джадсон, Кен и Майлс винили ее в том, что Барстоу улетела в Англию, Кики заставляла себя действовать с энтузиазмом.

К концу дня Анджела почувствовала, что от этого начинания у нее слегка кружится голова. Она была потрясена всем происшедшим, и новое возбуждение ударяло в голову. Ей помогало то, что режиссер, казалось, полностью принял ее, был с ней чрезмерно любезен, галантен и учтиво поддерживал ее.

Кики была вне себя. Ситуация стала неуправляемой, и, кроме самой себя, винить в этом было некого. Черт возьми! Мало того что Анджела собиралась играть с ней в одной пьесе, так еще этот Майлс Портер вел себя так, будто в жизни не видел ничего более возбуждающего. Было ясно, что теперь все благосклонное внимание будет уделено Анджеле.

— Ну вот, Анджела. Сначала все это обаяние, застенчивая сдержанность, а потом строишь глазки Майлсу, — сказала Кики после того, как роль была окончательно отдана Анджеле.

Анджела напрасно возражала:

— Но это же ты предложила меня на роль. Я вообще ничего не делала…

— Конечно, — ответила Кики. — Только не пытайся потеснить меня на второй план — меня это очень огорчит. — И она не шутила.

— Не буду. Я даже не знаю, как это делается. Но ты пообещай мне одну вещь. Обещаешь, что ничего не прольешь мне на платье?

И они обе рассмеялись, но потом Анджела была удивлена и даже шокирована и обижена, когда Кики заявила, что ни при каких обстоятельствах имя Анджелы не должно появляться на афишах под фамилией Девлин.

— Но это моя фамилия, — возразила Анджела.

— Одной Девлин достаточно. Будет две — возникнет путаница.

— А помнишь сестер Лейн? Они выступали под одной фамилией. — Она всегда восхищалась Розмари Лейн и ходила на все ее фильмы.

— Правильно. Но только одна — Розмари — была настоящей звездой. Поправь меня, если я не права.

Поправлять было нечего, но все же Анджела готова была расплакаться. Это было страшно обидно — нельзя носить фамилию своего отца.

— Тогда какая у меня будет фамилия?

— Можно взять фамилию Эдварда. Анджелика Уиттир. В этом есть благородный оттенок, — произнесла она со злорадством. «Вот здорово, — подумала Кики, — устроить матери и Эдварду встряску, когда они узнают, что их фамилия ходит среди презренных огней Бродвея».

— Кики, но это так подло — заставлять меня брать фамилию Эдварда.

— А что, если взять фамилию матери — дю Бомон? Более красивой, аристократической фамилии и желать нельзя, правда? Анджела дю Бомон! Боже, как прекрасно, и звучит как вымышленное имя.

Анджела дю Бомон. Звучит неплохо. Но все же это не отцовская фамилия. В этом-то и была разница.

2

Отзывы были хотя и не восторженные, но хорошие. Пьеса оказалась забавной, а игра актеров — привлекательной. Кики Девлин играла неутомимо, выглядела обаятельно и, конечно, радовала глаз зрителя. Однако самой заметной фигурой на сцене, по единодушному мнению критиков, была Анджела дю Бомон с ангельской внешностью, чья интерпретация роли Виты была чувственной и озаряющей. Ей прочили яркое будущее.

Кики читала эти отзывы со смешанными чувствами. С одной стороны — но не это главное, — она гордилась за сестру. С другой — она была в ярости. Анджела превзошла ее еще раз — если не на сцене, то в жизни. Она поклялась себе, что больше никогда не будет играть с Анджелой в одной пьесе.

Анджела снова и снова смотрела на фото, помещенное в журнале «Лук». Ее запечатлели во время выхода на финал, и комментарии представляли собой хвалебные отклики по поводу художественного вкуса новой актрисы бродвейской сцены. Мелким шрифтом было названо имя фотографа — Ник Домингез; его фото было действительно великолепным. Анджела надеялась, что ее отец, где бы он ни находился, увидит ее в журнале и будет рад за нее.

* * *
Мари поздравила с хорошим выступлением обеих дочерей. Но вместо удовольствия от этой похвалы Кики переполняла злость. Как это похоже на мать! Когда выступала только она, Кики, мать относилась к этому неодобрительно. Но теперь, когда к ней присоединилась Анджела, Мари неожиданно решила, что быть актрисой все-таки можно, в конце концов, это не так уж и бросает тень на происхождение. Значит, именно Анджела повлияла на отношение матери. Получается, что она просто застрахована от неверных поступков.

Во время следующего вечернего спектакля на сцене произошел небольшой инцидент. Кики пила эль (для публики это было шампанское) и опрокинула бокал на грудь Анджелы дю Бомон. А потом, во время финальных выходов, Анджела дю Бомон постоянно выбирала такое место, чтобы закрыть собой Кики Девлин.

В тот вечер они сильно поссорились из-за своих «выступлений», а потом вместе смеялись, и в конце концов Анджела призналась, что последние два года, то есть все время, пока она училась в колледже, она тайно встречалась с мужчиной.

— Ах ты, хитрая лиса, — сказала Кики. — Кто он?

— Дик Пауэр.

— Дик Пауэр? Не могу поверить. Ты и в самом деле хитра — и все это за моей спиной.

Она впервые потеряла голову, увидев Ричарда Пауэра в танцевальном клубе Саутгемптона, когда ей было всего шестнадцать. Обстоятельства той встречи были весьма романтическими: шла война, она поехала на свой первый настоящий бал, и майор Ричард Пауэр, который был старше ее на десять лет, выглядел просто великолепно в форме летчика.

Заговорили они в буфете. На серебряном подносе осталось всего два бутерброда с устрицами под названием «Рокфеллер», и когда они одновременно потянулись за ними, он торжественно вручил ей предпоследний, оставив последний себе.

— Хорошо, — сказал он, проглотив свой. — А вы знаете, почему они так называются? — спросил он с серьезным видом.

— Думаю, что знаю, — честно призналась она. — Чтобы передать богатство самого блюда, устрицы приготовлены по-особому, роскошно.

— Неверно, — произнес он. — Такой способ приготовления впервые применили в Новом Орлеане. Кажется, старик Джон собирался отобедать в известном ресторане этого города, и повар хотел приготовить в честь старого пирата особое угощение. Он все перебрал в памяти, пока не остановился на новом рецепте с прослойкой шпината, — вероятнее всего, потому, что деньги господина Рокфеллера такие же зеленые, как шпинат, — отсюда и устрицы «Рокфеллер».

Она мило улыбнулась, глядя на него из-под пушистых ресниц.

— Я уверена, что вы правы. Но известно ли вам, что их неправильно подают?

Он наклонил голову.

— Как это неправильно?

— Устрицы «Рокфеллер» всегда подают на слое крупной соли, а эти — нет.

Он улыбнулся, молчаливо признавая ее осведомленность и повел ее в танцевальный зал.

Во второй раз они танцевали спустя два года — на вечере в честь отъезда сестер. Хотя Ричард Пауэр и сестры Девлин были едва знакомы, его имя было в списке желанных холостяков, по которому секретари, ведающие приемами, рассылали приглашения на вечеринки для молодежи. (Несмотря на то, что теперь он был новоизбранным конгрессменом от штата Калифорния, его семья имела владения в Ист-Хемптоне.)

Он пригласил Анджелу на танец, дав понять, что не докурить сигару можно только в исключительных случаях.

— Видите, как я ценю вас. Женщина — всего лишь женщина, а хорошая сигара — это нечто большее.

— Редьярд Киплинг, — сказала она. — «Помолвленные».

Он от души рассмеялся.

— Прекрасно! Рад слышать, что вы получили хорошее образование. Мне очень нравится, когда девушки образованны.

— Образованная леди заслуживает похвалы, — сказала Анджела с застенчивой улыбкой.

— Томас Джефферсон.

— Очень хорошо, сэр. Радует, что мужчина, которому предстоит быть политиком и благодетелем своего народа, тоже хорошо образован.

И снова он рассмеялся, оценивая ее острый ум.

Ей понравилось беседовать с ним, хотя в этот раз она не была так увлечена им, как в первую встречу, когда ей было шестнадцать. Дело в том, что ее внимание было приковано к симпатичному фотографу, который весь вечер оказывался неподалеку от нее. И, сравнивая внешность двух мужчин, она признавалась себе, что темноволосый смуглый фотограф был гораздо привлекательнее голубоглазого блондина Пауэра.

* * *
Спустя год Анджела и Дик Пауэр встретились еще раз.

Он только что покинул теннисный корт клуба «Медоу» и направлялся в раздевалку; в это время она наблюдала за его игрой и думала, стоит ли привлекать к себе его внимание. Он хорошо выглядел — высокий рост, красивый загар, необыкновенно белые зубы и улыбка, потому что матч выиграл он. И вдруг, хотя она не сделала ничего такого, чтобы он заметил ее, он подошел и сказал:

— Вам повезло, что вы не в городе.

Она сняла темные очки, посмотрела ему прямо в глаза.

— Почему?

Он показал на ее сигарету.

— В 1908 году был принят указ, запрещающий женщинам курить в общественных местах Нью-Йорка под угрозой штрафа или лишения свободы или и того и другого вместе.

— Вот поэтому я и курю здесь, а не в городе. В сборнике «Дамский этикет» 1923 года сказано: «Курить или жевать жевательную резинку можно, прогуливаясь за городом, но ни в коем случае в городе».

— Если вы обещаете не жевать табак или резинку, то, может быть, я угощу вас бокалом вина, если, конечно, вы достигли того возраста, когда это разрешено.

— Я обещаю… и мне разрешено. Знаете, как приходит пора выходить в свет, так и разрешается.

— Ну, тогда встретимся в баре.


— И с тех пор мы встречаемся, — призналась Анджела своей сестре. — В Вашингтоне, когда я училась, мы тоже встречались. Никто этого не знал. Конечно, я жила в «Мейфлауэре», и он никогда не заходил в мою комнату. Но теперь, когда я живу здесь, с тобой, мне не хочется играть в прятки и из всего делать тайну. Это глупо. В конце концов, я теперь актриса и нет причин прятаться.

Кики тут же посоветовала не ложиться с ним в постель.

Почувствовав себя задетой, Анджела произнесла:

— Тебе ли говорить такое? Ты спишь со всеми. Но ведь я и не… потому, что он даже не пытался. Интересно, почему? Думаешь, мне не хватает привлекательности? Ты прекрасно знаешь, что я ни с кем не спала.

— Ну, уже и пора бы, только не спи с тем мужчиной, на которого есть серьезные виды. Предположим, ты решила выйти за него. То, что ты еще не трахалась, придает этому особый оттенок. А мужчины вроде Дика Пауэра спят с каждой, кто попадет в их поле зрения и хочет этого, но никогда не берут в жены тех, с кем спят. В общем, если ложишься в постель с теми, кто имеет для тебя значение, значит, кое-что теряешь. Если хочешь трахнуться, спи с теми, кто для тебя ничего не значит, с теми, о которых ты мало что знаешь, кроме их тела. Посыльный в гостинице, бармен, таксист. А потом забудь, что они существуют. Если крутишь постельные дела с никчемными мужчинами, остаешься всегда свежей и привлекательной для тех, с кем выходишь в свет.

— Значит, ты просто гуляла с теми ребятами из городка, когда мы жили в «Чалмерсе»?

— Конечно, дурашка. А откуда можно почерпнуть какую-нибудь практику? Так что помни, если тебе действительно нравится Дик Пауэр, не позволяй ему заходить далеко. Все говорят, что он просто сластолюбец. А если спишь с таким типом мужчины, он никогда не воспримет тебя всерьез. Сластолюбец, пока трахается, не думает о той, с кем он это делает.

На лице Анджелы появилось выражение отвращения.

— Откуда ты знаешь, что он сластолюбец? Ты что…

Сначала Кики понимающе улыбнулась, потом ответила:

— Конечно, нет.

— Ах, я забыла, — раздраженно воскликнула Анджела. — Ты бы не смогла этого делать с ним, потому что он кое-что значит.

— Нет, на меня это правило больше не распространяется. Я была замужем. Разведенные могут заниматься этим с кем угодно. Но если бы я думала о замужестве, может, и не стала бы. Все зависит от конкретного случая.

— Значит, ты устанавливаешь себе такие правила, какие тебе удобны на данный момент, — проговорила Анджела с негодованием. — Тебя не поймешь. Но эти сплетни про Дика! Какая чушь! Про него так сплетничают, потому что он богач и из известной семьи. И все сплетничают про его отца, потому что он влиятельный человек, глава киностудии. Люди просто завидуют.

— Слушай меня. Я лично не поручусь за достоверность этих слухов, но подобные разговоры о нем ходят в разных местах. Когда я играла с Ритой Гловер в «Потерянной любви»… сейчас услышишь кое-что жареное… Он пару раз появлялся в ее гримерной. Это, конечно, ничего не значит. Но Рита ест мальчиков на завтрак и потом выплевывает косточки на обед. — Кики злорадно улыбнулась. — Но если ты о нем всерьез, я ничего не скажу Мари. У нее будет припадок. Она сильно-сильно рассердится на свою Анджелу, а ты ведь этого не хочешь сейчас, так?

— Перестань, Кики! Ты же знаешь, что я просто встречаюсь с ним. И ничего серьезного у меня к нему нет. Мне не нравятся блондины.

— Я знаю. Тебе всегда нравились мальчики, похожие на отца. Я помню, как еще в детстве ты выдумывала всякие штучки, чтобы обойти меня и стать любимицей отца.

Анджела промолчала. Она не пойдет на поводу у Кики. Кики всегда говорила так, словно Анджела стремилась завоевать расположение отца, а когда он ушел из семьи — расположение матери.

Может быть, Кики права. Может, поэтому прошло более двух лет, а она все думает о том фотографе — только потому, что он… Да, если это так, то ей надо проверить голову. Любая другая была бы счастлива иметь такого поклонника, как Дик Пауэр. С ее стороны было глупо думать о другом мужчине, которого она видела только раз, когда у нее был Дик Пауэр.

— Послушай, Кики, ведь все это несерьезно, — продолжала она повторять, — но если бы было всерьез, то почему мать была бы против? Дик — желанный мужчина и по положению в обществе, и материально.

— Перестань, Анджела. Ты же знаешь, как мать относится к католикам и особенно — к ирландским католикам.

— Это же смешно. Я до сих пор сама католичка, хотя и ты и мать не этой веры. Она знает, что я всегда думаю о церковном браке.

— Мне кажется, она всегда надеялась, что ты присоединишься к нам. И тебе должно быть известно, что, хотя она и плохо знает Пауэров, она их всех презирает. Она считает старика Пауэра совсем простым человеком. А ведь он занимается кинобизнесом, моя дорогая. Для нее нет ничего хорошего в том, что ее дочери в театре, а что уж говорить о киностудии? Я тебе повторяю: ходи с ним, только не говори Мари!


Но Анджела перестала встречаться с Диком. Она не предполагала, что ее мать будет до такой степени против их встреч. А вот Кики, должно быть, права. Вероятно, мать будет сильно возражать. Может быть, она сама и подозревала это с самого начала и именно поэтому скрывала, что встречается с Диком. Она боялась навлечь на себя гнев матери, ее немилость… Она просто не могла этого допустить.

3

К тому времени, когда их спектакль дышал на ладан, Кики пригласили в Голливуд. Ей предлагали контракт с компанией «Коламбия», и она решила принять его. Голливуд всегда был целью ее устремлений, несмотря на то, что у Мари от этого был приступ гнева. И даже мысль о том, что она будет скучать по Анджеле — вместе им жилось здорово, — не омрачала радости, что ей не придется теперь работать с ней в одном театре, особенно после того, как игра Анджелы получила восторженные отклики.

Анджела была безутешна.

— Как я буду жить без тебя? — уныло вопрошала она.

Кики смеялась:

— Я думаю, что замечательно. Майлс Портер хочет, чтобы ты играла в его следующей постановке. Он без ума от тебя. А ты можешь оставаться в моем доме и жить здесь. Что тебе еще нужно?

— Ты.

Кики была тронута.

— Послушай, если ты тоже хочешь в Голливуд — пожалуйста, но если обещаешь не сниматься в кино, — пошутила она.

Анджела улыбнулась:

— Хорошо. Если придет время и я почувствую, что не могу без тебя больше, я приеду в Голливуд и не буду сниматься. Обещаю.

— Молодец, — сказала Кики и чмокнула ее.

— Но я буду скучать без тебя, — несчастно пролепетала Анджела.

— Конечно, будешь. Ты должна скучать. Ведь я твой лучший друг, и, смотри, не забывай этого! Мы всегда будем лучшими друзьями — неважно, где буду я и где ты.


Незадолго до отъезда Кики в Голливуд Анджела заметила, что сестра составляет какой-то список.

— Что это? — спросила она.

Кики взглянула на нее и подмигнула.

— Что это означает? — повторила вопрос Анджела.

— Помнишь, когда мы жили в «Чалмерсе», мы делали списки кинозвезд, с которыми хотелось бы встречаться?

— Да. Ты этим и сейчас занимаешься?

— Не будь такой смешной. Тогда я была старшеклассницей, а сейчас мне за двадцать, и в этом списке кинозвезды, с которыми хотелось бы потрахаться!

Анджела усмехнулась:

— Кики! Нехорошо! Дай посмотреть.

Она хотела выхватить листок, но Кики отдернула руку.

— Нет! Сначала напиши свои список, и тогда, только тогда, мы их сравним.

— Хорошо.

Анджела села и целый час обдумывала, потом что-то писала и вычеркивала. Наконец она сказала!

— Мой готов.

— Хорошо. Давай. — Кики начала вслух читать список Анджелы. — Боже мой! Бинг Кросби? Гэри Купер! Ха! Я его всегда ненавидела. Уильям Холден? Он не очень ужасен, но уж точно не мечта девственницы.

— Слушай, если будешь подсмеиваться над каждым, кого я выбрала…

— Ладно, могу я тебе помочь, если ты выбрала таких субчиков? Алан Лэд. Ради Бога. Он ничего, но такой маленький. Пол Хенрейд… Ван Хефлин… Должна сказать, у тебя странный вкус.

Анджела выхватила свой список:

— Все. Я не дам тебе читать дальше. Давай свой.

— Ага. Я прочла всего… шесть из твоих, так что ты узнаешь только шесть моих.

— А всего у тебя сколько? Шестьдесят?

— Очень смешно. Ты готова?

— Не томи.

— Кларк Гейбл…

— Я могла бы догадаться.

— Что ты хочешь сказать?

— Все говорили, что отец был похож на Гейбла.

Кики с раздражением произнесла:

— Да что ты? Остальных читать или не надо?

— Давай. Пожалуйста.

— Эррол Флинн, Джилберт Роланд, Чарльз Бойер, Лоуренс Оливье, Рональд Колмэн, Луис Джордан… Хватит, уже семь. Одного раскрыла лишнего. Что ты на меня уставилась?

— За исключением Луиса Джордана и, может быть, Оливье, у всех остальных есть усы, и все они темноволосые и смуглые. Кики, ты говоришь, что я хочу мужчин, похожих на отца, но сама как раз таких и выбрала.

— Ну и что? — выпалила Кики.

— Кики, — угрюмо произнесла Анджела, — но ведь нельзя же заниматься любовью с собственным отцом.

— Ах ты сучка! — воскликнула Кики. — А ты-то каких выбрала? Полная противоположность отцу, что для меня означает только одно.

— Да? Ну, продолжай, — процедила Анжела сквозь зубы.

— Ты боишься своего чувства. Ты боишься инцеста!

— Какую дрянь ты говоришь! Боже, какая ты невыносимая. И совершенно не имеешь вкуса. Я рада, что ты уезжаешь в Голливуд. Там как раз твое место, среди других шарлатанок и химических блондинок.

— Химических! — Кики чуть не затрясло. — Ты знаешь меня всю жизнь, у меня всегда были такие волосы. Это уже слишком!

— Правда? Мать тоже считает, что ты их подкрашиваешь. Вот так!

— Вот ты и опять так поступила. Еще раз настроила мать против меня.

— Это ложь. Я никогда даже не пыталась этого делать!

Теперь Кики стихла.

— Нет, Анджела, — делала, и не один раз. Осознанно и нечаянно. И я думаю, это самое печальное. Можно сказать, что у нас нет отца, ты и я… и Мари — вот все, что у нас есть, ты и я…

В глазах у обеих сестер стояли слезы, и они бросились друг другу в объятия, испытывая стыд за мелочные упреки и гадости, которые наговорили в ссоре.

— Мы должны держаться вместе, Анджела. Даже когда я буду в Голливуде.

Но, обнимая сестру, Анджела не могла не думать о словах Кики, что она боится инцеста. Это ужасно, и она не была уверена, что сможет простить ее. Даже если Кики была права, и Бог знает, может, это так… но разве не встречалась она с Диком Пауэром, а он уж точно не похож на их отца… С какой точки зрения ни посмотреть. И потом, когда она почувствовала сдержанность в их отношениях, она выбросила его из головы только потому, что Кики сказала — этого не одобрит мать. А то, что она все время пыталась выиграть расположение матери, — в этом Кики тоже была права? Что я за человек? Может быть, я боюсь, что скажут люди о моих поступках?

В этот момент Анджела решила, что в будущем будет сама принимать решения, независимо от того, что подумают мать и Кики. Если захочет встречаться с Диком Пауэром, будет встречаться! Кто, кроме нее самой, знает, кто ей лучше подходит? А Кики поедет в Голливуд, несмотря на то что скажет мать. Кики всегда делала что хотела, и в конечном счете у Кики было больше радостей в жизни.

Со слезами на глазах Анджела поцеловала Кики и смотрела, как та садится в вагон. Да, она будет скучать! Везучая Кики! У нее в Голливуде будет славная жизнь — в ожидании ее приезда ей уже звонили десятки людей. А она будет сидеть вечерами в доме Кики, скучая по ней: одинокая и испуганная от этого одиночества. Но она не должна быть одинокой и испуганной — она может позвонить в Вашингтон Дику Пауэру. Если кто-нибудь и может утешить ее — так это Дик Пауэр. Он из тех, кто может утешить… Он точно знает, что ему нужно.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Нью-Йорк, 1950 — 1951

— После пьесы «Городская девчонка», в которой играли обе сестры, их пути разошлись. Кики отправилась в Голливуд, Анджела осталась в Нью-Йорке. Я не знаю, у кого из них был больший успех. Вы знаете, Голливуд и Бродвей очень отличаются друг от друга. Кики стала сниматься на «Коламбии» у Гарри Коуна в романтической комедии. Я всегда считала, что Кики принадлежит к типу Конни Беннет, Кэрол Ломбард, что ее амплуа — это роли в элегантных романтических комедиях. По крайней мере, ее так приняли — как преемницу бедняжки Кэрол, которая погибла в авиакатастрофе во время войны. Говорили, что она стала преемницей Кэрол и по другой части, и тоже с Гейблом.

О ней ходило множество дурных слухов. И я половины из них не напечатала. Но если им верить, Кики переспала с большим количеством известных актеров. Я дружила с ней и предупреждала, чтобы она не сжигала свечу сразу с обоих концов. И что ей лучше следует высыпаться, чем торчать целые вечера у «Сиро» или отплясывать ча-ча-ча у «Гроува».

Но она определенно знала, как следует себя вести, чтобы ее имя почаще попадало в газеты. Она всегда сама себя «запускала», как теперь выражаются. Мы с ней были лучшими подругами, и она всегда звонила мне первой, прежде чем сделать что-нибудь, представляющее интерес для печати.

Анджела, наоборот, была более скрытной в отношении своих романов. Одно время она встречалась с режиссером Майлсом Портером, но все протекало довольно спокойно. На страницы газет ничего не попало. Затем она стала встречаться, причем открыто, с Ричардом Пауэром, конгрессменом от нашей собственной Калифорнии. Только она и Ричард знали об их тайных встречах еще до того, как она стала актрисой.

1

Кики прибыла в Голливуд с шиком. Ее уже ждал снятый дом — Бенедикт, над бульваром Сансет, и масса знакомых и друзей с востока. Ее поили и кормили, фотографировали и интервьюировали, приглашали на различные приемы в рестораны и клубы. Чтобы стать настоящей звездой, ей не хватало одного — сняться в первой картине.

Кики отправилась к Гарри Коуну, возглавлявшему «Коламбию». Создавая свой имидж звезды, она надела для этой встречи белое шелковое платье и черно-бурую лису. Ей говорили, что Гарри любит, когда его «звезды» и одеваются как звезды, а она страстно стремилась произвести на него такое впечатление, чтобы для успешного начала карьеры он сразу дал ей роль в хорошей картине со звездой в мужской роли в качестве партнера.

Но Гарри всего лишь протянул ей подушку.

— Это еще зачем? — удивилась она.

— Я не хочу, чтобы вы стояли на голом полу, как служанка.

Кики потребовалась минута, чтобы понять, чего он хочет. Потом она швырнула подушку прямо ему в лицо.

— Мистер Коун, — заявила она, — я много слышала о вас, но на этот раз вы ошиблись.

— Мисс Девлин, а я слышал о вас и вашем старике — Гарри Коун не ошибается.

— Мистер Коун, вы не на ту напали. У меня уже есть контракт с вашей студией, и я не с конкурса красоты мисс «Восточный Техас». Кики Девлин сама выбирает тех, кому делает минет.

— Мисс Девлин, вам тоже следует кое-что понять, Вы не Рита Хэйуорт.

Но больше он уже с ней так не разговаривал.

* * *
Она начала работать над картиной вместе с Биллом Холденом, милым и красивым мужчиной. Иметь его партнером было одно удовольствие. К сожалению, он был в списке у Анджелы, а не у нее.

Как-то приятельница Сюзан Дейвис предложила Кики пойти на одну частную вечеринку. Кики спросила, кто на ней будет.

— Брандо. Он еще не большая звезда, но очень красив.

— Я уже знаю Бада по Нью-Йорку. Я — пас.

— Вечеринка будет у Эррола Флинна, говорят, что Гейбл тоже собирается прийти.

— Правда? В таком случае можешь рассчитывать на меня.

Оба актера — и Флинн, и Гейбл — были в ее списке.

* * *
После того как все разошлись, Сюзан осталась о Гейблом, а Кики — с хозяином. Но хотя потолок спальни Эррола был покрыт зеркалами, что было очень сексуально, сам Эррол настолько накачался спиртным, что фактически сорвал весь спектакль; чтобы как-то продолжить сцену, он вынужден был понюхать что-то, и все равно у него ничего не вышло. Так и не кончив толком, он наконец пробормотал:

— В следующий раз, дорогая, все будет лучше.

«Дорогая, как же…» А где же та испепеляющая, бурная страсть, какую она представляла? Нет, в следующий раз, для надежности, это будет Гейбл, пообещала она себе. А она всегда добивалась того, чего желала.

* * *
Кларк действительно оказался особенным — он был воплощенной мечтой. Он вздымал высоко бровь, а глаза превращались в щелки, когда он улыбался, — ох, эта его обольстительная, дьявольская улыбка. Его взгляд был сардоническим, а в целом этот человек производил ошеломляющий эффект. Он был Король, и он возглавлял ее список.

* * *
Кики немножко влюбилась в Кларка и поклялась себе, что никогда и никому не откроет секрета, что Король отнюдь не был королем в постели.

* * *
После того как Биби Тайлер написала в своей колонке, что новичок на серебряном экране — Кики Девлин с нью-йоркской сцены — напоминает ей Ломбард, так сказать, является ее копией, особенно в жанре элегантной комедии, Гарри Коун умно решил занять Кики в «римейке»[13] одной из картин с участием Ломбард и пригласил в качестве партнера Гейбла.

— У кого из нас более яркая роль? — спросила Кики у Гарри.

— Господи! Ты трахаешься с этим парнем. Так скажи мне: кто кончает первым?

Гарри был вульгарным, но, как ни странно, забавным.

Им не удалось заполучить Кларка, и это оказалось к лучшему. Она никогда не могла бы чувствовать себя близкой мужчине, который бы настоял на том, чтобы его имя в титрах стояло раньше, чем ее. А если бы картина оказалась бомбой, она бы никогда не смогла простить ему этого.

Вскоре они стали проводить вместе все свободное время; Кларк называл ее Ma, а Кики обнаружила, что интерес Гейбла к ней частично связан с ее происхождением и местом в обществе. Втайне мечтая попасть в «Ля Рю» или «Сиро», она старалась произвести впечатление энтузиастки верховой езды, рыбалки и охоты, находясь на ранчо Гейбла в Энсино. Но когда он предложил, чтобы они официально стали Ma и Па, она долго размышляла — и все же отказала ему. Она была влюблена в него больше, чем в кого-либо другого, и это было бы такой удачей — выйти замуж за легендарного Гейбла. Тысячу раз ей хотелось сказать «да», но что-то удерживало ее. Она говорила себе, что ни у кого не хочет быть на заднем сиденье, а Гейблу она всегда будет напоминать Кэрол.

Но расстались они друзьями, и это было хорошо. Она бы не перенесла, если бы произошло иначе. Все было таким горько-сладким — они поцеловались на прощание, и это был настоящий кинопоцелуй. Потом он поднял бровь, его глаза сузились, и он выдал ей свой знаменитый смущающий сардонический взгляд. Их поцелуй длился по крайней мере две минуты, и Кики смахнула набежавшие слезинки.


Она снова обратилась к своему списку. Оливье не было в стране. Колман хоть и производит хорошее впечатление, но встреча с ним нереальна. Она подумала о Бойере, а затем, громко рассмеявшись, вспомнила Билла Холдена. Вот была бы веселая шутка для Анджелы! А почему бы после Холдена не заняться Купером?

2

Кики была в городе, совершая рекламную поездку для «Возвращающегося к дому», когда Анджела обрушила на них обеих — мать и сестру — новость: она собирается официально объявить о помолвке с Диком Пауэром и, вероятно временно, оставить сцену.

Кики подумала, что сестра сошла с ума, если решила применять карьеру на мужчину, каким бы он ни был.

— Но это ты всегда хотела быть актрисой, а я хотела ею быть только потому, что ею хотела быть ты. Меня это не слишком заботит. Честно. Я собираюсь целиком посвятить себя Дику, стать его помощницей… И стать матерью, надеюсь.

Мари была взбешена — не тем, что Анджела временно оставит сцену, а ее помолвкой.

— Мне следовало пресечь это в зародыше, но я была убеждена, что у тебя хватит разума не принимать Дика Пауэра всерьез. Неужели ты не видишь, что он всего лишь амбициозный выскочка? Ты только приглядись к его семье. Я знала их, когда они еще жили здесь — до того, как его ужасный, грубый, ничем не выдающийся папаша стал большой шишкой в кино. Его репутация всегда была сомнительной, это совершенно аморальная личность. А яблочко от яблони недалеко падает. Это ужасный человек! Неужели ты думаешь, что он разрешил бы своему сыну жениться на тебе, если бы ты не была приемной дочерью Эдварда, с одной стороны, и одной из немногих социально безупречных девушек-католичек — с другой? Кроме того, тебя сейчас признала публика как театральную актрису. Политиканы нуждаются в такой известности. Но, конечно, ты должна будешь оставить сцену и стать идеальной женой. Да можешь же ты взглянуть дальше кончика своего носа? Им нужна не ты, а твой имидж!

— Нет ничего удивительного, что Кики так говорит, мама. Ты и она говорите одно и то же, только разными словами. Но у вас неправильное представление о Дике. Когда ты узнаешь его поближе, то убедишься в этом. Он очень добр, и он все знает, Он уравновешенный и сильный, и я чувствую себя с ним защищенной. Я знаю, что он будет заботиться обо мне.

Мари сделала нетерпеливый жест.

— Я только надеюсь, что не эта его профессиональная ирландская улыбка политикана, не его вьющиеся белокурые волосы и голубые глаза внушили тебе, что ты получаешь то, чем оно на самом деле не является. Ты глядишь в эти глаза, как влюбленная голубка, и видишь в них тепло и защищенность. А я вижу — амбицию, жадность и рисовку.

— Жадность? Рисовка? Да что за чепуха, мама! У меня нет ни гроша! У меня нет никакой власти. Что я могу предложить, кроме своей любви?

— Я уже сказала тебе — доброе имя и положение твоего отца. Твоя религия. И другие твои достоинства — красивая внешность, происхождение, хороший вкус, громкий успех как театральной актрисы.

— Если все эти качества сделают меня хорошей женой, то я рада, что обладаю ими. Кроме того, мама, ты все время говоришь о соответствии при выборе супруга. Почему ты не хочешь подумать, что Дик тоже может стремиться к тому же самому соответствию?

— Потому что я знаю тебя! И я хочу, чтобы ты была счастлива. — Мари смягчила свой тон. — А чтобы ты была счастлива, для тебя весьма существенно, чтобы тебя очень, очень любили. Может быть, это не так необходимо Кики, но это жизненно важно для тебя. О, моя дорогая, тебе необходим поэт, а не политикан.

Затем Мари выбросила последний козырь.

— Моя мать была против моего брака с твоим отцом, и я всю жизнь сожалею, что не послушала ее.

— О, мама! Разве ты не видишь, что я выхожу замуж за человека, ни в чем не похожего на папу!

«Чистая правда…» Мари опасалась этой слишком явной непохожести.

* * *
В определенном смысле Кики была согласна со своей матерью. Для всех, кроме ее сестры, которая все еще оставалась наивной школьницей, было очевидно, почему Дик Пауэр обхаживал Анджелу. Но если он в тот момент был тем, кого Анджела хотела, — та своего добьется. Кики верила в мгновенность удовольствия, а потом — горе неудачникам! — почти всегда следовал развод. Но хотя она и думала, что Анджела совершает глупость, меняя сцену на замужество, она испытывала некоторое облегчение от ухода сестры из театра. Она любила Анджелу, но не могла сказать, что безумно рада ее успехам па сцене. Прошло бы не так уж много времени, и Анджела тоже, вероятно, решила бы отправиться на побережье, чтобы попробовать себя в кино.

— В общем-то невелика беда, ты всегда сможешь получить развод… Сейчас не средневековье.

— Развод? — взвизгнула Анджела. — Но ты же знаешь мое отношение к этому!

— Дорогой ангел, каждый католик так говорит, пока это не произойдет. Когда тебе действительно потребуется или захочется получить развод, ты будешь к этому относиться иначе. Тогда все твои высокие принципы ничего не будут стоить.

3

До свадьбы оставалось совсем немного времени, когда каждая из сторон стала предлагать свои варианты свадебной церемонии. Дик Пауэр хотел угодить своему отцу, который желал, чтобы свадьба состоялась в Калифорнии, где знакомство молодой жены конгрессмена, метящего на губернаторское кресло, с местным обществом, имело бы определенный политический смысл. Большое церковное бракосочетание с приглашением шести или семи сотен гостей — вот что было у него на уме. Как только этот план был изложен, Мари немедленно наложила на него вето. Невеста должна выходить замуж вблизи от дома ее родителей. Каждый, кто хоть как-то знаком с традициями бракосочетания, знает это.

Лайем Пауэр проявил достаточно благоразумия при решении этого вопроса. Он очень вежливо предложил, что уж если свадьба должна состояться на востоке, то почему бы не провести ее в кафедральном соборе святого Патрика, а прием гостей устроить в одном из отелей в районе парка? А если Мари не нравится и эта идея, то почему не остановиться на Хемптоне, где у обеих семей есть свои дома?

Мари отказалась и от этих вариантов. Она и Эдвард не хотят и думать о каком-либо другом месте, кроме как о Стонингем-Мэнор, где можно устроить и церемонию, и прием. Ей хочется, чтобы все прошло в парке, в окружении красивой природы и аромата цветов. Ей так не нравятся эти церковные запахи.

Лайем Пауэр был обескуражен. Католическая свадьба — и не в церкви? О таком он никогда даже и не слышал. Мари сделала одну уступку: она предоставила ему право выбора епископа или кардинала, который проведет церемонию.

Больше всего в этот момент Анджела была одержима идеей, чтобы ее отец — ее настоящий отец, не Эдвард — повел ее к венцу.

— Пожалуйста, мама, ну пожалуйста! — молила она. — Я ни о чем больше не попрошу тебя до конца жизни!

— Даже если бы я согласилась на это, я не имею ни малейшего представления, где найти твоего отца. Я не понимаю даже, как ты можешь просить меня об этом. Я думаю, Анджела, что это очень эгоистично с твоей стороны — бередить старые, незажившие раны. Твой отец предал меня и бросил нас всех троих, — тебя и Кики точно так же, как и меня. Это я боролась за положение в обществе для вас обеих. Кроме того, Эдвард заслужил право вести тебя под венец. Он старался заменить тебе твоего отца, он давал тебе кров все эти годы, дал образование, и это он оплачивает все счета за свадьбу. — Анджела была так ошеломлена категорическим отказом матери, что готова была закричать: «О да! Эдвард вырастил нас… платил за нас… и позволил моей сестре сосать его член». Но, конечно, она этого не сделала.

Внезапно у Анджелы появилась идея. Лайем Пауэр! Возможно, он поможет ей отыскать отца, обрадуется возможности отплатить матери за ее отказ от проведения церемонии сначала в Калифорнии, а затем в соборе святого Патрика. А потом, раз уж Рори Девлин появится здесь, ее мать не сможет воспрепятствовать ему в исполнении своего отцовского долга.

Она позвонила Лайему Пауэру в Калифорнию, и он буквально заскрежетал зубами от обиды. Ему пришлась по душе сама идея унизить Мари, но он не может сделать этого. О Рори Девлине ходили очень плохие слухи, его появление может нанести Дику большой политический урон. Он объяснил Анджеле, что, хотя симпатизирует ее желанию видеть своего отца на свадьбе, он не сможет причинить неприятностей ее матери, она замечательная женщина, и это обязывает всех считаться с ее чувствами. И он надеется, что Анджела сама поймет, какого рода пойдут разговоры из-за присутствия ее отца.

Анджела не хотела смириться. Она знала, что не может обратиться за поддержкой к Дику: отказ отца предопределял его поведение. Но Кики в этот момент оставалась в Нью-Йорке, потому что ее контракт с «Коламбией» не был возобновлен и ее агент вел переговоры с другой студией. Анджела знала, что Кики так же, как и она, захочет, чтобы их отец приехал.

Кики с восторгом встретила это предложение. О да, она очень хочет, чтобы отец присутствовал на свадьбе, она немедленно наймет детективов для его поисков.

— Не волнуйся, — сказала она Анджеле, — мы найдем его. Какое наслаждение будет смотреть на все эти лица, когда он покажется! Ах, черт! Я готова биться об заклад, что от одного только вида папы в Мари снова вспыхнет огонь! Поверь мне, Мари еще способна хотеть его после всех лет жизни с Эдвардом. Ты только представь, как будет выглядеть Эдвард, этот престарелый любитель минетов. Да и Лайем Пауэр тоже! Гарантирую обалденное зрелище! Мы их всех уделаем! Нет, черт побери, ради такого удовольствия я разобьюсь в лепешку, но достану Рори Девлина!

* * *
Через десять дней Кики торжественно сообщила Анджеле, что она разыскала отца. Она даже говорила с ним по телефону, и, более того, он обещал присутствовать на свадьбе, чтобы вести свою младшую дочь под венец.

— Анджела, он даже заплакал! Ты можешь себе представить, что наш папа заплакал!

Рыдая, они кинулись в объятия друг друга.

— Спасибо тебе, Кики. Я знала, что ты меня не оставишь, — шепнула Анджела.

Кики решила не говорить Анджеле, что она сделала это больше для себя, чем для своей крошки сестренки, — и возможно, много больше.

4

Поскольку свадьба была назначена на начало августа, весь июль был посвящен приготовлениям, а также подготовке приданого. Кики отложила свои планы на лето, чтобы помочь Анджеле делать покупки и тем самым освободить Мари, которая целиком занялась организацией самой свадьбы.

— Я действительно хочу, чтобы мы делали покупки без Мари, тогда я смогу увеличить сумму денег, которую тебе выделили.

— Но я не хочу, чтобы ты тратилась на мое приданое!

— Ты с ума сошла! Я не собираюсь платить сама. Я лишь прослежу, чтобы ты обязательно израсходовала больше той скромной суммы, которую они тебе выделили.

— Мама сказала, что денег более чем достаточно.

— Фу! Я-то знаю, что Эдвард должен был стать более скупым после того, как ему перестали доставлять минетное удовольствие.

— Кики! Пожалуйста! Не напоминай об этом. Кроме того, я думаю, тут дело не в Эдварде, а в собственническом чувстве мамы.

— Ты имеешь в виду — мама заразилась этой пуританской этикой? Да, действительно плохо, что она перестала перебирать четки. Ты не находишь, что она не тряслась так над деньгами, когда была католичкой?

* * *
В начале июля галерея «Ула» на Мэдисон объявила об открытии выставки фотографий малоизвестного фотографа Николаса Домингеза. Экспозиция была названа «Первый выход в свет и на сцену».

Эта новость быстро достигла ушей Кики, и она отправилась осмотреть выставку, ничего не сказав Анджеле. Но после посещения галереи она тут же сообщила об этом Анджеле:

— Только не падай в обморок, золотце, но вся экспозиция посвящена тебе.

— Мне? Ничего не понимаю. Как может быть выставка моих фотографий, если я никогда никому не позировала? — Но затем, хотя и знала, что это невозможно, спросила: — А там нет… ну, обнаженных или чего-нибудь в этом роде?

Кики как-то странно взглянула на нее:

— Почему ты задаешь такой вопрос, если никогда не позировала для фото? Ты уверена, что ничего не знаешь об этом?

— Конечно, уверена. Я не знаю, почему задала такой вопрос. Я просто подумала, что если я ничего не знала о других фотографиях, то… может быть… Я не знаю.

Анджела была близка к тому, чтобы расплакаться.

— Ладно, к сожалению, должна сказать, что там нет фотографий с обнаженным телом. Но есть что-то вроде полуобнаженного. На тебе видна нижняя половинка купального костюма, спина голая, а спереди ты прикрываешься полотенцем. А теперь, признайся мне, Анджела дю Бомон Девлин: откуда могла взяться эта самая фотография?

— Не знаю, я просто не знаю, — простонала Анджела. — И кто такой этот Николас Домингез? Подожди… Такая подпись стояла под той замечательной фотографией в журнале «Лук». Помнишь, кто-то снимал меня на премьере «Городской девчонки». Господи! — Она прижала ладонь ко рту. — У меня такое чувство — готова поспорить, что это тот самый фотограф, что был на нашем выпускном вечере. Тот, что сделал снимок, опубликованный в «Уиспере».

— Откуда ты знаешь?

— Я сказала тебе — это лишь предположение.

— Я думала, ты знаешь его и всего лишь разыгрываешь невинность.

— Нет.

* * *
Она пошла с Кики посмотреть выставку. Кики так расписала ей это событие, что можно было подумать — туда стремится весь Нью-Йорк, но в этот послеполуденный час галерея была почти безлюдной. Жаркий летний день был не самым подходящим временем для посетителей, которых не слишком-то интересовала коллекция фотографий молодой актрисы. На одном снимке она была запечатлена верхом на лошади, на другом — на теннисном корте, на третьем — в вечернем платье. Одна фотография была сделана в театре — она улыбалась, глядя на сцену, где шел балетный спектакль. Наконец, она увидела ту фотографию, о которой говорила Кики, возможно, она была самая удачная — с обнаженными плечами и спиной, а спереди прикрытая полотенцем. Должно быть, ее сняли в Саутгемптоне, когда она загорала, не подозревая, что кто-то наблюдает за ней.

Анджела была разгневана. Почему этот Домингез избрал ее в качестве объекта целой выставки? И почему галерея была выбрана для такой выставки? Она не могла поверить, что для широкой публики эта экспозиция представляла какой-то интерес.

— Смотри, Кики, на этом снимке мы с тобой гуляем по Центральному парку. Ты когда-нибудь замечала, чтобы нас сопровождал человек с камерой?

— Нет. Если бы заметила, то обернулась бы к нему и стала позировать. Была бы замечательная реклама, — сказала Кики с ноткой зависти. «Везет же Анджеле!» Но почему этот Домингез выбрал Анджелу на их выпускном вечере? Анджела всегда была более беззащитна, невинна. Кики задумчиво взглянула на сестру. Неужели именно эти качества Анджелы так привлекают людей?

Чем больше Анджела рассматривала фотографии, тем большее впечатление они на нее производили. Снимки были превосходными, порой ей казалось, что они сделаны с какой-то любовью, что помогало ей выглядеть на них даже лучше, чем она была в действительности; на некоторых она смотрелась прямо-таки принцессой.

И тут Кики раздраженно сказала:

— Ты должна подать на него в суд. К сожалению, это принесет ему больше известности, чем он того заслуживает. Я полагаю, что ты знаменитость — ты же вроде играла на сцене.

— Что ты имеешь в виду «вроде»? — рассерженно спросила Анджела. Иногда Кики так ее раздражала.

— Ты была на сцене очень короткое время, а сейчас ушла…

— Это все разговоры, Кики, я не имею ни малейшего желания подавать в суд, и мне нравятся фотографии.

— В самом деле? — произнесла Кики. — Я-то думала, ты содрогнешься от мысли, что какой-то таинственный мужчина все время следует за тобой по пятам.

— Не могу сказать, что я содрогнулась. И почему ты использовала это слово — таинственный? Я думаю, он очень хороший фотограф.

— Анджела Девлин! Мне кажется, у тебя извращенное представление о популярности! Я думаю, что тебе льстит вся эта вульгарная выставка, как если бы он был тайным воздыхателем, который публично заявил о своей безрассудной страсти.

— Ну-ну! Продолжай, Кики! Только не говори, что ты не была бы польщена, если бы целую выставку посвятили тебе!

— Нет, не думаю. Я полагаю, что такая выставка — это дешево и вульгарно.

Но Анджела не поверила ей.

— Я бы хотела встретиться с этим Ником Домингезом. Я намерена оставить ему записку.

В памяти Кики мгновенно вспыхнул образ Домингеза, каким он появился на их выпускном вечере: высокий, темноволосый, красивый…

— Не думаю, что это следует делать. Это будет так… — Кики запнулась, подыскивая слово. — Мне кажется, мама найдет, что знакомство с этим человеком скомпрометирует тебя.

Разрываясь между желанием встретиться с Ником Домингезом и предостережением Кики, Анджела решила оставить все как есть. Позднее, спустя годы, она задумается — как могла бы сложиться ее жизнь, если бы она тогда не послушалась Кики. Она еще несколько раз возвращалась в галерею одна, пытаясь в самих фотографиях отыскать ключ к пониманию того, почему Ник Домингез создал эту коллекцию.

5

Вдвоем сестры обошли все магазины на Пятой авеню и Пятьдесят седьмой улице. Гуччи, Бендель, Сакс, Бергдорф, Картье, а также Тиффани. Обручальное кольцо Анжелы было от Тиффани, и Кики настаивала, чтобы его обменяли па другое. Она находила, что бриллиант в нем слишком маленький, а обрамление не очень изящно. Все потому, что Дик не взял ее с собой, когда делал заказ, — тогда Анджеле не пришлось бы довольствоваться маленьким камнем и невзрачным исполнением. Но, как говорила ее мать, чего еще можно ожидать от выскочки?

Каждый такой поход за покупками они завершали посещением какого-нибудь модного бара. В тот день они решили зайти в Дубовый зал отеля «Плаза». Поднимаясь по ступенькам, они неожиданно увидели перед собой высокого темноволосого мужчину с камерой, направленной в их сторону. Когда он улыбнулся, сверкнули белоснежные зубы. Домингез! Он выглядел точно так же, как тогда, на их выпускном вечере, подумала Анджела. А почему, собственно, она считала, что он должен выглядеть как-то иначе?

Кики что-то злобно прошипела, и улыбка с его лица испарилась. Он неотрывно смотрел на Анджелу, которая замерла на месте. У него было странное выражение лица, ей показалось, почти умоляющее. Ей хотелось подойти к нему, поблагодарить за прекрасную выставку, но она не могла даже сдвинуться с места; Кики пришлось подтолкнуть ее и увлечь за собой сквозь вращающуюся дверь.

* * *
Они уже усаживались за стол, когда Кики высмотрела серебряную блондинку, сидящую рядом с Эрлом Уилсоном.

— Это Л. С. Поттер. Давай подсядем к ним и наедимся всеми последними сплетнями. Уилсон не такой уж любитель жареного, но Поттер знает все самые непристойные истории в городе.

— Нет. — Анджела покачала головой.

— Господи! Да перестанешь ли ты наконец трястись из-за этого болвана? Он никто. Всего лишь несчастный фотографишка в мире, полном фотографов. Только он еще к тому же больной. И ты тоже станешь больной, если будешь уделять ему внимание. Не вбивай себе в голову никаких бредовых мыслей только потому, что он похож на твоего отца. Черт его знает, может, он наш сводный брат, при отцовской репутации такое возможно. Что тогда?

— Кики, если ты немедленно не перестанешь нести эту чепуху, я уйду и никогда больше не буду разговаривать с тобой.

— Может, ты все-таки остынешь? Я ведь стараюсь спасти тебя от тебя самой. Кроме того, он никак не может оказаться нашим сводным братом. Я все разузнала о нем. Он родился в 1927 году в Бронксе, а я сомневаюсь, чтобы наш папочка когда-нибудь слышал о Бронксе.

— Ты наводила о нем справки? — спросила Анджела с недоверием в голосе. — Но почему?

— На тот случай, если ты проявишь к нему какой-то интерес.

— Кики, я помолвлена…

— Помолвки тем и известны, что лопаются. Я уже говорила — я не хочу, чтобы ты дурила себе голову этим типом только лишь потому, что считаешь, что в него вселилась душа твоего отца.

— Кики, ты замолчишь? Я совсем не дурю себе голову, хотя он очень красивый мужчина. Что же касается того, что он похож на нашего отца, то ни ты, ни я не имеем никакого представления о том, как наш папа выглядит сегодня. Разве не так?

Действительно ли Кики переживала, что она, Анджела, может завести роман или что-то в этом роде с Ником Домингезом? А если да, то что это — озабоченность или ревность? С Кики этого никогда нельзя было знать точно. Может быть, Кики и сама не осознавала до конца свои мотивы.

После того как они заказали свои напитки, Кики сказала:

— Если мы хоть на минуту можем перестать говорить об этом Домингезе, то у меня есть для тебя новости.

— Папа не придет на свадьбу? — вскричала Анджела. — Да?

— Успокойся. Мои новости не имеют никакого отношения к папе. И уж во всяком случае, это не плохие новости. Понимаешь, мне очень хочется соболье манто, но я не хочу покупать его сама.

Анджела изумленно уставилась на нее. Кики часто говорила, что если женщина хочет новое меховое манто, то надо завести себе нового мужа. Когда официант принес им заказанные напитки, она опорожнила свой бокал одним глотком.

— Ты хочешь сказать, что собираешься замуж? Так?

Кики пососала оливку из своего стакана и кивнула.

— Господи! Кто же на этот раз? Почему ты раньше ничего не сказала?

— Я не хотела отвлекать внимание от тебя.

— Да перестань же! Кто он?

— Я никому не говорила об этом, потому что приняла решение только вчера.

— Кто это?

— Угадай. Первое — он высокий. — Кики!

— Ладно. Второе — блондин с голубыми глазами.

— Хорошая подсказка. Годится для половины мужского населения Америки.

— Половина мужского населения не так ошеломляюще великолепна.

— Это тоже ключ к отгадке?

— Клянусь своей задницей.

— Ладно, можешь перестать играть в эти игры. Я. ничего не хочу знать, и не будем говорить об этом. Тебе действительно нравится это черное атласное платье с узким низом? Ты думаешь, этот стиль еще будет в моде?

— Он всегда будет в моде. Я купила почти такое же к своей свадьбе. Золотистый атлас. Мария, матерь Божья! Я собираюсь окрутиться второй раз, но так и не позаботилась, чтобы прийти на свадьбу в подходящем платье!

— Кажется, я уже сказала, что не хочу знать, кто он. Это означает, что я не собираюсь обсуждать твою свадьбу или твое свадебное платье, во всяком случае.

— Ладно, — рассмеялась Кики. — Он актер и живет в Голливуде.

— Он что, как ты выражаешься, кинозвезда?

— Если бы мы играли в «Двадцать вопросов», я должна была бы сказать «да» и «нет».

— Кики, я сейчас убью тебя, и тогда ты никогда не выйдешь замуж.

— Собираешься задать следующий вопрос?

— Он большая кинозвезда?

— Горячее. Должна сказать, самая большая.

Анджела задумалась всего лишь на мгновение.

— Брэд Крэнфорд?

— В самое яблочко! Как ты догадалась?

— Господи! Брэд Крэнфорд!

— Мы смываемся в Мексику, чтобы пожениться, послезавтра. И ты, Анджела дю Бомон, отправляешься со мной в качестве подружки невесты.

— Ты хочешь, чтобы я отправилась с тобой в Мексику?

— Почему бы нет? Я буду твоей подружкой, так что ты должна рассчитаться со мной за эту честь.

— А можно Дику тоже поехать?

— Если он не будет важничать.

— Дик не важничает, — сердито возразила Анджела,

— Даже чуть-чуть?

— Нет!

— Тогда о'кей. Он может поехать, если захочет.

