КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Мой ангел Крысолов (fb2)


Настройки текста:



Ольга Родионова МОЙ АНГЕЛ КРЫСОЛОВ роман-аниме

1

Она опять взялась за свое.

Корабельник раздраженно побарабанил пальцами по широкому каменному подоконнику, заставленному горшками с настурцией. Конечно, Нета не слышала — она сидела в окне напротив, их разделял глубокий колодец обширного замкового двора, но, возможно, гулкое эхо донесло до нее отзвук нервного «тра-та-та». Нета обернулась и с виноватой улыбкой спрятала за спину растрепанную тетрадь. За ее плечом мелькнули и скрылись лукавая рожица Рады и холодноватое личико Алисы.

— Ты опять? — сказал Корабельник вполголоса. Она, несомненно, услышала громовые раскаты, которых он и не пытался скрывать, и, опустив голову, соскользнула с подоконника в комнату, попятилась и скрылась в полумраке. Далеко она не ушла — Корабельник прекрасно чувствовал ее взгляд оттуда, из сумрачной прохлады. Он уже хотел, пока никто не видит, погрозить негодяйке кулаком, но тут его внимание отвлекло движение на замковой стене.

— Нета! Эй!..

На стене выплясывал Тритон, махал руками, и Корабельник моментально понял, что сейчас произойдет.

Силуэт паршивца четко вырисовывался на фоне послеполуденного неба. Сильно пахло водорослями. Солнце медленно скатывалось в океан, золотило поверхность, Корабельник на секунду даже залюбовался совершенной картинкой. Ослепительный блеск воды был не виден отсюда, он лишь подсвечивал снизу медную фигуру Тритона и чаек, носившихся вокруг него, образуя немыслимо правильные круги и восьмерки: это Птичий Пастух свистел им из окна с той стороны башни. Корабельник его не видел, но поведение птиц говорило само за себя: скучающие отродья снова затеяли представление.

Он перебросил ноги через подоконник (один из горшков с настурцией покачнулся и грохнулся на булыжники двора), посмотрел вниз, заколебался на несколько секунд — как же высоко, черт!.. — и в эту минуту Тритон раскинул руки, взлетел и по красивой дуге ушел в стаю чаек, ринувшуюся, как по команде, вниз, к ярко-синим волнам.

Стена замка заслоняла обзор, однако Корабельник знал, что парень без плеска вознился в аквамариновую глубину где-то далеко-далеко от берега.

Что ж, будем надеяться, что поблизости не клевал носом в лодке какой-нибудь рыбак из местных.

Чайки взметнулись вверх и изобразили маленький смерч, кружась над водой.

— Нета! — заорал Корабельник, спрыгивая обратно в кабинет, и зашипел от боли, ушибив палец о ножку кресла. Нета уже опять торчала в окне, вглядывалась в океан, приложив ладонь козырьком ко лбу. Тетради у нее в руках не было — засунула под матрац, не иначе.

Синяя кофточка Алисы и белое платье Рады тоже маячили в оконном проеме, и ветер трепал целое облако пышных девичьих волос (они научатся когда-нибудь заплетать косы, как все приличные девушки?!).

Подорожник, до невозможности длинный, появился во дворе, завертел головой, оглядываясь, потом пересек двор в пять неимоверных шагов, легких, как ветер, и остановился над разбитым горшком с бывшей настурцией.

— Что случилось? А?..

Он задрал голову и посмотрел на разъяренного Корабельника, все еще стоящего на одной ноге.

— Я уберу, Учитель!

Откуда-то в его длинных руках появились метла и совок, он, сокрушенно покачивая головой, подмел осколки и землю, бережно поднял несчастный цветок с обнаженными корнями и подул на поникшие граммофончики соцветий. Настурция вздрогнула и повернулась к его лицу, взмахнув круглыми листочками, как бабочка крыльями.

— Ничего, ничего, — успокаивающе пробормотал Подорожник. — Сейчас я возьму другой горшочек, и будешь ты у меня как новенькая…

— Тьфу на вас, — сказал Корабельник и, хромая, пошел к своему столу.

* * *

Тритон переминался с ноги на ногу на каменном полу кабинета. Его босые ступни оставили цепочку влажных следов от двери до кресла, но садиться он не стал — с него текло, как с вытащенного из воды кутенка, да Корабельник и не предлагал наглому мальчишке сесть.

Черные длинные волосы Тритона прилипли к плечам и лопаткам, мокрые шорты облепили худую задницу.

Так, на левой руке кровь. Ну-ка, ну-ка… Ниже локтя свежий порез. Где это он успел…

Тритон молча, как собака, лизнул рану и поморщился. В языке у него блеснула серебряная бусина.

— Что там у тебя? — спросил Корабельник.

Парень его неистово раздражал, и природа этого раздражения крылась вовсе не в глупом бахвальстве и строптивости, которыми Тритон, конечно, отличался.

Этот смуглый, длинный, узкоглазый мальчишка, в отличие от остальных отродий, пришел в замок сам. Всех других Корабельник собирал по городам и весям, сначала один, потом с помощью Неты, потерявшей семью и прибившейся к его стае. И, в отличие от остальных отродий, Тритон всегда был абсолютно независим. Внутренне независим. Он не желал никакой власти над другими — и не терпел ничьей власти над собой. Пять лет беспризорничества ли давали о себе знать, или что другое, но он был и остался одиночкой. Большинство отродий относились к Тритону достаточно холодно, да и сам Корабельник иногда ловил себя на том, что ему не хочется глядеть в глаза воспитаннику — неизвестно, что там можно было высмотреть, в этих узких темно-янтарных глазах с опасной искрой внутри.

— Порезался, — ответил Тритон и опять лизнул рану. Голос у него был, как подтаявший шоколад. Несколько минут назад этот голос победно выкрикивал что-то неразборчивое, а сам Тритон скакал по стене, размахивая руками: в одной руке нож, в другой огромная раковина-жемчужница с острыми краями.

— Покажи! — потребовал Корабельник.

Тритон шагнул к столу, сунул руку в мокрый карман и достал жемчужину — невероятно крупную, размером с дикое яблочко, перламутрово-голубоватую, с лиловым сиянием в глубине.

— Да не эту дрянь! — раздраженно бросил Корабельник. — Руку покажи!..

— Да ерунда, — хрипловато произнес Тритон, но руку все-таки протянул. Корабельник взялся за горячее запястье.

— У тебя что, жар?

— Нет. Не знаю, — Тритон равнодушно пожал угловатыми плечами. Корабельник стиснул запястье, нащупал пульс. Пульс был частый, слишком частый и неровный.

— А, чтоб тебя!.. Допрыгался!.. — Корабельник стремительно выбрался из-за стола. — А ну, сядь! Быстро!

Мальчишка широко улыбнулся. Еще смеется, паразит. Лекаря надо, между прочим, и срочно. С этими засранцами успевай поворачивайся. То один, не шевельнув пальцем, силой, видите ли, своего несравненного сознания, устраивает фейерверки над океаном, то другая ручку от метлы заставляет танцевать па-де-де с канделябром. А потом головные боли, видения и обмороки. Возраст такой.

Темные глаза Тритона нехорошо блестели.

— Садись, я сказал, — прикрикнул Корабельник, скрывая тревогу.

— Да со мной все нормально. — Тритон опять усмехнулся, хотел что-то добавить, но вдруг задрожал крупной дрожью. Пальцы стиснули шарик жемчужины и сразу разжались. Жемчужина упала на каменный пол с неожиданно звонким стуком и покатилась под стол. Корабельник невольно проводил ее глазами. В ту же секунду Тритон качнулся, тихо сел, а потом лег на пол.

— Кудряш! — закричал Корабельник, склоняясь над ним, и в кабинете, точно из стены, возник гибкий светловолосый парень с рыжим котенком на руках. Ощутимо запахло медом.

— Лекаря позови, — Корабельник подхватил Тритона под коленки и плечи и с усилием встал.

— Помочь, Учитель? — Кудряш отпустил котенка, и тот моментально шмыгнул под стол, ловя лапкой закатившийся перламутровый шарик.

— Не надо. Давай за Лекарем… Впрочем, он уже идет сюда.

Он положил свою ношу на диван, — Тритон горел огнем, мерзавец, чтоб вы все провалились вместе со своими выходками, как будто мне больше всех надо, сил уже нет никаких, — и выпрямился: в кабинет влетела Нета в своем красном платье, на лице — ужасное беспокойство.

Ее глаза обежали комнату и остановились на скрюченной фигуре на покрытом толстым ковром диване.

— Что?.. — прошептала она испуганно, и сразу заплакала, как будто открыли кран.

— Угу, — сказал Корабельник злобно. — Плачь, плачь. Рыдай. Ты их распустила до невозможности, а своего Тошеньку больше всех. Почему ты ему позволяешь такие выходки?.. Ладно, не реви.

Он полез в карман, достал носовой платок — чистый батист, Рада вышивала, а как же, — и протянул Нете. Та не обратила ни на платок, ни на катящиеся по лицу слезы никакого внимания, глазом даже не повела, шмыгнула к дивану и опустилась на пол рядом с ним. Ее рука осторожно легла на лоб Тритона.

— Больно, — прошептал он, не открывая глаз.

— Конечно, больно, — мягкий интеллигентный голос Лекаря раздался за спиной Корабельника, и тот опять не услышал, как Лекарь вошел. Лекарь пользовался дверями по прямому назначению — чтобы куда-нибудь войти, но его шаг был так нечеловечески легок, что даже Корабельник, который по определению слышал и видел все, никогда не мог уловить его приближения.

— Не меньше сорока, — Лекарь разогнулся, выпустил руку Тритона, посмотрел на Корабельника со значением. — Я его забираю.

— Что, в лазарет? — вскинулась Нета. — Я тоже…

— Нет, не тоже, — Корабельник поймал ее за локоть, тряхнул и рывком поставил на ноги. — И не сиди на холодном камне. Постой, я сказал! Мне нужно с тобой поговорить.

— Я умею лечить, — упрямо вывернулась она из-под его руки. — Я умею…

— Умеешь, умеешь, — Корабельник прищурился. — И лечить, и летать…

Лекарь обернулся и остро взглянул на Нету своими огромными голубыми глазами.

— Ты в город летала?.. Опять?

— Лекарь, — горячо сказала Нета, — у меня ничего не болит! Я же не аква! Я обычная… и к океану даже близко не подхожу… И у меня никогда потом голова не болит, правда-правда, клянусь!

— Хорошо, — Лекарь мягко улыбнулся. — Когда закончишь получать выговор, зайди ко мне. И ты, — он повернулся к Корабельнику, — кстати, тоже вечерком загляни. Мне твои глаза не нравятся.

— Так лучше? — Корабельник раздраженно выхватил из нагрудного кармана темные очки и нацепил их на переносицу.

Лекарь, не обратив никакого внимания на его злобность, снова склонился над своим пациентом.

— Голова болит? Позвоночник? Кости ломит?..

Его мягкий голос звучал успокаивающе и ровно, как будто ничего страшного не произошло и не может произойти, и Нета, вытерев слезы, с надеждой глядела то на него, то на Тритона.

Вот только Тритон не отвечал.

Корабельник снял очки и шагнул к дивану, склонился над Тритоном, выпрямился, и они с Лекарем обменялись тревожными взглядами.

— Кудряш, Умник, давайте носилки.

В кабинете тут же возникли озабоченный Кудряш и молчаливый Умник с легкими полотняными носилками на плече. Они без лишних слов развернули носилки, осторожно переложили на них Тритона, подняли и быстро вышли следом за Лекарем.

— Нета, ну-ка остановись, — Корабельник предостерегающе поднял руку, и рванувшаяся было бежать следом Нета покорно замерла.

— Значит, так… В городе эпидемия, на такой-то жаре это неудивительно, люди мрут как мухи. Петрушка Жмых сказал, что накануне кто-то видел на улицах парочку-другую отродий. Натурально, народ моментально связал возникновение эпидемии с их визитом в город. Это понятно?.. Вижу, понятно. Так вот, с кем ты ходила в город? Смотри мне в глаза, Нета!

Он приподнял подбородок девушки и уставился своими черными глазами в самую глубину ее зрачков. Прошло всего несколько секунд, и она еле слышно выдавила:

— Надень очки, Учитель… мне больно.

Он еще секунду помедлил прежде чем выпустить ее подбородок. Нета села на диван, держась за голову двумя руками.

— Изверг ты все-таки… я бы и сама сказала, ты же знаешь. Да, Птичий Пастух ходил, я, Алиска и Тритон. Но никакой эпидемией там тогда еще и не пахло. Во-первых, я бы почуяла. Во-вторых… ты же не думаешь, что тетрадь?..

— Вооот!.. — Корабельник взмахнул рукой, откидывая с лица волну темных волос. Его брови совсем сошлись на переносице. — Что это за тетрадь, Нета, где вы ее взяли? Что там, в ней, такое, что вы не побоялись рискнуть и смотаться в город? Ладно, можешь не отвечать. Я и так знаю — очередной пересказ легенды о Крысолове. Я же, кажется, запретил вам читать эту чушь! Все, что надо знать о Крысолове, вам известно. Нечего зацикливаться на байках невежественного люда. Ведь я объяснял: легенда базируется на остатках мифа о Мессии. Во многих религиях до Провала существовали предсказания о приходе Мессии, Спасителя, и люди верили в Его приход. Теперь люди точно так же верят в приход Крысолова — Спасителя, опять же…

— Спасителя — от нас, — тихо сказала Нета.

— Да, — Корабельник с деланным равнодушием пожал плечами. — Спасителя от нас. И кто их осудит? Я — не могу. Нет, я, разумеется, не могу согласиться и с их убеждением, что мы — отродья, которых следует уничтожать, где бы ни встретил. Но ведь это так понятно. Посмотри на них, Нета, и посмотри на нас. Их много, нас мало, они привыкли к своему выдающемуся уродству, и наша красота приводит их в ужас. Представляешь, что было бы, если бы Птичий Пастух откинул капюшон посреди площади?.. Да они бы ослепли. А наши необъяснимые ничем — и ничем почти не ограниченные возможности? Ты не пробовала полетать над городом?.. Они нас ненавидят и боятся, и ждут, что Крысолов избавит их от этого страха. Мы враги. Так получилось.

— Но они люди, — тихо возразила Нета.

— Они люди, — согласно кивнул Корабельник. — Мы — нет.

2

Петрушка Жмых сидел под замковой стеной на горячих от солнца камнях и наслаждался жизнью. Его лупоглазое веснушчатое лицо было повернуто к небесам, длинные пальцы ног с налипшими песчинками блаженно шевелились. Петрушка был рыженький безобидный коротышка, которого в городе считали немного чокнутым и потому не слишком обращали внимания на его постоянные отлучки — мало ли куда дурачка понесло, он, может, и в лес ходит. Напорется на отродье или, там, на Кривого, а то лесников встретит, или вообще Мангу — дак сам же и будет виноват, не шляйся где ни попадя. Беспокоиться о Петрушке было некому: он был сирота с малолетства, мамаша его, говорят, книжки читала, от них и померла. Каждому горожанину известно, что книжки не то что читать — даже трогать нельзя: в них еще со времен Провала накопилась вся гадость мира, и быть ей неизменной лет триста-четыреста. А уж потом эти книжки, хоть и станут безобидными, не страшней крапивы, но истлеют совсем, и никто уже никогда не прочитает, что в них было написано. Да оно и к лучшему. Зачем людям знать, что тут было до Провала, куда это все подевалось и почему вообще Провал случился.

Старики говорили: мир, мол, перевернулся дыбом. Все, мол, которое стояло вот так, теперь повернулось вот эдак, и где были горы — там теперь, стало быть, моря. Тьма, мол, поднялась до небес, и в этой тьме все и тово… пропали. А кто не пропал — те выжили, значит. Те, которые хорошие люди были, к тем тьма не прилипла. А к плохим — это к отродьям, мол, — прилипла, ага.

Петрушка свою мать не помнил и о том, читала ли она книжки, сказать ничего не мог. Он-то уж точно книжек никаких не читал, да и читать-то, прямо скажем, умел плохо. Но вот отродья ему нравились. Он к их замку часто ходил. Если об этом кто в городе узнает, быть дураку пороту на площади, а то и чего похуже. Ну, и из города погонят, это как пить дать. Потому что отродья заразу разносят.

Жмых посмотрел на замковую стену и вздохнул. Разносить-то они, может, чего и разносят, только не заразу. А то бы сам Петрушка давно уж от какой-нибудь страшной болезни помер. Он ведь с этими отродьями, вот как я с вами, — чуть не каждый день видится. Ну, сначала едва не пропал, конечно, с первого-то разу, чего уж врать. Лица у них… никогда Петрушка Жмых таких лиц не видел. Вот Раду взять. Глаза-то синие, кудри-то вьются до самой… этой… ну, ниже пояса, значит. Губки розовые-розовые, пухлые, как будто она их накусала, реснички мохнатые, черные. У городских девчонок ресниц совсем нету. Да и худые они — страсть, а которые не худые, те толстые: и не разберешь, где у них титьки, где что. Не то что Рада. Или вот Люция, к примеру. У этой волосы светлые, золотые, как солнце прямо, титьки загляденье, ножки стройные, а уж коленки!.. Как будто их нарочно делали, чтобы у Жмыха сердечко замирало. Про парней вообще лучше не вспоминать — сразу от самого себя так тошно делается, что хоть в лес уходи, в Манге в пасть. Этот их Корабельник, Учитель-то сам, уж до того хорош, что жить не хочется.

Петрушка с тоской покосился на свои короткие кривые ножки, все в пятнах коричневых веснушек, с длинными лягушачьими пальцами, на свое круглое мохнатенькое пузо… Он довольно добрый, Корабельник, но не так чтобы уж очень. Самый добрый там Лекарь. От него прямо светло становится, до того добрый. А лечит как! Одним пальцем, вот так вот, тебя тронет — и все, ни брюхо не болит, ни голова не кружится.

Петрушка прошлый год грибов обожрался — мельников сын Кроха сказал, что от них, дескать, сны приятственные. Никаких снов Петрушка не видал, но животом маялся ужасно. Так Лекарь его вылечил в два счета. От этого у Жмыха с отродьями и дружба пошла.

Петрушка смущенно усмехнулся. Ну… дружба — не дружба, но они его не гонят. Корабельник даже иногда в свой кабинет зазывает и подолгу разговоры разговаривает. Прямо не как с дурачком городским, а со своим, равным. Мол, а как там, в городе, — не хотят ли, к примеру, замок спалить?.. Скажет тоже. Как будто это так легко — спалить замок. Его же не видать! Это Петрушка знает, куда подойти, чтобы каменные стены вдруг поднялись как будто из ничего, а другие-то не знают. И Жмых им не скажет, ни за что. Учитель-то, он сначала долго не хотел Петрушке секрет выдавать. Да пришлось: пошел Жмых однажды в лес, а там эта снегурочка нежная, Алиска, лежит прямо в траве кусачей, прямо в крапиве, значит, и за голову держится. И рядом — никого. А волки же!.. Да и лесники там поблизости встречаются. Мало ли. В общем, на руки-то Петрушка красавицу взять никак не мог — и росту в нем ей по плечо, и силенок мало, — но стал тащить и волочь. Это ведь он впервые тогда к отродью прикоснулся. Страху натерпелся! И других мучений, конечно: он ее волочет, а платьице-то ее за колючки цепляется, ну все как есть видно, от ножек до… а она только стонет хрипло и глаз не открывает. Семь потов со Жмыха сошло, и не от одной усталости, надо признаться.

Петрушка примерно-то знал, куда идти: еще с тех грибочков помнил, что замок где-то на берегу, где скала такая, на старика похожа. Но тогда его внутрь в бессознательной кондиции затаскивали, а выпускали с завязанными глазами — этот их Подорожник его вывел и почитай до самого города довел, только там повязку разрешил снять. Ох и шаги у него, я вам скажу! Как махнет — полдороги нету. Он, по правде говоря, Жмыха в пять минут до околицы городской доставил — за шкирку, как кутенка.

Ну так вот, потащил Петрушка Алису, — не знал тогда, как зовут, звал про себя Снегурочкой… если честно сказать, то и сейчас зовет. Только никому не говорит. Снегурочка она и есть. Не дотронься — лёд, лёд. Да что там не дотронься, близко-то не подойдешь. Как она эту свою бровку приподымет… Как глянет!.. Умирай, брат Жмых, ложись и умирай… Но спасибо-то она ему все ж-таки сказала. Спасибо, мол, Петруша. Я, мол, тебе очень благодарна. А Корабельник ей потом, конечно, всыпал по первое число. И правильно: им поодиночке ходить не разрешается. Они — отродья, это понимать надо.

Про отродий-то в городе что говорят? Заразу, мол, они разносят. И все, мол, бедствия тоже от них. Если вдруг у кого коромяги заболели и пали, или там подсолнечник на корню засох — так это отродья всё делают. Как будто им больше заняться нечем, право слово…

Тут Жмых надолго задумался. А чем же, в самом деле, отродья занимаются? А?.. Что за дело такое у них важное может быть, что они не улетают, допустим, в какой-нибудь там Райский Сад (кто его видел, Сад этот?), а тут сидят, в своей невидимой крепости, как в осаде, и всех опасаются? Ведь умееееют летать-то, умеют, Петрушка сам видел. Тритон вот, например, — эх, красиво летает! Прямо рыбкой, рыбкой, только медная кожа на солнце отблескивает. А Нета смотрит, просто глаз не сводит. Оно ведь видно, как не сводит. Вы вот все думаете, Жмых дурачок, а Жмых-то всё видит!.. Ну, по правде сказать, когда Тритон в первый-то раз при нем взлетел, Петрушку водой отливали. Нета же и отливала. Да не как дурни городские — ведром, а тихонечко, с ладошки. И приговаривала что-то, Жмых слов-то не разобрал, но ласково так, ласково. Он и оклемался. А Нета говорит: ну, чего ты, дескать, дурачок, чего ты?.. Не бойся. Красиво же летает, правда? Петрушка только головой кивнул — правда, мол. А что тут скажешь? Что люди, мол, не летают? Так они ведь не люди. Не люди они.

Жмых подставил солнышку другой бок и покосился на стену. Видеть-то он, конечно, замок теперь видит, да все одно без приглашения входить как-то неудобно. Вон они, воротца, в каменную стену утоплены, все плющом увиты, железом окованы. Маленькие воротца, одному пройти. Можно постучать — Подорожник явится, или кто другой. Чаще Подорожник — у него ноги длинные. Но можно, кажись, и не стучать вовсе, просто к воротам подойти: все равно кто-нибудь да почует гостя, либо Умник, либо крошечка Жюли, маленькая куколка, совсем чуть-чуть повыше Жмыха росточком. Ну, и сразу Подорожнику скажут: там, мол, у ворот Петрушка Жмых стоит, отвори, мол, ему.

Петрушка шмыгнул конопатым носом и стал надевать башмаки. Неудобно в них, но и без них в гости вроде как неудобно. Скажут — вот, пришел, мало что дурак, так еще и босой. Хотя они и сами почем зря босиком шастают. Но они хозяева, им, наверное, можно.

Нерешительно подобравшись к воротцам, дурачок огляделся по сторонам — мало ли, может, рыбак какой притащился на закате рыбку половить. Увидит еще. Ему-то, рыбаку-то, замок — не замок, а скала, но вдруг как заметит, что Петрушка в скалу вошел, и та перед ним отворилась? На кол посадят, и к бабке не ходи.

Он поднял руку, чтобы поскрестись в ворота, но они сами услужливо распахнулись, и Жмых начал поднимать глаза — долго-долго поднимал, пока до красивого лица Подорожника добрался: нос прямой, рот твердый, широкий, глаза веселые, прямо этот… лыцарь. А уж длинный-то, сил нет.

— Ну, чего стоишь, Петруша? — спросил Подорожник ласково. — Заходи.

И воротца за ним закрыл. А там Нета по двору бежит, — босиком, кстати, — зеленые глазища заплаканы. Случилось что?..

— Здравствуй, Петруша, — говорит она ему горько. — Предатель ты. Зачем нас Учителю выдал, что мы в город ходили? Он теперь сердится.

Петрушка покраснел так, что все веснушки пропали, голову опустил. А что тут скажешь? Попробуй-ка от Корабельника что-нибудь скрой! Он же так смотрит, что голова у человека отваливается, а глаза, наоборот, наружу вылезают, как у жабы. Сама, поди, знает.

Нета, конечно, знала — вздохнула, обняла Жмыха, не побрезговала уродом.

— Ладно, — говорит, — не обижайся. Я знаю-знаю, как Учитель глазами смотрит. Хочешь пряничка, Петруша? Я сама пекла. На, возьми, а эти я Тошке отнесу. В лазарет.

Тут у Жмыха прямо ноги подкосились. В лазарет?! Когда он Алису, Снегурочку нежную, из лесу полумертвую приволок, ее и то ни в какой лазарет не клали: Лекарь только посмотрел вот так, и вот так пальцами шевельнул, она и встала. А чего в лазарет-то?.. Неужто Тритон в городе заразился? Петрушка с начала эпидемии в лесу в шалаше живет: прямо шалаш построил и живет. Его Тритон же и научил, он на эти шалаши мастер.

Нета только головой покачала.

— Да нет, — говорит, — Петруша, не заразился он. Просто… понимаешь, он у нас особенный. Даже среди отродий таких мало. Мы все что-нибудь можем — ну, ты знаешь: летать, мысли читать, предметы глазами двигать, со зверями и птицами беседовать… У каждого свой дар. А Тритон аквалевит. То есть… ну, для тебя это сложно. В общем, он не только летает, но и под водой может дышать. И еще много всякого может. Но это, Петруша, требует очень много сил. И океан, ты же знаешь, вредный для людей… и для отродий тоже.

— Он перекупался, что ли? — солидно спросил Жмых, подтягивая драные штанцы.

— Ну… можно и так сказать. Он за жемчугом нырял. И теперь очень, очень болен.

— А жемчуг-то этот, — хитрым глазом покосился на нее Петрушка, — ему зачем? Подарить, что ли, кому-нибудь хотел?

Другая бы девка, ну, в городе, смутилась, или там огрела, что ли, дурачка по спине чем под руку попадет, а Нета взяла и заплакала. Вот плакса-то, Манга ее забери!.. Не выносил Жмых женских слез, прямо мороз по коже у него от них шел.

Повернулась и ушла, ни слова больше не сказала. Хорошо, Корабельник из окна выглянул и смущенного Петрушку к себе поманил. Вздохнул Жмых, еще раз штаны подтянул, чтобы на лестнице не запутаться и вниз не загреметь, и пошел.

3

— «…и Тьма, отхлынув, оставила в чревах множества женщин прекрасных собою бесов, которые поначалу были сочтены ангелами. Но спустя малое время их истинный облик стал виден сквозь сияющие черты, и народ устрашился и пал ниц. Ибо не может быть ничего совершенного, что не создано было бы Тьмой во искушение человеков. Посему, братия, предписано всякому, встретившемуся с бесовским отродьем, немедленно оное отродье уничтожить, будь его вид подобен младенцу, женщине или мужчине. Не бывает красоты без греха, как не бывает света без тьмы. И отродье, искушающее тебя, отринь, и пронзи его черное сердце, и будь терпелив и тверд в ожидании Крысолова, который придет избавить народ свой от чарующих бесов…», — Алиса подняла глаза от тетради и оглядела друзей.

— Это мы уже читали двести раз в разных вариантах, — меланхолично заметил Птичий Пастух, приподнявшись на локте. Он валялся на кровати и рассматривал роскошное орлиное перо, подобранное в скалах. — Что-нибудь посвежее там есть, принцесса? Напряги свои чудесные глазки!

— «…красотою превосходящий бесов и князя их, и наделенный могуществом невыразимым и невообразимым. И услышат Зов все народы, и устрашатся, но и возрадуются, и зальют уши воском, и удалятся в убежища, дабы переждать Пришествие… лишь бесам не дано будет избегнуть Зова ни в одной из земель, ибо будут слышать Зов в сердце своем, и сойдут с ума, и убежища их падут, и последуют они за Крысоловом, покорные Ему…», — Алиса опустила тетрадь на колени и задумчиво почесала кончик носа. — В общем, всё. Дальше страниц нет, и, что характерно, во всех легендах о Крысолове, которые нам удалось раздобыть, ничего не говорится о том, что Крысолов сделает с бесами. Увел — и всё.

— Увел, и… — Птичий Пастух чувственно улыбнулся. Рада хихикнула, но, поймав сердитый взгляд подруги, моментально спряталась за спину Подорожника.

— Птиц, ты можешь вообще думать хоть о чем-нибудь, кроме секса? — Алиса сверкнула глазами, и Птичий Пастух поспешно заслонился ладонью. Маленькая ледяная молния с треском грянулась о его пальцы, зашипела и погасла. Все засмеялись немного натянуто — легенда о Крысолове всякий раз вызывала у них внутренний иррациональный трепет, который каждый старался скрыть.

— Конечно, моя прелесть, — томно сказал Птичий Пастух, откидываясь на подушку и дуя на обожженные морозом пальцы. — Я могу думать о прекрасном. Например, о тебе. Неужели ты останешься холодна?

— Ее сердце отдано Петрушке, — напомнила Рада. — Волшебному принцу, спасителю Петрушке, не вам, охламонам, чета!

Вторая молния сверкнула в ее сторону, но ударилась о вовремя подставленную грудь Подорожника, и тот, сделав вид, что умирает, пораженный, упал головой на колени Рады.

— О, мой рыцарь! — вскричала Рада, заламывая руки. — Ты пожертвовал собой ради моего спасения! Что я могу сделать для тебя, скажи?..

— Поцеловать, конечно, — немедленно ответил Подорожник и приоткрыл один глаз. — Между прочим, молния — это больно. Скажи, Птиц?

— Ужасно больно, — подтвердил Птичий Пастух, рассматривая пострадавшую руку, на которой, впрочем, не осталось никаких следов. — Но, если Рада откажется, ты можешь потребовать целительный поцелуй, например, от Жюли. Что-то она притихла.

Крошка Жюли, сидевшая в углу с толстой книгой на коленях, подняла голову, улыбнулась и снова уткнулась в пожелтевшие страницы.

— Подлец!.. — начала Рада с пафосом.

— Нета идет, — сказал Умник. — Тихо!

Вдалеке в коридоре послышались легкие шаги.

— Точно Нета? Не Корабельник?.. — Алиса быстро спрятала тетрадь под подушку. — Свет погасите! Мы спим.

Умник легонько махнул рукой, и лампа под потолком погасла.

В полосе света, падающего из коридора, появился силуэт Неты.

— Пустите погреться, — сказала она устало. — На улице похолодало — зуб на зуб не попадает. Будет шторм.

— А я еще три дня назад Учителю говорила, — тихонько сказала Жюли со своей койки. — Ужасный шторм будет. А сегодня на закате огневки появились, ты видела, Нета?..

— Ага. Много, — Нета забралась на кровать и натянула одеяло на плечи. — Корабельник нервничает.

— Да ладно, — Птичий Пастух уселся по-турецки, скрестив ноги, и щелкнул пальцами — зажег свечку на подоконнике. — Подумаешь, шторм. Мало ли их было?..

— Как будто не знаешь, — возразила Рада. — Нас же в шторм — видно. Завесу над замком не удержать. Если горожане захотят…

— Да никто сюда в шторм не сунется, — уверенно сказал Подорожник. — Никогда же не совались. Тут во время шторма такое творится, что света белого не видно.

— Нета, лучше скажи, как там Тритон, — Птичий Пастух озабоченно взглянул на Нету. — Прекрасно выглядишь, кстати.

Рада фыркнула, но тут же виновато потупилась.

— Прости, Неточка… я не над Тошкой смеюсь… я над этим сладкопевцем… Иногда мне кажется, если я подрисую себе усы, Птиц обязательно отметит, как они мне к лицу.

— А у меня внезапно выросли усы? — Нета сделала жалкую попытку улыбнуться. — Тошка все так же. Как будто держит его что-то. Или кто-то. Не знаю… и Лекарь не знает. Посмотрим, что будет утром.

— И Кудряш куда-то пропал, — прошептала Жюли.

— Никуда твой Кудряш не пропал, — раздраженно отмахнулась Алиса. — Он еще вечером с Люцией ушел в лес, волков своих тренирует. А Лю мед искала какой-то там особенный… Надо думать, вот-вот вернутся. Луна еще не взошла?..

— Да какая там луна, — Птичий Пастух приподнялся и выглянул в окно. — Там все небо тучами затянуло. Ого!.. Молния!

Длинная вспышка осветила спальню, и почти сразу громыхнул гром — так близко, точно над головой треснул потолок. Рада тихонько пискнула.

В стекло яростно ударил ливень, и ветер, как будто только и ждал, чтобы сорваться с цепи, завыл снаружи. Целый рой огромных мух-огневок закрутился столбом в ледяном блеске молний.

— Смотрите, вон Кудряш! — произнес Птичий Пастух, напряженно вглядываясь. — И Люция. Бегут по берегу… сейчас будут тут… руками машут… Что там такое? Умник, посмотри!

— Там отродье в океане! — дрожа, воскликнула Жюли. — Я его слышу!

Умник приник к окну, слегка оттеснив друга.

— Да, — сказал он почти сразу. — Вижу его. В лодке. Он теряет силы… Бежим!

Последние слова он договаривал уже от двери. Алиса бросилась за ним. Нета, выпутываясь из одеяла, спрыгнула с кровати. Подорожник, опередив всех, несся своими семимильными шагами по коридору, остальные бежали следом.


На берегу творился ад. Ветер выл так, что приходилось кричать, напрягая связки, чтобы услышать друг друга. Шквал нес обломки веток, воду и песок, залепляя рты. Мокрые с головы до ног Кудряш и Люция бросились к своим.

— Лодка!.. — задыхаясь крикнул Кудряш. — Умник, видишь? Там лодка!

Человеческий глаз не мог бы ничего различить в воющей тьме, но отродья видят не только глазами, и Умник коротко кивнул. Прибой швырял клочья пены, океан у берега походил на бурлящий котел. Рада остановилась и начала стаскивать платье.

— Я его достану! — крикнула она. — Умник, он не очень далеко?

— Рада, куда?! Не смей! — закричала Нета. — Где же он? Я его не вижу…

Умник поднял руку, и полоса зеленого сияния от его пальцев прорезала штормовое небо. Конец ее упирался в болтающуюся на волнах полузатопленную лодку. Над ней столбом стояли мухи-огневки, темно-багряные в зеленом свете.

— Умник, ты его отсюда подтащить сможешь?.. Нет?.. Ладно, я сама попробую, сверху… Рада, не вздумай сунуться в воду! Видела, что с Тритоном стало? Даже близко не подходи!.. Подорожник, миленький, беги за Учителем!..

Нета пробежала несколько шагов к полосе прибоя и взлетела, налегая грудью на ветер. Она не смотрела вниз, в ревущие волны — океан пугал ее безумно, — и стремилась только держаться направления луча. Но ей мешал ураган. Здесь, в воздухе, он бил и толкал ее тело своими пудовыми кулаками и швырял из стороны в стороны, как щепку. Некоторое время она пыталась бороться, а потом оглянулась на берег и закричала:

— Я не могу!.. Меня сносит! Алиса, попробуй подержать ветер!..

Алиса повернулась спиной к океану и вскинула руки ладонями вперед. Ураган рвал ее синюю кофточку, пепельные волосы, короткую юбку, кипящая пена прибоя заливала ноги. Тонкая фигура девушки отклонилась назад изо всех сил, Алиса напряглась, как струна, удерживая стихию.

— Скорее, Нета! — простонала она. — Не удержу ведь! Жюли, помоги…

А Нета почувствовала, что мощь ветра ослабла, и рванулась вниз, к лодке. Она уже видела темный силуэт на ее дне… И в это время луч стал гаснуть.

— Умник!.. — Нета в отчаянье оглянулась.

Птичий Пастух и Кудряш подперли Умника плечами. Луч снова стал ярче. Нета, наконец, смогла спрыгнуть в лодку. Там, на дне, полузахлебнувшись, лежал юноша, вода заливала бледное лицо с налипшими мокрыми волосами, он походил на утопленника, но, кажется, был жив.

Нета приподняла его из воды, разгоняя мух-огневок, облепивших плечи и грудь. Утопленник сморщился, закашлялся и выплюнул большую огневку. Нета торопливо умостила его голову на банке так, чтобы он не хлебал воду при каждом рывке легкого суденышка, и снова взлетела, но не высоко. Упершись ногами в корму, она стала толкать лодку к берегу. Та не слушалась, выворачивалась, выскальзывала из-под ног, и Нета очень быстро выбилась из сил. Глотая соленую воду, которую в избытке швырял в нее океан, она толкала и толкала проклятую лодку, а та никак не двигалась вперед, крутясь на месте. И в тот момент, когда Нета совсем обессилела и готова была уже свалиться в пенящиеся волны, с неба черной молнией слетел Корабельник.

— Я его донесу! — крикнул он. — Лети к берегу! Быстрее! Умник погаснет сейчас, он уже еле дышит!

Умник действительно едва держался на ногах. Да и Птичий Пастух с Кудряшом выглядели не лучше — Умник забрал у них силы, стараясь осветить беснующийся океан. Алиса же, уронив ветер, просто лежала на холодном мокром песке, свернувшись в клубок, и Рада, всхлипывая, согревала дыханием ее ледяные руки. Люция, дрожа, сидела рядом.

— Бежим домой! — Нета так замерзла, что с трудом могла говорить. — Скорее же, что же вы…

Подорожник без лишних слов схватил Раду и Люцию за руки и понесся, как смерч, пригибаясь под ливнем, в сторону замка. Жюли прильнула к плечу еле живого Кудряша, и он, опираясь на нее, тоже поплелся к воротам. Птичий Пастух храбро попытался поднять бледную, как полотно, Алису, но не сумел и сел на песок рядом с ней.

— Прости, принцесса. В другой раз станцуем, обещаю. Этот фонарщик из меня все силы вытянул, — сказал он, виновато улыбаясь, и кивнул на Умника, который, как ни странно, еще стоял, но качался под ветром, как былинка.

Нета оглянулась на океан. Корабельник, похожий на орла, несущего добычу, был уже совсем рядом.

— Учитель, — махнула Нета рукой, — мы сейчас!.. Мы скоро!..

Молния ударила в песок метров за двадцать в стороне от них. Новый порыв ветра, рыча, принес еще пару ведер ледяной воды и обрушил на головы беспомощных, как только что вылупившиеся птенцы, хваленых отродий — страшных и ужасных отродий, которыми добрые горожане пугали своих детей…

Но от ворот замка уже мчался огромными шагами Подорожник — он доставил девушек под крышу и вернулся, чтобы помочь остальным. А с другой стороны, от леса, не успевая на кривых ножках, торопился городской дурачок Петрушка Жмых.

— Бегите! — кричал он, и его слабый голос был еле различим в ужасающем реве бури. — Горожане!.. Они идут сюда! Я их видел!.. Бегите!

Из тьмы внезапно вылетела арбалетная стрела, свистнула над головой дурачка и вильнула, сбитая в сторону шквальным ветром.

Там, дальше, дальше, за спиной Петрушки, темнота колыхалась не бурным и диким шевелением разбушевавшейся природы, а живой угрозой, острым жалом железа и голодными мыслями городской толпы. Темнота воняла мясницкими топорами и сырой мешковиной, боязливым потом и кислятиной непереваренного ужина. Нету затошнило от страха.

— Подорожник, возьми Алису, — хладнокровно произнес Птичий Пастух. — Ты успеешь. Давай!..

— Я вернусь, — бросил Подорожник, подхватывая Алису на руки и в полшага покрывая треть расстояния до ворот.

— Нета, лети за ним.

— Нет.

— Они нас сейчас в кольцо возьмут.

— Нет, я сказала. Умник, радость моя, ты двигаться можешь?..

Умник сидел на песке, подтянув худые колени к подбородку и положив на них голову. Он что-то пробормотал, но даже не поднял лица. Набежавший Петрушка едва не наткнулся на его неподвижную фигуру.

Глаза дурачка выскакивали из орбит от ужаса, штаны и рубашка, раньше грязные, были дочиста отстираны продолжавшим хлестать ливнем, пропитались водой и были порваны в нескольких местах — видать, Жмых пробирался сквозь заросли колючек. Ветер не давал ему стоять прямо, и Петрушка странно сгибался и приседал, цепляясь за мокрый песок.

— Вы… это… надо же в замок…

— Что ж ты в замок не побежал, Петруша? — Нета помотала головой, стряхивая с лица мокрые волосы. — Что ж ты к нам-то побежал, миленький? Мы же тут как на ладони!..

Словно в подтверждение ее слов ветер донес обрывки каких-то визгливых то ли ругательств, то ли распоряжений и еще парочку арбалетных стрел. Одна из них вонзилась в песок в полуметре от Умника, но тот не пошевелился.

Петрушка растерянно дернул плечом.

— Дак это… Нета… вы же тут… и Алиса. Я не знаю. Как-то само… А чего вы сидите-то? Умник-то чего?..

— Сейчас, Петруша, сейчас, — Нета нервно оглянулась. Вспышка молнии далеко осветила пляж и выхватила из темноты крадущиеся фигуры. — Ему надо силы восстановить. Птиц! Ты как?

— Почти в норме. Ворота открыты, мне это не нравится… Смотри, смотри!.. Ползут! Что это они тащат? Лестницы, что ли?..

Подорожник оказался рядом, как будто его принес шквал.

— Я возьму Умника, Нета?

— Не надо, мы сами. Они уже близко. Возьми Петрушку, он легкий. Хватай и беги… на счет три… Раз… Два…

— Нета, дак это… вы-то кааааак?.. — слабый голос уносимого дурачка потонул в реве ветра.

Птичий Пастух проводил глазами длинную фигуру Подорожника.

— Во носится, — он выплюнул песок, набившийся в рот во время разговоров. — Тьфу ты… Извини, Нета. Умник, вставай! У нас карнавал!

Умник поднял худое лицо с измученными черными глазами.

— Я их слышу. И вижу. И еще что-то слышу… ни на что не похоже. Звенит как будто прямо в голове. Больно. — Он помолчал и равнодушно добавил: — Нас сейчас убьют.

В распахнутых воротах выросла темная расхристанная фигура Корабельника.

Он взмахнул рукой и что-то яростно крикнул. За воем бури его не было слышно. До ворот было с полкилометра, может, чуть больше. Однако, горожане, видимо, почуяли, что добыча может ускользнуть от них, и целый рой стрел обрушился на каменистый пляж. Нета и Птичий Пастух машинально вскинули руки, стрелы одна за другой соскользнули с невидимого купола над их головами и градом посыпались на песок. Ветер донес разочарованный вопль стрелков.

Нета и Птичий Пастух обменялись взглядами. Долго такую защиту держать невозможно. А с Умником творилось что-то не то.

— Умник, душа моя, — взмолилась Нета. — Ну, соберись, вставай, бежим!..

— Вы не понимаете, — Умник говорил тихо, почти шепотом, но они почему-то слышали каждое его слово. — Я уже умер. Бегите. Не стойте тут.

— Да он рехнулся, — Нета схватила Умника за руки, умоляюще сжала. — Умник, миленький, что с тобой?.. Посмотри на меня! Посмотри!

— Нета, гляди!.. — Птичий Пастух махнул рукой в сторону замка. На стене во весь рост стоял растрепанный Кудряш. Он поднял руку и свистнул так пронзительно, что ветер на мгновение стих, точно удивившись. И тут же из леса послышался волчий вой, отозвавшийся испуганными криками в толпе горожан. Новая молния, расколов небо, осветила всю картину: огромная стая волков, скользя, точно темные тени, над камнями и песком, летела к замку, черные силуэты людей бросались кто куда с ее пути. Некоторые пробовали стрелять, но большинство, вопя, разбегалось и пряталось за камни.

С неба упал Корабельник, с земли набежал Подорожник.

— Вперед, пока они напуганы, — бросил Учитель, обхватил Умника двумя руками и, не разбегаясь, взмыл ввысь. Подорожник молча схватил Нету и Птичьего Пастуха за руки и помчался так, что они чуть не задохнулись. Воздух сделался плотным, как вода, и не успевал проникать в легкие. Ноги беспомощно болтались, почти не касаясь земли. Они уже ничего не видели перед собой — ни где находятся ворота, ни куда они бегут — к замку или от него. Так, полузадохшимися, Подорожник втащил их в ворота и захлопнул калитку. Вся стая бросились к ним.

Корабельник, нахохлившись, сидел прямо у стены, держа Умника за плечи, и пристально смотрел ему в глаза. Глаза у того были темные и пустые, точно пуговицы. В них ничего не отражалось, кроме вспышек молний, и Алиса отчаянно всхлипнула Нете в ухо:

— Что с ним, Нета? Что с ним такое?..

— Я не знаю. — Она поёжилась, стараясь плотнее натянуть на плечи тонкий клетчатый плед, который принесла заботливая Люция. — Боюсь, что как с Тритоном. Он что-то слышит… а что — непонятно. И это «что-то» его держит.

Кудряш спускался со стены по узкой каменной лестнице.

— Я велел волкам лежать вокруг замка. Пока ураган не кончится. Горожане не подойдут — побоятся. А кончится ураган — мы завесу повесим, и пускай эти кретины глазами хлопают, не понимая, куда замок подевался.

— Ураган не кончится, — тихо пробормотала Жюли. — Сегодня не кончится. И завтра. Волки есть захотят.

— Захотят есть — накормим, — отрезал Кудряш. — Чего ты тут торчишь? Уже синяя вся. Иди в дом, там Рада чай сделала…

— А ты?.. — Жюли робко взглянула на него.

— Ну и я пойду, — смягчился Кудряш. — Я тоже замерз как собака. Просто хотел подождать — вдруг Учителю что-нибудь понадобится.

— Ничего мне не понадобится, — отрывисто сказал Корабельник, отпуская плечи Умника и выпрямляясь. — Идите все в дом, не путайтесь под ногами. Подорожник, затопи камин в зале, будь другом. Дрова сухие есть?

— Есть, Учитель. — Подорожник стремительно исчез в левом крыле замка.

— Наверное, надо бы покараулить, чтоб никто не сунулся? — спросил Птичий Пастух. Он соорудил себе из пледа что-то наподобие тоги и выглядел, как обычно, ослепительно, несмотря на мокрые пряди волос, облепивших лицо, и темные круги от усталости и пережитого напряжения под глазами.

— Не надо, — бросил Корабельник. — Волки покараулят. Я сказал — идите в тепло. Все. Я отведу Умника в лазарет, и приду в каминный зал. Вы тоже приходите. Там и поговорим.

Он покосился на толстую стрелу, вяло перелетевшую стену и шлепнувшуюся в лужу посреди двора, презрительно пожал плечами и отвернулся.

4

Петрушка Жмых сидел на койке в лазарете, свернув ножки калачом, и прихлебывал горячий душистый чай из глиняной кружки. Ему Лекарь велел в лазарете сидеть, он и сидел. И ушки держал топориком. Шутка ли — три койки в лазарете были заняты, и это при том, что отродья почти что не болеют. А тут сразу трое. Этот-то, новенький, утопленник-то… как его? Лей, что ли?.. Так он тоже из ихних оказался. Летун, навроде Тритона или Неты. Только измученный сильно. Худой такой — смотреть страшно. Он в этой лодке, видать, долго болтался. Вот, правда, Лекарь его потрогал, чаю своего необыкновенного дал, опять же, — он и оклемался. Ну, почти. Спит теперь. А Алиса, Снегурочка нежная, каждые пять минут в дверь заглядывает — вроде ей что-то надо у Лекаря спросить. Ну, Петрушку не проведешь. Петрушка видит, что ничего ей спросить не надо, ей просто новенький понравился.

Жмых тяжело вздохнул. Плохо, что и Умник это тоже видит. Или чует? — их не разберешь. А Умник и так не в себе — в стенку смотрит и бормочет что-то. Лекарь к нему и так, и этак, а он только глаза закрывает и отворачивается. Жалко Умника. И Тритона жалко: лежит как мертвый. Видать, что-то нехорошее делается на свете. Ну, не заразу же они подцепили, на самом деле?.. Нет, не к добру всё это, ох, не к добру. Корабельник вот тоже весь с лица спал. Орет на всех. А потому что ответственность у него, это же понимать надо. Он за них за всех отвечает, как все равно отец. Он же их и собирал, Рада еще давно Петрушке про это рассказала. Саму-то Раду дак прямо из костра на площади вынул, сжечь ее хотели. А она тогда совсем еще ребенок была, двенадцать лет… Нет, Петрушка понимает, что люди боятся. Конечно, забоишься тут, когда девчонка мало что красавица несусветная, так еще и под водой может жить, как русалка какая. Это же непорядок! Это же ужасть, что такое!.. Но все равно не надо бы так-то с ними… разобраться сперва надо бы. Может, они и не хотят ничего плохого, отродья эти.

Петрушка допил чай и лег, свернувшись в клубочек под теплым пледом.

Старики рассказывали, сначала-то, после Провала, этих отродий страсть сколько наплодилось. Каждый пятый младенец. Люди сначала думали — ангелы, мол, это, и поведут, мол, они народ к сияющему свету в Райские Сады. А потом разобрались, что ни к какому свету эти ангелы их вывести не могут, и вообще какие-то странные — летают себе, со зверями в пятнашки играют, птиц заставляют фокусы разные выделывать. Никакой пользы от них. А раз пользы нету, то должен быть вред, так старики говорят. А потом еще слухи пошли, будто отродья из людей любовь воруют — тогда-то, после Провала, народ сильно озверел, то и дело кого-нибудь убивали, селения жгли уцелевшие, соседи все время воевали промеж собой… Как будто помутнение в людях наступило. Ну и вот, прошел откуда-то слух, что это отродья виноваты. И порешили люди, что бесы они. Ну, и стали хорошеньких младенчиков сначала топить вместе с матерями — только некоторые не топли, вот как Рада, значит, — тогда решили, что надо жечь огнем. Многих, говорят, тогда пожгли. Ну, кое-кто спасся, конечно, но мало. Корабельник говорил, тогда Учителя появились — это старшие, значит, которые тогда и сами-то еще были дети почти. Корабельник-то, говорят, стал старшим годов в пятнадцать, наверное. Стали они замки старые, допровальные еще, в которых никто не жил, занимать, завесы эти свои вешать — глаза, стало быть, людям отводить, — и собирать туда маленьких отродий. С тех пор много лет прошло, отродья не сильно старятся, но все равно первых тех Учителей уже давно на свете нету. А замки стоят. Вот только отродий-то все меньше. Не рождаются у них детишки. Девушки-отродья, такие красивые, такие сахарные, рожать не могут. Разве что у обычных городских баб такое дите раз в десять лет появится, и, если поблизости Учитель есть, он его к себе тащит. Бывает, что баба-то, городская-то, так сильно свое отродье любит, что от всех его скрывает. Годами, бывает, прячет. Личико дрянью всякой мажет, волосья клочьями стрижет, одевает в грязный мешок — это чтобы, значит, красоту-то скрыть. А потом, глядишь, помрет баба, или люди дознаются — и все, конец детенышу. Если Учитель не успеет.

Некоторые, особо крепкие, бывает, и сами выживают. Вот Тритон, например, пять лет на старой верфи у океана жил. Люди-то там не ходят, там после Провала одни развалины, в песок ушедшие. А он, значит, жил. Прямо как Петрушка — тот тоже ведь один-одинешенек на всем белом свете. Но Петрушке полегче, конечно: он же не отродье, за ним никому охотиться в голову не придет. Еще и кусок хлеба когда сунут особо сердобольные тетки… А так-то, одному-то, ух — плохо, должно быть. Если бы Петрушка так-то, дак звереныш бы вырос, право слово. А Тритон ничего, веселый. Шалаши вот строить научил дурачка. Угощает всегда, если что вкусное у него есть. Они вообще добрые, отродья-то. Не жадные. А ведь, вроде, от гонений таких должны ого-го как людей ненавидеть. А они еще и лечат иногда. Петрушка сам видел, как Жюли в городе хроменькую Зоську к себе подозвала: пять лет девчонке, а с детьми ее играть не берут — бегать не может, одна ножка короче другой на целую пядь. Так Жюли ей свою маленькую руку на ножку-то положила, погладила, наклонилась, подула — и Зоська как пошла!.. Сначала чуть не грохнулась, с непривычки-то. А потом приноровилась, да бежать. И кричит: «Мама, мама, смотри!.. Я бегаю!»… Ну, Жюли, конечно, вмиг оттуда ускользнула: это дитё малое не поймет, откуда чудо, а взрослые-то сразу сообразят, кто это тут такими делами занимается.

Вообще-то, отродья помаленьку все лечить умеют. Не как Лекарь, конечно, тот чудеса эти поминутно, видать, творит, — а так, самую малость. Жюли потом говорила, что людей намного легче лечить, чем отродий. Какой-то там обмен у них, говорит, разный. Жюли пыталась объяснить, дак ведь Петрушка дурачок, где ему эти премудрости понять.

Жмых опять вздохнул и угнездился поудобнее.

Дурачок-то он, конечно, дурачок, но ведь и дурачку ясно: раз странные дела пошли — значит, смутные времена настают. Видать, Крысолов близко.

Хоть Жмых про это только подумал, вслух не сказал, а Умник дернулся на кровати, точно его этим… небесным лекстричеством прошибло. Петрушка поскорее рот двумя руками зажал и даже голову под подушку спрятал. А над головой — голос Корабельника, спокойный, но гром в нем погромыхивает, как будто где-то далеко-далеко гроза собирается.

— Близко, говоришь?.. — спросил — и отошел.

А Петрушка еще долго заснуть не мог, все ворочался и одеяло в ужасе несусветном на голову натягивал.

5

Огромный старый камин жарко полыхал, отбрасывая теплые отсветы огня на лица, и в его свете даже ярко-голубые глаза Рады казались темными. Корабельник сидел в кресле — деревянном, обитом вытертой кожей, с резными подлокотниками и высокой спинкой. Остальные расположились кто где у камина, девушки живописной группкой сидели на толстом багрово-алом ковре среди разбросанных подушек с полуистлевшей старинной вышивкой. Подорожник подпирал стену у двери, как будто привычно нес стражу. Из-под двери потягивало ледяным сквозняком — за стенами замка продолжала бушевать буря, и вой ветра в каминной трубе напоминал то заунывный плач, то волчью песню, то чей-то дьявольский хохот. Пахло горящими шишками, сосновой смолой, сыроватым духом ветхих гобеленов, свисающих со стен, тысячелетним камнем и немного тленом из холодных углов. Кудряш ворошил угли бронзовой кочергой, и от огня его светлые волосы казались медными.

Корабельник поднял голову и обвел всех пристальным взглядом. Отродья смотрели на него с надеждой и робостью, как заблудившиеся дети.

— Нета, — глаза Корабельника остановились на лице девушки, — скажи мне: ты что-нибудь слышишь?

Нета вздрогнула и опустила голову. Ей не хотелось говорить, но не сказать было нельзя.

— Да, — произнесла она тихо. — Уже несколько дней. Только я не знаю, что это. Я думала… думала, может, в одном из других замков какой-нибудь телекин, вроде нашего Умника, тоскует, а мне случайно слышно…

— На что это похоже? — Корабельник требовательно впился глазами в ее лицо.

— Я… не знаю, — Нета пожала плечами. — Как будто… — она замялась, но все-таки вымолвила, — как будто отец меня зовет. Далеко. Но слышно.

На несколько секунд в зале повисла оглушительная тишина. Жюли инстинктивно придвинулась ближе к Кудряшу, Рада и Алиса схватились за руки. Подорожник вскинул голову у дверей. Птичий Пастух взъерошил волосы быстрым жестом.

Корабельник мрачно кивнул.

— Да. Я тоже… слышу. У меня это громко. Очень громко. Иногда это трудно вынести. Думаю, Умник и Тритон… они самые сильные из вас, а чем сильнее отродье, тем громче Зов.

Люция подобралась к коленям Учителя и жалобно заглянула ему в глаза.

— Это… это он, да? Крысолов?

— Боюсь, что да. Это он, — Корабельник положил руку на ее золотистую головку. — Во всяком случае, кто бы это ни был… или что бы это ни было, мы должны быть готовы. Возможно, нам придется покинуть замок и уходить на запад. Я чувствую — Зов идет с востока. Пастух! Что тебе сказали чайки? Я знаю, ты говорил с ними полчаса назад.

Птичий Пастух поморщился.

— Ничего неожиданного, Учитель. Горожане никуда не ушли, несмотря на шторм. Разбили лагерь в трех километрах отсюда, на открытом месте — к лесу они подходить боятся. Но их старшины связались с лесниками, те тоже наготове. Замок на той стороне залива… люди разгромили его. Там было мало отродий, всего пятеро. Их забили кольями. Наш утопленник оттуда.

Корабельник медленно кивнул.

— Действительно, ничего неожиданного. Надеюсь, все понимают, что помощи нам ждать неоткуда?

— И не надо! — передернул плечами Кудряш. — Сами пройдем. Волков вперед пустим…

— Балбес, — тихонько сказала Алиса и кинула в него снежинкой. Крохотная ледяная звездочка попала Кудряшу в правый глаз, и он тут же принялся сердито его тереть, сопя от боли.

— Ну, что же ты делаешь! — ахнула Жюли и укоризненно покосилась на Алису. — Не надо тереть, не надо, Кудряш, хуже будет! Дай я подую…

— Вы что, с ума сошли? — голос Корабельника угрожающе взлетел, и отродья мгновенно притихли. — Алиса!..

Алиса виновато моргнула, но тут же скорчила надменную рожицу и отвернулась.

Корабельник раздраженно щелкнул пальцами в сторону Кудряша, и тот опустил руки и неуверенно повел по сторонам стремительно исцелившимся глазом.

— Если я говорю, что дело серьезное, — сказал Корабельник, остывая, — значит, дело серьезное. И вашим фокусам сейчас не время и не место…

— Учитель! — Подорожник насторожился, точно пес, вытянув длинную шею. — У ворот кто-то стоит!

— Не может быть! — Кудряш встрепенулся. — Волки…

— Я сбегаю, посмотрю?.. — Подорожник выжидательно замер у двери.

— Нет, — Корабельник поднялся. — Я сам.

— Мы с тобой, Учитель, — Люция вскочила, остальные, не задумываясь, встали рядом с ней. Корабельник оглядел свою маленькую стаю и махнул рукой.

— Хорошо, идемте вместе. Какая разница…


У ворот действительно кто-то стоял. Этот кто-то не был человеком — такие вещи все чувствовали сразу. Он был, пожалуй, отродьем, но в нем, тем не менее, присутствовала какая-то странность.

Кудряш бегом взлетел по каменным ступеням на стену, оглядел пляж и растерянно обернулся:

— Волки на месте! Как же он прошел?..

— Открывай, — Корабельник кивнул Подорожнику, и сам замер наготове, хотя со стороны могло показаться, что он стоит совершенно расслабленно, ничего не опасаясь. Отродья сгрудились за его спиной.

— Жюли, ты его чуешь? — прошептала Рада на ухо подруге. — Он опасный или нет?..

— Не пойму, — шепнула Жюли в ответ. — Он…

Воротца распахнулись. Пришелец стоял перед ними совершенно невозмутимо и молчал. Он был одет в длинный плащ из рогожи, весь пропитавшийся влагой и полностью скрывающий фигуру. Рогожный куль, вывернутый углом, покрывал его голову так, что лица не было видно — его заслоняла сырая мешковина.

Волки неподвижно лежали под стеной, уткнувшись, как собаки в непогоду, носами друг в друга. Они, казалось, просто не видели пришельца.

А тот неторопливо поднял руку и откинул с головы рогожу. Отродья увидели очень красивое тонкое лицо, длинные, ниже плеч, прямые волосы, мокрые от дождя. Это лицо с закрытыми глазами было абсолютно спокойно.

Корабельник сделал шаг назад.

— Слепой Оракул! — произнес он и слегка склонил голову — что в его случае означало низкий почтительный поклон.

— Приветствую вас, дети, — мягко сказал слепой. — Я пришел рассказать вам, кто такой Крысолов.

* * *

Камин почти прогорел. В зале собрались все, даже Лекарь, рискнувший оставить своих пациентов на попечение Петрушки, даже оклемавшийся Лей, который примостился недалеко от Алисы и украдкой поглядывал на нее. Слепой Оракул, так и не сняв промокшего плаща, неторопливо рассказывал, и отродья слушали, затаив дыхание.

— …самый первый Учитель. Его звали Кровельщик, он был очень силен — и аквалевит, и телекин, и фавн, и птерикс. У него была Старшая, ее имя было Гарда. Тогда шла настоящая война: отродий уничтожали сотнями. Земля воняла жженым мясом. Воронье жирело по площадям. Мертвые дети валялись прямо на улицах, их никто не хоронил. Сколько из них было отродий, а сколько просто подвернувшихся под горячую руку, никто не знал. Все были точно пьяные от злобы и страха. Кровельщик занял самый первый замок — на юге бывшей Франции, они с Гардой поставили завесу и стали собирать малышей. Оба были просто одержимы этой идеей. Они прочесывали окрестные земли частым гребнем, забирались далеко на север, на восток и на запад, где после Провала уцелела хотя бы горстка людей.

Оракул отхлебнул чаю и на несколько секунд замолчал. Никто не нарушил тишину, все смотрели на него, как завороженные.

— Женщины-отродья не способны к деторождению, вы это знаете, — Оракул тихо вздохнул. — Но у Кровельщика и Гарды все-таки родился сын. Они очень любили друг друга. И цель их жизни была — собирание под свое крыло уцелевших детей… Они назначали Учителей, строили замки, искали отродий по городам и весям и уводили с собой… Своего мальчика они назвали — Ной. Он унаследовал способности обоих родителей. И, возможно, их одержимость сыграла свою роль в том, что он представлял собою. Ной… Его сила была столь велика, что ему подчинялось все живое. Еще ребенком он развлекался тем, что поворачивал реки: выйдет на берег, встанет против течения и идет по берегу, играя на дудочке… и река поворачивает вспять. И бежит, бежит за ним.

Оракул откинулся в кресле. Его лицо выражало глубокую грусть.

— Мне об этом рассказывал мой Учитель. А ему — его Учитель. Тот вырос в замке Кровельщика, и знал Ноя с детства. Дети не играли с Ноем — они его как будто инстинктивно сторонились. Однако ему ничего не стоило заставить их. Заставить. Он брал дудку… и все плясали под нее. Только ему это быстро наскучило. Наверное, он хотел, чтобы его любили просто так. Однако, человеческое сердце так устроено, что не может любить того, кого боится. Я знаю, вы скажете, что отродья — не люди. Оказалось — все-таки люди. И, как люди, не любят и боятся того, кто так сильно отличается от них…

Оракул поднялся. Отчаянную тишину в зале не мог заглушить даже не смолкающий вой ветра.

— Ну вот и все, — сказал Слепой Оракул и надвинул на голову свой рогожный капюшон. — А теперь я пойду дальше. Спасибо вам за чай, дети.

— Как же!.. — испуганный голос Рады эхом вспорхнул под потолок. — Ты вот так просто уйдешь? И ничего больше не скажешь? Зачем придет Крысолов?

Оракул, кажется, ласково улыбнулся — улыбки не было видно под капюшоном, но она прозвучала в его голосе:

— Откуда же мне знать, девочка, зачем придет Крысолов. Но я точно знаю, за кем он придет. Он придет за вами.

— А за вами? — запальчиво воскликнул Подорожник и, точно защищая, обнял Раду за плечи. — Ты же тоже отродье, разве нет? Разве тебе Крысолов ничего не может сделать?

— Да, я тоже отродье, мой мальчик, — лицо Слепого было молодым, не старше остальных, но голос выдавал в нем глубокого старика. — Но я не боюсь Крысолова. Его дудка будит в сердцах потаенные воспоминания, страхи, надежды, любовь. А у меня больше нет ни страха, ни любви, ни надежды. И я ничего не помню.

Жюли тихо приблизилась к нему и погладила его по руке своей маленькой ручкой.

— Спасибо вам, Оракул, — прошептала она.

Слепой провел узкой ладонью по ее голове.

— В этой девочке есть жалость, — сказал он мягко. — Но не жалей меня, дитя мое. Я больше не нуждаюсь в жалости. А ты сможешь помочь тем, кому понадобится твоя помощь. Даже слыша дудку, ты сумеешь поддержать других. Ты очень сильная девочка, запомни. Постарайся это использовать, когда придет время. Прощайте, дети.

И он вдруг исчез. Вот только что стоял здесь — и его не стало, как будто он приснился отродьям.

— А когда придет это время? — растерянно сказал Кудряш.

— Пожалуй, что скоро, — задумчиво ответил Птичий Пастух. — Ты слышишь своих волков?

Все невольно прислушались. Сначала казалось, ветер стонет и бесится в каминной трубе, но через секунду отродья поняли, что это не ветер.

За стенами замка страшно, жалобно, глухо выли волки.


Кудряш рванулся бежать, но Корабельник остановил его властным жестом. Они с Лекарем прислушались, обменялись быстрыми взглядами и, не говоря ни слова, вышли из зала.

— Куда это они? — жалобно спросила Рада. — Я боюсь!

— Сиди, — шикнула на нее Алиса. — Все боятся. Этот Оракул ничего не прояснил, а только еще больше все запутал. Понятно, что Крысолов опаснее горожан…

— У горожан колья, — вставил Лей. — Топоры, арбалеты.

— Ну, у них всего лишь колья, топоры и арбалеты, — отмахнулся Кудряш. Он сильно нервничал и все время прислушивался к волчьему вою. — Можно убежать, улететь, уплыть, наслать на них ос, волков, медведей, орлов, ястребов…

— Мою козу, — ехидно добавила Люция. — И Подорожниковых садовых улиток. Что-то в Приозерном замке отродья ничего не успели сделать. Один Лей уцелел.

— Это из-за урагана, — тихо сказал Лей и отвернулся. — Они подожгли замок и ворвались. Наш Учитель был старый аква. Он не смог никого защитить, и сам не успел добежать до океана. А я… успел взлететь. И тоже никого не защитил. Я дезертир. Сволочь.

Алиса тихонько села рядом и обняла его тощие вздрагивающие плечи.

— Ну-ну, — сказала она. — Ничего теперь не поделаешь. Никакая ты не сволочь. Каждый может испугаться. Ты только не плачь. Хочешь, я тебя поцелую?

— Эй, а как же Умник? — спросил бестактный Кудряш.

— Отстань от нее, — заступилась Рада. — Целоваться никто не запрещал!

— Тихо, барышни! — вдруг воскликнул Птичий Пастух. — Слышите?

Отродья переглянулись.

Волчий вой вдруг оборвался на высокой ноте и мгновенно стих. По коридору раздались коротенькие торопливые шаги, и в зал вбежал запыхавшийся Петрушка.

В растрепанных, стоящих дыбом от ужаса реденьких рыжеватых волосах дурачка застряла паутина и какой-то мусор.

— Нета, — выпалил он, — беги скорее!.. Там Тритон с ума сошел! Лекарь говорит, надо колыбельную… он говорит — Нета, мол, умеет… А всем парням Учитель велел сейчас же идти во двор укреплять ворота. Волки-то ушли! Ушли твои волки, Кудряш!.. А горожане…

Нета, не дослушав, уже неслась по коридору в правое крыло, где за комнатой Лекаря помещался лазарет. Еще в коридоре она увидела пух, кружащийся в воздухе, и дверь, косо висящую на одной петле. Она вбежала в комнату и замерла. Там царил страшный разгром.

Лекарь сидел в углу на перевернутой набок койке и, кривясь от боли, баюкал свою правую руку, замотанную окровавленной повязкой. Ветер и дождь врывались в разбитое окно, с подоконника текло, под окном на голой железной сетке лежал Тритон. Его руки и ноги были привязаны простынями к спинкам кровати, кусок простыни пропущен между зубами и завязан узлом на затылке. Умника в комнате не было, его кровать была пуста.

— Умника мы на всякий случай заперли в чулане, — негромко пояснил Лекарь, поднимая на Нету чистые голубые глаза. — Он не буйствовал, но…

Нета стремительно подошла к Тритону и склонилась над койкой. Тот сверкнул глазами и яростно замычал.

— Что вы с ним сделали? — спросила она, пытаясь развязать узел на его затылке. — Вы рехнулись оба?.. Да?.. Рехнулись?..

— Нета! — Лекарь предостерегающе встал. — Не развязывай. Нельзя. Он же буйный.

Она зло оглянулась.

— Буйный, да?.. Справились, да?.. Корабельник узел завязывал?.. Затянул-то…

— Послушай же, — Лекарь мягко взял ее за руку. — Убаюкай сначала, потом развяжешь. Это же он тут учинил весь этот… разгром. Мы с Корабельником почувствовали… прибегаем — окно настежь, он на подоконнике. Петрушка со страху под кровать забился, мы его еле вытащили. Весь в пыли, трясется… Тритон, говорит, вдруг встал, когда волки завыли. И глаза, говорит, у него были совсем мертвые. Дурачок испугался, а Тритон взял табурет — и в окно. Стекла посыпались, Петрушка под кровать, но тут мы с Корабельником… Поверь, Нета, мы его вдвоем еле скрутили. Не развязывай.

— Отойди, Лекарь, — Нета погладила Тритона по голове. — Ты лучше отойди, не мешай мне.

— Не удержишь ведь, Нета, — безнадежно сказал Лекарь, отступая. — Пойми ты: они же сироты… И, когда они слышат зов… Эта дудка как будто душу вынимает. Крысолов сейчас то ли отвернулся, то ли отдыхает. А вот когда он поближе подберется… и ты к нему пойдешь, Нета, и я пойду. И Корабельник. А Тритон очень сильный, ты же знаешь. И, если ты его не удержишь…

Нета молча распутывала узел. Этот узел назывался «нерушимые узы», когда-то Корабельник сам научил Нету его вязать. Развязать его было невозможно, но, если знать, за что потянуть, нерушимые узы падали сами собой. Однако сейчас, затянутый в спешке, узел не поддавался. И все-таки Нете удалось подцепить нужный кончик, она вынула изо рта Тритона обмусоленную тряпку и отшатнулась: он зарычал нечеловеческим голосом.

— Что это, Лекарь? — голос Неты зазвенел от злых слез. — Что это — кровь?..

— Нета, ну, ради бога, — устало ответил Лекарь. — У него же серьга в языке… прикусил, наверное…

— Я вас обоих с Корабельником прикушу, — горестно пообещала Нета, осторожно вытирая Тритону лицо. — Сейчас, Тош, потерпи…

— Нета! — сказал Лекарь, отступая. — Я тебя в последний раз предупреждаю… Остановись. Ты его не удержишь.

— Я? Тошку не удержу?.. — Нета зло усмехнулась, стремительно распутывая узлы на руках Тритона. Тот не говорил ни слова, только следил за ней узкими тигриными глазами. Он действительно походил на дикого зверя, все его мускулы были натянуты и дрожали под медной кожей. Нета быстро распустила последний узел и тут же с силой обхватила обеими руками яростно извивающееся тело, прижала к себе и ласково зашептала прямо в ухо — это была колыбельная, которая, при правильном использовании, могла укротить самого буйного из буйнопомешанных. А Нета умела ею правильно пользоваться.

* * *

— Надо же… удержала, — сказал Лекарь некоторое время спустя. Тритон уже спал, но она все не отпускала его, тихо покачивала, гладила, гладила теплый затылок. — Послушай, Нета… — он смущенно хмыкнул. — А у тебя с этим мальчишкой ничего не было?.. Ну, прости, это был бестактный вопрос… Не думай, пожалуйста, я не против, даже Учителя говорят, что это только на пользу силе. А все, что на пользу силе… ну, Нета, что ты? Я не хотел тебя обидеть!

Нета печально улыбнулась.

— Лекарь, Лекарь… ты такой хороший. Я не обиделась. Если хочешь, я отвечу. Да, у меня с ним что-то было. Только у него со мной — ничего не было.

6

Ворота укрепили балками от старого амбара, который давно гнил без дела на заднем дворе. Кудряш, непривычно молчаливый, с красными глазами — плакал, небось, по своим волкам, — то и дело поднимался на стену посмотреть, не вернулись ли они. И с каждым разом он все ближе видел довольно слаженные отряды горожан, подбирающихся к замку. Несмотря на ветер, несущий ледяные струи дождя, эти серые цепи упорно двигались к цели: видно, горожане понимали, что, стоит утихнуть буре, и вместо замка с десятком отродий перед ними предстанут голые скалы, кое-где поросшие мхом.

Корабельник велел всем отдыхать, и Алиса потихоньку уединилась в одной из пустующих комнат правого крыла. Там, на стене, висело старинное бронзовое зеркало, потемневшее от времени — если в него посмотреть, увидишь принцессу. Принцесса, — говорит Птичий Пастух. Ледышка, — говорит Умник. Неправда же, неправда, она не ледышка!.. Когда Умник походит к ней и кладет острый подбородок на ее затылок, и обнимает ее двумя руками, у нее в груди начинает трепыхаться горящая бабочка. Он отходит, а бабочка бьется, пока не почернеет и не упадет. Их уже много накопилось, этих черных мертвых мотыльков. Потому что Умник давно не упирался подбородком в ее макушку.

Алиса протерла зеркало рукой.

Вот же, вот, — глаза, волосы, плечи, рот этот пунцовый, яркий… это же все живое, теплое. Разве нет? Алиса приложила ладонь к щеке. Ладонь была холодной, щека теплой. У нее просто замерзли руки. Это ничего не значит. Щека ведь теплая? Теплая щека!.. А слёзы, которые по ней текут, совсем горячие.

