Меценат (fb2)


Настройки текста:



ВАЛЕНТИН КОНСТАНТИНОВИЧ ЧЕРНЫХ (родился в 1935 году) окончил сценарный факультет ВГИКа, в 1968 году — курсы режиссеров телевидения. Его перу принадлежат литературные сценарии фильмов «Человек на своем месте», «С весельем и отвагой», "Собственное мнение», «Москва слезам не верит», «Полет с космонавтом», а также сценарии, написанные им совместно с другими кинодраматургами: «Здесь проходит граница», «Любовь земная», «Возвращение сына». За участие в работе над фильмом «Вкус хлеба» Валентину Черныху в 1980 г. было присвоено звание лауреата Государственной премии СССР. В 1981 г. фильм «Москва слезам не верит» был удостоен Почетного приза американской Академии киноискусства «Оскар» как лучший иностранный фильм года. В. Черных автор пьес «Дело Боброва», «День приезда — день отъезда», «Превышение власти».

Литературный сценарий Валентина Черныха «Меценат» ставит на киностудии "Беларусьфильм» режиссер Валерий Рубинчик.

Александр Михайлович Тихомиров, и его жена Полина, собирались в театр. Тихомиров достал из шкафа парадный костюм — черный, старозаветного покроя. Костюм предназначался для торжественных, случаев: в район, когда он сидел в президиумах, совещаний, в театр, на праздник урожая и для выступлений перед выпускниками средней школы.

Костюм был тяжелым и позванивал нацепленными орденами и медалями. Ордена и медали у Тихомирова были только трудовые: два Трудового Знамени, один «Знак почета», одна- медаль «За трудовое отличие», другая — «За трудовую доблесть». Военных наград у Тихомирова не было, во время войны он был мальчишкой:

К моменту изображаемых событий Тихомирову, следовательно, перевалило за сорок, а его жене было чуть, меньше сорока. Женщина она ладная, с хорошей фигурой — она ее сейчас и демонстрировала, стоя перед; зеркалом шифоньера, выбирая костюм, для театра. Выбрала она темно-синий кримпленовый, с белыми лацканами.

Тихомиров проверил, прогорели ли дрова в печке, прикрыл заслонку, закрыл форточку, взял баян, и они с Полиной вышли.

Отъезжавшие стояли группками в три-четыре человека. Отдельно стояли три молоденькие учительницы. И в стороне от всех модистка, красивая, стройная, высокая. Бабы демонстративно не обращали на нее внимания, мужики, наоборот, поглядывали в ее сторону — больно уж она выделялась: все женщины в пальто, а она в куртке, все в платочках, а она распустила густые рыжие волосы по плечам.

У самого автобуса стоял Пехов, мужчина одних лет с Тихомировым и из одного с ним тракторного звена. Он сосредоточенно рассматривал автобусный баллон, стараясь не смотреть в сторону, модистки, а его жена, наоборот, не сводила с нее глаз. Модистка же ни на кого не обращала внимания — стояла, подставив лицо яркому весеннему солнцу.

И тут подошел парторг Буянов с женой.

— Если все в сборе, — сказал он, — тогда в путь.


В театре они выделялись. Кроме модистки и учительниц, на всех женщинах были темно-синие, с белыми лацканами кримпленовые костюмы. Они напоминали взвод солдат в форме, тем более что держались тесной группой. И колхозные мужчины выделялись темными костюмами с нацепленными орденами и медалями. Многие городские, пришли вообще без галстуков, в вязаных жилетах, застиранных штанах. Городские жевали на ходу бутерброды, пили прямо из горлышек, бутылок, если не хватало стаканов, смеялись, ни на кого не обращали внимания. Раздался последний звонок, и все хлынули в зал.

На сцене был выстроен почти настоящий класс и стояли настоящие парты. Двое друзей в школьной форме — блондин и брюнет — вели диалог:

— Не понимаю,! — говорил брюнет. — И не хочу понимать. Ты же лучший математик в школе. Ты должен поступать в институт.

— Я не могу, — печально отвечал блондин. — Мама болеет, две сестренки, их надо кормить и учить. Мне придется идти работать.

— А почему бы не пойти работать сестрам? — спрашивал брюнет. — Здоровые уже девицы. Учатся плохо, да и не хотят учиться. Они замуж хотят. А ты потеряешь несколько лет. А для математики нужны молодые мозги. У меня тоже братья. Ничего, пусть идут работать, а если хотят учиться, кончат вечернюю школу. Не надо жертв, тем более, что эти жертвы никто не оценит. Даже если твои сестры не окончат среднюю школу, мир немного потеряет, рожать они будут и с восьмилетним образованием. А наука лишится блестящего математика.

— Есть еще одно обстоятельство, — печально сказал блондин. — Ты же знаешь, я дружу с Антониной.

— Ну и дружи на здоровье, — сказал брюнет.

— Но дело в том, что она беременна, — сказал блондин.

— Ну и что? — удивился брюнет.

— Она беременна от меня, — сказал блондин. — Она родит через полгода. Какая же учеба с маленьким ребенком?

— Пусть сделает аборт, — сказал брюнет.

— Как можно! — сказал блондин. — Врачи говорят, что если прервать первую беременность, то у нее может никогда не быть детей. Так что выхода у меня пока нет. Ты уезжай поступать, а я останусь.

— Ну и дурак, — сказал брюнет.

— Какой уж есть, — печально ответил блондин. — Извини, но я не могу бросить мать, сестер и Антонину.

— Значит, ты предпочитаешь бросить математику? — спросил брюнет.

Блондин молчал. Заиграла печальная музыка, занавес начал закрываться, в зале вспыхнул свет, и женщины, не ожидая когда закончатся аплодисменты, бросились во главе с Венькой Ильиным к выходу, чтобы успеть занять очередь в буфете.

Их усилия увенчались успехом, они были первыми, а учительницы и модистка — одними из последних, потому что, наверное, считали, что неприлично бежать опрометью через фойе к буфету. Ну, если вы такие совестливые, постойте.

Полина взяла себе пирожное и лимонад, а Тихомирову пиво и бутерброд с колбасой. Но Тихомиров тоже протянул деньги буфетчице и попросил:

— Четыре ситро и четыре пирожных.

— Ты чего это? — не поняла Полина.

Тихомиров молча составил бутылки на свободном столике и пригласил учительниц и модистку. Учительницы благодарно улыбнулись ему, модистка улыбнулась тоже, одна из учительниц начала было доставать деньги, но Тихомиров остановил ее жестом. Пожелав им приятного аппетита, он вернулся к Полине. За их столиком сидели Пехов с женой.

— Учительницам ладно, но ей-то за что? — спросила Полина.

— Не обеднеешь, — спокойно сказал Тихомиров.

— Да разве в деньгах дело! — задохнулась от ярости Полина. — Если хочешь знать, я могу всем в этом театре купить лимонада и пирожных.

— Всем не надо, — остановил ее порыв Тихомиров.

— Всем, значит, не надо, а ей надо? — уже дрожащим от обиды голосом говорила Полина. — За что же ты меня при всех позоришь?

— А мы сейчас это ситро на ее рыжие патлы выльем, — предложила жена Пехова.

— Не советую, — сказал Тихохмиров.

— А что ты ее защищаешь? — начала заводиться жена Пехова. — Может, его эстафету решил принять, — она кивнула на своего мужа.

— Молчи! — вдруг почти выкрикнул Пехов.

Присутствующие начали оборачиваться в их сторону.

— Спокойно, — предупредил Тихомиров. — Дома поговорим.

Теперь па сцене был большой роскошный кабинет. За большим столом в модном костюме сидел брюнет и отдавал приказания. Он говорил по селектору, отвечал по телефонам, к нему входили люди, брюнет подписывал бумаги, а с краю длинного стола заседании тихо сидел блондин в скромном костюме и ждал, когда освободится брюнет. Наконец брюнет сказал секретарше:

— Ни с кем не соединять, никого не пускать.

— Сейчас должны шведы приехать, — напомнила секретарша.

— Пусть ими пока займется мои заместитель, — сказал брюнет и подсел к блондину. — Извини. Расскажи, как на родине-то.

— Все хорошо, — сказал блондин. — Тобой все гордятся.

— А как у тебя? — спрашивал брюнет. — Как сын, как дочь?

— Сын шофером работает, дочь швеей на фабрике. Я все так же бухгалтером на рембазе.

— Давай откровенно, — сказал брюнет. — Ты же проиграл жизнь. Ведь бухгалтером на рембазе мог бы работать любой, а ты ведь был блестящим математиком. Я же тебе в подметки не годился, а видишь: руковожу крупнейшим заводом. Кому были нужны твои жертвы? Кому? С Антониной ты разошелся и женился на другой. Матери ты мог бы помогать даже больше, если бы выучился, потому что заработок ученого и бухгалтера не сравнишь. Конечно, надо думать о других, но еще надо идти и к своей цели. У человека должна быть мечта. И никто не вправе требовать, чтобы мечту приносили в жертву, потому что кому-то это удобно.

Брюнет говорил это с пафосом, и в зале зааплодировали.

…Потом актеры выходили кланяться, их приветствовали аплодисментами. Актеры тоже начали аплодировать, и из зала поднялся наконец толстый лысый мужчина, раскланялся и взмахом руки поднял в зале молодого пария. Тот тоже вышел на сцену и неумело поклонился.

— Это автор, — прокомментировала сидевшая позади Тихомирова девушка.

— Он в нашем пединституте учился, — пояснил молодой человек девушке. — На три курса старше меня.

— Кончил или выгнали? — посмеиваясь, спросила девушка.

— Кончил, вроде, — сказал парень.

— Тогда не гений, — посмеиваясь, сказала девушка. — Гениев обычно выгоняют за неуспеваемость.


Автобус мчался сквозь ночь. Изредка светились окна с деревенских домах, одно-дна на всю деревню.

— Барахляный спектакль, — сказал вдруг Венька Ильин. — Все хотят учиться. А кто же па земле работать будет? А этот, с животом, еще доказывает: плюй на всех и иди учись. Скоро и плюнуть будет не на кого. Плюнешь и в начальника попадешь. Все выучились.

Но Ильина не поддержали. Многие уже спали, только на задних сиденьях спорили учительницы. От них доносились слова: «концепция», «сверхзадача», «доминанта»…


Днем Тихомиров, Пехов, Лаптев, Венька Ильин — все члены звена работали в ремонтных мастерских. Во дворе была выстроена отремонтированная уже колхозная техника: комбайны, колесные и гусеничные тракторы, копнитель, плуги, сенокосилки. Техника сияла в свете заходящего весеннего солнца новой краской: желтой, оранжевой, голубой.

Тихомиров запустил тракторный двигатель. Послушал обороты и заглушил.

— Шабаш на сегодня, — сказал он.

Он собрал инструмент, аккуратно сложил его и, накинув куртку, вышел из мастерской.

…Дом модистки был на окраине деревни. Модистка в легкой нейлоновой куртке, спортивных брюках, заправленных в сапоги, пыталась поправить покосившуюся изгородь. Тихомиров поздоровался с ней, прошел было мимо, посмотрел по сторонам, проверив, не смотрят ли, и вернулся. Взял из рук модистки топор, забил покрепче опорный кол и подтянул изгородь.

— Гвозди есть? — спросил он.

Модистка отрицательно покачала головой.

— А проволока?

— Проволоку найду.

Вдвоем дело пошло быстрее, модистка поддерживала, а Тихомиров прикручивал изгородь проволокой к опорным столбам. И тут он увидел проходивших мимо баб.

— Сейчас сообщат Полине, — сказала модистка.

— Сообщат, — согласился Тихомиров, продолжая работать.

…Полина возникла внезапно. Она встала у изгороди, пожирая глазами модистку.

Модистка улыбнулась ей и предложила:

— Заходи, Полина, чаю попьем!

Полина еще несколько секунд молча рассматривала Тихомирова и модистку, потом также молча повернулась и зашагала к правлению.

— Испугалась? — спросил Тихомиров.

— Нет, — ответила модистка.

— Могла и наброситься на тебя.

— Ты защитил бы.

— Само собой, уж не допустил бы, — сказал Тихомиров. — Я, пожалуй, пойду…

…Тихомиров шел по улице.

— Александр Михайлович, — окликнули его.

Тихомиров обернулся. К нему бежала секретарша председателя колхоза Марина.

— Вас в контору вызывают. К Буянову.


Тихомиров медленно приближался к конторе колхоза. Из конторы вышла Полина и, отвернувшись, прошла мимо.

Тихомиров вытер ноги о половик и вошел в кабинет парторга Буянова.

— Садись, — пригласил Буянов и поинтересовался: — Как с ремонтом?

— Нормально, — ответил Тихомиров. — Считай, закончили. Дня два на всякую мелочь осталось.