— Но почему Мексика? Почему вы не можете пожениться здесь? Устроить настоящую свадьбу, как у меня. Ой, я придумала! Давай устроим двойную свадьбу! Если мы не станем медлить, мы можем…

— Ну, нет! Я не собираюсь снова делить с тобой внимание публики! Вспомни, что было в последний раз, когда я появилась вместе с тобой. Ты собрала все восторги. Кроме того, как можно еще раз вынести свадьбу с Мари? Подожди, то-то еще будет, когда она услышит, что я выхожу за Брэда Крэнфорда. Ее хватит удар. Никаких рекомендаций вообще, кроме славы самого обольстительного мужика в Америке. Кроме того, если я буду ждать до августа, то могу передумать. А я этого очень не хочу. Этот брак будет настоящей голливудской сказкой! В прессе шумиха поднимется. У нас с ним один и тот же агент, и мы оба собираемся работать на одной студии. Может быть, мы даже будем вместе делать картины — голливудская мечта, супружеская пара кинозвезд. Конечно, в титрах я буду первой. Брэд — он джентльмен.


— Ты никогда не говорила мне, что подписала контракт с новой студией.

— Наш агент только что завершил переговоры о контракте. Подожди, пока услышишь об этом, мир тесен, не так ли? А студия ни больше ни меньше как «ПИФ»!

— «Пауэр интернейшнл филмс»?

— Да, черт побери, разве это не бомба?

— Но никто ничего не говорил, и Дик тоже.

— Все закончилось всего лишь пару дней назад.

— Ты встречалась с отцом Дика?

— Нет. Я подписала контракт здесь, в Нью-Йорке. Но я уверена, отец Дика знает, что его студня заключила со мной контракт. Сомневаюсь, что на этой студии хоть что-то делается без ведома папочки Пауэра.

— Я тоже уверена в этом, — вздохнула Анджела. Потом она просветлела: — Но теперь, когда точно определилось, что ты возвращаешься в Голливуд, это означает, что мы будем проводить вместе массу времени. Когда я не буду находиться в Вашингтоне, то буду тоже жить в Калифорнии.

— Как я рада, — с некоторым сарказмом произнесла Кики.

Анджела почувствовала себя уязвленной.

— Ты не хочешь, чтобы мы были вместе?

— Господи, да я просто подразнила тебя. Конечно, я рада. Но дай мне одно обещание: ты не будешь пытаться стать кинозвездой.

— Кики!

— Разве ты можешь осуждать меня за это? С меня достаточно слышать со всех сторон: «Анджела такая прелесть», «Анджела такая умница», «Анджела настоящая леди». И все знают, что Мари отдает тебе предпочтение передо мной.

— А как насчет папы? Его любимицей всегда была ты! Разве не так говорили все в Новом Орлеане?

Кики чуть улыбнулась.

— Может быть. — Затем она решила проявить великодушие. — Но папа тебя обожал. Вспомни, как он называл тебя своим маленьким ангелом.

— О да, я помню. Ах, Кики, если бы я могла еще хоть раз услышать это от него.

— Ты еще услышишь это, крошка Анджела. Он приедет на твою свадьбу. Разве я не пригласила его для тебя?

«Для нас обеих».

— Да, дорогая, ты пригласила папу. Не знаю, что бы я делала без тебя.

— Просто запомни, что ты это сказала.

— Запомню обязательно. А теперь расскажи мне о своих планах. Где вы будете жить?

— У Брэда есть дом на Родео-драйв, а через улицу, почти напротив, живет Биби Тайлер. Разве не здорово? Она сможет давать информацию в газеты обо всем, что у нас будет происходить. Но дом сейчас ужасно декорирован: пластиковые розы и все такое. Первое, что я сделаю, — все в нем изменю. Ты сможешь мне помочь. Как только мы приедем в Голливуд, тут же начнем перестраивать мой дом, а потом я помогу в твоем. И мы начнем устраивать приемы. Ты же знаешь, Голливуд — это вечные приемы. Не тут, так там. Брэд говорил мне, что в городе существуют три общественных круга. Так сказать, А, Б и С. Не буду тебе объяснять, кто такие С — ты можешь представить! А люди категории А — это те, кого Мари приглашала бы к себе, если бы жила там. Джиджи Андерс живет на побережье, и она говорит, что А — вовсе не веселая публика. Они слишком высокомерны. Поэтому я полагаю, что самыми приятными людьми будут В. Мы не может спросить об этом Брэда, потому что, между нами говоря, он тоже немножко высокоморен. Знаешь, какое его настоящее имя? Алан Хоупберри[14]. Разве это не писк?

— Ты была с ним в постели?

— Конечно, глупышка, я же говорила — если ты разведена, тебе дозволено все. Кроме того, я должна была быть уверена, что не попаду еще на одного педика. Один раз — это еще шутка, но дважды?

— Ты безумно влюблена в него?

— Что за дурацкий вопрос! Конечно, я безумно влюблена в него. Как там говорится: первый раз выходишь замуж из-за денег, второй раз — по любви?

Анджела прыснула:

— Есть и другой вариант: первый раз — по любви, второй раз — из-за денег.

— Ладно, в таком случае можешь сказать, что я до безумия влюблена в его деньги.

— Он так богат?

— До противности. Нельзя быть номером первым по кассовым сборам и не быть богатым. И все же, — добавила она задумчиво, — я никогда не буду такой богатой, как ты. Ты становишься членом одной из по-настоящему богатой семьи.

— Но у тебя есть твои собственные деньги. Я думаю, это очень важно.

— Дом, что я получила от Трейси? Семечки. А что до денег, которые я сама зарабатывала, так о них и говорить не стоит.

— Но теперь ты собираешься стать кинозвездой!

— А ты собираешься стать женой будущего губернатора Калифорнии!

— «Будущее» здесь ключевое слово. А это не одно и то же, чего уже добился сам по себе, — задумчиво заметила Анджела. — А ты всегда добивалась всего сама, Кики.

Кики положила ладонь на ее руку.

— Ты тоже будешь самостоятельной. Вот увидишь. Если, конечно, не позволишь этим ребятам Пауэрам подмять себя.

Она рассмеялась своей шутке. Но Анджела осталась серьезной.

— Значит, борьба будет, да?

— Ты должна быть сильной. Как я в делах со стариком Пауэром. В конце концов, я буду работать на него, а все говорят, что он самый большой сукин сын в шоу-бизнесе.

— До сих пор он был очень мил со мной.

— Конечно, до того времени, пока ты не бросишь ему вызов.

— Господи, не хотела бы я присутствовать, когда ты все скажешь матери.

— Тебе самой придется все рассказать матери, когда ты вернешься из Мексики. Брэд и я проведем неделю в Акапулько, затем Брэд улетит в Италию. Там у него съемки. На студию я пока ничего сообщать не буду.

— Ты хочешь сказать — я должна вернуться назад и выложить все один на один матери, в то время как вы с Брэдом будете заниматься любовью в Акапулько?

— Да, у тебя есть свой подход к матери, разве не так? Кроме того, Эдвард уже знает. Он поможет тебе сообщить ей эту новость.

— Ты сказала Эдварду?

— Да. Я хотела, чтобы до свадьбы он предпринял что-нибудь с моими деньгами. Вложил их в трастовую компанию на чье-нибудь имя или еще что-нибудь. Эдвард знает, что надо делать.

— Не понимаю.

— Каждый должен быть практичным, как бы он ни был влюблен. Откуда я знаю, как долго буду замужем за Брэдом? А в Калифорнии действуют законы об общности совместно нажитого имущества. Понимаешь? Когда мы разведемся, я получу половину его состояния, а если у меня ничего не будет, я не смогу отдать ему половину моего, верно? Я не выхожу замуж в спешке и намерена все сделать с умом. И в случае, если меня не окажется рядом, когда ты будешь разводиться с Диком, позволь мне…

— Я не хочу даже думать о таком!

— О'кей, но если ты решишь подумать, вначале повидайся со мной. Во всяком случае, первая вещь, которую я сделаю, вернувшись из Мексики, — это отволоку тебя к Мэгги Сэнджер.

— Но я… эту штуку ведь нельзя поставить… если ты еще…

— Ты хочешь сказать, что старина Дик не погружал в тебя пальчик?

— Кики, если ты будешь говорить непристойности, я уйду.

— Ох, молчу. В таком случае, прежде чем обращаться к Сэнджер, мы пойдем к доктору, и он тебе это прорежет.

— Ты с ума сошла?

— Многие молодые женщины, которые не имели удовольствия пройти обучение на заднем сиденье старого автомобиля, прибегают теперь к услугам умелых рук гинеколога. Должна признать, что это жалкая замена, но если врач срывает твою вишенку, это облегчает события первой брачной ночи, а у меня есть ощущение, что ты очень нуждаешься в таком облегчении. Анджела — это отличная идея, тогда первый раз пройдет у тебя легче и доставит больше удовольствия. А потом, ты сразу можешь вставить спираль, и это очень важно — поставить ее «до», а не «после». Я не хочу, чтобы ты забеременела в ту же самую минуту, как тебя впервые трахнут, и ты начнешь производить детей, как племенная корова.

— Дик хочет большую семью.

— Из политических соображений? В таком случае пусть он и рожает за тебя. Иначе твои титьки отвиснут до колен.

Анджела покачала головой:

— С каждой минутой ты делаешься все более невозможной. Но я не хочу вставлять спираль. Мы будем пользоваться безопасными днями.

— Да предохранят вас все святые. Могу только сказать — надеюсь, что ты и Дик всегда будете петь в одной тональности.

* * *
После очередного коктейля Анджела захихикала.

— Что смешного? — требовательно спросила Кики.

— Ты.

— В самом деле? Каким образом?

— Вспомни, как ты однажды сказала, что я подцепила мужчину, совершенно непохожего на папу, потому что опасалась совершить душевный инцест.

— Ну и что?

— Сообрази, за кого ты собираешься выйти замуж после того, как отказала Гейблу. Брэд Крэнфорд! Мы обе выходим замуж за мужчин с белокурыми волосами и голубыми глазами!

Кики была раздражена. Она не могла стерпеть, чтобы в разговоре последнее слово оставалось за Анджелой.

— Я сама уже размышляла над этим. Это очень похоже на правду, если быть совершенно честными. Например, взгляни на себя, с твоей маниакальной впечатлительностью от одного только смутного дьявольского присутствия Ника Домингеза. Я почти убеждена, что ты уже готова разорвать свою помолвку с Диком и броситься в его объятия…

Анджела мгновенно перестала смеяться.

— Кики, ты слишком серьезно к этому подходишь. К тому же ты пьяна.

* * *
Когда они входили в отель, было послеполуденное время, но солнце еще ярко светило. Сейчас, стоя у Центрального парка в ожидании, когда портье поймает для них такси, они заметили, что опускаются сумерки. Глаза Анджелы, помимо ее воли, обежали ближайшее окружение в поисках Ника Домингеза. Ей не хотелось, чтобы его камера застала ее врасплох, говорила она себе. Но Ника нигде не было видно.

В этот момент она встретилась взглядом с Кики. Знала ли Кики, о чем она думала? Казалось, Кики всегда читала ее мысли. Но догадывалась ли Кики, что Анджела вела себя так потерянно именно потому, что Домингеза нигде не было?

6

Все газеты только и писали об этом тайном бегстве, еще бы — это была первая женитьба суперзвезды Брэда Крэнфорда. И первой описала эту историю Биби Тайлер. Кики знала, что после церемонии обязательно позвонит именно ей. Биби никогда не простит ни ей, ни Брэду, если не получит эту сенсационную новость первой, а Биби, Кики это знает, может стать врагом, если ей провести против шерсти и изрядно подпортить ей карьеру.

Мари Уиттир не читала Тайлер, но было трудно не замечать все газеты, которые перепечатали заметку Тайлер, распространенную газетным синдикатом. А когда об этом передали и в вечерних новостях по телевидению, Мари с отвращением выключила телевизор. Она смотрела только телевизионные программы новостей, а теперь и они предали ее. После того как начались телефонные звонки с поздравлениями, Мари обернулась к Анджеле и сказала с горькой иронией:

— До твоей свадьбы осталась всего неделя, но Кики, кажется, украла у тебя все внимание публики.

Анджела посмотрела на мать, но, когда до нее дошел смысл сказанного, она всхлипнула.

— У тебя это прозвучало так, словно это было ее единственной целью.

— А разве нет? Она вышла замуж за «самого популярного киноактера Америки» — кажется, именно это выражение употребили газеты — всего за несколько дней до твоей собственной свадьбы с обыкновенным конгрессменом.

— Но Кики встречается с Брэдом Крэнфордом уже почти год, так она сказала.

— Ладно, твоя свадьба станет противоядием против всей этой шумихи, не так ли? Это заставит кое-кого задуматься, почему Кики решила узаконить свою маленькую скандальную связь именно в этот момент. И так умно было с ее стороны устроить это бегство с возлюбленным — она заработала невероятную популярность таким образом.

Для последних приготовлений к свадьбе Мари перебралась из Саутгемптона в Стонингем-Мэнор, а Анджела вернулась в Нью-Йорк дожидаться приезда своего отца и возвращения Кики из Акапулько.

* * *
Анджеле не хотелось думать о том, что мать по-своему права, объясняя ей желание Кики выйти замуж за Брэда Крэнфорда именно сейчас. У нее и так хватало забот, с которыми надо было управиться. Замужество было событием не только радостным, но и хлопотным; к тому же доставляла беспокойство непрекращающаяся борьба ее матери с Лайемом Пауэром, возникавшая по телефону каждый день из-за гостей, которых хотел включить в список Пауэр. Волновала также мысль, связанная с первой брачной ночью: подойдет ли она Дику с его опытом? Единственное, что утешало ее, это мысль о приезде отца.

Она ни с кем не делилась своими радужными ожиданиями по этому поводу, даже с Диком, который отказался сопровождать ее в Мексику, а теперь все время ворчал по поводу ожидаемого приезда отца. Она уже жалела, что рассказала ему об этом. Было бы лучше, если бы это стало для него сюрпризом, так же, как для ее матери и его родителей. Дик злился, что она пренебрегла мнением его отца, злился, что вынужден был дать ей обещание держать все в секрете. Наконец, он злился на них обеих, Анджелу и Кики, за то, что «они эгоистичны и не желают считаться с чувствами других» и что он «окажется втянутым в старый скандал», с которым он, с его тщательно оберегаемой репутацией, не имеет ничего общего. «И в целом все это возобновление отношений не принесет тебе ничего, кроме разочарования. Романтические переживания бесполезны, если у тебя все хорошо, и приносят беду, если у тебя все плохо. Вдолби же, наконец, в свою голову, что он уже больше не блистательный, великолепный Бог на белом коне из твоих грез. Скорее всего, он опустившийся развалина.

Я ни в чем не обвиняю ни тебя, ни Кики. Но она лучше ориентируется в этом мире, чем ты. Ты так долго считала эту ситуацию романтической, что не можешь дать ей правильную оценку. А Кики использует этот романтизм, манипулирует им… Она хочет поставить в неловкое положение меня и моих родителей и высмеять твою мать и приемного отца».

Анджела была ошеломлена, слушая то, что говорил ей Дик об ее отце и Кики. Она чувствовала, что он далеко не в восторге от Кики — находит ее слишком агрессивной и вызывающей. Но ее отец? Это все слухи и сплетни. Если бы он хоть раз увидел Рори Девлина, то убедился бы, насколько он замечательный человек.

* * *
Споры оказались напрасными. За два дня до свадьбы Кики вернулась из Акапулько, а за несколько минут до этого принесли маленький пакет с коротенькой запиской: «…он так хотел бы быть со своими маленькими девочками в день свадьбы Анджелы… об этом он всегда мечтал… с гордостью вести под венец своего маленького ангелочка… здоровье не позволяет ему сейчас приехать…» В маленькой коробочке был подарок — золотая брошь в виде лошади, с двумя бриллиантиками и рубином в головке.

Кики, приколов маленькую золотую лошадку к черному платью Анджелы, натянуто улыбнулась. Ей хотелось закричать:

«Так вот как этот сукин сын потратил деньги, которые я выслала ему на проезд!»

Но вместо этого она сказала:

— Что ж, мистер Конь смотрится очень элегантно на черном. — И вытерла слезы, скатившиеся из глаз Анджелы. — Я думаю, что папа не хотел ставить в затруднительное положение маму. Я полагаю, это правильное объяснение. Какая очаровательная брошь! У папы такой хороший вкус.

Кики извинилась и ушла в свою комнату. Даже не закрыв за собой дверь, она кинулась на кровать и разрыдалась в подушку. Анджела… Больно не ей одной…

* * *
Через час в голову Кики пришла блестящая идея. Почему бы Анджеле и Дику не изменить свои планы на медовый месяц и не полететь вместе с ней в Рим?

— Мы будем предоставлены самим себе и отлично проведем время. La dolce vita[15] и все такое. И не переживай относительно интимной стороны. Брэд и я тоже хотим побыть наедине, так что у тебя будет достаточно времени натрахаться.

Идея показалась Анджеле грандиозной, но она сказала Кики, что это невозможно. Дик никогда не откажется от своего желания — провести медовый месяц у побережья Южной Калифорнии на острове, который недавно купил Лайем Пауэр, намереваясь продать свой дом в Хемптоне. Что же касается близких друзей, то Лайем признался — он устал от тамошнего высокомерного дерьма. В конце концов, он и его семья — калифорнийцы. Они должны устраивать свою жизнь в этом «золотом» штате, где его сын собирается стать губернатором.

Лайем Пауэр намеревался назвать свой остров «Мировое убежище Пауэра», в честь своей студии; он хотел там все полностью обновить. Говорили, что Валентино[16] часто использовал этот остров как приют для своих любовных утех. Сейчас здесь имелся бассейн, теннисный корт, а также дом, построенный в девятнадцатом веке. Лайем предполагал построить на острове новый бассейн, новые теннисные корты, новую пристань и несколько домов для размещения всей семьи. Старый дом он решил предоставить молодоженам — где еще они смогут найти такое место для медового месяца. Уединенно, покойно… И Тихий океан во всем своем великолепии. Может быть, они пригласят приехать фотографа из «Лайфа» или какого-нибудь другого журнала и сделать несколько снимков конгрессмена и актрисы. На острове жила одна супружеская пара, смотритель и его жена, они обеспечат все необходимое молодой семье. Кроме того, Дик не может надолго отрываться от своих обязанностей, конгрессмен должен работать без передышки, а не болтаться по Европе среди разных декадентов-иностранцев. «Верно?» — требовательно вопрошал Лайем Пауэр, и никто не смел ему возразить.

— Но почему ты сама не можешь выбрать место? — спрашивала Кики. — Почему выбирает только Дик? Нет, даже не Дик, а этот старый черт. Надеюсь, я не совершила ошибки, подписав контракт с его студией, но, кто его знает, может, и ошиблась.

Пока Кики рассуждала о возможной ошибке, Анджела мучилась сомнениями. Кики была права. Отец Дика проявил наглость, указав, где им следует провести медовый месяц. И она была разочарована тем, как слепо Дик ему повиновался. Действительно ли Дик был папенькиным сынком? Почему он, по крайней мере, не посоветовался с ней? Почему не спросил, хочет ли она отправляться на этот остров? Возможно, ее Мать права и она вовсе не знает Дика по-настоящему.

Ладно, может быть, уединение на острове Пауэра поможет им наладить близкие отношения. На самом деле она сознавала, что проблема заключается не в том, где они проведут медовый месяц, а что они будут говорить друг другу между прогулками по океану под парусами и занятиями любовью. Что обсуждают новобрачные, когда пьют кофе за завтраком? Об этом не было написано ни в одной книге.

Действительно, до сих пор они почти никогда не оставались наедине, все время находились в компании других людей — в кино или театрах, ресторанах, клубах и на вечеринках, музеях и выставках; на официальных встречах — обедах, приемах и тому подобном. Даже на отдыхе, играя в теннис, прогуливаясь на яхте или купаясь, они обычно были в каком-то окружении.

Сомнения не давали ей покоя. Любит ли ее Дик? Или же они обе, как считала мать, готовы были залезть на дерево, лишь бы не выйти замуж за человека, похожего на их отца? Не совершала ли она ошибку? Или она начала сомневаться из-за разговоров матери и Кики? Но она не должна так поступать. И ее мать, и сестра были циничными женщинами. Если она не будет придерживаться своего собственного мнения, у нее не будет ничего.

7

Мистер и миссис Лайем Пауэр давали обед в честь невесты и ее близких в одном из отелей Территауна, где они остановились; по этому случаю они подарили Анджеле старинный бриллиантовый кулон. Анджела находила его очень красивым, но Кики назвала его «безвкусным». Мари, вернувшаяся поздно вечером в Стонингем, сухо заметила:

— Видимо, в семье Пауэров крупные бриллианты считают показухой. — И она выразительно перевела взгляд с обручального кольца Анджелы на кулон.

На туалетном столике Мари стояла шкатулка с драгоценностями, выложенная перламутром, — шкатулка Евгении, которую Мари привезла в Нью-Йорк, когда бежала из Нового Орлеана. Сейчас она намеревалась разделить ее содержимое между двумя молодыми женщинами в качестве свадебных подарков. Она все еще сердилась на Кики и поначалу, в назидание ей, хотела отдать все драгоценности Анджеле, но потом передумала. Она знала, что Кики не только никогда не простит ей этого, но затаит неприязнь и к Анджеле. Кики была такая — она не могла вынести, чтобы другие обладали чем-то, чего не было у нее. Мари не хотела вносить разлад между сестрами, который может сохраниться, даже когда ее самой уже не станет.

Узнав желание матери — разделить драгоценности поровну между дочерьми, Анджела запротестовала:

— Ты не должна отдавать все это нам, мама. Ты должна что-нибудь оставить себе.

Мари иронично улыбнулась:

— Нет. Я больше не нуждаюсь в наследстве дю Бомонов. Я теперь Уиттир. И чувствую себя как Уиттир. И ты, в конце концов… была… известна как Анджела дю Бомон. Ты и должна обладать драгоценностями дю Бомонов. И Кики, конечно, — добавила она вежливо.

Кики отметила это покровительственное замечание тем, что взмахнула своей белокурой гривой. Еще одно свидетельство, что ее мать всегда отдавала предпочтение Анджеле. Но право начать выбор Мари предоставила Кики.

Каждый предмет долго обсуждался. Глаза Кики сужались, взгляд становился острым при взгляде на вещи; Анджела же давала согласие на обмен любого изделия, которое нравилось Кики. Для нее это не имело особого значения, но сестра относилась ко всему очень серьезно.

Наконец шкатулка опустела, и Мари сказала:

— Ее я сохраню для себя. Может быть, эти драгоценности принесут вам обеим счастье в вашей дальнейшей жизни.

Склонная к сентиментальности Анджела всплакнула; Кики после слов матери произнесла:

— Я надеюсь, что ни на одной из этих вещей не лежит проклятье. Ведь они из Нового Орлеана, а в этом случае ничего нельзя знать точно.

Мари грустно улыбнулась:

— На вещах никогда не лежит проклятье. Только па людях.


Анджелика дю Бомон Девлин венчалась в свадебном платье своей матери. Мари сделала вид, что не знает, о чем речь, заметив лишь: «Это платье от Бергдорфа», что сестры нашли очень забавным. Когда она повторила эти слова по крайней мере раз двадцать, даже Кики надоело делать ей замечания, и она сама стала называть его: «это платье от Бергдорфа». Кики раздобыла платье из Нового Орлеана, написав жалостное письмо дяде Джулиану с просьбой прислать наряд для ее сестры — в виде свадебного подарка Анджеле, этой маленькой сентиментальной дурочке. Она написала, что платье, которое надевала ее мать, а до нее — Евгения, а до нее мать Евгении — очень много значит для Анджелы, с любовью вспоминающей дни, проведенные в Луизиане с дядей Джулианом и его семьей. Джулиан, надеясь, что Мари ответит приглашением ему и его семье, выполнил эту просьбу. Но Мари, конечно, ничего не сделала.

Церемония прошла в Стонингем-Мэноре. Кики Девлин Крэнфорд была подружкой невесты, а брат жениха Шон Пауэр — его шафером. К венцу невесту вел ее приемный отец Эдвард Уиттир, а Эдвард Тейлор IV, младший брат невесты, был «хранителем колец». Джулия Лауд, кругленькая, пухлая дочка сестры жениха Колин, была «девочкой с цветами». К несчастью, маленькая толстушка Джулия все время шмыгала носом, и Мари, раздраженно пожимая плечами, потом говорила, что этот ребенок смазал всю торжественность обряда.

Последующий прием состоялся в обширных садах Стонингема; обильное меню состояло из французских блюд — возможно, для того, чтобы подчеркнуть аристократическое происхождение невесты. К крайнему раздражению Лайема Пауэра, Мари рассказала большинству гостей, что Анджела родилась в том самом доме, где еще задолго до приобретения американцами Луизианы и, разумеется, задолго до того, как какой-нибудь Пауэр ступил ногой на американскую землю, принимали герцога Орлеанского.

На следующий день все колонки светской хроники дали подробное описание свадьбы. Некоторые газеты упомянули об отце Анджелы, который был когда-то и киноактером, и героем войны; подробно информировали об отчиме невесты; много места уделили жениху и его семье. К огорчению Кики, о ней было сказано только то, что она совсем недавно вышла замуж за Брэда Крэнфорда, знаменитость серебряного экрана. В газетах, разумеется, была помещена традиционная фотография невесты в ее подвенечном платье.

Среди всех изданий отличился «Уиспер». Он поместил снимок, на котором невеста, приехавшая в «Шерри Нидерланд»[17] провести там свою первую брачную ночь, выглядела грустной и задумчивой. Жениха на снимке не было, а подпись гласила: «Не потому ли Анджела так печальна, что папочка Девлин не приехал на свадьбу с юга Франции». В заметке делался упор на карьеру Девлина: его происхождение, его репутацию любовника, его окончательное падение. Во всех деталях описывалось первое замужество Мари и развод — вся ее жизнь до второго брака. Прошлое конгрессмена Пауэра также было дотошно разобрано и перемыто по косточкам.

Анджела сама не видела статьи, так что не могла размышлять — делал ли этот снимок Ник Домингез или нет. Один приятель дал Кики газету, когда она уже садилась в самолет, отлетающий в Рим; Мари прислал номер анонимный доброжелатель.

* * *
После первой ночи в «Шерри Нидерланд» в Нью-Йорке молодожены вылетели на свой маленький остров неподалеку от Ньюпорт-Бич в Калифорнии, чтобы пронести там медовый месяц. Остров Пауэра располагался вблизи от материка и, хотя он был уединенным, вовсе не походил на необитаемый остров. Нынешний дом в два с половиной этажа был возведен переселившимся из Новой Англии судовым капитаном и с той поры многократно перестраивался. Теперь он походил на банку для соли, с площадкой и перильцами на крыше и еще чем-то, напоминающим испанскую миссию.

Дик, большой любитель истории, был влюблен в дом. Он сразу повел Анджелу показывать ей разные достопримечательности. Лестница, ведущая в холл, имела перила с шестью различными рисунками; утверждали, что все они были вырезаны моряками в море, а потом проданы строителям, когда суда возвращались в порт.

— Взгляни сюда, — Дик указал ей на верхушку колонны на лестнице, — это бутон расчета. Он вырезан строителем после того, как вся постройка была завершена, в манере, принятой в Новой Англии. Это означает, что владелец рассчитался со строителем и доволен его работой.

Он рассказал и об обоях в холле.

— Этот рисунок известен под названием «Прощание моряка».

Затем — о коллекции шкатулок.

— Все они привезены моряками дальнего плавания с Востока. Взгляни на эту искусную работу, — позвал он и показал коробку для пряностей из слоновой кости с Цейлона. — А теперь посмотри сюда — это модели судов, построенных в соседних городах на материке.

Анджеле нравился его энтузиазм. Но Дик имел привычку внезапно обрывать рассказ и уходить в сторону так, как угасает иногда звук в радиоприемнике. Это означало — она уже поняла, — что тема ему надоела и он готов заняться чем-то другим. Эта черта в его характере ее очень раздражала. Неужто ему все так быстро надоедает?

Неожиданно он взял ее за руку и увлек в комнату, которая называлась «комнатой невесты»; вероятно, первый владелец дома привел сюда свою молодую жену после свадьбы. Здесь они с Диком занялись любовью на большой, застланной розовым покрывалом кровати с пологом в самом романтическом стиле.

Сегодня все было не так, как в их первую ночь, когда Дик брал ее как атлет, сильно и быстро, не делая ни одного лишнего движения. Она, почувствовав тогда боль, непроизвольно выкрикнула, чтобы он остановился и был побережнее с ней, но Дик словно не слышал ее. Он полулежал на ней, неотрывно глядя в ее глаза, и качал безостановочно, как помпа, пока его орган не проткнул ее; он вбивал его вниз, потом полуизвлекал вверх, и снова опускал, не обращая внимания на ее стоны, пока не кончил. Затем он слез с нее и спросил самым обыденным тоном:

— У тебя был оргазм?

У нее хватило сил только на то, чтобы отрицательно покачать головой, и он показался скорее раздраженным, чем разочарованным. Фамильярно похлопав ее ладонью по голым ягодицам, Дик доверительно произнес:

— Это придет со временем, вот увидишь.

Сейчас же, на этой огромной кровати, он сначала два раза поцеловал ее, потом стал поочередно сосать ее груди и лишь затем занял позицию над ней. Он глубоко погружался в нее, потом выходил, снова погружался и снова выходил, глядя в упор ей в глаза, пока она не зажмурилась.

В этот раз он задал тот же вопрос:

— У тебя был оргазм?

И снова она была вынуждена дать отрицательный ответ. Он, задумавшись на миг, проговорил:

— Ты недостаточно расслабляешься. Заставь себя чувствовать…

Потом Дик своими крупными пальцами стал манипулировать ее клитором, по-прежнему неотрывно глядя в глаза; ощутив, что ее тело несколько раз содрогнулось, он спросил:

— Так лучше?

Смущенно Анджела пробормотала:

— Да.

Он ухмыльнулся:

— Хорошо. — Затем он встал с кровати — большой, мускулистый, с крепкими бедрами. — Пойдем поплаваем.


Они плавали, ели, играли в теннис на примитивном корте, ходили под парусом на ялике, катались по водной глади на лыжах до тех пор, пока не начинали чувствовать усталость. В теннисе Дику было трудно противостоять, хотя Анджела занималась этим видом спорта уже много лет. Они и раньше играли вместе, но только в паре. Один же на один он быстро обыгрывал ее, и вскоре они бросили это занятие.

Она не была любительницей парусного спорта, но решила скрыть это от него; больше всего она любила плаванье в старом бассейне, особенно если вытянуться на спине и подолгу лежать в холодной воде, медленно дыша и обсуждая с ним прочитанные книги. Еще ей нравилось сидеть на берегу и рисовать его портрет. Анджела привезла с собой кое-какие принадлежности для рисования, и это было бы чудесно, если бы он позировал ей, пока они болтали о том о сем. Но он мог высидеть лишь считанные минуты. Она успевала сделать всего несколько набросков, как Дик уже вскакивал и говорил:

— Давай прыгнем в океан.

Сама она предпочитала океану бассейн. Океан выглядел суровым, а уходящие далеко в воду скалы казались таинственными и угрожающими. И все же, когда он звал ее, она шла с ним.

Анджела пыталась читать ему стихи, когда они валялись на солнце, но едва она успевала произнести несколько строф, как он начинал ерзать, а потом поднимался на ноги и говорил:

— Пойдем в дом потрахаемся.

Раньше в разговорах с ней он никогда не употреблял подобных слов. Казалось, его шокировало, когда Кики произносила что-нибудь уж очень сочно. Теперь он изумлял Анджелу — на пляже Дик снимал свои трусы и пытался раздеть ее. Анджелу ужасало, что Роберто и Мария могут увидеть их из дома, но, как всегда, она делала так, как он хотел.

На четвертый день она вспомнила о подарке для него, который привезла с собой. Заметив, что однажды он цитировал ей Пруста, она купила в антикварном книжном магазине великолепное, в кожаном переплете, издание «В поисках утраченного времени» и хотела подарить на память о медовом месяце.

Он сидел у Кромки воды и что-то делал с лодкой, когда она принесла ему книгу. Он перелистал ее, потом произнес:

— Очень красивая книга. Спасибо.

— Тебе не нравится, — быстро сказала она.

— Нравится. Очень. Ты же знаешь, я читал ее. Много лет назад.

— Да. Я думала, что тебе хочется ее иметь. Но этот экземпляр предназначен не только для чтения. Его надо и рассматривать, как настоящее сокровище…

Ее голос умолк. Она ощутила неловкость, словно обманулась.

— Я уже сказал тебе: мне очень нравится.

Но Анджела была в замешательстве — она сделала ненужный, бесполезный подарок. Эта книга подходила поэту, но не человеку действия. И тогда она вспомнила слова матери — ей нужен поэт, а не политик.

Он почувствовал ее разочарование и обиделся. Дик не любил, чтобы от него чего-нибудь хотели.

— А чего ты ожидала — восторгов? Чтобы я вел себя, как один из этих педиков, друзей Кики? Чего ты от меня хочешь?

Она смотрела вниз, не в силах передать словами свои чувства. Ей казалось — если сейчас она заговорит, то обязательно заплачет.

— Но мне нравится эта книга, — сказал он. — Мне нравится то, что ты приложила такие усилия, чтобы найти ее для меня. Я ценю это.

Наступила пауза. Она все еще не могла произнести ни слова, и он почувствовал — надо сказать что-то теплое, нежное.

— Я всегда буду беречь ее.

— Я подумала, — медленно проговорила она, — что, может быть, мы будем ее вместе читать, обсуждать…

Он ухмыльнулся:

— Сейчас я больше предпочитаю трахаться, чем обсуждать Пруста. Разве Фрейд не утверждал, что природа женщины в значительной степени определяется ее половыми функциями?

Она грустно улыбнулась:

— Я верю, что, кроме этого, существует и нечто большее. Следует помнить, что женщина как индивидуальность может быть человеческим существом и помимо этого.

— Он делал ударение на слове индивидуальность, по-моему.

«На что намекает Дик? — подумала Анджела. — Что она не такая женщина, женщина с индивидуальностью?»

— Что вообще знал Фрейд о женщинах? — спросил ее Дик. — Он задавал вопрос: «Чего в действительности хочет женщина?» Очевидно, даже он не знал этого. Вот ты и скажи мне: чего ты хочешь?

Она не ответила ему, не могла ответить, потому что действительно не знала.

— Иди сюда, — позвал Дик и протянул ей руку. Он помог ей перелезть через планшир и трахнул прямо на скамье яла. Было жестко и неудобно, но, по крайней мере, романтично — заниматься любовью на борту шлюпки, решила Анджела. И на этот раз, во всяком случае, он не спросил ее, испытала ли она оргазм, и ей не пришлось отвечать, что не испытала.

На седьмой день их медового месяца объявились Колин — сестра Дика — со своим мужем Кейтом в сопровождении Хью и Полы Годфри. Кейт вел финансы семьи, а Хью был первым помощником Дика и, кроме того, лучшим другом со времен колледжа. Они закатились без предупреждения, прямо к обеду. Анджела была потрясена. «Как они так могли?» — кипела она, пока до нее не дошло, что Дик несомненно пригласил их заблаговременно.

— Неужели тебе так необходимы были партнеры по теннису, что ты не мог вытерпеть хотя бы еще неделю? — спросила она.

Дик, разыгрывая невинность, протестовал, но Анджела не верила ему.

Островное уединение было нарушено. Гости, рассевшись возле бассейна, с волчьим аппетитом поедали бифштексы, которые Дик жарил на гриле; пили, сплетничали и страстно обсуждали преимущества Эда Лопата перед Уорреном Спаном.

Сразу после обеда Анджела направилась в свою спальню.

— Я уверена, ты даже не заметишь моего отсутствия, к тебе ведь явилось такое подкрепление, — сказала она Дику ледяным голосом перед своим уходом.

— Может, ты перестанешь дуться, как ребенок? Я не знал об их приезде. Они просто свалились…

— Ты хочешь сказать, что они просто по-соседски заглянули на огонек? — спросила она с сарказмом, более присущим Кики, нежели ей.

— …и я должен был предложить им остаться, — закончил он, не обратив внимания на ее слова. — Подумай, здесь множество комнат. И они будут нас оставлять наедине столько, сколько мы захотим. Представь, что мы в Риме, как предлагала Кики. Мы бы имели Брэда и Кики…

— Но мы не полетели в Рим. Мы отправились сюда, значит, мы могли быть одни, — так я, во всяком случае, думала.


Кейт Хью, глядя, как Анджела поднимается по лестнице, отпускал двусмысленные шуточки из серии «только что поженились» насчет того, почему новобрачная нуждается в отдыхе. Колин и Пола, присоединившись к мужьям, тоже от души смеялись.

Наблюдая из окна, как они выбирали партнеров для парной игры в теннис, Анджела решила, что разделит это полуденное время с единственным безгласным собеседником — сама с собой. Она вытряхнула пилюльку из маленького белого пузырька, который ей предусмотрительно дала Кики, и вытянулась на шелковом стеганом одеяле. Это была старинная вещь, с ним была связана целая история. Мексиканская девушка сшила его для своего приданого, но ее жених был убит, сражаясь за Хуареса, и бедная девушка так никогда и не вышла замуж и никогда не воспользовалась этим одеялом. Но кто знает? Может быть, молодая мексиканка была счастлива? — с горечью подумала Анджела.

У нее не было привычки к транквилизаторам, и она заснула почти мгновенно. Ей снилось, что она опять — маленькая девочка, живущая в Новом Орлеане. Ее отец был там, и Кики. Они обе висли на нем, и каждая старалась перетянуть в свою сторону. Потом он оттолкнулся от них и исчез, а его место заняла Мари, и они стали вырываться из ее рук.


Гости пробыли на острове еще три дня, и почти все это время Анджела старалась быть одна. Сначала она беспокоилась, что подумают Колин и Пола о ее поведении, но потом махнула на это рукой. Она одна загорала на пляже, читала, делала зарисовки. По утрам она даже не вылезала из постели, чтобы не присоединяться к другим за завтраком на террасе. Шумные разговоры и всплески хохота раздражали ее каждое утро.

Наконец, они уехали, и Анджела подумала, что еще можно спасти медовый месяц — если она очень постарается. Но неожиданно Дик сообщил ей: их пребывание на острове заканчивается — что-то произошло, — и они должны уехать па следующее утро. Он сказал только: «Чрезвычайная ситуация, ты не поймешь». Больше ничего Дик объяснять не стал.

* * *
На пристани их ждал лимузин, и шофер довез их до Лос-Анджелеса. Всю дорогу они ехали в полном молчании. Первая остановка была у старой квартиры Дика в Западном Голливуде. Здесь Дик помог ей внести багаж, а сам отправился в свой офис.

Оставшись одна, Анджела бесцельно бродила по комнатам.

«Разочарование. Конец медового месяца. Начинается жизнь».

Апартаменты Дика, расположенные, по всеобщему мнению, в роскошном здании, были хороши для холостяка, подумала она, но недостаточно удобны для семейной пары. И во всяком случае, не так просторны, чтобы в них принимать кого-нибудь. Но, конечно же, они не станут здесь жить. Большей частью они будут находиться в Вашингтоне, куда им предстоит отправиться через пару недель. Она рассчитывает, что со временем они купят свой собственный дом в Лос-Анджелесе.

Проведя пальцами по столу в столовой, она заметила на них пыль. Значит, Дик не оставил прислугу. Квартира нуждалась в основательной уборке, но у нее не было настроения связываться сейчас с агентством по найму. Возможно, контора сможет прислать служанку… завтра. Но дел хватало и для нее самой. Все ее платья, книги, личные вещи, а также свадебные подарки уже были доставлены в ее отсутствие и ждали, когда их распакуют. Но пока она разберет лишь то, что потребуется для переезда в Вашингтон, рассудила Анджела.

Она отложила какие-то вещи для чистки, потом сложила целую кучу для отправки в ручную прачечную, которую еще предстояло найти. В квартире было слишком жарко, и она включила кондиционер; но это не помогло — надо будет сообщить об этом управляющему домом.

Анджела выглянула в окно. Солнце ярко светило, все вокруг было таким красивым, чистым, повсюду виднелись цветы. Она увидела группу людей, входящих в здание, — две девушки и двое мужчин над чем-то смеялись под полосатым навесом у входа. Она никогда до конца не понимала значение выражения «тихое отчаяние». Теперь поняла. Анджела кинулась к телефону и заказала Рим. И, чудо из чудес, она застала Кики на месте.

— Кики! — обрадовалась она, услышав ее голос — Когда ты возвращаешься?

— Анджела! Ты так скоро вернулась? Медовый месяц уже кончился?

— Да, Дику нужно было приехать. Что-то случилось.

— Ну и как вы провели старый добрый медовый месяц? Вы трахались в воде?

— Ой, Кики! — вскричала Анджела. — Я так рада слышать тебя. Конечно, мы занимались этим в воде. А когда ты возвращаешься?

— Брэд не сможет освободиться раньше, чем через две недели, а затем мы отправимся на несколько дней в Париж. Я знаю, что у Дика полно работы, но почему бы тебе не прилететь сюда одной? Рим божествен. Я встретила здесь самых божественных людей.

«Кики всегда встречает самых божественных людей».

— Я не могу уехать. Мы скоро отправляемся в Вашингтон. Кроме того, я должна заняться квартирой, здесь такой кошмар.

— Ладно, не унывай. Скоро увидимся. Не вешай нос.

«Ох, бедняжка Анджела. Похоже, у нее уже начались нелады».

Кики подумала, что все произошло слишком быстро.

— Просто я скучаю по тебе.

— Ладно, я вернусь в Калифорнию быстрее, чем ты узнаешь об этом. Я позвоню тебе из Парижа.

Анджела, повесив трубку, ощутила неприятное чувство зависти. У Кики всегда все получается так легко. Когда она вернется из Европы, ее будут ждать услужливые друзья, дом на Родео-драйв, карьера. Она станет кинозвездой, имеющей миллионы обожающих ее поклонников и с обожающим ее мужем в придачу.

А что имеет она? Нескольких знакомых и мужа, который даже не провел с ней до конца их медовый месяц. А она согласилась ради него пожертвовать своей карьерой. Ошибка? Анджела закусила губу. Что с ней? Замужем чуть больше недели и уже тоскует? Она ведет себя как обиженный ребенок.

Анджела решила занять себя, сделать то, что она могла сделать. Может быть, позвонить в бюро обслуживания или пойти осмотреть мебель? Затем она подумала о еде. Надо всего лишь приготовить для Дика вкусный ужин. Он будет удивлен и обрадован, обнаружив, что она умеет готовить. Она и в самом деле умеет все. Во время войны, когда невозможно было найти помощников по хозяйству, она и Кики научились множеству вещей. Они даже занимались фигурной стрижкой деревьев и кустарников в Стонингеме.

Приготовление ужина на двоих будет простым делом. Она начнет с устриц и продолжит настоящим новоорлеанским ужином. Где-то среди ее вещей должна быть поваренная книга, она купила ее несколько лет назад в Луизиане, в магазине подержанных книг. Тогда она пришла в восторг, увидев ее, это напомнило ей детство.

Анджеле пришлось выгрузить на пол все книги из картонных коробок, пока она разыскала нужную. Вот она — «Рецепты старой Луизианы». Она перелистала страницы, отыскивая рецепт блюда, приготовление которого не заняло бы слишком много времени. Poulet «Marengo»[18]. Ей нравилось даже само название, словно скатывающееся с языка. Она выписала все то, что было необходимо: устрицы, шпинат, кусочки курятины, оливковое масло, зеленый перец, зеленый лук, чеснок, петрушка, белое вино, помидоры, маленькие луковицы. Но на кухне ничего не оказалось. Не было даже соли и перца.

Хорошо бы приготовить и овощи — настоящая креольская еда требовала наличия хоть каких-то овощей. Ей хотелось сделать тушеную окру[19] с помидорами. Но где, скажите на милость, она найдет свежую окру в Западном Голливуде? Вместо этого Анджела решила приготовить помидоры, начиненные грибами.

На десерт надо будет придумать что-нибудь необычное. Суфле из шоколада с ромом? Объедение! Но его нужно держать в холодильнике всю ночь. Французский шоколадный пирог? Просто восхитительно! По рецепту требовались ванильные вафли. Ну, это достаточно легко. Решено: она сделает пирог. Анджела вписала в перечень для покупок еще несколько названий: вафли, яйца, взбитые сливки, сахар, несладкий шоколад, масло, миндаль.

Господи, эти покупки займут у нее половину дня, а ведь ей еще надо найти рынок.

* * *
Наконец ужин был готов. Пирог уже стоял в холодильнике, курица и овощи подогревались в духовке, устрицы покоились в серебряной вазочке — она была подарена ей на свадьбу. Было почти семь часов. Ее стол выглядел иллюстрацией к изданию «Город и деревня» — накрыт он был портихольской скатертью, уставлен серебряными подсвечниками и серебряными столовыми приборами с выгравированными на них буквами «Д» и «В», полученными от матери. Завершали эту красоту розы красного цвета, купленные на бульваре Голливуд.

Она быстро приняла душ и надела розовый атласный домашний халат, выбранный ей Кики. Широкий воротник и длинные полы, по мнению сестры, делали его очень удобным, чтобы сидеть на ковре перед камином. Это был отличный вид для снимка в каком-нибудь журнале, интересный для поклонников кино. К сожалению, здесь не было камина… И фотографа из журнала.

Она была готова, но где же Дик? Анджела снова взглянуть на часы. Семь тридцать!

В десять минут девятого он позвонил.

— Извини, что в наш первый вечер я отсутствую. Но у меня еще полно дел.

«Господи! Ну, выдавай свои заготовки!»

— Где ты?

— Я ужинаю в «Амбассадоре» с Майком Гроссом и Филом Мак-Кинли. Нам надо о многом договориться. Извини. Я хотел пригласить тебя поужинать в «Коконут Гоув». Ты можешь туда позвонить и отменить заказ? Я полагаю, у тебя найдется много дел в квартире, распаковка вещей и тому подобное. Я постараюсь быть не очень поздно.

Она позвонила в ресторан и отменила заказ, потом выключила духовку и выбросила еду. Ей не хотелось ее даже видеть. Приняв две пилюльки для уверенности, что не проснется, когда вернется Дик, Анджела легла.

Но она все-таки проснулась. Услышав звук ключа в замке, Анджела взглянула на часы, стоящие на ночном столике. Стрелки показывали десять минут третьего. Когда Дик вошел в спальню и позвал ее громким шепотом, она закрыла глаза и не ответила. Он лег рядом с ней и обнял. «Чувствует ли он, что я только притворяюсь спящей?» Он поцеловал ее, но она, сонно пробормотав что-то, повернулась на другой бок.

— Ты перестанешь притворяться? Это все равно не поможет.

Она снова произнесла что-то нечленораздельное.

Он повернул ее на спину и лег сверху. Она не шелохнулась, пока он трахал и кончал в нее. Сразу же после этого он заснул, а она даже не смыкала глаз, до боли и пальцах сжав подушку.

* * *
Дик ушел из дома, когда она еще спала. Он оставил ей записку, что улетает по делам в Вашингтон и будет отсутствовать три дня. Дик предлагал ей провести это время в его деревенском домике в Малибу. «Мама, и папа, и девочки будут рады видеть тебя», — писал он. Анджела подумала, что девочки, о которых он упомянул, — его сестры Колин и Лили, она совершенно не желала их видеть.

— У меня даже нет автомобиля, — с горечью сказала она сама себе, ощущая себя — это было забавно — пятым колесом всего лишь через несколько дней после свадьбы.

Она подошла к окну и выглянула на улицу. Было еще очень рано, но солнце уже палило вовсю, образуя белое горячее марево. Вчера все казалось таким свежим — цветы, пальмы. Конечно, в Малибу будет не так, как здесь, но у нее не было настроения общаться с матерью и сестрами Дика. В конце концов, они для нее в действительности чужие люди. «А что бы сделала Кики? — подумала она и заказала лимузин, чтобы отправиться в аэропорт.

* * *
Когда Анджела подъехала к дому в Саутгемптоне, она застала свою мать играющей в крикет с ее маленьким братиком.

— Давай! — командовала она сыну. — Забивай его!

В этот момент она заметила Анджелу. Поцеловав ее в щеку, Мари спросила:

— Откуда ты свалилась? Я не слышала, как подъехала машина.

— Ты была захвачена игрой, — улыбнулась Анджела.

— Я очень удивлена твоему приезду, Анджела. Разве ты не должна сейчас быть там на островке, у побережья Калифорнии?

— Мы уехали раньше срока. Какие-то официальные дела. Дик улетел в Вашингтон.

— А ты прилетела сюда, вместо того чтобы оставаться в Лос-Анджелесе или лететь с ним в Вашингтон? — Она взглянула дочери в глаза.

— Как видишь, мама, я здесь.

— Только, пожалуйста, не повышай голос.

— Извини… — Это она раздражена, и не вина ее матери, что Анджела осталась в Лос-Анджелесе одна, без мужа. — Что у вас нового? Ты выиграла свой турнир по бриджу?

Мари снова взглянула на нее и некоторое время молчала, затем произнесла:

— Дядя Джулиан звонил. Бабушка умерла.

Она попыталась сохранить обычный тон, но голос подвел ее.

Анджела опустилась на траву. Ей хотелось заплакать, но слез не было. Мать казалась достаточно спокойной, хотя Анджела полагала, что на самом деле она с трудом сдерживает себя.

— Когда похороны? Я поеду с тобой. Ох, если бы Кики была здесь. Она бы тоже поехала с нами.

— Она бы могла? Я не еду. Я думаю, это не нужно после всех этих лет. Время вернуться назад для меня давно упущено. Но ты можешь поехать, если хочешь… Если ты считаешь, что потом будешь чувствовать себя лучше.

— Чувствовать лучше?

— Да. Иногда это помогает, если есть возможность попрощаться с человеком… или местом… или просто с каким-то периодом твоей жизни.

Что хотела сказать ей мать? Она не очень понимала, но спрашивать не хотелось.

— Ладно, подумай об этом. Если ты не поедешь в Новый Орлеан, то можешь пойти со мной и Эдвардом завтра на вечер к Лолли Рид в Мэйдстоун. Предполагается, что это будет самый важный прием сезона. Если только ты не считаешь, что кому-то может показаться странным, что ты ходишь на приемы без мужа так скоро после твоей свадьбы.

— Ты тоже так думаешь, мама? Это странно, что я здесь без мужа?

Мари опустила глаза и промолчала. Эдди потянул ее за руку:

— Мне надоело играть в крикет. Может, мы теперь пойдем поплавать?

«Кому какое дело, если я поеду на похороны? Бабушка умерла».

И все-таки она не готова распрощаться ни с тем периодом ее жизни, ни с кем-либо из людей того времени.

— Пойдем, Эдди, — сказала она своему маленькому брату, — пойдем в клуб и поплаваем.

— Но почему мы не можем пойти к океану? Мне там нравится больше, чем в старом клубном бассейне.

— Может быть, завтра, Эдди. Завтра мы пойдем купаться в океане.

Но в действительности она больше не была уверена в завтрашнем дне. В чем вообще она может быть уверена? А кто-нибудь может быть уверен? Можно ли полагаться на кого-то в твоих завтрашних днях? Нет, думала, она, скорее всего, нет. Надо полагаться на саму себя, как это делает Кики. Отцы, мужья — на них Кики не полагается. Она и без них должна стать звездой. С ними или без них, она все равно останется звездой. Везунья Кики.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ Вашингтон, Голливуд, 1951 — 1952

— Можно сказать, что первый год жизни в Калифорнии был для Анжелы более удачным, чем для Кики. Когда Кики вернулась из Европы со своим ненаглядным Брэдом Крэнфордом и въехала в этот огромный дом, прямо напротив меня через улицу, она не успела и оглядеться, как ее воткнули в дрянную картину под названием «Жена-дитя», которая с ужасным треском провалилась. Затем они захотели чтобы она снялась в картине под названием «Рио»; роль была явно написана для такой актрисы, как малютка Джени Пауэл или, может быть, Джоан Колфилд, но никак не для того искушенного типа, к которому принадлежала Кики. Кики, фыркнув, просто отказалась делать это, в результате студия оставила ее в простое. Так они наказывали актеров — временным отстранением от съемок. Лайем Пауэр, глава студии, был грозой актрис, которые отказывались делать то, что он хотел. Он был хуже, чем Джек Уорнер, и сколько историй я могла бы рассказать вам о нем! Кики была права, отказавшись от «Рио», — это было тухлое яйцо года, но отказ заморозил ее карьеру на долгие месяцы.

Анджела сделалась знаменитостью в Вашингтоне за один вечер. Она пробыла в столице всего несколько месяцев, как ее включили в список «Десяти, одевающихся лучше всех». Большинство женщин, стремящихся попасть в этот список, нанимали журналистов, чтобы добиться такой чести, и не дай Бог кому-нибудь написать что-то не так. В отличие от других, Анджела просто старалась быть примерной женой конгрессмена. Ну, конечно, не совсем рядового конгрессмена. Все находили, что они — особенная пара. Большинству вашингтонских пар не хватало их обаяния, их умения произвести впечатление, их окружения, не говоря уже о деньгах. Сколько жен конгрессменов выступали раньше на сцене или о чьем первом выходе в свет давал репортаж «Лайф»? Сколько жен конгрессменов могли выглядеть так, как выглядела Анджела Пауэр, когда она танцевала на вечере в платье от Баленсиаги? Она была как картинка, доложу я вам. И повсюду были картинки ее самой — например, когда она в розовом атласном узком платье от Баленсиаги и длинных белых перчатках приветствует шаха или когда она в белом шерстяном платье от Диора присутствует на официальном завтраке в «Мейфлауэр». К тому же Анджела была чудесная хозяйка. Все стремились попасть на ее званые обеды, которые славились изысканностью. У нее готовились лучшие блюда в городе, ее столы были настоящим шедевром, окружали ее избранные гости, не говоря уже о Кики и ее несравненном муженьке, красавце Брэде Крэнфорде, если они находились в городе. Конечно же, когда я приезжала в город, Анджела всегда включала меня в число приглашенных. Она говорила, что из всей пишущей братии, в Вашингтоне ли, в Калифорнии ли, я — единственная, кому она могла доверять.