Да нет, она не ревнует, что за чушь, зачем ей ревновать… И Рада тут ни при чем. Рада не виновата, что все парни рано или поздно в нее влюбляются. Но Умник!.. Несколько дней назад, когда они еще не слыхали Зова, Алиса застала его в комнате Рады. Они ничего не делали, даже не целовались, но оба смутились, когда она вошла. Почему смутились?.. Ясно же, почему. И никаких тебе горящих мотыльков. Вот так просто.

Все дело в ней самой, в Алисе, она сама во всем виновата. Если бы она хоть что-то помнила о себе… Все что-нибудь да помнят.

Рада вот даже помнит своих родителей. И костер.

Люция помнит ульи и запах жимолости, и розы, и зеленый виноград, карабкающийся по стенам беседки возле ее дома.

Жюли помнит рыжую собаку и кота. Собака облизывала ее лицо, и Жюли однажды сказала, что собачья шерсть пахнет мёдом. Это же неправда. Медом пахнет Кудряш, хотя он вечно возится со зверьем, так что должен, по идее, вонять псиной…

Кудряш помнит свою мать, большую реку, белый ровный песок: он пересыпал его деревянным ведерком.

Птичий Пастух помнит лодочника, который его прятал. Лодочника звали Ли Бо, он прятал мальчишку чуть ли не с рождения. Птиц показывал татуировку вокруг пупка — символ солнечной энергии, мощи и тепла. Эту татуировку ему сделал Ли Бо, чтобы помочь воспитаннику стать еще сильнее. Он в это верил… Птичий Пастух, когда вспоминает его, не скрывает слез — Ли Бо убили за то, что он прятал отродье.

Да… у всех есть воспоминания, даже грустные — но свои. И только Алиса не помнит ничего. Совсем. Ее воспоминания начинаются с момента, когда она очнулась на руках у Корабельника. Он ее нес, и ей было тепло и спокойно. Корабельник никогда не рассказывал, где он ее подобрал. Но в тот день в Кузнечном переулке, говорят, молнией убило трех парней — помощников кузнеца. А к вечеру выпал снег — это в июле-то, слыханное ли дело…

Алиса отвернулась от зеркала.

…Все хоть что-то помнят! Хоть что-то! А Нета вот помнит почти все. Мать. Отца. Он был левит, — очень красивый, говорят, даже для отродья. Его убили, когда он пытался защитить жену и детей. У Неты ведь были младшие братья и сестры. Обычные, не отродья. Но их все равно убили. Нета их очень любила. Наверное, поэтому она так часто твердит, что невозможность рожать детей для отродий — слишком тяжелая плата за сверхъестественные способности.

Алиса не хочет никаких детей. Зачем? Чтобы люди охотились на них, как на диких зверей? Чтобы жгли, забивали кольями, ненавидели и боялись? Все равно все отродья обречены, все равно. Или она так думает, потому что она — ледышка? И Умник прав?..

А тогда зачем ей эти глаза, эти губы, эта маленькая острая грудь, эти лодыжки и запястья, — все равно она мертвая принцесса, пустоцвет, снежный мотылек, колотящийся в груди с тех пор, как Умник перестал на нее смотреть!

Алиса тряхнула головой.

А зато Лей смотрит! Так смотрит, что это всем видно, не только самой Алисе. Он хороший мальчик, этот Лей, такой беззащитный, нежный. Может быть, надо полюбить его? И тогда все будет хорошо, никаких горящих бабочек, никаких горячих слез — только горячие ладони, и горячие губы, и жаркий шепот, и…

— Алиса!..

Нета стояла в проеме, с тревогой вглядываясь в темноту комнаты.

— Алиса, ты здесь? Почему тут так темно?..

Ледышка подняла голову и тихо ответила:

— Мне страшно.

— Не бойся, — Нета обняла подругу, осторожно отвела с ее лица упавшие на глаза пепельные локоны. — Пойдем.

Они прошли по коридору к спальне. Оттуда доносились тихие голоса — спать, разумеется, никто не мог.

Жюли сидела, поджав ноги, на кровати Кудряша и гладила его по плечу. Кудряш молчал, отвернувшись к стене. Он никак не мог поверить в предательство волков. Ведь волки не люди! Как они могли уйти, если он, их брат, их друг, их хозяин, приказал им охранять замок?.. Или он потерял свою силу? И теперь такой же, как все горожане?.. Может, его еще и из замка прогонят — кому он нужен, без силы?

С ним никто не заговаривал, точно Кудряш внезапно неизлечимо заболел, и растерянные друзья не могли найти для него правильных слов.

В спальне было темно: Корабельник не велел зажигать света.

— Горожане прямо под стеной расположились, — тихо сказал Подорожник из темноты. Рада повозилась рядом с ним, забиваясь поглубже под одеяло.

— Они же не могут сломать ворота? — спросила она с надеждой. — Мы же их отлично укрепили, правда же?..

— А если могут? — прошептала Люция еле слышно.

— Тогда мы все умрем, — невозмутимо ответил Птичий Пастух. — Это тоже опыт. Интересно было бы узнать, что там.

— Там — это где? — сердито спросила Рада. — В Райских Садах, про которые столько врут горожане? Я туда не хочу! Мне и тут неплохо.

— Между прочим, умрут не все, — Птичий Пастух потянулся. — Левиты улетят. Аквы уплывут. Подорожник умчится. А остальные немного пошвыряются молниями и иссякнут.

— Птиц, ты чего? — озабоченно спросила Нета.

— Да так, — он лег на живот и накрыл голову подушкой.

— Ребята… — Нета обвела глазами спальню. Еле видный в темноте Лей ссутулился в углу, там, где раньше спал Тритон. Подорожник вздыхал, обнимая прижавшуюся к нему Раду. Кудряш так и лежал, отвернувшись к стенке, и большие печальные глаза Жюли поблескивали в полумраке от непролившихся слез. Петрушка тихо сопел на пустующей койке Умника. Вдали все так же грохотало, ветер все так же выл и бесновался, стараясь вырваться из плена внутреннего замкового двора.

Алиса молча встала, прошла в угол и села рядом с Леем. Тот даже не поднял головы, сидел, обхватив себя руками за плечи, как будто замерз навсегда.

— Что же будет дальше, Нета? — спросила Алиса грустно. — Смотри, даже Птиц захандрил.

— Кстати, о Райских Садах, — нарочито оживленно сказала Нета. — Вообразите, что они существуют!..

— Глупости, — Рада спустила с койки босые ноги и встала. — Пойду-ка я схожу к Учителю. Что-то долго они там с Лекарем совещаются и не идут. Вдруг они уже придумали, что нам делать дальше?..

— Учитель же не велел выходить из спальни, — возразила Люция. — Если бы они что-то придумали, он бы уже пришел.

— Да ну тебя, Лю. — Рада скрутила свои длинные кудри узлом и перевязала на затылке алой лентой. — Ты так влюблена в Учителя, что дохнуть лишний раз боишься! Что он мне сделает? Не убьет же?..

— Может, и не убьет, — послышался от двери нарочито спокойный голос Корабельника. — Ну, разве что, по заднице надает за непослушание. Если раньше горожане не подстрелят.

Все завозились, приподымаясь с мест, даже Кудряш обернулся и сел. Рада поспешно попятилась обратно под крыло Подорожника. Честно сказать, она совершенно не боялась Корабельника — он к ней благоволил, — но ей нравилось изображать кротость и послушание, и она почти бессознательно играла в эту игру «строгий родитель — покорная дочь».

— Что, Учитель? — нервно спросила Алиса. — Что там?..

Нета вгляделась в бледное лицо Корабельника. Он храбрился, но получалось у него плохо — под глазами круги, сросшиеся на переносице брови, кажется, трагически надломились посередине, губы плотно сжаты и выглядят совсем бескровными. Его длинный черный сюртук и кожаные штаны сделались как будто велики для похудевшего тела, даже белый кружевной воротник и манжеты стали казаться более ветхими, чем были на самом деле.

Он не ответил Алисе, устало опустился на табурет у дверей и молчал, свесив с колен небольшие изящные кисти рук с выступившими венами. Ливень хлестал по крыше, и Нета некстати вспомнила, каким уютным казался этот звук раньше, когда еще никто не чуял приближения Крысолова, и горожане ненавидели их издали, боясь даже близко подходить к океану и угрюмым скалам на его берегу. Ее сердце как будто сжала безжалостная каменная ладонь. Что же будет с ними? Что будет с Умником, который так и не пришел в себя? Что будет с Тритоном — ведь нельзя все время держать его сонным, он просто умрет от истощения во сне… Что будет с остальными, если даже Птичий Пастух, веселый и нежный девчачий угодник, прячет голову под крыло, как большая печальная птица?..

Нета была старше их всех, она и в семье была старшей, — даже старше матери, как шутил отец, — и относилась ко всем отродьям в стае, кроме Корабельника, как к младшим братьям и сестрам. Но и на Учителя порой она смотрела, как на бедное потерянное дитя. Да, собственно, кто они были, все они до одного? Бедные потерянные дети.

Бедные потерянные дети.

Корабельник поднял голову.

— Километрах в двадцати отсюда, — сказал он, ни на кого не глядя, — есть мыс и небольшая бухточка. Там стоит шхуна, оставленная когда-то пиратами. Мы назовем ее «Тим Талер».

Отродья переглянулись.

— А что такое «тимталер»? — с любопытством спросила Рада.

Корабельник смущенно дернул плечом. Улыбка впервые за последние сутки возникла на его осунувшемся лице.

— Я не знаю, — признался он честно. — Но звучит красиво.

— А мы сумеем с ней сладить, с этой твоей шхуной? — нетерпеливо поинтересовалась Рада. Ее голубые глаза уже блестели от предвкушения увлекательного путешествия по океану.

— Постараемся, — лаконично ответил Корабельник. — Всё, спать. Завтра… уже сегодня на рассвете, когда ураган немного утихнет, и можно будет поставить завесу, мы дождемся ухода горожан и выступаем. Поэтому нужно как следует отдохнуть. И не заставляйте меня просить Нету спеть вам колыбельную.

— А… это… — раздался робкий голос Петрушки, про которого все забыли. — Мне-то как? Мне-то в город теперь, видать, нельзя…

— Хочешь пойти с нами? — с сомнением спросил Корабельник.

Дурачок потупился.

— Я бы с вами… если, стало быть, возьмете…

— Возьмем, не оставлять же тебя, — ласково сказала Нета. — Правда же возьмем, Учитель?

Корабельник молчал, и Нета насторожилась.

— Учитель?.. Мы же не можем его оставить тут?

Десять пар глаз напряженно уставились на Корабельника. Все понимали, что оставить дурачка — значит, обречь его на верную смерть. Непонятные колебания Учителя озадачили отродий. А тот, наконец, стряхнул с себя задумчивость и сказал:

— Конечно. Конечно, Петрушка. Ты пойдешь с нами…

Потом повернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из спальни. Его легкие шаги прошелестели по коридору и затихли вдали.

7

Наутро шторм почти утих. Лишь погромыхивало в отдаленнии, да моросил мелкий нудный дождь. Корабельник позвал Лекаря и Жюли, и они втроем принялись натягивать завесу. Горожане за стеной жгли костры и переговаривались ожесточенными злыми голосами: все продрогли, вымокли до костей, но чего-то ждали. Может, лесников?.. А завеса, как назло, не хотела натягиваться. Прежде четвертым с ними был Умник, но Умник по-прежнему лежал на койке в лазарете, почти не двигаясь, и смотрел потухшими черными глазами в потолок.

Нета вышла во двор. Лекарь, Жюли и Корабельник тихо совещались под прикрытием стены. Учитель выглядел еще хуже, чем вчера — видно, совсем не спал. Да и остальные двигались, как мухи после долгой зимы. Нета знала, в чем дело: на рассвете Зов усилился. Он был еще невнятным, и не все слышали его, но чуяли все.

— Давайте, помогу, — предложила Нета, и в этот момент за стеной послышались крики:

— Отродье!.. Глянь!..

— Где?

— Да вон, вон он, разуй глаза-то! На стене!

— Дай-ка я его…

С визгом взлетели арбалетные стрелы. Нета подняла голову и увидела Тритона. Он стоял на стене во весь рост и улыбался, задрав лицо к небу. Две стрелы, одна за другой, пролетели совсем рядом, но он, казалось, даже не заметил этого. В окне башни мелькнул Птичий Пастух, высунулся почти по пояс:

— Взлетай, Тошка!.. Взлетай!..

Нета кинулась по лестнице наверх, но сильная рука Корабельника схватила ее за плечо:

— Рехнулась?! Стой! Я сам…

Он взмыл над стеной, как ворон. По невидимому стану горожан прокатился яростный то ли вздох, то ли вопль.

Птичий Пастух заливисто свистел, его белая рубаха металась в окне, представляя собой отличную мишень. С неба темной массой ринулась стая птиц. Они кружили вокруг Тритона, принимая на себя стрелы, падали вниз, пронзенные, но число птиц, казалось, не убавлялось. Корабельник хотел схватить Тритона, но тот отшатнулся. Между ними просвистело сразу несколько стрел, и Учитель снова взвился выше.

— Эй! — орали внизу. — Правее цель!.. Сними его, Корявый!.. Эх, мазила!.. Ну-ка, я… Этого, черного бей!.. Эх, высоко, не достать…

Нета и Жюли беспомощно следили за происходящим.

— Что же это такое? — всхлипнула Жюли. — Почему он там стоит?..

— Он спит, — с болью выдохнула Нета. — Он не понимает…

— Взлетай, Тошка!.. — отчаянно крикнул Птичий Пастух, и тут его достала стрела.

Он упал назад, в комнату, и вся огромная птичья стая закричала единым почти человеческим криком. В этот момент Тритон, не разбегаясь, поднял руки и взлетел. Нета в последний раз увидела тонкую медную фигуру, блестящую от дождя, длинные черные волосы, и в следующий миг Тошки не стало — он ушел ласточкой в низкие тучи.

Корабельник тяжело упал с неба на стену и молча нырнул в окно башни. Лекарь уже бежал через двор к правому крылу, его промокший плащ реял за спиной как крылья. Жюли и Нета бросились следом.


Тяжелая арбалетная стрела пробила Птичьему Пастуху правое плечо. Он лежал на спине и улыбался побелевшими губами. Корабельник, с лицом чернее тучи, склонился над ним, примериваясь выдернуть окованное железом тело стрелы.

— Отойди-ка, — мягко сказал Лекарь. — Я сам. Нета, ну-ка, помоги мне. Убаюкать бы его, пожалуй, иначе будет очень больно.

— Да я, в общем-то, потерплю, — сказал Птичий Пастух. — Ничего страшного… Нета, у тебя локоны совсем промокли… тебе идет… — он подмигнул и потерял сознание.

— Кудряш, Подорожник, носилки, — скомандовал Учитель и запнулся. Только два дня прошло с того вечера, когда он вот так же скомандовал: «носилки» Кудряшу и Умнику, чтобы отнести в лазарет Тритона. И где теперь Тритон?.. А Умник сам лежит в лазарете, как бесчувственное бревно, и ничто на свете его не интересует. Лекарь говорит, что, глядя Умнику в глаза, он встречает бездну.

Кудряш и Подорожник молча переложили Птичьего Пастуха на носилки. Подорожник ссутулился сильнее обычного, Кудряш утирал нос рукавом. Арбалетная стрела, окованная железом — это вам не в обморок грохнуться от неумения обращаться с силой.

Нета, стоя на коленях перед Птичьим Пастухом и наклонившись к его уху, тихо шептала слова колыбельной. Лекарь примерился к ране, потом положил ладони по обе стороны от нее, закрыл глаза и слегка нажал. Стрела шевельнулась. Птичий Пастух едва заметно вздрогнул, и Нета наклонилась ниже, зашептала быстрее, положив одну руку ему на лоб. Лекарь взялся за оперение и почти неуловимым молниеносным жестом выдернул стрелу. Птичий Пастух не пошевелился: он спал. Нета выпрямилась. Ее лицо с закушенными губами выражало страдание. Лекарь брезгливо бросил окровавленную стрелу на пол. Она упала с тяжелым стуком, и стоявшая рядом Рада вздрогнула и отшатнулась. Носилки выплыли за дверь, следом в ледяном молчании вышли Корабельник и Лекарь. Нета стояла, опустив голову, и никто к ней не подошел. Только Алиса, давясь слезами, ожесточенно прошипела:

— Это все из-за Тошки твоего! Лучше бы его подстрелили! Всегда терпеть это отродье не могла, и правильно, как выяснилось…

— Алиса, нельзя так!.. — прошептала Жюли.

— Да нет, — сказала Нета устало. — Все правильно. Это я виновата. Ведь чувствовала, что зов усилился… нельзя было его одного оставлять. Я же знала, знала, что Лекарь пошел завесу ставить… знала же… знала…

— Надо было его привязывать! — резко сказала Алиса.

Нета подняла на нее глаза, но промолчала. Зато вступила Люция.

— Да? А если завтра Умник встанет и пойдет… куда глаза глядят, ты его тоже к койке привяжешь? На цепь, может быть, посадишь?.. Может, в погребе… в погребе запрешь? Или Тритона — можно, а остальные нежные очень?

— Запру! — закричала Алиса. — Если он безумен, запру, привяжу, силой заставлю сидеть и не дергаться! Чтобы остальные из-за него не погибли! А Нета всегда на Тритона надышаться не могла. Сю-сю-сю, любовь моя, радость моя… А он на нее плевал! И на всех нас!

— Не болтай, чего не знаешь! — Люция сжала кулаки, чтобы искры, летящие с пальцев от злости, не запалили подол ее широкой юбки. — Откуда тебе знать что-то про любовь? Ты же ледышка, правильно Умник говорит! У тебя вместо сердца железные часы с острыми стрелками!..

— Лю, перестань, — Жюли испуганно переводила глаза с одного лица на другое. — Девочки, вы чего?.. Не надо…

Из угла подал голос съежившийся Петрушка. Все это время дурачок старался сделаться как можно более незаметным, и поэтому его хрипловатый голос заставил всех обернуться.

— А Тритон-то… это… он где?

Никто не ответил. Жмых ждал, приоткрыв губастый рот и поставив светлые брови домиком.

Рада кашлянула и сказала тоненьким голоском:

— Мы не знаем, Петруша. Он… улетел.

— Куда это?.. А?.. Нета? — растерянно пробормотал дурачок. — Куда улетел-то?

Нета повернулась и пошла к двери.

— Жюли, пойдем ставить завесу, — сказала она ровным голосом. — Корабельник с Лекарем вдвоем не справятся.

Жюли грустно поглядела на подруг, покачала головой и пошла за Нетой.

8

Когда замок исчез, а на его месте внезапно выросли скалы, каменистый пляж огласил такой вопль разочарования и ужаса, как будто на свободу внезапно вырвались все уродливые порождения океана и все грозные страхи леса. Горожане выли и визжали, как голодные псы над упущенной костью, стрелы тучами летели через невидимые стены замка, и Корабельник велел всем уйти под крышу. Все равно парочка стрел залетела в окна, но эти случайные выстрелы никого не задели.

Весь день отродья просидели в комнатах, слонялись неприкаянно по коридорам, пытались читать, пытались чем-то заняться, но все валилось у них из рук, и к вечеру они совсем перестали разговаривать друг с другом.

Рада то принималась плакать, то исступленно целовалась с Подорожником в каминном зале, то гнала его с глаз. Подоржник вздыхал, как большая умная собака, и без слов повиновался своей ненаглядной хозяйке. Люция ходила по пятам за Корабельником, пока он не прикрикнул на нее и не отправил в спальню. Лей весь день пролежал, уткнувшись лицом в подушку, но бледная и холодная больше обычного Алиса так и не подошла к нему. Кудряш несколько раз порывался влезть на стену, чтобы посмотреть, не вернулись ли волки, но Жюли была настороже и так умоляла, так висла на его руке, что он нехотя покорялся и возвращался под крышу.

Нета не пришла ночевать в спальню, и никто не стал ее разыскивать. Горожане к ночи ушли, шторм утих, вокруг замка воцарилось относительное спокойствие. Лекарь дремал в лазарете у койки Птичьего Пастуха, Корабельник ушел спать к себе в кабинет. Замок погрузился в темноту и замолк, как покинутое гнездо.

Сейчас досчитаю до пятидесяти, — думала Нета, стоя на замковой стене. — То есть, до ста… хорошо, до тысячи. Досчитаю и пойду спать. Раз, два, три, четыре…

Со стены ей видно было все вокруг — огромная желтая луна освещала и пляж, и даже кромку леса вдали. От леса наплывал запах цветущей жимолости, от океана тянуло водорослями, гниющими ракушками и рыбой, выброшенной на берег вчерашним штормом. Если Тошка вернется… пятьдесят один, пятьдесят два… то его нужно будет сразу покормить и отвести спать… шестьдесят… шестьдесят пять… вряд ли Корабельник разрешит мне остаться тут и ждать, если все уйдут… семьдесят восемь… он вернется, куда он денется… он не может летать вечно. Захочет есть, захочет спать. Устанет. Устанет, упадет… подстрелят… не буду про это думать.

Восемьдесят два, восемьдесят три… восемьдесят восемь… бедный Птиц… ничего, Лекарь его починит. Какая луна сегодня!.. На рассвете, сказал Корабельник. Они уходят на рассвете. Конечно, я никуда не пойду. Девяносто пять. Не пойду… не потащит же он меня силой? Пусть уплывают на этой своей шхуне. Интересно, как она выглядит? Наверное, старая развалина. Никогда не видела шхун. И вообще океан меня пугает. Как по нему плыть? Кругом же вода… Сто двадцать один, сто двадцать два…

Он не вернется, это ясно. Как сердце-то ноет, что же это такое… это из-за луны. И холодно. Холодно. Сто пятьдесят четыре… как же там Тошка, он ведь совсем раздетый.

Нета поежилась, села и обняла себя за плечи. Сто семьдесят, сто семьдесят один… Если Корабельник попробует увести ее силой, она… что она сделает? Убежит? Улетит?.. Конечно, нельзя бросать друзей, но ведь она им не нужна. Совсем не нужна. Зачем она им? Петь колыбельные? Она научит… научит, например, Раду. Или Жюли. На шхуне от меня все равно будет мало проку: я так боюсь воды, что, пожалуй, на все время пути забьюсь куда-нибудь в трюм… где у корабля трюм? Кажется, внизу.

Тошка, Тошенька, где же ты?.. Двести десять, двести одиннадцать… Алиса на меня даже не смотрит. И правильно. Все из-за меня. Если бы я догадалась пойти в лазарет, Тритон бы не выбрался на стену. И ничего бы не случилось.

Нета натянула рукава кофты на кисти рук, плотнее прикрыла замерзшие колени платьем. Как тут холодно, наверху! Двести тридцать два… Кто-то кричит?.. Нет, это чайка. Нет, все-таки кто-то кричит!..

Она вскочила и огляделась, но кругом было пустынно, только океан глухо шумел, набегая на камни.

Но я же ясно слышала свое имя?.. Вот опять: «Нета!..»

Она пошла по стене, вглядываясь то в небо, то в кромку воды, пенившуюся среди камней. На камне кто-то сидел. Нет, показалось. Или все-таки человек?..

Темное пятно пошевелилось. Нета замерла на стене, не зная, окликнуть или подождать. Пришелец поднялся на ноги — не человек, слишком высокий для человека, а для лесника слишком хорошо сложен, — поднял голову и посмотрел в ее сторону. Он был слишком красив… даже для отродья. Луна ярко освещала его лицо, и Нете показалось, что это лицо приблизилось к ней, как под увеличительным стеклом: чуть прищуренные серые глаза, прямой нос, насмешливый нежный рот. Рот произнес: «Нета».

Она вздрогнула и отшатнулась.

— Ты кто?

— Ты меня не узнала? — голос у него был страшно знакомый. — Я Крысолов.

* * *

— Тебе померещилось, — сказал Корабельник хмуро.

— Не померещилось, — Нета упрямо смотрела в пол. — Я его видела как тебя.

— Хорошо, куда же он делся? — Корабельник встал и отошел к окну.

Нета пожала плечами.

— Не знаю. Пропал. Помнишь, как Оракул?.. Ну вот.

— Ты кому-нибудь говорила?

— Нет. Только тебе.

Корабельник прошелся по кабинету, остановился у стола, потер виски.

— Надо уходить.

— Я останусь.

— Нет.

— Я останусь, Учитель. Теперь — тем более.

Нета так и не подняла головы, но вся ее фигура выражала решимость и непреодолимое упрямство.

— Ты с ним разговаривала. — Корабельник не спрашивал, а утверждал, даже как будто в чем-то обвинял Нету.

Она кивнула.

— Да. Я… спросила у него, где Тошка.

— Вот как? И что же он ответил?

— Он засмеялся.

— И всё?

— И всё. Он… пропал, а смех еще звучал. Как будто он ушел, а смех остался. Я и сейчас его слышу.

Корабельник передернул плечами, точно внезапно озяб.

— Тебе страшно, Учитель? — спросила Нета спокойно.

— А тебе нет?

— А мне — нет. Я больше не боюсь Крысолова.

Корабельник подошел к ней вплотную и приподнял пальцами ее подбородок.

— Он не приближался к тебе? Не прикасался?

— Нет, — безмятежно солгала Нета.

Темные глаза Учителя впились в ее зрачки, и впервые Нета ничего не почувствовала — ни страха, ни боли. Учитель отпустил ее и на мгновение задумался, глядя в окно. Потом тряхнул головой и решительно сказал:

— Хорошо. Иди собирайся.

Он даже мысли не допускал о том, что она откажется. Нета молча повернулась и вышла из кабинета.

Замок просыпался — идя по коридору, она слышала, как Подорожник прошагал через двор к воротам, как что-то грустное насвистывал Кудряш, как окликала кого-то из девушек Рада в окне спальни. Отродья собирались в путь. Нета знала, что никуда не пойдет, но в ее намерения не входило спорить с Корабельником. Первым делом она отправилась в лазарет. Лекарь встретил ее своей вежливой улыбкой.

— С добрым утром, Нета. Хочешь чаю?

— Спасибо, Лекарь. Как они?..

Она видела, что Птичий Пастух еще спит, и что на его щеках уже начал появляться еле заметный румянец — значит, все будет хорошо. Но сейчас ее интересовал Умник.

— Можно мне попробовать поговорить с Умником, Лекарь? — спросила она с напускной небрежностью, отпив несколько глотков чаю из красивой глиняной чашки. Эти самодельные чашки Лекарь очень любил и берег — он сам искал для работы особую синюю глину, сам изготавливал их на маленьком гончарном круге и потом обжигал в печи. Чашки были покрыты глазурью, по краю каждой шел чудесный узор, и сердце Неты сжалось, потому что узор рисовал Тритон…

— Поговорить с Умником, — задумчиво повторил Лекарь. — Если бы я знал, как с ним разговаривать… Ну, попробуй, почему бы и нет?

Нета присела на койку рядом с Умником. Он лежал с открытыми глазами, но лучше бы он их закрыл. Нета вдруг поняла, что имел в виду Лекарь, когда говорил, что, глядя в его глаза, смотрит в бездну.

— Лекарь, — обернулась Нета. — А Учитель не пробовал… посмотреть?..

— Пробовал, конечно, — Лекарь пожал плечами.

— И?..

— И — ничего. Он не реагирует, а Корабельник чуть не провалился за ним, я еле успел его оттащить. Так что ты Умнику в глаза все-таки не смотри, Нета.

Нета на несколько секунд закрыла руками лицо, потом отвела ладони, глубоко вздохнула и склонилась над Умником.

— Умник, где ты? Где ты? Поговори со мной!

Она услышала смех и напряглась, не отрывая глаз от бесстрастного лица Умника. Лекарь, кажется, тоже что-то услышал, потому что поднял голову и удивленно огляделся по сторонам. В лазарете никого не было, кроме них.

— Умник, — повторила Нета. — Скажи мне, где ты сейчас?..

— В саду, — вдруг ответил Умник совершенно спокойно. — Я в саду.

Нета перевела дыхание. Изумленный Лекарь уже стоял рядом, вцепившись в спинку кровати.

— Ты видишь там Тошку? — Нета изо всех сил старалась говорить ровно, сдерживая дрожь в голосе. — Видишь?..

Несколько секунд Умник молчал, потом все так же спокойно ответил:

— Нет. Я его не вижу.

Смех, безмятежный, веселый, совсем не злой, снова возник в голове у Неты. Она стиснула руками виски.

— Не мешай мне, Ной!.. Умник, хороший мой, уходи оттуда. Вернись назад!

«Ты хочешь его забрать, дурочка? — страшно знакомый голос как будто поддразнивал. — Хочешь?»

— Отдай его, Ной, — прошептала Нета.

«На, забирай!»

— Не мне. Отдай Алисе!

Веселый смех опять раскатился, казалось, по всему замку. Лекарь с белым, как стенка, лицом, смотрел на Нету, не отрываясь. А она встала и пошла к двери.

— Нета?.. — Лекарь шагнул за ней. — Что это было?

— Его можно вывести, — не оборачиваясь, ответила она. — Только я не знаю, как. Я пришлю сюда Алису… возможно, у нее получится.

9

Замок окончательно проснулся и целенаправленной суетой напоминал теперь малонаселенный муравейник. Подорожник возился с настурциями — высаживал их из горшков в грунт. Люция кормила и гладила свою любимицу козу. Рада и Жюли собирали теплые вещи в спальне, укладывали в заплечные мешки — каждому по мешку, а Подорожнику два, — да еще ему, наверное, придется тащить Петрушку. Коротенькие ножки дурачка не позволят ему угнаться в пути за отродьями.

Петрушка виновато путался под ногами. Понятно ведь, что он для отродий одна сплошная обуза, а вот не бросают, с собой берут. И на корабль этот диковинный, про который столько разговоров, возьмут. Может, увидит дурачок далекие края! А может, и Райские Сады увидит — мало ли, вдруг отродья как раз туда и направляются? Жмых бы спросил, да боязно. Жюли бы ему, может, и сказала — добрая она, да Жюли занята, некогда ей. Можно бы у Неты спросить или у Лекаря, дак ведь Лекарь-то заперся в лазарете и Корабельника туда вызвал. Что-то у них там такое стряслось: как Нета вышла, так он сразу и заперся, а потом туда Корабельник промчался. У них-то, с Лекарем-то, как будто эта их… теле… телепатия, что ли? В общем, могут друг с другом молча разговаривать, и даже на расстоянии. Никак Петрушка в ум не возьмет, как такое возможно, но ведь это ж отродья, они и не такое умеют. Да только, видать, и на отродий нашелся мастак. Ух, не по себе дурачку, не по себе… Как-то все разладилось у них тут. Тритон вот улетел, а у Неты стали глаза какие-то потусторонние, и сдается Петрушке, что дело нечисто: вроде, все ее сторониться стали, как будто она чем заразным больная. Дак ведь не больная Нета, только бледная немножко. Жмых сначала думал, она потому такая стала, что тоскует сильно, по Тритону, значит. Ну, и из-за Птичьего Пастуха переживает, себя винит. Из-за него все переживают, — вон и воробьи все окна, глянь, обсели, в лазарет заглядывают, с голубями толкаются, а не шумят: понимают, что хозяин их захворал…

Думал, стало быть, Жмых, что Нета от переживаний сама не своя. А потом глядит — ээээ, девка, что-то, видать, с тобой еще стряслось. Петрушке-то со стороны видно, у кого какой загиб. Вон, у Подорожника загиб в сторону Рады. А Рада такая, что ей никто не нужен. А это для отродий, Петрушка уже понял, очень неправильно. Они ведь, отродья-то, только любовью живы. Если, значит, любовь, — тогда жизнь, значит. А нелюбовь — она у них все равно что смерть. Людям-то легче. Человеки, они не такие прямые, как отродья. У нас, у человеков-то, можно и так, и этак. Можно и без любви. Можно и как-нибудь так. Можно и серенькое, — серенькое тоже имеет право. Да и немарко. А отродья… они ведь как? Они ведь про любовь-то, вроде, и сами не очень понимают, все равно как люди. Но что-то у них там, внутри, есть, какой-то механизм, который их летать заставляет, с волками играть, с птицами, опять же, беседовать… Жмых, вон, видал, как Птичий Пастух-то, с птичками-то со своими… Коршун вот — он же злой, как собака. Он же клювом как долбанет, да когтями добавит. А Птичий Пастух его так нежно, нежно держит, и разговааааривает… прям сам как коршун, только красивый очень. И коршун-то, страшный этот, клювастый, гад такой, перед ним как цыпленок. Любовь потому что. Сильно, видать, Птичий Пастух этих своих птиц любит.

А Люцию взять? К ней же каждая пчелка льнет. Осы-убийцы, черные-то, — и те ее слушают. Злятся, гудят, а поделать ничего не могут. Любят ее, значит. А кошки бродячие? Это же страсть, а не зверь! Они, говорят, до Провала-то в домах жили, с людьми. Это кто же такую животину мог в доме держать? Набросится ведь ночью, кровь высосет, горло перегрызет!.. А Люция их не боится совсем. Целуууует!.. Тьфу, тьфу, ужас, тьфу!.. Дурачок аж передернулся от боязливого отвращения. Да, кошки. Да. Вот ведь чудеса какие любовь творит. И Алиса… Петрушка непроизвольно растянул рот до ушей. Алиса… Снегурочка нежная. Вон пошла, вон… Куда это она? В лазарет, что ли?.. Вот так поглядишь на нее — и можно подумать, будто она и любить-то не способна, заморозить разве что. А Петрушка чует, что корка это, навроде той, что в морозные ночи после оттепели поверх сугробов остается. Наст называется. А там, под коркой, может, тоже любовь. И так ее много, что Алиса не знает, как с ней и сладить, с этой любовью проклятой. Вот и швыряется молниями да снегом в кого попало. Один раз случайно угодила в дурачка, дак еле оклемался. Не знает, поди, сама, какая это сила, любовь-то…

Петрушка бочком подобрался поближе к двери в лазарет. Чего-то она там долго. К Умнику, что ли, пошла?.. А Лей-то, Лей в окошке мается, тоже на дверь лазарета глядит. Ревнует, значит. Жалко его. Тихий такой — кабы не смеялся иногда, Петрушка бы подумал, что совсем немтырь. И грустный очень. Ох, какой грустный. Как будто гложет его что-то, беднягу. Уй, дверь открывается! Петрушка прянул в сторонку, прижался в углу.

Выходят, выходят! Глянь!.. Корабельник — сам весь растерянный, как будто не понимает, что делается, Лекарь рядом с ним глазищами своими голубыми водит, волосья светлые аж дыбом стоят… а за ними Умник с Алисой. Снегурочка-то плачет, плачет, целует его, а он как будто немножко пьяный: улыбается и ничего, видать, не соображает. Но бездна из глаз ушла! Ушла, так меня и растак, бездна-то, Манга ее забери!.. Это как же это получилось, братцы? Неужто отпустил его Крысолов, не к ночи будь помянут?.. Вот она, любовь-то, вот она… а вы говорите!..

Петрушка Жмых, городской дурачок, сирота одинокая, стоял столбом, улыбался дурацкой своей улыбкой и грязным кулаком утирал слезы восторга с рябого некрасивого лица.

10

— Не трогай меня!.. — Нета отскочила в сторону, ее зеленые глаза сверкали, как у разъяренной кошки. — Я никуда без Тошки не пойду. Вы можете идти хоть в Райские Сады, хоть… Убери лапы, Подорожник!

Подорожник неуловимо сдвинулся в сторону, шагнул, повинуясь жесту Учителя, и схватил ее поперек туловища, прижав руки к бокам. Нета бесполезно и унизительно рванулась несколько раз и до крови прикусила губу от отчаяния и злости. Слезы градом текли по ее щекам, волосы растрепались. Отродья, собравшиеся во дворе, отводили глаза.

— Отпусти ее, Учитель, — вдруг через силу сказал Кудряш. — Зачем держать, раз она не хочет с нами?.. Да и Тритон… Она ведь права: вдруг он вернется?

— Разговорчики, — сквозь зубы процедил Корабельник. — Ты понимаешь, дрянь девчонка, что я о тебе забочусь? Тритона мы уже потеряли. Я не собираюсь разбрасываться вами, вы мне дороги, это ясно? Ты пропадешь тут одна. К тому же, ты не лишняя в стае. Что, если нам понадобится твоя помощь, а тебя не будет?

Его красивое лицо вдруг исказилось, как от боли, он приложил руку к животу, и Лекарь, стоявший рядом, сразу напрягся. И Нета помимо воли потянулась к Учителю — врожденный рефлекс, действующий на уровне подсознания, — снять огненную точку, остудить, отвести, убаюкать. Этот ее порыв незамеченным, разумеется, не остался: Корабельник торжествующе усмехнулся.

— Видишь? Вас таких трое: Лекарь, ты да Жюли. Понимаешь или нет?

— Правда, Нета, — сказал Птичий Пастух. — Он сидел по-турецки на теплых каменных плитах замкового двора, на плече повязка, лицо еще бледное, но губы уже не такие бескровные… а шоколадные, как драгоценный чинский бархат, глаза сияют почти по-прежнему. — Подумай. Ну, сколько ты можешь здесь прождать? Если Тритон вернется в ближайшие дни, он почует наш след и догонит. А если нет… ты же все равно ему не поможешь. Мы оставим письмо в спальне. Он нас найдет. Он же не маленький, Нета.

— Неточка, — всхлипнула Рада. — Пойдем с нами, ну пожалуйста!.. Подорожник, отпусти ее! Она сама пойдет, правда, Нета?

Подорожник покосился на Учителя и Нету не отпустил.

— Ну, хорошо, — медленно сказал Корабельник. — Не хотел говорить, чтобы не обнадеживать, но… Ты понимаешь, что, если Тритон услышал Зов, это значит, что он сейчас как Умник, ничего не соображает?

— Я уже соображаю, — возразил Умник сердито, но никто даже не улыбнулся.

— Понимаю, — тихо сказала Нета.

— Значит, он не помнит ни нас, ни замок, и может быть фактически где угодно. Так?

— Так… — Нета не понимала, куда он клонит, но слезы на ее щеках высохли сами собой, а в сердце почти помимо воли затеплилась смутная надежда.

— В общем… — Корабельник помолчал. — На шхуне кто-то есть. Это отродье, и я его чую.

По двору пронесся общий вздох — стая смотрела на Учителя во все глаза.

— Ты думаешь, это Тошка? — спросила Рада с надеждой.

Корабельник пожал плечами.

— Я не знаю, кто это. Но… Скажи, Жюли, я прав? А ты, Умник?.. Вы его тоже чуете?

Жюли некоторое время прислушивалась, закрыв глаза, потом робко кивнула.

— Да. Чую. Это отродье, ты прав, Учитель.

— И я его вижу, — согласился Умник. — Нечетко, но… волосы длинные. Худой. Почти голый.

— Похож на Тритона? — нетерпеливо спросила Рада. — Похож?

Умник покачал головой.

— Я не вижу, не могу сказать. Далеко. Вот подойдем ближе… Но он аква, это точно.

Корабельник перевел взгляд на Нету.

— Ну что? Пойдешь с нами, или силой тебя тащить?

— Пойдет, — рассмеялся Кудряш. — Первой побежит. Побежишь, Нета?

— Побегу, — согласилась Нета. — Пусти, Подорожник.


Корабельник оглядел свою стаю. Солнце поднялось уже довольно высоко, и выход, задержанный упорным сопротивлением строптивой девчонки, откладывать больше не следовало. Горожане могли заявиться снова и установить на берегу сменную стражу в надежде на случайность или новый шторм. Кажется, близость Крысолова раззадорила их боевой дух и ненависть к отродьям. Замок мог долго выдерживать осаду, но рано или поздно им пришлось бы выйти, чтобы запастись едой и питьем, а встреча с озлобленными людьми не сулила ничего хорошего — арбалетные стрелы, мясницкие топоры и толстые копья с железными наконечниками крушат кости отродий не хуже, чем людские.

Но прежде следовало кое-что выяснить.

— Алиса, Умник, зайдите ко мне, — сказал Корабельник. — Остальные проверьте, все ли необходимое взято. До шхуны двадцать километров, за три часа дойдем, если Птичий Пастух выдержит такой темп.

— Я постараюсь, — кивнул Птичий Пастух.

— Я тебе помогу, — томно сказала Рада. — Подставлю плечо!

— Не понял? — Подорожник насупился.

— Я ранен, — напомнил Птичий Пастух слабым голосом. — Почти совершенно беспомощен и отчаянно нуждаюсь в женском плече!

— Птиц, хочешь мое плечо? — предложила Люция. — Или я могу одолжить тебе козу. Она сильная. И тоже женского рода, если для тебя это так важно.

Птичий Пастух вызывающе застонал.

— Меня никто не понимает, — объявил он, разваливаясь на теплых камнях. — Алиса!.. Куда ты уходишь, принцесса? Ты тоже решила меня унизить и растоптать?

— Хватит пасяничать, — строго сказала Рада. — Ты что, не слышал, ей Учитель велел зайти в нему в кабинет… я думаю, он хочет узнать, как ей удалось вывести Умника.


Корабельнику действительно хотелось это узнать. Несмотря на то, что и он, и Лекарь присутствовали в тот момент в лазарете, они ничего не поняли. И это тревожило Учителя больше всего.

— Садитесь, — он кивнул на диван, покрытый толстым вытертым ковром.

Алиса и Умник смирно уселись рядышком, как дети. Взгляды обоих были прикованы к высокой фигуре Учителя — тот застыл у окна, вглядываясь в небо, и, казалось, забыл, зачем их позвал. Наконец, Корабельник обернулся, и Алису поразило выражение его лица: он выглядел настолько измученным, что казалось странным, как он до сих пор держится на ногах.

— Ну, что ж, — сказал он устало. — А теперь расскажи мне, Умник, что случилось. Где ты был, на что это было похоже, и как Алисе удалось тебя вывести.

Умник задумался, потом неловко пожал плечами.

— Я ведь почти ничего не помню. Сначала вообще ничего. Потом… потом был сад. Очень странный сад, Учитель. Не такой, как в городе. Мне кажется, раньше, до Провала, здесь, в замке был похожий сад. Ну, помните, там, где сейчас все заросло терновником и кругом ямы и болото?.. Там остались куски каменной кладки, осколки статуй… А в том саду, где я был, все это выглядит довольно старым, но целым. Это очень красиво, Учитель. Розы. Маленький фонтан — в нем золотые рыбки и статуя мальчика с дельфином. Дорожки… терракотовая плитка и желтый песчаник. Ивы над прудом — огромные старые ивы с длинными узкими листьями: когда дует ветер, листья поворачиваются серебристой изнанкой. Я не помню, что я там делал. Кажется, просто ходил по дорожкам. Или сидел на берегу пруда. Там никого больше не было, в этом саду, только я. Потом пришла почему-то Нета. Она стояла там… между двумя кустами роз, и спрашивала, не видал ли я ее братца Кая.

— Кто это — Кай? — резко спросил Корабельник.

Умник вздрогнул и как будто очнулся. Смущенно рассмеялся и покачал головой.

— Я не знаю, почему я так сказал. Глупость какая-то. Конечно, Нета спрашивала, не видел ли я в саду Тритона. Я сказал, что не видел. Она меня позвала домой, я хотел уже пойти за ней, но она вдруг повернулась и ушла. А потом… я слышал смех, но не видел, кто смеется. У меня заболела голова и, кажется, наступила ночь. Я не помню дальше. Я… упал. Потом пришла Алиса. Она стояла далеко от меня, за деревьями, и не видела меня. А я лежал и никак не мог подняться. Она меня звала, а я не мог ответить. Потом… я не знаю. Она меня нашла. Ты меня нашла? — Умник повернулся к Алисе и беспомощно, как ребенок, посмотрел на нее.

Алиса молча кивнула и взяла его за руку.

— Теперь ты, — Корабельник нервно хрустнул пальцами. — Рассказывай ты, Алиса.

— Ко мне подошла Нета, — сказала Алиса, не поднимая головы. — Я была в спальне… с Леем. Она… мы с ней поссорились из-за Тошки, ты знаешь. Она сказала — извините. Но не вышла из комнаты. Стояла и смотрела, бессовестная. Тогда… Лей оделся и ушел.

Умник сильно побледнел и потянул свои пальцы из ладони Алисы. Но она не пустила — накрыла его руку другой ладонью и прижала к груди. Корабельник отвернулся.

— Я спросила у Неты, что ей нужно, — быстро-быстро проговорила Алиса. — Она сказала — это тебе нужно, Алиса, а не мне. Она сказала — ты хочешь привести Умника назад?.. И я сказала — да, хочу.

Она помолчала, все так же прижимая к себе руку Умника, потом тихо продолжала:

— Нета… сказала мне, что я должна смотреть ему в глаза. Она сказала непонятную вещь: «Если долго вглядываться в бездну, будь готова к тому, что бездна начнет вглядываться в тебя». Она велела мне не бояться и все время звать Умника по имени. Если он не будет отзываться, все равно звать. Все равно. Еще она сказала, что, возможно, мне придется упасть в колодец. И тогда я окажусь в саду. Нета… она дала мне камешки. Обыкновенные, с пляжа. Она их собирает. Я спросила, зачем они мне, и она сказала, что, как только я окажусь в саду, я должна их бросать по пути. Ну, пока буду искать Умника. Потому что Крысолов, она сказала, любит играть с отродьями в детские игры. И без этих камешков я не найду дорогу обратно. Всё, больше она мне ничего… нет, еще она сказала, что, когда я найду Умника, я должна его держать. Так крепко, как могу. Ни за что не отпускать. И я держала. Всё так и было, как она говорила, только она не сказала, что это будет так страшно. Это было очень страшно, Учитель. Я все время слышала смех позади себя. Чужой смех. И в то же время очень знакомый какой-то… Когда я сорвалась в колодец — ты же помнишь, я все время смотрела Умнику в глаза, и вдруг меня унесло… туда. Я не знаю, как это получилось, но я больше не видела комнату, только колодец, страшно глубокий. Я все падала, падала, и мне казалось, что я уже умерла. Но я все время звала. А он не откликался. Потом я оказалась в саду, и там была ночь. Светлячки… очень красиво, но очень жутко. Потому что я все время слышала смех. И еще голос… Учитель! Он меня дразнил. «Съешь меня… выпей меня… Алиса, Алиса, Алиса!..» Я чуть не забыла бросать камешки. Ужас. Фу. Я, чтобы заглушить этот голос, стала кричать очень громко: «Умник, где ты! Умник!..» И наткнулась на него — он лежал возле пруда, как мертвый. Я… стала его целовать. И все время звала по имени. Когда он открыл глаза, я взяла его за руку и начала тянуть за собой. Он не упирался, но мне было почему-то очень тяжело его вести. И сделалось так темно. Я подумала, что мы обязательно заблудимся, и крикнула: «Нета!» — просто от отчаянья. И тут камешки… они засветились, как будто луна взошла. Их стало так хорошо видно. А голос опять засмеялся и сказал: «Гензель и Гретель!.. Ах, Нета!..» И наступило утро. И оказалось, что я сижу на койке в лазарете, а Умник… сидит рядом и смотрит на меня. Вот.

Алиса подняла голову и посмотрела Корабельнику в глаза.

— Я не знаю, что это было, Учитель. Я думаю… я думаю, что Нета как-то договорилась с Крысоловом. Я ее боюсь. Лучше бы она осталась здесь.

11

Рада устала, но виду не показывала.

Во-первых, Подорожник и так потихоньку забрал ее мешок и выложил из него половину барахла в свой собственный. А ведь Подорожник нес больше всех, и еще Петрушку. Дурачок периодически просился на землю и некоторое время бежал за отродьями на своих коротких ножках, но потом неизбежно начинал отставать, спотыкаться, и Подорожник снова брал его на плечи.

Во-вторых, Рада не хотела, чтобы все догадались, что она стерла ноги. Алиса опять скажет, что она неженка, а этот болван Кудряш станет насмешничать, а Жюли будет ревновать — все девочки вечно ревнуют, как мне это надоело, разве я виновата, что мальчики не могут находиться в моем обществе больше пяти минут, чтобы не начать приставать?.. Даже у Корабельника в глазах зажигаются острые искры, когда он на меня смотрит. А ведь Корабельник куда более холодный, чем я сама. Смешно: все называют Алису снегурочкой и ледышкой, а ведь она по сравнению со мной — вулкан огнедышащий!.. Как, все-таки, глупы и непонятливы все, даже отродья. Всегда путают внешнее с внутренним. У-у-у, ножки мои, ножки… Вот угораздило меня родиться аквой — у акв такая нежная кожа, я каждый камешек на дороге чувствую. И, между прочим, солнце уже высоко, обязательно обгорю, Корабельник мог бы и сделать привал, хотя бы вон там, у холма, под деревьями…

О, боже… Что это?..

Рада чуть отстала и смотрела по сторонам, именно поэтому она увидела это раньше всех.

Это поражало своей невероятной неуместностью. Неуместность вызывала ощущение запредельной жути, хотя ничего жуткого, вроде бы, Рада не видела: белый голубь стоял в стороне от дороги, за деревьями. Красивый белый почтарь, с пышным хвостом и гладкой изящной головкой, с розовым клювом и кроваво-красными бусинками глаз.

Вот только ростом он был с невысокое дерево.

Огромный глаз искоса рассматривал маленький отряд.

Рада споткнулась и села на землю — ноги вдруг отказались ее держать. Она не издала ни звука, но Подорожник в ту же секунду оказался рядом, заслонил ее собой и уже оглядывался по сторонам, ища опасность.

Он увидел голубя, у него вырвалось невнятное восклицание, и все отродья обернулись в тревоге. Исполинская птица не двигалась, только склоняла гладкую голову то к одному плечу, то к другому. Ее глазки вспыхивали рубиновым огнем.

— Что это, Учитель? — чуть дрогнувшим голосом спросил Кудряш, одной рукой инстинктивно притягивая к себе Жюли, другой прижимая к груди рыжего котенка. Котенок придушенно мяукнул, и птица шевельнулась и переступила огромной когтистой лапой — на земле осталась борозда.

Корабельник молчал, зато Петрушка, трясясь и цепляясь за куртку Подорожника, всхлипнул:

— Манга!.. Пропали мы… это Манга!

Внезапно от стаи отродий отделилась тонкая поникшая фигурка. Это был Лей.

После того, как Алиса вернула Умника, Лей совсем замолчал, — делал, что велят, шел, куда скажут, — казалось, спал на ходу. Отродья не пытались утешать его — Алиса сделала выбор; к тому же, Лей, как ни крути, был чужак, а Умник — свой… Что там творилось в душе чужака, никто даже не пытался задумываться — слишком много забот свалилось на приморскую стаю в эти дни.

Ни на кого не глядя, летун махнул длинными руками, поднялся в воздух и в следующую секунду уже был рядом с голубем. Никто так и не понял, что он собирался сделать — отвлечь?.. Прогнать?.. Голубь лениво отмахнулся исполинским крылом и смел его, как пушинку. Лей отлетел в сторону и упал в пыль, точно кукла. Чудовище, огласив окрестности нежным гуканьем, больше напоминающим громыхание грозы, занесло над ним розовый клюв…

— Птиц! — истерически крикнула Алиса. — Что ж ты смотришь? Отзови ее!..

Птичий Пастух, бледный, но решительный, уже ворковал по-голубиному, и в этом ворковании слышалась скорее мольба, чем приказ.

Голубь повернул к нему изящную точеную головку, в его рубиновых глазах явственно зажглась усмешка.

— Погоди, Птиц, — Жюли вдруг подняла свою маленькую руку. — Это не голубь… Это вообще не… знаете, это ведь отродье!

Исполинское существо посмотрело на нее внимательно, и вдруг заволоклось плотными клочьями белоснежного то ли дыма, то ли тумана. Отродья всматривались, напрягая глаза, но за этой завесой ничего не было видно — ни чудовищной птицы, ни лежащего в пыли Лея.

— Манга!.. — закричал Кудряш, напрягая связки. — Эй! Покажись!

Туман опустился и уполз по земле прочь, под корни деревьев — перед ними стояла женщина в длинном белом платье, худая, с распущенными почти до земли серебряными волосами. Склонив по-голубиному голову к одному плечу, она разглядывала стаю с каким-то странным выражением лица.

— Как тебя зовут? — спросил Корабельник спокойно.

Манга пристально посмотрела на него, медленно наклонилась, точно переломившись в поясе, и так, согнутая почти пополам, стала обходить вокруг, глядя через плечо. Ее глаза не отрывались от лица Корабельника. Тот поворачивался следом за ней, сохраняя видимое спокойствие. Женщина внезапно хихикнула и хрипловато произнесла:

— Цып-цып-цып… ангелочек мой! Красииивый… — выражение ее лица изменилось, она зарычала, как разъяренная львица. — Красииивый! Тот тоже был красивый…

Манга вскинула вверх худые руки с длинными пальцами, широкие рукава платья упали к плечам, обнажив сухие предплечья, покрытые изысканной вязью корчиневых татуировок. Ее облик изменился, теперь это была гигантская кошка с женской головой, искаженное лицо пылало, рубиновые глаза горели нечеловеческой злобой.

Стая невольно шарахнулась в стороны, оставив Учителя один на один с кошмарным созданием. Один лишь Лекарь бросил наземь узелок со своими драгоценными чашками и, подхватив с земли какой-то суковатый обломок ветки, встал плечом к плечу с Корабельником. Корабельник даже не шелохнулся, только властно поднял руку.

— Лежать, — сказал он таким голосом, что Петрушка затрясся, закатил глаза и лег.

— Мррр, — ответила женщина-кошка и повалилась в пыль. Она каталась по земле, игриво заметая хвостом, вскидывая лапы и извиваясь. По-прежнему не сводя глаз с лица Учителя, она подбиралась все ближе и ближе, сладкое мурлыканье становилось все громче.

Корабельник уверенно положил руку на ее голову и потрепал серебристую шерсть. Манга довольно зажмурилась.

— Лаааасковый, — сказала она тихо. — Лгун. Ласковый лгун, ты никого не любишь. Ангелочек. Ты никого не любишь и никому не достанешься. Мрррр…

Она свирепо рыкнула и, сверкнув глазами, одним скользящим движением оказалась на ногах. Ее лапа с выпущенными когтями взметнулась в воздух.

— Нет!.. Учитель! — отчаянно закричала Люция и бросилась вперед. Лекарь поднял свою дубинку и выпрямился. Рада ужасно завизжала. Алиса охнула и стиснула руку Умника. Но еще до того, как страшная лапа чудовища коснулась золотистой головы Люции, между нею и Мангой возник серый силуэт в бесформенном плаще из грубой мешковины.

— Остановись, Аранта, — тихо сказал Слепой Оракул. — Если тебе обязательно требуется сегодня кровь, убей меня.

Чудовищная кошка прянула назад, как от удара. Ее облик стремительно менялся. Пара секунд — и перед отродьями стояла юная светловолосая девушка в венке из ромашек. Протянув руки к Оракулу, она переступила в пыли маленькими босыми ногами. Прозрачные дымчатые глаза в черных-пречерных ресницах стремительно наполнялись слезами.

— Сэм, — сказала она. — Где твои глаза, Сэм?..

— Они мне больше не нужны, — ответил Оракул очень тихо. — Я и так вижу тебя. Всегда. В любом обличье.

Отродья смущенно отодвинулись от этих двоих, и, отводя глаза, попятились, сбились в кучку, тихонько ступая, вернулись на дорогу. Впрочем, ни Сэм, ни Аранта даже не заметили этого. Тонкие пальцы Оракула медленно скользили по лицу девушки, и она смотрела на него, не отрываясь.


— А где Лей? — спохватилась вдруг Рада, в тревоге оглядевшись по сторонам.

Подорожник осторожно встряхнул сомлевшего Петрушку и поставил его на ноги. Дурачок цеплялся за подставленный локоть сердобольной Жюли и все оборачивался на Мангу — воплощение всех своих детских страхов. Страшная Манга плакала и что-то бормотала, уткнувшись мокрым носом в плечо слепого. И по его тонкому бесстрастному лицу тоже текли слезы.

Привычный мир Петрушки Жмыха, глупого сироты, рушился с каждой секундой, и он не понимал, радоваться этому или огорчаться.

— Вон они! — воскликнула Рада.

У дороги под деревом сидела Нета, озабоченно склонившись над безжизненным телом Лея. Корабельник в несколько стремительных шагов оказался рядом с ней. Лекарь поспешил следом.

— Ну, что? Он ранен? — спросил Учитель, опускаясь на колени в пыль.

— Нет, не ранен, — ответила Нета, не сводя глаз с лица Лея. — По-моему, он умирает.

— Еще чего, — пробормотал Лекарь, тоже склоняясь над бледным летуном. — Я ему умру!..

Он быстро ощупал тощее тело, взялся за безвольное запястье.

— Ну, я же говорю, — Нета сумрачно ответила на его озадаченный взгляд. — Ничего не сломано. Ни царапинки. Пара ушибов. А жить не желает.

— Ты его подержишь, Нета?

— Не удержу одна, Лекарь. И с тобой вдвоем не удержу. Он хочет умереть.

Лекарь оглянулся на стаю, его взгляд остановился на Алисе.

— Не надо, — Нета тронула его за рукав. Лекарь удивленно взглянул на нее, она отрицательно покачала головой и позвала: — Жюли!.. Помоги, пожалуйста.

Жюли с готовностью присела рядом и взяла в свои ладони холодные руки Лея. Лекарь положил руки на его еле-еле вздымающуюся грудь, Нета опустила ладонь на лоб.

— Взяли, — скомандовал Лекарь. — Держим!.. Нета, легче. Не дави. Чуть поддерживай и все. Жюли, подыши на него.

Жюли поднесла ладони Лея к губам и дохнула. Он вдруг открыл глаза, и странная усмешка исказила его лицо.

— Испугались? — спросил он ломким надтреснутым голосом. — А я пошутил!

Он вскочил и, пошатываясь и пританцовывая, пошел по дороге прочь от стаи, оглядываясь на ходу и выкрикивая:

— Я пошутил! Я всегда так шучу! Потому что я подонок… я бросил своих друзей и посмел не подохнуть, когда их убивали! Я бросил своего Учителя… он был старый… — Лей странно всхлипнул и сжал кулаки. — Алиса!.. Посмотри на меня!.. Я же подонок, да? Ты поэтому меня не любишь, правда? Потому что я трус и подонок?.. Но я готов… хочешь? Я готов отдать тебе всю свою никчемную кровь. Хочешь, Алиса? — он рассмеялся и тут же захлебнулся — алая струйка выплеснулась изо рта и потекла по подбородку.

Лей сел на землю, улыбаясь и кашляя. Отродья бросились к нему.

Только Алиса осталась на месте.

— Алиска, ты что?.. — Рада оглянулась на подругу, в ее голубых глазах стояло удивление. — Беги, помоги ему!.. Он же из-за тебя это… Он же все из-за тебя…

Алиса отвернулась и зажмурилась, подняв лицо к небу. Она изо всех сил стиснула кулаки, из-под сомкнутых ресниц показались слезы.

— Не трогай ее, — тихо сказал Умник. — Пустите. Дайте я.

Он отодвинул в сторону Лекаря и присел рядом с Леем на дорогу.

— Тебе помочь? — спросила Нета.

Умник молча мотнул головой и положил руки на плечи Лея. Кровь все текла, капала с подбородка на грудь. Корабельник стиснул зубы, на его посеревших щеках ходуном ходили желваки. Люция держалась за его рукав и откровенно плакала, Рада тоже всхлипывала, спрятав лицо на груди у Подорожника. Тот растерянно гладил ее волосы и старался не смотреть на кровь, казавшуюся неестественно красной на рубахе Лея и темными грязными бусинами сворачивающуюся в пыли.

— Слишком много крови, — отрывисто бросил Лекарь. — Умник, поторопись.

Умник молча смотрел в глаза Лея, уже начавшие тускнеть, и не было в его взгляде ни жалости, ни осуждения, ни волнения — только безграничное понимание и спокойствие. И кровь остановилась. Еще несколько капель сорвались с подбородка и упали в пыль, но это было всё.

Умник выпрямился. Его сильно качнуло, и Птичий Пастух сразу подставил ему здоровое плечо.

— Теперь держите его, — сказал Умник севшим голосом.

Лекарь, Нета и Жюли поспешно склонились над Леем.

— Дайте-ка мне, — подошедшая Аранта мягко улыбнулась.

— Позвольте ей, — кивнул Слепой Оракул. — Сильнее ее целительниц не было… пока она не стала Мангой.

— Ай-яй-яй, — протянула Аранта ласково. — Как же ты так испачкался, дружочек?.. Дай-ка, я подую…

Она тихонько дунула Лею в лицо, и он открыл глаза, недоуменно осмотрелся по сторонам.

— Рада, Люция, воды, — отрывисто бросил Корабельник.

Люция уже откупоривала трясущимися руками фляжку, Рада несла другую. Аранта плеснула воды в ладони и бережно омыла лицо несчастного летуна. Кудряш достал из мешка чистую рубаху.

— Солнышко-то садится, — тихо произнес Оракул, поднимая к небу слепое лицо. — Вам надо поторопиться, дети.

Алиса сидела поодаль от всех на большом камне, наполовину скрытом зарослями алого кипрея. Она плакала.

12

До маленькой бухты, надежно укрытой между двух скал, отродья добрались только к ночи. Бухточка была сказочно красива в лунном свете, и, если бы они не были так измучены, непременно оценили бы прелесть картинки, которой еще добавляла романтики потрепанная шхуна, когда-то поставленная на якорь безвестными путешественниками или пиратами, да так и оставленная медленно разрушаться среди прибрежных камней.

Оставив стаю на берегу, Корабельник полетел на разведку. В последний момент Нета все-таки увязалась за ним — ясно было, что она не отстанет, и Учитель махнул рукой. Она не оставляла надежды найти на шхуне потерянного Тритона, и больше, казалось, ее вообще ничего на свете не интересует.

Корабельник осмотрел рубку, спустился в трюм, проинспектировал канаты и цепи и остался доволен: посудина была старой, но достаточно крепкой, без видимых повреждений, хоть сейчас снимайся с якоря. Нета, с трудом сдвинув с места заклинившую дверь, протиснулась в матросский кубрик — там было пусто и пахло плесенью и пылью, — а потом отправилась в капитанскую каюту.

В каюте кто-то жил. На койке валялось скомканное суконное одеяло, в лампе оставался керосин, и, самое главное, стеклянный колпак лампы был еще теплым!.. Нета зажгла лампу и стремительно обшарила все темные углы, но никого не нашла. Чувствуя, что сейчас заплачет от отчаяния, она заставила себя успокоиться, потом остановилась посреди каюты и закрыла глаза. Чужое присутствие было совершенно явственным. Нета протянула руки перед собой и с закрытыми глазами стала обходить каюту, пока не наткнулась на дверь, спрятанную за вешалкой для одежды. На вешалке висели какие-то тряпки, поэтому она не заметила этой двери, когда осматривала помещение. Дверь была не обычной, а сдвижной, и пазы ее явно были хорошо смазаны, потому что она легко скользнула в сторону, как только Нета нажала на потускневшую бронзовую ручку. В крохотной комнатушке было темно и пусто, если не считать полуголой фигуры, скорчившейся в углу. В свете, падавшем из каюты, Нета увидела спину с выступающими позвонками, длинные черные волосы…

— Тошка!..

Обитатель шхуны затравленно обернулся. На Нету с чумазого лица смотрели испуганные зеленые глаза. Глаза были большие, очень красивые, спору нет, но они ничего общего не имели с узкими медовыми глазами Тритона. И вообще это был не он. Какой-то дикарь в набедренной повязке, хотя несомненное отродье, смотрел на Нету так, будто она была не довольно красивой девушкой, а лесником или Мангой.

— Ммммм… — разочарованно простонала Нета и уткнулась пылающим лбом в косяк.

— Мммм!.. — жалобным эхом откликнулось незнакомое отродье.

Корабельник чем-то грохотал наверху — возможно, проверял якорную цепь. Дикарь трясся в углу, хотя Нета не только не собиралась причинять ему вреда, но и вообще не думала приближаться. Ей, честно говоря, было уже наплевать на всех отродий, вместе взятых.

Конечно, Нета давно почуяла, что Тритона на шхуне нет, но все-таки уговаривала себя, что устала, извелась и может ошибаться. И вот все рухнуло. Слабая надежда сменилась разочарованием и опустошенностью. К тому же, найденыш был, насколько она могла судить, совершенно здоров, молод и великолепно сложен. Он явно не нуждался ни в помощи, ни в компании. Поэтому Нета просто повернулась и вышла из каюты.

Корабельник, весь в паутине, осматривал пороховые бочки, стоящие на корме.

— Ты представляешь? — он обернулся к Нете, его глаза сияли, как у мальчишки, который нашел на помойке настоящий боевой арбалет. — Даже порох сохранился!.. Ну, может, отсырел немного. Но совсем немного, это ерунда.

— Надо же, — равнодушно сказала Нета.

Потом села на связку канатов и вздохнула:

— Учитель… ты был прав. Там отродье, в капитанской каюте. Но это не Тритон.

— Я так и предполагал, — коротко ответил Корабельник, направляясь вниз. — В капитанской?

— Угу.

Нета прислонилась спиной к борту и стала смотреть в небо. Там были звезды. Не слишком много, но все равно красиво. Пахло океаном, и запах был не такой, как на берегу — более свежий, слегка отдающий смолой канатов и старым просоленным деревом.

— Ты надо мной насмехаешься, Ной, — прошептала Нета. — Отдай Тошку, зачем он тебе?..

«А ты найди!.. — сразу отозвался знакомый голос. — Найдешь — он твой. Я же тебя не обманул в тот раз, правда?»

— Я найду, — пообещала Нета и закрыла глаза. И тут же легкие шаги прошелестели рядом, невидимая рука провела по ее щеке, и раздался смех, невесомым эхом пронесшийся между повисшими снастями старой шхуны.

«Нета, Нета, Нета!.. Ты знаешь историю про девочку, которая целовала крыс?.. К ней в комнату никто не решался входить, потому что она была битком набита крысиным отродьем. Знаешь, что с ней случилось?.. Она умерла. Но, когда люди, наконец, вошли в ее комнату, там не было крыс, Нета. Там были розы. Везде — на полу, на столе, на постели… Она так любила крыс, что они превратились в цветы».

— Нета! Ты что, заснула? — обеспокоенный голос Корабельника заставил ее открыть глаза.

Учитель стоял на палубе, придерживая за плечо стройного чумазого парня в набедренной повязке.

— Это Айден, — сказал Корабельник и слегка улыбнулся. — Он аква. И живет тут… всю жизнь. Во всяком случае, я так понял.

— А почему он такой грязный? — без любопытства спросила Нета.

— Измазался, пока прятался от нас с тобой по углам. Тут полно, знаешь ли, пыльных углов, — Корабельник брезгливо отряхнул сюртук, сильно пострадавший за время осмотра шхуны. — Ну, вставай, Нета. Пора звать остальных. Шхуна вполне пригодна для ночлега… и, я думаю, для плаванья она тоже сгодится.

Дикарь Айден молча переводил настороженный взгляд с Корабельника на Нету и обратно. Ей вдруг стало его жаль.

— Не бойся, — Нета улыбнулась как могла мягко.

— Не бойся, — эхом ответил тот, и неумело растянул губы в улыбке.

— Правильно. Молодец, — сказала Нета, и его улыбка стала шире. Блеснули белоснежные зубы.

Нета переглянулась с Корабельником.

— А он хорошенький. Правда?

— Правда! Правда! — воскликнул Айден и вдруг махнул за борт. Нета и Корабельник, не сговариваясь, подбежали к борту и остановились, вглядываясь в темноту, разбавленную лунным сияньем. Минуты через четыре дикарь вынырнул, потрясая большой серебристой рыбиной, и снова прокричал: — Правда! Правда!..

Отродья, расположившиеся на берегу, повскакали на ноги. Было видно, как высоченный Подорожник приложил ко лбу ладонь козырьком, а Рада машет рукой, подпрыгивает на месте и смеется.

— Отпусти рыбу, — скомандовал Корабельник. — Рыбу есть нельзя. Она ядовитая.

Дикарь не послушался и рыбу не отпустил. С ловкостью обезьяны он вскарабкался на палубу и торжественно положил свою добычу посередине.

Потом поднес руку ко рту, издал губами чмокающий звук, воздел палец к небу, подумал и произнес:

— Жрать!

Нета рассмеялась. Корабельник покачал головой.

— Приличные отродья говорят не «жрать», а «есть». Где ты нахватался таких слов? Пойдем-ка, поможешь спустить шлюпку на воду.

— Жрать, — повторил Айден упрямо и ткнул пальцем в рыбу.

— Нет, — Корабельник посмотрел ему в глаза. — Сначала работать. Жрать… то есть, тьфу!.. есть — потом.

Подавая пример, он подошел к висящей у борта шлюпке и осмотрел лебедку и тросы. Все это показалось ему, видимо, достаточно крепким, он удовлетворенно кивнул и оглянулся на дикаря, с осторожным любопытством наблюдавшего за ним.

— Иди сюда и помоги мне! Подержи вот здесь. Так. А теперь тяни.

Их найденыш оказался не только силен и ловок, но и на удивление понятлив — им с Корабельником даже не понадобилась помощь, и Нета наблюдала со стороны, как шлюпка плавно, почти без рывков, опускалась на кабельтовых тросах и, наконец, коснулась воды. Отродья, оставшиеся на берегу, радостно зааплодировали.

— Работать! — гордо сказал Айден, оглядываясь на Нету. Потом показал пальцем на рыбу и добавил: — Жрать — потом.

Нета с улыбкой наблюдала, как они спускаются в шлюпку. Корабельник взялся за весла и долго показывал Айдену, как грести. Наконец, они отчалили. Айден, взмахивая веслами, точно машина, задрал голову и предупредил Нету:

— Рыба! Якорь мне в глотку.

Нета рассмеялась, и тут же услышала другой смех, вторящий ей беспечно и ласково.

— Перестань, Ной, — сказала она вслух. — Уходи.

«Я уйду, — ответил ей Крысолов. — Но ты будешь ждать моего возвращения».

* * *

Перед тем, как выйти в море, отродьям пришлось сделать несколько вылазок за продовольствием — ягоды, грибы, орехи дружно собирали в лесу, Люция посоветовалась с окрестными пчелами и указала несколько мест, где можно было брать мед. Подорожник взял с собой Петрушку и сбегал в отдаленную деревню, где дурачок купил у крестьян большой мешок муки. Айден сделал запас рыбы — Корабельник с Лекарем осмотрели ее, сочли безвредной и разрешили засолить.

Рада сияла от счастья: ей почти каждый день удавалось вволю поплавать — с Айденом ей разрешалось уходить в океан, и, пока он охотился за рыбой, она успевала набрать кораллов и жемчуга. Так что уже через неделю все девушки украсились ожерельями и браслетами сказочной красоты. Сверлить дырки в крупных жемчужинах и коралловых обломках подрядили безотказного Петрушку, и он старательно пыхтел над ними по вечерам, когда все, кроме вахтенных, наработавшись, блаженно сидели в кают-компании.

В плаванье нужен был запас пресной воды — к счастью, в ближайшем лесу нашелся родник, и Кудряш с Леем несколько дней возили на шхуну воду в дубовых бочонках, обнаруженных в трюме. Возможно, владелец посудины приторговывал вином, поэтому вода в бочках становилась чуть розоватой и попахивала спиртом, но на это никто не жаловался. Корабельник торопил стаю — в бухту могли забрести окрестные жители, горожане могли отрядить погоню (в том случае, конечно, если они каким-то образом обнаружили, что замок пуст). Девушки латали истрепавшиеся паруса, Птичий Пастух, почти совсем оправившийся от раны, вдвоем с Умником чинили и приколачивали кое-где прохудившуюся обшивку.

В море вышли на четвертый день.

Если бы не настоятельная необходимость работать, не покладая рук, путешествие можно было бы назвать увеселительной прогулкой: погода удивительно благоприятствовала мореплавателям, все время дул попутный ветер, а Корабельник оказался незаурядным капитаном, хотя морское дело изучал чисто теоретически.

Дикарь Айден вполне освоился в стае и научился не только болтать, но даже шутить — он был на редкость смышленым отродьем, да и постоянное общение с Птичьим Пастухом явно пошло ему на пользу. Капитанскую каюту он без возражений уступил Корабельнику, а сам устроился в матросском кубрике с остальными.

Чайки, постоянно сопровождавшие шхуну, неожиданно подружились с Леем: тот все дни проводил на марсовой площадке грот-мачты, и они, кажется, стали принимать его за большого птенца. Конечно, беседовать с ним, как с Птичьим Пастухом, они не собирались, но имели обыкновение по утрам притаскивать ему на мачту мелких рыбешек и даже больно клевались, если им казалось, что он сидит слишком близко к краю площадки. А Лею нравилась высокая должность впередсмотрящего — и его обычная молчаливость в уединении на верхушке мачты была в самый раз. Порой он даже оставался там ночевать, но тогда Корабельник приказывал ему привязать себя к мачте, чтоб не свалился во сне.

На пятый день путешествия Лей, как всегда, на рассвете вышел из кубрика, взяв с собой лепешку и горсть орехов, привычно вдохнул полной грудью свежий морской ветер, привычно взлетел, и… увидел, что на его личной площадке уже кто-то есть. Лей, роняя орехи и стремительно снижаясь, протер глаза. Незнакомец не исчез и не пошевелился.