Некоторое время они посидели молча. По-том Буянов достал из папки лист и начал читать:

— «Семья — это ячейка государства! И мы эту ячейку должны оберегать. А Веригина, аморальная личность по кличке «модистка», беспринципно разрушает семью Пехова, и поэтому мы, общественность, выражаем ей свое несогласие, недовольство, презрение и требуем, чтобы она покинула пределы нашего колхоза». Всего двадцать восемь подписей. Сегодня утром принесли. А сейчас твоя Полина прибегала. Что будем делать?

— Я не знаю, — сказал Тихомиров. — Ты парторг, ты п решай.

— А ты член бюро, — сказал Буянов. —

— Я с тобой советуюсь. У нас должен быть аргумент, чтобы ответить общественности.

— А что на эту глупость можно ответить? — спросил в свою очередь Тихомиров. — Ты представь, если эта самая общественность однажды выразит тебе свое несогласие и потребует, чтобы ты не жил со своей женой Любкой, а вернулся к своей бывшей жене Аньке Стругалевой?

— Что ты сравнил! — возразил Буянов.—

— Я с Анькой двадцать два года как разошелся.

— А если б ты сегодня с ней расходился, что бы ты ответил на требование общественности?

— Послал бы ее, естественно, куда следует, — ответил Буянов, но тут же спохватился: — Как зоотехник Буянов… А как секретарь парторганизации, сам понимаешь, не могу. В общем, над проблемой будем думать. А пока пригласим из района лектора по семье и браку, и это будет нашим первым ответом общественности. Не забыл, сегодня из отдела культуры приезжают?

— Не забыл, — сказал Тихомиров.


Тихомиров приближался к клубу. И вдруг он заметил одиноко сидевшего под деревом Пехова. Рядом стояла початая бутылка водки.

— Перестань, — сказал Тихомиров. — Сопьешься.

— Пусть, — ответил Пехов. — Я все равно смысл жизни потерял. Не могу я без нее.

— Тогда возвращайся, — сказал Тихомиров.

— Теперь не примет. Ой, как тяжело мне.

— Это ей тяжело, — сказал Тихомиров. — Против нее вся деревня поднялась, а ты вот в кустах отсиживаешься!

— А что я могу сделать? — спросил Пехов.

— Не знаю. Но делать что-то надо.


В зрительном зале сидела комиссия из районного управления культуры. В комиссию входила пожилая женщина предпенсионного возраста, назовем ее начальницей, и молодая женщина, инспектор. Вместе с ними был только парторг Буянов.

Со сцены, из-за закрытого занавеса, доносились звуки настраиваемых инструментов. Но вот занавес раздвинулся. На сцене был ансамбль Тихомирова — ударник, бас-гитара, саксофон и сам Тихомиров с аккордеоном. Солистом был Ванька Ильин, чуть в стороне стояли в длинных вечерних платьях две учительницы и модистка. Тихомиров подал знак, ударник выдал оглушительную дробь на своих барабанах, потом эта дробь перешла в ритм, напоминающий звук работающего двигателя. Под этот ритм подстроился весь ансамбль, и Ильин запел.

Песни в фильме, по моему убеждению, должны быть сюжетными. Эта, например, — о тракторах. Какое облегчение, с одной стороны, приносит трактор! С другой стороны, он так грохочет, что трактористы говорят на повышенных тонах, со стороны может показаться, что они ругаются, а на самом деле они просто немножко оглохли. С одной стороны, хороший заработок, а с другой, сплошной радикулит, потому что кабину продувает. Летом на тракторе жарко, а зимой холодно. Сейчас на трактор призывают женщин. Это хорошо, потому что трактористов не хватает, и вообще у нас равноправие. С другой стороны, на тракторе такая вибрация, что для женского организма это очень плохо. С одной стороны, сегодня мы больше запашем, а с другой стороны, завтра могут родиться дети с дефектами. Вывод был с одной стороны: пора делать хорошие тракторы,

Начальница что-то быстро писала в блокнот, молодая инспекторша, не выдержав, хохотала, а парторг Буянов поглядывал на. ту и на другую, пытаясь определить реакцию комиссии, чтобы сориентироваться.

Потом обсуждали программу. По одну сторону стола сидели начальница и инспектор, по другую. — Тихомиров, его ансамбль и парторг Буянов.

— Не скрою, — говорила начальница, — ваша программа произвела на меня более-, чем странное впечатление. Я уважаю Александра Михайловича как руководителя художественной- самодеятельности, но он ведь еще выступает в роли композитора и поэта.

— А что, нельзя, что ли? — спросил Венька. — Что, постановление такое есть? Наоборот, у нас поощряется совмещение профессий. Вот я, к примеру, и тракторист, и комбайнер, и шофер.

— Ради бога — сказала начальница. — Никто не запрещает. Но ведь у нас есть прекрасные композиторы! Например: Фрадкин, Френкель, Флярковский; Шаинский, Колмановский: Вам что, они не нравятся?

— Ну почему же! — возразил Тихомиров. — Хорошие ребята. Но их все исполняют. И по радио, и по телевидению. А нам хотелось исполнить такое, какое только у нас, а у других нет.

— Но это не критерий, — возразила начальница. — Свое, чужое. Всё наше. И все имеют право брать из копилки культуры»

— Из копилки берут, когда. своего не хватает, — снова встрял Венька Ильин. — А у нас свое есть. И еще вы ошиблись, — Ильин ткнул пальцем в программу. — Песню про трактор написал я, так что Михалыч не все сам делает.

— Ах, значит, вы написали? — воскликнула начальница. — Вы что, газет не читаете? А газеты призывают: девушки, на трактор! А вы, значит, против призывов партии и правительства?

— Он член партии и не может быть против призывов, — вставил парторг Буянов.

— Ах, так! — обрадовалась начальница. — Тогда будем разговаривать как коммунист с коммунистом.

— Давайте, — согласился Венька. — Между прочим, в песне я не против, чтобы женщина работала на тракторе. Но женщине надо давать только легкие трактора, скажем, «Беларусь», а на тяжелых им работать нельзя.

— Поймите, — возразила начальница, — песни о тракторах не предмет для искусства.

— А что предмет? — спросил Венька и запел модную в этом сезоне песню: — «Облака, облака, облака, никогда, никогда, никогда, и всегда, всегда, всегда любовь». Это, что ли, предмет?

По-видимому, начальница поняла, что с Венькой ей не справиться.

— Тогда я хочу выслушать мнение секретаря партийной организации, — сказала начальница.

Буянов задумался, полистал блокнот со своими записями и наконец изрек:

— У секретаря партийной организации мнения нет.

— Как это нет? — удивилась начальница.

— Нет, и все, — сказал Буянов. — А почему это у секретаря должно быть мнение по каждому поводу? Это несерьезный подход. Я подумаю, осмыслю, посоветуюсь. Лично мне, например, песни нравятся. Хорошие песни и душевные.

— Значит, ваше мнение, что песни хорошие и душевные? — уточнила начальница.

— Это мнение зоотехника Михаила Петровича Буянова, — подтвердил Буянов. — А мнения секретаря партийной организации Буянова пока нет. Но будет.

— Да, — сказала начальница, — ситуация.

И туг взял слово Тихомиров:

— Мы благодарим комиссию за ценный разбор. Мы учтем все замечания к вашему следующему приезду. А теперь всех прошу к столу пить чай. Когда вы еще доберетесь до дому!

— Чаю я бы выпила, — высказала наконец свое мнение инспектор.

И всем сразу стало легче. И все двинулись к кабинету директора клуба, в котором был накрыт стол. Тихомиров и Венька замыкали шествие.

— С этого надо было начинать, — резюмировал Венька. — Поначалу пропустили бы по рюмашке и были бы сговорчивее.

…Подобревшую комиссию усадили в «газик».

— С удовольствием приедем еще раз, — на прощанье сказала начальница.

— С нетерпением будем ждать, — заверил ее Тихомиров.

— А ты чего им поддался? — начал снова Венька, когда комиссия отъехала.

— А кто тебе сказал, что я поддался? — удивился Тихомиров. — Чуть-чуть подправишь для видимости, приедут во второй раз и примут.

— А если «чуть-чуть» не пройдет? — не унимался Венька.

— Еще раз попросим приехать, — спокойно пояснил Тихомиров. — В конце концов им надоест ездить.

— А если упрутся? — допытывался Венька.

— Тогда попросим область рассудить нас.

— А если область их поддержит?

— Тогда обратимся выше. Кто-то должен не выдержать, устать и сдаться…

Учительницы жили ближе всех к клубу и отошли первыми. Потом ушли Венька и музыканты. У своего дома распрощался Буянов, Тихомиров поколебался, но все-таки пошел с модисткой дальше. Было по-весеннему светло, и они были видны отовсюду: из домов, из дворов, из магазина — стандартной коробки с витриной на всю стену, в которой ничего не выставлено. Модистка будто и пе замечала этих взглядов и шла спокойно и гордо. Тихомиров топал рядом, стараясь не смотреть по сторонам.

— А может, пригласить нам писатели? — вдруг спросил Тихомиров. — Ну, того, что пьесу написал. Пусть бы он выступил, разъяснил.

— А зачем приглашать? — удивилась модистка. — Ничего он нового не скажет. Все, что он хотел сказать, он в пьесе сказал.

— В общем-то, конечно, — согласился Тихомиров. — Но, может, посоветуемся с ним по твоему вопросу с Пеховым?

Модистка махнула рукой:

— Советуй тут, не советуй, не могу я без него. Затмение на меня нашло. Так и тянет к его дому, чтобы только увидеть его. Иногда по три раза за вечер прохожу мимо. Смеются надо мной бабы. Я думаю, его жене однажды надоест, возьмет она ружье и застрелит меня — поверь, есть у меня такое предчувствие. И пусть застрелит.

— Перестань глупости говорить, — оборвал ее Тихомиров. — Безвыходных положений не бывает. Найдем выход.

…Дом Тихомирова оказался закрытым изнутри. Тихомиров дернул посильнее, и крючок соскочил, но дверь из комнаты тоже оказалась запертой и не поддавалась.

— Полина, — попросил Тихомиров, — открой.

— Не открою, — ответила Полина из-за двери. — Иди к своей любовнице.

— Не дури, — просил Тихомиров. — Не ломать же дверь.

— Попробуй только, — пригрозила Полина. — Милицию вызову.

Тихомиров потоптался возле закрытой двери, потом достал с чердака тулуп и пошел на сеновал. Здесь на шестах сидели куры, лениво жевала свою жвачку корова, за стеной в хлеву сонно похрапывала свинья. Тихомиров еще некоторое время посидел во дворе, выкурил папиросу, рассматривая высокие звезды, завернулся в тулуп и закрыл глаза.

На следующий день в мастерских опробовали отремонтированные трактора. Во дворе расставили чурки от городков, и Тихомиров начал выписывать восьмерки среди неустойчивых чурок. Весь сложный путь он проделал, не свалив ни одной. Тракторист он был высочайшего класса. Потом трактора выстроились на «линейку готовности».

Тихомиров медленно подошел к дому. Осторожно дернул за ручку, и, к его удивлению, дверь открылась. Он вошел в кухню. За столом сидели Полипа и дочь Анна.

— Привет, — сказала Апиа отцу. — Садись ужинать. — И она придвинула к столу табурет.

— А меня теперь дома не кормят. — Тихомиров продолжал стоять.

— Опять, значит? — спросила дочь.

— Опять, — подтвердил отец. — Вчера не впустила в дом, забаррикадировалась.

— Да она террористка! — ужаснулась дочь. — Нет, мать, это не метод. Ну что такое закрыться в доме? Так внимание общественности не привлечешь. Ты уж лучше закройся в конторе и заложниками возьми председателя и главного бухгалтера. Тогда работа в колхозе остановится и уж тут у Тихомирова спокойная жизнь закончится.

— Она у него и так закончилась, — сказала Полина. — Пока не перестанет помогать модистке, у нас с ним война. Такое мое условие.

— А как же мне быть? — спросила Анна. — Я материю купила, хотела модистке платье заказать. Как ни крути, лучше ее портнихи в районе нет.

— В область езжай, — сказала Полина.

— Ну что ж, отец, — подвела итог разговора Анна. — Мать явно свихнулась, будем определять ее в психбольницу:

— Неизвестно еще, кто кого определит, — сказала Полина.

— Ну, в этом врачи разберутся. — И Анна, взяв сверток с материей, стала надевать плащ.

— Пойдешь к модистке, — предупредила Полина, — домой, не пущу.

— Попробуй, — спокойно сказала Анна. — Закроешься — все окна побью. Ты меня знаешь, если я пообещала, я сделаю. Я уже не говорю, что позор будет на всю деревню, еще и стекол рублей на двадцать купишь. Я тебе не отец, со мной терроризм не пройдет. — И Анна вышла, хлопнув дверью.


Утром отец и дочь завтракали.

— Она что, бастует? — спросила Анна, кивнув на закрытую дверь.

— Сами разберемся, — сказал Тихомиров и поинтересовался: — Ты скажи лучше, чего Михаил не приезжает. Надо ведь все о свадьбе обговорить.