Я была на том вечере в Белом доме, когда Гарри Трумэн пригласил Анджелу присоединиться к нему за роялем. Я специально приехала в Вашингтон, чтобы взять интервью у Анджелы; я написала материал о двух сестрах-актрисах, по-настоящему интересный материал, в котором я сравнила их разный образ жизни. «Лайф» тоже напечатал похожий материал в том же году, но уже позже — я была первой.

1

Пауэры арендовали небольшой, но элегантный дом в Джорджтауне, с очаровательным садом позади. Здесь были азалии, рододендроны, даже японские вишневые деревья с изысканными розовыми цветами. Все говорили, что, возможно, это самый красиво обставленный дом в Вашингтоне, хотя Кики считала, что чего-то здесь не хватало, это всегда было свойственно вкусу Анджелы. Очень хорошо, но чего-то не хватает. Это же относилось и к Мари. Собственные вкусы Кики были более яркими и бурными, может быть, ее больше коснулось пламя, так она говорила сама себе.

Сама Анджела хотела иметь собственный дом, предпочтительно деревенский дом в Вирджинии, где она могла бы содержать лошадь. Верховая езда была одним из немногих видов спорта, в которых она делала успехи. Анджела умела ездить верхом еще с тех пор, когда была маленькой девочкой. Но Дик и слышать не хотел разговоров о приобретении лошади. С него хватает и того, говорил он, что они содержат две резиденции. Во всяком случае, будет просто глупо покупать лошадь, когда он нацелился па губернаторский особняк в Сакраменто.

Каждый день жизни с Диком становился для Анджелы откровением. Вне брака трудно узнать, что из себя представляет мужчина, — что он спит в трусах, использует в день груду носовых платков, издает смешные звуки во сне; а иногда даже не закрывает за собой дверь, заходя в сортир. Анджела поражалась, как она могла выйти замуж за человека, о котором не знала ничего, кроме того, что он прекрасный танцор, очень хорошо играет в теннис, что он амбициозен и умен, склонен к цитированию и обладает крупными, блестящими зубами. Она даже не знала, каждый ли день он принимает ванну. Но одну вещь о нем она теперь знала: Дик Пауэр был хитрым.

Он мог целую минуту цитировать Оливера Уэнделла Холмса[20]. Цитирование было его любимым спектаклем еще с детских лет. Она знала об этом его гостином трюке. Что было для нее новостью, так это то, что он мог за тридцать секунд сложить колонку из сорока пятизначных чисел. Это был трюк, но она не понимала, как он его проделывает. Он питал какое-то дьявольское пристрастие ко всяким подсчетам. Он требовал от нее не только сохранять все листочки с записью расходов, но и сидеть рядом с ним во время проверки этих расходов. Общий заголовок «Расходы по домашнему хозяйству» его не удовлетворял. Он ввел разделы: «Продукты: Консервированные. Свежие. Мясо и т. д. Средства для поддержания чистоты: Мыло. Бумажные полотенца. Политура для мебели…»

Она должна была находиться с ним, пока он складывал цифры, возвращаясь к каждой неточности. Он получал от этой процедуры настоящее наслаждение. Иногда во время этого они ссорились до тошноты. Но Анджела внушала себе, что эти перебранки не были такими уж плохими — они были формой общения, а преподаватель психологии в колледже Смит утверждал, что любая форма общения позитивна, будь это гнев или причинение боли, все равно.

Дик был особенно раздражен расходами на мебель. Если точнее, он бесился из-за этого. Однажды Анджела купила на аукционе столик-секретер. Она с гордостью выложила перед Диком сертификат и родословную этой вещи, поскольку в какой-то степени считала себя сведущей в антиквариате — предмете, с которым он был знаком меньше. Она сказала, что заплатить за такой секретер всего лишь тысячу восемьсот долларов было все равно что «украсть» его. Это слово — украсть — буквально вывело его из себя. Его и так румяное лицо стало совсем багровым.

Счет от художника-декоратора также привел его в крайнее раздражение, тем более что дом к моменту их переселения был внутри окрашен и оклеен новыми обоями, а полы отциклеваны и натерты.

— Полы и так были в превосходном состоянии, — кричал он, — зачем ты все делала заново?

— Они были ужасного грязно-желтого цвета, Дик. Это так вульгарно! Обюссоновский ковер просто откажется лечь на такой пол.

Ее ответ только распалил его ярость.

— А разве нам нужен обюссон, разве в самом деле нам нужен обюссон в арендованном доме? И какое значение может иметь цвет пола под обюссоном?

— По краям будет видно.

Неужели эти красивые белые зубы могли образовывать такой ужасный оскал?

А телефонные счета!

О, она знала, что женатые люди всегда бранятся из-за денег. Она не была такой уж наивной дурой. Но как мог Пауэр заводиться из-за такой обыденной вещи, как счета за телефон?

— Ты можешь не звонить Кики каждый день. Ты даже не должна звонить Кики каждый день, — наставлял он ее педантичным тоном. — Ты можешь звонить ей раз в неделю. А еще лучше, если она будет звонить тебе. Мы не можем позволить себе ежедневно звонить в Калифорнию. У нас нет специальной скидки, хотя, по слухам, твой отец владеет половиной компании «Бем».

— А есть такие слухи? Интересно, знает ли об этом мама.

— Не иронизируй, пожалуйста. Я не думаю, что двести пятьдесят долларов за звонки в Голливуд это так уж смешно.

Еще более мелочным он был, когда приходили счета за продукты. Она не могла поверить, как человек, что-то из себя представляющий, мог так опуститься, что хныкал из-за каждого куска сыра. Правда, что касалось пищи, у него были чисто деревенские вкусы, и он просто не понимал, что можно получать удовольствие от такого деликатеса, как свежая спаржа не в сезон и не по сезонной цене, или раки из Мэна, доставленные самолетом.

— Я, разумеется, весьма ценю твое усердие в организации у нас приемов, но ты видела у кого-нибудь, чтобы гостям за обедом подавали белужью икру или французское шампанское? Мы можем прекрасно обходиться своим вином, я сам из Калифорнии, где у нас целая винная индустрия, и знаю, что наши вина ничуть не хуже.

Насчет калифорнийских вин он был абсолютно прав. Тут нечего было возразить.

— И еще одна вещь, пока ты не увлеклась этими идеями о разных сортах вин, — я и цента не дам за твои рассуждения о правильно подобранной винной коллекции. Господи! Ох уж эти твои претензии!

Она хотела объяснить, что всего лишь желала упрочить его репутацию, сделать так, чтобы он гордился своим домом и своей женой, но раньше чем она успела открыть рот, он продолжил:

— И вот еще что. Почему мы не можем покупать продукты в местном супермаркете, как другие семьи? Джоан Дидрих покупает в супермаркете, и ее приемы почти так же хороши, как твои. Конечно, ее отец не был таким знаменитым скандалистом, но она старается все устраивать как можно лучше.

Это было жестоко. Это было больше, чем низость, это был удар ниже пояса. Эти подлые слова заставили ее разреветься и сделали невозможным дальнейшие возражения.

— Я думаю, у тебя неправильное представление о том, кто ты, и чем мы здесь занимаемся, и сколько денег имеется в нашем распоряжении. Прежде всего, политике противопоказана любая показуха. Ты должна попять — мы здесь не для того, чтобы производить на людей впечатление, подобно друзьям Кики.

Он таки упомянул Кики. Ни один их спор не завершался без того, чтобы Дик не вставил имя Кики.

— Но если быть честным, — набирал он обороты, — то в твоей экстравагантности есть отчасти и моя вина. Я не посвятил тебя во все детали нашего финансового положения. А факты заключаются в том, что доход, который мы получаем от трастового фонда, далеко не самый большой в мире. Это означает, что если ты будешь тратить деньги по своим меркам — три с половиной тысячи долларов за софу, триста долларов в месяц за телефон, — то я просто не смогу давать тебе столько денег. А все эти броские и дорогие духи! Подумай о своем имидже! А наша прислуга, Господи! Каких-то шесть паршивых комнат, а ты наняла двух слуг плюс садовник, уборщица. И ты постоянно покупаешь новую одежду. Никому и в голову не может прийти, что каждые несколько недель ты полностью обновляешь все постельное белье.

Вначале Анджела надеялась, что со временем он будет спокойнее относиться к деньгам, но он становился все нетерпимее. Если на десерт подавали клубнику по-романовски, он требовал, чтобы она сказала, сколько стоит клубника не в сезон.

— Ты делаешься невыносим! Я не собираюсь обсуждать стоимость клубники, — проговорила она и вышла из комнаты, дав понять, что это — не тема для обсуждения. Но истина заключалась в том, что она даже не знала, сколько стоит клубника, — она просто заказала ее по телефону, не спрашивая цену, но в этом она не могла сознаться Дику.

Да, она каждодневно открывала какие-то новые штрихи в характере своего мужа. Такие, например, как привычка работать по вечерам и не предупреждать об этом. Он дал ей понять, что если он не позвонил, что задержится, значит, у него не было на это времени.

Она училась. Она приспосабливалась. Она перестала требовать объяснений. Быть одной оказалось вовсе не так уж плохо. По крайней мере, было спокойно. Вечера, которые они проводили вместе с Диком, всегда были наполнены каким-то напряжением. Неспособный расслабляться, он нуждался в окружении людей, большом количестве людей. Постепенно она привыкла к тому, что у них не было «нормальной» супружеской жизни — этих драгоценных часов, проводимых вместе за разговором, когда вроде бы ничего особенного и не происходит, просто любящие люди рядом.

Но не все ее устраивало в этой жизни. Все чаще и чаще она думала о своей маленькой карьере, которая только-только начиналась. Может быть, она сделала глупость, что так легко рассталась с нею, пожертвовала ею во имя своего замужества.

Может быть, то, чего ей не хватало, было более важным, чем ее замужество… То, в чем она могла бы воплотить новые грезы… кто-то… маленький, кого можно держать в своих руках и напевать ему колыбельную.

2

Раскинувшись па дюжине маленьких белых атласных подушек в накрытой белыми атласными простынями кровати, Кики завтракала за белым, сплетенным из прутьев, переносным столиком и просматривала утренние газеты. Брэд, развалившись в белом атласном шезлонге, пил черный кофе с единственным кусочком тоста. Кики же с аппетитом уплетала сосиски, оладьи, яйца, успевая одновременно читать и обсуждать прочитанное.

— Я бы хотела, чтобы ты чего-нибудь съел, Брэд. А то я при тебе выгляжу ненасытной свиньей.

— Извини, дорогая, — сказал он виновато, — но ты ведь знаешь, что я должен следить за своим весом, когда работаю.

— Не сыпь мне соль…

Он тут же пожалел о своих словах. Он видел, что день ото дня она становилась все более нервной от продолжающегося простоя.

— Ты начнешь работать раньше, чем ты думаешь. Прошло всего несколько недель. Вот увидишь, Лайем Пауэр живо выведет тебя из простоя, как только найдет картину, в которой захочет занять тебя. Ты же знаешь эту историю о Гарри Коуне. Если он злится на кого-нибудь, то говорит; «Этот негодяй никогда больше не будет работать у меня!.. Пока он мне не понадобится». Они все такие — Майер, Селзник, все они такие.

— И все же готова поспорить, они не такие мстительные, как Пауэр. Готова поклясться. А как насчет Хьюза? Уверена, он не такой сукин сын. Я была дурой, что подписала контракт с «ПИФ». Почему ты позволил мне сделать это? Он вредит всей моей семье, особенно матери. Он обижен на нас, потому что знает, что мы лучше его. В ту самую минуту, когда Анджела сказала, что собирается замуж за Дика, я должна была понять, что нужно держаться подальше от этого старого негодяя, вместо того чтобы поставить себя в зависимое положение. Пауэр хочет контролировать все вокруг себя — политическую карьеру своего сына, наставлять Анджелу, как ей следует жить. /Глазом не успеешь моргнуть — раз, и ты в простое!

— Относись к этому проще, дорогая.

Кики была взвинчена до предела. Брэд полагал, что причина этого — ее высокое происхождение.

— Никто не собирается контролировать тебя, — сказал он, стараясь успокоить ее. — Кроме меня, конечно, — пошутил Брэд. — Серьезно. Студия имеет слишком важное значение для Лайема Пауэра, чтобы он мог позволить своим личным чувствам брать верх над интересами бизнеса. Ты большая звезда, и, я думаю, он не намерен, чтобы ты зря теряла время.

— Право же, не знаю. Он воткнул меня в это дерьмо, «Жена-дитя». Это была не только пустая трата времени, я была буквально распята. Ну что заставило меня согласиться на протяжении всей этой трахнутой картины носить косички? — Она запустила пальцы в копну своих волос — А может, он думает, что через меня будет держать в узде Анджелу?

Брэд покачал головой. Размышления Кики были слишком сложны для него. Она всегда приписывала людям какие-то сумасшедшие мотивы.

— Использовать тебя для контроля над Анджелой?

— Неважно, Брэд. У меня не такой добрый и простодушный ум, как у тебя. Вот почему я понимаю Лайема Пауэра. Во всяком случае, лучше, чем ты. Кроме того, — добавила она раздраженно, — ты никогда не перечил ему. Вот поэтому у тебя все так гладко складывается с ним. Ты делаешь все, чего он, черт бы его побрал, хочет от тебя.

— Но «ПИФ» мне очень многим обязан, — непонимающе произнес Брэд, — все мои фильмы дают огромные сборы. Я…

— Да? И ты тоже упрекаешь меня провалом «Жены-дитя»?

— Нет, конечно, нет, дорогая, я не имел в виду…

— Есть такая вещь — и ты это знаешь, — как поддержание, собственной карьеры, отбор картин для себя, стремление сделаться чем-то большим, чем обладателем хорошенького личика… — Она на мгновение остановилась, чтобы не задохнуться. — Вот, взгляни, что пишет в своей колонке Биби Тайлер: «…что за удачливая девушка эта крошка Лэйн Хэйман. Маленькая «Мисс Миссисипи» только что подписала семилетний контракт с Говардом Хьюзом. Говард говорит, что первую «звездную» роль маленькая «Мисс Миссисипи» получит в фильме «Женщина в белом», где ее партнером будет Кирк Дуглас». Я умираю по этой роли! Она словно написана для меня. Если бы Пауэр не был таким бессовестным негодяем, он мог бы меня сдать в аренду на «РКО» для этой картины.

— Хьюз подписывает контракты с девушками каждый день, но девяносто девять процентов из них никогда не получают свои картины, их не видят даже в массовках. Он содержит их в квартирах и домах по всему Голливуду якобы для того, чтобы сделать из них звезд, а на самом деле он просто спит с ними.

Кики фыркнула.

— Уж кто-то, а ты-то должен знать, что этим байкам верить нельзя. Вспомни лучше, что он сделал для Джейн Рассел.

Брэд хотел сказать, что Хьюз многие годы не давал Рассел сниматься, хотя те немногие фильмы, в которых публика ее видела, продолжают держаться на экранах, — но передумал. Он знал по опыту, что не сможет переубедить Кики.

— Почему бы тебе не расслабиться, дорогая, и просто не насладиться этой временной свободой? Давай, как только я закончу «Ее тайное прошлое», отправимся в Палм-Спрингс, поиграем немного в гольф. О'кей? Если хочешь, закатим шумную вечеринку и обязательно пригласим Биби Тайлер. Студии всегда ищут ее благосклонности, чтобы она прижала одни истории и, наоборот, опубликовала другие. Может быть, Пауэр обязан ей чем-то. А она любит, когда ее обхаживают…

— Это я знаю, — вздохнула Кики. — О'кей. Мы устроим вечеринку и пригласим старуху Биби. Может быть, Анджела тоже приедет, если сумеет вырваться из Вашингтона. Она так занята своей деятельностью в этом городе, что ни о чем другом не может и думать. Не знаю уж, кем она себя воображает — женой президента, что ли? — Кики хмыкнула.

3

После телефонного звонка, прозвучавшего в шесть утра, Брэд сразу уехал на студию, и Кики в одиночестве завтракала на террасе возле бассейна, сделанного в форме сердца. Она уже съела три тоста, каждый с толстым слоем джема. Она понимала, что ест слишком много. За время своего вынужденного простоя она уже набрала лишних пять фунтов веса, но были моменты, когда только еда, выпивка или шоколад помогали ей преодолеть депрессию, скуку. Ужины, коктейли, магазины, вечеринки — вот из чего стала состоять ее жизнь. А все, что она всегда страстно хотела, — это быть на виду, под юпитерами, перед камерой, быть звездой. Черт, черт, черт. Она должна придумать какой-нибудь способ, чтобы избавиться от этого контракта с «ПИФ», вырваться из рук этого старого негодяя. Если бы какая-нибудь студия очень захотела ее, она могла бы предложить выкупить ее контракт… Какая-нибудь студия, вроде «РКО». Кажется, она нравится Говарду. На недавнем вечере в «Сиро» — она готова была в том поклясться — это его нога прижималась к ее. Все говорят, что он с ума сходит от блондинок. Может быть, здесь и кроется выход для нее…

Она перевернула страницу утренней газеты и прежде всего пробежала глазами колонку Биби, которая сообщала новости из Вашингтона. «Ох, Бог ты мой!» — подумала Кики, прочитав, что ее маленькая сестренка играла на рояле с президентом, — дуэт со стариной Гарри! Вдвоем они исполнили джазовую трактовку «Женщины из Сент-Луиса». Кики внимательно разглядела приложенную фотографию. Анджела выглядела красивой, сияющей, без всякого сомнения. Чего бы она не дала за такой снимок! Вот это реклама! Тут Кики обратила внимание на свою руку, в которой она держала газету — рука дрожала. Кики почувствовала, как ее охватывает стыд за то, что она так ужасно завидует своей сестре.

«О Господи! Я должна что-то сделать! Может быть, я просто должна молча проглотить это дерьмо и попросить старого е…я дать мне работу. Нет! Черт побери, не могу! Я буду ждать год, если нужно — годы. Нет… я сделаю лучше. Я позвоню Хьюзу. Это мне не повредит. Приглашу его на ленч, на коктейль или что-нибудь еще…»

В конце концов, рассуждала она, это будет деловая встреча. О, это просто удача, что Брэд рассказал ей, как действует Говард, — что он всего лишь трахает женщин, с которыми подписывает контракты. Брэду легко об этом рассказывать. Он работает и получает от поклонников миллион писем в день…

Внезапно ее охватила тошнота. Она, выскочив из-за стола, кинулась в туалетную комнату. Господи! Это происходит с ней пятый день подряд, и уже десятый день задержка…

Она едва успела нагнуться к раковине туалета, как ее вырвало. Придется Говарду Хьюзу потерпеть несколько месяцев, подумала она. А какой сюрприз она преподнесет Лайему Пауэру!

Она вернулась на террасу и улеглась в шезлонг, размышляя, кому первому следует сообщить эту новость — матери, Анджеле, Брэду или… конечно, Биби Тайлер! Иначе Биби ничем не будет ей обязана!

* * *
— Да, дорогая, я очень, очень рада за тебя, — Кики повесила трубку и повернулась к Брэду, который, развалясь на белой софе, читал сценарий.

— Угадай, у кого еще должен быть ребенок? — У кого?

— У Анджелы, вот у кого!

— Вот так здорово, Кики. Значит, нашей маленькой Кики будет с кем играть — с кузиной того же возраста!

— Ты уверен, что у нас будет девочка?

— Ага. Такая же красивая, как ее мать. Эй! Вот будет здорово, если Анджела тоже родит девочку.

— Конечно. Снова Анджела и Кики.

Брэд внимательно взглянул на нее, не уверенный, что в ее словах не было сарказма.

— Полагаю, Анджела забеременела лишь потому, что это сделала я. Всю свою жизнь она старается повторить то, что я делаю.

— Но мне казалось, она давно хотела забеременеть.

Не обратив внимания на слова Брэда, Кики покачала головой:

— Она всегда старалась ступать по моим следам. Когда я пошла на сцену, она сделала то же самое.

— Но вначале она пошла в колледж.

Кики резко повернулась:

— Она не долго медлила, чтобы последовать за мной, разве не так?

— Теперь она оставила сцену, — сказал Брэд, стремясь угомонить ее.

— Ты не представляешь, какую известность ей это приносит.

— Если бы я не знал тебя лучше, Кики, то мог бы подумать, что ты завидуешь Анджеле.

— Я? Завидую Анджеле? Я обожаю Анджелу и всегда обожала. С той поры, когда она была еще ребенком. Я всегда оберегала ее. Но знаешь, она вполне может родить двойню — чтобы досадить мне.

4

«Лайф» посвятил целый разворот двум юным особам, о которых уже писал в 1947 году; с тех пор девочки Девлин стали: одна — кинозвездой, другая — женой конгрессмена. В статье сообщалось, что обе дамы находятся в положении; Кики Девлин Крэнфорд — па четвертом месяце, Анджела Девлин Пауэр — на третьем. Анджела Девлин Пауэр, в прошлом — актриса, была известна как Анджела дю Бомон.

Вначале Анджела не хотела, чтобы эта публикация была напечатана. Всего несколько месяцев назад она согласилась на одну статью о сестрах Девлин, которую написала Биби Тайлер, опубликовав ее в журнале «Звезды экрана», хотя Анджела на экране ни разу не появлялась. Она не хотела принимать участия в той статье, но Кики настояла. Теперь, когда «Лайф» изъявил желание сделать такой же материал, Кики опять настояла — она хотела использовать эту возможность для рекламы. Она сказала Анджеле, что та не должна быть эгоисткой. Дик тоже уговаривал. Ему хотелось этой публикации. Анджела не смогла противиться такому нажиму и согласилась, хотя присутствие фотографов и репортеров было не слишком желательно в этот трудный период ее жизни. Она уже готовилась к рождению ребенка — покупала приданое новорожденному, перекрашивала гостевую комнату дома в Джорджтауне в желто-белые тона под детскую, изучала перечни имен. Она возлагала на этого ребенка большие надежды — он должен вдохнуть теплоту в ее семейную жизнь.

Статья была сделана на контрасте между образом жизни сестер. Анджелу показали в ее доме в Джорджтауне; склоненной над цветами в саду; улыбающейся за приготовлением суфле на своей кухне — миссис Пауэр умеет прекрасно готовить; принимающей посла Индии — в узком белом атласном платье и белых перчатках по локоть; на балетном спектакле — в черном атласном платье. Была воспроизведена и ставшая знаменитой фотография, где Анджела и мистер Трумэн вместе играют на рояле в Белом доме.

Кики показали в клубе «Ракэ» в Палм-Спрингсе; возле плавательного бассейна около дома; на террасе ее особняка в Беверли-Хиллз; на премьере вместе со своим мужем-кинозвездой у «Громана»; хохочущей рядом с Розалиндой Рассел в «Чэсен»; танцующей на вечеринке в доме у кинодеятеля Чарли Госпана так вдохновенно, что ее юбка взлетела выше подвязок чулок; и над всем — снимок, где великолепный Брэд Крэнфорд подает своей жене завтрак в их белой спальне.

Не было ни одного дома в Вашингтоне, где бы на кофейном столике не лежал этот номер журнала. Но сравнительно немного людей видели на той же неделе выпуск «Пика», новой газетки, которая, среди прочих, поместила старую, выцветшую фотографию, изображавшую двух девочек, сидящих на лошади, и стоящего рядом с ними отца, актера-ветерана Рори Девлина. В статье рассказывалось, что сейчас Девлин бедствует где-то в Европе, и тут же строились спекулятивные рассуждения, возьмут ли теперь богатые и знаменитые дочери своего отца к себе.

Как только эта статья попала на глаза Анджелы, она позвонила Кики в Палм-Спрингс:

— Ты видела «Пик»?

— Да. Пошли его подальше.

— Как ты думаешь, где они достали этот снимок?

— Представления не имею. Бог с ним. Это не имеет никакого значения.

Кики и сама старалась выкинуть из головы этот снимок: рука отца твердо поддерживала Анджелу, до нее не дотрагиваясь вообще…

— Разворот в «Лайфе» великолепен, правда? Как тебе понравилась фотография моих ног? Ни за что не угадаешь, что мы обе беременны.

Анджела, стараясь быть объективной, внимательно изучала страницы журнала. Да, хотя у Кики срок был на месяц больше, ее беременность была абсолютно незаметна, даже на фото в купальнике, с обязательной улыбкой на лице. Анджела и сама улыбнулась, подумав, с какой завистью женщины по всей стране смотрят на эти снимки в «Лайфе», пытаясь представить самих себя в блистательном, беззаботном и великолепном мире сестер.

Потом она снова взяла «Пик» и еще раз взглянула на старую фотографию. Она поискала фамилию фотографа, но сообразила, что это глупо. Это очень старый снимок. И фамилия не играла никакой роли. Теперь, когда все события ее жизни регулярно освещались в прессе, ее фото часто помещали на обложках. Она поймала себя на том, что всегда искала подпись фотографа, и если находила имя Ника Домингеза, это ей льстило и забавляло. Но забавляло или нет, она должна была признать, что он присутствует в ее жизни… фотографируя ее, хотя она никогда не думала об этом в те моменты. И, забавно это или нет, она ловила себя на том, что ей хотелось бы встретиться с ним… поговорить.

В то же время ее изумляло, что она никогда не видела его, тогда как он часто умудрялся снимать ее, когда она была одна. Она выглядела на некоторых снимках неулыбчивой, грустной, но ни разу не было так, чтобы снимок ей не понравился. На фотографиях, сделанных Домингезом, ее лицо никогда не выражало гнева, недовольства или даже хмурости. На снимках Ника Домингеза она действительно казалась настоящим ангелом.

5

Все зимние месяцы, проведенные в Ки-Уэст вслед за каникулами, Мари хотелось быть поближе к дочерям, обсудить с ними различные проблемы их беременности, поговорить о том, будут это девочки или мальчики, даже поболтать о специальной одежде для матерей. Ей не нравился Ки-Уэст, может быть, потому, что слишком напоминал Новый Орлеан. В сотый раз она спрашивала себя, что делает в этом Богом забытом доме, которым Эдвард владел еще задолго до того, как они поженились. Именно Эдвард и настоял, чтобы они приезжали сюда каждый год. У него были друзья, которые проводили здесь зиму, и он находил, что местная светская жизнь больше отвечает его вкусам, нежели блеск Палм-Бич, где даже евреи находили пути проникнуть в общество Старой Гвардии. Но долго здесь Эдвард, разумеется, не оставался — он отправлялся в Нью-Йорк, а она должна была жить тут весь сезон.

Гостиная, где лениво вращался большой старомодный вентилятор под потолком, была, как всегда, закрыта от яркого солнца ставнями. Мари, сидя в кресле, распечатывала письмо, присланное мужем из Нью-Йорка. Оно было от ее брата Джулиана, но адресовано на этот раз не ей, а Эдварду. Она быстро прочитала письмо. Джулиан писал, что обращается прямо к Эдварду, потому что ни разу не получил ответа от своей сестры, которую так любит. Дела их семьи в Новом Орлеане идут не слишком хорошо. Похоже, что после того, как все утряслось, от матери осталось не так уж много денег, так как они не были вложены должным образом. Адвокаты плохо управляли имением, а все накопления были впустую потрачены в попытках спасти семейную плантацию.

Мари горько рассмеялась. «Он обвиняет во всем адвокатов, ведь это у него помутился рассудок, когда он вбухал все полученные деньги в эту плантацию».

Она читала дальше: он планировал, как все знают, отдать Мари полную треть от стоимости поместья, хотя maman исключила ее из своего завещания. К сожалению, после всех операций делить осталось нечего, поэтому, с учетом нынешней финансовой защищенности Мари, он считает, что на этом вопрос исчерпан. Нет надобности говорить, что он все еще несет финансовую ответственность за их сестру Дезирэ. Он обращается к Эдварду с просьбой уговорить Мари выслать обратно две трети их фамильных драгоценностей и серебра, которые она посчитала вправе взять с собой, уехав из Нового Орлеана, Разумеется, Эдвард понимает, что при нынешних обстоятельствах это было бы только справедливо. Он горячо надеется, что Эдвард сумеет уговорить Мари сделать это.

Мари заметила, что какие-либо личные комментарии ее мужа отсутствовали. Он просто переслал ей письмо. «Эдвард прекрасно знает, черт возьми, что я никогда этого не сделаю».

Разумеется, драгоценностей у нее давно не было — она все раздала своим дочерям, оставив только кое-что, совсем немного, из серебра, серебра Манаров и дю Бомонов. Но она не собиралась ничего из этого отсылать обратно.

Письмо завершалось просьбой: теперь Джулиан уже больше не плантатор, он занимается продажей ценных бумаг и будет рад, если Эдвард каким-либо образом воспользуется его услугами.

Мари подошла к огромному камину. Сколько времени прошло, и вот круг замкнулся. Maman умерла. И старый дом, и плантация ушли в чужие руки. Джулиан приторговывает ценными бумагами… Дези существует на милостыню Джулиана… Рори Девлин переживает тяжелые времена.

Мари взглянула в зеркало над камином. Она не так уж сильно изменилась. Ее волосы были по-прежнему серебристо-белокурыми, как у Кики, глаза такими же большими, на коже еще не было морщин. Она разорвала письмо Джулиана и бросила его в камин.

Что ж, в одном она была уверена. Эта зима будет ее последним сезоном в Ки-Уэст. Жизнь слишком скоротечна, чтобы проводить ее в тех местах, где не хочется быть. Она поняла это много, много лет назад. Она должна обратить свой взор на Палм-Спрингс, на Калифорнию.

6

Дик включился в гонку по переизбранию в конгресс, и Анджела, несмотря на свою беременность и усталость, оказалась очень занята всевозможными встречами. До весны еще было далеко, и зимняя погода ее угнетала. Ей хотелось уехать из Вашингтона. Она подумывала о том, чтобы отправиться во Флориду и побыть там с матерью, но решила, что для этого у нее неподходящее настроение. Она подумала также, что можно было бы некоторое время оставаться в Калифорнии, но не в той квартире в Западном Голливуде, которая ей не нравилась. Она сказала Дику, что останется с Кики.

Дик согласился с тем, что Анджела нуждается в передышке, что ей надо бы поехать на короткий отдых в Лос-Анджелес, и в то время, что она будет там находиться, она могла бы принять участие в его кампании, появившись несколько раз в обществе — на завтраках, ленчах, ну и тому подобное. Но почему бы ей не остановиться у его родни в Бель-Эр? У них там есть гостевой домик, и она будет чувствовать себя весьма комфортно. А может быть, она поедет в их поместье в Малибу? Он уверен, его мать будет в восторге, что она поживет с ней, может быть, там окажется и одна из его сестер. Очевидно, Дик не хотел, чтобы она была вместе с Кики из-за плохих отношений между своим папочкой и ее сестрой. Но это уже кинобизнес, он не имеет никакого отношения к их личной жизни. Или имеет? Как бы то ни было, это были только ее маленькие каникулы, и на этот раз она настояла на своем.

* * *
Это было прекрасное время — отдых с Кики и Брэдом. Никакого напряжения, никаких споров, никаких перебранок о бюджете и расходах на одежду. Было только ленивое времяпрепровождение возле бассейна, завтрак вместе с Кики в постели, в то время как Брэд, если был дома, сидел рядом, развалившись в шезлонге, и сплетничал вместе с ними. Были хождения по магазинам в Родео; обеды в «Дерби», когда возле них то и дело останавливались, чтобы поздороваться, знакомые; коктейли у Пеков, Стюартов или еще у кого-нибудь; обеды у «Сиро» или «Чэсен» — там, где, по мнению Кики, было веселее. Они или ходили на вечеринки, или устраивали их сами. Анджела нашла, что Кики устраивает их без всяких усилий — никаких размышлений над меню или перечнем вин, чтобы определить, какая марка из них дешевле, но чтобы такой не выглядела. Если Кики, например, решила подать фаршированных голубей в соусе из мадеры, она просто звонила в один из своих любимых ресторанов и говорила:

— Джорджо! — Людей, обслуживающих Кики, всегда звали Джорджо, Эмилио или еще как-нибудь в таком же роде. — Джорджо, завтра мне нужны фаршированные голуби. Нет, дорогуша, не говори мне, что ты не сможешь, ты знаешь, что я сделаю, — я объявлю всем, что мы их заказали, а ты не выполнил заказ. Это разорит тебя. Да, Кэри придет, и Дюк, ты ведь не хочешь расстраивать их, а? Да, дорогой, восемь тридцать будет в самый раз. И эти маленькие венские яблочные торты, которые ты так замечательно готовишь. Да. Да. Да. — И все шло как по маслу.

Или Кики решала устроить шашлык-барбекю возле бассейна в этот самый вечер. Она делала звонки, и только после того, как набиралось столько народу, сколько она хотела, объявляла повару: «Сделаем южноамериканский буфетик». Там были итальянские колбаски — и холодные, и горячие, чоризос[21], бараньи отбивные, телячьи ребрышки, всевозможные салаты — и все было готово за несколько часов, словно по мановению волшебной палочки. Позднее, когда гости расходились по домам, они втроем — Кики, Брэд и Анджела — засиживались допоздна, перемывая всем косточки, и хохотали, пока у Анджелы не начинало колоть в боку. И как она завидовала Кики, что у нее есть Брэд — всегда такой общительный и добродушный, внимательный и любящий. Когда Анджела осознала, что завидует, она ощутила себя виноватой.

* * *
Кики скептически оглядела Анджелу в одежде для беременных и тоскливо произнесла:

— Не могу поверить, что в Вашингтоне ты бы была в десятке одевающихся лучше всех. Этот твой жуткий беременный комбинезон. О чем ты думаешь? Он годится для чаепитий в родительской ассоциации где-нибудь в Сан-Хосе или Фресно, но в Голливуде? Ты выглядишь как пришибленная Ребекка из «Фермы у Солнечного ручья».

После этих слов Анджела полностью сменила свой гардероб в период беременности. Кафтаны, сари, бархатные платья, скрывающие живот, широкие, размахаистые цветастые платья из шифона, расшитые накидки из тафты поверх удобных белых брюк. Она знала, что Дик полезет на потолок, когда увидит счета, но она так хорошо теперь проводила время, что даже не задумывалась над этим. Особенно когда узнала из газет, что по ходу предвыборной кампании он прилетал из Вашингтона в Калифорнию, но — невероятно — даже не позвонил ей.

Заметки в газетах, намекающие, что Дика часто видят в Вашингтоне с одной привлекательной женщиной, чей муж пребывает по делам то ли в Азии, то ли в Африке и которая даже сопровождала его в поездках по родному штату, вовсе не задели ее, во всяком случае, пока Кики не подсунула ей газету. Это было нормально для Вашингтона, когда какой-нибудь муж или жена сопровождал кого-нибудь, кто нуждался в сопровождении, где-нибудь вечером. Она знала, что такая же практика существует и в Голливуде. Но Кики не была уверена, что это ничего не означает.

— Это может что-то означать, а может и нет, — авторитетно заявила она. — Например, со стороны Дика было бы совершенно невинно, если бы он пригласил Лиз Уделли на ужин во французское посольство. Ты находишься здесь, а ее муж занят на этой Всемирной конференции по вооружению, и вы все такие хорошие друзья. Но это потрясающе удобно — ты здесь, и муженек там, — если между Лиз и Диком что-то есть. Это не означает, что он залез ей под платье, но и не значит, что этого не было. А если не было сейчас, то еще может случиться.

— Кики, но Лиз просто друг!

— Я бы хотела сказать, что, если так, — это совсем другое дело, но не могу. Все, что я могу сказать точно — когда их имена печатают рядом, это может быть невинно, а может и не быть. Это настоящий ребус, который бывает невозможно разгадать. Вроде колонки этой Хоппер: «Кто этот высокий, голубоглазый конгрессмен, которого видели в маленьком, уютном ресторанчике в Шеви-Чейз тет-а-тет с самой очаровательной, недавно разведенной секс-звездой серебряного экрана, приехавшей в город на бенефис? И где находится чуть-чуть беременная жена конгрессмена?» Понимаешь, что я имею в виду?

Глаза Анджелы наполнились слезами.

— Я знаю, что расстроюсь, спросив тебя об этом, но кто, как ты полагаешь, эта секс-звезда?

— Это, должно быть, Джина Гранг, не представляю, кого еще они могли иметь в виду?

— Он познакомился с нею в твоем ломе, когда мы были здесь в последний раз — воскликнула Анджела почти с упреком.

— О! Это мне нравится! Словно я виновата, что твой муж бегает на сторону!

Когда Анджела начала всхлипывать, Кики немедленно охватило раскаяние:

— Господи, да что может стоять за этой заметкой из сплошных намеков? Возможно, просто кто-то устраивает Джине рекламу и это все брехня. Может, они были вместе, а может, и нет.

— Ты хорошая утешительница, — с горечью сказала Анджела. — Может быть, это правда, а может быть, и нет.

— Я всего лишь пытаюсь помочь тебе. Разве я виню тебя, что нахожусь в простое? Это твой свекор, сукин сын, отстраняет меня от работы. Я могла бы получить чудесную роль в «Красоте и злодействе», если бы не он. Он мог бы даже сдать меня в аренду на другую студию за это, если бы не был таким мерзавцем.

— Но там уже снимается Лана Тернер.

— Будто я не знаю! Я положила глаз на эту роль после того, как не получила «Детективную историю». Я отлично подходила для нее, но роль отдали Элеонор Паркер.

— Я очень сожалею, что ты не получила эти роли, но не вижу, как… Знаешь, Кики, ты лучше подсчитывай, в чем тебе повезло… В конце концов, у тебя есть Брэд, он просто не надышится на тебя.

— О! С Брэдом все в порядке, но он такой обыватель. Добрый, но обыватель. Когда я приехала в Голливуд, то думала, что моя жизнь будет цепью диких вечеринок и оргий, и очень рвалась к этому. Вместо этого я вышла замуж за мистера Благочестие. Все, чего он хочет, быть чистым и аккуратным и иметь плоский живот. Он не курит, пьет только вино и всегда моет руки после посещения туалета.

Анджела захихикала:

— Кики, ты ужасна. Брэд милейший мужчина.

— Может быть, он и милейший мужчина, но он женился на мне из-за корыстных интересов, а вовсе не по одной только нежной любви.

— Корыстных интересов? Ты с ума сошла.

— Он женился на мне из-за моего аристократического окружения, если в таковое можно поверить. И я прихожу к заключению, что он не хочет, чтобы я работала. Если бы он настоял, я бы играла с ним как его партнерша, может быть, тогда я… Нет, он втайне хотел, чтобы я не работала и родила ребенка.

— Но… — запротестовала было Анджела.

— Позволь мне объяснить. Большинство мальчишек мечтают о том, чтобы вырасти и жениться на кинозвездах. Верно? Но не Брэд. Его отец был сезонным сборщиком фруктов. Они перебивались от урожая до урожая. И Брэд вырос, чтобы самому стать великолепной кинозвездой. Поэтому он не хотел жениться еще на одной звезде. У него другой сценарий завершения истории успеха. Бродячий мальчишка вырастает, становится богатым, красавцем кинозвездой и женится на одной из американских фей с общественным положением.

— Первое, чего захотел Брэд после свадьбы, — это не трахаться, но чтобы я полностью переделала весь дом. Это уже говорит о чем-то. А после рождения ребенка он хочет продать этот дом и купить еще более просторный в Бель-Эр. С еще большим участком. С римским бассейном и статуями, английским садом, теннисным кортом. И ты только представь, Брэд даже не слышал историй о нашем папе до того, как женился на мне. Если бы слышал, может быть, и не совершил этого.

— Да ну, Кики! Ты всегда приписываешь всем самые дурные мотивы. Рядом с тобой милый человек, который обожает тебя, — я хочу сказать, все видят, что он просто не надышится на тебя.

— Конечно, обожает. Ведь я воплощение всех его грез, к тому же великолепна в постели.

Анджела расхохоталась:

— Откуда ты это знаешь?

— Как откуда? Все так говорят!

Анджела снова рассмеялась:

— А я про себя так не думаю.

— Это потому, что у тебя еще мало практики.

— И я не собираюсь ее расширять. И хватит об этом, возмутительница спокойствия.

— Можешь расширить, и ты это знаешь. Если твой Дик может повсюду трахаться, то почему тебе нельзя?

— Значит, ты веришь всем этим историям? Еще десять минут назад ты утверждала, что не стоит слушать все эти сплетни.

— Слушай, Анджела. Дик Пауэр всегда был ходоком. Я предупреждала тебя. Забыла? В Саутгемптоне он перетрахал, полагаю, половину баб моложе сорока.

— Это было до того, как мы поженились. Он на десять лет старше меня. Но он бы не пошел на скандал теперь — ради своей репутации!

— Вот на это он и рассчитывает — люди будут говорить, что это невозможно, потому что он, дескать, не будет рисковать своей карьерой политика.

— Пожалуйста, Кики, — сказала Анджела, меняя позу, чтобы меньше давило на спину, — давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. Об именах для детей. Если у нас будет мальчик, мы назовем его Дик-младший. А если будет девочка, то ума не приложу. Как тебе нравится Памела? Мне нравится.

— Пэм — это мило… Пэмми… Вполне. А если у меня будет мальчик, угадай, как я его назову?

— Брэд?

— Рори.

— Ох! — Анжела на секунду онемела. — Но ты не смеешь! Мама этого никогда не позволит!

— Мама не позволит? Или ты не позволишь? Это мой ребенок, и я назову его в честь моего отца: если захочу. Я думаю, что назову ребенка Рори, даже если будет девочка. Мне нравится, когда у девочек мужские имена. А тебе? Да, именно это я и сделаю, назову ребенка Рори, будет ли это мальчик или девочка, — сказала Кики, довольная тем, что это было ее решение, и только ее. — Но Ричард очень красивое имя, — добавила она великодушно, — и мне нравится Пэмми.

— Я не очень уверена в Памеле, — сказала Анджела, — после того как поразмыслила. Я думаю, мой ребенок будет девочкой. И я назову ее Мари.

7

В штабе предвыборной кампании Дика очень хотели, чтобы Анджела вернулась в Вашингтон и несколько раз сфотографировалась для прессы в своем положении. Поэтому она упаковала все свои новые платья и приготовилась к отъезду, а Кики предложила устроить прощальный ленч в «Поло Лаундж».

* * *
Кики и Анджела сидели рядом на одной из зеленых банкеток «Поло Лаундж», разглядывая приходящих и уходящих. По словам Кики в этом заключалась половина удовольствия от пребывания здесь.

— «Поло Лаундж» — мое любимое место для ленча, — сказала она сестре, заказав салат из крабов. — И конечно, не из-за еды — из-за окружения.

Анджела заказала оладьи с яблоками.

— Под окружением ты имеешь в виду эту искусственную пластиковую зелень?

— Не лукавь, Анджела, тебе это не идет.

— Но зелень действительно пластиковая.

— Но «Лаундж» известен как раз этой зеленью. В этом есть определенный шик. Это неотъемлемая часть тайны отелей Беверли-Хиллз двадцатых и тридцатых годов. Это… Голливуд!

— Понимаю, — ответила Анджела. — И тебе это действительно нравится? Все это. Кинобизнес. Голливуд, вся эта суета…

— О! Конечно! Я и представить не могу, чтобы жить в каком-то другом месте. Я принадлежу ему.

— Ты счастлива, если знаешь, чему принадлежишь, — грустно сказала Анджела.

Когда официант принес их еду, Анджела заметила, что Кики с жадностью смотрит на ее оладьи.

— Что с тобой?

— Эти оладьи. Они выглядят так соблазнительно, надо было заказать их вместо крабового салата.

— Хочешь, поменяемся?

— А, ничего, — отказалась Кики, словно Анджела получила перед ней какое-то преимущество. — Смотри… Туда. Это Грэйс Келли с Олегом Кассини. Она делает «Далеко за полдень» с Купером. — Ее настроение снова изменилось. — Я была бы превосходна в этой роли.

— Кики, не застревай на этом. Ты беременна, так что в любом случае не могла бы сделать ее.

— Но тогда я бы не была беременна. Что-нибудь предприняла бы.

— Кики!

Но внимание Кики уже переключилось на другое.

— Смотри… Это тот фотограф, который увлекся тобой, или ты увлеклась им. Он только что вошел.

Анджела медленно подняла глаза, в то время как ее пульс участился. Она почувствовала, как зарделись ее щеки, когда она встретилась с его взглядом и он улыбнулся ей. Ей захотелось поздороваться с ним. Интересно, подойдет ли он? Нет… Он подумает, что с его стороны это выглядело бы дерзостью. Она опустила глаза, размышляя, как ей вести себя. Она могла бы послать официанта к его столу, чтобы он присоединился к ним. Это было бы допустимо… Благоразумно. Но что на это скажет Кики?

— Я забыла рассказать тебе, — сказала Кики, беря оладышек с тарелки Анджелы, — что, когда ты так увлекалась своей ролью звезды в Вашингтоне, наш приятель-фотограф открыл здесь ателье и очень хорошо устроился. Он быстро становится Аведоном Порочного Запада. Он даже сделал Марлен. Полагаю, он больше не охотится для газет.

— Он не занимается этим уже давным-давно. Он…

— Ты его защищаешь, после того как он эксплуатировал тебя?

— Я не думаю, что это так. В самом деле, из всех моих фотографий, что он сделал, не было ни одной, которая была бы обидной.

— О! Значит, тебе нравится, что он фотографирует тебя? Тебе это льстит?

— Я не говорила этого. Я… — Нет, она не могла пригласить его к их столику. Теперь уже поздно даже улыбнуться ему или помахать рукой. «О, Кики, черт бы тебя побрал!»

— Ладно, я думаю, у него чертовски крепкие нервы, если он осмелился последовать за нами сюда и нарушить наше уединение.

Анджела нервно бросила быстрый взгляд в сторону Ника Домингеза, но он сейчас смотрел в другом направлении.

Анджела подумала, что ситуация становится невыносимой.

— Я думаю, мне пора уходить, Кики.

— Из-за него? Но мы даже не закончили наш ленч. Если кому-то надо уйти, пусть он и уходит!

Она подозвала метрдотеля.

— Не надо, Кики, пожалуйста! — Анджела встала и от смущения уронила свою сумку.

Метрдотель поспешил к ним, наклонился, чтобы поднять сумку, и повернулся к Кики:

— Да, миссис Крэнфорд? Чем могу быть вам полезен?

«Миссис Крэнфорд? Этот болван даже не знает, что он говорит с Кики Девлин!»

Разъяренная, она указал пальцем с ярко-красным маникюром:

— Я хочу, чтобы этот мужчина ушел отсюда!

Метрдотель вскинул брови:

— Э… Простите?

— Он ведет себя оскорбительно. Он ставит в неловкое положение мою сестру.

— Я… не понимаю…

— А что тут понимать? Моя сестра — это миссис Ричард Пауэр, жена конгрессмена. А этот мужчина смущает ее.

— Но что он делает, миссис Крэнфорд, каким образом смущает?

— Он ее фотографирует.

— Но я не вижу у него камеры.

На них уже все смотрели. Краем глаза Анджела видела, что Ник Домингез смутился и покраснел, хотя и старался держаться спокойно. И конечно же, у него не было никакого фотоаппарата.

— Кики, я ухожу!

— Нет! — Кики уже достигла высшей точки своей ярости. — Мы не уйдем, это он уйдет!

Анджела раскрыла свою сумку, вынула деньги, положила их на стол и направилась к выходу, увлекаемая своим животом. Ей надо было пройти мимо его столика, и она отвела глаза. Кики устремилась за ней. Проходя мимо Домингеза, она взмахнула сумкой и ударила ею его по левой щеке. Но он по-прежнему недвижно сидел, не отрывая глаз от меню и даже не взглянув на Кики.

Анджела промчалась через холл так быстро, что Кики на своих высоких каблуках еле поспевала за ней.

— Как ты могла? Как ты могла устроить такую сцену? — требовала ответа Анджела, так хлопнув дверью, что едва не сбила Кики.

Они стояли у подъезда, ожидая, когда служитель, встречающий и провожающий автомобили, подгонит их машину.

— Ты хотела уйти из-за него. Я сделала это для тебя.

— Для меня? Я хотела уйти, потому что ты начала закатывать сцену. Ты вела себя, как торговка рыбой!

Появился «роллс-ройс» Кики, и она обошла его на сторону водителя.

— Торговка рыбой! Как вам это нравится! Вот что я заслужила, пытаясь помочь тебе!

Служитель подал руку, и Анджела села в машину.

— Помочь мне? Как? Я не хотела, чтобы его выгнали. Ты захотела этого.

— Что ты имеешь в виду теперь? — Кики быстро вывела машина в сторону бульвара Сансет. — На что ты намекаешь?

— Ты относишься к этому человеку с ненавистью. Мне кажется, ты бесишься оттого, что он всегда фотографировал меня, а не тебя. Вот что я думаю. — Тут она в страхе замерла. — Кики Девлин, ты с ума сошла! Ты только что проехала на красный свет!

На следующий день Биби Тайлер писала в своей колонке:

«Те, кто находился во время ленча в «Поло Лаундж», недоумевали, что за скандал произошел, когда Кики Девлин Крэнфорд и ее сестра Анджела дю Бомон Пауэр (да, тот самый Пауэр), пулей вылетели из розово-зеленого зала после того, как. Кики ударила сумкой по лицу недавно здесь обосновавшегося кино- и фотохудожника Ника Домингеза, перед этим потребовав от метрдотеля Пепе, чтобы тот выгнал беднягу вон. Стыдно, стыдно, Кики! Милый Никки не мог сделать ничего ужасного, чтобы заслужить такое обхождение. Что же касается вас, Анджела, то не забывайте, что ваш муж борется за переизбрание (а до нас дошли слухи, что он собирается в 1954 году баллотироваться в губернаторы нашего прекрасного штата) и такое поведение может плохо отразиться на нем».

На следующий день Биби Тайлер получила с посыльным пакет. Внутрь был вложен скунс и записка: «Вонючке — вонючка».

8

Как и обещала, Кики назвала свою дочь Рори. Мари не возражала — на словах, во всяком случае. В это время она находилась в Палм-Спрингсе и занималась покупкой дома, пытаясь выбрать между испанской виллой и домом, стиль которого можно было бы выразить словами «ранчо в пустыне». Так как в глубине сердца она была традиционалисткой, то победу одержала испанская вилла.

Через месяц после того, как родилась Рори Крэнфорд, на свет появился Ричард Пауэр-младший и был быстро зарегистрирован для поступления в Стэнфорд. Сам Дик Пауэр заканчивал Йельский университет в Коннектикуте, но как будущий губернатор Калифорнии он полагал, что лучше будет послать своего сына в калифорнийскую школу. С точки зрения политической выгоды более всего подошел бы Лос-Анджелес, но, насколько знали Пауэры, туда не было предварительной регистрации.

Анджела, временно расположившаяся в гостевом домике у родственников мужа в Бель-Эр, была счастлива находиться в Лос-Анджелесе, так как они с Кики могли общаться и обмениваться новостями о своих крошках. Она уже давно простила Кики за ту ужасную сцену в «Поло Лаундж».

Но часто встречаться с Кики, как ей того хотелось, у Анджелы не получалось. Похоже, Кики была страшно занята, и не только своим ребенком. Однажды, когда Кики была у нее в гостях с Рори, Анджела громко высказала недоумение, как может Кики надолго оставлять новорожденного одного, пока сама разгуливает по городу.

Кики сделала глоток мартини.

— Ты даешь понять, что ты лучшая мать, чем я? Ладно, Анджела, я в этом уверена. Кроме того, ты лучшая дочь, лучшая жена, у тебя лучшее положение и вообще ты во всех отношениях лучше меня. Но что я могу поделать? Я должна иметь дело с такой менее совершенной особой, какая я есть.

— О, Кики, я вовсе не намекала, что ты не очень хорошая мать, я только сказала…

— Ой, не надо, Анджела. Я знаю, что ты ничего такого не имела в виду. Но в действительности я не оставляю дочурку одну. У нее есть няня, и, если я отсутствую долго, няня нервничает, так что я не могу себе это позволять так уж часто. Кроме того, Брэд с трудом отрывается от малышки, чтобы идти на работу. Он дрожит над колыбелью Рори, словно старая бабушка. Мистер Совершенный Муж превратился в мистера Совершенного Папочку. Ты этого не знала? Само совершенство. Совсем как ты. Представляю, какую пару вы могли бы составить вдвоем. — Она рассмеялась, но, увидев, какое выражение появилось на лице Анджелы, быстро добавила: — Шучу, шучу. Господи, да ты совсем утратила чувство юмора!

Анджела не была уверена, что Кики шутила, но сказала:

— Скажи мне, что заставляет тебя так вертеться?

— Все то же самое. По-прежнему стараюсь вырвать свой контракт у твоего трахнутого свекра. Я убеждена, он хочет прикончить меня. Они опять предложили мне несколько провальных ролей, зная, что я не смогу принять их. Но к тому времени, когда срок моего контракта истечет, я буду настолько вымотана, что нет разницы, взялась бы я за эти роли или оставалась в простое.

— Кики, я поговорю с ним.

— О, нет, не надо. Если он это узнает, он поймет, что добился своего, и это только воодушевит его. Ты разве не замечаешь, как он принюхивается к выражению твоего лица? Он пытается разрушить мою карьеру только для того, чтобы показать тебе, что он может сделать с тобой, если ты попробуешь сорваться с его поводка.

— А что Брэд? Он не пытается как-то вступиться за тебя? Ведь он самая большая звезда, какой располагает эта студня.