— Кхм-кхм, — нерешительно покашлял Лей.

Никакого ответа. На палубу, зевая, вышел Птичий Пастух, потер шрам на загорелом плече, потянулся, потом принял боевую стойку и начал скакать вокруг Лея, делая молниеносные выпады. Лей, машинально парируя удары, некоторое время тоже скакал по палубе, но, наконец, обрел дар речи и воскликнул:

— Птиц!.. Да посмотри ты вверх-то!..

Птиц озадаченно остановился, пропустил предательский удар в корпус, согнулся, притворно застонал, потом сел на палубу и уставился в небо. Над ним высоко на верхушке мачты кто-то сидел. Птичий Пастух вгляделся и ахнул:

— Тритон!.. Лей, зови Учителя, быстро! Да не топай ты, спугнешь…

Однако Тритона не спугнула и вся стая, высыпавшая на палубу. Он просто не обратил на них внимания, как будто они были чайками, кружащимися возле его гнезда. Сидел, поджав по-турецки ноги, худой и обтрепанный, и смотрел в небо. И молчал, как пень.

Из капитанской каюты стремительно появился Корабельник, на ходу вдевая руки в рукава рубахи.

— Нета, а ты чего стоишь? — тихонько спросил Кудряш, подтолкнув локтем Нету, которая действительно стояла, опустив руки, и молча смотрела вверх. — Это же Тошка. Лети!

Она медленно, с места, как во сне, стала подниматься над палубой. Учитель ее опередил — он уже стоял на рее, чуть наклонившись к сидящему.

— Тритон! — услышала Нета его спокойный голос. — С тобой все в порядке?

Тот слегка повернул голову, покосился на Учителя, коротко ответил:

— Да, — и снова стал смотреть в небо.

— Есть хочешь? — спросил Корабельник.

Сначала казалось, что Тритон не ответит. Он некоторое время молчал, и вся стая, затаив дыхание, ждала. Отродья не верили своим глазам: живой и даже, кажется, невредимый Тритон сидел на мачте, как ни в чем не бывало — и это на пятый день плавания, когда берег давно исчез из виду!..

— Нет, — наконец, ответил Тошка, чуть качнув головой.

Нета осторожно протянула руку и коснулась его пальцев. Пальцы были теплые, грязные и исцарапанные.

— Где же ты так ободрался, Тош? — спросила она тихо.

Он повернул голову, посмотрел на нее ничего не выражающим взглядом и сообщил:

— Спать хочу.

— Так спускайся! — не выдержал Кудряш. — Чего ты там расселся?

Тритон покачал головой.

— Не могу.

— Как это не можешь?

— Сил нет. Я тут посплю.

— Еще чего! — Корабельник сгреб его в охапку и не слишком изящно, но быстро спустился вниз. На палубе Тритона с двух сторон подхватили Птичий Пастух и широко улыбающийся Айден, который, кажется, почуял в полуголом пришельце родственную душу, и повели в кубрик. За ними немедленно последовал Лекарь с некоторой озабоченностью в голубых глазах. Отродья сдержанно загомонили.

— Неточка, — начала было Рада, но, увидев лицо подруги, осеклась и замолчала.

— Это… ну… — вдруг сказал Петрушка. — А может это и не Тритон вовсе?..

— Как это не Тритон? — Подорожник озадаченно посмотрел на него. — А кто ж тогда?

— Дак может… Морок это?.. — Петрушка почувствовал всеобщее недоверие и заговорил быстро-быстро, как будто опасался, что его не дослушают или перебьют. — Ну, Морок! Не знаете, что ли?.. Я-то сам только один раз видел. И он меня не поймал. А бывает — забирает он людей навсегда, мучает до смерти. Не слыхали, что ль?.. Ну, вот, к примеру, сильно вы по ком-то тоскуете… умер кто… или уехал… А Морок это дело чует и приходит. И прямо вылитый делается ваш потерянный. Не отличить. Дак только не человек это. И… не отродье даже. Морок — он морок и есть. Душу высасывает. Вы его своей тоской и своей любовью питаете, так получается. Вот я и говорю… это… Нета, ты как?.. Чуешь, что это Тритон, или нет? Потому что, я ведь говорю, если это Морок, то… — голос дурачка дрогнул, и он закончил совсем тихо: — То это твой Морок, Нета.

Отродья переглянулись.

— Ну, ты совсем уже, Жмых! — сердито сказала Рада. — Может, конечно, у вас, людей, и есть какой-то Морок, я не спорю… но мы-то отродья! Неужели ты думаешь, что Нета бы не почуяла… — Рада растерянно посмотрела на молчащую Нету и неуверенно добавила: — И Лекарь. Он же лекарь. Ему же двух минут хватит, чтобы понять, кто перед ним — отродье или тень бесплотная. Правда, Умник?

Точно в ответ на ее слова из кубрика появился Лекарь. Оглядел встревоженную стаю и пожал плечами.

— Что вы так нахохлились? Это Тритон. Измученный сильно, но в целом ничего. Выспится, поест и будет как новенький.

— Ну, что я говорила?! — Рада торжествующе посмотрела на смущенного Петрушку. Дурачок, пристыженно кряхтя, отвел глаза и спрятался за широкую спину Подорожника.

— Можно мне зайти к нему, Лекарь? — вдруг тихо спросила Нета.

— Ну, конечно. Но он спит, как бревно.

— Ничего. Я не буду его будить, просто посмотрю.

Она скрылась за дверью кубрика. Отродья молча проводили ее глазами.

— А вам не кажется… — начала Люция.

— Подождем, — перебил ее Умник, и стая, не глядя друг на друга, разошлась по делам, которых на шхуне каждый день было хоть отбавляй.


Нета постояла у порога, привыкая к полумраку кубрика. На дальней койке спал Тритон, больше там никого не было, и Нета какое-то время просто слушала его ровное сонное дыхание.

Потом подошла и села рядом. Минуты текли. Тритон спал.

Нета протянула руку и провела пальцами по теплой загорелой щеке.

— Зачем ты это делаешь, Ной?

Крысолов потянулся и сел. Насмешливые серые глаза уставились на девушку.

— Что ты нашла в этом жалком мальчишке, Нета?

— Не знаю. Тебя?..

Нежный рот чуть скривился.

— Ты влюблена в него, в этого глупого индейца, так?

Нета помолчала, потом спокойно сказала:

— Знаешь, Ной, когда я была маленькой девочкой, моя мама делала конфеты. Она варила шоколад и опускала в него разные фрукты — вишню, сливу, абрикосы… Я больше всего любила вишню. Мы, дети, делали для этих конфет обертки, раскрашивали в разные цвета: вишня — красный, слива — синий, абрикос — желтый… Младшие часто путались, потому что все конфеты в шоколаде выглядели одинаково. Но я всегда безошибочно выбирала вишню.

Крысолов рассмеялся неприятным смехом.

— А когда я был маленьким мальчиком, я мог сделать так, что все конфеты доставались мне одному!.. Ладно, не плачь, я уйду. Или сыграть им на дудочке? — Он подмигнул.

Нета отвернулась.

Когда она встала и пошла к двери, в кубрике больше никого не было.

13

На тринадцатый день путешествия отродья захандрили. За время плавания все загорели, обветрились, просолились насквозь и сильно отощали. Платья висели на девушках, как пустые мешки, и даже Рада уже бросила ушивать и переделывать свои наряды.

Вечером тринадцатого дня она понуро сидела на палубе, собирала рассыпанные бусы и ворчала на Подорожника, который, кажется, стал еще длиннее из-за отчаянной худобы и совсем уже не знал, куда девать руки и ноги.

— Плывем, плывем, — выговаривала Рада ни в чем не виноватому парню. — А куда плывем, спрашивается? Все равно этот Крысолов может в любую секунду оказаться прямо тут, перед твоим носом. Если захочет. Но, по-моему, ему на нас наплевать. Даже обидно. Если бы я была на месте Неты, я бы с ним сбежала. Ну, что ты на меня смотришь, как мышь на крупу?.. Да, сбежала бы! — повторила она с вызовом. — Он, по крайней мере, не такой скучный, как ты. Интересно, как он выглядит? Неточка все знает, но не рассказывает. Скрытная такая!

Подорожник пожал плечами.

— По-моему, он выглядит, как Тритон. Ты же видела. И все видели.

— Дурачок ты, — Рада дотянулась и снисходительно потрепала его по голове. — Разумеется, он выглядит совершенно иначе. Тритоном он просто притворился. Чтобы помучить Нету.

— А мне кажется, — упрямо сказал Подорожник, — что Тошка и есть Крысолов. Просто он спал. А потом проснулся.

— Совсем рехнулся, да?.. — Рада посмотрела на него с жалостью. — Чем, по-твоему, Тошка похож на Крысолова? Я бы уж, скорее, подумала на Корабельника, если предполагать, что кто-то из нас…

— Я давно догадываюсь, что ты в Учителя влюблена, — мрачно сказал Подорожник и отвернулся.

— Конечно, нет!

— Конечно, да.

Рада рассмеялась и вскочила. Забытые бусы покатились с подола.

— Лучше догони меня, Подорожничек! Если догонишь — так и быть, поцелуешь. А не догонишь — я сама тебя поцелую!

Она понеслась по палубе и ровно через три секунды была поймана, схвачена и поцелована, но продолжала отбиваться и хохотать, пока оба не свалились на корме. Положив голову на широкую грудь Подорожника, Рада задумчиво сказала:

— Интересно, куда мы в конце концов приплывем и кто нас там встретит… Как ты думаешь, Райские Сады на самом деле существуют?

Подорожника меж тем волновал совершенно другой вопрос.

— Рада, ты меня любишь?

— Ну, конечно, Подорожничек… А почему ты сомневаешься? Посмотри, я тебя целую. И даже разрешаю со мной полежать. Хоть ты и подлец — я видела, как ты вчера разглядывал Алискины коленки.

— Ничьих коленок я не разглядывал, — пробурчал Подорожник. — Ты тоже вчера в кают-компании прижималась к Учителю. И после этого ты будешь мне рассказывать, что ты в него не влюблена?..

Рада пожала плечами.

— Если все, к кому я хоть раз в жизни прижималась, будут считать, что я в них влюблена, это же никакого сердца не хватит… Нет, мой герой, я совершенно не влюблена в Учителя. В него Люция влюблена, разве ты не знаешь? Конечно, я не спорю, он загадочный и прекрасный, — Рада мечтательно улыбнулась. — И было бы неплохо, если бы и он тоже… тоже стоял передо мной на коленях, как все мальчишки. А я бы печально покачала головой и сказала: нет, я другому отдана… и буду я ему верна. Подорожник! Стихи получились! Слыхал? — Рада в полном восторге обернулась к своему верному спутнику и насторожилась. — Что?.. Что ты увидел, Подорожничек?

Он озабоченно всматривался в горизонт, и его лицо все больше мрачнело.

— Что там Лей, уснул, что ли?.. Туча, Рада. Кажется, будет шторм. Иди к девчонкам, я пойду Учителю скажу.

И, глядя ей вслед, вполголоса добавил:

— Корабельник ни перед кем на коленях стоять не станет, это точно. Сдается мне, что он уже вставал однажды… раз и навсегда. А больше ему никто не нужен.

Он свистнул Лею и, когда тот свесился с марсовой площадки, крикнул, указывая на горизонт:

— Ты гляди, какая туча!..

— Это не туча, — ответил Лей. — Это птицы. Вот я сижу и думаю — Пастуха позвать, или как?

Подорожник вгляделся. Теперь и он видел, что темная туча на горизонте — это огромная стая птиц, несущаяся прямо к кораблю.

Чуткий Птиц уже выскочил из кубрика с озабоченным лицом. Задрав голову вверх и нахмурившись, он ждал, глядя на стаю, по мере приближения все больше закрывавшую небо, так что становилось заметно темнее. Что-то зловещее было во всем этом, и Подорожник, наконец, сообразил, что именно: стая летела молча. Птицы не кричали, не галдели, лишь хлопанье множества крыльев стало слышнее, когда они приблизились к шхуне. Подорожник с удивлением заметил, что это были разные птицы, по преимуществу лесные — сойки, малиновки, дятлы, несколько разных видов сов, дикие голуби и зяблики. От стаи отделился большой старый дрозд и, тяжело взмахивая крыльями, опустился на плечо Птичьего Пастуха, заговорил по-своему, тревожно щелкая клювом. Тот внимательно слушал и кивал, потом обернулся к Подорожнику.

— Тут остров… недалеко. Покрытый лесом. Молния ударила в дерево, случился пожар. Остров весь в огне. Ветер в ту сторону, поэтому мы не успели почуять дым. Птицы… но дело не в этом. Там, на острове, мавка. Одна. Она там живет, понимаешь?.. Если мы не успеем, она погибнет. Беги к Учителю.

Он отвернулся и заговорил с дроздом, успокаивающе поглаживая блестящие перья птицы.

Подорожник уже исчез в кают-компании, и через минуту на палубу высыпали все отродья, отдыхавшие после трудового дня.

— Птиц, давай на шканцы, — скомандовал Корабельник, становясь к рулю. — Пусть твои птички дорогу покажут. Зюйд-ост?.. Ясно. Айден, потрави шкот! Лей, бом-брамсель… есть?.. Кудряш, Подорожник — трисели!.. Эх, ветерка бы… Алиса, попробуй усилить юго-восточный ветер! Умник, Жюли, помогите ей…

Шхуна выполнила изящный поворот; зюйд-ост, пока еще легкий, лениво наполнил паруса, и корабль, сопровождаемый птицами, начал двигаться к острову, еще не видимому вдали.

14

Ах, до чего стремительна была мавка, какой зеленой стрелой, лохмотьями обгоревшего платья, шелестом многочисленных монист и растрепанной копной рыжих волос она прыгнула с берега, превращенного пожаром в сплошной костер, в шлюпку — прямо в руки Птичьего Пастуха!.. Птичий Пастух, пошатнувшись от неожиданности, все же удержал, бережно прижал к груди худенькое, дрожащее от страха существо, заглянул в лицо, перепачканное сажей, и, будучи верным себе, улыбнулся самой обольстительной из своих улыбок. Мавка подняла на него золотистые глаза, приоткрыла по-детски пухлый рот и, обхватив своего спасителя за шею, заплакала сладко и взахлеб, как маленькая.

— Ну-ну, — сказал Птичий Пастух ласково. — Тише. Ты меня совсем задушила… Не надо плакать. Уже все хорошо. Сейчас мы все тут потушим… всех спасем… мы такие!

Мавка, всхлипывая, оторвалась от его груди и шмыгнула носом. Ее золотистые глаза быстро обежали лицо спасителя, и в них зажглись маленькие искры, как отсветы пожара.

— Ну, до чего же красивый! — прошептала она восторженно. — Как тебя зовут?

Спаситель приосанился. Стоя в покачивающейся на прибрежной волне шлюпке, изящный поклон было изобразить неудобно, однако Птиц вежливо наклонил голову и представился:

— Птичий Пастух. А как твое имя, прекрасная незнакомка?

— Мэри-Энн, — с готовностью сообщила мавка и кокетливо расправила обгорелые остатки платья. — Я тут живу. А ты меня не бросишь?

— Конечно, нет, — рыцарски пообещал Птиц, однако в его взгляде, обращенном на сушу, сквозила тревога. Оставаться в шлюпке, когда вся стая спасала горящий остров, было как-то нехорошо. Корабельник велел ему быть в резерве на случай всяких непредвиденных ситуаций — и вот непредвиденная ситуация, как водится, не заставила себя ждать: мавка, пулей вылетевшая из леса прямо ему в руки, столь же стремительно влюбилась. Она, похоже, даже забыла, что ее дом охвачен огнем. Птичий Пастух оглянулся на шхуну, стоящую на якоре неподалеку от берега. Там, на палубе, волнуясь, подпрыгивал Петрушка, и вахтенный Подорожник мрачно шагал от борта к борту, вглядываясь в черные облака дыма и пламя пожара.

Птиц, конечно, заверил Мэри-Энн, что отродья, как доблестные рыцари в сияющих доспехах, немедленно спасут все живое и с победой вернутся на корабль, однако, похоже, спасение затягивалось. Пожар не утихал.

Тонкая фигурка Люции металась в огне, ловя перепуганных оленят, зайцев и ошалевших от страха бурундуков и оттаскивая их ближе к воде. Кудряш стоял среди волчьей стаи, держа на руках пяток повизгивающих волчат, его рубашка тлела, и огонь заставлял светлые волосы трещать и курчавиться больше обычного. Алиса, Умник и Жюли плечом к плечу заклинали ветер, Рада и Айден, вскинув руки, посылали целые водопады в самые яростные очаги пожара, Лей и Нета снимали гнезда с горящих ветвей, на лету подхватывали выпархивающих желторотиков. Корабельник шагал среди бушующего пламени, как воплощение спокойствия и мощи, и там, где он проходил, пламя прижималось к земле и, ворча, отступало, точно укрощенный зверь, оставляя черные пятна выгоревшей травы и пепел погибших деревьев. И все-таки силы были неравными. Отродья быстро устали, а огонь был неутомим. Злая сила впавшей в ярость природы стократно превосходила все усилия маленькой стаи. Птиц, напрягая глаза, всматривался в клубы дыма, и то, что он успевал увидеть, заставляло его сердце колотиться в груди. Притихшая мавка испуганно цеплялась за его рубашку и глотала слезы пополам с хлопьями сажи, крутящейся в воздухе. Она тоже видела, что отродья переоценили собственные возможности.

Вот уже Кудряш качнулся и лег в раскаленный пепел, и волки взвыли тоскливо и бесприютно, прижимаясь запавшими боками к телу своего хозяина.

Вот Айден подхватил обессилевшую Раду и стал отступать к океану, озираясь, как попавший в ловушку зверь.

Вот закрутилась на месте с протяжным жалобным криком Люция, горя, как свечка, в своем розовом платье, и, не выдержав, с палубы бросился на помощь Подорожник, в несколько секунд преодолев расстояние от шхуны до берега, стал, закрывая локтем лицо, сбивать огонь с платья и волос девушки.

Вот, задыхаясь и кашляя, опустился на колени Умник, и Алиса, размазывая по лицу сажу и слезы, подхватила его под локоть и стала тянуть, тянуть, тащить к покачивающейся у берега шлюпке.

Маленькая Жюли, оставшись одна, дрожа, держала ветер, а тот, точно в насмешку, рвался из ее слабых рук, раздувая пожар.

Птичий Пастух больше не мог оставаться на месте. Он посадил рыдающую мавку на дно шлюпки, отцепил от себя ее тонкие пальчики и сломя голову бросился к друзьям. Он влетел в огонь, и его рубашка сразу вспыхнула, как будто пламя только и дожидалось минуты, чтобы добраться и спалить.

Не обращая внимания на жадные языки, лижущие его лицо и руки, Птиц подхватил свалившегося с горящих ветвей Лея и поволок его к берегу. Огненная стена наступала, и спасенья не было. Лисы, зайцы, еноты, олени панически рвались к воде, и отродья больше никого не могли спасти — даже себя самих.

Нета, ахнув, увидела, как молча упал Корабельник, и в отчаяньи закричала, перекрывая треск и вой пожара:

— Ной!.. Помоги!..

— Что ты делаешь, Нета! — Лекарь, склонившийся над телом Учителя, поднял измазанное сажей лицо с обгорелыми бровями и ресницами. — Не зови его! Всех погубишь!..

— А так — не погублю? — закричала Нета со слезами. — Ты посмотри на них!.. Все погибнем, все!..

— Шхуна близко, — яростно сказал Лекарь, взваливая Корабельника на плечо. — Всех вытащим.

— А птенцы? А зверье?.. А лес, Лекарь, лес?.. Мне плевать, что ты скажешь. Мне плевать, что скажет стая… — Нета закашлялась и закрыла рот рукавом. Чуть отдышалась и снова отчаянно крикнула: — Ной!.. Ной, помоги мне!..


Высокая фигура показалась на кромке берега, на узкой полоске мокрого песка, еще не задетого огнем. Ветер мгновенно стих, и пламя, точно испугавшись, перестало реветь подобно дикому зверю и прилегло, змеясь среди травы и ветвей.

Беспечный голос Крысолова заставил недвижимого Корабельника вздрогнуть и открыть глаза. Волки оставили Кудряша и ползком, тихо скуля, двинулись к ногам Ноя.

— А что я получу за это, Нета? — спросил Крысолов и весело улыбнулся, доставая из-за пазухи дудку.

— А что ты хочешь получить за это, Ной? — спросила Нета дрогнувшим голосом. Краем глаза она видела, что Лекарь, обхватив руками голову, скорчился на земле, что Корабельник силится приподняться, и его лицо искажено немыслимой страдальческой яростью, что Кудряш глядит в небо остекленевшими глазами, и Айден, не успевший добраться до шлюпки, валяется на прибрежном песке, как мертвый, даже в беспамятстве прикрывая собой Раду. Она видела Подорожника, стоящего на коленях над телом Люции, длинные руки бессильно болтаются, голова опущена, глаза закрыты. Она видела, как в шлюпке корчится и кричит мавка, а Птичий Пастух незряче идет к Крысолову среди покорных зверей, волоча за собой Лея.

— Я хочу получить одного из них, — Ной насмешливо кивнул в сторону. — Выбирай, Нета. Кого тебе не жалко?

Нета растерянно оглянулась и увидела глаза Алисы — та стояла в шлюпке, стиснув руки и вытянувшись, в ее прозрачных глазах колыхался неистовый ужас. Нета перевела взгляд на Корабельника — он пытался ей что-то сказать и не мог, его губы беззвучно шевелились, лицо страшно осунулось от нечеловеческого напряжения.

Жюли… Жюли вдруг оказалась очень близко от Неты, она вся дрожала, большие глаза казались совсем огромными на бледном, испачканном сажей личике.

— Отдай меня, Неточка, — прошептала она. — Отдай меня, меня не жалко!.. Спаси их! — крикнула она внезапно слабым, тонким голоском, обернувшись к Крысолову. — Возьми меня, только спаси остров!

— Храбрая девочка, — Крысолов рассмеялся. — Ты готова отдать ее, Нета?

— Да ты с ума сошел. — Нета прижала к себе Жюли и выпрямилась. — К чему этот балаган, Ной? Ты же хочешь — меня. Так возьми меня.

Он не двинулся с места, просто смотрел на нее, покачиваясь с пятки на носок и вертя в руках свою дудку. Волки, олени, зайцы лежали у его ног. Отродья — вся стая! — лежали у его ног, кто скорчившись, кто распростершись, в тлеющей одежде, ободранные и покрытые сажей. Два диких голубя опустились на его плечи, смиренно воркуя. Его волосы чуть развевались, ласкаемые легким вечерним бризом, и океан ластился к его ногам.

Крысолов поднял дудку, и нежная мелодия зазвучала над погибающим островом. Огонь на несколько мгновений вспыхнул ярче, пламя поднялось до небес и опало, ворча, отступая в глубь островка, а следом за ним шел Ной, легко ступая по обожженной земле, а за Ноем шел океан, волнами наползая на берег, гася притаившиеся в траве огненные змейки. Остров постепенно, шаг за шагом, заливался водой. Самые мелкие зверушки поплыли, тихо попискивая, звери покрупнее еще брели, и можно было увидеть мокрого лисенка, сидящего, дрожа, на шее у огромного лося. Те из отродий, кто лежал на земле, оказались в море, разлившемся на месте пляжа. Жюли тихо вскрикнула и бросилась к Кудряшу, упала на колени, поддерживая его голову, уже ушедшую под воду.

— Нета, он их утопит, — пробормотала она, стуча зубами. — Ему все равно, Нета!..

Отродья, слабые, как новорожденные котята, вяло барахтались в воде — дудка не давала им опомниться, отнимала силы и разум. А вода постепенно поднималась все выше, океан следовал по пятам за своим повелителем, уничтожая остатки пожара. Быть может, Крысолов не хотел ничего плохого — просто выполнял просьбу, спасал остров. Однако сказано же: никогда ничего не просите, ибо ваше желание может исполниться… Ной, по своему обыкновению, развлекался, а Нета в полном отчаяньи понимала, что у нее не хватит сил — и, главное, времени, чтобы всех спасти. Лишь бы Жюли еще хоть немного могла сопротивляться Зову, лишь бы не упала, не поползла, не поплыла следом за дудкой, не отпустила Кудряша…

— Держись, Жюли, — попросила Нета, затаскивая в шлюпку Лея и швыряя туда же пищащего мокрого зайчонка. — Я сейчас. Ты только держись, пожалуйста!..

Она подхватила под руку Птичьего Пастуха.

— Птиц!.. Миленький, ну очнись же, ну!..

На берегу догорали деревья. Крысолов уходил все дальше в глубь острова, и звери, обезумев, шли и плыли за ним, лисьи шкурки золотились в закатном солнце, олененок жалобно плакал, зовя мать, надсадно кричали вороны.

— Птиц! Пошевелись, ну же!.. — Нета, наконец, перевалила его через край шлюпки и бросилась за Подорожником, который брел за дудкой уже по пояс в воде, оставив Люцию. Нета углядела в воде обгорелый клочок розового платья и, закусив губы, стала шарить по дну руками, пока не наткнулась на тело Люции. Вытянув подругу на поверхность, она беспомощно оглянулась и увидела, что Корабельник, шатаясь, тащит Лекаря в сторону шлюпки, а Жюли стоит в воде по грудь, продолжая поддерживать над поверхностью голову Кудряша. Рады и Айдена не было видно — их поглотил поднявшийся океан.

— Тащи!.. — прохрипел Корабельник, поймав взгляд Неты. — Тащи Люцию… я сейчас… не бойся, Нета… не бойся… мы сами… с тобой… все сделаем… сами…

У Неты как будто прибавилось сил. Она сумела добраться до шлюпки, борясь с набегающими волнами и придерживая Люцию за плечи. Корабельник опередил ее и уже стоял там, обхватив Лекаря и опираясь на пляшущий борт.

— Давай! — он рывком перебросил друга в шлюпку и подхватил Люцию.

— Жюли!.. Там Жюли и Кудряш, — Нета оглянулась и всхлипнула: русая головка Жюли уже скрылась, но намокшая светловолосая голова Кудряша еще виднелась на волнах — Жюли, уже во тьме, уже захлебнувшись, все же продолжала поддерживать его, выталкивать из воды!..

— Ной!.. — закричала Нета так, что шлюпка качнулась. — Я тебя ненавижу, Ной!.. Что ты делаешь с нами, придурок!..

Дудка смолкла.

Мокрое зверье выбиралось на торчащие из воды стволы, океан волнами отступал, оставляя на поверхности грязь и клочья водорослей.

Показались тела Рады и Айдена — волны волокли их за собой, играя руками и ногами, переворачивая и крутя, путая длинные кудри Рады с прибрежным мусором. В последнем луче заходящего солнца блеснуло алое коралловое ожерелье.

Подорожник, кашляя, обнимал обгоревший ствол молодой сосны, мотал головой, постепенно приходя в себя.

Нета, спотыкаясь, побрела туда, где уже не видно было ни Жюли, ни Кудряша. Корабельник, тяжело дыша, шагал следом — отступающий океан бил в колени, толкал назад. Вода убывала быстро, смывая сажу и пепел, оставшиеся после пожара, увлекая в океан трупики погибших животных и еще живую лесную мелочь. Корабельник, нагнувшись на ходу, сунул за пазуху мокрого перепуганного бельчонка.

Кудряш и Жюли, точно прилегши отдохнуть, раскинулись среди обломанных горелых веток, водорослей, принесенных океаном, и мертвых полевок.

Нета села в грязь на поляне, только что бывшей озером, а еще раньше — костром, положила голову Жюли к себе на колени и закрыла глаза.

От солнца осталась только багровая полоса на воде, и где-то уже неуверенно крикнула ночная птица. Шхуна с повисшими парусами тихо покачивалась недалеко от берега. Наступала ночь.

15

— Что ты там колдуешь? — раздраженно осведомился Корабельник, разминая вывихнутое во время вчерашних событий на острове плечо. — Его красивой физиономии ничего не повредит! Подумаешь, небольшой ожог. К вечеру заживет.

— К обеду заживет, — спокойно ответил Лекарь, аккуратно поворачивая к свету лицо очень смирного Птичьего Пастуха. — А вот у Кудряша дай бог чтобы к завтрашнему утру зажило, там довольно большая площадь ожогов.

— За Кудряша не волнуйся, Жюли на его спину с утра дует. Лохмы, правда, пришлось слегка постричь, спалил. Но ему даже идет.

В лекарскую каюту заглянула мавка, стрельнула золотистыми глазами по сторонам, нашла Пастуха и, засмущавшись, отступила назад.

— Мэри-Энн, погоди, я сейчас, — подал голос страдалец. — Я пойду, Лекарь, все прошло уже!

— Иди, — Лекарь улыбнулся. — Скажи… ммм… барышне, пусть ладонь приложит, иначе не исключена вероятность того, что на щеке останется шрам.

— Обязательно, — Птиц многозначительно улыбнулся.

Корабельник выразительно закатил глаза и, дождавшись, пока за ним закроется дверь, спросил:

— Так что?.. Ты говорил ей, чтобы она не звала Крысолова?

Лекарь сел на узкую шконку, потер ладони и поднял на друга ничего не выражающий взгляд.

— Говорил.

— И она?..

— И она не послушалась.

Корабельник уперся лбом в стенку и немного постоял так.

Лекарь кашлянул.

— Все-таки я бы на твоем месте не спешил…

— А я вот поспешу! Говори спасибо, что ты не на моем месте. Надо было оставить ее в замке, как она требовала… Но я же не знал! — Корабельник с досадой ударил по стене кулаком и поморщился. — А, Манга вас всех загрызи… Кто там у нас на вахте? Умник? Надо посмотреть по карте, где и когда можно будет ее высадить. До этого… до этого, я не знаю… ну, пусть посидит в кормовой каютке, что ли. Под замком.

— Думаешь, Крысолову замок помешает? — невесело усмехнулся Лекарь. — Ты же помнишь, он даже меня одурачил, со своим превращением в Тритона. А ведь я все-таки лекарь. И, смею надеяться, неплохой.

— Неплохой, неплохой… — рассеянно сказал Корабельник. — Даже очень хороший лекарь… Значит, с Нетой решено. Вопрос в том, как остальным об этом сказать.

— Скажи как есть, — посоветовал Лекарь и опять потер ладони. — Они поймут. Они и сами уже… ты же слышал, как Рада утром крикнула… в общем, скажи как есть. Да и сама Нета… поймет все правильно, я думаю.

— Тогда пошли.

Корабельник стремительно распахнул дверь и широким шагом направился к кают-компании.

Отродья, кроме вахтенного Умника и Лея, привычно сидящего на марсовой площадке, уже собрались там и расселись кто где, необычно тихие и молчаливые. Вид у всех со вчерашнего дня был довольно потрепанный, но синяки и ожоги, в общем, обещали вскоре зажить, а опаленные ресницы и брови — отрасти.

Нета стояла одна у стены. Она не поднимала глаз, и на нее никто не смотрел.

Корабельник вышел на середину кают-компании и оглядел свою стаю. Некоторое время все молчали, потом Петрушка, сидевший в дальнем углу, кашлянул и пробормотал:

— Мне… это… выйти надо. Живот скрутило…

Он бочком выбрался из каюты, отродья проводили его глазами и снова опустили головы. Только мавка, не понимающая, что происходит, с любопытством посматривала по сторонам.

— Значит, так, — сказал, наконец, Корабельник. — Вчера на острове Нета позвала на помощь Крысолова, и он пришел. В итоге мы все чуть не погибли. Я не могу рисковать вашими жизнями, поэтому Нета должна уйти. Я не знаю и не хочу знать, как она договорилась с Крысоловом, что между ними за связь, и почему Нета посмела… посмела…

— Учитель, — вдруг сказала Люция, — если бы не она, я бы утонула.

— Если бы не она, ты не оказалась бы в воде! — яростно воскликнула Алиса. — Воду привел Крысолов.

— Если бы он не привел воду, я бы сгорела, — тихо, но твердо ответила Люция. — И не только я, кстати. Весь остров бы погиб. Неужели непонятно?

— Ты бы не сгорела, — мрачно буркнул Подорожник, не поднимая головы. — Я тебя уже почти потушил, когда он явился.

— Неважно, — Люция тряхнула золотистыми волосами, сильно подпаленными на концах. — Я верю, что у Неты в тот момент не было другого выхода.

— И что? Крысолова звать, что ли? — ехидно осведомился Кудряш. — Чтоб он нас всех… это… как там Птиц говорит? Увел, и… — он подмигнул.

Корабельник досадливо прищурился.

— Ну, не увел же он тебя, — прошептала Жюли, стараясь не смотреть на Учителя.

— Не увел, — согласился Кудряш. — Я бы и сам загнулся, безо всякого увода. Если бы… если бы не ты.

Он неловко погладил Жюли по волосам и неожиданно покраснел.

Нета отлепилась от стены и подняла голову.

— Ладно, — сказала она спокойно. — Я поняла. Ты абсолютно прав, Учитель. Я стала представлять опасность для стаи. Честное слово, я этого не хотела. Но так получилось, и теперь ничего не поделаешь. — Она вздохнула, подняла глаза на Корабельника и невесело усмехнулась. — Куда мне сейчас? Под замок, конечно?.. Ну, надеюсь, связывать меня ты не будешь?

— Не буду, — Корабельник хорошо держал себя в руках. — Мы высадим тебя, как только доберемся до ближайшего берега. Порт там, не порт… ты должна понимать, Нета. А до этого посидишь в каюте на корме. В той, маленькой. Подорожник, проводи.

— А сам — боишься, да? — Нета неожиданно рассмеялась. — Ты меня боишься, да?.. Сам — не проводишь? Даже до кормы?.. Ну, ладно, ладно, не сердись. Пойдем, Подорожничек. И не смотри на меня так — я тебя не укушу.

Они вышли на палубу, оставив за собой молчаливую стаю, и направились к маленькой кормовой каюте. С марсовой площадки им вслед грустно смотрел Лей. Нета улыбнулась и помахала ему рукой. Чайка, сидящая на плече у парня, задумчиво клюнула его в висок, Лей вздрогнул и отвернулся.

Подорожник открыл дверь каютки, пропустил Нету вперед и подал ей фонарь. Нета зажгла фитилек — узкое помещение, шконка, кем-то заботливо застеленная: клетчатый плед, небогатая подушка, — и убогая табуретка у стены. Камера. Тюрьма.

Нета услышала, как Подорожник закрыл дверь и задвинул щеколду.

Она осталась одна.

Окон в каюте не было, и единственным светлым пятном был круг от фонаря, бледно-желтый, заставляющий черные изломанные тени корчиться и плясать в углах. Нета повесила фонарь на крюк в низком потолке, прилегла на койку, заложила руки за голову и бездумно уставилась на деревянную балку вверху. Она не сердилась на друзей, не обижалась на Учителя — тот действовал совершенно правильно: странная связь Неты с Крысоловом была опасна и пугающа, а Корабельник должен был думать о том, как уберечь стаю. Крысолов уже показал отродьям, на что он способен. Если подумать, Нета должна была сама уйти. Сама. Сразу, как только… Но дурацкая, жалкая, безосновательная надежда еще теплилась где-то внутри, не хотела гаснуть. Надежда на то, что у нее получится, что она сумеет найти Тошку.

Нета закрыла глаза.

Посчитаю до пяти, а потом усну, и буду спать до завтрашнего утра. Просто спать и ни о чем не думать. Ной сказал: найдешь — он твой. Найдешь — он твой… Раз. Найдешь — он твой. Два… А ведь я даже приблизительно не знаю, где его искать. Куда мы, собственно, направляемся? То есть, куда направляется Корабельник. Надо отвыкать, Нета, говорить «мы», когда речь идет о стае. Отвыкать. Три… У тебя больше нет никакого «мы». Ты одна с этих пор, одна, и заруби себе это на своем красивом носу. Стая тебя отвергла, потому что ты спуталась с Крысоловом, детка, и перестала быть отродьем. То есть, ты, конечно, остаешься отродьем, но что-то в тебе изменилось непоправимо, признай это. Признай. Четыре. Признай. Тебе больше не больно, когда Учитель смотрит тебе в глаза. Тебя больше не влечет и не пугает Зов. Ты отупела. Ты умерла. Ты уснула. Ты… Пять.

«Нета, Нета, Нета!..»

Фонарь качнулся и странно вспыхнул. У двери стоял Тритон. Он сильно изменился с тех пор, как улетел. Лицо осунулось, высокие скулы выдавались сильнее обычного, узкие медовые глаза смотрели внимательно и печально, волосы еще больше отросли и были давно не мыты. Нета приподнялась и села на койке, не решаясь встать — боялась, что он сразу исчезнет.

— Тош… ты в порядке? Ты живой?

— А какая разница, Нета? — он покатал на языке серебряную бусину. Голос у него, по крайней мере, не изменился. — Я тебе снюсь. Но ты можешь меня потрогать.

Он сделал шаг и протянул руку. Нета трогать не стала, и его рука замерла в воздухе.

— Ты меня боишься, что ли, Нета? — он усмехнулся знакомой усмешкой.

— Нет, не боюсь, — она проглотила комок в горле. — Я тебя люблю, ты же знаешь.

— А то!.. — он снова усмехнулся и присел рядом с ней на койку. — Я вот подумал… а зачем бегать от Крысолова? Вы же не знаете, чего он от вас хочет.

— А ты — знаешь?

— Ну… — он подумал. — Я догадываюсь. Райские Сады, помнишь, Нета? Может, он просто хочет вас собрать? Может, ему нужна Гарда… ну, хранительница. Которая сможет родить ему ребенка.

Нета недоверчиво рассмеялась.

— И для этой цели он выбрал меня?.. И для этого он всех мучает? И тебя спрятал — для этого? Да?

Он встал.

— Спи, Нета. Ты досчитала до пяти? Спи. Это — пять.

Фонарь погас.

* * *

Нета проснулась, как от толчка, и села на койке. Фонарь по-прежнему горел под потолком.

— Привет, курочка! — прямо на нее смотрела страшная рябая рожа, перечеркнутая вдоль и поперек шрамами. — Хочешь зернышек? Или петушка?..

Нета вскочила. Перед ней стояло огородное пугало в богатых лохмотьях, колченогое, но с длинной шпагой у бедра. С палубы доносились вопли — Нета расслышала голос Рады, зовущий Подорожника.

— Пираты? — ошеломленно сказала Нета.

— Пираты, пираты, — успокаивающе кивнуло пугало и самодовольно сообщило: — Сейчас мы будем вас грабить и убивать.

— Ну-ну, — проворчала Нета. — Посмотрим.

Она огляделась. Взлетать в тесной каюте было решительно негде. Надо попробовать уговорить этого болвана вывести ее на палубу…

Нета почему-то совершенно не испугалась ни пирата, ни его шпаги, ни ужасных шрамов, ни кривого ножа на поясе.

— Ну, что, убийца ты мой ненаглядный, — сказала она и, нимало не стесняясь, поправила сползший чулок (убийца сглотнул и приоткрыл рот), — ты меня прямо здесь будешь убивать, или выведешь на воздух? Я бы предпочла второе. Как тебя хоть зовут?

— Рябой, — предсказуемо ответил пират. Он, кажется, несколько обалдел.

— А, ну да, — кивнула Нета, бросив взгляд на его лицо. — Конечно, Рябой. Как я не сообразила… Ну, веди меня наверх, Рябой. Видишь, я не сопротивляюсь, — и Нета спокойно подтянула второй чулок.

— Я тебя свяжу! — ожил разбойник, поспешно разматывая пестрый пояс.

— Вяжи, вяжи, — согласилась Нета, подставляя руки. Рябой скрутил ей запястья (не слишком туго, впрочем), и они поднялись на палубу.

На палубе царило оживление. «Тим Талер» беспомощно покачивался на волнах, притянутый крючьями к борту пиратской бригантины. Свалка возле кокпита обозначала местонахождение Подорожника: там копошилось не менее десятка тел, мелькали руки и ноги, слышалось сдавленное рычание. На крыше рубки стоял Корабельник, хладнокровно рассматривая поле боя.

Птичий Пастух размахивал сразу двумя шпагами, отбиваясь от наседающей на него парочки пиратов, и на его лице Нета не увидела даже тени тревоги: он явно развлекался. Рыжая грива Мэри-Энн мелькала за его спиной, Нета заметила, как мавка сняла башмак и метко запустила им в ближайшего разбойника.

Здоровенный толстый пират, держа под мышкой крохотную Жюли, отважно удирал от преследующего его растрепанного Кудряша в порванной на груди рубахе.

У мачты со шпагой в руке воинственно подпрыгивала раскрасневшаяся Рада. Остальных не было видно.

— Капитан! — крикнул Рябой, не слишком уверенно подталкивая вперед Нету. — Вот еще добыча!..

По сходням, переброшенным с борта на борт, с большой помпой спускался высокий голубоглазый брюнет при всех атрибутах, положенных капитану: на нем был зеленый камзол, расшитый драгоценными камнями, белая рубаха, отделанная пожелтевшим кружевом — ветхая, но довольно чистая, узкие штаны тонкой кожи, высокие ботфорты и роскошная широкополая шляпа с пером.

— Да он же отродье! — возмущенно крикнула Рада, отмахиваясь шпагой от подкравшегося к ней рыжего пирата. — Вы только посмотрите на него!..

— Сами вы отродье, миледи, — капитан любезно приподнял шляпу. — А меня зовут сэр Макс! — Он изящно поклонился, и потрясающая улыбка озарила его юное мужественное лицо.

— Я сейчас упаду в обморок, — пробормотала Нета. — Послушайте, как вас там… сэр Макс… но вы же отродье, на вас это крупными буквами написано!

— Где? — сэр Макс, не переставая учтиво улыбаться, любовно оглядел свой камзол, снял с рукава невидимую пушинку и уставился на Нету с огромным любопытством.

— Да на лбу! — огрызнулась Нета. — Скажите своему сатрапу, чтобы он развязал мне руки!

— А почему, собственно? — поинтересовался капитан, и в два легких прыжка оказался на палубе рядом с Нетой. — Вы моя добыча. И довольно хорошенькая, надо сказать, — он протянул руку к ее волосам. Нета фыркнула и демонстративно вспорхнула на крышу рубки. Стоявший там Корабельник сложил руки на груди и рассмеялся.

— А, вы тоже знаете этот фокус?! — в полном восторге воскликнул сэр Макс и взлетел на кокпит следом за ней. — А это, надо полагать, ваш капитан?

Корабельник вежливо склонил голову и, не шевельнув ни одним мускулом, поднялся на метр в воздух.

— Эй, братва! — совершенно забыв о политесе, заорал сэр Макс, оборачиваясь к своей команде. — А ну, отпустите их! Это мои гости!..

— Капитан! — тощий пират в штанах, сделанных, очевидно, из цветастой парчовой скатерти, мрачно подтолкнул вперед исцарапанного Айдена. — Вот этот сказал мне: «Якорь мне в глотку!»

Айден горделиво выпрямился и тряхнул лохматой черной шевелюрой.

— Да, — подтвердил он. — Якорь мне в глотку. И еще: на бим-бом-брамсели, акула тебя укуси!

— Как ты сказал? Акула тебя… — сэр Макс обернулся, оступился и чуть не упал. Его глаза впились в лицо дикаря, а лицо постепенно приняло такое выражение, точно он сейчас заплачет или засмеется.

— Это… что? — тихо спросил он, осторожно, крадучись, подходя к Айдену. — Это… ты? Да? Ты? Братишка?

Айден некоторое время недоверчиво разглядывал блестящего капитана, потом приоткрыл рот и медленно, заикаясь, как будто опять разучился разговаривать, прошептал:

— Мммм…Ма-акс?..

Пират сглотнул, протянул руки и слепо ощупал загорелые плечи дикаря. Потом повернулся на каблуках и растерянно сказал, оглядывая сразу всех — и свою обескураженную команду, и стаю замерших от любопытства отродий:

— Это не просто гости… Это мой брат! Мой брат Айден!..

Пират в цветастых штанах испуганно отошел подальше от пленника. Пленник неуверенно улыбался.

Сэр Макс нашел глазами Нету и, схватив ее за связанные руки, подтащил к брату.

— Слушайте, добыча!.. Это вот — Айден… Айден, дай руку! — он принялся всовывать загорелую лапу дикаря в ладонь Неты. — Что такое, кто вас связал?.. Рябой! Я тебя повешу на гроте… Простите, леди. Вы понимаете, это мой братишка! Айден, поздоровайся с добычей… тьфу — с дамой!.. Он всегда был дурачком, с самого детства, не обращайте внимания на его манеры. Мне было семь, ему восемь, но он даже летать не умел! Глуп, как морской огурец, бедняга. Совершенная бездарь, если вы понимаете, о чем я говорю. И, когда Кривой Билли… эй, Айден, не хватай ты так, ты ей руку оторвешь!.. в общем, я взлетел на бизань, а этот болван упал в море и утонул… понимаете, да? Но Кривого Билли я убил еще в позапрошлом году, — сэр Макс приосанился. — Слышишь, братишка? Я за тебя отомстил.

Он вдруг спохватился, его лицо засияло.

— Гости! Братва! Мы должны отметить встречу! Так что добро пожаловать ко мне, господа, на «Недотрогу Молли»! Пойдем, Айден, тебе надо переодеться, ты похож на осьминога в период линьки. Что это за тряпка на тебе, прости господи?.. Господа, прошу меня извинить, мне надо немедленно привести брата в достойный вид. Иначе мне придется застрелиться от стыда. Добыча, никуда не уходите! Вы будете сидеть рядом со мной. У вас ведь есть… хм… какое-нибудь платье?

Нета, кусая губы, чтобы не рассмеяться, покачала головой. Конечно, лохмотья, оставшиеся от ее любимого красного платья, нарядом назвать было трудно.

Прекрасное лицо капитана слегка омрачилось, но он тут же хлопнул себя по лбу:

— А!.. Я совсем забыл. Рябой, Уголек, приволоките сюда сундук, который я честно выиграл в кости у той прелестной леди в Гранаде. Там нарядов хватит на полк… эээ… на цветник очаровательных дам. Господа, жду вас на «Молли» через полчаса!

И он невесомым шагом унесся на свою бригантину, таща за собой Айдена. Пираты поспешно потянулись следом.

Отродья сбились на палубе в кучку.

— Нета, иди сюда, — негромко сказал Корабельник.

Она подошла, прекрасно зная, о чем пойдет речь, и заранее готовая согласиться со всем, что скажет Учитель.

— Ты понимаешь, что объяснить этому… павлину, почему ты должна сидеть под замком, будет трудно? — начал Корабельник, не глядя на Нету.

Она кивнула.

— Ты можешь быть вместе со всеми… пока! Если пообещаешь, что ни при каких обстоятельствах — ни при каких, Нета! — не станешь…

— Я поняла, Учитель, — поспешно сказала Нета. — Я поняла, правда.

16

Что может сделать женшину, да хоть она и отродье, счастливой? Правильно — сундук красивых тряпок.

Петрушка Жмых сидел на палубе в неудобных тесных башмаках — он совсем отвык от них за время путешествия, но не идти же в гости в такое богатое место босым, как какой-нибудь захудалый крестьянин.

Уж на что отродья красивые, и то начали перышки чистить, наряжаться, кто во что горазд. А что тогда дурачку остается, с его-то рожей? Вооот. Башмаки надел. Жмут, проклятые, однако придется потерпеть.

А девушки-то, девушки, заперлись в кают-компании, видать, наряды перебирают, те, что из сундука. Сундук огроменный, эти-то, Рябой с Угольком, чуть пупки не надорвали, пока волокли… Одно утешенье — пираты эти на внешность еще страшней Петрушки, сказать по чести. Ну, кроме капитана. Ух, капитан! Глаз синим горит, прямо светится. А сам такой важный, фу ты — ну ты, при шпаге…

Вообще-то, если, скажем, Корабельника этак разодеть, или вот Птичьего Пастуха, так еще посмотреть надо, кто красивше выйдет!.. Нет, ничего не скажу, капитан хорош, что верно, то верно. Молодой, легкий, тонкий весь, и обходительное обращение, видать, понимает. Волосья черные, блестящие, локонами из-под шляпы вьются и на плечах лежат. Морда нежная, белая, как у девушки, а руки, а пальцы!.. Для фортепьян всяких там пальчики да для колец, а не для пистолетов.

Петрушка посмотрел на свои веснушчатые лапки и спрятал их со вздохом в карманы штанов.

Девушки вон как оживились, забыли даже Нету ненавидеть. А чего ее ненавидеть, спрашивается? Она же не виновата, что этот Крысолов за ней ходит, как привязанный. Да, может, он и не такой плохой — дурак просто, навроде самого Петрушки, только наделенный немерянной силой. Вот и не соображает, как с этой силищей распорядиться. Вот и ходит, и ходит, неприкаянный, только воду мутит…

После встречи с Мангой ох сильно Петрушка изменился. Он же этой Манги почитай с младенчества боялся. А она вот какая оказалась — не злая совсем, а несчастная просто. Может, и Крысолов так? Может, его пожалеть надо?.. А кто и пожалеет, если не Нета. Нета каждого жалеет, она добрая. Только глупая. Добрым и глупым в жизни непросто, это Жмых по себе знает, чего уж там.

Давеча-то, когда они все собрались Нету судить, в кают-кампании-то, он уж и не знал, куда деваться. Сказал, мол, живот схватило, да и ушел оттуда — уж больно Нету было жалко. Она и так… Глупая Нета, глупая. И чего этим девкам надо? Хоть бы полюбила кого попроще. А то ведь Тритон-то, он же к любви совсем неспособный. И всегда такой был. Хороший, да, — добрый, нежадный, и Петрушку вот всяким разным вещам выучил — шалаши там строить, правильные грибы от вредных отличать, рыбу тоже… Но любить — это он, пожалуй, не может. Что-то у него в голове или в сердце неправильно устроено. Как будто рана какая-то. Если бы Жмыха спросили, он бы сказал, что Тритон любить боится — потому что пуще смерти боится потери. Вроде — чего не имею, то и отобрать у меня нельзя. Так Петрушка, со стороны глядя, решил… А впрочем, кто его знает, Тритона. Ведь разок-то Жмых подсмотрел, как он Нету на берегу целовал — разве так целуют, если не любят?..

Ох, а это… что же, мать честная?!

Петрушка аж отшатнулся: видение ему было силы неслыханной, искры из глаз, в голове помутнение. Вышла, видит он, из кают-компании принцесса сказочной красоты. Платьице на ней… словами не передать, какое синее, все в кружевах и в жемчуге, пепельные локоны вокруг лица вьются и тоже каменьями сверкают — сеточка, вроде, такая сверху надета, а по сеточке камушки искрами и жемчуг мелкий. Шейка голая, а спереди все в кружевах, и кружева эти точно лепестки вокруг нежной грудки колышутся. Губки у нее розовые, на щечке родинка, и похожа эта принцесса… да, что бы вы думали, — на Алису похожа, на Снегурочку нежную!..

Только Петрушка решил, что ему солнце голову напекло, как дверь отворяется, и следом за первой принцессой вторая выходит — кудри темные до самой… ну, пониже спины, значит, на лоб такая штучка свисает, граненая, навроде слезки синей, сапфировой, платье как ворох лепестков белейших, а грудка почти вся открыта, ну прямо до этих… до сосков. На щечке розовой тоже мушка, только покрупней, чем у первой, бархатная такая, и на шейке на бархоточке еще сапфир, да какой!.. королеве впору. Огляделась эта вторая принцесска капризно, ножкой топнула — и Петрушка понял, что Рада это, точно, Рада. А первая, выходит, Алиса была?.. Ну, держите дурака семеро, это же надо: такую красоту несказанную увидать и не рехнуться совсем уже, окончательно.

А следом-то, из каюты-то, крошка Жюли выходит, Петрушка ее только по росточку и признал: тончайшие кружева на ней, кремового цвета, да все волнами, волнами прозрачными, волосы все вверх собраны, наподобие башенки, золотыми нитями опутаны, осанка гордая, глаз не отвести, на груди золотистая бабочка будто трепещет, а может, цветок — не разобрал дурачок, и так спасибо, что не ослеп.

А рядом с ней — кто это?.. Ох ты, мать честная, неужто мавка? Платье зеленое атласное, рыжая копна водопадом по спине струится, переливается, ожерелье из каких-то огненных камней шейку обнимает и промеж грудок ее маленьких поблескивает, а глаза смеются!..

А там и Люция вышла, в розовом будто бы камзольчике, под ним юбка тоже розовая, спереди короткая, сзади длинная, а под ней еще одна, кружевная — ну как есть прозрачная, все люциины ослепительные коленки видать, аж голова у дурачка закружилась, а на плече алмазный крест сияет, искры рассыпает, и от этих искр золотистые волосы Люции совсем золотыми стали. Беда!.. Вся команда пиратская, гляди, поляжет.

Онемел Петрушка, оглох, остолбенел напрочь, чуть Нету не проглядел. Она последней вышла, в платье темно-алом, как розы, и от этого платья бледное личико еще бледней сделалось, зеленые печальные глаза еще зеленей и печальней. На темных волосах такая же сетка, как у Алисы, значит, — только черная, и камушки по ней, как звездочки, посверкивают. На руке браслет тонкой работы, гранатовый, это Петрушка знает, сколько раз при дворе у ювелира кормился. И серьги такие же в ушках. Красивая Нета, и улыбается даже, как будто никто ее под замок не сажал и из стаи прогнать не грозился.

Сидит дурачок, глазами хлопает, а из кубрика всей толпой остальные отродья вышли. Ну, Корабельник-то, он-то — да… Сюртук свой черный почистил, что ли, из рукавов манжеты белые кружевные выпустил, темные кудри расчесал — лежат волной по белоснежному вороту, не хуже, чем у этого сэра Макса. Спина прямая — куда там королю. И, скажу я вам, братцы, хоть и попроще он одет, чем капитан пиратов, а достоинства в нем не меньше, нет, не меньше.

Рядом Лекарь в своем обычном сером сюртучке, ну, да Лекарь всегда одинаковый, чистый такой, аккуратный, даже грязи под ногтями никогда у него Петрушка не видал. Глазищи свои огромные, голубые, таращит на девушек и улыбается вежливой улыбкой.

У Птичьего Пастуха рубаха широкая, белоснежная, когда только постирать успел, на смуглой груди аж чуть не до пупа расстегнута, небрежно так; а подол в штаны заправлен; и штаны эти кожаные, он, видать, с мылом надевал — как нарисованные сидят, глаза горят — на мавку свою, значит, смотрит.

Подорожник жилетку замшевую алую из мешка достал да поверх рубахи надел — красиво, да… А умытые-то все, а причесанные, как будто на свадьбу собрались!

Кудряш тоже в жилетке, только в кожаной, темно-серой, замысловато сплетенной наподобие кольчуги, не иначе крошечки нашей рукоделие. Лохмы он себе давеча подпалил на острове, так она его так ровненько постригла, что и незаметно даже — вроде прежняя белокурая шевелюра.

Он-то, Кудряш, как Жюли увидал, шаг сделал и встал столбом: ага, не у одного, значит, Петрушки ноги отказали!

А Лей, бедняга, все на Алису смотрит. Худой он, штаны светлые замшевые на нем болтаются, рубаха, хоть и нарядная, а как будто с плеч готова свалиться. Но все равно красивый. Что-то в нем такое есть: как цветок он, Лей. Изящество, — вспомнил Петрушка умное слово, у Лекаря, еще давно, услыхал. Только Алиса-то все равно на одного Умника глядит, никого больше не видит. Как вывела его тогда из лазарета, так и переменилась, даже на шуточки Кудряша не отвечает.

А Умник — вон он стоит, косяк плечом подпирает. Так стоит, будто не интересно ему ничего в этой жизни. Но рубашку все ж понарядней надел, и курточка с эрденским тисненым узором на плече висит, знай мол наших.

Приуныл Жмых, потихоньку оглядел себя, но тут Нета вдруг говорит:

— Ох, Петруша, прости, что я про тебя забыла!.. Смотри, что у меня есть!

И в каюту побежала, а вернулась… мать честная, снится мне это, или как? Жилетка, да. Но какая! Красоты небывалой. Парчовая, что ли, прямо вся золотыми чудовищами выткана, крылатыми… птицы — не птицы, змеи — не змеи, а огнем горят, и то в зелень, то в синеву, то в кроваво-красный цвет переливаются.

— В сундуке, — говорит Нета, — нашла. Надо думать, — говорит, — у той богатой леди мальчик-слуга был, его жилеточка. Примерь, — говорит, — Петруша, мне кажется, как раз на тебя.

А у Жмыха прямо слезы из глаз. Никогда в жизни он такой красоты не носил, да что — не носил, не видал даже. Сидит дурачок, стесняется, сопли кулаком утирает, не решается сказочную жилетку в руки взять, а отродья вокруг стоят и улыбаются. Вот она, стая-то… Эх, если бы еще не ссорились, дак совсем бы жизнь прекрасная пошла!..

— Ну, идемте, — говорит тут Корабельник. — Пора.

И Люцию под руку берет. Та аж вспыхнула вся и еще красивей стала. Тут и Кудряш свою Жюли схватил, будто боялся, что отберут. Подорожник Раду повел, Умник Снегурочку нежную — она сама к нему подошла. Петрушка смотрит, а у Лея, бедолаги, в глазах такая тоска, хоть ложкой черпай…

Отвернулся дурачок, грустно как-то стало, несмотря на жилетку. Видит, Птичий Пастух мавку — нет, чтобы за руку взять, как положено, — за талию обнял. Жмых бы тоже не отказался: талия тоненькая, двумя пальцами обхватить, платье атласное гладкое, так и хочется потрогать… Но Птиц обхождение понимает: подержать подержал, а потом все ж таки церемонно под ручку повел.

Лекарь, вроде, к Нете нерешительно направился, однако Нета обернулась к нему, головой покачала и ласково так Лею говорит:

— Пойдем со мной, Лей. Давай руку, милый.

И с ним пошла. А Петрушка — с Лекарем, куда им, одиноким, деваться. Так и взошли все парами на пиратскую посудину.

Ну, что с разбойничьей командой сделалось — говорить, пожалуй что и не надо. Кабы не пили они вина или чего покрепче, так, наверное, не одного пришлось бы водой отливать. А так, спьяну-то, выдержали, с ног не попадали. Глаза, конечно, таращили, рты развевали, по углам жались, а чтоб чувств лишаться — этого не было.

С капитаном, правда, меланхолия сделалась, но так ничего, выстоял, вежливо всем ручкой указал — прошу, мол, к столу. Ихний-то корабль пиратский, конечно, побогаче маленькой шхуны, и кают-компания не в пример поболее, и стол дубовый — не стол, а целая площадь, и вся как есть отменными яствами заставлена. Где они их только раздобыли? Видать, торговца какого накануне ограбили, тут тебе и угощенье у них, и вина всякие, и спирт.

Капитан от меланхолии сразу себе в хрустальный бокал спирту налил аж по края и одним махом в глотку выплеснул. Ну, правда, тут же и извинился за нарушенное обхождение, и стал дамам вино предлагать.

Корабельник такое каменное лицо сделал, что почти все девушки вино пить отказались, только Рада с улыбкой взяла бокал, остальным пиратский кок побежал какой-то там чай готовить. Сомнительно, конечно, что у них чай лучше, чем у Лекаря, ну уж ладно, в гостях и дрянь выпьешь, как часто ювелир говаривал, у которого Петрушка порой кормился. Как-то он там еще про уксус поминал, остер был на язык, да Петрушка ж дурачок, где ему запомнить. А так бы хорошо в разговоре ввернуть, за столом, про уксус-то. Да что с дурака возьмешь. Вот отвлекся, кушанья невиданные рассматривая, и даже не распознал, кто это рядом с капитаном такой разнаряженный. А потом глядит — да это ж дикарь наш, немтырь убогий, на шхуне найденный!

Ну, правда, справедливости ради, надо сказать, что не такой уж он убогий, всяко поумней Жмыха-то будет, да и не такой немтырь — разговаривать в два счета научился, а названия снастей, вроде, отроду знал, такелажа там всякого. Но все равно сначала-то был дикарь-дикарем, и за все путешествие так ни разу штанов не надел, все в этой своей тряпке, прости господи, бегал. А тут стоит — король, да и только. Видать, сэр Макс своих запасов для братца не пожалел. Камзол на нем какой-то сияющий, рубаха кружевная, жилетка, опять же, вся камнями расшита зелеными, под цвет глаз, значит. Вроде, изумруды называются. Штаны узкие бархатные, тоже зеленые, но потемней, сапоги тонкости немыслимой, выше колен, черные волосья расчесаны, только не завиваются, как у братца, а прямые, но тоже ничего.

Ну, расселись все, девушки на Айдена посматривают, переглядываются — красавчик, ничего не скажешь. Он-то всё Раде, конечно, улыбается, морда восторженная сияет, но он ей всегда улыбается, с самого начала, чего тут удивительного. А капитан на Нету, значит, поглядывает искоса — он ее возле себя посадил, по левую руку. По правую, стало быть, найденный братец, а по левую — добыча. Ага.

Ну, меланхолия меланхолией, а свои обязанности хозяина не забывает, тосты говорит, за счастливую встречу и все такое. Красиво говорит, конечно, Петрушке бы так научиться. Он так-то ничего, капитан этот, и не дурак, видать, и обхожденье знает. Но ведь разбоем живет! Только посмотреть на его красивую рожу, и сразу ясно, что за птица. А уж у его команды хари — мама, не горюй. Такие головорезы, им человека убить раз плюнуть, а вот поди ж ты — держит их капитан в руках, только бровью шевельнет, они сразу шелковые делаются: чего, мол, прикажете? Может, он из них по ночам кровь пьет? Петрушка слыхал про такое. Но, с другой стороны посмотреть, Корабельник кровь ни из кого не пьет, а отродья его слушаются.

Ну, поели-попили, капитан какую-то сигару достал из резной шкатулки, дымище — ужас, сидит, нога на ногу, и спрашивает, какова, дескать, цель вашего путешествия, чему, мол, обязан такой счастливой встречей. А Корабельник, тоже нога на ногу, спокойно так ему отвечает — никакой, мол, особой цели, так, увеселительная прогулка. Путешествуем, мол, для своего удовольствия.

Сэр Макс, понятно, не поверил — да и кто бы поверил — но виду не кажет, только «м-дас?» протянул, и сразу про другое начал: я, мол, хочу, чтобы брат остался со мной, вы, мол, не возражаете? Ваших планов, мол, это не нарушит? Обходительность, стало быть, свою показывает. Петрушка сидит, только глазами от одного к другому водит, а тут сразу на Айдена поглядел, и все отродья тоже на него глядят, что он скажет. Айден же улыбаться сразу перестал и в стол уставился. Понятное дело: как ему выбирать между Радой и братом?

Однако у Рады-то Подорожник есть, Рада и выбирать должна, вот как она скажет, так и будет. Учитель плечами пожал — это, мол, Айдена дело, он взрослый человек, если он хочет с родным братом по морям плавать, то кто ж ему запретит! Все молчат, и найденыш молчит, в стол смотрит. Потом глаза поднял и так умоляюще на Раду — что, мол, скажешь? Главное, ни словечка не произнес, но все понятно. Они, отродья-то, умеют вот этак посмотреть, да… А Рада нежно так и грустно улыбнулась, отпила глоточек из бокала и говорит: какое, говорит, это счастье для тебя, Айден, что ты брата нашел. Конечно, говорит, ты должен быть с родным человеком, даже не сомневайся. Я бы, говорит, не сомневалась. А мы все будем о тебе скучать, конечно.

Он, бедолага, прямо враз так побелел, будто у него морская болезнь приключилась. Хотя у Айдена откуда морская-то болезнь, он же аква… Головой только чуть-чуть кивнул и опять в стол уставился. И вдруг Нета говорит: а знаете, говорит, сэр Макс, я была бы тоже рада воспользоваться вашим гостеприимством. До ближайшего, говорит, порта. Если вы, значит, не возражаете.

Капитан от радости чуть сигару не проглотил. Добыча!.. — говорит, — То есть, — говорит, — не добыча, а миледи!.. Я, — говорит, — и сам хотел, но не знал, как подойти к этому вопросу. Вы, — говорит, — сделаете честь моему кораблю. Я, — говорит, — буду счастлив…

А Нета улыбается и на него не смотрит, а смотрит в глаза Учителю. И Учитель на нее глядит и хмурится, брови свои черные супит. Но ничего не говорит. А что тут скажешь? Конечно, Нете лучше до ближайшего порта в удобстве пиратской бригантины добираться, чем среди своих же отродий взаперти в тесной каморке сидеть. И еще неизвестно, где они ее высадят: Корабельник же сказал — где придется, порт там или не порт. Могут и вообще на диком берегу выкинуть, с них станется. А сэр Макс, по всему видать, ее не обидит. Может, еще собственноручно чай в каюту будет приносить. Так что права Нета. Хотя у нее, конечно, могут и другие мысли быть — отвести Крысолова от отродий, чтобы им беды через нее не было.

Капитан-то, молодой еще, дурачок все-таки, этак поглядел на Нету — на Учителя, опять на Нету, опять на Учителя, и спрашивает: не нарушает ли это, дескать, чьих-нибудь планов? И руку так небрежно на эфес своей шпаги кладет. Корабельник из глаз молнии метнул, но сдержался. Нет, говорит, ничьих планов это не нарушает. Не хочешь ли, говорит, Нета, собраться? А Нета ему спокойно так отвечает: нечего, мол, мне собирать. У меня, мол, ничего нет. Что, мол, было — то я потеряла. Так что, говорит, я тут и останусь, если вы не возражаете.

Тут Учитель сразу поднялся и с легким поклоном капитану сказал: благодарю вас, сэр Макс, за гостеприимство, и разрешите на этом откланяться. Дела, мол. Повернулся на каблуках — только полы сюртука, как крылья, вжжик — воздух рассекли, и пошел, спина прямая, подбородок кверху, а следом за ним все отродья. И Петрушка заспешил, начал из-за стола выбираться, чуть не запутался, пару раз споткнулся, но Нете успел сказать: прощай, мол, Нета, ты хорошая. Только он и сказал. Да еще крошечка Жюли ручкой своей маленькой махнула и потом украдкой слезки вытерла. А с Айденом все простились, обнялись даже, Птичий Пастух его долго по плечам хлопал, а Рада даже поцеловала — в щечку, правда. Так и ушли.

Пока пираты крючья от бортов отцепляли, Нета все на палубе была. И Айден с братом тоже. Айден руками махал, капитан тоже на радостях шляпой помахивал, а Нета — так стояла, не шелохнулась даже. Потом-то, когда «Недотрога Молли» от «Тима Талера» отвалила, она, вроде, рванулась, вперед подалась, как будто с палубы на палубу перелететь хотела. Но тут капитан к ней подошел, наклонился, сказал что-то, и она голову опустила, отвернулась от шхуны, уносившей стаю, и с ним под руку с палубы ушла. Больше мы ее и не видели.

17

— Земля!.. — Лей, сидящий на мачте, взлетел от возбуждения метра на два над марсовой площадкой, указывая пальцем вперед, туда, где из утреннего влажного тумана проступала темная полоска, похожая, скорее, на грозовое облако. Умник на шканцах вытянул шею, всматриваясь.

— Точно, земля, — прошептал он сам себе и взялся за веревку рынды. Судовой колокол отозвался медным гулом, и потревоженная им стая начала собираться на палубе.

— Что случилось, Умник? — озвучила общий вопрос Рада, собирая длинные кудри в узел на затылке. — Опять пираты? Шторм? Пожар? Гвардия короля? Крысолов на метле верхом?.. Не томи.

— Земля же!.. — прокричал Лей с верхушки мачты. — Земля! Мы куда-то доплыли!..

— Не куда-то, а в город Брель, — спокойно поправил Корабельник, вышедший незамеченным из капитанской каюты. В руках он держал карту и внимательно рассматривал ее, сдвинув брови. — Мы сейчас вот здесь, у северной оконечности мыса Яр. Город в нескольких километрах к югу, там бухта и порт. А еще южнее — Приречный замок. Возможно, нас там примут. Так что займитесь делом. Умник, тебе курс понятен?

Умник кивнул и взялся за руль. Подорожник, Кудряш и Птичий Пастух кинулись к снастям. Когда разворот был выполнен, и шхуна уверенно взяла курс на юг, Учитель подозвал Птичьего Пастуха к себе.

— Неплохо бы разведать обстановку. Позаботься об этом, хорошо?

— Ты думаешь, что в Приречном замке может быть что-нибудь не так, Учитель?

Корабельник пожал плечами.

— Вряд ли. Но удостовериться не мешает. В любом случае, чтобы миновать прибрежные патрули, нужно будет поставить завесу. Вот ты и уточни, где нам их ожидать.

— Хорошо, — Птиц прошагал на корму, огляделся и заливисто свистнул. Несколько чаек тут же слетелись к нему, парочка опустилась на плечи, он о чем-то поговорил с ними, и они улетели по направлению к берегу. Через некоторое время оттуда прибыл крупный надменный ворон, который довольно долго беседовал с Птичьим Пастухом, а после его отбытия явилась парочка ястребов.

— В городе готовятся к ежегодному карнавалу, — сообщил Птиц Корабельнику двадцать минут спустя. — В районе порта оживление, много гостей, но патрули не заходят дальше южной границы Бреля. У замка их нет. В замке, вроде бы, никакой особенной активности не наблюдается, все как обычно. Отродий там немного — с десяток. Птицы не умеют считать, — пояснил он извиняющимся тоном и продолжал: — Есть некоторая странность: они поставили двойную завесу и постоянно несут караул. Про двойную завесу я догадался, потому что обычная птицам не помеха, а тут они говорят, что плохо видят замок. Значит, двойная завеса, правильно?

— Правильно, — Корабельник задумчиво посмотрел в сторону невидимого берега. — Может быть, конечно, это из-за карнавала — наплыв чужаков, среди которых может оказаться кто угодно… но может быть и что-то другое. Алиса, Жюли! Вот вам работа: добавьте-ка ветерка, девочки. Мне бы хотелось добраться до замка как можно скорее.

Шхуна полетела по волнам, как ласточка. Оставив Алису поддерживать ветер, Жюли вместе с Лекарем, Учителем и Умником, которого у руля сменил Подорожник, натягивали завесу. «Тим Талер» должен был пройти значительно восточнее Бреля, так что вероятность встречи с патрулями была минимальной, однако лишняя осторожность все же не мешала.

Пару часов спустя южная оконечность мыса стала видна справа по курсу. Лей, напряженно вытянув длинную шею, вглядывался в легкую дымку, обозначавшую берег, и уверял, что уже может разглядеть замок. В этакую зоркость поверить было трудно, однако и остальные отродья чуяли близость собратьев и чуть не в воду лезли от нетерпения.

Птичий Пастух, посоветовавшись с Корабельником, отправил в Приречный замок ласточку — в замке была одна девушка-птерикс, и ласточка, как сказал Пастух, с большой радостью согласилась передать ей весть от гостей. Нетерпеливая Алиса так взъярила ветер, что мачты начали гнуться, и Учителю пришлось прикрикнуть на нее, иначе путешествие могло закончиться печально для стаи.

Когда спустя полтора часа шхуна, наконец, вошла в маленькую бухточку, и Учитель приказал отдать якорь, отродья были так возбуждены, что даже не заметили странного затишья. Только подойдя к берегу и высадившись на мокрый песчаный пляж, некоторые из них почувствовали нечто тревожное в воздухе.

— Учитель, — нерешительно произнес Умник.

— Да, я вижу, — ответил Корабельник вполголоса, внимательно всматриваясь в дюны, поросшие кое-где высокой сухой травой. Среди дюн возвышался серый призрачный контур замка, совсем не похожего на их собственный.

Родной замок стаи был сложен из огромных, кое-где поросших тысячелетним мхом валунов, его камни были коричневыми и казались замшевыми на ощупь, стены зимой и летом увивали одеревеневшие побеги плюща, сплошной массой лоснящихся темно-зеленых листьев покрывавшие круглые башни, оплетавшие арку ворот и оконные проемы.

Приречный замок был другим. Его узкие башенки со стрельчатыми окнами копьями вонзались в пепельно-серое небо, и сам цвет его стен был подобен оттенку этого неба, оттенку голубиного крыла и остывшей золы. В этом замке была строгая, надменная красота, но не было радости, как будто жизнь, теплившаяся в нем, постепенно угасала, оставляя только выбеленный временем остов.

— Почему нас никто не встречает? — спросила Люция отчего-то шепотом и придвинулась поближе к Корабельнику. Тот сосредоточенно сдвинул брови, пытаясь мысленно дотянуться до обитателей замка и понять, что означает их молчание.

— Подойдем поближе? — полуутвердительно сказал Лекарь.

Корабельник коротко кивнул, и маленький отряд двинулся вперед через дюны.

Когда до замка оставалось не больше двадцати метров, Учитель остановился и поднял руку, призывая остальных последовать его примеру.

— Я их слышу. — Сказал он угрюмо. — И они нам не верят. Не двигайся, Кудряш!.. Велено подождать.

Отродья вязли в песке и нерешительно переминались с ноги на ногу не более пяти минут. Потом на стене кто-то появился.

— Учитель, — не веря себе, сказала Алиса. — Да ведь это…

На стене стоял Тритон.

— Привет, — спокойно произнес он, оглядывая стаю. — Все в порядке. Входите, да поживей.