— А свадьбы не будет, — ответила Анна.

— А чего ты думала, когда заявление в ЗАГС подавали? — спросил Тихомиров.

— Какое это сейчас имеет значение, что я думала тогда?

— Хороший он парень.

— Хороший, — согласилась Анна. — Но я поняла, что не люблю его.


Потом Тихомиров провожал Анну до автобуса. У автобуса уже скопились деревенские с мешками и корзинами. Шофер открыл дверь, и все бросились в автобус, стараясь занять место поудобнее. Последней в автобус вошла модистка.

— Если что, — сказал Тихомиров дочери, — поживи дома. Сейчас автобусы по расписанию ходят, из деревни многие на работу в райцентр ездят.

Анна благодарно ткнулась лицом в отцовский ватник.

— Ничего, ничего, — утешал он ее. — Перемелется — мука будет. — И осторожно погладил волосы дочери. Анна всхлипнула, улыбнулась сквозь слезы отцу и поднялась в автобус.


Тихомирова вызвали в контору к председателю. Здесь же сидел парторг Буянов.

— Собирайся в область, — сказал председатель Тихомирову. — Получишь запчасти в «Сельхозтехнике». — Оглядев замасленный ватник Тихомирова, он добавил: — Оденься по-парадному, по кабинетам начальства будешь ходить.

Затрезвонил телефон. Председатель послушал, чертыхнулся,

— Иду, иду, — сказал он. — Все, выезд через полчаса, — повернулся он к Тихомирову.

— К концу дня только доберемся, — засомневался Тихомиров.

— Что не сделаешь сегодня, закончишь завтра. Командировка на два дня. Все. — И председатель вышел.

— Есть просьба, — сказал Тихомиров.

— Давай, — отозвался Буянов.

— Тот раз мы пьесу смотрели… А писатель наш, местный. Может, пригласим для беседы с народом, вместо лектора по семье и браку? Писатель все-таки!

Буянов задумался.

— А что! — одобрил он. — Мысль дельная. Сколько мы лекторов по семье ни приглашаем, все Клара Цеткин да Клара Цеткин и еще Август Бебель. А он парень молодой, современный. Пьесу серьезную написал. Приглашай. С оплатой не обидим. И если хочешь знать, это может стать лучшим ответом нашей общественности.


Тихомиров в черном пальто, черной шляпе и белом шелковом кашне был торжественно важен. Входя в театр, он приподнял шляпу, и вахтерша его беспрепятственно пропустила.

В приемной директора театра сидела молоденькая секретарша.

Здравствуйте, — сказал Тихомиров. — из колхоза «Стальной конь». Наша общественность решила устроить встречу с писателем Скоробогатовым, пьесу которого мы недавно посмотрели.

Секретарша молча написала адрес на листке бумаги и протянула Тихомирову.

— Идите и пригласите к себе этого местного гения.

— Может, сначала позвонить? — засомневался Тихомиров.

— А у него нет телефона…


Дом был двухэтажным, еще довоенной постройки. Писатель жил в коммунальной квартире, на это указывали четыре кнопки звонков с табличками фамилий. Тихомиров позвонил. Писатель открыл сам. Был он в мятой рубахе и спортивных шароварах и недоуменно смотрел на Тихомирова, по-видимому, не понимая, зачем он понадобился этому торжественному человеку во всем черном.

— Я из колхоза «Стальной конь», — отрекомендовался Тихомиров.

Писатель жестом пригласил его войти. Комната была небольшой, из обстановки были стол, пишущая машинка, раскладушка, два стула и три книжных полки, поставленных одна на другую. Еще в одном из углов возвышалась какая-то кипа, прикрытая брезентом.

Писатель снял со стола машинку, сел на стул, а на второй пригласил сесть Тихомирова.

— Слушаю вас.

— Нам очень понравилась ваша пьеса «Еще не вечер», — сказал Тихомиров.

— Хорошая пьеса, — подтвердил писатель.

— Поэтому я и приехал к вам посоветоваться, — сказал Тихомиров, — По жизненно важным вопросам.

— А почему ко мне?

— Я понимаю так, — объяснил Тихомиров. — Если что болит в теле, идешь к врачам. К ухо-горло-носу. Или к урологу. А вот как жить человеку, какое правильное решение принять, тут тоже должен быть специалист. И это — писатель.

— Вы правильно считаете. Писателен в свое время называли «инженерами человеческих душ».

— Вот я и решил посоветоваться с вами, — сказал Тихомиров. — По поводу себя, по поводу жены, по поводу одной женщины и по поводу моей дочери.

Писатель окинул Тихомирова внимательным взглядом.

— Ни в одном глазу, — поняв значение этого взгляда, сказал Тихомиров. — Я вообще редко пью. По праздникам или за компанию.

— А может, вам все-таки в райком обратиться? — предложил писатель. — Они знают местные условия и могут дать более правильный совет.

— Нет! — подумав, отказался Тихомиров. — В райком ходят по другим вопросам, по которым есть твердые установки… Но вы не беспокойтесь. Мы вам заплатим.

— За что? — спросил писатель.

— За советы. Адвокатам же платят за советы.

— За советы я денег не беру. Правда, до сегодняшнего дня никто мне их и не предлагал. Ладно. Попробуем разобраться в ваших ситуациях. Вы посидите, я сейчас… — Писатель вышел в коридор.

Тихомиров слышал, как он стучал в соседнюю комнату. Там, по-видимому, никого не оказалось. Тогда писатель стал стучать в другую дверь. Ему ответил старушечий голос. Писатель о чем-то спросил.

— Громче говори, — требовала старуха.

— Червонец дайте, — громко сказал писатель. — Вечером верну.

— Не дам, — сказала старуха. — Прошлый раз три рубля почти неделю не отдавал.

— Евдокия Петровна, — почти кричал писатель. — Друг ко мне приехал, уважить я его должен.

— Сегодня твоя очередь коридор мыть и туалет. Почему не моешь?

— Помою, — пообещал писатель. — Выручи, Евдокия Петровна.

— Не дам. — И Тихомиров услышал, как захлопнулась дверь.

Писатель вернулся не то чтобы растерянным, но немного смущенным.

— Извините, — сказал Тихомиров. — Я так думаю, на сухую какой разговор? Может, я сбегаю, возьму чего?

— Нет уж, — сказал писатель. — Вы мой гость. Я вас приглашаю в ресторан. Пообедаем и все обсудим. — Писатель достал галстук, повязал его, пригладил углы воротника рубашки. — Пошли, — решительно сказал он. — Вперед и выше. Шире размах прыжков в воду.

На улице решительность писателя поубавилась. Он шел нарочито медленно, поглядывая по сторонам.

— Подождите меня минуту, — попросил он Тихомирова, бросившись к человеку на противоположной стороне улицы.

Тихомиров видел, как жестикулировал писатель, что-то доказывая. Молодой мужчина выслушал, засунул руку в карман, вынул оттуда мелочь и показал писателю. Писатель махнул рукой и вернулся к Тихомирову.

— Приятель, — пояснил он Тихомирову. — Почти друг.

Показалась вывеска ресторана, и писатель еще больше замедлил шаг.

— Извините, — писатель, по-видимому, увидел еще одного приятеля. Последовал короткий разговор, и приятель достал из кармана трехрублевку. Писатель вернулся к Тихомирову приободренным.

Меж тем вывеска ресторана все приближалась. Писатель еще замедлил шаги, особенно тщательно всматриваясь в каждого прохожего, но приятелей больше не попадалось. И тогда Тихомиров решился.

— Что же получается? Я отнимаю ваше драгоценное время, а вы меня еще к тому же ведете в ресторан. Нет! Пусть решит фортуна. — Он достал пятак. — Если орел, вы меня приглашаете, если решка, приглашаю я, а вы, соответственно, в следующий раз.

Тихомиров подбросил пятак. Пятак несколько раз подпрыгнул и лег орлом. Тихомиров бросился к монете и радостно сообщил:

— Решка!

И писатель вздохнул с облегчением.

— Ладно, — сказал он. — Через неделю я дам ответный обед.

Ресторан в эти предвечерние часы был почти пустым. Официант расставил закуску, разлил водку.

— За знакомство, — сказал писатель. — Виктор, — и протянул руку.

— Александр Михайлович, — сказал Тихомиров. Они пожали друг другу руки.

…За окнами стемнело. В зале ресторана включили свет. На эстраде рассаживались музыканты.

Писатель отложил вилку.

— Значит, так. Приступаем к разбору вашей ситуации. Есть жена, дочь и появляется другая женщина, к которой вы неравнодушны. Так?

— Не совсем так, — сказал Тихомиров.

— Тогда внесем уточнения.

И тут в ресторан вошла пара: молодая женщина и средних лет мужчина. Проходя мимо их столика, женщина небрежно кивнула:

— Привет, гений!

Писатель ничего не ответил и отвернулся, явно помрачнев.

— Знакомая? — осторожно поинтересовался Тихомиров.

— Жена, — ответил писатель и пояснил: — Бывшая.

— Красивая, — отметил Тихомиров.

— Красивая, — согласился писатель. — Но хотела жить, как все нормальные люди. А я ненормальный.

Тихомиров пристально посмотрел на писателя.

— С медицинской точки зрения я нормальный, — успокоил его писатель. — В общем, не получилась у нас жизнь… Видите ли, она была недовольна, что я мало зарабатываю.

— А зарплата у вас сколько?

— А нам зарплату не платят, — ответил писатель. — Написал, взяли — получишь. Не взяли — извините, сосите палец.

— Как же так? — удивился Тихомиров. — Это несправедливо. Вы же целый год работали. Так было только в колхозе и то в самые голодные годы. Целый год работаешь, а получать нечего. А сейчас у всех зарплаты хорошие. Люди хорошо жить стали.

— Вот именно, — сказал писатель. — Поэтому она мне все время талдычила: иди работать в школу. Я ведь учитель по образованию. А может быть, я когда-нибудь напишу гениальную пьесу и стану знаменитым и богатым…

— Конечно, станете, — утешил его Тихомиров. — Раз так сильно добиваетесь, станете. А сейчас, значит, не очень получается?

— Да получается. Но у нас тоже свои игры. Я принес в театр пьесу о неопознанных летающих объектах, а мне говорят, ты напиши что-нибудь о тружениках сельского хозяйства, область наша в основном сельскохозяйственная.

— Их тоже понять можно, — сказал Тихомиров. — Область и правда в основном дает хлеб, мясо и молоко.

— Их можно понять, — согласился писатель. — Но и меня пусть поймут тоже. Откуда я знаю тружеников сельского хозяйства, я ведь в городе родился, вырос, учился.

— Ну, труженики сельского хозяйства такие же нормальные люди, как и везде. Со своими, конечно, небольшими ненормальностями, — посчитал нужным добавить Тихомиров. — Я думаю, если так уж требуется про тружеников сельского хозяйства, почему вам бы не приехать к нам в колхоз «Стальной конь», пожить, поизучать?

— Сейчас не получится, — сказал писатель. — На изучение нужны деньги, а сейчас я на мели.

— Какие деньги в деревне? Поселитесь у меня, еда вся своя. Только бумага и чернила. Так возьмем в конторе. А если еще и беседу с народом проведете, с оплатой не обидим.

— Я подумаю, — сказал писатель. — Может быть, и воспользуюсь вашим предложением. А теперь давайте вернемся к вашей ситуации.

— Когда приедете, там все и обсудим, — сказал Тихомиров. — На месте все виднее.

Придя вечером с поля, Тихомиров сообщил Полине:

— Завтра писатель приедет. Я его пригласил у нас остановиться.

— А со мной не мог посоветоваться?

— Я вот и советуюсь. Но если ты против…

— Могу быть и против, — сказала Полина.

— Тогда я скажу Буянову, пусть у других устраивает. Можно к модистке.

— У нас будет жить, — отрезала Полина. — Но если ты хоть раз упомянешь имя этой…

— Не упомяну, не упомяну, — пообещал тут же Тихомиров.


Полина готовила комнату для писателя. На окно повесила новые занавески, стол застелила парадной скатертью и осмотрела критически комнату — на тумбочке стояло несколько книг, в основном, по тракторам, нижняя полка была завалена нотными тетрадями.

— Слазь на чердак, — приказала она Тихомирову, — достань художественную литературу.

— Да он ее, может, читал, — сказал Тихомиров.

— Он, может, и читал, — отпарировала Полина, — но пусть знает, что и мы читали тоже.

— А какие брать?

— Какие поновее. Прошлый раз Нюрка полчемодана привезла.

— Ладно, — согласился Тихомиров и, приставив лестницу, полез на чердак.


Писатель приехал в полдень. Из вещей с ним был полупортфель-получемодан; такие сейчас выпускают — для чемодана маловат, для портфеля великоват. Он поздоровался с Тихомировым, а Полине поцеловал руку. Полина так смутилась от этого, что тут же спрятала руку под передник.