— Брэд хочет лишь спокойно довести до конца свой контракт с «ПИФ». Ему осталось всего около года, после чего он станет независимым. Будет подписывать контракты только разовые, на один фильм. Ты понимаешь, будущее за такими контрактами. Система «студия — звезда» с долгосрочными контрактами изжила себя. Возможно, я осталась единственной актрисой с долгосрочным контрактом. И единственной, кто не снимается в фильмах. Вот почему я ношусь повсюду, словно курица, которой отрубили голову, пытаясь заставить Говарда Хьюза нажать на Лайема Пауэра, чтобы тот продал ему мой контракт.

— Но ты только что сказала, что студии больше не будут заключать долгосрочных контрактов. Тогда почему Хьюз будет выкупать твой?

Кики посмотрела на Анджелу долгим, изучающим взглядом.

— Говард не похож ни на кого другого. Он не придерживается этих правил. Он особенный.

* * *
Тот, кто объявил Говарда Хьюза одним из самых великих любовников в мире, или сам являлся величайшим лжецом, или никогда не был с ним в постели, — так подумала Кики в тот день, когда Говард, лежа на ней, методично и деловито пытался достигнуть оргазма. Она уже решила, что на этом все и кончится, но лукавый Хьюз перехитрил ее.

— Возьми его, быстро! — дико закричал Говард, неожиданно выйдя из нее, и Кики, подчинившись, взяла нежными пальцами с накрашенными перламутровым лаком ногтями его пенис и начала работать…

— Стоп! Быстро!

Кики отпустила его орган в ожидании нового приказа, надеясь, что это будет не то, чего она опасалась. Но произошло все именно так.

— Перевернись, живо!

В этот раз Говард предпочел ее зад влагалищу.

Когда он вонзил в нее свой орган, Кики уткнулась лицом в подушку, чтобы унять слезы. Черт возьми, но Кики Девлин никогда не позволит себе расплакаться!

Каждый раз, когда он обещал, что переговорит с Лайемом Пауэром, ей казалось, что он не отступится от своего обещания. А затем он будет продвигать ее от одной грандиозной картины к другой, сделает ее величайшей звездой, какую когда-либо знал Голливуд, большей, чем Пикфорд, большей, чем Дитрих, большей, чем Гарбо. И никак не меньше, чем Тернер, — всегда говорила Кики, давая ему понять, что она не такая легковерная дурочка, за которую он, очевидно, ее принимает.

Но ситуация не менялась, и все это начинало ей надоедать. Тело Говарда не вызывало в ней ни малейшего вожделения, а его личность оказалась на редкость скучной. Она все размышляла, как ему удалось заслужить репутацию очаровательного любовника, даже принимая во внимание эту стаю будущих звезд, которые брали на веру все обещания своего блистательного будущего, а затем в ожидании звонка надолго оставались у своих телефонов…

Тут Говард внезапно снова вышел из нее, и она стала ждать очередной команды. Черт побери! На сей раз она не намерена брать его член в рот, после того как он, чтоб ему пусто было, побывал в ее заднем проходе.

— Вазелин! Живо!

Она знала, чего хочет этот извращенец. Взяв баночку с вазелином, которую Хьюз заранее вынул из прикроватной тумбочки, она смазала средний и указательный пальцы и ввела их ему в зад.

Никто не мог сказать, что Кики слаба в постели. Такой она продолжала оставаться и сейчас — она тоже кончила, а когда он вскрикнул и распластался на постели, она с мстительной ухмылкой так резко вырвала из него свои пальцы, что все там расцарапала длинными острыми ногтями.

Кики прошла в ванную, а когда вернулась обратно, на Говарде была надета его белая рубашка и тапочки, и больше ничего. Одеваясь, она сказала ему, что теперь — все, хватит. Больше никаких послеполуденных встреч в доме на Голливуд-Хиллз. Больше никакого секса и никаких гнилых, не сдерживаемых обещаний.

Говард смотрел на нее нервно, настороженно, предчувствуя какую-то хитрость, с помощью которой его так или иначе загонят в угол.

— Ладно, я женюсь на тебе, — сказал он наконец.

— Что? Ты с ума сошел? Я абсолютно счастлива замужем. Почему ты решил, что я хочу выйти за тебя замуж?

«Ах ты старый педераст!»

Говард заморгал.

— Этого все хотят, — затем, не обратив внимания на ее слова, увлеченно продолжал: — Во-первых, ты должна развестись с Брэдом. Но ты не должна открывать, почему разводишься с ним. Я не хочу, чтобы он думал, что я что-то имею против него. Но, разумеется, — рассуждал он, — в этот период мы не должны встречаться. А ты не должна оставаться в одном доме с Брэдом. Ты переедешь сюда на время бракоразводного процесса. Этот дом снят, но не на мое имя, ты не беспокойся. Меня ты видеть не будешь, но я буду каждый месяц все оплачивать.

Кики знала о том, что Говард снимал для разных красоток дома во всех концах города, оплачивал аренду, но иногда больше с ними ни разу не встречался; единственным условием для них было то, чтобы они ни с кем там не встречались.

— Говард, — твердо сказала Кики, — я не хочу выходить за тебя замуж. У меня нет желания переезжать в этот дом и разводиться с Брэдом.

Он никак не мог поверить ей до конца.

— Скажи мне только одну вещь, Говард. Ты когда-нибудь пытался выкупить мой контракт у Лайема Пауэра?

— Конечно. Он сказал, что ты никогда не будешь снова работать в этом городе.

По слухам, Говард должен был быть гением. Поэтому она спросила его:

— Что же, по твоему мнению, я должна делать?

— Как я понимаю, у тебя есть два варианта. Или ждать окончания контракта, или найти хорошего адвоката, самого лучшего, чтобы разорвать контракт.

Сидеть и ждать еще пять лет? За это время ее карьере придет полный конец! Она останется миссис Брэд Крэнфорд, женой и матерью, но Кики Девлин умрет.

— Ты можешь предложить адвоката?

Говард вздрогнул и стал вдруг подозрительным.

— Я? Я не знаю никаких адвокатов.

Кики вздохнула. Ну и дерьмо! Говард был вовлечен в большее количество судебных тяжб, чем любой другой человек.

Но он снова начал размышлять о своем:

— Если ты не намерена разводиться с Брэдом, то мы можем встречаться друг с другом. В субботу я уеду из города. Как насчет пятницы? В два часа? Здесь?

— Не хочу оскорбить тебя, Говард, но трахай себя сам!

— Ладно, тогда… может быть, я приглашу тебя и Брэда в пятницу вечером в «Сиро»?

* * *
Лоуэлла Парсонс написала в своей колонке, что она, Лоуэлла, искренне рада, что связь Говарда Хьюза с прелестной женой одного из самых красивых актеров-звезд в мире кино закончилась. Что же касается молодой матери, то эта дама, без сомнения, должна лучше вести себя, лучше знать Гови Хьюза и лучше относиться к личности самого приятного человека в мире кино.

Брэд обратил внимание Кики на эту публикацию.

— Как ты думаешь, кого Лоуэлла имеет в виду? — спросил он серьезно.

— Не знаю. Видимо, кое-кто доставил неприятности этой женщине. Возможно, она ревнует, что кто-то выдал одну из ее историй Биби. Или отдал Хоппер. Все, кто имеет дела с Говардом Хьюзом, обязательно извращенцы. Этот человек такое же извращение, как четырехдолларовая купюра.

— Откуда ты это знаешь, Кики? — Брэд смотрел ей прямо в глаза.

— Не будь смешным, Брэд. Это все знают. Ты что, не слышал историю о Говарде и Эрроле Флинне?

Он покачал головой.

Кики готова была задушить старуху Лолли. Откуда только эта старая сука разузнала ее историю? Разумеется, не от Говарда! Должно быть, она шпионила за всеми, кто появлялся возле дома, а потом подглядывала в окно.

«Бог ты мой!» А как же тогда все эти эксцентричные штуки, которые она проделывала, когда трахалась с Говардом!

* * *
Анджеле эту колонку показал Дик. Она прочитала и вопросительно посмотрела на него.

— Ты думаешь, что Лоуэлла имеет в виду Кики, да?

— Я не думаю. Отец взбешен. Он хотел ее взять за горло пунктом о морали, который есть в контракте, но боится вызвать новый скандал, который может плохо отразиться на мне.

— Господи, но почему он не может просто отпустить Кики? Ведь ей больше ничего не надо.

— Он никогда не пойдет на это.

— Почему? Почему?

Кики говорила, что Лайем Пауэр использует ее, чтобы держать на коротком поводке Анджелу. Осмелится ли Дик признать это?

— Что Кики сделала ему такого ужасного, что он хочет погубить ее?

— Хотя бы за одно то, что у нее слишком длинный язык. Она разносит пакости о нем по всему городу. Он никогда не забудет и не простит ей этого.

— Но она стала говорить так лишь после того, как он не позволил ей избавиться от этого контракта. А почему он и раньше к ней плохо относился?

Дик ничего не ответил, кроме того, что Кики дура и неосмотрительно показывает это.

— Я не верю в истории Лоуэллы. Она в половине случаев врет. Кроме того, там не названо никаких имен.

Дик покачал головой.

— От этого не отмоешься. Этот дом на Голливуд-Хиллз существует. И «роллс-ройс» Кики стоит возле него два-три раза в неделю. Рядом со старым разваливающимся «шевроле».

— Старый «шеви»? Ничего не понимаю.

— Хьюз пользуется им, пытаясь соблюсти секретность. У него целый парк таких старых «шеви», он сам водит их, чтобы никто не узнал его. Однако эти дряхлые «шеви» — самый знаменитый секрет в городе.

— Ох… — только и выговорила Анджела. Ей стало плохо, хотя она и раньше знала правду.

Дик коротко рассмеялся:

— Однако я думал, что Кики умнее. Студия Говарда уже давным-давно не выпускала ни одного фильма, пользующегося успехом. Чего ради она крутилась вокруг Хьюза, я не понимаю.

* * *
Когда Говарда Хьюза доставили в больницу настолько избитым, что он вынужден был провести там восемь дней, никто не напечатал об этом ни строчки — ни Парсонс, ни Хоппер, ни Биби Тайлер. Брэд Крэнфорд был всеобщим любимцем, а Хьюз не предъявлял никаких претензий. Он был человеком, стремящимся к сохранению своих секретов любой ценой.

9

В ноябре Эйзенхауэр одержал победу на выборах, победил и Дик Пауэр. В честь этой победы в доме Пауэра в Бель-Эр было устроено грандиозное торжество. Присутствовали люди, организовавшие его предвыборную кампанию, так же как и друзья-политики со всей страны; к ним прибавились друзья Лайема Пауэра из киноиндустрии. Приглашены были даже Брэд и Кики, хотя они не приняли приглашение.

Близилось Рождество. Мари уже обосновалась в своем новом доме в Палм-Спрингсе и пригласила дочерей приехать к ней на новоселье. Но Дик заявил, что на рождественские каникулы они должны ехать в Бель-Эр, такова семейная традиция. Он никогда не пропускал эти праздники, проводил их вместе с родителями даже во время войны. Если он нарушит традицию, это принесет несчастье, так он сказал Анджеле, которая по своей натуре была очень суеверна. Но можно пойти на компромисс: Рождество они проведут в Бель-Эр, а Новый год встретят в Палм-Спрингсе, когда ее мать уже будет открыто принимать гостей. Кики планировала отправиться в Палм-Спрингс еще до Рождества и оставаться там до наступления Нового года. У них с Брэдом был там собственный дом, она всех знала, и из множества праздничных вечеров они могли выбрать вечер на свой вкус. В самом деле, Хетти Вейс, к примеру, устраивала прием двадцать шестого, выписала на него стриптизерок из Вегаса, — значит, можно быть уверенным, что будет большой шум!

Несмотря на все эти праздничные пирушки, Анджела не получила большого удовольствия от Рождества. Она чувствовала себя не слишком уютно с семьей Пауэр, а разговаривать с Лайемом было вообще выше ее сил. С нетерпением она ждала двадцать восьмого, когда они должны были отбыть в Палм-Спрингс.

Утром двадцать восьмого Дик, посадив Анджелу, малютку и няню в лимузин, сказал, что сам не сможет выехать раньше вечера. У него целая папка бумаг, он должен отвезти их в городской офис и разобрать там все завалы перед своим новым сроком. Вечером раздался его звонок, и он сообщил, что самый крупный вкладчик его предвыборной кампании, Гарри Гордон, неожиданно свалился из Сан-Франциско; по этому поводу устраивается вечер в «Уилшире». Почему бы Анджеле не вернуться обратно в Лос-Анджелес, захватив с собой Брэда и Кики? Гарри будет счастлив видеть Брэда Крэнфорда на своем вечере.

Анджеле вовсе не понравилась эта идея. Дик злословил в адрес Кики по каждому поводу, а теперь был готов использовать ее мужа, чтобы польстить мультимиллионеру Гордону. Но Кики, которой уже наскучили вечеринки в Палм-Спрингсе, сказала, что она не возражает. «Какого черта? Вечер так вечер. Поедем».

После того как они покинули Гордона, Дик предложил им заглянуть на позднюю вечеринку в «Амбассадор» к его давнему приятелю Джейку Макфини. Джейка назначили послом в какую-то банановую республику, и он отмечал это событие.

Когда на следующее утро все проснулись в квартире Анджелы и Дика, Брэд вспомнил, что в этот день праздничную вечеринку устраивает его агент, и он считает себя обязанным появиться на ней. Брэд заверил Дика, что ему совершенно необязательно идти. Дик, находясь в праздничном расположении духа, ответил, что, конечно, они пойдут. Гулять так гулять; Брэд и Кики ходили на вечеринки Дика, теперь он должен пойти с Брэдом.

«Разве не так, Анджела?»

Анджела, потрясенная тем, как ладили в эти дни Дик и Кики, полностью согласилась. После вечеринки у агента выяснилось, что надо посетить праздничный вечер с буфетом у Пу-Патриции — Стэнфорд Гринберг. Пу была лучшей подругой Кики в Вассаре, пока ее оттуда не выгнали. Потом Пу вышла замуж за Нормана Гринберга, одного из самых известных юристов в мире кино.

В тот момент, когда они прошли через железные ворота марокканского замка Пу, до Кики дошло, что адвокат, в котором она нуждалась, чтобы сразиться с Лайемом Пауэром, находится здесь, у нее под носом, или, точнее, под носом Пу. Как она не подумала об этом раньше? Она должна видеть Нормана немедленно.

Но первой особой, которую Кики высмотрела в огромной гостиной с потолком из балок, была Джина Грант. Кики извиняюще шепнула Анджеле:

— Я очень сожалею, что мы пришли, дорогая. Если бы я имела хоть какое-то представление, что эта Джи-Джи окажется здесь, я бы, конечно, не…

— О ком ты говоришь?

— Джина Грант, проснись. Ты помнишь… вторая половина той заметки в колонке сплетен. Это она и есть — Джи-Джи.

— В том-то и дело, что мы никогда не знали точно, что это были Дик и Джина Грант, если ты помнишь, — едко заметила Анджела.

Кики пожала плечами, а Анджела краем глаза стала разглядывать Джину Грант. Анжела должна была признаться, что не заметить Джину Грант было трудно. В открытом красном платье без бретелек, под которым явно больше ничего не было, с рассыпающимися золотыми волосами, она невольно заставила Анджелу почувствовать себя едва ли не замарашкой.

Она видела, как Дик оживленно говорил с Джиной, но очень недолго. И если быть справедливой, он со всеми говорил в этой присущей политикам любезной манере.

Но Кики в этом отношении была менее сдержанна.

— Вот что всегда делает меня подозрительной — что он говорит с ней так небрежно, между прочим. Мне было бы спокойно, если бы он вел себя более возбужденно при виде такой роскошной шлюхи. Так бы повел себя каждый нормальный мужик.

— О, Кики, — слабо возразила Анджела, — у тебя никто не может выиграть; не имеет значения что.

— А я собираюсь выиграть, тем или иным путем, — сказала Кики и, словно пчела, прочертила среди собравшихся замысловатую линию, направляясь к дородному, но симпатичному Норману Гринбергу.

* * *
Обе пары вернулись в Палм-Спрингс тридцать первого. Дом Мари был украшен и освещен, готовый к празднику, который должен был начаться через несколько часов. Пока Кики помогала разобраться с цветами, Анджела направилась взглянуть на сынишку. Брэд и Дик наскоро выпили с Эдвардом, потом быстро переоделись в белые спортивные костюмы для короткой партии в теннис.

В тот момент, когда начали съезжаться гости, раздался звонок из Бель-Эр. Дик вернулся после разговора обеспокоенный. Заболела мама, сказал он, и никто не знает, насколько это серьезно. Папа сообщил, что у нее резко подскочило давление. Доктор уложил ее в постель, но она все время спрашивает о нем. Он ужасно сожалеет, что не может встретить Новый год с Анджелой и ее семьей, но у него нет иного выбора, как вызвать вертолет и вернуться в Лос-Анджелес.

— Это может быть действительно серьезно, — согласилась Анджела. — Если хочешь, я поеду с тобой.

— Нет-нет, я не хочу испортить тебе праздник. Постараюсь завтра вернуться. Если не смогу, я позвоню.

* * *
В пять минут после полуночи Анджела подняла трубку и набрала номер Бель-Эр. Она может поздравить Дика с наступлением Нового года хотя бы по телефону. И конечно, осведомиться о здоровье своей свекрови.

На там конце линии слышался шум — музыка, выкрики, звуки трубы, и Анджела не сразу поняла, что ей ответила сама свекровь. Голос ее звучал вполне здоровым. Анджела решила, что та немного выпила, когда услышала ее вопрос:

— Как там Дик, Анджела? У вас что-нибудь случилось?

— Нет, нет, все в порядке. И я рада, что вы чувствуете себя лучше, мама.

— Лучше? Лучше, чем когда, Анджела, дорогая?

* * *
Подумать только, она когда-то думала о Дике как о благородном короле Ричарде, Ричарде Львиное Сердце!

«О король Ричард! У тебя оказалось очень малодушное сердце! Ты просто грязная крыса!»

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ Территаун, Сакраменто, Голливуд, Ривьера, 1953

— Мне кажется, Анджела переехала в Сакраменто в 1953 году. Если меня не подводит память, тогдашний губернатор Калифорнии отказался от своего поста, чтобы работать в федеральном правительстве, с мистером Эйзенхауэром. Дик Пауэр был назначен на должность губернатора до следующих выборов, и в связи с этим он оставил свои занятия в палате представителей. Да, мне кажется, что я не ошибаюсь, это было именно так.

Анджела была прелестной «первой леди» нашего прекрасного штата. Когда они поселились в весьма обветшавшем калифорнийском «Белом доме» в Сакраменто и она стала выполнять свои обязанности, то смогла реализовать многие из своих разносторонних талантов. В то время началось движение «Сделайте свой вклад в Калифорнию», и Анджела продемонстрировала документальный фильм, в котором были показаны все достижения нашего гордого штата. Просмотр прошел успешно, и, хотя фильм первоначально был создан с коммерческой целью, его все же показали по телевидению как рассказ о достопримечательностях штата. Вся прибыль, естественно, пошла в местную казну.

Возвращаясь к прошлому, скажу: мне кажется, что год, когда Анджела приехала в Сакраменто, был годом, когда произошел тот ужасный скандал с Кики. Тот самый скандал, в котором был замешан один из самых известных адвокатов… Норман Гринберг. Мне даже пришлось покритиковать ее в печати… вот так-то!

1

Мари Уиттир вернулась в Территаун из Палм-Спрингса как раз во время весенней уборки.

Кладовые были вывернуты наизнанку; весь хрусталь — бокалы, рюмки — были перемыты так, что сверкали на солнце. Необходимо было вымыть и натереть все полы и протереть окна. Синяя гостиная на втором этаже нуждалась в новых занавесках. На каждую постель были положены свежие покрывала, которые она заказала, находясь в Палм-Спрингсе. Ее постель была застелена бледно-персиковыми шелковыми простынями — она просто обожала их!

Мари посмотрела из окна на снег, выпавший ночью, хотя уже близился апрель и скоро должна была наступить пора цветения нарциссов. Она подумала об Анжеле, живущей в губернаторском особняке в Сакраменто; ее дочь старалась не поддаваться чувству одиночества, пока ее муж не обращал на нее никакого внимания, занятый своими делами — законными и нет. И Кики! Как бы Мари не правилось, что Кики вышла замуж за Брэда Крэнфорда, она просто восхищалась этим мужчиной, — и было не так уж и важно, врожденный у него такт или приобретенный. Она надеялась, что у Кики хватит ума остаться с ним и ценить его.

Герман принес на подносе утреннюю почту. Она рассеянно перебирала ее, продолжая думать о дочерях. Ей хотелось бы остаться в Калифорнии, чтобы быть рядом с ними на случай, если она им вдруг понадобится. Но что она могла сделать? Эдди был в школе в Массачусетсе, он еще был совсем мальчик, ему тоже была нужна мать! И Стонингем! Она так любила его.

На глаза ей попалось письмо с обратным адресом из Нового Орлеана. Чей-то незнакомый адрес, не Джулиана. Ее сердце стало биться быстрее. Что это? У нее дрожали руки, когда она открывала конверт.

Она быстро просмотрела страницы, пока не дошла до конца длинного письма, написанного от руки. Там стояла подпись: «Твоя любящая сестра Дезирэ». Дези!

Мари поудобнее уселась в кресле.

«Моя дорогая Мари!

Ты, наверное, удивишься, получив от меня весточку. Я надеюсь, что шок не будет слишком сильным. Если честно признаться, то я столько раз поражала тебя, что иному хватит на всю оставшуюся жизнь. Мне кажется, чем меньше об этом вспоминать, тем лучше. По прошествии времени я могу сказать, что мне стыдно. Но, наверное, это звучит слишком неубедительно. Когда я села писать это письмо в первый раз, две недели назад, я поклялась себе, что ни за что не скажу этих слов. Я имею в виду: «Мне стыдно!» С тех пор я каждый день пыталась написать это письмо: ты можешь себе представить, какая трудная у меня была задача — что-то сказать, а что-то — нет.

Ты, наверное, удивляешься, зачем я вообще пишу тебе, если не хочу сказать: «Мне стыдно, прости меня!» — и еще раз попросить у тебя прощения?! Я не прошу, чтобы ты простила меня! Не только потому, что думаю — ты не простишь меня, но и потому, что теперь это не имеет никакого значения. Что сделано — то сделано, ничего изменить нельзя. Ничего из того, что случилось с нами, что я натворила.

Так зачем же я пишу тебе? Наверное, для того, чтобы поставить все точки над «i». Я вышла замуж, и мне хочется, чтобы ты это знала. Есть свободная ниточка в узоре наших жизней, и этот узор может быть нарушен, если я не скажу тебе о моем замужестве. Я уже устала от свободных нитей. В будущем я собираюсь стать более аккуратной личностью!

Я вышла замуж несколько месяцев назад. Не хочу ворошить старое и касаться неприятных моментов, мне просто хотелось бы рассказать тебе немного обо всем, что случилось со мной.

Я возвратилась из Калифорнии в 1942 году; мне кажется, что ты знаешь об этом, — когда Рори пошел в армию. К тому времени между нами уже почти все было кончено. Я не собираюсь обсуждать те пять лет, которые провела с ним. Кроме того, они и не были такими уж плохими, как ты могла об этом слышать. Рори, конечно, не герой, но и не жуткий тип, как о нем все говорили! Наша жизнь не была таким раем, как я ее себе представляла. То, что случилось со мной, — больше моя вина, чем его. Ты, возможно, слышала, что я пристрастилась к наркотикам. Все это неправда! Я немного баловалась некоторыми из них — в основном это был кокаин. Но мне было плохо от истощения, и я пила, все это и привело меня к болезни, как объяснили мне врачи. Но ад па земле для меня начался, когда я вернулась домой в Новый Орлеан — к Джулиану, Одри и maman, которая сидела в своей кровати и смотрела на меня такими глазами! Могу совершенно точно сказать, что maman умерла, так и не простив меня. И она была права! Только дурак мог простить меня, a maman могла быть кем угодно, но она никогда не отличалась глупостью! Я всегда отдавала ей должное.

Если тебе интересно узнать, как я поплатилась за мои преступления (мне кажется, что спустя столько времени тебя это не очень интересует), я могу сказать, что те годы, которые я провела с Джулианом и Одри, вполне стоили самого ужасного наказания!

Пару лет назад я решила, что мне пришло время встряхнуться и освободиться от них. Физически я была уже в состоянии начать трудиться, и я пошла работать в аптеку кассиром. (Я до сих пор работаю кассиром.) Я сняла меблированную комнату, работала весь день, вечером возвращалась в свою комнату — и все. Так протекала моя жизнь, не очень-то интересно, но я была свободна! И мне это доставляло радость.

Ты правильно догадалась — я вышла замуж за своего босса, Пьера Лазаруса. Как тебе нравится его имечко?! Да, он наполовину еврей. Maman, наверное, прокляла меня из могилы. Но я уверена, что Бог этого не допустит! Пьер очень милый и добрый человек, он прекрасно относится ко мне. Мне повезло, что он на мне женился, хотя maman, видимо, назвала бы наш брак мезальянсом. Но Пьер все знает и не осуждает меня. Он считает меня красивой! Прошло так много времени, когда говорили, что Дезирэ дю Бомон — красавица!

Пьер готовит лекарства по рецептам, а я веду бухгалтерию (у нас еще работают несколько человек, так как наша аптека достаточно большая). У нас прекрасная квартира недалеко от аптеки, потому что мы работаем допоздна. Как сказала бы maman, я стала принадлежать к мелкой буржуазии. Все не так уж плохо, поверь мне. Я сижу за кассой в черном платье (мне кажется, что так лучше), на мне надето жемчужное ожерелье, я ношу пучок. У меня длинные красные ногти и одеты четыре кольца. (Кассиры всегда следят за своими руками, делают маникюр и носят кольца. Ты когда-нибудь слышала об этом?) Я пользуюсь великолепными французскими духами, самыми лучшими, какие есть у нас в продаже!

Раз в неделю мы бываем в кино. Мы часто ходим к «Антуану» и в другие хорошие рестораны, как было в прежние дни. Можешь мне поверить — я счастлива! И Пьер тоже!

Вот я и рассказала тебе всю мою историю, Утренняя Красота, как мы говорили, когда были маленькими. Теперь я подошла к концу.

Я написала много храбрых слов по поводу того, что не буду просить у тебя прощения. Я также не прошу, чтобы ты пожелала мне счастья и удачи. Я знаю, ты не исповедуешь теперь католическую веру, а я не знаю, кто же я теперь. Наверное, никто. Но у меня такое чувство, сестренка, что Иисус возлюбит тебя, если ты не будешь больше ненавидеть меня.

Твоя любящая сестра Дезирэ.

Р.S. Я видела фото Кики и Анджелы, они просто прекрасны! Я не смогла удержаться и немного поплакала, когда смотрела на них. Совсем немного!»

Мари перечитала письмо и вытерла платком глаза. Затем она села за письменный стол и, взяв лист бумаги, написала:

«Дорогая сестра,

я не ненавижу тебя; я тебя простила; я желаю тебе всего наилучшего.

Мари».

Немного подумав, она порвала записку и спустилась в кладовую, где кипела бурная деятельность: четверо горничных мыли фарфор, бокалы, рюмки, чистили серебро.

— Герман, найдите, пожалуйста, большой деревянный ящик. Мне нужно отправить серебро. Я хочу, чтобы вы все очень хорошо упаковали, чтобы ничего не погнулось!

В свое время Мари подарила часть серебра, принадлежавшее семьям дю Бомон и Манар, — своим кузинам и дядюшке Полю, незадолго до его смерти. Все украшения она отдала своим дочерям, так же как и столовые приборы и блюда. Теперь у нее осталось примерно десять или двенадцать приборов старинного серебра, вазы, блюда и великолепные подсвечники. Она собрала все это вместе. Да, настало время прекратить вражду, как сказала Дезирэ, чтобы все возвратилось на круги своя!

Она написала адрес, куда нужно было переслать подарок, и отдала его дворецкому.

— Герман, все, что я отобрала, следует отправить по этому адресу.

— Абсолютно все, мадам?

— Да, это свадебный подарок!

Мари была рада, что Эдвард не присутствовал при ее «широком жесте», — она бы чувствовала себя очень глупо. Но она сделала этот широкий жест, и у нее было прекрасное ощущение!

2

Кики была намерена использовать Нормана Гринберга, делать что угодно, чтобы добиться своей цели, торговаться и… так далее. Но у Нормана Гринберга были свои представления, кто кого будет использовать. Кики Девлин была богатой и красивой блондинкой, но ему были не нужны ее деньги, а стройные тела стоили недорого в Голливуде. Дома у него была прекрасная жена — блондинка. Его не занимал секс, его интересовала собственная репутация, он мечтал, чтобы его признали гением среди адвокатов!

Он посчитал сложные отношения Кики с Лайемом Пауэром и студией «ПИФ» весьма перспективными для него, это настоящая юридическая головоломка с захватывающим концом. Если они выиграют, он окажется в центре внимания. В этой истории присутствовал и сын Пауэра, губернатор штата и муж сестры Кики, по-своему известной личности. Анджела была центром всего, если только Кики не ошибалась насчет того, что старик Пауэр использовал ее, чтобы продемонстрировать Анджеле, на что он способен, если она вдруг решится выйти из-под его влияния. Кроме того, существовала и сама студия. Лайем Пауэр был главной фигурой, у него было большее количество акций; но были и другие держатели акций, чьи интересы были бы нарушены, если талант Кики Девлин — крупной звезды, приносившей доходы, — подвергался давлению со стороны Пауэра из-за его личных соображений.

В данной ситуации основным был вопрос: имеет ли студия юридические права не давать актерам работать и зарабатывать себе на жизнь, используя статью временного отстранения от работы, включенную в контракт, одновременно не разрешая работать им и в другом месте до истечения срока действия контракта.

Норман собирался проверить это в суде, причем не только в обычном, но, если потребуется, довести дело до Верховного суда. Он все равно не сдастся! Он должен добиться правильного решения! Может быть, ему удастся значительно изменить отношения между звездами и студиями. Все газеты по всей стране будут писать о нем, все будут интересоваться судебным иском, связанным с Голливудом.

* * *
— Вы хотите, чтобы он подал на вас иск? — спросила Кики. — Что-то я ничего не понимаю. Я хочу прервать мой контракт. Я считала, что это я должна предъявить ему иск!

— Единственно возможный вариант добиться для нас законного постановления по поводу правильности вашего отстранения от работы в студии и вытекающей из этого невозможности работать где-нибудь еще — это если вы сделаете картину в другом месте. И тогда пусть Пауэр возбуждает против вас дело. Мы станем вас защищать и будем надеяться, что суд все решит в вашу пользу. Они представят нам решение, что все, что вы делали, было в рамках закона, а его действия были незаконными, и вы будете свободны. Все очень просто.

«Просто? — подумала она. — Этот мужчина — простак. Он просто наивный дурачок».

— Но как я смогу сниматься в кино? Кто захочет делать картину со мной? Ни одна студия не станет со мной связываться. Они побоятся, что с ними будут судиться. Кроме того, они все заодно, чтобы было легче справляться с беззащитными актерами.

«Если он действительно с отличием закончил Гарвард, как он это утверждает, то почему же он не знает таких элементарных вещей?»

Норман улыбнулся:

— Нам не нужна студия. Мы будем иметь дело с независимым продюсером.

— И где же мы найдем независимого продюсера, который даст мне главную роль? Даже я прекрасно понимаю, что я не самая великолепная кинозвезда! Почему вдруг независимый продюсер захочет связываться со мной и иметь мои проблемы со студией?

Норман снова улыбнулся:

— Мы должны попытаться подставить Лайема Пауэра, поэтому мы организуем компанию, чтобы снять фильм. Нашу собственную компанию. Вашу компанию. «Девлин продакшнс» или лучше — «Крэнфорд продакшнс». Мы найдем сценарий и наймем режиссера. Нам также будет нужно найти хорошего актера на главную мужскую роль и достать денег под картину. Существует одна очень важная вещь — мы должны все делать в полной секретности до тех пор, пока не будем готовы к показу фильма, чтобы Пауэр не смог действовать и опередить нас.

— Вы говорите — хорошего актера-мужчину?

Он утвердительно кивнул.

— Как Брэд Крэнфорд?

Он снова кивнул головой:

— Как вы считаете, он на это пойдет?

— Да, я уверена, что он пойдет на это, если я попрошу его.

— Хорошо. Но пока не говорите ни слова Брэду. До тех пор пока у нас не будет сценария и места, где проводить съемки. Надо сделать так, чтобы никто не знал об этом как можно дольше.

Он откинулся назад в своем большом кресле и улыбнулся:

— Вот было бы здорово, если бы мы ко всему прочему сделали кассовую картину!

— Действительно здорово, — сказала Кики, все еще сомневаясь. Норман никак не реагировал на нее в сексуальном отношении; теперь он начал рассуждать о картине, где она будет играть главную роль, но с участием ее мужа.

— А зачем нам нужен Брэд?

— С его помощью мы сможем достать деньги.

Так вот в чем дело, используя только ее имя, денег они не получат!

— Черт возьми, как жаль, что мы не сможем привлечь вашу сестру! — Он засмеялся при мысли использовать Анджелу дю Бомон Пауэр, чтобы подсидеть Лайема Пауэра. — Вот что значит известное имя. Мы сможем достать миллионы! С Брэдом Крэнфордом и Анджелой дю Бомон Пауэр мы смогли бы заново снять «Унесенные ветром»!

— Интересно, а какую же роль я стала бы играть там? Мамушки или же тетушки Питтипэт? — грустно поинтересовалась Кики, но Норман Гринберг все смеялся и смеялся, он просто не мог остановиться.

— Я еще раз повторяю, Кики, — необходимо соблюдать совершенную секретность! Мы больше не сможем встречаться в моей конторе. Мне бы не хотелось, чтобы мои сотрудники знали, чем мы занимаемся. Вы должны начать читать пьесы, и романы, и все сценарии, которые присылают Брэду. А я начну заниматься организацией творческого процесса, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Я буду информировать вас. Я позвоню, когда мы сможем встретиться, и поищу место, где нас никто не сможет увидеть.

«Именно так, — подумала Кики, — чтобы никто не смог нас увидеть!»

Когда Норман позвонил ей, чтобы встретиться в маленьком мотеле в Голливуде, она подумала: «Ну наконец-то!» Кики представила, как пройдет встреча. Сначала немного деловых разговоров, потом робкое касание ее задницы или же поцелуй в шею. Нет, сначала — дело, потом — что-нибудь выпить, а уже потом — рука на заднице! Норман был похож на человека, которому сначала нужно выпить, а потом уже начинать лапать женщину.

Но Кики ошибалась. Она и Норман продолжали встречаться в мотеле, но, кроме деловых разговоров, там ничего не происходило. Ни бутылки джина, ни какого-нибудь «косячка» с марихуаной! Нормана возбуждал только их проект. Они еще ничего не сказали Брэду. Кики обсуждала с Норманом возможность того, что она сама сможет достать деньги и вложить свои собственные средства, попросив отчима помочь ей.

В тот вечер Норман проводил ее до машины. Он объяснил, что хочет привлечь деньги со стороны, что только глупец вкладывает свои собственные деньги, а ему не нужен глупый клиент. Он помог ей сесть в машину и поцеловал ее в лоб, и в этот момент рядом с ее машиной припарковался «порш», который был очень похож на машину Брэда… Затем человек, также похожий на Брэда, замахал пистолетом, и вдруг Норман Гринберг завопил и упал на колени. Кровь хлестала у него из паха, она просто била фонтаном.

— Боже! — завопила Кики. — Боже ты мой! Ты отстрелил ему яйца!

Парсонс, Хоппер и Тайлер, если бы они были в состоянии, постарались бы замять такую красочную историю. Брэд Крэнфорд был звездой, его по-настоящему любили многие люди, работающие в киностудии, начиная с глав студий и кончая осветителями и рабочими на съемочной площадке. Его любили даже газетчики, которые кормятся скандалами в кино. Но такую кровавую историю замолчать было невозможно!

Норман Гринберг со временем поправился, но никто так и не смог узнать — потерял ли он свою мужскую силу? Он не пожелал выдвигать обвинения, но окружной прокурор не захотел замять это дело, так как понимал, что эта история дает ему возможность прославиться: он может испортить репутацию Крэнфорда или же покрыть его славой. Признав свою вину, Брэд сумел избежать суда, который стал бы великолепным полем сражения для прессы.

В день вынесения приговора Брэду все умоляли Кики не присутствовать при этом.

— Мне нечего скрывать, я — невиновна! — гордо сказала Кики.

Она появилась там, одетая в великолепный белый костюм от Диора, с прекрасной песцовой накидкой. Она была воплощением американской мечты! Толпа поклонников, ждавшая Брэда Крэнфорда, начала свистеть и смеяться над ней. Брэду дали срок условно. Кто-то сказал, что «ПИФ» заплатила судье.

Они вернулись домой отпраздновать окончание процесса. Кики пригласила в гости сотню сочувствующих.

— Кики, как ты можешь? — спросила Анджела по поводу этого сборища.

— Почему бы и нет? Брэда не посадили в тюрьму, а я вообще невиновна! Норман Гринберг ни разу не коснулся меня даже пальцем, — она подумала и добавила: — Я его тоже не трогала. Ты мне веришь?

— Если ты так утверждаешь, то — да, Кики! А как насчет Брэда? Чему он верит?

— Он ничего не говорит. Он только заявил, что все уже кончено, и мы должны об этом забыть. — Кики разрыдалась. — Но ты же знаешь, что мы не сможем этого сделать. Так много всего случилось. И что самое обидное: что бы вы на самом деле ни думали, первый раз в жизни я действительно невиновна! Теперь со мной окончательно покончено в Голливуде. Здесь мне больше делать нечего.

— Не валяй дурака, Кики. Ты здесь можешь еще многое сделать… все можешь.

— Нет, — рыдала Кики. — Хочешь, я скажу тебе кое-что еще? Моя мать, моя собственная мать не сказала мне ни слова! Ну что ты тут скажешь?

Анджела ничего не могла придумать.

— Ты видишь, меня никто не поддерживает.

— Кики, я на твоей стороне. Правда!

— Нет, я так не думаю. Ты — на стороне Брэда и на стороне мамы.

Анджела беспомощно покачала головой.

3

Анджела на некоторое время уехала из Сакраменто и жила в гостевом домике в имении Пауэров в Бель-Эр. Кики, решившая отдохнуть в Европе, приехала попрощаться с ней. У нее было не самое лучшее настроение.

— Спасибо, Кики, что приехала. Я знаю, как ты ненавидишь приезжать сюда, и я тебя хорошо понимаю.

Кики подошла к окну:

— Они совсем рядом, не так ли?

Анджела приблизилась к ней, посмотрела на огромное каменное сооружение, стоявшее выше по холму.

— Ну, они чуть подальше отсюда, чем тебе кажется.

Она задвинула занавески, как будто вид дома Пауэров был ей так же противен, как и Кики:

— Сколько времени тебя не будет?

— Я не знаю, посмотрю. Сначала поеду в Швейцарию, потом в Париж. Мне нужны новые наряды!

— Как насчет Рори?

— Что насчет Рори? У нее есть нянька и отец. Анджела, у меня ничего не выходит. Я пытаюсь, правда. Но нет никакой надежды. Тебе хорошо говорить. Даже в качестве жены губернатора ты быстрее можешь сделать карьеру, чем я. Ты всегда занимаешься этими презентациями.

— Ну, Кики! Я делаю только коммерческие ролики или же ролики о достопримечательностях и природе.

— Все равно, ты что-то делаешь, во всяком случае, больше, чем я.

— Так ли? Если даже у тебя немного работы — у тебя все равно есть Брэд.

«А у меня… у меня есть Дик… Есть ли он у меня?

4

Кики вернулась из Европы через шесть недель и навестила сестру в Сакраменто.

— Я пробыла в Нью-Йорке несколько дней. Знаешь, Нью-Йорк тоже сильно изменился. Я считала, что Калифорния очень скучна, а Нью-Йорк, оказывается, еще более скучен. Мне кажется, что я все-таки предпочитаю Европу.

— Что? Ты бы предпочла жить там? — удивленно поинтересовалась Анджела. Она знала, как Кики любила Калифорнию.

— Понимаешь, я могла бы там работать. Итальянские фильмы так прекрасны!

— Ты же не знаешь итальянского.

— Я могу его выучить. Кроме того, мне только нужно выучить роль. И я бы могла сама дублировать эти фильмы для американского рынка. Все это очень важно. Американский рынок, я имею в виду.

— Ты так говоришь, как будто уже много думала об этом!

— Ну, когда я была в Риме, я встретила великолепного режиссера. Он просто гений. И у него есть своя студия.

— Я даже не знала, что ты была в Риме. Ты сказала, что едешь в Швейцарию, потом в Париж и…

— В Швейцарии такая тоска. Все эти ситцевые маленькие домики. Я провела несколько дней в Париже и потом решила поехать в Рим. Если в Европе что-то происходит в настоящее время, так это только в Риме! Великолепный город! Он не спит всю ночь. Город более космополитичный, чем Нью-Йорк. Черт возьми, после него Лос-Анджелес кажется городом, где всего одна корова, и та — старая! А мужчины! Анджела, они потрясающие! Рядом с ними ты чувствуешь себя настоящей женщиной! И этот режиссер, с которым я познакомилась, граф Витторио Роса. Вик! Сексуальный! Он такой сексуальный! Я уже долгие годы не видела такого сексуального мужчину. И он граф — королевская кровь! И богат. Помимо своей киностудии, у него есть деньги, которые были из поколения в поколение. Он, наверное, происходит от самих Медичи, — важно добавила Кики.

Анджела рассмеялась, уверенная, что Кики не знает, о чем она так важно рассуждает.

— Он высокий, темноволосый и очень красивый. Такой обходительный. У него усы, и он так приятно улыбается. Он поднимает одну бровь вверх, совсем как Кларк. Ты помнишь, как я сходила с ума по Кларку…

— Тебя послушать, так ты рассуждаешь, как влюбленная школьница, — грустно улыбнулась Анджела.

— Анджела, я чувствую себя, как влюбленная школьница!

— А как ты чувствуешь насчет Брэда, Кики? Тебе не кажется, что ты ведешь себя глупо? Вспомни про Брэда и Рори.

— Не начинай, Анджела.

— Хорошо, принимая во внимание, что ты замужняя женщина и мать, не кажется ли тебе, что ты ведешь себя несколько не по возрасту.

— Анджела, у тебя всегда одно и то же. Как только я говорю, что встретила мужчину, который внешне похож на отца и этого твоего фотографа…

— Моего?

— Ты всегда начинаешь биться головой о стенку.

— Но ты всегда говорила…

— Неважно, что я говорила. Мы теперь взрослые женщины. И если я вдруг встречу мужчину, который напоминает отца, ну и что? Папочка был очень красивым, и Вик тоже красавец! В чем дело? Ты что, настолько ревнива, что обязательно должна все испортить, если я только немного пофлиртовала с ним?

Анджела не хотела ссор. У нее было не то настроение, чтобы начинать выяснять отношения, поэтому она решила смягчить тон.

— И как проявил себя граф, ну, ты понимаешь в чем?.. — поддразнила она сестрицу.

Кики тоже не хотелось ссориться с Анджелой.

— Стыдно, стыдно, Анджела! Это на тебя непохоже. Я с ним не спала. Может, я сделаю это в следующий раз. Пойми, нельзя разрешать европейцу трахать тебя с первого раза. Это особенно касается итальянцев! Они могут тебя неправильно понять. Они вообще не уважают женщин, кроме своих матерей и сестер. Их они просто боготворят. Иногда они боготворят своих жен. Но если только те остаются дома и ни в чем им не мешают, оставаясь чистыми-пречистыми.

— Честное слово, Кики, у меня уже от тебя голова идет кругом! Он что, даже не пытался приставать к тебе?

— Конечно, он пытался. То, что я сопротивлялась, не оттолкнуло его. Наоборот, моя дорогая. Итальянцы воспринимают отказ как одну из форм поощрения ухаживаний. Они только начинают больше ценить женщину и прилагать больше усилий, чтобы ее завоевать. Игра начинает стоить свеч. В самом деле, для них почти всегда важна игра — ее стиль, нюансы, подводные течения; совсем как хорошо аранжированная музыкальная пьеса. Если они хотят тебя, от своего они никогда не откажутся. Никогда! Даже если осада займет двадцать лет.

Анджела рассмеялась, она хотела смеяться, хотела, чтобы рассеялось отчаяние, охватившее ее.

— Мне было бы интересно все это увидеть. Ты — через двадцать лет и граф Витторио, преследующий тебя, — тросточка в одной руке, лупа в другой, чтобы лучше видеть твою немеркнущую красоту!

— Не смеши. Мои прелести никогда не станут ухудшаться с возрастом, я просто этого не позволю. Существуют всевозможные подтяжки для лица и задницы, можно изменить форму груди, получить мощные витаминные инъекции в Швейцарии. Когда я снова поеду в Европу через пару месяцев, я, наверное, полежу в клинике, чтобы мне немного очистили кровь. И если ты не совсем дурочка, какой я тебя всегда считала, ты, конечно, поедешь со мной. Никогда не рано начинать бороться со старостью.

— Успокойся па секунду. Ты только что вернулась из Европы и уже планируешь еще одну поездку туда?

Они молча уставились друг на друга. Впечатление было такое, как будто они обе смотрели на один и тот же хрустальный шар. Обе могли прочитать на нем свое будущее, но ни одна из них не была готова говорить об этом.

— Поедем со мной, — сказала Кики тоном, который ей самой казался беспечным. — Тебе представится шанс поглазеть на моего сладострастного графа; будем жить в одной палате клиники, как это было в прежние дни в школе. Мы могли бы так хорошо провести время!

Анджела покачала головой:

— Мне кажется, что мы еще молоды для этого. Боже, Кики! Нам только чуть больше двадцати, если даже мы иногда чувствуем себя, как будто нам сорок лет!

— Послушай, неженка, мы не будем делать себе подтяжки! Просто несколько витаминных уколов. Я уже говорила тебе — девушка никогда не бывает слишком молодой, чтобы не начинать бороться с разрушениями, которые несет ей старость. Кроме того, ты должна знать: день, когда ты достигла половой зрелости, и был началом твоего старения! После этого мы уже пошли под горку! Как только у тебя начинается менструация, твоя кожа начинает обезвоживаться. Это и есть месть матушки-природы. Именно с этого момента ты должна начинать мастурбировать или трахаться. Когда ты достигаешь оргазма во время полового акта, то после этого кожа становится мягкой и эластичной.

— Ты подумай, оказывается, я постарела сразу после того, как мне исполнилось двенадцать лет, а я этого даже и не знала!

— Ты считаешь, что я тебя разыгрываю? Подумай о всех этих яйцеклетках, которые находятся в тебе и с каждой минутой становятся все старее и старее.

— О чем ты говоришь? Какие еще яйца?

— Когда рождается девочка, внутри ее находятся эти самые яйцеклетки, которые со временем могут стать детьми, — начала объяснять ей Кики, сразу же приняв менторский тон. — Каждый раз, когда у нее бывают месячные, она теряет зрелое яйцо, а остальные продолжают находиться в ней — они только стареют месяц за месяцем. — Кики захохотала, увидев выражение лица Анджелы. — Не так уж плохо для девушки, которую вышвырнули из Вассара в девятнадцать лет, правда? Ты, наверное, даже не подозреваешь, какая я умная, не так ли? Именно поэтому я решила родить Рори, когда я влипла!

— Ничего себе причина, чтобы родить ребенка!

— Послушай меня. Если ты, я подчеркиваю, если ты собираешься иметь еще детей, сейчас для этого самое лучшее время. Подожди! Забудь об этом! Что это я говорю тебе? Я просто увлеклась своей лекцией и своими глубокими познаниями! Если ты собираешься ходить с брюхом каждый год, тебе действительно вскоре понадобится делать подтяжку твоих сисек. Ты даже не можешь себе представить, как много женщин вынуждены делать подтяжку своего «подоконника» до того, как им стукнет тридцать пять!

Но Анджела уже не слушала, какую чепуху продолжала говорить Кики. Она думала о недавнем разговоре с Диком по поводу того, что ей уже пора обзаводиться другим малышом.

* * *
— Нам придется потуже затянуть пояса, — мрачно заявил Дик.

— Вот как? А почему? — Анджела рассеянно ковыряла свой омлет. Видимо, сейчас предстояло еще одно объяснение.

— Для этого существует несколько причин, — сказал он, жадно поглощая колбасу и яйца. — Первое, ты потратила тысячи, приводя в порядок эти развалины, которые к тому же принадлежат штату. Ты же знаешь, для этого не были выделены деньги из бюджета. Нам придется все взять на свой счет.

Анджела хотела сказать, что в этом полуразрушенном особняке было бы невозможно жить, если бы она не занялась его ремонтом. Но она решила промолчать, у нее не было сил, чтобы защищаться.

— Вторая причина — ты тратишь громадные суммы на наряды. Только счета за одежду за прошлый месяц могли бы всю жизнь содержать семью из десяти человек в Калькутте!

Тут уж она не смогла промолчать:

— Семьи в Калькутте не привлекают внимания общественности и прессы, за ними постоянно не наблюдают мелкие репортеры и не записывают, что на тебе было надето сегодня во время официального приема по тому или иному случаю! Тебе было бы приятно, если бы они написали, что миссис Ричард Пауэр посетила оперу и на ней было платье, которое она надевала в прошлом году, — она сделала паузу, пытаясь найти нужное слово. — То самое платьице, в котором она была, когда организовывали пьянку в честь прибытия короля Трансильвании?!

— Ах, как смеш-но! А ты знаешь, что на самом деле здесь смешного? Ты и твоя чертова сестрица, вы всегда считаете себя такими умными. Вы обе такие хитрожопые умницы! Черт возьми, почему ты должна есть омлет на завтрак? Ты все делаешь с такой претензией! Почему ты не можешь съесть просто яичницу, как это делают все остальные люди! Меня просто тошнит, глядя на это месиво, которое ты пытаешься съесть по утрам!

Она пристально посмотрела на него через стол. Он что, совсем сошел с ума и пытается навязать ей меню на завтрак? В это мгновение она бы с удовольствием воткнула вилку в его крупную красную руку!

Поняв, как она рассержена, он извинился:

— Прости, мне приходится о многом думать!

— Например, о чем?

— Нам надо бы завести еще ребенка!

— Если у тебя в последнее время не было минуты, чтобы оглядеться вокруг, могу напомнить — у нас недавно родился малыш!

— Нам бы не помешал еще один!

— Послушай, ты хоть слышишь, что ты говоришь? — в ужасе спросила она. — «Не помешает еще один» ребенок!

— Э, ладно, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Сейчас самое подходящее время, чтобы завести еще одного ребенка.

Она уставилась в тарелку. Ее омлет действительно выглядел совершенно неаппетитно! Дик наклонился к ней и заговорил тоном заговорщика:

— Папаша хочет материально поддерживать будущего младенца и будет нести за него всю ответственность!

Она, стараясь не расхохотаться, спросила:

— Ты имеешь в виду, что он собирается оплодотворить меня вместо тебя?

Дик откинулся назад в шоке:

— Твое чувство юмора становится с каждым днем все более вульгарным!

— Успокойся. Ты ведешь себя так, как будто я оскорбила самого папу римского!

— Я только хотел сказать, что папочка на наше имя вложит еще миллион в трастовую компанию, если у нас появится еще один ребенок.

— Вот как! Ты хочешь сказать, если у нас каждый год будет рождаться ребенок в течение десяти лет, то через десять лет мы будем иметь десять миллионов долларов? Может, нам стоит попробовать заработать эту сумму как-нибудь побыстрее? Миллион за беби этого года, а затем по нарастающей: следующий ребенок — «лимон» с половиной, следующий — два «лимона», и так далее? Мне становится очень интересно! А что мы получим, если я произведу близнецов?

В комнату вошла горничная и налила кофе. После того как она вышла, Дик закурил первую сигару и откинулся на спинку стула.

— Подумай об этом, ладно? Ты же сама жалуешься, что тебе все время не хватает денег. Может быть, мы даже будем в состоянии построить дом, именно такой, как ты пожелаешь!

— Ты говоришь, если я рожу еще ребенка, у меня будет свой собственный дом, в качестве вознаграждения. Нет малыша, нет дома, не так ли?

— Знаешь, ты с каждым днем становишься все больше похожей на свою сестру… звучишь, как тупая старая пила. — Потом он повторил, стараясь убедить ее: — Ты только подумай об этом, Анджела, прошу тебя!

Он начал снова зажигать свою сигару, и она заметила, что он пользуется спичками, а не золотой зажигалкой «Данхилл», которую она ему подарила на прошлое Рождество.

— Что случилось с твоей зажигалкой?

— Я, наверное, оставил ее в офисе.

Она обратила внимание па сюрреалистический рисунок на фирменной коробке спичек — полукруги красного, лилового и розового цветов. Анжела взяла коробку в руки. «Раунд-Ап. Лас-Вегас».

— Где ты взял такие спички?

Дик быстро облизал губы и пожал плечами.

— Ну, ты знаешь, как это бывает. Кто-нибудь положил коробок спичек… Я, видимо, подобрал их где-то. На прошлой неделе кто-то оставил спички из пивной на Аляске.

«Длинные объяснения. Слишком длинные».

После того как Дик ушел, Анжела позвонила его личной секретарше в офис, расположенный в здании Капитолия. Она действовала вслепую, просто что-то вызвало в ней подозрение.