Ворота открылись, и отродья вошли в замковый двор, вымощенный серой брусчаткой.

* * *

— Нет, мы не верим ни в какого Крысолова, — сказал Речник размеренно и четко. — У нас, поверьте, имеются гораздо более серьезные враги.

Его глаза удивительного стального цвета скользили по лицам гостей, ни на ком специально не останавливаясь; прямые, как солома, светлые волосы обрамляли надменное лицо и лежали на плечах так, точно каждая волосинка знала свое место и никогда ему не изменяла.

— Однако же, Тритона вы приняли, — констатировал Корабельник и положил ногу на ногу. Речник отреагировал на такую вольность легкой морщинкой у губ, но в его холодном тоне ничего не изменилось.

— Приняли — это сильно сказано. Мы позволили ему остаться, потому что, во-первых, он был один, а во-вторых, мы получили доказательство, что он действительно находился в плену и сумел бежать.

— И какое же это доказательство? Синяки, ссадины, следы от веревок? — поинтересовался Корабельник небрежно.

Легкая усмешка тронула губы Речника.

— Стыдитесь, Корабельник. Вы ведь, если я не ошибаюсь, тоже Учитель? Тогда вы, я уверен, знаете, что это за доказательство. Я посмотрел ему в глаза.

Лицо Корабельника потемнело.

— Так вот, любезнейший Речник, — сказал он тихо. — В моей стае была девушка. Нета. После того, как она… побывала в руках Крысолова, я больше ничего не видел в ее глазах.

Некоторое время оба Учителя молча смотрели друг на друга, и две стаи, затаив дыхание, ждали, что за этим последует. Первым тишину нарушил Корабельник.

— Поверьте, — сказал он устало, — я вовсе не настаиваю, что Тритон лжет. Я даже не уверен, что он встречался с Крысоловом. Но, в свете того, что случилось с нами за последний месяц, я хотел бы не полагаться на случай и услышать его историю собственными ушами.

Речник пожал плечами.

— В свете того, что случилось с вами за последний месяц, вы все равно вряд ли можете полагаться на его рассказ. Однако я совершенно не возражаю, чтобы вы его услышали. В конце концов, Тритон принадлежит к вашей стае, и вы имеете полное право знать, что с ним произошло. Ваш Лекарь и наша Целительница могут еще раз вместе осмотреть его. Но, уверяю вас, за то время, что он здесь, Тритон никак не проявил странностей, присущих Мороку или кадаврусу. Я предлагаю вам помыться и поужинать, а после ужина мы все вместе соберемся в каминном зале и послушаем его рассказ. Вы согласны?

Корабельник вежливо наклонил голову и встал. Стая, повинуясь его жесту, тоже поднялась с мест.

— Покажи дорогу, Рут, — Речник еле заметно повернул голову, и высокая девушка в бледно-желтом, вышитом по подолу платье тенью скользнула к двери. Отродья во главе с Корабельником двинулись за ней по темноватым и неприветливым коридорам Приречного замка.

Впрочем, к ужину, когда стая, вымывшись и переодевшись, держась на всякий случай поближе друг к другу, направлялась на ужин, коридоры уже были ярко освещены и выглядели значительно более нарядно и торжественно — при свете факелов стали видны чудесные гобелены, оживившие серый камень стен, заиграли тусклые краски старинного бархата занавесей и мозаичные плиты пола, прежде незаметные в полутьме.

Девушки к ужину решили переодеться в наряды из пиратского сундука — и не пожалели об этом: приречная стая, ожидавшая их в обеденном зале, выглядела так, точно только что в полном составе сошла со старых, еще допровальных картин, украшавших замковые стены. Бархат, атлас, шелка, драгоценные камни, золото и серебро придавали хозяевам немыслимую торжественность и некоторую надменность. Пышность обстановки подчеркивали покрытый белоснежным полотном стол и стулья с высокими резными спинками. Сам ужин был вполне аскетическим — хлеб, творог, речная чистая рыба во всех видах и слабое белое вино. Отродья в принципе не делают из еды культа, однако стая была слегка разочарована отсутствием на столе фруктов и овощей, по которым они за месяц путешествия сильно стосковались. Похоже было, что местный климат не балует жителей. Тем не менее, все оживленно заняли места у стола — эти места были ненавязчиво предложены хозяевами, и обе стаи в итоге расселись в определенном порядке: в одном торце в резном кресле Речник, по правую сторону от него приречные отродья, в другом торце, в таком же кресле — Корабельник, и от него по правую руку приморские.

Сразу стало заметно, что приречные сидят не абы как, а по ранжиру, и Речник тут же подтвердил это, после церемонного приветствия начав представлять гостям своих:

— Это Целительница. Она — моя правая рука и моя гарда, Старшая. Друзья зовут ее Лина.

Маленькая, очень уютная женщина с длинной косой сложила на высокой груди красивые полные руки и с поклонилась гостям с мягкой улыбкой, искренняя доброта, но и легкий юмор которой не вызывали никаких сомнений.

— За нею сидит Огневец.

Жгучий брюнет в алом бархатном берете на обритой наголо голове церемонно кивнул и тут же ослепительно улыбнулся — в черной бороде сверкнули белоснежные зубы. Отродья невольно заулыбались ему в ответ, и даже Речник обозначил легкую усмешку уголком надменного рта.

— Ему вы обязаны сегодняшней горячей ванной, а мы — тем, что не мерзнем в наши суровые зимы. Разумеется, зажечь свечку может каждый. Но Огневец не просто балуется огнем, он им повелевает. Насколько мне известно, он один из немногих подлинных пиромагов среди отродий. Дальше — Мэгги, она птерикс. Это она приняла весть о вашем прибытии.

Совсем юная девушка с трогательными ямочками на нежных щеках, чуть порозовев от смущения, склонила светло-русую голову.

— За ней Рут, вы с ней уже знакомы. Она дриада, деревья разговаривают с нею, она понимает их язык.

Рут, почти неузнаваемая в пышном бархатном наряде вместо прежнего полотняного платья, задумчиво улыбнулась гостям. Темно-лиловый корсаж подчеркивал хрупкость и белизну ее плеч, выгоревшие пряди волос цветом напоминали липовый мед, и весь ее облик как-то очень соответствовал строгой красоте Приречного замка.

— Это — Ежи, он левит.

Рыжий парнишка, тонкий и вертлявый, с лукавыми зелеными глазами, зато в строгом сюртуке с выпущенным поверх него кружевным жабо, дурашливо поклонился так, что казалось, он сейчас переломится пополам и упадет под стол. Речник чуть приподнял бровь, Ежи смущенно хмыкнул, покраснел и, сделав вид, что закашлялся, поспешно налил себе воды.

— К сожалению, это всё. — Речник на мгновение утратил свою холодность, в его глазах что-то мелькнуло. — Были еще Северин, Гром и Ада, она была грозовница, Северин — фавн, а Гром — телекин. Они погибли. Я потом расскажу вам о том, что происходит в наших краях, а сейчас мне хотелось бы познакомиться с вашей стаей, Корабельник.

Корабельник учтиво кивнул и одного за другим представил своих отродий:

— Рядом со мной сидит Лекарь. Он моя правая рука. Подорожник — скороход. Рада — аква. Птичий Пастух — птерикс. Мэри-Энн — мавка, она с нами недавно, мы подобрали ее в пути. Кудряш — фавн. Жюли и Умник — телекины. Алиса — грозовница. Лей — левит. Он единственный оставшийся в живых из Приозерного замка, который был разорен людьми. Люция — майя. С Тритоном вы знакомы — он аквалевит. А это Петрушка Жмых, человек.

Чуть приподнятый уголок рта Речника обозначил легкую брезгливость, которая прозвучала и в тоне приречного Учителя:

— Он ваш слуга?

— Нет, — твердо ответил Корабельник. — Он наш друг.

По приречной стае пронесся легкий вздох. Речник посмотрел на Петрушку с высокомерным недоумением.

— С каких это пор люди сделались друзьями отродий?

Корабельник пожал плечами.

— Наш Лекарь однажды вылечил его. Оказалось, даже люди умеют быть благодарными.

Речник помолчал несколько мгновений, потом чуть наклонил голову:

— Ну, возможно, у вас в Приморском бывают подобные чудеса. Граждане Бреля не давали нам возможности убедиться в своей благодарности. Когда во время последнего черного мора мы с Линой очистили их колодцы, они не нашли ничего лучшего, чем штурмовать замок, как только закончилась эпидемия. С тех пор мы не пытаемся вмешиваться в их жизнь. Тем более, что у нас достаточно своих проблем.

Он нахмурился и продолжал, ни на кого не глядя:

— Наша проблема — Песчаный замок. Он находится в ста милях к северо-западу отсюда, и отродья, живущие там, не брезгуют несколько раз в году появляться в Бреле и наводить ужас на местных жителей. Их Учитель, Тот, весьма интересная личность. — Речник брезгливо поморщился. — Он называет себя Врагом Рода Человеческого, но и с другими отродьями в мире жить не желает. Скорее, он ненавидит нас больше, чем людей. В Песчаном нет женщин, кроме Дагмары, она его гарда, и, естественно, он не позволяет своим бандитам пользоваться ею. В итоге половина младенцев Бреля — красноглазые отродья Тота и его стаи. Помимо всего прочего, Тот неизлечимо болен: он не может жить без свежей крови. Ему безразлично, чья это кровь — человека, животного или отродья. Но, по слухам, больше всего ему нравится женская и детская. В случае отродий к желанию крови примешивается еще и сексуальный аспект. — Его голос едва заметно дрогнул. — Ада погибла именно из-за этого. А Северин и Гром пытались ее защитить. Вся стая Тота в той или иной степени заражена, и абсолютно все младенцы от этих отродий изначально рождаются вампирами.

— Простите, Речник, — робко подала голос Рада. — Вы сказали — половина младенцев Бреля… А разве горожане не уничтожают маленьких отродий вместе с матерями, как это происходит у нас?

Речник покачал головой.

— Вначале пытались. Но Тот устроил городу такую кровавую баню, что старейшины теперь предпочитают не замечать красноглазых детенышей. По молчаливому согласию горожан, эти дети признаны обычными человеческими детьми. Тем не менее, наш замок горожане по-прежнему ненавидят и позволяют себе на нас поохотиться — возможно, потому, что меньше боятся.

Пристальные глаза Речника остановились на лице Тритона.

— Судя по рассказу вашего друга, он побывал в плену именно в Песчаном замке. Песчаники могли поймать его ради забавы или ради своих кровавых нужд. Дагмара… она периодически отворяет вену для своего Учителя, но не для всей стаи. К тому же, она обожает молоденьких мальчиков и постоянно старается пополнить свою коллекцию. Так вот, если они пили его кровь, Тритон наверняка заражен.

— И вы пошли на такой невероятный риск и оставили его у себя? — пробормотал Лекарь.

Петрушка, сидевший рядом с очень спокойным Тритоном, с опаской покосился на него и сделал движение отодвинуться, но устыдился, поерзал и сел смирно.

Речник пожал плечами.

— Мы с Линой осмотрели его. От укусов остаются хорошо заметные следы, которые очень долго не заживают. А когда заживают, процесс уже необратим, и это отражается на внешности — меловая бледность, красные отсветы в глазах… ничего этого у Тритона не было. Собственно, вы, Лекарь, тоже его осматривали сегодня, вместе с Линой. Что скажете?

Лекарь подумал и медленно сказал:

— Истощение. Последствия переутомления. Не слишком явные следы старых синяков и ссадин. Депрессия. Больше ничего. Никаких укусов я не видел.

Тритон, ни на кого не глядя, налил себе в бокал вина и выпил залпом.

Все молчали. Приморские переглядывались, приречные смотрели в стол. Наконец, Корабельник нарушил тишину:

— Тритон, расскажи, как ты к ним попал.

— Да уж не по своей воле, — дерзко ответил Тритон, но сразу сник. — Я почти ничего не помню, Учитель, — признался он тихо. — Сначала я летел. Как будто спал. Летел так долго, что… я не знаю, что-то подсказало мне, что я умру, если не опущусь на землю. Уже умираю. Тогда я опустился и уснул по-настоящему. Проснулся, попил воды из какого-то ручья, и проснулся совсем, понимаете? Оглядываюсь и ничего не узнаю. Ни замка вокруг, ни стаи. Лес… или старый парк. Почуял, что где-то рядом лесники. Потом услышал их — они охотились, меня еще не заметили. Прокрался мимо них, отвел им глаза, обошел и вышел к их избе. Там никого не было, я нашел еду и поел. Потом сориентировался по сторонам света, хотя это не имело смысла, я же не знал, в какую сторону летел, когда спал… и пошел на север, туда, где чуял океан. Шел долго, несколько дней. Один раз наткнулся на Кривого. Ничего особенного, кстати. Он неповоротлив, удрать от него не слишком трудно. Удрал, пошел дальше. Ел грибы, ягоды, траву кое-какую собирал. Вышел к океану. Немного плыл, потом выбрался на какой-то обгорелый островок, там передохнул два дня. Ручей там, сосны. Кое-где даже грибы остались. Почти не ел, только пил. Потом полетел дальше. Долго летел, приходилось отдыхать на разных кораблях — отведу команде глаза, пристроюсь на мачте и посплю… Еду у них воровал, уж извините. Понемногу. А то бы не долетел. Добрался до берега, упал спать прямо в дюнах, сил уже почти не оставалось. Проснулся, на голове мешок, руки-ноги связаны… Подергался — связано нашими узлами, могу и развязать, но они увидели, наверное, что я очнулся, дали по башке чем-то тяжелым… Пришел в себя уже в их замке. Они даже и не спрашивали у меня ничего, побили пару раз просто для развлечения, и оставили валяться в подвале. Оконце там — кошка не протиснется, и решетка. Но в углу был крысиный лаз, под соломой. Я его не заметил и провалился. Здоровущая дыра, ну, думаю, что за зверь такую прорыл — может, до меня какой-нибудь узник?.. Нет, оказалось, именно что крысиный. Учитель, ручаюсь — вы таких крыс в жизни не видели. Я бы и не поверил, что такие бывают, если бы не увидел собственными глазами. Вот от этих удрать было сложно. Я потом уже готов был обратно в подвал, лишь бы крысы не поймали. Сам до сих пор не пойму, как они меня упустили… Выбрался из этого чертова хода под стеной, лететь боялся — заметят, уполз в дюны. По ним долго шел в сторону океана, потом немного летел. Вижу — замок. Двойная завеса, Огневец в карауле стоял. Я ему помахал. Они меня впустили. Ну и всё.

Тритон опять налил себе вина.

— Не много ли ты пьешь? — осведомился Корабельник.

— Пусть пьет, — мягко вмешалась Целительница. — Это полезное вино, оно силы восстанавливает. Слабый он пока очень, — она улыбнулась извиняющейся улыбкой и кивнула Тритону. — Пей, миленький, ничего. На здоровье.

Тритон помедлил и отодвинул бокал. Сидел, уставясь в стол, сплетал и расплетал пальцы. Потом поднял голову, посмотрел Корабельнику в глаза и спросил:

— Где Нета?

18

Нета сидела на койке в прелестной пассажирской каюте «Недотроги Молли» и бездумно смотрела в окно, за которым ничего веселого не было: небеса с утра курчавились тучами, время от времени начинал накрапывать дождь и слегка штормило. Братья по этому случаю выпили спирту на завтрак и теперь, надо полагать, резались в карты в капитанской каюте. Айден на удивление быстро усвоил пиратский образ жизни, и они с Максом веселились вовсю. А Нета хандрила. В Эндрювилль «Молли» заходить не стала, хотя собиралась, потому что там, видите ли, эпидемия и патрули. Теперь они направлялись в Брель, поскольку капитан, вообразите, считает, что добыча, то есть, тьфу, не добыча, а миледи будет рада побывать на тамошнем карнавале.

Нету тошнило от качки, к тому же, у нее с утра раскалывалась голова. Ни на какой карнавал она не хотела, а хотела умереть. Страшнючий кок по распоряжению Макса уже трижды стучал в дверь каюты, спрашивая, не угодно ли чаю, и в последний раз Нета не выдержала и сказала, что чай у них — барахло, а капитан — дурак. Кок, кажется, упал в обморок за дверью, но ей было все равно. Она легла на койку и стала убеждать себя, что сон — лучшее лекарство. Но сон не шел. Она гостила на «Недотроге Молли» уже больше двух недель, за это время сэр Макс, невзирая на ее присутствие, ограбил три торговых судна. И четыре раза за то же время выступил с предложением руки и сердца, каждый раз мотивируя это тем, что, несмотря на свою молодость, сказочно богат. Как будто замуж выходят исключительно из меркантильных соображений!

Легкие шаги за дверью известили о том, что капитан, кажется, намеревался попытать счастья в пятый раз. Подтверждением этого явился деликатный стук, и приятный голос сэра Макса нерешительно произнес:

— Миледи, вы спите?

— Сплю, — ответила Нета мрачно.

— Кок сказал мне, что вы недовольны чаем…

— А он не сказал, что вами я тоже недовольна? — поинтересовалась Нета, не открывая глаз.

— Ну, хотите, я его повешу?

— И сами повеситесь?

За дверью наступило продолжительное молчание. Потом Макс сказал с укором:

— Миледи, вы жестоки.

— Угу, а вы — невинный ягненок. Только что собирались повесить этого несчастного кока из-за какого-то несчастного чая.

— Я погорячился, — признал сэр Макс после паузы. — Вообще-то, я хотел предложить вам пообедать у меня в каюте вместе со мной и Айденом.

— Спасибо, я не голодна.

— Вы не завтракали!

— И ужинать не буду. Меня мутит от этой качки.

— Мы завтра к утру уже будем в Бреле, — виновато сказал капитан. — Осталось потерпеть совсем немного.

Нете стало совестно. Вымещать собственную хандру на красавце-капитане, который ничего дурного ей не сделал, было несправедливо и отвратительно. Она представления не имела о том, что будет делать в Бреле, и вообще, как станет дальше жить одна, без стаи, но уж сэр Макс-то был в этом никак не виноват. Он, как мог, старался сделать ее пребывание на корабле приятным, ее каюта заслуживала всяческих похвал, вся команда ходила перед нею на цыпочках, а Рябой, завидев ее, начинал кланяться за десять шагов. Но Нета скучала по своей стае, тосковала и злилась. За эти недели она несколько раз впадала в такое отчаянье, что серьезно подумывала о том, чтобы прыгнуть за борт. Крысолов не объявлялся — с тех пор, как отродья тушили мавкин островок, Нета его не видела и не слышала. Возможно, он вообще оставил ее в покое и отправился куда-нибудь еще. Но Нету грызла мысль о том, что он мог пойти вслед за стаей, чтоб извести их всех ей назло — а она далеко и не сможет ему помешать.

А ты правда думаешь, что сможешь ему помешать? — спрашивала себя Нета. И не знала, что ответить себе на этот вопрос. Иногда ей казалось, что да. Но, возможно, это только казалось. Иногда она думала о том, что ей, возможно, нужно было просто уйти с Крысоловом — и тогда он оставил бы стаю в покое. Но не исключено, что такой исход мог показаться ему слишком скучным.

Нета вообще не могла взять в толк, чего он от нее добивается. Нельзя же, в самом деле, всерьез предполагать, что он намерен увести всех отродий в Райские Сады, а Нету сделать своей гардой. Она, конечно, не уродка, но ведь среди отродий встречаются такие красотки, что при одном взгляде на них у кого угодно голова закружится. Уж Крысолов-то, надо думать, мог выбрать себе кого-нибудь поярче.

— Миледи, — печально сказал за дверью сэр Макс. — Если вы на меня все еще сердитесь, то я готов попросить прощения.

— Я не сержусь, — ответила Нета. — Это я была неправа. Давайте прогуляемся по палубе. Возможно, свежий воздух поможет мне взбодриться.

— Там довольно свежо, — обрадованно сказал капитан. — И дождь. Я принесу вам плащ.

— Трофейный? — Нета, не удержавшись, произнесла это довольно ядовито, но сэр Макс яду в ее голосе не заметил.

— Ну, да. Этот последний торговец вез вещи отличного качества. Настоящее сукно из Камелота. Вам понравится, миледи, вот увидите.

Нета встала и поправила волосы и платье. В ее каюте было даже зеркало — сэр Макс постарался окружить ее комфортом. Некоторое время Нета рассматривала свое бледное грустное лицо и решила, что за время плавания от постоянного скорбного выражения у нее удлинился нос и запали щеки, зато глаза сделались, кажется, вдвое больше обычного. Но все равно, если дальше так пойдет, она не только разучится улыбаться, а еще и растеряет остатки красоты и станет похожа на городскую сумасшедшую. Она как-то видела одну — жалкое зрелище.

Отвернувшись от зеркала с твердым намерением прекратить хандрить и отныне смотреть в будущее с надеждой, а в зеркала — с улыбкой, Нета отворила дверь каюты, позволила сэру Максу набросить ей на плечи длинный темно-зеленый плащ с большим, отороченным пушистым мехом черной лисы, капюшоном и, опершись о предложенную руку, вышла на палубу.

Дождь был не слишком сильным — так, какая-то морось, — но ветерок настойчиво забирался под плащ, и Нета поежилась.

— Знаете, Макс, — сказала она задумчиво, — я покинула стаю только три недели назад, а кажется, что прошло много лет. Наш замок остался где-то в далеком прошлом, я с трудом могу вспомнить лица… Может быть, я бесчувственная? Может быть, мы, отродья, действительно такие, какими нас рисует себе народ?

Нета впревые заговорила с ним о стае, и храбрый капитан торопливо напряг интеллект, подыскивая приличествующие случаю слова. Однако Нета, кажется, не нуждалась в ответе. Она замолчала и, нахмурившись, смотрела куда-то вдаль. Сэр Макс машинально проследил за ее взглядом. Сначала он не увидел ничего, кроме серого неба, сморщенного, как лицо старика. Потом среди движущихся на юго-запад туч появилась темная точка.

— Коршун, — со знанием дела произнес капитан. — Далековато залетел. Интересно, что ему понадобилось над океаном?

Зоркий глаз капитана не подвел, это действительно был коршун, и он, сделав плавный круг над палубой, опустился Нете на плечо. Острые когти впились в толстое камелотское сукно и прокололи его насквозь вместе с шелком платья, царапая кожу. Нета не обратила на это внимания: она смотрела на левую лапу птицы — там белел привязанный ниткой клочок бумаги. Коршун издал короткий крик, дважды хлопнул крыльями и подвинулся. Нета острожно размотала нитку и сняла письмо. Ее руки немного дрожали, и она чуть помедлила, прежде чем развернуть его.

Послание было коротким, всего три слова: «Тритон вернулся. Брель».

— Что с вами, миледи? — обеспокоенно спросил Макс. — Вы побледнели!

Нета лихорадочно скомкала письмо и огляделась, как будто внезапно перестала понимать, где она находится. Коршун снова требовательно вскрикнул, Нета машинально погладила его по мокрым от дождя перьям. Птица нетерпеливо переступила с ноги на ногу, когти сжались на плече у девушки.

— Его надо покормить, — спохватилась Нета. — Макс, у нас есть сырое мясо?.. И пусть нальют воды. Он очень устал, обратный путь ему не осилить сразу. — Она снова погладила птицу. — Спасибо тебе, мой хороший. Когда вернешься, скажи Птичьему Пастуху, что он лучшее отродье на свете.

Коршун разинул клюв. Сэр Макс мог бы поклясться, что крючконосый разбойник улыбается.

— Уголек, — окликнул он суетившегося поблизости пирата, с уважением поглядывая на птицу. — Марш на камбуз. Свежего сырого мяса в плошку и воды в миску.

Уголек, неуклюжий, совершенно черный пират с толстыми ногами и руками, торопливо кинулся выполнять приказ.

Нета сделала шаг и оказалась очень близко от сэра Макса — так близко, что могла бы положить руки ему на грудь. Она и положила. И заглянула капитану в глаза.

— Макс, — сказала она умоляюще. — Мы не могли бы плыть чуточку быстрее?

— Если вы этого хотите, миледи, — отозвался пират дрогнувшим голосом, — я сам влезу на мачту и буду дуть в паруса, чтобы прибавить ходу.

На палубе появился Айден. Увиденная сцена ему понравилась, он белозубо оскалился и приветливо сказал:

— Братцы, мы будем сегодня, наконец, жрать, или вы намерены сперва поцеловаться? Кок приготовил отличный обед, но все уже остыло, и я от голода, кажется, сожрал одну из твоих, Макс, знаменитых серебряных вилок.

— Айден, ты дикарь и ублюдок, — ответил любящий брат, боясь пошевелиться, чтобы руки Неты как-нибудь случайно не соскользнули с его мужественной груди, украшенной расшитым камнями камзолом и согреваемой изнутри пылким юным сердцем. — Тебя легче утопить, чем перевоспитать.

— Макс, — прошептала Нета. — На ее щеках горели алые пятна, глаза блестели. — Я ужасно, ужасно голодна, Макс! Идемте скорее обедать. Только распорядитесь насчет… насчет ветра.

* * *

— Я не слишком люблю город Брель, миледи, — разглагольствовал капитан, изящно разделываясь с цыпленком. — Какой-то он мрачный и неприятный. И люди в нем еще более угрюмые, чем везде. — Он подумал и уточнил: — Угрюмые и запуганные.

Нета едва подняла голову от тарелки и вежливо кивнула, показывая, что слушает.

— В силу известных вам обстоятельств, — капитану не нравилось слово «отродье», и он его избегал, — я вынужден выходить в город не иначе как укрывшись плащом и прикрывая лицо капюшоном, как какой-нибудь беглый каторжник. В городах, вы знаете, полно темных личностей, — доверительно сообщил пират и любезно подвинул поближе к Нете блюдо с награбленными фруктами. — Еще вина, миледи?..

Нета пила вино, невнимательно слушала сэра Макса и думала о том, что уже завтра на рассвете, а, возможно, даже нынче ночью увидит Тритона. Как будет искать его в Бреле, где уже вовсю шел карнавал, она не задумывалась.

— Кстати, о карнавале, — произнес сэр Макс, как будто подслушав ее мысли. — Меня всегда поражало, что в таком неприятном городе, как Брель, ежегодно устраивается карнавал. Жители Бреля не похожи на людей, склонных к бездумному веселью. — Он подумал и уточнил: — Они вообще не похожи на людей, склонных к какому бы то ни было веселью, миледи. Да вы сами увидите. Даже детишки… — Капитан неожиданно вздрогнул, точно озяб, и поморщился. — Бррр… Детишки Бреля.

— А что с ними не так? — рассеянно осведомилась Нета. Знаменитое шахарское вино согревало ее изнутри и заставляло голову сладко кружиться, не оставляя места для сомнений и страхов. У капитана «Недотроги Молли» все было самым лучшим — в том числе и вино.

— Что с ними не так? — переспросил капитан и нервно плеснул еще вина во все три бокала. — Да все не так, миледи. Начать с того, что многие из них удивительно хорошенькие. А вы знаете, как странно люди относятся к телесной красоте. Тем не менее, этих ангелочков почему-то никто не трогает. В свой первый заход в Брель я, обманутый этим фактом, имел неосторожность откинуть капюшон. И что бы вы думали? Мне пришлось уносить ноги так быстро, что я едва не потерял шпагу. Позор, — прекрасное лицо капитана потемнело от воспоминаний о пережитом унижении. — Взрослые скоро отстали, отчаявшись угнаться за мной, но детишки, визжа, как стадо обезьян, преследовали меня до самой шлюпки, швыряясь грязью и камнями — и преметко! — вопя, как умалишенные, норовя запрыгнуть мне на спину и повалить. Не мог же я стрелять в детей, миледи!.. Я сбросил плащ, чтобы не мешал бежать, и они тут же разорвали его в клочья. Некоторые из них взлетали, миледи, и пикировали сверху, стараясь вырвать мне глаза… Я потерял шляпу, я бежал, как испуганный заяц, я прыгнул в шлюпку, а некоторые из этих адских щенков бросились в воду и плыли за мной до самого корабля, пытаясь опрокинуть шлюпку и добраться до меня… — он передохнул и добавил упавшим голосом: — Шляпа была совершенно новая, кстати.

Нета во все глаза смотрела на капитана, отказываясь верить собственным ушам. Сэр Макс оглядел стол, схватил бутылку крепчайшего йоркского алкоголя, плеснул в бокал и выпил с отвращением, как лекарство. Нета и Айден потерянно молчали. Капитан отер вспотевший лоб и сказал слегка заплетающимся языком:

— С тех пор я не очень люблю заходить в Брель, миледи.

19

— Вот так и получилось с Нетой, — Птичий Пастух завершил свой рассказ и замолчал, отвернувшись к стрельчатому окну. Отродья сидели в узкой темноватой гостевой спальне Приречного замка, кто на кровати, кто просто на полу, а Птиц устроился в нише окна на каменном подоконнике.

Оба Учителя, а с ними Лекарь и Целительница, совещались о чем-то в кабинете Речника. Рут, Мэгги, Огневец и Ежи пришли в спальню к новым знакомым, с некоторыми их которых успели подружиться: Мэгги держалась поближе к Птичьему Пастуху и мавке, Огневец сидел на койке Лея, и его веселое лицо со жгучими черными глазами, широкие плечи, крепкие руки составляли странный контраст печальной бледности и худобе приятеля. Рут и Люция сидели рядышком на кровати, и видно было, что им нравится общество друг друга. Ежи покровительственно обнимал довольного Петрушку.

Рада задумчиво облокотилась на плечо хмурого Подорожника, Кудряш валялся на ковре, пристроив растрепанную по обыкновению голову на коленях Жюли. Рука Умника покоилась на плече притихшей Алисы, и та рассеянно перебирала его пальцы.

Тритон молча лежал на своей кровати, и его глаза были закрыты.

— Ну, вы даете, — проговорил Огневец и покачал головой. — Это как надо бояться этого вашего Крысолова, чтобы прогнать свое же отродье с глаз долой… И что — вы с тех пор про нее не слышали?

— Нет, — ответила за всех Рада. — Не слышали. Но я надеюсь, что ей хорошо с капитаном. Он милашка.

Тритон открыл узкие злые глаза, посмотрел на Раду, но ничего не сказал.

— Я ей коршуна послал, — не оборачиваясь, произнес Птичий Пастух.

— Ой, правда послал? — обрадовалась Мэгги. — Что-то мне очень жалко стало вашу Нету. По-моему, она ни в чем не виновата…

Остальные молча переглянулись.

— Если Учитель узнает… — начала Люция.

— Плевать, — по-прежнему глядя в окно, бросил Птиц. — Ну, узнает. Что он мне сделает? Прогонит, как Нету?

— Между прочим, ты там тоже был, в кают-компании, — холодно сказала Люция. — Нечего все валить на Учителя. Вы все хотели, чтобы Нета ушла из стаи.

— А если она… влюбилась в этого Крысолова? — внезапно спросила Рут.

— Да ну!.. — Рада покосилась на Тритона. — Нета Тошку любит, как ненормальная. Я бы, между прочим, на ее месте давно на него плюнула.

— Почему? — бесстрастно поинтересовался Тритон.

— Потому что ты слишком много себе позволяешь, — отрезала Рада. — И невесть что из себя корчишь.

— Да ладно, — вступился Кудряш. — Кто еще корчит!.. Тошка такой, какой он есть. И Нету любит, как умеет.

— Любит?.. — подняла глаза Алиса. — Он вообще знает такое слово?

— Ну, хорошо, — сказал Тритон. — Вы тут пока пообсуждайте меня. Порезвитесь. А я пойду прогуляюсь.

Он поднялся и вышел из спальни, совершенно каменный, с ничего не выражающим лицом.

В спальне повисло неловкое молчание. Отродья избегали смотреть друг на друга. Наконец, Ежи повозился на койке, подсовывая под спину подушку, и сказал очень бодрым тоном:

— А мне вот интересно, почему в наших краях о приближении Крысолова ничего не слыхать?

— Еще услышите, — мрачно пообещал Кудряш. — Жюли, у тебя коленки не устали?

— Не устали, лежи, — она тихонько погладила его по волосам. — А что это за карнавал такой у вас в Бреле? Большой? Веселый?

— Очень большой, но совсем не веселый, — в черной бороде Огневца вспыхнула на миг белозубая улыбка и тут же погасла. — Меня, по правде сказать, от этого их ежегодного праздничка просто с души воротит. Я как-то раз сходил в город во время карнавала и потом долго плевался: такого угрюмого зрелища я в жизни не видал. Кругом факелы — ну, ладно, это мне, положим, нравится, я вообще огонь люблю. Но в этих узких каменных улочках факелы выглядят довольно зловеще. На всех маски, бегают какие-то разрисованные уроды, девки голыми титьками трясут, пьяные шатаются, и заунывная музыка отовсюду, как будто не веселятся, а кого-то хоронят. Все время кто-то шмыгает внизу, под ногами, то крысы, то детишки. И в воздухе что-то такое… нехорошее. Обман какой-то, а какой — не поймешь. Да еще приходится все время глядеть в оба, потому что песчаники этот карнавал очень любят и постоянно там болтаются всей стаей.

— Я вообще подозреваю, что это ежегодное веселье — затея Тота, — вздохнула Рут. — В Брель на праздник собирается туча народу. Для песчаников просто раздолье. Все пьяные, пришлые, опасности никто не ждет. Песчаники ловят таких и… пьянеют от их крови. Обычного вина Тот и его отродья не пьют — это для них слишком примитивно, — она брезгливо передернула плечами.

— Птиц! — Алиса вдруг резко подняла голову и уставилась на Пастуха расширенными глазами. — Птиц, что ты передал Нете с коршуном?

Птичий Пастух медленно обернулся и замер, переменившись в лице.

— Ах я дурак… — протянул он хрипло.

— Что ты ей написал? — взгляды отродий требовательно впились в птерикса.

Птиц опустил голову.

— Я написал, что Тритон вернулся. И что мы в Бреле.

— Мама дорогая-а-а-а!.. — Петрушка чуть не свалился с кровати. Его веснушчатые щеки тряслись от ужаса. — Ведь она же… ведь Нета же… Ведь примчится! В Брель этот ваш поганый примчится, Тритона искать! И попадет песчаникам в лапы, как пить дать, попадет!.. Она же про них не знает…

Отродья подобрались, инстинктивно сбиваясь в кучку.

— Что будем делать? — озабоченно спросил Кудряш. — Может, сбегать в город, поискать ее?

На него покосились. Идея отправиться в Брель на поиски Неты пришла, конечно, не только в буйную голову Кудряша, однако никто не представлял, как осуществить ее на практике, не ставя в известность Учителей. А что на это скажет, к примеру, Корабельник, большинству было очень хорошо известно.

— Интересно, она уже в городе? — робко спросила Мэгги. — Птиц, коршун вернулся?.. Можно посчитать…

Птичий Пастух кивнул.

— Коршун вернулся сегодня утром. Говорит, что до «Недотроги Молли» он добирался сутки — но это потому, что не знал точно, где ее искать. У нас был только примерный квадрат, который указали чайки. На обратную дорогу у него ушло шестнадцать часов. Сейчас у нас… сколько, Жюли?

— Одиннадцать уже, — Жюли бросила взгляд в окно, за которым еле заметными точками проступали звезды.

— Умник, прикинь скорость шхуны и расстояние, — попросил Кудряш.

Умник подумал с полминуты.

— Если шестнадцать для коршуна… Утром, говоришь, вернулся?.. Не меньше тридцати двух часов прошло. Да еще Нета, наверное, торопит. Часам к двум ночи они будут в Бреле.

Он оглядел всех по очереди и вздохнул.

— Если я и ошибся, то ненамного. И, кстати, как вы думаете, куда ушел прогуливаться Тритон?

— Ой, — сказала Мэгги испуганно.

— Вот именно, — Умник мрачно кивнул. — Он тоже знает про письмо, и тоже не дурак — значит, умеет сложить два и два. Так что сейчас он, скорее всего, в Бреле. Ему же никто не указ, даже Корабельник.

— Ну, Тритон не пропадет, — неуверенно сказал Подорожник.

— Может, и не пропадет, — отозвался Огневец озабоченно. — А может и пропасть. А мы будем тут сидеть и ждать. Так?

— А что ты предлагаешь? — Рут нервно встала. — Всем уйти в город, не спросив Учителей, оставить замок без охраны, ввязаться в стычку с песчаниками… Так?

— Всем не надо, — сказал Огневец медленно. — Достаточно четверых: двое наших, двое приморских. Две пары, то есть. Мы город знаем, а приморские нет.

— Я пойду, — тут же вызвался Птиц.

— Нет, — Подорожник осторожно отцепил от себя встревоженную Раду и встал. — От меня пользы в городе побольше будет.

Огневец оглядел его с ног до головы и одобрительно кивнул.

— Согласен. И еще летун нужен. Так что я предлагаю: пойдем мы с Леем и Мэгги с Подорожником.

Молчаливый Лей поднял голову и недоверчиво посмотрел на него.

— Ты на самом деле хочешь, чтобы я?..

— Ну да, — Огневец решительно мотнул бородой. — А что? Ты против?

— Конечно, нет, — пробормотал Лей, покосился на Алису и покраснел. — Конечно, я пойду.

— Вот и ладно, — Огневец подмигнул Люции, и та почему-то зарделась не хуже Лея. — Задача остальных — сделать так, чтобы никто не заметил нашего ухода. К утру, надеюсь, вернемся. Пошли, ребята.

— Как, прямо сейчас? — растерянно спросила Рада.

— А чего ждать? Ты же слышала, Умник сказал, что они могут прибыть и раньше. К тому же, Тритон уже там, в этом я на все сто уверен.

И он, конечно, был прав.

* * *

С улицы со странным названием Выверниреку Тритон свернул в переулок с еще более странным названием Ухо Ветра. Длинный плащ полностью скрывал его фигуру, капюшон прятал лицо. Обычно легкая походка тоже изменилась: Тритон сутулился и прихрамывал, и это делало его, по его мнению, неотличимым от большинства горожан.

Переулок вывел Тритона к набережной, и тут к нему привязалась веселая девица в малиновом чепце с лентами, пышной желтой юбке и черных сетчатых перчатках, зато с голой грудью. Девица вихляла бедрами, зазывно стреляла глазками в узких прорезях черной полумаски, видимо, казавшейся ей таинственной и шикарной, и непрерывно хихикала. Она шла за Тритоном по набережной, не отставая ни на шаг, а он молча разглядывал корабли, стоящие у причалов. «Горец», «Водяная крыса», «Охотник Шу», «Моя радость»… «Недотроги Молли» нигде не было видно.

— Ну, погуляй со мной, красивенький, — приставала девица. У нее был странный акцент. Впрочем, в дни карнавала в Бреле было полно народу из разных краев, и незнакомому говору тут не удивлялись. Да и выговор самих горожан был непривычен для приморского уха.

Тритон свернул с набережной и по Колокольной улице направился в город. Девица тащилась следом, и он не стал ее прогонять, справедливо полагая, что парочка вызовет меньше подозрений, чем одинокий бродяга. Пока до него, кажется, никому не было дела, только один раз какой-то синеглазый шкет лет шести, вылитый ангелочек с виду, сидевший на крыльце и развлекавшийся плевками в прохожих, на минуту оторвался от своего занятия и проводил Тритона долгим внимательным взглядом. В свете факелов его лазурные глазенки внезапно сверкнули красным. Тритон еще больше ссутулился и захромал с удвоенной силой. Девица висла у него на локте и что-то лепетала. Ребенок по-взрослому усмехнулся и метко плюнул им вслед. Спутница Тритона остановилась, вытерла плевок с подола своей пышной юбки и беззлобно выругалась:

— Детишки, Кривому их на клык… Житья от них в городе совсем нет никакого.

— А ты живешь в городе? — спросил Тритон без особого интереса.

— Да нет, я тут на хуторе, недалеко. В Брель только на заработки хожу. Не ахти, знамо дело, но в дни праздников кое-что перепадает… У тебя, красивенький, деньги есть? Купишь мне вина и бусы? Я красненькие хочу. Люблю красненькое — и винцо, и камушки.

— Нет, денег у меня нет, — признался Тритон, думая, что она сразу отцепится, но девица легкомысленно махнула рукой.

— А и ладно. В другой раз заработаю. Ты мне просто понравился. Ты откуда? Хочешь, я с тобой просто так, без денег? — она кокетливо стрельнула глазками и потрясла роскошной белокурой гривой.

— Красивые у тебя волосы, — заметил Тритон, оглядывая улицу.

— Ненастоящие, — охотно объяснила девица. — К чепчику пришиты, вишь, вот тут и тут. Так-то у меня на голове волосы не растут. На ногах только.

Она высоко задрала юбку, и Тритон увидел, что ее ноги и нижняя часть туловища до самой талии покрыты ровной курчавой шерсткой красновато-бурого цвета.

— Господа интересуются, — похвасталась девица, опуская подол. — Лежать мягенько, и вообще. Да и простые не отказываются. Щекотно, мол, и приятно. Хочешь попробовать? Я с тебя денег не возьму, не бойся. Я красивеньких люблю.

— С чего ты решила, что я красивенький? — Тритон надвинул капюшон пониже.

— Дак видно, — простодушно сообщила девица. — Ты хромай — не хромай, а у меня глаз наметаный. У нас тут разного люду полно бывает, но я красивеньких сразу отличаю. У них и голос другой, и повадка. Один раз я чуть было не спуталась с таким, — она вздохнула. — Они на меня в карты играли. Пираты, вроде. Один-то из наших, обычный, горбатый такой, и глаза в разные стороны. А второй молоденький, важный, все под плащом прятался, вот как ты. Богатые-е-е!.. Молоденький выиграл. Ну, пойдем, говорит, Орхидея. Это меня Орхидея зовут, — пояснила девица и скромно потупилась. — Пошли мы, я уж обрадовалась, что вот, наконец-то с красивеньким иду, давно ведь мечтала… только он не смог. Я как разделась, он на меня посмотрел — и это… тошнить побежал за уголок. Красивенькие — они все нежные, я знаю. Я после того случая даже думала, может, к тетке Урби за мазью травяной сходить да свести волосья-то… Дак ведь тогда и не заработаешь ничего…

Девица пригорюнилась.

— А я вот слышал, — медленно начал Тритон, — будто у вас тут красивых полно. И не такие уж они, будто бы, нежные.

Девица жалко улыбнулась и чуть попятилась от него, прижалась к стене ближайшего дома.

— Дак ведь они же… Ведь ты же не из них, а? Не похож! У тех повадка другая. — Она оглянулась по сторонам и горячо зашептала: — Они, хоть и красивые, а страшные-е-е!.. Ты от них держись подальше, красивенький. Наши-то, горожане-то, все их боятся! У нас в Бреле, кроме них, других хозяев-то и нету. Старшины только для виду распоряжаются, а на самом деле все знают, что как им этот главный, чародей-то, прикажет, так и будет… Я его раз видела, главного. На лицо — чистый орхидей, глаз не оторвать. А ужасом от него так и прёт, так и дышит…

— А ты давно тут… прогуливаешься? — перебил Тритон. — Я имею в виду — сегодня.

— Да почитай с самого рассвета. И вчера весь вечер, до самой глухой ночи. Поспала часика два — и опять на улицу. Нас ведь, девок, ноги кормят. И кое-что другое, — она жеманно повела плечами и хихикнула.

— Орхидея, — сказал Тритон. — Я вижу, ты наблюдательная девушка…

— Какая-какая? — не поняла Орхидея, но на всякий случай поправила ленты чепчика.

— Глаз у тебя острый, — пояснил Тритон. — Так, может, ты видела в городе девушку из наших? Красивенькую, я имею в виду. Не встречала?

Девица с сожалением покачала головой.

— Нет, не видала. Эти-то, хозяева-то, со вчерашней ночи шастают. Их видала, и девку их, Дагмара звать. Не она?

— Нет, не она. Нашу зовут Нета.

— Нета? — Орхидея ревниво поджала губы. — Что это за имя такое? Не-та. Не та, значит. Другая. А она тебе кто? Невеста, что ли?

Тритон помолчал, глядя в конец улицы, где какой-то одинокий пьяница безуспешно пытался войти в запертую дверь. Потом опустил капюшон пониже на глаза и глухо ответил:

— Сестра.

— Сестра-а-а?.. — недоверчиво протянула Орхидея. — Ну, не хочешь — не говори, пытать не буду. Только мне сдается, не сестра она тебе. — Девица вздохнула и махнула рукой. — Ладно, что ж. Пойдем, красивенький, погуляем по площади, по улицам походим, я город хорошо знаю, хоть и сама с хутора. Может, и отыщем твою… Нету. Не ту — не эту.

И они пошли. Вверх по Колокольной, потом свернули в Корчемный Пролаз, протолкались сквозь толпу пьяных горожан и гулящих девок и выбрались на Карамельную улицу, откуда уже видна была Площадь Быка, и где вовсю взвизгивала музыка, было светло от факелов и кружились в воздухе цветные бумажки с предсказаниями судьбы. Имея в виду неграмотность населения и разноязыкость гостей, предсказания были сделаны в виде картинок. Тритон поймал одну, Орхидея заглянула через его плечо и увидела рисунок: человечек, играющий на дудке.

— И чего это означает-то? — недоуменно спросила она. — Вот вечно с этими предсказателями так: намалюют сами не знают чего. Мне давеча тоже досталась картинка: сердечко красненькое, роза и крест. Ну, сердечко, видать, к любви. Это я тебя, значит, встретила. А роза к чему? И крест?.. Помру, что ли, в саду?.. Брось ты эту бумажку, красивенький, ни к чему она тебе — плохая примета. Судьбу, говорят, нельзя узнавать.

Но Тритон бумажку не выкинул, а бережно положил в бездонный карман своего длинного плаща. Орхидея покачала головой, но промолчала. Вокруг них в нелепом танце неслись к площади развеселые пары, плясуны и плясуньи толкались и хохотали, и Тритон взял свою спутницу за руку, чтобы не потерять в толпе. Девица смущенно хихикнула и притихла.

Они вышли на площадь, освещенную факельным огнем и до отказа запруженную народом. В пестрой толпе крутились карманники и попрошайки, ковыляли продавцы сладостей и уродливых игрушек, колобков из теста с разной начинкой, сладкой воды, ракушек, бус и орехов. Пахло жареным мясом, факельным маслом, прокисшим вином, соленой рыбой и немного морем. Разбрызгивая искры, крутились горящие вертушки, на расстеленном коврике стоял глотатель огня, его голая спина блестела от пота. Женский хохот и визг висел в воздухе, под ногами шмыгали серые тени. Из улиц, вливавшихся в площадь, катились все новые людские волны, и Тритон малодушно подумал, что никого никогда не найдет в этой толчее. Разве что взлететь?..

Орхидея потянула его за рукав:

— Пойдем! Вон там можно на балкончик встать. Сверху-то лучше видно.

Они протолкались к западному концу площади, где мрачное здание с горгульями действительно имело на уровне третьего этажа какое-то подобие галереи, куда можно было подняться с улицы. Лестницы и галерея тоже были полны народу, но Орхидея резво работала локтями, шипела и, кажется, даже плевалась, раздавала и получала тычки, и каким-то чудом им удалось пристроиться у самых перил.

— Представление! Представление! — шумели со всех сторон, азартно поглощая сладости и копченые ребрышки, свиные уши и орешки, прикладываясь к бутылкам и сплевывая вниз, на головы толпы. Прижатый к перилам Тритон прокричал на ухо растрепанной спутнице:

— Что за представление?..

— Каждый год разное, — пропыхтела Орхидея, с трудом удерживая на голове чепец. — Кувыркаются, зверей водят, тарелки кидают, факелами крутят. Прошлый год один на проволоке плясал. Всем понравилось. Нынче тоже будет — вон, гляди! — она кивнула в сторону, где к перилам галереи был привязан трос, протянутый через всю площадь к противоположному зданию.

Музыка вдруг смолкла, и в толпе началось шевеление: горожане и гости освобождали центр площади, утрамбовываясь по краям. Из окон гроздьями свисали зеваки, кое-кто карабкался на каменные тумбы позабытого предназначения и на изъеденный временем пъедестал каменного рыцаря на лихом колченогом коне с отколотым хвостом.

Музыка вновь грянула какой-то заунывный марш, и из ближайшей улочки на середину площади выбежала страшно худая девушка, вся в блестящих чешуйках вместо одежды. Неправдоподобно вывернутые суставы делали ее похожей на огромное больное насекомое. Она начала кувыркаться и сворачиваться в клубки, закидывать ноги за плечи, извиваться так, что ее конечности казались веревками, начисто лишенными костей. Толпа свистела, выражая восторг, ухала и аплодировала. Потом вышли борцы — мускулистый кривоногий карлик с огромной лысой головой и тощий старик, узловатый, как сухой корень, беззубый и верткий. Толпа возбудилась. Народ вопил и улюлюкал, Орхидея азартно подпрыгивала у плеча Тритона. Карлик победил, придушенного старичка уволокли за ноги. За борцами выступал мрачный горбоносый тип. Он привел на цепях пару волков — толпа отступила подальше. Волки рычали, показывали зубы и весьма неохотно выполняли приказы дрессировщика. Тритон усмехнулся, вспомнив Кудряша.

За волками вышли жонглеры — в воздух полетели ножи, зажженные факелы и тонкие фарфоровые блюда. Безрукий мальчик лет двенадцати ловко ловил зубами летящие в него кинжалы, балансировал на одной ноге, удерживая в другой пестрый веер, подбрасывал и вертел ногами яркую алую тумбу. Тритон засмотрелся на него и едва не пропустил момент появления Тота. Он сразу узнал главаря песчаников. Бледное, точно светящееся изнутри лицо с огромными ледяными глазами в немыслимо длинных ресницах обрамляли длинные золотые локоны, высокая фигура с прямыми широкими плечами, тонкой талией, узкими бедрами и стройными длинными ногами была затянута в короткий кожаный камзол, такие же штаны и высокие ботфорты. Никакого плаща, никакого капюшона — Тот не скрывался. Летящей походкой он прошел к середине площади. Люди расступались перед ним, как вода, а он, казалось, даже не замечал их присутствия. Двое горожан в богатой одежде, подобострастно кланяясь, приволокли обитое красным бархатом кресло. Красавец, не удостоив их даже взглядом, уселся в него, изящно откинувшись на спинку. Разрезая толпу, к своему господину с четырех сторон прошли четверо песчаников. Все они, как и Тот, были одеты в черное, лишь голова одного из них была не без щегольства повязана алой косынкой.

Песчаный главарь поднял голову и посмотрел вверх. Тритон проследил за его взглядом. Из окна противоположного от галереи здания показалась тонкая фигура танцора и ступила на трос. Музыка смолкла, потом застучал барабан. Толпа на площади затаила дыхание.

Танцор легко пробежал туда-сюда по тросу, потом вернулся на середину, высоко подпрыгнул и дважды перевернулся в воздухе. Тритон напрягся: он узнал канатоходца. «Лей», — прошептал он одними губами, и танцор едва заметно вздрогнул и обернулся. Его взгляд скользнул по толпе и остановился на ком-то внизу. Этот невидимый кто-то был ему знаком: Лей просиял улыбкой и замахал рукой. Тритон перегнулся через перила, шаря взглядом, сердце у него заколотилось и пропустило удар: он увидел внизу, в море задранных кверху лиц, одно…

— Нета! — крикнул он и, не думая ни о чем, вскочил на перила, собираясь прыгнуть вниз.

— А ну-ка, кто это там у нас мешает представлению? — разнесся над площадью совершенно спокойный голос Тота, негромкий, но почему-то разом перекрывший все звуки. — Никак, отродья? Взять их, ребята.

Песчаники метнулись в толпу, как хорьки в курятник, народ, точно очнувшись, завопил и начал давиться, пытаясь выбраться с площади. Нету закрутило и понесло в толпе, она беспомощно оглянулась, но Тритона чья-то крепкая рука схватила сзади за плащ и сдернула с перил. Он яростно обернулся и увидел перед собой Орхидею. Ее чепец съехал набок вместе с волосами, на лице была написана отчаянная решимость.

— Рехнулся, красивенький? Пропадешь!.. — крикнула она ему в самое ухо, пытаясь удержаться под натиском поддавшихся начавшейся панике горожан. Они ничего не видели и ничего не поняли, но многолетний страх подсказывал им бежать, уносить ноги, и они бежали, давя друг друга. Тритон, цепляясь за перила, еще раз попытался отыскать глазами Нету, но ее уже не было видно.

— Сюда! — Орхидея дернула его изо всех сил. На лестнице уже мелькала алая косынка одного из песчаников. — Держись за меня, красивенький! Тут дверь!..

Она потащила его в сторону, продираясь в давке, и там, в самом углу галереи, действительно была дверь. Куда она ведет, Тритон не знал, но раздумывать было некогда, и он нырнул в открывшийся темный проем следом за своей спутницей.

20

Лей промчался по тросу к середине площади, куда, он видел, толпа увлекала Нету. Какое-то время ему еще удавалось видеть сверху мелькавшую в море голов темноволосую макушку, потом он с отчаяньем убедился, что потерял ее.

Лей метнулся туда и сюда, вглядываясь в людские водоворотики внизу, и ему показалось, что он снова видит Нету у восточного края площади, недалеко от выхода на Свечной бульвар. Он кошкой вскарабкался на балкончик этажом выше, оттуда на карниз, и через мгновение уже был на крыше. Старая черепица скользила под ногами, и, если бы Лей не был летуном, он свалился бы вниз уже на втором шаге. Впрочем, взлететь было рискованно: свет факелов не достигал крыш, но луна была полной, и силуэт Лея отчетливо виделся на фоне неба, поэтому он просто бежал по крыше, почти не касаясь ногами черепицы — бежал к выходу на Свечной бульвар, расчитывая обогнать толпу, уносящую Нету.

— Держи танцора! — раздалось внизу, перекрывая панические крики горожан.

Один из песчаников свистнул, указывая наверх.

— Да кому он нужен! — досадливо отозвался второй.

— Мне, — спокойно произнес Тот. Он уже покинул свое роскошное кресло и стоял, скрестив на груди руки, а люди, спешащие убраться с площади, шарахались от него в разные стороны. — Вы что, не видите, как он бежит? Это отродье, я его чую. Мор, достань его оттуда.

Верткий смуглый песчаник в алой косынке красиво взмыл над крышами и камнем упал сверху на голову бегущего. В последний момент Лей почувствовал атаку, метнулся в сторону и взлетел. Мор промахнулся, выругался и, злобно оскалившись, поднялся повыше.

— Цып-цып-цып, — прокричал он, хлопая руками, как наседка крыльями. — Иди к папочке, детка!..

Лей вильнул из стороны в сторону, прижал руки к бокам, вытянулся в струнку и стрелой понесся над самыми крышами. Ему некогда было оглядываться и смотреть вниз, поэтому он не видел и не слышал, как Тот, задумчиво сказав: «Уйдет, пожалуй!», — потянул из-за пояса пистолет, как вынырнувший из переулка Огневец, отшвыривая всех, кто попадался на пути, схватил своей огромной лапой пламя факела и швырнул этот огненный шар прямо в главаря песчаников, заставив его промахнуться. Песчаники бросились на Огневца, как волки.

В какой-то момент, уворачиваясь от догонявшего его Мора, Лей перевернулся в воздухе и успел краем глаза заметить друга, окруженного со всех сторон.

— А-а-а-а!.. — завопил Лей и, не раздумывая ни секунды, молнией бросился вниз, на головы врагов. Мор, не ожидавший этого, задел каминную трубу и рухнул на крышу. Его острое лицо со сверкающими сапфировыми глазами и узким ртом исказилось, он яростно завопил и спрыгнул вниз следом за Леем, но опоздал: Огневец выхватил друга из клубка свалившихся от толчка на мостовую тел, швырнул его себе за спину и размашисто очертил факелом круг по брусчатке. Огонь встал стеной, заслоняя их с Леем от противников, и те шарахнулись прочь, вопя и прикрывая от жара лица.

— Стреляй, Господин! — заорал Мор, невысоко взлетая и безуспешно пытаясь атаковать сверху. — Подстрели их!..

Тот хладнокровно поднял пистолет.

В тот момент, когда его указательный палец плавно нажал на курок, из боковой улочки вырвался серый смерч. Подорожник мчался так, как не бегал никогда в жизни — глаз оказывался бессилен перед такой скоростью, и песчаники попросту ничего не поняли. Мелькнув темным вихрем сквозь кольцо огня, отмечая боковым зрением медленный, как во сне, полет свинцовой пули, Подорожник схватил друзей за руки и, ни секунды не медля, рванул с площади в переулок. В следующий миг песчаники видели уже только красиво опадающий круг огня и переглядывались, не веря собственным глазам.

Холодное лицо Тота слегка омрачилось.

— Что-то они распоясались, — произнес он с легкой досадой в голосе, опуская пистолет. — Не пора ли пощупать их прямо в замке? Речник, признаться, давно меня раздражает. Адамант, вы поймали девчонку?

Темноглазый блондин с ускользающим туманным взглядом пьяного виновато развел руками.

— Не успели, Господин… ее уволкла за собой толпа — людишки со страху кинулись драпать, вы же видели… Но Секач идет по ее следу, так что…

— Болваны, — не повышая голоса, обронил Тот, и Адамант съежился и сделал едва заметный шаг назад. — Мор, собирай своих. Мы уходим. Я устал, и мне нужно подумать.

— И Секача отозвать? — озабоченно спросил Мор, потирая ушибленное о трубу колено. — И Сонного Дрыгу? Он за индейцем пошел, которого мы… который в прошлый раз от нас утек крысиным ходом.

— Отзови, — Тот небрежно махнул рукой. — Никуда эти отродья не денутся. Всех переловим. Где Дагмара?

— Пошла навестить своих цыплят, — хихикнул Адамант. — Любит тепленьких.

Тот едва заметно поморщился.

— Опять пьяная вернется. Сходи за ней, Адамант. На сегодня хватит.

В это время на площади появились хмурый Секач и Сонный Дрыга с блуждающей по лицу мечтательной полубезумной улыбкой.

— Я их достал, Господин!.. — еще издали оповестил он. — Индейцу вставил перо в бок… он, правда, еще трепыхался, пока я занимался девкой, но сейчас уже, наверное, подох… там кровищи было! — Дрыга облизнулся. — Они на заброшенном кладбище вынырнули, ну, там, где еще плиты всякие, тетки каменные с крыльями… там я их и тово… между могилок. С ним же девка была, проститутка из местных. Так я ее… — Дрыга блаженно прикрыл глаза. — Красиво получилось: я девку к каменному кресту приколол, сердце вырезал и выбросил, а в дырку цветочек вставил, розочку, для красоты.

— Да, ты у нас известный ценитель прекрасного, — Тот холодно посмотрел на него. — Художественная натура. Ты что, не мог взять отродье живым?

Дрыга попятился, улыбка сползла с его лица.

— Он верткий, Господин… — забормотал он виновато. — Прямо как ящерица… а упустить жалко было. Вот я его и…

— Ладно, забудь. — Главарь песчаников обернулся к остальным. — Мы возвращаемся.

Песчаники покинули опустевшую площадь. Спустя минуту после их ухода по старой брусчатке, среди раздавленных сластей, сломанных игрушек, обрывков пестрых бумажных фонариков, брошенных впопыхах лотков и ореховой скорлупы серыми тенями заскользили крысы.

* * *

Сэр Макс рвал и метал.

— Как ты мог отпустить ее одну?! — орал он в пятнадцатый раз, и в пятнадцатый раз Айден орал ему в ответ:

— Да не отпускал я ее!.. Она сбежала, пока ты разговаривал с капитаном патруля! Сбе-жа-ла!.. Просто упорхнула! Не сиделось ей на месте, не хотела ждать, пока мы причалим! Пойми ты, акула тебя укуси, я был уверен, что она спокойно сидит в каюте! Что, мне нужно было охрану к ней приставить, что ли?!

— Я осёл, осёл!.. — капитан в порыве самобичевания сорвал с головы шляпу и растоптал ее. — Прости, брат! Это я во всем виноват. Самонадеянный болван, надутое чучело, морской огурец, якорь мне в глотку… Что теперь делать? Чует мое сердце — она в опасности. Айден! Ты мне брат или не брат?

— Брат, — с готовностью ответил Айден и раскрыл объятия.

Сэр Макс объятия проигнорировал — он размашисто шагал взад-вперед по каюте и двумя руками превращал свои красивые локоны в непотребную копну.

— Мы должны найти ее, — лихорадочно бормотал он, задевая на поворотах полами камзола предметы роскоши, украшавшие каюту. — Мы немедленно отправляемся в город и будем искать, пока не найдем… Ты согласен со мной, брат?

— Да, конечно, пошли! — Айден прицепил к поясу шпагу. — Чего ты бегаешь-то, я не понимаю? Давно бы уже…

— Так идем! — набросился на него сэр Макс. — Что ты стоишь столбом, как бизань? Мы теряем время! Где мой плащ?..

Через минуту, закутанные в плащи, они уже сбегали по сходням на пристань, слабо освещенную догоравшими факелами. Это было как раз в ту минуту, когда Тритон заметил Нету в толпе на площади, так что им удалось пройти быстрым шагом всего пару кварталов, когда навстречу им повалил перепуганный народ.

— Что случилось? — спросил сэр Макс, ловя за рукав какого-то хилого горожанина. — Что тут у вас происходит, гарпун мне в ухо?..

Горожанин панически хрюкнул, вырвал рукав из цепкой длани пирата и растворился в толпе. Братья переглянулись и заработали локтями, продираясь навстречу людскому потоку к площади Быка. Это было нелегким делом.

А Нету тем временем толпа отнесла к выходу с площади и швырнула в переулок. Нета чувствовала за собой погоню, но не оборачивалась, позволяя людской реке увлекать себя все дальше, не пытаясь свернуть, пока кто-то не схватил ее за полу плаща. Она обернулась и увидела близко-близко встревоженные карие глаза под капюшоном, юное и прелестное девичье лицо с ямочками на щеках, нерешительную улыбку.

— Ты Нета?.. Я Мэгги. Я из Приречного замка. Ваши там. Держись за меня — тут есть короткий путь…

Нета, не раздумывая ни минуты, нырнула вслед за девушкой, назвавшей ее по имени, под темную арку, в грязный вонючий двор, откуда через другую арку они попали на следующую улицу. Под ногами хлюпало — дворы Бреля оказались темными и запущенными, полными отбросов и мусора, здесь то и дело попадались крысы, которые совершенно не боялись людей и не уступали дороги, даже когда девушки подходили вплотную.

Нета шла за Мэгги быстрым шагом, стараясь не наступать в вонючие лужи, не морщиться от запахов и не шарахаться от крыс. Наконец, пятый или шестой проходной двор вывел их в узкую улочку, карабкавшуюся в гору. Ставни в домах здесь были закрыты, царило безлюдье, но и крыс стало заметно меньше. Улица привела к заброшенному парку, куда они проникли через пролом в каменной ограде, и через сотню шагов между зарослями шиповника и дикой малины стали попадаться разрушенные временем плиты надгробий. Крыс здесь на удивление не было совсем, воздух был чист, городской шум не слышен, с океана поддувал легкий ветерок, пахнущий йодом и солью, и стояла удивительная тишина. Светало.

— Где мы? — спросила Нета шепотом, оглядываясь на каменного ангела с отбитым крылом.

— Это старое кладбище, еще допровальное, — пояснила Мэгги, откидывая капюшон. — Здесь никогда никого не хоронят, и горожане сюда не заходят. Боятся, что ли… Мы с Огневцом и вашими Леем и Подорожником договорились тут встретиться. Отсюда, если напрямик через дюны, до нашего замка не так уж далеко…

— Тритон с вами? — с надеждой спросила Нета.

Мэгги отвела глаза.

— Мы… мы вчетвером пошли в город, чтобы найти тебя. Потому что ты же ничего не знаешь о Бреле. А Тритон ушел еще раньше. Мы расчитывали отыскать вас обоих в городе и вместе вернуться…

— Я видела его, — Нета нервно отвела волосы с лица. — Он был на галерее… там, на площади. Он тоже меня видел. Но я не знаю, куда он потом подевался.

— Он найдется, — Мэгги успокаивающе улыбнулась. — Он ведь такой… из любой передряги выпутается. Летучий, пловучий… Ты не тревожься, Нета. Сейчас наши подойдут, и будем пробираться к замку. Может, и Тритон уже там. Учителя ведь не знают, что мы ушли. Представляешь, как они…

— Чшшш!.. — вдруг сказала Нета и замерла. — Мне кажется, тут кто-то есть. Кто-то, кроме нас.

Мэгги прислушалась и неуверенно предположила:

— Может, это наши? Давай пройдем немного в ту сторону. Тут есть такая часовня… То есть, раньше была часовня, теперь одни развалины.

Она раздвинула кусты шиповника и шагнула на еле заметную тропинку.

— Вон та груда камней, видишь?..Там, где крест… Ох, что это там? Нета, смотри! Что это?..

Непроизвольно схватившись за руки, девушки сделали несколько быстрых шагов по тропе и остановились.

— Господи, — прошептала Мэгги побелевшими губами. — Кто же это сделал с ней такое?..

Перед ними высился покосившийся каменный крест, увитый одичавшими розами. Руки мертвой Орхидеи, раскинутые по краям креста, были пригвождены к нему двумя кинжалами, вбитыми с нечеловеческой силой. Нелепый алый чепец с обвисшими лентами сбился набок, свалявшие искусственные локоны криво падали на лицо, наполовину прикрытое черной полумаской.

— Роза, — потерянно прошептала Мэгги, указывая трясущейся рукой на голую окровавленную грудь девушки. — Совсем свежая… Сколько крови!..

А Нета увидела у подножия креста еще одну фигуру. Она вгляделась, сделала шаг вперед, и колени у нее внезапно подогнулись.

— Мэгги, — сазала она хрипло, тяжело опустившись в забрызганную кровью траву, — там Тритон.

Мэгги запнулась и ахнула, потом подняла руки к лицу, зажмурилась и быстро-быстро забормотала:

— Нет, это не он, Неточка, это не он, не он, ему незачем здесь быть, он не мог здесь оказаться, это не он, не он, не он…

Зубы у нее стучали.

Ноги отказывались служить Нете, и она подползла к распростертому телу, цепляясь за траву и колючки. Стоя коленями в кровавой луже, казавшейся черной в рассеянном свете наступающего утра, она слепо ощупала лицо Тритона, как будто желая убедиться в том, что это именно он, она хватала его за руки, пытаясь согреть их своим дыханием, звала его шепотом и вслух, когда в ее голове прозвучал знакомый голос, полный бесконечной печали:

«Ну, что, нашла?.. Он твой».

* * *

Когда Огневец, Подорожник и Лей окольными путями добрались до кладбища, уже совсем рассвело.

На вытоптанной траве перед крестом, скрючилась, закрыв лицо руками, Мэгги. У нее не хватило сил выдернуть кинжалы, пронзившие руки Орхидеи, и несчастная проститутка так и висела на кресте жутким распятием, похожая на марионетку в каком-то жестоком театре.

Нета неподвижно сидела чуть поодаль, пристроив голову Тритона у себя на коленях. Она не посмотрела на пришедших и не ответила, когда ее окликнули.

Мэгги вскочила и, дрожа и всхлипывая, бросилась на грудь к Огневцу. Он прижал ее к себе, пытаясь успокоить, сильно побледневший Лей и растерянный Подорожник склонились над Тритоном.

— Тошка, — сказал Подорожник упавшим голосом. — Нета!..

Нета все так же молча смотрела куда-то вдаль, баюкая неподвижное тело. Мэгги, захлебываясь слезами, прерывистым шепотом рассказывала Огневцу о том, как они вышли на кладбище и что здесь увидели. Огневец молчал, стискивая зубы.

— Я Птичьему Пастуху зяблика… они теперь знают… — шептала Мэгги, судорожно размазывая слезы. — А Нета молчит, не разговаривает… даже не плачет… что же делать, а?.. Как его у нее забрать?..

Огневец бережно отстранил ее и подошел к Нете.

— Нета, вставай, — сказал он твердо. — Он умер. А мы не можем здесь оставаться. Утро наступает. Нам нужно успеть в замок. Тритона… — его голос чуть заметно дрогнул, — мы потом похороним.

— Не спешите его хоронить, дети, — раздался за их спинами негромкий голос.

Огневец резко обернулся, и в его руке вспыхнул неведомо как возникший факел.

— Ты кто? — спросил он, угрожающе глядя на незнакомца.

Слепой Оракул успокаивающе поднял узкую ладонь.

— Я друг. Они, — он кивнул в сторону приморских, — уже знакомы со мной.

Лей и Подорожник одновременно кивнули. На их лицах появилось что-то вроде надежды. Но Нета так и не повернула головы.

— Нета, — мягко сказал Оракул, приблизился к ней и положил теплую руку на ее затылок. — Разве ты не чувствуешь? Или не веришь? Что с тобой случилось, Нета? Посмотри внимательно. Ну? Еще внимательней, Нета. Ведь он дышит.

Отродья переглянулись.

— Что это он? — сквозь зубы произнес Огневец. — Тритон мертвее мертвого. Зачем он ей голову морочит, этот слепой?

Подорожник растерянно покачал головой.

— Я не знаю. Может, он с ума сошел? Все-таки, он очень старый…

— Я не сошел с ума, дети, — на лице Оракула появилась спокойная улыбка. — Просто смерти — нет. Есть вечность, но у нее со смертью всего лишь четыре общих буквы.

Он опять склонился над Нетой.

— Нета, послушай меня. Ты все еще не нашла его. Ты не нашла его, Нета! Продолжай искать. Посчитай до пяти. Помнишь эту считалку? Ну — раз, два, три, четрые, пять…

— Я иду искать, — эхом откликнулась Нета и закрыла глаза. — Четыре буквы из восьми. «С», «Е», «Т», «Ь». Сеть. Птиц ловят в сеть. Рыб ловят в сеть. Летун, пловец, вернись ко мне! Я же Нета, Нета!

— Бред какой-то, — неуверенно пробормотал Подорожник.

— Это не бред. Зови его, Нета, — подбодрил Оракул. — Лови его, Нета!

— Я ловлю тебя, — сказала Нета тихо. — Я держу тебя. Держу тебя. Я — Нета. Я — Сеть.

И Тритон вздохнул.

21

— Ну, Рада… ну… — Подорожник вился вокруг узкой койки, как растерянный пес. — Ну, что ты плачешь, а?.. Кто тебя… кто тебя обидел?

Рада не отвечала, ее всхлипывания в подушку звучали глухо и от этого еще более безнадежно. Приморские отродья беспомощно столпились вокруг.

Приречные тенями скользили по замку, не смея нарушить постоянный распорядок рутинных дел, — Рут готовила еду, Ежи стоял в карауле, усталый Огневец, взяв с собой заплаканную Мэгги, отправился ловить рыбу, подальше от глаз разгневанного Речника.

Оба Учителя, Лекарь и Целительница еще не выходили из лазарета, куда утром принесли Тритона. Нета тоже была там, никто из отродий не видел ее после того, как они вернулись из города. Все были подавлены, это бесспорно, но почему так горько с самого утра плакала легкомысленная Рада, понять никто не мог. А она не отвечала на расспросы.

— Алиса!.. — в отчаяньи воззвал Подорожник. — Может, ты что-нибудь знаешь, а?..

— Нет, не знаю, — сказала Алиса, мрачно глядя в пол. — Но, если она не прекратит рыдать, я лично позову Корабельника — пусть он посмотрит ей в глаза.

— Только посмей! — Рада яростно вскочила, вся растрепанная, и уставилась на подругу. — Предупреждаю: я и Учителю выцарапаю глаза, если он попробует пошарить у меня в голове!

— Ого!.. — Кудряш выразительно присвистнул и обвел глазами стаю. — Интересно, что это там такое творится у тебя в голове?.. Может, ты в кого-нибудь втюрилась и боишься сознаться?

Рада взглянула на него с великолепным презрением и не удостоила ответа.

Просто отвернулась и легла лицом к стене.

Впрочем, на закате выяснилось, что Кудряш был недалек от истины.

Тритону, висевшему на волоске между жизнью и смертью, к вечеру стало немного лучше. Теперь он спал, и Нета, наконец, покинула лазарет, чтобы сменить свое пропитанное кровью платье на чистое, отдохнуть и помыться. Она сидела на жесткой койке, одетая в длинную полотняную сорочку Рут, бледная и измученная, с мокрыми волосами, и грела ледяные ладони о чашку с горячим чаем, который принесла Мэгги.

— Узнаю, кто сделал это с Тошкой — своими руками на части порву, — нарушил молчание Птичий Пастух.

— Меня позови, когда рвать будешь, — буркнул Кудряш. — У меня это получше выйдет — я могу по-волчьи.

Рада неожиданно презрительно фыркнула.

— Смельчаки! Не забудьте меня пригласить полюбоваться. Очень интересно, как это у вас получится.

В спальне повисло молчание. Отродья смотрели на Раду. Даже Жюли, которая не выносила споров и ссор, подняла глаза от книги. Но никто не произнес ни слова, только простодушный Петрушка Жмых, поводив туда-сюда вытаращенными глазами, ляпнул:

— Это… Рада, дак ты за кого? За наших или за ихних?..

— А ты молчи, дурачок! — Рада высокомерно отмахнулась и начала собирать в узел на затылке свои роскошные волосы. — Тебе все равно не понять.

Петрушка, устыдившись, совсем скрючился и забился в угол, но тут вмешалась Люция.

— Ты, случайно, не заболела, Рада?.. У тебя странный вид. Может, действительно, позвать Учителя? Пусть разберется, что с тобой происходит.