Парторг Буянов заранее приготовился к визиту писателя. На столе лежали кипы амбарных книг и папок.

— Мы вам подготовили документацию, — пояснил Буянов, — чтобы вы могли проследить динамику роста хозяйства.

Писатель прикинул на вес амбарные книги.

— Не беспокойтесь, — заверил его Буянов, — мы все это перевяжем в два пакета, чтобы руки не оттягивало. — Буянов достал моток веревки, и они с Тихомировым быстро и ловко соорудили два внушительных пакета.

— Теперь мы готовы ответить на ваши вопросы, — сказал Буянов.

— Вопросов нет, — сказал писатель. — Поживу, познакомлюсь. Вопросы будут потом. С вашего позволения, я забираю все это на квартиру.

— Забирайте, — сказал Буянов. — Тихомиров останется. У нас сейчас самая горячая пора — сев. Кое-какие проблемы надо обсудить.

Писатель забрал пакеты, а Тихомиров и Буянов остались вдвоем.

— Да, — сказал Буянов. — Несолидный все-таки писатель.

— Как понять?

— Ботинки его видел? По пятнадцать рублей. Мой младший в восьмом классе, а такие отказывается носить. Не модно! А пиджачок? Двадцать семь рублей. Витебская швейная фабрика.

— Встречают по одежке, — возразил Тихомиров, — провожают по уму.

— Не знаю, как мы его будем провожать, но ничего, кроме неприятностей, от него нам не будет, попомни мое слово.

— У тебя какие-то факты есть? — насторожился Тихомиров.

— Нет у меня фактов, — вздохнул Буянов, — но я знаю одно: если человек носит ботинки по пятнадцать рублей, это опасный человек, потому что ему плевать, что о нем подумают люди.

Вечером писатель и Тихомиров шли по деревне. Информация по деревне распространяется мгновенно, поэтому писателя рассматривали особенно пристально. Особого впечатления он не произвел. На нем был серый, по-видимому, много раз стиранный плащ и простецкая кепка. Деревенские парни были одеты несравнимо лучше: почти на каждом была импортная куртка со множеством пряжек и молний.

Было тихо и благостно. Душа, что называется, радовалась и отдыхала. И тут они услышали истошный женский крик. Женщина кричала на самых высоких нотах, казалось, этот крик никогда не прекратится. Тихомиров бросился вперед, побежал за ним и писатель. Их обогнали мальчишки на велосипедах и мопедах.

За правлением колхоза, у складов, была огромная лужа, которая просыхала только к середине лета. И здесь, по колено в грязи, стоял Пехов в светло-сером костюме, а по краю лужи металась его жена, понося его всевозможными срамными словами. Помешкав, Пехов вдруг уселся в луже, поплескал по грязи руками. Жена Пехова заплакала, мальчишки весело гоготали.

— Выходи, Иван, — попросил его Тихомиров.

— Не хочу, — сказал Пехов. — Я теперь в этой луже жить буду. Мне здесь лучше. — Пехов поднялся, нырнул головой в грязь, а потом забрался в самую середину лужи, почти по пояс, и запел:

Прощайте, товарищи, все по местам,
Последний парад наступает,—
и начал медленно оседать в грязь.

Тут писатель бросился в лужу, в три прыжка добрался до Пехова.

— Пойдем!

Куда? — спросил Пехов.

— Домой, — сказал писатель.

— Домой не пойду, — ответил Пехов.

— Тогда поедем в райцентр, — предложил писатель.

— Зачем? — спросил Пехов.

— Пива попьем, — ответил писатель.

— Хорошее предложение, — согласился Пехов. — Поедем.

Они вышли из лужи, залепленные грязью. Кто-то засмеялся, но тут же притих.

— Забирай его домой, — сказал Тихомиров жене Пехова.

— Не нужен он мне. Не нужен! — взвилась она.

— Ты же требовала, чтобы он вернулся, — тихо сказал Тихомиров. — Или ты уже этого не хочешь?

Жена Пехова всхлипнула, молча взяла мужа за руку и повела к дому.


Писатель сидел, закутавшись в одеяло, Полила застирывала ему брюки.

— Зря вы в лужу полезли, — говорила Полина. — Неделю назад ом на крышу дома взобрался, едва сняли. Говорят, его модистка приворожила, зелье подмешала, он и чокнулся. А ее, знаете, как еще в деревне зовут? Мина!

— Почему мина? — удивился писатель.

— А потому что неизвестно, кто па нее наступит и где она взорвется. Она же семью разбивает. Против нее всю общественность надо поднимать.

— Ну что ты такое говоришь? — укоризненно сказал Тихомиров. — Разве такие дела общественностью можно решать? Жена Пехова уже один раз подняла общественность. Что из этого получилось, сама видишь. У Пехова с модисткой любовь.

— У Пехова с ней любовь! А у тебя что с ней? — в упор спросила Полипа. — Ты скажи при свидетеле: почему ты се защищаешь?

— Потому что это несправедливо. Каждый человек имеет право любить, за это его нельзя обвинять.

— Люби, — отрезала Полина. — Но неженатых. Конечно, она красивая. Но те, кто не такие красивые и не такие рыжие, они что, не женщины? Вы знаете, до чего она дошла? — спросила писателя Полина. — Она голая по дому ходит.

— По крыше? — не понял писатель.

— Нет, по комнате.

— Ну, у себя дома каждый может делать то, что он считает нужным, — сказал писатель. — А за ней что, специально подсматривают?

— А чего подсматривать-то? Она занавески не закрывает.

— Не слушай ее, — сказал Тихомиров. — Сплетни это все.

— Сплетни?! — взвилась Полина. — Идите и посмотрите сами, — предложила она писателю. — Она через полчаса спать будет ложиться.

— А вы уже ходили смотреть? — спросил писатель.

— Я еще не ходила, — сказала Полина, — но мне рассказывали. Пойдемте, и покажу, где ее дом, и вы сами убедитесь.

— Нет, — сказал писатель. — Подсматривать нехорошо.

— Никакое это не подсматривание, — сказала Полина. — Она ведь это специально. Сходите. А потом вы об этом фельетон в газету напишите.

— Ладно, — сказал писатель. — Идемте. Только вместе, чтобы вы убедились, что это сплетни. Идемте, Александр Михалыч.

— Нет, — сказал Тихомиров. — Это нехорошо.

— Да, вы правы, — согласился писатель.

— Испугались! — заявила Полина. — Какой же вы писатель! Жизнь изучаете, а жизни боитесь.

— Хорошо, — сказал писатель. — Пошли. В конце концов, в этом надо разобраться.

— Пошли, — оживилась Полина. — Хотите, я сбегаю к соседке. Ее муж еще с войны бинокль принес. И вы все очень хорошо рассмотрите.

— А вот бинокля не надо, — сказал писатель.

…Огородами они вышли на окраину деревни. Дом модистки стоял у реки. Полина вывела писателя к ивняку, из которого хорошо просматривался дом модистки с освещенными окнами. Здесь уже собралось несколько молодых парней. При появлении писателя и Полипы они спрятались за кустами, и оттуда один из них сказал:

— Тетя Поля, нехорошо подсматривать за чужими окнами.

— А вам хорошо, что ли? — отпарировала Полина. За кустами засмеялись. — Я и смотреть не буду. Писатель будет смотреть, а потом напишет о ней фельетон.

— А писать-то зачем? — спросили из кустов. — Не хотите смотреть — не смотрите! А уж писать об этом — полное паскудство.

— Я с вами согласен, — сказал в темноту писатель.

И тут в задней комнате модистки вспыхнул свет. Появилась модистка, сбросила халат и осталась совсем голой. Она медленно прошлась по комнате, взяла флакон, налила из него на ватку и начала протирать лицо. За кустами наступила тишина. Модистка была прекрасна.

— Теперь убедились? — прошептала Полина.

Писатель несколько секунд колебался и наконец решился. Он подошел к окну и постучал по стеклу. Модистка спокойно распахнула окно, но увидев незнакомого человека, присела за подоконник и набросила на себя халат.

— Здравствуйте, — сказал писатель.

— Добрый вечер, — ответила модистка.

— Вы знаете, что за вами подглядывают? — спросил писатель.

— Кто подглядывает? — удивилась модистка.

— Школьники, — сказал писатель.

— Школьники в это время должны спать. Придется мне этот сеанс перенести на полчаса позже.

Писатель молчал, не зная, о чем говорить дальше.

— А вы и есть писатель, который приехал изучать деревенскую жизнь? — спросила модистка.

— Да.

— Заходите. Чаем папою.

— Спасибо. Я не один.

— С вами Тихомиров? Вы ведь у него остановились?

— Со мной его жена, — пояснил писатель.

— Привет Полипе передайте, — сказала модистка. — Спокойной ночи. — И закрыла окно.

Писатель вернулся к Полипе.

— А чего она вам говорила? — спросила Полипа.

— Привет вам передала.

— Ну и нахалка! — возмутилась Полина. — Она мне еще и приветы передает.

— А что? — прокомментировали из-за кустов. — Интеллигентная женщина. Вы пришли и не поздоровались, а вам даже привет передали…


Звено Тихомирова было хозрасчетным и работало, как это сейчас называют, по бригадному подряду. Кроме Тихомирова, в нем были уже знакомые нам Венька Ильин, Пехов и недавно демобилизованный из армии Виктор Локтев, который еще донашивал мундир с голубыми петлицами, тельняшку и голубой берет.

Звено на двух тракторах сеяло. Писатель сидел в кабине трактора вместе с Тихомировым.

Потом они пообедали и, закурив, блаженно растянулись на молодой траве.

— Вы меня извините за вчерашнее, — сказал Пехов писателю.

— Да с кем не бывает.

— Со мной не бывает, — тут же вклинился Ильин. — Вместо лужи предпочитаю речку или баню.

— Брось брякать-то. — сказал Тихомиров.

Пехов встал и пошел прочь.

— Ты куда? — спросил Ильин. — Перехватка кончилась, сейчас работать начнем.

Пехов ничего не ответил и скрылся за кустами.

— Ну что ты его растравляешь? — укоризненно сказал Тихомиров. — Он и так не в себе. — Тихомиров тяжело вздохнул и пошел к трактору.

Заработал тракторный двигатель, но Пехов не возвращался.

— Как бы чего не случилось, — забеспокоился Ильин.

Тихомиров подумал и вдруг бросился в кусты. За ним бежали Ильин, Локтев и писатель. Пехова они нашли на поляне. Он лежал и навзрыд плакал.


Анна сошла с автобуса с чемоданом и довольно объемистой сумкой. В деревне это было отмечено мгновенно.

Анна вошла в дом, когда Полипа собирала на стол. Увидев, что дочь с вещами, Полина застыла на месте. Анна молча пошла к своей комнате.

— Туда нельзя, — опомнилась Полина.

Анна открыла дверь и увидела в своей постели незнакомого молодого человека.

— Вы его что, усыновили? — спросила Анна.

— Это писатель, — почему-то шепотом пояснила Полина. — Он наш колхоз изучает.

— И долго он будет изучать?

— Не знаю. Он про Льва Толстого рассказывал. Так тот двенадцать лет книгу писал.

Анна вздохнула и направилась в комнату родителей.

…Потом Полипа, Тихомиров и писатель завтракали. Полина посматривала на закрытую дверь, из-за которой доносились шаги Анны. Было слышно, как что-то упало, как Анна чертыхнулась. Наконец она вышла. В ярком платье с открытыми плечами и с таким боковым разрезом, который позволял демонстрировать ногу во всю длину до самого бедра.

— Привет, — сказала Анна писателю.

— Здравствуйте, — ответил писатель и, пораженный, перестал есть.

Анна положила себе на тарелку дымящуюся картошку, капусту, кусок копченой свинины.

Писатель, по-видимому, сообразил, что неприлично рассматривать молодую женщину с таким вниманием, и тоже начал есть — может быть, чуть поспешнее, чем следовало.

— А ты что это с чемоданом? — не выдержала Полипа. — Надолго ли?

— Надолго, — ответила Анна.

Писатель поднял глаза и встретился с изучающим его взглядом Анны. Некоторое время они молча рассматривали друг друга. Писатель не выдержал первый и опустил глаза.

— Я на ферму. После поговорим. — И Полина поднялась из-за стола.

— Если что надо, я сегодня за выгонами. Спросите, покажут, как пройти, — сказал Тихомиров писателю и тоже поднялся.

Писатель и Анна остались за столом вдвоем. Анна разлила чай. Они слышали, как взревел во дворе мотоцикл, потом видели, как Тихомиров вырулил до ворот. Полина сидела сзади, она что-то объясняла Тихомирову, но тот резко рванул с места, и Полина, обхватив мужа, прижалась к его спине.

Писатель быстро допил чай, сказал «спасибо» и ушел в свою, то есть в бывшую комнату Анны.