— Лейла, губернатор Пауэр просил напомнить вам, чтобы вы проверили тот отель в Лас-Вегасе, если он сам забыл вас об этом попросить. Он думает, что оставил там свою золотую зажигалку.

— Вы правы, миссис Пауэр, он оставил ее в «Сэндс». Кстати, они уже позвонили и сообщили, что отправили ее почтой.

— Прекрасно, — ответила Анджела, пытаясь вложить в свой голос как можно больше энтузиазма.

Она положила трубку. Значит, это правда! Дик был в Лас-Вегасе. Ей он сказал, что в это время был в Вашингтоне.


— О чем ты думаешь? — Кики прищурилась. — Ты была где-то далеко. Ты не слышала ни слова, а я так много тебе сказала!

Анджела не собиралась говорить Кики об обмане Дика.

— Я думала о том, что ты не сказала ни слова ни о Рори, ни о Брэде. Как ты их нашла после своего возвращения?

Кики пожала плечами:

— Рори просто прелестна! А Брэд есть Брэд. Сладенький, как сахар, — как и раньше. Только сейчас он стал меньше улыбаться.

Она посмотрела на свои длинные ногти, покрытые лаком коричневого цвета.

— Я просто ничего не могу понять. Единственный раз в моей жизни, когда я была совсем ни в чем не виновата… Ты-то мне веришь или нет?

Анджела подбежала к ней и встала на колени рядом с ее стулом.

— Конечно, я верю!

— Что ж, тогда ты — единственная! Даже моя мать мне не верит, ты это знаешь?

— Кики, я уверена — она тебе верит. Мы разговаривали об этом.

— Когда?

— Да разве ты не знаешь? Пока ты была в Европе, мама приезжала сюда. Она купила здесь дом! Рядом с Коулом Портером, в Брентвуде.

— Никто мне ничего не сказал! Я кто здесь вообще? Падчерица? Золушка? Между прочим, зачем она купила дом в Брентвуде? Она только что купила дом в Палм-Спрингсе, и это кроме тех трех домов, которыми она уже владеет в Нью-Йорке!

— Может быть, для того, чтобы быть рядом со своими дочерьми.

— Вот как? Больше похоже на то, чтобы быть рядом с одной дочерью! Она хочет быть рядом с тобой.

— Она хочет быть близкой нам обеим.

— Ну конечно! Между прочим, я сомневаюсь, что эта дочь будет долго находиться вблизи от нее.

5

Анджела не раздумывала бы так долго — давать ли свое согласие на публикацию статьи и снимков в журнале «Нью-Йорк таймс мэгэзин», на которых они хотели показать отреставрированный губернаторский особняк в Калифорнии, — если бы не догадывалась, что фотографом будет Ник Домингез.

Ей очень понравились благородные и выдержанные снимки, сделанные журналом «Город и деревня» и запечатлевшие дом и саму Анджелу. Она понимала, что «Таймс» сделает совершенно другие снимки и другую статью, все будет по-другому. Но ее сейчас все настораживало, тем более что она была беременна — два месяца, и к тому же плохо себя чувствовала. Но Дик очень настаивал. Он сказал, что все займет не более двух дней и будет просто прекрасно, если с помощью рекламы их узнают и на Восточном побережье. Самому Богу известно, что администрация нуждается в хорошей рекламе! Он собирался баллотироваться в будущем году на пост губернатора, и ему хотелось бы, чтобы как можно больше людей видели, в каком состоянии теперь находится особняк.

В конце концов, у нее не было выбора. В тот день, когда она спустилась вниз, чтобы встретить журналистов и фотографа, она подумала, что упадет в обморок, — перед ней стоял Домингез. Она была женой губернатора и должна была держать себя в руках. Ей пришлось сделать вид, что она не знает этого человека, который стал так много значить в ее жизни. У Анджелы сильно забилось сердце. Действительно ли ее тянуло к этому человеку, размышляла она, или же это притяжение было из-за того, что он так очарован ею? Она так и не могла в этом разобраться.

При виде ее улыбки у него просто расцвело лицо. Анжела протянула ему руку таким жестом, каким королева протягивает ее своему возлюбленному, жаждущему коснуться этой руки губами.

Ник не поцеловал ей руку, он просто пожал ее, опустив в этот момент глаза, в которых светилось обожание. Думал ли он о той ужасной сцене в «Поло Лаундж»? Здороваясь с ней, Ник что-то произнес, но было понятно, что он просто счастлив видеть ее.

Анджела подумала, что он многого достиг в своей жизни. Начинал фотографом в этой дешевке «Уиспер», а теперь стал аккредитованным фотожурналистом, не говоря о его положении в Голливуде как художника-фотографа. Как его называла Кики — ангел-хранитель Развратного Запада?

Да, Ник был незаурядной личностью. Это чувствовала не только Анджела, это понимали и те люди, что пришли вместе с ним. Было такое впечатление, как будто они все отошли в сторону, признавая силу его таланта. Он быстро решал все проблемы, выбирая нужный формат фотографий, определяя направленность статьи. Анжела поняла, что ни о чем не будет жалеть, — все будет просто великолепно, и, конечно, намного превзойдет спокойный и уважительный тон очерка в журнале «Город и деревня». Статья в «Таймсе», без сомнения, отдаст должное ей самой и тому чуду, которое она совершила при реставрации особняка.

* * *
Все получилось именно так, как она и ожидала. Со всех уголков страны посыпались восторженные отклики. Дик был весьма доволен. Его имидж получил новый глянец.

После этой публикации Анджелу долгое время не оставляло радостное чувство удовлетворения, хотя понять — почему? — она не могла.

6

Трансатлантический звонок Кики из Сан-Ремо пробился рано утром. Анджела нетерпеливо ждала, когда же наконец кончится их разговор. Прошло уже три месяца с тех пор, как Кики уехала в Италию сниматься в фильме Витторио Росы, и все это время Анджела не разговаривала с нею.

Сидя у телефона и ожидая, когда их снова соединят, она выкурила несколько сигарет, выпила кофе, но одеваться не стала. Хотя прошло уже несколько недель со времени, когда у нее случился выкидыш, она все еще была в состоянии депрессии. Она чувствовала себя лучше только тогда, когда находилась с сыном, но обычно ее расписание не оставляло ей времени для этого.

Наконец, оператор прорвался и Анджела услышала голос Кики:

— Давай не будем больше зря тратить время, прежде чем нас снова разъединят. — Она говорила очень быстро. — На прошлой неделе мы закончили картину и сейчас на Ривьере празднуем ее окончание. Я поговорила с Виком, и он настаивает, чтобы ты присоединилась к нам. Здесь много всякого народа, кто-то приезжает, кто-то уезжает. Тебе будет здесь хорошо, ты отвлечешься от всех своих забот. Жизнь не кончается, когда бывает выкидыш. Кроме того, ты не имела права влипнуть так скоро после рождения беби. Это — плохо для твоих «потрохов». Наверное, поэтому ты и потеряла ребенка, ты еще не до конца окрепла! Твой сукин сын муж не имел права снова делать тебя беременной!

Анджела не могла вставить ни слова, чтобы защитить Дика, так как Кики продолжала палить без передышки:

— Ты должна просто забыть об этом. Ты можешь забеременеть в будущем году. А пока давай перемести свою задницу сюда. Мы тебя развеселим!

— Сколько ты еще будешь в Сан-Ремо? Если ты закончила картину на прошлой неделе, не следует ли тебе возвратиться домой? Брэд, наверное, скучает? Даже мама сказала, что надеется вскоре увидеть тебя. Она сказала, что ты нужна Рори.

— Не сходи с ума. За Рори очень хорошо ухаживают. Мы приехали сюда как раз в то время, когда присуждались премии Гран-при. Ты знаешь, Вик принимал участие. — Она захихикала. — Он был просто вне себя от бешенства, когда я дразнила его, что он проиграл. Здесь были все. Погода была просто жуть! Но никто не обращал на это никакого внимания. Половина народу была в таком подпитии, что они даже не поняли, кто же стал победителем. Жаль, что ты все это пропустила. В субботу и воскресенье никто не спал ни минуты. Все совершали челночные передвижения из бара в «Отель де Пари» на виллы, чтобы там упиться еще больше. В пятницу вообще случилось нечто! Угадай, что же было светлым пятном праздника? Вик всем продемонстрировал свой член!

Анджела хмуро произнесла:

— Мне кажется, этим обычно хвалятся только подростки.

— Дорогая, у тебя просто плохое настроение. Вик только что закончил картину. Бедный, он так устал. Он должен был выпустить пар, как-то снять с себя напряжение. Вот он и снял свои штаны! Анджела, дорогая, ты в таком ужасном настроении, что тебе ничего не кажется достаточно забавным. Прилетай ко мне, моя прелесть, па крыльях любви, и Кики заставит тебя смеяться. Тебе уже давно пора хотя бы на время покинуть Сакраменто. Уже июнь. Боже мой, а вдруг ты упадешь замертво завтра? Что же тогда все скажут? «Она умерла в июне в Сакраменто. Вот уж выбрала место и время!» — Анджела засмеялась. — Вот видишь. Тебе нужна твоя старшая сестренка. Немедленно начинай готовиться к отъезду. Сообщи мне, когда ты соберешься. Ты можешь прилететь в Ниццу, и мы заберем тебя оттуда.

— Мне бы очень этого хотелось, Кики, но я просто не знаю. Дик с ума сойдет от злости. Он всегда так волнуется по поводу всякой нежелательной рекламы… Вдруг я начну появляться среди разных любителей приключений и острых ощущений. Я боюсь, что он уже все спланировал далеко вперед и будет пытаться выставить свою кандидатуру на президентских выборах.

— Боже ты мой, Анджела, ты что, должна теперь всю свою оставшуюся жизнь прожить в предвкушении того момента, когда ты, может быть, окажешься в Белом доме?

— Я знаю, знаю, что все это чушь! Но он все равно волнуется, что меня могут увидеть в обществе этих принцев, графов и всяких пашей или паш, не знаю, как их обозвать. Ты ведь знаешь, что американская публика не очень-то любит подобные сообщения. А как на Ривьере насчет дам полусвета?

— Ах, моя дорогая сладкая задница, ты просто невозможна! Если ты имеешь в виду первоклассных проституток, то Ла Бетт Отеро отошла от дел около 1900 года вместе с дружком, принцем Уэльским! Ты можешь от меня лично передать Дику Пауэру, чтобы он шел и трахался сам с собой. Таким образом он не сможет никого обрюхатить! Ты ведь только что потеряла ребенка. Тебе необходим отдых и немного развлечений. Уезжай оттуда немедленно, ты меня слышишь? Немедленно! В конце концов, не могу же я жить здесь вечно. Меня ждут дома муж и малышка. По крайней мере, я надеюсь на это. Что же касается Дика, почему он не волнуется о своей плохой славе, когда заводит шашни, ты сама знаешь с кем?!

* * *
Дик, конечно, возражал, но совсем немного. Анджела решила, что на самом деле он, наверное, даже рад этому. Она подумала, что, вероятно, уже надоела ему со своей постоянной депрессией или же он просто ждал возможности самому сходить поразвлечься после ее отъезда.

— Только постарайся особенно не высовываться, — попросил он ее. — Ради Бога, сделай так, чтобы о тебе не упоминали газеты. Кики всегда вращается среди сумасшедшей компании. Может, Вик Роса и является гением в кинематографии, но все эти итальянские фильмы бывают достаточно свободными в сексуальном плане.

— Давай заключим договор: я постараюсь не попасть в газеты, если о тебе не будет упоминаний в газетной светской хронике.

— Что это значит?

Она, ничего не ответив, пристально посмотрела на него. Дик промолчал.

* * *
— Кариссима, нам пора ехать, или же твоя сестра останется одна в аэропорту.

— Иду, иду. Я просто старалась протолкнуть себе что-нибудь питательное в горлышко, прежде чем начну утешать моего бедного ангела!

Захватив тарелку с несколькими тостами, украшенными икрой, Кики уселась в низкую спортивную машину.

— Дорогая моя, какая у тебя ужасная привычка — ты всегда ешь эти рыбьи яйца на завтрак.

— Все едят яйца на завтрак. Разве я не нрава? — Кики осторожно сбросила крохотную капельку сероватого цвета со своего вишневого брючного костюма, сшитого из атласа. Ногти у нее были покрыты лаком серебряного цвета. Одной из прелестей жизни на Ривьере была возможность надевать великолепные декадентские наряды.

— Но не рыбьи же!

— Я всегда обожала икру. Вот это очень хороший сорт. Как он называется?

— Белуга, кариссима.

— Прекрасно, — заявила Кики, кончая есть тосты и облизывая пальцы.

Потом она поставила тарелку вниз и, обхватив его шею двумя руками, начала лизать его лицо, пока он вел машину.

Он оттолкнул ее и засмеялся:

— От тебя пахнет рыбой, дорогая!

— Тогда нам придется остановиться и выпить, чтобы заглушить этот запах.

— Пить еще слишком рано, мы не успеем встретить твою сестру.

— Мы быстренько, все займет у нас не больше минуты. Мне нужно выпить, чтобы прогнать рыбу дальше в желудок. Водку. Я должна, я должна… — Она ущипнула его за член.

— Прекрати сейчас же, ты развратница! Я весь пропахну этим запахом.

— Тебе это не так уж неприятно, не так ли, дорогой? — Она начала тереть его возбуждающийся член ладонью, быстрее и быстрее.

— Хорошо, хорошо, мы остановимся в Монте-Карло. — Не сводя глаз с дороги, он притянул ее к себе и сильно укусил ей губу.

— М-м-м-м, ты делаешь мне больно.

— Мы быстро выпьем в баре в «Отель де Пари».

Они ехали по авеню де Монте-Карло. Поток машин здесь двигался очень медленно.

— Остановись! — закричала Кики.

— В чем дело?

— Останови машину.

Вик пожал плечами и остановился.

Кики медленно вышла из машины и повернулась к белому «роллс-ройсу», который был припаркован перед меховым магазином «Рурор Уэйл».

Долгим и пристальным взглядом она посмотрела на человека, стоявшего около машины: это был высокий мужчина, одетый в белые фланелевые брюки и синий блейзер.

— Боже, Боже, — простонала Кики. — Милостивый Боже! Это — он. Это действительно он.

Вик, выбравшись из машины, подошел к ней и стал рядом.

— Кто этот человек? — спросил он, разглядывая мужчину.

У Кики по щекам текли слезы, она не видела, что Вик стоит около нее.

«Он так чудесно выглядит, он такой красивый! Все всегда говорили, что он развалина, что с ним все кончено. Это неправда. Он — великолепен!»

Да, он выглядел несколько постаревшим… но в хорошем смысле — более мужественным и холеным. У него был прекрасный загар, волосы — черного цвета, седины не было ни в волнистых волосах, ни в усах, ни на длинных баках. Она была настолько поражена его видом, что ей даже не пришло в голову — ведь у него могли быть крашеные волосы.

Все говорили неправду, что ему не везло. Он выглядел как богатый человек! Процветающий! Этот великолепный белый «роллс-ройс». «Что за совпадение! — подумала она. Как раз в тот день, когда прилетает Анджела!» Небеса были такими синими, а воздух — таким золотым, и она отыскала своего отца! Их отца! Потом — всего одно мгновение, только одно мгновение — ей стало неприятно, что она должна будет делить его с Анджелой и не сможет провести с ним весь день одна. Ей придется поделиться радостью общения с ним, как она всегда привыкла делать это.

Кики направилась в сторону отца, ускорив шаг.

— Остановись, кара миа!

— Пусти меня, идиот! Это мой отец! Это мой папочка!

— Подожди! Ты не понимаешь, в чем дело! Может быть неловкий момент!

И тут Кики усидела женщину, выходившую из мехового магазина с огромной коробкой. Это была старая, очень старая женщина с голубыми завитыми волосами. Она была полностью покрыта — по крайней мере, она производила такое впечатление — драгоценностями, которые вульгарно блестели и переливались на солнце… Старая, уродливая женщина. Ее отец, подпрыгнув от усердия, побежал ей навстречу, чтобы взять у нее коробку. Кики чуть не стошнило, когда она увидела, как он помогал ей сесть о машину, погладив при этом ее сморщенную задницу. Кики заметила, как он поцеловал ее, прежде чем захлопнуть дверцу машины. Потом, похромав, он сел на сиденье водителя, и Кики увидела, как старуха улыбается желтыми вставными зубами.

— Пойдем. — Вик нежно обнял онемевшую Кики и повел ее к машине.

— Но почему? — Кики начала жалобно плакать. — Почему?

— Она очень, очень богата. Это графиня Жанна Клод ля Шарбонн. Вдова, родилась в Штатах. Во Франции она занимается лошадьми. Здесь у нее есть замок в Кап-Ферра.

Он дал Кики свой платок, чтобы она могла вытереть глаза.

— Послушай, — сказала она Вику. — Пока моя сестра будет здесь, я не хочу, чтобы мы когда-нибудь столкнулись с ними. Я хочу, чтобы хотя бы она никогда не видела этого е… папашу.

— Мы будем очень осторожны. Теперь мы быстро должны забрать ее. Потом мы все втроем должны выпить, чтобы очиститься от скверны.

Да, у нее было горько во рту. Она просунула свою руку за пояс Витторио и начала продвигаться дальше.

— Прекрати, иначе мы попадем в аварию, — пробормотал он.

Но она уже расстегнула ему «молнию» на брюках и соскользнула на пол машины.

— Я предупреждаю тебя, что мы можем попасть в аварию, — выдохнул он, его дыхание стало резким и прерывистым.

— Черт с ним! — ответила Кики, пытаясь сделать так, чтобы он не выскальзывал из ее рта. — Чего ты-то выкобениваешься? Это меня пытается трахать в задницу ручка переключателя скоростей!

У нее снова покатились по щекам слезы.

«Будь ты проклят, папочка! Пусть тебя в аду черти трахают!»

7

Первое, что Витторио сказал Анджеле, — это как прекрасно, что он любит блондинок, иначе ему пришлось бы бросить Кики ради Анджелы.

Кики захихикала:

— Не принимай во внимание ни одного слова, которые он говорит женщинам. Все итальянцы говорят подобным образом, особенно итальянские киношники. Он совершенно не это имеет в виду.

— Надеюсь, что пет, — попыталась пошутить Анджела, но ей было неприятно, как по-хозяйски обращался с Кики этот итальянец.

«Бедный Брэд!»

Когда они прибыли на виллу в Сан-Ремо, Анджела, все еще в плохом настроении, подождала, когда Витторио не сможет ее услышать, и атаковала Кики:

— Почему он купил эту виллу здесь? Лазурный берег — более шикарное место!

— Потому что его семья владела этой виллой задолго до того, когда все узнали, что такое Лазурный берег. А потом, кто тебе сказал, что Итальянская Ривьера — не модное место? Магазины здесь такие же хорошие, тут расположены лучшие отели. Если ты приехала сюда, чтобы привередничать, то сразу поворачивайся и выкатывайся отсюда. Ты хотя бы подождала, пока не увидишь здесь все, а потом уже занималась критикой.

С большой неохотой Анджеле пришлось признать, что вилла была поистине великолепна. Мраморные полы, старинные ковры, зеркала в позолоченных рамах и позолоченные статуи, люстра с хрустальными подвесками размером с детский кулачок, картины семнадцатого века, и везде — работы Фаберже.

— У Вика есть не только этот дом, но и еще и яхта.

— Где она?

— Сейчас она стоит на причале в Монте-Карло. Мы ее там оставили вчера и вернулись на машине. На их яхтах никто не уезжает далеко. Они пользуются ими как гостиницей или как средством, чтобы подплыть еще к какой-нибудь яхте на прием.

— Мне это кажется очень дорогим и бесполезным времяпрепровождением и очень декадентским!

— Ага, декадентским, поцелуй меня в задницу! Ты просто в гнусном настроении. Я бы сказала — в сучьем, так мне кажется!

— Прости меня, Кики, что я так говорю, но мне не нравится, как ведет себя этот человек. Как будто ты принадлежишь ему. Ты ведь пока еще замужем за Брэдом.

— «Этот человек», как ты назвала его, собирается сделать меня самой популярной звездой в Европе!

— О, Кики, ты совсем не нуждаешься в нем, — грустно сказала Анджела. — Ты уже звезда! Ты всегда была ею!

— Кто это говорит? Я что-то не замечала этого в последнее время. Кроме того, между мною и этим мужчиной ничего нет. Ну, ничего серьезного, по крайней мере. Поэтому тебе лучше перестать вести себя как мисс Обиженная Порядочность, или я буду вынуждена врезать тебе по мордашке.

Они обе рассмеялись, но в их смехе была примесь грусти — Кики так не говорила с Анджелой со времен их детства.

— Ты посмотри на себя. — Кики вызывающе оглядела Анджелу с головы до ног. — Ты нарядилась, как школьная учительница, как старая дева из Де-Мойна. Боже, твое платье и шляпка! Кто сейчас надевает шляпки с цветами, если только не собирается на воскресную службу в церковь!

— Хочу тебе напомнить: когда я была в Вашингтоне, то считалась одной из самых модных женщин в Америке. Ты лучше на себя посмотри! Ходишь, как дешевая старлетка, в ярко-розовом атласном брючном костюме! Мама просто упала бы в обморок.

— Отличный, вызывающий костюм, не так ли? Мне такие костюмы очень нравятся! Мы обязательно купим тебе какие-нибудь сверхмодные туалеты, чтобы выдворить тебя из твоих сиротских одежонок!

— Должна сказать тебе, что перед тем, как мне уезжать, Дик предупредил меня, чтобы я не смела покупать себе ни одной вещи.

— Он тебя предупредил? Прекрасно, тогда нам нужно начать делать покупки! После рождения очередного ребенка и после каждого выкидыша женщине необходимо покупать новые наряды! А магазины в этом месте просто прекрасные, здесь даже есть «Картье».

— Это именно то, что мне нужно. Я покупаю несколько бриллиантов, и развод у меня в кармане.

— Вот как? Тогда нам нужно проверить — так ли это.

Анджела засмеялась, но потом сказала:

— Серьезно, Кики, когда ты собираешься возвратиться домой?

— Скоро. Когда Вик вернется в Рим. Но я говорю тебе — мне теперь придется летать туда и обратно. Я хочу играть во всех картинах Вика и не собираюсь гнить в Голливуде.

— Как насчет Брэда, Кики? Что будет с твоей дочкой? Что ты вообще думаешь о своей семье?

— Прекрати беспокоиться о моем замужестве. Как насчет твоей семьи? Как я понимаю, у тебя тоже не все гладко!

Анджела не ответила ей, но вид у нее был обиженный. Кики вздохнула:

— Ну вот, теперь я тебя обидела.

— Ты права. Если ты действительно хочешь знать, Кики, мне кажется, что ты вся на нервах. Это совсем не похоже на тебя.

— Черт побери! Давай прекратим этот нудный разговор. Тебе лучше поспать после дороги. Позже мы пойдем на коктейль в «Вилльфранш». Там будут присутствовать герцог и герцогиня. И сама Эльза! После этого мы будем ходить, ходить и ходить до шести утра. Так что я покидаю тебя, чтобы ты немного отдохнула. — Она уже собралась выйти из задрапированной золотистым бархатом спальни. — Хорошо отдохни, малышка!

— Подожди, Кики! Я тебе еще не рассказала о том, что мне пришло в голову во время полета. Я подумала: пока мы обе здесь, мы должны поискать отца. В конце концов, Ривьера не так велика, все эти поселки разбросаны друг рядом с другом. Пожалуйста, Кики, соглашайся! Ведь это прекрасная идея, ты со мной согласна?

Кики, избегая взгляда Анджелы, глядела прямо перед собой:

— Ты права… только я уже об этом думала и даже пыталась найти его. Но его здесь пет! Он, наверное, собрался и уехал… кто может знать, куда и когда он это сделал. — Помолчав немного, она добавила: — Послушай, Анджела, может, нам стоит забыть о нем, как ты считаешь? Он, наверное, именно этого и хочет, иначе за все эти годы он мог что-нибудь уже придумать, как-нибудь связаться с нами, не так ли? Мне кажется, что ему нужна неизвестность. Видимо, у него есть на это причины. Мне кажется, мы должны дать ему эту возможность. Пусть все идет, как шло до этого!

Кики пошла к двери. Что ж, по крайней мере, она не сказала правду Анджеле. Ту правду, с которой ей придется жить и дальше.

«Послушай, мама, я не такая эгоистичная, какой меня считаешь ты! Я позаботилась о моей младшей сестренке — ты же всегда говорила мне об этом!»

Внезапно она повернулась к Анджеле:

— Если ты хочешь знать, он — просто дерьмо! И мне страшно надоело говорить и думать о нем. Меня просто тошнит! Он ушел из моей жизни навсегда. Если бы я увидела, как он ползет по земле, я бы не помогла ему встать. Никогда не смей упоминать его имя при мне! Никогда!

Она в ярости захлопнула за собой дверь.

Анджела, сняв платье, легла па кровать, но, почувствовав прохладу, достала из чемодана халат и надела его. Откинув плотное стеганое покрывало, лежащее на кровати, она накрылась им до подбородка. Считается, что в этом месте самый мягкий климат в мире, но черт возьми, почему же везде такой холод? Как же она устала! Она — молодая женщина, но почему она все время чувствует себя такой усталой?

* * *
Анджела в какой-то мере могла понять Дика, когда он разозлился, увидев снимки, на которых Кики и Анджела голыми загорали на палубе «Фонтаны», яхты Вика Росы.

Эти фотографии появились в скандальных американских газетенках, после того как были опубликованы в дешевых изданиях в Италии. Анджела никак не могла понять, как кому-то удалось сделать эти снимки — в это время они были в открытом море.

Кики восприняла все абсолютно спокойно:

— Ты даже не можешь представить себе, как изворотливы здесь эти чертовы «папарацци». Ты можешь трахаться в темном закутке комнаты, забаррикадировавшись изнутри; в замке, окруженном рвом, — и они все равно получат свои снимки!

— Ты разговаривала с Брэдом? Он зол из-за этих снимков?

— Нет, Брэд почти никогда не злится! За исключением двух моментов. Но он прекрасно понимает, как обстоят дела в данном случае. Между прочим, а что мы такого сделали? Мы только лишь загорали и считали, что делаем это вдали от людей! Другое дело, если бы мы были в заливе, но ведь яхта была в открытом море. Кроме того, Брэд был слишком занят, рассказывая мне о Рори. Ты можешь себе представить, что солнце еще никогда не светило на ребенка более прекрасного, чем наша Рори!

— Он даже не упомянул об этих снимках?

— Почти! Подумаешь! Мы были обнажены только по пояс — никто не видел наши пиписьки!

— Кики!

— Сама — Кики! Ну и что сказал твой господин?

Анджела грустно засмеялась:

— Он был вне себя от ярости! Он заявил, что очень разочаровался во мне! И добавил, что считал меня леди, хотя ты, конечно, никогда не была ею!

Кики хмыкнула:

— Ты же понимаешь, меня это обижает страшно! Нечего ему на себя напускать вид святого — он сам весь истрахался с Джиной Грант.

— Не смей так говорить, — закричала Анджела. — У тебя нет никаких доказательств!

— Доказательств? — разъяренно произнесла Кики. — Я не хотела тебе ничего говорить, когда ты ждала ребенка, но теперь все расскажу. Эта девица с Беверли-Хиллз, которая делает мне педикюр, рассказала, что одна из ее клиенток присутствовала на приеме в Палм-Спрингсе несколько месяцев назад. Как ты думаешь, кто там был? Сама Джина Грант, а сопровождал ее — ты сама знаешь кто, и они оба уединились на час или около того. Я могу тебя уверить, что быстрый перепих в гостях еще не означает постоянной связи. Только вот что: подобные истории рассказывают уже довольно долгое время. Я не та чистая девушка, которая шлюху называет шлюхой, я прекрасно понимаю, что все кругом не без греха, но ты-то не занимаешься подобными вещами! И этот гад еще имеет наглость отчитывать тебя! Это уже слишком!

— Он хочет, чтобы я вернулась, — заметила Анджела.

— Из-за этих идиотских фотографий? Ты туда не поедешь! Черт возьми, ты только что приехала сюда. Кроме того, приезжает Зев Мизрахи. Он будет гостить у нас. Он и его подружка-шведка.

— Зев Мизрахи? Кто это?

Кики с жалостью посмотрела на нее:

— Ты вообще на каком свете живешь? Он, если можно так сказать, — человек-оркестр, крупный промышленник, самый крупный в мире. Но что самое главное — он также кинопродюсер из Израиля, получающий все призы на кинофестивалях. И самое главное — он богаче самого Господа Бога!

Анджела рассмеялась, радуясь, что Кики заговорила о другом, оставив в покое Дика.

— Он что, лучший продюсер, чем твой Вик? И богаче его?

Если Кики хотела подчеркнуть чье-то превосходство, все всегда было в превосходной степени — «самый большой», «величайший», «самый богатый».

— Ну, я не знаю, лучше ли он как продюсер, чем Вик. Он же не режиссер, он — продюсер. Но он явно богаче Вика. Хотя Вик гораздо красивее его и более сексуален! Но Зев Мизрахи весьма интересный мужчина и человек. Ты сама поймешь, что я имею в виду, когда встретишься с ним. Он — израильтянин, но взялся неизвестно откуда. Некоторые люди говорят, что он родился в Германии, но никто не знает этого точно. Он продюсер, но владеет половиной нефти в арабских странах. Мне кажется, он получил образование в Англии, но ходят слухи, что он был в это же время в Палестине в банде Штерна — доставлял оружие и продовольствие во время английской блокады. Сейчас, когда Германия снова поднимается на ноги, он и там начинает потихоньку действовать. Автомобильные заводы, строительство судов, сталь — словом, его занимает все, что приносит большую прибыль.

— Кики, по-моему, ты просто очарована этим мужчиной. Ты что, и на него тоже положила глаз? — посмеялась над ней Анджела.

— Нет, в этом плане он меня не интересует. Он очень странный, иногда даже неприятный. Прежде всего он — огромен и достаточно старый. И абсолютно лысый, вообще без волос. У него такое заболевание, ну, я не могу вспомнить, как оно называется, — когда у тебя выпадают все волосы.

— Алопеция, — подсказала ей Анджела.

— А, все равно, как оно называется. Тем не менее самая интересная вещь у Зева — это совсем не его деньги, а его репутация продюсера и его власть. Я не могу делать вид, что не люблю деньги, но они не самая важная вещь в моей жизни! У меня самой имеется достаточно денег. Меня возбуждают только две вещи — два «С»!

— Что ты имеешь в виду под двумя «С»?

— Секс и слава, моя дорогая сестренка!

— Я могу думать только об одной, по-настоящему важной для меня вещи.

— Вот как?

— Ты не можешь догадаться?

— Ты говоришь о любви, не так ли?

— Я думаю, что да.

Они обе помолчали, затем Кики, вставая, заметила:

— Хватит этих разговоров. Пойдем за покупками.

— Я не знаю, могу ли я тратить деньги после того, что сказал мне Дик?!

— Можешь, можешь! Все очень просто. Ты тратишь деньги, а потом говоришь ему: «Отъе…!» Вот и все. Попробуй и потом расскажешь мне о результатах.

Она так и сделает. Когда-нибудь!

8

На Анджеле был надет цветастый шифоновый брючный костюм, который Кики просто заставила ее купить. Костюм стоил пятьсот пятьдесят долларов. Магазин с удовольствием согласился прислать ей чек позже, потому что никто из их постоянных клиентов не имел с собой наличности и редко ходил с чековой книжкой.

— Этот костюм придает тебе потрясающий цыганский вид, так что… ты просто великолепна! Мне нравится, когда у тебя немного растрепаны волосы. Теперь тебе необходима пара золотых серег-колец, и образ будет полным!

— Да, мне тоже так кажется, — неожиданно согласилась Анджела. — Пойдем и сразу же купим серьги.

Кики засмеялась:

— Я всегда знала, что тебя только стоит подтолкнуть с самого начала, а потом будет трудно остановить. Но нам еще нужно купить платья для завтрашнего бала. Мы можем подыскать серьги после этого.

— Мне кажется, я слишком переусердствовала с бальным платьем. Двести пятьдесят долларов! Я не думала, что мне может понадобиться такое дорогое платье, я бы тогда привезла что-нибудь с собой. Я считала, что в Сан-Ремо нужен только купальный костюм и пара джинсов. Если бы я привезла платье с собой, я бы сэкономила деньги. — Анджела начала стонать, хитро поблескивая глазами.

— Ну это ж, это — Бальмен. И ты, конечно, не можешь идти на благотворительный бал в купальнике. Но нам пока придется отложить дальнейшее покупки. Зев Мизрахи может прибыть в любое время со своей подругой Лизой Олмсбург, шведской актрисой, если ее так можно назвать. Зев должен привезти с собой много разного народу. Например, баронессу фон Ловенхаус. Посмотрим, как ты найдешь ее! С ней будет ее маленький дружок — мне кажется, его зовут Гвидо или что-то в этом роде. С ними приедет Джонни Данхем, издатель. Баронесса — не немка, а англичанка, ее зовут Вайолет. Ее муж, барон, откинул копыта и оставил ее в трудном положений. Он был «король» вооружений. Что же касается маленького Гвидо, он живет с ней. Я слышала, что он маленького роста, но его петушок — длиной в целый фут.

Кики остановилась и подождала, думая, что Анджела отчитает ее за вульгарные выражения. Анджела сделала вид, что она возмущена, и Кики радостно продолжала:

— Гвидо был лакеем, служил у Хорти Стерджиса, того, что из филадельфийских Стерджисов, и, когда баронесса гостила у Хорти, она влюбилась в пипиську Гвидо!

Анджела не удержалась и засмеялась, потом задумчиво заметила:

— Ты знаешь, я ведь встречалась с Джонни Данхемом раньше. В Нью-Йорке. Он действительно очень приятный мужчина. Интересно, что он делает в такой компании?

— Развлекается. А ты что думаешь? Ты ведь тоже хороший человек, не так ли? А теперь и ты вращаешься среди этих людей и будешь проводить с ними какое-то время, и кто-нибудь обязательно поинтересуется: «Интересно, что делает в подобном обществе такая милая и порядочная Анджела Пауэр?

— Вот об этом я тоже спрашивала себя.

* * *
Анджела была поражена, когда увидела Лизу Олмсбург. Она ожидала, что приедет красавица, а Лиза Олмсбург оказалась просто жирной женщиной. Только эти слова правильно передавали ее внешность — у нее была необъятная грудь, широкие бедра и крупные тяжелые ноги. Единственной выдающейся чертой были ее льняного цвета волосы, которые ниспадали до талии. Она громко и хрипло смеялась и громко разговаривала на плохом английском. Если шведская актриса была сюрпризом для Анджелы, то Зев Мизрахи превзошел все ожидания! Хотя Кики подробно описала его, рассказала о его болезни, но все равно — спокойно реагировать на этого мужчину было невозможно. Он отличался таким крупным телосложением, какого Анджеле еще видеть не приходилось. Полное отсутствие волос в сочетании с огромной массой производило устрашающее впечатление. Он был похож на нубийского воина, только с белой кожей. Взгляд его светло-синих глаз, без ресниц и бровей, был очень неприятным. Его поведение было безупречным, и по-английски он говорил без всякого акцента.

Сразу стало заметно, что Вик обхаживает Мизрахи, иногда даже забывая о Кики. Видимо, деньги, власть и положение Мизрахи были для Вика важнее его связи с Кики. В этом не было никакого сомнения.

Глядя на Зева, Анджела решила, что он не так уж неприятен, несмотря на его физические недостатки. В нем была какая-то изюминка, и он прекрасно умел вести беседу.

Кики сказала Анджеле, что Мизрахи оставил свою яхту в заливе Монте-Карло, чтобы присоединиться к ним в Сан-Ремо, и при этом подробно описала яхту. Салоны, обитые красным бархатом; отделанная золотом мебель; олимпийский плавательный бассейн; картины, про которые сплетничали, что они исчезли из Франции во время войны.

— Тогда почему он приехал сюда со своими гостями? Если у него такая великолепная яхта, он вполне мог бы пригласить нас в свой плавающий дворец!

— Он приехал сюда, потому что Вик пригласил его, и он принял приглашение. Но если мы обе будем любезны с ним, он, вероятно, пригласит нас на свою яхту. Я слышала, что он часто принимает герцога и герцогиню на своей яхте.

— Ты только подумай, — насмешливо протянула Анджела.

— На тебя это не производит впечатления? Я слышала, что миссис Роберт Янг, из железнодорожных Янгов, построила дом в Палм-Бич только для того, чтобы принимать там Уиндзоров. Вот так-то! Но на Брэда Уиндзоры не произведут впечатления. Если бы ему предстояло выбирать, кого пригласить на ужин, он бы предпочел пригласить Хепберн и Трейси. Ты принимала некоторых видных политиков страны у себя дома. Если бы тебе нужно было выбирать, кого бы ты предпочла: людей из высшего общества, знаменитых кинозвезд или же политиков, известных во всем мире? — спросила у нее Кики, снова начиная играть в прежние игры.

— Я не знаю, никогда не думала об этом. А что бы ты выбрала?

— Я бы хотела всех, всех, как мужчин. Сначала по одному, а потом всех вместе. Одна огромная круглая кровать, и чтобы все они что-нибудь делали со мной одновременно!

От неожиданности Анджела так громко расхохоталась, что чуть не задохнулась. Отдышавшись, она заявила:

— Ты — жадина!

— Почему бы и нет? Если ты не желаешь чего-нибудь очень сильно, ты не получаешь ничего!

После этих слов Кики у Анжелы испортилось настроение.

— Ты так уверена в себе, Кики. Почему у меня этого нет? — грустно спросила Анжела.

— Деточка, я не знаю, когда ты начала неправильно вести себя. Может, тебе стоит попрактиковаться? Каждый день, когда ты просыпаешься, ты должна повторять снова и снова: «Я самая лучшая в мире! Я самая красивая! Я достойна всего самого лучшего!» Поверь мне, это гораздо лучше, чем читать молитвы на ночь!

— Молитвы, ты мне напомнила. Где здесь церковь? Мне нужно сходить на мессу.

— Она спрашивает, где здесь церковь? Конечно, здесь есть рядом церковь, если это все, что ты собираешься сделать с собой. Я тебе уже сказала — тебе нужно исповедовать мою религию, повторяя за мной: «Я самая замечательная! Я самая прекрасная! Я заслуживаю всего самого лучшего!»

— Ты действительно повторяешь это каждое утро?

— Конечно, повторяю. У меня выходит это естественным образом. Я развожу руки, задираю голову и начинаю орать: «Я великолепна, Боже! Сделай для меня все самое хорошее, и это самое хорошее все еще будет недостаточным для меня! Ты меня слышишь, Боже? Ничего не является слишком хорошим для меня!»

— Ты не боишься, что Бог тебя накажет за такое богохульство? За твое тщеславие и наглость?

— Не будь дурочкой! Я уверена, что со мной могут происходить только хорошие вещи. Если это не получается, я должна им немного помочь, стараться изо всех сил. Я считаю, что я очень религиозна! Я просто беру благословение Божие и пытаюсь действовать вместе с ним. Я должна была быть богатой, красивой и кинозвездой, и я продолжаю действовать от этой исходной точки.

— Но это не всегда срабатывает, не так ли?

— Да, так, но я стараюсь добиться поставленной цели.

— А если бы ты не была богатой и красивой?

— Я бы постаралась использовать другие мои качества. Я была бы умной, остроумной, я бы всех очаровывала, я была бы сильной.

«Кики действительно благословил Бог», — подумала Анджела. Кики знала кто она такая. Сама же Анджела сейчас стала менее уверенной, чем была в семнадцать лет. Она являлась матерью, женой… но этого совсем недостаточно.

— Интересно, если бы я не вышла замуж за Дика, что бы я тогда делала? Я, наверное, уже не стала бы играть. Я была бы никем и ничем. Кого интересует, жива ли я, кроме тебя и мамы?

— Как насчет Ника Домингеза? — поддразнила ее Кики.

— Ник Домингез! Почему ты вдруг вспомнила о нем?

— Я видела разворот в «Нью-Йорк таймс мэгэзин». Предполагалось, что статья будет об отреставрированном особняке губернатора. Но все фотографии, да и статья тоже — были о тебе. Она прославила тебя, — сказала Кики.

Анджела знала, что сестра права, но все же возразила:

— Какая глупость! Статья и фотографии действительно прекрасны, но они не…

— Этот человек просто с ума сходит по тебе! Великая любовь! — Кики поджала губы. — Все было бы очень романтично, если бы не было так грустно! Грустно и отталкивающе!

— Отталкивающе! Почему ты вдруг употребляешь такое слово?

Кики подняла брови и втянула щеки:

— Ты сама подумай об этом. Этот человек низкого происхождения, это совершенно ясно. Он начал работать в этой ужасной газетенке «Уиспер». Он был не кем иным, как подсматривающим мальчишкой с фотоаппаратом. Меня не интересует, кем он стал сейчас. Я имею в виду то, что неожиданно он стал весьма модным — художник! Боже ты мой! И весьма уважаемым. Из свиного уха не пошить шелковый кошелек! Никогда! Если даже он доживет до ста лет! И этот помоечный кот ослеплен тобой, он жить без тебя не может! Это более чем отталкивающе — это отвратительно, просто гнусно… и ты, ты этим довольна!

Внезапно, помимо ее воли, рука Анджелы хлестнула сестру по лицу.

— Ты просто ревнуешь, — заорала Анджела. — Ты не переносишь, если кто-то предпочитает меня, а не тебя!

Опомнившись, она зажала себе рот, ей стало стыдно. Прежде она никогда не делала ничего подобного — никогда не давала никому пощечину, и вдруг, неожиданно, она ударила — свою любимую сестру Кики.

— Ой, Кики, прости меня. Я не понимаю, как я могла это сделать. Все из-за того, что ты сказала. Просто…

Кики холодно улыбнулась, на ее лице горел след от удара Анджелы.

— Все нормально, я тебя прощаю! Ты просто не в себе. Я даже могу понять тебя. Тебе нужно как-то разрядиться, правда? Чтобы кто-то был виноват? Все из-за Дика…

Она ушла, и это было правильно. Анджеле захотелось еще раз дать ей по лицу!

* * *
Как бы она ни злилась на Кики, Анджела все равно чувствовала себя виноватой, и ей было стыдно. В последнее время она мечтала о Нике Домингезе: она представляла, как он занимается с ней любовью. И он был не единственный мужчина, с кем она связывала эти представления. С тех пор как она приехала на Ривьеру, она также мечтала и о Вике, хотя не одобряла его связи с Кики. Но было так понятно, почему Кики от него без ума. Вик Роса был очаровательным, умел смешить, он был красив. У него были такие же темные волосы и точеные черты лица, какие были у Ника Домингеза. Кроме того, он обладал необыкновенной сексуальностью, Этого у него нельзя было отнять!

9

Анджела поняла: прием гостей на Лазурном берегу означает то, что вы с ними ужинаете, ходите вместе с ними на вечеринки, играете в карты по вечерам, но в большинстве случаев от вас требуется оставить их в покое. Что касалось баронессы фон Ловенхаус и ее дружка Гвидо, то почти все свое время они проводили в спальне. Баронесса никогда не появлялась раньше того часа, когда подавали коктейли. Гвидо иногда выходил позагорать, но он никогда ни с кем не разговаривал, кроме баронессы, и только по-итальянски.

Зев Мизрахи и его подружка, прибыв на виллу, тут же начали скандалить. Из их комнаты доносился ужасный шум и крики. Вопли доносились со второго этажа вниз и через раздвигающиеся стеклянные двери — на террасу. Они орали и ругались на немецком, английском и иврите — тот еще коктейль! Кроме того, было слышно, как ломалась мебель и билась посуда.

Однажды Кики высказалась по поводу того, что бьются красивые вещи, но Вик остался невозмутимым.

— Ничего, — ответил я. — Я знаю, что они часто ругаются. Таким образом они выражают силу своей страсти! — Он улыбнулся. — Они оба — люди сильных страстей.

— Повтори это еще раз. Все говорят, что она затрахала своего мужа до смерти. По-настоящему!

— Кики, — остановил ее Вик, снова улыбаясь.

Анджела была поражена:

— Расскажи мне поподробнее об этом!

— Это правда, — Кики энергично замотала головой в качестве подтверждения. — Она была замужем за шведом, который, как говорят, не был так увлечен траханьем, как наша бедная Лиза. Она требовала, чтобы он ее трахал по шесть раз в день. Если рядом никого не оказывалось, кто бы мог помочь бедному Карлу, она начинала бить его до тех пор, пока он не подчинялся ей. Когда он окончательно ослабел, бедняжка, и не мог ничего сделать для нее, она поволокла его в Веве в клинику, где делают инъекции с живыми клетками животных. Я говорила тебе об этом, Анджела. Я слышала, что иглы при этом такие же огромные, как твоя рука, и ты можешь видеть всех этих розовых червяков, которые извиваются внутри…

— Кики, прекрати, меня тошнит!

— Простите. Ты хочешь дослушать до конца рассказ или не хочешь?

Вик слышал уже эту историю, но ему нравилось, как Кики передает все подробности.

— Конечно, моя дорогая, мы просто умираем и хотим знать все подробности. Я прав, Анджела?

— Да, я тоже хочу слушать, но, Кики, тебе обязательно нужно быть такой натуралистичной?

— Итак, доктор продолжал вводить всех этих розовых червячков в задницу Карлу. Я думаю, что он вводил их в задницу. Вик, как ты считаешь, он вводил их в задницу или нет?

— Весьма вероятно, кариссима.

— Но эти уколы не помогали его х… О, прости меня, Анджела, они не помогали ему хорошо выполнять свои мужские обязанности. Хотя к тому времени у него на лице не было ни морщинки!

Анджела не удержалась и захохотала.

В это время лакей принес на серебряном подносе серебряный чайный сервиз вместе с крошечными сандвичами.

— Анджелика, моя дорогая, разлей чай, а я доскажу историю.

— Да, Кики, продолжай, — подбодрил ее Вик.

— Прекрасно. Тогда Лиза поволокла его в другую клинику. Это была Лозанна, не так ли, Вик?

— Наверное, так. Я еще там не был, благодарю тебя, Господи!

— В этой клинике делали витаминные уколы с каким-то специальным ингредиентом, от которого вы становитесь таким сильным и отважным, что можете вскарабкаться на высокую гору и пойти на медведя с голыми руками. После этих инъекций вы можете трахаться часами, и Лиза посылала его в эту клинику так часто, что они, наконец, сняли дом неподалеку от нее. Карл продолжал трахаться и получать уколы, пока однажды, старательно трахая Лизу, так что ее задница вывернулась, можно сказать, наружу, он просто умер прямо на ней! Одна тайна остается неразгаданной: отчего же он умер — от уколов или от перебора в траханье? Общее заключение таково: у него лопнуло сердце, потому что он часто и по-разному трахал Лизу. Так или иначе, прощай, бедный Карл!

— Какая ужасная история, — заметила Анджела; ей было противно, но интересно. — Когда же умер бедняга Карл?

— Примерно пару лет назад.

— Как вы думаете, Зев и Лиза поженятся?

— Я сомневаюсь в этом, — ответил Вик с мудрой и знающей улыбкой. — Мужчины, подобные Зеву Мизрахи, не женятся на таких женщинах, как Лиза Олмсбург. Пусть эти крики, шум, ссоры не вводят вас в заблуждение. Зев Мизрахи прекрасно может контролировать себя. Ему может нравиться — как бы это поприличнее выразиться — немного побарахтаться в сене с женщиной, но он никогда на ней не женится!

— Может, он боится, что она и его пошлет делать эти уколы, — мрачно заметила Кики.

— Я никак не могу понять, чем она может привлекать мужчину. — Анджела покачала головой.

Кики захихикала:

— Вот этими бедрышками!

Витторио тоже засмеялся:

— Но европейские мужчины любят роскошные бедра, большие… — Он обрисовал руками что-то огромное. — Они считают это весьма сексуальным. Она очень темпераментная женщина, в этом тоже заключается некоторая притягательность.

— А она что, действительно делает лучший минет во всей Европе? — заносчиво спросила Кики, а Анджела просто не знала, куда спрятаться от смущения.

Вик сделал вид, что не слышал этого вопроса.

— Ты не рассказала Анджеле самую забавную часть истории, Кики: что сейчас сам Мизрахи купил прекрасный дом недалеко от виллы Ноэль. Мне кажется, дом находится недалеко от этих клиник.

— Чтобы тоже делать эти жуткие уколы? — поинтересовалась Анджела. — Витаминные или с теми живыми розовыми извивающимися «зверушками»?

— Мне кажется, что Зеву не нужны все эти уколы. Это весьма забавно, но я считаю: он это сделал из-за налогов. У него есть достаточно веские причины, чтобы жить в Швейцарии, — быть поближе к своим деньгам в Цюрихе, быть недалеко от необходимого вам врача, недалеко от лыжных трасс или же для того, чтобы срочно избежать высоких налогов в родной стране. Я не думаю, что Мизрахи катается на лыжах, — насмешливо закончил Вик.

— Но мне кажется, если бы он занимался лыжами, то делал бы это превосходно, как и все остальное, — заметила Кики, глядя на Вика, а не на Анджелу. — Мне кажется, Зев делает все гораздо лучше, чем все остальные, я не права, Вик, дорогой?

Анджеле показалось, что Кики поддразнивает Вика, видимо, он тоже это почувствовал, потому что встал со стула и произнес:

— Да, я тоже так считаю, Мизрахи прекрасно знает, как общаться с женщинами, и особенно с американскими женщинами, у которых острые язычки. Острый и злой язык — весьма непривлекательная черта, это даже хуже, чем широкие бедра. Теперь извините меня, я должен позаботиться, чтобы моему уважаемому гостю было удобно и приятно в моем доме.

Он резко вышел из комнаты. После его ухода Анджела обратилась к Кики:

— У меня такое впечатление, что Вику совсем не нравится Зев Мизрахи.

— Не нужно уметь читать мысли, чтобы сделать такое заключение.

— Зачем же он тогда пригласил его сюда?

— Боже! Анджела, вечная ты моя невинность! Из-за денег! Почему же еще? И из-за распространения моего фильма. Мизрахи контролирует киноиндустрию почти по всей Европе. Говорят, что под его контролем находится половина студий в Голливуде.

— Понимаю, — ответила Анджела, но сама подумала: что же она понимает?

— Я думаю, мне надо найти Вика и сделать так, чтобы у него поднялось настроение, как я это обычно делаю. — Кики подмигнула Анджеле и вышла из комнаты.

«Итак, — подумала Анджела, — Вик охотился за Зевом Мизрахи, а Кики — за Виком». Все было не так просто на этой Ривьере. Но она и не думала так, ведь правда?

* * *
Хотя отношения между гостями на вилле немного раздражали Анджелу, особенно когда она наблюдала, как Кики охотится за своим итальянским режиссером, ей нравилось, как проходили дни. Здесь все было самое лучшее — яркие краски цветов, моря и неба; они будили дремавшего в ней художника. Хотя Анджела не рисовала со школьных дней, она купила в Ницце набор пастельных карандашей, бумагу, небольшой мольберт и в один из дней пошла вниз к морю.

Она уже сделала три небольших этюда, сидя на пляже, когда Джон Данхем присоединился к ней.

— Я не буду вам мешать, — произнес он. — Я просто посижу и понаблюдаю за вами, если вы не возражаете. Пустынный пляж так хорош. Не удивительно, что люди покупают огромные пространства только из-за этой небольшой полоски земли вдоль моря.

— Да, но у меня уже есть компания. — Она показала ему набросок маленькой девочки, играющей в песке, пока два ее старших брата плескались в воде. Она робко подала ему рисунок, словно ожидая его оценки.

— Вы знаете, это просто прекрасно! Вы смогли уловить настроение маленькой девочки, как будто, копая песок, она не играет, а занимается серьезным делом.

Анджела была счастлива:

— Именно это я и хотела выразить. Ее увлеченность, когда она строит замки на песке! — Она отодвинулась в сторону, давая ему разглядеть еще один набросок, лежащий у нее на мольберте.

— С этим мне не повезло. Я считала, что Средиземное море — спокойное, но вода меняется ежесекундно. Каждый раз, когда я смотрю на нее, — она разная. Я в первый раз работаю с пастелью. Все не так просто, как я думала.

— Да, пастель дается нелегко.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Когда-то я рисовал, — объяснил он. — Правда, я не был хорошим художником.

— Когда вы перестали заниматься этим? И почему?

— Я перестал заниматься живописью, когда понял, что я средний художник. Я учился в Париже, ходил по кафе, по многим местам, но так ничего и не добился. Проведя там пять лет, я решил, что все это не для меня. Вернулся домой, стал заниматься семейным бизнесом и понял, что мне это нравится.

Она быстро взглянула на него, пытаясь понять, действительно ли он говорит правду: ему нравится заниматься издательским делом и он не жалеет о прошлых увлечениях? Раньше она никогда так внимательно не смотрела на Джона Данхема и не обращала внимания на его внешность; а он выглядел весьма привлекательным мужчиной. Волосы у него были песочного цвета, достаточно длинные, узкое, с морщинками, лицо и карие глаза. Любая женщина с удовольствием заведет себе такого друга.

— И вы об этом не жалеете? — спросила его Анджела.

— О том, что перестал рисовать?

— Да.

— Я вам объяснил — я не был хорошим художником. За эти пять лет я не создал ничего выдающегося, у меня остались только воспоминания. Я прекрасно проводил в Париже дни и ночи, у меня были хорошие друзья, но в искусстве я ничего не добился. В издательском деле я могу гордиться своими успехами. А чем занимаетесь вы? Вы специально изучали живопись?