— Пусть он сначала с самим собой разберется, — отрезала Рада. — Мне сдается, что мы сюда притащились только потому, что Корабельник не хотел отдавать власть над нами Крысолову. Испугался, что мы перестанем его слушаться.

— Ого, — отчетливо сказал Умник и поднялся. — Да она точно не в себе…

Отродья повставали с мест и медленно окружили Раду, которая невозмутимо перевязывала кудри алой лентой, держа во рту несколько шпилек.

Подорожник сделал два стремительных шага и загородил ее собой.

— Уберите от нее свои лапы, — сказал он напряженно. — Первого, кто подойдет…

Рада неожиданно расхохоталась.

— Подорожничек, ты такой смешной, просто умора. Хочешь показать, как ты меня любишь, да?.. А на что ты готов ради меня, скажи? Ну, скажи!

В глазах скорохода колыхнулось страдание. Он опустил голову и тихо сказал, глядя под ноги:

— На всё, Рада.

Девушка прищурилась, соскочила с койки и встала перед ним, высоко подняв голову.

— На всё?.. Ты уверен?.. Украдешь, убьешь, проклянешь, предашь?.. А на костер, Подорожничек? На костер — пойдешь за меня? Ты не спеши, ты подумай. Не надо опрометчивых клятв. Когда жгут, это больно. Очень-очень больно, Подорожничек. Я знаю. Я однажды пошла на костер. За одного мальчика.

Рада резко отвернулась, вцепившись побелевшими пальцами в каменный подоконник. По ее нежным щекам безостановочно текли слезы.

Отродья придавленно молчали.

— Мне было двенадцать лет, — прошептала Рада. — А ему — на два года больше. Я любила его столько, сколько себя помнила. Мы жили по соседству. Он был красивее всех на свете. И добрее всех на свете. Он делал мне кораблики и придумывал сказки. Если я падала и разбивала коленку, он залечивал ее в два счета. Он учил меня прятаться так, чтобы никто не нашел. Его мать… она сделала ему капюшон из мешковины, чтобы никто не видел его лица… Она очень много пила и часто била его. Она била его и кричала: «Угораздило меня родить урода!.. Навязался на мою голову, ублюдок, чтоб ты сдох!..» Он прибегал на наше место на берегу весь в синяках, а иногда весь в крови, и тогда уже я утешала его и пыталась лечить… Он говорил, что у него любая боль проходит от моих пальцев. Мы первый раз поцеловались, когда мне было шесть лет. Он первый раз лег со мной, когда мне было одиннадцать. Я любила его больше жизни.

Рада замолчала. Петрушка потихоньку подобрался к ногам Подорожника, который скрючился у стены, точно от невыносимой боли, и нерешительно положил свою веснушчатую лягушачью лапку на его локоть. Скороход его не заметил.

— Ты столько помнишь, — прошептала Алиса. — А я не помню ничего…

— Да, — сказала Рада сквозь зубы. — Я все помню. Если бы у Корабельника было сердце, он бы покопался у меня в голове еще тогда… когда выдернул из горящего костра. И стер бы все воспоминания. Но он не стер, и я все помню. Я помню, как в городе появилась эта сука. Она пришла с бродячим цирком. Плясала на площади, вся бронзовая, как статуэтка. Хозяин цирка не давал ее в обиду, и никто из горожан не смел ее тронуть, хотя все видели, что она отродье. Мой мальчик влюбился в нее. Он таскался на площадь каждый день, он и думать забыл про меня. Никогда больше не приходил на берег. А я… я потихоньку ходила за ним следом, везде ходила за ним следом. И видела, как он на нее смотрел. А потом видела… видела…

Рада закинула голову и немного постояла так, закрыв глаза. Ее нежное горло ходило ходуном, как будто она пыталась проглотить что-то и не могла. Никто не произнес ни слова.

— Его поймали, — сказала Рада шепотом. — Хозяин цирка узнал… про их любовь. Люди выволокли его на площадь, и тогда я…

— Ты вышла к ним, чтобы они схватили тебя? — спросила Люция дрогнувшим голосом. — Чтобы они схватили — тебя, а он смог убежать?..

Рада кивнула.

— Мне было двенадцать лет, — произнесла она сдавленно. — Я любила его больше жизни.

Подорожник тихо сполз по стене, опустился на пол и закрыл лицо руками.

Нета встала с койки, подошла к подруге и обняла ее за плечи.

— Выпей чаю, детка моя, — сказала она мягко. — Он еще горячий. Пей, пей. И скажи мне, почему ты рассказываешь это — сейчас.

Рада усмехнулась бескровными губами и оттолкнула протянутую кружку.

— Потому что он здесь, мой мальчик, — прошептала она. — Он здесь. Близко. И я его чую.

* * *

Ночь пришла, но в Приречном замке не спали даже мыши. Дурные предчувствия затаились по углам, и отродья, скорчившись на своих жестких койках, явственно слышали их зловещий шорох. За толстыми стенами замка ветер бесчинствовал в дюнах, ветер трепал корабли на пристани Бреля, морщил воду в бухте, раскачивал мачты и раздувал грязные лохмотья пьяницы, забравшегося ночевать на ржавую баржу, брошенную у берега.

В лазарете горела одинокая лампа, накрытая стеклянным колпаком, и Нета не спала у постели Тритона, уставившись невидящим взглядом в серую стену за его изголовьем. Тритон дышал еле слышно, и иногда она наклонялась к самым его губам, чтобы уловить чуть заметное дыхание. Ребра раненого были стянуты бинтами, и кровь засохла на повязке темными пятнами. Время от времени Нета легко опускала ладонь на эти пятна и несколько минут сидела, прикрыв глаза.

— Легче, Нета, — говорил Лекарь, неслышно возникая в дверях. — Легче. Не торопись. Не столкни его.

И она убирала ладонь и опять сидела молча и неподвижно, как будто прислушивалась к шорохам в углах.

В спальне кусал подушку Подорожник, отсыревшие перья набились ему в рот, но он не двигался, лежал лицом вниз, вцепившись окостеневшими пальцами в простыню.

Больше никто не ложился, но свет не зажигали, сидели по койкам в темноте, странно отчужденные друг от друга молчанием и тревогой.

Свеча метнулась в коридоре, и колеблющийся свет проник в спальню, не разогнав теней по углам, но обозначив прямоугольник двери с темным силуэтом посередине.

— Мэгги, — вполголоса произнес Птичий Пастух, и что-то в его интонации заставило мавку ревниво вздрогнуть. — Ты чего не спишь, малышка?..

— Совы, — ответила Мэгги дрожащим голосом. — Совы говорят, что песчаники идут сюда.

— Ты сказала Речнику? — Птиц, не глядя, щелкнул пальцами, зажигая свечу на столе.

Отродья сгрудились вокруг Мэгги, только Рада осталась на своей койке, да Подорожник так и не поднял головы.

— Я сказала, — прошептала Мэгги. — Он велел… велел Огневцу отправляться на стену. А я побежала к вам — предупредить, чтоб вы были готовы. Ежи в оружейной, готовит арбалеты и ружья. Если кто-то из вас умеет…

— Я умею, — хрипло сказал Подорожник, поднимаясь. — Куда идти?

— По коридору направо и вниз по лестнице до железной двери, — торопливо ответила Мэгги. — Постучишь, Ежи откроет.

— Я тоже умею, — вскочил Кудряш. — Пошли, Умник. Я тебе покажу, как заряжать.

Оба выбежали из спальни следом за Подорожником, быстрые шаги которого уже затихли на лестнице.

— А я на стену, к Огневцу, — тихо сказал Лей. — Пригожусь, наверное.

— Оденься теплее! — Алиса стремительно стянула через голову свитер и кинула его Лею. — Ночь холодная. Слышишь, какой ветер?..

Лей молча кивнул и натянул свитер, нагретый ее телом. Птичий Пастух потянулся за курткой, висящей на спинке тяжелого дубового стула.

— Птиц… Ты тоже уйдешь? — испуганно сказала Мэри-Энн.

— Я на стену, — ответил он мягко. — Побеседую с птичками. Не волнуйся, моя прелесть. Все будет хорошо.

Кажется, кроме мавки, ему никто не поверил.

Внизу, в оружейной, Ежи показывал Умнику, как обращаться с арбалетом. Кудряш сноровисто заряжал ружья. Патронов было мало, зато арбалетных стрел хватало. Подорожник сосредоточенно рассовывал стрелы по ячеям в широком кожаном поясе, опереньем кверху, тяжелыми наконечниками книзу. Губы у него потрескались, глаза горели мрачным огнем, и он походил на потерпевшего поражение в битве, но готового достойно принять смерть рыцаря прежних времен.

Птичий Пастух вместе с Мэгги поднялся на башню послушать, что скажут птицы. Мэгги, закутавшись в большой шерстяной платок, наброшенный прямо поверх ночной сорочки, присела у стены на корточки и съежилась — каменная площадка с окнами-бойницами на все стороны света продувалась насквозь, и у Мэгги зуб на зуб не попадал. Птичий Пастух, не прерывая разговора со встрепанным вороном и даже не оборачиваясь, снял куртку и протянул ей. Широкая белая рубаха на его спине сразу надулась пузырем, ворон переступил с ноги на ногу и недовольно каркнул.

— Ну, что там? Что он говорит? — Лей снаружи подлетел к окну, заглянул внутрь башни, поставив ногу на каменный подоконник. Он походил на статую святого, небрежно установленную в нише. Губы у него были совсем синие от холода.

— Песчаники вышли из Бреля час назад. С ними большой отряд горожан, все хорошо вооружены, — ответил Птиц озабоченно. — К себе в Песчаный не пошли, остановились в дюнах верстах в десяти отсюда — о чем-то говорят и, похоже, Тот сильно недоволен. Дагмара пьяная в дым, тащит с собой полудохлого паренька из местных, а Тот требует, чтобы она его выкинула. Если они договорятся, то ничто не помешает им быть под стенами замка часам к трем ночи. Это плохое время. Надо бы их задержать, чтобы не начинать заварушку до рассвета.

Он оглянулся.

— Мэгги… иди-ка вниз, ты совсем замерзла. Найди Кудряша, спроси его, сможет ли он собрать местных волков… есть же здесь волки? И расскажи Учителям то, что мы узнали. Быстрее, ладно?

Он вдруг шагнул к ней и быстро поцеловал в лоб и в зажмурившиеся карие глаза.

Мэгги на миг отчаянно прижалась к нему и сразу отступила назад, не подымая глаз, вернула ему его куртку и выскользнула на лестницу, ведущую из башни в замок.

Лей скорчился в нише, обхватив себя руками, и ждал, пока Птичий Пастух закончит разговор с вороном. Взъерошенный черный гонец каркнул напоследок и вылетел в окно. Птичий Пастух проводил его взглядом и подул на замерзшие пальцы.

— Холодно как… Эх, какая несправедливость, что я не умею летать!.. Казалось бы — птерикс. Язык понимаю, говорю, а сам… Сейчас бы полетел вместе с ним, собрал бы стаю… Ну, ничего. Они и сами управятся. Конечно, песчаников им не разогнать, но хоть задержат ненадолго. Погибнет много, это жаль. Если бы я был с ними… А то нечестно получается.

— Хочешь, я слетаю? — спросил Лей, помолчав. — Только они ведь меня слушаться не станут: я не знаю языка. Жалко, что мы не всемогущи, правда? А эти глупые люди думают… А мы…

Птиц неожиданно улыбнулся — ободряюще блеснули бархатные шоколадные глаза.

— Всемогущим быть плохо, братишка. Скучно. Всемогущество влечет за собой кучу всякого барахла — бессмертие, исполнение желаний без мало-мальских усилий, бессмысленность существования… Шел бы ты внутрь, погрелся, чаю попил. Еще часа два точно ничего не будет.

— Нет, я к Огневцу, — отказался Лей. — Но ты попроси девчонок нам чаю принести. А то мы окочуримся, точно.

— Ну, хоть куртку мою возьми, — Птичий Пастух накинул куртку на плечи Лея. — Простудишься.

— Спасибо, Птиц, — Лей еле шевелил застывшими губами. — Только сейчас уже неважно, простужусь или нет. К завтрашнему дню мы все, похоже, помрем.

Он вспорхнул с окна, как озябшая цапля, и скрылся за стеной.

Птичий Пастух, ежась от пронизывающего ветра в своей тонкой рубахе, нырнул на лестницу и помчался вниз, почти не тормозя на поворотах.

Отродья и без него уже догадались заварить пахучий травяной чай, и Люция, завернув в плед большой медный чайник, осторожно поднялась на стену замка со своей обжигающей ношей.

Огневец принял из ее рук горячую кружку, отпил, сверкнул белоснежными зубами из черной бороды и неожиданно поцеловал тонкие теплые пальцы девушки. Люция смутилась до слез, шарахнулась в сторону, оступилась и чуть не упала.

— Осторожно! — шепнул Огневец, ловя ее в свои медвежьи объятья. — Тут высоко, можно разбиться…

— Ага, — буркнул Лей, носом в кружке, — нашли время любовь крутить… Чайник не сверните!

Тяжелая дубовая дверь, ведущая с галереи вниз, во внутренние покои, отворилась, и появился Кудряш, увешанный оружием.

— Ружья берите, охраннички, — велел он сурово. — Я волков попробую позвать. Если получится, конечно… не знаю я, что у вас тут за волки. Может, и не волки вовсе…

— Не бойся, — усмехнулся Огневец, продолжая обнимать притихшую Люцию. — Волки как волки, не хуже прочих. Зови. Они нам пригодятся.

Кудряш ловко вскарабкался на зубчатую стену, оглянулся по сторонам. Ветер раздувал его волосы, трепал одежду, норовил вытолкнуть с узкого пространства между зубцами, и Лей поднялся и подошел поближе на всякий случай.

Кудряш потянул носом воздух, ища направление, нахмурился, потом повернулся к востоку и свистнул так, что заглушил вой ветра. Лей покачнулся, Люция спрятала лицо на груди Огневца и зажала уши руками. Кудряш замер на стене, прислушиваясь. И через несколько долгих минут издали донесся волчий вой, почти не слышный за воем ветра в дюнах.

22

— Ты уже выпила этого щенка до дна, он скоро подохнет, Дагмара. Избавься от него, ты мне нужна трезвой.

— Что-то ты нервничаешь, котик, — Дагмара лениво вытянула изящные руки с длинными бледными пальцами над маленьким костром, горящим в раскинутом над ними желтом шатре. Тонкие стенки шатра трепетали от ветра, по ним скользили черные тени песчаных отродий и горожан, оставшихся снаружи, у больших костров.

— Я нервничаю? — ненатурально удивился Тот, приподнимая красивые брови и откидываясь назад, опершись на локти и вытянув свои длинные ноги. — Я никогда не нервничаю, крошка. Чтобы нервничать, надо иметь нервы. А у меня их нет.

— Что тебе взбрело в голову напасть на Речника именно сейчас? — Дагмара как будто не слышала его. — Приречные тебе никогда не мешали, да они и не могут. Кишка тонка. Но ты зачем-то тащишься к их замку в такую собачью погоду и собираешься устроить потасовку, когда карнавал только начался, и всем хочется как следует повеселиться.

Дагмара откинула вышитое покрывало с лица обнаженного подростка лет семнадцати, который лежал рядом с ней безжизненной куклой. Его глаза, обведенные черными кругами, были закрыты, и только слабый трепет тонких ноздрей говорил о том, что он еще жив. Красивые черты лица выдавали в мальчишке отродье. Дагмара сладострастно облизнулась и склонилась над ним.

— Выкинь его! Он уже пустой! — Тот сверкнул глазами и вскочил. — А ты мне надоела со своим ненасытным пьянством!

— Вот как? — Дагмара обернулась к нему движением рассерженной змеи. — Ты хлещешь из меня стаканами и даже не задумываешься над тем, чем я должна это восполнять! Нет бы найти, как все, десяток-другой горожанок попокладистей и прикладываться к ним, когда мучает жажда. Но нет — ты пьешь только из меня да из своих соратников! Посмотрите, какое благородство!.. Прямо рыцарь. Немножко плохой, но это ничего… Нет уж, котик, немножко плохим быть не получится. На двух стульях не усидишь, милый, седалища не хватит! И отстань от меня, хочу — пью, хочу — выкину.

Она снова склонилась над мальчишкой. Главарь песчаников с нескрываемой брезгливостью следил за тем, как ее рот впивается в бледную шею. Дагмара причмокнула и содрогнулась от удовольствия. Подросток тихо застонал, не открывая глаз. Изящные, как у старинных мраморных статуй, ноги вяло дернулись и застыли, темноволосая голова упала к плечу.

Тот поморщился.

— Где ты его нашла? Он не из приречных отродий.

— Бродяжка, — Дагмара небрежно набросила на бесчувственное тело покрывало, вытерла рот рукавом и деликатно икнула. — Извини, выпила лишнего. Приперся на карнавал, хотел, наверное, чего-нибудь стащить под шумок. И нарвался на меня. — Она хихикнула, не вставая, скользнула к ногам Тота и обняла его ботфорты. — Не сердись, котик. Хочешь выпить? На!

Тот отвернулся от протянутого запястья и стряхнул с себя любовницу.

— Не хочу. Нам пора выходить, если мы хотим успеть до рассвета. Советую тебе протрезветь, дорогая. Я чую, что заварушка будет не из простых. У приречных гости.

— А я чую, — промурлыкала Дагмара, — что у тебя есть какой-то свой резон для этой заварушки. Скажи мне, Тот, скажи мне. Ты же знаешь, как я тебе предана.

Песчаник повернулся к ней спиной. Его огромные ледяные глаза блестели странным лихорадочным блеском.

— Никакого резона у меня нет, кроме того, что приречные мне надоели. Они посмели явиться на карнавал, да еще притащили своих гостей…

Внезапно его голос дрогнул и сорвался, Тот приложил руку к груди и поспешно сел. Дагмара наклонилась к нему, озабоченно нахмурясь.

— Что с тобой, Тот? Сердце?.. Опять?..

— Не говори чепухи, — главарь песчаников прикрыл глаза, на высоком лбу выступили крупные капли пота. — У меня нет сердца.

* * *

Тритон открыл глаза, и Нета встрепенулась.

— Крысы, Нета, — сказал он отчетливо. — Где моя одежда?

— Тебе еще нельзя вставать, — Нета встревоженно положила руку ему на грудь. Его сердце под ее ладонью билось, как попавшая в ловушку птица. — Пожалуйста, лежи. Я позову Лекаря.

— Не надо, — Тритон поморщился, с трудом приподнялся и сел. — Больно. Но терпеть можно. Дай мне мою одежду, Нета.

Быстрые шаги раздались в коридоре, и в лазарет вбежала Алиса.

— Они пришли, — выдохнула она. — Нета, они уже здесь, под стенами. Их много. Целая толпа. Они… у них лестницы! И ружья, и топоры, и арбалеты! Они штурмуют, Нета!.. Рада совсем не в себе, сначала смеялась, а потом начала бредить и хлопнулась в обморок на лестнице, Лекарь пытается ее… — она перевела взгляд на Тритона и ахнула: — Нета, у него кровь! Куда он собрался?..

Тритон уже стоял возле койки, для устойчивости придерживаясь за железную спинку. На повязке, стянувшей его ребра, выступили свежие алые пятна.

— Одежду, Нета, — напомнил он сквозь зубы. — Ты же не хочешь, чтобы я ушел раздетым?

— Ты не уйдешь, — ответила Нета спокойно. — От тебя все равно никакой пользы. Ты ранен.

— Я побегу, — бросила Алиса уже в дверях. — Хотела только тебя предупредить… у нас мало народу. Но какое-то время мы продержимся… наверное.

Она исчезла за дверью. Огонь в лампе взметнулся от сквозняка и опал, золотыми брызгами отразившись в тигриных глазах Тритона. Он яростно уставился на Нету и молчал. Нета не дрогнула.

— Хочешь свалиться, как Рада, где-нибудь на лестнице? — спросила она ледяным тоном. — Возись потом с тобой, переноси обратно в лазарет… Ляг немедленно и лежи. И не говори ничего, я не желаю слушать. Ты выйдешь отсюда только через мой труп.

— Тогда мне придется тебя убить, дорогая, — сказал Тритон, тяжело дыша. Его руки взметнулись и протянулись к горлу Неты, пальцы скрючились, точно когти. Она отшатнулась и в ужасе уставилась ему в лицо, страшно бледное, потное, с расширенными зрачками потемневших глаз. Он весь дрожал, на повязке выступили новые пятна. На несколько долгих секунд в пустом лазарете воцарилась звенящая тишина. Потом Нета в два коротких стремительных шага пересекла разделяющее их расстояние и крепко обняла горячее, мокрое от пота тело. Слова колыбельного заговора слетели с ее дрожащих губ, и Тритон расслабился почти мгновенно.

— Нета, — пробормотал он заплетающимся языком. — Подожди… не надо… ты не понимаешь…

Его глаза закрылись, Нета вместе с ним опустилась на пол, не давая ему упасть.

— Не…та… Все погибнут… все погибнут… все…

— Давай помогу, — Умник возник за ее плечом, как привидение. — Бери за ноги… Вот так. Осторожно. Кладем. Нормально!

Он выпрямился и потер лицо двумя руками.

— Бинты приготовь. И что там еще… Ежи ранен, его сейчас принесут сюда. Целительница тут с ними останется, а тебе Корабельник велел идти к нашим. Он сказал, ты хорошо стреляешь. Это что — правда?.. Я никогда не видел, чтобы ты… Где ты научилась?

— Правда, — Нета кивнула, раскладывая на белом столике бинты, корпию и какие-то странного вида мази в стеклянных банках. — Где научилась… Это не интересно, Умник, душа моя. Лучше скажи, как там вообще?.. Штурм давно начался?

— Недавно. С полчаса. Они почти не задержались под стенами, сразу начали штурмовать. Там волки горожан на части рвут, но песчаники волков не боятся и стреляют, как заведенные… так что скоро Кудряш лишится своих серых братьев. Жалко. Храбрые союзники. У тебя водички нет? Горло пересохло.

Нета шагнула к подоконнику, взяла высокий кувшин.

— Пей. Кажется, несут…

В коридоре действительно слышались шаги. Через минуту в лазарет вошли Огневец и Подорожник, несущие носилки с Ежи. Его голова была замотана рубахой, рыжие кудри намокли от крови. За носилками спешила Целительница.

— Спасибо, Нета, — сказала она торопливо, окинув взглядом приготовленные медикаменты. — Вот сюда, мальчики… Сюда кладите. Подорожник, достань из чулана еще две койки. Чует мое сердце, это не последний раненый… Нета, как Тритон?

Нета поправила покрывало на груди Тритона и выпрямилась, кусая губы.

— Спит, — проговорила она тихо. — Я… я его убаюкала. Так ты посматривай за ним, ладно?

Целительница остро взглянула на нее.

— Что — колыбельная?.. Я не знала, что ты это умеешь. Ценная штука. Я вот не умею. Он пытался встать, что ли?

— Да, — Нета поморщилась. — Даже хотел меня убить, если я его не выпущу. Ладно, Лина, мы пошли. Справишься одна?.. Если будут еще раненые, я тебе Жюли пришлю на подмогу.

Они с Огневцом и Умником поспешили по коридору к лестнице, Подорожник догнал их почти сразу. Нета заметила, как он осунулся за последние сутки, и на ходу положила руку на его локоть.

— Давай я тебя подержу чуть-чуть, Подорожничек? Что-то ты серый весь.

— Не надо, Нета, — он мягко высвободил руку. — Тебе силы еще понадобятся, а я в порядке. Это просто свет так падает.

— Братик ты мой золотой, — сказала Нета с жалостью. — Потерпи. Я слышала, у людей не бывает физической боли от любви, но мы-то отродья… Ты привыкнешь. По себе знаю…

Они поднялись по лестнице, и даже сквозь дубовую дверь Нета услышала вой ветра и крики нападавших и защитников замка. Эти звуки стали невыносимо громкими, когда дверь открылась. В дубовых досках торчала арбалетная стрела. Подорожник сразу ринулся налево по галерее, где Секач с каким-то горожанином теснили Рут и Алису. Нета оглянулась и увидела Корабельника — он сцепился в воздухе с песчаником в алой косынке. Цепкие пальцы Мора уже почти добрались до горла Учителя, Корабельник изворачивался, стараясь удержать его руки. Нета бросилась к ним, но тут сбоку с воинственным кличем налетел Лей, размахнулся и ударил песчаника по голове чем-то тяжелым. Мор крякнул и выпустил противника. Какую-то секунду он ошалело смотрел перед собой, потом камнем полетел вниз, за стену. Нета, наконец, разглядела предмет в руке Лея. Это был медный чайник.

Стрела свистнула возле ее головы, и Нета отшатнулась в сторону. По правую руку от нее Речник, выставив ствол ружья в бойницу, хладнокровно расстреливал каждого, кто пытался взобраться на стену. Горожане приготовились к штурму всерьез: несколько лестниц вдымались над зубцами, по ним карабкались вооруженные люди, подбадривая себя яростными воплями.

— Нета, держи! — крикнул Кудряш, пробегая мимо, и кинул ей ружье. Она поймала, и сразу подняла ствол до уровня глаз: через стену лез один из песчаников, его глаза горели в темноте красноватым светом. Это был Сонный Дрыга, убивший проститутку на кладбище и едва не отправивший вслед за ней Тритона. Но Нета этого не знала. Она просто прицелилась песчанику в середину лба и с ледяным спокойствием нажала на спусковой крючок.

«Молодец, — сказал знакомый голос у нее в голове. — Только это вам не поможет. Сейчас пойдут крысы».

И крысы пошли.

Нета подбежала к стене и высунулась наружу между зубцами, глядя вниз. У подножия замка горожане добивали остатки волков. Поредевшая птичья стая пыталась отогнать врагов, пикируя сверху на головы людей, но среди горожан оказались хорошие стрелки, и песок под ногами уже усеивали трупики погибших пернатых. Птичий Пастух метался на стене, его арбалет выпускал стрелу за стрелой, а лицо было залито слезами: его братья-птицы умирали, и он не мог им помочь. Мавка зеленой молнией носилась за ним, не успевая подавать тяжелые стрелы.

Нета заметила кучку горожан, суетившуюся у ворот замка. Они что-то делали там, сверху было не разглядеть. А вдали, в песчаных дюнах, за спинами нападавших, с пугающей быстротой накатывалась на замок серая волна. Это были крысы.

Бледная Жюли оттащила Нету за рукав от проема.

— Нета, там Люция!..

Нета обернулась. Огневец со страшным окровавленным лицом шел к ним, неся на руках тоненькую обмякшую фигурку. Золотистые волосы свисали почти до полу, руки беспомощно болтались.

— Вниз, Огневец, — крикнула Нета. — Она жива! Вниз, в лазарет! Жюли, иди с ним, помоги Целительнице!.. Где Лекарь?

— Лекарь убит, Нета, — прошептала Жюли и беззвучно заплакала, кусая губы.

Нета в ужасе обернулась: в нескольких шагах от них стоял на коленях Корабельник и, окаменев, держал двумя руками за плечи неподвижно лежащего друга. Голубые глаза Лекаря смотрели в темное небо, на губах застыла вежливая извиняющаяся улыбка. Нета стиснула зубы, чтобы не закричать, подняла ружье и повернулась к стене, навстречу горожанам. Она не помнила, сколько выстрелов сделала, но точно знала, что не промахнулась ни разу.

23

Петрушка Жмых никогда в своей коротенькой дурацкой жизни не испытывал такого страха, как на этой стене. Он честно бегал со стрелами и патронами от стрелка к стрелку, окаянные ножонки путались и спотыкались, тяжелая торба с боеприпасом колотила по бедру, а сердце лупило по ребрам изнутри так, что делалось больно дышать. Страшные дела творились, страшные. Петрушка старался не выпускать из виду хотя бы Алису, Снегурочку нежную, но кругом все так перепуталось, а уж когда крысы полезли, то и совсем хаос наступил, не хуже Провала, тьма и ужас. Снизу затопали: как-то этим проклятущим горожанам удалось ворота отворить, а крысы все лезли сверху, со стен, они по стенам этим без всяких лестниц, как мухи, и не падали, твари, не иначе, заколдованные… А ростом они, я вам скажу, побольше Жмыха, примерно с любимого хряка Жмыховой тетки, а зубья у них, как у пилы, и глаза злющие. От одного вида этих исчадий помереть запросто можно. Вот лезут они, кругом каша, а внизу вдруг, Петрушка услышал, кто-то как заорет: «Вперед, ребята, якорь мне в глотку!.. Кроши их!». Петрушка голос-то узнал, обомлел от радости сначала, да только скоро не слышно стало капитана, видать, убили его. Айден еще надрывался: «Макс!.. Макс!..» — а дальше и он замолк. Боеприпас кончился, что дальше делать, дурачок не знает, вот Лей мелькнул и пропал куда-то, да Мэгги один раз на глаза попалась, с ружьем тяжеленным. Потом еще Нету видел — она высоко взлетела, и кричит оттуда: «Умник!.. Лазарет!..» А что Умник ответил, Петрушка не слыхал — рядом так орали, что уши закладывало. А потом совсем никого не видать стало — только горожане толпой валят. Петрушка маленький, он под ногами шмыг да шмыг, все своих искал, а свои-то, господи, среди этой кутерьмы затерялись, только одного Подорожника и видать, он же высокий, как все равно башня. На лицо страшный сделался, кровь по лбу течет, руки машут, как мельница, только кости вокруг него хрустят. Петрушка исхитрился поближе пробраться, смотрит: а это Подорожник над Радой стоит, никого к ней близко не подпускает, а у самого стрела над коленкой торчит, и в боку стрела, но он не умирает, не падает, знай себе машет, как заведенный. У стены Жмых увидал зеленого платья клочок, начал туда грести, чтобы помочь, да только мавка совсем мертвая была, бедная. Петрушка ее рукой потрогал, заплакал и стал к двери пробираться, чтобы, значит, хоть до лазарета, до своих… А у дверей свалка, Умник ружьем бесполезным, как дубиной, орудует — патроны-то кончились, так он по головам хлещет, не дает никому в дверь войти. А горожане-то расступились и крыс вперед пропускают. Крысы лезут и лезут, Умник, видать, устал уже, а их не уменьшается… Тут смотрит Жмых, Алиса сбоку кричит: «Патроны, Умник!.. Я сейчас, держись!..» — и к нему, значит, рвется. Петрушка, себя не помня, начал крысиное войско кулаками месить, и про зубья их страшные забыл, навстречу Снегурочке нежной, значит, пробирался, она уже совсем близко, вот-вот встретятся. Тут сзади точно свистнуло что-то. Оглянулся Жмых — песчаник ухмыляется со стены, глаза как у пьяного, что ли, и арбалет в руках держит. Вот тут-то Петрушке так страшно сделалось, что хоть кричи. Да не за себя страшно — за Алису. Рванулся он вперед, себя не помня, лапки свои лягушачьи раскинул, пузо выпятил — заслонил… Тут свистнуло опять, и темнота настала.

* * *

Когда Петрушку проткнула тяжелая арбалетная стрела, Нета была недалеко — пыталась выташить из свалки Мэгги. Крысиная лавина сшибла девушку-птерикса с ног и текла по ней, топча и даже не замечая. Нета сумела ухватить Мэгги за руку и, невысоко взлетев, тащила и тащила, но тяжелые серые туши двигались плотным сплошным потоком, и у Неты не хватало сил. Наконец, она закричала от отчаянья, и тут же рядом возник Корабельник с черным окаменевшим лицом. Он молча схватил руку Мэгги повыше локтя, и вдвоем с Нетой они выдернули девушку из крысиного скопища, как пробку из бутылки.

Корабельник взлетел, держа ее на руках, и Нета крикнула:

— В окно, Учитель!.. В окно и в лазарет! Там дверь крепкая…

Не сказав ни слова, Корабельник канул в рассветные сумерки вместе с Мэгги, его черный сюртук мелькнул за поворотом стены и пропал.

Нета огляделась — в нескольких десятках шагов от нее сосредоточенно рубился Подорожник, возвышаясь над крысиным морем. А над стеной вознесся Тот — он триумфально всходил по лестнице вслед за крысами, его прекрасное надменное лицо ничего не выражало, бархатный черный камзол идеально облегал стройное тело, на белоснежных манжетах и таком же воротнике не было ни пятнышка. Казалось, он не принимал участия в схватке, точно король, который вступает в павший город следом за своим победоносным войском.

Нета скрипнула зубами: у нее не было ни одного патрона, и ружье она бросила давно. Она взлетела повыше, чтобы лучше видеть, и сразу заметила Раду: та вдруг оттолкнула заслонявшего ее Подорожника, выпрямилась и протянула дрожащие руки навстречу песчаному главарю.

— Тутти!.. — сказала она, и Тот вздрогнул и повернул голову в ее сторону.

— Убери этих гадких крыс, — крикнула Рада. — Я не могу подойти к тебе!

— Рада, — прорычал Подорожник и схватил ее за руку. — Рада, стой!..

— Отстань, — Рада оттолкнула его, не глядя.

Бледный, как полотно, но по-прежнему бесстрастный Тот щелкнул пальцами, и крысы нехотя расступились. Рада сделала шаг навстречу песчанику.

— Как они тебя слушаются, — сказала она весело, как будто на прогулке в парке. — Ты теперь крысиный король, да?.. Помнишь, ты мне рассказывал сказку про заколдованного принца?..

Тот поднес руку ко лбу и тут же опустил.

— Это ты, — сказал он странным голосом. — Я догадывался. Но ведь ты умерла. Тебя сожгли.

Рада засмеялась — ее смех походил на плач.

— Я не умерла, любимый. Это ты умер.

— Да, — согласился Тот, не сводя с нее ледяных огромных глаз. — Я умер. Давно. Когда бросил тебя гореть в костре. А теперь поздно, Рада.

— Нет, не поздно, — Рада сделала еще один шаг. — Иди ко мне, Тутти. Я знаю! — она отмела возражения, готовые сорваться с его губ, взмахом руки. — Я знаю, ты болен. Ты пьешь кровь. Но ты можешь пить — мою — кровь. И больше ничью. И тогда все будет хорошо.

— Мило, — со стены раздались ленивые аплодисменты. Нета оглянулась и увидела потрясающую красавицу в черном, глядящую на Раду с непередаваемой смесью жалости и презрения. — Деточка, ты меня, конечно, извини, но пока что твой Тутти пьет мою кровь. И она ему нравится. Ты несколько подзабыла, похоже, но тогда, пятнадцать лет назад, он выбрал меня. Сам выбрал, заметь.

— Рада! — Подорожник, хромая, подошел к ней и положил руку на ее плечо. — Не надо, не разговаривай с ними. — Его окровавленное лицо исказилось. — Рада!.. Они убили Лекаря. Они убили Мэри-Энн. Они чуть не убили Тритона. Они наши враги.

— Герой, — Тот усмехнулся одними губами. — Видишь, Рада? Все правильно. Ты лучше послушайся его и уходи. Я скажу, чтоб тебя не трогали.

— Куда же я пойду? — голос Рады растерянно дрогнул. Она не обращала ни малейшего внимания ни на соперницу, ни на Подорожника. Ее глаза были устремлены на Тота, и только на него. — Я не могу никуда уйти, бедный мой мальчик. Я люблю тебя больше жизни. Разве ты не знаешь?..

— Ну, хватит, — по губам Тота прошла судорога, он так резко отвернулся, что черный плащ взлетел за его спиной, как крылья. — Уходи, Рада. Твой бедный мальчик давно умер, а ты все перепутала.

— Убрать ее, Господин? — с готовностью спросил Адамант, его темные, как будто немного пьяные, глаза обшаривали тонкую фигурку Рады.

— Попробуй подойди, — Подорожник с треском сломал древко стрелы, торчащей из его бедра, и отшвырнул в сторону. — Попробуй тронь ее, вампир поганый.

Дагмара, стоявшая на стене, звонко расхохоталась и легко, невесомо соскочила вниз, в галерею. В два шага она оказалась стоящей перед Подорожником, лаская его бесстыдным взглядом огромных, широко расставленных глаз неправдоподобно-вишневого цвета.

— Какой славный мальчик, — сказала она бархатным голосом. — Тот, можно, я его поцелую?..

— Делай что хочешь, — Тот не оборачивался, его широкие плечи опустились. Он походил на дряхлого ворона в своем черном плаще. — И вообще, пора закругляться. Сколько можно. Мне надоело это развлечение. Прикончите их — сколько их там осталось?.. Нам пора домой, утро скоро.

— Горожане открыли ворота, Господин, — произнес Адамант с поклоном. — Их ведет Секач. Думаю, он уже управился с теми, кто оставался внутри. Осталось добить этих.

Он кивнул в сторону. Нета увидела Огневца, стоящего, расставив ноги, рядом с поникшим Умником у двери, ведущей вниз, во внутренние покои. Крысы висели на его руках, на плечах и груди, они рвали Огневца зубами, куртка на нем болталась кровавыми клочьями, но он стоял, подпирая дверь спиной. Умника почти не было видно за шевелящейся массой серых тварей, он полусидел — полулежал, прислонясь к двери, глаза его были закрыты.

Нета поискала глазами Алису и не нашла.

Где же она?.. Где Лей, Кудряш, Птичий Пастух, Рут?.. Где Речник?.. Этот песчаник сказал, что горожане уже внутри замка… Внутри? А лазарет? Тритон!..

Нета судорожно стиснула пальцы в кулаки.

Он же спит… я его убаюкала. И никто не сможет его разбудить без меня!

Она оглянулась на Подорожника, заслоняющего собой Раду, на Огневца и Умника и сглотнула слезы.

«Простите меня, — прошептала она, взлетая над стеной и ныряя за угловую башню. — Простите меня, пожалуйста. Мне нужно к нему…».

24

Замок был полон крыс. Серые зверьки рекой текли по коридорам, карабкались вдоль стен, когтистые лапки сдирали старинные гобелены, роняли со столов серебряные кубки и канделябры. Куда ни кинь взгляд, колыхалось по залам море шевелящихся спин, голые хвосты тащились по коврам, и этот поток не кончался.

Большинство крыс были простыми помоечными тварями — Нета подумала, что они пришли сюда из города, повинуясь неслышному приказу, — но встречались и те, что атаковали замок со стен, огромные, ростом с крупного волка, и такие же опасные. Они поднимали кверху злые морды и подпрыгивали, стараясь достать Нету, летящую под высоким сводчатым потолком.

Где-то впереди раздавались голоса горожан, торжествовавших победу. Они грабили замок, даже не успев его как следует осмотреть, и Нета свернула в коридор, ведущий в глубину покоев, к лазарету. В этом коридоре крыс было даже больше, чем везде. Зверьки карабкались на спины друг другу, лезли по головам нижних, стремились вперед, как будто что-то влекло их к дубовой сводчатой двери. А там, у двери, Нета еще издалека увидела Мангу. Аранта была в своем кошачьем обличье, и то, что она устроила перед входом в лазарет, заставило Нету тяжело сглотнуть от отвращения: огромная кошка месила серые полчища короткими взмахами когтистых лап, кровавые ошметки летели во все стороны. Но крысы продолжали лезть по трупам своих сородичей, и весь коридор в радиусе нескольких метров вокруг Манги был залит кровью и завален растерзанными тушками.

Нета скользнула под самым потолком к двери, брезгливо подбирая ноги, и крикнула:

— Аранта!.. Пропусти меня!

Кошка что-то проворчала и посторонилась, продолжая без устали драть на части наползающих тварей. Нета стукнула в притолоку:

— Учитель!.. Это я, Нета! Откройте!

Она услышала звук поворачивающегося в замочной скважине ключа, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы Нета смогла проникнуть в узкую щель между тяжелыми створками.

— Учитель, — выпалила она, задыхаясь, — я не знаю, что делать. Там, наверху, остались все наши… Лей, Алиса, Рут… Птичий Пастух… Рада с Подорожником, Огневец, Умник, Кудряш, Речник…

— Я здесь, — отозвался Лей мрачно. Одна рука у него болталась на перевязи. — Я притащил девчонок.

Нета оглянулась. На узкой койке у стены, прижавшись друг к другу, сидели Алиса, Рут и Мэгги. Жюли примостилась на табурете между кроватями Ежи и Люции. У постели Тритона стояла Целительница. Вид у нее был совсем усталый, но она ободряюще кивнула Нете.

— Он нас по одной… — проговорила Алиса дрогнувшим голосом. — Сначала меня, а потом Рут. Я так боялась, что уронит… Ты знаешь, что Петрушку убили?

Нета кивнула, опустила голову и с трудом спросила:

— А Кудряш?.. А Птиц?.. Их кто-нибудь видел?

— Птиц с Кудряшом были в Северной башне, — сказал Лей. — У них стрелы кончились. Я им крикнул, чтобы заперли дверь. Птиц тоже ранен. Но у меня сил не хватило. Видишь?..

Он пошевелил раненой рукой и поморщился.

Только тут Нета заметила, что Корабельника в лазарете нет.

— А где Учитель? — спросила она растерянно.

— Он меня принес и за Речником полетел, — прошептала Мэгги. — Речник… сорвался со стены и повис. Корабельник его заметил, когда мы сюда… ну, и сразу за ним… Только что-то не возвращается.

— А откуда Манга взялась? — Нета кивнула на дверь, за которой по-прежнему слышалось ритмичное «шшухх-шшухх-грррах».

— Просто появилась, — пожала плечами Целительница. — И сразу стала драться с крысами. Мы заперлись и поставили завесу перед дверью, чтобы хотя бы горожане нас не сразу нашли, а она там… сражается. Это ведь Аранта? Я помню ее. Я еще девочкой была, когда она стала… такой.

Нета подошла к постели Тритона и склонилась над ним. Он спал, кровь на повязке подсохла и потемнела.

— Не буди пока, — сказала Целительница. — Пусть еще поспит. Скорее выздоровеет. Ежи уже получше, а вот Люция… горит вся. Жюли у вас молодец, из нее получится настоящая Целительница. Она Люцию поддерживает. — Лина понизила голос. — Плохая рана. В живот.

— Нета… — слабый голос Люции заставил Нету оглянуться и быстро подойти к кровати подруги. — Нета… Ты Огневца не видела?.. Огневца… не видела?

— Видела, видела, — Нета успокаивающе погладила ее по руке. Рука была очень горячей и влажной. — Он жив. Вы скоро встретитесь.

Люция успокоенно прикрыла глаза. Ее рука в руке Неты обмякла.

— Что это там? — вдруг спросила Жюли, насторожившись. Отродья замерли и прислушались.

«Якорь… в глотку… дави…», — донеслось издалека. Лей подскочил к двери.

— Погоди, не открывай, — испуганно сказала Алиса.

— Это же сэр Макс! — Лей обернулся. — Вы что, не слышите? Это сэр Макс, он идет сюда.

Голос капитана звучал все ближе. Нета покачала головой и усмехнулась — в потоке слов, вырывавшихся из его луженой глотки, не было ни одного приличного.

Лей отпер дверь, створки тут же подались под напором, и вместе с Максом, Айденом и каким-то красивым оборванцем, одетым в подобие тоги из вышитого покрывала, в лазарет ввалились десятка три крыс — среди них одна гигантская.

— Пшла, гадина! — пират наподдал огромной крысе ногой такого пинка, что она с яростным писком вылетела обратно в коридор, а сам сэр Макс, шипя от боли, запрыгал на одной ноге.

Девушки ужасно завизжали, Айден захлопнул дверь, и какое-то время в лазарете царила суета — прихрамывающий Макс вместе с Айденом гоняли крыс по всему помещению и насаживали их на свои шпаги, как на вертелы. Оборванец стоял, прислонясь к двери, и безучастно наблюдал за происходящим.

Наконец, с крысами было покончено, Макс брезгливо отряхнул полы камзола и поклонился дамам. Отряхивание его камзолу не помогло — некогда прекрасная вещь превратилась в лохмотья, покрытые кровавыми пятнами и запыленные вконец. Айден выглядел не лучше. Его камзол побурел от крови, рубаха была изорвана, голова обмотана какой-то ужасной тряпкой, но зеленые глаза сияли.

— Привет! — сказал он жизнерадостно и оглядел девушек. — А где Рада?

Ему никто не ответил.

* * *

— Вот так и получилось, что мы опоздали, — сказал сэр Макс угрюмо. — Главное, мы все время шли за ними по пятам. Марка мы подобрали в дюнах на месте стоянки. Не знаю, что они с ним делали, но он был похож на лежалый труп. Айден влил в него полфляжки рому, и мы с моими ребятами пошли дальше, а он потащился следом, но скоро отстал. Еще издалека мы услышали заварушку и сразу ввязались, не останавливаясь ни на секунду. Мои ребята полегли все до одного, — Макс тяжело вздохнул. — Меня самого вывел из строя арбалетный выстрел. — Он распахнул остатки камзола, и стало видно, что его голая грудь забинтована в несколько слоев порванной на длинные полосы рубахой. На повязке расплывалось огромное пятно, и Нета встревоженно подошла поближе.

— Айден получил по башке и тоже вырубился. — Макс стыдливо пожал плечами. — Когда мы очухались, Марк волок нас обоих по песку, а ворота были открыты. Ну, мы вошли. И увидели, что все вокруг заполонили эти твари. Брр, ненавижу крыс. Я сразу взлетел, а вот Айдену пришлось несладко. Они с Марком перли прямо по коридору по пояс в крысах. Братишке все сапоги попортили, а у Марка ноги в пять минут были обкусаны до костей. Мне пришлось спуститься и взять его в охапку, а то бы он не дошел… Ну, что вы так смотрите, миледи? Я понимаю, что мой вид…

— Дурачок, — сказала Нета и обняла капитана. Он замер, и она быстро поцеловала его прямо в губы. А потом, как ни в чем не бывало, повернулась к остальным.

— Нам нужно наверх, — сказала она. — Лей, пойдем. Вдвоем с тобой мы сумеем вытащить хоть кого-нибудь… Лина, ты посмотрела бы, что у этих дурачков под повязками. И ноги Марка заодно. Укусы крыс бывают очень опасны.

Целительница тем временем уже подошла к Марку, который все так же стоял у двери, и внимательно вглядывалась в его бледное лицо.

— Погоди, Нета, — сказала она озабоченно. — Погоди, не уходи. Сдается мне, что это… бутылка.

— Какая бутылка? — не поняла Нета, тогда как Рут испуганно ахнула и прикрыла ладонью рот.

— Песчаники из него пили, — пояснила Лина, отходя подальше от мальчишки. — Взгляни на его шею. Это не крысиный укус, это хуже. Он заражен. Более того, если он не получит крови в ближайшие полчаса, он умрет.

Как будто в подтверждение ее слов, Марк закрыл глаза и начал тихонько сползать на пол.

— Это Дагмара, — горестно воскликнула Рут. — Это ее работа — она любит мальчиков. Что же нам делать?..

— Я его подержу, — сказала Нета, бесстрашно склонившись над мальчишкой и с жалостью его разглядывая. — Я подержу, а вы подумайте, что делать. Я никогда с этим не сталкивалась, вам виднее.

— Не надо, — раздался спокойный голос у нее за спиной. Нета оглянулась — Оракул стоял посреди комнаты, откинув свой неизменный капюшон и протянув вперед руки, как будто ощупывая воздух. — Не надо, Нета. Аранта его подержит. Впусти ее, она устала, а дверь выдержит и так… какое-то время. Надеюсь, мы успеем. А тебе пора наверх. Там нужна помощь. Возьми с собой Лея… И на твоем месте я взял бы и капитана. Ничего, что он ранен. Он выдержит.

— Хорошо, Оракул, — Нета поспешно отперла дверь, и Манга, стремительно перекидываясь на ходу в женское обличье, шагнула в лазарет и сразу наклонилась над бесчувственным телом оборванца.

— Всё, мы ушли, — Нета оглянулась и нашла глазами Целительницу. — Лина… Тритон.

— Не беспокойся, — та кивнула. — С ним ничего не случится. Поторопись.

И трое отродий выскользнули за дверь, в коридоры, полные крыс.

25

— Долго мы будем тут отираться? — раздраженно сказала Дагмара и с отвращением огляделась по сторонам. — Мне не нравится этот замок, мне не нравится эта девка, мне не нравишься ты.

— Ничего не могу с этим поделать, — равнодушно отозвался Тот.

Он сидел в кресле Речника и смотрел на крыс, шмыгавших под ногами.

— Я надеюсь, этих отродий уже прикончили? — Изящно вырезаные ноздри Дагмары трепетали от злости. — Сколько можно возиться? Людишки нашли винный погреб и напиваются всласть, про свои обязанности уже забыли. Сонный Дрыга получил пулю в лоб, ты видел?.. Он, конечно, полный придурок, но иногда был таким сладким… Мне будет его недоставать. Мор сломал ногу, но очухается завтра к вечеру, я думаю. Адамант сунул ему девку из деревенских, которая увязалась за отрядом. Вообще, мне тоже хочется выпить, дорогой. Пойду-ка я, пожалуй, укушу кого-нибудь. — Она сладко потянулась. — Не зря же мы здесь застряли. Ты не хочешь подкрепиться?.. Нет? Ну и сиди.

Она поднялась, высокая, гибкая, и вышла из кабинета Речника.

Тот откинулся в кресле и потер грудь. За окном было уже совсем светло. Крысы хозяйничали в замке. Через несколько часов тут все будет кончено — чего не растащат люди, то сожрут крысы. Неизвестно, правда, где прячутся Речник и еще с десяток отродий. Но это дело техники, их всех выловят если не горожане, то Секач с остальными песчаниками. Потери среди них были незначительны — Жмур, Сонный Дрыга, Холерик да Мор со сломанной ногой и небольшой контузией. Горожан полегло гораздо больше — эти приморские гости оказались неплохими бойцами.

Сонного Дрыгу Тоту было совсем не жаль. Он всегда был омерзительным отродьем, грязным по всей своей природе. И совершенно сумасшедшим. То, что он сотворил с проституткой, заставляло Тота передергиваться от отвращения. А Дагмаре понравилось. Она очень смеялась, помнится. Жмур тоже был еще тот ублюдок, специалист по маленьким девочкам. Из погибших Тоту был отчасти симпатичен только Холерик, который, несмотря на бешеный нрав, имел хотя бы отдаленные понятия о благородстве. Впрочем, каким благородством могут обладать отродья, пьющие кровь?..

В груди болело все сильнее. Тот поднялся, сморщившись от боли, и подошел к окну.

Ветер почти стих, только далеко в дюнах еще сгибались под его порывами сухие стебли. Но в дюнах всегда ветер.

Тот нарочно не стал смотреть, что случилось с Радой и ее героическим защитником. Всё давно в прошлом. А Адамант с ними разберется. Если бы не боль в груди, можно было бы представить, что никакой встречи не было. Что не было никакой Рады, никакого детства в маленьком южном городке у моря, что никогда мальчик Тутти не просыпался от крика матери: «Вставай, отродье поганое, навязался на мою голову, хватит дрыхнуть!», — и никогда не убегал на берег от этого крика и колотушек, глотая слезы и выдумывая себе, что он на самом деле прекрасный заколдованный принц…

Прекрасный заколдованный принц высунулся в окно по пояс и немного подышал ртом. Внизу, под стенами замка, песок был усеян птичьими тушками и трупами убитых волков и людей. Между ними шмыгали крысы, что-то там делали с мертвецами. Тот с омерзением отвел глаза и вернулся в кресло.

Его жизнь подходила к концу, он это чуял неотвратимо и равнодушно. Равнодушно?.. Ну, почти. Ненавистный Крысолов оставался живым, его присутствие на свете не давало Тоту спокойно спать. Наверное, это чувство передалось ему от Дагмары. Дагмара так ненавидела Крысолова, что временами ее необузданная ярость даже Тоту казалась какой-то преувеличенной, как раздавленная любовь. Любовь… Страшная мука, вызывающая физическую боль в том месте, где у мальчика Тутти когда-то было сердце — высохшее, сморщенное, как вяленый абрикос сердце Господина песчаников и Врага рода человеческого. Любовь делает отродье уязвимым. Любовь это проклятие. Любовь это смерть.

— Ну, как ты тут, мой птенчик?

Изрядно повеселевшая Дагмара, слегка пританцовывая, вошла в кабинет.

— Соскучился? Вижу, что нет. Ну и ладно. А я прогулялась на стену. Вообрази, Адаманту пришла хана. Не надо было его, дурака, оставлять наедине с этим долговязым отродьем — они, натурально, прикончили друг друга. Все бы ничего, но девка под шумок куда-то делась. Я ее немного поискала, хотела попробовать на вкус, но тут такие утомительные коридоры, да еще твои крысы путаются под ногами… Что ты молчишь, мой сладкий? Переживаешь из-за Адаманта? Брось. Он сам виноват — не смог справиться с каким-то скороходом, да еще раненым вдобавок. Туда ему и дорога. В городе подрастает не меньше сотни наших крошек, всегда можно пополнить стаю. Я уже присмотрела с десяток хорошеньких мальчишек, через годик их можно будет пускать в дело…

Тот отчетливо скрипнул зубами.

— Помолчи, Дагмара. У меня разламывается голова.

Прохладная узкая ладонь легла на его лоб.

— Ну, еще бы! — Дагмара сердито сдвинула брови. — Сколько суток ты не ел? Так не может продолжаться, дорогой. Выпей, у меня сейчас достаточно крови, чтобы хватило нам обоим.

Она наклонилась, откинула черные локоны и подставила ему длинную нежную шею.

Тот судорожно сглотнул и закрыл глаза.

— Уйди, Дагмара. Я не хочу.

Дагмара выпрямилась, ее вишневые глаза сверкнули.

— Тебе не кажется, что ты играешь с огнем, сладкий? Я очень терпелива, но ты в последнее время… Неужели это из-за той девки? Смотри, драгоценный мой, я ведь не пожалею времени и найду ее. Найду, Тот, и она станет моей бутылкой. А потом — твоей игрушкой. Хочешь?

Она снова склонилась над ним, щекоча лицо любовника шелковистыми волосами, и промурлыкала:

— Подумай, как было бы славно!..

Когда-то он очень любил ее вишневые глаза, ее нежную кожу, черные локоны, пьянящий запах, длинное тонкое тело. Когда-то от одного ее прикосновения у него захватывало дух. Почему же сейчас даже звук ее голоса вызывает в нем такое омерзение, словно он попал голой ногой в змеиное гнездо, полное извивающихся змеенышей?..

* * *

— Тс-с-с!.. — Лей распластался по стене, как барельеф, раскинув руки и прижимаясь спиной к серой каменной кладке. — Они поставили стражу вон там. Пара пьяных горожан нам не помеха, но третьим с ними песчаник. Летим на цыпочках.

— Ты видел Раду? — прошептала Нета, прижимаясь к стене рядом с ним. — Видел вообще кого-нибудь из наших?

Лей мотнул головой и отвел глаза. У Неты сжалось сердце от тоскливого предчувствия, но она только нахмурилась и шепнула:

— Летим. Мы с Максом — в Северную башню. Не высовывайтесь, капитан, держитесь рядом, ладно? А ты, Лей, ищи Учителя. Он должен быть жив. Я чувствую.

Крепкая дубовая дверь Северной башни была вся истыкана арбалетными стрелами, но по-прежнему заперта. Нета скользнула в узкое окно и сразу увидела крыс — похоже, этим тварям двери были не помеха. Среди крыс не было ни одной гигантской, только обычные рыжевато-бурые пасюки. И они сидели смирно, не шевелясь, образовав неправдоподобно правильный круг с четкой границей. Середина этого круга была свободна, и там, на каменном полу, сидел Кудряш — серые глаза в черных кругах, скулы обтянуло, челюсти сжаты, одна рука обнимает за плечи Птичьего Пастуха, другая вытянута к крысам ладонью вперед.

— Нета, — сказал Кудряш сквозь зубы, не оборачиваясь. — Помоги.

Нета молча спрыгнула с подоконника прямо в круг, сэр Макс следом, и они вдвоем подхватили безжизненного птерикса на руки. Кудряш сразу вытянул вперед освободившуюся руку, вторая упала плетью. Кудряш зашипел от боли:

— Рука затекла… Вовремя вы успели. Еще бы чуть-чуть, и я бы их не удержал. Что там снаружи?

— Горожане пьют и грабят. Песчаники где-то в замке, не знаю, где, — Нета закинула руку Птичьего Пастуха себе на плечо поудобнее. — Мы отнесем его и вернемся за тобой.

— Не надо, — Кудряш с трудом поднялся на ноги. — Я попробую через дверь в коридор… там доберусь. Вы в лазарете?

— Да. Но лучше бы ты дождался.

— Прорвусь, — Кудряш, продолжая удерживать крыс, начал медленно отступать к двери во внутренние покои. — Давайте скорей, Птиц очень плох, много крови потерял.

— Легче, Макс, — Нета протиснулась в узкое окно, стараясь не повредить раненому. — Кудряш!.. Удачи тебе. Мы будем ждать.


…В это время у дверей лазарета послышались тяжелые шаги, потом какая-то возня, стук, хриплый стон.

— Открыть? — неуверенно спросила Жюли, приникнув к створке и оглядываясь на Оракула.

— Открой, девочка, — Оракул безмятежно кивнул. — Это свои.

Жюли повернула ключ и отпрянула — в дверь ввалился истерзанный почти до неузнаваемости Огневец с Умником на плече.

— Я их огнем… — прохрипел он. — Отогнал… Как тут моя девочка?..

И рухнул на пол с ужасным грохотом, выпустив из рук бесчувственного друга.

Жюли, ахнув, бросилась к ним. Следом спешила озабоченная Целительница.

Алиса, стиснув руки, застыла у кровати, в ужасе глядя на распростертого на полу Умника.

— Он… он… — ее трясло.

— Он жив, — бросила Целительница, ощупывая парня. — Помят и покусан, силы растратил, а так нормально… справится. Иди сюда и обними его. Ему сейчас необходимо твое тепло. Да живее, что ты там застыла?..

Алиса, продолжая дрожать, подошла и села на пол, обхватив Умника обеими руками. Он не шевелился.

Мэгги и Рут бросились помогать Жюли осматривать Огневца.

— Лина, — позвала Мэгги отчаянно, — посмотри!.. Вот тут обломок стрелы… и тут… и вот… ой, Лина… И руки все погрызены… и шея… Тут все в крови, все в клочья… Как же мы справимся?..

Целительница поспешила на зов, распахнула на лежащем куртку и нахмурилась.

— Пустите-ка, — Оракул подошел к ним и склонился над Огневцом. Тонкие пальцы слепого безошибочно нащупали обломки стрел.

— Так, — сказал Оракул и невозмутимо погрузил пальцы в первую рану. Огневец вздрогнул. — Ничего-ничего, — слепой сосредоточенно шарил в ране, нащупывая зазубренный наконечник. — Жюли, девочка, подыши на него, а то может не выдержать. Хотя он силач, да… Ну-ка…

Молниеносным жестом он выдернул первую стрелу.

— Ма…ма, — хрипло сказал Огневец, не открывая глаз.

— Потерпи, потерпи, миленький, — Жюли уже тихонько дула ему в лоб, смаргивая набегающие слезы. — Сейчас пройдет, потерпи…

Пальцы слепого осторожно копались в следующей ране. Огневец дернулся и захрипел.

— Аранта! — резко сказал Оракул. — Оставь Марка, иди сюда. Скорее!.. Айден, пригляди за мальчишкой. Держись, Огневец, держись…

— Он умирает, — сказала Целительница бесцветным голосом и бессильно села на пол рядом с Огневцом. — Умирает.

— Нет, — возразил Оракул. — Он не умрет. Мы не дадим ему. Аранта, руки.

Огневец начал слабо подергиваться в агонии.

Мэгги заплакала и отвернулась.

Манга молча опустила свои сухие ладони на грудь раненого, ее глаза впились в его лицо.

— Жюли!.. Так, есть… — Оракул вынул следующую стрелу. — Дыши, дыши! Не отпускай его. Лина, встань и неси повязки. Быстро. Ну! Рут, Мэгги, свечи. Все свечи, какие есть. Поставьте их вокруг него и зажгите. Ему нужен огонь, его сила. Да шевелитесь вы!..

— Не вытянем, — сказала Манга низким глухим голосом и выпрямилась. — Не вытянем. Нет.

— Люция! — прогремел Оракул, простирая руку в сторону постели девушки. — Люция, встань и подойди к нему!

Глаза Люции широко распахнулись, она села, точно кукла. Все замерли. Девушка сползла с кровати и неуверенно сделала несколько шагов. Пошатнулась и опустилась на колени возле Огневца. Горячие пальцы коснулись его лица, запекшиеся от жара губы приоткрылись.

— Не… уходи… — прошептала она еле слышно. — Не уходи… останься…

Рут и Мэгги, спеша, зажигали свечи, очерчивали умирающего огненным кольцом. Целительница проворно накладывала повязки, шевелила губами, заговаривая кровь. Оракул уже вынул следующий обломок и теперь прижимал пальцами сильно кровоточащую рану на шее. Манга снова склонилась над Огневцом.

— Ты прав, Сэм, — сказала она, и ее взгляд чуть прояснился. — Ты прав, любимый. Он не умрет, пожалуй. Молодец, сильный мальчик.

Ее ладонь легко опустилась на голову Люции.

— И ты молодец, удержала. Иди теперь. Ложись. Ты скоро поправишься.

Люция встала и, как сомнамбула, пошла к своей койке. Рут поспешно подставила ей плечо, помогла лечь, укрыла и немного подождала, прислушиваясь к дыханию подруги. Люция спала. И жар у нее, похоже, начал спадать.

* * *

— Ты же понимаешь, мне тебя не донести, — угрюмо сказал Корабельник. — И оставить тебя тут, на съедение крысам, я тоже не могу.

Они с Речником находились в единственной башне, не имеющей прямого выхода во внутренние помещения замка. Это была тесная сторожевая башенка на северо-востоке, предназначенная для лучшего обзора — она была заметно выше остальных и заметно уже. На нее можно было попасть только со стены по узенькой, не шире двух шагов, галерейке.

Когда Корабельник, пролетая с Мэгги на руках, заметил висящего на стене Речника, тот уже настолько ослабел, что готов был сорваться в любую минуту. Речник был аквой, и летать не умел. Поэтому, сшибленный со стены во время схватки, неминуемо должен был разбиться. Но в последний момент повис, ухватившись за выступ.

Корабельник вернулся за ним так быстро, как только мог, подпер плечом, но подниматься на стену было опасно — там суетились песчаники, и, глядя вверх, два Учителя видели черный плащ Тота, реющий по ветру, точно крылья. Тогда Корабельник, напрягая все силы, дотащил Речника до поворота стены и последним усилием поднялся с ним на уровень окон сторожевой башенки. Впихнув хозяина Приречного замка в узкий проем, он чуть не свалился вниз сам, в последний момент уцепился за каменный подоконник и немножко повисел, отдыхая. Все-таки, Речник был изрядно тяжел, а Корабельник сильно измучен.

Забравшись, наконец, в спасительную башню, он с великим разочарованием обнаружил там крыс, заполонивших каждый сантиметр каменного пола, и не обнаружил двери, ведущей внутрь.

— Да, — Речник, примостившийся в оконной нише и поджавший ноги повыше, чтобы не наступать на крыс, виновато пожал плечами. — Это всего лишь наблюдательный пункт, тут не предусмотрено входа в замок. Только через галерею по стене, и уж там… Но там сейчас не пройти — слышишь?

Со стен все еще доносились голоса врагов.

— Можно переждать, — сказал Корабельник, с сомнением косясь на крыс. Серые твари подозрительно оживились, их усы дрожали, хвосты напружинились, они то и дело поднимались на задние лапки и царапали коготками стену в попытках добраться до отродий. Крыс было слишком много, и вели они себя слишком странно, чтобы ими пренебречь, как не стоящей внимания помехой.

— Что ж… я останусь, — спокойно сказал Речник. — А ты лети за подмогой.

— Где я тебе возьму подмогу? — раздраженно поинтересовался Корабельник и швырнул в крыс разряженным пистолетом, болтавшимся у него на поясе. — Сколько у нас левитов?.. Ежи ранен, он не в счет. Лей куда-то пропал. А Нета все-таки девушка.

— Ваша Нета достаточно сильная особа, — невозмутимо ответил Речник, следя глазами за крысами, деловито обгладывающими рукоять пистолета. — Да и ты не кисейная барышня. До ближайшего окна этажом ниже метров сто. Там мой кабинет, кстати. А в кабинете — потайной вход в пассаж, ведущий в стенах замка вниз, до самых подвалов. Донесете. А если уроните — значит, такова моя судьба.

— Речник, — помолчав, произнес Корабельник. — Как ты думаешь, это нашествие крыс… что-нибудь значит?

Речник задумчиво посмотрел вниз. Крысы копошились на полу, забираясь на спины друг друга, суетливо дергая носами. Их глазки сверкали красноватыми огоньками в полумраке башни.

— В городе крысы живут давно. Я помню, Рут как-то говорила мне, что в последнее время их стало значительно больше. Расплодились. Может быть, у горожан появилось больше еды?.. — Речник пожал плечами. — Я не знаю.

— Почему они пришли в замок?

— Это как раз неудивительно. Их привел Тот.

— Зачем?

— Не знаю. Акт устрашения?.. Желание уничтожить замок?..

— А тебе не кажется… — Корабельник, сдвинув брови, смотрел на крыс. — Тебе не кажется, что Тот устроил крысиное нашествие потому, что он… ждет прихода Крысолова?

Речник удивленно приподнял брови.

— Для чего ему это?

— Возможно, для того, чтобы сразиться с ним. За власть над этим миром.

26

В дверь заколотили.

— Откройте, — донеслось оттуда. — Скорее!

— Это Нета, — Мэгги поспешно отперла дверь, приоткрыла тяжелые створки. Нета и Макс, держа на весу Птичьего Пастуха, протиснулись в комнату. Айден, стоявший у двери наготове, точными ударами ноги вышвырнул обратно в коридор нескольких крыс, прошмыгнувших в щель следом за ними.

— Птиц!.. — Мэгги всплеснула руками, слезы градом потекли по ямочкам на щеках.

Птерикс с видимым трудом открыл глаза и улыбнулся.

— В то же самое плечо… Везет… как дохлой чайке. Не плачь, детка… я в порядке. Только ослаб что-то, и рука… не слушается.

— Ром, — авторитетно заявил сэр Макс, помогая Целительнице уложить Птичьего Пастуха на расстеленное на полу одеяло, потому что свободных коек больше не было. — Ему нужно выпить рому, это прекрасно восстанавливает силы после потери крови. Айден, дай-ка сюда фляжку.

— У нас больше ни осталось ни капли, брат, — виновато сказал Айден. — Я все вылил в глотку Марку. Он совсем плох.

— Отойдите, капитан, — Мэгги решительно оттеснила сэра Макса от раненого. — Я его сама восстановлю… без всякого вашего рома.

Нета обвела глазами лазарет.

— Умник!.. Огневец!.. Слава богу. Я боялась, что им не прорваться. А Лей… не прилетал?

— Нет, — покачала головой Рут. — Больше никого не было.

— Мы пойдем навстречу Кудряшу, — вызвался сэр Макс решительно. — С Айденом.

— Нет, не пойдете, — Нета покачала головой. — Вы не знаете замка, Макс, и не найдете дороги. К тому же, Айден не может летать. Крысы…

— Навстречу Кудряшу пойду я, — Оракул мягко улыбнулся. — Мне крысы не страшны, я их не вижу.

Нета быстро обернулась к нему, силясь понять, что означают эти слова. Но в этот момент на расстеленном одеяле приподнялся Птичий Пастух.

— А где… где Мэри-Энн?

Его глаза тревожно обшарили лазарет.

— Где она?.. Мавка… где?

— Убили ее, Птиц, — тихо сказала Алиса. — Ты что, не знал?..

И без того бледное лицо птерикса совсем помертвело.

— Это я виноват, — сказал он еле слышно. — Это я ее погубил. Она меня любила, а я…

Он зажмурился и лег навзничь.

— Ну, что ты говоришь, — испуганно сказала Мэгги. — Ну, что ты… Ты ни в чем не виноват!

Птиц помотал головой и сморщился.

— Я… во всем… Она еще тогда… в лодке… а я… Мэгги, я подлец, я… скотина…

— Перестань, Птиц, — тихо сказала Нета. — Перестань, не мучь себя. И Мэгги не мучь. Вы ни в чем не виноваты. Так получилось.

— Я ее погубил, — пробормотал птерикс, держась за грудь. — Погубил… я. Я ведь просто так… а она… и Мэгги… Мэгги, у меня заноза вот тут… вытащите… вытащите ее кто-нибудь… невозможно терпеть…

Он замолчал. Мэгги наклонилась над ним и сразу отпрянула, вся трясясь.

— Он перестал дышать! — крикнула она отчаянно. — Лина, он не дышит!..

Целительница шагнула к ней, опустилась на колени рядом. Нета схватила птерикса за руку, ища пульс.

— Нет пульса. Лина. Пульса нет.

— Совесть страшная штука, — сказала Целительница, сдвинув светлые брови. — Чувство вины мучительней, чем любовь. Ну, и кровопотеря, конечно. Может не выдержать. Бедняга. Мэгги, ты его любишь?

— Люблю, — прошептала Мэгги и бессильно всхлипнула. — Люблю очень… Он умер?.. Умер, да?.. Я умру вместе с ним. Так лучше…

Она покачнулась, как кукла, и стала валиться на бок.

— Не смей! — Целительница схватила ее за плечи и встряхнула так, что голова девушки мотнулась из стороны в сторону. — Очнись, дрянь такая!.. Девчонка! Что ты знаешь о любви! Ну-ка дыши для него! Дыши за него, дура! Ты должна его вытянуть, а не сама ложиться рядом! Ты его не любишь!

Мэгги вздрогнула и открыла глаза.

— Чувство вины может убить отродье вернее, чем пуля, — мягко сказал Оракул, приподнимая ее подбородок. — Вы очень уязвимы. Но Лина права. Не надо вам умирать. Дыши за него, малышка. Дыши, пока он не начнет дышать сам.

Мэгги, дрожа, наклонилась и прижалась губами к полуоткрытому рту Птичьего Пастуха. Некоторое время ничего не происходило, потом Нета, продолжавшая держать птерикса за запястье, обернулась к Оракулу.

— Пульс появился.

Оракул подошел поближе и наклонился над раненым.

— Она тебя простила, — сказал он тихо. — С ней все будет хорошо. Не казни себя. Дыши.

Птичий Пастух вздохнул глубоко, как будто выныривая из воды, и сразу заплакал, не открывая глаз, горько, как ребенок. Мэгги прижалась к нему и тоже заплакала. Оракул погладил ее по голове и сказал:

— Пусть поплачет, это хорошо. Только не оставляй его одного, Мэгги. Все время будь рядом… Всегда. — Он выпрямился. — А тебе, Нета, пора будить Тритона, а то он ослабнет. Он слишком долго спит.

Нета уже стояла над постелью Тритона. Тошкино лицо было спокойным, только щеки сильно запали, и дыхание было чуточку более медленным, чем следовало.

Нета подула ему в лицо, и вдруг услышала знакомый голос, звучавший как будто прямо у нее в ушах: «Не буди его, Нета. Ты его потеряешь».

— Ной?.. — Нета заторможенно оглянулась по сторонам.

Отродья смотрели на нее с недоумением. Только на губах Оракула играла легкая сочувственная улыбка.

— Что ты сказала, Нета? — Целительница недоуменно приподняла светлые брови. — Я не поняла.

— Нет, ничего… это я так… про себя.

Нета провела рукой по лбу и снова склонилась над Тошкой.

— Заприте за мной дверь, дети, — спокойно сказал Оракул. — Я скоро вернусь.

* * *

— Как ты могла.

Нета сидела на полу, обхватив руками колени, и молчала. Отродья отводили глаза, стараясь не смотреть на Тритона, который, дрожа от ярости, стоял у своей койки, вцепившись белыми от напряжения пальцами в железную спинку.

— Как ты могла, Нета!.. Мои друзья… мои братья… Я должен был… а ты!

— Эй, у тебя что, кровля протекла? — невежливо перебил почти совсем оправившийся от своей раны Ежи. — Ты же умер! Мэгги говорит, ты был стопроцентный дохляк, тебя же зарезали той ночью на городском кладбище. Говори спасибо Оракулу, что не дал тебя похоронить. И Нете — она тебя поймала, идиот. И держала, пока ты не вернулся… из Райских Садов.

Ежи криво ухмыльнулся и стал натягивать сапоги.

— Она меня… — Тритон растерянно оглянулся по сторонам. — Но она же меня убаюкала! Когда вы дрались, она меня убаюкала… а я должен был…

— Ничего ты не должен был, — Целительница успокаивающе положила свою мягкую руку ему на плечо. — И не смог бы ничего — у тебя еще рана не затянулась, какой от тебя был толк? Одни пустые хлопоты. Нета все сделала правильно. Да и не кончилось еще ничего, успеешь навоеваться. Но зато ты сейчас на ногах, и пользы от тебя будет значительно больше.

— Мне кажется, я… что-то должен был сделать… — Тритон внезапно сел на койку, как будто у него подогнулись ноги, и сильно потер лицо обеими руками. — Или не должен?.. Ничего не понимаю. Нета!.. Я ничего не понимаю.

Она тут же бросилась к нему, обняла, прижала к груди его голову.

— Все хорошо, все будет хорошо, любовь моя, успокойся…

— Я спокоен, — он вывернулся из ее рук и оглядел лазарет так, будто только что увидел. — А там, в коридорах, действительно крысы?..