… Писатель работал, по его все время отвлекали шаги Анны за дверью, звяканье посуды. Анна стала что-то напевать, а потом все стихло. Писатель насторожился. Дверь потихоньку открылась, в комнату вошла Анна и сказала:

— Извините. Я мешать не буду. Но одни только вопрос: вы роман пишете?

— Пьесу, — ответил писатель.

— А почитать можно? — поинтересовалась Анна.

— Она еще не готова, — ответил писатель.

— Готовую я в театре увижу, — сказала Анна. — Мне интересен сам процесс.

— Пожалуйста, — писатель протянул Анне стопку листов.

Анна села у окна на стул.

— Сколько раз я говорила матери, чтобы купила кресло! — сказала Анна. — Можно, я переберусь на кровать? В конце концов, это моя кровать.

— Пожалуйста, — испуганно сказал писатель.

Анна сбросила тапочки и уселась в углу кровати, прикрыв ноги одеялом.

— Вы не обращайте на меня внимания, — сказала она.

— Видите ли, это довольно трудно, — ответил писатель.

— Да что вы говорите? А мне совсем нетрудно. — И она начала читать.


Ансамбль Тихомирова собрался в клубе. Пришли также Буянов и писатель. Модистка улыбнулась писателю как давнему знакомому,

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил писатель.

Комиссия вновь заняла место в зрительном залу. Ансамбль закончил исполнение песни о тракторах, и писатель бурно зааплодировал.

— Кто этот псих? — спросила начальница Буянова.

— Это писатель Скоробогатов, — пояснил Буянов. — Мы его пьесу смотрели, а сейчас он изучает жизнь в нашем колхозе.

Начальница задумалась.

— Давайте следующую, — сказала она.

Тихомиров дал знак оркестрантам. Раздался разбойничий свист, вступила гитара, саксофон и барабан, и Ильин запел песню примерно такого содержания. Жила-была в деревне бедовая семья. Грабила купцов па тракте, поджигала помещичьи усадьбы, поэтому фамилия у них была Буяновы. Из этой семьи вышли и храбрые белые офицеры, и такие же храбрые красные командиры. Красный командир Буянов из идейных соображений убил белого офицера Буянова. Потому что время было такое: или ты, или тебя. Потом красный командир Буянов проводил коллективизацию и, борясь с опиумом для народа, взорвал в деревне церковь. Его сын во время войны был командиром партизанского отряда и взорвал железную дорогу. У партизана Буянова родились два сына. Один теперь строит железные дороги, другой восстанавливает старые разрушенные церкви как памятники архитектуры. У железнодорожного строителя и реставратора Буяновых тоже родились сыновья, но что они будут делать, даже и угадать невозможно. Жизнь идет кругами, но — такая жизнь.

И снова началось обсуждение программы.

—. Песня про трактора стала яснее, — сказала начальница. — Но не лучше. А вот песня про Буяновых — это черт знает что. Извините! Я категорически против. И надеюсь, что у парторга на этот раз все-таки появится точка зрения.

— С точки зрения фактов, песня правильная, — сказал Буянов. — Это про пашу династию Буяновых, я к ней тоже имею отношение. А может, мы точку зрения товарища писателя послушаем?

— Прекрасные песни, — сказал писатель. — И это самый верный путь: не соревноваться с профессионалами, а искать свое. И прекрасно, что песни не однозначны, что это песни-диспуты.

— Насколько я понимаю, — возразила начальница, — диспут — это когда в газете публикуют статью с неправильной точкой зрения, а рядом — с правильной… А здесь одна неправильная. Программу я не принимаю.

Начальница поднялась. Все молчали и смотрели на писателя.

— Когда в споре заходят в тупик, — сказал писатель, — необходим арбитр со стороны. Я предлагаю обратиться в областной Дом народного творчества. Пусть они пришлют компетентную комиссию.

Начальница внимательно оглядела писателя, чему-то улыбнулась и согласилась:

— Обращайтесь. Я посмотрю, что у вас из этого получится. — И направилась к выходу.


Тихомиров и писатель проводили модистку до ее дома.

— Заходите, — пригласила модистка. — С горя хоть чаю выпьем.

Чай у модистки был великолепный. Заваривала она его в прозрачном стеклянном чайнике. Модистка выставила на стол конфеты в хрустальной конфетнице, печенье, быстро сделала бутерброды.

— Расскажите, — попросил писатель, — кто вы и как появились в деревне. Вы ведь городская?

— Ниоткуда я не появилась, — рассмеялась модистка. — Я местная. И родилась в этом доме, и среднюю школу здесь закончила. Тихомиров разве вам не рассказывал?

— Они не спрашивали, — сказал Тихомиров и пояснил писателю: — А местной ее не считают уже. Как уехала — двадцать лет в деревне не была. В прошлом году вернулась.

— Как двадцать лет? — удивился писатель. — Ведь вам лет тридцать…

—. Мне тридцать семь, — просто сказала модистка. — А вообще у меня романтическая история. Я в семнадцать лет сбежала из дому. Был выпускной вечер, и в школу забрел молодой лейтенант, летчик. Всю ночь мы с ним танцевали, а утром я с ним сбежала. Он на Дальнем Востоке служил. Хороший парень был, — вздохнула модистка. — Но не повезло мне. Разбился. Потом я за моряка с торгового флота вышла замуж. Бросил он меня. Моталась по городам, работы меняла. Потом ближе к дому перебралась, в областной центр. И там на совещании передовиков Пехова встретила. Это здесь обо мне плохо думают, а па швейной фабрике я ударницей была, медаль «За трудовое отличие» имею. Встретились, и закружилось все. Он мне еще в школе нравился. И я ему тоже. Он ко мне всю зиму ездил, летом не наездишься — работа в поле. А тут у меня мать умерла, дом в наследство оставила. Бросила я квартиру в городе и перебралась сюда. Не могу без него.

— И сразу промашку допустила, — сказал Тихомиров.

— Это в чем? — спросила модистка.

— Деревню против себя восстановила.

— Это чем же?

— Ты же понимаешь, о чем я говорю, — сказал Тихомиров.

— Не понимаю, — ответила модистка. — И понимать не хочу. Я люблю Пехова. И он меня любит, а свою жену не любит. А вся деревня взбесилась. Не любишь, но живи с нелюбимой женой.

— Но когда-то он ее любил, — возразил Тихомиров.

— Когда-то в лаптях ходили, — обрезала модистка.

— Тоже верно, — согласился Тихомиров. — Но надо было это все как-то поспокойнее, не торопясь.

— А мне некогда, — сказала модистка. — Мне торопиться надо. Я ребенка хочу родить и успеть поднять «го на ноги. А мне уже тридцать семь.

— Я все понимаю, — сказал Тихомиров. — Но не раздражай деревню. Не ходи хотя бы голой по дому.

— Еще чего! — возмутилась модистка. — По собственному дому уже голой ходить нельзя! Чего уж тогда можно? И вообще без одежды ходить полезно для тела, и босиком по траве тоже полезно, об этом в журнале «Здоровье» написано. Да разве в этом дело? Я вот сейчас занавески повесила. Ну и что? Все равно найдут, к чему прицепиться… Пехова сломали, а меня не сломите. Все навалились на Пехова: и женсовет, и педсовет. и сельсовет, и партсовет.

— Партбюро, — поправил Тихомиров. — Пехов партийный и должен отвечать.

— А он отвечает. — возразила модистка. — На все призывы. В уборочную две смены надо — он первый. На субботник — он первый. Он всегда готов партии помочь. Л чего же, когда ему плохо, партия не помогает?

Тихомиров тяжело вздохнул, и писатель вздохнул тоже.

— Вот вы писатель, учитель жизни, скажите, что мне делать?

Писатель задумался.

— Делать надо вот что, — наконец сказал он. — В этой ситуации кто-то должен быть лидером. Пехов, судя по всему, сейчас не в состоянии. Значит, вы. Берите его к себе. Вначале, конечно, все возмутятся, может быть, перестанут даже здороваться.

— И так не здороваются, — вставила модистка.

— Тем более, — сказал писатель. — А потом привыкнут.

— А чего ты скажешь? — спросила модистка Тихомирова.

— Силой в таких вопросах ничего не решишь, — не согласился Тихомиров.


Уже ночью Тихомиров и писатель возвращались от модистки.

— А почему ее модисткой называют? — спросил писатель Тихомирова.

— А в деревне всех, кто шьет, всегда модистками называли.

— Откровенный вопрос можно? — спросил писатель.

— А я всегда откровенный.

— Вы ведь тоже влюблены в модистку… Так?

— Не так, — не согласился Тихомиров.

— А почему же вы, ну…

— Понял, не объясняй дальше. Нельзя позволять, чтобы на одного человека вес накинулись. Даже если он не прав, все равно нельзя. Человек должен верить, что к нему хоть кто-то на помощь придет. Я к ней из протеста хожу. Человек обязан протестовать, если к другому человеку плохо относятся.

Они подошли к дому Тихомирова, но дверь оказалась закрытой.

— Тоже протест? — спросил писатель.

Тихомиров постучал в окно.

— Полина, — сказал он. — Я-то ладно, а чего человек должен страдать?

— Ты отойди к колодцу, — ответила Полина. — Тогда я пущу писателя.

— Я тогда тоже не пойду, — сказал писатель.

Полипа, по-видимому, раздумывала, как быть дальше.

— Выбрось хоть одеяло, — попросил Тихомиров.

И тут они услышали голос Анны.

— Отойди, — потребовала она. Грохнула щеколда. — Заходите. — Что вы за мужчины? — рассмеялась она, — В таком случае надо штурмом брать.

— В следующий раз, — пообещал Тихомиров, — возьмем.

… Писатель раздевался, когда раздался стук в дверь. Он поспешно натянул брюки.

— Я на пять минут, можно? — спросила Анна, входя. — Вы у модистки были?

— Да, — подтвердил писатель.

— А правда, она голой по дому ходит?

— Правда, — подтвердил писатель. — Она считает это полезным с точки зрения гигиены. Но сейчас она повесила занавески.

— Жаль, — сказала Анна. — Те мальчишки, которые видели ее в первозданном виде, запомнят это на всю жизнь. И когда они станут старыми, будут вспоминать, что жила в их деревне прекрасная естественная женщина, которая ничего не страшилась. Вы знаете, что она убежала с выпускного бала с летчиком?

— Знаю, — сказал писатель.

— Я ей завидую. Только одного понять не могу: что она нашла в этом Пехове? Жалкий, безвольный человек.

— Она его любит, — сказал писатель.

— Но ведь он сам никогда ни на что не решится.

— Мы эту проблему как раз сегодня и обсуждали. И пришли к выводу, что ей надо инициативу брать на себя.

— Ой, как интересно! И когда же она возьмет на себя эту инициативу?

— Наверное, завтра, — ответил писатель.


Звено Тихомирова работало в поле. Поблизости затарахтел мотоцикл, и молодой агроном на мощном «Урале» с коляской подрулил к тракторам.

— Михалыч! — крикнул он. — Буянов срочно вызывает тебя и писателя. Просили доставить.

— А после работы нельзя? — спросил Тихомиров.

— Говорят: срочное дело. Садитесь.

— Свой транспорт есть, — сказал Тихомиров. Он завел свой мотоцикл, а писатель сел на заднее сиденье.

… Буянов вышел из-за своего стола, пересел за стол заседаний и пригласил садиться Тихомирова и писателя.

— Разговор будет официальный, — предупредил он. — Поэтому я не поехал в поле, а вызвал вас сюда. Произошло чепе. На почте встретились Пехов и модистка, и Пехов пошел за модисткой. Но подоспела жена Пехова с дочерью, произошло столкновение. На место происшествия вызвали участкового инспектора Гаврилова. Участковый допросил модистку, и та заявила, что так действовать ей посоветовал товарищ писатель. Это правда?

— Правда, — признался писатель.

— Сообщаю дальше. Допрошенная участковым жена Пехова заявила, что она подожжет дом модистки, а ее саму обольет серной кислотой. И она это сделает, у нес характер аховый!

— С керосином не проблема, — сказал Тихомиров, — а где она серную кислоту достанет?

— Я вначале тоже так подумал — не достанет, а потом сообразил — в школе может взять. Ее сестра Зинка в школе техничкой работает. Взломают химкабинет и возьмут. Я уже на всякий случай директору школы позвонил, чтобы он принял срочно меры по охранению кислот и реактивов. В общем, дело становится серьезным. И я склонен принять точку зрения общественности. Семья действительно ячейка государства, и ее надо оберегать.

— А что толку? — возразил Тихомиров. — Ячейка есть, а счастья нет. И Пехов несчастный, и его жена несчастная, и модистка несчастная.

— Я, значит, еще должен о счастье модистки думать? — спросил Буянов.

— А почему ты не должен об этом думать? Она что, не советский человек?

— Все мы советские, — раздраженно сказал Буянов. — Но Пехов — член нашей партийной организации, а она…

— А народ и партия едины, — возразил Тихомиров.