— Нет. Были только отдельные занятия, как это бывает, когда учишься, они шли параллельно с основной учебой. — Она смущенно засмеялась. — Я никогда ничего серьезно не изучала. Даже драматическое искусство, хотя могу назвать это своей профессией… бывшей профессией. Но я недолго занималась этим.

— Не нужно принижать свои успехи. Я видел вас в «Воскресном полдне» и считаю, что вы великолепно играли. Конечно, вы прелестно выглядите, но ваша трактовка роли Дженни была такой выразительной, что трудно было сказать, что же в вас лучше — внешние данные или духовный образ.

Анджела потеряла дар речи. Он сказал ей такую приятную вещь!

— Я всегда жалел, что вы оставили театр.

Руки Анджелы сделали беспомощный жест, который говорил больше слов.

Джон снова посмотрел на ее наброски.

— Вы — очень талантливая женщина. Мне кажется, из вас вышел бы прекрасный художник. Ваши наброски выражают глубокие чувства. Хотя я сам и не стал художником, но знаю, что могу увидеть Божью искру в работах других людей.

— Мне кажется, вы просто вежливый человек.

— Это не совсем так. Я не хочу, чтобы вы думали, будто я к вам снисходительно отношусь.

Анджела поверила ему:

— Скажите, что я сделала не так, когда писала воду? — Она показала набросок, с которым у нее возникли проблемы.

— Все дело в цвете. Цвет всегда ведет себя одинаково: работаете ли вы маслом, акварелью или же пастелью. Синие и зеленые цвета должны смягчаться, а красные и желтые — наступают и почти кричат! Фиолетовый цвет делает вид, что он очень скромен, тих, ненавязчив. Море содержит в себе огромную жизненную силу, а вы использовали только приглушенные тона. Вы в первый раз работаете пастелью, вам нужно много экспериментировать, чтобы понять, как можно использовать всю гамму цветов.

Он подошел к мольберту, взял карандаш и провел несколько линий на бумаге.

— Существует множество методов использования пастели: могут быть штрихи, отдельные точки и линии, жирная штриховка, или же ее можно раздробить и втирать пальцами или с помощью тряпки и палочки для растушевки. Вы можете рисовать пастелью даже кисточкой или же обмакнуть палочку настели в фиксатор и рисовать мокрым методом. Дега — а он был великолепным специалистом по работе с пастелью — на свои рисунки воздействовал паром, а потом работал с влажным слоем краски. Если вас действительно интересует рисование пастелью, я с удовольствием пришлю вам несколько книг, когда вернусь в Нью-Йорк. Мы издавали книги о Сера и Синьяке. Я могу сказать, что стоит попробовать пуантилизм. Даже Вермеер использовал этот метод в своих работах.

— Спасибо. Я была бы рада иметь эти книги.

Он взял в руки набросок двух мальчиков, играющих с большим мячом в воде:

— Мне этот набросок очень нравится.

— Хотите, я подарю его вам, — неожиданно произнесла Анджела, ей захотелось как-то отблагодарить его за все приятные слова, высказанные им в ее адрес. Потом Анжела вдруг смутилась — ведь она предлагала ему в подарок работу непрофессионала. У него дома вполне могли быть полотна Дега или Сера. Она смущенно засмеялась: — Как глупо! Почему вдруг?.. — и покачала головой.

— Мне бы хотелось иметь этот набросок, — проговорил он. — Я буду считать его самым дорогим подарком от моей любимой актрисы. Но вы должны подписать рисунок — я просто настаиваю на этом.

Она размашисто написала: Анджела дю Бомон. Ведь это было ее сценическое имя.

* * *
Через несколько часов они пошли к вилле вверх по дороге. Кики ждала их на террасе.

— Куда ты исчезла? Я уже собиралась посылать за полицией. Единственное, что остановило меня, — это боязнь международного скандала. Что вы вдвоем делали все это время?

— Мы разговаривали об искусстве, — ответил Джон, но, увидев, как Кики насмешливо скривила губы, добавил: — Мне жаль, но так оно и было.

Кики хищно усмехнулась и уже была готова к дальнейшему развитию этой темы, но потом передумала.

— Вам обоим следует быстро переодеться. Мими Дадли предлагает коктейли, потом мы будем обедать в этом забавном местечке в Антибе, сделанном под пиратское логово.

— Звучит весьма интригующе, — заметил Джон, улыбаясь. — Я буду готов через минуту. — И ушел в дом.

Кики внимательно посмотрела на Анджелу.

— А теперь расскажи мне всю правду. Что вы делали почти весь день? Я надеюсь, что-нибудь эдакое?

— Именно эдакое! Мы прекрасно побеседовали об искусстве и жизни. Мне жаль, я разочарую тебя, но, миссис Крэнфорд, если мужчина и женщина проводят вместе какое-то время, совсем необязательно, что они должны проводить его в постели!

— Да? Ну и хорошо! Он носит слишком узкие штаны. Я уже давно это заметила. Интересно, что бы это значило?

— Кики! Неужели тебе больше нечего делать, как изучать промежности мужчин, черт возьми?! — проговорила Анджела, тщетно стараясь, чтобы Кики своими намеками не испортила так хорошо проведенный день.

— Ладно, он все равно привлекательный мужчина.

«Да, ты права, — подумала Анджела. — Он — поэт».

10

Компания из пяти человек сидела в маленьком кафе на набережной; это все, что осталось от их большой компании: Вик, Кики, Анджела, Зев Мизрахи и Джон Данхем. Баронесса с маленьким Гвидо и десятью чемоданами от Виттона отправились в Коста-дель-Соль еще утром;

Лиза Олмсбург с пятью чемоданами от Виттона покинула виллу днем раньше. Она уезжала в такой ярости, что, вызвав такси, чтобы отбыть в Ниццу, даже не поблагодарила хозяина виллы и ни с кем не попрощалась, оставив за собой шлейф площадной брани. Все посчитали, что она уехала насовсем, но никто не осмелился спросить у Зева Мизрахи — почему она оставила виллу. Сам он ничего не сказал и совсем не выглядел хоть сколько-нибудь расстроенным. Наоборот, именно он настоял, чтобы они отправились в казино в Монте-Карло.

Он был очень внимателен к Анджеле; объяснил ей правила игры и дал фишки, чтобы она могла играть. Она быстро все проиграла и расстроилась. Неужели она ничего не может выиграть? Анджела начала играть сама с собой в тайную игру: если она выиграет хоть одну фишку, это станет хорошим предзнаменованием. Но она все время проигрывала.

Мизрахи, наоборот, постоянно везло. Он сказал Анджеле:

— Я всегда выигрываю.

Анджела поверила и позавидовала ему. Вероятно, чтобы тебе всегда везло, нужно обладать таким даром. У нее этого дара не было. Она считала глупой пословицу: везет в картах, не везет в любви. По ее мнению, если вам везло в игре, вам везло во всем!

* * *
Утром, когда они, прогуливаясь по улицам Канн, остановились посмотреть, что продается, Мизрахи настоял на том, чтобы на выигранные деньги купить Кики и Анджеле подарок. Увидев небольшой сувенир, который оказался золотым браслетом с маленькими рубинами, Анджела начала протестовать, но Мизрахи произнес:

— Если вы не присоединитесь к моей удаче, меня сглазите!

— Боже мой, Анджела, — громко прошептала Кики, любуясь браслетом, который она уже успела нацепить на руку. — Возьми этот браслет и перестань себя вести как монашенка!

— Пусть минует вас черный глаз, — сказала Анджела, протягивая тонкую руку, и Зев с довольным ворчанием застегнул на ней браслет.

* * *
Сейчас, когда они отдыхали за столиком в кафе, Анджела с сомнением разглядывала браслет. Что скажет по этому поводу Дик? Как она объяснит ему этот подарок? Скажет, что Кики получила такой же браслет? Что сам подарок ничего не значит? Дику это не понравится, он не удовлетворится ее объяснениями. Все закончится одним — Дик опять сделает неприятное замечание по поводу Кики и ее поведения с мужчинами.

Анджела повернула браслет вокруг запястья, как будто пытаясь отстраниться от будущих неприятностей. Подняв голову, она увидела, что Джон Данхем смотрит на нее с сочувствием, словно он прочитал ее мысли и понимает трудность положения, в котором она оказалась. А может быть, он тоже считает, что леди не должны принимать подарки от таких мужчин, каким был Зев Мизрахи. «Ну, если он думает именно об этом, черт возьми, может, ему тоже стоит несколько подрасти, — раздраженно подумала Анджела. — Век королевы Виктории давно закончился!»

* * *
Мизрахи заказал всем ленч. Он настоял, чтобы они попробовали суфле из омаров.

— Оно здесь такое же вкусное, как и в «Отель де Пари».

Не верилось, что в кафе, где они сидели, могут готовить легкое, воздушное суфле, но никто не мог спорить с Зевом Мизрахи.

Потом Зев потребовал, чтобы ему принесли перечень имеющихся у них вин. Официант просто назвал ему вина — все они были итальянскими, местными сортами. Зев заказал «Шато Лаффит Ротшильд» 1948 года. Когда официант развел руками, как бы говоря: «Я бы рад вам услужить, но у нас нет такого вина», — Зев начал грубо оскорблять его. Анджела в ужасе уставилась на свой браслет, она не могла поверить, что Зев может так себя вести.

* * *
В этой сцене Кики приняла сторону Зева. Анджела не знала, куда деться от стыда, в какой-то момент она посмотрела на Джона. Казалось, что ему было так же стыдно, как и ей. Наконец, официант принес какое-то местное итальянское вино, и Мизрахи, издевательски посмотрев на него, проговорил:

— Я так хотел доставить вам удовольствие, но этот кретин…

Потом он пригласил всех погостить на его яхте «Венера».

— К сожалению, я должен был быть в Нью-Йорке еще вчера, — отказался Джон.

Никто не стал его уговаривать. Но когда Анджела заявила, что через день или два она должна уезжать, Вик, Кики и Мизрахи стали настойчиво упрашивать ее остаться. Вик старался больше всех, и Анджела подумала: «В чем здесь причина? Возможно, он планировал, что они приятно проведут время вчетвером?»

Анджела выразительно посмотрела на Кики, которая, казалось, ничего не замечала и внимательно изучала свои ногти. Да, так оно и есть, поняла Анджела. Кики тоже участвует в этом заговоре. Ей стало так противно!

— Мне необходимо вернуться домой! Я слишком долго не видела моего сына, — произнесла Анджела. Она была потрясена предательством сестры.

— После того как мы проведем несколько дней на яхте, я могу доставить вас домой на моем личном самолете. Он такой же удобный, как и «Венера». Уверяю, вам там понравится! — Мизрахи взял ее за руку.

— К сожалению, я не могу остаться. Я и так пробыла здесь больше, чем собиралась. А тебе, Кики, — резко заметила Анджела, — уже давно пора вернуться домой к Брэду и Рори. Рори, наверное, не терпится увидеть свою мамочку! И Брэд… Брэд так предан тебе. Он такой хороший, — сказала Анджела, обращаясь к остальным присутствующим.

Ее слова совершенно не подействовали на Кики.

— Я уверена, Рори даже не заметила, что меня нет, — протянула Кики. — Тебе тоже не стоит торопиться домой. Ничего не изменится, когда ты вернешься. Все течет по старому руслу!

Зев пожал Анджеле руку:

— Если вы с нами не поедете, вы испортите нам все путешествие. Я просто настаиваю, чтобы вы присоединились к нам!

У него была спокойная, но властная манера убеждения. Анджела почувствовала себя словно под влиянием гипноза, она подумала — еще немного, и она подчинится ему. Она попыталась убрать свою руку, но не смогла сделать это.

Стараясь говорить спокойным голосом, она сказала:

— Мне кажется, вы можете прекрасно провести время и без меня. Я никогда не была занимательной персоной — существует много других людей, которые могут развлекать вас во время круиза. Кстати, эти люди готовы продать душу дьяволу, чтобы только быть приглашенными на вашу яхту, мистер Мизрахи!

— Какая вы вредная, Анджела. Вы обещали называть меня Зев. Вы мне это обещали уже раз десять! И все равно называете «мистер Мизрахи»!

— Простите, Зев. Но у меня нет возможности прокатиться с вами на яхте. Мой муж уже давно ждет, когда я вернусь домой!

В то время как они ели десерт — творожную запеканку с ромом, которую тоже заказал Зев, заявив, что они никогда еще не пробовали подобной запеканки, Анджела больше ничего не желала, как только выбраться из этого кафе. Уехать с Ривьеры, быть как можно дальше от этой гнусной троицы, особенно от Кики.

Ей в общем-то было наплевать на Вика и Мизрахи, но Кики? Она пыталась использовать Анджелу, да еще таким образом! Использовать сестру, чтобы добиться услуг от Мизрахи.

Зев опять взял ее руку и произнес:

— Если бы вы не были женой губернатора, какую великолепную звезду я мог бы сделать из вас! Я бы сделал вас самой яркой звездой континента, всех континентов!

Анджела довольно ухмыльнулась, глядя не на Мизрахи, а прямо на Кики. Она надеялась, что сестре не понравятся эти слова, что она будет злиться! Кики была не против, чтобы Анджела сияла где-то, но только не так ярко, как сама Кики.

Вдруг в ресторан вошли новые гости, видимо американцы. Анджела и Кики увидели Ника Домингеза одновременно и в то же время, как он увидел их.

У Анджелы от радости расширились глаза, когда Кики зашипела:

— Да как он посмел, этот мужлан, преследовать тебя!

— Не болтай ерунды! — разозлилась Анджела — какое право имела Кики обсуждать такие личные вещи перед почти незнакомыми людьми. — Я уверена, он не преследует меня. Он никогда не станет этого делать. Мы — друзья. Я тебе уже говорила об этом! Он, должно быть, находится здесь по делам и просто пришел на ленч с этими людьми, — прошептала она Кики, не желая, чтобы ее слышал Мизрахи, сидевший с другой стороны.

Она боялась, что Ник Домингез подойдет поздороваться к их столику и Кики станет оскорблять его, а Зев Мизрахи — дотошно рассматривать. Она встала и пошла ему навстречу.

— Что ты делаешь? — воскликнула Кики.

Она видела, как Анджела и Ник Домингез пожали друг другу руки, улыбаясь, как старые друзья, и обмениваясь фразами. Кики начала рассказывать Вику и Мизрахи, как Ник долгие годы преследовал Анджелу, довел ее почти до нервного срыва; как Анджела была вынуждена сделать вид, что он ее друг, чтобы как-то защититься от его преследований.

Порозовевшая Анджела вернулась за стол.

— Я была права, — выпалила она, стараясь предупредить дальнейшие замечания Кики. — Он выполняет задание. Он должен осветить встречу в…

— Анджела, никого не интересуют эти подробности. Мы все в курсе, что ему нужно. Он, наверное, шпионит за тобой! — Кики оглядела остальную компанию, подумав при этом: «Интересно, как она будет объяснять его присутствие. Она должна защищать его, чтобы защитить себя».

«Шпионит за мной? Неужели это правда?» — подумала Анджела. Неужели он видел ее на пляже в Сан-Ремо? Может, он наблюдал, как она играла в казино прошлой ночью вместе с Зевом Мизрахи? Заметил ли он ее утром, когда она заходила в ювелирный магазин под руку все с тем же Зевом Мизрахи? Не сделал ли он снимка, когда Зев надевал этот проклятый браслет ей на руку?

Она посмотрела на Ника, пока Кики продолжала болтать, и поняла, что все это неправда. После того как они, наконец, встретились и он сделал эти прекрасные фотографии ее самой и особняка, после того как она прямо взглянула ему в глаза, она точно знала — он ее друг и никогда ее не предаст, что бы ни говорила по этому поводу Кики!

Как прекрасно он выглядел в своих белых брюках и рыбацкой рубахе с открытым воротом, из которого виднелись темные вьющиеся волосы. Он сам мог быть средиземноморским моряком — смуглый, задумчивый, немного похожий на дьявола. Она подняла глаза и увидела, что Джон Данхем наблюдает за нею. Боже мой! Он что, читает ее мысли? Как же все стало сложно!

Через какое-то время к их столику подошел официант с толстой и приземистой бутылкой темного ликера.

— Вам прислал это мистер Домингез. — И показал наклейку не Мизрахи, а Анджеле.

Она радостно улыбнулась Нику через весь зал, благодаря его за подарок и как бы подтверждая, что он ей приятен, так же как приятно его внимание к ней. В это же время Мизрахи, обращаясь к гостям, сидевшим за столиком, говорил:

— Почему ее муж позволяет этому человеку так вести себя?

В этот момент он локтем сбил бутылку, она разбилась, и ее содержимое расплескалось во все стороны.

— Как это могло случиться? — воскликнула Анджела.

— Простите, — равнодушно заметил Мизрахи, подзывая слугу, чтобы он все убрал.

Казалось, что Кики была в восторге, Вик улыбался, а Джонни Данхем был вне себя от ужаса. Анджеле стало противно, она быстро посмотрела на Ника. Он опустил глаза, его лицо ничего не выражало. О чем он думал?

В который уже раз им мешали сблизиться. И опять виновата в этом была Кики. Она всегда была противницей их близких отношений. Но в этот раз у нее был мощный союзник!

Да, действительно, — пора домой!

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ Голливуд, Сакраменто, Милан, Веве, Монте-Карло, 1954 — 1957

— Следующие несколько лет были для сестер довольно бурными, — сказала Биби молоденькой журналистке. — То взлеты, то падения… Кики, не имевшая особого успеха в Голливуде, произвела настоящую сенсацию в итальянских фильмах у Витторию Росы. Он был талантливым режиссером; и их сотрудничество оказалось плодотворным. Анджела вскоре после своего выкидыша забеременела опять. Как я всегда говорю: «Бог дал, Бог и взял».

Дик Пауэр был очень доволен, когда она опять забеременела. Вы знаете, что значит для политика беременная жена. Огромный плюс. Однако я помню, что к тому времени в этом браке возникли некоторые проблемы, несмотря на то что они ждали ребенка. Ходили слухи о связях Пауэра с другими женщинами, особенно с одной блондинкой, кинозвездой, но, естественно, я ничего этого не печатала. Я никогда не печатаю подобные вещи, потому что считаю: если в браке имеются какие-то проблемы, сплетни только усложнят их, надеюсь, вы меня понимаете.

Что касается Кики и ее тесного сотрудничества с Росой, очень интересным мужчиной, то после скандала с Гринбергом… Да, ситуация была достаточно взрывоопасная для ее брака с душкой Брэдом Крэнфордом.

Кроме того, без конца появлялись истории о неожиданном появлении их отца, но я заявила: «Докажите мне это, и тогда я все напечатаю». Я никогда в жизни не печатаю того, что вызывает у меня хоть малейшее сомнение.

1

Самолет из Сакраменто, на котором летела Анджела, приземлился в аэропорту Лос-Анджелеса вовремя, однако к его прибытию Кики опоздала. Она появилась лишь через полчаса.

— Кики, как ты могла заставить меня стоять и ждать здесь, после того как я бросила все на свете, поссорилась из-за этого с Диком и примчалась сюда, как только ты меня позвала?

— Кики очень извиняется, солнышко. Я не могла. Я говорила по телефону с Виком о последних приготовлениях и совершенно забыла о времени. Был такой бурный разговор. Не злись, киска. Я постараюсь исправиться, как только приедем домой. Я тебе приготовлю теплую ванну с бальзамом, чтобы ты расслабилась, и уложу тебя в постельку, чтобы бедная беременная крошка хорошенько отдохнула.

— Дик был просто в ярости. Он сказал, что если я потеряю и этого ребенка, то он убьет нас. То есть тебя и меня, а не себя и меня. — Она засмеялась.

— А-а, Дик вечно в ярости то из-за одного, то из-за другого. И почему из-за небольшого перелета у тебя должен быть выкидыш? Ведь врач не запретил тебе лететь на самолете?

— Нет, но он советовал мне, чтобы я была поосторожнее. Вообще-то, если бы ты не сказала, что я тебе действительно очень нужна, я бы не рискнула. Ужасно хочу увидеть Рори, не видела ее почти год. Она сильно выросла?

— Да нет, думаю, вполне соответствует своим двум годам. Но она — такая прелесть! Ее сейчас нет дома.

— Где же она?

— Брэд увез ее в Палм-Спрингс. Он с нее просто глаз не спускает.

— А когда они вернутся? Мне хочется с ними повидаться.

— Думаю, через пару дней будут здесь, — неопределенно ответила Кики.

— Так в чем дело? Ты ничего не сказала по телефону. Действительно что-нибудь срочное?

— Мы поговорим об этом, когда я доставлю тебя домой и уложу в постель, чтобы ты отдохнула. Ну-ка, держись! Сейчас мы прорвемся! — Кики резко выскочила из крайнего левого ряда и, быстро проскочив через три ряда, оказалась в правом, еле увернувшись от удара. Это, казалось, развеселило ее, и она добавила: — Через минуту будем дома. Только, пожалуйста, при мне никаких схваток, понятно? Боюсь, что сейчас мне с ними не справиться.

Через десять минут они остановились у дома Крэнфордов.

— Пошли сразу наверх.

Они вошли внутрь дома, где их ожидала экономка.

— Ханна, постель для миссис Пауэр уже приготовлена?

— Нет, мадам, я не знала, что миссис Пауэр сразу же ляжет. Сейчас поднимусь и все сделаю.

— Ничего страшного. Я сама сделаю. Возьмите лучше сумки. Анджела, ты поешь что-нибудь? Чай? Кофе? Чего-нибудь покрепче?

— Чай.

— Принесите чаю, Ханна, и виски со льдом.

Она отвела Анджелу наверх, в комнату, которую называла «Голубой комнатой».

— Пойду приготовлю для тебя ванну с пеной, а ты пока раздевайся.

— Я не хочу ванну. Просто немного полежу, а ты мне расскажи, в чем дело.

— Может быть, душ? Хороший горячий душ?

— Кики, что это на тебя нашло?

— Не нашло, а вошло — маленькое семечко.

Анджела какое-то время смотрела на нее, не понимая, потом спросила:

— Ты беременна?

— Да. Маленькая Кики немного залетела.

— Так это же здорово! Мы опять забеременели одновременно! — И тут, вспомнив, что Кики только что вернулась из Италии после съемок очередного фильма, задала вопрос: — И кто отец?

— Я так думаю, ты уже и сама это поняла. Поэтому я и хотела, чтобы ты поехала со мной в Мексику. Я развожусь и сразу же выхожу замуж.

— Значит, — произнесла Анджела, — между тобой и Брэдом действительно все кончено. Ой, Кики…

— Только не пугайся. Хорошо? Не надо охать и ахать. Брэд виноват не меньше меня. Я никогда не спала с Норманом, а Брэд этому не верил, и это действительно был конец.

— А когда Брэд избил Говарда Хьюза? Ты тогда тоже была не виновата?

Кики села на кровать рядом с Анджелой.

— Послушай меня внимательно. Я — твоя сестра. Ты — или на моей стороне, или против меня. Другого выбора у тебя нет. И если ты не на моей стороне, то можешь сейчас же катиться обратно и больше я тебя видеть не хочу! Если же ты на моей стороне, то принимай все и не говори мне — права я или нет и где я совершила ошибку. И поддерживай меня. Всегда!

В глазах Анджелы появились слезы.

— Кики, я же люблю тебя. Конечно, я на твоей стороне. Но разве это значит, что я должна видеть в Брэде врага?

— Да нет же, конечно, дурочка. Брэд никакой не враг. Брэд — молодчина. Собственно говоря, он тоже едет с нами в Мексику, чтобы ускорить процедуру развода. — Она погладила Анджелу по голове. — Просто нашему браку пришел конец, Анджела. Это случилось не сегодня. — По щекам Кики покатились слезы. — Когда чему-то приходит конец, то с этим нужно просто смириться и понять, что ничего уже нельзя сделать, и надо постараться выйти из этого с наименьшими потерями. Как с нашим отцом. Там было все кончено много лет тому назад, и нам пришлось с этим смириться, что мы и сделали.

— Анджела не ответила, и Кики повторила еще раз: — Разве не так? — Анджела кивнула, не в состоянии произнести ни слова. — Так что теперь я развожусь с Брэдом и выхожу замуж за Вика, он и является отцом ребенка, которого я ношу в себе. Мне кажется, он меня любит и сделает все, чтобы сделать меня счастливой, и даст мне возможность стать кинозвездой, как я мечтаю. Видишь, я стараюсь выйти с наименьшими потерями, а?

Анджела обняла сестру.

— Но Вик — католик, ведь так? А ты — протестантка, к тому же дважды разведенная…

В дверь постучала Ханна, а затем вошла с подносом, на котором стояли чай и виски для Кики. Она поставила поднос на столик у кровати.

— Налить?

— Нет, я сама. Спасибо, — сказала Кики.

Кики, налив Анджеле чаю, подняла свой стакан и сделала глоток.

— Я возвращаюсь в католичество. Ведь когда-то я была католичкой? И поскольку Святая Церковь не признает браков, заключенных вне ее, то она не может признать и моих разводов, не так ли? В соответствии с их догмами я девственница, впервые идущая к алтарю. Я впервые буду венчаться в церкви. Мексиканский священник обвенчает нас в какой-нибудь тихой мексиканской церквушке.

— И все?

— А что ты ожидаешь? Залпов орудий и салюта?

Кики встала, прошла в холл и, перегнувшись через перила, крикнула вниз:

— Ханна! Ханна! Принесите мне еще виски! Двойное! — Она подождала в холле, пока экономка принесла ей виски, затем прошла в комнату и закрыла за собой дверь. — Не хочу, чтобы она меня подслушивала. Она никогда меня не любила. Всегда обожала Брэда.

— Она знает, что ты уезжаешь?

— Я не вручаю письменных уведомлений прислуге, если ты это хочешь знать. Она видела, как я упаковываю свои вещи. Четыре кофра и двенадцать чемоданов. Совсем новые. Но я заплатила за них сама. Не думаю, чтобы с моей стороны было порядочно брать деньги с Брэда.

Затем неожиданно она вдруг сникла.

— Я должна была сделать это, Анджела. Судя по тому, как развиваются наши отношения, если бы я не забеременела от Витторио, то мне пришлось бы потратить годы, чтобы затащить его к алтарю, и еще неизвестно, захотел ли бы он меня тогда. Теперь, когда у нас будет ребенок, он ждет не дождется, чтобы нас связали узами брака. Я знала, что он не сможет отказаться от своего ребенка; Когда мужчина достигает определенного возраста, он начинает сожалеть, что у него нет наследника. Видимо, это связано с мужским самоутверждением и бессмертием. Короче говоря, Вик просто вне себя от радости из-за перспективы стать отцом. И, Анджела, я действительно влюблена.

— Ты ведь и Брэда тоже любила, — заметила Анжела.

— Я любила Брэда. Я и сейчас его люблю. Его невозможно не любить. Но в Вика я безумно влюблена. Это единственный мужчина, который волнует меня, который будит во мне такие чувства, что я готова выпрыгнуть из кожи, чтобы получить его прямо здесь и сейчас. Стоит мне только посмотреть на него, и меня всю трясет от желания — я готова спуститься на колени и брать в рот, готова распластаться и позволить делать ему со мной все, что он хочет. По ночам я просыпаюсь с мыслями о нем, и мне приходится сжимать подушку между ног.

Анджела слушала и чувствовала, как ее начинает охватывать волнение.

— Я имею право получить того мужчину, которого хочу, так же как и все остальные, разве не так? Разве не так? Я вышла замуж за… как его?..

— Трейси?

— Трейси. Он был просто случайный приятель. И кроме того, гомик. А Брэд — это очень хороший друг. Самый лучший. Но теперь я хочу выйти замуж, чтобы любить, как самая обычная американская девушка. Чтобы любить, и трахаться, и сосать до умопомрачения.

Анджела улыбнулась ей улыбкой, которая появилась у нее за последний год, — чуть горькой, иронической улыбкой.

— Ты выходишь замуж по любви, но в результате оказывается, что он еще и богат.

Кики рассмеялась:

— Ну, ты же знаешь мой девиз. «Коль, подруга, ты богата, лей на всех дерьма ушата, ну, а если ты бедна, съешь, голубушка, г…на!» — она, по-видимому, была очень довольна своим девизом.

— Но ты не была так уж бедна с Брэдом.

— Конечно, нет. Да и Вик не намного богаче. Кроме того, это не связано с деньгами… здесь… здесь другое. Пока наш брак с Брэдом продолжался, все было прекрасно, и Брэд — отличный парень, просто золото. Но, кстати, я тоже отлично себя веду в этой ситуации. Я не прошу у Брэда ничего — ни этого дома, ни дома в Спрингсе. Ни гроша. Единственно, что я беру из этого брака, так это свою одежду и драгоценности.

«Как это похоже на Кики — вспомнить о вещах и драгоценностях и — забыть о дочери», — подумала Анджела.

— А дочка? Ее не забудь.

— Нет, — бесстрастно ответила Кики. — Дочь не беру. Она остается здесь. Со своим отцом.

— Кики!

— Что я могу сделать? Так хочет Брэд. Он настаивает на этом. Это его единственное условие.

Анджела покачала головой.

— Кики! Кики! — запричитала она.

— Перестань повторять, как попугай: «Кики, Кики!» У меня не было выбора. Неужели ты это не понимаешь? Черт бы тебя побрал, если это так. О Боже! Это же не значит, что я ее больше не увижу, пойми это. Каждый раз, как я буду приезжать в Штаты, я буду с ней встречаться. И Брэд позволит ей приезжать ко мне. Ты же знаешь Брэда. Это же само благородство.

Анджела заплакала, сама не зная о ком. О Кики? О Рори? О себе?

— О, ради Бога. Я уже жалею, что попросила тебя приехать. Черт подери! Зачем я позвала тебя? Мне это не нужно. И ты мне тоже не нужна! Неужели ты не можешь понять, что я не могла иначе? Почему ты этого не понимаешь?

— Я понимаю… понимаю, — плакала Анджела. — Но, Кики, что скажет мама, когда узнает?

Кики посмотрела на нее с холодным безразличием:

— Почему бы тебе самой не сказать ей и не посмотреть на ее реакцию?

* * *
Летели ужасно. Не пропустили ни одной воздушной ямы, которые были в небе. За пятнадцать минут она дважды бегала в крохотный туалет — ее сильно тошнило.

Прошло всего пять дней с тех пор, как она улетела в Лос-Анджелес и вернулась обратно. За пять дней произошло так много событий — развод, свадьба, Брэд отправился с дочерью домой в Палм-Спрингс, Вик и Кики — в Италию. Прошло всего пять дней, и Анджела чувствовала, как с каждым днем у нее усиливается депрессия. Какая бы ни была на это причина, но Кики бросила дочь, и это было ее ошибкой.

Она старалась. Один Бог знает, как она старалась. В течение двух дней, пока они ждали приезда Вика, она пыталась переубедить ее.

— Не отказывайся так легко от своего ребенка, подумай о ней, не будь эгоисткой, — умоляла она Кики.

— Никакая я не эгоистка, — с присущей ей самоуверенностью и рассудительностью говорила Кики. — Вот если бы я просто бросила Рори на произвол судьбы, это было бы так. Но я оставляю ее на попечении отца. Отца, который обожает ее, проводит с ней все свое свободное время, который готов сделать для нее все на свете. Разве это называется бросать? И кроме того, мне не так уж легко и просто было принять это решение, как ты думаешь. Я сложила все, что у меня было, затем все, что я хотела, а затем то, что получу. Затем я вычла одно из другого, и плюсов оказалось больше, чем минусов.

Ты все терпишь, ну и что из этого хорошего? Что ты такого имеешь, с чем боишься расстаться? Ты хотела иметь человека, который принадлежал бы только тебе, который любил бы тебя без памяти, а кончилось тем, что ты вышла замуж за холодного, самовлюбленного мерзавца, который не прочь потрахаться с кем попало, лишь бы было шито-крыто, — и это исключительно из-за своего положения и своего имени, но никак не из-за тебя. Сукин сын, чья единственная страсть — карьера, — ты не занимаешь не только второго, но и третьего места в его жизни. И что у тебя остается? Раз в месяц выполнение супружеских обязанностей? Было бы лучше, если бы у тебя вообще никого не было.

Я не сомневаюсь, что ты действительно любила Дика, но все это прошло давным-давно. Так что теперь у тебя и этого нет. Тебя не любят, и ты не любишь. Ты хотела, чтобы у тебя был свой дом и своя земля, но у тебя нет ни того ни другого. Ты хотела, чтобы у тебя были деньги, чтобы тебе не приходилось отчитываться за каждый потраченный цент, а тебе отказывают даже в этом. Так что же у тебя есть? Крошка Дикки? Прекрасно. А еще-то что?

Подведи итоги, сестричка, дорогая. Что у тебя есть такого, что ты здесь сидишь и судишь меня, как Господь Бог? У тебя нет ни своего мужчины, ни любви, ни дома, ни денег, которые бы принадлежали тебе. Похоже, что у тебя в руках лишь большая дырка от бублика. Ты даже не можешь работать актрисой. О Боже! У тебя нет своей жизни, Анджелика! Даже у мамы есть все, что она хочет. Она не стала искать новой большой любви, как ты это прекрасно знаешь. Она имеет то, чего добивалась. И я собираюсь иметь то, чего хочу. И вместо того чтобы оплакивать меня, лучше бы подумала о себе. И если опять начнешь реветь, я тебе врежу. Пора повзрослеть! Пора повзрослеть!

Слова Кики жгли, как огонь, и Анджела ничего не могла возразить. Она сделала все, что ее просили. Как только прилетел Вик, Кики позвонила Брэду в Палм-Спрингс, и они сразу же поехали за границу. Брэд, как всегда, был любезен с Анджелой и почти так же дружелюбен. Он только делал все возможное, чтобы не оставаться наедине с Кики и даже с Анджелой. Она хотела каким-то образом утешить его, сказать, что она действительно хорошо к нему относится и что ее очень расстроило все происшедшее. Но Брэд с присущей ему тактичностью не дал ей такой возможности.

Он вел себя безупречно в отношении Витторио, который, к его чести, казался чрезвычайно смущенным данной ситуацией. А она была такой, что требовала от человека благородства. Анджела гордилась Брэдом, но боялась, что от боли и переживаний у нее разорвется сердце.

Теперь Кики была отделена от них океаном и целым континентом, а она осталась с тем, чему Кики дала такое точное определение — с большой дыркой от бублика.


В аэропорту ее встретил один из мелких чиновников, — как обычно, Дик не смог приехать. Когда он поздно вечером пришел домой, она ждала его в спальне, собираясь сообщить о последних семейных событиях, хотя и думала, что он назовет Кики холодной, бесчувственной сучкой и выразит сочувствие Брэду, которому он симпатизировал. Но он ее удивил. Он выслушал ее подробный рассказ, покачал головой и только сказал:

— Отлично! Теперь к нашим обычным счетам за телефон прибавятся и счета за международные переговоры.

Но он ошибся. Анджела наговорилась с сестрой так, что этого ей хватило на продолжительное время.

2

Тимоти Фрэнсис Ксавьер Пауэр родился двенадцатого октября, а Кики родила вторую дочь — Николь, Никки — в ноябре. Буквально через несколько часов после родов Кики позвонила и сообщила Анджеле, что Никки настолько же безобразна, насколько хороша Рори.

— Маленький тощий крысеныш с копной черных кудрей. Представляешь? Густые-прегустые волосы. Правда, медсестры говорят, они потом вылезут. Надеюсь, что нет, поскольку похоже, что это единственное ее украшение, бедная малышка. Сестра уже ухитрилась сделать ей что-то вроде прически с одним большим локоном на макушке. У нее такой забавный вид! Но Вик, разумеется, считает, что она — само совершенство. Он говорит, что она похожа на его мать, пусть земля ей будет пухом. «Пусть земля ей будет пухом» — это не мои слова, а слова Вика.

Может быть, прилетишь ко мне и взглянешь на мою уродинку? Пожалуйста, Анджела. Я так по тебе скучаю!

— Сейчас не могу, Кики. Все еще никак не оправлюсь после родов. Я чувствую себя такой уставшей, по полдня провожу в постели. Но скоро должна прилететь мама. Я только что говорила с ней по телефону.

— Бедная Мари. Когда увидит мою красотку, то, наверное, просто потеряет сознание от ужаса. Она решит, что с моей стороны очень неблагородно произвести на свет шимпанзенка… Она уже мне звонила и с восхищением говорила о твоем сыне.

Прошло всего несколько недель, когда Кики неожиданно позвонила Анджеле из пригорода Нью-Йорка.

— Что ты делаешь в Штатах? Я и представления не имела…

— Я здесь транзитом. Остановилась в мотеле… или гостинице — в общем, сама не знаю. Через пару часов улетаю на побережье. А сейчас сюда едет мама повидаться со мной, пока я не улетела. Я приехала, потому что почувствовала — мне необходимо увидеть Рори. И тебя тоже мне ужасно хочется увидеть. Когда прилечу в Лос-Анджелес, позвоню тебе. Ты сможешь прилететь в Сакраменто?

— Ну конечно. А Брэд знает, что ты приезжаешь?

— Нет. Я же говорила тебе, что все это было очень неожиданно. Хочу сделать им сюрприз. Смогу побыть здесь лишь несколько дней. К Рождеству я должна быть дома. Так что скоро увидимся. Жди звонка…

* * *
Но звонка не было и через неделю. Тем временем Анджела несколько раз звонила в дом Крэнфордов, но безрезультатно — экономка так ей ничего и не сказала. Наконец, в один из дней Кики позвонила ей из аэропорта Сакраменто.

* * *
Кики ужасно изменилась. Она всегда была помешана на тряпках, но никогда еще не одевалась так элегантно, с таким вкусом. Она действительно была похожа на иностранную кинозвезду! Ее платиново-светлые волосы были тщательно уложены в высокую прическу. На ней было манто из соболей до колен, прекрасно сшитый черный костюм и черная шелковая блузка. Однако она, как и в старые времена, набросилась на Анджелу, покрыла ее поцелуями и вела себя — или старалась вести — весело и непринужденно, как и всегда. Но в этот раз у нее это получалось не так удачно.

— О Боже, как же я устала, Анджела!

Это было первый раз, когда Кики признавала себя усталой и расстроенной.

— Как ты нашла Рори? Она выросла? Была рада тебя видеть? Как вел себя Брэд? Рад был повидаться с тобой? Он был достаточно… любезным?

— Подожди. — Кики засмеялась, но как-то невесело. — Да, все нормально. Рори заметно выросла и стала еще красивее. А болтает! Не переставая, как ее мамаша. Брэд был очень мил, ласков и добр.

— Так в чем же дело?

Кики откинулась на сиденье и закрыла глаза.

— Поговорим об этом позже. Сейчас я хочу приехать в твой дом, выпить ледяного мартини и посмотреть па твоих двух мальчиков. Не забудь, я еще не видела малыша. Я привезла для них кучу игрушек.

— Но Тимми всего два месяца с небольшим.

— Я знаю, но ведь скоро Рождество.

— Дика сейчас нет. Он уехал на конференцию на Гавайи.

Кики улыбнулась:

— В этой жизни есть и радости, не правда ли? А остальное не так важно.

Кики прекрасно держалась, пока возилась с маленьким Дикки и ворковала над младенцем, и лишь когда они поднялись наверх в спальню Анджелы и, надев халаты, расположились в ее огромной кровати с бокалами мартини в руках, она сникла и призналась, что ее приезд к дочери был ужасным.

— Но ты же видела Рори? Она была рада тебе?

— Как она могла быть рада? Она даже не знает, кто я такая! Она очень ко мне ласкалась — она такая ласковая девочка, — села ко мне на колени и заявила, что я очень красивая тетя. А затем, когда пришла эта актриса, как ее — Диана Лейн, Рори подбежала к ней и тоже назвала ее красивой тетей. Это было в Техасе.

— В Техасе?

— Ты что, так и будешь переспрашивать каждое мое слово? Ты всегда так делаешь, и это ужасно раздражает. Подожди минутку и все узнаешь.

— Прости. Но я не знала, что ты собираешься в Техас. Каким образом ты туда попала?

— Опять начинаешь? Ты можешь секунду потерпеть? Как только я приземлилась в Лос-Анджелесе, я тотчас помчалась к ним. Ханна держала себя так, как будто видела меня первый раз в жизни. Как будто я пришла торговать пылесосами. Она меня даже в дом не пустила. В мой дом! Спросила только: «Да, мадам, чем могу быть вам полезной?» Ну, я, — конечно, ворвалась в дом и потребовала, чтобы меня пустили к Рори. Но она сказала, что Рори там нет и Брэда тоже. Сначала я не поверила. Но все-таки в конце концов я выбила у нее информацию, у этой стервы! И ведь именно я нанимала ее в свое время!

Кики немного помолчала, переживая еще раз свой бурный разговор с экономкой, затем подлила себе мартини. Анджела нетерпеливо подтолкнула ее:

— Значит, она сказала, что Брэд и Рори находятся в Техасе?

— Нет. Она сказала мне, что они уехали в Сан-Вэлли.

— Сан-Вэлли? По-моему, ты сказала в Техасе.

— Опять начинается. Если ты еще раз задашь вопрос, я тебя просто прибью. Эта мерзавка сказала, что Брэд на несколько дней уехал кататься на лыжах в Сан-Вэлли и взял с собой Рори и няню.

— И что ты сделала после этого?

— Ты знаешь, из тебя получился бы неплохой комический персонаж.

Не обращая внимания на ее замечание, Анджела подсказала ей:

— Значит, ты поехала в Сан-Вэлли?

— О Боже! Да, я поехала в Сан-Вэлли. Это жуткая дорога. Ты помнишь? Мне пришлось лететь на этой двухмоторной развалюхе, и это было ужасно. Пока мы летели, меня выворачивало наизнанку. Затем нужно было найти транспорт, чтобы доехать до того места, где они жили. Наконец, мне это удалось, но со мной было почти двадцать пять килограммов багажа — подарков для Рори к Рождеству. Так вот, я приезжаю в домик, где они остановились, и узнаю, что Брэд действительно был там, но уехал. Я была просто в отчаянии. Представляешь — я одна в Сан-Вэлли, со мной огромный багаж — подарки и собственные вещи, солнце жарит, как летом, на солнечной стороне там вообще было больше тридцати градусов. Я в своем меховом манто вся мокрая от пота, а эти бездельники там катаются с гор. Я представления не имела, куда мог отправиться Брэд. Я чуть не плакала. Никогда в жизни мне не хотелось так выть, как тогда.

Анджела произнесла что-то сочувственное, и Кики продолжала:

— Потом я встретила Меллон. Только не помню, как ее зовут. Флоренс, что ли? Не помню. Во всяком случае, она сказала, что вроде бы Брэд отправился экскурсоводом куда-то на север, на водную экскурсию по какой-то дурацкой реке с группой других туристов. Я просто не знала, что делать. Эти путешествия продолжаются неделю! Так что я решила пробыть там пару дней и подумать, что делать дальше. Я купила лыжный костюм, взяла напрокат лыжи и тоже каталась с гор. Вообще-то там можно ездить и вверх, и вниз, и всегда можно найти новые трассы.

— Я тебя не понимаю, Кики. Как ты могла тратить время на то, чтобы кататься на лыжах, когда тебе надо было искать Брэда и Рори?

— Я просто каталась. Я также ходила в плавательный бассейн, почти все вечера проводила в «Дачин Рум». Знаешь, оркестр Миллера все еще там! Они играли эти старые мелодии. — Кики стала напевать припев из «Ты выглядишь прекрасно».

Анджела перебила ее.

— Почему же ты не связалась с агентом Брэда в Голливуде? Или с его менеджером? Они наверняка знали, где он.

— В конце концов я так и сделала. Но сразу мне это как-то и в голову не пришло, — с возмущением произнесла Кики — Так случилось, что я там встретила старых друзей. Там были Пьерпонты и Джимми с Глорией, и Гэри, и Рокки. А затем я неожиданно встретилась с Биллом Холденом! Ну что я могу сказать. Ты же знаешь, нам с Биллом есть что вспомнить… — Она сделала вид, что не заметила неодобрительный взгляд, брошенный на нее Анджелой. — А потом мне пришло в голову, что надо позвонить Мэрву Фридману. И он сообщил мне, что Брэда вызвали обратно, переснимать какие-то сцены из фильма, который они только что закончили, — это около Хьюстона. И я опять отправилась в путь, Не могу тебе передать, насколько тяжело было выбраться из Кетчума в Айдахо. Мне пришлось лететь на какой-то этажерке, которая не развалилась только чудом, в Солт-Лейк-Сити, затем пересесть на Хьюстон, потом я еще сотню миль ехала на машине и, наконец, поймала их всех — Брэда, Рори и Хейзел — это няня — в каком-то прицепе на краю города. Ночевали они в паршивом мотеле. И вот венец всего! Рори даже не помнит, что я ее мама!

Кики неожиданно замолкла и разрыдалась. Анжела обняла ее.

— Она еще совсем малышка. При каждой вашей встрече она будет все лучше и лучше запоминать тебя.

— И как, по-твоему, я смогу переносить все это? Я буду являться к ним, а она станет трогать мои волосы и говорить «красивая тетя». Потом она сказала то же самое актрисе, которая играет вместе с Брэдом. Я там провела целый день — вернее, полтора дня — с ней. Дала ей подарки, играла с ней, кормила ее. Но это так безумно тяжело. Так что я не выдержала и уехала. — Она ударила по подушке.

У Анджелы чуть было не вырвалось: «А что же ты ожидала?» — но она промолчала. Вместо этого она спросила:

— А как Брэд?

— Идеален. В этом ему не откажешь. Благородства в нем хватит на десятерых. Нет, серьезно. Поцеловал меня в щеку, обнял от души и сказал, что я могу оставаться сколько хочу, и даже заплатил за мою вонючую комнату в мотеле.

— Он… он с кем-нибудь встречается?

Кики пожала плечами.

— Эта Диана Лейн вела себя так, как будто он — ее собственность. Просто удивляюсь, почему Рори не зовет ее «мама», — добавила она с горечью.

— Ну что ж, — Анджела старалась говорить медленно и осторожно, выбирая слова, — в конце концов Брэд найдет кого-нибудь… а Рори еще совсем крошка…

— Давай, давай выкладывай, — сказала Кики, допивая свой мартини. — Ты хочешь сказать, Рори настолько мала, что готова назвать мамой любую женщину, на которой женится Брэд? Ты что же, считаешь, я об этом не думала?

— Но ведь Брэд позволит ей навещать тебя в Италии, когда она станет постарше, тогда и ты, и она, и Никки как следует сблизитесь.

— Ты действительно так считаешь?

— Разумеется, — заставила себя произнести Анджела.

— А как у тебя с Диком?

— Примерно так же.

— Так же паршиво?

— Пожалуйста, Кики, не начинай.

— Мне всегда говорили, что жизнь должна быть прекрасной, а не просто «примерно такой же».

— Дик говорит, что скоро мы построим собственный дом, так что сможем время от времени уезжать из Сакраменто, не останавливаясь в доме его родителей.

— Ну, это старая песня. Он, по-моему, слишком долго ее поет. А ты все еще развешиваешь уши.

Анджела пожала плечами.

— Что-то мы обе разнылись. Может быть, слишком много выпили?

— Нет, думаю, наоборот. Позови кого-нибудь из прислуги и пусть принесут еще бутылку.

— Я не знаю, Кики. Что они о нас подумают?

— О Боже, Анджела! Неужели тебя еще волнует, что про тебя думают? Ты здесь хозяйка. Дай-ка мне телефон!

— Я сама! Я сама! Ты действительно думаешь, что я боюсь собственной прислуги?

— Честно говоря, да.

Анджела взяла телефон и заказала еще одну бутылку мартини.

— Вот, пожалуйста. Как у меня получилось?

— Прекрасно! Скажи мне, ты получала какие-нибудь известия от Ника Домингеза?

Анджела напряглась.

— Нет, ничего. А почему я должна получать от него известия?

— Никаких твоих фотографий?

— Я ничего не видела.

— Разочарована?

— Кики!

— Ладно, прекратим этот разговор. Когда ты приедешь ко мне в Рим? Ты еще не видела мою Никки — эту несчастную уродочку! О Боже, мы с Брэдом просто выиграли в лотерее крупный приз, когда сделали Рори. Его гены и мои смешались и выдали нечто восхитительное. — Тут она разрыдалась.

3

Шла первая неделя июля. Анджела и Дик находились в Лос-Анджелесе в качестве почетных гостей Женского фонда Западного Лос-Анджелеса, собиравшего деньги для детей-инвалидов. Они остановились в гостевом доме в Бель-Эр, в поместье Пауэров. Через несколько дней Анджела собиралась уехать с сыновьями в Саутгемптон, навестить свою мать.

У Мари был строгий распорядок жизни. Как помнила Анджела, лето она всегда проводила в Хемптоне, осень — в своем любимом Стонингем-Мэнор, зиму — в Палм-Спрингсе, а весну — в Лос-Анджелесе, в своем доме в Брентвуде. Иногда она делала краткие визиты в Италию — навестить Кики и Никки. Анджеле всегда казалось, что Мари ездила туда, когда больше всего была нужна Кики. По крайней мере, ее мать не скучала, делала то, что ей хочется, хотя и не была особенно счастлива. У них с Эдвардом было «взаимопонимание», но они, казалось, никогда не бывали в одном и том же месте в одно и то же время. На своем втором этапе жизни Мари предпочла любви покой и чувство безопасности, и Анджела не раз думала — не сожалеет ли она о своем выборе.

Она сама выбрала любовь, что в общем-то звучало издевательски, если учитывать их отношения с Диком. Дело было даже не в том, что их брак постепенно превращался в пустоту, зашел в тупик. Больше всего тревожило чувство, что где-то ее ждет другая жизнь, интересная и полноценная, та, что придаст смысл ее существованию, если только она осмелится выйти из своей норы и поискать ее. Но она знала, что, в отличие от Кики, всегда была трусихой, у нее не хватит смелости сделать то, что требуется… Потребовать развода. За последние месяцы эти слова все чаще крутились в ее голове.

Но как она может развестись? Ведь брак был освящен церковью. И потом — у них есть дети, их отец был губернатором. Как супруга губернатора может с ним развестись? Как женщина-католичка может развестись с католиком — отцом ее детей? Кики говорила, что католики всегда выступают против разводов и абортов до тех пор, пока это им самим не понадобится. Может быть, как всегда, Кики была права.

Посмотрите на Кики сейчас. Звезда Рима! Успех, о котором она всегда мечтала! Эти легкие эротические кинокомедии, в которых она снимается и которые так хорошо удаются итальянцам. Даже Мари говорила, что фильмы очень занимательны и что Кики смотрится превосходно. Для нее это было полной неожиданностью. Теперь Кики была больше известна американским кинозрителям по иностранным фильмам, чем когда-либо. И кроме того, у Кики был Вик, человек, чем-то похожий на папу, и который, как говорит Кики, «заставляет меня чувствовать себя так, что я готова выпрыгнуть из кожи, чтобы его птичка влетела в мое маленькое гнездышко». О Боже! Сколько еще женщин могут сказать такое!

Она часто стыдилась своих тайных горьких мыслей. Ей и так было дано больше, чем многим другим. У нее были сыновья. Она жила в полном комфорте, имея большой штат прислуги, готовой удовлетворить ее любое желание. Как супруга губернатора, она пользовалась большим уважением, ее всюду приглашали. Вероятно, она должна была считать, что ей необыкновенно повезло, но внутренний голос все время говорил ей: «Тебе ведь нет еще и тридцати. А в твоей жизни нет тепла». О Боже, как ей хотелось тепла!


Перед отъездом на восток Анджеле нужно было утром сделать кое-какие покупки в Беверли-Хиллз. Дик застал ее, когда она уже собиралась выходить.

— Раз уж ты сегодня пользуешься машиной и будешь неподалеку от Уилшира, не забросишь туда кое-какие бумаги? Мне бы не хотелось отправлять их с курьером. — Она знала, что речь идет о частной конторе, занимавшейся финансовыми делами семьи Пауэр.

— Ну разумеется, — сказала она, натягивая белые эластичные перчатки и запихивая бумаги, которые он ей дал, в соломенную сумку. — Может быть, будут еще какие-нибудь поручения, поскольку уж я все равно еду в город? — спросила она с улыбкой, изо всех сил стараясь выглядеть веселой и ласковой.

— Да. Пожалуйста, оставь кое-что в магазинах, не забирай всего. Ты же знаешь, как только ты прилетишь в Саутгемптон, ты опять начнешь бегать по магазинам.

— Постараюсь, — спокойно ответила она. — Что-нибудь еще?

— Да. Сегодня вечером банкет в Ассоциации банкиров.

— Да? И что? — Присутствие на банкетах было ее официальной обязанностью.

— Мне бы хотелось, чтобы ты надела что-нибудь строгое… чтобы все было закрыто; я не хочу слышать неодобрительных отзывов. То платье, что на тебе было в прошлый раз, больше подходит для Кики — то, с открытыми плечами и с блестками.

— Слушаюсь, сэр. Оденусь скромно, как монашка. Еще что-нибудь? Будут еще какие-нибудь просьбы? — подчеркнуто вежливо спросила она.

— Да. Постарайся выказывать меньше сарказма и будь попокладистей. Не могу понять, что это на тебя нашло.

— На меня, как и в меня, мало что входит, особенно в последнее время, уж если честно.