* * *

— Учитель! — Лей от радости взлетел выше башни и снова появился в окне. — Я вас нашел, ура!

Он сунул голову в окно и ахнул:

— Ну и крысиное царство тут у вас!..

Пол башни просто кишел крысами. Их количество увеличивалось прямо на глазах, непонятно было, откуда они лезут. Верхние, взбираясь на спины нижних, уже почти добрались до края подоконника.

— Отлично, Лей, — бросил Корабельник, отбрыкиваясь от самой наглой крысы, обнюхивающей его сапог. — Ты жив, это просто отлично. Давай сюда, хватаем Речника и улетаем. Тут уже невозможно находиться, в этом поганом крысятнике.

Речник с достоинством выпрямился на узком подоконнике и отряхнул свой золотистый бархатный камзол.

— Твои манеры, Корабельник… впрочем, это, кажется, особенность всех приморских.

— Угу, мы, приморские, прославились буйным нравом, — хмыкнул Корабельник, подхватывая его справа, в то время, как Лей встал слева. — А ваше легендарное хладнокровие всем известно. Особенно этим отличается Огневец. Ну, полетели!

Они обогнули башню и направились вниз, к окну кабинета, когда Лей вдруг резко затормозил в воздухе.

— Учитель, в кабинете песчаники. Вон, смотрите: окно только что было открыто, штору вытянуло сквозняком наружу, и ее кто-то втянул назад и захлопнул окно. Наши все в лазарете, так что…

— Нам обязательно надо попасть в кабинет, — озабоченно сказал Речник, неловко болтаясь а руках друзей. — Там вход в пассаж. Я не думаю, что песчаники его найдут, но все же…

— Летим к нашим, — решительно сказал Корабельник. — Там видно будет. Лей, в замке тоже крысы?

— Ага, — Лей перехватил Речника поудобнее. — Кошмарное количество. По коридорам пройти невозможно, только лететь… Скорее, Учитель, у меня уже руки отваливаются.

Они стремительно спустились еще ниже, стараясь не мелькать в окнах, и ввалились в окно коридора, ведущего к лазарету.

— Ого, — сказал Корабельник, летя под потолком. — Ничего себе. И кто это тут мясорубку устроил?

— Это Манга, — пояснил Лей. — Она этих крыс покрошила жуткое количество. Вы не видели, что тут раньше было — сейчас-то новые набежали, а до этого на десяток метров вокруг валялись одни ошметки…

Он стукнул в створку двери.

— Ребята!.. Откройте, это мы.

Крысы, оживившись, тут же попытались проскользнуть в открывшуюся щель. Оттуда высунулась рука с абордажной саблей, и сердитый голос сэра Макса сказал:

— Кыш, кыш… обрадовались.

Расшвыривая серых тварей ногами и орудуя саблей, как заведенный, капитан пропустил троицу внутрь и сразу захлопнул створки.

— Уф, — сказал он, привалившись к двери и поворачивая ключ. — Приветствую вас, господа.

— Так, — Корабельник окинул лазарет острым взглядом. — А где Рада, Кудряш, Подорожник?

Лей отвел глаза.

— Подорожник погиб, Учитель, — произнес он нехотя. — Я не стал сразу говорить… Я его видел, там, на стене. Рада пропала. А Кудряш…

— Кудряш здесь, — раздался из-за двери знакомый голос. — Откройте скорее, я этих тварей уже видеть не могу!

— Ну, вот, — проворчал сэр Макс, скрывая облегчение. — Открывай, закрывай… привратника нашли…

Кудряш был один.

— А куда делся Оракул? — спросил капитан, выглядывая в коридор.

— Не знаю, — Кудряш обессиленно сел на пол у стены. Жюли уже хлопотала вокруг него, гладила чумазое лицо, улыбалась сквозь слезы. — Сначала был со мной, потом сказал: «Иди прямо, второй коридор направо, там никого нет, кроме крыс. Упрешься в лазарет. Я вернусь», — и свернул куда-то… А поесть у вас нету? А то я сейчас умру с голоду.

— Потерпишь, — безжалостно сказал Корабельник. — Речник, давай думать, как попасть в твой кабинет.

Речник, тихо беседовавший с Целительницей, задумчиво покачал головой.

— Насколько я понял, у нас на руках трое раненых, которых придется нести, и один потенциальный вампир. А кабинет захвачен песчаниками. Я пока не знаю, что делать, Корабельник.

— Как что делать? — хмуро произнес Тритон. — Вылазку, конечно. У нас достаточно боеспособных отродий, чтобы отбить у Тота кабинет Речника. Раненых перетащим позже.

— Тебе не терпится помахать кулаками, Тошенька? — Алиса вцепилась в рукав Умника, как будто тщилась не отпустить его от себя ни на шаг, прозрачные глаза горели отчаяньем и злостью. — Ты отдохнул, да?.. А они еще не отдохнули! Они воевали, пока ты спал!

— Алиса!.. — Умник покраснел. — Ты себя со стороны слышишь?..

— Я не хочу, чтобы тебя убили! — закричала Алиса. — Я боюсь за тебя! Я не хочу, чтобы ты, как Подорожник… Ты и так весь покусанный…

— Замолчи, — сказал Умник твердо. — Я тоже боюсь, я же не Крысолов какой-нибудь. Но ты все равно не имеешь права говорить Тритону такие вещи. Нам, так или иначе, придется еще повоевать — рано или поздно нас тут обнаружат. Горожане-то, допустим, не найдут — завеса помешает, а вот песчаники — запросто. Удивительно, что они до сих пор до нас не добрались.

— Песчаники празднуют победу, — с отвращением сказал Кудряш. — Я, когда сюда шел, несколько раз слышал их радостные вопли. Они уже, похоже, всех своих союзников-горожан перекусали — пьяные в дым. Эта их Дагмара хохочет — по всему замку слышно.

— А где Тот? — задумчиво спросил Речник. — Отдыхает в моем кабинете?.. Вообще-то, на него это похоже. Он никогда самолично не принимает участия в развлечениях песчаников. Всегда появляется в конце с большой помпой, и песчаные отродья тут же принимаются, как верные псы, вилять хвостами и лизать его сапоги. Горожане уверяют, что у Тота нет сердца, таким, дескать, уродился. Не знаю, как насчет сердца, но, судя по всему, Тот абсолютно лишен человеческих эмоций. Возможно, поэтому он и внушает такой ужас. Не знаю.

— А может, пока он там один, — подал голос Ежи, — мы его и… А?

— Давайте-ка сначала посмотрим, кто у нас есть из бойцов, — решительно сказал Корабельник, сдвигая темные брови. — Девушек не считаем…

— Меня считаем, — быстро перебила Нета. — Я стреляю лучше вас, Учитель.

— Там не придется стрелять, — отрезал Корабельник. — Не зли меня, Нета.

— Хорошо, не буду, — Нета отвернулась.

— Я, — Корабельник загибал пальцы, — Речник, Умник, Тритон, Ежи, Лей…

— Мы с Айденом с вами, если позволите, — вмешался капитан. — У меня богатый опыт, а братишка крепкий малый.

— Хорошо, — Корабельник учтиво кивнул. — Спасибо, сэр Макс, я в вас не сомневался.

— Меня не забудьте! — Кудряш тряхнул лохматой головой. — Я уже отдохнул.

— Ты же умираешь с голоду? — язвительно напомнил Корабельник.

Кудряш смущенно усмехнулся.

— Потерплю. Голодать полезно.

— Еще вопрос, Учитель, — Жюли робко подняла руку. — Что делать с крысами?.. Вы, Лей, сэр Макс, Тритон и Ежи могут лететь. А остальные?..

Отродья переглянулись.

— Я пройду, — сказал Кудряш. — Один раз прошел, и еще раз смогу. И Айдена с Речником проведу. Не сомневайтесь. — Он подумал и добавил: — Ну… если, конечно, они пойдут достаточно быстро.

— Ты имеешь в виду — бегом-бегом? — уточнил Айден.

— Ну, примерно, — согласился Кудряш. — Я не очень хорошо справляюсь с крысами. Мне волки как-то ближе. Так что придется беречь пятки.

Речнику, похоже, эта идея не слишком понравилась, но другого выхода все равно не было.

— Хорошо, — сказал он. — Мы идем… ммм… бегом-бегом в мой кабинет, уничтожаем или берем в плен Тота и тех, кто там окажется вместе с ним, потом я открываю пассаж, часть уходит в него, часть возвращается за ранеными и девушками. По-моему, за неимением ничего другого, и этот план неплох. Пассаж выведет нас на городское кладбище. Мэгги знает этот путь — они принесли по нему Тритона… в ту ночь. Но что мы будем делать дальше?

— А дальше мы поднимаем паруса на «Недотроге Молли» и плывем, куда захотим, свободные как ветер, — предложил сэр Макс. — Я считаю, что это самое правильное развитие событий.

— Вы забыли о Крысолове, — мрачно сказал Корабельник.

27

— Тутти!

Тот обернулся. Предвечерний свет, падавший из окна, не достигал углов кабинета, и он различил только смутный силуэт возле высокого резного шкафа, наполненного старыми, еще допровальными, книгами. Но главарь песчаников, и не видя, знал, кто это.

— Рада, — сказал он устало. — Зачем ты пришла?

— Я больше не уйду, — сказала она голосом, звенящим от злых слез. — Я тебя не отдам. Я выросла!

В три огромных летящих шага он оказался рядом с ней — она едва доставала ему до плеча.

— Это ты называешь — выросла? — Тот усмехнулся и осторожно потрогал ее пышные кудри, покрывающие плечи и спускающиеся ниже талии. — Волосы отросли, это я вижу.

Этот жест как будто разорвал липкую паутину, мешавшую им коснуться друг друга.

Рада молча повисла у него на шее, и он некоторое время просто держал ее, бережно прижимая к себе.

— Поцелуй меня, Тутти, — дрожащим голосом проговорила она ему в ухо.

Тот опустил ее в кресло и осторожно разжал ее руки у себя на шее.

— Я не могу.

— Не хочешь?

— Не могу.

— Почему?

— Я…

Он отошел к окну и стал смотреть в небо, в котором темно-сизые, как голубиное крыло, вечерние облака были уже подцвечены снизу алыми мазками заката.

— Тутти?..

— Тутти умер, Рада.

— Но ведь ты жив?

Она выбралась из кресла и подошла к нему, не обращая внимания на крыс, обнюхивающих ее босые ноги.

— Я Тот.

— Дурацкое имя.

Он пожал плечами, не поворачиваясь к ней.

— Какое уж есть…

— Можно, я зажгу свечи? Тут темно. И крысы все время шмыгают по полу.

— Зажги, но со светом будет только хуже.

Рада подошла к столу и повозилась там, отыскивая серные спички.

— В золотой коробочке справа, — Тот по-прежнему не оборачивался.

— Нашла…

Колеблющийся свет озарил кабинет, и крысы подняли морды, недовольно поводя усами. Огоньки трех свечей в серебряном канделябре многократно отражались в черных бусинках глаз, и казалось, что в комнате горит много-много крохотных свечек, тут и там расставленных по полу. Большое зеркало в тяжелой оловянной раме удваивало свет и тени, Рада в нем казалась маленькой девочкой. Она бросила взгляд в зеркало и машинально одернула лохмотья, в которые после битвы на стенах превратилась ее юбка.

— Ой, какая я замарашка… Ты только посмотри на меня!

Он все равно не оглянулся.

— Ну, что такое, Тутти?.. Ты не хочешь на меня смотреть? Иди сюда!

— Рада… Скажи мне… Я красивый? Такой же, каким был? Я не изменился?

Она улыбнулась — широко и радостно.

— Ты совсем не изменился. Даже, кажется, стал еще красивее. Разве ты сам не знаешь?

— Нет. Не знаю.

— Так посмотри в зеркало!

Тот вдруг обернулся так резко, что Рада испугалась. Его искаженное лицо приблизилось к ней, он схватил ее за руку, больно стиснул запястье и грубо подтащил замершую от страха девушку к зеркалу.

— Смотри!

Она взглянула. В темной поверхности отражался тяжелый дубовый стол, заваленный бумагами и перьями, серебряный канделябр с тремя горящими свечами, кресло с высокой резной спинкой, кожаный подлокотник, кусочек шкафа, темно-алый с серым и черным ронанский ковер, каменные плиты пола, множество крыс по углам, колеблющиеся тени, она сама, босая и растерянная… Тота в зеркале не было.

Рада недоуменно оглянулась. Он стоял рядом, очень бледный в своем черном наряде, и с отсутствующим видом смотрел в зеркальное стекло. Но не отражался в нем.

— Сначала… в первые несколько дней… недель… когда я очнулся… в зеркалах был мертвец, — сказал он глухо. — Я боялся смотреть, и все равно каждый раз заглядывал в зеркальце, которое возила с собой Дагмара. Каждый день лицо мальчишки в этом круглом зеркальце изменялось — оно становилось все более мертвым. Знаешь, этот восковой зеленоватый оттенок… провалившиеся глазницы… Потом с него стала сползать кожа…

Рада засунула в рот сжатый кулак, чтобы не закричать. В ее широко открытых глазах застыл ужас.

— Потом… у него отвалился нос. Глаза вытекли. Черви…

— Замолчи!..

Рада бросилась к нему и обхватила двумя руками, зажмурилась, замотала головой.

— Замолчи, замолчи!.. Бедный мой… Бедный…

— Потом это был череп. Просто череп. Он даже перестал меня пугать… Наверное, я привык.

Рада заплакала.

— Не плачь. Все уже давно кончено. Я много лет не вижу никакого отражения в зеркалах.

— Я тебя люблю, — сказала она сквозь слезы, всхлипнула и вытерла нос кулаком. — Я тебя люблю, Тутти, люблю, не прогоняй меня… о господи, это я во всем виновата! Если бы я тогда схватила тебя, уцепилась, держала двумя руками — вот так! — волоклась бы за тобой по земле, орала, дралась, кусалась… Если бы я тогда отлупила тебя палкой, Тутти, если утопила бы тебя, а потом вытащила, но только чтобы ты как следует нахлебался морской воды и остыл… Если бы я не пустила тебя на площадь… Бедный мой, в каком ужасе ты жил…

— Глупости. Женщина не может удержать мужчину насильно.

— Ты был мальчишка!.. Что она тебе сделала? Что?..

Тот пожал плечами.

— Я был бутылкой… сначала. Знаешь, что это такое? Ну вот. Когда я очнулся, мы были уже очень далеко от нашего города, от моря… Я пытался вспомнить, что же со мной случилось. И не мог. Все покрывала какая-то черно-красная пелена. Мне даже сны не снились… Сначала.

— Но ведь потом ты вспомнил? — спросила Рада, с надеждой заглядывая ему в глаза. — Ведь вспомнил же?..

— Потом было уже неважно, — произнес он с трудом и приложил руку к груди. — Извини… мне нужно сесть…

Рада в ужасе смотрела, как он опускается в кресло. На его высоком чистом лбу выступили крупные капли пота. Тот рванул ворот белой рубахи, как будто ему было нечем дышать.

— Что с тобой? — спросила Рада жалобно. — Что у тебя болит?.. Тутти?.. Это сердце? Скажи мне, это сердце? Давай, я полечу, я почти умею, мне Нета показывала, как…

— У него нет сердца!

Рада обернулась.

В дверях стояла Дагмара, высокая, гибкая, запредельно красивая. Она улыбалась, но ее голос был холоден, как лед.

— Ты опоздала лет на десять. Он давно мой.

Рада сжала кулаки, ее синие глаза метнули молнии.

— Он никогда не был твоим!

— Идиотка.

Дагмара спокойно приблизилась к ней, красивые губы изогнулись в презрительной гримасе.

— Он давно мой, — повторила она, — и останется моим, потому что ты сейчас умрешь.

— Дагмара!.. — Тот с трудом приподнялся и поднял руку, как будто пытаясь оттолкнуть свою гарду. — Дагмара, нет!..

— Не бойся. — Вампирша посмотрела на него пустыми холодными глазами. — Я ее не укушу. Сначала хотела… Было бы забавно пить из нее вместе, вдвоем. Но теперь я передумала. Она мне противна, я брезгую ее кровью. Поэтому я ее просто убью.

Рада не поняла, что именно так сильно толкнуло ее в грудь, что она упала, отброшенная далеко от кресла. Крысы кинулись в разные стороны с паническим писком. В кабинете резко запахло порохом.

— Рада! Подожди… — Тот, задыхаясь, встал, выпрямился, сделал два шага и упал. Белокурая голова глухо стукнулась о ковер.

Дагмара швырнула пистолет в угол и вышла, по дороге бросив взгляд в зеркало, чтобы поправить волосы. В зеркале отражался морской берег. Неспешные волны набегали на песок. Недалеко от кромки прибоя лежали, обнявшись, двое детей — девочка и мальчик.

* * *

Над дюнами взошла луна. Она висела низко — круглая и желтовато-красная, как перед ветренной погодой. Но сейчас в дюнах было тихо. Даже сухие стебли травы не качались, даже пения сверчков не было слышно. Только тихий мелодичный свист — по дюнам шел Крысолов, беспечно насвистывал странный мотивчик, помахивал сорванным стеблем. Его высокие сапоги были в пыли, сюртук распахнут — ночь была довольно теплой, что редкость в этих широтах.

Легкое облако на несколько мгновений закрыло луну, а когда оно сползло, Крысолов увидел впереди на гребне дюны неподвижную фигуру в бесформенном плаще и надвинутом капюшоне. Впрочем, он почуял чужое присутствие еще раньше, и сейчас только улыбнулся нарочитой эффектности этой встречи.

Он перестал свистеть и сказал:

— Здорово, Сэм.

— Здравствуй, Ной, — ответил Оракул.

— Давненько не виделись, — Крысолов, продолжая улыбаться, бросил стебель и скрестил руки на груди. — Что скажешь, Слепой?

— В городе плохо, Ной. Детишки шастают по ночам, пугая прохожих. Люди сидят по домам, корабли спешно отчаливают, не дожидаясь конца карнавала. Крысы ушли из города, а детишкам требуется свежая кровь, понимаешь? Они давно уже передавили всех кур и всех собак, и теперь… за прошлую ночь в Бреле внезапно умерло сто двадцать младенцев обоего пола.

Крысолов пожал плечами.

— Разве я виноват, что приречные отродья позволили красноглазым хозяйничать в Бреле и наплодить свое адское потомство? Я сделал что мог — крысы долго служили бутылочками для детишек. Но Тот повел крыс воевать с Речником, а детишки проголодались.

— Тот хотел воевать не с Речником, а с тобой. Он думал, ты пришел с приморскими.

— Тот всегда был дураком.

— Он умер, ты знаешь? У него сердце разорвалось.

— Знаю, — сказал Крысолов равнодушно. — Я же говорю, он всегда был дураком. А у дураков сердце — самое слабое место. Сказочник… Когда-то он придумал сказку про заколдованного принца. Но с тех пор принц сделался крысиным королем, сам не заметив, как и когда это случилось. И, вместо того, чтобы истреблять крыс, стал повелевать ими. Впрочем, все это теперь неважно. Мое время пришло, Сэм. Я еще успею увести детишек… если ты этого от меня ждешь. А с крысами разбирайтесь сами.

Оракул откинул капюшон. Его всегда спокойное невозмутимое лицо неуловимо изменилось — как будто тень набежала, омрачив тонкие черты, — тень тревоги и страха.

— Ты хочешь уйти, Ной?.. А как же приморские? А… Нета?

Крысолов молча повернулся и пошел прочь через дюны. Его высокая фигура казалась совсем черной на фоне огромной луны, повисшей над городом Брелем.

* * *

— Рада!.. — Корабельник закричал так, что крысы шарахнулись в стороны, а на люстре, висевшей высоко под потолком, зазвенели хрусталики. — Рада… девочка моя…

Отродья столпились вокруг двух тел на полу кабинета и молча смотрели, как плачущий Учитель сжимает Раду в объятиях, зарывшись лицом в ее длинные кудри. Когда он поднял голову, его лицо было неузнаваемым. Красивые черты исказились от горя и ненависти.

— Кто это сделал? Я убью его.

— Дагмара, — морщась, сказал Речник. — Я ее чую. Больше некому.

Корабельник стремительно вскочил на ноги и бросился к двери.

— Оставь ее мне, — раздался негромкий голос. Из тени в углу кабинета выступила Манга. Куда она подевалась из лазарета и как появилась здесь, никто не заметил. Ее лицо было спокойным, даже мирным. — Оставь ее мне, Корабельник. У меня с ней старые счеты.

— У тебя счеты с Дагмарой? — Речник приподнял бровь. — Когда это вы успели встретиться, Аранта? Ты стала Мангой лет, если не ошибаюсь, двести назад.

— Когда мне было двадцать, Дагмара увела у меня жениха, — невозмутимо ответила женщина-оборотень. — Он много лет служил ей бутылкой.

— Не понял, — Кудряш ошалело помотал головой. Остальные отродья уставились на Мангу во все глаза. Даже Корабельник задержался у дверей. — Это что же — Оракул?..

Аранта кивнула с грустной улыбкой.

— Дагмара старше нас всех на сотни лет. Она давно уже не женщина — она кадаврус, чистое зло. Зло. Когда она увела у меня Сэма, зло коснулось меня… Я же не могла ненавидеть своего любимого — но и не могла простить. Внутри у меня поселился зверь, который ежесекундно рвался наружу. Когда он вырвался, целительница Аранта сделалась Мангой. Мы больше никогда не виделись с Сэмом. Я была уверена, что он давно мертвец.

— Но ведь… — Лей робко поднял руку. — Но ведь она пила из него!.. Почему же он не сделался…

— Сэм предпочел умереть, — тихо сказала Аранта. — Дагмара пыталась… пыталась заставить его пить из нее, пить из других. У нее ничего не вышло, мой жених оказался слишком хорош для нее. Она его мучила… У него все тело в шрамах. И глаза… У него были самые красивые глаза на свете — переменчивые, как море… я помню. Дагмара выжгла ему глаза, но он сумел сбежать… в Райские Сады.

— Ты хочешь сказать, что Райские Сады существуют на самом деле? — резко спросил Корабельник и отчетливо скрипнул зубами. — Ну, так я отправлю туда эту…

— Дагмара не найдет туда дороги, даже если ты убьешь ее тысячу раз, — спокойно возразила Манга. — К тому же, тебе с ней не справиться. А я справлюсь. Дай мне немного времени — и ты увидишь.

— Я не понимаю, — встрял Ежи. — Так Оракул мертвый, что ли?..

— А как ты думаешь? — спросила Манга с улыбкой.

— На мой взгляд, он живой, — растерянно произнес Ежи. — Но ты же говоришь…

— Смерти не существует, — неожиданно сказал Тритон. Все посмотрели на него. Он пожал плечами и повторил: — Смерти нет. У нее с вечностью всего четыре общих буквы.

Отродья переглянулись.

— Оракул вечен? — задумчиво спросил Кудряш.

Аранта кивнула.

— А Дагмара?

— Эта давно подохла, — презрительно скривила губы женщина-оборотень. — Опасность в том, что она это прекрасно знает. Ей нечего терять. Но я… — мечтательная улыбка тронула ее губы, и Манга на мгновение сделалась похожа на кошку. — Я найду на нее управу.

28

— Эй, Пола, ты не спишь? — негромко позвал трактирщик Годун, глядя в темный потолок, на котором, точно пролитое молоко, расплывалась белесая клякса лунного света. Жена вздохнула и не сразу ответила:

— Не сплю.

Годун пошарил волосатой рукой по одеялу, нащупывая субтильное тельце Полы рядом. Давно не девочка, а всё одни кости. И всегда такая была. Кости да глаза, мутно-сизые, как у молочного щенка. За эти глаза Годун и взял ее когда-то. И Мор, видать, взял за то же. И другие из его проклятой стаи.

Трактирщик подвинулся поближе. Ему было сильно не по себе, но он не хотел в этом признаваться. Страшно тянуло прижаться к теплому, залезть с головой под лоскутное одеяло, зажмуриться и просидеть так годика два, к примеру. Дак стыдоба же: Годун мужик здоровый, кряжистый, негоже под одеяло-то, точно мальчонке… Эх…

— Крысы-то ушли, мать.

— Ушли крысы, — эхом откликнулась Пола и неожиданно всхлипнула.

— Чего ревешь? — грубовато спросил трактирщик и неуклюже погладил костлявую лапку. — Придут близнецы, никуда не денутся.

Пола всхлипнула громче. Ее дети, красноглазые отродья Сид и Бен, вторые сутки не показывались дома. Годун был этому несказанно рад, но, конечно, помалкивал — чего жену зря расстраивать. Да и позор это: вроде, он считался как бы отец, а никогда с близнецами справиться не мог. Они его не то что не слушали, а не замечали, навроде пустого места. И ремешком не поучишь: порх — и нету. А уж зубастые… Годун стыдливо прятал парочку-другую рваных шрамов на плечах и ляжках. И знал, что все «отцы» в городе, чьих жен брали себе песчаники, подобные шрамы прячут. Кривому Коркуше вон его «сыночек» еще в ползунковом возрасте глаз вырвал. Страшные у нас детишки, братия, ох, не дай бог никому, какие страшные… Пожечь бы их во младенчестве, заразу. Полу вот жалко сильно. Каково ей, она ведь мать. Хоть и звери, отродья, а своя кровь-то.

— У Мымры-то младенчик помер, — сказала Пола дрожащим голосом. — Младенчик-то…

Годун тяжело заворочался, но промолчал.

— Здоровенький был, — продолжала жена, сморкаясь. — А Мымра на меня давеча так посмотрела, так посмотрела… Чует мое сердце, без близнецов не обошлось.

Годун подозревал, что жена и сама боится тех, кого в недобрый час родила. Она никогда не возражала Сиду с Беном, а когда пыталась их приласкать, бесенята так по-взрослому скалились, что трактирщику из дома хотелось убечь от этих улыбочек. Уж каких гадостей они только ни строили матери родной, люди добрые, правильный бы отец давно прибил такой дрянной приплод!.. Да кишка тонка у Годуна. И у других в городе тонка. Даже и у мэра на подворье своя дрянь белокурая хихикает, красными глазенками сверкает. Хотя на мэрову жену, правду если сказать, и посмотреть тошно. Кто только на нее позарился, на уродину. А вот родила красотку паскудую, попаскудней еще Годуновых близнецов. Всех соседей доняло напрочь отродье поганое. У кого щенка выпотрошит и на заборе повесит, у кого дверь дерьмом намажет, крыльцо подожжет, Кукуеву мальцу вон двухлетнему ухо бритовкой отхватила, теперь заместо уха у пацана дырка, срам смотреть, да и кровью чуть не истек, малец-то… Жуткие они, наши проклятущие детки. Девкам юбки задирают, за ляжки до крови щиплют, детишек бьют смертным боем, прохожих людей обдирают, грабят, даром что малолетки еще. А попробуй тронь такого — из Песчаного замка родные отцы припожалуют, мало никому не покажется. Ведь они кровь пьют, отродья-то. Малолетки — те курей да крыс пользуют, а взрослые-то людей по ночам высасывают, вот ведь ужасть какая…

Годун передернулся. Пола сразу перестала всхлипывать, вытерла нос краем одеяла и безнадежно спросила:

— Как ты думаешь… это наши… Мымриного-то младенца?

— Дак ведь крысы ушли, Пола, — нехотя сказал Годун. Ух, жалко ему было жену, не высказать, как жалко. А что делать?.. — Курей они давно всех передавили. Собак тоже. А им ведь надо… тово…

— Эх вы, мужики, — протяжно сказала Пола и отвернулась от мужа. — Где же вы были, когда ваших жен проклятущие отродья пользовали?.. Лучше б ты меня убил, честное слово. Уж куда б лучше было.

Трактирщик засопел и осторожно повернулся на другой бок, натягивая на себя свой край одеяла. Так они лежали некоторое время спина к спине, оба не спали, но молчали. Наконец, Пола сказала шепотом:

— Ты ничего не слышишь, Влах?..

— Ничего, — помедлив, откликнулся трактирщик. — А ты?..

— Вроде, дудочка, — прошептала жена неуверенно. — Дудочка, что ли, где-то играет…

— Ничего не слышу, — открестился Годун. — И ты не слышь. Спи давай. Спи.

Далеко-далеко в дюнах играла дудка.

* * *

— Нета, слышишь?..

Нета подняла голову, осторожно выпустила из своих ладоней безвольную руку Марка. Парнишка был уже похож на тень, но, когда Нета решилась, полоснула себя по руке максовым кинжалом и подставила ему запястье, — просто сил не было смотреть, как он гаснет на глазах, — Марк отшатнулся с таким негодованием, что эта вспышка чуть не стоила ему жизни, отняв остатки сил. Нете вдвоем с Жюли пришлось дышать на него не меньше часа, чтобы вытащить из глубокого беспамятства, потому что Манга, без видимого напряжения удерживавшая мальчишку в живых сутки с лишним, куда-то исчезла, как сквозь землю провалилась.

— Слышишь? — повторила Жюли, блестя в полутьме своими огромными кроткими глазами. — Дудочка… Крысолов близко.

— Ты его чуешь? — шепотом спросила Нета.

— Чую. Он в городе.

Нета встала.

— Я слетаю посмотрю, что он задумал. Все равно не могу больше Марка держать. Устала. Подержи ты, ладно? Я быстро.

Алиса приподняла голову с подушки.

— Ты с ума, что ли, сошла?.. Куда собралась? Делать нечего? Наши вернутся, надо будет сразу уходить, а ты… Или ты уже жить не можешь без своего Крысолова?

— Алиса, как тебе не стыдно? — укоризненно спросила Жюли. — Забыла уже, кто тебе Умника вернул?

— Если бы Крысолов его не увел, и возвращать бы не понадобилось, — отрезала Алиса. — И вообще, все из-за него. Вспомни Подорожника, Лекаря, Мэри-Энн… Петрушку несчастного вспомни. Разве мы потеряли бы их, если б не Крысолов?

— Если б не Крысолов, вы никогда бы не узнали, что, кроме добрых отродий, на свете существуют злые, — сказала Мэгги и поплотней укрыла спящего Птица одеялом. — И с нами вряд ли встретились бы. А нас песчаники бы извели потихоньку.

— И все равно… не улетай, Нета, — попросила Рут. — Огневца с Люцией ты ведь убаюкала, чтобы скорей поправлялись, а вдруг надо будет уходить спешно — кто их разбудит?.. А если с тобой что-нибудь случится?

— Я только туда и обратно, — Нета виновато скользнула вглядом по спокойным лицам раненых. Люция улыбалась во сне. — Ведь он опять играет… А если наши почуют и потянутся за ним, как Тошка тогда? А если он…

— Так поговори с ним, — неприязненно перебила Алиса. — Ты ведь умеешь. Поговори.

— Он не отвечает, — сказала Нета нехотя. — Я уже пробовала. Сразу, как только услышала дудку.

— Тогда лети, — послышался тихий голос Лины. Девушки обернулись. Целительница, до того дремавшая на табуретке у кровати Огневца, смотрела на Нету без улыбки, но ласково. — Лети, Нета, только быстро. Постарайся с ним… договориться. Я помогу Жюли подержать Марка.

— Ладно, — Нета быстро кивнула и, не глядя ни на кого, выскользнула за дверь.

В коридоре почти не было света, только где-то в отдалении вспыхивали отраженные от стен огни факелов. Нета привычно взлетела, глянула под ноги — и удивленно остановилась в воздухе. Крысы, которые раньше бесконечно копошились внизу, теперь сидели неподвижно и тихо, как одна, задрав вверх острые мордочки, точно к чему-то прислушиваясь. Даже усы у них не шевелились. Они казались плодом творчества какого-то безумного скульптора, задумавшего и воплотившего в камне идею крысиного царства. И вообще, в замке стояла странная тишина. Горожане, возможно, перепились и уснули, — подумала Нета, чтобы заглушить растущее беспокойство. А песчаники… песчаники, наверное, чуют Крысолова. Интересно, как они реагируют на его дудку? Не так ли, как крысы, с которыми, возможно, находятся в родстве?..

Нета тряхнула головой и полетела к окну в конце коридора. Все это потом, сейчас важнее всего остановить Крысолова…

За стенами замка тоже было тихо, только легкий ветерок, начавшийся после полуночи, доносил от города еле слышные звуки дудки. Нета полетела на эти звуки, на лету размышляя о том, для кого Ной играет в этом городе полчищ крыс, некрасивых трусоватых людей и пугающе-хорошеньких малолетних отродий…

Дети!.. — Нета вздрогнула, прикусила губу и полетела так быстро, как только могла. — Он хочет увести детей!

Горбатые крыши окраин уже расстилались внизу. Жалкие фонари роняли желтоватый жиденький свет в недра черных переулков. Нета помнила грязь и вонь проходных дворов. Брель был грязным городом, очень грязным. В нем нечем было дышать. И где-то далеко, кажется, на главной улице, играла дудка.

— Ной! — крикнула Нета, но ее крик странно замер и растворился в ватной тишине, не достигнув даже верхних этажей спящих домов. Спящих?.. Нета чуяла, что в этих домах никто не спит. Огни не горели — ни одно окно не светилось, но Нета слышала тревожный стук тысяч испуганных сердец, сдерживаемое дыхание, тайный ужас, почти невыносимое напряжение и скрытое ожидание. Город чего-то ждал.

Нета неслась над крышами, как птица, со страхом думая о том, что она увидит на главной улице.

И вот, облетев ратушу, она увидела это.

Цепочка белых рубашек растянулась вдоль Колокольной, двигаясь по направлению к пристани. Десятки ангелочков, смирных и тихих, в возрасте от пяти до десяти лет, мерно шлепали маленькими босыми ногами по грубым камням мостовой, друг за другом, не нарушая строя, не переговариваясь, не плача и не смеясь. Они шли за дудкой.

Отставшие догоняли цепочку. Споткнувшиеся поднимались молча, даже не потирая ушибленных мест, и снова шли. Детские головы колыхались внизу, как светлая вода, текущая по грязной темной улице этого жуткого города.

— Ной!.. — закричала Нета, глотая слезы. — Ной, остановись! Это же дети!

— Это не дети, Нета.

Она оглянулась. На башне ратуши, над часами, стоял Оракул.

— Это не дети, — повторил он твердо. — Это вампиры, Нета, кровопийцы. Отродья.

— Мы тоже отродья, — возразила Нета, глядя вниз, не в силах оторвать глаз от страшного и жалкого зрелища.

— Все они убийцы, Нета, — настойчиво сказал Слепой. — В этом городе умирают младенцы. Маленькие выродки забираются в окна, проскальзывают по подвалам и чердакам, как крысы, и пьют по ночам младенческую кровь. Даже собственные родители боятся красноглазых отродий, боятся до одури, и так же до одури ненавидят… Нета! Крысолов должен увести отсюда всю эту нечисть. Он обещал.

— Что… что он собирается с ними сделать? — прошептала Нета.

Оракул пожал плечами.

— Не все ли равно? Зло должно быть уничтожено.

— А вы — вы лично, Оракул, могли бы убить ребенка?

— Это не дети, Нета, — повторил Оракул, отчеканивая каждое слово. — Это цветы зла.

Нета скользнула вниз.

— Что ты делаешь? — крикнул ей вслед Слепой. — Ты надеешься ему помешать?

— В какой-то старой книжке я читала, — ответила Нета, не оборачиваясь, — что добро приходится делать из зла — потому что его больше не из чего делать.

Она полетела вдоль улицы над головами детей, вглядываясь в бледные спокойные личики. Дети спали. Они шли во сне, босые, в своих рубашонках, слегка раздуваемых ветром с залива. Сейчас, во сне, в них не было ничего жуткого и злого. Это были дети как дети, хорошенькие, бледные, со спутанными шелковыми волосами. Их глаза были закрыты.

— Ной, — позвала Нета, догоняя идущую во главе процессии высокую фигуру в темном сюртуке. — Ты помнишь, Ной, как рассказал мне о девочке, целовавшей крыс?..

Крысолов не обернулся, но его спина чуть заметно дрогнула. Они были уже рядом с пристанью, мерный шум бьющегося о камни прибоя почти заглушал простенькую мелодию дудочки.

Нета опустилась на мостовую в шаге от музыканта, обернулась к процессии и раскрыла объятия.

— Иди сюда, мой маленький, — сказала она шепотом, целуя влажный лоб спящего ребенка, шедшего первым.

Первая роза, благоухая, упала на плиты пристани.

29

Сводчатый потолок пассажа был таким низким, что некоторым из отродий приходилось пригибаться, чтобы не стукнуться головой о закопченые камни. Одним из этих бедолаг был Огневец — он шел сам, и даже порывался нести Люцию, но ему не позволили. Когда Нета разбудила раненых, пиромаг сразу сумел подняться и всячески убеждал друзей, что совершенно здоров. У Люции совсем спал жар, рана на животе зарубцевалась, но она была так слаба, что еле держалась на ногах, и Целительница категорически запретила ей ходить.

— Парни донесут, — сказала она твердо. — Иначе зачем нам парни?

Исхудавшую до полной невесомости Люцию нес Корабельник, и она, прикрыв глаза, думала, что, случись это месяцем раньше, просто умерла бы от счастья на руках Учителя. Но теперь… Время от времени Лю открывала глаза и, чуть повернув голову, видела впереди спину Огневца. Он мгновенно чуял ее взгляд, оборачивался на ходу, и знакомая белозубая улыбка согревала ее и заставляла ослабевшее сердце биться чуточку быстрее.

Полуживого Марка несли на носилках Айден с братом.

— Я бы оставила его здесь, — с сомнением шепнула Целительница Нете, глядя, как капитан осторожно поправляет свисающую с носилок руку мальчишки. — Он потенциальный вампир и может быть опасен. Зачем он нам?

— Он не бросил раненых Айдена и сэра Макса, сам выпитый почти досуха, — твердо сказала Нета. — Мы не можем его бросить, Лина. Вдруг получится спасти… Всегда есть надежда.

— Ну, не знаю, — Лина покачала головой. — Как по мне, так лучше бы от него избавиться… Все равно ведь умрет. От крови отказывается, чем ты его будешь поддерживать?

— Я пока не знаю, — признала Нета. — Но обязательно что-нибудь придумаю.

В узком тоннеле она шагала следом за носилками и вспоминала заваленую цветами пристань Бреля. Вспоминала, как обернулся Крысолов, опустил дудку, и в его глазах появилось странное выражение — она так и не смогла понять, что оно означало. Почудилось ей, или это был страх? Во всяком случае, Ной рассмеялся легко и беззаботно, как всегда, и спросил:

— Нета, а если ты меня поцелуешь — я превращусь в розу?

— Хочешь попробовать? — спросила она устало, не ответив на его улыбку.

— Не сейчас, Нета, — ответил он тихо, продолжая улыбаться. — Но скоро, скоро…

Она почуяла какое-то шевеление за спиной, обернулась — изо всех улочек и переулков на пристань в странном молчании выходили горожане.

Когда она снова повернулась к нему, Крысолова уже не было, он исчез. Нета пожала плечами, взглянула на горожан и, не прячась, взлетела. Люди молча смотрели на нее, но не двигались с места. Никто не проронил ни звука, когда Нета поднялась повыше и полетела над крышами в сторону Приречного замка.

— Нета…

Она вздрогнула и споткнулась: ей показалось, что это Ной. Но это был Тритон. Горячая твердая рука поддержала ее под локоть. Нета поспешно выпрямилась и подняла глаза.

— Что, Тош?.. Что-нибудь случилось? У тебя ничего не болит?..

— Нет, ничего не болит. Я хотел спросить.

— О чем?

— Ты меня еще любишь?

«Конечно, люблю», — хотела сказать она, но слова почему-то застряли в горле. Нета откашлялась и сказала совсем другое:

— Ты устал? Уже скоро. Тебе еще нельзя так много ходить…

Он выпустил ее локоть и отступил назад, наткнувшись на идущего следом Кудряша.

— Эй, — протестующе сказал Кудряш. — Под ноги смотрим, да?!

Тритон молча пропустил его вперед, потом так же пропустил идущего следом Ежи, потом отстал еще, и еще, пока между ним и Нетой не образовалась цепочка из пяти или шести отродий. Она оглядывалась на ходу, но больше не могла его видеть — в тоннеле было довольно темно.

Тогда Нета перестала оглядываться, проглотила соленый комок в горле и, зажмурившись на мгновение, сморгнула влагу с ресниц. Конечно, она любила его. Она всегда его любила. Но Крысолов сказал: «скоро, скоро…», — и она, жалкая крыса, знала, что он придет.

— Внимание там, сзади, с носилками, — раздался от головы процессии приглушенный оклик Речника. — Мы дошли до выхода на кладбище. Выходите осторожно, берегите головы, тут очень низкая дверь… и ступеньки.

Пассаж заканчивался в склепе, таком древнем, что камень, из которого он был когда-то построен, стал похож на пористый гравий, источенный дождями и временем. Плиты осели, и основание двери оказалось значительно ниже уровня земли, так что выбираться пришлось почти ползком. После мрака тоннеля ночь показалась отродьям удивительно светлой. На безлюдном кладбище было тихо. Казалось, в этом всеми забытом месте все умерло давным-давно, так давно, что успело обратиться в камень. Однако чуткая Жюли придвинулась к Нете и шепнула ей на ухо:

— Тут кто-то есть!..

Нета увидела, что Умник тоже насторожился и на всякий случай подошел поближе к Алисе.

— Что-то я птиц не чувствую, — вполголоса сказал Птичий Пастух, нервно оглядывая заросли дикого шиповника и малины.

— Тссс!.. — шикнула на него Рут. — Слушайте!

Отродья замерли, прислушиваясь. Откуда-то доносился тихий скулеж — не скулеж, какое-то подвывание, в котором, однако, угадывались зачатки мелодии.

— Собачонка? — неуверенно предположил Ежи и сделал шаг к зарослям. — Я посмотрю?..

— Постой. Это колыбельная, — прошептала Нета. — Человеческая колыбельная. Пусти-ка меня, Ежи…

Она взяла у Кудряша медный фонарь, раздвинула кусты, и отродья увидели маленький памятник из потемневшего белого мрамора: короткая стела с улыбающимся ангелочком наверху.

У подножия памятника скорчилась тощая фигурка — Нета сначала подумала, что перед ними ребенок. Но вот человек поднялся, и стало ясно, что это очень худая и малорослая женщина из городских. Темно-сизые, как у молочного щенка, глаза, не отрываясь, смотрели Нете в лицо.

— Девочка, — пробормотала она неуверенно, шагнула вперед и протянула Нете две желтых розы. — Это мои дети, Сид и Бен… Видишь? Вот это Сид, он на десять минут старше. А это мой младшенький, Бен.

Сердце Неты стиснула безжалостная рука. Она не смогла произнести ни слова, только кивнула.

— Я видела тебя там… на пристани, прошлой ночью, — сказала женщина тихо. — Пожалуйста, скажи мне… пожалуйста… — ее голос жалко дрогнул и дал трещину. — Им… не было больно?

Внутри у Неты все дрожало и рвалось, ей хотелось кричать, но она сказала твердо:

— Не бойся. Я не сделала им больно. Они ничего не почувствовали.

— Спасибо, — прошептала женщина с огромным облегчением. В ее глазах, наконец, появились слезы. — Спасибо тебе. Я пойду.

Она скользнула в сторону, и ее невообразимо костлявая нескладная фигурка мгновенно исчезла в кустах.

Нета села в траву перед изваянием и уткнулась лицом в колени.

— Не плачь, — глухо сказал Корабельник. — Ты все сделала правильно.

— Я не плачу, — ответила Нета хрипло. — Я не плачу.

Но она плакала, конечно.

— Идемте, — сказал Речник, прерывая тягостное молчание. — Нам нужно успеть к пристани до рассвета. Э-э-э… сэр… э-э-э… Макс, вы уверены, что ваша «Недотрога Молли» по-прежнему стоит в порту в целости и сохранности? Насколько я понимаю, вы свою команду потеряли всю до последнего человека под стенами нашего замка?..

Сэр Макс немедленно вспомнил, что он капитан, приосанился, поправил остатки камзола и выпятил грудь. Кажется, рана еще давала о себе знать, потому что пират поморщился, но тут же снова принял независимый вид.

— Я полагаю, что мою бригантину знают в этом городе. И никто не посмеет…

— Понятно, — невежливо перебил Речник. — Никаких гарантий. Ну, что ж, попытаться все же стоит.

— Я бы взял Айдена и пошел вперед, — сэр Макс решил не обращать внимания на неучтивость собеседника. — Идти сразу всем на пристань с носилками и ранеными, по-моему, довольно глупо. А здесь достаточно тихое место, и я полагаю…

— Да, место здесь тихое, — кивнул Речник. — Но как мы узнаем, все ли в порядке с вашей бригантиной? Вы что, вернетесь сюда? Это еще более неразумно, мне кажется.

— Чайки, — сказал Птичий Пастух.

— Что?.. — Речник обернулся к нему и нахмурился.

— Я пойду с капитаном, — пояснил Птиц просто. — И пришлю назад чайку. А Мэгги ее примет.

— Разумное решение, — Речник переглянулся с Корабельником и кивнул. — Все-таки приморские тоже на что-то годятся.

— Ну, ты и нахал, — беззлобно огрызнулся Корабельник. — Где бы вы были сейчас, если б не приморские?.. Где был бы лично ты, я, кстати, совершенно точно знаю: валялся бы под стеной со сломанным позвоночником.

Речник, кажется, собирался возразить, но не успел: вмешалась Мэгги.

— С капитаном пойду я, — сказала она и безмятежно улыбнулась, продемонстрировав ямочки на щеках. — Они же не знают дороги. А мне известен самый короткий путь отсюда до пристани. Я пришлю чайку, а Птиц ее примет.

Птичий Пастух побледнел так, что это было заметно даже в темноте.

— Мэгги, — сказал он протестующе, — ты никуда не пойдешь! Это опасно…

— Ничего не опасно, — она нежно погладила его по руке. — Я знаю Брель, как свои пять пальцев, спроси Нету, мы с ней тогда…

Она осеклась и испуганно посмотрела на Нету. А Нета от этих слов вдруг так остро вспомнила похожую ночь на этом самом кладбище, что сердце у нее отчаянно забилось, и она, вскочив, огляделась по сторонам, ища глазами Тритона. Слава богу, он был цел — сидел в стороне ото всех на каком-то камне, жевал травинку.

— Ну, хорошо, — Речник снова обменялся с Корабельником взглядом. — Ступай, Мэгги. Это будет правильный выход. Надеюсь, ждать придется не очень долго, и мы успеем на пристань до рассвета. — Он оглядел отродий. — Всем отдыхать. Ежи, посторожи с той стороны, у выхода. Через полчаса тебя сменят.

Сэр Макс, Мэгги и Айден без лишних слов пошли по заросшей тропинке на север и очень быстро скрылись из виду в темноте. Ежи молча вернулся к выходу из пассажа и нырнул в склеп.

Отродья расселись на траве и камнях, Корабельник усадил Люцию рядом с Огневцом, и ее тонкая рука сразу скрылась в могучей лапе пиромага. Умник улегся на каменной плите, положив голову на колени Алисы.

Нета встала и подошла к носилкам. Марк лежал с закрытыми глазами, и на секунду ей показалось, что оставленный без присмотра мальчишка умер. Она склонилась над ним и взяла в ладони его ледяную руку. Пульс бился еле слышно, но все-таки бился. Нета, не выпуская его руки, села рядом с носилками на землю и стала думать про то, как помочь умирающему. Он держался так долго и так мужественно, что отпустить его сейчас было бы настоящим предательством. Но что с ним делать, Нета не знала.

«Интересно, что будет, если ты его поцелуешь?» — раздался насмешливый голос у нее в голове.

— Тебе смешно, Ной? — тихо спросила она. — Вот мне ни капельки не смешно. Я не хочу, чтобы он умирал.

«А в чем, собственно, дело?»

— Как будто ты не знаешь. Дагмара пила из него. Она его заразила. Он умрет, если не будет пить кровь. А если будет — станет вампиром.

«Дурочка», — сказал Крысолов ласково.

— Почему это я дурочка?

«Ты не понимаешь?»

— Нет, не понимаю.

«А между тем, это очень просто. Все отродья рождаются вампирами. Все до одного. Но только примерно половина из них действительно пьет кровь».

— Этого не может быть. Я тебе не верю.

«Я и не прошу тебя мне верить. Я прошу тебя немного подумать — и ты поймешь, что это правда».

— Нет!

Она сказала это вслух, и растянувшийся в траве поблизости Кудряш поднял голову.

— С кем это ты разговариваешь?

— Ни с кем, — ответила Нета нетерпеливо. Кудряш покрутил пальцем у виска и снова лег.

Нета думала, что Ной скажет что-то еще, но он замолчал, как будто его и не было. Она закрыла глаза и ждала, и вдруг Марк заметался на носилках и пробормотал:

— Она идет…

— Что?.. — Нета открыла глаза и наклонилась к нему. — Что ты говоришь, Марк?

— Идет… — выцветшие губы мальчишки снова шевельнулись. — Она идет… я ее чую… она рядом…

30

Если Мэгги, сэр Макс и Айден надеялись, что им удастся проскользнуть по безлюдному городу незамеченными, они очень скоро убедились, что их надеждам не суждено сбыться.

Правда, внимания на них действительно никто не обращал, но Брель вовсе не был безлюден в ту ночь. Изумленные отродья наблюдали возле каждого дома, в каждом дворе тихое молчаливое шевеление.

— Что это они делают? — прошептал Айден, пихая брата в бок локтем.

Сэр Макс озадаченно пожал плечами, забыв сделать ему замечание по поводу плебейских манер.

Мэгги присмотрелась.

— Поверить не могу, — пробормотала она. — Они убирают мусор!

Горожане в самом деле занимались уборкой. По брусчатке шаркали метлы. Серые тени скользили в слабом свете городских фонарей, кто с носилками, полными всякой дряни, кто с граблями, кто с лопатами. На площади Быка, на пятачках перед домами, в темных переулках горели кучи мусора. Вонючий дым поднимался к небу. Несколько мужчин подстригали немногочисленные чахлые деревца, сумевшие выжить в каменном мешке Бреля. Кто-то мыл мостовую перед домом щеткой. Женщины в низко повязанных платках копались в палисадниках.

— Смотри-ка, брат… Розы. Они сажают розы, видишь?

Мэгги изумленно прикрыла ладонью рот.

— Что такое розы? — простодушно спросил Айден.

— Все-таки ты отсталый дикарь, — досадливо сказал сэр Макс, и тут же, смягчившись, потрепал брата по плечу. — Розы — это такие цветы.

— Вот эти колючки? — Айден недоверчиво покосился на ближайший палисадник. Женщина, рыхлившая землю, подняла голову, посмотрела на отродий с неуверенной улыбкой и снова склонилась к своей грядке.

— Они потом расцветут, — пообещала Мэгги. — Ты увидишь. Это очень красивые цветы. И хорошо пахнут.

— Красивые и хорошо пахнут, — повторил Айден, и его изумрудно-зеленые глаза на мгновение затуманились. — Как Рада…

— Ладно, пойдемте, — Сэр Макс нахмурился. — Что мы тут топчемся? Ждем, когда нас схватят и четвертуют?

— По-моему, они нас не будут четвертовать, — сказала Мэгги задумчиво. — И ловить не станут. Странно это все. Но, кажется, так и должно быть… Может быть, вернемся к нашим и скажем, что путь свободен?

— Ну нет, — отказался сэр Макс. — Сначала мы должны проверить, что там с «Недотрогой Молли». Если с ней что-то случилось, куда мы их приведем?

— Дяденька, — возле них, выпятив пузо под ветхой одежонкой и цепко ухватившись за бывший камзол сэра Макса маленькой лягушачьей лапкой, стоял мальчик лет восьми, тощенький, кривоногий и весь усыпанный веснушками, как кукушиное яйцо. — Дяденька, а ты летать умеешь?

Его круглые, коричневые, как пуговицы, глаза бесстрашно разглядывали отродий. Капитан пиратов неловко наклонился над ребенком и осторожно, будто боясь обжечься, погладил его по лысой голове.

— Умею, — сказал он тем неестественным голосом, каким взрослые люди, не имеющие своих отпрысков, обычно разговаривают с детьми.

— Покажи! — глаза мальчишки загорелись отчаянным любопытством.

Сэр Макс неуверенно посмотрел на своих спутников. Мэгги улыбалась, сияя всеми ямочками. Айден тоже скалился, скрестив руки на груди. Макс оглянулся по сторонам, не видит ли кто, и невысоко взлетел.

— Уй ты!.. — закричал мальчишка в полном восторге и подпрыгнул на своих коротких кривых ножках. — А как тебя звать?

— Макс, — сконфуженно ответил пират, опускаясь на землю и еще раз опасливо оглянувшись.

— А меня Петер! Я пойду мамке расскажу. А ты завтра еще приходи, я ребят кликну, ты им тоже покажешь, лады?

Не дожидаясь ответа, он укатился куда-то в переулок, звонко хлопая по камням большими, не по росту, башмаками.

— Они с ума, что ли, посходили? — предположил сэр Макс, все еще смущенный. — Мы же… мммм… отродья. А они люди. Где это видано, чтобы люди…

«Буммм!..» — со стороны пристани донесся пушечный выстрел.

— «Недотрога Молли»!.. — воскликнул капитан, бледнея. — Это она! Я узнал ее голос!.. Бежим!

Он понесся по Карамельной, почти не касаясь мостовой подошвами, Айден огромными скачками бежал за ним, и Мэгги, как ни спешила, не могла их догнать. Впрочем, дорогу к пристани она знала прекрасно и не боялась заблудиться. Да и горожане совсем не проявляли враждебности, поэтому Мэгги решила отдышаться и послать Птичьему Пастуху весточку. Сонная ласточка выбралась из-под стрехи, повинуясь ее зову, и пять минут спустя уже летела к старому кладбищу.

Со стороны пристани донеслось еще одно «бумм!..», и Мэгги, подобрав длинный подол, быстро пошла, а потом побежала по улице, торопясь узнать, что там происходит.

А на пристани происходил беспорядок.

С десяток кораблей, сгрудившись у выхода в залив, застряли в узком горле бухты, и их капитаны, ругаясь последними словами, выясняли отношения — то есть, натурально, драли глотки, разделенные только бортами своих посудин. Дошло уже и до пистолетов, и начальник гавани, надрываясь, пытался развести спорщиков яростными криками с борта сторожевого катера. Мэгги остановилась у причала, где собралась кучка любопытных, — в основном, бродяги, — и поискала глазами «Недотрогу Молли». Красавица-бригантина покачивалась примерно в полукилометре от берега, а вплотную к ней прижимался черный фрегат со странным названием «Узляк». Мэгги разглядела на капитанском мостике «Молли» сэра Макса и помахала ему рукой, не ожидая, впрочем, что он заметит: пират был, похоже, слишком занят разговором с капитаном фрегата.

— Слышь, во дела, — обратился к ней взобравшийся для лучшего обзора на канатную бухту босяк самого удивительного вида: длинные черные патлы скручены в сотню косичек, красный кафтан то ли сшит швами наружу, то ли надет наизнанку, штаны не закрывают узких грязных колен, зато талия обмотана зеленым поясом раз двадцать, и фигура кажется нелепой, как у вставшего на дыбы насекомого. — Эта красотка тут стояла без присмотра почитай три дня, а может, и больше! Главное, ни души, как будто команду Кривой слизал… ну, Харнур и решил ее тово… пощупать малость. Бригантина-то богатая, сразу видать. Подгреб, значит, поближе, крючья к борту приладил, вперед послал Кабана с десятью молодцами… а она как бабахнет! Главное, слышь, не было там никого, вот провалиться мне на этом месте! — Он топнул босой ногой по канатам и, нагнувшись к Мэгги, доверительно понизил голос: — Тут у них, знаешь, такие дела творятся… Ты местная? А я на карнавал на «Горгулье» пришел, у них недобор был в команде, ну, меня и взяли… Дак карнавал-то весь наперекосяк, я в трактире тово… перебрал, а когда проснулся, значит, гляжу — пусто, только кружки перевернутые на столах. Я еще допил, не пропадать же добру, и побег, значит, сюда. А тут вся пристань цветами завалена, и народ толпится кто в чем — в ночных колпаках, в рубахах исподних… И говорят, мол, это ихние детишки в розы превратились! Все, разом. Смотрю — «Горгульи» моей нету! Капитаны со страху снялись под утро и давай бог ноги от греха. Кто нерасторопный, вишь, в горлышке застряли, горло-то узкое, дак они уже, почитай, полночи там толкутся, все не разберутся, кому вперед дорогу уступать… Да… а Харнур, значит, под шумок хотел эту «Молли» пощупать. А она как бабахнет!.. Главное, сама бабахнула-то, вот чудеса… А я тут, на пристани, куда мне, «Горгулья»-то ушла… а глаз у меня острый, и ухо тоже, все вижу и слышу. И сдается мне, девушка, что тут у вас что-то не так…

Босяк внезапно соскочил с бухты и, оказавшись вплотную к Мэгги, крепко схватил ее за запястье.

— Тихо, — сказал он изменившимся голосом и нагнулся к ней. — Ну-ка, скажи, что тут происходит, в вашем Бреле? Где Речник?

Он слегка отвел с лица свои бесчисленные косички, и Мэгги увидела очень красивое, смуглое, хотя и изрядно чумазое лицо с узкими черными глазами и высокими скулами.

— Ты кто? — спросила она, не очень, впрочем, испугавшись. В конце концов, босяк был явным отродьем и знал Речника. И он был не похож на песчаников. — Да руку-то отпусти, оторвешь. Из чего у тебя пальцы, из железа, что ли?..

— Я Чен, из Горного замка. Учитель. А ты?

— Я Мэгги, из Приречного… у нас тут, да, всякие дела… я тебе потом расскажу. Нам надо попасть на «Молли». Наши придут следом. И Речник тоже.

— Эй!..

О пристань стукнулась лодка. Мокрый с головы до ног Айден призывно махал рукой с борта.

— Пойдем, — Мэгги потянула Чена за собой. — Айден, что там, а?..

— Сам не понимаю, якорь мне в глотку… А это кто?

Чен решительно подхватил не успевшую и пискнуть Мэгги на руки и спрыгнул вниз так мягко, что легкая шлюпка даже не качнулась.

— Я Чен, — сказал он нетерпеливо. — Поехали, все остальное потом.

— Ага, — Айден смерил его взглядом и удовлетворенно хмыкнул. — Чен, значит. Макс мне когда-то рассказывал про хатамото буси… ты ведь из них?

Он взялся за весла и начал грести к бригантине.

— О, — сказал Чен. — Твой Макс — образованный человек.

— Он не человек, — спокойно ответил Айден. — Мэгги, сядь, а то обрызгаю. Сам знаешь, мы не люди, а отродья.

— Мы, горные, с этим не согласны, — Чен нахмурился. — Мы — именно люди. А остальные… Так, выродки. Мусор.

— Не говори так! — горячо сказала Мэгги. — Они не мусор, и они не виноваты…

— Заяц тоже не виноват. Но волк его ест.

— Так ты волк? — Мэгги, разволновавшись, сердито привстала. Лодка качнулась.

— Мэгги, сядь на место, кому сказал? — Айден взмахнул веслом, и брызги веером полетели в лица пассажиров. Чен сделал неуловимое движение рукой — капли остановились в воздухе и застыли искрящейся радугой. Это было красиво, и Мэгги засмеялась от удовольствия. Горный Учитель развернул руку ладонью вверх, и вода послушно слилась в подставленную горсть. Чен выплеснул ее за борт, без улыбки посмотрел на девушку и слегка поклонился. Мэгги покраснела и, внезапно заинтересовавшись собственными башмаками, стала разглядывать их облупившиеся носы.

Лодка ткнулась носом в борт бригантины, и Айден, ухватившись за свисавшую к воде веревочную лестницу, поманил девушку.

— Мэгги, давай, я за тобой.

— Не надо, — Чен перешагнул через банку, легко подхватил Мэгги и с места прыгнул вверх, как кузнечик. Через мгновение он уже стоял на палубе, невозмутимо оглядываясь. Айден, вскарабкавшийся следом с немыслимой скоростью, радостно оскалился и покачал головой.

— Ты левит, что ли? Так бы и говорил.

— Нет, — Чен опустил Мэгги на палубу и взглянул на спешащего к ним капитана. — Летать я не умею. Я боец. Буси.

— И что это значит? — Мэгги изо всех сил старалась скрыть смущение, которое неизвестно почему охватило ее от присутствия этого буси или как его там.

— Ну, вот, например…

Чен танцующей походкой, точно на шарнирах, прошелся по палубе и вдруг, быстро перебирая ногами, взбежал по мачте до самого верха. Отродья, задрав головы, смотрели на него. С головы сэра Макса упала шляпа, но он этого не заметил. Добежав до вершины, Чен оттолкнулся ногами, несколько раз перевернулся в воздухе и со сверхъестественной мягкостью приземлился на палубу в двух шагах от капитана. Мэгги могла бы поклясться, что доски палубы даже не дрогнули.

— Или вот…

Чен молниеносно обернулся. Над бортом на полкорпуса возвышался здоровенный моряк, уже занесший ногу, чтобы забраться на палубу «Молли».

— Это еще кто… — начал Макс, хватаясь за свою саблю, и тут мимо него с легким свистом пронеслось что-то длинное и узкое — это Чен прыгнул вперед, и, пролетев по воздуху точно брошенное копье, врезался вытянутыми ногами в грудь незнакомца. Раздался всплеск.

— Браво, — капитан с восторгом обернулся к брату. — Видал, Айден?.. Видал?.. Ну, я тебе рассказывал… Однажды мне привелось встретиться с одним на ярмарке в Чине. Он там взбегал на шест, поставленный вертикально… понимаешь, Мэгги, не воткнутый в землю, а просто поставленный в пыль!..

— Это был, я думаю, Ли, — Чен кивнул, спокойно подходя к ним. — Он один из лучших моих учеников… Так что у вас тут произошло, капитан?

Капитан поднял шляпу, тщательно отряхнул ее, расправил перья и водрузил на голову.

— В общих чертах — был бой с песчаниками…

— Кто такие песчаники? Кровососы?

— Да, они. Короче — Тот, их главарь, привел горожан и крыс под стены Приречного замка, куда как раз прибыли приморские отродья, спасаясь от Крысолова…

— Кто такой Крысолов? Серый Флейтист?

— Ах, вы его так называете?.. Ну… можно и так сказать.

— У нас на Островах его называют Ловец во Ржи, — внезапно раздался голос с кормы.

Чен обернулся, как змея, готовая к броску, но незнакомый парень — явное отродье — небрежно поднял руки над головой в знак мира:

— Не трудись. Во-первых, я вам не враг. Во-вторых, я увернусь. Я всегда уворачиваюсь.

— А что такое ржа? — с любопытством разглядывая незнакомца, спросила Мэгги.

— Сам не знаю, — парень пожал плечами. — Наверное, что-то, связанное со ржавчиной. У нас сыро на Островах. Все ржавеет.

— Кто ты такой? — спросил Чен, еще сильнее сузив свои и без того узкие черные глаза.

— Меня зовут Кей, — парень насмешливо раскланялся. Никто не заметил, как он переместился почти вплотную к стоящим на палубе отродьям — просто исчез с кормы и появился уже рядом. — Я из Островного замка. Мы прослышали, что в Бреле начинается что-то интересное, и Учительница велела мне понаблюдать за развитием событий. Я мог бы, конечно, и не показываться вам на глаза, но любопытство — моя вторая натура. — Он подумал, позагибал пальцы и пожал плечами: — Или третья. Ну, неважно. Значит, приречные и приморские объединились против песчаных, так?.. И к ним примкнули вольные корсары? А потом пришел Ловец во Ржи и всех разогнал?

— Крысолов тут ни при чем, — сказал сэр Макс сердито. — Он вообще не вмешивался — только увел из города детишек.

— Что вы говорите!.. — Кей уселся на борт и обвел присутствующих преувеличнно удивленным взглядом темно-синих глаз. — Так-таки и увел? Всех детишек?

— Не всех, — сказала Мэгги. — Только маленьких песчаных отродий… И то не увел. Нета вмешалась и всех перецеловала.

— А кто такая Нета? — небрежно поинтересовался Кей, болтая ногами. — Ваша всеобщая мамашка? Или, страшно сказать, любовница Ловца?

— Ну-ну! Поосторожнее! — сэр Макс схватился за эфес и сверкнул глазами. — Язык отрежу! Всякий островной нахал тут будет…

— Сначала меня нужно поймать, — лениво сообщил островной нахал. — А это непросто. Ладно, к делу. Я обещаю больше не цеплять вашу драгоценную добычу, сэр Макс, а вы лучше расскажите, где остальные и куда вы намерены плыть.

— Откуда вы знаете мое имя? — спросил пират подозрительно, не снимая руки с эфеса. — И про добычу — откуда?..

— Шпионил, — презрительно выплюнул Чен.

— Он точно прятался у нас на бригантине, акула меня укуси, — воскликнул Айден и с угрожающим видом шагнул к борту. Но на том месте, где только что сидел, болтая ногами, Кей, его больше не было. Он исчез.

31

— Крысы! — Умник вскочил на ноги. Если бы он был котом, то сейчас шерсть у него на загривке стояла бы дыбом. Он нагнулся, схватил Алису за руку, рывком поставил на ноги и швырнул себе за спину. Кудряш уже стоял рядом с ним, его серые глаза были прищурены, губы хищно улыбались, одной рукой он обнимал испуганную Жюли, другую напряженно выставил перед собой ладонью вперед. Из норы, бывшей когда-то входом в каменный склеп, шли крысы. Сначала их было несколько штук, потом с десяток, потом серый ручеек превратился в широкую реку.

Рут громко взвизгнула, поджимая ноги, Огневец схватил в охапку Люцию и поднял ее повыше, стараясь одной рукой сотворить факел. Крысы были уже везде, трава под ногами шевелилась. Нета попятилась, ахнула и поскорее склонилась над носилками, расставив в стороны руки, как наседка, защищающая цыпленка. Прозрачный купол, который образовался вокруг нее и Марка, был ненадежной защитой, и Нета это знала: она не могла его долго удерживать. В лучшем случае, они получили несколько минут отсрочки. Она могла взлететь, но боялась, что не унесет мальчишку — он был, хоть и худой, выше нее ростом и, наверное, тяжелее.

— Ежи! Где Ежи?.. — Лина, не обращая внимания на крыс, бросилась к норе.

— Я сам, отойди, — Речник отстранил ее и нагнулся, заглядывая в дверь склепа, из которой продолжала течь бесконечная серая река.

— Птиц, пошли письмо на «Недотрогу Молли», — приказал Корабельник, брезгливо отшвыривая зверьков сапогами. — Что они там копаются? От этих крыс не приходится ждать ничего хорошего. Где крысы — там и песчаники. Или Крысолов, что не лучше.

— Да, Учитель, — коротко ответил Птиц и скрылся в заросшей аллейке, свистя скворцом.

— Ежи… — Целительница горестно всплеснула руками: Речник выползал из норы, волоча за собой неподвижное тело.

— Дай я посмотрю…

— Не надо, — Речник мрачно отряхивал камзол. — Бесполезно. У него шея сломана.

— Еще один, — прошептала Алиса с отчаяньем. — В Райские Сады… Нета! Где там твой чокнутый поклонник? Почему он не вмешается?.. Его проклятые крысы уже нас убивают!

— Это не крысы, — сказал Тритон. Он сидел в шевелящейся траве, не делая даже попыток взлететь. Похоже, зверьки не вызывали у него никаких чувств — они их попросту не замечал. Его ладонь осторожно ощупывала затылок мертвого Ежи. — Крысы не могут сломать шейные позвонки. Не старайся казаться глупее, чем ты есть, Алиса.

— Не забывайся, Тритон, — сухо сказал Умник. — Кто тебе дал право так с ней разговаривать?

— Замолчите оба, — прикрикнул Корабельник. — Нета, берите с Леем носилки — и марш отсюда. Летите в порт. Кудряш, Умник, Алиса, Жюли, Люция — вы тоже. Умник, хватит держать Алису за руку, она сама достаточно сильная девица. Тритон, понесешь Люцию. Речник, отправь своих туда же. Мы и вдвоем с тобой справимся с этой бабой.

— Если ты имеешь в виду Дагмару, — спокойно сказал Оракул, появляясь на крыше склепа, — то вы вдвоем с ней не справитесь. Не справитесь и всемером. А Алису я бы на твоем месте не отправлял никуда.

— Почему это?! — вскинулся Умник.

— Потому что она грозовница, — загадочно ответил Оракул, отвернулся и тихо позвал: — Аранта!..

— Я тут, Сэм, — огромная кошка, облизываясь, появилась из кустов. Крысы с отчаянным писком разбегались из-под ее лап.

— Ты что, их жрешь? — брезгливо спросил Кудряш. — Фу, гадость какая…

— Еще чего не хватало, — мурлыкнула Манга. — Мне что, жрать больше нечего? Вон, отродий полно.

Она сузила глаза и со значением взглянула на Кудряша. Он не дрогнул:

— Я фавн, между прочим. Ты против меня бессильна.

— Кудряш, — раздраженно сказал Корабельник.

— Аранта, — раздраженно сказал Сэм.

— Вы бессердечные какие-то, — всхлипнула Рут. — Ежи погиб, а вы…

— Мы все погибнем, — тихо сказал Умник. — Я чувствую.

— Не говори ерунды, — оборвал его Корабельник. — Никто больше не погибнет. Я не позволю. Нета, кому сказано? Убирайтесь отсюда немед…

Он вдруг вздрогнул всем телом, замолчал и, странно выпрямившись, стал падать навзничь. Отродья с ужасом смотрели, как его тело выгнулось дугой, коснувшись травы, руки со скрючившимися пальцами вцепились в стебли репейника, ноги в сапогах заскребли по земле, разгоняя крыс… Потом он резко перевернулось лицом вниз и затих. В спине у него торчала толстая арбалетная стрела.

— Учитель!.. — дико закричала Люция.

— Уходите!.. — Речник вскочил на крышу склепа, его всегда аккуратные соломенные волосы растрепались, золотистый бархатный камзол был распахнут. Ругаясь грубо и страшно, как последний горожанин, он выхватил из-за пояса пистолет с украшенной серебром рукояткой и сразу начал стрелять в сторону зарослей шиповника, откуда прилетела стрела.

Нета бросилась к Корабельнику.

— Возьми Марка и улетай, — Тритон сзади схватил ее за плечи. — Вдвоем с Леем донесете. Лей!..

— Погоди, — Нета цеплялась за сюртук Учителя, пыталась ощупать неподвижное тело. — Погоди же, Тош, постой… Может быть, еще можно помочь…

— Ему уже не поможешь. Улетай, Нета!

Нета оглянулась вокруг. Отродья разбегались. Рядом с Нетой оказался Кудряш, он оттолкнул ее от тела Корабельника и крикнул:

— Тошка, я сейчас!.. Мы с Умником доведем девчонок до выхода с кладбища и вернемся! Держи!.. — он кинул Тритону арбалет с одной-единственной стрелой.

Нета увидела Огневца, который, держа в обеих руках по факелу, пятился по тропинке, загораживая собой Люцию, Лину и Рут. Она увидела Алису и Жюли, бегущих со всех ног под градом стрел, Умника, пытающегося прикрыть их собственным телом, Птичьего Пастуха, окруженного стаей бесполезных ласточек, малиновок и скворцов, тощую фигурку Лея, согнувшегося над носилками…

— Лети же!.. — Тритон быстро обнял ее, прижал к себе и сразу оттолкнул.

Нета молча кинулась к носилкам, вытерла слезы, схватилась за гладкие жерди.

— Взяли, Лей!.. Держи крепче…

Они взвились в воздух и понеслись в сторону моря, с трудом удерживая норовившие перевернуться полотняные носилки с бесчувственным Марком.

— Лей!.. — встречный поток воздуха мешал говорить, относил ее слабый голос в сторону. — Лей, ты их видел?..

— Что?..

— Ты видел песчаников?.. Сколько их было?..

— Нет… не знаю… кусты шевелились… Я видел только Дагмару и еще одного…

— Это она стреляла в Учителя?..

— Нет, второй… По-моему, Манга достала его лапой… Нета, город! Люди нас видят!

— Плевать, лети!

Нета мельком взглянула вниз.

Маленькие фигурки на улицах задирали головы и показывали на летящих отродий пальцами. Горели костры. Отродья разглядели внизу, уже за кромкой кладбища, группку бегущих девушек.

— Лей, смотри!.. Люция отстала!.. Сейчас упадет… Лей!

Лей вгляделся и потянул ее вниз.

— Бросаем носилки… Я дотащу Марка, он худой… Возьми Люцию!

Люция внизу, остановившись, хватала ртом воздух, держась за грудь.

— Ты не донесешь его, Лей, — с отчаяньем сказала Нета.

Они были уже совсем низко над улицей. Люция беспомощно пошатнулась и села прямо на мостовую. И тут отродья увидели двух горожан, вышедших из темного переулка и остановившихся возле обессилевшей девушки.

— Они ее… — Лей скрипнул зубами и ринулся вниз. Его ноги коснулись вытертых камней, он пробежал несколько шагов, чуть не уронив носилки, поставил их и сразу склонился над Люцией, растопырив руки, загораживая ее щуплыми плечами и ощерившись, как зверь. Нета приземлилась секундой позже, споткнулась, выпрямилась, удерживая скользкие деревянные жерди, и оказалась лицом к лицу с горожанами.