Буянов пристально взглянул на Тихомирова, и тот выдержал взгляд.

— Тогда вот что! — твердо сказал Буянов. — Обязую тебя провести работу с Пеховым. Он должен остаться в семье. Понял?

— Не складывается семья, — вздохнул Тихомиров. — Надо правде в глаза смотреть.

— А вас я прошу, — Буянов обратился к писателю, — осторожно давать советы. Деревенские дела сложные, путаные. Сразу в них не разберешься. И поверьте мне — все будет хорошо. Угар у Пехова пройдет. Очень скоро пройдет.


Тихомиров и писатель вернулись с поля вечером. Полина нагрела воды, и они долго и тщательно отмывали пыль и въевшуюся в руки солярку.

— Все болит: плечи, руки. ноги. — пожаловался писатель.

— С непривычки. — утешил его Тихомиров.

Потом они ужинали, молча и сосредоточенно. Подавала Анна.

— Теперь спать. — сказал писатель.

— У меня репетиция, — сказал Тихомиров и пошел одеваться. Вышел он в черном костюме, белой рубашке и при галстуке.

— Тогда и я пойду, — сказал писатель и тоже повязал галстук.


Учительницы, модистка и Ильин уже были в клубе. Модистка вела себя несколько странно — старалась все время стать боком. Писателя это заинтриговало, он тоже сдвинулся в сторону и увидел на лице модистки свежие царапины.

— Травмировали на любовном фронте, — объяснила модистка.

Тихомиров внимательно к ней присмотрелся и сказал:

— Лицо для певицы — ее рабочий инструмент. А рабочий инструмент всегда должен быть в исправности.

— Силы были неравные, — сказала модистка. — И мать, и дочь. И все по лицу старались.

— Что хочешь делай, а чтобы за неделю зажило, — предупредил Тихомиров.

И тут в клуб вбежал Лаптев и крикнул:

— Пехова из петли вынули!

Услышав это, модистка спрыгнула с эстрады и бросилась к выходу. За ней побежали Тихомиров, Ильин, писатель и учительницы.

… У дома Пехова уже собрались люди. Среди них был и Буянов, и врач в белом халате, и участковый инспектор Гаврилов в мундире, впопыхах надетом на майку. Врач зачем-то мерил Пехову давление. В стороне всхлипывала жена Пехова, ее успокаивала дочь, плотная девица лет восемнадцати.

Модистка оттолкнула врача и вдруг встала перед Пеховым на колени.

— А обо мне ты подумал? — спросила она.

— Не буду я жить, — сказал Пехов. — Потому что это не жизнь так жить. Все равно на себя руки наложу.

Я тебе наложу! — возмутилась модистка. — А ну-ка, пойдем!

— Куда? — спросил Пехов.

— Ко мне. Хватит! Больше я тебя пи к кому не отпущу.

И модистка, взяв Пехова за руку, повела его к двери.

— Надо хоть какие вещички собрать… — засомневался Пехов.

— Ничего не надо, — ответила модистка. — Все наживем сами.

И они с Пеховым вышли при полном молчании всех присутствующих. Молчание затягивалось, и только в углу по инерции всхлипывала жена Пехова, наверно, еще не очень понимая, что же все-таки произошло. Первой опомнилась дочь Пехова.

— Что же получается? — с вызовом спросила она. — В присутствии парткома и милиции какая-то проходимка из семьи увела мужа и отца, и никто ничего, не делает!

— А что тут сделаешь? — осторожно сказал участковый Гаврилов.

— И это говорите вы — представитель власти! — взвилась дочь Пехова. — Арестовать их надо. В тюрьму. И его и ее!

— Его-то за что? — жалобно спросила жена Пехова;

— За все! — сказала дочь. — Это не отец, это изверг!

И тут Венька Ильин, стоявший недалеко от нее, молча с размаху шлепнул ее по заду.

— Дядя Веня! — возмутилась дочь Пехова. — Как вы можете! Я уже взрослая. Я же в школе работаю пионервожатой.

— В школе ты вожатая, а здесь помолчи. Здесь более взрослые и к тому же мужики. Михалыч, скажи ты, — обратился Ильин к Тихомирову.

— Вот что, — сказал Тихомиров. — Если человек на себя пытался руки наложить, значит, человека довели, и ему дальше, как говорится, некуда. С этим надо кончать. — Он посмотрел на Буянова. — И если кто-нибудь на каком-нибудь собрании его снова попытается обсуждать, то мы… — Тут Тихомиров замолчал, еще не придумав, как надо будет поступить этом случае.

— И что же мы? — спросил участковый Гаврилов.

— А подгоним бульдозер, — ответил за Тихомирова Венька Ильин, — подцепим за угол и все собрание погребем под обломками…


Писатель работал. Была глубокая ночь. И вдруг, за стеной зазвучала музыка. Это были джазовые вариации. Писатель вышел во двор. В хлеву сонно похрюкивала свинья, в лунном свете поблескивала река, а из раскрытого окна комнаты Тихомирова звучали африканские ритмы. Вспыхнул огонек сигареты, и писатель увидел, что у окна стоит. Тихомиров.

— Не спится? — спросил писатель.

— Тебе тоже?

— Работал, — пояснил писатель. — Теперь кончил.

— Музыка не мешает? — спросил Тихомиров.

— Наоборот. Что за ансамбль? — спросил писатель.

— «Биг-ван». Негры. Толковые ребята. С понятием. Слушай, может, перекусим? Мне, когда не спится, всегда есть хочется.

— Согласен.

Тихомиров нарезал сала, хлеба, достал из бочки огурцов.

— Не разбудим? — поинтересовался писатель.

— Полина за день так на ферме уработается, хоть трактор заводи, не проснется. А я, видно, старею — как перепсихую, так заснуть не могу… Нехорошо — получилось. Переругались зачем-то. Всегда у нас так: вначале подеремся, потом разберемся.

— Модистка молодец. Это поступок, — сказал писатель.

— Поступок-то поступок, но деревня против них еще больше взбеленится.

— Надо их поддержать, — сказал писатель.

— Конечно, надо, — согласился Тихомиров.

— Михалыч, — сказал писатель, — вы же талантливый музыкант. Почему вы не стали учиться музыке?

— Не получилось, — ответил Тихомиров. — Мать, три сестры меньше меня. Потому вначале прицепщик, потом на тракторе, потом, как у всех, армия. Я еще присягу не принял, получаю от Полины письмо — беременна. Я служу, а у нее сын родился. А меня считали способным к музыке. В ансамбль приглашали.

— Надо было идти.

— Может быть, и надо было, — согласился Тихомиров. — Но опять не получилось. Председатель говорит: механизаторов не хватает — помоги. Я и остался.

— Вот! — писатель поднял палец. — Вот в этом все наше зло.

— В чем? — не понял Тихомиров.

— В доброте, — сказал писатель. — Нас очень легко уговорить. А уговаривают когда? Когда не могут организовать. И когда мы соглашаемся помочь, мы не делу помогаем, а плохому работнику, который не справляется со своими обязанностями.

— В жизни бывают моменты, когда надо помочь, — возразил Тихомиров.

— Что-то затянулись моменты, — рассердился писатель. — Тридцать лет назад не хватало трактористов и сегодня тоже. Почему? Может быть, потому что тридцать лет уговаривают, вместо того, чтобы как следует один раз организовать. Да этого председателя, который вас уговорил, надо было судить. Тракториста можно было найти, а вот общество, возможно, потеряло гениального музыканта.

— Вот тут вся и заковыка, — возразил Тихомиров. — Может, это самое общество музыканта и не приобрело бы, а что тракториста потеряло бы — это точно.

— Но надо было хоть убедиться самому попробовать.

— За меня сын мой попробовал. Музыкант он у меня. Институт Гнесиных в Москве кончил.

— Что же, — сказал писатель. — это не очень утешительно, но иногда мы хоть в детях реализуем свои несбывшиеся мечты.

— Или наоборот, портим им жизнь своими мечтами, — сказал Тихомиров.

— Поясните.

— Сын мой, Ленька, с детства на всех музыкальных инструментах играл. Я его обучил. Училище кончил, институт… А вот уже из третьего оркестра уходит…

— Ну и что? — сказал писатель. — У талантливого человека характер не всегда сахар.

— Если б талантливого, — вздохнул Тихомиров. — В прошлом году он сольный концерт себе пробил. Дал телеграмму. Поехал я послушать. Средненький он пианист…

— А может, вы ошибаетесь…

— Может быть, — согласился Тихомиров. — Хотя когда у молодых ребят экзамены по матчасти трактора принимаю, сразу, в общем, видно — дурак или соображает. В музыке, конечно, посложнее, но тоже видно.

— Ну и что вы ему сказали после концерта? — спросил писатель.

— Ничего не сказал, — ответил Тихомиров. — Я, может, и вправду ошибаюсь. Правда, и хвалить не стал. А пока он без работы сидит, в новый оркестр устраивается. Посылаем по сто пятьдесят в месяц. Пусть пробует, пусть ищет. Хотя в колхозе он уже главным инженером был бы. У нас главный такая тюха-матюха, Ленька хоть энергичный. Конечно, что-то я, наверное, в жизни проморгал, но что-то и в актив свой могу записать. Двух детей вырастил и дал им образование высшее, сестер на ноги поставил и замуж повыдавал, родителям помогал, дом построил, ордена за труд заработал. Я думаю, это не так уж мало для одного человека. Как считаешь?


Звено Тихомирова закончило работу в поле и собиралось по домам. И тут к бригаде обратился Пехов.

— Мужики! — сказал он. — У Алевтины завтра день рождения. Она и я приглашаем вас… — У Пехова вдруг сел голос. Он повернулся и пошел к мопеду.

— Какое решение будем принимать? — спросил Тихомиров.

Ильин сморщился как от зубной боли:

— Не надо ходить. Я только вчера выспался как следует, моя три ночи подряд мне доказывала, что Пехов подлец, а модистка проститутка. Если мы к ним пойдем, значит, мы их оправдываем и поддерживаем, так?

Все молчали.

— Можно мне сказать? — спросил писатель. Тихомиров кивнул. — Я считаю, нам надо идти. Если мы не придем, из деревни ведь никто не придет. Им сейчас трудно. Их надо поддержать. Если не мы, кто же их поддержит?

И снова было молчание.

— Ставлю на голосование, — сказал тогда Тихомиров. — Кто за то, чтобы пойти на день рождения к модистке, прошу поднять руки…

Первыми подняли руки сам Тихомиров и писатель, за ними, поколебавшись, Локтев и, наконец, Ильин. Но тут же Ильин спросил Тихомирова:

— А если бы все проголосовали против, ты бы тоже не пошел?

— Обязательно бы пошел, — сказал Тихомиров.

— А зачем тогда голосовали?

— Для соблюдения демократии, — твердо ответил Тихомиров.


День рождения модистки был в воскресенье. Все были приглашены к обеду. Звено Тихомирова, в темных парадных костюмах и при галстуках, монолитной группой шествовало по деревне. Каждый нес завернутый в газету подарок. Вместе с ними шел и писатель с букетом цветов.

День был жаркий, и у домов на лавочках и на завалинках сидели даже древние старики и старухи. В деревне было людно, и проход звена Тихомирова не остался незамеченным.

…Из открытых окон модистки доносилось не очень стройное пение, в мужские голоса вплетался единственный женский — голос модистки. На этот раз пели не песни Тихомирова, а привычную:

По Дону гуляет,
По Дону гуляет,
По Дону гуляет
Казак молодой.
Женщины на улицах прислушивались к доносящимся голосам, обсуждали довольно темпераментно, явно не одобряя эту мужскую солидарность Но, естественно, весь их гнев был направлен против модистки.

… С дня рождения звено Тихомирова возвращалось менее монолитной группой. Первым шел Тихомиров, стараясь четко печатать шаг, за ним Локтев вел не очень твердо шагающих Ильина и писателя.

Одна из женщин, стоящих у магазина, выкрикнула в их адрес что-то оскорбительное. Ильин тут же попытался выяснить с ней отношения, но Тихомиров его остановил.


Вечером Тихомиров и писатель вернулись с поля. В доме сидел плотный молодой человек. Он встал, поздоровался.

— Что же ты нас не познакомишь? — повернулся он к Анне. — Ты ведь хоть и сельская, но интеллигенция.

— Бывший мой жених, Михаил, — представила Anna молодого человека. — Писатель Скоробогатов.

Писатель и Михаил пожали друг другу руки.

— Давайте ужинать, — сказала Полипа.

Ужинали молча.

— Где вы трудитесь? — спросил писатель Михаила, чтобы как-то разрядить молчание.

— Прораб я, — ответил Михаил. — В норном строительно-монтажном управлении.

— Первое — это потому, что лучшее?

— Первое, потому что второго у пас пет.