Он несколько секунд смотрел на нее, как будто хотел сказать что-то значительное, но передумал и, покачав головой, пробормотал:

— Слышу голос твоей сестры…

* * *
Сначала Анджела хотела передать бумаги с шофером, но передумала и решила пойти сама и поздороваться там кое с кем. Она уже уходила, когда Джули Андерсон остановила ее:

— Ой, подождите, миссис Пауэр, мистер Ричмонд только что прислал счет для подписи. Похоже, губернатор случайно пропустил его, когда подписывал остальные счета. Может быть, вы сможете сделать это?

— Почему бы нет, — улыбнулась Анджела.

— Я не знаю, стоит ли вас беспокоить из-за этого.

— Все в порядке, Джули. Дайте мне взглянуть на него, и я поставлю подпись.

Счет был из магазина «Тиффани».

— Не помню, чтобы я в последнее время что-то покупала у «Тиффани», — произнесла она, бросив взгляд на счет.

— О Боже, — сказала Джули. — Может быть, он хотел сделать вам сюрприз, а я все испортила…

Счет был из нью-йоркского филиала, а не из магазина в Беверли-Хиллз, им был оплачен бриллиантовый браслет стоимостью в две тысячи двести долларов. К счету была прикреплена квитанция на получение, на которой каллиграфическим почерком было написано: Джина Грант.

Не удивительно, что с этим счетом возникли проблемы. Очевидно, Дик не хотел проводить его через контору, пытаясь найти иной способ оплаты.

Она взглянула на Джули, не сводившую с нее глаз.

— Все в порядке, Джули. Это не сюрприз, я только что вспомнила… Я сама делала эту покупку — просто из головы выскочило. Я подпишу. Только, будьте добры, пришлите мне копию, чтобы я не забыла включить его в свой список. Я обычно записываю все, что покупаю и где и кому что дарю.

— Ну конечно же, миссис Пауэр. Сейчас сделаю для вас копию. — И она бросилась из комнаты, обрадовавшись тому, что не доставила никому неприятностей.

«Так, теперь все абсолютно ясно. Больше никаких подозрений и предположений, — подумала Анджела. — Одни факты». Она не чувствовала ни удивления, ни злости. Только подумать! Две тысячи двести долларов за бриллиантовый браслет от Тиффани! Или это очень удачная покупка, или там мало бриллиантов. Даже Джине Грант не удалось много выжать из Дика Пауэра.

Она аккуратно положила копию в сумочку — эта бумажка может оказаться ее пропуском на свободу.

Когда водитель завел двигатель, около тротуара остановилось такси, и она увидела, как из машины вышел Ник Домингез. Ей захотелось крикнуть шоферу, чтобы он подождал, пока она выскочит и поговорит с ним, посмотрит в его глаза… Но момент был упущен. Машина набирала скорость, а Ник Домингез уже скрылся в дверях.

* * *
На банкет Анджела надела длинное вечернее платье с длинными рукавами и высоким оранжевым воротником. Она повернулась к Дику, повязывающему галстук, и мило улыбнулась.

— Ты не думаешь, что немного бриллиантов необыкновенно подошло бы к этому платью?

— Надень что-нибудь, если считаешь нужным. Я не очень-то разбираюсь в этих вещах. А вот ты известна своим безупречным вкусом, кроме того, это подтверждают и твои счета, — заметил он, довольный своим остроумием.

Она улыбнулась, как Чеширский Кот.

— Думаю, сюда бы подошел браслет с бриллиантами.

— Почему бы тебе не надеть эту безделушку, которую ты купила, когда в прошлом году отдыхала на Ривьере? По-моему, это золото? Да еще и с рубинами? — поддразнил он ее.

Анджела чуть не ударила его, чувствуя, как ей отвратительна его насмешливая самодовольная загорелая физиономия. Но она заставила себя улыбнуться.

— Нет, я думаю, сюда бы пошел небольшой браслет с бриллиантами. Что-нибудь тоненькое, не очень броское, с небольшим количеством камней.

Он внимательно посмотрел на нее, в его глазах появилось некоторое беспокойство. Он чувствовал, что она чего-то недосказывает.

— Надень что хочешь, — произнес он.

— И где же он? — спросила она, протянув руку.

— Кто он?

— Браслет с бриллиантами, который я сегодня надену, — спокойно проговорила она. — Я тебе его только что описала.

Он раздраженно посмотрел на нее и ничего не ответил.

— Или ты хочешь сделать мне подарок в следующий раз?

Она протянула ему счет. Дик взял бумагу и взглянул на нее. Щека его дернулась. Положив счет на стол, он продолжал одеваться.

— Это совсем не то, что ты думаешь. — Казалось, он был ничуть не смущен.

Анджела взяла счет, опять протянула ему.

— Ты не обратил внимания на прикрепленную квитанцию о вручении. Вот здесь, внизу. — Она ногтем указала на имя.

— Я ее видел и ничего не пытаюсь скрывать. Это премия Джине за то, что она сумела собрать деньги в фонд.

— В какой фонд?

— В Чикаго, точно не помню…

— И ты — ты лично покупаешь ей подарок в качестве премии за то, что она помогла собрать деньги в фонд в Чикаго? То есть это уже какой-то общенациональный фонд? Может быть, ты придумаешь что-нибудь более правдоподобное? У нас еще есть немного времени.

Он опять посмотрел на нее, вытирая рот тыльной стороной руки, и, казалось, взвешивал, стоит ли придумывать что-либо еще.

— Ну хорошо. Это я ей его подарил, — признался он. — Вообще-то между нами ничего серьезного не было. Но она считала, что было, и браслет — это что-то вроде прощального подарка, чтобы она от меня отстала. Я просто не знал, как от нее отделаться.

— Понятно. Прощальный подарок Джине. А что я получу в качестве прощального подарка? Думаю, я могу рассчитывать на что-нибудь более ценное, чем браслет за две с небольшим тысячи долларов, как ты считаешь?

Но он по-прежнему был невозмутим, все еще уверенный, что контролирует ситуацию. Усмехнувшись, он произнес:

— Идет. Ты получишь подарок. В знак примирения. Все, что хочешь, чтобы ты поняла, что я раскаиваюсь. Как насчет соболиного манто, как у Кики? Тебе всегда хотелось соболей.

— Нет, думаю, не надо. Может быть, немного позже я сама куплю себе соболей из денег, выделенных мне на содержание. После развода.

Но он продолжал улыбаться, не принимая ее слова всерьез.

— Ты хочешь меня наказать? Давай, давай. Я тебя не виню. Я так и знал, что так получится. Я был идиотом и признаю это. Просто она следовала за мной по пятам, бывала всюду, где не было тебя.

Последняя фраза «всюду, где не было тебя» была несколько выделена. «Хочет переложить всю вину на меня, — подумала Анджела. — Очень похоже на него».

— Она прилипла ко мне как банный лист. Однажды я немного перебрал, и все с этого началось. Но ничего серьезного не было. Она для меня ничего не значит. И этот браслет — это действительно прощальный подарок. Клянусь! Она была просто… просто подстилкой. — Он посмотрел на пол, затем опять на нее. — А ты всегда такая… такая холодная. Кажется, ты никогда не испытываешь радости от близости со мной, — продолжал он, оживляясь. — Я всегда хотел тебя, только тебя. — Он подошел и попытался обнять ее, но она вырвалась.

— Это не поможет, — проговорила она ледяным голосом и с горечью добавила: — Я так любила тебя… Но уже не люблю. Ничего не осталось. Ничего!

Внезапно он схватил ее и бросил на кровать. Анджела попыталась вырваться из-под него, но он придавил ее своим весом. Одной рукой он держал ее голову и покрывал лицо страстными поцелуями, другой — расстегивал «молнию» на брюках, потом он задрал ей платье и с силой вошел в нее, как будто это грубое проникновение могло решить все их проблемы. Он шептал ей в рот грязные слова, заполняя ее своим семенем.

После того как все кончилось, он слез с нее и пошел в ванную. Когда он вернулся, на его лице была его обычная обаятельная мальчишеская улыбка. Он вел себя так, словно между ними все было в полном порядке. Анджела близко подошла к Дику и плюнула ему прямо в лицо. Наблюдая, как исчезает его улыбка, она сказала:

— Если я забеременею, то убью и его, и тебя!

— Скажи мне, когда кончишь спектакль. Мы опаздываем, — произнес он, вытирая лицо.

— Я уже кончила. Мы оба кончили. Ты можешь это понять? Завтра я уезжаю в Саутгемптон и больше не вернусь. К тебе не вернусь. Это тебе ясно?

Однако он был спокоен. Неужели он ей не верил?

— Я ухожу от тебя, действительно ухожу. Я собираюсь получить развод. И этот браслет будет уликой против тебя. Я собираюсь развестись на основании твоей измены.

— А как насчет церкви? А сыновья? Ты хочешь, чтобы твоим сыновьям пришлось это пережить? Ты хочешь, чтобы они росли в атмосфере скандала, как росла ты сама? Сломай мою жизнь, и ты сломаешь их жизнь тоже. Ни за что не поверю, что ты способна сделать это по отношению к Дикки и Тимми из-за какого-то паршивого браслета. — Он говорил совершенно спокойно.

— Вовсе не обязательно устраивать скандал. Если ты просто отпустишь меня, я не буду говорить об измене, — ответила она с уже меньшей убежденностью.

— Не говори глупостей. Я не могу позволить тебе развестись со мной, — бесстрастно сказал он. — Это погубит мою карьеру. Мне придется бороться, если ты решишься на это. Но это будет твой выбор. Твой выбор и твои сыновья.

Он использовал против Анджелы ее же оружие. Она была слабым человеком, и ему удалось выиграть в этой схватке. Она ненавидела себя. Кики никогда бы не позволила, чтобы с ней так обошлись. Кики всегда делала первый ход и никогда не оказывалась в проигрыше.

Ей нужно этому учиться. Ей надо стать сильнее и… бездушнее. Ей нужно думать только о себе, о том, что хочется ей, что ей нужно. И все-таки придется немного подождать.

4

Из динамика раздался голос командира лайнера, сообщающий пассажирам, что через двадцать минут они произведут посадку. Он сообщил о погоде в Милане и пожелал счастливого пребывания в этом городе. Анджела стала вспоминать, сколько же раз она летала в гости к Кики? И сколько раз встречала Кики в аэропорту?

* * *
Сестры горячо обнялись — они не виделись почти год.

— Кики, дай я на тебя взгляну!

— Что ты хочешь увидеть? Морщинки у глаз? Не найдешь. Одно из преимуществ жизни в Милане — это близость к Швейцарии. — Анджела внимательно посмотрела на нее. — Не волнуйся, я ничего не делала… пока. Я просто пошутила.

— Да нет, я смотрю на волосы. Как ты могла остричь такие роскошные волосы?

У Кики была стрижка «под мальчика» — сзади светлые волосы едва доходили до шеи, косая челка почти закрывала один глаз.

— Неужели тебе не нравится? Похожа на уличного мальчишку, правда? Это последний писк. Сейчас вся провинция носит длинные волосы. Это так скучно. Может быть, и ты подстрижешься, пока ты здесь? Тебе еще не надоело ходить с одной и той же прической всю жизнь? Только для этого мы должны поехать в Рим. Что касается меня, то мне приходится ездить в Рим даже для того, чтобы сделать приличный маникюр.

Шофер помог им сесть в белый «роллс-ройс». Это была модель тридцатых годов, в машине были бар, телефон, вазы с розами. В каждой вазе находилась едва распустившаяся роза.

— Кики, тебя возит шофер? Ты ведь любишь водить машину сама, ты всегда сама водила, когда жила в Лос-Анджелесе.

— О, я воспользовалась этой машиной исключительно для того, чтобы произвести на тебя впечатление.

— Впечатление ты произвела, но это не твой стиль. Я всегда представляю тебя несущейся с бешеной скоростью в спортивной машине с полосами, как у гоночной. Но ты вообще не похожа на себя сегодня. На тебе даже пет соболей.

Кики расстегнула свой поплиновый плащ, и Анджела увидела подстежку из собольего меха.

— Ну что, так лучше? — спросила Кики.

— Безусловно. Мне бы не хотелось, чтобы ты менялась.

— Но я смотрю, моя сестричка тоже носит соболя. Что произошло? Как тебе удалось выжать это из мистера Жадюги? Это манто появилось в то же время, когда и браслет с бриллиантами?

— Я вижу, ты действительно не изменилась, все такая же язва.

— Разумеется. А чего это ты вдруг решила, что я должна измениться?

— Да нет. Немного изменилась. Совсем чуть-чуть.

— Да? И как же? — с вызовом спросила Кики.

— Не такая кипучая, как обычно. Ты стараешься, но в тебе этого уже нет. Появилась какая-то внутренняя серьезность.

— Должно быть, это Милан так на меня действует. Нет, в самом деле. Я и представить себе не могла, что жизнь здесь будет такой скучной. Если бы не поездки на выходные в Санкт-Мориц или в Рим, я просто не знаю, как бы я это выдержала. Боже, я бы отдала все на свете, чтобы пообедать в «Чэсен» или опять попасть на настоящий прием в Голливуде! Я помню, как однажды, на одном из таких приемов, Мэрилин Монро и Джейни Мэнсфилд спорили, у кого грудь больше. Это было нечто! А потом мы ходили на пляж, и многие там бегали голышом. Кроме Брэда, разумеется. И старика Боги, хотя он тоже там бывал, — представляешь, в смокинге! А потом другие ребята притворялись, что они полицейские, и все убежали, чтобы как-то прикрыться… — Она глубоко вздохнула.

— Но, Кики, ты всегда жаловалась, что тебе скучно в Голливуде.

— Я помню. Но это было до того, как я стала жить в Милане. Что я тогда знала о Европе? Ривьера. Париж. Лыжи в Швейцарии. Рим. Великолепные места. Но Милан? Мои собственные приемы — это такая тоска, что я сама на них чуть не засыпаю. Полная комната мужиков, говорящих о станках, фабриках, забастовках и налогах. — Она выглянула из окна. — Вот мы, наконец, и приехали. Это мой дом, если хочешь, можешь его так называть.

Анджела посмотрела вверх. Высоко в горах, великолепно вписываясь в окружающий пейзаж и похожий на парящую птицу, стоял дом, весь из стали, стекла и бетона, с навесной террасой; казалось, он был высечен из скалы.

— О Боже! Я ожидала увидеть итальянскую виллу. Что-то в стиле Возрождения, но только не это.

Кики опять глубоко вздохнула.

— Я знаю. Милан ничем не интересен, кроме того, что он является законодателем в области самой современной архитектуры. Говорят, что здесь работают лучшие архитекторы Европы. В Риме мы действительно жили ни вилле, это был фамильный дом Вика. Как он мне нравился! Все это богатство рококо…

— Богатство барокко. А рококо — это французский стиль. Он более изысканный, — поправила ее Анджела.

— Как я говорила — пока меня не перебили самым грубым образом, — я обожала тот дом. Я обожала Рим!

Они прошли к дому.

— Ну и что случилось? Почему ты уехала из Рима и переехала сюда? Ты мне никогда об этом не рассказывала. Разве в Милане есть кинопромышленность?

— Нет, конечно. То есть никакой другой, кроме «Мизрахи — Роса фильм компани», — с раздражением ответила Кики.

— О чем ты говоришь?

— Ладно, потом. Сейчас пойдем, посмотришь все остальное в этом миланском чудище. Ну и с племянницей, конечно, познакомишься.

— Мама говорила, что она очень умненькая.

— Если о ребенке нельзя сказать, что он хорошенький, говорят, что он умненький, а Никки уж точно призов за красоту получать не будет.

— Неужели внешность имеет такое большое значение?

— Очень даже. Как будет себя чувствовать Никки, когда узнает, что она — гадкий утенок — является сводной сестрой Мисс Вселенная?

Они вошли в дом и очутились внутри дворика с крышей из цветного стекла.

— Это центр дома, — сказала Кики. Здесь все напоминало джунгли, даже воздух был влажный, как в тропиках. — Весь дом построен вокруг него, — объяснила она. — Понимаешь, все окна в доме выходят сюда, во дворик, включая спальни на верхнем этаже.

— Так здорово, Кики! Очень красиво!

Они открыли полированные стальные двери и вошли в гостиную.

— О, Кики, это действительно очень красиво!

Вся мебель здесь была сделана в стиле артдекор — сплошные изгибы и углы, обитые темно-зеленым атласом; мраморные полы. Столовая была отделана сталью, стеклом и полированным хромом. В библиотеке стояли черные кожаные диваны; кресла, обитые замшей, стальные книжные шкафы и всевозможные оловянные безделушки.

— Не хочешь искупаться в бассейне? — спросила Кики; она все еще была в своем подбитом соболями плаще и, откинув полы, стояла, сунув руки в карманы черных брюк, — больше, чем когда-либо, похожая на мальчишку. — Он, разумеется, закрытый и с подогревом. Туда можно пройти прямо из гостиной.

— Ради Бога, только не сейчас, Кики. Я хочу познакомиться с Никки!

Они поднялись по стальной лестнице в детскую. Пожилая женщина и ее молодая помощница склонились над Никки, сидевшей в манеже необычной конструкции. Кики что-то сказала им по-итальянски, и молодая женщина, вытащив девочку из манежа, поставила ее на пол. Та постояла с секунду на месте, затем заковыляла к Кики.

Кики подхватила ее и расцеловала. У девочки были густые черные кудри, черные, как смородина, глазки и носик, немного великоватый для крохотного личика. Нижняя губка чуть отвисла. Кики передала малышку Анджеле.

— Ей повезло, что у нее богатый отец, потому что красоткой ее не назовешь.

— Перестань, пожалуйста! Она очаровательна. Такой пупсик! А какие кудри! Просто прелесть!

— Да, — протянула Кики. — Когда не могут придумать, что о ней сказать, говорят о ее кудрях.

Анджела ласково заговорила с девочкой, стараясь растормошить ее, однако та молчала.

— Она не станет разговаривать, — объяснила Кики. — Она вообще еще не говорит. Только «папа», когда видит Вика, а мне — ничего!

Пожилая женщина что-то тихо сказала Кики.

— Верни-ка эту мартышечку ее няням. Ей пора обедать.

— Почему бы нам самим ее не покормить? Мы еще толком не познакомились.

— Да ты что?! Они рухнут в обморок, если графиня будет сама кормить своего ребенка. Мы увидим Никки позже. Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Комната для гостей была оформлена в черных тонах, кругом все сверкало хромом, стояли обитые замшей кресла, на полу лежал черный ковер, покрывало на кровати было из серой замши. Кики засмеялась, увидев выражение лица Анджелы.

— Не очень-то уютно. Пошли ко мне.

Комната Кики была веселее. Пол был покрыт бархатистым темно-розовым ковром, стены обиты розовым шелком, потолок выложен дымчатыми розоватыми зеркалами.

— Ну и как тебе?

Анджела засмеялась:

— Напоминает теплое розовое чрево.

— Она и предназначена для того, чтобы трахаться. Если, конечно, хозяин дома бывает здесь, чтобы трахаться.

— А где Вик?

— Одну секундочку. — Кики подошла к ванной, дверь которой была открыта, и что-то сказала девушке, протиравшей розовый мрамор. Когда та ушла, Кики пожаловалась: — Ей-богу, нельзя пойти пописать, чтобы здесь кто-нибудь не крутился. Прислуги в доме должно быть не менее двадцати человек. Можно и больше. Я не очень-то соблюдаю все эти правила. Мама обожает иметь много прислуги, но меня она просто бесит. Все здесь настолько запрограммировано. В Беверли-Хиллз у меня были Ханна и Карлотта. Если нужно было помыть окна, то Ханна и не спрашивала меня — она просто нанимала кого-нибудь. Если надо было натереть полы, она вызывала полотеров, и я даже не знала, кто там приходил. Если мы приглашали двадцать человек, Карлотта прекрасно справлялась, если же гостей было человек пятьдесят, то нанимали людей из ресторана. Никаких проблем. Здесь же даже у шофера есть помощник для мытья машин.

Кики бросилась на кровать, затем тут же вскочила и подошла к шкафу. Она нажала на кнопку, дверцы открылись, и Анджела увидела бар, отделанный розовым каррарским мрамором.

— Бурбон? — спросила Кики. — Мартини?

— А можно шампанского?

— Почему бы нет? — Кики нажала на другую кнопку, и открылась дверца холодильника. Вынув бутылку, она достала два бокала и вернулась на кровать. Кики поставила бокалы на розовое бархатное покрывало и разлила шампанское.

Анджела посмотрела на этикетку и вздохнула.

— Прекрасно. Тысячу лет не пила французское шампанское. Мы пьем только калифорнийское.

— Ну, это еще не самое страшное, — мрачно заметила Кики. — Относительно алкоголя.

— Так где же Вик?

— В Израиле.

— И что он там делает?

— Снимает фильм. Я думала, что говорила тебе. С этой израильтянской актрисой — Дорит Авнир.

— Но почему? Что происходит, Кики? Почему ты живешь в Милане, если тебе хочется жить в Риме? Почему Вик перенес студию сюда? И почему он снимает фильм в Израиле, вместо того чтобы снимать его здесь, с тобой?

— Могу ответить тебе только одним словом — Мизрахи. Самым черным днем в нашей жизни был день, когда Вик стал его партнером. Мы думали, что заключим договор и на этом все кончится, однако постепенно он стал все прибирать к рукам. Это он настоял, чтобы мы перевели студию сюда. Он сказал, что ситуация с рабочей силой здесь лучше, и с финансированием тоже, и я, как основная исполнительница в фильмах Вика, нахожусь в большей безопасности, поскольку здесь меньше вероятность похищения.

— Это действительно так?

— Вероятность похищения? Ну, в Риме всегда есть такая опасность. Но кто на это обращает внимание? Мне кажется, Мизрахи просто не хочет, чтобы мы жили своей собственной жизнью. Понимаешь ли, в Риме мы жили так, как хотели. У нас там были друзья, мы общались с другими киношниками. Это было здорово. Здесь — совсем другие люди, другой климат. И похоже, Вику здесь труднее найти тех людей, которые ему необходимы. Ему нелегко здесь работать, поэтому Мизрахи решил, что Вик должен сделать пару фильмов на его студии, в Хайфе.

— Но почему Вик обязан его слушаться?

— Потому что Мизрахи держит его на крючке, вот почему. Если он выдернет из-под Вика свою денежную подстилку, то мы, возможно, потеряем все. Это самый ловкий ублюдок на свете. Намного хитрее Вика, можешь мне поверить. Знаешь, у Мизрахи есть еще и автомобильный завод в Израиле. Если «Дженерал моторс» когда-нибудь станет иметь дело с «Мизрахи моторс», то «Дженерал моторс» перестанет существовать и в Дейтройте будет находится одна «Мизрахи моторс».

— И сколько вам нужно денег, чтобы освободиться от него?

— Теперь уж и не знаю. Миллионы. Дело не только в деньгах, тут еще замешаны какие-то юридические закавыки. Если даже Вику и удастся ценой невероятных усилий выбраться из этого союза, то Мизрахи все равно будет являться владельцем всего того, что произведет Вик в следующие двадцать лет.

— Ну хорошо, если Вику обязательно надо находиться в Израиле, то почему бы тебе не взять малышку и не отправиться туда же, чтобы быть с ним. По крайней мере, вы будете вместе. Какой смысл сидеть здесь одинокой и несчастной?

— Я ездила туда ненадолго, но что мне там делать? Друзей у меня там нет. Можно посмотреть больницы и школы, которые построены на деньги американских евреев, можно съездить в кибуци. А что еще? Эту дурацкую Стену Плача? Можешь поверить, от этого самой плакать хочется. Самое большое развлечение — магазины. Если, конечно, тебе нравится ходить по арабским лавчонкам и торговаться из-за дубленок, которые воняют тухлятиной. Можно еще купить серебряные украшения, если тебе нравится серебро. Города переполнены, по улицам едва можно пройти, а остальная часть страны — это камни и песок. У них даже нет телевидения. А в ресторанах подается турецкая еда. Это в еврейской стране! Ей-богу! В Нью-Йорке и на Беверли-Хиллз и то можно купить бутерброд с солониной, но только не в Израиле.

— У тебя просто дар представлять все в самом обворожительном свете. Ну, а какова настоящая причина?

— А как ты думаешь, приятно мне сидеть и смотреть, как мой муж снимает картину с этой израильтянской принцессой, пока я — актриса, которая должна быть величайшей звездой Европы, — сижу там и гнию, как куча навоза на грядке?

Анджела не ответила. Помолчав, она спросила:

— А как насчет студии Вика? Они снимают здесь какие-нибудь фильмы, в которых ты можешь играть?

— Они вовсю снимают. У Мизрахи здесь целая компания, выпускающая вестерны один за одним. Но если я снимусь хоть в одном из них, то подпишу себе этим смертный приговор. Ты действительно ничего не понимаешь в кинобизнесе, Анджела? Сыграй какую-нибудь не свою роль или дрянную роль, не соответствующую твоему положению, — и все, с тобой кончено, больше ни на что приличное можешь не рассчитывать.

— И сколько это может продолжаться? Чего хочет этот Мизрахи?

— Бог его знает. То есть он хочет одно из двух. Первое — полностью вытеснить Вика из дела и забрать все себе, а второе — он хочет тебя.

Анджела пролила шампанское.

— По-моему, я что-то не поняла.

— Прекрасно поняла. Мне кажется, Зев Мизрахи воспылал к тебе.

— Ты с ума сошла!

— Можешь мне поверить, я нутром чувствую это. Он только о тебе и говорит, просто помешан на тебе. Так же, как и тот фотограф. — Кики посмотрела на Анджелу со сдержанным восхищением. — И как это тебе удается? Чем ты их берешь?

Глаза у Анджелы расширились от возмущения.

— Чем я их беру? — закричала она. — Ты прекрасно знаешь чем — ничем! Ничем! Ты помнишь? Это ведь ты мне говорила, что вся моя жизнь — это дырка от бублика, что у меня ничего нет. И ты была права! А теперь ты имеешь наглость — нет, не наглость, глупость, говорить, что…

— Успокойся, пожалуйста. Ну прости. Весь дом тебя слушает. Ну, пожалуйста, успокойся.

— Разумеется. Я успокоюсь, чтобы ты и дальше могла делать свои дурацкие предположения.

— Анджела, это никакие не предположения.

— Хорошо, тогда скажи, что именно Зев Мизрахи говорит обо мне? — Она испытывала одновременно и отвращение и любопытство.

— Ничего особенного. Он просто постоянно говорит о тебе, всегда спрашивает о тебе, когда мы видимся. Он хочет знать обо всем — счастлива ли ты, что у тебя за муж, какие у вас отношения. У меня такое чувство, что он не только с удовольствием залез бы тебе под юбку, — я уверена, что он хочет на тебе жениться.

Анджела невесело засмеялась.

— Никто не хочет залезать ко мне под юбку. Даже мой муж. Даже…

— Даже кто?

— Никто.

— Но ты ведь собиралась что-то сказать?

— Нет. Прошу тебя, перестань. И давай прекратим этот разговор. Меня от него мутит.

— Хорошо. Давай прекратим. Я знаю, что мы сделаем, — мы сгоняем в Рим.

— Но я же приехала сюда не за тем, чтобы флиртовать и развлекаться, Кики, — сказала Анджела, расстроенная почти до слез. — Я приехала навестить тебя и Никки.

— Я знаю. Но Никки ты уже посмотрела, а вместе мы можем быть где угодно. Если мы останемся здесь, то просто свихнемся. Нет, мы поедем в Рим. Прямо сейчас позвоню Джино.

— А кто такой Джино?

— Друг. Друг и режиссер. Вообще-то он принц, самый настоящий, и не только по рождению, но и во всем.

— Что за друг, Кики? Хотя нет, не говори. Я не хочу этого знать.

— Ну а что, ты думаешь, я должна делать? Сидеть здесь в одиночестве и грызть от тоски свои аристократические ногти? Мне скучно. И одиноко!

— Но тебе вовсе не обязательно все время сидеть здесь в одиночестве. Ты уже целый год не была в Штатах. Почти полтора года, если быть точными. Почему ты не приезжала?

— Мне очень, очень тяжело приезжать в Соединенные Штаты. Я увижу Рори, а потом надо будет опять уезжать. Это слишком тяжело.

— Я знала, что так будет.

— Ну и молодец. — Они обе замолчали. Вдруг Кики вскочила. — Ладно, что толку сидеть и переживать? Сейчас позвоню Джино в Рим, скажу, что мы приезжаем. В Риме он знает абсолютно всех. Сводит нас на какие-нибудь приемы. И знаешь еще куда? В цирк!

— Терпеть не могу цирк.

— Про этот цирк ты так не скажешь. Это совсем другое.


Когда они уже собрались уезжать, Кики позвали к телефону. Она вернулась немного смущенная и взволнованная.

— Это Вик. Вообще-то хорошо, что мы еще не успели уехать. Его величество Мизрахи прознал, что ты здесь. Только не спрашивай каким образом. Так что мы все едем на выходные в Веве. Они с Виком прилетают туда из Израиля, и он присылает за нами свой самолет. Но не расстраивайся, дорогая, оттуда мы сразу отправимся в Рим. И не надо пугаться, ради Бога.

— Как же мне не пугаться, после того что ты мне здесь наговорила?

— Господи, ну что он может с тобой сделать? Без твоего согласия и участия? Кроме того, обещаю, что ни на минуту не оставлю тебя с ним наедине.

— Но почему я должна лететь в Веве только потому, что он поманил, Кики? Мне это совсем не нравится.

— Но это всего лишь на выходные. Тебе понравится его вилла. Ты же обожаешь искусство, а у него великолепная коллекция: Ротко, Пикассо, Шагал, у него даже есть одна картина Рубенса. А какие приемы! Можно подумать, что ты сидишь за столом с Людовиком Четырнадцатым — блюда из чистого золота, на всех предметах вензеля, как у Ротшильдов. Когда я была там прошлый раз, там были Чарли и Уна. Не понимаю, почему они сходят из-за него с ума, — лично мне он кажется скучным. Ну разумеется, Чарли и Зев о политике не говорят. Когда там подается рыба, то каждый ломтик лимона покрыт тонкой сеточкой. Анджела, ты меня слушаешь?

Анджела смотрела в пространство перед собой.

— Да, я тебя слышала. Лимонные дольки, покрытые сеточкой, чтобы они не высыхали и чтобы не выскакивали косточки, когда их выжимают.

— Анджела, дорогая, похоже, ты все знаешь. И уж Зев, конечно, знает, как приготовить настоящий мартини. Тебе дают персональный маленький хрустальный графинчик в серебряном ведерке, и стакан тоже, конечно, ледяной. Анджела, ты меня слышишь? Скажи что-нибудь, Бога ради.

— Однажды Дик в ресторане «21» попросил стакан молока, и они принесли ему бутылку молока в серебряном ведерке со льдом. Мы тогда только начали встречаться.

— Пожалуйста, Анджела, перестань себя вести, как будто ты в трансе. Послушай, может быть, когда вернемся, поедем лучше в Лондон? Знаешь что? Мы остановимся в «Савойе», накупим шоколадных конфет «Фортнам и Мейсон» и будем их есть в постели. Ты помнишь, как мы поглощали конфеты коробками, лежа в постелях? А потом купим эти шикарные кашемировые шали «Сван и Эдгар» и еще пообедаем… Анджела, послушай меня. Ну ведь это только на выходные!

Сначала Кики сказала Анджеле, что этот Мизрахи хочет заполучить все, чем владеет Вик… или ее, Анджелу. А теперь они собираются в гости к Зеву Мизрахи. Кроме того, Кики старается уговорить Анджелу, что так на нее непохоже. Анджела не могла не вспомнить одно из высказываний Кики: «Купить можно абсолютно все, нужно только знать цену». Интересно, какова будет цена Кики?

Но выходные прошли на редкость спокойно. Анджела нервничала и все время была настороже, однако Мизрахи вел себя как исключительно гостеприимный и милый хозяин. И нельзя было отрицать, что условия у них были королевские, а сама вилла — это настоящая жемчужина.

Самую «ужасную» вещь Мизрахи произнес во время банкета в субботу вечером, когда за столом сидело много известнейших театральных звезд из Европы и Америки, и если его замечание и напугало кого-то, то только не Анджелу.

Внимательно глядя на ее густые черные волосы, уложенные в высокую прическу, па мягкую выпуклость груди, облегаемую изумрудно-зеленым вечерним платьем с обнаженными плечами, Зев Мизрахи произнес:

— Будь моя воля, то вы, Анджела дю Бомон, стали бы самой яркой звездой, которую только знал мир.

Анджела скромно опустила глаза, ни слова не ответив на его комплимент. Когда она опять взглянула на гостей, то увидела, что Кики пристально смотрит на нее.

* * *
По мере того как приближалось Рождество 1956 года, Анджела надеялась, что Кики обязательно прилетит, чтобы повидаться с Рори, но, когда праздник был уже совсем близко, Кики предупредила, что не приедет — просто не выдержит встречи с дочерью. Слишком тяжело видеть ее в течение нескольких дней, а потом опять уехать.

Но еще больше Анджела была удивлена, когда Мари, вместо того чтобы провести праздники с ней и ее мальчиками, в последнюю минуту решила отправиться в Италию.

— Но, мама, — возражала Анджела. — Я надеялась, что мы вместе проведем Рождество в Палм-Спрингсе.

— Я тоже надеялась провести это время с тобой, Анджела, но ты не думаешь о том, что Кики больше нуждается во мне? Только подумай, насколько ей тяжело быть в эти дни так далеко от Рори.

«А я мама? У Кики, по крайней мере, есть Вик. А кто есть у меня?»

Когда в январе умер Хэмфри Богарт и Кики, которая любила его и всегда рассказывала о нем забавные истории, не прилетела на похороны, а только лишь позвонила Бетти и высказала ей свои соболезнования, и Анджела, и Мари поняли, что Кики не шутила, говоря, что в ближайшие годы в Штаты не приедет. Анджела вспомнила о том, что было в Италии, о драме, которая разворачивалась между Кики, Виком и Зевом Мизрахи.

5

Когда Кики позвонила из Сан-Ремо по частному телефону, Анджела сняла трубку в своей спальне, соединяющейся со спальней Дика. Дверью между ними практически никогда не пользовались — разве только для того, чтобы обговорить какой-нибудь нейтральный вопрос. Единственной причиной, почему эта дверь вообще еще существовала, было то, что она не позволяла давать прислуге пищу для обсуждения супружеских отношений в семье Пауэр. Когда Анджела услышала последнюю просьбу Кики, она была рада, что никто больше не слышит абсурдной просьбы ее сестры.

— Я никак не могу поехать на Ривьеру на свадьбу Грейс Келли. Ты не понимаешь. Если губернатор Калифорнии и его супруга не получили официального приглашения — а мы его не получили, — то для нас присутствовать там просто невозможно. Это дурной тон и вопрос протокола. Что скажет Дик? И потом, у меня здесь есть другие обязательства.

— Пожалуйста, помолчи секунду и послушай. Мы с Виком буквально из кожи вылезли, чтобы добиться для тебя этого приглашения. Вик является старым приятелем принца, но все равно — это было очень нелегко. На церковной церемонии в соборе будет присутствовать шестьсот человек, я уж не говорю о приеме. То есть я хочу сказать, эти приглашения не раздавались кому попало! Ты даже не можешь себе представить, что здесь творится, — сюда съезжаются представители всех королевских домов Европы. Все гостиницы — «Отель де Пари», «Эрмитаж», все абсолютно — уже забронированы. Я слышала, что у вас на побережье пытаются выжать из бедняжки Грейс приглашение до того, как она уедет из Калифорнии. А у нас даже есть билеты на гала-представление в оперный театр. Оно будет проходить в день между гражданской и церковной церемониями. И множество людей, приглашенных на бракосочетание, не имеют приглашения туда! Из Парижа специально приезжают представители «Ланвен», чтобы сшить подвенечное платье для Грейс. А ты мне говоришь о каких-то своих обязательствах, каком-то идиотском протоколе и дурном тоне. Какого черта ты волнуешься о том, что скажет твой Дик? То есть, учитывая ваши отношения, какое все это имеет значение? Чем ты ему обязана? И уж если на то пошло, что он тебе сделает, если ты его не послушаешь? Разведется с тобой? Вот смеху-то будет! И вообще, — сказала она, пуская в действие решающий аргумент, — для тебя это прекрасная возможность раз и навсегда показать ему, что если он и заставляет тебя оставаться его женой и ты ради детей идешь на это, то это еще не значит, что ты обязана слушаться его во всем, и докажи ему, что ты имеешь право на свою жизнь. Поверь мне, ты имеешь на это право!

Как и всегда, под напором Кики Анджела заколебалась.

— И сколько времени это может продлиться?

— Молодец! Вот это настоящий разговор! Я тобой горжусь! Посмотри, первый официальный прием будет четырнадцатого. Этот прием дает Грейс со своими родителями. По-моему, он будет проходить в «Отель-де-Пари». Так что постарайся быть здесь тринадцатого. Само бракосочетание назначено на девятнадцатое — это значит, что двадцатого ты уже сможешь быть дома. Всего неделя.

«Это было бы здорово», — подумала Анджела. Ей хотелось как-то отвлечься, она устала все время думать о том, как ей положено себя вести.

— Хорошо. Я приеду. Но если Монако переполнено, как я вылечу оттуда девятнадцатого или двадцатого? Билеты, наверное, уже все распроданы.

— Ты, главное, выберись из дома и лети в Нью-Йорк. А из Нью-Йорка ты всегда сможешь вылететь, об обратных билетах позаботимся мы. У Витторио есть кое-какие связи. Ну, до встречи. Жду-целую-люблю!

* * *
В одном Кики оказалась права — Ривьера напоминала сумасшедший дом. Когда Кики с Виком встречали ее в Ницце, они с трудом пробрались сквозь толпу.

— Ты знаешь, сколько мы сюда ехали? Все шоссе забито — одна сплошная пробка. Никогда в жизни на Ривьере не было столько народу. Слава Богу, нам не надо ехать обратно в Сан-Ремо, — говорила Кики, стараясь перекричать шум машин.

Машина была с открытым верхом, и Анджела не была уверена, что правильно поняла сестру.

— Разве мы будем жить не на вилле в Сан-Ремо?

— Нет, дорогая, слишком сложно каждый раз пробиваться по этому шоссе в Монако и обратно. На всем побережье, начиная от Итальянской Ривьеры, забиты все гостиницы. Нам повезло, мы живем в гавани Монте-Карло, прямо напротив «Отель де Пари» и казино.

— Так ваша яхта в гавани? Это действительно отлично.

— Нет, моя дорогая. Здесь в гавани невозможно было найти место для стоянки. Наша яхта находится в Сан-Ремо.

— Тогда я ничего не понимаю. Как же мы можем жить в гавани Монте-Карло, если ваша яхта в Сан-Ремо? — Затем вдруг она все поняла. — О, нет, я не верю!

— Не веришь чему? — спросила Кики, повышая голос из-за гула машин.

— Мы что, будем жить на яхте Зева Мизрахи? Это так?

Кики вспыхнула:

— Ну да. Только давай сейчас не будем об этом. Я больше не могу орать, да и очень плохо слышно, что ты говоришь.

Анджела не знала, что ей делать. У нее было желание повернуться и уехать домой от своей сводни-сестры и своего зятя — такой же сводни. А как же быть с билетами на самолет? Как она объяснит Дику и всем остальным, почему сразу же вернулась? И гостиницы все переполнены. «Ох, Кики, ну как ты могла? Как ты могла так предать меня?»

Они молча ехали по празднично украшенным улицам. Анджела сердито отвернулась от Кики. Когда они, наконец, приехали в гавань Монте-Карло и вышли из машины, Анджела сказала:

— Я тебе этого никогда не прощу.

Нос Кики задрался вверх.

— Что не простишь?

— То, что ты меня так компрометируешь.

— О чем ты говоришь? Вик? — Она повернулась к мужу. — О чем она говорит?

Витторио только пожал плечами и повернулся, чтобы вытащить из багажника чемодан Анджелы.

— Надеюсь, ты привезла несколько вечерних платьев. Все будет очень, очень торжественно.

— Не говори мне о вечерних платьях.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Не будь занудой. Представления не имею, зачем мне нужно было тебя вытаскивать. Мне так хотелось, чтобы ты немного развлеклась. Я хотела, чтобы ты побыла со мной, мы так редко видимся. Что в этом ужасного?

Она поднялась на яхту, и Вик, отдав стюарду распоряжения насчет багажа, быстро скрылся.

— Ты представляешь, какой шум поднимется дома? Эта Хедда Хоппер, которая вечно распространяется насчет ужасных иностранных кинодеятелей, что она скажет, когда узнает об этом? Или Биби Тайлер? Или кто-нибудь еще? У Мизрахи весьма дурная репутация. Ты это сама прекрасно знаешь. И все это ставит меня в страшно неловкое положение — я являюсь его гостьей, а мой муж находится дома и занимается делами штата.

Кики фыркнула:

— Прости меня, но боюсь, ты слишком преувеличиваешь роль своей персоны. Здесь находится тысяча восемьсот двадцать пять журналистов и фоторепортеров, прибывших сюда, чтобы дать репортаж о королевской свадьбе, где невеста — известнейшая американская кинозвезда, но уж никак не для того, чтобы описывать твои поступки. Можешь мне поверить, им глубоко наплевать, куда пристроит свою задницу губернаторова жена. Здесь все забито представителями королевских домов. Или, может быть, тебя именно это и расстраивает? В чем дело, крошка Анджела? Обиделась, что никто не собирается тебя фотографировать?

Рука Анджелы поднялась, и во второй раз в жизни она ударила сестру по щеке.

Кики схватилась за щеку и неожиданно расплакалась.

— Ну что ты плачешь, Кики? — тихо спросила Анджела. — Ведь это совсем не из-за того, что я тебя ударила.

— Мне больно, — рыдала Кики — Мне больно из-за того, что моя единственная сестра так плохо обо мне думает. У меня просто сердце разрывается.

— А как насчет моего сердца? Мое сердце разрывается из-за того, что моя сестра не только предает меня, но еще и коварна впридачу.

Внезапно Кики перестала плакать.

— О Боже, как мне осточертела твоя манера из всего делать проблему. Я думаю, тебе просто обидно, что ты находишься здесь из-за того, что одна католичка-американка, настоящая кинозвезда, получила настоящего принца, а не какого-то вонючего политикана.

— Ну все, хватит! Я уезжаю! И больше я с тобой не разговариваю! Вели стюарду принести мои вещи обратно!

— Сама скажи! — Кики уже сникла, она держалась за щеку, которая начала распухать. — Мне нужен лед, — заныла она. — Ты только и думаешь о своих чемоданах. Ты эгоистка, Анджела. Никогда бы в жизни не подумала, что ты можешь быть такой эгоисткой. Я тут в лепешку разбивалась, чтобы ты смогла приехать и как следует развлечься, а теперь я себя спрашиваю: «Зачем, зачем все это?»

— Разве не для того, чтобы Зев Мизрахи мог переспать со мной, а вы с Виком соскочили с его крючка?

Теперь была очередь Кики поднять руку и залепить Анджеле пощечину.

Они обе пришли в ужас. Но тут Кики рассмеялась, хотя в ее смехе слышались истерические нотки.

— Ну все, теперь мы квиты.

— Да, — сказала Анджела. — Квиты.

— Квиты-биты? — спросила Кики, робко улыбаясь. Они говорили «квиты-биты» в детстве, когда дрались, а потом мирились.

Анджела немного помолчала, не зная, как ей быть, потом, наконец, она невесело улыбнулась.

— Квиты-биты, — произнесла она, и они пожали друг другу руки, как делали это раньше.

— Мы живем на «Венере», потому что это очень удобно, Анджела, и других причин нет. В конце концов, именно Мизрахи достал для тебя приглашения на церемонию и на все приемы. Мы просто не могли отказать, когда он пригласил нас на свою яхту.

Анджела перестала смеяться.

— Но ведь ты говорила, что приглашения достал Вик.

— Правда? Вообще-то мы пытались. Но у Зева уже были приглашения — для него самого и его гостей. И он настоял на том, что будет твоим кавалером. Что мы могли сказать? И в конце концов, какая разница, кто раздобыл приглашения?

— Ой, Кики, ты прекрасно знаешь, какая разница, — устало проговорила Анджела. — Это означает, что, пока Я здесь, он будет меня повсюду сопровождать, а я замужняя женщина. Все это неправильно поймут, особенно сам Мизрахи.

— Да все прекрасно понимают, что бывают такие ситуации. Никто к этому серьезно не относится — это просто удобно. И ты не можешь не согласиться, что Зев — настоящий джентльмен. Когда мы были в Веве, он хоть раз себе что-нибудь такое позволил? Хоть раз приставал к тебе? Он был идеальным, очень корректным хозяином, разве не так?

— Да, — неохотно согласилась Анджела.

— Ну и что ты тогда так переживаешь?

— Есть из-за чего. Во-первых, чего он хочет?

— Возможно, твоей любви. Не исключено, что и брака. Ну и что? Он же не может жениться на тебе, потому что ты уже замужем. И даже если бы ты не была замужем, он бы тоже не мог этого сделать без твоего согласия. Разве не так? Кроме того, эта яхта просто великолепна, правда?

Анджела бросила равнодушный взгляд на отделанную позолотой и красным бархатом комнату.

— К ней больше подходит слово «кричащая», или «безвкусная», или «вульгарная». Если не считать вот этого Утрилло.

Кики глубоко вздохнула:

— Пожалуйста, постарайся избавиться от своего дурного настроения. Постарайся проявить хоть минимум любезности. Атмосфера здесь и так не очень-то спокойная.

— Анджела! — В каюту ворвался Зев Мизрахи. Он был тщательно одет, хотя в одежде и присутствовала некоторая нарочитая «морская» небрежность. — Прошу вас извинить меня за то, что задержался и не приветствовал вас сразу же. Нужно было сделать последние приготовления. — Он взял ее руки в свои. — Вы оказали мне честь, согласившись принять мое приглашение.

Она слабо улыбнулась.

— Это вы оказали мне честь, прислав это приглашение.

«О Боже, какую чушь мы несем!»

— Позвольте мне показать вам свою «Венеру». — Он взял ее под руку, не обращая внимания на Кики, которая позвонила, чтобы вызвать стюарда. Ей необходимо было чего-нибудь выпить.

Мизрахи с гордым видом демонстрировал Анджеле роскошно отделанную яхту, где был даже плавательный бассейн; его дно было выложено красивыми узорами из мозаики. При нажатии на специальную кнопку поверхность бассейна закрывалась настилом, который мог служить танцевальной площадкой.

— А где вы прячете оркестр, когда пользуетесь бассейном? — с улыбкой спросила Анджела.

Зев озадаченно посмотрел на нее.

— Вы угадали. Я действительно приглашаю оркестр, когда устраиваю здесь приемы. Но в данном случае я допустил оплошность. Мне следовало бы пригласить оркестр на всю эту неделю, пока вы здесь будете. В следующий раз постараюсь быть повнимательней. Я, наверное, вас утомил — вероятно, вы хотите отдохнуть после дороги. Пойдемте, я вас провожу. — Он провел ее в «люкс», состоящий из гостиной, спальни, гардеробной и ванной; все здесь было отделано позолотой и красным бархатом, на стене висела картина Эль-Греко.

Анжела старалась не смотреть на Эль-Греко.

— Эти страдальческие глаза…

— Это мои личные покои, но мне хотелось, чтобы вы жили здесь, пока вы моя гостья, — признался Зев.

— В этом не было никакой необходимости. Я уверена, мне в любой каюте было бы удобно.

— Ну нет! Я не мог так рисковать.

Горничная уже распаковывала ее вещи, развешивая платья на обитых бархатом вешалках.

— Если вам что-нибудь понадобится — все, что угодно, — сообщите мне немедленно, — сказал Зев. — Ева будет вас обслуживать — это ваша личная горничная. А сейчас я вас покину, чтобы вы могли отдохнуть.

Анджела осмотрела комнату. Всюду были расставлены красные розы, в ярко-красном холодильнике стояла бутылка шампанского, на ночном столике красовалась ваза с фруктами таких необычайных размеров, — что плоды казались сделанными из воска, тут же стояли золотые тарелочки с орешками, шоколадными конфетами и финиками. Она усмехнулась. Первоклассный отель!

Горничная закончила развешивать ее платья.

— Мадам что-нибудь желает?

— Я бы выпила бокал шампанского, Ева. Пожалуйста.

* * *
Четырнадцатого числа они пошли на прием, который устраивали Маргарет и Джон Келли в честь своей дочери и принца. Предполагалось, что прием будет проходить в «Отель де Пари», однако возникли сложности с прессой, и торжество перенесли в помещение кабаре при казино, где легче было обеспечить безопасность присутствующих. Лакеи в ливреях стояли вдоль коридора, ведущего в кабаре, и проверяли пригласительные билеты, строго следя за тем, чтобы ни один репортер не проник внутрь. Все эти меры предосторожности для королевской четы успокоили Анджелу. Внимание прессы ей было нужно ничуть не больше, чем прославленной невесте.

Танцуя с Зевом Мизрахи под мелодичную музыку оркестра Эйма Барелли, Анджеле показалось, что он прижимает ее к себе чуть сильнее, чем это необходимо. Она вспомнила, как он представил ее принцу и Грейс, когда те встречали гостей, принимая поздравления: «Моя хорошая приятельница Анджела дю Бомон», вместо того чтобы сказать: «Миссис Пауэр, супруга губернатора». Может быть, она зря беспокоилась. Интересно, ей показалось, что Зев сделал упор на слове «моя»? Или в его словах действительно была хозяйская нотка?


Следующий вечер они провели на гала-концерте в Международном спортивном клубе. Анджела сначала решила, что им придется остаться на яхте, поскольку шел проливной дождь, а им надо было пройти метров двести пешком. Но она недооценила Зева Мизрахи — он предоставил им лимузин для того, чтобы преодолеть это расстояние.

В тот вечер все было прекрасно: балерина Тамара Туманова, певец Эдди Константайн и даже фокусник Чэннинг Полак. Однако все закончилось скандалом. Полицейский избил фотографа, а затем пошла общая свалка. И хотя ее это ни в коей мере не коснулось, ей стало не по себе. Почему-то у нее возникло чувство, что этот случай является дурным предзнаменованием и предвещает что-то нехорошее.

* * *
Гражданская церемония проходила в Тронном зале. Красный с золотым зал был украшен лилиями и белой сиренью. Над возвышением висел балдахин с крестом Монако. Анджела обратила внимание, какой был мрачный и пасмурный день. Плохое предзнаменование? Она посмеялась над собой — какой она стала ужасно суеверной. В день ее свадьбы сияло солнце — и чем все это кончилось? И вообще, за кого она больше переживала? За себя или за невесту?

* * *
Анджела уже закончила одеваться к гала-представлению в оперном театре, когда услышала стук в дверь. Горничная отворила, в комнату вошел Зев и тут же отослал девушку. Анджела, стоя у большого зеркала в белом атласном платье с обнаженными плечами, рассматривала высокую прическу, которую ей только что соорудила Ева.

— Анджела, вам надо поостеречься, а то вы просто затмите невесту.

— Грейс нечего опасаться. Она… она была… одной из самых красивых женщин Америки.

— Она никогда не могла сравниться с вами ни по красоте, ни по манерам.

Анджела не могла понять, что он хочет и зачем пришел в ее комнату.

— Я вижу, вы еще не надевали драгоценностей, — произнес Зев. — Очень хорошо! — Он вынул из кармана золотую цепочку, на которой висел крупный рубин. — Можно? — спросил он и застегнул цепочку на ее шее.

Совершенно ошеломленная, она смотрела на свое отражение в зеркале. В рубине, лежащем на ее груди, было каратов пять или шесть.

— Зев, — с трудом выговорила она. — Я не могу. Это очень мило с вашей стороны, но я просто не могу. Правда…

— Разумеется, можете. Это небольшой сувенир, подарок на память. Для самой дорогой гостьи. Я очень прошу принять и носить его. — Он усилил свою просьбу, положив руку на ее обнаженное плечо.

Она почувствовала, какая горячая у него рука.

— Это такая прелестная вещь, — продолжал он. — Только на вас она по-настоящему смотрится. Или, вернее, только прекрасное украшение может соответствовать вашей красоте.

Она приподняла пальцами камень. Ей понравилась его тяжесть. Она отпустила его, и он лег между ее грудей. Смотрелся он великолепно — ярко-кровавый цвет на фоне белой кожи. Да, ей очень хотелось оставить этот рубин. Она испытывала огромное желание обладать этим камнем.

«Если Дик может дарить браслеты с бриллиантами, то я могу принять этот рубин. Интересно, сколько бриллиантовых браслетов он подарил за время нашей семейной жизни?»

Да, она примет этот подарок!

— Спасибо, — сказала Анджела, коснувшись его щеки холодными губами. Это был ничего не значащий поцелуй, поцелуй, которым здороваются с приятелями на улице, просто знак благодарности. Сколько таких ничего не значащих поцелуев она раздала за свою жизнь? Но, очевидно, она совершила ошибку, поскольку Мизрах произнес:

— Позвольте вернуть долг? — И не дожидаясь ее согласия, поцеловал ее в губы многообещающим и нежным поцелуем.


На свое атласное платье Анджела накинула красный бархатный плащ. Кики увидела рубин, только когда они пришли в оперный театр и Анджела сняла плащ. Кики приподняла двумя пальцами камень на цепочке и слегка потерла.

— Ого! — прошептала она. — Очень красивый, — И довольно улыбнулась. Затем спросила: — А ты знаешь, что однажды Карузо, Шаляпин и Руффо пели здесь в одно и то же время?

Оркестр заиграл американский гимн, затем гимн Монако. Анджела смотрела на ложу принца, где он стоял рядом с Грейс. Грейс казалась очень счастливой и довольной. А почему бы и нет? Совершенно очевидно, она получила то, что хотела. «А что хочу я и получу ли я это?» — подумала Анджела.