Вот и все, — подумала она странно равнодушно. — Вот и отлетались… Впрочем, все равно теперь. Учитель погиб. Рада погибла. Лекарь. Подорожник. Мавка. Ежи… Петрушка… Все пропало. Только гореть страшно все равно. Уж лучше бы сразу убили, прямо тут.

Она машинально окинула горожан быстрым взглядом, ища спрятанное оружие. Но его не было. Горожане не бросались на них с криком. И даже в их лицах Нета не заметила привычной ненависти к отродьям.

— Вы… это… — сказал тот, что повыше, с удивительно нескладной фигурой и кривым носом, торчащим на узком лице, как гвоздь. — Вы девку-то свою… подберите. Нехорошо.

Нета, пытаясь отдышаться и понять, что он говорит, молча смотрела на него.

— Я Годун, — сообщил второй горожанин, длиннорукий и приземистый, в широких бархатных штанах и скособоченной шляпе. — А это Штырь, мой сосед. Вы, как бы, того… не беспокойтесь. Мы вашего парня, стало быть, донесем. Вы скажите, куда нести. К пристани, что ли?

Лей растерянно выпрямился.

Нета несколько мгновений всматривалась в лицо Годуна, а потом решительно кивнула.

— Да, на пристань. Несите осторожно, он совсем плох. Лей, берем Люцию!

Они подхватили Люцию с двух сторон под руки и взлетели. Сверху было видно, как два горожанина взялись за жерди носилок, подняли и слаженной рысцой побежали вдоль по улице в сторону пристани.

Люция слабо пошевелилась в руках друзей и всхлипнула.

— Нета… Учитель… Нета…

— Потерпи, Лю, — сказала Нета хрипло, — потерпи, сейчас прилетим, тогда и поплачешь…

В просвете крыш мелькнула водная гладь, показались мачты.

— Лей! Ты видишь «Недотрогу Молли»? — крикнула Нета.

— Вижу, — отозвался Лей сквозь зубы. — Ветер поднимается. Давай быстрей. Можешь?..

Быстрей Нета не могла, но честно попыталась прибавить лету. Сердце колотилось уже даже не в горле, а где-то во рту, пот тек по спине, стремительно остывая на холодном ветерке, и руки и ноги у нее просто закоченели. Вдобавок, пошел сильный и частый дождь, и отродья сразу промокли до нитки. Нета чувствовала, как дрожит мелкой дрожью Люция, и очень надеялась, что перелет не окажет фатального действия на ее рану.

— Потерпи, Лю, — бормотала она, безуспешно пытаясь выплюнуть залепившие рот мокрые волосы, — потерпи чуть-чуть, самую малость, мы сейчас…

— Снижаемся! — Лей потянул их вниз, палуба приблизилась, и стало видно, что бригантина готовится к отплытию. Мэгги снизу махала им руками и что-то кричала, но слов не было слышно за ветром, который задувал над заливом и мешал снижению. Он точно нарочно толкал и швырял отродий, не давая им опуститься на палубу. Нета почувствовала, как Люция обмякла в их руках, и рванулась из последних сил, борясь с воздушным потоком. Все трое кубарем покатились по соленым доскам. Лей сразу вскочил, Нета тоже поднялась на колени, а Люция так и осталась лежать.

— Бери ее скорее, Мэгги, — сказала Нета, стуча зубами. — В постель, согреть и чаю, чаю… У капитана есть отличный чай.

— Что там случилось? — торопливо спрашивала Мэгги, помогая Лею поднять Люцию. — Что там, Нета?.. Где все? Где Птиц?.. Он скворца прислал… На вас напали? Да? Напали? Песчаники?.. Нета!

К ним огромными шагами спешил сэр Макс. Он был без шляпы, и мокрые локоны висели вдоль лица в возмутительном беспорядке, но капитан этого даже не замечал.

— Миледи!.. — он так сильно ухватил Нету за руку, пытаясь помочь ей подняться, что она поморщилась от боли. — Простите… Я хотел удостовериться, что с вами все в порядке. Вы не ушиблись?.. «Молли» готова к отплытию, а я готов немедленно лететь на помощь Корабельнику.

— Корабельника убили, — с трудом выговорила Нета. — И Ежи… Девушки бегут сюда, а парни остались там… все остались. Оружие… есть только у Речника — пистолет — но патроны имеют свойство кончаться… Есть еще пара арбалетов, кажется. Тоже почти бесполезных — не хватит стрел.

— Я назад, — решительно сказал Лей, вернувшийся из каюты, куда они с Мэгги отвели Люцию. — Макс, давай быстрее, тащи все оружие, какое у тебя найдется!..

— Айден, шлюпку! — заорал капитан, перекрывая расходившийся ветер и дождь, перешедший теперь уже в ливень. Тугие струи воды колотили по палубе, как будто собирались пробить ее насквозь. — Да шевелись, якорь мне в глотку!.. Простите, леди… Дуй на пристань, встречай девушек, быстро! Они с минуты на минуту… Чен! Вы не хотите к нам присоединиться?

Нета обернулась и увидела сухопарого незнакомца в странной одежде, но с удивительно красивым лицом, невозмутимым, точно старинная бронзовая маска. Незнакомец вежливо кивнул мокрой растрепанной Нете и сказал, обращаясь к Максу:

— Хочу, и присоединюсь. Я воин, и я давно знаю Речника. Покажите мне направление, капитан.

— На северо-восток, — поспешно сказала Нета. — По Карамельной до площади Быка и по Слепому переулку до старого кладбища. Это там.

— Спасибо, — Чен снова кивнул.

— Сейчас я принесу пистолеты, — сэр Макс повернулся к дверям каюты.

— Мне не нужно оружие. Не буду терять времени.

Чен мелкими изящными шагами, будто танцуя, пробежал до борта, взлетел на него и прыгнул вперед. Нете показалось — прыгнул в море, но в следующую минуту она увидела фигуру в красном кафтане уже на пристани.

— Лихо, — сказал Лей, безуспешно отряхиваясь от воды, точно мокрый пес. — Я про такое слыхал. Учитель рассказывал. Нета, ты бы шла в каюту. Вон промокла вся. Заболеешь.

— Не заболею, — Нета напряженно смотрела в сторону пристани. — Я полечу с вами.

— Куда?! — с непередаваемым возмущением воскликнул сэр Макс, появившийся в дверях каюты с охапкой оружия в руках. — Вы никуда не полетите, леди! Я вам запрещаю!

— Что?.. — спросила Нета недоуменно. — Да вы с ума сошли.

— Я капитан на этом судне, — сказал пират мрачно и сделал попытку топнуть ногой. Одно из ружей вывалилось у него из рук и с грохотом ударилось о доски палубы.

Нета пожала плечами и не стала отвечать.

— Нета, не будь дурой, — сказал Лей. — Ты что, хочешь оставить девчонок и Марка одних?.. Из них из всех только ты умеешь стрелять. Что, если на «Молли» кто-нибудь сунется? Что они будут делать, а?..

Он положил свою тощую руку Нете на плечо и примирительно сказал:

— Я тебе обещаю — я лично ни на шаг не отойду от Тритона. Буду его охранять. Клянусь чем хочешь. Он уцелеет, я обещаю. Ты только останься на корабле. Ты тут нужнее.

— Охранник, тоже мне, — сказала Нета горько. — Ладно, я останусь. Торопитесь. Им не продержаться без оружия…

В следующее мгновение пират и Лей, молчаливо разделив поровну груз боеприпасов, взмыли над палубой и полетели в сторону города, почти не видные за косыми струями дождя. Нета обхватила себя руками за плечи и, трясясь от холода, смотрела им вслед, пока могла различить хоть что-то в повисшей над морем серой пелене.

Стук шлюпки, уткнувшейся в борт, вывел ее из оцепенения. Нета подбежала к борту и опасно свесилась вниз, высматривая подруг. Все они были там, в шлюпке, с Айденом, — и Алиса, и Жюли, и Лина, и Рут. И Марк.

— Нета! — крикнул Айден, задрав голову. — Принимай девчонок, а я Марка подниму и побегу к нашим.

Он повозился на дне шлюпки, привязывая Марка себе за спину шалью Целительницы, как ребенка, и сразу начал карабкаться по веревочной лестнице, точно обезьяна.

— Бери его, Нета, — он перевалил Марка через борт. — Я пошел. А ты смотри… тут один такой вертлявый ошивается… шпион с Островов. Мэгги расскажет.

Он нырнул прямо с борта и скоро пропал в волнах. По лестнице друг за дружкой поднимались дрожащие и мокрые насквозь девушки. Рут, шедшая первой, молча принялась помогать Нете. Остальные, на ходу выжимая промокшие юбки и кашляя, поспешили в каюту.

— Он хоть живой?.. — спросила Рут, закидывая вялую руку Марка за плечо. — Я ничего не чувствую… Холодный весь, как покойник.

— Живой пока, — Нета слышала слабое биение пульса. — Давай скорее его в каюту…

Вдвоем они затащили Марка в маленькую каюту, в которой Нета жила во время своего путешествия на «Недотроге Молли». Сэр Макс оставил в ней все, как было — даже фарфоровая чайная чашка с рисунком из птиц и бамбука по-прежнему стояла на столике под лампой, и лежала на койке теплая серая шаль, которую капитан прихватил в качестве трофея во время своего последнего пиратского набега.

— Красивый он все-таки, — сказала Рут, глядя на Марка, которого Нета быстро и умело растирала сухим мохнатым полотенцем. — Не удивительно, что Дагмара его поймала.

— Ты бы переоделась, — заметила Нета, не прерывая своего занятия. — Вон там, в стенном шкафу, посмотри. Мне сэр Макс столько платьев надарил, что за всю жизнь не сносить…

Она насухо вытерла темные волосы Марка, осторожно краем полотенца промокнула бледное лицо. Мальчишка не подавал признаков жизни, но пульс все-таки бился. Удивительная сила, — подумала Нета. — Он должен был умереть еще позавчера. А вот жив…

Она накрыла его шалью и сказала:

— Сходи в капитанскую каюту, Рут. Не выходи на палубу, просто пройди по коридору до угла, и направо, там увидишь. Принеси красного вина, да не сухого, а сладкого, вроде наливки. Выбери там у Макса — у него громадный запас. Только возьми бокал побольше. И сама выпей, и девчонкам скажи, пусть выпьют вина, а лучше рому. Если Мэгги их уже не напоила… В чай добавьте, что ли.

— Хорошо, — Рут, успевшая переодеться в зеленое платье из толстой фланели, выскользнула за дверь, а Нета шагнула к небольшому круглому оконцу над изголовьем узкой койки и вгляделась в дождливый сумрак. Показалось ей, или в окно действительно кто-то заглянул?..

Она подошла к шкафу, пошарила в нем, достала теплое клетчатое платье, с наслаждением скинула мокрые тряпки прямо на пол и быстро переоделась. Почти сразу согрелась, перестала стучать зубами, но внутри все равно оставался ледяной ком, не тающий, тяжелый. Учитель…

Сердце у Неты ныло. В смерть Корабельника невозможно было поверить. Учитель — мудрый, сильный, лучший в мире — никак не мог умереть. Она убеждала себя, что Корабельник не убит, а только ранен, что отродья отобьются от песчаников и принесут его на корабль, а уж тут-то, на корабле, они вместе с Жюли и Линой вытащат его… вытащат обязательно. Манга поможет — она очень, очень сильная целительница. Плохо, что Лекаря нет…

Нета зажмурилась и тихо замычала от боли. Лекарь… Рада… Подорожник… Как несправедливо!..

— Вот вино, я принесла, — Рут вошла в каюту с большим хрустальным кубком, наполненным до краев. Вино пахло вишней. Нета взяла кубок двумя руками, пригубила душистую живительную сладость и кивнула.

— Спасибо. Думаю, это то, что надо. Попробуем напоить Марка. Ты мне помоги, ладно?..

Она присела в изголовье постели, приподняла Марка, пристроила его голову у себя на плече и поманила Рут. Та опустилась на колени перед койкой, поднесла кубок к лицу мальчишки.

Почувствовав влагу на губах, Марк глотнул, вздрогнул, потом широко открыл глаза, с ужасом уставился на темно-алую жидкость и сделал слабую попытку оттолкнуть кубок.

— Дурачок, — сказала Нета ласково. — Это вино. Пей!..

Но Марк обессиленно уронил голову и закрыл глаза. Нета вздохнула, нашарила на столе серебряную чайную ложечку и стала вливать ароматную наливку каплю за каплей в приоткрытый рот. Вино проливалось на шелковые наволочки, любовно вышитые корнельскими мастерицами, расплывалось алыми пятнами, и Рут с сомнением покачала головой.

— Ничего ему в горло-то не попадает… Бесполезно. Умрет он, Нета.

— Еще чего!.. Если до сих пор не умер, он еще всех нас переживет.

Нета сердито схватила кубок, набрала в рот вина, слегка приподняла голову парня, чтобы он не захлебнулся, и, наклонившись над койкой, крепко прижалась губами к его губам, не давая наливке выливаться. И Марк, кажется, глотнул.

— У нас на Островах мы берем для этой цели гибкую трубочку, — произнес у нее за спиной насмешливый голос. Нета обернулась. В ее любимом кресле с жаккардовой обивкой, которое неизвестно где раздобыл сэр Макс, сидел незнакомец с нахальными синими глазами, в коротком камзольчике горчичного цвета и без штанов. То есть, нет, штаны на нем все-таки были, только очень узкие, как трико у бродячих жонглеров, и светлые, поэтому в полумраке каюты Нета их не сразу разглядела.

— Трубочку, — повторил незнакомец, встал и изобразил руками что-то вроде флейты. — Очень эффективно, уверяю вас. Жидкость попадает непосредственно в желудок. Впрочем, если вам просто нравится целоваться с умирающими…

Он прищурился и стал выглядеть еще нахальнее.

— Вы кто? — спросила Рут дрогнувшим голосом.

— Кей, к вашим услугам, — он поклонился с небрежным изяществом, шагнул к койке и бросил быстрый взгляд на лицо Марка. — Хм, плохо… Делайте что-нибудь, да поскорее. Хотя бы этим вашим варварским способом.

— Вспомнила, — сказала Нета. — Айден что-то говорил про шпиона. Это вы, понятное дело. Отойдите, не путайтесь под ногами…

Она поспешно отхлебнула из кубка и опять склонилась над Марком, повторяя процедуру вливания вина ему в глотку. Марк закашлялся и открыл глаза.

— Пей! — приказала Нета и поднесла кубок к его губам. — Ну, постарайся, миленький. Один глоточек… Вот так. И еще разок.

Марк глотнул раз, и другой, и третий. И стал пить жадно, захлебываясь, как оголодавший котенок. На его щеках появился слабый румянец.

— Хватит, — Нета отобрала у него кубок. — Отдохни.

Поставила кубок на стол, уложила мальчишку поудобнее и нахмурилась.

— Если его все время поить вином, он, чего доброго, превратится в пьяницу. А если не поить, то…

— Попробуйте сладкий чай, — посоветовал Кей, развалившийся в кресле. — У нас на Островах чай считается лучшим средством от ипохондрии. И вам бы тоже не мешало — у вас такой вид, как будто вами, извините за выражение, мыли палубу.

Нета вспыхнула и невольно бросила взгляд в небольшое овальное зеркало на стене.

— Я пойду принесу чаю, — поспешно сказала Рут и убежала.

— Убирайтесь отсюда, — велела Нета, не глядя на гостя. — Вы мне мешаете.

— Мешаю — что?.. — Кей еще сильнее развалился в кресле. — Целоваться с этим завтраком вампиров?

— Это моя каюта, — сказала Нета с нажимом. — И я вас сюда не приглашала.

— Да неужели? — Кей язвительно ухмыльнулся. — А мне казалось, весь этот корабль целиком принадлежит пылкому сэру Максу. Или вас с ним связывают особые отношения?

— Не ваше дело, — отрезала Нета, и тут же услышала на палубе шум.

— Вернулись, — сказала она, бледнея. — Тошка…

— Как, еще один? — ненатурально удивился гость, но Нета его уже не слышала. Она выбежала за дверь так стремительно, что по лицу Кея пронесся сквозняк.

32

Нета оглядывала палубу, не веря своим глазам.

Умник… окровавленная рубаха, левая рука висит плетью. Алиса, плача, вытирает руками его мокрое грязное лицо.

Птичий Пастух, еле держась на ногах, гладит волосы прильнувшей к нему Мэгги.

Огневец с перевязанной какой-то тряпкой головой. Люция молча смотрит на него и вся трясется, как в лихорадке.

Чужак Чен, кажется, невредимый.

Тритон. Весь в крови.

И всё.

— А где… — она запнулась. — Где остальные?

Никто не ответил.

— Где Лей? — сказала она с отчаяньем. — Тошка, где Лей? Где Кудряш? Речник? Где капитан?..

Тритон с трудом разжал стиснутые зубы.

— Лей прикрыл меня. Никогда себе не прощу. Дай воды, Нета, я сейчас свалюсь…

Она не успела — он свалился.

Громко и безнадежно зарыдала Целительница. Бледная до зелени Жюли обняла ее.

— Лина, — сказала Нета, опускаясь на колени перед Тритоном и поспешно ощупывая его в поисках раны. — Лина, не время… Погоди… Иди сюда…

— Правая нога сломана, — бесстрастно сказал Чен у нее над головой. — А больше ничего.

— А почему он весь в крови? — Нета отвела мокрые пряди с тошкиного лица, тревожно пробежалась пальцами по холодным щекам.

— Это не его кровь.

Чен повернулся к остальным.

— Горячая вода есть?

— Сейчас будет, — произнес Огневец сквозь зубы. — Отдышусь только…

— Посторонитесь!.. — с неба на палубу, точно подбитая птица, упал сэр Макс, таща на плечах брата. Айден был весь утыкан стрелами, как еж.

Рут ахнула и кинулась к ним.

— Братишка, — дрожащим голосом сказал Макс. — Олух чертов, морской огурец, акула тебя укуси…

По его лицу текли слезы, смешиваясь с дождевой водой и кровью из рассеченного лба.

— Так это что же, — проговорила Мэгги тоненьким голоском. — Мы теперь вообще без учителей остались?.. Одни?..

— Не бойся, малышка, — Птичий Пастух хотел ободряюще улыбнуться, но не смог и только жалко скривил рот. — Я же с тобой…

— Я Учитель, — узкие темные глаза Чена обежали отродий. — Если вы пойдете со мной, я не отдам вас Серому Флейтисту.

— Ха, — презрительно сказал Кей, бесшумно появляясь на кокпите.

Все посмотрели на него.

— А это еще кто? — Огневец задрал брови так, что они скрылись под повязкой.

— Попрыгунчик, — неприязненно буркнула Нета.

Кей ее проигнорировал.

— Единственный по-настоящему сильный Учитель — у нас на Островах, — сообщил он небрежным тоном. — Точнее, Учительница. И для всех вас будет лучше, если вы сейчас поднимете паруса и поспешите на северо-запад. Что касается этого… пижона, — Кей презрительно кивнул в сторону Чена, — спросите его кто-нибудь, сколько отродий живет в Горном замке. Впрочем, я могу и сам ответить. Один. Остальные разбежались.

Смуглое лицо Чена сделалось серым, но он молчал, скрестив руки на груди.

— Чен, между прочим, полчаса назад сражался вместе с нами, — Умник пошевелил раненой рукой и поморщился. — А тебя мы впервые видим. Хотя ты, похоже, в курсе всех наших дел. Может, ты шпион?

— А ты проверь, Умник, — Кей ухмыльнулся, синие глаза блеснули. — Ты же телекин. Давай, пощупай меня. Я не стану уворачиваться.

Он мгновенно исчез и тут же возник снова в двух шагах от Умника.

— Ну? — его глаза смело уставились Умнику в лицо.

Отродья затаили дыхание.

— Я не вижу угрозы, — нехотя признал Умник после паузы. — Но не вижу и особого дружелюбия. Ты нам не враг. Но и не друг. Ты… вообще никому не друг, если на то пошло. Не знаю, почему мы должны слушать тебя, а не Чена.

— Нашли время, — очнувшийся Тритон сидел на палубе, привалившись спиной к борту и вытянув сломанную ногу. — Макс, ты чего там расклеился, как барышня? Отнеси Айдена в каюту. Пока вы тут разбираетесь, у нас раненый валяется на палубе под дождем, как собака.

Сэр Макс несколько раз тяжело сглотнул, но не смог произнести ни слова.

— Он не раненый, Тритон, — прошептала Рут. — Он мертвый…

— Еще один?.. — Нета с ужасом посмотрела на нее, потом на капитана. Лицо пирата странно дергалось в безуспешных попытках подавить рыдания. — Лина! Жюли! Давайте посмотрим…

— Не надо, — сэр Макс закашлялся и сумел, наконец, проглотить комок в горле. — Он умер еще там. Я просто… не смог его бросить.

— Соберись, — Тритон поднялся, цепляясь за борт. — Мы же отродья. Нам… не к лицу.

— Воин, — одобрительно сказал Чен. — Настоящий воин.

— О боже, какая патетика, — Кей скривился, точно съел лимон. — Воин, не воин… Паруса-то поднимите. Надо хотя бы выйти из бухты. Тут все еще опасно.

— Он прав, между прочим, — Умник тревожно посмотрел в сторону пристани.

— Погодите, — сэр Макс встал, держа на руках мертвого Айдена. — Мне надо брата… похоронить. Я его… уже похоронил один раз, в детстве. А он вернулся… Теперь не вернется.

— Он аква, — тихо сказал Чен. — Акв хоронят в воде.

— Я знаю.

В полном молчании отродья смотрели, как сэр Макс тяжело взлетел и стал удаляться от бригантины, медленно снижаясь, до тех пор, пока не погрузился в море по пояс. Тело Айдена теперь лежало на волнах. Капитан отпустил его, и труп тихонько поплыл к выходу из бухты.

Сэр Макс взлетел. С него ручьями текла морская вода. Отродья отвернулись.

— Пойдемте в каюту, — тихо сказал Тритон. — Нета, помоги. Больно, черт…

Она поспешно вытерла глаза рукавом и подставила ему плечо.

— Обопрись… Сейчас все пройдет. Нога — это пустяки, я ее быстро вылечу. Вам всем надо отдохнуть, а уж потом…

Тритон, держась за ее плечо, похромал к дверям.

— Хорошее платье. Клетчатое такое. К тебе пойдем?.. Где твоя каюта?

— Лучше в кают-компанию. В моей только одна койка, а у меня там Марк.

— Марк?.. В твоей каюте?

Он остановился. Нета удивленно посмотрела на него.

— Ну да! Тош, ты чего?..

— Да нет, ничего, — он отвел глаза. — И где тут кают-компания?..

Отродья расселись в просторной кают-компании кто где. Нета усадила Тритона в глубокое темно-коричневое кожаное кресло с высокой спинкой — она сама раньше любила в нем сидеть, когда соглашалась покинуть свою каюту и присоединиться к капитану, чтобы выпить чаю или поужинать.

— Помыться надо, — сказал Огневец мрачно. — Посмотрите, на кого мы все похожи. Нета, тут ванная есть? Я бы воды нагрел.

Ванная комната, как ни странно, на бригантине была. Впрочем, учитывая сибаритство сэра Макса, в этом как раз не было ничего особенно странного. Огромная бронзовая ванна на львиных лапах еле умещалась в крохотном помещении. На мраморном столике стоял бледно-лиловый фаянсовый кувшин из Чины и лежал в лиловом блюдце продолговатый кусок пахнущего лотосом прозрачного чинского мыла.

— Тош, тебе помочь? — нерешительно спросила Нета, когда подошла очередь Тритона мыться. — У тебя же нога…

— Не надо, — он отвернулся. — Я справлюсь. Полотенце только принеси.

В пиратских сундуках сэра Макса полотенец хватало на всех — Умник и Птичий Пастух, уже принявшие ванну, сидели на диванах в кают-компании, завернутые в пушистые купальные простыни из Хамхара, в какие, судя по ярким расцветкам, тамошние номы заворачивают своих наложниц после омовения. Впрочем, несмотря на роскошь обстановки и согревающее вино, лица отродий были напряжены и печальны. Нета с беспокойством поглядывала на Жюли, но маленькая телекина держалась с невероятным мужеством. Ее глаза были сухи, только лицо сильно осунулось и заострилось, как после тяжелой болезни. Смерть Кудряша была для нее страшным ударом. Нета и сама не могла поверить в случившееся. Казалось, совсем недавно жизнь была проста и прекрасна — Приморский замок, увитый плющом, лето, виноград в заброшенном саду, Тритон приплясывает на стене, размахивая добытой жемчужницей, Птиц свистит, высунувшись из окошка башни, Кудряш с котенком на руках смотрит, как хохочущая Рада убегает по двору от Подорожника, Лекарь наливает чай в собственноручно изготовленные чашки, Корабельник… Нета зажмурилась.

— Ты что, Неточка? У тебя что-нибудь болит? — тихонько спросила Мэгги.

— Душа у меня болит, — так же тихо ответила Нета. — Никого не уберегла… никого не спасла… все умерли, Мэгги.

«Никто не умер, — прошептал Крысолов ей в ухо. — Смерти нет, Нета».

* * *

И все-таки они подняли паруса. «Недотрога Молли», опасно лавируя, миновала несколько оставшихся в горле бухты кораблей, — с «Узляка» что-то кричали и даже, кажется, собирались бабахнуть из пушки, но побоялись, — и вышла в открытое море. О маршруте так и не договорились, решено было идти в сторону Эндрювилля, а там решить, повернуть ли к северу, на Острова, или к югу, в Горную Страну.

Капитан — растрепанный, без шляпы, — стоял у руля. Был неплохой ветер, но слева наползала неприятная тучка, и Чен, вызвавшийся нести вахту, уже в который раз, хмурясь, поглядывал в ту сторону. Наконец, он не выдержал.

— Капитан! Вы видите эту тучу?

— Вижу, — ответил сэр Макс довольно равнодушно. — Будет шторм, но я надеюсь обойти его зюйд-вест.

— Вы уверены, что нас не накроет?

Пират неопределенно пожал плечами, смерил взглядом расстояние и сказал:

— Возможно, заденет краем. Но это не страшно. И не смотрите на меня так. Я не ищу смерти, не бойтесь.

На палубу, кутаясь в шаль, вышла Нета, прошла вдоль борта, остановилась на корме и стала смотреть на тающие вдали огни Бреля. Смутное беспокойство не оставляло ее. Ей казалось, что их дела в этом городе не завершены.

— Ной, — позвала она тихо. — Поговори со мной.

Крысолов не отвечал, и она вдруг поняла, что боится… за него. Куда он опять пропал? И как он вообще живет, совсем один, никого не любящий и никем не любимый?..

Отродья после ванны и вина спали, как убитые. Не спала только Жюли, свернувшись клубком на диванчике в капитанской каюте, но, когда Нета тихонько подошла к ней, она закрыла глаза и притворилась спящей. Конечно, никого она этим обмануть не могла, однако Нета сразу ушла — Жюли имела право побыть наедине со своим горем.

— Леди, — окликнул сэр Макс. — Вы бы вернулись в каюту. Свежо.

Он передал руль Чену и пошел к ней — высокий, в каком-то непривычном черном камзоле безо всяких украшений, без шляпы… Он казался старше, чем обычно, в нем больше не было щенячьей уверенности в собственном великолепии, восторженное сияние в сапфировых глазах погасло. И в то же время он был совсем мальчик сейчас, очень одинокий и мужественно несущий свою потерю.

— Вы простудитесь, леди, — сказал он глухо. — Ветер поднимается.

— Не простужусь, — Нета постаралась улыбнуться. Получилось плохо. — Я сейчас пойду, не беспокойтесь, Макс. Вас кто-нибудь сменит на руле? Вам же тоже нужно отдохнуть.

— Со мной пока Чен. Все нормально. Я не устаю, леди, я… привык.

Парни расположились в матросском кубрике, девушки заняли капитанскую каюту, и Нета подумала, что отродья, конечно, свалились на «Недотрогу Молли» как снег на голову. Нет, сэр Макс, разумеется, сам предложил им свое гостеприимство, а еще раньше сам привел команду к замку, но… что он получил в итоге? Все пираты полегли в схватке с песчаниками, Айден погиб, брошенную без присмотра бригантину едва не разграбили… И теперь он один, без команды, должен вести свой корабль неизвестно куда и неизвестно зачем.

— А где вы будете спать? Ваша каюта…

— Ерунда, — сэр Макс тоже постарался улыбнуться, и у него тоже получилось неважно. — Лягу в кубрике или в кают-компании… Как там Марк?

— Все еще спит. Вино подействовало. Но что будет дальше, я не знаю.

— А чего тут не знать, — Кей, как обычно, возник ниоткуда. Нету страшно раздражала эта его привычка. Неприятно понимать, что некто может безнаказанно наблюдать за тобой, оставаясь невидимым, где угодно. — Чего тут не знать? — Кей уселся на корме и свесил ноги вниз. — Он не может вечно болтаться посередине. Или умрет, или выживет. И неизвестно, что лучше.

— Я пойду, — Нета запахнула шаль. — Удачи, капитан.

— Спокойной ночи, леди, — тихо ответил сэр Макс. Вид у него был потерянный, и Нете вдруг захотелось погладить его по голове. Но она не погладила, и потом жалела об этом.

— Капитан, — сказал Чен напряженно. — Смотрите, туча приближается. Можем не успеть.

— Право руля, — голос пирата окреп, он стремительно пошел к мостику. — Забирайте вправо, Чен, якорь мне в глотку… Да, эта туча движется быстрей, чем я думал… Леди, прошу вас, разбудите парней, нам понадобится помощь с парусами! Кей, если вы намерены болтаться тут без дела, то я предупреждаю, что скормлю вас рыбам. Нам не нужен лишний груз!

— Спокойно, капитан, — беспечно отозвался Кей. — Я вам однажды уже очень сильно пригодился, пригожусь и еще раз.

— Когда это вы мне пригодились? — сэр Макс, взлетев на мостик, удивленно обернулся.

— А пушки-то, по-вашему, выпалили сами? — спросил островитянин и лукаво подмигнул капитану.


Нета нырнула вниз и сбежала по лесенке в матросский кубрик. Дверь была закрыта, она постучала, но никто не ответил — отродья дрыхли без задних ног.

— Эй, — сказала Нета негромко. — Вставайте!..

Опять никакого ответа.

— Тревога! — крикнула Нета что было сил. — Все наверх!..

Дверь кубрика распахнулась. Тритон стоял перед ней — недаром она весь вечер старательно сращивала сломанную кость. Жалко, что ему не удалось поспать до утра, — подумала Нета. — Не успел отлежаться, теперь будет хромать, и хромота может остаться навсегда.

— Что случилось? — спросил он угрюмо. Сна у него не было ни в одном глазу.

За его спиной в темноте кубрика парни зашевелились, поднимаясь с узких коек.

— Шторм, — сказала Нета. — Кажется, сильный. Нужна помощь с такелажем. Как твоя нога?

— Нога как нога, — бросил он и сразу отвернулся. — На палубу, ребята, живей!.. Похоже, там опять заварушка.

Нета прижалась спиной к стене, и мимо нее, на ходу натягивая рубахи, потянулись сначала Огневец, потом Умник с Птичьим Пастухом, еще бледные, но вполне готовые к новым подвигам: Целительница тихонько плакала весь вечер, но раны лечить не забывала.

Тритон, больше не глядя на Нету, последовал за ними. Да, так и есть: он заметно хромал.

— Стаксели!.. — доносилось сверху. — Гарпун мне в ухо, нас семеро, считая этого проныру, а надо по крайней мере пятнадцать… Ну, ничего… справимся… Умник, держи!.. Тяни, ребята, вытягивай…

Не справятся, — подумала Нета. — Надо будить девчонок.

Она вихрем пронеслась наверх и влетела в капитанскую каюту.

— Отродья, подьем!.. Мы нужны на палубе!

Девушки, в отличие от парней, вскочили сразу.

— Опять драться? — жалобно спросила Мэгги. — Песчаники? Да?..

— Всего лишь шторм, — Нета озабоченно оглядела подруг. — Лю, ты как?.. Может, останешься?

— Я в порядке, не бойся, — Люция действительно выглядела гораздо лучше, чем накануне. — Что нужно делать?..

— Капитан скажет. Алиса, ты сможешь удержать ветер?

— Я попробую, — Алиса поспешила к двери, на ходу разминая пальцы.

Но они не успели.

Когда девушки выбежали на палубу, ближайшая мачта с треском свалилась, путая такелаж.

Алиса, ахнув, отскочила и сходу попыталась поймать ветер, но удержать беснующийся шквал ей было не под силу.

— Жюли, хватайся!.. — закричала она, задыхаясь.

Жюли, безуспешно отворачивая лицо от хлещущей через борт волны, встала плечом к плечу с подругой и подняла свои маленькие руки. Рут и Мэгги кинулись на помощь Птичьему Пастуху, сбитому с ног ворохом мокрой парусины.

Ветер и волны трепали «Недотрогу Молли», как игрушку, сплошная чернота накрыла бригантину, и уже невозможно было разобрать, что творится в двух шагах. Вспышки молний время от времени выхватывали из темноты то летящего над бизанью Тритона, то Чена, невероятным образом скачущего по вантам, то капитана с Умником, мертвой хваткой вцепившихся в мокрый руль, то оскаленного от напряжения Огневца, тянущего шкот.

— Разобьемся! — крикнула Люция, появившись в поле зрения Неты, и тут же пропала в соленых брызгах и тьме.

Вторая мачта надломилась, как спичка.

— Нас несет на скалы!.. — крик Тритона был еле слышен за грохотом и ревом бури. — Право руля, Макс!.. Право руля!..

Новая вспышка высветила невесть откуда появившегося на капитанском мостике Кея, который навалился на тяжелый штурвал вместе с капитаном и Умником. Тритон спикировал вниз, точно коршун, схватил в охапку Жюли и снова взмыл вверх.

— Взлетай, Нета!.. Не обойдем… поздно… взлетай!

О господи, — подумала Нета. — Марк. В каюте.

И сломя голову бросилась туда.

Первый толчок застал ее еще в коридорчике, она упала, больно ушибла коленки, но сразу вскочила, с разбегу распахнула дверь, бросилась к Марку и начала привязывать его к койке.

— Нета!.. Неточка!.. — Мэгги, вот дурочка, вбежала следом. — Давай, я помогу…

— Уходи отсюда! Погибнешь! — закричала Нета. Еще один толчок заставил обеих кубарем покатиться по полу.

— Ой, мама… — Мэгги, цепляясь за поехавшее к стене каюты кресло, кое-как поднялась на ноги, зажимая ладонью разбитый лоб. Нета на четвереньках подползла к койке и поспешно затянула последний узел.

— Мэгги, марш на палубу… Будет удар… сразу прыгай за борт… нет, погоди… не успеешь.

Она была права. Сокрушительный удар потряс бригантину. Нета ухитрилась схватить Мэгги и взлететь. Их все равно швырнуло от стены к стене, потом бросило вперед… Нета чуть не уронила подругу, ударилась плечом, зашипела от боли, каюта вдруг перевернулась вверх тормашками, обе закричали, дверь треснула пополам, в проломе показались вздыбленные доски. Незакрепленный стол ударился в потолок рядом с ними, кресло разбилось в шепки совсем рядом с койкой, в которой, как гусеница в коконе, болтался Марк. Потом каюта качнулась обратно и замерла под странным углом. В стене образовалась брешь, в которую, точно клык, вонзился снаружи обломок скалы. И сразу хлынула вода.

Внезапно наступившая тишина оглушила обеих. Шквал как будто насытился и утих так же мгновенно, как и начался. Только поскрипывали наверху оборванные снасти, да плескалась морская вода, постепенно заполняя каюту.

— Разбились… — прошептала Мэгги.

— Разбились, — повторила Нета, тяжело дыша, и опустилась вместе с подругой вниз, сразу оказавшись по грудь в воде. Они стояли на западной стенке каюты, восточная стала потолком. С палубы не доносилось ни звука.

— Птиц!.. — глаза Мэгги стремительно наполнились слезами. — Почему там так тихо? Он погиб?.. Он погиб!

Она всхлипнула и заметалась, пытаясь понять, где находится выход.

— Погоди! — Нета поймала ее и прижала к себе. — Дверь — вон где.

Она мотнула головой вверх. Мэгги задрала голову и увидела то, что прежде было дверью — бесформенный пролом, из которого торчали доски.

33

«Недотрога Молли» застряла между скалами на боку, исковерканная, с порванными парусами.

— Руку давай!.. Руку!..

Чен, уцепившись ногами за обломанные резные перила полубака, свесился вниз головой, пытаясь дотянуться до Огневца. Огневец висел на шкотах на одной руке — другой крепко держал, обнимая за талию и прижав к себе, Люцию. Та безуспешно тянулась вверх, пытаясь достать протянутую руку.

— Подтолкни ее, подкинь!.. Выше!.. — горный Учитель вытянулся в струну, но расстояние было слишком велико.

— Карабкайся по мне, Лю, — прохрипел Огневец с натугой. — Лезь на плечи… Давай, я держу…

Люция всхлипнула и, стараясь не смотреть вниз, начала неумело карабкаться.

— Не бойся, — Огневец поднял ее повыше, и она смогла поставить сначала одно колено, потом другое на его широкие плечи.

— Теперь вставай… Я держу… Вставай, малышка… Держись за шкот…

Люция выпрямилась, взглянула вниз, покачнулась и зажмурилась. Ее нога соскользнула.

— Держись! — закричал Чен, но и вторая нога девушки потеряла опору, и Люция повисла на руках, вцепившись побелевшими пальцами в шкот.

— Лезь наверх!.. — зарычал Огневец. — Лезь, говорю!

— Нет… — простонала она. — Не умею… не удержусь…

Она разжала пальцы.

— Лю!.. — Огневец рванулся, поймал ее за платье, но платье порвалось у него в руках, и девушка, перевернувшись от рывка, полетела вниз головой.

Глубоко внизу, среди острых обломков скал, лениво бились об утесы волны. И там, почти над самыми утесами, летящее камнем тело поймал Тритон. Он прыгнул со скалы рыбкой и успел. Инерция падения и вес падающей девушки резко бросили его вниз, но он извернулся на лету как кот… С той лишь разницей, что кот падает на лапы. Тритон упал на спину, держа Люцию над собой на вытянутых руках.

Она не ушиблась.

— Тошка! — заорал, выползая из воды на скалы мокрый с ног до головы и сильно побитый Умник. — Тритон!..

Он, спотыкаясь и оскальзываясь на мокрых камнях, бросился к другу.

— Ничего… ничего… я в порядке, — Тритон с трудом поднялся и встал, покачиваясь. — Лю, ты как?..

Люция, плача, обняла его. Подоспевший Умник обхватил их обоих, а сверху кричал что-то восторженно-невнятное, потрясая над головой кулаками, Огневец, с помощью Чена взобравшийся на борт искореженной бригантины.

— Спускайтесь вон туда!.. — Умник махнул рукой на левую скалу, казавшуюся чуть более пологой. — Я туда Алису вытащил. Воды нахлебалась, а так ничего… Нормально, говорю!.. И Жюли с ней, ее Тошка вынес… А с вами кто?.. Эй!.. С вами — кто?..

Огневец завертел головой.

— Здесь только мы!.. — проорал он растерянно. — Только мы с Ченом…

— Мальчики, мы тут… — слабый голос Рут послышался откуда-то сбоку.

На вершине скалы, почти вровень с поникшими мачтами «Недотроги Молли», росло корявое, узловатое дерево — безлистое, очень старое, неизвестно каким чудом выросшее на голых камнях.

— Как треснуло… как швырнуло… нас с Линой выкинуло… ну, думаю, сейчас всмятку… и тут я увидела ее… яблоню.

Рут обняла уродливый ствол, погладила ветки дрожащими руками.

— Я крикнула: «Помоги!..» — и она нас… поймала.

Чен одним огромным прыжком оказался рядом с ними.

— Так ты дриада? Повезло тебе.

Он оглянулся.

— Огневец! Давай с той стороны, здесь тебе не перебраться. Там дольше, но хоть ноги не переломаешь. Надо обойти этот… хм… остров. Вдруг еще кто-нибудь уцелел.

Это прозвучало так буднично, что Рут широко открыла глаза и поднесла ко рту исцарапанную руку.

— Вдруг?.. — прошептала она. — А как же… А разве… Птичий Пастух… Мэгги… Нета… А капитан? Где капитан? Вы не видели?..

Чен отвел глаза.

— Будем спускаться. Хватайся за мой пояс, а за Линой я потом вернусь. Только держись крепче и, смотри, поджимай ноги. Зацепишься — оба костей не соберем. Сможешь, дриада?

— Смогу, — Рут быстро поцеловала ствол яблони, что-то прошептала, касаясь губами коры, и крепко взялась двумя руками за пояс Чена.

— Я пошел. Готова? — и Чен прыгнул. Потом еще раз, и еще. Так взлетает и падает кузнечик, прикасаясь к земле лишь затем, чтобы оттолкнуться. У Рут захватило дух, но она держалась крепко, только зажмурилась. Наконец, полет закончился. Рут открыла глаза и увидела бегущую к ним Жюли. А Чен уже пустился в обратный путь и очень скоро вернулся с Целительницей. Остальные тем временем добрались к ним по склону. Нашли место поровнее, Огневец развел костер. Уцелевшие отродья сгрудились у огня, стараясь побыстрее просушить мокрую одежду. Никто не разговаривал. Всем казалось, что они как будто в чем-то виноваты перед теми, кто не пережил этой бури.

* * *

— Вот вы где.

Нета оглянулась. У нее болели ободранные руки, из-под ногтей сочилась кровь: чтобы расчистить проход, достаточный для того чтобы протиснуться наружу, обломки досок приходилось буквально драть когтями, отламывать по щепке, тянуть, тащить, выковыривать из пролома бывшей двери. И нужно было торопиться — Мэгги стояла внизу по грудь в ледяной воде. Она не жаловалась, только начала кашлять, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не пугать Нету.

— Там, наверху, все думают, что они погибли, безутешно рыдают, а они тут сидят. Расселись.

Кей каким-то чудом ухитрился устроиться по-турецки на обломке доски, торчащей из пролома немного выше головы Неты и поэтому смотрел на нее несколько свысока.

— Ой!.. Попрыгунчик!.. — сказала Мэгги и засмеялась сквозь слезы. — Вы нас нашли, да? А где все? Где Птиц?

— Если можно, не все сразу, — поморщился Кей. — Давайте, я вас сначала спасу, а там разберемся.

И он исчез, точно растаял в воздухе.

— Сейчас наши придут, — с облегчением сказала Нета. — Мэгги, ты потерпи еще чуть-чуть, ладно?.. Только не стой на месте, двигайся, а то совсем замерзнешь.

— Я потерплю, потерплю, — поспешно сказала Мэгги. — Ты лучше на Марка посмотри. Как он там?

Марк висел лицом вниз, накрепко привязанный к койке, которая теперь оказалась под потолком. За все это время он ни разу не шевельнулся. В последние два часа Нета несколько раз проверяла, дышит ли он — Марк дышал. И сейчас, подлетев к нему, она уловила все то же слабое дыхание.

— Мне кажется, он какой-то бессмертный, да, Нета? — робко сказала Мэгги. — Другой бы на его месте уже давно…

— Пусти… — Марк вдруг открыл глаза и посмотрел прямо на Нету. — Пусти… меня…

— Ш-ш-ш-ш, — она успокаивающе улыбнулась. — Тихо, тихо, не бойся! Я тебя привязала, чтобы ты не свалился…

Он рванулся с неожиданной силой. Намокшие узлы выдержали, но Нета потрясенно смотрела на начавшую расползаться ткань: шали, которыми она примотала Марка к постели, были сделаны в Хамхаре и по определению не могли порваться!.. Но они рвались. К тому же, Нета машинально завязала «нерушимые узы», их невозможно развязать, но даже эти узы уже не выдерживали…

— Пусти! — Марк сверкнул глазами, и она отшатнулась.

— Марк, не надо, ты упадешь! — беспомощно сказала Мэгги.

Над головой у них послышался треск ломаемых досок.

— Мэгги! Нета! Вы живы?..

В узкой щели завала мелькнула черная борода Огневца. Он с кряхтением ворочал обломки, расчищая проход.

— Да, мы живы, живы! — радостно закричала Мэгги. — Огневец, миленький, вытащи нас отсюда скорее!.. Тут вода кругом, у меня уже зуб на зуб…

Нета, поспешно вернувшись к пролому, чтобы тащить обломки с этой стороны, с тревогой обернулась на Марка. Он молча рвался из пут, упорно извивался и уже освободил одну руку.

— Вы не ранены? — в быстро освобождающемся проеме появилось бронзовое лицо Чена. — Сейчас мы вас вытащим.

— Поторопитесь. Посмотри на Марка, он как будто одичал…

Чен подвинулся и, видимо, встал на четвереньки, чтобы увидеть койку.

— Конечно, одичал, — сказал он полминуты спустя. — Ты его связала. Кто же связывает номада?

— Номада?.. — растерянно переспросила Нета, наблюдая, как Марк выпутывает из «нерушимых уз» вторую руку.

— Ну да. Он номад, бродячее отродье. Закуй его в цепи, надень наручники — он себе руку отгрызет и уйдет.

— Как же он попался Дагмаре? — спросила Мэгги недоверчиво.

— А он побывал у песчаников?.. — Чен сноровисто оттаскивал сырые доски. — Ясно. Номады отличаются любопытством. Вот и попался. Видно, Дагмара его не связывала. Она знает в этом толк. А потом было уже поздно… Так… Мэгги, ты в такую дырку пролезешь?

— Пролезу! — Мэгги, уже не скрываясь, стучала зубами. — Я куда угодно пролезу, лишь бы поскорее отсюда…

— Я даже никогда не слышала про номадов, — Нета подхватила Мэгги подмышки и взлетела. — Давай… лезь, лезь… Вот так… Чен, да бери же ее!.. У меня тут Марк… сейчас на волю вырвется.

— Конечно, вырвется, — Чен помог Мэгги пролезть в дыру. — У меня в Горном замке почти все ученики были номады… Осторожно, там еще не расчищено… Огневец, держи ее… Ну, давай теперь ты, Нета.

Нета покачала головой.

— Сначала Марк. Я боюсь, как бы он себя не покалечил. Я развяжу, а ты прими. Спускайся сюда.

Чен легко спрыгнул вниз. Вода вокруг него почти не плеснула.

— Я знал, что ты это скажешь. Это ведь за ним ты кинулась в каюту?.. Давно не встречал прирожденных гард. Думал, они повыродились.

Нета взлетела к Марку и сверху посмотрела на Чена.

— Я никогда не была ничьей гардой, — сказала она тихо. — Давай принимай его… Марк, Марк, погоди, миленький, я тебя сейчас выпущу… Марк!.. Да не дергайся ты!.. Чен, лови!..

Горный Учитель ловко, точно в танце, подхватил падающее тело, прижал к себе и сказал на ухо извивающемуся мальчишке несколько слов на непонятном языке. Марк затих мгновенно, его лицо разгладилось, он перестал сопротивляться и медленно поднял глаза на Чена. Чен усмехнулся, приложил к его лбу указательный палец, подержал секунду и кивнул.

— Отлично. А теперь давайте выбираться отсюда, — сказал он буднично. — Нечего хлопать на меня глазами, Нета. Номады не бывают вампирами. И их очень трудно убить — они самые живучие из отродий. Так что с ним Дагмара промахнулась. Но все равно, если бы не ты…

— Я тут последняя спица в колеснице, — отказалась Нета, протискиваясь в пролом. — Его сначала Манга держала, а потом мне все время помогали то Жюли, то Лина… Марк, давай руку.

Мальчишка, стоя по пояс в воде, недоверчиво посмотрел на нее, потом вопросительно — на Чена.

— Давай, давай, не бойся. — Чен скрестил руки на груди. — Прыгнуть сможешь, или тебя подкинуть?

— Смогу, — буркнул Марк. — Кажется.

Он сосредоточенно постоял несколько секунд, потом поднял руки над головой и резко опустил их, точно выталкивая свое тело из воды подобно пружине, взвился, подняв фонтан брызг, к пролому и схватился одной рукой за край, а другой — за руку Неты.

Следом выбрался Чен.

По коридору им пришлось ползти, огибая обломки. На выходе ждал Огневец, точно атлант, держащий на плечах просевшие шпангоуты.

— Скорее, — прохрипел он с натугой, — у меня хребет не железный. Только осторожней, там сразу провал.

Нета выбралась наружу и зажмурилась от дневного света. Только сейчас она поняла, как темно было в каюте.

— Нета… ты цела?

Она уткнулась в грудь Тритона и неожиданно для себя расплакалась.

— Ну все, все уже… Ну, не плачь… — Он неловко вытер слезы с ее щек. — Смотри, мы не даем остальным выйти… Ну, перестань, Нета… Полетели!

— А Чен с Марком? А Огневец?..

— Веревки видишь? Мы шкоты привязали. Спустятся по ним, не маленькие. Давай руку, пошли.

Они слетели с края изувеченного корпуса, Нета огляделась и увидела нагромождение скал, пенящиеся среди камней волны и тоненький дымок вдалеке, поднимающийся из-за гребня утеса.

— Наши там, да? — спросила она, шмыгнув носом. — А ты… ты меня искал?

— А ты как думаешь? — мрачно ответил он. — В первый момент осмотрелись — нет тебя, Мэгги, капитана и Птичьего Пастуха… Ну, и Марка, конечно. Потом Жюли говорит: а Нета, наверное, в каюту побежала… она же не могла Марка бросить. Ну, я туда. А там все всмятку. Я полетал над скалами — нигде ни следа. И Мэгги пропала.

— Мэгги за мной в каюту кинулась, — пояснила Нета. — Хотела мне помочь.

— Осторожно, тут между двумя утесами ветер сильный, сносит… Держись крепче… — Тритону приходилось кричать, ветер действительно был силен. — В общем, я вернулся к кораблю. Туда-сюда… Вот не чую, что ты… что тебя нет. Не чую и все тут. А найти не могу. И тут этот островитянин… Стоит прямо на краю и рукой машет. Главное, нахал невообразимый: что это ты тут, говорит, разлетался, как пчела на сносях…

Нета рассмеялась сквозь слезы.

— Ужас просто… А капитан сам нашелся, да? И Птиц?..

Тритон отвел глаза.

— Снижаемся, Нета, — сказал он глухо. — Прилетели.

34

Ночь обступала костер, горящий на склоне, как будто за спинами отродий угрожающе сжимало кольцо темное войско. Каждому казалось, что над ухом дышит кто-то невидимый и враждебный. И они молчали, все ближе придвигаясь к огню.

— Неприятное место, — нарушил напряженное молчание Чен. — Голое. Что-то неестественное есть в этой тишине. Здесь, по крайней мере, должны быть чайки. Но их нет.

— У меня такое чувство, что мы в западне, — хмуро сказал Тритон. — Кто-то заманил нас в ловушку.

— Это ты меня поила… изо рта? — тихо спросил Марк, нагнувшись к Нете. Его зеленые, как трава, глаза блеснули совсем близко от ее лица.

— Узнал? — Нета через силу улыбнулась.

— Да, — Марк серьезно кивнул. — Спасибо.

— Она не дала тебя бросить там… в замке, а потом на кладбище, — Целительница смотрела в костер, а не на мальчишку. — А я вот хотела оставить. Прости. Я не знала, что ты номад. Никогда о них не слышала. Я думала, все — и отродья, и люди становятся вампирами, если…

— Ничего. Я вас понимаю. — Марк помолчал и сказал. — Знаете, мне этот остров кажется знакомым. Вон там, за гребнем, должен быть ручей. Мы сюда заходили по пути в Брель, пополнить запас питьевой воды. Немного южнее есть еще один островок, гораздо меньше этого. Фактически, утес, торчащий из воды. Но, когда мы здесь были, кругом было полно птиц. Чайки. Гнезда кто-нибудь видел? Вы же осматривали остров?

— Я видел, — Умник кивнул. — Мы как раз вылезли из воды на том склоне, где все было в перьях и старой скорлупе. Но гнезда были покинуты. Как будто птицы здесь больше не живут.

— Очень странно, — Чен сдвинул брови. — Утром надо осмотреть тут все еще раз.

— Как мы отсюда выберемся? — робко спросила Рут. — Бригантину… можно починить?

— Вряд ли, — Огневец покачал головой. — Я был там внутри, когда мы вытаскивали девчонок и Марка. Там все перекорежено, шпангоуты просели, в боку дыра. И полно воды. К тому же, посудина застряла между скал, как ты ее снимешь… В общем, попали мы.

— Ну, не совсем чтобы уж попали, — Тритон задумчиво смотрел в огонь, лизавший обломки шлюпки. — Я смогу долететь до Бреля и нанять там какое-нибудь суденышко. Пара побрякушек из пиратских сундуков — и любой рыбак с радостью отправится в море. Вы в ожидании подмоги с голоду не умрете — пошарим на бригантине, отыщем запасы солонины, вина там, сухарей… Вода на острове есть. Но мне все равно не нравятся этот откуда ни возьмись явившийся шквал и так вовремя подвернувшиеся скалы, ага.

— Тихо, — вдруг сказала Мэгги и вытянула шею. — Тихо!.. Слышите?..

Отродья замолчали и прислушались, но никто ничего не услышал.

— Мэгги, — с жалостью начала Целительница, — не надо… тебе почудилось…

— Тише! — Мэгги яростно сверкнула на нее припухшими от слез глазами. — Я слышу чайку! Далеко… Я слышу, говорю вам!

Она вскочила на ноги, поднесла сложенные ладони ко рту и издала резкий чаячий крик. И на этот раз отродья услышали еле различимый ответный зов. Теперь уже вскочили все.

Минуты тянулись, отродья вглядывались в темноту. Птичий зов повторился громче и ближе.

— Летит, — напряженно сказал Умник. — Я ее чую…

Еще через несколько мгновений приближающуюся птицу почуяли все, потом услышали и шелест крыльев. Чайка, появившись в свете костра, спланировала на плечо Мэгги и что-то резко прокричала ей в ухо. Мэгги ахнула и приложила ладонь к дрожащим губам.

— Что? Что она говорит? — отродья придвинулись поближе, глаза друзей в тревоге впились в лицо Мэгги.

— Птиц, — выдохнула она. — Птиц прислал чайку… Они с капитаном на том островке… Макс сильно ранен, не может лететь… Им нужна помощь…

Мэгги оглядела остатки стаи совершенно безумным взглядом.

— Он жив… Понимаете? Птиц жив. Он не утонул. Он не погиб. Он жив, он жив!.. — она заплакала взахлеб, как маленькая, размазывая кулаками слезы, градом катящиеся по щекам. — А я говорила… я не верила… я чувствовала, что он жив… а вы мне говорили…

— Мэгги, Мэгги!.. — Жюли бросилась к подруге и крепко обняла. У нее и у самой глаза были на мокром месте, она гладила Мэгги по спине и бормотала: — Успокойся… перестань… видишь, все хорошо… Сейчас им помогут… Ты скоро его увидишь! — Жюли прикусила дрожащую губу, чтобы случайно не выронить то, что рвалось с языка: «А я уже никогда… никогда…»

— Хватит, — сказал Чен жестко. — Мэгги, твоя чайка может показать дорогу?

Мэгги перестала рыдать и быстро-быстро закивала головой.

— Да… Да, конечно. Скорее! Тритон, Нета! Скорее!..

— Конечно, — мягко сказала Нета. — Конечно, мы летим прямо сейчас.

Тритон вынул из костра горящий обломок подлиннее.

— Огневец… ты можешь сделать так, чтобы факел не потух, пока мы будем лететь?

Огневец сосредоточенно кивнул, снял с факела пламя, перекинул с ладони на ладонь и вернул на место.

— Теперь не погаснет. Но вы все равно поспешите.

Мэгги торопливо говорила с чайкой, гладила белые перья. Наконец, птица согласно вскрикнула, взлетела с ее руки и закружилась над костром.

— Давайте, — сказал Чен. — Удачи.

Нета и Тритон, переглянувшись, с места поднялись в воздух и полетели за чайкой в сторону моря. Отродья долго смотрели вслед огоньку факела, пока его не поглотила тьма.

— Ну, вот, — как будто подводя черту, сказал Чен и первым вернулся к костру. — Теперь только ждать. Я бы советовал всем поспать, а я покараулю на всякий случай.

— Да какой тут сон, — Огневец уселся по-турецки у огня и решительно умостил покорную Люцию у себя между колен, как в гнезде. — Девчонки бы поспали, и то хорошо. Закрывай глазки, малышка. Ты сегодня пережила достаточно — на месяц вперед хватит.

— Правильно, — Умник исподлобья взглянул на молчаливую и бледную Алису. — Некоторым тут сон жизненно необходим.

— А тебе не необходим?.. — Алиса хотела привычно поспорить, но потом вздохнула и призналась: — Я боюсь спать. Мне страшно.

— Мне тоже, — шепнула Рут. — Все время кажется, что из темноты вот-вот полезут вампиры…

— Потерпите, дети.

Никто не заметил, как Слепой Оракул появился из темноты. Все обернулись, а Чен вскочил. Фигура в сером плаще и низко надвинутом капюшоне успокаивающе подняла руку.

— Не надо, Чен. Я вам друг, а не враг.

— Откуда ты знаешь мое имя? — Чен продолжал стоять, загораживая Оракулу путь к костру, его мускулы напряглись — буси приготовился к прыжку.

— Поживи с мое… — в голосе слепого послышалась незлая усмешка. — Я пришел сказать, что ваш путь скоро завершится. Осталось совсем немного. Алиса!

Снегурочка подняла голову.

— На последнем этапе твоя роль будет главной, девочка, — мягко сказал Оракул. — Поэтому ты должна беречь силы. А ты, Умник, береги ее. Постарайся, чтобы она осталась жива.

Умник впился глазами в его лицо, укрытое тенью капюшона, и медленно кивнул.

— Я постараюсь, Оракул.

— Оракул? — Чен слегка расслабился и склонил голову. — Простите меня, о Учитель. Я вас не узнал.

— Мне не за что тебя прощать, Чен, — слепой подошел к костру поближе, откинул капюшон и протянул к огню узкие ладони. — Ты оберегал своих. Ты хороший вожак, тебе можно доверить стаю. Только не сворачивай с пути добра, воин.

— Хатамото буси не ходят путями зла, — ответил Чен, сверкнув глазами и выпрямившись.

— У зла много тропинок, — возразил Оракул. — Иногда трудно не спутать.

— Я знаю, кто враги, — упрямо сказал Чен. — Кровососы — враги. Серый Флейтист — враг. Все, кто не друзья стае — враги.

Слепой вздохнул и покачал головой.

— Нет, Чен. Ты ошибаешься. Вот, например, Кей. Он не друг стае. Он гуляет сам по себе. Однако он не позволил захватить «Недотрогу Молли» в порту Бреля, нашел запертых в каюте девушек и Марка, помогал удержать штурвал во время бури… Выходит, Кей вам не враг, и он это доказал. Потом, горожане Бреля. Они были врагами отродий, потому что отродья внушали им страх. Страх ушел — и они превратились пусть не в друзей, но в мирных соседей.

— А Серый Флейтист? Он враг.

— Ты не понимаешь, что такое Крысолов, Чен, — тихо сказал Оракул.

— И что же он такое? Бог? Ходячее добро с дудкой?.. — Чен непримиримо усмехнулся.

— Нет. Крысолов — это… маятник.

— Что это значит?

— Я попробую объяснить, — слепой опустился на камни и некоторое время молчал, повернув к огню свое тонкое лицо с закрытыми глазами. Потом медленно сказал: — Понимаете, дети, после Провала мир сделался неустойчив. Крысолов — маятник, поставленный Кровельщиком в середине мира. Он не отродье… и не человек. Он должен вечно хранить равновесие между добром и злом.

— То есть, он не может умереть? — робко спросила Жюли.

— В том-то и беда, что может, — Оракул опустил голову и накинул капюшон. — Его работа тяжела… Да, дети, Ной может умереть. Но Крысолов должен жить вечно.

— А как же?.. — Жюли чуть подалась вперед, в ее больших кротких глазах плясали отсветы костра. — Как же это, Оракул?..

— Маятником можно стать только добровольно, — помолчав, ответил слепой. — Но для этого нужно особенное сердце и особенная решимость. Это все, что я могу вам сказать. Прощайте, дети, мне пора.

— Погодите, — Целительница подняла руку. — Так значит, все это… все эти испытания…

— Да, — Оракул кивнул. — Миру нужен новый маятник. Молодой и сильный.

— А кровососы? — глаза Чена превратились в черные узкие щели. — Кто их истребит?

— Прощайте, дети, — Оракул махнул рукой и пропал.

* * *

Сэр Макс в бреду ругался нехорошими словами на всех языках. Голова у него была сильно разбита, темные локоны слиплись от крови и соленой воды.

Островок был так мал — да не островок, собственно, а торчащая из воды, точно зуб морского чудовища, скала, — что отродья еле умещались на нем вчетвером. Тошке пришлось стоять буквально на одной ноге, балансируя на неровной и скользкой поверхности.

Когда Тритон с Нетой прилетели, расхристанный, но целый Птичий Пастух сидел на верхушке этого зуба, держа на коленях капитана, скрипевшего зубами в беспамятстве.

— Тошка… Нета… — Птичий Пастух привстал, его лицо прояснилось. — Значит, долетела моя чайка… Значит, Мэгги жива! А?..

— Жива, жива, — Нета, с трудом найдя местечко на камне, озабоченно склонилась над пиратом. — Ого… Макс, душа моя, откройте глазки… Нет, бесполезно, тут надо три пары рук, да чтоб Жюли в лоб дышала… Ты-то сам как? Не ранен? Нигде не болит?..

— Нет, я цел. Даже удивительно. Меня за борт выбросило через секунду, наверное, после того, как Тошка крикнул тебе, чтобы ты взлетала, — рассказывал Птиц, пока Нета ощупывала капитана. — Я даже понять ничего не успел — кувырк!.. плюх!.. кругом волны до неба, хлебнул-вынырнул, хлебнул-вынырнул… оглядываюсь — ничего не видно, куда плыву, непонятно. Ну, потом молния шарахнула, вижу — скала торчит… я к ней. Вылез и сижу, как ворона на заборе. Холодина, ни души вокруг, ничего не видать, и, главное, птиц нет… А Макса часа через полтора, наверное, волны вынесли. Смотрю, недалеко у камней что-то темное болтается. Выволок его, а он невменяемый. Вот как сейчас. То бормочет непрерывно, то полностью отрубается. Башка расшиблена. Честно говоря, я растерялся. Стал его держать, как мог, но, чувствую, не удержу, умрет. Хорош бы я был на голой скале в обнимку с трупом. Свистел-свистел — ни одна птица не откликается. Ниоткуда. Как будто… вы не поверите, знаю… но мне показалось, что заглушка стоит — и именно над этим местом в море. Специально поставлена. А потом вдруг чайка. Взъерошенная вся, как будто ее лисы трепали. Я ей говорю: ищи корабль, а она говорит: я туда не полечу… Куда, — спрашиваю, — туда?.. Она мне рассказала про остров, но лететь к нему отказывалась изо всех сил. Еле уговорил. Слушайте, я замерз, как собака… Что делать-то будем?

— Мы с Нетой отнесем Макса и вернемся за тобой, — сказал Тритон. — Померзнешь еще немного? Не превратишься тут в сосульку?

— А может, я доплыву? — с надеждой спросил Птиц. — Далеко здесь?.. Чайка говорила, вроде, близко…

— Для чайки, может, и близко, — твердо сказал Тритон, — а ты все-таки дождись нас. Так будет лучше. Куда ты собрался плыть замерзший и в темноте?.. Мы тебе факел оставим, его Огневец обработал, будем надеяться, не погаснет до нашего возвращения. Какое-никакое, а тепло. И возьми мою куртку, она сухая.

— А вы как в темноте полетите?

— А куда нам факел — в зубы брать?.. По чутью полетим. Мы же только что этим путем прибыли — след еще остался. Надевай куртку. Вот так. Нета, выдержит Макс?

Нета сосредоточенно кивнула.

— Думаю, выдержит, но надо спешить. У него жар, правая рука сломана в двух местах, и раны на голове мне не нравятся. Их надо срочно промыть пресной водой. Летим, Тош. Ты сильней меня, возьми справа… руку осторожно, и старайся не шевелить. Сможешь?

— Ага, взял.

Сэр Макс застонал, не открывая глаз.

— Ну-ну, — сказала Нета, подхватывая его слева. — Потерпите, вы же у нас храбрый… вы же у нас капитан… бедный мой мальчик…

— Пока, Птиц, — Тритон оттолкнулся ногами от мокрого камня. — Жди, мы скоро.

И они скрылись в темноте.

Птичий Пастух запахнул куртку поплотнее и приготовился ждать. Сильно мерзли босые ноги — башмаки он потерял в море. Свет оставленного Тритоном факела ложился на спокойные волны масляными бликами. Там, внутри темных волн, что-то шевелилось. Водоросли. Тени. Прядь водорослей золотисто блеснула, поднялась к поверхности. Птиц вздрогнул и протер глаза. Померещилось. Тихий смех пронесся над поверхностью воды, рассыпался нежнейшим колокольчиком и замер. Мавка!.. Птичий Пастух отшатнулся и поспешно встал. Все было тихо. Он осторожно наклонился, освещая волны у самой скалы, и застыл, едва не выронив факел: там, в воде у поверхности плыли женские волосы, обрамляя самое прелестное лицо из всех, какие ему когда-либо доводилось видеть. Это лицо улыбалось ему сквозь толщу воды, как сквозь бутылочное стекло, золото и зелень смешивались и расплывались перед его глазами, обещая, баюкая и дразня. Птиц, обмирая, смотрел и смотрел на эти губы, на чистый лоб, плывущие волосы и таинственно мерцающие глаза. Его качнуло. Колени дрогнули и подогнулись. «Иди ко мне», — шевельнулись нежные губы. Птиц хотел отстраниться и не смог. Сознание спуталось. Он что-то пробормотал и прикрыл глаза. Волны раскачивали скалу, точно колыбель, раскачивали его тело, медленно пульсировали в мозгу, тошнотой подкатывали к горлу. Он не сопротивлялся. Раствориться… Раствориться… Плыть… Засыпая, впадая в забытье, обморочно заволакиваясь зеленоватым туманцем, содрогаясь от предсмертного наслаждения… «Иди ко мне… Иди…». Где-то тревожно крикнула чайка. Ему было уже все равно. Свет померк. «Иди сюда…». Он качнулся, пальцы ослабли, Птиц выронил факел. Это его и спасло: пламя, завороженное Огневцом, рванулось и лизнуло босые ноги. Птиц очнулся от боли в тот момент, когда факел свалился в воду и потух, зашипев. Золотые волосы метнулись прочь, адский вопль пронесся над морем, завершившись раздраженным визгом. Чешуйчатая рептилия взвилась из воды на мгновение и обрушилась назад, далеко от скалы, подняв огромный фонтан брызг. Птерикс схватился за голову и стоял, покачиваясь на слабых ногах, как былинка на ветру, пока душераздирающий визг не затих вдалеке. Потом опустился на мокрые камни и лег, дрожа и стуча зубами, спрятав лицо в ладони, как маленький мальчик, которому приснился страшный сон. Чайка опять закричала. У него не было сил ответить. Чайка метнулась сверху, из темноты, камнем упала к нему на плечо, клюнула ледяные пальцы и крикнула снова. Птиц нащупал гладкие перья, погладил. Его трясло, как в лихорадке.


«Вставай! — кричала чайка. — Птиц, вставай же!.. Ты что, заболел?»

Тритон еще раз встревоженно потряс друга за плечо и обернулся к Нете.

— Ничего не понимаю… Давай перетащим его на остров скорее. Я такого еще не видел…

Птиц стучал зубами и молчал. Косил диким взглядом, но, кажется, не узнавал ни Тритона, ни Нету. Отродья поспешно сгребли его в охапку и полетели к острову. Птерикс болтался у них в руках, точно куль с мукой.

К ним со всех ног бросилась Мэгги, но ее Птиц тоже не узнал. Целительница, хлопотавшая вокруг раненого капитана, передала заботу о нем испуганной Рут и присоединилась к Нете и Жюли, которые осматривали Птичьего Пастуха.

— Никаких повреждений… Он не ранен, — Нета недоуменно посмотрела на Целительницу и пожала плечами. — Мы же недолго отсутствовали, Лина. Только отнесли Макса — и сразу назад. Что могло случиться за это время?..

Целительница приложила руку ко лбу птерикса и нахмурилась.

— Мне кажется, я знаю… Похоже, его Морина отравила. Ах, как нехорошо…

— Морина?..

— А ты не слышала про это?.. Странно. Вы же приморские. Неужели у вас Морина не водится?

— Да что за Морина такая?

— Ну, Морина. Любовь морская. Я сама не видела, но моряки рассказывают, что появляется, вроде бы, девушка дивной красоты из воды. Устоять перед нею совершенно невозможно — настолько прекрасна. Ну, и зовет к себе, манит, потом ласкает… и залюбливает насмерть неосторожных. Говорят, у нее ядовитое дыхание.

— А что она такое, эта Морина? — спросила Жюли, с жалостью глядя на невменяемого птерикса. — Отродье?

Лина пожала плечами.

— Я же сама не видела ее, не могу судить. Слышала, будто она чудовище, водяная змея… Но вот Аранта тоже может перекидываться во что захочет — так что, может, и отродье.

— Да какая разница! — Мэгги сморщилась, растолкала подруг и обняла Птичьего Пастуха. — Змея она или не змея, надо же что-то делать!.. Птиц, любимый, посмотри на меня, пожалуйста. Посмотри, это я. Это Мэгги. Птиц!..

Птичий Пастух смотрел куда-то поверх ее головы и не реагировал ни на слезы, ни на поцелуи.

Нета, Жюли и Лина переглянулись.

— Мне кажется, раз она его отравила, то можно попробовать лечить, как будто это простой яд, — нерешительно сказала Жюли. — Давайте почистим, вдруг поможет?

— Правильно, — Лина одобрительно кивнула. — Нета, по-моему, его надо убаюкать на всякий случай, мало ли что.

— Яблоки.

На кромке зыбкого света, падающего от костра, стоял Кей.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Целительница, игнорируя его вечную усмешечку.

— Почистить после Морины мало, — пояснил островитянин. — Яблоки нужны. Свежие. А то яд останется глубоко внутри. С виду незаметно, но… У нас на Островах от этой Морины столько народу полегло, жуть. Я сам ее видел. В детстве. Меня Учительница еле выходила. Столько яблок мне скормила, до рвоты. Я с тех пор ни на яблоки, ни на девушек смотреть не могу — тошнит.

— Вот бедняга, — Огневец уставился на Кея и подергал себя за бороду, сокрушенно вздыхая. — Прямо вот вообще на девушек смотреть противно?..

— Это побочный эффект от Морины, — пояснил Кей. — Со временем привыкаешь.

Мэгги испуганно всхлипнула и с ужасом посмотрела на Птичьего Пастуха.

— А от парней не тошнит? — полюбопытствовала Нета и прищурилась.

Кей ухмыльнулся.

— А парни — это те же девушки, только еще глупее. Никакой разницы.

— Ладно, — Рут встала. — Люция, посиди с капитаном, пожалуйста. Я за яблоками схожу.

— Да я слетаю, — вызвался Тритон. — Куда ты по камням ночью полезешь? Шею свернешь и все.

— Какие яблоки?.. — Чен нахмурился. — Я же видел эту яблоню, на ней и листьев-то нет.

— Я попрошу — к утру будут, — сказала Рут. — Тяжело ей, конечно, придется… но я-то на что? Помогу. А тебе она не даст, Тритон, ты же не друид. Так что идти все равно мне.

Чен поднялся.

— Вместе пойдем. Тритон прав: ты на этих скалах только покалечишься. Пошли, я помогу, дриада. К утру, говоришь?.. Ну, значит, к утру вернемся. Ждите.

Нета наклонилась над Птичьим Пастухом. Он сидел на камнях, отрешенно глядя перед собой. Красивое лицо осунулось, кружевные тени от ресниц лежали на бледных щеках. Ресницы у птерикса были такие длинные и мохнатые, что ему завидовала вся девичья часть стаи. Когда-то Рада из зависти даже дразнила его… Нета глубоко вздохнула, обняла Птичьего Пастуха и тихо зашептала ему в ухо. Он уснул почти сразу, и почти сразу застонал, как будто ему снился кошмар. Нета осторожно опустила его на землю и положила ладонь на лоб. Лоб был влажный и холодный. Птиц застонал снова и что-то забормотал. Губы у него мгновенно пересохли и потрескались, по вискам потек пот.

— Ай-яй-яй, — озабоченно сказала Лина. — Мы ошиблись. Буди его, Нета! Скорее! Ведь Морина его во сне достанет… Как же я не подумала… А ты почему не сказал? — напустилась она на Кея. — Ты же знал, что спать нельзя!

— Забыл, — Кей пожал плечами. — Это давно было. И не повышайте на меня голос, а то я еще что-нибудь забуду.

Нета поспешно подула Птичьему Пастуху в лоб, но он не просыпался, только начал метаться и дрожать. Нета подула еще, потом похлопала птерикса по щекам — все было бесполезно.

— Нета!.. — закричала Мэгги. — Ты что, не можешь… не можешь… Пусти меня!..