Когда закончили ужни, Полина бодро сказала:

— А теперь спать! Я вам, значит, стелю и твоей комнате, — обратилась она к Михаилу и Анне. — А вам пока на раскладушке в зале, — сказала она писателю.

— Чего это ты меня с ним спать уложить хочешь? — спросила Анна. — Я ведь за него замуж не выхожу.

— А я думала, выходишь, — ответила Полипа. — Заявление в ЗАГС подано, свадьба назначена, и вся деревня об этом знает.

— Знает или не знает деревня, меня не волнует.

— Не кипятись, — успокоила Полина дочь. — Время есть, Михаил отпуск за свой счет взял, разберетесь.

— Уже разобрались. — Aннa повернулась к Михаилу — А тебе лучше уехать сейчас же.

— Автобусы уже не ходят, — ответил Михаил. — Да вы не беспокойтесь, я и в зале на раскладушке переночую…


Писатель работал у себя в комнате. К нему зашла Анна.

— Я к вам за помощью. Вы можете сделать вид, что ухаживаете за мной, что влюблены в меня, а я, конечно, в вас? Иначе Мишка не отстанет, он упрямый и уверен, что упрямством можно добиться всего… Я вас умоляю, помогите мне. Я его не люблю. Я не хочу за него выходить замуж.

— Конечно, помогу, — заверил ее писатель. — Только как?

— Но ведь вы были когда-нибудь влюблены? — сказала Анна. — Сделайте вид, что за мной ухаживаете.

Писатель внимательно посмотрел на Анну, и она опустила глаза.

— Делать вида я не буду, — сказал писатель. — Я буду ухаживать всерьез. Только так… Решайте.

Анна помолчала и наконец сказала:

— Я согласна на серьезное.

И снова в семье Тихомирова был молчаливый ужин. За столом Анна сообщила:

— Мы с Виктором сейчас пойдем гулять.

— И я с вами, — сказал Михаил.

— Все еще не понимаешь, что ты лишний?

— Понимаю, — сказал Михаил. — Поэтому и пойду.

И они вышли все трое.

Анна взяла под руку писателя, а Михаил взял под руку ее. Анна попыталась вырваться, но Михаил держал крепко. Так они и шли некоторое время по деревне.

— Ну вот что! — решительно сказала Анна. — Мне эти игры надоели. Пошли домой!

И они пошли обратно.

У крыльца стоял тихомировский мотоцикл. Анна посмотрела па мотоцикл, что-то быстро сказала писателю, писатель кивнул ей.

— Опять отец не загнал мотоцикл! — сказала Анна.

Она подошла к мотоциклу, завела его и начала подруливать к сараю.

— Давай! — крикнула она вдруг писателю.

Тот не очень ловко, но все-таки взобрался на заднее сиденье, и Анна резко рванула с места. Писатель оглянулся: по двору метался Михаил, не зная, что предпринять.

Они понеслись через деревню, вылетели на шоссе…

… Писатель и Анна вышли из кинотеатра.

— Теперь куда? — спросила Апиа.

— А куда еще здесь можно пойти?

— В дека на танцы.

— На танцы, так на танцы, — согласился писатель.

…В райцентре был устроен модный по нынешнему времени диско-клуб. Гремела диско-музыка, ошарашивали цвето- и светоэффекты. А на площадке самозабвенно танцевала молодежь. Никто ни на кого не обращал внимания. Все подчинялись ритму, и ритм объединял всех. Анна, заложив руки за голову, закружилась вокруг писателя, а он остановился и смотрел на эту прекрасную, раскованную юную женщину.

В деревню они вернулись поздно вечером. Михаил курил на крыльце.

— Останься, поговорим, — предложил Михаил писателю.

— Пошли, — потребовала Анна.

— Я поговорю, — сказал писатель.

— Вот что, — сказал Михаил писателю, когда Анна ушла. — Завтра вы уедете в город. Совсем.

— Я уеду, когда посчитаю нужным, — ответил писатель.

И тут Михаил неожиданно сделал подсечку, и писатель полетел с крыльца.

— Вы что? — удивленно спросил он.

— А ничего. Судя по всему, словами я вас не переспорю. Поэтому я вас буду бить, всюду и везде, пока не уедете. Другого выхода я не вижу…

…Писатель ложился спать в своей комнате. Он поискал крючок на двери — дверь не запиралась. Тогда он подставил стул к двери, подумал и на него поставил другой. Получилась небольшая баррикада.

Ночью в темноте раздался грохот. Писатель вскочил, включил свет. В комнату пытался войти Михаил. Разбуженная шумом, вышла Анна в ночной рубашке.

— Что случилось? — подозрительно спросила она.

— Двери перепутал, — сказал Михаил.

— Смотри, — сказала Анна. — Если будешь путать, я сюда перейду спать.

— Ну зачем же? — сказал Михаил. — Второй раз я не ошибусь.

Все разошлись по своим местам, в доме наступила тишина, и писатель снова начал строить свою баррикаду.


Полина в кухне у двери прислушивалась к разговору Анны и Михаила.

— Ты этим ничего не добьешься, — говорила Анна.

— Добьюсь, — спокойно возражал Михаил. — Я год добивался, чтобы ты согласилась заявление в ЗАГС подать, а сейчас хоть три года потрачу, и ты вернешься.

— И три года тебе не помогут, — возразила Анна. — Не тот случай.

— Правильно, не тот, — согласился Михаил. — Ты же с писателем мне назло делаешь.

— Нет, — сказала Анна. — Он мне нравится.

— Что там может правиться?

— А он пишет хорошо, — сказала Анна.

— А я работаю хорошо. Разве за это любят?

Полина тяжело вздохнула и пошла к плите.


Когда писатель вернулся, Полина была одна в доме.

— Добрый вечер, — сказал писатель.

— Кончились для пас добрые вечера, — сказала Полина. — И вообще, я хочу жильцов пустить, — добавила она.

— Куда? — спросил писатель.

— В вашу комнату. Деньги нужны. Так что вам придется съехать.

— Полина Александровна, — сказал писатель, — зачем же так? Мы же взрослые люди. Никому комнату вы сдавать не будете, просто вы хотите, чтобы я уехал.

— Хочу, — честно призналась Полина.

— Но ведь это ничего не изменит, — сказал писатель. — Анна не любит Михаила, а я люблю Анну.

— Когда же ты успел влюбиться? — удивилась Полина. — С первого взгляда, что ли?

— Может быть, и с первого.

— Нет, — сказала Полина. — Нет на это моего согласия. У пас па шее уже один творец сидит. Пятнадцать лет уже деньги высылаем. Тоже сочинительством занимается, только музыку сочиняет. Так что уезжай! А я держу сторону Михаила и с тобой прекращаю всякие отношения. Извиняюсь, конечно, но другого выхода не вижу. И с этой минуты разговаривать с тобой прекращаю.

— А где Анна? — спросил писатель.

Но Полина ему уже ничего не ответила.

— Значит, разрыв дипломатических отношений? — уточнил писатель.

Полина и на этот раз промолчала.

Писатель послонялся по своей комнате, подумал и пошел по деревне.

Деревня занималась своими делами. Во дворах пилили подсохшие дрова, готовились к зиме, работали на огородах. На колхозной лесопилке пилили тес. Писателя, как всегда, проводили взглядами, но на этот раз доброжелательности во взглядах не было, и он это отметил.

Возле клуба стоял уже знакомый «газик» отдела культуры, и писатель направился к клубу.

Весь ансамбль был уже в сборе. Здесь же присутствовала начальница комиссии:

— Очень рада, что пришли и вы, — сказала она писателю. — Могу повторить еще раз. Ваше письмо в Доме народного творчества получили. Будет назначена авторитетная комиссия. Правда, когда комиссия приедет, я не знаю. Но сегодня заканчивается срок сдачи программ. Так что на конкурс вы не попадете, — закончила она почти торжествующе. — До свидания. — И пошла к выходу.

— За что боролись, на то и напоролись, — прокомментировал ударник из оркестра.

— Ладно, — сказал Тихомиров, — начинаем репетицию.

— Нет, не начинаем, — возразил Ильин. — Я, Вениамин Ильин, лауреат двенадцати районных, семи областных и одного всероссийского конкурса, требую срочно сообщить об этом событии в райком партии. И пусть райком немедленно вызовет комиссию из области.

— Ну да, — сказал Буянов. — Уборочная в разгаре, в райкоме только до тебя и дело. Сейчас хлеб самое главное.

— Если самое главное хлеб, тогда извиняюсь, — Ильин снял галстук и направился к двери.

— Что будем делать без лауреата? — спросил ударник.

— Отменяем репетицию, — сказал Тихомиров.

Писатель медленно подошел к дому. А на крыльце его уже поджидал Михаил. Он улыбался. Писатель попытался его обойти, по через мгновение уже летел с крыльца. Тут же выбежала Анна.

— В чем дело? — встревоженно спросила она.

— Да о литературе с писателем поговорили, — безмятежно улыбнулся Михаил.

— Может быть, ты все-таки уедешь? — жалобно спросила Анна.

— Уеду, — сказал Михаил. — Завтра с утра. Оформлю отпуск за прошлый год и к обеду вернусь. Я буду бороться до конца…


У тракторов, на поле, когда подъехали Тихомиров и писатель, никого не было. Тихомиров озабоченно посмотрел на часы.

— Витьку я в район отправил. В раймаг черные костюмы с жилетками завезли. Витька осенью женится. А сейчас без жилетки и жених не жених. Но где же Венька и Пехов? На них это не похоже.

— Может, проспали? — предположил писатель.

— Я с ними десятый год работаю, и ни разу не проспали. Может, что случилось? — Тихомиров направился к мотоциклу.

Писатель сел на заднее сиденье, и они понеслись обратно в деревню.

Пехова они застали дома. Он сидел на крыльце и курил.

— Куришь? — спросил Тихомиров.

— Не только, — ответил Пехов, — еще и думаю.

— О чем же? — спросил Тихомиров.

— А вот думаю опять к жене вернуться, — сообщил Пехов.

— Как это? — испугался писатель.

— Жалко мне ее. Сегодня проснулся и подумал: лежит дома одна и плачет. Теперь же она одна на всю жизнь. Кто на ней в сорок пять лет-то женится! Никто.

— Но вы же любите Алевтину, — возмутился писатель.

— Люблю, — подтвердил Пехов. — А жену жалко. И к своему дому я привык. У Алевтины совсем другие порядки. Дома мне утром щи, картошка с мясом, а если яичница, то с салом и из пяти яиц, работа ж тяжелая. А Алевтина мне только два яйца в неделю. Говорит, в яйцах холестерину много, а в моем возрасте это вредно. Может, и вредно, а я всю педелю голодный хожу. Неизвестно, что хуже!

— Об этом-то можно договориться, — сказал писатель.

— Наверное, можно, — согласился Пехов. — Но все равно тяжело. И не знаю, что делать.

— Я знаю, — сказал Тихомиров. — На работу выходить.

— Михалыч! — попросил Пехов. — Дай отгул па сегодня. Я отработаю. Две смены отработаю. Дай додумать. Самому хоть раз решить. А то все за меня решают.

Тихомиров подумал и пошел молча к мотоциклу. Писатель двинулся за ним.

…Потом Тихомиров и писатель подъехали к дому Ильина. Жена Ильина во дворе рубила свекольную ботву для свиней.

— Где Венька? — спросил ее Тихомиров.

Жена Ильина молча кивнула на дом. Но когда Тихомиров и писатель поднялись на крыльцо, не выдержала и крикнула им вслед:

— Допелись! Артисты!

Венька Ильин сидел за столом. Передним стояла початая бутылка водки.

— Так, — сказал Тихомиров и сел напротив Веньки.

— Да, так, — подтвердил Венька.

— Можешь объяснить, почему на работу не вышел? Ну и заодно — почему вчера репетицию сорвал?

— А репетиций больше не будет, — заявил Венька. — Раз эта дура не принимает нашу программу, я отказываюсь выступать вообще.

— Ты деньги за что получаешь? — спокойно спросил Тихомиров.

— Как за что?

— Ну, за то, что на тракторе работаешь, или за то, что поешь?

— За то, что на тракторе работаю, — ответил Ильин.

— Значит, детей своих, жену и себя ты обеспечиваешь, работая иа тракторе. А для чего ты поешь?

— Как для чего? — удивился Ильин. — Для удовольствия.

— Вот и получай удовольствие, — сказал Тихомиров. — А то что за разговор: приняли — не приняли. Если б ты пел за деньги, можно было б хоть попять: жена, дети. Ну, не пройдем на смотр! За искусство, если хочешь знать, люди всегда страдали, но не отступались от своего. Даже есть такая пословица: искусство требует жертв.

— Тогда разберемся, — остановил Тихомирова Ильин. — Во-первых, удовольствие от искусства должны получать не только те, которые поют, по и те, которые слушают. Во-вторых, жертвы могут быть в военное время, а в мирное за жертвы надо судить. Ну, эту из райпотребсоюза, может, судить не за что, а отстранить от работы в искусстве надо бы.