Они выходили из театра. Принц и Грейс уже покинули здание, но толпа фотографов и репортеров все еще стояла у выхода. Одним из гостей в тот вечер был Ага-хан — хотя и сообщалось, что он заболел, — и Анджела подумала, что они хотят запечатлеть его на пленке. А может быть, Кики или еще какую-нибудь кинозвезду из Штатов? Может быть, Гэри Грант?

У выхода, опершись на одно колено, стоял какой-то фотограф; он нацелил свой фотоаппарат прямо на них обоих — на нее и Мизрахи, который, полуобняв Анджелу, помогал ей протиснуться сквозь толпу. Она ахнула, когда ее ослепила вспышка. А вдруг это Ник Домингез? Это было первое, что пришло в голову. Нет, конечно же, нет!

Затем — или ей это показалось? — Зев поднял руку и щелкнул пальцами. Она увидела, как из толпы появились четыре человека, по всей вероятности тоже газетчики. Они бросились к фотографу и уволокли его куда-то.

Не думая, она сердито сбросила со своего плеча удерживающую ее руку Мизрахи и побежала за этими четырьмя, расталкивая толпу. Она заметила, как фотографа поволокли по улице. Кики, Вик и Зев бросились за ней. В этот момент она увидела, как в переулке эти четверо избивают фотографа. Их кулаки ритмично опускались на его лицо, а когда он упал, они начали избивать его ногами.

При свете фонаря она поняла, что ошиблась, — это был не Домингез, это не его лицо было в крови. Но все равно она с криком бросилась на нападавших, размахивая кулаками, стараясь оттащить их. Они разбежались, и Анджела нагнулась к скорчившейся фигуре, лежащей на земле. К ней подошла Кики, которая с удивлением произнесла:

— Это не Домингез.

— Мне кажется, они убили его, — вскрикнула Анджела.

— Нет, он жив. Он шевелится. Вик и Зев сейчас вызовут полицию. Пойдем, Анджела, надо уходить отсюда, пока они не пришли, — просила Кики, поднимая сестру.

— Это сделал Зев, Кики! — громко зашептала Анжела. — Зев! Я видела, как он подзывал этих людей.

— Не говори ерунды! Зачем ему это делать?

— Ты помнишь тот случай, когда я была на Ривьере последний раз и он разбил бутылку ликера, которую прислал на наш стол Ник Домингез? Он решил, что этот человек — Домингез!

— Я тоже так подумала.

Анджела безуспешно пыталась вытереть кровь с лица мужчины своим крохотным платочком, но Кики остановила ее:

— Перестань, пожалуйста. Сюда уже едет «скорая». Все будет в порядке. Пошли скорее отсюда!


Вернувшись на «Венеру», они вызвали врача, и тот дал Анджеле успокоительное. Отдаваясь во власть вызванного лекарством оцепенения, она чувствовала, что проваливается… проваливается… лишь на одно короткое мгновение она поняла, что с самой первой секунды своего пребывания здесь она все время ожидала, что обязательно произойдет нечто ужасное, и вот теперь оно…


Все должны были собраться в соборе святого Николая в половине десятого для церковной церемонии. В восемь часов Кики пришла будить Анджелу.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно болит голова. Я не пойду. Идите без меня.

— Никуда я без тебя не пойду. Ты обязательно должна встать. Как это ты пропустишь такое событие? Сегодня — самая главная церемония.

— Мне наплевать. Мне все это осточертело. И вообще все это было ошибкой. Особенно прошлый вечер. Это Зев подстроил избиение этого фотографа. Это было так мерзко! Я не могу больше видеть этого человека. Мне от него тошно.

— Но, Анджела, он отрицает это. Никого из его людей там не было.

— Плевать. Я просто знаю, что это его рук дело!

— Даже если он это и сделал, то лишь для того, чтобы защитить тебя, уберечь от неприятностей.

— Мне мой муж тоже доставляет неприятности. Может быть, Зев сделает так, что и его изобьют?

Кики рассмеялась:

— Может быть, и сделает.

— Мне не смешно.

— Перестань забивать себе голову всякой ерундой. Забудь обо всем. Все тебя ждут. Будь умницей, одевайся и не порть всем праздник.

* * *
Все это было похоже на свадьбу из сказки. Мостовая и ступени, ведущие в церковь, были покрыты красным бархатным ковром. На белых колоннах покоился белый шелковый балдахин. Внутри собора с люстр свисали золотые корзины с белыми цветами, алтарь также был весь в цветах.

Невеста вышла рука об руку со своим отцом. «Сегодня — никаких отчимов. Это не для настоящей принцессы». На Грейс было атласное платье цвета слоновой кости, на голове — маленькая кружевная шляпка, расшитая жемчугом. За невестой вышла свита, затем его высочество в военном мундире. Свадебная церемония тянулась бесконечно. Анджеле всегда казалось, что все католические службы ужасно продолжительные. И теперь она просто не могла понять, как у нее хватало терпения когда-то на них присутствовать. Для чего? Ей хотелось уйти, как можно" скорее уехать из Монако. Голова ее кружилась. Кругом щелкали фото- и телекамеры, она задыхалась от аромата лилий, сирени и гиацинтов. От прожекторов лились потоки света и тепла. Господи, неужели это никогда не кончится?

Анджела чувствовала, что Зев, сидевший справа от нее, наблюдает за ней с тревогой. Она почти не смотрела на него в течение всего утра, не могла себя заставить сделать это. Кики, сидящая с другой стороны, прошептала:

— Говорят, она всю жизнь мечтала стать принцессой.

Да, она тоже слышала о том, что Грейс Келли всегда хотела стать принцессой. «Кажется, все добиваются того, чего хотят в этой жизни, — подумала Анджела, — только не я. Неужели они настолько умнее меня?»

* * *
Наконец все закончилось. Королевская чета вышла первой и села в экипаж; торжественная процессия двинулась по направлению к дворцу в Монако-вилль. После некоторого времени присутствующим также позволили покинуть собор.

Анджела старалась не думать о прошлом вечере, пыталась сосредоточиться на том, что говорила Кики, и не смотреть на Зева. Кики взяла ее за руку и крепко сжала. Поцеловав сестру, она прошептала:

— Успокойся. Придет и твоя очередь, если ты сама этого захочешь.

Затем они подошли к воротам дворца, и охрана в алых шляпах с перьями проводила их внутрь. Сначала за свадебный стол были усажены участники брачной церемонии, и лишь потом остальным гостям было позволено подойти к столам и барам, расположенным по всему внутреннему двору. Анжела не хотела есть, она лишь пригубила шампанское.

— Смотри, вон Эва! Пойду поздороваюсь, — сказала Кики. — Пойдем, Вик, я хочу вас познакомить.

Анджела, не желавшая оставаться наедине о Зевом, тоже было двинулась за ними, но Зев остановил ее.

— Мне бы хотелось извиниться за вчерашнее.

Анджела смотрела вниз, на мощеное покрытие дворика.

— Но ведь это не ваша вина. За что вам извиняться?

— Можете мне поверить, что ничего подобного не случится в ваш следующий приезд сюда.

Анджела холодно взглянула на него:

— Вы так уверены, что будет следующий приезд?

— Разумеется.

Она пальцами перебирала цепочку, на которой висел рубин, и думала, не стоит ли вернуть его.


Молодожены отправились в свадебное путешествие на яхте принца в этот же самый день. На берегу стояли толпы народа, провожая яхту до тех пор, пока она не скрылась за горизонтом. Сама Анджела улетала на следующий день на частном самолете Зева Мизрахи, и она не могла дождаться, когда же наконец наступит завтра.

* * *
Не прошло и недели после приезда Анджелы в Сакраменто, как она прочитала в колонке Тайлер о том, что Биби рада первой сообщить: одна из звезд Голливуда — Кики Девлин, в последние годы завоевавшая итальянский экран, будет сниматься в новой версии «Войны и мира». Этот фильм будет сделан на студии «Мизрахи — Роса». «Роса, мои дорогие, это самый настоящий муж Кики Девлин, граф, очень красивый мужчина, который и сам мог бы стать кинозвездой, — это для тех, кто этого еще не знает».

«Интересно, эта роль и есть те самые тридцать сребреников Кики?» — спрашивала себя Анджела, но ответа не находила.

6

День для Анджелы начался как обычно. Без четверти восемь горничная Анна принесла на плетеном подносе завтрак: апельсиновый сок, тосты, апельсиновый джем, одно яйцо, которое она не всегда съедала, и кофе в маленьком серебряном кофейнике. Иногда она завтракала в постели, но чаще сидела за небольшим столиком у окна, из которого были видны деревья; она использовала эти минуты, чтобы помечтать, подумать. Затем она просматривала свое расписание на день, принимала ванну и одевалась. Без четверти девять она шла к Своим сыновьям и следующие два часа проводила с детьми, иногда она выходила с ними в сад и играла там в мяч или качала их на качелях, расположенных в закрытой части парка и защищенных от любопытных взглядов рядом вечнозеленого кустарника. Без четверти одиннадцать она шла в свой кабинет на втором этаже и разбирала почту. Вскоре приходила Хелен О'Нил, ее секретарша. Они с Хелен отвечали на письма, которые в основном состояли из всевозможных приглашений.

В то утро взгляд Анжелы упал на простой конверт с надписью «Личное», без обратного адреса. Слово «Личное» было написано от руки и подчеркнуто четыре раза. Заинтригованная, она отложила все другие письма и, взяв конверт, приоткрыла его. В нем лежало несколько фотографий. Она бросила на них беглый взгляд и, извинившись перед Хелен, вошедшей в кабинет, пошла в свою спальню и заперла за собой дверь, так, чтобы никто не мог войти. Затем она подошла к двери, разделявшей их с Диком спальни, и также заперла ее. После этого она вытряхнула из конверта все, что там было, на кровать и сосчитала фотографии. Десять штук. И больше ничего.

С пересохшим ртом и трясущимися руками она разложила фотографии и внимательно разглядела каждую. На всех был снят Дик. На восьми из них он был с Джиной Грант, на одной — с какой-то брюнеткой экзотического вида, в ней было что-то азиатское. Ома не была в этом вполне уверена, потому что снимок был немного смазан. На десятой была блондинка, очень молодая и свежая.

Анджела перевернула снимки, на каждом стояла дата и место: «Апрель 1956, Лас-Вегас», «Январь 1957, Чикаго» и так далее.

У Джины Грант было прекрасное тело, отказать ей в этом было невозможно — большая, но высокая грудь, крепкие круглые ягодицы, очень плоский живот, совершенно плоский до самого паха. На двух цветных фотографиях было видно, что светлые волосы у нее всюду. Или, может быть, она специально их обесцвечивает? Одна фотография была особенно непристойной — на ней был снят возбужденный Дик, державший себя за член, как бы предлагая себя. При этом он еще улыбался.

На снимке с брюнеткой он сидел в каком-то типично гостиничном кресле, откинув голову, а она стояла перед ним на коленях. На другой фотографии Дик с Джиной были в позе, которая называется «Путешествие Кука», — Дик лежал перпендикулярно к Джине. Его губы прижимались к ее животу. Даже ниже. Его зад был задран. Дрябловат, с мрачным удовлетворением подумала Анджела. Были еще две фотографии, где они лежали «валетом».

К горлу подступила тошнота, и Анджела бросилась в ванную комнату.

«Кто же прислал эти фотоснимки? — подумала она. — Ник Домингез? Неужели он мог прятаться в чуланах, ванных комнатах, подглядывать сквозь гостиничные занавески, не очень тщательно задернутые? Похожи ли эти снимки на профессиональную работу такого фотографа, как Ник? И зачем он послал их ей после того, как собирал в течение, по крайней мере, нескольких лет? Может быть, Кики была права, говоря, что его интерес к ней имеет какой-то нездоровый характер? Может быть, он просто стремится разрушить ее мир? Но это могло произойти, если бы она ничего не знала о поведении своего мужа, если бы ее мир казался ей спокойным и прекрасным, но он был безвозвратно разрушен. А может быть, он сделал эти снимки и прислал их как ее друг, давая ей оружие, чтобы она использовала его в борьбе за свою свободу? Это означает, что он знает о ее борьбе и знает, что ей нужен союзник. В это она могла поверить — в его печальных эль-грековских глазах было столько понимания.

И о чем только думает Дик, если так неосторожен и забывает о своей «безупречной» репутации? А еще говорит, что его волнует скандал из-за развода. Это просто анекдот!»

Выйдя из ванной, она опять подошла к кровати, чтобы еще раз взглянуть на снимки. У нее возникло желание разорвать эту мерзость. Эти снимки могут уничтожить не только Дика, но их всех. Но нет, она не может их разорвать, она должна использовать их — она просто не могла больше оставаться с Диком. И он теперь может сколько угодно говорить о сыновьях и о том, как отразится развод на их судьбе. Теперь ничто не удержит ее от решительного шага.

Она взяла снимок Дика с блондинкой. Она была такой молодой и выглядела вполне невинной. Они оба лежали на спине, девушка сверху, и его руки обхватывали ее груди снизу. Губы Анджелы скривились в горькой усмешке. С ней он никогда не проявлял столько изобретательности и игривости.

Она сложила фотографии и торопливо запихнула их в ящик комода, завалив бельем. Ей захотелось отмыться от этой грязи, и она пошла принять душ.

Она сильно пустила воду и, пока горячая вода хлестала по ее телу, думала, как показать Дику эти снимки. Разумеется, она это сделает: покажет ему фотографии и посмотрит, как он будет изворачиваться.

Вдруг ей в голову пришла одна мысль: а что, если эти снимки сделаны вовсе не Ником? Может быть, их сделали по заказу Зева Мизрахи и он послал их, чтобы она… У него была власть, свои люди, возможность получить все, что он хочет. Может быть, он считает, что она не знает о похождениях Дика, и думает, что, узнав о них, она его бросит и… Нет, что-то она дала волю своему воображению. Это опасно! Нужно проявлять осторожность, все тщательно продумать. Она была уверена, что снимки прислал один из этих двоих. Но кто? Прислал ли их Ник как друг? Или Мизрахи как интриган? Они были единственными, кому все это было небезразлично. Небезразлично? Да, она была уверена, что для Ника Домингеза она была небезразлична.

Анджела вытерлась тяжелым махровым полотенцем с монограммой. В дверь постучали, но она не откликнулась. У нее не было ни малейшего желания общаться с Хелен или еще с кем-либо из прислуги. Ей необходимо было продумать свои действия, трезво все взвесить. Анджела так хотела с кем-нибудь посоветоваться, но, кроме матери и сестры, обратиться ей было не к кому.

Втягивать свою сдержанную, утонченную мать в это грязное дело она не могла. На Кики она была сердита и практически не разговаривала с ней после той поездки на Ривьеру. Друзья? У нее не было таких друзей, с которыми она могла бы обсуждать подобные вопросы. И все-таки ближе Кики у нее никого не было. На этот раз сестра обязательно поможет ей, потому что очень хочет с ней помириться, чтобы доказать, что действительно любит ее и сожалеет о том, что произошло во время бракосочетания Грейс Келли.

Интересно, можно ли рассказать Кики о фотографиях по телефону? У нее была своя частная линия, отдельная от общего коммутатора. Тем не менее она не была полностью уверена, что их разговор не подслушают. Может быть, вся эта линия прослушивается? Разговор могут услышать и телефонистки, которые нередко за определенную мзду передают наиболее пикантную информацию газетчикам.

Нет, она не может так рисковать. Она использует эти снимки для того, чтобы шантажировать Дика и добиться свободы, однако ей нужно защитить сыновей от скандала. Ситуация была очень деликатная. Ей необходимо вызвать сюда Кики, не сообщая никаких подробностей по телефону. Она может просто сказать: «Приезжай, ты мне нужна», и Кики приедет, даже если съемки в самом разгаре. В этом она не сомневалась.

В дверь опять настойчиво постучали. Наконец она откликнулась:

— Да?

— Анджела, это Хелен. Я жду вас в кабинете. Что-нибудь случилось?

— Нет, конечно. — Эта добросовестная Хелен иногда бывала чересчур навязчивой. Как она смеет без конца стучать в ее дверь?

— Я подумала, нам следует кое-чем заняться. Уже почти половина двенадцатого.

— Не сейчас, Хелен. Я отдыхаю.

— Да, но у вас в час обед с «Калифорнийскими женщинами» в пользу нуждающихся…

— Придется отменить.

— Но вы собирались там выступить…

— Ради Бога! Речь лежит на моем письменном столе — дайте ее кому-нибудь, и пусть ее прочитают. Я не хочу, чтобы меня беспокоили до конца дня. Можете это передать остальным.

Она услышала, как секретарша отошла от двери. Хорошо, что Дик в Капитолии, а то бы Хелен заставила его стучать ей в дверь и требовать, чтобы она пошла на этот обед.

Она подошла к двери и чуть приотворила ее, чтобы убедиться, что секретарша действительно ушла, прежде чем она станет звонить Кики. Сможет ли Кики уехать в середине съемок? Она заказала разговор с Миланом, не задумываясь над тем, какое там время. Утро? Вечер? Ей было все равно. Наконец, к телефону подошла экономка Кики и на ломаном английском объяснила, что Кики находится в каком-то труднопроизносимом месте. На смеси испанского и итальянского Анджела попросила передать Кики, если та даст о себе знать, связаться с ней.

В отчаянии Анджела подумала, что теперь ей придется действовать в одиночку, самой продумать, как поступать дальше. Во всяком случае, у нее есть в запасе несколько часов, чтобы подготовиться. Она знала, что Дик придет домой поздно — сегодня ему надо было присутствовать на каком-то официальном приеме.

* * *
Анджела нашла свою ночную рубашку из черных кружев, оставшуюся еще от ее приданого и которую она надевала только один раз. Анджела купила ее, поддавшись какому-то глупому порыву, потом забросила, поскольку та показалась ей слишком откровенной и вульгарной, такую вещь пристало носить любовнице или продавщице во время медового месяца. Но на самом деле она смущала ее, она чувствовала себя в ней так, как будто предлагала себя, как бутерброд, который для придания ему более аппетитного вида украшается зеленью и посыпается перцем.

Для сегодняшнего вечера все это подходило идеально. Ей надо было выглядеть соблазнительной и немного вульгарной. Она долго лежала в ванной, наслаждаясь ароматной теплой пеной, потом насухо вытерлась, предвкушая то, как сегодня вечером она осуществит свой план. Она надушила все тело — даже пальцы рук и ног, а затем надела ночную рубашку. Сейчас ей было жаль, что прозрачное одеяние так и пролежало невостребованным все это время. В нем она чувствовала себя привлекательной и соблазнительной. Кружева облегали ее грудь, сквозь них просвечивала нежная кожа, дразняще выглядывали розовые соски. Разрез доходил до ягодиц. То, что нужно, — она выглядела как шлюха экстракласса.

Покопавшись в ящике, Анджела нашла красный пояс для чулок, сохранившийся еще со времен ранней юности, когда такие вещи казались неприлично-заманчивыми. Она натянула нейлоновые чулки и пристегнула их черными резинками, прикрепленными к поясу. Последний штрих — красные атласные туфли на высоком каблуке.

Открыв дверь, соединяющую спальни, она зажгла одну лампу, так, чтобы большая часть комнаты оставалась в тени. Затем вернулась в свою спальню и достала кипу пластинок — все старые, сентиментальные мелодии, которые она очень любила: «Если б я любил тебя…», «Пленник любви»…

Анджела поставила в ведерко со льдом бутылку шампанского. Лед почти растаял, но это не имело значения. Унося ведерко в комнату Дика и ставя его на тумбочку у кровати, она подпевала пластинке, стараясь вспомнить слова.

«Цветы, — подумала она. — Обязательно должны быть цветы». Бросившись в свою комнату, она схватила вазу с тюльпанами и нарциссами, стоящую у нее на туалетном столике, принесла ее в комнату Дика и поставила рядом с ведерком с шампанским. Тюльпаны и нарциссы — не самые сексуальные цветы, но других у нее не было.

Анджела вернулась в свою комнату, вытащила снимки и разложила их на своей кровати. После этого она прошла в комнату Дика, легла на кровать и стала ждать.

Спустя некоторое время снизу донеслись голоса. Дик желал кому-то спокойной ночи. Горничной? Экономке? Затем он поднялся по лестнице и прошел через зал. Было слышно, как он стучит в дверь ее спальни, затем, немного подождав, он что-то пробормотал и подошел к двери своей комнаты. Он отворил ее и, увидев на кровати Анджелу, ахнул от удивления. Затем быстро закрыл за собой дверь.

Она улыбалась ему самой обворожительной улыбкой, на какую была способна, и он улыбнулся ей в ответ, подходя ближе.

— Что все это значит? — спросил он недоверчивым голосом.

От его взгляда ничего не ускользнуло: ни кружевная ночная рубашка, сквозь которую просвечивала грудь, ни черные нейлоновые чулки, ни пояс с резинками, ни длинный разрез. Она встала с кровати и прижала свой палец к губам, заставляя молчать. Затем обхватила его за шею и поцеловала, проникая языком в его рот, трогая его язык. Руки Дика скользнули по ее телу, зубы слегка прикусили ее язык. Пальцы, лаская, потянулись к ее разведенным бедрам. Вздыхая, издавая, стоны, что-то бормоча, она позволила ему проникнуть в нее пальцами.

Анджела стала медленно раздевать его, пока он целовал ее губы, уши, шею, плечи. Она сняла с него рубашку, расстегнула «молнию» на брюках, затем просунула руку в отверстие и стала нежно поглаживать его, лишь слегка касаясь пальцами. Она не хотела, чтобы он быстро возбудился.

Дик сел на край кровати, пока она снимала с него брюки, затем трусы. Опустившись на колени, она стала целовать его бедра, оставляя на коже влажные следы, однако не дотрагиваясь до его фаллоса. Он откинулся назад и тихо стонал. Затем он потянул к себе ее голову, вцепившись пальцами в волосы и стараясь воткнуть свой член ей в рот, но она покачала головой и засмеялась.

Анджела легла на пол, раздвинув ноги и подняв колени. Наступила ее очередь. Он будет делать с ней все то, что проделывал с теми, другими женщинами. Запах ее тела возбуждал его. Он зарылся лицом в ее лоно, лаская его языком. Когда Анджела получила свое, она оттянула его голову за волосы, потом перевернулась и встала на четвереньки. Он задрал ей рубашку и, увидя ее обнаженные ягодицы, попытался взять ее сзади.

— Нет! — Она показала, чего хочет от него. Потом он опять попытался войти в нее, но она уползла, довольно смеясь. Дик бежал за ней на четвереньках, терпение его уже было на пределе, он был готов взять ее силой.

Анджела поднялась и налила вина. Протянув ему бокал, отпила из своего. Он залпом выпил шампанское и наполнил бокал снова. Затем осушил его и взял бокал из ее рук. Дик потянул ее на кровать, но Анджела опять оттолкнула его и впервые за вечер обратилась к нему:

— В другой комнате — там все приготовлено.

Взяв шелковый поясок от ночной сорочки, Анжела показала, что хочет, чтобы Дик отвел назад руки. Он задержал дыхание, когда она связывала ему сзади запястья. Когда его руки были крепко связаны, она стала дотрагиваться до него, лаская дразнящими движениями, мяла его яички… Он издавал тихие стоны. Улыбнувшись прямо ему в лицо, она произнесла:

— Пойдем.

Когда он нетерпеливо проследовал за ней в спальню, она подвела его к кровати и захохотала:

— Не торопись, внимательно посмотри на каждую из них и скажи, кто возбуждает тебя сильней всего?

Он взглянул на снимки, как бы не веря своим глазам, потом с яростью и изумлением посмотрел на нее. Дик попытался развязать руки, но, прежде чем ему это удалось, она собрала все фотографии и спрятала их за спину. Освободив руки, он подошел к ней.

— Отдай мне эти снимки, ты, стерва!

— Нет, ты их не получишь. Они мои! Еще один шаг, и я закричу так, что подниму весь дом. Дверь не заперта. Все прибегут сюда и увидят эти снимки. Давай, попробуй!

Глаза его сузились, он взглянул на дверь.

«Хочет убедиться? Проверить, действительно ли она не заперта? Или хочет ее запереть?»

— Если только подойдешь к двери, я начну кричать! Давай! Можешь проверить!

Он замер, пытаясь оценить ситуацию. Возбуждение его прошло, вид у него был нелепый, член съежился и обвис. Она опять рассмеялась резким смехом.

— Можешь оставить себе эти снимки, — проговорил он. — Какой тебе от них прок? Ты же не будешь демонстрировать их в суде. Уж только не ты, — фыркнул Дик. — Я всегда подозревал, что ты трахаешься с этим вонючим фотографом Домингезом, госпожа Святоша. Ты заставила его сделать эту грязную работу. Ну и что ты от этого получишь? Только попробуй использовать эти снимки. У меня тоже кое-что имеется на тебя и твоего безволосого приятеля.

— Между нами абсолютно ничего нет. — Смех ее прервался.

— Вбей себе в голову раз и навсегда — ты никуда не уйдешь. Тебе некуда уходить, если только ты не собираешься уйти, бросив своих детей, потому что у тебя кишка тонка использовать эти снимки. И даже если ты пойдешь на это, я найду десяток экспертов, которые поклянутся, что это фальшивка.

Он прошел в свою комнату, захлопнув дверь. Она бросилась за ним и заперла ее, услышав в этот момент его издевательский смех. Сев на пол около двери, она прислушалась и поняла, что он говорит по телефону. Интересно, с кем он собирается консультироваться?

«Кики, ну почему ты не звонишь? Мне так нужна твоя помощь. Я не могу справиться с этим одна. Мама… Может быть, мама сможет мне помочь? Если только она не побоится скандала. И Эдвард. Мама сможет сделать так, чтобы Эдвард помог мне. Если только она согласится. Я должна сделать так, чтобы она поняла, что должна мне помочь. Щепетильная Мари. Она с отвращением отнесется ко всей этой грязи».

Анджела взяла свою черную сумочку из крокодиловой кожи, сделала прорезь в шелковой подкладке, засунула туда снимки и опять зашила дыру. В школе при монастыре ее учили делать очень аккуратные швы.

* * *
Анджела почти не спала в эту ночь. Утром она слышала, как Дик спустился вниз к завтраку и в это время к нему пришел Пат Хэггерти, один из его доверенных лиц. Пат остался завтракать с Диком в столовой. Она молилась Богу, чтобы они потом не скрылись в кабинете Дика, как это нередко бывало. Но спустя полчаса они вместе уехали на лимузине. Слава Богу!

Уже одетая, она поспешила вниз. Не говоря никому ни слова, она быстро прошла к гаражу и села в машину, отказавшись от услуг шофера. Если ей повезет и не будет проблем с дорожным движением, то она будет в Брентвуде к трем часам. Слава Богу, ее мать сейчас находится в Калифорнии.

* * *
Она въехала в мощенный кирпичом дворик и, выскочив из машины, побежала к дому. И зачем она бежала? Уж если она приехала, несколько минут не имели большого значения.

Анджела нашла свою мать в зимнем саду, та опрыскивала водой папоротники.

— Мама!

— Ты такая бледная, Анджела! Откуда ты? — В ее голосе слышалась тревога.

— Я приехала повидаться с тобой, мама. Я очень рано выехала сегодня.

— И ты не привезла детей?

— Нет. — Анджела поежилась. — Здесь так холодно.

— Да, сегодня довольно прохладно. Пойдем в утреннюю комнату. Там разожжен камин.

Утренняя комната была обставлена мебелью, обитой блестящей белой тканью с желтыми и кремовыми цветами, и имела веселый вид. Горящий здесь огонь немного согрел Анджелу.

— Ты что-нибудь ела сегодня?

Анджела покачала головой:

— Я не останавливалась, чтобы пообедать. Но я не хочу есть.

— Тогда попьем чаю с бутербродами, чтобы ты продержалась до ужина. — Она вызвала свою горничную-шведку и попросила ее принести чаю, бутерброды и несколько пирожных.

— Так что же произошло, Анджела? Я вижу, что-то случилось. У вас, мои девочки, вечно что-то происходит, но должна сказать, Кики всегда удается выпутаться из всего с максимальной для нее пользой.

— Да, это так. О, как я хочу, чтобы она была здесь! — По ее лицу покатились слезы.

— Ты не ребенок, чтобы плакать, Анджела. Расскажи мне о своих неприятностях.

— Мама, я хочу получить развод.

— Я не удивлена. — Мари торжественно кивнула. — Только я не знала, как долго это протянется. Но ты должна быть абсолютно уверенной, Анджела. Разводы — неприятное дело. Из-за этого пострадают и дети, и твоя репутация, и репутация Дика. Будет много грязи. Ты готова выдержать скандал, все эти сплетни в прессе?

— Ну ты же выдержала все это. Ты ведь развелась с отцом.

— Да, но у меня была другая ситуация. Не забывай, я не была известной личностью, мой муж не был губернатором. Кроме того, у меня просто не было выбора — меня бросили с двумя детьми без копейки денег на милость моего брата. Мне ничего другого не оставалось делать, как развестись.

— Мне тоже ничего другого не остается, мама.

* * *
В комнату, постучав, вошла горничная, неся в руках поднос — на нем стоял серебряный чайник, датский «королевский» фарфор, тонюсенькие бутерброды на черном хлебе без корочек. Мари говорила, что есть белый хлеб — это варварство, цивилизованные люди не должны себе это позволять. Анджела всегда поражалась, каким образом ее мать приходила к таким выводам и постоянно им следовала. Мари была поразительно уверенным в себе человеком! Почему же у нее, ее дочери, не было этого качества? А вот у Кики это было.

Когда горничная вышла, Анджела опустилась на пол и положила голову матери на колени.

— Помоги мне, мама, помоги мне! Я сама не справлюсь!

Мари вспомнила другую девушку, которая так же обхватывала колени своего брата. Как она умоляла Джулиана помочь ей…

— И что бы ты ни думала, мама, не говори о детях. Я не могу жить только для них. Я не могу оставаться с Диком даже из-за детей! — Она разразилась рыданиями.

Мари гладила ее по густым растрепанным волосам. Ей хотелось нагнуться, зарыться лицом в эти волосы, так похожие на волосы ее отца, почему-то всегда немного пахнущие жасмином. Неожиданно комната наполнилась запахом Нового Орлеана. Как жестоко, что спустя много лет ее беспокоит этот призрак из прошлого — запах буйных цыганских волос ее собственной дочери! Она постаралась взять себя в руки.

— Хорошо, если тебе нужна помощь, давай лучше поговорим об этом, — энергично произнесла она.

Анджела подняла заплаканное лицо.

— Так ты действительно мне поможешь?

— Ну конечно. Ты пришла ко мне за помощью и думаешь, что я тебе откажу?

— Я думала, может быть, сама идея развода оттолкнет тебя — скандал и все, что с ним связано. Я знала, что ты смогла преодолеть в случае с Кики, но со мной? Я просто не надеялась.

— Если я смогла поддержать Кики, то смогу все сделать и для тебя. Я — твоя мать, Анджела, и ничто не помешает мне сделать то, что нужно. Я не боюсь ни Дика, ни его отца. Меня пугает только одно — что ты несчастлива.

«А может быть, я боюсь, что в конце концов ты возненавидишь меня, как я возненавидела свою мать. Да, она пыталась помочь мне, как и я хочу помочь тебе, но она все-таки позволила мне выйти замуж за Рори Девлина, а затем молчала все те годы, когда он унижал меня так, как только может мужчина унижать женщину. Я старалась отговорить тебя от брака с Диком Пауэром, но все же я согласилась на него. Но я уже достаточно молчала. Я не буду ждать, как ждала моя мать, пока вокруг нас не рухнули стены».

В глазах Мари стояли слезы, и Анджела была поражена этим. «О Боже, Кики никогда в жизни не поверит этому. Мама плачет!»

— А Эдвард, мама? Он тоже поможет нам?

— Эдвард не очень хорошо себя чувствует в последнее время. Как ты знаешь, сейчас он во Флориде. Но все равно ты можешь рассчитывать на его поддержку, я в этом уверена. Эдвард сделает все, что я его попрошу. Теперь скажи мне: ты разговаривала о разводе с Ричардом?

— Да, несколько раз. Но он не желает слушать об этом, считая это моей детской причудой. Он говорит о детях и о церкви. Ему глубоко наплевать на церковь, но он притворяется, что это его волнует, что развод испортит жизнь мальчикам. Но на самом деле его волнует только собственный престиж и репутация. Ну и карьера, конечно, тоже.

— Да, это безусловно его очень заботит. — Мари секунду помолчала, задумавшись. — Я хочу быть уверенной в том, что ты полностью отдаешь себе отчет о последствиях развода, от чего ты отказываешься. Сейчас ты находишься в центре событий. Может быть, если бы я попала в Белый дом, то с отвращением отнеслась бы к этому аквариуму, но ты и Кики… И конечно, нельзя забывать о детях.

— Мама, я в отчаянии! В моем положении я не могу бесстрастно рассуждать, что хорошо или плохо для детей, что я приобрету или потеряю. Мне нужно подумать о себе самой. Я так несчастна! Я… — Голос ее осекся.

— Это из-за его неверности?

— Значит, ты об этом знаешь? Ты слышала об этом?

— Так, ходили слухи. — Она поморщилась от отвращения. — Однако женщины как-то мирятся с неверностью. Если бы этого не было, то разводов было бы больше, чем жен.

— Я тоже мирилась с этим, притворялась, что ничего нет. Но больше не могу. У меня есть снимки. Мама, это не просто измена, это… это что-то особенное. Но я их тебе не покажу. Они слишком отвратительные.

— Снимки? Кто тебе дал эти снимки? Ты что, нанимала детектива?

— Они пришли по почте. Я не знаю, кто их прислал.

Мари внимательно посмотрела на нее.

— Ты действительно не знаешь?

— Могу только догадываться. Но это не имеет значения. Вообще-то я не намерена их использовать, может быть, только в самом крайнем случае, если меня вынудят и у меня не будет выбора. Но дело даже не в неверности Дика — это чувство пустоты, холодность в отношениях, отсутствие простого человеческого контакта. Дело не только в том, что я его больше не люблю, просто он никогда-никогда не любил меня. Никогда! И ты знала об этом, мама. Ты предупреждала меня. Почему, ну почему я тебя не послушала? Как может жить человек без любви, мама?

Вспомнив об Эдварде, она замолкла и покраснела.

— Ой, мама, прости…

— Не за что прощать. Понимаешь, когда я выходила замуж за Эдварда, я прекрасно понимала, что делаю. Я не искала любви. К тому времени мне было более чем достаточно любви.

Анджела погладила мать по щеке.

— Ведь ты любила отца, правда? Очень сильно?

— Да, очень. Может быть, настолько сильно, что я не могла, не могу полюбить никого другого. Но я знаю, что у тебя совсем не так. Тебе нужна любовь.

— Да, мама. Очень, очень! Я так рада, что ты понимаешь меня. У меня никогда не было своего дома. Я отказалась от карьеры и ничего не получила взамен. Ты же видишь, что это так, ведь правда? Что я больше не могу так жить? — И она разрыдалась — горькие сухие рыдания сотрясали все ее тело.

Мари стала успокаивать Анджелу, встревоженная ее состоянием.

— Да, я вижу это, Анджела. Конечно, вижу. И тебе не нужно сегодня возвращаться домой, переночуешь у меня. Завтра поедешь домой, заберешь детей и вернешься сюда. А потом начнем действовать. Тогда все и закрутится.

Анджела нервным движением отбросила с лица волосы.

— Но если я вернусь за детьми, он не отпустит меня.

— Разумеется, отпустит, он не в силах остановить тебя. Но ты не можешь сделать одного — оставить дома детей, надеясь, что заберешь их через несколько дней. Тогда они могут предъявить тебе обвинение в том, что ты их бросила. Возвращайся завтра, притворись, что все нормально, что ты его простила. Скажи, что хочешь провести несколько дней с детьми у меня. Возьми немного вещей. Ты сама увидишь, это будет нетрудно. А теперь позвони домой. Попроси передать, что ты здесь и вернешься завтра.

Получалось, что все не так уж и сложно. Конечно, будет проще, если она притворится, что простила Дика, чтобы можно было уехать с детьми без особых осложнений. Но как только она уедет, она просто перестанет с ним разговаривать и скажет одну фразу: «Пусть он имеет дело с моими адвокатами». О Боже, какое счастье — никогда больше с ним не разговаривать!

— О, мама, просто не могу поверить, что это так просто. Что с сегодняшнего дня — нет, с завтрашнего… и все! Так быстро!

— Если уж ты на что-то решилась, то надо действовать быстро, как можно быстрее. Действовать решительно. Я это уже давно поняла.

— Ты имеешь в виду ту ночь в Новом Орлеане? Да, я все это помню, — тихо сказала Анджела. — Я часто думаю об этом. Как я уезжала от отца, как стучали колеса вагона «про-щай, про-щай», оставляя отца где-то далеко.

— Только отца там не было, его там не было уже давно. Поезд увез его от тебя задолго до этого.

— Я знаю, мама, я знаю. Я об этом тоже думала.

— Ну ладно, Анджела, это все в прошлом. Скоро мы выпьем за твое будущее. Как только покончим с этим разводом, ты сможешь оставить детей у меня и поехать путешествовать. Может быть, навестишь Кики.

— Ой, мама! Если бы я только знала, какая ты у меня замечательная! Мне бы так хотелось, чтобы и Кики была здесь, чтобы мы были здесь все втроем. Я пыталась прошлым вечером связаться с ней, но ее экономка сказала, что она куда-то уехала.

— Да, я знаю. Она все еще работает над «Войной и миром», — объяснила Мари. — Она сейчас в Югославии. Я разговаривала с ней на прошлой неделе. Надеюсь, что фильм будет иметь тот успех, о котором она так мечтает. Кики говорила, что фильм сделает ее самой большой звездой Европы, и тогда Голливуд станет умолять ее вернуться. Я думаю, она на это и рассчитывает. И очень надеюсь, что она добьется своего в Европе.

— А что тогда будет с Виком и Никки, если она насовсем вернется сюда? — спросила Анжела. — Но будет прекрасно, если мы все опять будем вместе, ведь правда? Малышка Рори и Никки, и Кики, и мы — мы все — ты, я и мои мальчики…

Она даже не обратила внимания, что в этой компании не нашлось места ни для одного мужчины.

7

Как только она переступила порог особняка, все то чувство безопасности, которое она испытала у матери, моментально испарилось. Экономка сообщила ей, что прибыл мистер Лайем Пауэр и что он останется с ними ужинать. Они с губернатором сейчас находятся в библиотеке и просили сказать им, когда приедет Анджела.

«Так, значит, здесь находится отец Дика», — подумала она, и это ее испугало.

Ну хорошо, она притворится, что успокоилась, что все уже позади и никаких особых вопросов для обсуждения с папой Пауэром не имеется. Она стала подниматься по лестнице.

— Не надо им мешать, миссис Питерс. Я вскоре зайду к ним.

— Мистер Пауэр сказал, чтобы я сообщила ему в ту же самую минуту, как вы войдете в дом, миссис Пауэр.

«Черт бы тебя побрал!»

— Хорошо, миссис Питерс. Можете сказать мистеру Пауэру, что я приехала и спущусь к ним, как только переоденусь.

— Да, мадам. Я сказала повару, что сегодня вы будете ужинать втроем. Это так? Больше вы никого не ожидаете?

— Нет, больше никого. Если что-нибудь изменится, я дам вам знать.

— Я советовалась с мисс О'Нил, и мы решили, что мистеру Пауэру, я имею в виду отцу губернатора, понравится баранина в мятном желе с запеченным картофелем и пюре из зеленого горошка…

«Господи Иисусе! Ты когда-нибудь заткнешься?»

— Просто прекрасно, миссис Питерс. Я уверена, что мистеру Пауэру все это очень понравится. Он всегда говорил, что молодая баранина — это его самое любимое блюдо.

— А как насчет пюре из горошка?

«Боже! И пюре из мышьяка на отравленном фиговом листе на десерт».

— Очень хорошо.

— А что бы вы хотели на десерт? Повар уже приготовил клубничный торт.

— Прекрасно. Я бы тоже попросила его это приготовить. — Она повернулась и пошла наверх, прекращая дальнейшие разговоры.

Из кабинета вышла Хелен О'Нил.

— О, вы наконец приехали. Я ждала вас.

Анджеле показалось, что в словах секретарши звучал упрек. Почему это она решила, что Анджела дю Бомон должна перед ней отчитываться?

— Вам нужно подписать несколько писем, Анджела. И мне хотелось спросить вас кое-что о проекте. Оклендского детского центра. Еще имеются три приглашения, они требуют немедленного ответа — да или нет. Вы не могли бы на них взглянуть?

— Завтра, Хелен. Вам не стоило задерживаться так поздно. Почему бы вам не пойти сейчас домой и не отдохнуть?

— Я не имею ничего против, чтобы поработать лишний часок-другой.

— Это очень любезно с вашей стороны, Хелен, но в этом нет необходимости. И сегодня мы ужинаем раньше.

— Ну хорошо, — неохотно ответила Хелен. — Тогда я прощаюсь. — Она повернулась, собираясь пройти в кабинет.

— Да, Хелен, кстати, моя сестра мне не звонила?

Хелен обернулась, вздернув бровь:

— Насколько я знаю, нет. А вы ждали от нее звонка?

«Опять началось. Вечно она сует нос не в свое дело».

— Нет, нет, ничего особенного. Спокойной ночи, Хелен.

Анджела, не торопясь, приняла душ. Затем надела длинную белую шерстяную юбку, черный джемпер и стала расчесывать волосы, пока они не легли так, как хотела она. Она заглянула в детскую: Тимми уже спал, а Дикки купался. Он пожаловался, что целый день не видел ее. Анджела пообещала, что весь следующий день проведет с ними. Она поговорила с няней, спросив, чем сегодня занимались мальчики. У няни тоже был осуждающий вид. «Неужели все в этом доме против меня?»

Анджела приказала подать ужин. Это поторопит старика. Они поужинают, она будет притворяться, что у них все в порядке, и, даст Бог, он быстро уедет.

Ужин длился бесконечно. Лайем Пауэр развлекал их рассказами о жизни киношников, которых она не знала, и случаями из жизни, происшедшими лет двадцать или тридцать тому назад. Дик громко смеялся над забавными эпизодами и задавал всевозможные вопросы по поводу мельчайших подробностей. Анджелу всегда поражало, что его интерес к этим деталям был неподдельным и совершенно искренним. Однако сегодня у нее было таксе ощущение, что эти двое ведут какую-то игру, пока она сидит с ними абсолютно беспомощная, не зная, что они задумали.

Анджела почувствовала, что смертельно устала. Переживания, длительная поездка на машине, бессонная ночь притупили ее восприятие. Она не могла понять их разговор и все ждала, когда наконец наступит решающий момент. У нее не было больше сил выносить все это. Ничего, избавление было близко, осталось подождать до послезавтра.

Они уже приступили к десерту. Скоро она извинится и выйдет, оставив Дика с отцом пить кофе, бренди и курить. У нее был достаточно убедительный предлог для того, чтобы уйти, — усталость. Может быть, ей удастся обвести вокруг пальца папу Пауэра, если она останется с ним наедине. Интересно, поверил ей Дик, что их конфликт исчерпан, что она отказалась от мысли о разводе и готова помириться?

Горничная подала клубничный торт. Анджела не притронулась к сладкому, она ждала, пока мужчины закончат ужин и принесут кофе, сигары и большой серебряный подсвечник, служивший зажигалкой. Развязка приближалась — Дик знал, что запах сигар вызывает у нее тошноту. Он зажжет сигару и, когда она извинится, произнесет свою обычную фразу о привередливой супруге, которая не переносит дыма. Анджела всегда являлась для него неиссякаемым источником шуток перед гостями. Причем эти шутки всегда были смешаны с презрением; деликатность не относилась к достоинствам, пользующимся его уважением.

Лакей принес кофе, бренди, сигары, серебряный подсвечник. Она встала.

— Папа Пауэр, извините меня, пожалуйста, я ужасно устала и собираюсь лечь спать. Вы можете покурить. Я увижу вас завтра? — спросила она, наклоняясь, чтобы поцеловать его в щеку. — Или вы сегодня возвращаетесь в Лос-Анджелес? — «Пожалуйста, скажи, что уезжаешь сегодня!»

Прежде чем отец успел что-либо ответить, Дик поднялся со своего места.

— Я думал, ты немного поразвлекаешь папу, Анджела. Я иду в свой кабинет. Сейчас ко мне приедет Пат Хэггерти, нам надо поработать — необходимо к четвергу закончить одну работу.

— К четвергу? — тупо переспросила она.

— Да. В четверг я лечу в Японию. — Он улыбнулся. — Разве ты не помнишь? Это торговый договор, над которым мы работали вместе с банками здесь и в Токио. И ты тоже должна лететь со мной. Я тебе об этом говорил. Ты забыла? Вижу по лицу, что так и есть. Ну ничего, это не имеет значения, у тебя впереди еще целый день, чтобы подготовиться. Так что побудь пока здесь и поболтай с папой, а я подойду попозже.

Он решил, что Анджела полетит с ним в четверг в Японию. Она даже не успела сказать ему, что собирается с детьми навестить свою мать. Что же ей делать? Она-то думала, что все уже решено. Анджела могла поклясться, что до этого он ни слова не говорил ей про поездку в Японию. Но ничего, это ничему не помешает. Может быть, так будет даже лучше. В четверг она скажет, что заболела и не может встать. Тогда ему придется уехать без нее, а как только он уйдет, она сразу уложит свои вещи и уедет вместе с детьми. Правда, это будет даже лучше, чем она предполагала. Ей нужно только продержаться сегодня вечером и завтрашний день.

Дик вышел из комнаты. Вид у него был такой, словно вчерашней ссоры не было вообще, хотя расстались они врагами. Ее последними словами, обращенными к нему, были слова о разводе, о том, что ничто не помешает ей развестись с ним, и все же он запланировал эту совместную поездку. Во всяком случае, он был уверен, что она поедет с ним. Значит, у него тоже есть какой-то замысел. Должно быть, он собирается действовать с позиции силы. Был ли источником этой силы папа Пауэр, сидящий здесь с таким благодушным и спокойным видом?

«О Боже милостивый, мне придется пережить это. Это будет не так-то просто. Нет… я должна быть сильной».

Она повернулась к старику, улыбнувшемуся ей.

— Ну что ж, я выпью с вами кофе, папа Пауэр, а потом пойду лягу. Иначе, боюсь, начну зевать прямо перед вами.

Он откинулся в кресле и зажег сигару.

— Тебе нужно лучше следить за своим здоровьем, Анджела. Такая молодая женщина, как ты, не должна переутомляться. Лично я все время делаю витаминные инъекции, они дают потрясающий эффект. Начинаешь себя чувствовать, как молодой козлик, — ты понимаешь, что я хочу сказать.

«Лучше не буду думать о том, что ты хочешь сказать».

— Может быть, хотите еще клубничного торта с кофе?

— Нет, нет, мне довольно. Но ты очень заботливая девочка, Анджела. Распорядилась, чтобы приготовили мои самые любимые блюда. Ты прекрасная хозяйка. Я очень это ценю. Я всегда говорил об этом Дику.

Она изобразила улыбку, прекрасно понимая — он знал о том, что не Анджела составляла меню. Она ждала, что он скажет.

— Дик рассказал мне, что произошло вчера вечером. — Тон его голоса совершенно не изменился.

Она лучезарно улыбнулась.

— А, это была дурацкая ссора. Сейчас все нормально.

— Ты от него никуда не уйдешь, и ты это отлично знаешь, — заявил он, не обращая внимания на ее слова.

Сердце ее заколотилось.

— Я же сказала вам, что это была просто ссора, и все уже забыто.

Тон его по-прежнему оставался ровным.

— Не надо разыгрывать передо мной спектакль. Ты не изменила своего решения. И с того момента, как вернулась от матери, ты все время притворяешься. Но в одном ты права — ты действительно обо всем забудешь. Все это будет забыто и похоронено. Я полагаю, что ты действительно была немного не в себе, если так расстроилась из-за такой ерунды, из-за пустяка, который ничего не значит. После того как вы с Диком вернетесь из Японии, тебе нужно будет немного отдохнуть. Куда-нибудь уехать, совсем одной — без Дика, без детей. Может быть, поехать на остров.

Она забыла об осторожности.

— Небольшой отдых не вернет утраченных чувств, — вырвалось у нее, но она тут же пожалела о сказанном. Она знала, что не следует восстанавливать против себя этого мерзавца, — это не помогло Кики и сделало невозможной ее карьеру в Голливуде.

Слегка смягчив тон, она произнесла:

— Я не хотела обидеть вас, папа, но это наше дело, оно касается только Дика и меня. Я понимаю, что вы беспокоитесь за Дика, это вполне естественно, но это настолько личный, настолько болезненный вопрос, что я действительно не могу обсуждать его с вами. — Своим тоном она постаралась показать ему, что разговор окончен. Затем она встала со стула, как бы демонстрируя, что больше им говорить не о чем.

— Сядь! — неожиданно рявкнул он.

Она села, пораженная ожесточенностью его голоса.

— Не заговаривай мне зубы о том, что ко мне это не имеет никакого отношения! Очень даже имеет! Мой сын — это часть меня! Меня! И я повторяю тебе, что в политике не должно быть скандалов! — Он осушил рюмку с бренди и налил еще. — А теперь успокойся, милочка, и веди себя хорошо, и тогда все будет прекрасно.

Анджела с ужасом смотрела на него — он разговаривал с ней, как с дешевой актрисочкой на площадке. Но она не была дешевой актрисочкой. «Мне совершенно не обязательно слушать его. Мне не…»

Но вслух она произнесла:

— Ничего не будет прекрасно. Этот брак для меня невыносим. Я больше не могу так жить! И не буду!

— Если ты говоришь о мелких грешках Дика, то он исправится. Мы с ним обсудили это, и он готов…

— Не смейте говорить мне о его «мелких грешках», само звучание этих слов — уже оскорбление! Весь этот брак — оскорбление! И больше я не собираюсь с вами это обсуждать. — Она опять решительно поднялась, чтобы идти.

На этот раз он тоже встал и толкнул ее на стул.

— У каждого мужчины есть свои маленькие тайны — именно это и является признаком настоящего мужчины. Дик — здоровый, энергичный молодой человек. Если бы ты была настоящей женщиной, он бы не шлялся. И не надо на меня так смотреть — ты не маленькая провинциальная девчонка, так что со мной этот номер не пройдет. Но, во всяком случае, теперь все будет по-другому. Дик обещал мне, что больше никогда…

— Мне плевать, что он вам обещал. — Она старалась не повышать голос, чтобы прислуга не слышала больше того, что уже узнала. — Этот брак не может продолжаться по ряду причин. Первая — потому что он не любит меня. Вторая — я не люблю его больше. И лишь третья — его «грешки», как вы мило это назвали. Есть и еще кое-что — ко мне никогда не относились как к жене, как к женщине, как к человеку. Я просто была вполне приличной рабыней-наложницей. У меня никогда не было настоящего дома. Я вынуждена была просить у него каждый цент и потом за него отчитываться. Я сейчас живу ничуть не лучше, чем когда была школьницей. И все это не имело бы никакого значения, если бы у нас была настоящая семья. Но ведь этого нет! Я не вижу причин продолжать эту комедию. Я понимаю, зачем этот брак нужен Дику, но мне еще пока никто не объяснил, что получаю от него я. А все потому, что это невозможно сделать, потому что для меня в этом браке нет ничего. Это не жизнь! И мне все равно, что вы здесь скажете. Вы не можете заставить меня остаться. Я не принадлежу Дику, я не его рабыня, которую он может использовать для своих нужд. Я ухожу, и я добьюсь развода, — совершенно спокойно проговорила Анджела.

Он сидел, попыхивая своей сигарой, ласково улыбаясь ей, как будто она была капризной и своенравной девчонкой. Наконец, он заговорил:

— Может быть, хочешь еще облегчить душу, Анджела? Ну что ж, давай. Выкладывай все.

— Мне больше нечего сказать, кроме того, что те фотографии, которые у меня есть и о которых, я знаю, вам говорил Дик, не будут использованы, если только меня к этому не вынудят обстоятельства. А теперь, может быть, вы позволите мне пойти и лечь?

Улыбка исчезла с его лица.

— Одну минутку, мадам. А вот теперь ты меня послушай внимательно, потому что повторять свои слова я не собираюсь. Ты никуда не уйдешь. Если только не хочешь, чтобы от твоей репутации не осталось и мокрого места, или если ты хочешь еще раз увидеть своих мальчиков.

На этот раз улыбнулась она.

— Не надо меня пугать. Если мне это будет необходимо, я действительно использую те снимки, и вы это знаете.

Он покачал головой.

— Я найду сорок экспертов, которые подтвердят, что они — фальшивка. А если потребуется, то и сотню.

— У меня тоже есть свои эксперты, — произнесла Анжела. — Моя мать и отчим помогут мне получить этот развод. Они будут во всем поддерживать меня. Я знаю, что правит этим миром, мистер Пауэр. Деньги. За деньги можно купить все. И вы должны знать это лучше, чем кто бы то ни было. И мой отчим готов потратить на это столько, сколько будет нужно мне. И как вы прекрасно знаете, Уиттиры были богаты, когда ваш отец еще только крутил штурвал. Если начнется борьба, Эдвард вам ни в чем не уступит. Удар за удар.

— Молодец, Анджела Девлин. — Особый упор он сделал на «Девлин», это послужило для нее предупреждением, что он собирается делать. — Ну конечно, ты всегда очень важничала. А почему бы нет? Все знают, какую известную фамилию ты носишь.