Она упала рядом с Птицем на колени и стала трясти его изо всех сил.

— Просыпайся! Просыпайся!.. Проснись сейчас же, я тебе говорю!.. Морина! — она вскочила на ноги, растрепанная, с отчаянной решимостью в глазах. — Морина! Убирайся, поганка! Отпусти его, пока я тебе глаза не выцарапала, гадина!.. Иди сюда, тварь! Боишься?..

Скала под ногами отродий дрогнула — совсем чуть-чуть, но сверху с тихим шелестом посыпались мелкие камешки. Странный звук, похожий одновременно на шипение и свист, послышался сбоку, от останков бригантины. Отродья обернулись. Там, из расщелины в скале, из-за искореженного остова «Недотроги Молли» неспешно поднималась гигантская то ли змея, то ли рептилия, покрытая чешуей и водорослями.

Мэгги замолчала и, позабыв закрыть рот, зачарованно смотрела, как все выше вздымается голова чудовища на бесконечной гибкой шее, как тошнотворно медленно поворачивается в сторону костра…

Огневец вскочил — в каждой руке по снопу огня. Тихо ахнула и попятилась, пытаясь прикрыть собой раненого сэра Макса, Люция. Целительница всплеснула руками и села на землю, точно ноги отказались ей служить. Умник выхватил из костра головешку. Алиса бросилась к Мэгги и схватила ее за руку, пытаясь оттащить назад.

Ругаясь сквозь зубы, с разбегу взвился в темное небо Тритон и понесся навстречу монстру. Морина повернула голову и посмотрела на него равнодушными ледяными глазами.

— Тошка! Куда?! Назад! — закричала Нета и тоже взлетела.

Марк поднял с земли несколько камней поувесистей и стал обходить чудовище со стороны моря. Огневец, спотыкаясь и размахивая факелами, побежал к бригантине. Умник бросился следом.

— Девчонки, уходите!.. Уходите! — кричал он на бегу. — К берегу!..

Но в его призыве не было никакого смысла, потому что уходить было некуда. Девушки просто прижались друг к другу и беспомощно смотрели на происходящее.

Жестом, не лишенным даже некоторого изящества, колоссальная лапа, появившаяся из расщелины, отбросила Тритона в сторону. Он несколько раз перевернулся в воздухе, но сумел выровняться и не разбиться о скалу.

— Ты цел? — крикнула Нета. — Погоди, не рвись, надо подумать, как с ней справиться…

— Никак, — Тритон, тяжело дыша, оглядывался по сторонам. — У нас и оружия нет.

Умник нагнулся, поднял камень и швырнул в чудовище. С другой стороны полетел обломок, брошенный Марком. Камни, скользнув по чешуе, не причинили Морине никакого вреда, чего нельзя сказать об огненном шаре, который метнул следом Огневец. Тварь отдернула лапу и яростно зашипела.

— Ага!.. Не нравится? — заорал Огневец и размахнулся снова. Но не успел. Облепленный ракушками хвост плетью хлестнул по камням и смел пиромага, как пушинку. От костра, не разбирая дороги, на помощь к нему с криком побежала Люция.

— Огонь, — сказала Нета. — Слышишь, Тошка? Мы ее огнем, гадину…

Они понеслись к костру.

— Подбросьте дров! — крикнул Тритон. — Не давайте погаснуть!.. Нета, на, возьми… Только не суйся близко, подальше держись, пугай ее огнем…

Морина появилась из расщелины уже почти целиком. Корпус «Недотроги Молли» явственно затрещал, притиснутый к камням ее тушей. Сэр Макс, очнувшись, зачем-то полз к ней, цепляясь за камни здоровой рукой и бормоча непонятное.

— Погибнем все! — закричала Целительница. — Алиса!.. Что ты встала? Молнию давай!..

— Ох, и правда… — Жюли обернулась к подруге. — Алиса…

Алиса, как будто внезапно вспомнив о своих способностях, выбежала вперед и вскинула руки. Две синие молнии, сорвавшиеся с ее пальцев, ударили в чешуйчатую грудь рептилии и потухли, бесполезные.

— В голову, в голову бей! — крикнул Тритон, пикируя с факелом сверху.

Гибкая шея дернулась в сторону и вверх, острые зубы щелкнули, едва не отхватив летуну руку.

Алиса с яростным криком швырнула еще две молнии прямо в приплюснутую морду. Они не достигли цели — тварь увернулась от них с легкостью. Однако молнии рассердили монстра.

Бронированный хвост — шшшухх!.. — метлой прошелся по костру, отродья, точно сметенные порывом ветра бумажные фигурки, разлетелись в разные стороны вместе с пылающими головешками и сотней мелких острых камней. Из темноты, подобно атакующему богомолу, внезапно выскочил Чен, молча прыгнул на извивающийся хвост и побежал вверх, к голове, быстро перебирая ногами.

— Возьми факел! — крикнул Тритон.

— Нож, — ответил Горный учитель на бегу. — Мне нужен нож. У нее на голове золотая чешуйка… единственное уязвимое место…

— У меня нет ножа!.. — Тритон закружился возле головы Морины. — Вижу… Вижу чешуйку!.. Не подпускает, гадина!..

Огромная голова с непостижимой быстротой рванулась назад, извернулась на длинной шее и сшибла буси со своего загривка. Чен кубарем полетел к остаткам разметанного костра, покатился по остывающим углям и вскочил на ноги. Голова чудовища на миг замерла и тут же ударила снова — выпад пришелся Тритону прямо в грудь, и он спиной вперед влетел в торчащую скалу. Нета, ахнув, метнулась к нему. Отродья закричали. В этот момент Морина подняла лапу и опустила ее на голову Алисы. Но за секунду до этого рядом оказался Умник, он выскочил откуда-то сбоку и изо всех сил толкнул Алису в плечо. Она отлетела в сторону и проехалась по камням, ободрав колени и ладони в кровь, но в остальном осталась невредимой, чего нельзя сказать об Умнике. Он не успел отскочить, и гигантская лапа рептилии придавила ему ноги. Умник дергался и кричал в жестоком капкане, пытаясь выползти из-под каменной тяжести, и к нему на помощь с разных сторон бросились Чен и Марк.

— Смотрите!.. Там Кей!.. — закричала Жюли.

И отродья увидели маленькую фигурку, появившуюся непонятно откуда прямо на голове Морины. Островитянин оседлал загривок монстра и, оскалившись, с размаху вонзил маленький, точно игрушечный, кинжальчик в середину плоского черепа. Лезвие, блеснув серебром, вошло в бронированную башку рептилии, как в масло, Морина замерла, а потом издала такой невыносимо пронзительный визг, что отродья пригнулись к земле, зажимая уши, а Кей сорвался с чешуйчатого загривка и, кувыркаясь, полетел вниз со страшной высоты.

35

— Я не могу, не могу-у-у… — Мэгги сидела на камнях, вцепившись двумя руками в свои растрепанные русые волосы, и раскачивалась из стороны в сторону. — Я не могу слышать, как он кричит и стонет… Разбудите его, разбудите…

Отродья молча перетаскивали раненых, заново разводили костер.

— Не справимся сами, — Целительница придержала Нету за локоть. — Слышишь, Нета?.. Нам помощь нужна. Ты же видишь.

Нета видела. На земле в ряд лежали Тритон, Умник, Кей, Птичий Пастух, сэр Макс и Огневец. Жюли и сама Целительница были покрыты синяками и ссадинами с ног до головы, Жюли еще и заметно хромала, у Мэгги сквозь прореху в разорванной юбке виднелось располосованное чем-то острым сверху до низу бедро, кровь тоненькой струйкой стекала на камни, но Мэгги этого не замечала. Чен сидел под скалой, неловко привалившись к ней плечом. У него была сломана ключица: он пытался поймать падающего Кея и даже сумел слегка смягчить его падение. Впрочем, толку от этого было мало — Кей расшибся так, что даже привыкшая к ранам Целительница зажмурилась, когда подбежала к месту падения. Относительно цел был только Марк — не считая нескольких царапин, полученных, когда агонизирующее чудовище расшвыряло отродий во все стороны. Нета при этом распорола левое плечо чуть не до кости, и теперь окровавленный рукав клетчатого платья неприятно прилипал к ране. Шевелить рукой было больно, да и голова от потери крови легонько кружилась. В общем, Целительница была права: отродьям нужна была помощь. Вот только откуда этой помощи было взяться?..

— Как ты?.. — спросила Нета, присев возле Тритона. Он один среди тяжело раненых был в полном сознании, лежал, не шевелясь, и смотрел в небо.

— Нормально, — ответил он не сразу. — Ничего не болит. Я же спину сломал, да?

— Сломал, — еле слышно согласилась Нета.

— А не больно. Только встать не могу. Странно, да?

— Ничего странного, — огромная кошка выступила из предрассветных сумерек так мягко, что не шевельнулся ни один камешек. На спине у нее сидела бледная Рут с полным подолом яблок.

— Манга!.. — Нета вскочила. — Какое счастье… как ты нас нашла?

Одновременно с ней вскочил Чен. Держась неестественно прямо из-за сломанной ключицы, он шагнул вперед и протянул Рут здоровую руку, настороженно глядя на кошку.

— Вас отовсюду видно, — непонятно пояснила Аранта и встряхнулась. — Слезай, Рут. Ты мне всю спину отсидела.

Рут соскользнула с гладкой серебристой спины. Чен неловко принял ее в свои объятья, едва не наступив Манге на хвост. Она коротко рыкнула для острастки, на мгновение заволоклась колеблющейся дымкой, перекинулась в женщину и тихо рассмеялась.

Лицо Чена передернулось от отвращения, он отступил назад и буркнул:

— Ненавижу кошек. Омерзительные твари. У нас говорят, что собака желает своему хозяину жизни, а кошка — смерти.

— Что ты говоришь такое? — ахнула Люция. — Кошки — прекрасные, прекрасные создания, у них есть лечебные свойства…

— Конечно, — Чен скривился. — Эти лечебные свойства кошек основаны на вампиризме. Черную энергию гораздо легче снять, чем белую. И кошки ее успешно снимают. Когда она есть. То есть — когда есть болезнь, понятно?.. А когда болезни нет, эти твари тянут из человека чистую силу.

Аранта, осторожно ощупывая спину Тритона, кивнула.

— Я всегда говорила, что мудрость горных древнее их самих. Что же ты замолчал, буси? Сделай следующий шаг. Отродья. Ну?..

— Нет, — прошептала Жюли.

— Да, — Манга кивнула, протянула к ней руку и слегка пошевелила пальцами. — Чувствуешь?

Жюли покачнулась и поспешно села, приложив руку к мгновенно повлажневшему лбу.

— Эй, — протестующе сказала Нета. — Что ты делаешь? Прекрати!

Аранта улыбнулась ясной улыбкой и легонько подула в лоб телекине. На щеках Жюли сразу выступил легкий румянец, она перевела дух и, чуть помедлив, встала.

— Как ты себя чувствуешь? — обеспокоенно спросила Нета.

— Отлично, — ответила Жюли смущенно. — И нога болеть перестала.

— Я взяла — я и вернула, — пояснила Аранта, оставив Тритона и переходя к Кею, по пути легонько проведя пальцами по лицу Птичьего Пастуха. Птерикс сразу перестал метаться и стонать. — И еще капельку добавила, взяв по незаметной крохе у каждого из вас. Силы в мире всегда одинаковое количество, черной, белой — неважно. Она везде — в воде, в воздухе, в каждой травинке, в животных и птицах, в камнях и песке… Так, Нета, вот тут подержи, пожалуйста… Только легонечко… Хорошо, спасибо… Так вот. Отродья берут силу каждый миг своей жизни. Меняются ею. Используют ее. Передают друг другу. Обращают в полет, в грозу, в мысли, в пламя, в лекарство для больных… И даже не замечают этого.

Манга бережно вправила острый обломок кости, торчащий из руки Кея, на место и прижала края раны своими тонкими нервными пальцами.

— Труднее всего брать силу из камней и песка. Легче всего — из людей. Человек — самый открытый сосуд силы.

— Так что же это? — дрожащим голосом спросила Рут. — Получается, мы… тянем силы из людей?

— Умница, — Манга подняла голову, ее прозрачные глаза на мгновение сделались ледяными. — Так оно и есть. Все отродья рождаются вампирами. Но примерно половина из них изначально наделена способностью собирать силу из всех источников во вселенной и умеет ее отдавать. Отдавать намного труднее, и все же среди нас есть такие, кто отдает легко и естественно, как дышит.

— А… вторая половина? — Жюли смотрела на женщину-кошку, не отрываясь.

— А второй половине, — жестко ответила та, — чтобы пользоваться силой, требуется кровь.

Потрясенные отродья молчали.

— Кровь — самый полный источник силы, — сказала Манга, продолжая осторожно складывать вместе сломанные кости Кея. — И брать эту силу без кровопийства, как это делаем мы или те же кошки, обратные отродья не могут. А без нее они не могут ничего… и живут недолго.

— Кровельщик, — медленно произнесла Нета. — Самый первый Учитель. Он знал это…

— Да, — Аранта вздохнула. — Кровельщик знал. Его любимая, его Гарда была обратным отродьем.

— Значит, он собирал детишек…

Манга кивнула.

— Да, не только для того, чтобы защитить их от людей. Но чтобы защитить людей от них. Если обратные отродья живут вместе с прямыми, им не нужна кровь, прямые дают им достаточно силы. И маленькие отродья в замках не знали, кто из них прямой, а кто обратный. Пока обратный не попробует крови, он ничем не отличается от прямого.

— Исключения бывают? — Чен не сводил с Аранты узких черных глаз.

— Да, — она кинула быстрый взгляд на Марка и ласково улыбнулась. — Номады. Эти не могут стать вампирами ни при каких обстоятельствах. Они изначально представляют собой сплошную силу, сгусток силы, зыбкий, постоянно взаимодействующий со всем сущим сгусток, совершенно проницаемый и всепроницающий. Это не осознанный образ жизни, это вполне бессознательный способ существования номад. Они даже видят мир иначе, чем люди и иначе, чем отродья. Скажи, Марк, какой ты видишь Нету?

Марк чуть покраснел и ответил, глядя себе под ноги:

— Ну… такой темно-зеленый кокон… как свечка в стакане…

— Правильно, — Манга усмехнулась. — Синий и золотой, любовь и жалость, смешай — получишь зеленый. А я?

— Ты серебристый кокон, — не задумываясь, ответил номад. — Иногда чуть-чуть вспыхиваешь алым внутри.

— То есть, ты девушек видишь какими-то коконами? — очнувшийся Огневец сел, держась за голову. — Да я бы лучше умер…

Марк смущенно пожал плечами.

— Не только девушек… вообще всех…

— Ужас, — убежденно сказал Огневец. — Лю, положи мне ручку на голову, малышка, а то у меня в глазах темно…

— Кстати, если Марк положит тебе руку на голову, ты через пять минут будешь как новенький, — заметила Аранта. — Но через десять минут можешь и умереть. Так что молодым номадам не рекомендуется лечить — они к этому не приспособлены и должны сначала долго учиться.

— Это правда, — подтвердил Чен. — У меня в замке не было ни одного целителя. Все мои ученики были номады.

— Взаимоотношения номад с миром идеальны и совершенны, — сказала Аранта и подула в лоб Кею. — Они как бесконечный источник и бесконечный потребитель. Система, абсолютно повторяющая устройство мира в отдельно взятой особи. Кровельщик был номад.

Отродья, придавленные услышанным, потерянно молчали.

— Аранта, — наконец, робко спросила Жюли, — а среди нас… есть обратные?

— Был, — помолчав, сказала Манга. — Теперь нет.

— Кто?!

— Я не скажу. Не спрашивайте. Он ни разу не пил ничью кровь, а теперь это уже и неважно.

Она с помощью Неты и Целительницы все продолжала возиться с Кеем. Ее лицо было спокойно, Манга даже начала тихонько мурлыкать какую-то мелодию. Кей, до этого напоминавший тряпичную куклу, слегка пошевелился и застонал.

— Мамочка, как больно, — произнес он незнакомым сдавленным голосом. Из-под плотно сомкнутых ресниц выползли две прозрачные слезинки.

Манга удовлетворенно кивнула.

— Вот и хорошо… Хорошо… молодец. Нета, займись. Кости не трогай, просто сними боль, пусть поспит. Я пока посмотрю Умника. Лина, ты возьми капитана.

— А Птиц? — Мэгги баюкала птерикса на своих коленях, ее светло-карие глаза блестели от слез. — Он проснется?..

— Конечно, проснется, куда он денется… И перестань реветь. Морина не успела его приласкать, он просто нанюхался. Яблок поест, и все пройдет. Яблоки от этой змеи лучшее средство… В общем-то, всё. Жюли, посмотри, у нее на бедре рана довольно глубокая. Сможешь затянуть?

Жюли кивнула и поспешно принялась за дело.

— А… Тритон? — тихо спросила Нета, осторожно гладя мокрый лоб островитянина.

— Потом, — коротко ответила Манга. — Уснул попрыгунчик? Вот и хорошо. Займись-ка Ченом. Поправь ему ключицу.

Буси сидел у костра, прикрыв глаза. Его лицо было совсем серым от боли, но он даже не шевельнулся, когда Нета ощупала его плечо.

— Зубы-то расцепи, — сказала Нета с жалостью. — Раскрошатся. Сейчас пройдет… Как же ты терпел?

— Я воин, — выдавил Чен сквозь зубы. — Воин должен терпеть боль.

— Глупости, — невежливо отозвалась Нета. — Зачем тратить силы на борьбу с болью, если я могу ее снять?.. Вот так… сейчас… Легче?

Горный Учитель расслабился, черты лица смягчились.

— Спасибо, — произнес он тихо. — Так хорошо, да.

— Я потом еще поправлю, чтобы кости срослись, — пообещала Нета. — Сейчас у меня просто сил нет. А ты рукой не шевели, ладно?

Она поискала глазами Мангу. Та поймала ее взгляд и кивнула.

— С Умником все будет хорошо. Алиса, посиди с ним, я сейчас вернусь.

Они отошли подальше от костра. Нета подумала, что Манга почему-то не хочет, чтобы их разговор кто-нибудь услышал. Это ее встревожило, и она нетерпеливо заглянула в глаза женщине-кошке.

— Что?..

Аранта отвернулась.

— Тритон…

— Что?..

Манга взяла ее за руку и слегка стиснула пальцы.

— Не кричи. Мы бессильны, Нета. Мы не сможем ему помочь.

Нета выдернула руку.

— Аранта, — сказала она, дрожа от ярости. — Ты только что на моих глазах собрала островитянина буквально по косточкам! А у Тошки всего лишь сломана спина! И ты мне говоришь, что не в состоянии ему помочь?!..

Манга кивнула.

— Да, — сказала она твердо. — Говорю. И говорю правду, заметь. Мы ничего не можем сделать. Если… если Тритон когда-нибудь все-таки встанет, он встанет сам. Сам. Без нашей помощи.

Нета потрясенно молчала. Манга давно ушла, вернулась к Умнику, а она все никак не могла заставить себя подойти к костру. Сидела на камнях, бессмысленно смотрела в редеющие сумерки и даже не ежилась от пронизывающего до костей утреннего ветерка.

Тритон, у которого, как когда-то говорил Корабельник, шило в заднице.

Тритон, летун, пловец, неуемное отродье.

Тритон, ее бесконечная несчастная любовь.

Тритон никогда не сможет встать, взлететь, даже просто поднять руку.

— Лучше бы я умерла, — сказала она вслух.

— Нета, иди сюда.

Спокойный голос Тритона ужалил ее, заставив взять себя в руки и подняться. Она одернула платье, поправила волосы. Не скажу ему. Ни за что не скажу. Не сейчас.

— Сядь вот тут, чтобы я тебя видел. Что тебе сказала Аранта?

Нета молчала, изо всех сил стараясь не отвести глаз от его лица.

— Нета.

Она молчала. Слова — хоть какие-нибудь — не находились, и Нета прекрасно понимала, что, чем дольше она молчит, тем яснее дает понять Тритону, что у нее нет для него хороших вестей.

Не скажу. Не скажу. Не спрашивай.

Она все-таки отвела глаза, не выдержав его взгляда.

— Я никогда не поднимусь, да?

Голос у него не дрожал. Казалось, он совершенно спокоен.

Нета молча взяла его руку и поцеловала теплую ладонь.

— Чувствуешь? — спросила она, уткнувшись губами в линию жизни.

— Да, — помолчав, ответил он. — Чувствую.

— Ну и вот.

Она не сказала больше ни слова, молча сидела рядом, закрыв глаза и спрятав лицо в его ладони, и минуты беззвучно капали в середину мира, расходясь долгими исчезающими кругами по поверхности времени.

36

Утром пошел снег.

На «Недотроге Молли» была куча теплых вещей — плащи, одеяла, пледы, но вот достать их оказалось проблемой. В экспедицию на останки бригантины отправили Нету и Марка — она могла лететь, а он — лезть по шкотам. Остальные отродья ни на что не годились.

Когда Марк вскарабкался на перила, Нета уже ворошила тяжелые складки изодранных парусов, свисающие с палубы.

— Иди сюда, только осторожно, не сорвись, — сказала она озабоченно. — Мне нужно что-то острое, отрезать кусок парусины побольше — палатку для раненых соорудить.

Марк ловко подобрался к ней по скользкой наклонной палубе.

— Я руками оторву, покажи, сколько надо.

— Парус руками? Не смеши меня.

Но она тут же вспомнила хамахарские шали и смущенно улыбнулась.

— Прости… я забыла, что ты такой сильный. Вот тут оторви. А потом поперек еще.

Крепкая парусина заставила Марка повозиться — в конце концов ему пришлось даже пустить в ход зубы, но прекрасный ровный кусок паруса, по размеру вполне пригодный для устройства палатки, все-таки был оторван. Следовало подумать, как попасть в заваленное обломками чрево корабля. Нета облетела покосившийся корпус вокруг несколько раз, пока Марк обследовал проломы в палубе, и нашла разбитый иллюминатор в матросском кубрике.

— Марк!.. — позвала она, заглянув в темноту и ничего там не разглядев. — Я сейчас попробую сюда забраться, а ты замри, чтобы от хождения наверху мне на голову не обвалилась вся палуба разом. Если у меня получится найти выход наружу, ты ко мне спустишься.

— Ладно, — номад присел у перил. — Только ты иногда стучи, что ли. Или пой. Чтобы я тебя слышал.

— Я буду, — пообещала Нета и протиснулась в узкий иллюминатор.

Петь она, конечно, не стала, но честно постучала в потолок и спрыгнула вниз. В темноте немедленно наткнулась на какие-то обломки, к тому же, кубрик был залит водой, резкое погружение в которую обожгло ее лютым холодом. Но зато середина кубрика была свободна от завалов.

Глаза постепенно привыкли к темноте. Нета побрела по пояс в воде вдоль наклонной стены, нашарила край верхних коек и обрадовалась, ощутив под руками грубый ворс матросских одеял. Толстые одеяла были сухими — неслыханная удача. Она собрала пять или шесть штук и, держа тюк над головой, безнадежно огляделась вокруг в поисках какого-нибудь пролома: дверь из кубрика была полускрыта водой, и выбраться во внутренние помещения корабля этим путем не представлялось возможным.

Нета немножко постучала в стенку, чтобы дать знать Марку, что с ней все в порядке, услышала ответный стук и уже собиралась возвращаться назад через иллюминатор, когда наткнулась коленкой на что-то твердое и угловатое. Руки у нее были заняты, так что и потереть ушибленное место не получилось, не то что ощупать находку, но, поразмыслив секунд пять, Нета сообразила, что это, скорее всего, рундук. А в рундуке может оказаться что-нибудь полезное. Взгромоздив узел с одеялами на верхнюю койку, она пошарила в воде и обнаружила железные накладки замка на затопленной крышке. К счастью, сам замок отсутствовал. Однако, крышка, прижатая слоем воды, не поддавалась. Нета вцепилась в обитый железом край и стала тянуть изо всех сил. Крышка подавалась медленно, но все же ей удалось приоткрыть ее сантиметров на пять. Сильно хлюпнуло, вода хлынула в щель, крышка, наконец, откинулась. Нета в темноте погрузила руки в рундук по плечи, пальцы заныли от холода, но на дне она нащупала горлышки бутылок.

— Отлично, — пробормотала она себе под нос. Когда они с Марком отправлялись на «Недотрогу Молли», девушки под управлением встревоженной Манги сновали между ранеными, пытаясь укрыть их от снега. Костер шипел и плевался, и тепла от него было совсем недостаточно, чтобы согреть ослабевших отродий. Нета вспомнила, как снег ложился на закрытые веки сэра Макса и таял от жара на его горячем лбу, как стучал зубами Кей, а Тритон ловил потемневшим ртом крупные хлопья и молчал. Алкоголь — если в бутылках был именно он, — очень сильно пригодился бы в этих условиях.

Нета сгребла несколько бутылок и засунула их в тюк с одеялами. Тюк получился тяжелым, громоздким, и она с трудом протащила его через иллюминатор, а на палубу поднялась, изрядно запыхавшись. Марк поскорее принял ношу у нее из рук и сказал:

— Ты это не донесешь. Разделим на два узла, ты пока лети с одним, а я попробую вон в ту дырку пролезть — надо еды найти. И завернись в одеяло, ты вся мокрая, простынешь.

Оскальзываясь на заснеженной палубе, он вытащил из тюка одно одеяло и сам набросил его ей на плечи. Нете страшно не хотелось оставлять его в одиночестве, и она с сомнением заглянула в пролом, на который он указывал.

— Давай вместе все это отнесем, — сказала она, отчаявшись разглядеть что-нибудь в чернильной тьме пролома. — А потом вернемся, и я тебя подстрахую.

— Да что со мной может случиться?.. — Он улыбнулся ей во весь свой большой рот. — Там ничего нет, ничего живого и опасного, я бы почуял. Ну, может, какой-нибудь краб или медуза — приливом занесло.

— А если ты там застрянешь? — Нета, трясясь от холода в одеяле, еще раз боязливо склонилась над проломом. — Мало ли — сдвинется «Молли» под собственной тяжестью…

— Ну, ты же только отнесешь этот тюк, и сразу назад. Если я застряну, ты успеешь вернуться и меня спасти.

Номад рассмеялся, и его лицо сразу осветилось и сделалось обезоруживающе-мальчишеским. У него был такой смешной рот: большой, очень подвижный, и белые-белые ровные зубы. Нета невольно улыбнулась ему в ответ и неожиданно для себя спросила:

— Марк, а ты правда видишь меня какой-то свечкой в стакане?

Он сразу перестал улыбаться.

— Не обижайся, — поспешно сказала Нета.

Марк отвернулся и начал перекладывать одеяла и бутылки в парусиновый сверток.

— Ничего, — буркнул он, не поднимая головы. — Если мне нужно будет тебя поцеловать, я не промахнусь.

Нета вспыхнула.

— Ну, ты, нахальный поросенок…

— Я не поросенок! — он сверкнул на нее глазами. — Ты меня сама первая целовала!

— Я?! — Нета захлебнулась от возмущения.

— Да, ты. Забыла? Когда вином поила. Ты думаешь, целовать номада — это так, ерунда?.. Ты теперь моя гарда. Когда захочу, тогда и поцелую.

— Марк, ты рехнулся, — растерянно сказала Нета. — Какая я тебе гарда?.. Я же тебя спасти пыталась… И вообще, дай сюда узел, у нас там раненые мерзнут, а мы тут какие-то дурацкие разговоры ведем. Я полетела…

— Лети, — уже взлетая, услышала она спокойный мальчишечий голос. — Но ты моя, лучше запомни это хорошенько.

В лагере распоряжался Горный Учитель — они с оклемавшимся Огневцом разложили костры по периметру маленькой площадки под скалой, немного защищавшей от ветра, и уложили раненых максимально близко друг к другу. Рут разрезала на крохотные кусочки два яблока и осторожно пыталась накормить капитана и Кея. Птичий Пастух проснулся и ел сам под неусыпным надзором Мэгги. Он уже не походил на сумасшедшего, но все еще выглядел немного заторможенным и никак не реагировал на воркование подруги. Хотя, несомненно, узнал ее. Умник полусидел, привалившись к скале и вытянув перед собой сломанные ноги, жевал свой кусок яблока и казался почти здоровым. Тритон от еды отказался.

Чен куску парусины обрадовался, позвал с собой Огневца, и они отправились к бригантине за обломками досок, чтобы укрепить на них парусиновую крышу. Нета отдала одеяла и бутылки Манге и сразу полетела следом, даже греться не стала: трех одеял было мало, раненые мерзли, несмотря на костры. Снег от костров подтаивал, и одежда у всех отродий была мокрой. Аранта откупорила одну из принесенных Нетой бутылок — к счастью, это был ром, «самая теплая жидкость», как пояснила Манга, и, когда Нета улетала, она уже начала по капле вливать алкоголь в запекшийся от жара рот капитана.

Уже подлетая к «Недотроге Молли», Нета поняла, что обратно не долетит: она просто окоченела, мокрое платье замерзло и встало ледяным коробом. Надо было срочно переодеться в сухое, и она вспомнила, что шкафчик с одеждой в ее каюте был привинчен к полу рядом с дверью и уцелел.

Огневец и Чен бродили внизу, собирая обломки, Марка нигде не было видно. Нета нырнула в пролом, через который они с Мэгги выбрались из каюты. Шпангоуты там просели, но можно было проползти на четвереньках. Нета, стуча зубами, преодолела тесный коридор и заглянула в лаз. Внизу плескалась вода, но шкаф, теперь стоящий на потолке, к счастью, был заперт, и одежда не вывалилась и не намокла. Слетев вниз, Нета поспешно скинула ледяные тряпки и, придерживая дверцу, стала осторожно доставать вещи и отправлять в дыру на потолке. Полностью очистив шкаф, она натянула теплые чулки, темно-зеленое вязаное платье, и с наслаждением закуталась в короткую шубку, подбитую черной лисой. Потом собрала в узел добычу: платья, шали, теплые плащи на меху, — спасибо капитану! — и, стараясь не цепляться подолом за острые шепки, тем же путем выползла наружу.

Наверху ветер и снег усилились, начиналась настоящая метель. Нета подхватила свой узел и оставленные в прошлый раз одеяла и полетела обратно, совсем забыв про Марка, который так и не появился из недр корабля.

Девушки, разбирая тюк с одеждой, едва не рыдали от счастья — все так замерзли, что с трудом шевелили губами, и длинные плащи на меху, да с капюшонами, выглядели воплощением всех мечтаний.

— Хорошо, что сэр Макс когда-то решил поразить воображение Неты своей щедростью и богатством, — сказала Алиса, пряча озябшие руки в рукава и опуская пониже капюшон. — Иначе превратились бы мы все здесь в снежные холмики, а весной нас расклевали бы птицы… Умник, дай-ка я тебе одеяло под спину подсуну, моя любовь. И хватит глушить ром, хорошенького понемножку, сейчас согреемся…

Осторожно переложили несчастного капитана, который даже не слышал адресованных ему благодарностей, и Кея на расстеленные одеяла. Мэгги укутала Птичьего Пастуха — он не сопротивлялся, только с отвращением отворачивался от яблок, которые Мэгги настойчиво совала ему в рот. Нета подошла с одеялом к Тритону.

— Мне не холодно, — сказал он, еле шевеля губами. — Макса накрой. Он трясется весь.

— Тебе отсюда не видно Макса, — машинально возразила Нета.

— Какая разница. Я чую. Я же отродье, ты забыла?

— Тош… у тебя уже снег на щеках не тает. Ты замерз.

— Что ты его уговариваешь? — подошедшая Целительница забрала у Неты одеяло и заботливо подоткнула Тритона со всех сторон. — Герой… Замерзнуть хочешь насмерть?

Тритон промолчал и закрыл глаза. Снег запутался в его ресницах, в черных длинных прядях волос, рассыпавшихся по камням. Со стороны костра снежинки подтаивали, на их место тут же падали новые, и на волосах уже наросла ледяная корка.

Вернувшийся Огневец приволок охапку довольно ровных досок для строительства укрытия. Чен остался на бригантине, и Нета решила слетать туда еще раз — выяснить, нашел ли Марк припасы, и поискать еще что-нибудь полезное, хотя бы теплые плащи для парней.

Палуба за это время покрылась слоем льда, и Нета подивилась, как на ней удерживается Чен: буси скакал по ненадежным обломкам с прежней легкостью, только избегал пользоваться правой рукой, видимо, ключица еще не совсем зажила.

— Тут есть одна пробоина, — сообщил он, цепляясь за остатки перил на краю борта, — в корпусе. Я не доберусь — далеко. Попробуй ты. По-моему, через нее можно попасть в кают-компанию.

Нета кивнула и, спустившись метров на семь к пробоине, заглянула внутрь. Если повезет и ничего не обрушится, туда можно было пролезть.

— Я попробую, — крикнула Нета Чену, глядевшему на нее сверху. — А ты поищи Марка, что-то он запропастился…

— Я его видел, — ответил Чен. — Он нашел ход в трюм и полез за солониной и сухарями. Скоро вернется. Слушай, эта метель мне не нравится. Наша грозовница не пробовала с ней управиться?..

— Пробовала, — Нета вздохнула. — Говорит, не получается. Какая-то неправильная метель.

— Тем более не нравится, — Чен нахмурился. — Ладно, давай лезь и возвращайся поскорее. Надо хоть как-то укрепить лагерь. Мало ли какие напасти еще свалятся на нашу голову…

Нета забралась в пролом, отряхивая снег с волос, и огляделась. Было тесно и ненадежно, но, если отодвинуть вон те две доски… Она осторожно подвигала доски. Вроде бы, ничего не собиралось обрушиваться на голову, и Нета поползла вперед, очень скоро наткнувшись на преграду, в которой, ощупав хорошенько, узнала спинку одного из роскошных капитанских кожаных диванов. Навалившись плечом и упираясь ногами, она попробовала сдвинуть диван, но не смогла. Это было обидно. Нета ткнулась туда и сюда, пытаясь найти обходной путь, и обнаружила правее дивана обломки буфета, которые, кажется, можно было пошевелить. Скрючившись, точно узник, роющий подземный ход на свободу, она стала вытаскивать куски дерева и осколки толстого стекла, постепенно освобождая узкий кривой лаз в кают-компанию. Изрезала пальцы, но заметила это, только увидев кровь на очередном обломке. Надо было торопиться: проход в любую минуту мог обрушиться и похоронить ее под завалами.

Наконец, лаз, в который можно было протиснуться, был готов. Нета легла на живот и, извиваясь, как червяк, проползла в кают-компанию. Странно, но это помещение не было затоплено. Нета представила себе внутреннюю планировку и поняла, что кают-компания, находившаяся по правому борту, оказалась вверху, когда «Недотрога Молли» завалилась на бок. Пол стоял под углом градусов шестьдесят, и все вещи, не привинченные к полу, съехали к одной стене, образовав громадную кучу. Однако на потолке горел вечный фонарь из тех, что почти невозможно достать ни за какие деньги. Сэр Макс, кажется, заплатил за него какую-то баснословную сумму. Нета достала с потолка чудесную диковинку и стала осматривать кучу барахла, сваленную в углу.

Настоящую радость ей доставил чайник — большой, с загнутым носом медный чайник из Алгерии, совершенно необходимая вещь холодной снежной зимой. Нета порылась еще и нашла треснувшую палисандровую шкатулку, набитую мешочками с чаем разных сортов. Вспорхнув от восторга, она немного полетала под косым потолком и взялась за кучу уже всерьез. Из разбитого гардероба были извлечены несколько капитанских плащей из добротного камелотского сукна. Нета связала их в узел и сунула туда же шкатулку и чайник. Один плащ валялся в стороне, зацепившись полой за спинку сломанного резного кресла. Сердце у Неты дрогнуло: это был плащ Тритона — тот самый, в котором он был в ту ночь на кладбище в Бреле. На сукне еще виднелись засохшие темные пятна. Нета прижалась к ним лицом и зажмурилась. А потом сунула плащ в узел вместе с остальным барахлом и поползла через пролом к выходу.

По пути ей под ноги попалось что-то круглое, с острым краем, она уже хотела отшвырнуть неудобный предмет в сторону, но все же решила сначала ощупать, и правильно сделала: это была серебряная чайная чашка с вызолоченым нутром и гравировкой изящной вязью: «КМ». Нета улыбнулась, представив, как обрадуется сэр Макс этой находке, и положила вещицу в карман шубки.

Толкая перед собой неудобный узел, она выбралась наружу и сразу услышала взволнованный голос Марка наверху.

— Да говорю тебе… увидел подземный ход! И свет впереди.

— И ты, конечно, туда полез, любопытное отродье?

Нета поспешно взлетела, чуть не выронив свою поклажу, и закружилась над палубой. Марк задрал голову и сказал:

— Нета! Там, под скалами, замок. Страшно красивый. Хочешь посмотреть?

— Никто никуда не полезет, — отрезал Чен. — Не хватало еще девчонок таскать на экскурсию в место, которое никто не успел осмотреть. Пойдем мы с тобой, я погляжу на этот твой замок, а потом будем решать, что делать. Нета, ты давай в лагерь, отнеси все это и предупреди стаю. Я вернусь и все расскажу.

Буси распоряжался совсем как Корабельник. Только Корабельник был родной, а Чен все-таки пришлый… Но Нета понимала, что стае нужен вожак, и не собиралась спорить. Поэтому она просто кивнула и полетела в лагерь.

Огневец бродил вокруг костров, как неприкаянный, со своими досками — вколотить их в голую скалу было совершенно невозможно, и он искал расщелины. Три доски уже стояли, криво и неустойчиво, но Целительница с Мангой растянули на них кусок парусины и просто накрыли раненых сверху, чтобы хотя бы защитить их от снега. Концы парусины приходилось держать, чтобы не загорелись от костра и не снесло ветром.

Метель усиливалась, Нета еле долетела со своим узлом, но отродья так обрадовались чайнику, что она тут же забыла об усталости и полетела к ручью за водой.

Когда чайник закипел, девушки сгрудились возле палисандровой шкатулки с чаем, нюхая поочередно каждый мешочек и придирчиво выбирая аромат.

— Не спорьте, — сказала Лина и, отобрав мешочки, уложила их обратно, оставив один. — Вот этот подойдет. Это «Царский смех», он дарует силы и веселит кровь. А для Макса и Кея я потом еще отдельно заварю «Малину Адама», чтобы сбить жар.

— Откуда ты знаешь такие тонкости? — с любопытством спросила Алиса, понюхала «Царский смех» и зажмурилась от удовольствия.

— Речник, — Целительница вздохнула и отвернулась. — Очень любил, да… Целый шкафчик разных чаев, с описаниями свойств… Все на себе проверял.

Раненые, укутанные в теплые плащи, дремали. Рассказ Неты про замок под скалой не вызвал и сотой доли того энтузиазма, который проявили отродья при виде чайника. В этот замок еще нужно было пробраться сквозь завалы и затопленный трюм, да лежачих каким-то образом пронести… И неизвестно еще, что там, в этом замке. А тут, у костров, да под какой-никакой защитой скалы, да с чайником и одеялами, было все-таки спокойней.

Нета присела рядом с Тритоном и задумалась.

— Нет, Мэгги… Не надо!.. — Птичий Пастух, замотанный в плащ и одеяло так, что наружу торчал только изящный, хоть и немного покрасневший от холода, нос, отталкивал очередное яблоко с отчаянием обреченного. — Ну, пожалуйста… Я больше не могу есть яблоки… Мэгги, меня сейчас стошнит!..

— Да отстать ты от него, — Манга, поившая чаем очень тихого Кея, фыркнула совершенно по-кошачьи. — Неужели ты не видишь, что он уже в порядке?

— Я на всякий случай, — виновато сказала Мэгги и улыбнулась впервые за долгое время. — Мне кажется, он как-то не слишком горячо целуется…

Все рассмеялись. Дружный смех быстро смолк, затерявшись в снежных хлопьях над лагерем, но в голове у Неты остался легкий и очень знакомый отзвук этого смеха.

«Ной», — прошептала она еле слышно. Тритон вздрогнул и открыл глаза.

— Что?

Она покачала головой.

— Ничего… Я тебя сейчас чаем напою, хочешь?

У костра Манга уже подносила чашку к запекшимся губам капитана.

— Моя чашка! — воскликнул сэр Макс и сделал попытку подняться. — Айден, акула тебя укуси, ты мне врал, что она упала за борт… моя чашка… двадцать восемь узлов и парусины ярдов двести…

— Все еще бредит, — покачала головой Целительница. — Допивайте чай, я ему малины заварю. Ничего не понимаю. Лечим-лечим, а толку нет. Неужели дурачком останется? Раны на голове бывают очень опасны. Вот я слышала, в Салеме один горожанин…

— Якорь… мне в глотку, — сказал сэр Макс слабым голосом. — У меня в животе медуза… шевелится…

Нета положила ладонь ему на лоб и нахмурилась.

«Нета, — шепнул Крысолов ей на ухо. — А вы ему под повязку заглядывали? Рана на груди, еще в замке, помнишь?..»

Нета ахнула и нагнулась над капитаном. Отшвырнула одеяло, распахнула плащ, потом камзол, расстегнула, обрывая крючки, рубаху и в ужасе уставилась на шевелящуюся заскорузлую повязку, стягивающую ребра несчастного отродья.

Манга стремительно скользнула к ней и зарычала жутковатым рыком у нее за плечом.

— Ах я старая дура… И ты тоже, Нета!.. Разматывай, что стоишь?

Трясущимися руками Нета размотала повязку. Из страшной незаживающей раны под ложечкой у капитана пялился на нее крохотными злыми бусинками глаз белый острозубый крысенок.

— Как же он терпел?!.. Как же он терпел такое, бедненький?.. — Жюли всплеснула руками и заплакала навзрыд.

— Это Крючок Смерти, — глухо сказала Целительница. Губы у нее дрожали. — Я про это слышала, но видеть не доводилось. Странно, что капитан еще жив.

— Уберите же это!.. — истерически крикнула Алиса. Судя по ее виду, она готовилась упасть в обморок.

Нета решительно протянула руку к отвратительному зверьку.

— Стой!..

Она обернулась и встретилась глазами с Тритоном. Летун страшным усилием сумел оторвать голову от камней, на которых лежал, и смотрел в упор, не мигая.

— Не трогай… — его лицо напряглось, как будто он хотел встать. Но он не встал. — Не прикасайся к нему, Нета. Умрешь.

— Отойдите все подальше, — сказала Аранта, не сводя глаз с маленького чудовища, которое оскалилось и деловито рвануло острыми, как бритвы, резцами края раны. Капитан дернулся и заскрипел зубами. — Подальше, я вам говорю… Рут, Огневец, оттащите от него Кея… Нета, ты что, оглохла?

— А как же Макс? — Нета растерянно посмотрела на нее и не двинулась с места. — Я не могу…

— Ты ему не поможешь. И сама напрасно погибнешь. Это подарочек от Дагмары… это она развлекается — цепляет на арбалетные стрелы Крючок Смерти. Извлечь его невозможно: первый, кто прикоснется, умрет сразу. А подцепленный на Крючок умрет медленно… и очень мучительно. Не ожидала, что в этом мальчишке столько мужества. Подцепленный сходит с ума от боли уже через сутки после того, как крысеныш вылупится. А он терпел. Летал, ходил, сражался… вел свой корабль.

— И после этого мы дадим ему умереть?..

— Ты не понимаешь, Нета, — Аранта взяла ее за руку и мягко, но настойчиво потянула прочь. — Ему невозможно помочь. Ему нельзя было помочь, даже если бы он сказал сразу. Только пристрелить, чтобы избавить от мучений.

Нета вырвалась.

— А если я… поцелую эту тварь?

Рут тихо охнула, Алиса скривилась от отвращения и уткнулась лицом в грудь Умника. И только Люция смотрела понимающе и печально.

Манга покачала головой.

— Нета, оно не живое. Природу неживого нельзя изменить. Крючок Смерти не превратится в розу, сколько ты его ни целуй.

— Что же делать? — хрипло спросил Умник.

— Я накрою… накрою его одеялом, и уходим, — сказала Манга и шагнула вперед. — Алиса, Жюли, помогите Умнику. Огневец, ты Кея возьми, он ничего не весит, воробышек. Птиц, Мэгги, Рут, Лю, — надо расстелить одеяло, понесете Тритона. За углы возьмитесь… Вот так. Нета, мы с тобой соберем вещи. Все идите к бригантине. На счет раз-два… ну!

Она быстро набросила одеяло на распростертого на камнях капитана. Колючая черная ткань накрыла бледное лицо. В последнюю секунду сэр Макс широко распахнул полные боли глаза, но не издал ни звука.

Отродья поспешно покидали лагерь.

Они были уже на полпути к бригантине, когда Нета уронила чайник и узел с одеялами на землю и рванулась обратно.

— Нета, остановись! — Аранта бросилась за ней.

— Я не могу, не могу!.. — крикнула Нета на лету и понеслась так, что Манга сразу осталась далеко позади.

Она приземлилась, задыхаясь, и рывком сдернула одеяло.

— Добыча, — прошептал капитан. — То есть, не добыча, а миледи… Уходите… Не надо вам… на это смотреть…

— Замолчите, — бросила Нета, обмотала руку одеялом и наклонилась, чтобы схватить крысенка.

И в этот момент сквозь метель заиграла дудочка.

37

Когда высокая фигура Крысолова скрылась за снежной завесой, уводя за собой Крючок Смерти, и дудочка стихла вдалеке, отродья вяло зашевелились в снегу, поднимаясь на ноги и отряхивая друг друга.

— М-м-м… — простонал Огневец, держась за уши. — Я думал, мне конец. Вот это вот и есть ваш Крысолов, да?.. Ну, я вас понимаю, братцы. От такого действительно можно сбежать на край света. Эта музыка сводит с ума не хуже кайсанских синих грибов. Я совершенно точно слышал, что меня кличет покойная матушка. Еще минута, и я побежал бы за этой дудкой, не разбирая дороги. Уж очень хотелось опять ухватиться за подол… Лю, вставай, детка. Все кончилось, вставай.

Жюли осторожно стряхнула снег с волос Тритона.

— Ты в порядке? — спросила она тихонько.

Тритон утвердительно моргнул вместо ответа.

Алиса, с трудом разлепив смерзшиеся от слез ресницы, помогала подняться Умнику.

— А на тебя Зов не действует? — дрожащим голосом спросила Рут, глядя, как Аранта спокойно собирает разбросанные вещи.

— Нет, — ответила Манга, не поднимая головы. — На меня уже давно почти ничего не действует, Рут… Мэгги, не надо плакать, это не та песенка, что ты подумала. Птиц, отряхни ее, она вся в снегу. Нам надо вернуться за капитаном, Нета одна не справится. Лина, вставай. Лина!..

— Я не хочу, — простонала Целительница, не открывая глаз. — Мне было так хорошо… Я не хочу, я не буду вставать!

— Ты устала, — Аранта присела рядом с ней и погладила ее плечо. — Ничего, дорогая, вот доберемся до подземного замка и отдохнем. А сейчас поднимайся.

— Я вижу Нету и сэра Макса! — воскликнула Жюли, вглядываясь в снежную замять. — Капитан идет!.. Идет сам!..

Капитан не шел, а, скорее, ковылял по снегу, опираясь на плечо Неты, но и это выглядело настоящим чудом. Отродья побежали навстречу, крича от радости.

— Макс, акула тебя укуси! — Птиц, улыбаясь во весь рот, подставил пирату плечо. — Живой!..

— Живой!..

— Живой!..

Всеобщее ликование прервал тревожный крик Чена. Буси несся к ним сквозь метель огромными скачками, следом спешил Марк.

— Что у вас случилось? — Чен затормозил так, что снежная пыль взвилась столбом. — Мы слышали Серого Флейтиста!..

Выслушав не слишком-то связный рассказ, Горный Учитель молчал всю оставшуюся дорогу до бригантины, только изредка бросал острый взгляд в сторону упорно ковыляющего вместе со всеми пирата и недоверчиво качал головой.

Чтобы поднять на борт «Недотроги Молли» лежачих, они с Марком приготовили кусок парусины, привязав к его углам веревки так, что получилось что-то вроде колыбели. Эта колыбель раскачивалась под ветром на длинном тросе, перекинутом через перила, и выглядела довольно хлипкой, но все же выдержала сначала легонького островитянина, потом Тритона, потом капитана и, наконец, Умника. Умник, правда, порывался самостоятельно влезть по шкотам, уверяя, что способен подняться на одних руках, но Алиса подняла крик, и ему пришлось смириться. Лежачих Марк сразу оттаскивал в пролом, который они с Ченом расчистили за это время, — на обледенелой наклонной палубе могла бы удержаться разве что муха. Потом парни посовещались и решили, что ни одна из девушек, кроме Неты, самостоятельно преодолеть путь наверх не способна, так что парусиновая колыбель снова поползла вниз и вернулась с Целительницей. За нею последовали остальные, и Чен, наконец, объяснил, что именно им всем предстоит. Услышав его объяснения, отродья разом пали духом.

— Вот почему вы такие мокрые и обледенелые, — Рут покачала головой. — Так и заболеть недолго.

— Да там тепло, в замке, — горячо сказал Марк. — Вот увидите…

— Я не буду нырять, — сказала Целительница и для убедительности вцепилась в ближайшие стропила. — Еще не хватало.

— Ну, я, допустим, нырну, — задумчиво сказал Птичий Пастух. — И Мэгги помогу. А лежачих как тащить?.. Я так понимаю, там же подныривать надо и плыть какое-то время по тоннелю?

— Точно так же, как ты собираешься перетаскивать Мэгги, — отрезал Чен. — Не вижу разницы.

В доказательство своих слов он ловко взвалил на спину островитянина и привязал его к себе обрывком веревки, чтобы тот не свалился.

— Ты с ним нырять собрался? — встревоженно следя за его манипуляциями, спросила Нета. — Чен, он же без сознания! Захлебнется.

— Я ему рот и нос зажму, — успокоил Чен. — Не захлебнется. Я быстро. На входе в тоннель я повесил вечный фонарь — его и под водой видно, плывите к свету. И держитесь за веревку: мы с Марком протянули ее там от самого трапа и до конца тоннеля.

Он согнулся, осторожно протиснулся в узкий пролом и скрылся из виду в темноте.

— Давай за ним, дриада, — сказал Марк, тронув Рут за плечо. — Сможешь?..

Рут сосредоточенно кивнула, подобрала полы плаща и тоже исчезла в проломе. За ней пошли Птичий Пастух и Мэгги, следом Марк отправил Аранту, потом Жюли, Огневца и Люцию. Вернувшийся Чен, едва успев отдышаться, пошел в трюм опять, с Тритоном на спине. Марк проделал тот же путь, унося капитана, и довольно скоро появился снова, стряхивая воду с волос, как собака.

— Умник, ты сам доберешься? — нерешительно спросила Нета, но ей вместо Умника ответила Алиса:

— Я помогу, — она откинула капюшон и с сожалением вздохнула. — Плащ жалко… Мех красивый.

— Ничего, высохнет твой плащ, — сказал Марк. — Головы берегите, там низко.

Он улыбнулся Целительнице своей обаятельной мальчишеской улыбкой — рот до ушей, глаза сияют.

— Ну, поехали? Я тебя на спину возьму, не бойся. Видела, как Учитель раненых носил? Ну, вот. Ты только не дыши, когда я скажу не дышать, и всё.

— Ой, мамочки, — запричитала Лина шепотом, с ужасом оглядываясь на Нету. — Кошмар какой… Я обязательно утону… Нета, я обязательно…

— Не утонешь, не бойся, — Марк завязал веревку на узел у себя на животе. — Нета, ступай вперед, я за тобой. Только не торопись. Попадешь в трюм, сразу не ныряй, остановись и подожди меня. Поняла?

Нета кивнула и скользнула в пролом. Там было темно, тесно, отовсюду торчали какие-то скобы, просмоленые веревки, обломки брусьев и досок. Лаз шел под уклон, потом слегка раширился.

— Осторожно, под ноги смотри, — сказал сзади номад. — Сейчас будет дверь в трюм.

Назвать это дверью Нета бы не решилась — бывший люк перекосило до неузнаваемости, но протиснуться было вполне можно. Она протиснулась и нащупала ногами чудом уцелевшие ступеньки трапа. Трап уходил в воду — трюм был затоплен на две трети, черная гладь колыхалась у самых ног. Нета прикусила губы, стараясь унять дрожь. Она отчаянно боялась воды и была уверена, что не сможет доплыть до подземного замка. Но не собиралась говорить об этом Марку.

— Веревка, Нета, — мальчишка со своей ношей был уже у нее за спиной, горячо дышал в ухо. — Вытяни правую руку в сторону и спускайся. Нащупаешь веревку, держись за нее, не вздумай выпустить. Погрузишься с головой, сразу плыви на свет фонаря. Там пробоина в днище, большая, она совпадает со входом в тоннель. Тоннель короткий, не бойся, метра три — и можно выныривать. Ну, иди. Не боишься?

— Нет, — сказала Нета. — Не боюсь.

Ледяная вода обняла ноги, проникла под теплую шубку и шерстяное платье. Нета нащупала веревку, глубоко вздохнула и, сделав решительный широкий шаг, сразу ушла под воду с головой. Далеко впереди — ей показалось, немыслимо далеко, — колыхалось желтое тусклое пятно фонаря. «Не доплыву!», — мелькнула отчаянная мысль. Но сильная рука толкнула ее в спину и продолжала толкать до самого входа в тоннель.

Еле сдерживаясь, чтобы не вдохнуть, Нета перебирала руками веревку, стремясь поскорее миновать тоннель — гладкую каменную трубу около двух метров в диаметре. Легкие горели огнем. В висках стучало. Но захлебнуться ей было, видимо, не суждено, — потолок тоннеля резко ушел вверх, и Нета вынырнула, хватая ртом воздух и ничего не видя из-за залепивших лицо мокрых волос. Крепкие руки Чена схватили ее и вытащили на берег — если можно было назвать берегом вымощенный каменными плитами пол высокого и узкого коридора. Следом вынырнул Марк с Линой на спине, и Чен стал помогать ему освобождаться от веревок. Дрожа и отфыркиваясь, Нета огляделась по сторонам. Стены, на сколько хватало глаз, были покрыты искуснейшей каменной резьбой, изображавшей морские звезды, заросли актиний и кораллов. В одной из стен была проделана арка, украшенная колоннами, величественными, хотя и позеленевшими от сырости.

— Идемте быстро, — Чен повел их в арку, Нета увидела высокую дверь, ведущую внутрь скалы. — Вам нужно раздеться и обсушиться. Раненых мы уложили… Этот попрыгунчик меня укусил, — он хмыкнул. — Представьте, вода-то ледяная, вот он и очнулся от холода под водой, а я ему рот и нос зажимаю. Он сначала просто дергался, а потом как схватил зубами… Ну, у меня ладони железные… так что и следа не осталось, конечно. Я его вытащил наверх, он весь трясется, я думал — замерз в воде, а это он от ярости, оказывается. Я, видите ли, его своими грязными лапами осквернил. Нета, ты ему не говори, что это я его поймал, когда он слетел с ящерицы. А то его от такого оскорбления удар хватит.

Нета не могла понять, смеется Чен или говорит всерьез — бронзовое лицо буси было совершенно невозмутимо.

— Как он там? — спросила Нета, спеша за Горным Учителем по длинному коридору, вызывающему оторопь красотой и величием. Чен пожал плечами:

— Раздели. Растерли. Аранта с ним возится. У него от негодования лихорадка началась. Нежный очень, понимаешь?

Чен подумал секунду и добавил:

— Ну, ради справедливости, лихорадка у него, наверное, от купания в ледяной воде. Но все равно.

Коридор закончился еще одной дверью, а за ней… Нета не смогла сдержать восхищенного вздоха, увидев огромный, во всю стену, пылающий камин, каменный стол на шести резных львиных лапах, такие же резные скамьи с шелковыми подушками, арочные двери под тяжелыми портьерами на четыре стороны и стоящие в простенках слегка тронутые зеленью статуи каких-то древних богов и героев.

— С ума сойти… Лина, ты только посмотри!.. Вот этот — вылитый Тритон. А эта, без головы, на меня похожа… А где все? — Нета огляделась и подошла к камину, протянув к пламени совершенно окоченевшие руки.

— Ты шубку-то сними, — посоветовал Марк, с которого на узорчатый каменный пол все еще капало. — Простудишься. И ты, Лина.

— Как бы ты сам не простудился, — она нахмурилась. — Где все остальные-то?

— Ступайте вон в ту дверь, — сказал Чен. — А нам с Марком еще надо за вещами сплавать. Чай бы не подмочить… ладно, придумаем что-нибудь. Идите, идите, там тоже есть камин. И переоденьтесь в сухое, девчонки покажут, где взять. Пошли, Марк.

Они с номадом легкой трусцой понеслись назад, а Нета и Целительница вошли в указанную дверь.

Комната за дверью была чем-то вроде гостиной — те же резные каменные скамьи с подушками, зеркала, статуи, — но она казалась меньше по размеру, и оттого уютней. Пол здесь был устлан выцветшими дорогими коврами, камин весь отделан искусной резьбой — любовные сцены и тонущие корабли. Отродья лежали и сидели кто где, завернутые в какие-то немыслимые меховые пледы, и комната от этого напоминала иллюстрацию к старой допровальной книге про валгаллу — так у древних, насколько поняла Нета, назывались райские сады. Здесь было очень тепло, и стая дремала, устроившись на подушках. Нета внезапно почувствовала, что ужасно устала и хочет прилечь прямо сейчас, даже не раздеваясь.

— Возьмите себе пледы, — сказала Аранта, зевая по-кошачьи. — Там, за занавесью, есть гардеробная… Разденьтесь совсем, все мокрое оставьте там же, на полу. Потом разберемся. Сейчас всем надо отдохнуть.

Нета откинула край тяжелой вышитой занавеси и вошла в маленькую гардеробную, освещенную единственным факелом. Груды меховых пледов, дорогой одежды и украшений высились в огромных кованых сундуках. Сверкающие наряды, возможно, привлекли бы внимание Неты в другое время, но сейчас она чувствовала себя так, точно вот-вот упадет без сил. Еле шевеля руками, она разделась донага и закуталась в первый попавшийся плед, с наслаждением ощущая нежное прикосновение меха к телу.

— Неточка, иди сюда, — сонно позвала Мэгги, устроившаяся на ковре у камина. В разбросанных подушках возле нее сладко посапывал Птичий Пастух, рядом свернулся калачиком почти невидимый под пледом Кей.

Нета поискала глазами Тритона — он спал на широкой каменной скамье. Или не спал, но глаза у него были закрыты. На другой скамье шевелил во сне губами сэр Макс — должно быть, ругался ужасными словами. Нета наклонилась над ним и прислушалась.

«Первый флаг забился над Харраром, — бормотал пират, — Это город раса Маконена… Вслед за ним… вслед за ним… проснулся древний Аксум… и в Тигрэ заухали гиены… Были… были сумерки мира… сумерки мира… сумерки…».

Нета качнулась, неверной рукой придерживая на груди плед, и тихонько опустилась на ковер рядом со скамьей. Глаза у нее закрылись сами собой. Уткнувшись лбом в свесившуюся с постели руку капитана, она заснула, как провалилась, не успев даже подумать о том, что эта внезапная каменная усталость выглядит странно.

* * *

— Нета!.. Нета!.. Ну, проснись, пожалуйста!..

Нета попыталась разлепить ресницы и не смогла. Однако голос, умолявший проснуться, был таким отчаянным, что никак не давал ей соскользнуть обратно в сон, удерживал на зыбкой границе покоя и беспокойства.

— Нета, проснись!..

В голосе зазвучали слёзы, и вязкий покой нехотя отпустил Нету, отступил, уступил беспокойству место: кто-то звал ее на помощь, кто-то страдал, кому-то было страшно и больно… Она села, не открывая глаз, как марионетка, и потерла лицо руками, сдирая паутину сна.

На нее смотрел Марк — большой рот кривился, как будто номад собирался заплакать, в зеленых глазах испуг. Он выглядел как заблудившийся в лесу ребенок, и последние остатки сонной одури слетели с Неты.

— Что… что случилось? — спросила она хрипло — голос не слушался. — Что с тобой?

— Вы спите уже третьи сутки, — его вдруг затрясло, он схватил Нету за руку. — Все, даже Чен. Я сначала думал, вы просто устали и замерзли, поэтому вас так разморило. Я и сам поспал. А потом проснулся — никто не встает. Ну, я еще поспал. Потом встал. Стал будить Чена — не просыпается. Тряс всех по очереди — никто… никто даже не шевелится. Но живые, я же чую. Только с каждым часом все слабее и слабее. Понимаешь?.. Как будто сила из вас уходит. Я стал искать вампира — не могу найти. Не могу найти, Нета!.. Вроде бы, есть где-то, и в то же время как будто нет. Я весь замок обшарил. Во все закоулки заглянул. Ничего не нашел, но ведь чую что-то… Возвращаюсь — а вы все уже еле теплитесь. Кей не дышит. И Жюли, и Лина… Понимаешь, те, кто парами спят — те еще немного живые. А кто поодиночке — почти совсем мертвые.

— Как не дышит?! Как — мёртвые, ты что?.. — Нета вскочила и тут же поняла, что сделала это зря: колени мелко задрожали, лоб увлажнился, в глазах потемнело. Марк поймал ее и прижал к себе. Сердце у нее страшно колотилось, как будто хотело выскочить из грудной клетки.

— Марк, — сказала она с трудом.

— Сейчас, сейчас, — забормотал он и положил теплую руку ей на затылок. — Сейчас помогу.

Нета почувствовала, как отпускает дрожь и уходит тошнотворная слабость.

— Спасибо, — она осторожно отстранилась. — А что с Арантой? Неужели она тоже?..

Марк помотал головой.

— Из одиночек только она и Тритон в относительном порядке. Спят, да. Но не умирают. Просто крепко спят.

— Ну, конечно, — спокойный голос от дверей заставил их вздрогнуть и обернуться. — Оба живут в этом мире только наполовину. Манга — давно, Тритон… Тритон — недавно. Что касается номада, то ему зеркала не страшны.

— Оракул!.. — Нета облегченно вздохнула. — Как хорошо, что вы пришли… — Она слегка сдвинула брови: — Зеркала?.. Какие зеркала — эти, на стенах?..

— Не все, — Слепой Оракул неспешно подошел к западной стене и поднял руку, указывая на огромное тусклое зеркало в позеленевшей бронзовой раме. — Только это. Зеркало Мертвых. Принеси из гардеробной скатерть, Марк. Его надо завесить.

Номад рванулся в гардеробную, а Слепой добавил, понизив голос:

— И прикройся, Нета, не дразни мальчишку зря.

— Что?.. — Нета растерянно оглядела себя и ахнула: плед валялся где-то на полу, а она так и стояла голышом, и даже не заметила этого.

На мгновение замерев от стыда, она нагнулась, схватила плед и закуталась в него — как раз вовремя, чтобы вернувшийся Марк, скользнув по ней глазами, запоздало покраснел.

Пока номад под руководством Оракула завешивал проклятое зеркало, она пошла от отродья к отродью, слушая дыхание и проверяя пульс. Марк был прав: Люция и Огневец, лежавшие в обнимку, так же, как Мэгги с Птичьим Пастухом и Алиса с Умником, выглядели лучше всех. Рут, спавшая на плече Горного Учителя, тоже была почти в порядке, как и сам Чен.

Но трое одиночек не дышали.

38

Нета стояла перед овальным зеркалом в кабинете, слегка напоминающем кабинет Речника в Приречном и кабинет Корабельника в Приморском. Похожая дубовая мебель, обитая темной кожей, похожий стол с письменным прибором, канделябрами и медными уголками, тускло мерцающие золотом и серебром корешки книг в открытых высоких, до самого потолка, резных шкафах.

Слепой Оракул сидел в кресле с высокой спинкой, задумчиво вертя в пальцах тонкий золоченый карандашик.

— Это очень древний замок, древнее многих. Да и сама Морина гораздо древнее других отродий. Когда-то у нее было много учениц. Девушки-аквы. Она собирала их по приморским городам и селениям и приводила сюда… Это Замок Нимф. Особенность его в том, Нета, что он полон энергии обольщения, силы эроса. Эта энергия страшно опасна и страшно могущественна — опасней и могущественней всех других. Потому что обратная сторона эроса — танатос, смерть. Ты видела, во что превратилась Морина, сделавшая обольщение смыслом своей жизни. Замок Нимф прельстителен по своей натуре, и лучше всего на его территории действует сила притяжения полов.

— Поэтому вы велели Марку оживлять Жюли и Лину, а мне — Кея?..

— Правильно, — Оракул кивнул. — Мужская сила лучше всего пробуждает женскую, и наоборот. Как видишь, это сработало.

— Сработало…

Нета грустно рассматривала в зеркале свое лицо.

— Марк в отчаянии, — сказала она, помолчав. — Он считает, что теперь и Жюли, и Лина имеют на него особые права. Забился в дальнюю спальню и ни с кем не разговаривает. Скажите, все номады такие… бескомпромиссные?

— Он просто еще очень молод, — ответил Оракул с легкой усмешкой. — Но этот недостаток быстро проходит, Нета, тебе ли не знать.

Нета отвернулась от зеркала.

— А вы видели, как взбесился Кей, когда очнулся и понял, что происходит?

— Он родом с Островов, — уклончиво сказал Оракул. — На Островах… особые традиции.

Нета опустила голову.

— Но он объявил, что отныне он мой кровный враг, и что я еще пожалею…

Оракул тихо рассмеялся.

— Пожалеешь, пожалеешь. Ты всегда всех жалеешь, и это хорошо. Жалость — очень важное чувство, Нета. Не сердись на островитянина, он был не в себе. Морина даже после смерти сильна, особенно в собственном замке. Увести незваных гостей сквозь Зеркало Мертвых — идея, не уступающая изысканностью дудочке Ноя. А Кей, между прочим, является прямым виновником смерти Морины, к тому же, когда-то избежавшим ее чар. Так что в наибольшей опасности сейчас именно он… Вот видишь, как ты сразу вскинулась и уже готова лететь на помощь! Ты ведь больше не сердишься на Кея?

— Сержусь — не сержусь, какая разница?.. Но я должна взглянуть, все ли с ним в порядке.

— Успокойся, Нета. Он под присмотром: я попросил Аранту время от времени наведываться к нему в спальню, да она и сама все знает. А ты лучше зайди к Тритону.

Нета повернулась и пошла к двери, но у самого порога остановилась и спросила, не оборачиваясь:

— Вы… не можете мне сказать, почему он не встает?

— Я думал, ты догадываешься, дитя мое, — спокойно ответил Оракул. — Ведь это ты сама вернула его из райских садов. Он ни жив — ни мертв, понимаешь? Он лежит, и будет лежать не потому, что у него сломана спина. Ты же знаешь, что починить спину — пустяковое дело. Он не встает потому, что потерялся, Нета, и не может решить, живой он или мертвый. Когда решит — он встанет сам. Для этого у него вполне достаточно сил.

Нета прошла по коридору и постучала в узкую дверь.

— Можно к тебе?

— Входи, — отозвался Тритон.

Нета вошла.

Он лежал на широченной кровати, занимавшей половину спальни, вытянувшись среди вышитых подушек с кистями и бархатных покрывал. Нета вдруг подумала, что все кровати в Замке Нимф такие огромные потому, что были когда-то предназначены для любовных утех.

— Тебе не холодно? Зажечь камин?

— Не надо… Хотя, да. Зажги, пожалуйста.

В замке было много каминов — в каждой комнате. Наверное, чтобы избавиться от всепроникающей сырости. Все они были разные, и все очень красивые. В спальне Тритона камин выглядел простым и величественным — с гладкими колоннами из розового мрамора по бокам и такой же гладкой мраморной полкой. Нета взяла с этой полки серебряную коробочку со спичками и подожгла аккуратно сложенную в каминном зеве охапку сухого плавника.

— Знаешь, что я тут нашла? — спросила она, глядя, как узкие язычки пламени начинают лизать плавник. — Настоящий внутренний дворик. С колоннами и даже с фонтаном. В нем цветы растут. Только сейчас там все завалено снегом… Спина не болит?

— Нет, не болит, — отозвался он не сразу. — Отойди чуть-чуть в сторону, пожалуйста, я хочу видеть огонь.

Она отошла от камина, села на ковер рядом с кроватью и обняла колени. Пламя еле слышно потрескивало, что-то шептало, медленно обращая в пепел чужестранные веточки, принесенные когда-то приливом. На ковре валялась большая раковина, прихотливо изогнутая, коричневая снаружи и сливочно-розовая изнутри. Нета взяла ее, поднесла к уху и немного послушала песни моря, шорох волн по песку, отдаленный шепот и смех русалок.

— Знаешь, — сказала она задумчиво, — огонь и вода очень похожи. Внешне. Но, наверное, и внутренне тоже.

Тритон не ответил, он смотрел в огонь.


— Нета, ты тут?.. Я так и знала. — Мэгги, румяная и растрепанная, заглянула в дверь. — Рут с Ченом поесть приготовили. Этот Марк такой молодец, он четыре раза в трюм плавал, принес и солонину, и сухари, и муку, и рис, и даже изюм, Нета!.. И Чен состряпал какую-то безумную вкуснятину, даже здесь слышно, как пахнет… — Она потянула носом воздух и зажмурилась от удовольствия. — А Рут сварила сладкое питье из яблок и изюма. Пойдем, Нета, в трапезную, надо поесть, а Тошке я сюда принесу.

— Я сама принесу.

Нета поднялась и пошла к двери.

В просторной трапезной в нижнем ярусе замка пахло так, что кружилась голова. Отродья расселись вдоль длинного стола, принюхиваясь и глотая слюнки. Рут и Лина сновали туда-сюда, расставляя тарелки и кубки, раскладывая серебро. Вдоль стола шел Чен, с довольной усмешкой наливая в каждый кубок напиток из дымящегося бронзового кувшина. Запах яблок плыл над столом. Лица розовели. Пальцы нетерпеливо постукивали по каменной столешнице.

— Умираю с голоду, — громко сказал Огневец. — Скорей же, девчонки, сил уже нет ждать!..

— Нета, иди сюда, садись, — Жюли подвинулась на широкой каменной скамье, застланной вишневым алгерским ковром.

— Я потом. Мне надо Тошку покормить. А где Кей?

— Заперся в спальне: у него приступ мизантропии, — Огневец отправил в рот первую ложку ароматного месива из риса, солонины и каких-то трав и застонал от наслаждения. — Это божественно!.. Кто готовил? Женюсь немедленно.

— Готовил Чен, — засмеялась Рут. — Но мы с Линой помогали. Выбирай, на ком из нас троих ты хочешь жениться.

— Вообще-то, я хочу жениться на Лю, — поделился Огневец, облизывая ложку. — Но при условии, что вы научите ее, как варить вот эту вкуснотищу.

Рут поставила перед Птичьим Пастухом миску, наполненную рисом с изюмом.

— Вот, я тебе отдельно сварила. Чтобы без солонины.

— Это что за новости? — спросил Чен, нахмурясь. — Воин должен хорошо есть.

— Он не ест мяса, — объяснила Мэгги с улыбкой и подула в свой кубок, чтобы немного остудить горячий напиток. — И я теперь тоже не ем!

— Кто там не ест мяса? Давайте сюда!..

— А можно мне еще капельку?..

Нета подошла к Целительнице, хлопотавшей у огромного очага.

— Лина, я пойду отнесу Тритону поесть, а ты попроси кого-нибудь, чтобы уговорили Кея спуститься. Он же с голоду умрет.

— Постучи к нему сама, — посоветовала Лина, щедро накладывая на тарелку рис. — Ты ведь наверх идешь.

— Он на меня злится, — Нета вздохнула.

— Ну и пусть тогда сидит голодный, — отрезала Целительница. — Раз ему так нравится капризничать.

— Все-таки, голодная смерть слишком жестокий способ наказания за капризы, — не согласилась Нета. — Ладно, я постучу к нему. Только сначала накормлю Тритона.

Она забрала тарелку и кубок с питьем и пошла наверх, в спальни. Просторный пассаж, по обе стороны которого располагались двери спален, освещался изящными лампами, свет которых многократно отражался в тусклой поверхности зеркал, развешаных в простенках. Ее шаги гулко отдавались под сводами замка, и на мгновение Нете стало не по себе. Как будто множество ее отражений шли с нею вместе, чуть отставая и чуть опережая, но повторяя каждый ее шаг в зеркалах.

Тритон все так же смотрел в огонь. Нета боялась, что он откажется от еды, но он, кажется, даже не обратил внимания на то, что она его кормит — машинально глотал пищу, как птенец, но думал при этом о чем-то своем.

— Вкусно? — не выдержала Нета.

— Что?.. А, да. Спасибо.

В конце концов, она молча напоила его, забрала пустую посуду и ушла — а он, кажется, даже не заметил этого.

Нахмурившись, Нета шла по коридору. Спальня Кея находилась в дальнем конце — она безошибочно чуяла островное отродье по следам обиды и боли, разлитым в воздухе.

Остановившись перед дверью, Нета нерешительно постояла несколько секунд, потом прикусила губу и постучала.

Никакого ответа.

— Кей?.. — она постучала еще раз, погромче.

— Издеваться явились? Убирайтесь, у меня голова болит.

— Голова у вас болит от голода, — Нета скорчила сама себе ужасную рожу в зеркало. Отражение выразительно закатило глаза и развело руками. — Слышите, Кей?.. Вам нужно