— Как? — спросил Тихомиров.

— А для этого у меня есть конкретный план. Даем в райком партии телефонограмму: Вениамин Ильин, лауреат двенадцати районных, семи областных и одного всероссийского конкурса, кавалер ордена Трудовой Славы третьей степени, ордена Трудового Красного знамени, медали «За трудовую доблесть» и медали «За охрану государственной границы СССР» отказался петь и к тому же запил с горя, и все из-за этой дурищи. После такого сообщения ребятки из райкома должны зашевелиться.

— Тоже мне событие, — сказал Тихомиров. — Кто-то там не поет да еще к тому же пьет. Посмеются над нашей телефонограммой.

— Нет, — сказал Ильин. — Им будет не до смеху. Я вот сегодня не сел на комбайн, и страна недополучила сто двадцать центнеров хлеба. А если я еще и завтра не сяду? Тут не до смеху, туи надо меры принимать. Но с телефонограммой не затягивайте, у меня же холецистит, я больше двух дней питья не выдержу.

— Может, хватит дурака валять? — устало спросил Тихомиров.

— Нет, — сказал Ильин. — Ты ведь правильно сказал: искусство требует жертв. А раз требует, художник должен на них идти, не колеблясь, даже в ущерб своему здоровью.

Тихомиров и писатель, не сказав больше пи слова, ушли.

— Может, не так качественно получится, — предложил писатель, — но я Пехова на тракторе могу заменить.

— Отдыхай, — сказал Тихомиров и пошел к реке.


В большой комнате сидели Полина и Буянов. За стеной Тихомиров слушал Баха.

— Весь день одну и ту же пластинку заводит, — рассказывала Полина. — Я керосин на всякий случай к соседям отнесла.

— При чем тут керосин? — не понял Буянов.

— А вдруг дом подожжет? После войны Ленька Петров вот так три дня на аккордеоне играл, а потом дом поджег. Все навалилось сразу, с этого и тронуться можно. Пехов думает, Ильин пьет, Анька в открытую к этому писателю в комнату перебралась… — Полина понизила голос. — Отцовское ружье зарядила и рядом с постелью держит. Михаил вернется, убийство может быть. Что же делать, что делать?

— Сделаем мы следующее! — решительно сказал Буянов и постучал в комнату Анны.

У постели Анны и вправду стояла двустволка. Буянов переломил ружье, вынул патроны, положил их в карман и сказал Анне:

— Выйди! У нас мужской разговор будет. — Он повернулся к писателю.

— Никуда я не пойду. Это моя комната.

— Выйди, пожалуйста. — попросил писатель.

Анна заколебалась, но все-таки вышла, не очень плотно прикрыв дверь.

Буянов сказал:

— Вам надо уехать из деревни. И чем быстрее, тем лучше!

— Почему? — спросил писатель.

— Деревня взбеленилась. И вообще, общественность считает, что вы сразу две семьи разбили: Пехова и Анны Тихомировой.

— Тогда давайте разберемся, — сказал писатель.

— Давайте, — без особого энтузиазма согласился Буянов.

— Первое, — загнул палец писатель. — Семьи у Анны не было, поэтому и разбить ее было нельзя. Второе. Когда я приехал, Пехов жил в семье, но от этого житья лез в петлю. А ведь именно общественность заставила его вернуться. Следовательно, общественность и вы лично чуть не загубили человека. Так?

— Так, — вынужден был согласиться Буянов. — Наша общественность тоже погорячилась.

— Но, как говорится, справедливость все-таки восторжествовала, и они соединились вновь.

— И от этого соединения мучаются, — возразил Буянов. — Это в городе просто: и соединиться, и разъединиться. Переехал на другой конец и потом, может, за всю жизнь с ней ни разу не встретишься. А в деревне не разминешься. Значит, каждый день травить друг другу душу. Я же вижу: Пехов боится мимо своего бывшего дома проходить. Он же как загнанный зверь. Он глаз на людей поднять не может.

— И какой из всего этого выход? — спросил писатель.

— А никакого выхода нет, — вздохнул Буянов. — Уезжать им надо из деревни.

— Значит, они должны бежать только потому, что любят друг друга?

— Да. Потому что сейчас отношения между этими двумя семьями, как оголенные провода. Один неверный шаг — и замыкание. В такой ситуации правильнее кому-то бежать. И правильнее, и сердобольнее. Вообще, в деревне, прежде чем посоветовать, надо сто раз подумать. Вот ты написал жалобу в область, а теперь ребята на смотр не попадут.

— Но ведь было и стыдно, и бессмысленно слушать эту даму. Она же из каменного века.

— Она из райпотребсоюза. Я ее уже лет двадцать знаю. Она вначале на комсомоле была, потом в районо, потом райфо, потом в райпотребсоюзе, теперь на культуре. Она и работник неплохой, только прямой слишком для культуры. Ее потом освободят, куда-нибудь переведут. И опять мы с ней столкнемся. Поэтому ссориться с ней особенно не надо. Жизнь сложная штука. Ты это все и опиши в книге. Писатели должны, конечно, писать о жизни, но самой жизнью должны заниматься все-таки практические работники. Я тебя очень прошу — уезжай, а приедешь потом, когда все успокоится.

— Я никогда не уеду, — сказал писатель.

— Мы уедем вместе, — сказала Анна, заходя в комнату.


Уже с чемоданами Анна и писатель заглянули в комнату Тихомирова. Тихомиров сидел за столом, подперев голову руками, а рядом на проигрывателе крутилась пластинка с музыкой Баха. Анна тихо прикрыла дверь.

Потом они шли к автобусной остановке. На них поглядывали деревенские, и по этим взглядам можно было понять, что в ближайшее время им в деревню приезжать все-таки не стоит.


И снова была весна. И снова Тихомирова направили в областной центр раздобывать запчасти.

И снова Тихомиров разыскал дом писателя, поднялся на второй этаж и позвонил. Ему открыла Анна. Она обняла отца, и они прошли в комнату. Там были изменения — вместо раскладушки стояла кровать, на тумбочке с небольшим зеркалом были разложены косметические принадлежности Анны.

Тихомиров достал из сумки домашние гостинцы: копченое сало, банки с грибами и вареньем, бидон с мочеными яблоками.

— Как живете, рассказывай.

— Хорошо живем, — ответила Анна. — В школе я пока па почасовой, но с будущего года обещают в штат взять, подрабатываю ночной дежурной в интернате. Да все хорошо.

— А где сам? — спросил Тихомиров.

— Сейчас будет. В магазин вышел.

— А как его работа продвигается?

— Очень интересная пьеса. Там есть и модистка, и Пехов, и Буянов, только под другими фамилиями, и про тебя очень интересно.

— А пока его пет, почитать можно? — спросил Тихомиров.

— Неудобно.

— И вправду, неудобно, — согласился Тихомиров.

И тут вошел писатель. Они поздоровались с Тихомировым.

— Я сейчас. — Анна выскользнула из комнаты.

Как и в прошлый раз, Тихомиров услышал через тонкую дверь разговор в коридоре. Только теперь у Евдокии Петровны деньги взаймы просила Анна, и спросила не червонец, а четвертную. И старуха по-прежнему плохо слышала, поэтому громко переспрашивала.

По тому, что Анна вернулась оживленной, Тихомиров понял, что на этот раз деньги занять удалось.

— Вот что, — сказала Анна, — я в школу, у меня занятия, а вы пообедайте в ресторане. Насколько я знаю, теперь его очередь вести тебя в ресторан… — Анна незаметно сунула писателю кредитку в карман пиджака. — А вечером спокойно поговорим…


И снова, как когда-то, Тихомиров и писатель сидели в ресторане.

— А как Пехов и модистка? — спрашивал писатель.

— В райцентр перебрались. Ребенка родили. Он в коммунхозе, она в ателье. Квартиру пока снимают.

— А Ильин?

— Нормально. Машину купил. Опять лауреатом стал.

— А эта, которая вас не пропускала?

— Ее с культуры в «Заготлен» перевели.

— Значит, льна в районе не будет.

— Ей год до пенсии остался, много напортить не успеет.

— А если она не захочет на пенсию? — спросил писатель.

— Теперь таких прямых не оставляют, с почетом провожают, — успокоил писателя Тихомиров и осторожно поинтересовался: — А как работа продвигается?

— Честно говоря, не очень. В тупик зашел. Я завтра на работу выхожу. В строй-трест, в отдел технической информации. Приятель пристраивает.

— А как же пьеса? — удивился Тихомиров.

— По вечерам буду писать, в выходные дни…

— Не ходи, — сказал Тихомиров. — Делу надо целиком отдаваться, а если вечерами и по выходным, ничего не получится.

— Что получится, будет видно, а пока жизнь не получается. Скоро год, как я денег в дом не приношу. Бьется она и в школе и в интернате, а сейчас хочет уборщицей устроиться в больницу. Боюсь я, вдруг надоест ей и уйдет.

— Пусть уходит, — сказал Тихомиров. — Хотя, конечно, грешно говорить так мужу своей дочери, но дело важнее женщины. Женщины будут другие, а дела может и не быть. Сам же говорил, помнишь?

— Помню, — согласился писатель. — Но я не хочу, чтобы она уходила. А потом, почему от меня должна жена уходить? Люблю я се. Не могу я, чтобы она одна все тянула. Ей же тоже хочется жить, как все, а не только работать.

— А сколько тебе еще работать над пьесой надо? — спросил Тихомиров.

— Откуда я знаю, Михалыч? Может, полгода, а может, и год уйдет, пока по-настоящему получится. Ладно, этот вопрос я для себя решил.

— Сколько ты будешь получать в этой информации?

— Сто сорок…

— Есть другое предложение, — сказал Тихомиров. — У меня в заначке от Полины па сберкнижке есть полторы тысячи. Я тебе буду каждый месяц давать по сто сорок рублей, на год как раз хватит, а ты Анне скажи, что работаешь в этой самой информации.

— Как же это я скажу, если я дома буду сидеть? — удивился писатель.

— Она в школу рано уходит. Полдня сидишь дома, а на вторую договорись с приятелями какими, которые на работу уходят, в их квартире поработаешь. Выход всегда найти можно. А если за год не успеешь, придумаем что-нибудь еще. Нельзя бросать, Витя. А вдруг ты напишешь великое произведение, и оно много веков будет служить людям?

— А если я графоман? — спросил писатель. — Если я бездарь?

— Все может быть, — согласился Тихомиров. — Заранее все не предугадаешь. Это как в сельском хозяйстве: все спланируешь и удобрения внесешь, а град ударит и дожди лить начнут, и ничего ты не взял. Хорошо, если на семена вернешь. Если об этом думать, не сеять, что ли? Все. Перестань думать о деньгах. Работай.

— Нет, — сказал писатель. — Я не могу у вас брать деньги. Я знаю, как они нелегко достаются.

— Вот и хорошо, — сказал Тихомиров. — Значит, ответственнее относиться будешь.

И вдруг писатель заплакал.

— Ты чего это? — смутился Тихомиров.

— Да так, — отмахнулся писатель. — Я ведь без отца вырос! Не так уж много мне помогали.

— Да какая эго помощь? — сказал Тихомиров. — А потом, я не только тебе помогаю, я о людях думаю. Посмотрят, может, и для себя выводы сделают. Как жить и как не жить. — Тихомиров достал кошелек и вынул пятьдесят рублей. — Возьми пока. Скажи, что подъемные выдали.

— Подъемные дают только тем, кто выезжает, — сказал писатель.

— Ну, авансом это назови. Извини, я пошел. Мне еще по магазинам надо и на последний автобус успеть.

— Может, вам помочь чем? — спросил писатель.

— Сам справлюсь, — сказал Тихомиров. — А ты садись и пиши. Я теперь с тебя за каждый рубль спрошу.


Тихомиров шел по магазинам. В хозяйственном он выбирал косу-литовку, взял понравившийся набор ключей в удобной сумке, в «Спорттоварах» купил запасное магнето для мотоцикла.

И так, от магазина к магазину, Тихомиров загружался все больше и больше: белилами, сушками, которые он перебросил через плечо, как пулеметные ленты, стиральным порошком в ярких импортных коробках. Две сумки на ремне он перебросил через второе плечо, в руках были еще две сумки.

На тротуаре он не умещался, его толкали, ругали, посылали известно куда. Он всем мешал.

С трудом Тихомиров протиснулся в автобус. Мест свободных не было. Он сложил сумки на полу, покрепче ухватился за поручень и стал смотреть в окно автобуса на городские многоэтажные дома, на городских мужчин и женщин. Потом пошли окраины и наконец автобус вырвался за город, прибавил скорость, и понеслись мимо ярко-зеленые весенние поля. Тихомиров закрыл глаза. Он спал стоя, крепко ухватившись за поручень. Неудобно, конечно, но терпимо.




MyBook - читай и слушай по одной подписке